Четвертый брак черной вдовы (СИ) (fb2)


Настройки текста:



1. Брак и скандал

Барабанная дробь отвлекла Катарину от раздумий, и шустрая служанка Агапита сразу же приподняла штору на каретном окне. Экипаж донны Катарины дель Астра как раз проезжал мимо центральной площади, которая сейчас была заполнена народом, словно плод инжира семечками.

— Что там за шум? — спросила Катарина безразлично.

Ее камеристка Лусия тоже выглянула в окно, но сразу же отвернулась, состроив брезгливую гримаску, зато Агапита смотрела с жадным любопытством.

— Кого-то казнят, донна, — сказала она, не в силах усидеть ровно на мягком каретном сиденье. — О! Его как раз ведут! Сейчас прочитаю, что написано на табличке — она высунулась почти по пояс, чтобы разглядеть обвинение. — Он женоубийца!

— Веди себя прилично, — приказала ей Катарина, а Лусия дернула Агапиту за юбку, но тщетно.

— Его повесят! — почти визжала от возбуждения служанка, намертво вцепившись в раму окна. — Давайте задержимся, донья! Я еще никогда не видела висельников!

— Опусти штору и поехали, — Катарина начала сердится. — Не желаю видеть ничьих смертей!

Агапита присмирела, опустила штору и уселась напротив своей госпожи, стараясь скрыть разочарование, что лишена такого заманчивого зрелища.

Барабаны снова загрохотали, и перекрикивая их глашатай объявил:

— В седьмой день месяца августа прошлого года была умышленно убита донна Чечилия Мальчеде, дочь графа Мальчеде! По приказу короля, ее убийца — Хоэль Доминго, прозванный Драконом, будет повешен, а прежде

Агапита и Лусия глазом не успели моргнуть, как благородная донна Катарина метнулась к окну и высунулась наружу, будто самая обыкновенная любопытная служанка.

— Останови! — крикнула она кучеру.

— Мы посмотрим на казнь? — обрадовалась Агапита, но хозяйка ее не слушала.

Распахнув двери, она выскочила из кареты, даже не дожидаясь, пока лошади остановятся.

Осужденного уже завели на деревянный помост, на котором была установлена виселица, и священник подошел, чтобы принять последнюю исповедь.

Катарина пробивалась к месту казни, расталкивая зевак локтями. Впрочем, горожане, собравшиеся посмотреть на казнь, сами расступались, едва видели молодую рыжеволосую женщину в черном траурном платье. Некоторые даже шарахались и осеняли себя священными знаками, начиная шептать молитву.

Добежав до помоста, Катарина остановилась. Ах, да она обезумела! Траур по третьему мужу продлился всего год и два месяца, а она выбежала на площадь, да еще и не закрыла лицо вуалью. Пытаясь отдышаться, Катарина приняла вид, приличествующий положению благородной вдовой донны, и опустила вуаль.

Но даже опущенная вуаль не помешала ей хорошо видеть мужчину, приговоренного к смерти. Дон Хоэль Доминго, прозванный Драконом. Самый храбрый из всех рыцарей короля, непобедимый, сияющий, как солнце — именно таким она сохранила его в памяти.

Тогда, десять лет назад, он был грозен, прекрасен, восседал на вороном коне, и его меч и посеребренные латы сверкали, озаряя всадника световым ореолом. Неистовый, смелый — безрассудно смелый!.. И враги бежали от него без оглядки!..

А теперь он стоял перед толпой, со связанными за спиной руками, и жители славного города Тьерги безбоязненно тыкали в его сторону пальцами, и обсуждали, не понижая голоса — задохнется висельник, когда палач выбьет лавку из-под ног, или сломает шейные позвонки.

На приговоренном была только набедренная повязка, он был грязен и худ, но мышцы под кожей бугрились и перекатывались, как стальные шары. Широкая грудь вздымалась сильно и мерно, ноги были мощными, как столбы. Он был похож на стреноженного быка, которого ведут на закланье.

Катарина заметила, что на правой ноге дона Хоэля виднелись застарелые и свежие ожоги, и преступник старался не слишком опираться на нее. Вдова похолодела, представив, что послужило причиной этих ран — испанский сапожок! Страшное изобретение добрых соседей. Этим, поистине, дьявольским изобретением не только ломают кости. Его еще нагревают в огне и тогда надевают на жертву.

Хоэль оглядел толпу и презрительно сплюнул прямо на помост. Сердце Катарины преисполнилось жалости — сколько же ему пришлось вытерпеть?! Она решительно направилась к лестнице, потому что священник уже подошел, держа крест и книгу. Исповедоваться преступник отказался — по крайней мере, не произнес ни слова, пока читали разрешительную молитву.

Возле лестницы Катарину настигла Лусия и схватила за руку, пытаясь удержать:

— Что это ты делаешь, Кэт?! Опомнись!

— Отпусти меня, — потребовала Катарина, глядя на помост.

Палач уже проверил, легко ли скользит петля, и пошатал ногой лавку, на которую предстояло взобраться приговоренному, и теперь все ждали, пока священник закончит последние напутствия.

— Кэт! — продолжала взывать к благоразумию подруга, но Катарина вырвалась и принялась взбираться по ступеням на помост, стараясь не наступить на подол.

— Остановитесь! — крикнула она.

Священник замолчал и оглянулся, и брови у него полезли на лоб.

— Остановите казнь, — пытаясь выровнять дыхание, приказала Катарина.

— Он — убийца, донна, — ответил глашатай, узнавая ее и почтительно кланяясь. — Приказ короля, и мы не можем ослушаться.

— Он не будет повешен, — возразила Катарина и закончила, повысив голос, чтобы все услышали: — Согласно закону, я беру этого человека в мужья, и он должен быть помилован!

Если бы в этот момент с неба спустились ангелы и возвестили о втором пришествии, жители Тьерги не взволновались бы сильнее. Шум на площади поднялся такой, что судья вынужден был приказать глашатаю протрубить в серебряную трубу, чтобы успокоить зевак.

— Добрая донна, — судья потирал руки, не смея обидеть знатную даму, и желая поскорее покончить с неприятным делом, — вы не можете спасти его, потому что в законе говорится о невинных девах, которым преступник может быть передан на перевоспитание. Но о вдовах там нет ни слова, тем более о трижды вдовах.

— Вы придумали это только что, дон Альваро? — надменно спросила Катерина. — В законе нет ни слова о «невинных девах», зато упоминаются «достойные женщины». Или вы считаете меня недостаточно достойной?

— Она права, — сказал палач. — Он не может быть казнен, если нашлась достойная женщина, пожелавшая его в мужья.

Катарина кивнула ему, благодаря за поддержку, и судья начал колебаться, как вдруг приговоренный к казни заговорил. Голос у него был низкий, раскатистый, сильный и звучал очень недовольно:

— Постойте-ка, дон судья! Вы хотите помиловать меня, чтобы я взял в жены вот эту донью? Ну нет! Я не собираюсь выкупать себе жизнь бабской милостью. Вешайте меня, и покончим с этим!

Если появление донны Катарины вызвало изумление, то слова приговоренного и вовсе поразили горожан. Как?! Не желает спастись?! Просит повесить?! Передние ряды передавали задним слова дона Дракона, и над площадью стояли гул и крики, как будто чайки раскричались над бушующим морем.

Не ожидавшая такой грубой отповеди, Катарина покраснела, как рак, благо, что под вуалью ее лицо не было видно. Отказался? Вот так, не задумываясь ни на секунду?..

— Он не желает жениться, донна, — объявил судья, заметно приободрившись. — Преподобный отец, заканчивайте!

— Не о том вы просите, мамаша, — сказал висельник с усмешкой и покрутил головой, разминая шею. — Идите отсюда, вам же будет лучше.

— Я беру этого человека в мужья, — повторила Катарина. — Вы не можете продолжать казнь. В законе ничего не говорится о согласии жениха.

— Зачем вы все усложняете, донна?! — засуетился судья. — Палач! Веревку!

— Я не стану его вешать, — заявил палач, и его слова были встречены воплями восторга. Кто-то в толпе даже закричал осанну жениху и невесте, отчего Катарина покраснела еще сильнее.

— То есть как это — не станешь? — зашипел судья.

— Нашлась женщина, которая хочет выйти за него, — заупрямился палач. — Закон есть закон!

— Да какой закон, бестолочь? — вмешался и приговоренный. — Вешай давай, а добрую донью гоните взашей, пусть найдет себе порядочного мужа и

Катарина резко отбросила вуаль, оказавшись лицом к лицу с доном Хоэлем. Он замолчал на полуслове и уставился на женщину, которую только что обозвал матушкой и очень неуважительно просил убраться. Несомненно, это была самая красивая женщина во всем Арагоне. Мавританское племя, двести лет назад прокатившееся по местным землям, оставило ей высокие скулы и чуть раскосые глаза — темно-карие, опушенные ресницами такой густоты, что глаза казались подведенными кайалом. Но волосы у женщины были огненно-рыжие, а кожа — молочно-белой, еще более белой по сравнению с черным нарядом. Надменно стиснутые губы напрочь убивали нежность ее красоты, и донна выглядела как охотница, вздумавшая подстрелить совсем иную дичь, нежели олень или куропатка.

— Ух ты — выдохнул висельник. — Прошу прощения, а я-то принял вас за замшелую каргу, донья. Но только это ничего не меняет и

Он осекся, когда Катарина твердым шагом подошла к нему, взялась за шнурок с крестом, висевший у него на шее, дернула на себя сильно и резко, заставив приблизиться почти вплотную, и тихо сказала:

— Я спасу вас, чего бы мне это ни стоило. Даже если вы будете упираться, как старый осел!

Нет, он был такой же — совершенно такой же!

Катарина узнала каждую черточку его лица — шрам над правой бровью, нос с горбинкой, черные густые брови, придававшие мрачный, почти зловещий вид, упрямо выдающийся подбородок и губы — такого же четкого рисунка, твердые, но удивительно нежные, когда касаются в поцелуе

Серые глаза дона Хоэля удивленно расширились, а в следующее мгновение достойная вдова поцеловала убийцу прямо в губы — при всех, без стеснения!.. Зрители ахнули, как один, а Лусия спрятала лицо в ладонях, едва не застонав.

Поцелуй длился мгновение, не больше, а потом Катарина чопорно сказала:

— Обвенчайте нас немедленно, отец Жозеф, мне надоело ждать, — и теперь никто не посмел ей возразить.

Судья мрачно сопел, втягивая голову в плечи, а палач торжественно развязал преступника, показывая, что казнь не состоится. Сам виновник сих событий смотрел на рыжую вдову не отрываясь, словно она одним поцелуем не только лишила его дара речи, но и привязала к себе крепче, чем упавшими на помост веревками.

Обряд венчания не занял много времени — священник торопливо и испуганно зачитал молитву, и благословил новобрачных:

— Объявляю вас мужем и женой!

Катарина взяла новоявленного супруга под руку:

— Я помогу вам дойти до кареты, дон.

Но он отстранился:

— Благодарю, я и сам в силах до нее добраться.

Передернув плечами, Катарина пошла вперед, указывая дорогу, а он заковылял за ней. Палач услужливо подскочил и подставил плечо, и от его помощи убийца не отказался. Толпа расступилась перед ними, давая дорогу. Катарина шла очень прямо, не озаботившись опустить вуаль, и не смотрела ни вправо, ни влево. Лусия семенила рядом, а следом палач вел хромающего Хоэля Доминго, который забористо ругался сквозь зубы всякий раз, когда наступал на покалеченную ногу.

Кучер распахнул карету, из которой испуганно выглядывала Агапита, сразу же юркнувшая в уголок, когда страшный женоубийца подошел ближе.

Три женщины сели рядком на одной стороне, а на другой расположился счастливо спасенный дон. Он угрюмо посматривал на спутниц, пытаясь тыльной строной ладони откинуть с лица спутанные отросшие пряди. Катарина помогла ему, не побрезговав прикоснуться, и он счел нужным объяснить:

— Пальцы сломаны.

— Да, — ответила Катарина, опуская глаза. Конечно же, его пытали, и испанским сапожком дело не обошлось.

Глаза она опустила зря, потому что сразу же уперлась взглядом в мощные ляжки и в грязную тряпку, которой были обмотаны бедра дона Хоэля. Под тряпкой скрывалось нечто не менее мощное, и Катарина, напомнив себе о правилах приличия, перевела взгляд в окно.

— Мы вызовем врача, он позаботится о вас, — сказала она как можно мягче.

— Не надо врача, — тут же отмахнулся он. — Это все ерунда.

— Переломы — это опасно, — ответила Катарина, задетая его небрежным тоном.

— Ерунда, — последовал не менее оскорбительный в своей небрежности ответ.

Катарина поджала губы, решив, что сделает все по-своему.

В карете повисло напряженное молчание, во время которого спасенный преступник рассматривал женщин самым внимательным образом.

— Могу я узнать ваши имена, доньи? — нарушил он тишину. — Все три такие красотки, а я даже не знаю, как вас зовут.

Катарина закусила губу. Замечание, что красотки — все три, странным образом обидело ее. Агапита покраснела до корней волос, а Лусия, кашлянув, представила всех троих:

— Вам выпала честь ехать в карете герцогини дель Астра, — тут она сделала широкий, выверенный до дюйма, жест в сторону Катарины. — Я — ее компаньонка Лусия Фернандес Эстефан, Агапита — служанка, — в сторону служанки последовал не менее выверенный, но менее широкий жест — так, просто указать, даже не поворачивая головы.

— Ух, как у вас это ловко получается, — восхитился Хоэль, и в его голосе Катарине послышалась издевка. — Ручкой туда, ручкой сюда — и понятно, кто госпожа, а кто на побегушках. Наверное, долго учились делить людей по сорту?

— Прошу прощения! — возмущенно воскликнула Лусия, а Катарина покраснела от негодования.

Он еще сомневался, кто здесь благородная донна, а кто служанка?! Вслух она, разумеется, ничего не сказала, сделав вид, что болтовня дона Хоэля ее не касается.

Подождав, не заговорят ли с ним, и не дождавшись, Хоэль снова пустился в расспросы:

— А куда мы едем, благородные доньи?

Катарина посчитала, что этот вопрос стоит ответа и пояснила:

— Едем в мой дом, в Каса-Пелирохо. Там вы сможете отдохнуть и позаботиться о ранах.

— Ваш дом, — задумчиво повторил Хоэль. — Осмелюсь спросить еще, благородная донья

Катарина холодно посмотрела на него. Ей казалось, что каждым своим словом он попросту издевается над ней. Даже «донна» он произносил на по провинциальному, словно намеренно подчеркивая, насколько далек от хороших манер и элементарной благодарности за спасение жизни.

— коннетабль дель Астра кем вам приходится? — спросил дон Хоэль.

— Он мой отец, — последовал спокойный ответ.

— Ага, я и подумал, что для жены вы слишком молоденькая, — заявил он, рассматривая ее, как фарфоровую безделушку на витрине. — А вы, вроде как, вдова?

Агапита прыснула и сразу же сделала вид, что закашлялась. Хоэль немедленно посмотрел на нее, пытаясь угадать причину такого веселья, Лусия искоса глянула на Катарину, а Катарина уже с трудом сдерживала раздражение.

— Вроде как, я замужняя женщина, — ответила она саркастически. — И вроде как, вы даже мой муж.

— А, ну да, — припомнил он и ухмыльнулся. — Зачем же вам понадобилось меня спасать? Я вам так сильно понравился, донья? Осмелюсь сказать, сейчас я не в лучшем виде. Но если меня отмыть и побрить, — он почесал тыльной стороной ладони заросший подбородок, — то еще сгожусь вам. Обещаю даже стараться.

Лусия ахнула и закрылась веером, чтобы скрыть румянец, Агапита вытаращилась, позабыв закрыть рот, а Катарина призвала на помощь всю свою выдержку.

— Добрый дон, — сказала она, едва сдерживая злость, — я спасла вас по причинам, обсуждать которые не намерена. Но дело вовсе не в моей симпатии к вам. Боюсь, вы мне совершенно несимпатичны. И чем дальше заходит знакомство, тем больше

— То есть причин нет, — перебил он ее.

Катарина махнула веером, показывая, что он волен думать, как ему угодно.

— Тогда кто вас просил вмешиваться? — поинтересовался он грубо.

С треском захлопнув веер, Катарина посмотрела ему в глаза:

— Вместо благодарности, — сказала она, чеканя слова, — вы говорите какую-то ересь, добрый дон. Такое чувство, что вы хотели умереть.

— Может и хотел, — проворчал он, откидываясь на мягкое сиденье. — А насчет благодарности Я не просил вас меня спасать. Вы хоть соображаете своей рыжей головкой, что наделали? Вы взяли в мужья преступника, убийцу Вас за это точно не похвалят.

— Это мое дело, — сказала Катарина надменно. — И вас оно точно не касается. К тому же — тут она поймала удивленные и любопытные взгляды Агапиты и Лусии, которые следили за перепалкой с огромным интересом. — К тому же, я не верю, что вы убили свою жену.

— Не верите? — переспросил Хоэль и мрачно хмыкнул: — А зря.

2.

Нежданный гость

— Не верю, что ты сделала это, Катарина! — Лусия в ужасе схватилась за голову. — Боже! Теперь об этом будет болтать весь город! Ты еще и поцеловала его на виду у всех! Что скажет донья Флоренсия, когда узнает?!

Катарина слушала ее излияния, оставаясь внешне спокойной, но внутри так и кипела. Сегодня Лусия превзошла саму себя в бестолковой болтовне. Конечно, подруга была права, и донна даже думать не хотела, что скажет ее семья по возвращении из столицы, но выслушивать это сейчас было уже слишком, к тому же, совершенно бесполезно — Лусия все равно не могла ничем помочь.

А она совершенно измучилась за последние два часа борьбы с мужем, который послал вызванных лекарей пасти бычков и напрочь отказался принимать микстуры, которые должны были поддержать его силы.

— Вы за кого меня принимаете?! — бушевал он. — Я, по-вашему, баба, чтобы пить эти капельки? Дайте мне вина и мяса, и завтра я буду здоров!

Но лекарь строго-настрого запретил давать больному тяжелую пищу, а вино велел разбавлять родниковой водой на две трети, чтобы после тюремной еды не произошло раздражения желудка.

Призвав на помощь всю свою выдержку, Катарина попыталась объяснить это мужу, но он и слушать не пожелал.

— Донья, добрая донья! — перебил он ее, пытаясь подняться из пуховой постели, куда его положили, отмыв и побрив. — Не тратьте времени и сил, и денег тоже не тратьте, потому что все это лишнее. Я до сих пор понять не могу — что вы во мне нашли и зачем притащили сюда? А зачем того это поцеловали?

Катарина ушла, чтобы не видеть его ухмылки, и, выйдя из комнаты, спряталась за углом, возле чулана, кусая губы. Не узнал. Он ее не узнал. Нет, она и не надеялась, и даже не думала об этом, но как же обидно. Именно здесь ее и нашла Лусия, увела в гостиную и начала вливать яд через уши, сотрясая воздух ненужными упреками, жалобами и советами.

— Мы с тобой подруги с детства, Кэт! — увещевала она, бросившись на колени перед креслом, в котором сидела Катарина, и схватив ее за руки. — Объясни же, что на тебя нашло? Этот жуткий человек этот убийца в твоем доме

Катарина вдруг вспомнила, что с самого утра ничего не ела, а теперь уже время далеко за полдень — и голова кружится, и такая усталость навалилась, что лучше бы вздремнуть часок в беседке или в кресле в саду.

— ах, я даже не представляю, как рассердится донна Флоренсия! — Лусия вскочила и забегала по комнате, заламывая руки. — А дон Фабиан — тот будет в ярости! Ну как можно было быть такой безрассудной, Кэт?!

— Как можно быть такой болтливой, донья? — раздался вдруг низкий раскатистый голос, и женщины одновременно оглянулись на дверь.

На пороге стоял дон Хоэль, в одних подштанниках, и почесывал грудь тыльной стороной перевязанной ладони.

По приезду в Каса-Пелиродхо дона Хоэля отмыли, побрили и вычесали, и теперь он благоухал мятным мылом и выглядел даже по-человечески.

Впрочем, нет. Тут Катарина погрешила против истины. Дон Хоэль Доминго, прозванный Драконом, выглядел сейчас невероятно. Даже в бинтах и полуголый (а, возможно, и именно потому, что полуголый), он походил на древнего бога Нуберу, который, если верить преданиям, являлся смертным женщинам в облике человека и соблазнял их.

Усталость словно сняло рукой, и Катарина почувствовала себя необыкновенно свежо, словно только что южный морской бриз дохнул в лицо. Неужели, это дон Дракон своим непристойным видом так ее оживил?.. Да, наверное, когда смотришь на сильного и красивого человека, то и сам приободряешься. А он был красив — дикарской, дерзкой красотой.

Но не только физическая красота и сила, еще и внутренняя сила исходили от этого человека. Лусия оставила нравоучения и уставилась на него, позабыв о приличии. Катарина прекрасно ее понимала — ее саму бросило в жар, и она поспешила принять самый холодный, самый безразличный вид, чтобы скрыть волнение.

— Вы зачем встали? — спросила она строго. — Вам назначили лежать и только лежать. Как вы можете быть таким небрежным к собственному здоровью? И служанка я ведь приставила к вам служанку, надо было попросить ее, а не вставать

— Отхожее место мне ваша служанка не притащит, — ответил Хоэль грубо, проходя в комнату и с неодобрением оглядываясь. — Но я ошибся дверью, кажись.

Комната использовалась Катариной, как маленькая гостиная, где принимались только самые близкие и дорогие люди, поэтому и обставлена она была просто, без помпезности, столь излюбленной в Тьерге. Мебель светлого дерева, два круглых столика, клавесин, полка с альбомами и музыкальная шкатулка, которую привез еще первый муж Катарины, когда путешествовал далеко на север. Напольные вазы были полны свежих цветов, а пол застилал прекрасный мавританский ковер с изображением стилизованных верблюдов на фоне песчаных барханов.

В изысканной комнате дон Хоэль смотрелся, как этот самый верблюд с ковра, вздумай он вломиться сюда.

— Нужная вам дверь — в конце коридора, — заявила Лусия, обретая дар речи и указывая веером в том направлении, в каком дону Хоэлю полагалось убраться.

Он посмотрел на нее исподлобья, но с места не сдвинулся и обратился к Катарине:

— Что-то я передумал, потерплю пока. Вот увидел вас, донья, и решил спросить кой-чего

— Вы бы шли в уборную, добрый дон, — заявила Лусия, постучав его веером по плечу.

— Вы бы заткнулись, добрая донья, — последовало в ответ.

Дамы ахнули, подбородок Лусии мелко задрожал:

— Вы что себе позволяете, — она хотела снова постучать его веером по плечу, но Хоэль остановил ее одним взглядом. — Ведете себя возмутительно, я

— Донья, вы бы ушуршали куда-нибудь? — сказал Хоэль пресекая препирательства. — Мне надо поговорить с женой без лишних ушей, а вы мешаете.

Лусия задохнулась от возмущения и обернулась к Катарине, ища поддержки, но та смотрела в пол.

— Хорошо, — произнесла компаньонка дрожащим голосом, и было похоже, что она вот-вот разразится слезами. — Я удаляюсь, с вашего позволения!

— Удаляйтесь, удаляйтесь, — произнес Хоэль ей вслед прощальное напутствие.

Лусия повернулась на каблуках и вышла, в самом деле шурша нижними юбками. После ее ухода Катарина спросила:

— Разве была необходимость говорить с ней так грубо?

— Грубо?! — изумился Хоэль. — Да я был нежен, как медовая патока.

Катарина только вздохнула, не имея ни малейшего желания спорить с ним по поводу его манер.

— Да ладно, — сказал ее муж развязно, — не притворяйтесь, что сожалеете, что она ушла. Таких трещоток — поискать и не найти. Я был в другой комнате, и то не смог это вытерпеть.

— Она — моя подруга, — сказала Катарина резко, с ужасом осознавая, что он прав — она и в самом деле испытала облегчение, когда Лусия ушла.

— Только не становитесь на дыбы, моя рыжая кобылка, — примирительно сказал Хоэль, — я же не ругаться пришел

— Да что вы? — сравнение с кобылкой покоробило, и даже усталость была позабыта. — Зачем же вы явились?

— Хотел поблагодарить вас, — он сел в кресло напротив и принялся шевелить пальцами ног, задумчиво их изучая.

Несмотря на раздражение, Катарина чуть не фыркнула — до того это было нелепое и потешное зрелище.

Хоэль поднял голову и улыбнулся углом рта:

— Ну вот, хоть повеселели. Не грустите, у вас такое милое личико — одно удовольствие смотреть, просто картинка. А вы все время строите кислую мину, будто от запора.

— Вы необыкновенно галантны, — сказала Катарина холодно, чувствуя себя так, словно ей предложили конфетку в золоченой обертке, а внутри оказалась дохлая муха.

— Прошу простить, — извинился он без тени смущения. — Вы, наверное, не знаете, но я из простых, читать только лет пять назад научился. Поэтому мне непросто с такими изысканными и нежными дамами, как вы.

Это заявление удивило и даже испугало Катарину.

— Как?.. — спросила она. — Вы же — знаменитый королевский генерал, дон Дракон, женившийся на дочери графа Мельчеде

— Все так, — он хмыкнул и снова почесался — на сей раз бедро, — но я к тому же безотцовщина, а моя мать была дочерью пеона, так что ничего благородного. Я до пятнадцати лет вычищал дерьмо из конюшен на сиенде у дона Густаво Андрада, если такой вам известен. А потом он отправился воевать и прихватил меня с собой, чтобы чистил его коня. Так что вы выбрали не того мужа, добрая донья.

Несколько секунд Катарина обдумывала услышанное. О доне Драконе говорили, что он королевский бастард, а его мать была донной знатного рода, и вдруг такое Не наговаривает ли он на себя?

Хоэль правильно понял ее подозрительный взгляд:

— Я вам правду говорю. Да, мне повезло не подохнуть на войне, и даже спасти короля и получить его покровительство, но дела это не меняет — сейчас я простой кабальеро,[1] а в прошлом — так и вовсе нищеброд.

— Но Чечилия Мальчеде — прошептала Катарина.

Лицо Хоэля потемнело, он коротко вздохнул, а потом взглянул на Катарину открыто и прямо:

— Король настоял на этом браке. Ее отец был не слишком доволен, да и она не особо.

— Вы и правда убили ее? За что?..

— Вот совсем не об этом я хотел поговорить с вами, донья. Но если уж заговорили — то я виновен в смерти своей жены, и повесить меня должны были справедливо. Но вы вмешались, и до сих пор не пойму — зачем. Вы такая красивая, нежная, образованная — он помотал рукой в воздухе, помогая себе жестами, чтобы описать прелести женщины, — пусть даже я вам так понравился, это все равно глупо.

Он ждал ответа, но Катарина молчала. Ей казалось, голова ее сейчас лопнет от мыслей. Ее сияющий, как солнце, рыцарь, герой ее девичьих грез — безотцовщина, неграмотный, сын батрачки Чтобы скрыть волнение, она взяла корзиночку для рукоделия и достала пяльцы с незаконченной вышивкой. Несколько стежков, и благородная донна вполне пришла в себя, чтобы продолжать разговор.

— Вы мне ничуть не понравились, — сказала она чинно. — Не льстите себе. Но действительно, нам надо объясниться. Просто однажды вы спасли человека, который мне очень дорог, — она делала стежок за стежком, боясь смотреть на мужчину, сидевшего напротив. У него такие глаза, что невольно содрогаешься, когда смотришь в них, поэтому лучше смотреть на розу, вышитую алым и розовым шелком, это позволяет сохранять хладнокровие. — Я была удивлена, увидев вас в нашем городе. Мне казалось, вы обосновались в провинции графа Мальчеде, в Сан-Хосино

— Просто тамошний судья не пожелал приводить королевский приговор в исполнение, — объяснил дон Хоэль, — сказался больным. А ваш судья даже сам предложил услуги. Они с моим бывшим тестем приятели, как оказалось. Но я перебил вас, продолжайте.

— Благодарю, что разрешили продолжить, — поджала губы Катарина. — Только мой рассказ уже окончен. Я поклялась, что никогда не забуду вашего подвига, и однажды верну вам долг. Вот и все.

— Вы поклялись мне? — спросил Хоэль, хмурясь.

— Нет, добрый дон, не вам, — Катарина скупо улыбнулась. — Я поклялась себе, если угодно.

— Поклялись себе но тогда Зачем было сдерживать клятву, о которой никто не знал?

— Я знала, — она вскинула глаза, но сразу же потупилась. — Дель Астра всегда держат слово, даже если клятва идет им во вред.

— Как раз такой случай, — ввернул он.

Катарина не ответила и продолжала, глядя на пяльцы:

— Выздоравлиывйте — и я не держу вас. Если пожелаете, снабжу вас лошадью и деньгами. Доктора говорят, что вы поправитесь через месяц У вас и правда могучее здоровье, как у настоящего дракона.

Он вдруг встал так стремительно, что Катарина испуганно ахнула.

— Вы меня отпускаете? — спросил Хоэль хмуро. — Но как же наш брак? Все было по-настоящему, донья, если вы заметили. Как вы собираетесь его расторгнуть?

Катарина пожала плечами:

— Если для вас это так важно, обратитесь к королю с прошением, если он благоволит вам, то не откажет

— Боюсь, я потерял милость его величества, — ответил Хоэль сквозь зубы. — К тому же, как только я разведусь с вами, вы будете навсегда опозорены.

— О, не беспокойтесь обо мне.

— Но после развода вы вряд ли сможете выйти замуж, — настаивал он.

Катарине стало смешно из-за его горячности.

— Добрый дон, — сказала она спокойно. — В любом случае я больше никогда не выйду замуж.

— Почему? — потребовал он ответа.

— Потому что став вашей женой, я заключила четвертый брак. А как известно, церковь разрешает лишь четыре брака, остальные союзы — от дьявола.

— Вы трижды вдова? — прищурился он, разглядывая ее пристально. — Слуги не врали?

— Трижды, — кивнула она.

— Почему?

— Потому что так решили небеса, — Катарина посмотрела на него удивленно. — Почему люди умирают, добрый дон? Потому что так суждено. Мой первый муж утонул, второй упал с обрыва, третий умер от холеры — нелепые, страшные случайности на первый взгляд, но на самом деле — воля небес.

— Как вы спокойно об этом говорите, — сказал он. — Их смерти для вас ничего не значат? Вы не любили своих мужей?

— Это слишком личный вопрос, — ответила Катарина уклончиво. — И дамам такие вопросы не задают, — она помолчала и добавила со значением: — Не задают воспитанные мужчины.

— Но я-то не воспитанный мужчина, — заявил Хоэль в своей грубоватой манере. — Я ваш муж, если помните.

— О, это трудно забыть, — призналась Катарина. — И пользуясь случаем я хотела бы попросить не разговаривать в таком тоне, что вы сегодня позволили, с моими близкими.

— Вы про чернявую пигалицу? — он принялся методично обрывать лепестки у роз, стоявших в вазе. — Да она просто напрашивалась, чтобы ее приструнили. Она же вроде как ваша компаньонка? Мне говорила служанка, та, остроглазая

— Агапита, — напомнила Катарина. — Но вы ошибаетесь. Лусия — моя подруга, мы выросли вместе. Мой отец взял ее под опеку после того, как ее родители умерли.

— Так она еще и всем вам обязана? — догадался Хоэль. — Тогда ей и в самом деле надо вести себя поскромнее, а вам надо время от времени ставить ее на место, а то совсем распояшется.

— Дон Хоэль! — воскликнула Катарина звенящим голосом.

Но он не заметил ее негодования или предпочел не заметить:

— Кстати, раз уж мы женаты, не надо обращаться ко мне так благовоспитанно — дон. Всякий раз, когда вы это говорите, мне хочется расшаркаться перед вами, а я этого страх как не люблю. Я уже сказал вам, что все эти словесные вензеля на меня тоску нагоняют. Зовите меня по имени — Хоэль, а я буду звать вас Катарина. Нет, это слишком длинно, а Кэт мне не нравится. Но ладно сойдет и Кэт. Вот хоть бы и Кэтти — Кошечка.

Катарина выразительно посмотрела на него, давая понять, что подобная фамильярность ей совсем не по душе, но муж попросту не заметил ее взгляда или сделал вид, что не заметил.

— Вам незачем оставаться в моем доме дольше обычного, — сказала она. — Моя миссия выполнена, я сдержала слово — и счастлива. Надеюсь, вы тоже обретете счастье.

— Что-то не слишком вы похожи на счастливицу, — заявил он.

— Внешность обманчива.

— В ваш обман тоже что-то не верится. Я знаю, что коннетабль дель Астра умер десять лет назад. Вы были совсем молоденькая, наверное, когда остались без папаши?

— Когда отец умер, — спокойно поправила его Катарина, — мне было пятнадцать лет.

— И кто устроил ваш брак? Мать? — продолжал допрашивать он. — Вам только в куклы было играть в этом возрасте.

— Я вышла замуж в восемнадцать, — Катарина старалась держать себя в руках, но с каждой репликой мужа это было все труднее, — и моя мать умерла за три года до отца.

— Так вы сирота? — он сочувственно помычал, чем окончательно взбесил Катарину. — Постойте-ка, дель Астра умер десять лет назад, вам пятнадцать, потом вы в восемнадцать выходите замуж Первый раз?

— Первый, — ответила она сквозь зубы.

— Теперь вам сколько?.. Двадцать пять?..

— Да.

— И вы трижды вдова? За семь лет? Получается, вы даже траур не соблюдали? Снова выскакивали замуж? Экая вы быстрая.

— Что вы себе позволяете! — Катарина бросила вышивку и вскочила.

Но на Хоэля ее гнев не произвел никакого впечатления.

— Как вы сразу загорелись, — сказал он, усмехаясь, — правду говорят, что рыжие — все бестии. Вы даже краснеете уморительно — пых! — и уже вся вишенка до ушей! Мне нравится, когда женщины краснеют, это — он подумал, хмыкнул и закончил: — это мило.

— Вы вы отвратительны, когда так говорите, — возмутилась Катарина. — Я требую большего уважения.

— Простите, — сказал он без тени раскаяния, — я не хотел вас оскорбить. А кто устраивал ваши браки так скоропостижно? Король?

— Скоропалительно, — поправила она его и уселась в кресло, забыв расправить юбку, как положено благородной донне.

— Что? — переспросил он.

— Не важно, — Катарина засмеялась, но смех получился странным — нервным, отрывистым, и она сразу замолчала.

— Так кто? — продолжал настаивать Хоэль.

— Мои родные.

— У вас есть родные? Кто — тетя, дядя?..

— Мачеха, сводный брат и сводная сестра, — сказала она. — Отец женился на донне Флоренсии дель Кардона за год до смерти, и у нее уже были дети

— Где же они? — Хоэль оглянулся, как будто родственники жены могли бодренько вылезти из-под скатерти.

— Сейчас они в столице, — пояснила Катарина. — Там праздник по случаю помолвки принца.

— Они в столице на празднике, а вы здесь?

— Я в трауре, смею вам напомнить.

— Ах, да, — он изволил заметить ее черное платье. — Она добра к вам? Ваша мачеха?

— Конечно! Донна Флоренсия очень переживала после моего первого вдовства и хлопотала, чтобы срок траура сократили и мне позволили выйти замуж во второй раз, — она помолчала и добавила, — а потом и в третий.

— Какая заботливая мачеха, — заметил Хоэль не особенно любезно. — Значит, эта добрая донья за семь лет заставила вас сменить трех мужей, позаботившись обойти приличия, а вот на праздник вас не взяла. Тоже ради приличия?

— Прошу прощения! — запротестовала Катарина.

— Не вопите, — он поморщился. — И как вы думаете она посмотрит, что вы самовольно устроили свой очередной брак? с убийцей? Вы, наверное, недопонимаете, Кошечка, что король вас за это не похвалит.

Он ждал ответа, и Катарина, которую так и распирала злость после «Кошечки» вдруг перестала злиться, почувствовав, что для него это почему-то очень важно. Почему? Он опасается немилости? Но он и так в немилости, раз приказ о казни был подписан его величеством. Хуже уже точно не будет. Или он опасается за нее?.. Она смотрела ему в глаза — серые, стальные, ни у кого больше нет таких глаз. И сразу были забыты обиды из-за его неосторожных слов. Как можно на него обижаться — он такой, какой есть. Не притворяется, не пытается выглядеть лучше. Люди ее круга никогда не показывают своего истинного лица, не говорят напрямую, стараются скрыть собственные мечты и желания, потому что правда это грубо? О! Кому нужна правда! Некрасивая, разрушающая иллюзии, обыденная

Но Хоэль ждал ответа.

— Я поступила так, посчитала нужным, — сказала Катарина. — И никто, даже король, не заставит меня пожалеть об этом.

Он опустил ресницы, и на его губах промелькнула тень улыбки.

— А вы кремень, донья, — сказал он вдруг почти весело, с хрустом разминая плечи. — Хоть по виду нежнее бабочки. Что ж, я не задержусь долго, можете не волноваться. Немного подзалатаю дыры — и уеду и из этого города, и из этой страны.

— Куда вы отправитесь? — спросила Катарина, чувствуя, как сердце заледенело в груди. Странно, она ведь ничуть не расстроится, если этот невоспитанный человек исчезнет из ее жизни? Тогда из-за чего

— Поеду в Португалию. Может, во Францию. Мир большой, — сказал Хоэль небрежно. — Не все ли равно куда идти? Везде будет одно и то же.

Он уже вышел из комнаты, но на пороге оглянулся:

— Кстати, вы говорили я кого-то там спас. Где это было?

Катарина ответила прежде, чем подумала, что кое о чем надо и умолчать:

— Возле Сарагосы.

Он потер подбородок, а потом мотнул головой:

— Что-то я не помню особых своих геройств под Сарагосой.

— Это к лучшему, дон.

— Вы уверены, донья?

— Абсолютно, — сказала Катарина и вежливо улыбнулась.

— А, ну тогда хорошо, — кивнул он и ушел.

[1] Кабальеро — дворянин-воин, получивший дворянство за военные заслуги.

3.

Красные чулки и любовные мадригалы

Он ничего не помнит.

Когда дон Хоэль удалился, Катарина готова была расплакаться и даже не могла назвать причину своей грусти. Что ее больше опечалило? То, что герой грез ее юности оказался вовсе не благородным рыцарем, как она себе нафантазировала? Или то, что он и думать забыл о той, которую поцеловал во время боя?

Ах! Катарина досадливо всплеснула руками. Почему она решила, что этот мужчина отличается от остальных? Разве мужчины помнят случайные поцелуи? Тем более, в пылу битвы. Вот Анджело — ее третий муж, даже не мог запомнить дня ее рождения. Но сказать по правде, им удалось отпраздновать лишь одни ее именины

Не помнит — ну и пусть. Катарина решительно поправила прическу, поглядевшись в настенное зеркало. Это к лучшему. Она заплатила долг памяти, и сняла груз с сердца. То есть ей хотелось бы верить, что сняла. Но так ли это?..

— Надо отвлечься и успокоиться, — сказала Катарина своему отражению.

Чтобы никто из служанок, а тем более — Лусия, не увязались за ней, она вышла через боковую дверь, перебравшись через подоконник — благо, что ее гостиная находилась на первом этаже. Таким образом благочестивая вдова уже не раз сбегала от назойливых слуг.

Теперь она шла по садовой тропинке, выложенной серым кирпичом, и старалась не думать о разговоре с мужем. Лусия, конечно, обидится. Ведь Катарина, фактически, выставила ее вон. Но каким блаженством было избавиться от вечного нытья! Угрызения совести не заставили себя ждать. «Конечно же, я люблю Лусию, — мысленно сказала Катарина себе в утешение. — Но иногда она бывает очень очень очень утомительной».

Путь благородной донны лежал в крохотный садовый домик — всего два этажа, четыре окна и даже печи не было в нем, только переносная жаровня. Ключи от домика Катарина всегда носила на поясе, и слугам строго-настрого было запрещено заходить туда без хозяйки. Даже уборка там производилась под бдительным присмотром Катарины. Официально в саовом домике находилась библиотека — шесть полок с книгами, которые члены семейства дель Астра собрали в течение нескольких веков, но не из-за книг Катарина так дорожила этим домом.

Отперев двери и тщательно заперев их за собой, она миновала книжные полки, даже не взглянув на фолианты, и поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь находилось ее маленькое царство, куда никому больше не было ходу — письменный стол, крохотная кушетка, зеркало венецианской работы от потолка до пола, статуэтка богини любви Афродиты на круглом столике, и огромный шкаф из мореного дуба, тоже запиравшийся на ключ.

Опустив кружевные шторы, Катарина зажгла свечку из зеленого воска перед изображением богини, потом раскрыла шкаф и достала сверток из черной атласной ткани, перетянутый лентой. Это она купила только вчера, и еще не успела примерить. Оторвав бирку, на которой было выведено «Модная лавка госпожи Соль», она развернула сверток и достала пару алых чулок — самой тонкой работы, ажурных и легких, как паутинки. Они были ажурными от мыска до самого верха, а не как обычно — до середины икр (ибо какой благородной даме вздумается задирать юбку выше?!), и это было развратно, неприлично и ужасно красиво!

К чулкам полагался низкий корсет, обтянутый алым атласом, начинавшийся под грудью, и подвязки, украшенные слезками красного граната и золотистыми полупрозрачными жемчужинками.

Катарина не отказала себе в удовольствии примерить эту красоту. С корсетом пришлось повозиться, но она уже привыкла справляться без служанок. Корсет сидел на ней, как влитой, делая тонкую талию еще более тонкой, а изгиб бедер — еще более соблазнительным. Надев чулки, она пристегнула подвязки и покрутилась перед зеркалом, любуясь игрой света на блестящих камешках. Очаровательное, изысканное белье! То, что она только что сняла, тоже было очень красивым — персикового цвета, с подвязками, украшенными янтарными бусинами, но не шло ни в какое сравнение с красным!

Катарина повернулась спиной к зеркалу и изогнулась, чтобы посмотреть на себя сзади. Полагавшиеся к корсету штанишки из алого шелка были такими крохотными, что оборки едва выглядывали из-под края корсета — игриво, соблазнительно, греховно! Катарина засмеялась, но сразу же погрустнела. Отчего-то сегодня даже эта забава не радовала. К чему все эти оборочки и стрелки, если увидеть подобную красоту может только она?

И дон Хоэль не вспомнил

Подойдя к письменному столу, на котором были разбросаны листы бумаги, исписанные мелким бисерным почерком, ломаные и очиненные до нескольких дюймов перья, Катарина достала из шкатулки, где стояли пузатые баночки чернильниц, крохотную фигурку — серебряного дракона. Несмотря на то, что дракон бережно хранился уже много лет, серебро не потускнело — Катарина исправно чистила его мелом. Фигурка была выкована с отменным мастерством — можно было разглядеть каждую чешуйку на хвосте, каждый рубчик на перепончатых крыльях. Вместо драконьего глаза когда-то красовался маленький сапфир, но камень выпал, когда фигурка была сбита с доспеха чужим мечом.

Покрутив серебряного дракона в руках, Катарина посмотрела в окно, раздумывая — не лучше ли швырнуть фигурку в сад, но, поразмыслив, бросила ее в шкатулку.

— Твой хозяин оказался совсем не таким блестящим, как ты, — сказала она серебряному дракону и захлопнула крышку.

Ну и пусть. Все к лучшему.

Донна Флоренсия обещала пробыть в столице месяц, к этому времени Хоэль поправится и уедет. Конечно, и донна Флоренсия, и Фабиан будут недовольны Тут Лусия была совершенно права, но сейчас Катарине не хотелось думать о родственниках. Все это потом. А сейчас пусть жизнь идет так, как ей угодно.

Не надевая платья, в одних красных чулках, она уселась в кресло, поджав ноги, и вяла перо. Как странно, но вдохновение никуда не исчезло, и даже разочарование от встречи с прошлым не пригасило страстного огня, пылающего в сердце.

Отличная строчка!

Катарина обмакнула перо в чернила и написала:

— Огонь в груди,

пылающий так страстно!

Ты делаешь счастливым

И несчастным.

Мы счастливы

В своем слепом незнанье

Но день пришел –

И разочарованье.

Красавица блестящая,

Послушай!

Ты завлекла лицом,

Сокрывши душу!

О, как же глуп я,

Разум презиравший!

Влюбился в облик,

Душу не узнавши!

На этом можно было и закончить, но перо словно само собой вывело последние строки:

— Но пусть уродлива

Душой любовь моя,

Другой на свете

Не желаю я.

Закусив губу, Катарина прочитала написанное, подумала и вымарала последнее четверостишье. Подумала еще — и переписала стихотворение с пятым столбцом. Потом сделала внизу приписку: «Гарсиласо де ла Васо». Ну вот, еще один сонет в копилку знаменитого поэта. Эту забаву Катарина придумала года три назад, когда тяжело переживала смерть второго мужа. Она легко складывала стихи с самой юности, но невозможно было и помыслить признаться в этом. Донна Флоренсия упала бы в обморок, прознай о любовных мадригалах, которые слагаются в Каса-Пелирохо. Так появился Гарсиласо де ла Васо — беспечный поэт, кутила, любитель выпивки и женщин, мечтатель, шутник и пройдоха. Он писал любовные баллады и фривольные сонеты, которые распевали простолюдины на улицах города и которые шепотом читали друг другу дамы в салоне маркизы Бомоньезе. Иногда Катарина с трудом сдерживала смех, когда та или иная жеманная красавица уверяла, что очередной сонет был посвящен ей, и что поэт настойчиво домогался ее любви, распевая под окном любовные песни.

Разумеется, никакого Гарсиласо не существовало, а мадригалы, написанные в доме герцогини дель Астра, носил в типографию мастера Паскуаля сын кормилицы Катарины. Из типографии стихи вылетали отпечатанные на толстой бумаге и разлетались по Тьерге и ее окрестностям, залетая, порой, даже в столицу.

Отбросив перо, Катарина поднялась из-за стола и начала одеваться. Что ж, пусть мечты о сияющем благородном рыцаре оказались развеяны в прах, у нее осталось немало интересного в жизни. На следующей неделе у госпожи Соль ожидается новый подвоз лучшего шелкового белья во всем королевстве, скоро будет представлена новая пьеса уличного поэта Гарсиласо де ла Васо, и и все будет прекрасно.

4.

Уважаемый дом и неуважительный дон

Проснувшись утром следующего дня, Хоэль не сразу понял, где находится, увидев кисейные оборки над кроватью и потолок из досок светлого дерева. Совсем не похоже на городскую тюрьму. А, черт! Он же женился.

Дом был небольшой — всего-то три этажа. Два жилых, а третий — мансарда. Хоэля устроили в мансарде, притащив туда кровать и кое-что из мебели. Наверное, будь он настоящим доном — можно было и обидеться, но после тюремных застенков и мансарда казалась раем. Правда, спалось там не очень — то ли постель была слишком мягкая, то ли за последний год, пока велось дознание, Хоэль отвык спать по-человечески. Ночь он проворочался почти без сна, а под утро ему приснилась покойная жена — донельзя чопорная, с презрительно поджатыми губами, она говорила ему ужасно обидные слова — что-то про отсутствие манер, неблагородность Он проснулся в холодном поту и даже думал помолиться, чтобы призраки не досаждали, но вспомнил про жену нынешнюю и молитвы забылись сами собой.

Катарина дель Астра. Герцогиня. И титул ее отца переходит на мужа. Значит, теперь он герцог? Хоэль хохотнул, хотя в комнате кроме него никого не было. Герцог Хоэль Доминго! Лошади на сиенде, где он чистил конюшни, оборжались бы, узнав об этом.

С проклятьями выбравшись из постели, в которой можно было утонуть, он попытался надеть штаны, но тут же бросил это занятие — со сломанными пальцами было попросту невозможно натянуть штаны на задницу, не то что застегнуть поясной ремень. Служанок поблизости видно не было, и Хоэль решил прогуляться до отхожего места. Что ж, вчера донью Кошечку ничуть не возмутили его подштанники, надо думать, и сегодня она ничего не скажет против.

Спустившись на второй этаж, Хоэль хотел уже нырнуть в нужную комнату, но тут его перехватила служанка, которую приставили к нему вчера. Он напрочь не помнил ее имени, и она это поняла, потому что поспешила представиться:

— Пекита, дон. Вы зря встали, я как раз несла вам ночную вазу, — она тут же продемонстрировала ему фарфоровый горшок внушительных размеров, больше похожий на супницу — с двумя изогнутыми ручками и нарисованными розовыми ангелочками, рассыпающими цветы.

— Да ты спятила! Убери, — сказал Хоэль, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Ночная ваза! Осталось только попку подтереть и носик припудрить.

Но его грубость не обескуражила служанку — она лишь понимающе улыбнулась и предложила:

— Позвольте тогда помочь вам, — и она взглядом указала на место пониже живота.

Хоэль невольно оглянулся — не слышит ли кто, и уточнил:

— Поможешь?

— Конечно, дон, — пропела она в ответ.

От подобной прямолинейности Хоэль даже смутился. Не то, что он возражал бы сейчас против женских активных действий, но устроить подобное со служанкой в доме женщины, которая спасла его да еще и пожелала взять в мужья

— Не волнуйтесь, — поняла служанка его смущение по-своему, — донна Катарина сама приказала, чтобы я помогала вам.

— Моя жена? — переспросил Хэль на всякий случай, разглядывая малышку Пекиту уже другими глазами. Миленькая, пухленькая, все при ней, да еще и сговорчивая притом

— Ваша жена, — подтвердила служанка, жестом предлагая Хоэлю пройти в уборную.

— Чудненько, — пробормотал он. Ладно, хоть в этом донья герцогиня проявила понимание. Год без женщины — испытание не из хилых. — Тогда приступай, — приказал он, заходя внутрь уборной.

Впрочем, назвать эту комнату уборной было бы неправильно. Больше это походило на зал для приема гостей, если не считать ванны и королевского стульчика, сейчас аккуратно прикрытого крышкой. На окнах висели портьеры, затканные серебром, к которым были приколоты живые цветы, паркетный пол так и сверкал, у стены стоял диван с ворохом подушек, а над ним красовалась картина — гологрудая сирена наполовину приподнималась из воды, томно поглядывая на посетителей. По мнению Хоэля, это была самая подходящая комната, чтобы заняться извечной игрой между мужчиной и женщиной, и едва дверь закрылась, а Пекита потянула вязки на его поясе, он обнял ее за шею, целуя в румяную щеку, и потащил к дивану, чтобы устроиться с удобствами.

Служанка завизжала так, что уши заложило. Хоэль отшатнулся, пытаясь придержать сваливающиеся подштанники и понять, что произошло. Может, служанка увидела мышь?..

Выяснить это он не успел, потому что дверь уборной распахнулась и на пороге появилась Катарина — в темно-синем халате, с неприбранными еще волосами, а из-за ее спины выглядывала Лусия.

Только их не хватало! Хоэль безуспешно ловил подштанники, прижимая их ладонями, и отступил к дивану, скрывая оголившийся зад.

— Что случилось?! — крикнула Катарина, заметила его и замолчала.

— Донна донна — бормотала Пекита. — Простите, я лучше пойду — она прошмыгнула мимо хозяйки и исчезла в коридоре.

Катарина проводила ее взглядом, а потом посмотрела на мужа:

— Что вы тут делали, позвольте спросить?

— Ничего, — тут же ответил он.

— Но Пекита кричала, как будто вы ее резали, — не поверила она.

В это время Лусия затолкала обратно в комнату Пекиту, которая была красная и, похоже, собиралась пустить слезу. Вид у нежной компаньонки был почти свирепым, и она преградила Пеките дорогу, чтобы служанка не сбежала.

— Отвечай, что случилось! — потребовала Лусия.

— Да что за переполох, — сказала Хоэль с досадой. — Всего-то выполняли ваш приказ, донья. С чего столько шуму?

— Мой приказ? — Катарина посмотрела на Пекиту, и та все-таки залилась слезами.

После изрядной порции слез и всхлипов, Пекита выдавила:

— Я — честная девушка, донна! И я ничего не сделала! Я не виновата!

— Нет, я тут во всем виноват! — рассердился Хоэль. — Если уж начинаете дело, донья, то заканчивайте его, как следует. Приставили ко мне какую-то недотрогу, а потом еще и недовольны, что столько шума!..

— Недотрогу? — казалось, рыжая герцогиня не понимает, о чем идет речь.

— Вы же сами велели ей меня ублажать, а теперь

— Ублажать?

Тон жены Хоэлю совершенно не понравился, и он хмуро спросил у служанки:

— Так ты ко мне просто так лезла? Ополоумела, что ли?

— Всего лишь хотела помочь дону развязать тесемки на штанах! — возопила Пекита. — Вы ведь велели помогать ему, донна!

— Велела, — взгляд Катарины стал холодным. — А вы что понапридумывали, добрый дон?

Хоэль не сдержался и выругался сквозь зубы, а потом громко сказал:

— Прошу прощенья, я подумал кое о чем другом.

— Начинаю понимать, — сказала Катарина ледяным тоном, а потом попросила Лусию и служанку: — Оставьте нас, девушки.

Те вышли, но дверь прикрыли неплотно, и в щелку Хоэль заметил край домашнего платья донны Лусии, которая пожелала погреть ушко у косяка. Что касается Катарины, она не догадалась проверить далеко ли ушла ее подруга и надвинулась на Хоэля грозно, как испанская флотилия.

— Ведите себя прилично, — сказала она низким, дрожащим от негодования голосом. — Это — уважаемый дом, и никому не позволено превращать его в бордель.

— Ну не кипятитесь, донья, — примирительно ответил Хоэль, — я же не знал, что все так строго. Это ваша служанка сбила меня с толку. Я и вправду поверил, что вы — сама доброта.

— Поверили, что я разрешу вам развратничать с моими служанками?

Хоэль невольно залюбовался — сейчас донья вдова была особенно хороша. Глаза так и сверкали, и носик морщился, как у кошки, которую посмели побеспокоить, пока она спала на бархатной подушке. Волосы, раньше уложенные в прическу, теперь свободно лились рыжей волной до самой талии. Рыжие, почти огненные Все рыжие — отъявленные бестии

— Если еще хоть раз вы позволите себе такое — продолжала Катарина с угрозой, но Хоэль не дал жене договорить.

— Вы из-за чего так разозлились, кошечка? — спросил он, не сдержав ухмылки. — Из-за того, что я решил приударить за девчонкой? Или из-за того, что приударил не за вами? Так я готов, вы только скажите

— Я и вижу, что вы всегда наготове, — сказала она презрительно. — Только у других есть более важные и приятные дела, чем вас ублажать. Придется приставить к вам слугу. Надеюсь, в компании с мужчиной прыткости у вас поубавится, если только вы не любитель особых игр, как принято у французов.

— Вы за кого меня принимаете?! — возмутился Хоэль. — Это на что вы намекаете?! Вы меня кем обозвали сейчас, донья?! — он бы вскочил, да побоялся остаться без штанов. Раз она уже сказала, что не хочет его, надо и вправду вести себя поприличнее. Но обзывать его этим самым

— А кто вы? — спросила Катарина выразительно. — Если человек, так докажите это. Не поступайте, как животное. И оденьтесь. Разгуливать голышом — это тоже не по-человечески. Доброго дня!

Вот и все.

Хоэль мрачно посмотрел в дверь, за которой скрылась рыжая герцогиня. Он даже не нашелся, что ответить на это изящное оскорбление. Будьте человеком Он коротко вздохнул. Значит, он должен вести себя, как примерный мальчик, потому что «это — уважаемый дом».

В уборную бочком проскользнул слуга — мужеского пола, средних лет и, по виду, больше чем хозяйка гордящийся «уважаемым домом».

— Разрешите помочь вам, дон, — сказал он, задрав нос так, словно подавал милостыню.

— Да провались ты, — ответил ему Хоэль.

5.

Соседи знают все

После стычки с женой, Хоэль находился в дурном настроении. В этом красивом доме он и так был лишним, а после слов Катарины почувствовал себя и вовсе пятой ногой у собаки. Совсем неумышленно нынешняя жена ударила его словами еще больнее жены покойной. Сравнения с животным из ее уст задели за живое, и Хоэль, сначала пристыженный, потом пожелал реванша, раздраженный и злой на себя, что не нашелся с ответом сразу.

После того, как ему принесли новую одежду и помогли принять «человеческий вид», обрядив в батистовую рубашку, камзол из тонкого сукна и модные узкие штаны, Хоэль прошелся по второму этажу, заглядывая в окна и надеясь заприметить где-нибудь рыжую гордячку, но Катарина как сквозь землю провалилась, а слуги пробегали мимо него, не смея поднять голову. Пару раз он поймал на себе взгляды молоденьких горничных — восторженно-испуганные взгляды. Но стоило ему посмотреть в ту сторону, как девицы убегали — только белоснежные чепцы трепетали оборками, как флаги на ветру.

Спустившись на первый этаж, Хоэль и здесь не нашел себе занятия, и, скучая, вышел в сад. Цветы на клумбах его не заинтересовали, и он оперся о забор, отделявший сад от улицы, посматривая на прохожих. Многие узнавали его и таращились, как на приведение, но никто не заговаривал. В конце концов, Хоэль уверился, что более скучного города на свете не существует и решил вернуться в дом, но тут из кустов жимолости вынырнула донна средних лет — полноватая, с круглым и хитрым лицом, в кружевной кокетливой наколке и яркой юбке с поперечными черными и желтыми полосами. Она удивительно походила на пчелу, которая решила сунуть хоботок туда, куда ее не просили. Сходство усиливалось еще и оттого, что донна подслеповато щурила глаза и вытягивала шею, словно пытаясь услышать то, что не полагалось слышать ее мясистым ушкам, мочки которых оттягивали тяжелые серьги в мавританском стиле, и сунуть нос-хоботок туда, куда не просили.

Хоэль совсем некстати вспомнил, что у его жены серьги были крохотными и такими скромными, что больше пристали бы монашке, чем герцогине.

— Добрый день, добрый дон, — сказала «пчела». — А вы, похоже, новый муж донны Катарины?

— Похоже, — проворчал Хоэль. Ему, конечно, хотелось развлечений, но донья Пчела точно не могла развлечь. Могла лишь еще больше нагнать скуку.

Он хотел уйти, но донья Пчела цепко ухватила его за рукав:

— Я ваша соседка, — сказала она медоточиво, но глаза так и впились в Хоэля — рассматривая, оценивая, — донна Инес Лупитас-и-Фернандес, а вы — тот самый дон Дракон? Которого не смогла убить даже молния?

— Да, знатно меня тогда шарахнуло, — признался Хоэль без особого удовольствия — он не любил об этом вспоминать. — Удачного дня, донья, — сказал он, вырывая рукав из цепких пальцев «пчелы».

— Если молния не убила, то и донна Катарина с вами не справится, — сказала «пчела» хихикая, и Хоэль, уже сделавший несколько шагов в сторону дома, медленно оглянулся.

Донна Инес поняла, что ее слова достигли цели, и приняла необыкновенно таинственный и важный вид:

— Вы же знаете, что донна Катарина была замужем три раза

— Да, уже доложили, — сказал Хоэль, но «пчела» не поняла его иронии.

— Это ужасно, на самом деле ужасно! — зажужжала она, опять прихватывая Хоэля за рукав камзола. — Представляете, дон Луис утонул!..

— Слышал, слышал — заворчал Хоэль.

— в собственной ванной! — закончила донна Инес с придыханием.

Хоэль насторожился. В собственной ванной? Пожалуй, достаточно необычно.

— Что вы говорите?! — произнес он с деланным изумлением, и этого оказалось достаточно.

Донна Инес извергла из своих уст нескончаемые потоки словословия, которые уже были вовсе не медоточивыми, а изрядно отдавали дерьмецом:

— Да! Утонул в собственной ванной! Немыслимо, верно? А дон Серхио сорвался с Великана Карла. Бедный! Он так любил пешие прогулки!

— Великан Карл? — спросил Хоэль.

— Ну что вы! — воскликнула донна Инес. — Дон Серхио, конечно же! Великан Карл — это скала, там очень живописно. Иногда маркиза Бомбьезе устраивает там пикники

— И когда сорвался дон Серхио — тоже был пикник? — подкинул вопросик Хоэль.

— Нет, тогда он просто гулял вместе с женой.

Хоэль бросил на «пчелу» быстрый взгляд, пытаясь угадать — нарочно она ужалила или без умысла.

— Разумеется, никому и в голову не пришло бы подозревать донну Катарину, — тут же пояснила она.

— Ну, это само собой, — поддакнул Хоэль.

— Ведь никто не подозревает ее в черной магии! Фу! Как можно даже подумать такое! — фыркнула она с возмущением. — Донна Катарина так набожна, в воскресенье всегда посещает мессу, а, как известно, черные колдуны не могут вынести мессы, — тут она понизила голос и добавила: — Наш лекарь, дон Рафало, сказал что это была обыкновенная холера

— Из-за холеры дон Серхио бросился со скалы?

— Нет же! Из-за холеры умер дон Анджело. Ах, донна Катарина так его любила! Она так убивалась на его похоронах! — донна Инес промокнула кружевным платочком глаза. — Какое несчастье, что из всего нашего города проклятая болезнь выбрала именно дона Анджело — такого молодого, такого красивого, учтивого И ведь никто больше не умер, представляете?

— Хм И с чем это связано, как вы считаете, донья? — Хоэль разглядывал «пчелу» уже не скрывая презрения, но донна Инес не замечала его взгляда, довольная, что нашелся благодарный слушатель.

— Некоторые говорят — затараторила она, — Но я этому не верю, конечно же!..

— Конечно же, — усмехнулся Хоэль.

— Говорят, что на донне Катарине лежит проклятье. И в этом виновата ее бабушка, ведь это она заставила назвать новорожденную тройным именем и посоветовала «Долорес» и «Соледад», а это несчастливые имена, они и означают-то «Боль» и «Одиночество».

— Ага, — сказал Хоэль, — лучше бы назвали ее Илария[1], там, или Дулсинея[2] — была бы повеселее, да посговорчивее.

— Что вы сказали? — переспросила донна Инес.

— Я сказал: продолжайте сплетнича рассказывать, донья. Все это очень занимательно.

— Все это очень ужасно, а не занимательно, — укорила она его.

[1] Илария — означает «веселая»

[2] Дульсинея — означает «нежная»

— Поменьше слушайте ее, добрый дон, — раздалось вдруг из кустов с другой стороны, и к забору вразвалочку подошел мужчина — еще молодой, одетый просто, но богато, смуглый до черноты — с явной примесью мавританской крови. Черная бородка придавала ему сходство с морским разбойником, не хватало только серьги в ухе, да разрушал образ заметный животик, нависавший над поясным ремнем. — Донна Инес, как все женщины, охоча до сплетен и часто выдает желаемое за действительное, — произнес он презрительно, достал из поясного кошелька замшевую подушечку и начал полировать ногти.

— Дон Хименес! — взвизгнула донна Инес.

— А что вы возмутились, моя дорогая донна? — спросил дон Хименес. — Разве я сказал что-то не то? — он повернулся к Хоэлю и сказал, протягивая руку для рукопожатия: — Так это вы тот самый королевский генерал, что убил свою жену? Дайте пожму вам руку.

Хоэль вместо ответа показал ему перебинтованные пальцы, забранные в деревянные лубки. В этом случае увечье сослужило ему хорошую службу. Жать руку тому, кто полирует ногти, совершенно не хотелось.

— Да, вам несладко пришлось, понимаю, — важно кивнул дон Хименес. — Но что такое перебитые пальцы по сравнению со свободой? Я слышал, как вы отказывались жениться на дель Астра. Смелый поступок. Такой же смелый, как когда вы прорвали окружение возле Эль-Фуэнте. Я, кстати, тоже тогда воевал, даже был ранен.

— Вот как, — коротко сказал Хоэль, понимая, что этот человек выбешивает его одним своим видом. Тогда, под Эль-Фуэнте, из двухсот его солдат осталось всего двадцать семь, и дона Хименеса среди них точно не было.

— Я бы тоже выбрал виселицу, а не дель Астра, — продолжал дон Хименес. — Но рад, что вы остались живы. И уверен, что эта чертова донна ничего с вами не сделает, — он подмигнул Хоэлю. — Если ее постигнет участь вашей прежней жены — никто плакать не станет.

— Какие ужасы вы говорите! — зажужжала с новой силой донна Инес. — Все в нашем городе любят донну Катарину и сочувствуют ее горю всем сердцем! Жить проклятой — это ужасно тяжело!

— Проклятой? Да вы бредите, донна, — ответил дон Хименес. — Что за глупость — верить в проклятья?

— Дон Анджело тоже в них не верил, — ядовито сказала донна Инес. — И где он сейчас?

— Анджело был глуп, хотя и кичился образованностью, — не сдавался дон Хименес. — Купился на деньги, красоту и титул, не разглядев под розой змею.

— Это вы про что? — мрачно спросил Хоэль.

— Да, объяснитесь-ка! — потребовала донна Инес, упирая руки в бока.

— Я не стану сплетничать, как женщина, — высокомерно провозгласил дон Хименес. — Но каждому понятно, кому выгодны эти смерти. Только тому, кто прибирает к рукам состояния покойных мужей.

— Это это возмутительно! — вскинулась донна Инес. — Я просто не в силах этого слушать! — но мужскую компанию не покинула и, судя по жадному взгляду, жаждала подробностей.

— Мой вам совет, генерал Доминго, — сказал дон Хименес, чуть наклоняясь к Хоэлю, словно чтобы посекретничать, но даже не потрудился понизить голос: — бегите-ка вы от прекрасной донны дель Астра со всех ног. Вся ваша везучесть может закончиться здесь, — он указал пальцем на дом Катарины, — все знают, что с этой вдовушкой нечисто. И то, что некоторые называют нелепыми случайностями — на самом деле вовсе не случайности

— А что же? — спросил Хоэль сдержанно, постепенно наливаясь злобой. Намеки бесили сильнее, чем нравоучения и сплетни. Будь Хименес понаблюдательнее, он замолчал бы, но ему не терпелось рассказать о своих догадках очередной жертве черной вдовы.

— Не случайности, а самые настоящие убийства, — с удовольствием закончил дон Хименес. — Уже полгорода говорит об этом, только шепотом, потому что дель Астра всем готовы заткнуть рты. Кому деньгами, а кому и кинжалами. Между нами говоря, вы попали в разбойничье логово, — он многозначительно прищелкнул языком. — И главарь там — весьма привлекателен, и с виду так невинен. Донна Катарина умеет притвориться благонравной, но я-то знаю

Что знал дон Хименес, так и осталось тайной, потому что в следующее мгновение Хоэль ударил его лбом в лоб.

Раздался глухой стук, дон Хименес всхлипнул и рухнул на цветочную клумбу, как подкошенный.

Донна Инес пронзительно завизжала, а с той стороны улицы уже бежали на помощь горожане, наблюдавшие за разговором издали. Хоэль еле сдержался, чтобы не плюнуть на сплетника, который слабо застонал, приходя в себя, и начиная ворочаться среди роз.

— Боже! Вы вы ударили его!.. — донна Инес схватилась ладонями за свои пухлые щеки, отчего ее пунцовый рот превратился в некое подобие цифры «восемь».

— Просто неловко дернулся, — проворчал Хоэль. — Беседа была долгой и утомительной, а я еще не совсем окреп, — он повернулся, чтобы уйти, и столкнулся лицом к лицу с женой.

Катарина стояла шагах в пяти от него, уже не в синем утреннем халате, а в глухом черном вдовьем платье. Черная кружевная наколка крепилась черным же гребнем к рыжим волосам, теперь уложенным в гладкую прическу — прядочка к прядочке, и вся донна была — благопристойность, чопорность и благородное негодование. Хоэль сразу прикинул — слышала ли жена что-нибудь из сказанного врунишкой и сплетником. Но первые же ее слова уверили, что Катарине не было известно, из-за чего все произошло.

— Зачем вы ударили доброго дона Хименеса? — спросила она строго.

— Признаться, ненавижу врунов, — сказал Хоэль небрежно и пошел, прихрамывая, к дому. Катарина, конечно же, увязалась за ним, даже не оглянувшись на стонущего «доброго дона». — Он с такой наглостью врал мне прямо в глаза, что воевал при Эль-Фуэнте, что я не сдержался.

— Вы ударили его только за это? — холодно спросила она, но глаза гневно сверкали — красивые, карие глаза. Темные, но прозрачные, словно полные танцующей золотой пыли.

— Вы удивитесь, но многих в этой жизни бьют и за меньшее, — философски ответил Хоэль, переводя взгляд с личика жены на гравий под ногами. Так ему было спокойнее. Потому что миловидная мордашечка донны могла смутить кого угодно, несмотря на то, что выражала сейчас недовольство.

— Бьют! — не сдержалась Катарина. — Но только животные, а не благородные кабальеро!

— Но вы же знаете, что я вовсе не такой, — насмешливо сказал Хоэль.

— Своими поступками вы будто пытаетесь убедить меня в этом. Знаете ли вы, — она сделала шаг вперед, преграждая ему путь, — что сейчас сюда явится судебный капитан, да и судья тоже!

— С чего бы? — лениво спросил Хоэль, останавливаясь.

Катарина тоже остановилась, едва не сжимая кулаки. Она была ниже его ростом, но, хотя смотрела снизу вверх — все равно смотрела свысока.

— Дон Хименес обязательно подаст жалобу!

— Если слизняк, то подаст, — согласился Хоэль, щелчком сбивая с розового цветка жирную гусеницу.

— Да слушаете ли вы меня?! — воскликнула Катарина, проследив взглядом улетевшее на восемь шагов зеленое мохнатое тельце.

— Давайте-ка зайдем в дом, донья, — сказал Хоэль, обнимая ее за плечи, и она затрепыхалась под его рукой, пытаясь вырваться. — Не будем давать своей ссорой повод для новых сплетен, — прошептал он жене на ухо, вдыхая упоительный аромат, исходивший от рыжих волос.

Она тут же присмирела, но едва они оказались за закрытой дверью, отстранилась — тяжело дыша, вся пунцовая, похожая на самую настоящую живую женщину. Или на разъяренную кошечку, но вовсе не на благонравную вдову, в чьих жилах скисшее молоко, а не кровь.

— Совсем не нужно было обнимать меня на виду у соседей, — сказала Катарина, приглаживая волосы и поправляя платье.

— Почему? Мы муж и жена, а не любовники, — Хоэль намеренно сказал именно это слово и с удовольствием увидел, как донна Катарина краснеет все сильнее и сильнее, хотя, казалось, дальше краснеть уже было некуда. — Все по закону, донья, — успокоил он ее. — И не нарушает приличий.

— Вы вы невозможны! — сказала она и вдруг вздохнула. — Идемте завтракать. Ждем только вас.

Она начала подниматься по ступеням, но Хоэль не поспешил за ней. Катарина оглянулась, не понимая, почему он медлит.

— Знаете, донья, лучше я где-нибудь в другом месте поем, — сказал он. — Я и так-то вас раздражаю, кошечка моя, а за столом вы и вовсе меня возненавидите, — он потер шею, но под строгим взглядом жены опустил руку и сказал: — Ну не умею я есть всеми этими ложками-кочережками. Да и пальцы сломаны, если помните. Вы лучше отправьте ко мне какую-нибудь служаночку, она меня и покормит.

Про служаночку он упомянул зря, потому что Катарина сразу побледнела — даже удивительно, как быстро отлила кровь от лица. Словно ветер дунул на клумбу белых и красных цветов, мгновенно превратив ее из алой в бледно-розовую.

— Следуйте за мной, — сказала она чопорно, вновь принимая облик добропорядочной вдовы, отчего Хоэлю захотелось повыть. — Я сама вас покормлю.

Вот это было уже интересно, и он тут же взбежал по ступеням:

— Я не ослышался, донья? Будете своими ручками кормить животное?

— Да, — сказала она с вызовом. — Как ливийская принцесса, которая кормила дракона.[1]

Сравнение Хоэлю не понравилось, и он исподлобья посмотрел на жену — к чему эти слова? Нет ли в них тайного смысла. Но Катарина передернула плечами и спросила уже совсем другим тоном:

— Как ваша голова? Вы так ударили его — она непроизвольно дотронулась до собственного лба.

Хоэль хмыкнул, хотя тревога была приятна — не спросила же донна вдова, что с головой Хименеса.

— Ерунда, — ответил он. — Не волнуйтесь. У меня башка крепкая, как медный котелок, — и он тут же постукал лубком себя по макушке, открыв рот, чтобы звук был поотчетливей.

— И в самом деле, — заметила жена холодно, — звенит почти так же.

— А вы с юморком, донья. И правда, будете меня кормить?

— Может хоть так ваш рот будет занят полезным делом, а не изречением глупостей.

— Вы настолько меня поразили, что обещаю молчать, как пенек, — заверил он ее.

— Тогда начните прямо сейчас, — она взглянула на него искоса и ускорила шаг.

[1] Речь идет о чуде св. Георгия, когда он победил дракона возле г. Бейрут, и принцесса привела чудовище в город на поводке.

6.

Утренняя трапеза и денежные издержки

Их и правда давно уже ждали. За накрытым круглым столиком сидела со скучающим видом Лусия и постукивала по столешнице кончиком крохотной серебряной ложечки. Едва Катарина вошла, Лусия тут же вскочила, набросившись на Хоэля, идущего следом, с упреками:

— Что вы себе позволяете? Почему донна должна искать вас по всему дому? Вчера вам было объявлено, что завтрак в этом доме подается в восемь!

— Что-то я подзабыл, — заявил Хоэль и спросил: — Куда мне сесть?

Судя по виду Лусии, ей очень хотелось ответить: «У порога», — но она промолчала, поджав губы.

— Садитесь рядом со мной, — спокойно сказала Катарина, которая уже пришла в себя после того, что ей пришлось выслушать и увидеть.

О том, что в Тьерге ходят грязные слухи на ее счет, она догадывалась, но никогда еще не была свидетельницей подобных пересудов. Услышать такое из уст соседа об убийствах об охоте за богатством — это было омерзительно, ужасно, и то, что Хоэль ударил дона Хименоса Она не сдержалась и снова посмотрела на мужа искоса. Неужели, он защищал ее? А почему, собственно, она удивилась? Однажды он уже спас ее, защитил, хотя они встретились случайно, и рыцарь в блестящих латах не мог знать, что она — дочь коннетабля дель Астра. Тогда он бросил вызов врагам, не посмотрев на численное превосходство, а сегодня бросил вызов городским сплетникам, не подумав о приличиях. И он не сказал ей, из-за чего ударил. Постеснялся повторять грязные домыслы? Или испугался, поверив в них?

Рука ее дрогнула, и сахар, который она добавляла в чашку с рисовой кашей, просыпался на скатерть.

— Вы бы не утруждали себя, донья, — сказал Хоэль.

— По-моему, кто-то обещал молчать, — напомнила Катарина и поднесла к нему ложечку, наполненную кашей.

Лусия вытаращила глаза и позабыла есть, наблюдая, как Катарина кормила мужа — медленно, ложку за ложкой, не выказывая ни брезгливости, ни раздражения. Когда чашка опустела наполовину, Хоэль мотнул головой, показывая, что достаточно.

Катарина отставила чашку и взяла салфетку, чтобы промокнуть ему губы. Он не понял и сначала дернулся в сторону, но потом позволил себя вытереть. Прикасаясь к его рту, Катарина даже через ткань ощутила твердость его губ. Будто выточены из камня, но такие нежные, когда целуют. Зачем он поцеловал ее тогда? Все это время она думала, что тот поцелуй был судьбоносным, и что сердце блестящего генерала дрогнуло так же, как и ее сердце, но Генерал не запомнил ее. Кто знает — может, он целует всех женщин, которых спасает.

Ей стало грустно от подобных мыслей. А ведь она клялась, что больше не станет растравлять душу из-за прошлого.

— Что вам угодно теперь? — спросила она как можно равнодушнее. — У нас рисовый пудинг и рисовые биточки

— Дайте попробовать и того, и того, — проворчал он, отчего-то мрачнея.

И хотя Лусия метала гневные взгляды, Катарина положила на тарелку ломтик пудинга с вялеными абрикосами, и пару биточков с зеленым горошком и сливочным соусом.

Хоэль съел кусочек биточка и мотнул головой, отказываясь. Попробовал пудинг — та же история.

— Кофе? — предложила Катарина.

— Благодарю, с кофем справлюсь сам, — ответил он хмуро.

Она поставила перед ним фарфоровую чашечку, и с состраданием смотрела, как муж осторожно зажимает чашку в ладонях и наклоняется к самому столу, чтобы отхлебнуть напиток. Сколько времени пройдет, пока он поправится окончательно?

Сделав глоток, Хоэль замер на пару секунд, а потом выплюнул все обратно в чашку.

Девушки, прислуживающие за столом, едва не уронили подносы. Лусия протестующее вскрикнула, а Катарина только сжала салфетку, призывая себя к спокойствию. Всякий раз, когда она проявляла сентиментальную жалость по отношению к своему мужу, он сотворял что-нибудь гадкое. Намеренно хотел разозлить ее?

Но Хоэль, похоже, и сам понимал, что поступил неподобающе, и извинился:

— Прошу прощенья, доньи, но это пить невозможно. Это какая-то поросячья моча, а не кофе.

— Мне сейчас станет плохо, — еле выговорила Лусия и прижала салфетку ко рту, отворачиваясь.

— Нет, вы не подумайте, — заверил ее Хоэль, — я поросячью мочу не пил, но говорят, это самый мерзкий вкус, который можно вообразить. Вот это, — он посмотрел в чашку с кофе, — по вкусу — сущее оно. Я как попробовал, сразу подумал — ну точно по вкусу, как

— Не надо повторять, — оборвала его Катарина.

— А, я и забыл, что я пенек, — спохватился Хоэль. — Простите, донья, но вашу кашу в трех видах я ел, чтобы вас не обижать, только хватит такого счастья. Дайте лучше простого хлеба. Его испортить труднее. Надеюсь, — он помолчал и буркнул: — Много я жрал того, о чем вам, доньи, и знать не надо, но вот эта стряпня — это издевательство какое-то. Я бы выгнал кухарку взашей.

Служанки отвернулись, скрывая улыбки, а Катарина готова была засунуть салфетку мужу в рот, чтобы замолчал, наконец, но сказать ничего не успела, потому что ее опередила Лусия:

— Кухарку, к вашему сведению, — произнесла она, чеканя каждое слово, — порекомендовала донна Флоренсия. И не надо оскорблять ее труд! Чем это вам не понравилась еда, позвольте спросить?!

— Да разве это еда? — спросил Хоэль почти смиренно. — Пустота какая-то воздушная. Такого хоть мешок умни — не наешься. А кофе будто водой разбавляли, он же совсем как

— Попрошу не оскорблять наш слух! — перебила его Лусия. — Пудинг — великолепен! Нежный и легкий, как и полагается пудингу!

— Может пудингу и полагается, — проворчал Хоэль, — но я есть это не могу. Передайте лучше хлеб, донья Лезу-во-все-разговоры.

— Хватит, — сказала Катарина, пресекая новую ссору, потому что Лусия задохнулась от нанесенного оскорбления и готовилась ответить. — Я намажу хлеб маслом. Это вам подойдет, дон?

— Мы же договорились, что вы зовете меня по имени, — сказал он и тут же добавил: — Подойдет. Благодарю.

— Пусть госпожа Коклес сварит кофе покрепче, — попросила Катарина служанок. — И пусть добавит ром и сливки. Вас это устроит? — обратилась она к мужу.

— Сливок не надо, — ответил он.

— Катарина — сказала тихонько Лусия.

— Все хорошо, — успокоила она подругу.

Одна из служанок убежала, чтобы передать распоряжение хозяйки, и за столом повисло тягостное молчание. Катарина намазывала маслом хлеб, Лусия ковыряла вилкой биточек, поглядывая на подругу с сожалением, а на Хоэля — с плохо скрываемой ненавистью. Сам Хоэль сидел смирно, даже уныло, ожидая, пока подадут пищу ему по вкусу.

Вернулась служанка и доложила, теребя фартук:

— Донна, госпожа Коклес сказала, что сварила кофе, как обычно, а ром закончился, когда к обеду был дон де Лара.

Катарина постаралась не заметить недоуменного взгляда Хоэля и ответила очень спокойно, выкладывая хлеб с маслом на тарелку и вооружаясь ножом и вилкой, чтобы порезать его на кусочки:

— Пусть возьмет бутылку рома, которая припасена к Рождеству. И сварит кофе. До конца месяца мы будем пить чай. Попроси госпожу Коклес поторопиться, мой муж желает завтракать.

Служанка сделала маленький книксен и опять удалилась, а Хоэль нахмурился еще больше, но ни о чем не спросил.

Через четверть часа кофе был готов, но Хоэль не успел выпить ни глотка, потому что появился тот самый слуга мужеского пола, что предлагал ему свои услуги поутру в уборной, и объявил, что прибыл судебный капитан.

— Зачем это? — встрепенулась Лусия. — Что-то случилось? Кэт?

— Ничего не случилось, — ответила Катарина, промокая губы салфеткой и складывая руки на коленях с видом святой мученицы. — Просите капитана, Эбрурио.

Хоэль только кашлянул в сторону, когда слуга с королевским именем Эбрурио отбыл приглашать капитана.

— Неужели, что-то случилось с донной Флоренсией? — прошептала Лусия.

Катарина лишь пожала плечами.

Капитан оказался бравым и усатым — как и положено служаке, преданному королю. Войдя в столовую, он первым белом так щелкнул каблуками, что впечатлительная Лусия подпрыгнула, едва не опрокинув кофейник.

— Доброе утро, донны дон — приветствовал капитан, немного замявшись на последнем слове.

Хоэль хмыкнул и оперся локтем о стол, отчего Лусия закатила глаза.

— И вам доброе утро дон Гаспар, — приветствовала капитана Катарина. — Чем обязаны? Хотите чаю?

— Благодарю, но я по делу, — капитан говорил отрывисто, как отдавал команды на плацу. — Поступила жалоба от дона Хименеса. Он заявляет, что ваш муж, донна, избил его.

Лусия ахнула, закрывшись платочком, а служанки переглянулись. Слуга Эбрурио тоже не преминул задержаться, то убирая чашки на поднос, то зачем-то переставляя их обратно на стол.

В маленькой столовой лишь двое остались невозмутимыми — хозяйка дома и сам виновник происшествия. Оба смотрели так безучастно и меланхолично, словно решили разом сыграть в игру — кто кого перемечтает.

— Донна Инес утверждает, что все произошло на ее глазах, — продолжал капитан, — и дон Бонавентура подтвердил, что избиение было, и дон Абелярдо. Ваш муж без причины избил человека — это преступление, донна, — Хоэля он как будто не замечал, обращаясь только к Катарине.

Но его грозные слова не произвели на герцогиню дель Астра никакого впечатления.

— Какое избиение, дон Гаспар, — ответила она напевно. — Всего лишь нелепая случайность У моего мужа, как видите, руки в бинтах, разве он мог ударить дона Хименеса, который, насколько мне известно, пребывает в добром здравии и всегда рассказывает, какой он смелый и могучий кабальеро?

Хоэль быстро взглянул на жену из-под бровей и занялся изучением рисунка на кофейнике. Лусия потрясенно переводила взгляд с Катарины на Хоэля и зачем-то насыпала ложечкой сахар в пустую чашку.

— Но он не рукой ударил, — капитан сделал шаг вперед и навис над столом. — Он ударил головой!

— Головой? — Катарина приподняла брови. — Ах, оставьте. Я была там и тоже все видела. — Мой муж просто покачнулся и нечаянно толкнул господина Хименеса. Перед этим они довольно долго беседовали, а мой муж еще не окреп Видите ли, во время судебного дознания он повредил ногу и до сих пор стоит нетвердо. Кстати, это не вы вели судебное дознание в отношении моего супруга?

— Донна! Я нет! — смешался капитан.

Хоэль открыл рот, чтобы говорить, но Катарина, не меняя кроткого выражения лица, пнула мужа под столом, больно попав по голени поврежденной ноги. Хоэль не удержался и с присвистом втянул воздух.

— Вы что-то хотели сказать? — тут же спросил капитан.

— Нет, что вы, — ответил Хоэль, стискивая от боли зубы, но очень учтиво. — Моя жена уже все сказала, мне нечего добавить.

— Но Хименес требует компенсации причиненного вреда, — теперь капитан обращался к Катарине.

— Что ж, — ответила она с сочувствием, — конечно, мы все возместим. Сколько с нас?

— Штраф — десять реалов, донна!

— Конечно, — Катарина обернулась к слуге и кротко сказала: — Эбрурио, будьте добры, попросите экономку передать дону Гаспару десять реалов под расписку.

— Кэт! — одними губами произнесла Лусия.

— Следуйте за Эбрурио, капитан, — попросила Катарина. — И передайте дону Хименесу слова сочувствия и пожелания скорого выздоровления. От меня и моего супруга. Всего доброго.

Капитану ничего не оставалось, как убраться, служанки унесли остатки трапезы, и в комнате остались трое — Катарина, Лусия и Хоэль.

— Что ты творишь, Катарина! — первой нарушила тишину Лусия. — Господи, если узнает донна Флоренсия

— Всем доброго дня, — произнесла Катарина беззаботно и поднялась. — С вашего позволения, мне надо уйти. Лусия, сегодня ты мне не понадобишься.

Когда она вышла, Лусия словно с цепи сорвалась:

— Что вы опять там натворили, безголовое ничтожество?! — напустилась она на Хоэля, схватившись за край столешницы. — Вы видите, до чего ее довели?

— Я? — грубо спросил Хоэль, мрачно глядя на кофейную чашку.

— Ну не я же! — вскипела компаньонка. — Сейчас она опять убежит в свой домик печали, а все вы виноваты!

— Куда убежит?

— Подальше от вас, чудовище! — выкрикнула Лусия ему в лицо. — О! Как я вас ненавижу! Просто глаза бы вам выцарапала! И за ваши издевки, и за этот кофе, что вы у нее выклянчили! Вы даже не понимаете, что наделали! А теперь еще десять реалов! Вы отвратительны! Отвратительны! — она опрокинула стул и выбежала вон, оставив Хоэля одного, наедине с невеселыми размышлениями и остывшим кофе.

7.

Еще один гость

Около получаса Катарина просидела в беседке, прячась в полутьме и вдыхая аромат роз. Можно было скрыться в садовом домике, перемерять все новые чулки, попробовать написать что-нибудь, но не хотелось. Хотелось просто посидеть в тишине, ни о чем не думая. Но прятаться весь день напролет было невозможно, и Катарина в конце концов решилась покинуть свое убежище. Глаза привыкли к полумраку, и выходя из беседки, она прищурилась, защищаясь от яркого солнца, и не заметила, как на пороге возник Хоэль.

Они столкнулись, и Хоэль вынужден был схватить Катарину, чтобы не упала. Рука его легла на талию жены очень ловко, словно подобное происходило раз двадцать и пять из них — в сегодняшний день.

— Какая вы стремительная, донья Кошечка, — усмехнулся Хоэль, не отпуская Катарину, а прижимая к себе все сильнее.

Она уперлась ладонями ему в грудь. Но легче было сдвинуть с места скалу. Солнечный свет немного косо упал на мужское лицо, обозначив морщинки в углах глаз, а серые глаза стали прозрачными и холодными, словно осенние тучи. Катарина хотела сказать, чтобы муж немедленно отпустил ее — и не произнесла ни слова. Что в его глазах? Насмешка? Конечно, он смеется над ее неловкостью. Еще в его глазах злость — острая, как нож. Он зол на нее?.. Но еще глубже в этих глазах, там, куда солнце не смогло проникнуть, затаилась горечь. Горечь сожаления. О чем он сожалеет?..

Как странно, что Хоэль тоже молчал, и тоже смотрел ей в глаза. Что он увидел в ее глазах? Катарина была бы не прочь узнать об этом, и тут Хоэль перевел взгляд на ее губы.

Это было как удар, пронзивший от макушки до пяток, как молния, слетевшая с неба, хотя грозу ничего не предвещало.

Грудь сдавило, дыхание пресеклось, и Катарина поспешно отстранилась, но Хоэль сам отпустил ее.

— Это и есть дом печали? — спросил он, оглядывая беседку. — Что за дурацкое название?

Не сразу, после довольно долгих расспросов, Катарина поняла, что он говорит о садовом домике, где она прятала свои сокровища.

— Почему дом печали? — изумилась она. — Кто вам о нем сказал?

— Донья Пигалица.

— Лусия? О, она все перепутала. Этот дом — библиотека. И именно там я провожу самые приятные часы, а вовсе не печалюсь.

— Ну да, — кивнул Хоэль, — такая изящная донья должна любить книги. Но сейчас вы туда не побежали?

— Беседка тоже хороша, — ответила Катарина уклончиво. — Розы так славно пахнут.

Но ее муж был далек от разговоров о розах.

— Донья Пигалица накричала на меня за штраф, — сказал он, теребя гибкую ветку, которая оплела балюстраду. — У вас так плохо с деньгами?

— Не обращайте на Лусию внимания, — сказала Катарина, улыбаясь немного грустно. — Тут не в деньгах дело, дон, а Лусия просто очень переживает за меня.

— Мы договорились, что вы будете звать меня по имени, — напомнил он, на что Катарина промолчала.

Называть его по имени она ни в коем случае не собиралась.

— Я чего-то не разобрался, — заговорил он напрямик в своей излюбленной манере. — Как получается, что у герцогини кухарка отказывается варить кофе, а ром выдается только по большим праздникам? А как же — он замолчал.

Катарина не удержалась от смеха, хотя смех ее прозвучал совсем не весело:

— А как же состояния трех моих мужей?

Он бросил на нее взгляд и сразу потупился:

— Вы слышали ведь, что молотил тот дурак.

— Да, слышала, — не стала изображать неведение Катарина. — И расценила ваше молчание, как попытку уберечь меня от слухов. Или вы испугались проклятья Черной вдовы? — она не могла не спросить этого, преподнеся мучивший ее вопрос в виде шутки.

Хоэль усмехнулся, покачав головой.

— Говорят, вас прозвали драконом, — продолжала Катарина, — потому что в сражениях вы проявили змеиную мудрость и почти драконью неуязвимость.

— Чего только не болтают, — ответил он быстро и, как ей показалось, с некоторым раздражением. — Но насчет проклятья, донья, можете не беспокоиться. Даже если оно существует — на меня не подействует

— Я не сомневаюсь.

— И пока я здесь, не позволю всяким дуракам трепать ваше имя

— Очень вам за это благодарна, — не сдержала сарказма Катарина, но поймала себя на мысли, что его речь простолюдина уже не так задевает. Возможно, это она опустилась до его простонародного уровня, а возможно дело было в том, что он и правда поддал этому противному дону Хименесу за длинный язык. Конечно, устраивать драку на улице — это не выход, но Катарина не могла представить, чтобы кто-то из ее покойных мужей вот так ответил на оскорбление. Тем более — на оскорбление жены. Все ее мужья были благородными, достойными и не стали бы драться, а подали бы жалобу судебному капитану Подали жалобу! Она снова не удержалась от смеха, осознав, как это нелепо — когда мужчина подает жалобу.

Обрадованный ее смехом, Хоэль тут же спросил:

— Значит, вы не злитесь, донья? Что касается денег — я вам обязательно все верну. Сейчас у меня, правда, ни гроша — король отобрал все земли Но он же их и пожаловал, так что имел право.

— Оставьте, — мягко сказала Катарина. — У меня достаточно средств. И это мне следовало извиниться перед вами за неудачный завтрак. Видите ли, мы привыкли обходиться малым, но о вас теперь будут заботиться особо.

— Пигалица намекала, что вы вроде как на мели.

— Не волнуйтесь. Повторяю вам еще раз — денег у меня достаточно, вдова я и правда очень зажиточная, — тут Катарина позволила себе полуулыбку, чтобы окончательно убедить Хоэля. — Просто просто моя семья будет не очень довольна незапланированными расходами. Но это вас не касается, дон. При всем моем уважении.

— Не касается? Но я же вроде как ваш муж? — он посмотрел вопросительно, для верности постучав себя ладонью по груди.

— Да, — подтвердила Катарина. — И сейчас вы — герцог дель Астра. Но неужели вы и правда считаете себя таковым?

— Не считаю, — помотал головой Хоэль. — Какой из меня герцог?

— Действительно, — Катарина усмехнулась.

— И мужа вам надо совсем другого, — по виду, Хоэль ничуть не обиделся на ее усмешку, — я точно не подхожу.

— Тогда и не беспокойтесь, дон. Оставьте мою жизнь мне. Тем более, меня все в ней устраивает.

— Все?

— Абсолютно.

— Вы уверены?

— Никаких сомнений.

— Зачем вы солгали офицеришке? — спросил он, резко меняя тему. — Могли бы сказать правду, да и платить за меня штрафы вы не обязаны.

Катарина ответила не сразу, коснувшись ветки, которую он теребил за пару минут до этого.

— Так почему? — настаивал Хоэль.

— Какой вы назойливый, — покачала головой Катарина. — Неужели думаете, что я спасла вас только для того, чтобы на следующий день вернуть в судебные застенки?

Он задумался, хмурясь и кусая нижнюю губу. Катарина посмотрела на него и отвернулась, ощущая слабость и негу во всем теле. Наверное, жара была тому причиной.

Из дома, через черный ход, вышел Эбрурио и объявил о приезде виконта де Лара, заметив хозяйку на пороге беседки.

— Оставлю вас, — сказала Катарина Хоэлю, прижимая юбки, чтобы проскользнуть мимо него.

— Де Лара? — тут же спросил муж. — Это которому споили последний ром?

— Вас это не касается, — ответила Катарина, сопроводив свои слова вежливым кивком.

Она шла к дому, чувствуя, что муж смотрит ей вслед. Почему ее так взволновала его близость? Разве она не решила, что он — невоспитанный мужлан? Пусть он и заступился за нее — это похвально, но не более. Но сердце билось сильнее, стоило вспомнить его руку на своей талии, и взгляд, скользнувший по ее губам

Катарина спрятала пылающее лицо в ладонях. Неужели, она опять попадет в эту ловушку? Помнить столько лет один-единственный поцелуй — разве это не безумие? Но мало помнить, она ведь еще и мечтает Мечтает о новом поцелуе? Нет, немыслимо!

В гостиную Катарина вошла разрумянившаяся, глаза ее блестели и посетитель — молодой человек весьма приятной наружности — не мог этого не заметить.

— Вижу, вы в добром здравии и настроении, донна, — приветствовал он Катарину, кланяясь изящно и привычно. — У вас глаза блестят, как звезды.

— Благодарю, дон Тадео, — сказала она, чувствуя, как его комплимент прошел мимо ее сердца. Вот как такое могло случиться, что комплименты достойного молодого человека перестали значить для нее хоть что-то? А ведь дон Тадео ей нравился. А теперь она словно видела его другими глазами.

Катарина попыталась посмотреть на гостя так, как смотрела раньше — он миловиден, даже красив — волосы русые, аккуратно подстрижены и причесаны, одет с иголочки, и только что снял перчатки — сейчас в столице модно надевать перчатки, выходя из дома. В руках дон Тадео держал трость с набалдашником из красного дерева — очень тонкой, искусной резьбы. Лицо мужчины выражало приветливость и искреннюю радость. Раньше его доброе отношение согревало душу, но сейчас Катарина подумала, что дон Тадео — сущий ребенок. И взгляд у него — безмятежно-юный, пустой. Как странно, что еще несколько дней назад она находила его весьма одухотворенным.

Глядя в глаза синие, как весеннее небо, Катарина невольно вспомнила о глазах других — серых, словно небо осеннее, затянутое тучами, острых, как заточенные ножи, насмешливых, но в глубине которых притаилась горечь. Почему ей пришлась по душе осень, а не весна?.. Почему сейчас она совсем по-другому чувствовала и видела дона Тадео?

Катарина не помнила, чтобы молодой человек хоть раз нахмурился, повысил голос или засмеялся, открыв зубы — нет, на ее памяти он всегда был спокоен, вежлив, и улыбался уголками губ, как и положено благородному господину. Благородному, правильному очень правильному.

— Донна Флоренсия еще в столице? — спросил он, после того, как Катарина пригласила его присесть.

— Она с Фабианом и Фелисаной пробудет там еще несколько недель, — ответила Катарина. — Предложить вам что-нибудь выпить? Чай? Что-то покрепче?

— Нет, спасибо, — он изящно повел рукой, отказываясь от угощения. — Я приехал проведать вас.

— Вы были только вчера, ничего в этом доме не изменилось, — улыбнулась Катарина, складывая и раскладывая веер.

— Как же? — безмятежный взгляд вдруг затуманился, а между светлыми бровями на гладком лбу пролегла еле заметная морщинка. — У вас неожиданно появился муж.

— Ах, да, — Катарина небрежно повела веером, одновременно пожав плечами и проклиная предательский румянец, появившийся против ее воли.

— Вы об этом уже позабыли? Я узнал об этом от соседей, весь город говорит о вашем поступке. Но не смущайтесь, я не осуждаю вас.

Нет, смущаться не было смысла. Да Катарина и не была смущена. Оглаживая пальцами костяные пластинки веера, она покачала головой:

— Конечно же, я не забыла об этом, добрый дон. Просто не хочу говорить об этом, прошу меня простить.

— Досадно, — он вдруг вскочил и прошелся по комнате. Остановился возле вазы с розами, которые недавно нещадно ощипывал Хоэль, и осторожно погладил расписной фарфор. — А я хотел поговорить именно о вашем муже. Зачем вы это сделали, Катарина?

Он впервые назвал ее по имени, и Катарина в первую секунду растерялась.

— О чем вы? — спросила она, выгадывая время.

— Зачем вы вышли замуж за этого человека? — дон Тадео обернулся, заложив руки за спину, и сделал по направлению к женщине несколько шагов. — Он что-то значит для вас? Говорят, он отказывался жениться и просил его повесить, лишь бы не становиться вашим мужем, но вы поцеловали его прямо там, на площади, а потом увели, и он пошел за вами послушно, как как ливийский дракон за принцессой.

— С чего это мы вспомнили ливийских драконов? — спросила она, стараясь перевести все в шутку. — Не далее как сегодня я тоже о них вспоминала и

Дон Тадео стремительно шагнул вперед и сжал руку Катрины. Веер полетел на пол, но ни дон, ни донна этого не заметили:

— Скажите мне, в чем причина? — он сжимал ее пальцы все сильнее. — Вас что-то связывает с этим человеком? Катарина? Кэт? Ответьте

— Мне больно, отпустите, — попросила она тихо, и дон Тадео тут же отпустил ее руку с запоздалыми извинениями.

Он неловко затоптался на месте и раздался тонкий треск.

— Вы сломали мой веер, — сказала Катарина со вздохом, опускаясь на колено, чтобы подобрать костяные осколки, но дон Тадео опередил ее и схватил белые пластинки с нарисованными розами.

— Я возьму его, а взамен принесу вам другой, — сказал он. — Простите мою неловкость

— Не надо, у меня достаточно вееров, — остановила его порыв Катарина. — Выбросьте их, только и всего.

Но дон Тадео смотрел на осколки, как будто держал в руках все золото мира, и выкидывать не собирался.

— Вы мне не ответили, — произнес он тихо.

— А вы ждете ответа? — Катарина склонила голову к плечу, рассматривая молодого человека сочувственно. — При всем моем уважении, дон Тадео, вас это не касается. Оставьте мою жизнь мне и

— Просто скажите! — произнес он страстно, и Катарина удивленно замолчала. — Просто скажите, что увидели его впервые в жизни, пожалели и поэтому допустили, чтобы свершилось то, что свершилось. А поцелуй Вы ведь поцеловали его для вида? Это была игра, не так ли? Игра и жалость?

Решительно, не одна она изменилась. Катарина не узнавала дона Тадео — сейчас в нем не было спокойствия ни на мизинный палец. Он трепетал, краснел и бледнел, и прижимал к груди ее поломанный веер.

Со стороны окна ей послышался сдавленный всхлип. Она резко обернулась, но в окно смотрели только чайные розы. Наверное, показалось.

— Что же вы молчите?! — почти выкрикнул дон Тадео. — Скажите что-нибудь. Я требую, в конце концов!

— Вы требуете? — Катарина опустилась в кресло, подперев голову рукой, и ощутив усталость и легкое раздражение, как от причитаний Лусии совсем недавно. — Но по какому праву, дон?

Он опомнился и рассыпался в извинениях и заверениях, что сказал глупость, взволнованный ее судьбой, и так далее, и так далее. Через четверть часа Катарина прервала его излияния.

— Любому другому я бы уже указала на дверь, — сказала она необыкновенно спокойно. — Но вас я считаю своим другом, как вы считали себя другом дона Анджело. Думаю, вы имеете право переживать о памяти вашего друга. Да, я нарушила траур

— Я не об этом, — быстро вставил дон Тадео, но Катарина жестом сделала ему знак молчать.

— нарушила траур, нарушила все мыслимые правила, чтобы спасти висельника, убийцу. Поэтому я объясню вам, чтобы вы не думали, что я предала память вашего друга и моего мужа. Да, я пожалела дона Хоэля Доминго. И если бы ему отказали в помиловании, я вцепилась бы в эту проклятую веревку, чтобы не дать его повесить, я бы кричала так, что небеса содрогнулись, я бы вцепилась в судью зубами, лишь бы спасти дона Хоэля. Потому что и тут вы оказались правы — нас кое-что связывает.

— Что? — спросил дон Тадео одними губами, побледнев, как смерть.

— Любому другому я не сказала бы больше ни слова. Но я знаю, что вы не выдадите мою тайну, — голос Катарины смягчился. — Я верю вам, дон Тадео, и поэтому расскажу. Однажды дон Хоэль спас меня. Это произошло много лет назад, когда я была глупой взбалмошной девчонкой. Однажды я собралась и поехала к отцу, который жил в военном лагере. Я взяла с собой всего лишь камеристку и маленького пажа. Будь жива моя мать, она бы не допустила такого безумства, но — увы! — вам известно, что я рано лишилась матери. По дороге на нас напали наемники. Мне страшно даже подумать, что могло бы со мной произойти, если бы не дон Хоэль. Он появился, обнажил меч, хотя наемников было около двадцати человек, и обратил их в бегство, после чего проводил меня и моих людей до лагеря. Тогда я поклялась, что никогда этого не забуду и верну долг, если потребуется. Дель Астра всегда держат слово, вам это известно. И вот — я спасла его. Можно ли меня осуждать — решайте сами.

Дон Тадео слушал с напряженным вниманием, потом губы его приоткрылись, задрожали, и он несколько раз глубоко вздохнул.

— Вы — сама доброта и преданность, донна, — сказал он, наконец. — Я потрясен. И не смею вас осуждать.

— Очень этому рада, — сказала Катарина. — Считайте меня эгоистичной, но я по-прежнему рассчитываю на вашу дружбу.

— Она всегда ваша, — глухо заверил ее дон Тадео. — И не только она

Со стороны окна Катарине снова послышался всхлип, и на этот раз женщина подошла проверить. Высунувшись в окно, она осмотрела розовые кусты, но никого не заметила. Только порхали бабочки, да жуки с глянцевыми зелеными спинками деловито сновали по нагретому дереву подоконника.

8.

Донна Длинные Уши

Первым порывом Хоэля было пойти следом за женой и посмотреть на де Лара, так любящего ром. Но, по здравому размышлению, он передумал. Донья герцогиня ясно дала понять, что не стоит соваться в семейные дела. В ее дела. Пусть он и муж, но все это — формальности, не стоящие внимания. «Вы считаете себя герцогом?» — спросила она мягко, но брови так насмешливо изогнулись. Хоэль хмыкнул, только совсем не весело. Он сам над собой потешался по поводу герцогства, но выслушать такое от жены — пусть даже жены по принуждению, было обидно.

Катарина вошла в дом, а он продолжал слоняться по саду, гадая, для чего явился этот самый де Лара. Лара были знатной и многочисленной фамилией. И богатой. Наверное, и сам гость — знатный, богатый, важный. Какой-нибудь замшелый дед, приехавший читать нравоучения. Или толстопузый брехун, вроде Хименеса. Или

Нет, устоять перед соблазном увидеть с кем там разговаривает его жена, не было никакой возможности. В конце концов, разве он не имеет права прогуляться по саду? Насвистывая, Хоэль прошелся по гравийным дорожкам и остановился напротив окна гостиной. Вокруг были разбиты клумбы с розами, цветы так и лезли в окно — нагло, никого не стесняясь, укладываясь бутонами на подоконник.

Хоэль подосадовал, что нельзя так же, как они, засунуться в окно. Конечно, он мог бы, но жена будет недовольна. Жена! Недовольна! И двух дней не прошло, а он уже ведет себя, как мальчик при строгой мамочке. Надо поскорее убираться из этого дома, где все слишком хорошо для него.

Остановившись напротив гостиной, Хоэль словно ненароком повернулся к дому, делая вид, что любуется окрестностями, а на деле пытаясь высмотреть, что происходит в комнате. К огромной досаде, ему удалось увидеть только противоположную стену и краешек рамы странной картины, на которой, как он помнил, была изображена красивая женщина с безмятежным лицом, попирающая босой ногой отрубленную мужскую голову.

Едва сдержавшись, чтобы не плюнуть, Хоэль хотел уже уйти, но тут заметил, что окно притягивало не только его и цветы. Кое-кто сидел среди роз и подслушивал. Лусия. Донья Пигалица, которой впору называться донья Длинные Уши. Подруга и компаньонка, а по совместительству еще и чертова проныра, которая так и напрашивалась, чтобы ее проучили.

Хоэль подкрался к ней со спины и в тот момент, когда Лусия вытянула шею, чтобы лучше расслышать, о чем говорят в комнате, обхватил одной рукой поперек туловища, а ладонью другой руки пришлепнул девице рот, чтобы не заорала с перепугу. Она издала нечто вроде всхлипа и задергалась, как марионетка, которую разом дернули за все ниточки. На короткий миг Хоэлю стала видна гостиная — почти вся. И то, что он там увидел, ему совсем не понравилось. И услышал — тоже.

— я рассчитываю на вашу дружбу, — говорила Катарина необыкновенно мягким голосом.

— Она всегда ваша, — вторил ей мужской голос, — и не только она.

Хоэль покривился, потому что его жену весьма недвусмысленным образом держал за руку какой-то франт — вовсе не старый и не толстопузый, а очень даже молодой, и форменный стройняшка. К тому же, чистенький и напомаженный, как барышня. Он держал веер — костяной, с нарисованными розами Так, веер с розами. Хоэль припомнил, что именно его он видел у жены несколько минут назад. Получается, она отдала франту свой веер? Подарила?..

Но медлить не следовало, поэтому Хоэль, оставив неприятные размышления, утащил брыкающуюся, как коза, Лусию за угол — и вовремя. Потому что находившиеся в гостиной замолчали. Наверняка, услышали возню. Но что они там болтают — это их дело, а никак не доньи Пигалицы.

Хоэль приволок упирающуюся Лусию к беседке и втолкнул внутрь. Девушка отбежала от него на несколько шагов и первым делом достала кружевной платочек, чтобы вытереть лицо.

— Варвар! — выкрикнула она с ненавистью. — Как вы посмели прикоснуться ко мне! Невежа! Мужлан!

Собственно, ничего нового Хоэль не услышал, и чтобы уязвить нахалку еще сильнее, поплевал на ладонь, которой зажимал ей рот, и вытер ладонь о штаны.

— Вы — задохнулась Лусия, — вы чудовище!..

— Пусть так, — согласился Хоэль, преграждая ей путь, когда она хотела выскочить наружу. — Но уши у меня обыкновенные, и не шевелятся, и я не сижу в кустах под чужими окнами.

Лусия пошла красными пятнами и немедленно разревелась.

— Эй, прекратите, — велел Хоэль и нахмурился. — Слезами меня не разжалобить, донья Длинноухая. И нечего сырость разводить. Какого черта вы подслушивали? Шпионите за своей хозяйкой?

— Как вы могли подумать?! — тут же вскинулась она.

— Тогда зачем? — широко расставив ноги, Хоэль загораживал выход, и взгляд Лусии метнулся к крохотному окошку, чем она выдала себя с головой. — И не думайте, донья, — предостерег он ее. — Я вас за задницу поймаю.

Лусия уселась на скамейку и заревела с новой силой, уткнувшись в кружевной фартучек.

— Что же вы так воете? — спросил Хоэль. — Надеюсь, это раскаянье?

Она свирепо посмотрела на него, но ее свирепость Хоэля ничуть не обескуражила. Тем более что со стороны дома послышались голоса жены и дона де Лара. Они прощались, и Катарина просила заходить при первой же возможности. Хоэль отвлекся, чтобы поглядеть на парочку. Хотя, какое ему дело, чем они там занимаются? Разве у такой красивой женщины не может быть любовника? Особенно если она постоянно вдова. Может, де Лара — как раз он и есть. Любовник. Но мысль о любовнике жены ему совсем не понравилась, и он испытал страстное желание расквасить франту миловидную мордашку под берберские узоры.

Лусия воспользовалась этим и попыталась выскочить из беседки, толкнув Хоэля в грудь. Ничего хорошего из этого не получилось, потому что Хоэль даже не двинулся с места, а Лусия отлетела от него, как горошина.

Она ударилась о лавку локтем, едва не упав, но снова бросилась на Хоэля.

— Да вы взбесились, что ли, донья? — спросил он, вмиг скрутив ее и зажав под мышкой. Возня с Лусией помешала ему расслышать последние слова, что Катарина сказала дону де Лара. — Вот из-за вас, донья Пигалица, все пропустил, — попенял он. — Вас в детстве не пороли?

— Что?! — пискнула она, полузадушенная.

— Не пороли, — понял Хоэль. — А зря. Вы бы тогда вели себя достойно

— Что?!

— Но мы можем исправить ошибку ваших воспитателей, — продолжал Хоэль.

Катарины уже не было видно — она вернулась в дом, и теперь все внимание можно было уделить Лусии.

— Что это вы собираетесь делать, позвольте спросить?! — заверещала камеристка, когда Хоэль, задумчиво примерившись, начал отламывать гибкий прут.

— А вы как думаете? — ответил он вопросом на вопрос. — Явно не букет собираю.

Он отломил второй прут, и Лусия завизжала в голос, пытаясь укусить своего мучителя.

— Не посмеете! Не посмеете! — вопила она, но Хоэль мигом прихлопнул ей ротик. Хоть и со сломанными пальцами, с этой слабосильной пташкой он справился на раз-два. Да что там, и со сломанными руками бы справился.

— Вы же посмели подслушивать, — заметил он, отламывая третий прут и многозначительно потряс розгами перед личиком Лусии, а потом участливо спросил: — Боитесь?

От ужаса глаза у Лусии стали огромными, и Хоэль решил, что пока с нее хватит.

— Но можем обойтись и без порки, — сказал он, примиряющее.

Говорить Лусия не могла, но очень быстро заморгала, показывая, что и она готова обойтись без нее.

— Если будете хорошей девочкой — продолжал коварно Хоэль.

Тут Лусия насторожилась, и Хоэль прямо услышал ее мысли — кто знает, чего запросит это чудовище, которое напало даже на служанку ради своих низменных инстинктов, поэтому лучше позор от порки, чем позор от от В глазах девушки снова появились слезы, и Хоэль поспешил этим воспользоваться.

— Расскажите мне, о чем эти двое болтали в гостиной, — сказал он вкрадчиво, — и я забуду, что поймал вас под окошком.

Он ослабил хватку, убирая ладонь, чтобы Лусия могла говорить, и она заговорила немедленно:

— Вы хотите, чтобы я шпионила за донной?! Никогда!

— Но именно это вы и делали, дорогуша, — не поверил ее порыву Хоэль. — Так что? Секреты или — он помахал прутьями.

— У вас пальцы сломаны! — взвизгнула Лусия.

— Ничего, с таким плевым делом я справлюсь, — заверил ее Хоэль. — Но вы не желаете говорить? Там, в гостиной, были такие неприличности, что предпочтете молчать даже под пытками?

— Неприличности?! Как вы смеете говорить подобным образом о Катарине!

Сама того не зная, она доставила Хоэлю огромное удовольствие. Значит, нежностей между Катариной и франтом не было, и это было приятно. Не то чтобы его волновали любовные похождения вдовушки, но быть рогоносцем на второй день брака — не вариант, вообще не вариант.

— Значит, будете молчать? — спросил он.

— Как могила, — ответила Лусия дрогнувшим голосом.

Хоэль смотрел на ее зареванное, но решительное личико, и неожиданно смягчился:

— Хорошо, храните секреты вашей хозяйки, я уважаю ваше право.

Лусия немедленно посмотрела на розги, которые он все еще держал, и отвела взгляд.

— Не радуйтесь, — пообещал ей Хоэль. — Вопрос насчет порки не решен.

Она заметно задрожала, хотя и старалась храбриться.

— Кто такой этот де Лара? — начал расспросы Хоэль. — Он женат?

Компаньонка наморщила лобик, усиленно соображая, можно ли ей рассказать об этом. Но в вопросе не было ничего крамольного, а Хоэль так выразительно помахал прутьями, что Лусия решилась:

— Он не женат!

— А с чего заходит к донье вдове?

— Дон Тадео был другом покойного мужа Катарины. То есть донны Катарины.

— Какого по счету мужа? — уточнил Хоэль. — Говорите конкретнее, дамочка, их трое преставилось, насколько я помню.

— Дон Тадео был дружен с доном Анджело, третьим и последним мужем донны, — торопливо ответила Лусия. — Они выросли вместе и вместе служили в столице. Дон Анджело был ранен и получил отпуск, он вернулся домой, а донна Катарина как раз вернулась из монастыря, где оплакивала смерть дона Серхио. Дон Анджело был очарован, ухаживал за донной, а потом

— А потом они поженились, и он умер, — перебил ее Хоэль. — Донья, меня не интересуют умертвия

Тут Лусия охнула и набожно перекрестилась.

— меня интересуют живые. И поэтому я желаю знать, с какими намерениями этот дон Тадео шастает сюда. Может он хотел стать четвертым герцогом дель Астра? Охотник за денежками и титулом?

— Вы вы!.. — от возмущения компаньонка не находила слов, но потом выпалила: — Вы не смеете говорить в таком тоне о нем! Он он самый чудесный, добрый, умный человек на всем свете! Он — настоящий рыцарь, не то что некоторые!..

Намек был более чем прозрачен. Хоэль, прищурившись, смотрел на личико Лусии — она преобразилась, куда только девались злость и высокомерие. Глаза засияли, щеки вспыхнули румянцем Ну что ж, все яснее ясного.

— Э, да вы влюблены в него, как кошка, — протянул Хоэль. — В этого де Лара.

— Что?! — пискнула Лусия, хватаясь за сердце.

— Бросьте, что я не видел влюбленных кошек? Простите, женщин — забросив в угол прутья, Хоэль сел на лавку, вытянув ноги. Если что — задержать донну Безответно-влюбленную, он всегда успеет. — Значит, и тут подружка вас обошла?

— Обошла?!

— Прекратите притворяться, — Хоэль засмеялся. — Она богата, красива, от мужчин отбоя нет, да еще и ваш франтик за ней ухаживает. Она ему веер подарила, вот коварная

— Не подарила! Дон Тадео сам его взял, чтобы починить!

— А, значит, не подарила, — от этой новости настроение у Хоэля улучшилось. — А дружбу и что-то там еще он ей просто так предлагал, по доброте душевной?

— Конечно, по доброте! — так и вскипела Лусия. — Дон Тадео — благородный рыцарь! На него можно положиться! Он бы он бы — она закусила губу, взглянула отчаянно и выпалила: — Он бы женился на ней, когда закончился траур! И Катарина была бы счастливейшей из женщин!

— Интересно-то как, — Хоэль подался вперед, оперевшись локтем о колено. — И вы вот так просто смирились, чтобы ваша удачливая подружка забрала мужчину, в которого вы втюрились?

— Как вы смеете!

— Да бросьте, будем говорить напрямик, — сказал Хоэль грубо. — Чего вы так расфыркались? Теперь он свободен и полностью ваш.

— Вы не понимаете, — заговорила Лусия, сжимая кулаки. — Вы совсем ничего не понимаете. Неужели вы думаете, что я ради мужчины пожертвую счастьем своей горячо любимой подруги? Я с ней с детства, знаю ее лучше всех, умру за нее, если потребуется. А вы Появились и разрушили все! Все из-за вас! — крикнула она ему в лицо. — Вы даже не представляете, как ей навредили! Зря она вас пожалела! Не стоите вы ее жалости, совсем не стоите!

Слово «пожалела» ударило больно, но Хоэль не показал виду, что уязвлен, а Лусия продолжала, распаляясь все сильнее:

— Я страшусь представить, что скажет донна Флоренсия, когда вернется!

— Ну-ка, с этого места поподробнее, — велел Хоэль. — Донья Флоренсия у нас кто?..

Лусия замолчала, уставившись на него, и только через несколько секунд вопрос достиг ее сознания.

— Донна Флоренсия, — сказала она с таким видом, словно говорила о Святом Папе, — матушка донны Катерины, она будет очень недовольна, когда узнает

— Матушка доньи Катерины померла, насколько я понял, — перебил ее Хоэль. — Значит, донья Флоренсия — мачеха?

— Да, — произнесла с запинкой Лусия.

— Тогда говорите все, как есть, — посоветовал ей Хоэль. — Мачеха приедет и будет ругать вашу хозяйку. За что? За то, что она вышла замуж?

— За то, что вышла замуж за вас! — прошипела Лусия. — Это позор для дель Астра!

— Полегче, полегче, донья Шипучка. Что-то я не пойму, ваша хозяйка трижды вдова, но мачеха будет ее ругать? А не наплевать ли Катарине на мачеху?

Краска мигом сбежала с лица Лусии, и она села на скамейку, напротив входа, сложив руки на коленях.

— Ага, так тут донья мачеха всем заправляет? — понял ее молчание Хоэль. — И ваша хозяйка и за расходы перед ней отчитывается? Это потому вы так нелюбезно наорали на меня утром?

Лусия метнула в него злой взгляд и отвернулась.

— Чудны дела, — протянул Хоэль. — Совсем ничего не понял. Эта милая донья, которая Флоренсия, живет в этом доме? Когда не шастает по столицам?

— Нет, донна Флоренсия живет в замке Звезд, — пояснила Лусия, как будто нехотя. — Это фамильная резиденция дель Астра, а этот дом — наследство покойной матушки донны Катарины.

— Значит, мачеха заняла родительское гнездышко? — понял по-своему Хоэль.

Лусия протестующее вскрикнула, но следующий вопрос заставил ее вскрикнуть еще громче и вскинуть голову.

— А где хранятся все деньги вашей хозяйки?

— Почему вы спрашиваете?! — возмутилась Лусия. — Только не говорите, низкий человек, что вы намерены обобрать ее!

Это было уже слишком, а Хоэль и так уже долго терпел. Лусия только моргнула, когда он оказался рядом с ней, припечатав взглядом к скамейке.

— Послушайте, донья, — сказал Хоэль голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Ваша хозяйка спасла меня, и я ей многим обязан. А если посмеете подозревать, что я позарюсь на ее богатства или титул, я вас точно выпорю, по нежному задику, чтобы неделю сидеть не смогли. Понятно?

Она втянула голову, не смея пошевелиться, а Хоэль прошел к порогу и остановился, оперевшись плечом о косяк.

— Где хранятся ее финансы? — повторил он.

— В банке Медичи, — ответила Лусия. — У них кабинет здесь, в Тьерге. Семейный банкир — дон Вилфредо.

— Дружок мачехи?

— Простите?! — Лусия возмущенно вскинула на него глаза.

— Плохо слышите, донья? С мачехой этот добрый дон на короткой ноге?

— Дон Вилфредо — крестный отец донны Фелисаны, — вынуждена была признать Лусия.

— Это еще кто?

— Дочь донны Флоренсии от первого брака.

— Очень интересно, — Хоэль нечаянно выглянул из беседки и увидел, как Катарина опять вышла из дома — на сей раз навстречу молодой особе в сопровождении старой карги. Дамочки были наряжены ярко и пестро, как попугаи, и рядом с ними Катарина в своем черном платье выглядела, как королева в изгнании, которую решили посетить прежние подданные, у которых все хорошо и замечательно.

Молодая дама протянула желтый конверт, и Катарина, помедлив, приняла его. Но лицо у нее при этом окаменело, и Хоэль почувствовал неладное. Нет, ей не нравились гостьи. И их приход был явно ей не по душе.

Дамы перебросились парой фраз, а потом Катарина коротко поклонилась, сделав шаг к калитке, словно желая проводить женщин, но молодая особа что-то защебетала, тряся веером, по-видимому, не желая уходить. Снова пара фраз, и Катарина снова кланяется и делает еще шаг к калитке, но девица хватает ее под руку, подталкивая к дому.

Лицо Катарины приобрело уже знакомое Хоэлю выражение — замкнутой непримиримости. Это когда есть, что сказать, но воспитание не позволяет.

Старшая донна подхватила Катарину под руку с другой стороны, и попугаистые дамы направились к дому, и Катарина подчинилась — обреченно, как будто ее вели на казнь.

— С тобой потом разберусь, головешка, — сказал Хоэль Лусии, позабыв об уважительном «донья». — Поговорим еще, — и вразвалочку пошел к женщинам.

9.

Вы поедете на бал?

— Будет очень весело, — уверяла донна Забель, увлекая Катарину в дом, в то время как тетушка донны Забель — донна Пепита цепко ухватила Катарину под локоть с другой стороны. — Это будет прелесть, что такое! Сначала угощение в саду, потом маскарад и танцы, а потом — фейерверк! Мой муж постарался, ведь не каждый день помолвка у единственной дочери, — она посмотрела на Катарину насмешливо-ласково, поверх веера из страусиных перьев. Веер был похож на снежную лавину, а рукоятка инкрустирована серебром и перламутром. Экстравагантная и красивая вещица, посмотрев на которую оставалось только тайком вздохнуть.

Донна Пепита вышагивала рядом с Катариной с сухим высокомерием, задирая острый нос к самому небу, и было удивительно, как не сваливалась с ее головы бархатная шапочка, расшитая жемчугом, янтарем и золотом.

Катарина ни в коем случае не хотела, чтобы они заходили в дом, но сказать об этом прямо было немыслимо — невежливо, бестактно, грубо. Она шла, подталкиваемая благородными доннами, как на виселицу, держа конверт, который только что вручила ей донна Забель. Зачем эти дамы явились с приглашением? Хватило бы просто отправить служанку. Но нет, пришли сами, хотя до этого никогда не посещали ее дом, охотнее приезжая в гости к мачехе. И еще они постоянно сплетничали. Пожалуй, во всей Тьерге не было таких отъявленных сплетниц. Заметив, как обе дамы посматривали по сторонам, Катарина поняла причину их приезда — конечно же, они хотели взглянуть на страшного убийцу, взглянуть на ее мужа.

— Благодарю за приглашение, — мягко сказала Катарина, делая последнюю попытку остановить их, и замедлила шаг, — я вынуждена отказаться

— Добрый день, доньи! — раздалось за ее спиной.

И впору было простонать, вопрошая небеса — за что они попустили подобную несправедливость, потому что на радость сплетницам к ним шел дон Хоэль собственной персоной.

Разумеется, донна Забель и донна Пепита тут же воззрились на него, жадно рассматривая. Катарина только горестно покачала головой — теперь точно сплетням не будет конца. И зачем Хоэлю надо было выходить? Разве его звали?

— Смотрю, у нас сегодня гость за гостем, — объявил ее муж, подходя ближе и кланяясь дамам с такой любезностью, что это казалось почти оскорбительным. Впрочем, возможно, так казалось одной Катарине. — Чем обязаны? — продолжал он разыгрывать роль гостеприимного хозяина, а Катарина подавила желание наступить ему на ногу, чтобы не паясничал.

— Донна Забель принесла приглашение на маскарад, — торопливо произнесла она, надеясь, что любопытные дамы уйдут. — Я как раз говорила, что не смогу пойти

— В честь помолвки моей дочери с доном Микелом будет грандиозный праздник, — услужливо объяснила донна Забель. — Вы тоже приглашены дон. Мой муж будет рад увидеть вас с вашей прекрасной женой. А сейчас донна Катарина приглашала нас на чашку чая

— О! — только и произнесла Катарина. Разумеется, никаких приглашений с ее стороны не поступало, но гостьи, видимо, поняли все так, как захотели.

Хоэль вдруг бросил на жену быстрый и внимательный взгляд — как вспышка в лицо, отчего Катарина замерла, словно птичка, встретившая змею.

— Пригласила на чай? — не очень вежливо перебил Хоэль благородную донну, которая уверяла, что ей ужасно хочется поболтать с донной Катариной за чашечкой чая и обсудить некие мелочи. — Очень мило с ее стороны пригласить вас, как и мило с вашей стороны, дорогая донья, что вы изволили притащиться то есть осчастливить своим визитом. Сразу видно, что в этом городишке живут сердечные люди!

— Будут угощение, танцы, а потом фейерверк, — продолжала донна Забель, беззастенчиво глазея на него.

— Даже фейер как? — переспросил Хоэль.

Донна Забель засмеялась, прикрывшись веером, и пояснила:

— Фейерверк, дон. Мой муж прекрасно умеет делать фейерверки, вам понравится.

— Сожалею, но я в трауре, — напомнила Катарина. — Вы были очень любезны, что вспомнили обо мне, но

— Но с чаем ничего не выйдет, дорогие доньи, — радостно подхватил Хоэль. — Потому что сейчас мы с моей милой кошечкой хотим побродить по саду. Вы же не будете столь жестоки, что помешаете нашему семейному счастью? Так что — вон калитка, если вы позабыли.

Донна Забель открыла рот и забыла закрыть, а донна Пепита извлекла из бархатной сумочки лорнет и навела на Хоэля, рассматривая его, как диковинную зверушку. Катарину бросило в холодный пот. Зачем надо давать лишний повод для насмешек? Ладно бы только она знала, что у дона Хоэля речь, как у конюха, но для чего выпячивать это при всех? Кошечка! Он назвал ее кошечкой! Ни один из ее прежних мужей не позволял себе такой фамильярности при посторонних.

— Но донна Катарина совсем — начала донна Забель, и не думая разворачиваться туда, куда ее послали — к калитке.

Не слушая ее, Хоэль подался вперед, заглядывая в лорнет донны Пепиты и хохотнул:

— Забавные стекляшки! Я видел такие у старины Карло. Вы его знаете, доньи? Он королевский постельничий. Получил место из-за папаши, он у него наместник в Хилоке, важная птица. Да вся беда, что глаза у Карло — как у столетней старухи

Донна Пепита, которую невзначай сравнили со столетней старухойЮ поджала губы с видом оскорбленной добродетели, и теперь уже Катарина поднесла платок к лицу, скрывая улыбку, которую не смогла удержать, несмотря на раздражение.

А Хоэль продолжал, между делом оттесняя достойных дам от жены и разворачивая по направлению к выходу:

— Представьте, однажды Карло вместо таза для умывания подал королю горшок, и его величество окунул туда руки, — он оглушительно засмеялся. — А что — и таз, и горшок были серебряные, а Карло с трех шагов родную маму не узнавал! Так он тоже себе такие стекляшки приобрел, король велел. Наверное, побоялся — вдруг Карло ему в следующий раз горшок вместо кувшина с питьевой водой подаст.

Лицо донны Пепиты вытянулось, и она поспешно спрятала лорнет, а донна Забель захлопала глазами, не зная, что сказать. Катарине хотелось провалиться сквозь землю — ей было и стыдно, и смешно, и она произнесла, глядя на мужа с выражением:

— Вы не могли бы пройти в дом? Я велела Эбрурио отнести корреспонденцию в гостиную, но передумала. Попросите его отнести все в кабинет?

Но Хоэль не ушел, и, похоже, уходить не собирался.

— Она хочет, чтобы я турнул Эбрурио, — доверительно сообщил он дамам, — слуги тут совсем распоясались. Но что поделать, если в доме не было мужчины?

Донна Забель и донна Пепита быстро переглянулись, и донна Забель кашлянула, прикрывшись веером.

— Но теперь мужчина в доме есть, — заверил их Хоэль, — поэтому моей кошечке не о чем больше беспокоиться. Я знаю, что делать с ленивыми слугами и назойливыми мухами то есть гостями. Нет, добрые доньи, конечно же, это не о вас. Вы-то, наверняка, самый цвет этого городишки? Аристократки и все такое, а? — он подмигнул и легонько толкнул донну Забель локтем в ребра, отчего она едва не свалилась в кусты. — Но сегодня такая жара — прямо адово пекло, не находите, старые переч то есть прекрасные дамы? Так что вам лучше поторопиться. Домой, домой! Солнце вон уже как припекает, стекляшки — он хохотнул, указывая на бархатную сумочку донны Пепиты, — запотеют.

— Очень приятно было с вами познакомиться ближе, дон, — сказала донна Забель, беря под руку донну Пепиту, и они обе поплыли к калитке.

Катарина сжимала конверт с приглашением, испытывая дикое желание ударить им Хоэля по физиономии. А он махал рукой удалявшимся женщинам с самым радушным видом.

— И к чему было устраивать этот спектакль? — спросила Катарина, когда дамы удалились настолько, что не могли их слышать.

— Э-э — муж почесал грудь тыльной стороной ладони и признался: — Они, вроде, вам досаждали, вот я их и выпроводил. Нет?

— Они пришли посмотреть на вас, глупая вы голова, — сказала Катарина страдальчески, взмахнула конвертом и пошла к дому.

Хоэль поспешил за ней, не отставая ни на шаг.

— Вы вроде как рассердились, донья? — спросил он. — Потому что я вылез, что ли?

— Именно, — они зашли в дом, Катарина закрыла двери и повернулась к мужу, глубоко вздохнув, чтобы не наговорить в горячке лишнего. — Давайте договоримся, что вы не станете выходить навстречу моим гостям. Разрешите мне самой распоряжаться своей жизнью. Я ценю ваше желание помочь, но прошу — не вмешивайтесь. Я взрослая женщина и могу сама

— Взрослая женщина, которая отчитывается перед мачехой за десяток монет? — невинно спросил Хоэль.

Катарина застыла, комкая конверт и не замечая этого.

— И живете в доме матери, а не в замке отца?

— Это мой выбор! — возмутилась Катарина. — Мне приятнее находиться там, где жила моя мама

— А не там, где поселилась ваша мачеха со своим выводком, — закончил Хоэль.

— Вам не следует — еле выговорила Катарина. На нее разом нахлынуло столько чувств, что в груди стало тесно. Как он смеет говорить такое? Он, которого она пожалела, спасла И вот такое о ней и ее семье?..

— А вы приумолкли, — Хоэль внимательно наблюдал за ней. — Значит, не так уж я не прав.

Катарина молчала, собираясь с мыслями. Сейчас она скажет ему, ответит

— Вы ведь хотите поехать на этот маскарад? — спросил вдруг он, и Катарина захлопала глазами.

— А я

— Вам ведь не слишком много веселья перепадало за последние годы? — продолжал Хоэль. — В столице праздник, а вы сидите в этом тараканьем городишке. И маскарад бы вам ручкой помахал из-за траура. Но теперь-то вы замужем. И никакого траура, — последние слова он почти пропел, наклоняясь к ее уху. — Там что если вам хочется повеселиться — идите и веселитесь. Никто вас за это не осудит.

Катарина скептически посмотрела на него.

— А если какие-нибудь сплетники и начнут трепать языками, — продолжал он невозмутимо, — просто наплюйте на них. Или мне скажите. Я умею укорачивать слишком длинные языки.

— Всему городу вы языки не укоротите, — сказала Катарина, проходя в гостиную. — Вы вели себя невежливо, Хоэль, очень невежливо. Я прошу, не надо выходить к моим гостям.

— Если честно, меня бесят ваши гости, — заявил он, следуя за ней, как на веревочке. — Тому франту, что забрал ваш веер, я бы заехал по носу пару раз.

Теперь она посмотрела на него с ужасом:

— Вы не сделаете ничего подобного!

— А что, есть повод? — спросил он, ничуть не смутившись.

— Вы ужасны, — сказала она, бросая конверт на стол. — Но надеюсь, мы договорились.

Он промычал что-то, что можно было одинаково принять и за согласие, и за отказ. На том разговор и закончился.

Несколько последующих дней в Каса-Пелирохо прошли спокойно. Катарина встречала мужа только за столом, где он молчал, как рыба, с завидным аппетитом поглощая жаркое и наваристые супы, заказанные в траттории, и уже на третий день обошелся без помощи жены, самостоятельно удержав ложку.

Для него Катарина заказала еще и кофе — тайком, через Лусию. Ее верная подруга почему-то стала необычайно молчалива, и в присутствии Хоэля старалась побыстрее удрать. Конечно, Хоэль — не самая приятная компания, но убегать, по мнению Катарины, причин не было. Иногда она видела, как Хоэль слоняется по саду или болтает со слугами. О чем можно говорить со слугами? Но все это были сторонние, совершенно не нужные мысли, потому что сейчас ее заботило другое. Приближалась премьера очередной пьесы Гарсиласо де ла Васо, и пропустить это зрелище было просто невозможно. Катарина старалась посещать все премьеры своих пьес, и делала это не столько для того, чтобы потешить тщеславие, сколько чтобы послушать зрителей. Что им нравится, а что — нет. Какие герои находят отклик в душах, а какие оставляют равнодушными. Что заставляет людей смеяться, а что — плакать. Иногда она прямо там же, перед уличной сценой, придумывала новую историю — еще искрометнее, еще веселее и забавнее.

В субботу, после утренней мессы, на площади были установлены театральные подмостки — Катарина видела сквозь щелочку между занавесей кареты, и даже сердце задрожало от предвкушения.

Сказавшись нездоровой, она избавилась от Лусии и отпустила слуг, уверив, что они с Хоэлем обойдутся холодным ужином. Слуги были только рады, а Лусия долго и нудно предлагала вызвать врача, пока Катарина не отправила ее с письмом к настоятельнице монастыря, попросив прислать свежего меда и новые четки.

— Не хочу оставлять тебя с этим, — сказала Лусия страдальчески, уже стоя на пороге в дорожном плаще. — Ты уверена, что справишься без меня?

— Все будет замечательно, — заверила ее Катарина, изнывая от нетерпения, — только не езжай в ночь — оставайся переночевать в монастыре. Мать Кассильда будет рада, а я буду спокойна.

— Я вернусь утром, — заверила ее Лусия, поцеловала на прощание и отбыла, забрав карету и кучера.

Но карета была не нужна. После ужина Катарина пожелала Хоэлю спокойной ночи и мышкой пробежала в садовый домик, чтобы переодеться. Укороченная коричневая юбка, яркий полосатый черно-красный передник, желтая кофта и черный корсаж, черная косынка, полностью скрывавшая волосы — и вместо благородной донны на Катарину из зеркала смотрела бойкая простолюдинка. Надев полумаску и набросив на плечи цветастую шаль, Катарина дождалась сумерек и выскользнула из домика, заперев двери. Осталось выйти через заднюю калитку и

— И куда это вы собрались? — раздался голос Хоэля над самым ее ухом. — Маскарад, вроде, не сегодня.

Катарина метнулась бежать, но муж преградил ей дорогу, заглядывая в лицо.

— Вы основательно подготовились, донья. И кто вас ждет? Любовник?

10.

Представление начинается

— Да как вы смеете!.. — Катарина почувствовала, что краснеет.

— Вообще-то, я ваш муж, если не забыли, — сказал Хоэль каким-то новым тоном — без дурашливости, необыкновенно серьезно и грустно.

Катарина едва осмелилась поднять на него глаза. Муж стоял, привалившись плечом к двери садового домика, зажав в зубах травинку, и лицо у него было каменное. Он и правда думает, что она отправляется на свидание? Но ей-то какое дело? Пусть думает, что хочет, и

— Нет, — сказала она решительно, — я всего лишь хотела посмотреть уличное представление. Сегодня на площади показывают «Трактирщицу» Гарсиласо де ла Васо. Это известный поэт в Арагоне.

— Благородные доньи смотрят уличные спектакли? — спросил Хоэль, внезапно заинтересовавшись.

— Бывает и такое, — ответила Катарина с нервным смешком. — Так что можете быть спокойны, добрый дон, вашей и моей чести ничего не угрожает.

— Но дело-то позднее, — сказал он и выплюнул изгрызенный стебель душистого горошка, — вам не следует бегать по городу одной. Я пойду с вами.

— Пойдете со мной? — изумилась Катарина. — Это как понимать?

— Я тоже люблю уличные спектакли, — заверил он ее. — Насладимся зрелищем вместе. Вы же не против?

«Хочет меня проверить», — подумала Катарина и даже не поняла — обидела или, наоборот, повеселила ее эта новость.

— Хорошо, — дернула она плечами. — Только вас в Тьерге знает каждая собака. Завтра же по городу разнесут, что герцог и герцогиня дель Астра болтались с простолюдинами, на площади.

— Но вас-то не узнают, — не остался он в долгу. — Если ссудите мне на вечер шапку и камзол, то и я буду почище, чем в маскараде.

Катарина закусила губу, смерив его взглядом с головы до ног, а потом усмехнулась:

— Что ж, пойдемте.

В конце концов, почему бы и нет? Появиться на представлении в сопровождении мужчины, мужа — не так опасно. В прошлый раз к ней пристали подвыпившие торговцы, и пришлось спасаться бегством. Зачем рисковать лишний раз?

Проводив Хоэля в свою спальню, Катарина открыла сундук, где лежала одежда бедняги Анджело, которую надо было давно пожертвовать церкви, но дело это все откладывалось.

— Выбирайте, — указала она, и Хоэль заглянул в сундук, потирая подбородок.

— Вот то, что нужно, — он вытащил простую черную куртку, которую третий муж Катарины надевал, отправляясь на прогулку верхом, и достал черный платок. Спрятав шевелюру под платком, Хоэль сразу стал похож на испанского пирата, только золотой серьги в ухе не хватало. Нахлобучив соломенную шляпу, он совершенно преобразился. — Ну как вам, кошечка? — он оглядел себя в зеркало, очень довольный, и Катарина хихикнула, не сдержавшись.

— Идемте уже, — поторопила она, стараясь не показать, как позабавило ее это переодевание. — Представление скоро начнется, а я люблю смотреть из первых рядов.

Они вышли из дома никем не замеченные, пробежали по кривым улицам Тьерги и вынырнули из крохотного переулка на главную площадь. Совсем недавно здесь собирались повесить дона Хоэля Доминго, прозванного Драконом, а теперь горожанам предстояло другое, не менее захватывающее зрелище.

— Де ла Васо — большой шутник и кутила, — рассказывала Катарина мужу, взяв его за руку, чтобы не потеряться в толчее. — Все мои знакомые донны влюблены в него, хотя некоторые, скорее, палец себе отрежут, чем в этом признаются. Но признаются или нет — а песенки его напевают, и совсем не прочь, чтобы он сам пропел их под окнами.

— Бабник, значит, — проворчал Хоэль.

— О, я бы сказала — дамский угодник, — засмеялась Катарина. — Он парень не промах, если судить по стихам!

— Вы в него тоже влюблены? Как ваши знакомые доньи?

Катерина покраснела, но постаралась сохранить шутливый тон:

— Благородная донна никогда не признается, что влюблена в кого-то, кроме своего мужа.

— Надо же, — пробормотал Хоэль, посмотрев на нее как-то странно.

Этот взгляд смущал, пугал и волновал, и Катарина поспешила сменить тему:

— Пьеса, которую мы будем смотреть, она новая. Поэтому столько народу. Приезжают даже из других городов. Будьте уверены, даже важные господа придут поглазеть.

— Зачем вам прятаться? — спросил Хоэль. — Мы могли бы приехать сюда открыто.

— Нет-нет, этого точно делать не стоит, — возразила Катарина, — дело в том, что, — она поманила Хоэля, заставляя наклониться, и поведала ему на ухо: — Дело в том, что шутки дона де ла Васо иногда очень фривольны, и слушать их благородным дамам не полагается.

— Будь он грубияном, вам бы не понравилось.

— И вольности можно говорить изящно, — ответила Катарина, ловко минуя прохожих и проплывая между людьми, заполнившими площадь, как юркая рыбка между камнями.

До представления еще оставалось около четверти часа, и чтобы скрасить ожидание, Катарина купила себе и мужу по горячей вафле, которые жарили торговцы на переносных жаровнях. Для себя Катарина выбрала с вишневым вареньем, а для Хоэля — вафлю с начинкой из квашеной капусты, тончайших ломтиков сала, грецких орехов и кусочков голубого сыра.

— Мне стыдно вас объедать, — признался Хоэль, — но я все отдам со временем, не беспокойтесь

— Ешьте уже, — добродушно подтолкнула его локтем Катарина.

Неужели, он думает, что она станет требовать с него несколько медяков за уличную еду? Сегодня праздник, и все должны быть довольны и радостны.

Супруги устроились возле фонтана, уплетали вафли и глазели по сторонам — всюду были нарядные мужчины и женщины, многие в масках и старинных костюмах, торговцы и цыганки шныряли по толпе, предлагая свои товары — одни сласти, лакомства и питье, а другие — услуги иного рода. Катарина искоса посматривала на мужа. Какой он, все же, красивый. Высокий — возвышается над всеми на целую голову. Сейчас его лицо уже не было таким исхудавшим и изможденным, как перед казнью, и Катарина не могла не отметить, благородство черт, горделивую осанку Ах, если бы ее муж еще рта не раскрывал!

Она подавила вздох и доела вафлю, вытерев пальцы платочком.

И все же — красив. Очень. И женщины смотрят на него беззастенчиво, завлекательно улыбаясь.

Словно в ответ на ее мысли, Хоэля тут же попыталась взять в оборот миловидная, молодая еще цыганка — красивая яркой, южной красотой, смуглая, с алым цветком в массе черных кудрей.

— Хочешь, Нана погадает, красавчик? — спросила она развязно, выпятив бедро и уперев в него кулак. — Нана умеет гадать и берет недорого.

Говоря так, она скользнула по Хоэлю взглядом — сверху вниз, оценивающе, одобряюще, чем сразу взбесила Катарину. Нет, это не ревность, напомнила она себе, но хоть какие-то приличия должны быть даже у дикарей. Она еще крепче сжала руку мужа и повела его прочь, поближе к сцене.

Цыганка расхохоталась, показав белые, как чищеный миндаль, зубы:

— Первый раз вижу, чтобы дракона вели на ленточке, как ягненочка!

И Катарина, и Хоэль обернулись одновременно — резко, с раздражением — куда только делось праздничное настроение. Катарина смотрела на цыганку пристально, с неприязнью — неужели, узнала дона Дракона? Ах, следовало бы и ему надеть маску!

Хоэль дожевал остатки вафли и — к ужасу Катарины — быстро облизнул пальцы.

— Иди-ка своей дорогой, — бросил он цыганке. — Не доверяю я вашему племени, — а потом обернулся к жене: — Держите кошелек покрепче, кошечка, иначе обчистят — и не заметите.

— Какой недоверчивый, — усмехнулась цыганка, — у тебя и счастья нет, потому что ты никому не доверяешь. Дай грошик, Нана тебе всю-всю правду расскажет, — она подошла к Хоэлю почти вплотную, так что можно было без труда нырнуть взглядом в глубокий вырез пестрой кофты, из которого торчали груди — высокие, круглые, как апельсины, и такие же золотистые от загара и смуглоты. — Драконьи глаза смотрят вдаль зорко, очень зорко, — продолжала цыганка нараспев, полуопуская ресницы, — только того, что рядом — не замечают. Смотри не вдаль, смотри рядом, а то потеряешь свое счастье

— Благодарю, но в предсказаниях мы не нуждаемся, — перебила ее Катарина, доставая медяк и протягивая цыганке. — Оставьте нас в покое.

Цыганка обернулась к ней так стремительно, что золотистые груди упруго колыхнулись, и это взбесило Катарину еще сильнее.

— Возьмите деньги и оставьте нас, — повторила она твердо, но цыганка словно ее не услышала.

— Ты, донья, тоже прячешься, — насмешливо сказала она, небрежно забирая из руки Катарины монетку и засовывая ее за широкий пояс.

Катарина невольно схватилась за маску, проверяя — плотно ли сидит.

— Вы оба прячетесь. Только от смерти не спрячешься, — цыганка растянула губы в улыбке — медленной, торжествующей, — смерть везде найдет, в любом обличье. А тебя и искать не надо, нежный цветочек, — она по-прежнему смотрела на Катарину. — Смерть рядом. Прошлое вернулось, и хватит ли у тебя сил встретиться с ним?

— Не говоришь хорошего — не говори и плохого, — сказал Хоэль мрачно. — Уходим, донья. Мне надоело слушать пустую болтовню.

Но Катарина медленно, как во сне, вынула из кошелька серебряный динарий. Цыганка выхватила блестящий кругляш и сунула за щеку, игриво кося глазами.

— Зря испугался, красавчик, — поддела она Хоэля, — Нана ведь всего-то и сказала, что смерть рядом. Но рано или поздно, она придет за каждым из нас. Разве не так?

— Может и так, — буркнул он, собираясь уйти.

Но цыганка подалась к Катарине и сказала совсем тихо:

— Бойся того, кто обманул смерть! Он нанесет удар в спину!

Катарина вздрогнула, а в следующее мгновение Хоэль уже схватил цыганку за плечо, отстраняя от жены.

— Пошла вон, дамочка, — сказал он угрожающе. — Тебе уже заплатили, так что язык в руки — и хромай отсюда.

Цыганка весело оскалила на него белые зубы-миндалины и скрылась в толпе, мелькнув босыми пятками.

— Что она там вам наболтала? — участливо спросил Хоэль у Катарины. — Забудьте, они же все вруньи — цыганки эти. Кошелек на месте?

Но Катарина смотрела вслед гадалке и только коснулась ладонью кошелька, двигая рукой, как в странном оцепенении.

— Эти вертихвостки любой ерунды настрекочут, лишь бы денег выудить, — сказал Хоэль, — зря вы ей столько дали. Хватило бы и медяка.

Над площадью звонко пропела труба, что означало, что представление вот-вот начнется, и только тогда Катарина очнулась. Они с Хоэлем стали пробиваться к сцене, но прежней радости в душе женщины уже не было. «Бойся того, кто обманул смерть», — эти слова так и вертелись в голове, и забыть их не было никакой возможности. Не о Хоэле ли говорила цыганка? Разве он не избежал смерти? И разве у нее, Катарины, были все основания ему доверять? Он сказал, что повинен в смерти жены

— Эй, — легонько встряхнул ее Хоэль. — Вы же не верите гадалкам?

— Нет, конечно же — нет, — Катарина смущенно улыбнулась.

И в самом деле — кто верит цыганкам с их предсказаниями?

Она встряхнула головой, прогоняя тревогу. Сейчас она будет смотреть пьесу, а все остальное — подождет.

Справа и слева от сцены стояли кресла — там располагались благородные доны, решившие поразвлечься, благородными господами были заняты и балконы, выходившие на площадь. Катарина уже не в первый раз видела там королевского наместника, бальи и начальника городской стражи. Они сидели важные, не обращая внимания на простолюдинов, толкущихся внизу.

Простолюдинам не полагалось даже лавок, не то что кресел. Зато Катарина и Хоэль устроились возле самой сцены, так что никто не заслонял им обзора. Хоэль поставил жену перед собой и, невзирая на ее протесты (довольно слабые, впрочем), обнял, уберегая от локтей соседей.

Занавес пополз в сторону, и на подмостки выскочили артисты — все в масках, все в лоскутных костюмах — таких ярких, что рябило в глазах.

Постепенно Катарина забыла о тревогах, увлекшись представлением, хотя знала пьесу от первого до последнего словечка. История была пресмешная — о хитрой трактирщице, которая кокетничала сразу со всеми постояльцами, беззастенчиво выуживая у них деньги. Актриса, игравшая трактирщицу, была прирожденной кокеткой — лучшей героини и придумать было невозможно. Но больше, чем игра актеров, Катарину занимали зрители — она смотрела на горожан, собравшихся поглазеть на пьесу, чаще, чем на сцену.

Похоже, всем нравится?

Это была далеко не первая пьеса, которую Гарсиласо представлял публике, но всякий раз Катарина с ревностью и страхом следила за поведением зрителей. Они смеются? Скучают? Плачут?

Каждая шутка вызывала смех, и это было хорошо. Да что там! Это было прекрасно! Она осмелилась посмотреть на мужа — тот, прищурившись, глядел на сцену и улыбался углом рта. Хоэль по-прежнему держал ее в кольце рук, и Катарина чувствовала себя, как пташка, которую огромный орел взял под крыло. Никто не толкал ее, людское море словно омывало их с двух сторон, разбиваясь о Хоэля, будто волны о заградительный камень.

Находчивая трактирщица подшучивала над богатым и тупым поклонником, но Катарину вдруг перестал занимать забавный диалог. В какой-то момент муж стал обнимать ее особенно крепко, прижимаясь всем телом Но, может, причина была в том, что он хотел защитить ее от толпы?..

Только Хоэль вдруг скользнул ладонями по рукам женщины — легко, еле заметно, чуть подвинул бедрами, и Катарину от макушки до пяток обдало жаркой волной, потому что она ощутила неоспоримое свидетельство мужской страсти.

11.

Маски прячут заговор

Будь Катарина невинной девушкой, она бы не поняла, что происходит. Но дело-то в том, что невинной девушкой она давно не была, и знала, как сложены мужчины, и что происходит с ними во время страсти, не по рассказам престарелых тетушек.

Она замерла, даже перестала дышать, и словно ослепла и оглохла, хотя в глаза так и бил свет фонарей, а музыка гремела, сотрясая сердце.

Дон Дракон хотел ее. Несомненно, хотел.

Вот он тяжело содрогнулся, а потом наклонился, чуть не коснувшись губами ее шеи. Катарина почувствовала жаркое дыхание на коже и закрыла глаза, чувствуя томление и дурноту. Его близость пугала и радовала одновременно. И эти объятия были так не похожи на объятия ее бывших мужей. Никакой деликатности, никакой нежности. Казалось, он с трудом сдерживался, чтобы прямо здесь и сейчас не взять ее, как дикий зверь.

Одна лишь мысль об этом, заставила колени Катарины подломиться. Она бы упала, если бы Хоэль не подхватил ее поперек туловища.

— Поосторожней, кошечка, — услышала она его хриплый голос у самого уха. — Вам плохо? Хотите уйти?

Его голос действовал на Катарину, как медленная, изысканная, страстная пытка. И его руки держали ее так крепко, и сам он был так близко — просто нестерпимо близко

— Отпустите меня, — еле выговорила она, царапая лубки на его руках.

Он понял и тут же разжал объятия. Катарина покачнулась, сделав шаг вперед. Прочь от него — от его жаркого, сильного тела, такого твердого, словно каждый мускул был из железа

Но свобода не далась даром. Один из зрителей тут же налетел на благородную донну, толкнув в плечо и не заметив, Катарина неуклюже завалилась на кого-то, получила тычок в бок и, бормоча извинения, отшатнулась в другую сторону. Веревочка, удерживающая маску, лопнула, и кусочек черного бархата, сберегавший тайну своей хозяйки, упал в пыль и исчез под ногами зрителей.

Ахнув, Катарина нагнулась, чтобы отыскать маску, но тут ее подхватили сильные руки — Хоэль снова прижал ее к себе, но на этот раз лицом к груди, чтобы Катарина могла укрыться от чужих глаз.

— Теперь нам и в самом деле лучше уйти, — сказал он и заработал локтями, пробираясь к краю площади.

На них ругались, но сразу замолкали, стоило Хоэлю бросить: «заткнись» или «дай пройти». Катарина уткнулась ему в грудь — такую широкую, надежную, и позволила увести себя. Пьеса так и не была досмотрена Боже! Да кого волнует сейчас эта пьеса?!.

Когда они добрались до края площади, Катарина уже почти пришла в себя.

— Какая я неловкая, — сказала она, мягко, но непреклонно освобождаясь от объятий мужа. — Вот, испортила все веселье

Она избегала смотреть в лицо Хоэлю, потому что боялась, что стоит только увидеть страсть в его глазах — и она не устоит. А падать ниже уже просто некуда

— И раньше вы бегали сюда одна? — спросил Хоэль уже совершенно ровным голосом. — Как вас тут не затоптали, кошечка?

Не ответив, Катарина свернула в переулок, указывая дорогу. Хоэль пошел следом, ни о чем больше не расспрашивая.

Город был пуст и тих, только с площади то и дело доносились взрывы хохота, грохот барабана или звонкий глас трубы.

Луна спряталась в тучи, но Катарина шла уверенно — она знала здесь каждый поворот, каждый выступ брусчатки.

— Вы ведь не в первый раз бегаете сюда, — сказал Хоэль, когда они прошли почти половину пути. — Вы очень безрассудны, донья. Рискованно бродить молодой женщине по городу ночью.

— Это Тьерга, — ответила Катарина с принужденным смешком, — что тут может произойти?

— Да уж может, — проворчал он.

«Удар в спину от того, кто избежал смерти», — подумала Катарина и ускорила шаг. Порой ей хотелось броситься бежать, как будто за ней шагал не ее собственный муж, а самое страшное чудовище, которое только можно было вообразить. Но она понимала, что чудовищем ее мужа сделали ее же собственные страхи, ее слабость

Она закрыла лицо ладонями, вспоминая, что произошло на площади, и стыдясь своих чувств и желаний. Да! Желаний! Пусть мужчины говорят, что хотят, но у женщины тоже есть желания, и не все они связаны с душой. Закрыв лицо, она не поняла, почему ее вдруг отбросило в сторону. Больно ударившись о стену плечом, Катарина с удивлением увидела Хоэля, который теперь был почему-то впереди нее. И почему-то стоял к ней спиной, словно высматривая кого-то в темноте.

Катарина услышала шорох, какую-то возню, а потом несколько глухих ударов и сдавленное мычание — кому-то было мучительно больно, но кричать этот кто-то не собирался. Потом стало тихо-тихо, только где-то далеко, на площади, раздался новый взрыв смеха.

— Хоэль? — позвала Катарина, холодея от ужаса, но муж уже выныривал из темноты, попутно сдирая бинты и лубки.

— Вы целы, кошечка? — спросил он и схватил ее за руку повыше локтя. — Давайте-ка уберемся отсюда.

Едва передвигая ноги, Катарина прошла за ним мимо двух бездыханных тел. Носком туфельки она зацепила что-то тяжелое, и по брусчатке загрохотало.

— С длинными ножами полезли, — объяснил Хоэль, отпинывая это «что-то» к стене. — Серьезные парни.

— Они что же, хотели хотели — Катарина все время оглядывалась, и Хоэлю это надоело.

— Ну-ка, очнитесь, — велел он грубо, — или желаете, чтобы нас застали над покойниками? Я только из тюрьмы и опять туда не собираюсь.

Но Катарина услышала только одно:

— Покойниками?.. — еле выговорила она. — Вы их убили?!

— Нет, — сказал Хоэль лживым добрым голосом. — Только оглушил. Но лучше бы нам убраться поскорее.

Он почти тащил ее за собой, так же, как она, безошибочно пробегая извилистые улицы. Катарина поняла, что он был совершенно прав, когда через минуту или две позади раздался оглушительный женский визг, а потом крики о помощи.

Пробежав еще сколько-то, Хоэль вдруг толкнул Катарину в нишу между двумя колоннами, прижал к стене и шикнул, чтобы молчала. Мимо них, грохоча тяжелыми сапогами, промчались трое гвардейцев из ночной стражи. Пережидая, пока они скроются с глаз, Хоэль поправил на Катарине сбившуюся косынку, чтобы не видны были волосы.

— Уже все в порядке, — сказал он, утешая. — Вы как? Не слишком испугались?

— Не успела, — ответила Катарина с трудом, потому что зубы у нее стучали почище кастаньет. — Что им было нужно?

— Скорее всего, приняли нас за переодевшихся богатеев, — говорит Хоэль, — А может

Он замолчал, прислушался и повел жену дальше, крепко держа за руку.

— Может — что? — спросила Катарина, ускоряя шаг, чтобы успеть за ним.

— Мой тесть вряд ли смириться с тем, что я жив, — нехотя признался Хоэль.

— Граф Мальчеде?! — ахнула Катарина.

Хоэль опять шикнул на нее, но они почти добрались до Каса-Пелирохо, и впереди все было тихо. Совсем задохнувшись от быстрой ходьбы, Катарина вдруг снова ахнула.

— Ваши пальцы! — она вцепилась в руку Хоэля. — Вы сняли лубки, кости сдвинутся!

— Не вопите, — осадил он ее, обхватывая за талию и почти волоча на себе.

— Но переломы — начала Катарина беспомощно.

— Граф, наверняка, будет мстить, — сказал Хоэль, распахивая калитку и закидывая Катарину во двор дома. — Может, это он нанял убийц. Если так, вам опасно находиться рядом со мной. Лучше бы мне убраться поскорее, тем более — он покрутил рукой в воздухе, — я уже совсем огурчик. Я же говорил, на мне все заживает, как на собаке.

Вместо слов, она перехватила его руку. Удивительно, но с ним и в самом деле все было в порядке. Теперь его пальцы были сильными, горячими, и держали крепко, как тисками.

— Но переломы не могут срастись так быстро

— Значит, мне повезло, — проворчал он и повел ее к дому, но Катарина уперлась. — Что такое?

— Мне надо в садовый дом, — призналась она смущенно. — Надо переодеться. Не хочу, чтобы слуги знали

— Пошли, — Хоэль развернулся по направлению к садовому дому, но Катарина опять воспротивилась.

— Да что с вами? — начал терять терпение Хоэль.

— Простите, я схожу одна, — ответила Катарина тихо, но твердо. Теперь, когда страхи постепенно отступали, ей припомнились события на площади, и жаркая, удушливая волна снова прокатилась по телу. — Отпустите меня, будьте так добры.

Он все еще обнимал ее за талию, но после этих слов убрал руку — медленно, нехотя. Они стояли рядом, так что Катарина чувствовала щекой горячее дыхание мужа.

— А, вы понялиТам, на площади — его голос снова заставил Катарину задрожать — и вовсе не от страха. Она пожалела, что на ней нет маски. За маской было бы так легко спрятаться. А сейчас прятаться было негде и не за чем, и даже предательница-луна выплыла из-за тучи, с любопытством разглядывая двоих, что стояли у розового куста.

— Я год женщину не видел, — Хоэль криво усмехнулся, и в лунном свете его усмешка показалась Катарине зловещей. — А вы такая красивая душистая нежная Тут и святой бы не сдержался.

Теперь они смотрели друг другу в глаза. Взгляд у Хоэля был шальной, как у пьяного, который выпил достаточно, чтобы за плечами развернулись крылья, и чтобы разум отшибло напрочь.

— Вы так на меня смотрите — пробормотал он хрипло.

Катарина сразу же отвернулась, сообразив, что и ее взгляд сейчас ничем не лучше взгляда полоумного пьяницы. Розы одним запахом сводили с ума, а тут еще ночь, луна и мужчина, чей поцелуй она помнила столько лет, и который хотел ее, но он хотел не ее. Окажись рядом с ним любая другая женщина — более или менее миловидная, для него все было бы так же.

И что ей делать, если сейчас он заговорит о супружеском долге? И если решит принудить, не принимая отказа?..

— Не бойтесь, я тоже все понимаю, — сказал вдруг Хоэль совсем другим тоном — чуть усталым, чуть насмешливым, так, как говорил обычно. — Вы заслуживаете всего самого лучшего. И это точно не я. Зайти с вами, пока будете переодеваться?

— Нет, благодарю, — быстро ответила Катарина, доставая из поясного кармашка ключ.

— Тогда подожду здесь, — сказал он и сел прямо на траву. — Никого не пропущу, не бойтесь.

— Уверена, что в собственном доме мне ничего не грозит, — попыталась улыбнуться Катарина, но попытка вышла жалкой.

— Никто не знает, что нам грозит, — философски заметил Хоэль.

Заперев за собой двери, Катарина взлетела на второй этаж на одном дыханье и первым делом выглянула из-за шторы, отведя ее чуть в сторону.

Хоэль по-прежнему сидел на траве, задумчиво обрывая лепестки со склонившейся к нему розы. Нет, он не сделал даже попытки войти следом, и Катарина почувствовала себя обманутой. Хотя почему обманутой? Разве она на что-то надеялась?

Расшнуровав корсаж, она развязала пояс юбок и сбросила их на пол, переступив через ворох одежды. Она не зажигала свечей — хватало света и от луны, теперь с любопытством заглядывавшей в окно.

В зеркале отразилась женщина — полунагая, прикрытая лишь корсажем, не сдавливавшим грудь.

Катарина повернулась в одну сторону и в другую. Разве та женщина, которую она видела в зеркале, не может свести мужчину с ума? Лишить разума настолько, чтобы все человеческое было забыто, чтобы остались одни животные желания — дикие, темные, обжигающе горячие

Она совершила безумство, пойдя на поводу у страсти юности

А что, если совершить еще одно безумство? Вот сейчас — распахнуть окно и сбросить ключ. Или спуститься и распахнуть двери, остановившись на пороге в зазывной позе, как махи[1] из развлекательных кварталов. Хоэль обернется, глаза его заблестят, как у пьяного, и он бросится на нее, покрывая поцелуями и сжимая в объятиях до боли

Сама того не замечая, Катарина обняла себя за плечи и застонала чуть слышно. Но звук собственного голоса отрезвил, и вот уже она поспешно забрасывает разноцветные одежды в шкаф и надевает черное платье, терпеливо дожидавшееся, пока хозяйке надоест предаваться безумным мечтам.

Посмеиваясь про себя, Катарина причесалась и заколола шпильки, туго затянула пояс и осталась довольна, увидев в зеркале не развратницу в ажурных чулках, а достойную вдову, благородную донну, которая чтит приличия и блюдет честь семьи.

Нет, черное платье — ее верный союзник, ее доспех. И никаким донам Драконам их не победить.

Она вышла из дома спокойная, заперла двери и пошла по дорожке, не дожидаясь мужа. Хоэль вскочил и догнал ее в несколько шагов.

— Хотите, останусь переночевать с вами? — спросил он, когда проводил Катарину до спальни.

— Нет, зачем? — она пожала плечами так удивленно, что Хоэль опешил.

В темноте он не заметил, как отчаянно Катарина покраснела, а она отвернулась — неторопливо, чтобы ее волнение не было заметно.

— Ну на вас напали, — сказал Хоэль озадаченно. — Может, вам страшно, а слуг вы сегодня отпустили

— Не беспокойтесь. Я ничуть не боюсь. Но чтобы вам было спокойнее — запру двери.

Намек был понят, и Хоэль отступил.

— Я лягу в гостиной, — сказал он на прощанье. — Если что — кричите, шумите, я услышу.

— Уверена, в этом не будет необходимости, — заверила его Катарина.

Она и в самом деле заперлась, а потом долго плескала воду из умывальника на разгоряченные лицо и грудь, и так и не смогла уснуть до самого рассвета.

Какой же дурочкой, верно, она показалась мужу — он переживал, что она думает об убийцах, а она думала только о его объятиях.

[1] Женщины легкого поведения

12.

Тайны банка Медичи

Знай Хоэль, что жена провела такую же дурную ночь, как он, это его хоть немного бы примирило с бессонницей. Но он ведать не ведал, как спалось донне вдове, а утром она появилась свеженькая, розовенькая, сияющая красотой. Она опять вырядилась в черное платье, но ничуть не потеряла от этого. Наоборот — рыжие волосы казались еще ярче, а глаза так и вовсе блестели, как драгоценные камни. Рядом с такой женщиной Хоэль казался себе сущим отребьем и за завтраком был неразговорчив и мрачен.

По молчаливой договоренности, они не вспоминали о том, что было вчера. Но не говорить об этом не значило — не думать.

Хоэль то и дело косился на точеный профиль жены. Он и прикоснулся-то к ней всего на мгновенье, а уже чуть не сгорел, и сейчас чувствовал себя не лучше, а она сидит, как мраморная статуя — красивая, и такая же холодная. Но когда она спасала его от виселицы — она холодной не была. Взяла и поцеловала его при всех. Да как поцеловала!.. А вчера, когда смотрела на него?.. Благородные донны так не смотрят, если не хотят немного пошалить.

От этих мыслей Хоэлю вдруг стало противно. Нет, о донне Катарине нельзя так даже думать. Такие женщины не шалят. Они что там они делают?.. Предаются страсти, наверное.

Предаются страсти И звучало-то это пафосно и по-дурацки, но как сказать иначе, Хоэль не знал. Но точно знал, что с кем-кем, а с ним его жена точно ничему не будет предаваться. Ей нужен другой мужчина. Такой, как де Лара — воспитанный, благородный, который говорит, как струйкой журчит.

Он не удержался, снова посмотрел на Катарину, и, встретив ее спокойный взгляд, сделал вид, что увлечен тарталетками, зажевав сразу пару штук.

— Я пригласила врача, чтобы он осмотрел ваши пальцы еще раз, — сказала Катарина, разливая по чашкам чай — для себя и Лусии, а Хоэлю придвигая кофейник.

Вспомнив завтрак, во время которого жене пришлось раскошелиться на штраф, Хоэль почувствовал себя совсем отвратительно. Кофе был сварен на славу — крепким, обжигающе горячим, но пить его было настоящей мукой.

— Не надо врача, здоров, — буркнул Хоэль.

— Я уже решила, — заявила она безоговорочно. — Будьте с ним любезны, пожалуйста, и не спорьте. Он всего лишь выполняет мою просьбу.

Завтрак закончился в торжественном молчании — женщины сидели прямо, как будто спицы проглотили, и кушали так аккуратно и красиво, что Хоэль вовсе затосковал. Сам он прикончил с десяток тарталеток с паштетом, но хотя и не наелся, от пирожных отказался, как и от слоеных крендельков с сыром.

— Чем думаете заняться сегодня? — спросил он у жены, стараясь говорить ей под стать — вежливо и холодно.

Почему-то вопрос ее насторожил, и она посмотрела на него быстро и даже испуганно.

— Сегодня среда, — наставительно заявила Лусия, глядя прямо перед собой, — мы читаем Святое Писание, а потом вышиваем пелену для раки.

— А, ну да, — сказал Хоэль, хотя «пелена» и «рака» находились где-то за пределами его мира. — Если вы будете дома, то я хотел бы прошвыр прогуляться по городу. Вы не против, кошеч донья?

Теперь она и в самом деле посмотрела на него с ужасом.

— Я прикажу, чтобы вас сопровождали Эбрурио и Маркел, — сказала она, и голос ее дрогнул.

«Да ведь она за тебя боится, осиновая ты голова», — подумал Хоэль, и утро, внезапно, перестало быть унылым. Он повеселел и даже решил пошутить:

— Оставьте при себе своих свирепых цепных псов, донья. Они сразу залают, если к вам подойдет кто-то чужой. А мне охрана ни к чему, я сам себе охрана.

В карих глазах, устремленных на него, он увидел тени прошлой ночи. Она боялась, она и правда переживала.

— Лучше бы вы проявили разумность — начала Катарина, но Хоэль не дал ей договорить.

Подавшись вперед, он шепнул ей на ухо:

— Не беспокойтесь за меня, и сами поберегитесь. Я вернусь — глазом моргнуть не успеете.

От нее пахло свежестью и чем-то сладким — чудесный, упоительный запах. Можно было бы и не шептаться, но Хоэлю ужасно хотелось снова вдохнуть этот аромат. Хотелось и большего, но с прочими желаниями явно был перебор, потому что у доньи Пигалицы и так уже глаза вылезли на лоб. Она бы и высказалась, да осторожничала — ведь он поймал ее под окном, за такое хозяйка точно не похвалит.

— Будьте осторожны, — произнесла Катарина одними губами, потихоньку отодвигаясь.

Хоэль подавил вздох и поднялся из-за стола.

— Приятного дня, доньи, — пожелал он женщинам, и отправился сначала на встречу с лекарем, а потом на прогулку по городу.

Собственно, прогулка его ничуть не привлекала.

Слоняться по незнакомому провинциальному городку, где вчера чуть не получил локоть железа в кишки — вовсе не забавно. Но у него было дело, и он намеревался его выполнить.

Катарина ошибалась — его мало кто узнавал в городе, и, расспросив прохожих, которые сонно хлопали глазами и позевывали, Хоэль через три четверти часа добрался туда, где хранились денежки донны вдовы — в банк Медичи.

Вернее, не в сам банк, а в его отделение.

Дом был добротным, окружен высоким забором, и встретили Хоэля верзила, вооруженный до зубов, и злобный пес — который так и брызгал слюной, давясь на поводке.

— Щеночка убери, — дружелюбно посоветовал Хоэль, потирая кулак о ладонь вовсе не дружелюбно.

В вольере за спиной верзилы бесновались еще три огромных пса. При виде посетителя, они начали бросаться на решетку, захлебываясь лаем.

— Кто там, Панчо? — послышался голос из дома.

— Скажи, что прибыл герцог дель Астра и желает видеть лично дона Вилфредо. По очень важному делу, — подсказал Хоэль.

Лицо верзилы не выразило ничего, но глаза так и впились в Хоэля. Потом он кивнул и закрыл ворота. Впрочем, ждать пришлось недолго. Не менее, чем через две минуты его впустили и проводили в дом. Верзила Панчо свистнул собакам, и те перестали лаять, виляя хвостами и глядя так умильно, словно Панчо был сахарной косточкой.

Дон Вилфредо оказался типичным банкиром в представлении Хоэля — маленьким, толстым, в парике и в белом стоячем воротничке. Кабинет у него тоже был под стать — скромный, просто обставленный, но перья были самые лучшие, а чернильница — из агата с позолоченной пробкой.

— Очень рад видеть вашу светлость, — заюлил банкир, предлагая гостю присесть в удобное кресло и придвигая графин с лимонадом.

Панчо окинул Хоэля подозрительным взглядом и удалился, прикрыв двери, но далеко не ушел, потому что в коридоре слышалось собачье поскуливание.

— Чем обязан такой чести? — суетился банкир вокруг посетителя. — Обычно с клиентами работают мои помощники, но вы пожелали встретиться лично, и я не мог отказать

— Да вот женился, — сказал Хоэль небрежно, отказываясь от лимонада, — и стало интересно — а кроме титула деньги мне полагаются?

Он сразу понял, что не ошибся — взгляд у дона Вилфредо стал холодным и цепким, хотя улыбка порхала на губах, как бабочка.

— Сожалею, ваша светлость, — запел он, — но всеми капиталами распоряжается ваша милая жена.

— Всеми? — уточнил Хоэль. — А состояния покойных мужей?

— И ими тоже, — любезно объяснил банкир. — Только донна Катарина является полноправным владельцем всего состояния. По воле ее покойного отца, все должно перейти дочери и ее детям.

Хоэль мигом насторожился:

— А что, есть дети?

— Увы, нет, добрый дон, — скорчил скорбную мину банкир, — но мы не теряем надежды.

— Вы тоже в этом участвуете? — не скрывая насмешки, спросил Хоэль.

Дон Вилфредо понял промашку и поспешил объясниться:

— Конечно же, я не так выразился! Глупо получилось, прошу меня извинить! Просто мы все так переживаем за бедную Катарину

— А каково состояние моей жены? — перебил его новоявленный герцог.

— Состояние дель Астра только в золотых слитках оценивается — затянул банкир.

— Покажи документы, — велел Хоэль.

Петь банкир сразу же перестал, и это не могло не насторожить.

— Покажи завещание и бумаги по капиталам покойных мужей, — развалившись в кресле, Хоэль наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц.

— Сожалею, — ничуть не смутился дон Вилфредо и огорченно развел руками, — но бумаги хранятся в столице, в головном отделении Я запрошу их, если угодно, но это займет время и

Хоэль вскочил из кресла так стремительно, что дон Вилфредо не успел и глазом моргнуть, а в следующее мгновение банкир оказался прижатым правой щекой к столешнице и только хрипел, потому что стальные пальцы передавили ему кровоток на горле. Парик свалился на пол, и Хоэль брезгливо пнул его к стене.

— Брехню оставь собакам, — сказал он тихо и ласково, вытягивая из позолоченного подстаканника перочинный нож. — И врать мне не надо, я это очень не люблю. Так что сейчас ты покажешь мне бумаги, и, желательно, оригиналы. Говорят, ты — крестный дочери доброй донны Флоренсии? Ни за что не поверю, что эта умная женщина будет держать подлинники где-то и у кого-то, а не у любовничка под боком.

Дон Вилфредо бешено завращал глазами, уже багровея, и только тогда Хоэль чуть ослабил хватку, давая банкиру глотнуть воздуха, но продолжая держать его прижатым к столешнице, прихватив за мясистое ухо.

— Как вы о донне Флоренсии — тут же заблажил банкир, когда смог говорить, но нож возле самого носа заставил его замолчать.

— Прости, если ошибся, — произнес Хоэль добродушно, — но бумаги ты мне покажешь, если не хочешь остаться без уха. Ведь не хочешь? И не думай, что твой псарь поможет. Ты же про меня слышал? Кого молния в башку долбанула, тому ничего не страшно.

Банкир хрюкнул, но звать на помощь охранника не спешил.

— Где у тебя документация? — продолжал допрос Хоэль. — Здесь? Нет, не здесь, конечно. Ты ведь тоже предусмотрительный. Покажешь? Ну вот, я в тебе ничуть не сомневался

Верзила Панчо очень удивился, когда дон Вилфредо — встрепанный, красный и без парика, повел герцога дель Астра на чердак — в святая святых. Дон Вилфредо не звал на помощь, но охранник заподозрил неладное и преградил путь.

— Посторонись, псарь, — посоветовал ему Хоэль с улыбкой, не предвещающей ничего хорошего. — И сучку свою убери. Я страх как не люблю сучек.

Панчо никогда не отличался смекалкой, но что-то подсказало ему, что лучше бы не связываться с герцогом, про которого много чего болтали. С другой стороны — платили ему не за сообразительность. Поэтому он, помедлив секунду, приспустил собачий поводок:

— Полегче с хозяином, а то собаку натравлю.

Дон Вилфредо посмотрел на него с такой надеждой, что охранник понял — дела плохи, надо действовать, и отпустил собаку.

Сука полетела, как стрела, захлебываясь лаем и слюной, и прыгнула, пластаясь в воздухе, и сразу метя в горло. Дон Вилфредо дико завизжал, закрываясь руками, но Хоэль одним движением отшвырнул его в сторону и кулаком ударил собаку в нос. От удара сука улетела на добрых пять шагов и позорно сбежала, не обращая внимания на свист Панчо.

— Я же предупреждал тебя, псарь, — сказал Хоэль скучающим тоном, направляясь к Панчо и разминая на ходу пальцы.

Тут Панчо проявил невероятное движение мысли — он не стал дожидаться, пока господин герцог до него доберется, и сбежал следом за побитой собакой. Проводив его взглядом, Хоэль помог банкиру подняться. То есть попросту взял его за шиворот и вздернул на ноги.

— Человек умный, а дураков держишь. Вот если бы тебя собака покусала, разве было бы хорошо? — читал он нравоучения дону Вилфредо, пока поднимались на чердак по винтовой лестнице. — Да и мало того, что слуга дурак, еще и охранник никакой. Если меня — благородного дона, верного слугу короны испугался, то что будет, вздумай на ваш банк напасть Амарго Парго?[1] Эх, вот как ты охраняешь денежки клиентов

Нужные документы нашлись на чердаке, запертом на пять хитрых замков. Устроившись прямо на сундуке, где лежали долговые расписки, облигации и договоры, Хоэль долго и внимательно читал завещание покойного коннетабля дель Астра, первый брачный договор, второй, третий

— Поправь-ка меня, если я ошибаюсь, — обратился он, внимательно все изучив, — получается, что все состояние дель Астра оставил дочери? Ни гроша жене?

— Дон Балтасар очень любил дочь, — скорбно подтвердил банкир. Сейчас он растратил всю свою профессиональную учтивость и выглядел жалко — щеки обвисли, взгляд был затравленный, а больше всего его пугал перочинный ножик, которым Хоэль для удобства чтения водил по строкам.

— Любил — это одно, а вот обделить жену — другое.

— Донна Флоренсия сама попросила его об этом, — тут же объяснил банкир. — Она не хотела, чтобы в народе ее называли злой мачехой, укравшей кусок хлеба у бедной сиротки.

— Бедной сиротку точно не назовешь, так что пару караваев могла бы стырить без угрызений совести, — Хоэль ткнул пальцем в цифру внушительного размера и спросил: — Вот это, если я понимаю, счет в золоте, что хранится в банке?

— Вы верно поняли, — ответил дон Вилфредо с таким видом, будто у него разом разболелись все зубы.

— Ну что, очень даже неплохо, — одобрил Хоэль. — А вот здесь интересная приписочка в завещании — все капиталы принадлежат герцогу дель Астра. Это как? Сколько бы ни было денег у доньи Катарины, все получает ее муж? И только после его смерти деньги достаются ей? Ты врал мне, значит

Банкиру пришлось признать и это. Минут пять Хоэль просвещал его на тему, что лгать клиентам нехорошо, и дон Вилфредо, умывшись потом и слезами, поклялся, что не скажет больше ни слова лжи.

— Так я сейчас знатный богач? — спросил Хоэль, возвращаясь к документам.

— Вашей светлости очень повезло, — кивнул дон Вилфредо.

— А теперь покажи расходы.

Банкир сделал вид, что не понял, и пришлось потратить еще около пяти минут на разъяснения. По их результатам дон Вилфредо — поскуливая и утирая рукавом кровь из царапины на ухе — быстро нашел выписку по счетам и особое письмо, написанное донной Катариной. Причем, письмо лежало в общих документах, а вот расходы находились совсем в другом месте — в небольшой шкатулке, припрятанной в углу.

Хоэль присвистнул, когда изучил документы:

— То есть, моя душечка-жена разрешила мачехе снимать деньги со счета в любое время и в неограниченном количестве?

— Вы же видите, здесь подпись и печать герцогини, — заблажил банкир.

— Точно не подделка? — уточнил Хоэль и получил пылкие заверения, что донна Катарина, проникшись бескорыстием мачехи, собственноручно написала данное разрешение и настояла, чтобы семья донны Флоренсии имела такой же доступ к деньгам, как и она сама.

История нравилась Хоэлю все меньше и меньше. Он просмотрел длиннющий список расходов и вынужден был признать, что донья мачеха взяла больше двух караваев — гораздо больше, и выбирала золото со счета регулярно, не особенно ограничиваясь по суммам. Что значили десять серебряных монет по сравнению с расходами за последний месяц: сто золотых пошли на наряды для донны Флоренсии и ее дочери, еще пятьсот — на аренду дома на центральной площади в столице, как раз напротив королевского дворца, и триста — на оплату прислуги в количестве двадцати человек. Особым пунктом шли покупки породистых коней (два раза в год), уплаты по неким счетам, обозначенным, как «вынужденные» и поездка всем семейством (разумеется, без донны Катарины) на юг, к горячим источникам.

Он дочитал и преспокойно сунул записи себе за пазуху, не обращая внимания на робкие попытки дона Вилфредо получить назад свое сокровище.

— Заберу на всякий случай. Память у меня плохая, подзабуду — прочитаю, — пояснил Хоэль банкиру. — А насчет вот этого — он повертел в руках разрешение Катарины на выдачу денег со счета и разорвал его на клочки.

— Что вы наделали?! — возопил банкир, хватаясь за голову.

— Считай, что распоряжение жены я аннулировал, — сказал Хоэль, растирая клочки почти в пыль. — Это мои деньги, и я не позволю тратить их по пустякам. С этого дня деньги снимаю только я.

Казалось, банкира сейчас хватит удар:

— А донна Катарина?!

— Ты оглох? Только я. И если хоть один золотой уйдет — Хоэль многозначительно показал дону Вилфредо нож и подергал себя за ухо.

Распрощались без приязни, и даже провожать знатного клиента оказалось некому — потому что Панчо куда-то исчез.

Но дойдя до ворот Хоэль повернул обратно. Он бесшумно подошел к кабинету дона Вилфредо, мысленно досчитал до пятидесяти и распахнул дверь пинком. Банкир, сидевший за столом, и что-то торопливо строчивший, подскочил, как ужаленный. Он хотел скомкать письмо, над которым только что старался, но Хоэль оказался проворнее и выхватил бумагу у дона Вилфредо из-под носа.

— Что тут у нас? — он нахмурился и беззвучно зашевелил губами, пытаясь разобрать летящий почерк. — Ого! Да ты пишешь моей дорогой теще? Донье Фло? — и он прочитал вслух и с выражением: — «Вы хотели вернуться к концу месяца, но лучше бы вам поторопиться». Ах ты, жалобщик.

Дон Вилфредо получил крепкий подзатыльник, от которого потемнело в глазах, но на этом расправа закончилась — герцог даже не стал рвать письмо донне Флоренсии. Просто бросил его на стол и ушел, на этот раз — окончательно.

Из банка Медичи Хоэль сразу же направился в другое, не менее защищенное собаками и охранниками, место. Банк Венетта — пусть не второй, и даже не третий после банка Медичи, но приличное заведение.

Банкир из Венетты — дон Базиль, тоже носил парик и белоснежный воротничок, и прятал плутоватые глаза за стеклами круглых очков.

— Чем могу служить, добрый дон? — спросил он, предлагая Хоэлю кресло и апельсиновую воду.

— Хочу забрать капиталы из Медичи и хранить их в вашем банке, — сказал Хоэль без обиняков.

— Позвольте ваше имя? — спросил он очень любезно.

— Герцог дель Астра.

— А о — банкир смешался всего на секунду, а потом разулыбался еще любезнее. — Конечно, простите, я сразу вас не узнал. Вы изменились, ваша светлость. В последний раз я видел вас на площади возле виселицы.

— Тюрьма не красит, — небрежно согласился Хоэль. — Но жена заботится обо мне, так что сейчас я совсем красавчик.

Он сделал вид, что не заметил скептического взгляда банкира, а банкир тут же принял самый благожелательный и радушный вид:

— Вы выбрали наш банк, ваша светлость, и я смею надеяться, что не пожалеете об этом.

— Тоже на это надеюсь, — проворчал Хоэль. — Сколько займет перевод денег? Из банка Медичи в ваш банк?

— Каковы размеры вашего вклада? — тут же заговорил банкир деловито.

— В золоте — Хоэль назвал сумму, и дон Базиль, сохраняя на губах улыбку, достал из-за рукава платочек и промокнул лоб. — Как быстро вы переведете деньги?

— Максимально быстро, если вы желаете

— Желаю. Прямо молниеносно. За день управитесь?

— Конечно. Для перевода всего-то и требуется, чтобы написать расписку

— Я хочу, чтобы вы забрали все золото, — перебил его Хоэль. — Бумажки мне не нужны.

— О — на этот раз платочком не обошлось, и банкир оттянул тугой воротничок. — Это займет время. Чтобы собрать такую сумму банку Медичи придется потрудиться Возможно, неделя.

— Долго, — пробормотал Хоэль себе под нос. — Ведьма скоро прилетит.

— Что? — переспросил банкир, не расслышав.

— Ничего, — отрезал Хоэль. — Поступим так. Забирайте все золото, что у них есть, а на остальную сумму пусть напишут расписку. Только проверьте, чтобы не заныкали чего-нибудь. Не доверяю я им.

— Будет сделано, мой добрый дон, — заверил его банкир, глядя в глаза с такой преданностью, как смотрели на Панчо псы банковского дома Медичи.

— И еще — Хоэль подался вперед, глядя на дона Базиля исподлобья. — Никто не должен снимать деньги со счета. Ни моя жена, ни кто-то по ее доверенности. Деньги принадлежат только мне. Банкиру из Медичи я пообещал отрезать уши, если хоть золотой пропадет. Вам я отрежу пальцы, если что-то мне не понравится. Ясно?

К чести представителя банка Венетты, он даже глазом не моргнул, услышав такое заявление. Наоборот, улыбка его стала еще шире, чуть ироничнее, а глаза за стеклами очков понимающе блеснули.

— Можете быть уверены, ваша светлость, я не подведу, — сказал он с легким поклоном.

— Еще. Я пока не хочу использовать эти деньги. Но мне необходимо кое-что прикупить. Нужна ссуда на дайте подумать пятьдесят золотых. Сколько процентов возьмете?

— Нисколько, — любезно ответил дон Базиль. — Если клиент настолько доверяет нашему банку, ему предоставляются льготы. Желаете получить облигациями или монетами?

— Монетами, — говорит Хоэль. — Они мне привычнее.

— И они надежнее, — подмигнул банкир.

Когда пятьдесят золотых были уложены в шкатулку — ребрышками кверху, очень плотно, и закрыты толстой тканью, чтобы не стучали, и переданы новому владельцу, дон Базиль словно бы ненароком спросил:

— Зачем вы это делаете?

Вопрос застал Хоэля врасплох. Он замер посреди комнаты, словно и в самом деле раздумывал: для чего ему все это надо.

— Эта женщина спасла мне жизнь, — сказал он, наконец, не глядя на банкира. — Меньшее, что я могу сделать для нее — спасти ее состояние.

— Очень благородно, — поддакнул дон Базиль. — И так забавно-необычно как у Гарсиласо де ла Васо

— При чем тут этот стихоплет?

— Просто, к слову пришлось, — легко ответил банкир. — Но все так напоминает его пьески Убийца не похож на убийцу, герцог — не похож на герцога, вдова — не похожа на вдову, и добрая мачеха — совсем не добрая. Какие еще открытия нас ожидают? У дона де ла Васо никогда не знаешь, чем закончится история. Совсем как в жизни.

— Угу, — буркнул Хоэль и вышел.

Дон Базиль подошел к окну, глядя вслед «герцогу, не похожему на герцога», а потом позвал двух помощников. Нужно нанести визит банковскому дому Медичи, а делать это одному совершенно не стоило. Особенно по такому скандальному поводу, как изъятие золотого запаса.

[1] Знаменитый испанский пират

13.

Тайное становится явным

Утро ознаменовалось потрясающими новостями. Не успела Катарина открыть глаза, как ей принесли два письма в постель. Распечатав одно, она ахнула, не поверив написанному. Это было сообщение из банковского дома Медичи, где сообщалось, что накануне герцог дель Астра перевел все сбережения семьи дель Астра в банк Венетты, аннулировав разрешение в отношении донны Флоренсии о снятии денежных средств со счета. Второе письмо оказалось не лучше — из банковского дома Венетты, где сообщалось, что золото дель Астра изъято из банка Медичи, на остаток принята расписка, а герцогу дель Астра выдана беспроцентная ссуда наличными на пятьдесят золотых. Герцогине сообщается для сведения, так как снятие со счета отныне вправе делать только его светлость дон Хоэль Доминго, герцог дель Астра.

Накинув халат, Катарина помчалась в мансарду, горя праведным гневом и комкая оба письма. В мансарде мужа не оказалось — он уже давно проснулся и отправился принимать ванну.

Распахнув двери уборной, Катарина застыла на пороге, потеряв дар речи. Ее муж преспокойно раздевался перед ванной, наполненной горячей водой, и уже снял с себя рубашку, оставшись в одних подштанниках длиной до колен, а молоденькая служанка — не Пекита, а Чарито — подавала душистое мыло и держала наготове мочалку, и все это — не переставая хихикать.

— Доброе утро, донья, — поздоровался Хоэль. — Если вы в ванну, то придется подождать, я ее уже застолбил. А если вам приспичило по-быстрому, то выйду, так и быть.

— Вы как вы смели!.. — Катарина готова была разорвать его на мелкие клочки.

Разумеется, это было невозможно, поэтому она попыталась порвать банковские письма, но бумага была слишком плотная и не поддавалась нежным женским пальцам. Эффектного жеста не получилось, и Катарина бросила письма в мужа — естественно, не попав.

— Что это с вами с утра пораньше? — удивился Хоэль.

Это лицемерное удивление взбесило еще больше, а уж присутствие Чарито только добавило огня.

— Я запретила вам развратничать со служанками! — сказала Катарина сквозь зубы. — Я же просила, предупреждала

Чарито испуганно пискнула, уронила мыло и мочалку и вылетела из ванной, оставив супругов разбираться самим.

— Вы чего рычите, кошечка? — Хоэль смотрел на жену, вскинув брови. — Она просто принесла мне мыло и все такое. Я на нее даже не взглянул, клянусь.

— Мне безразлично, на кого вы глядите, а на кого — нет!

— Оно и видно, — проворчал Хоэль, наклоняясь и поднимая смятые письма. Прочитав адрес отправителя, он усмехнулся, чем окончательно вывел Катарину из себя.

— Это смешно, по-вашему?! — ей хотелось надавать нахалу пощечин, но благоразумие останавливало. Да и благородные донны не рукоприкладствуют, а падать так низко ради ничтожества она не собиралась.

Да! Ничтожество!

Строил из себя благодарного, болтал, что заплатит за вафли, а сам

— Как вы посмели решить за меня, где хранить мои деньги? — произнесла она, выражая взглядом все презрение, на которое была способна. — Наша семья пользуется услугами банка Медичи уже много лет, а вы вы И что это за распоряжение, что снимать со счета можно только с вашего письменного разрешения?! Вы кем возомнили себя?

— Давайте-ка вы успокоитесь, и я все объясню, — примиряющее сказал Хоэль.

— Это можно объяснить?!

— В два счета, — заверил он. — Не беспокойтесь, ваши деньги останутся у вас, донья

— Благодарю, — с иронией произнесла Катарина. — Конечно, вам нет необходимости брать мои деньги. Вы же взяли беспроцентную ссуду под мое состояние

— Ну что вы кипите, право слово

— Мне порадоваться вашей наглости?!

— Мне нужны были деньги, я уже передал вашему секретарю ту сумму, что вы потратили на уплату штрафа, и за проживание, и за лекаря

— Сейчас я заплачу от умиления!

— И еще я выгнал к чертям вашу кухарку.

— Что?!

— Я выгнал вашу кухарку, — сказал Хоэль и улыбнулся.

Эта улыбка оказалась последней каплей в чаше терпения. Катарина схватила медный ковшик, стоявший на умывальнике, и швырнула в мужа.

Но королевский генерал, прозванный Драконом, конечно же, встречал противника и посерьезнее. Легко увернувшись от ковша, он скрестил руки на груди, спокойно наблюдая, как жена схватила медный кувшин, явно намереваясь отправить его следом за ковшом.

— Может, притухните маленько, донья? А то так и пыхаете.

Но Катарина и сама уже поняла, что позволила слишком много. Поставив кувшин, она сдула со лба прилипшую прядку:

— Заканчивайте с ванной, и чтобы к обеду духу вашего не было ни в моем доме, ни в Тьерге. А если вы посмеете я пожалуюсь королю!

— О да, — закивал Хоэль, ничуть не испугавшись угроз. — И он прикажет меня казнить.

— Тогда я просто разведусь с вами! — крикнула Катарина уже из-за двери. — Сегодня же!

Она не дошла и до конца коридора, когда из ванной комнаты появился Хоэль. В одних подштанниках, естественно.

— Дайте же мне объясниться, — попросил он, направляясь следом за Катариной.

Свирепо замотав головой, благородная донна почти бегом преодолела лестницу на первый этаж, но муж не отставал.

— Вы в кухню? — спросил он, перегнувшись через перила. — Смысла нет, я вашу кашеварку самолично выставил. Но нашел другую, не переживайте

— Другую?! — взъярилась Катарина.

— Отличная дамочка, — заверил Хоэль, сбегая вниз. — Я пробовал ее стряпню, вам точно понравится.

— По какому праву вы решили увольнять моих слуг, когда вам вздумается? — теперь Катарина стояла лицом к лицу с мужем, и отступать было некуда.

— Так она разве была из ваших? — Хоэль поскреб затылок. — Ее, вроде, ваша мачеха наняла.

Катарина совершенно некстати подумала, что волосы у него вьются, когда влажные, и это очень красиво. И грудь у него — как у античной статуи. Широкая, с пластами твердых мышц, так и притягивает взгляд. Но будь это хоть трижды красиво, обиду подобная красота не искупала.

— Вы забыли, что это мой дом? — сказала она, краем глаза замечая движения наверху и со стороны кухни — это любопытные слуги собирались поближе, словно ненароком. Ведь так интересно послушать, из-за чего ссорятся господа. — Уходите, — повторила Катарина, понижая голос. — Не желаю ссориться с вами, и не желаю больше вас видеть.

— Дайте хоть слово сказать — Хоэль теперь стоял против входной двери, приглашающее разводя руки. — Мы же с вами не чужие друг другу, кошечка

Это было зря сказано.

Не осмыслив толком, что делает, Катарина толкнула Хоэля в грудь, отчего он налетел на дверь и оказался на крыльце. Толкнув его еще раз, Катарина захлопнула дверь перед самым его носом и задвинула изнутри засов. Сердце ее колотилось, в сумасшедшем темпе. Вот и все. С нахалом покончено.

Дверную ручку дернули, убедились, что заперто, а потом с крыльца донеслось:

— Лучше бы вам так не шутить, донья.

— Лучше бы вам убраться, дон, — посоветовала Катарина, прижавшись для верности к двери спиной. — Я не впущу вас.

14.

Укрощение строптивых

Оказаться на крыльце полуголым — не самое страшное, но и не самое приятное. Подергав дверь, Хоэль убедился, что его нежная женушка оказалась проворнее, чем он думал. Заперто. И впускать его, похоже, не собирались.

За спиной послышались удивленные голоса, и Хоэль решил брать крепость ласковыми переговорами.

— Кошечка, откройте-ка, — почти промурлыкал он, скребясь в дверь.

— Не открою, — раздалось изнутри. — Вам самое место на улице.

— Кэт, Катариночка, котеночек, давайте так — вы откроете, и мы спокойно поговорим, — Хоэль оглянулся и чуть не застонал — на улице уже начинали собираться зеваки, с любопытством наблюдающие за милой семейной ссорой. — Катарина! — стукнул он по двери. — Между прочим, тут женщины и дети, а ваш муж стоит на крыльце с голым задом.

— На вас подштанники, — холодно ответила она.

Дон Дракон опять оглянулся. К самой калитке подошла их соседка — донна Инес. Подслеповато прищуриваясь, она пыталась разглядеть фигуру на крыльце, а потом вытаращила глаза:

— Дон Хоэль?!

— Добрый день, донья, — любезно ответил Хоэль, еще и кланяясь. — Славное солнышко с самого утра, не находите?

— Д-да, — пробормотала она, шаря взглядом по его голому торсу. — А почему вы в таком виде?

— Принимаю солнечные ванны, — объяснил Хоэль. — Я не любитель, вообще-то, но жена настаивает.

— Донна Катарина?! — изумилась донна Инес. — Она допустила, чтобы вы появились на улице в таком виде?

— А что вас ужасает? — изумился Хоэль в ответ. — Моя жена говорит, что нельзя стыдиться того, что создал бог, а раз он создал нас такими, то и нечего стесняться своей наготы.

— Так сказала донна Катарина? — казалось, соседку сейчас хватит удар.

— Мало того, что сказала, — с готовностью подхватил Хоэль, — но еще и подтвердила примером. Вчера мы оба принимали солнечные ванны в саду и прекрасно себя чувствуем. А как ваше драгоценное здоровье? Не хотите к нам присоединиться?

— Б-благодарю, со мной все в порядке, — ответила соседка и медленно поплыла к своему дому, оглядываясь на каждом шагу.

Тем временем зевак прибывало, и все больше хорошеньких молоденьких женщин останавливалось по ту сторону мостовой — словно бы поболтать. Они поглядывали на мужа Черной Вдовы лукаво и с интересом, упирая кулаки в крутые бедра и заливисто смеясь.

— Кошечка, — опять начал увещевать жену Хоэль, — если вы сейчас меня не впустите, меня снасильничают прямо здесь, под вашими окнами.

— Вам это должно только понравится, — ответила она. — Можете еще Чарито с собой прихватить. Я рассчитаю ее сегодня же.

— Так вы из-за нее разозлились? Зря, донья, совершенно зря!

— Уходите.

— Катарина! — вспылил Хоэль, гулко стукая кулаком в двери. — Я сейчас все здесь разнесу!

— Дверь дубовая, если что, — ответила жена холодно. — Не отбейте ручки, добрый дон.

— А ручки мне и не понадобятся, — прошипел Хоэль сквозь зубы. — Ладно, сама напросилась!

Но дальше угроз он не пошел — пинать дверь, за которой стояла его супруга, было и вправду весьма невежливо. Чертыхнувшись, Хоэль полез в окно, к огромному восторгу зрителей.

Дамы Тьерги не преминули поучаствовать хотя бы словесно: кто-то предложил Хоэлю помощь — подтолкнуть, если надо, а кто-то предложил уют и приют, если донна Катарина проявляет излишнюю суровость.

— Стрекочите, сороки, — пробормотал Хоэль, проникая в крепость с тыла.

Жена не ожидала его появления, и в первую секунду остолбенела, испуганно распахнув глаза, а потом припустила по коридору, спасаясь от праведного гнева супруга. Конечно же, Хоэль нагнал ее в два счета и притиснул к стене.

— Вот вы и попались, донья Кошечка, — сказал он с огромным удовольствием, пока жена трепыхалась в его объятиях, пытаясь вырваться. — И что же с вами сделать? Может, выставить на крыльцо в одном исподнем? Как вы поступили со мной?

Она задышала быстро и прерывисто, вцепившись в халат на груди, как будто Хоэль уже срывал с нее одежду.

— Испугались, донья? — позлорадствовал Хоэль. — Но не бойтесь, я не так жесток, как вы. Мы придумаем вам другое наказание.

Она перевела дух и заметно расслабилась.

— Будете мыть меня вместо Чарито, — заявил Хоэль.

— С чего бы это? — тут же воспротивилась она. — Вы же сами сказали, что позвали ее мыло подать!

— Вот и будете подавать, — пообещал Хоэль. — Мыло.

Она упиралась, пока он волок ее до лестницы, так что Хоэль решил избавить себя от проблем и просто-напросто закинул жену на плечо. Она не звала на помощь, даже не проклинала и не визжала, но сразу же больно дернула его за волосы и попыталась укусить, но зубы соскальзывали по его спине.

— Что, не получается? — посочувствовал Хоэль. — Приберегите зубки, если есть желание — покусаете меня в другом месте. Я покажу в каком — вам, может, понравится.

— Вы не посмеете! — пискнула она, но сразу присмирела.

Возле ванной Хоэль поставил жену на ноги, придерживая за плечо, чтобы не убежала. Она отбросила с лица рассыпавшиеся рыжие пряди и посмотрела гневно, поджимая губы. Нет, этим губам совсем не шли подобные гримасы. Хоэль замечтался — этим губам можно было найти совсем другое применение.

Она снова дернулась, и Хоэль с удовольствием прижал жену к себе, пресекая попытку побега, и ощущая нежное, душистое женское тело так близко.

— Будете трепыхаться, донья, — пригрозил он, — мылом точно не обойдетесь.

— Что вы себе позволяете?.. — залепетала Катарина, когда Хоэль затолкнул ее в ванную и закрыл двери изнутри.

— Теперь можно и поговорить, — Хоэль, не глядя на жену, прошел к ванне и пощупал воду. — Ну вот, почти остыла — он, даже не озаботившись полотенцем, подхватил за ручки медный котелок, булькавший на жаровне, и вылил в ванну.

На Катарину это произвело впечатление.

— Вы обжечься не боитесь? — спросила она, на мгновение позабыв о краже денег и прочих не особенно приятных событиях.

— Не боюсь, — проворчал Хоэль, развязывая шнурок на штанах и сбрасывая их на пол.

Жена не успела отвернуться. Он с удовольствием увидел, как ее нежное лицо залил румянец, и не удержался от подковырки:

— Я вас шокировал?

— Нет, что вы, — ответила она холодно. — После кражи денег меня не шокирует такая ерунда, как ваша голая задница.

Но тут же отвернулась, глядя в стенку. Хоэль залез в воду и блаженно вытянулся — ванна была огромной, он помещался в ней весь — с руками и ногами. Интересно, не в этой ли ванне утонул первый муж благородной донны?

— Вы не убегаете, — заметил он, закладывая руки за голову.

— Вы намеревались поговорить, — напомнила Катарина.

— Возьмите мыло и мочалку, — велел он.

— Разве я похожа на Чарито?

Он смерил ее таким оценивающим взглядом, что Катарина ахнула от негодования.

— Вы красивее, — изрек, наконец, Хоэль. — Но толку от Чарито было бы больше. Мыло и мочалку, пожалуйста.

Кипя от возмущения, он подала ему кусок мыла, пахнущий мятой, и новую мочалку — сунула в руку и поспешила отойти. Хоэль только вздохнул украдкой — а с чего он решил, что благородная донья будет его мыть? Дурацкие мечты посещают в этом доме.

— Ваш отец очень вас любил, раз оставил все деньги вам, обделив жену, — сказал он, намыливаясь.

— Донна Флоренсия сама просила его об этом, — ответила Катарина настороженно.

— Очень благородно с ее стороны, — поддакнул Хоэль. — А вы знаете, в каких размерах ваша дорогая мачеха расходует ваши деньги?

— Я предоставила ей право брать столько, сколько нужно, — ответила Катарина тихо, но твердо.

— Она на воды ездит, и на тряпки тратит столько, что можно полгорода одеть.

— Мне это известно, — Катарина опустила ресницы, всем своим видом показывая, что он вмешивается не в свое дело.

— И вас это устраивает? — Хоэль приподнял брови.

— Я обещала отцу, что буду заботиться о его жене.

Ну вот, тайна открылась. Хоэль не выдержал и расхохотался. Катарина посмотрела на него с возмущением.

— Так вы дали слово? — спросил он насмешливо. — Что ж, тогда все понятно. Замечательно. Уважаю людей, которые не дают напрасных обещаний. Искренне восхищаюсь вами, донья. Вот от души, — он приложил руку к груди и поклонился, сидя в ванне.

Катарина смотрела на него, чуть хмурясь, как будто пыталась прочитать его мысли. Но подобное, как известно, не мог сделать даже святой Франциск, а донна Катарина и тем более не преуспела в этой хитрой науке. Тем не менее, она задала вопрос, который ее волновал:

— Вы вернете мне деньги?

— Нет, — отрезал Хоэль.

— Не имеете права! — заявила она гневно.

Он поманил ее пальцем, и Катарина сделала два маленьких шажка к ванне. Хоэль опять поманил — с таким значительным и таинственным видом, что Катарина осмелела и подошла еще ближе, и в ту же секунду оказалась в плену — муж сцапал ее за руку и притянул к себе, держа на весу над водой.

Рыжие пряди скользнули по ткани халата, по груди Хоэля и поплыли по воде, но Катарина этого не заметила. Она смотрела испуганно, а Хоэль не сдержался и прикоснулся кончиками пальцев к нежной женской щеке.

— Что же вы за существо, донья? — спросил он вполголоса. — Держите слово даже в ущерб себе Безрассудны настолько, что пожелали спасти приговоренного к смерти Так добры, что позволяете мачехе беззастенчиво развлекаться за ваш счет Что осталось вам? Черное платье? За которым вы спрятали сердце и душу?

— Вы о чем говорите? — пробормотала она, запинаясь.

Губы ее задрожали, и Хоэль неимоверным усилием подавил желание припасть к ним в поцелуе. Красивая женщина. Красивая, благородная и слишком добрая. Слишком наивная. Слишком невинная, что бы там ни болтали о гибели ее мужей.

— Могу я попросить вас о доверии? — снова заговорил Хоэль. — Вы считаете меня невежей и дикарем, и вы правы, но я не вор и не подлец, могу в этом поклясться.

— Тогда отпустите меня? — попросила она шепотом.

Хоэль выполнил ее просьбу — без особой охоты, но выполнил. Отпустить ее было так же трудно, как прижать к груди ангела, а потом лишиться небесной благодати. Но он справился с этим трудным делом с честью, и только незаметно почесался под водой, потому что равнодушным к такой женщине мог остаться только мертвый.

Тем временем Катарина задумчиво выжала воду из промокших волос и посмотрела на мужа пристально и пытливо:

— Вы намекаете, что украли мои деньги по какой-то важной причине?

— Не украл, донья, совсем не украл, — протестующее вскинул Холь указательный палец. — Скажем, так — взял капиталы и вас под опеку, как и хотел ваш отец.

— При чем тут мой отец?!

Хоэль поскреб шею, глядя в потолок и подыскивая слова.

— Я сразу подумал, — протянул он, — зачем дону дель Астра оставлять денежки не вам, а вашему будущему мужу? Титул — понятно, вы при всем желании не можете быть герцогом, а вот деньги?.. И тут у меня, — он постучал пальцем себя по лбу, — некоторые мыслишки появились. Но кое-что надо проверить, а узнать все я смогу только когда увижу вашу мачеху.

— Но я понятия не имею, когда вернется донна Флоренсия!

— Можете быть уверены, она прискачет сюда в ближайшие дни, — усмехнулся Хоэль и вкратце (упуская некоторые подробности) рассказал жене о своем посещении банка Медичи.

Катарина слушала, не перебивая, а когда Хоэль замолчал, решительно возразила:

— Несмотря ни на что, поставить в упрек моей мачехе можно только то, что она слишком заботится о будущем своей родной дочери. Моя сводная сестра оказалась не такой счастливицей, как я, ее отец не оставил наследства, а мачеха не пожелала брать мои деньги. Что бы вы там себе ни придумали, вот здесь, — она передразнила Хоэля, постучав себя точеным пальчиком по лбу, — донна Флоренсия всегда заботилась обо мне.

— Так заботилась, что вы обязаны отчитываться перед ней за все расходы?

— Не отчитываться, — Катарина густо покраснела, и Хоэль поздравил себя с еще одной догадкой, — просто она беспокоится за меня. Я совершенно не умею вести хозяйственные дела

— Я заметил, — проворчал Хоэль.

— Зато у вас подобного таланта — с избытком! — съязвила Катарина. — Так какие «мыслишки» у вас появились, позвольте поинтересоваться?

— Поинтересоваться позволю, а отвечать не стану.

— Не станете?!

— Ни слова не скажу, — заявил Хоэль. — Зато теперь вы в моих руках и будете меня во всем слушаться. Как и положено добропорядочной жене.

— Вы!.. вы!.. — она уставилась на него с великолепным бешенством, грудь порывисто вздымалась и опускалась, и Хоэль чуть повернул голову и скосил глаза, не отказав себе в удовольствии заглянуть за край халата. Воистину, небеса послали ему неслабое испытание — жену-недотрогу, которая одним своим видом заявляет о сладости плотских соблазнов.

Он впервые подумал о покойных мужьях Катарины дель Астра. Какими они были? Такими же благородными донами, как франт-любитель-рома? Любили ли они свою жену? И любила ли она хоть кого-то из них?..

Катарина с трудом обуздала гнев, а потом спросила, стараясь говорить спокойно, хотя голос у нее так и дрожал от негодования:

— Что мне сделать, чтобы вернуть мои деньги?

— Для начала — потрите мне спину.

— Что?!

— Вы чего так переполошились? — удивился Хоэль. — Я же не звезду с неба прошу, а всего-то пару раз шаркнуть меня вот этой штукой, — он подал жене мочалку.

— Может, хотя бы поясните, что вы имеете против донны Флоренсии?

— Не намерен вам это объяснять.

— Почему?! — изумилась она. — Меня это касается в первую очередь!

— Если бы не ваша выходка с выкидыванием меня из дома, все бы рассказал. А так мучайтесь в неведенье, — Хоэль указал большим пальцем себе на спину.

Но если он ждал, что жена немедленно послушается — то очень ошибался. Она замерла с мочалкой наперевес и кусала губы, а потом осторожно спросила:

— Вы решили мне мстить?

— Вы выставили меня — герцога, на улицу полуголого, — напомнил Хоэль. — Скандал. Не находите?

— На площади вы стояли в одной набедренной повязке, — не осталась в долгу Катарина, но встала перед ванной на колени, подвернула рукав и приступила к мытью, — так что ваша честь не особенно пострадала.

— Тогда я не был герцогом, — резонно напомнил Хоэль и повернулся, подставляя под мочалку сначала одну лопатку, а потом другую.

Жена принялась свирепо тереть его, и, поразмыслив с минуту, Хоэль смягчился:

— Не беспокойтесь за свои денежки, донья, — сказал он. — Я не охотник за легким богатством.

Она остановилась, забыв руку на его плече, и Хоэль накрыл ее тонкие пальцы ладонью. Он почти ждал, что сейчас жена вырвется, возмутиться, испугается или — было уже — схватится за медный ковш, но Катарина не сдвинулась с места и ничего не сказала. Продолжала стоять на коленях возле ванны, не поднимая глаз.

— Не забывайте, что у меня было еще побольше вашего, — сказал Хоэль, — но счастья это не принесло. Да и, признаться, мне было душно со всеми этими землями, титулами и — он резко замолчал и окунулся в ванну с головой.

Катарина невольно вздрогнула — ее первый муж утонул в ванне, и как бы донна ни хотела, она не могла избавиться от страха.

Но Хоэль благополучно вынырнул и отбросил с лица мокрые волосы, смешно отфыркиваясь.

— Подождем возвращения донны Фло, — сказал он, — и там что-нибудь да прояснится. А пока пойдем на маскарад и повеселимся вволю, даже лучше, чем в столице. Деньги у меня есть — купите себе нарядов и побрякушек — что понравится.

— Это будет неприличным — тихо произнесла Катарина.

— Не более чем взять в мужья убийцу, — добродушно утешил ее Хоэль. — Бросьте, донья! Вы же хотите пойти, на маскарад. У вас глаза так и загорелись, когда пришли эти сороки с приглашением.

— Д-да, — призналась Катерина.

— Вот и пойдем, — сказал он просто. — Все равно этот лягушатник давно пора расшевелить.

15.

Госпожа Ночь и Красный Плут

Отправиться к портному за костюмами для маскарада Хоэль пожелал не иначе, как в открытой коляске.

— Давайте возьмем карету! — умоляла Катарина, которую бросало и в жар, и в холод при мысли, как на них будут таращиться горожане.

— Нет уж! — заявил муж, с удовольствием рассматривая собственное отражение в зеркале. Сегодня он принарядился — и вовсе не в одежду бывшего супруга Катарины. Костюм его представлял странную мешанину стилей — свободные штаны со складками, как у благородных донов, и короткая куртка, как у простолюдинов. Рубашку он надел с высоким воротником и манжетами, как благородный, но вместо узких туфель на нем были простые башмаки, а жилет он не надел вовсе. В довершение ко всему, на голову Хоэль водрузил шляпу-монтеру, столь излюбленную щеголями из простонародья. — У нас выезд в открытой коляске — и закончим споры, донья Кошечка. Пока я герцог — желаю жить, как герцог.

Но Катарина смотрела на него с сомнением:

— Вы уверены, что герцогу прилично выйти вот так?..

— А чем вам не нравится? — удивился Хоэль.

— Это несколько несколько странный наряд.

— Вот вы о чем, — он широко улыбнулся. — Зато удобный. Я всегда так хожу и ни разу не пожалел. Терпеть не могу туфли — что я, баба, что ли? И надевать длинные хламиды в такую жару — благодарю покорно. А вам не надоели ваши унылые тряпки? Одели бы что-нибудь повеселее — зелененькое там, синенькое

Катарина предпочла сделать вид, что не расслышала совета.

Коляска была подана, и Хоэль поддержал Катарину под локоть, помогая забраться на сиденье. Разумеется, улицу тут же наводнили зеваки, а в окна соседних домов высунулись все, кто мог смотреть.

Хоэль запрыгнул в коляску следом за женой и широко повел рукой в сторону возницы, важно приказав:

— Трогай!

Катарина прикрылась веером, стараясь спрятаться от любопытных взглядов.

— Думаете, настоящие герцоги ведут себя именно так? — прошипела она. — Вы больше напоминаете паяца, а не герцога.

— Да ладно вам шипеть, донья Кошечка! — Хоэль был в прекрасном расположении духа, и испортить ему настроение не могло даже хмурое личико жены. — Наслаждайтесь прогулкой, мечтайте о покупках, — он многозначительно погремел золотом в кошельке. — Я бы мечтал увидеть вас в костюме Кошки, но и Лиса вам подойдет

— Лиса?! — воскликнула шокированная Катарина. — Ни за что не надену ничего подобного!

— Я же только предложил, — примирительно сказал Хоэль. — Что вы сразу кипите?

Они проехали по улице, и Катарине пришлось приветствовать некоторых своих знакомых. К ее огромному раздражению, муж продолжал разыгрывать герцога (в его понимании) и явно переигрывал. Пару раз, когда он начинал слишком уж важничать, она незаметно щипала его за бок, но Хоэль только посмеивался и подмигивал, словно они были сообщниками.

Проезжая мимо лавки, торговавшей дамским бельем, Катарина не удержалась и скосила глаза. На входе красовалось объявление о свежем поступлении товара. «Шелк и батист! — гласила надпись. — Самая тонкая работа для самых изысканных женщин». Но пришлось проехать мимо, а потом коляска остановилась возле дома модистки. На открытой витрине красовались прекрасные образцы мужского и женского платья. Куклы в рост человека были наряжены в парчу и атлас по самой последней моде.

— Еще не поздно передумать, — забормотала Катарина, увидев, как отъезжает экипаж донны Розы — одной и самых богатых и знатных дам Тьерги.

— Да прекратите уже так трястись, а то решат, что вы решили ограбить портниху, — Хоэль велел остановиться и первым вышел из коляски, подавая жене руку.

— Она — модистка! — в отчаянии простонала Катарина. — Портнихи шьют для кухарок!

— Но ведь и те и другие шьют? — пошутил Хоэль, чем довел жену до белого каления.

При их появлении модистка едва не проглотила булавки, которые держала во рту, подкалывая подол на платье куклы, изображавшей донну средних лет. Платье было черное, с серебряным шитьем и серебристыми кружевами — настоящая звездная ночь. Простое, оно так и притягивало взгляд, и Катарина не смогла не оценить эту благородную красоту.

— Чем могу служить? — модистка бросила булавки в шкатулку и поклонилась.

— Вы — портниха? — тут же заявил Хоэль, чем вогнал Катарину в краску. — Нам с женой нужны костюмы для маскарада. Есть что достойное?

Судя по взгляду, которым донна Пурьетта наградила герцога, она считала, что маскарадный костюм у него уже имеется — и преотличный, но звон монет внушил ей уважение, и она сразу предложила на выбор самые прекрасные и экстравагантные платья.

— Донне прекрасно подойдут желтые и розовые цвета, — говорила модистка, пока ее помощницы выплывали из соседней комнаты, демонстрируя наряды. — Например, костюм Лисы — очень изысканно

— Нет, благодарю! — почти крикнула Катарина, стараясь не обращать внимания на ухмыляющегося мужа. — Мне нравится вот этот, — она указала на черное платье с серебром.

— Звездная ночь! Прекрасный выбор, — похвалила дона Пурьетта.

— Да какой прекрасный?! — тут же вмешался Хоэль. — Моей жене, по-вашему, сто лет что ли? Желтый, розовый — на черта ей опять черный?! Выберете что-нибудь другое, донья.

Модистка ахнула, ее помощницы смешались, а Катарина гордо вскинула голову.

— Мне нравится этот, — сказала она раздельно. — И я надену только его.

— Оставьте черный для старых жаб и дурнушек! Наденьте красивое платье — почти взмолился Хоэль.

— Вы меня слышите? — в голосе Катарины явственно прозвучали стальные нотки.

Если этот мужлан еще и будет решать, в каком платье ей выходить в свет

Некоторое время Хоэль смотрел на нее, потом махнул рукой, пробормотав сквозь зубы что-то, что Катарина не расслышала и была этому рада.

— Надевайте, что пожелаете, — сказал он с отвращением. — А на меня что-нибудь есть?

Теперь Катарине взгляд модистки совсем не понравился — как-то слишком долго она рассматривала ее мужа, и слишком ярко блестели у нее глаза.

— Для вашего роста и м-м-м фигуры трудно будет что-то подобрать Но мы попытаемся!

«Да она с ним флиртует!» — поняла вдруг Катарина, и вся радость от покупки платья исчезла.

Самое худшее, что господин герцог тоже прекрасно разгадал этот взгляд и подхватил в тон:

— Пытайтесь! Где мне переодеться? Спрячьте меня куда-нибудь, донья. Последний раз, когда я выскочил на улицу в одних подштанниках, жена была мною очень недовольна.

— В самом деле? — пропела донна Пурьетта. — О, я прекрасно ее понимаю! Нури! Магдаленота! Займитесь донной дель Астра, а я помогу господину герцогу подобрать кое-что ему по вкусу, — она приподняла штору, закрывавшую вход в смежную комнату, и с игривым поклоном предложила Хоэлю пройти.

— Постойте! — воскликнула Катарина, и модистка и муж удивленно оглянулись на нее. — На пару слов, добрый дон, — сказала она, подзывая мужа.

Он сразу же подошел и наклонился, готовый слушать.

— Только не нарушайте приличий, — произнесла Катарина одними губами.

Хоэль сначала нахмурился, а потом расплылся в такой улыбке, что одно это доводило до бешенства, а он еще и подмигнул, и погрозил жене пальцем, после чего удалился вместе с донной Пурьеттой.

Пока Катарина примеряла костюм при помощи Нури и Магдаленоты, она все время прислушивалась к тому, что происходит в соседней комнате. И ей совсем не нравилось то, что она слышала — низкий, мурлыкающий голос мужа, какая-то возня а потом — вот ужас-то! — хихиканье донны Пурьетты.

— Вам нравится? Или отпустить подол подлиннее? — спросила одна из девушек.

— Не надо, мне все подходит, — ответила Катарина. — Переоденьте меня и упакуйте платье.

Едва надев свой прежний наряд, она быстро подошла к примерочной, где скрылись муж и модистка, и громко позвала:

— Дон Хоэль!

— Да, донья Кош донья Катарина? — тут же отозвался он, и судя по голосу, его так и распирало от веселья.

— Выбрали костюм? — холодно спросила она, поборов желание сдернуть штору, чтобы увидеть, что там происходит.

— Выбрал, — он хохотнул, а донна Пурьетта захихикала. — Вам понравится, моя дорогая! Уже выхожу!

И он вышел. Вышел, подбоченясь, страшно довольный собой, в костюме Красного Плута.[1]

Катарина возмущенно ахнула.

— Нет! — залепетала она, отчаянно краснея. — Вот так вы не пойдете

— Вам не нравится костюм? — удивился он, оглядывая себя, а потом подошел к зеркалу.

Катарина не выдержала и застонала, закрыв лицо ладонями. Нет, на это просто невозможно смотреть! Ее муж, герцог дель Астра, зять уважаемой семьи, вырядился в красную рубашку со свободной шнуровкой, которая позволяла видеть мускулистую волосатую грудь — как у какого-нибудь простолюдина на пьяной попойке в таверне. И еще в красные облегающие штаны до колен, так что теперь любой мог любоваться его обтянутыми алой тканью крепкими ягодицами и прекрасным гульфиком с черными продольными полосами, ненавязчиво и скульптурно обрисовывающим то, что в нем хранилось. Не спасал ситуацию и короткий алый плащ, который муж набросил на плечи. Еще к костюму полагалась красная шляпа с рожками и красная полумаска — все вместе выглядело вызывающе, зловеще, и так чувственно, что хотелось выскочить на холодок и продышаться. Катарина заранее представила, сколько возмущений вызовет этот вычурный костюм. Сколько возмущений и интереса.

— Вы не пойдете в этом, — сказала она решительно.

— Добрый день, приехали, — съязвил Хоэль. — С каких это пор вы, донья, решаете, в чем мне ходить и куда? Это маскарад, и я намерен развлечься по полной.

— По полной?! — взорвалась Катарина.

Модистка продемонстрировала чудеса торговой предприимчивости и махнула рукой, выглянув из-за шторы, приказав всем помощницам немедленно удалиться, что они и сделали. Но ни герцог, ни герцогиня этого не заметили.

— Что вы опять загорелись? — Хоэль приосанился, разглядывая себя. — В этом костюме я стану не просто герцогом, а королем! Королем маскарада! — он засмеялся собственной шутке.

— Несомненно, станете! — язвительно ответила Катарина. — Продемонстрировав кое-что, — она выразительно посмотрела на полосатый гульфик, — всем благородным дамам этого города.

— Не преувеличивайте, — возразил Хоэль добродушно, извечным мужским жестом поправляя свое достоинство и подтягивая поясной ремень. Меч из ножен не вылетит, и апельсины не покатятся, можете быть спокойной. Если только — он взглянул в зеркало, ловя ее взгляд, — если только вы сами не захотите подержать их в руках.

— Ну уж нет, благодарю покорно! — огрызнулась Катарина, краснея до ушей. — Ваша вульгарная речь отбивает всякое желание проявлять интерес к вашим фруктам!

— Я могу выражаться более изысканно, — мурлыкнул он и вдруг повернулся к ней, обхватив за талию. — Если в этом будет толк. Хотите донья, я буду сама вежливость и куртуазность? Только поиграйте моими апельсинами? Если из них потечет сок, я совсем не против

Катарине стоило огромного труда, чтобы не влепить ему пощечину или не заехать коленом между ног, чтобы «апельсины» и вправду потекли. А он прижимал ее все сильнее, и глаза его потемнели, и стали шальными, а тело вполне понятно указало, что он не против познакомиться с женой поближе. Незнакомое жжение в груди — как будто жаркий ветер пустыни залетел в душу — заставил Катарину содрогнуться. Ей вдруг и в самом деле захотелось словно ненароком погладить полоски на красном костюме — так, из озорства, чтобы проверить Господи! Что же такое? Ей стало страшно, и ужасно, и волнительно — все вместе, и не понять, какое из чувств сильнее! Неужели этот мужлан и в самом деле превращает ее в животное, подобное ему самому? И что произойдет, если она прямо сейчас положит руку туда, куда он просит, оценивая размер и твердость?

Но вместо этого она холодно сказала, глядя мужу в глаза:

— Вы слишком себе льстите, добрый дон. Я не наблюдаю никаких апельсинов. Так две сливы, да и те сомнительной свежести.

— Сливы?! Обижаете, донья

— Буду ждать вас в экипаже. Если не выйдете через пять минут вам придется добираться до дома на своих двоих, господин герцог! — и оттолкнув мужа, Катарина обратилась в бегство самым постыдным образом.

[1] Красным плутом называли в простонародье дьявола.

16.

Подарки любви и ревности

К тому времени, как муж вышел из лавки модистки, Катарина сто раз повторила в мыслях их разговор, десять раз взбесилась и десять раз остыла. В конце концов ей стало даже смешно, но когда Хоэль забрался в коляску, Катарина приняла самый холодный и оскорбленный вид, на который только была способна.

— Костюмы привезут вечером, — сказал Хоэль.

Катарина отвернулась, показывая, что не желает разговаривать.

Подождав и не дождавшись ответа, Хоэль приказал ехать к ювелирной лавке.

— Вы обиделись, донья? — спросил он, когда коляска проехала площадь, на которой его не так давно собирались вешать.

— Нет, совсем нет, — ответила Катарина. — Вы же знаете, что женщинам нравится именно такое обращение — хамское, оскорбительное, вульгарное. Поэтому я в совершеннейшем восторге, добрый дон.

— Говорят, женщина охотнее простит большую бестактность, но не простит маленькую небрежность, — сказал Хоэль и вдруг погладил руку Катарины, лежавшую на сиденье.

Это прикосновение обожгло Катарину.

— Эй! — не сдержала она возмущенного возгласа, отдергивая руку, но кожа сохранила прикосновение горячей мозолистой ладони, и женщина загорелась сама — теперь, правда, не от гнева.

— Поэтому простите меня, — продолжал Хоэль и улыбнулся.

Его улыбка показалась Катарине насмешливой:

— Как у вас все просто, — процедила она сквозь зубы.

— В жизни, вообще, должно быть все просто, — сказал он, откидываясь на мягкую спинку сиденья. — Только дураки усложняют жизнь.

— Благодарю, — съязвила Катарина. — Раз от раза вы все милее и любезнее.

— Ну вот, опять обиделись не понять на что, — протянул Хоэль.

— Не понять?! Вы даже не осознаете, что говорите?!

— Э-э — он поскреб подбородок, поправил шляпу и придвинулся к жене поближе, заговорив тихо, чтобы не услышал возница. — Признаться, рядом с вами я и в самом деле начинаю нести бред. Но это ваша вина

Голос его — низкий, хрипловатый, словно опутывал Катарину невидимыми веревками. Хоэль был так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. Эта близость пугала и волновала, и заставляла вздрагивать от каждого прикосновения, а сейчас он снова погладил ее руку — нежно, бережно, а потом сжал ее пальцы. Пытаясь избавиться от дурмана, Катарина отодвинулась, насколько это было возможно, и подергала рукой, но Хоэль не отпустил.

— Во всем вы виноваты, — повторил он.

— Каким это образом? — пробормотала благородная донна, нервно взглянув сначала в спину возницы, а потом на прохожих, которые с любопытством разглядывали герцогскую чету.

Но Хоэля, похоже, не волновали ни прохожие, ни возница.

— Когда такая красивая женщина, как вы, смотрит с интересом, мысли всегда путаются, — сказал он. — Зачем вы притворяетесь?

— Притворяюсь?..

— Вы такая резкая на язычок, такая царапучка, а строите из себя унылую ворону

— Попрошу без оскорблений — начала Катарина возмущенно, но Хоэль перебил ее.

— Там, у портнихи, вы были настоящей. Донья Пигалица уже бы в обморок упала, а вы такой отпор дали

— Просто я покрепче буду, — отрезала Катарина. — Да отодвиньтесь вы от меня, наконец!

— Нет, просто вы совсем из другого теста, — усмехнулся Хоэль, и не думая выполнять ее приказ. — Так почему вы играете? Почему не хотите стать свободной? — пальцы его скользнули по ладони Катарины — лаская, вызывая сладкую дрожь.

— Я свободна!

— Ну-ну, — Хоэль отстранился, и Катарине сразу стало холодно, и это испугало ее.

Неужели она все еще живет иллюзиями? Глупая мечтательница!

Обида и жалость к себе захлестнули Катарину, и даже слезы навернулись на глаза. Она отвернулась, чтобы муж ничего не заметил. Куда он там собрался? К ювелиру?

— Что вы намерены купить? — спросила она. — Решили украсить себя драгоценностями? В вашем понимании настоящий герцог должен сиять, как новогоднее дерево?

— Да, кое-чего мне не хватает для завершения образа, — важно согласился Хоэль.

— О, какие вам известны слова! — не удержалась от иронии Катарина. Она была зла на него — за то, что он позволял себе слишком многое, и на себя — за то, что позволяла ему все это.

Но коляска уже остановилась, и супруги отправились в ювелирную лавку. В отличие от лавки модистки, здесь было сумеречно из-за закрытых наглухо окон. Внутри горели свечи, поставленные в массивные канделябры, и сухонький дон Тинчо рассматривал через увеличительное стекло какой-то невзрачный камешек, похожий на грязную льдышку.

Когда звякнул дверной колокольчик, дон Тинчо поднял голову и отложил лупу и камешек на бархатную подушку, потирая сморщенные ладошки. Он был похож на мавра — такой же темный, но совсем невысокого роста, лысоватый, с козлиной бородкой.

— Доброго дня! Чем могу служить? — приветствовал он посетителей.

Катарина без слов указала на мужа, и дон Тинчо немедленно обратился к нему:

— Вам угодно что-то определенное, ваше сиятельство?

Тихо фыркнув, Катарина отошла к витрине, освещенной двумя плоскими светильниками. Как любую женщину, ее не могли оставить равнодушными блеск драгоценных камней и золота, но сегодня украшения ее мало интересовали. Отвернувшись, она внимательно прислушивалась к разговору мужа и ювелира, глядя на их отражение в витрине.

— Мне угодны два обручальных колечка, добрый дон, — сказал Хоэль, снял шляпу и почесал макушку. — Я недавно скоропостижно женился

— Скоропалительно!.. — выдохнула Катарина.

— и мы не успели обзавестись кольцами.

К чести ювелира — он и глазом не моргнул, и даже не улыбнулся.

— Думаю, у меня есть, что вам предложить, — сказал он. — Что предпочитаете? Рубины — как знак страсти? Или сапфиры — как знак чистой любви?

Катарина оглянулась через плечо, насмешливо наблюдая за мужем, который раздумывал — какая же любовь осияла их брак.

— Знаете что, — произнес, наконец, Хоэль, — не очень люблю камни эти, на половину руки. Есть простые золотые кольца? Чтобы за пальцы не цеплялись?

— Найдется все, что вам нужно, — мельком взглянув на руку Хоэля, а потом на руку Катарины, ювелир достал из-под прилавка две бархатные коробочки. Откинув крышки, он показал содержимое Хоэлю, и тот довольно крякнул.

Несколько золотых монет перекочевали в сморщенную ладошку дона Тинчо, а Хоэль поманил Катарину пальцем:

— Подойдите-ка сюда, донья Кошеч Подойдите, вобщем.

— Не стоило себя утруждать, добрый дон, — сказала Катарина, но подошла.

Хоэль вытащил из одной коробочки крохотное колечко. При свечах оно блеснуло гладим бочком — тонкое, плоское, безо всяких украшений.

— Дайте лапку, — попросил Хоэль, и, не дождавшись, сам взял Катарину за руку и надел ей кольцо. — Ух, — восхитился он, — как влитое!

Вроде бы ничего обычного — просто примерка кольца. В лавке, а вовсе не в церкви. Да еще таким грубияном и невежей. Но Катарина ощутила сердечный трепет. Что-то было в этом древнем жесте — почти мистическое, дикое, и Хоэль не торопился отпускать ее руку.

— А теперь ваша очередь, — он перевернул руку Катарины ладонью вверх и положил на нее кольцо — такое же гладкое, но побольше размером и потолще.

— В этом нет никакой необходимости, — тут же воспротивилась Катарина. — Вы сами вполне можете его надеть.

— Где же видано, чтобы муж сам себе надевал кольца? — изумился Хоэль. — Ну же не упрямьтесь. Давайте-давайте!

— Право, не надо

Ювелир деликатно отвернулся, и Катарина торопливо схватила кольцо и надела на палец мужу.

— Все? Вы довольны? — спросила она сердито.

— Весьма, — Хоэль широко улыбнулся и вдруг поцеловал кольцо на своей руке, а потом наклонился и поцеловал кольцо на руке жены.

— Что это вы?! — пробормотала Катарина, которую от прикосновения мужских губ к ладони бросило в жар.

— Это старинный обычай, — пояснил Хоэль, не сводя с нее глаз. — Разве вы не знаете о нем, донья?

— Впервые слышу, — он высвободила руку из его пальцев и отошла к витрине. Щеки горели, сердце стучало, как сумасшедшее.

А виновник ее волнений снова вступил в переговоры с ювелиром.

— У нее будет черное платье, — объяснял он, облокотившись на прилавок, — вроде ночь. Все черное, только по подолу серебряная и золотая канителька. Надо бы разбавить эту унылость чем-нибудь. Чем-нибудь поярче

— Сапфиры! — не утерпела Катарина и опять принялась разглядывать украшения на выставке.

— О! Говорит — сапфиры! — обрадовался муж.

— Есть кое-что, как будто точно по вашему заказу, — кивнул дон Тинчо.

Тут же откуда-то из темноты выскочил юный подмастерье, ювелир прошептал ему пару слов на ухо, и юноша скрылся в маленькой боковой двери. Он вернулся через минуту, поставив перед Хоэлем плоский футляр. Крышка была откинута, и Хоэль погрузился в созерцание предложенного товара.

Катарине не терпелось посмотреть, но она усилием воли приняла самый равнодушный вид. Пусть не думает, что ее волнуют подарки, сделанные на ее деньги. Ну, почти на ее. Но золотое колечко так сладко холодило руку, и так приятно было ощущать его тяжесть на пальце. Как будто и в самом деле они женаты То есть женаты, конечно Но как будто — по-настоящему

— Нет, так ничего не понять, — сказал Хоэль недовольно. — Это надо смотреть на ней самой. Дайте зеркало!

Тут же было поставлено огромное овальное зеркало, и Катарине пришлось вернуться к прилавку.

— Расстегните ворот, — попросил ее муж, — а то на черном будет не видно, а на том наряде у вас вырез по самые э-э красивый вырез.

— Не говорите глупостей, — осадила она его. — Все можно прекрасно разглядеть, ничего не расстегивая.

— Да что вы все спорите? — он преспокойно взял ее за плечи и поставил напротив зеркала, а потом в два счета расстегнул несколько крючков на черном платье жены и, не успела Катарина даже ахнуть, приспустил ей ворот платья, обнажив шею.

— Это уже неприлично!.. — зашипела Катарина.

— Да бросьте, — Хоэль извлек из футляра ожерелье, — на маскарад вы пойдете не как монашенка, поэтому и строить ее из себя не надо.

Катарина приготовилась спорить, но тут он осторожно обвил ее шею золотой цепочкой, к которой крепились три крупных темно-синих сапфировых кабошона, обрамленных полупрозрачными жемчужинами и сапфирами поменьше и посветлее.

Ансамбль был нежным, изысканным, и Катарина сразу поняла, что он подойдет к ее костюму как нельзя лучше. Она легко прикоснулась к великолепным камням, чуть поудобнее устроив центральный в ямочке на шее, а потом в зеркале встретилась взглядом с Хоэлем.

Он смотрел на нее жадно и сразу же опустил глаза, словно занявшись замочком на ожерелье, но Катарина вздрогнула, и он не мог не заметить этой дрожи.

— Вам нравится, донья? — спросил он тихо, а пальцы его тем временем коснулись нежной женской кожи под затылком и легко прочертили вниз — до тех пор, пока не помешало застегнутое платье.

Катарина молчала, понимая, то сейчас ее ответ прозвучит двусмысленно. Нравится? Да? Нет? Что нравится — ожерелье или то, что он гладит ее так нежно, так призывно?

Все же она ухитрилась заговорить громко, и не дрогнув голосом:

— Ожерелье великолепно, мы возьмем его.

Повторять не пришлось. Невежа-Хоэль все понял и убрал руку. Положив покупку в футляр, он хотел помочь жене застегнуть платье, но она прекрасно справилась сама. Заплатив, Хоэль сунул футляр под мышку, и вместе с Катариной они покинули лавку.

Только когда коляска тронулась и поехала по направлению к Каса-Пелирохо, Катарина решила, что можно прочитать небольшое нравоучение:

— Впредь прошу вести себя прилично, — заговорила она тихо, чтобы слышал только муж, — то, что вы сегодня говорили и делали — и у донны Пурьетты, и у дона Тинчо — это возмутительно. Понимаю, что за свою жизнь вы привыкли к обществу женщин низшего сорта, хотя ваша жена, как я помню, была благородной достойной донной

Хоэль, до этого глазевший на городские улицы, всем своим видом показывая, что его ничуть не трогают разглагольствования жены, довольно резко повернул голову и посмотрел на Катарину так пристально, что женщина смутилась. Смутилась, но закончила то, что намеревалась сказать:

— хочу напомнить, что я не привыкла к хамству, не привыкла к подобному обращению. Я не маха, если вам угодно, и мне неприятно, когда вы говорите двусмысленности и когда прикасаетесь ко мне.

— Неприятно? — уточнил он. — Вы, прям, в этом уверены?

— Совершенно уверена!

— Да ну? — он придвинулся ближе, глядя ей в глаза, и Катарина опасливо заерзала, пытаясь оказаться у противоположного борта коляски.

— Не совершайте глупостей, — пролепетала донна, задрожав, как листочек на ветру, краснея и бледнея, и, наконец, догадалась отвернуться, потому что взгляд мужа лишал ее и воли, и силы, и разума. — На нас смотрят — на улице полно народу

— И что? — спросил Хоэль развязно. — Кто-то помешает мне поцеловать мою собственную жену?

— Прошу прощения!.. — пискнула Катарина, пытаясь защититься, но он уже притянул ее к себе, крепко схватив за талию.

— Не хотите, чтобы я вас поцеловал? — спросил Хоэль.

Катарина с ужасом покачала головой, избегая даже смотреть на него.

— Не хотите? — повторил Хоэль совсем тихо, начиная поглаживать ее по спине — мягко, как кошку, устроившуюся на коленях, а потом взял указательным пальцем под подбородок, заставляя приподнять голову. — Почему бы вам не сказать это, глядя мне в глаза?

Глядя в глаза?! Катарина почувствовала слабость лишь при мысли об этом. Объятия мужа становились все крепче, жесткие пальцы гладили по щеке, касаясь уголка губ

— На нас смотрят! — умудрилась выговорить Катарина и уперлась ладонями ему в грудь. — Ради всего святого! Только без глупостей!.. — краем глаза она видела, как одеревенела шея у возницы, который, несомненно, слышал их любовное воркование. Любовное?!.

— И пусть смотрят — голос Хоэля звучал завораживающе-хрипло, а в следующее мгновение он поцеловал ее в губы — неожиданно нежно, легко, словно давая ей путь к отступлению.

Этот поцелуй перевернул небо и землю, и Катарина, которая только что намеревалась кричать и сопротивляться, погрузилась в странное состояние, которое про себя не могла назвать иначе, как напевным. Напевный поцелуй? Разве такие бывают?..

Но Хоэль, не встретив сопротивления, поцеловал жену уже жарче, уже требовательнее, и стали неважны и возница, и прохожие, и даже чей-то испуганный полувздох-полустон — какое теперь это имело значение?..

Коляска дернулась и остановилась, и только тогда Хоэль оторвался от жены, а Катарина открыла глаза, понимая, что это она сама только что вздохнула с пристоном

Хоэль смотрел на нее, и глаза у него горели дико, по сумасшедшему.

— Не хотите? — спросил он.

Ему пришлось повторить вопрос с уточнением, потому что Катарина напрочь забыла, о чем они разговаривали до злополучного поцелуя.

— Все еще будете утверждать, что не хотите моих поцелуев?

— Будь на вашем месте другой мужчина, — сказала она, уже приходя в себя, — я бы надавала ему пощечин.

— Но не мне? — спросил он, схватившись за борт коляски так, чтобы Катарина не могла выйти.

— Конечно, не вам, — она воинственно вскинула подбородок. — Боюсь, в ответ вы полезете драться. Пропустите! — она толкнула его в грудь и, не дожидаясь, когда возница опустит лесенку, выскочила из коляски, поспешив скрыться в доме. Причем, поспешность ее больше походила на бегство.

— Черта с два вы не хотите! — успел крикнуть Хоэль ей вслед, прежде, чем Катарина захлопнула двери.

Заперться и не пускать его? И окно запереть!..

Но это было глупо, и Катарина бросилась вверх по лестнице, приложив ладони к горящим щекам. Бессовестный! Развратник! Ничего не боясь!.. На улице!!.

Она чуть не сбила с ног Лусию, которая встретила ее в коридоре.

— Катарина, у нас — начала компаньонка, но тут же встревожено спросила: — Что-то случилось?

— Оставь меня! — ответила благородная донна весьма невежливо, и стрелой влетела в гостиную, захлопнув за собой дверь.

Больше всего хотелось закричать во все горло, что-нибудь швырнуть или разбить, но окно было открыто, а давать соседям лишний повод к пересудам — Катарина еще не настолько лишилась разума. Несколько раз ударив кулаками думную подушечку, лежавшую на диване, Катарина схватила ее и швырнула в стену.

Подушечка пролетела через комнату и угодила прямо в грудь дону Тадео, который сидел в кресле и с изумлением наблюдал за развернувшимся перед его глазами действом. Он машинально прижал подушечку к себе и медленно поднялся, забыв поклониться.

— О! Вы здесь, добрый дон, — сказала Катарина, не придумав ничего лучше.

— Зашел проведать вас — сказал дон Тадео, глядя встревожено. — Что-то случилось?

— Нет, с чего вы взяли? — Катарина заправила за ухо выбившуюся из прически прядку и как ни в чем ни бывало села на стул, указав дону Тадео на кресло, из которого он только поднялся.

— Э-э вы так странно повели себя — дон Тадео снова уселся в кресло, так и не расставшись с подушечкой. Потом он вспомнил о ней и перебросил на диван. — Смею надеяться, это не я послужил причиной такого такой

— Вы ни при чем, — успокоила его Катарина. — Просто я терпеть не могу цикад.

— Цикад?!

— Да, — легко соврала она. — А одна из них как раз уселась на подушку. Простите мой порыв, но я, действительно, не сдержалась.

Дон Тадео невольно оглянулся, проверяя, не летают ли в комнате еще цикады, но никаких насекомых не наблюдалось.

— Вы зашли меня проведать? — Катарина постаралась направить разговор в иное русло, больше не затрагивая причин ее поведения. — Очень мило с вашей стороны.

— Вы правы, зашел, а донна Лусия сказала, что вы отправились за покупками

— Да, странное желание, — засмеялась Катарина, пытаясь скрыть неловкость.

— Но не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством — дон Тадео поднялся, теперь уже не забыв поклониться.

— Ну что вы, в этом доме вам всегда рады, — заверила его Катарина, и в самом деле считая, что дону Тадео пора бы уже не злоупотреблять.

— Задержусь еще на минутку, — развеял он ее надежды и полез в карман камзола, — вот, хотел передать вам — он достал длинную узкую шкатулку из черного дерева, инкрустированную серебром.

— Что это?..

Дон Тадео откинул крышку. Внутри лежал прелестный веер — из тонких костяных пластинок.

— О, какая красота — произнесла Катарина. — Это для меня? Право, не стоило

— Из-за меня погиб ваш прежний веер, и к тому же, мне хотелось сделать вам подарок, — сказал дон Тадео, достал и раскрыл веер.

На костяных пластинках была изображена прелестная миниатюра. На ней король комедиантов — слуга из итальянского города Бергамо ухаживал за хорошенькой субреткой, которая приоткрывала маску, показывая кокетливое белое личико. Милая картинка, если бы если бы не пышные алые гвоздики, нарисованные вокруг театральной пары. Красная гвоздика — не простой цветок. Для тех, конечно, кто умеет вести утонченную салонную игру, и кому известны тайные символы растений, язык цветов. Красная гвоздика Ее дарят, когда хотят признаться в страстной любви. «Мое сердце стремится к тебе, — словно говорит даритель, — я одержим страстью и любовью».

Дон Тадео — одержим страстью? Полноте, да знает ли он, что такое страсть? Вспомнив прикосновения Хоэля, его жадный взгляд, Катарина опять разволновалась, разгневалась и устыдилась, из-за того, что так близко приняла грубые ухаживания бывшего конюха. Но дон Тадео она посмотрела на нежное лицо юноши — аристократически-бледное, утонченное, с огромными светлыми глазами и нежными, розовыми губами Она не представляла, чтобы эти губы в порыве страсти срывали поцелуи с ее губ. Нет, дон Тадео никогда не набросится на женщину, он будет ждать, когда она соизволит ответить на его чувства, потому что он благороден, учтив, его ум изыскан и утончен, и эти гвоздики — всего лишь совпадение

— Вам понравилось, донна? — спросил он, и Катарина вздрогнула, потому что дон Тадео слово в слово повторил фразу, которую произнес Хоэль в ювелирной лавке. — Прошу, примите, — и он протянул Катарине веер, по-прежнему держа изящную вещицу за рукоятку.

Кто искушен в салонных забавах, тот знает и еще один тайный язык — язык веера. Раскрыть веер — это любовь. Протянуть его верхним концом — это признание в любви.

Небо и земля снова перевернулись, но как-то иначе, чем при поцелуе в коляске. Там Катарина словно лишилась разума, а здесь, наоборот, ею овладела какая-то странная трезвость. Дон Тадео из хорошей семьи, она знает его давно и знает о нем лишь хорошее. Но разве он сам не понимает, что теперь она — жена другого? Что четвертый брак — это конец. Пятого брака не будет. Если только если только не признать четвертый брак недействительным

Мысли Катарины полетели, как злополучные цикады, напуганные грозой.

Вряд ли дон Тадео воспылал к ней страстью за один день. Но если чувствовал симпатию уже давно, то почему не намекнул об этом хотя бы словом? Что помешало? Учтивость? А что ему придало смелости сейчас? Боязнь потерять ее, Катарину?.. Но на что он надеется? Что она подаст в суд, признавая брак недействительным? Или что она будет жить под прикрытием фиктивного мужа, а любить его — Тадео?..

Пауза затягивалась, и дон Тадео повторил, настойчиво протягивая веер:

— Прошу, примите В качестве моей глубокой признательности, уважения и

— Ничего себе! — прогремело от порога, и Катарина с доном Тадео испуганно подскочили.

В комнату вошел Хоэль, на ходу стаскивая шляпу и швыряя ее на стол, едва не сбив вазу с цветами.

— Не успел я оставить вас, донна Кошечка, на пару минут без присмотра, а вы уже принимаете гостей?.. — он закусил нижнюю губу, разглядывая веер. — И подарки?.. Что за подарок?

Он встал между Катариной и гостем, перекатываясь с пятки на носок и требуя ответа.

— Вы зачем притащили ей веер, добрый дон? — спросил Хоэль, и голос его не предвещал ничего хорошего. — Вы, может, считаете, что у моей жены нет денег, чтобы купить таких вот финтифлюшек? Да она купит их сотню и назавтра выбросит.

— Хоэль — попыталась остановить его Катарина. — Дон Тадео всего лишь

— Хучо, моя дорогая донна, — сказал ей Хоэль необыкновенно ласково, — мы же договорились, что вы будете называть меня Хучо. Мы же с вами женаты, как-никак.

— О!.. — только и произнесла Катарина, едва не расхохотавшись, хотя ситуация никак не располагала к смеху. Хучо — уменьшительное от имени Хоэль. Разумеется, о том, что они договорились, она услышала впервые, но ее мужу, по-видимому, захотелось показать дону Тадео, что у них в семье царят любовь и ласка. — Хорошо. Будьте добры, Хучо, присядьте и успокойтесь. Дон Тадео в прошлый раз нечаянно сломал мой веер и теперь захотел исправить ошибку, только и всего.

— В самом деле? — спросил Хоэль подозрительно, глядя при этом на дона Тадео.

— Да, — сказал тот, убирая веер в шкатулку. — Поэтому смиренно прошу донну Катарину принять этот веер взамен сломанного.

Несколько секунд Хоэль всматривался в «смиренного» гостя, но тот закрыл крышку шкатулки и придвинул ее по столу в сторону Катарины, не говоря больше ни слова и лишь коротко поклонившись.

— По-моему, дон Тадео не опасен, Хучо, — сказала Катарина преувеличенно серьезно.

Хоэль хмыкнул и уселся на диван, выдернув из-под локтя злополучную подушечку, которая только что пережила избиение кулаками и полет по комнате, и от души скомкал ее, после чего швырнул к диванному валику.

— Веер-то вам нравится? — спросил он хмуро, как будто надеялся, что Катарина ответит «нет».

Надеждам его не суждено было сбыться.

— Веер чудесен, — сказала донна мягко, достала вещицу и, не раскрывая ее, легко провела краем по наружной стороне левой руки. «Пожалуйста, уходите», — означал этот знак, и дон Тадео его понял.

— Тогда я счастлив, что угодил вам, — сказал он, кланяясь. — Донна дон прошу прощения, всего хорошего.

Он вышел, а Катарина задумчиво развернула подаренный веер.

— Мне показалось, что вы готовы были его съесть, Хучо, — сказала она, уже не сдерживая усмешки. — С чего бы вы так разозлились? — сделав несколько пируэтов веером, она с треском сложила его и зажала между ладонями, чтобы проверить догадку. Этот жест означал: «Вы меня огорчили», — и должен был показать Хоэлю, как она относится к его выходкам.

Но муж смотрел исподлобья и молчал.

Снова усмехнувшись, Катарина убрала веер. Конечно, где бывшему конюху, а затем бравому вояке изучить изящный язык любви?

— Кстати, я еще не поблагодарила вас за новую кухарку, — сказала она. — Вы правы — готовит она великолепно, хотя ее кухня и лишена изысканности. Но отбивные были просто.

— Как я не догадался! — рявкнул вдруг Хоэль, вскакивая.

От неожиданности Катарина уронила шкатулку на стол.

— Веер — муж ткнул пальцем в сторону подарка, а потом постучал себя по тыльной стороне левой руки. — Вы с ним разговаривали, черт побери! Вы что ему сказали?!.

И не дожидаясь ответа, он ринулся следом за доном Тадео.

Успеть за разгневанным Хоэлем, который летел, как на крыльях, было просто невозможно, и когда Катарина спустилась на первый этаж, мужа и дона Тадео там уже не было. Зато из кухни вышла Лусия, держа поднос с чайными чашками. Катарина бросилась к окну и в отчаянии прикусила палец: Хоэль настиг гостя возле самой калитки и, весьма неуважительно схватив за шиворот, поволок в сторону розовых кустов.

Лусия, увидев подобное неуважительное обращение к гостю, ахнула и хотела бежать на помощь, но Катарина удержала ее.

— Но дон Тадео — лепетала компаньонка. — И это чудовище — тут речь шла явно не о доне Тадео. — Что он хочет?!

Катарина сделала ей знак молчать и перебежала к другому окну, откуда было прекрасно видно обоих мужчин.

Хоэль выбрал для беседы укромное место, и Катарина оценила его поступок — из-за кустов трудно рассмотреть с улицы, что происходит. Зато от окна все было прекрасно видно и слышно, и как раз в этот момент Хоэль взял дона Тадео за отвороты камзола и решительно встряхнул.

— не позволю, чтобы о моей жене ходили сплетни, — закончил Хоэль фразу. — Если еще раз притащишь ей что-нибудь из этих паршивых вееров

— Это знак внимания! — храбро заявил дон Тадео и попытался освободиться от хватки герцога дель Астра. Ему удалось это с третьей попытки.

Впрочем, Катарина была уверена, что ее муж сам отпустил его, иначе дон Тадео не обрел бы свободу даже с попытки десятой.

— Ты будешь на это смотреть?! — шепотом закричала Лусия. — И подслушивать?!

Катарина снова сделала ей знак молчать и прислонилась плечом к оконной раме, стараясь оставаться незамеченной, но самой замечать все.

— Я куплю ей этих вееров сто штук, — сказал Хоэль. — В твоем внимании она не нуждается, и послушай меня

— Купите?! — голос дона Тадео зазвенел. — На какие деньги? Все знают, что вы лишены состояния и земель! Сейчас вы нищий, и живете на шее у жены. Содержанец! — бросил он в лицо Хоэлю, не скрывая презрения.

Ответом послужил короткий удар кулаком в живот. Дон Тадео захрипел и начал оседать на землю, но Хоэль подхватил его под мышки, услужливо подставив плечо.

Катарине стоило огромных усилий удержать Лусию и одновременно зажать ей рот, чтобы не крикнула. Компаньонка извивалась в ее руках, как змея, но Катарина была сильнее, и Лусии пришлось смириться.

— В морду бы тебя приложил, молокосос, — сказал Хоэль, пошлепывая дона Тадео по щекам, чтобы приходил в себя поскорее, — но ведь скажут, что ты наставил мне рога, и за это я тебя побил. И честь доньи Кошечки пострадает

— Я люблю ее! — прохрипел дон Тадео. — Она взяла вас в мужья из жалости, вы ей не пара! Каторжник! А я предложу ей любовь и верность

— Продышался? — Хоэль воровато оглянулся по сторонам, и Катарина отпрянула от окна, а потом опять осторожно выглянула.

Дон Тадео уже довольно уверенно стоял на ногах, а Хоэль заботливо поправлял на нем сбившийся камзол, а потом поплевал на ладонь и пригладил благородному дону растрепанные волосы на макушке. Тот брезгливо шарахнулся, но Хоэль поймал его за воротник и притянул поближе.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? Канарейка ты тупоголовая? — он говорил тихо, и даже не особенно грозился, но дон Тадео предпочел гордо промолчать, а не отвечать на оскорбление. — Она — замужняя женщина, а я — ее четвертый муж. Пятого мужа не будет, хоть ты через голову прыгни. Если так ее любишь, то почему только сейчас притащился со своими веерами? Или предлагал ей стать твоей любовницей?

— Вы забываетесь! — заорал в бешенстве дон Тадео, но тут же замолчал, потому что Хоэль еще раз ткнул его в живот.

— Не надо повышать голос, — посоветовал он, пока дон Тадео пытался глотнуть воздуха. — И больше ты не подойдешь к моей жене на расстояние десяти шагов, пока я — ее муж.

— Смотрю, вы намерены им стать по-настоящему? — дон Тадео не побоялся съязвить и посмотрел на Хоэля с ненавистью. — Попробуйте только прикоснуться к ней и я я

— Мм? — любезно поинтересовался Хоэль, разглядывая его уже без подозрительной неприязни, а почти благожелательно.

— Я убью вас!

— Ну, скажем, попытаешься.

— Только посмейте к ней прикоснуться!..

Лусия вдруг заплакала, и Катарина выпустила ее, испугавшись, что причинила боль.

— Как ты можешь на это терпеть! — воскликнула компаньонка. — Ты разочаровала меня, Катарина дель Астра! — она вырвалась и убежала. Но не на помощь дону Тадео, а на второй этаж.

Разочаровала?..

Катарина выглянула в окно, но ни мужа, ни дона Тадео в саду, за розами, не увидела. Подбежав к окну, выходящему на улицу, она успела посмотреть в спину удаляющемуся гостю. Дон Тадео шагал почти твердо, не оглядываясь, а Хоэль облокотился о калитку и дружелюбно махал ему вслед.

Когда он пошел по направлению к дому, Катарина встала у лестницы, словно только что спустилась.

— Он жив? — холодно поинтересовалась она у мужа, стоило ему войти в дом.

— А? Да, конечно, — Хоэль пожал плечами. — Поговорили и поняли друг друга. Приятный человек оказался.

— О чем говорили?

— О чем могут говорить двое мужчин? — хохотнув, Хоэль начал подниматься по лестнице. — Женщине это будет не интересно.

Катарина провожала его взглядом. «Не старайся отделаться от меня пустыми словами, — обратилась она к нему мысленно. — Ответь, что защищал мою честь. Что сказал то, о чем я подумала, но побоялась произнести».

Но Хоэль не услышал ее мысленного зова — да и не мог услышать. Людям не дано читать мысли других, как открытую книгу. Он поднялся на второй этаж, а потом заскрипели ступени лестницы, ведущей в мансарду. Вздохнув, Катарина тоже решила уединиться.

Дона Гарсиласо де ла Васо захватило вдохновение и потянуло на стихи.

17.

Маски и пляски

— Вы слышали новый мадригал де ла Васо? — спросила донна Азуссена. — Ах, донны! Сердце замирает, кода читаешь эти строки:

«Моя любовь, когда с тобою рядом мы

Уста наши недвижны и немы.

Я о любви хоть слово тщетно жду,

И сам сказать — все слов не нахожу.

Какое колдовство тому причиной –

Что робок рядом с женщиной мужчина?

И почему она молчит, тая

Любовный пламень страстного огня?

Прекрасная! Томим я ожиданьем!

Ты осчастливь несчастного признаньем!

Молчание твое приму я -

Но только лишь во время поцелуя».

— Кто же эта жестокая красавица, которая хранит молчание, и которая заставила умолкнуть Тьергского Соловья? — мурлыкнула донна Рената.

— А кто у нас самая молчаливая? — донна Сенобия многозначительно повела глазами в сторону молоденькой донны Анны Капелаты, которая недавно вышла замуж за очень богатого, но малосимпатичного дона средних лет. С тех пор на милой мордашке донны Анны можно было постоянно наблюдать уныние, а от прежней веселости не осталось и следа.

— Ах, неужели он покусится на замужнюю женщину?! Какой ужас! Какой скандал! — прошептала донна Амбросия — особа экзальтированная, не в меру полная и не в меру восторженная. На сегодняшнем маскараде она была наряжена Жрицей Солнца, и ее массивная фигура в золотой парче, увенчанная золотой короной в виде солнечных лучей, возвышалась в стане дам, как сияющий маяк среди морских волн.

Катарина развернула веер, чтобы спрятать улыбку.

Судя по тому, как загорелись глаза донны Амбросии, сама она не отказалась бы побыть в центре этого скандала.

— Нет уж, — возразила донна Азуссена. — Хватит в этом месяце скандалов для Тьерги, — и так же многозначительно повела глазами в сторону Катарины.

Донна Азуссена нарядилась Королевой Ночи и ревниво посматривала на наряд Катарины. Обе дамы были в черном, но благодаря рыжим волосам и более короткой юбке Катарина выглядела ярко и задорно, в то время, как донна Азуссена была похожа на вдову, хотя таковой не являлась, и ее первый и единственный муж был жив и здоров, и браво расхаживал по залу в костюме горного козла.

Что касается Катарины, она слишком поздно вспомнила предложение модисток немного отпустить подол. Платье оказалось коротко — самую малость, но коротко. Конечно, женщины ее возраста носили и более укороченные платья — открывая не только щиколотки, но даже часть икр, но Катарина считала, что ее положение трижды вдовы не располагает к такому легкомыслию.

«Опомнись! Ты уже не вдова, — напомнила она себе словами Хоэля. — Ты замужняя женщина».

Невольно она принялась искать мужа взглядом, предоставив доннам сплетничать по поводу новой сердечной привязанности красавчика Гарсиласо де ла Васо, но Хоэля нигде не было видно.

Поправив полумаску, которая ничуть не скрывала ее личности, Катарина сдержала вздох разочарования. Она опасалась, что оказавшись среди благородных дам и господ, Хоэль снова выкинет какую-нибудь безобразную штуку, заставив ее краснеть. Она и на маскарад собиралась с опаской и тяжелым сердцем, не разделяя воодушевления мужа. А он был доволен и даже напевал что-то, надевая маску.

О визите дона Тадео они больше не говорили, словно ничего и не произошло. Но если для Хоэля, по-видимому, и в самом деле не произошло ничего из ряда вон выходящего, то Катарина еще не решила, как относиться к услышанному и увиденному. И что произойдет, если она встретит дона Тадео на маскараде? Ведь туда приглашены все знатные люди Тьерги

Но дона Тадео не было среди гостей, а Хоэль вел себя на удивление прилично. Катарина отметила это с некоторой долей разочарования и тут же упрекнула себя — неужели она рассчитывала, что ее муж устроит какой-нибудь скандал?!

Как ни странно, среди гостей у Хоэля нашлись знакомые. Катарина напомнила себе, что ее муж был приближенным короля, а значит, был представлен многим. Или они ему.

— Дорогая Катарина, взгляните, ваш муж разговаривает с губернатором, — отвлекла ее от раздумий донна Рената. — Похоже, они друг друга давно знают, — она указала веером в сторону.

Там, действительно, стоял Хоэль и что-то рассказывал губернатору. Рассказывал, чуть улыбаясь уголками губ, а губернатор от души хохотал, прижимая ладони к бокам.

— Он умеет произвести впечатление, ваш муж, — продолжала донна Рената. — Какой замечательный костюм

— Я сама его выбрала, — ответила Катарина небрежно, как будто не заметила насмешки. — Моему мужу идет красное.

— И характер у него — под стать костюму, — подхватила леди Рената.

— Ну что за шутки, донна, — засмеялась Катарина, испытывая жгучее желание наступить насмешнице на ногу, — мой муж кроток, как ягненок. Сравнивать его с Красным Плутом — все равно что сравнивать вашего мужа с оленем.

Муж донны Ренаты и в самом деле нарядился оленем, гордо неся головной убор, на котором красовались ветвистые рога.

Дамы захихикали, с интересом посматривая то на одного мужчину, то на другого, но донна Рената в долгу не осталась:

— Не знаю, моя дорогая Катарина, каков он с вами, но не забывайте, как он обошелся с бедняжкой Чечилией. Говорят, он убил ее прямо в супружеской спальне.

Катарина невольно вздрогнула. Муж, словно почувствовав на расстоянии ее беспокойство, отвлекся от разговора с губернатором, встретившись с нею взглядом, и вопросительно приподнял брови.

— Какие ужасы вы рассказываете, Рената! — осадила сплетницу донна Амвросия. — О таком не говорят на помолвке!

— Не всегда надо верить сплетням, дорогая Рената, — сказала Катарина, с усилием заставляя себя отвернуться от вопрошающего взгляда мужа. Донна была старше ее лет на двенадцать, но положение трижды вдовы, а больше всего — ядовитые замечания, заставили Катарину отбросить прежнюю учтивость. — Трое моих мужей умерли, но вы же не станете подозревать меня в убийствах?

После ее слов повисло неловкое молчание, а Катарина улыбнулась самым очаровательным образом.

— О! Я вижу там донну Забель! — быстро нашла выход из ситуации донна Азуссена. — Я еще не похвалила ее костюм!

— И я И я — донны снялись с места птичьей стайкой и полетели куда-то на другую сторону зала.

Катарина коротко вздохнула, как вздохнул, верно, в свое время Самсон, обратив в бегство войско филистимлян.

— Почему это вы вздыхаете? — раздался над самым ухом голос Хоэля, и Катарина снова вздрогнула, но на сей раз не от ужаса, а ощутив томление и слабость.

Рука мужа немедленно легла на ее талию, и донне пришлось легко ударить его веером по пальцам, чтобы заставить соблюсти приличия.

— Разве вы не знаете, — ответила она, сведя все к шутке, — что ночь — это время вздохов

— Вздохов любви? — тут же подсказал он.

— вздохов сожалений о том, что днем сделано слишком много ошибок.

— Даже боюсь спросить, на что вы намекаете, — рука Хоэля вернулась на талию жены.

— Слово «боюсь» вам совсем не подходит, ведь драконы не ведают страха, — Катарина снова ударила его веером — на этот раз посильнее. — Вы привлекаете к нам излишнее внимание.

— Готов поклясться, сейчас всех интересует, что вы сказали этим курицам, раз они так быстро разбежались.

— Вам это так же интересно?

— Даже больше, чем остальным, — подхватил Хоэль, — они-то знают вас давно, а я словно открываю страницу за страницей в новой книге и не перестаю удивляться.

— Человеку, который научился читать пять лет назад, каждая книга будет казаться удивительной.

— Может, я не силен в книгах, но кое в чем страниц прочитал побольше, чем вы. Так что вы сказали дамам?

Катарина поправила маску, скрывая улыбку, и делано равнодушно пожала плечами:

— Оставьте дамские разговоры дамам, добрый дон. Гораздо занимательнее, когда в книге остаются непрочитанные страницы, чем когда она известна от корки до корки.

— Ну вам-то это точно не грозит.

— О чем вы?

— В вашей книге есть много страниц, на которых кое-что записано невидимыми чернилами

Если Катарину волновал даже его голос — низкий, чуть хрипловатый, то после последней фразы она пришла в настоящее смятение. На что это он намекает? Вызнал что-то про пьесы?.. Она поспешила отшутиться:

— Что вы, Хучо, все страницы в моей книге исписаны чернилами черными, — она коснулась пальцем черной оборки на своем платье, — и серебряными, — она коснулась серебряного шитья, — а потом опять черными, а потом серебряными

— Это вы про переплет, донья Кошечка, — не остался в долгу Хоэль. — Хотел бы я увидеть вас без переплета.

— По-моему, вы уже забываетесь, — ответила Катарина достаточно резко, и щеки ее запылали. Но вовсе не от негодования, как она попыталась представить.

Хоэль не успел ответить, потому что музыканты заиграли что-то легкое, милое, игривое, как полет бабочки. Танцевать никто из дам и господ не пошел, потому как это неприлично — скакать по залу красному и взмыленному. Благородный человек танцует с достоинством.

— Почему бы нам не пойти и не станцевать? — предложил вдруг Хоэль, пристукивая в такт музыке каблуком.

— Едва ли это будет прилично, — ответила Катарина твердо. — Если вы не заметили — я в трауре.

— Я заметил, что вы нацепили на себя унылые тряпки, но трауром это не признаю, — тут же отозвался он. — Так что насчет потанцевать?

— Нет, я не танцую, — отрезала она. — Но вас не удерживаю. Только умоляю — соблюдайте благопристойность, здесь лучшие люди города, не опозорьте меня.

— Когда это я вас позорил? — обиделся Хоэль. — Да я в жизни не вел себя так примерно, как став вашим мужем.

— Оно и заметно, — не удержалась от колкости Катарина. — Из-за вас, мой примерный муж, о нас сплетничает весь город.

— Так это проблемы длинных языков, — не остался он в долгу. — Но за то, что вы спорили со мной, донья, я велю вам плясать. Идемте!

И прежде, чем Катарина успела возразить и что-либо предпринять, он обхватил ее за талию и потащил в самую середину зала, рявкнув так, что заглушил музыку:

— Фламенко!

Фламенко! Танец бродяг! Танец цыган!

Катарину бросило в жар, едва она это услышала.

Только ее муж мог придумать заказать фламенко на празднике, где собрались сливки общества!

На них оглянулись, но выражения лиц невозможно было рассмотреть — лица скрывали маски.

Зато музыканты тут же прекратили полет бабочки, и раздался огненный перебор гитары, а потом глухой стук кастаньет. Потом вступила скрипка, и Хоэль, прихлопнув в ладоши, выбил каблуками оглушительную дробь.

Музыканты заметно оживились, и гости тоже оживились, подтягиваясь ближе. Маски черные, белые, красные, медленно приближались, забирая в кольцо пару посреди зала — словно окружали.

Катарина почувствовала дурноту. Столь пристальное внимание Столь скандальное поведение

— Смелее, — прошептал Хоэль, обходя ее в танце. — Покажите этим сплетникам, на что вы способны. Они только и ждут, что вы испугаетесь и сбежите Вы же не испугаетесь? Вы же дочь коннетабля?..

Именно это стало последней каплей, и Катарина приняла вызов. Она была не слишком умела в простонародных танцах, но не раз видела, как пляшут фламенко цыгане на площади. Короткая юбка облегчала ей прыжки и пируэты, и они с Хоэлем прошли три круга под музыку, которая становилась все горячее, все чувственнее, под гортанные вскрики музыкантов, и пол под туфельками Катарины словно превратился в раскаленное железо.

Давно забытый задор и веселье овладели ею. Пожалуй, последний раз она с таким удовольствием танцевала только в дни юности, когда жизнь казалась прекрасной, полной чудес, любви и сладких надежд.

И если удалось пережить прекрасное чувство почти юношеской радости, какое значение имеют недовольно-изумленные взгляды?

— По-моему, вы смеетесь? — подначил ее Хоэль.

И в самом деле, Катарина поймала себя на том, что смеется.

— Какие у вас зубки, — продолжал нашептывать ей муж, — так и съел бы их!

Глаза его под полумаской жадно горели, и этот взгляд волновал и радовал Катарину еще сильнее, чем темпераментный танец. Как будто сбылись ее девичьи мечты, и серые будни превратились в радугу.

И что из того, что мужчина, обнимающий ее, был ее мужем не по-настоящему? Это как в театральной постановке — блеск и мишура, и не видно, что на рыцаре бумажные доспехи, а меч — обыкновенная деревяшка.

— Неплохо, донья Кошечка! — подбодрил ее муж. — А теперь добавим огоньку!

Очередной поворот, и негодник Хоэль положил руку не на талию Катарине, как полагалось бы, а пониже — прихватив ладонью под ягодицу. Катарина вздрогнула, как будто ее ужалили, но муж только прижал ее покрепче, не давая отстраниться.

— Спокойно, на нас же смотрят, — сказал он, и глаза его смеялись.

— Вот именно — смотрят! — зашипела Катарина, старательно улыбаясь при этом.

— Вы про это? — он усмехнулся и чуть сжал пальцы, заставив Катарину почти упасть к нему на грудь. — На это-то пусть глазеют. И завидуют.

— Чему тут завидовать?!

— Да я сам себе завидую, донья Кошечка, — промурлыкал Хоэль, но руку убрал — медленно, незаметно для других лаская женское тело, скрытое складками платья. — Какая же вы милашка, когда злитесь Смотреть на вас — одно удовольствие.

— А я с таким удовольствием выцарапала бы вам глаза, — пообещала Катарина со сладкой улыбкой.

— Беситесь, это вам идет, — щедро разрешил Хоэль, разворачивая ее в танце и почти касаясь губами ее щеки. — Злючка, царапучка, такая кошечка — и бархатная, и с коготками Хотел бы я познакомиться не только с вашими коготками, Котенок-Кэт. Вы не подарите мне немного вашей бархатной мягкости? Она у вас есть, я знаю

Румянец полыхал на лице Катарины, и она даже не нашлась с ответом. Но к счастью танец закончился, и муж, хитро улыбаясь, проводил ее к дамам, поцеловав на прощанье в ладонь. Катарина запоздало выдернула руку из его пальцев, залившись краской уже до ушей.

— Оставляю вас поболтать, — Хоэль галантно раскланялся с благородными доннами и ушел к столу, где разливали охлажденное вино.

Воспитанные дамы Тьерги вели себя деликатно, и ни слова не было сказано о танцах, что только что устроили герцог и герцогиня, но едва Катарина отошла под предлогом поправить прическу, женские головки сблизились, а женские ротики захлебнулись ахами, охами и взволнованным шепотком.

Катарину догнала Лусия — тоже красная, как вареный рак — и подхватила под руку.

— Что это ты выдумала, Кэт?! — зашептала компаньонка.

— О чем ты? — спросила Катарина, делая вид, что ее внезапно заинтересовало содержимое сумочки.

— Ты танцевала — Лусия смотрела на нее широко распахнутыми от изумления глазами.

— Вот событие. Уже и потанцевать нельзя? Если мне не изменяет память, последний раз я танцевала два года назад. Имею право потанцевать раз в два года?

— Ты так танцевала

— Все в рамках приличий, — поспешно сказала Катарина, доставая пудреницу.

— Ну да, — произнесла Лусия с сомнением. — Послушай, а что между вами происходит?

— Между кем?

Они вошли в дамскую комнату, где сейчас было пусто, и Катарина тут же уселась на пуфик перед зеркалом, проверяя, не расстегнулись ли серьги, поправляя ожерелье и рассыпая пуховкой самую лучшую, самую легкую рисовую пудру.

Лусия встала за спиной подруги и поправила прическу, заколов пару шпилек. Потом помогла Катарине расправить сбившиеся кружевные манжеты, а потом спросила — очень невинно:

— Ты говорила, что просто пожалела его, но теперь

— Лусия — попробовала остановить ее от расспросов Катарина.

— Но теперь я что-то в этом сомневаюсь. Мне рассказали — и это очень, очень удивительно, что он поцеловал тебя прямо на улице, а ты не противилась Катарина, что с тобой?

Ее причитания уже порядком надоели, и Катарина, которая все еще переживала страстный танец и чувствовала прикосновения мужа, не смогла сдержать раздражения:

— А что со мной? Почему ты расспрашиваешь меня и упрекаешь, словно имеешь на это право? Сейчас я была счастлива — я танцевала, я наслаждалась праздником, музыкой, вниманием мужчины своего мужа Для чего ты пытаешься лишить меня этой радости? Тебе приятнее видеться меня вдовой? Вечно унылой, в унылом черном платье?

— Кэт! — ахнула Лусия. — Я нисколько

— Не мешай моему веселью, — сказала Катарина, убирая пуховку. — Просто не мешай.

— Что ты говоришь?.. — Лусия смотрела на нее испуганно, схватившись за сердце. — Это как будто не ты, Кэт Как будто он околдовал тебя

— Не говори глупостей, — сказала Катарина. — Я возвращаюсь.

Она шла по коридору, прижимая ладони к пылающим щекам. Проклятый Хоэль! Как можно было за столь короткое время перевернуть все с ног на голову?!

«Он околдовал тебя», — словно наяву услышала она голос Лусии.

Услышала и мысленно ответила:

«Он не околдовал. Нет, он здесь совсем ни при чем. Это я на секунду сбросила колдовские тенета, и ничуть об этом не жалею».

Она так увлеклась собственными мыслями, что не заметила мужчину, который нарочно преградил ей путь. Он был в красивом черном камзоле, а его черная маска являла образчик богатства и утонченного вкуса — из тонкой кожи, украшенная крохотными бриллиантами.

Катарина столкнулась с ним и возмущенно ахнула, когда он бесцеремонно схватил ее за руку. Сначала она испугалась, что это дон Тадео намерен снова начать разговоры о любви, но мужчина поднял маску. Он был старше, чем де Лара, и лицо у него было совсем не юношески-нежным. Жесткие черты, немного тяжеловатый подбородок, глаза — колючие, как терновые шипы. Он смотрел на Катарину так же, как она сама только что смотрела на Лусию — раздраженно, недовольно.

— О чем это я услышал, сестренка?! — сказал он, сжимая руку Катарины все сильнее. — Ты вышла замуж? И что это за пляски перед всеми?! Кто этот верзила в красном? Твой муж?!

— Я не знала, что ты вернулся, Фабиан, — Катарина мгновенно превратилась из пылающей волнением женщины в каменную статую. — Отпусти мою руку, ты делаешь мне больно.

Фабиан с проклятьем разжал пальцы.

— Приехал сегодня, как только услышал И не только я вернулся. Матушка тоже здесь, и Чанита. Мы все желаем с тобой поговорить. Немедленно.

18.

Все семейство в сборе

Немедленно. Поговорить. Звучит, как приказ. Еще месяц назад Катарина пошла бы за ним беспрекословно, но сейчас

Фабиан нарядился индийским петухом — черная ткань камзола была расшита мелкими сапфирами, как черные крылья, отливающие в синеву, а маска была сделана в виде клюва, грозно загнутого книзу. Индийские петухи считались лучшими бойцовскими птицами, и теперь Фабиан так же по-бойцовски напустился на Катарину.

— Матушка очень расстроена, очень, — говорил он, хмурясь. — А уж как ты вела себя с этим!..

Она вздохнула и скользнула мимо сводного брата, одновременно улыбаясь ему и вежливо, и с сожалением:

— Давай отложим разговоры на потом. Говорят, на празднике помолвки все должны быть счастливы, чтобы жизнь у молодоженов была счастливой. Тем более, если вы только что проделали такую долгую дорогу, от столицы до Тьерги, вам надо отдохнуть расслабиться и развлечься

Но Фабиан не дал ей уйти и снова схватил за руку:

— У тебя кольцо? Ты никогда раньше не носила обручальных колец!

— А сейчас ношу, — сказала Катарина, пытаясь освободить руку. — И не вижу в этом ничего страшного. Что ты взволновался?

— Считаешь, повода для волнения нет? — прошипел Фабиан, притягивая Катарину к себе, так что она уперлась ладонью ему в грудь, отталкивая, хотя это ничуть не помогло. — Матушка приложила столько усилий, чтобы договориться о твоем браке с маркизом де Мендоса, а как теперь ему объяснить, что свадьбы не будет, потому что невеста — уже не невеста, и отплясывает вульгарные танцы с каким-то мужланом!

— Так уж и вульгарные, — ответила Катарина сдержано. — Отпусти меня немедленно, если не хочешь скандала.

— Скандала?! — изумился он, конечно же, не отпуская ее. — Скандал — это то, что я сейчас видел! Говорят, ты притащила его с виселицы? Неужели ты дошла до такого?.. Зачем тебе висельник в любовники?

— Ты забываешься!

— Забываюсь? Да вы с ним только что не начали совсем другой танец там, посреди зала! С каких пор герцогиня дель Астра стала так бесстыдна?! Говорят, ты целуешься с ним прямо на улицах!

— Все не так! — Катарина уже кипела от злости.

— Тогда идем, и объяснишься, — объявил Фабиан и потащил ее куда-то в боковой коридор.

— Пожалуйста, давай поговорим потом! — упираясь, насколько это было возможно, Катарина, тем не менее, вынуждена была сделать и шаг, и другой, и третий, потому что настойчивость сводного брата и в самом деле была достойна индийского боевого петуха.

— Ты не слишком торопишься? — раздался голос позади них.

Катарина, наконец-то, вырвалась от Фабиана и повернулась лицом к новой неприятности, или — старой. Потому что к ним подходил Хоэль, на ходу сдвигая шляпу на затылок и тоже, как и Фабиан, поднимая маску.

— Это кто? — спросил Хоэль, коротко мотнув головой в сторону Фабиана.

Тот мрачно промолчал, и Катарина представила мужчин друг другу:

— Мой сводный брат, Фабиан Кардона. А это — мой муж, дон Хоэль Доминго, герцог дель Астра.

Когда она упомянула титул, Фабиана заметно перекосило, но сдаваться он не собирался и сказал с издевкой:

— Дон Дракон, так ведь? После того, как убили дочь графа Мальчеде, решили взяться за мою сестру?

Катарина стояла между ними, глядя в стену и сложив руки на животе. Чувство абсолютной свободы и неудержимого веселья, посетившие ее всего полчаса назад, в одну секунду сменились пустотой и душевной болью. Все было так хорошо, она была почти да, почти счастлива. К чему бояться этого слова? И вот Она до боли в пальцах сжала веер, понимая, что должна сделать выбор. Но разве выбор уже не сделан?..

— Фабиан, — начала она, — это — мой муж и изволь говорить о нем

Но тут Хоэль перебил ее, делая шаг вперед и заставляя жену отступить в сторону:

— А ты, значит, решил ее защищать? — спросил он, с интересом разглядывая Индийского Петуха. — От меня, — он для пущей понятливости ткнул себя пальцем в грудь. — От убийцы.

— Хоэль, прошу вас — сделала еще одну попытку Катарина, но тут ее перебил брат.

— Вы уже настолько вжились в роль родственника, что перешли на «ты»? — он с презрительным высокомерием окинул Хоэля взглядом. — Не знаю, что вы наплели моей сестре, но мне известны ваши постыдные выходки при дворе. Вульгарный, неотесанный деревенщина — вот кто вы такой. И по собственной дикости не смогли даже оценить милости короля — все потеряли. Сейчас решили вернуть упущенное? Конечно, приятнее быть герцогом, чем сыном служанки. Да! Я все про вас разузнал! Пойдем, — он хотел взять Катарину за руку, но под тяжелым взглядом Хоэля попятился. — Пойдем, Кэт, матушка ждет нас.

— Вы хотите с ним идти? — спросил Хоэль, даже не посмотрев на жену.

— Я считаю, все мы должны вернуться в зал, чтобы не портить праздник, — сказала Катарина быстро. — Сейчас будет оглашение, я хочу присутствовать. И еще хочу танцевать.

— Слышал? — Хоэль надел маску. — Мы идем веселиться. А ты иди к матушке, — он подставил Катарине локоть, как самый настоящий галантный кавалер.

— И ты уйдешь с ним?! — взорвался Фабиан. — Кэт! Подумай, что делаешь! Мы — твоя семья, а он — убийца! Он позорит тебя! Над тобой смеется весь город!

— Ты что так долго, Фабито? — из темноты коридора почти выбежала девушка лет на пять моложе Катарины — худощавая, со злым и нервным лицом. Девичья миловидность грозила вот-вот покинуть это самое лицо, и его обладательница прекрасно это понимала, и изо всех сил старалась отдалить сие страшное событие, отвлекая внимание от бесцветных глаз тяжелыми изумрудными серьгами, от тонких, поджатых губ — пышным воротником из тончайших венецианских кружев, и стараясь прикрыть морщинки между нахмуренными бровями жемчужной сеткой и кулоном, спускавшимся до самой переносицы.

Девушка заметила Катарину и Хоэля, и остановилась. Ее злой взгляд мазнул по вдове и остановился на Красном Плуте — оценивающий, неприятный взгляд. Глаза девушки алчно вспыхнули, но потом она опустила ресницы и поджала губы, показывая, что то, что она увидела, ей не понравилось.

— Матушка ждет, — сказала она сквозь зубы. — Почему ты не привел Катарину?

Фабиан не успел ответить.

— А это, я так понимаю, сводная сестра! — догадался Хоэль и хохотнул. — Кошечка, представьте нас.

— Кошечка? — Фелисана перевела взгляд на Катарину. — Ты позволяешь себя так называть?

Катарина сделала неопределенный жест рукой и представила мужа и сестру:

— Мой супруг, дон Хоэль Доминго, моя сводная сестра Фелисана Кардона, но мы позволяем себе называть ее просто Чанита.

— Чанита? — тут же зацепился за имя Хоэль. — А ваша сестра зовет меня Хучо. Как мило, что теперь вся семья в сборе, и мы можем называть друг друга добрыми домашними именами. А где тетушка Фло? Почему она не появилась с братцем Фабито? Я бы желал почтительно прижать ее к груди.

Катарина кашлянула, давая понять, что он перегнул палку.

Фелисана и Фабиан переглянулись. Лицо сестры приняло необыкновенно кислое выражение, а Фабиан усмехнулся:

— И вот этого ты предпочла Мендосе? Даже не знаю, что здесь позорнее — что он стал носить фамилию дель Астра, или что ты опустилась до его уровня.

От деланного радушия Хоэля не осталось и следа.

— Полегче, когда говоришь про мою жену, петушок, — сказал он угрюмо.

Фабиан невольно поправил массу с клювом:

— Уже и оскорбления? Чего еще ожидать от бывшего конюха

Катарина не успела остановить мужа. Перед ее глазами мелькнул его кулак и припечатал Фабиану точно в переносье. Он рухнул, как подкошенный, и тут же раздался визг донны Забель, которая словно невзначай оказалась поблизости.

Фелисана смотрела на упавшего брата, и тонкогубый рот ее медленно раскрывался — как будто она хотела закричать, но никак не могла взять дыхание.

— Боже! Вы его ударили! — голосила донна Забель.

— И еще бы ударил, да он свалился, а падаль не бью, — проворчал Хоэль, забирая руку Катарины и укладывая на сгиб своего локтя. — Уходим, донья Кошечка. Сейчас здесь будет слишком шумно.

Катарина шла за ним, спотыкаясь, перед ее глазами до сих пор стояло окровавленное лицо Фабиана — бледное, безжизненное. Она оглянулась и увидела, что брат понимается, шатаясь, Фелисана поддерживает его и протягивает платок, чтобы унять кровь.

— Вы что наделали, дон?!. — донна Забель попятилась, когда герцогская чета проходила мимо.

Гости заглядывали в коридор, желая, узнать, что происходит. Кто-то из дам возмущенно ахнул, кто-то предложил позвать доктора. Те, кто стоял позади, спрашивали, что случилось и теснили передние ряды.

— Ничего страшного! — громко объявила Катарина, когда они с Хоэлем пробивались сквозь толпу. — У моего брата просто закружилась голова от великолепия праздника!

Поверили ей или нет, но взволнованный шум понемногу утих, гости разбрелись по залу, а музыканты продолжили играть.

— Вы хотели танцевать, — напомнил Хоэль, потому что Катарина направилась прямиком к выходу.

— Танцевать? Да, сейчас самое время, — ответила она резко, не замедляя шага, и Хоэлю только и оставалось, как последовать за ней.

Она снова заговорила, только когда они сели в карету и закрыли дверцу, оставив приоткрытым окно, чтобы было посветлее.

— Вы вели себя ужасно, — Катарина раскладывала и складывала веер, подбирая слова. — Вы сделали все, чтобы оскандалиться. Ваш костюм, ваше поведение

Хоэль молчал, глядя в окно.

— Я же просила вести себя достойно, просила не позорить мою семью

— Вот что трудно сделать, — проворчал он. — Тут ваш брат-позорник постарался, и сестрица добавила.

— и меня, — закончила Катарина веско.

— Вас я не позорил, — мрачно ответил Хоэль.

— Вы пытались меня защитить.

— Пытался, — ответил он и еще больше помрачнел.

— Получилось не очень, — сказала она. — Вы огорчили меня. Ужасно огорчили.

Наконец-то он оторвался от окна и посмотрел на нее.

— Ваш брат такое там лопотал И получил по заслугам за свой петушиный язык.

Катарина уронила веер на колени и на секунду закрыла глаза, призывая себя к спокойствию.

— Дон Хоэль, — произнесла она, и он скрестил на груди руки с самым непримиримым видом, но ее это не остановило. — Мой брат вел себя крайне невежливо. Даже возмутительно. Но это не давало вам права его избивать.

— И не избивал вовсе

— Конечно! Просто разбили ему нос — какие пустяки! — вскипела Катарина. — Это доказывает только одно — вы показали свое физическое превосходство! Но не все в этом мире надо решать силой! И то то, как вы схватили меня во время танца — она мучительно покраснела и возблагодарила небеса, что в карете было темно, — это было возмутительно. Вы не имели права так поступать. Я порядочная женщина, вдова Я не приемлю такого отношения

Снаружи послышались громкие хлопки, а потом восторженные голоса — начался фейерверк.

Муж и жена сидели друг против друга и молчали, а через приоткрытое окно на стену кареты падали разноцветные пятна — отблески фейерверка. Красные, синие, зеленые. Но лица супругов оставались в темноте, и Катарина чувствовала, как между ней и мужем словно растет стена — стена раздражения, непонимания и злости.

Хоэль не ответил, и это злило еще больше. Почему он молчит? А если говорит — то совсем не то, что хотелось бы услышать? А что ей хотелось бы услышать?

Катарина внезапно перепугалась еще больше, чем когда Хоэль ударил Фабиана. Ей захотелось выскочить из кареты прямо сейчас — на ходу, чтобы остаться одной, спрятаться. Спрятаться и от мужчины, который перевернул всю ее жизнь за несколько дней, и от себя самой Только можно ли спрятаться от себя?..

Карета въехала во двор Каса-Пелирохо, и Катарина выскочила вон, не дожидаясь мужа. Подобрав подол, она побежала в сторону садового домика. Скрыться там, запереть двери и провести эту ночь одной, в тишине, при свечах, чтобы успокоить растревоженные душу и тело.

Было слышно, как хлопнула дверца кареты, и как хрустнул гравий под башмаками Хоэля, но он не побежал за женой, не попытался остановить ее хотя бы словом, даже не окликнул.

Дрожащими руками, не попадая ключом в замочную скважину, Катарина отомкнула дверь своего тайного убежища, а потом надежно заперла ее изнутри — как будто закрыла на замок собственную душу. Пусть дон Дракон остается там, снаружи. Она не пустит его, ни за что не пустит тем более — в собственное сердце.

На втором этаже Катарина зажгла свечу и посмотрела на себя в зеркало, медленно снимая маску. Зеркало показало ей прекрасную женщину в черном траурном платье. Прекрасную — но бледную, с застывшим лицом, словно у статуи. Или как у покойницы. Катарина отшатнулась, ужаснувшись того, что увидела.

— Я не такая, — зашептала она своему отражению. — Я не такая!

Чтобы развеять морок, она пощипала себя за щеки, пытаясь вернуть им румянец, но бледность не желала покидать этого красивого и холодного лица, и тогда Катарина приподняла подол платья, оголяя колени. Чулки на ней были совсем не вдовьи — да, тоже черные, но с серебряными стрелками, а на подвязках были кокетливые бантики из серебристой тесьмы. Эти бантики — легкомысленные, украшенные крохотными жемчужинками, не могли принадлежать ни вдове, ни покойнице. Такие чулки могла носить только очаровательница, обольстительница, женщина, которая ценит и красоту, и смелость.

Повернувшись спиной к зеркалу, Катарина привычно изогнулась, чтобы посмотреть на себя сзади и еще чуть повыше приподняла юбку. Женщина с такими стройными ногами и в таких бесстыдно-красивых чулках не может быть статуей, это точно!..

Коротко вздохнув, благородная донна посмотрела в окно и встретилась взглядом с собственным мужем.

Да, ее муж — дон Хоэль Доминго, герцог дель Астра, собственной персоной восседал на подоконнике распахнутого окна, как какой-нибудь вор и разбойник, и с огромным удовольствием любовался женой.

19.

Прелести красивого белья

— Что вы здесь делаете? — запинаясь спросила Катарина, с трудом приходя в себя и одергивая подол. — Как вы сюда забрались?!

— Взлетел, — хохотнул в ответ он и залез в комнату, едва не опрокинув с подоконника подсвечник в виде амурчика. — Так вот чем занимается моя чопорная и правильная женушка! А чего вы сразу спрятали чулочки? Я и не знал, что под этим унылым платьем скрывается такая красота.

Он прошелся по комнате, с любопытством осматриваясь, и время от времени хитровато поглядывая на Катарину. Она стояла, замерев, и даже забыла дышать, когда Хоэль поднял одну книгу с письменного стола, потом вторую, поглядев на имя автора, а потом коснулся крышки шкатулки, явно намереваясь ее открыть.

— Значит, напоказ мы — одно, а на деле — совсем другое? — спросил он.

— Не понимаю, о чем вы! — выпалила Катарина, невольно делая движение, чтобы помешать ему заглянуть в шкатулку. Ах, зачем она не выбросила эту дурацкую фигурку дракона!

— Ага, — правильно понял ее порыв Хоэль и медленно приподнял крышку. — Что же там у нас такое?..

— Это мои личные вещи! Вы не смеете!..

— Вы забыли, что я ваш муж, донья в чулочках? Все ваше — это мое, — парировал Хоэль и тут же сунул нос в шкатулку. — И чего вы боялись? — спросил он через минуту, изучив содержимое. — Я думал, тут письма от любовника.

— От любовника?! Попрошу относиться ко мне

— уважительно, — сказал он, выуживая из недр шкатулки фигурку серебряного дракона. — Да, я помню. Можете не повторяться, донья.

Он нахмурился, вертя дракончика в пальцах, а Катарина до боли сцепила руки. Но Хоэль, помедлив, бросил фигурку обратно и подошел к шкафу. Катарина ощутила такое глубокое разочарование, что даже зубы заныли, но когда муж взялся за створки шкафа, позабыла обо всем и бросилась вперед:

— Там моя одежда! Вы же не станете!.. — она попыталась захлопнуть шкаф, но этим только еще сильнее подзадорила Хоэля.

— Что же вы прячете, раз так боитесь? — он без особого труда оттеснил Катарину и заглянул в шкаф, а потом засмеялся.

— Немедленно закройте! — потребовала она, уже понимая, что проиграла.

— Небеса святые! — Хоэль присвистнул, погладив золотистый шелковый корсаж. — Неужели эти штучки были надеты на вас все это время, донья? Да вы мастерица хранить тайны! И какая жестокая! Похоронили такую красоту!

— Вы не имеете права — лепетала Катарина, пока он осматривал ее коллекцию корсетов, чулок и подвязок. Каким-то невероятным образом Хоэль угадал ее недавние страхи. Разве этот шкаф не похож на самый настоящий склеп? И это платье, под которым она похоронила себя?..

— Занятные вещички, — Хоэль выглядел довольным, как сытый кот. — Зачем же вы их сюда запрятали, дорогая донья? Им место вовсе не в шкафу, — и он перевел взгляд на Катарину, словно показывая, где должны находиться золотистый корсаж и красные чулки. — Признаться, вы меня удивили. Послушать вашу подружку — в этом доме вы молитвы читали и слезы лили, а тут такая роскошь! Донья Пигалица умрет, когда узнает

— Вы не скажете Лусии ни слова! — вскинулась Катарина.

— А, вы и от нее скрывались? — Хоэль был обрадован неимоверно. — Что ж, это меняет дело.

— Меняет? — Катарине удалось захлопнуть шкаф, и она прижалась к дверцам спиной, охраняя свое сокровище.

— Конечно, — Хоэль усмехнулся и потер подбородок, меряя ее взглядом. — Значит, вы не желаете, чтобы донья Пигалица узнала о разноцветных чулочках?

Катарина догадалась, к чему он клонит, и едва не заскрипела зубами.

— Согласен молчать при одном условии, — подтвердил он ее догадку.

— Что вы хотите за молчание?

— Сущую безделицу, — лживо успокоил он ее. — Будете показывать мне, что на вас надето.

— Ни за что! — Катарина подскочила, как ужаленная.

— Почему? Такие красивые вещички на красивой женщине просто нуждаются в показе. Я ваш муж, так что ничего предосудительного — вы показываете, я смотрю. И вам хорошо, и мне приятно.

— Вы грубый, нахальный — начала она.

— Да-да, я именно такой, — перебил он. — И грубый, и нахальный, и неотесанный, но кое-что в хорошеньких женщинах понимаю. Вы скорее язык себе откусите, чем признаетесь, что вовсе не так благопристойны, как пытаетесь казаться, но я вижу вашу милую ложь.

— Что вы себе позволяете

— Много чего могу позволить. Например, полюбоваться на вас, — он широко улыбнулся. — Если что, я весь в предвкушении, дорогая донья

— Не дождетесь!

Теперь они стояли лицом к лицу, глядя друг другу в глаза. Катарина подумала, что если сейчас Хоэль решит получить то, причитается ему на правах мужа, она не сможет его остановить. Да и захочет ли? Она вся затрепетала, вспомнив фламенко. Фабиан правильно заметил — это был не танец. Это была страсть. Но уступить ей будет неправильно.

— А если откажусь? — спросила она. — Что будете делать? Сами полезете мне под юбку?

— Зачем? — Хоэль пожал плечами и прищелкнул ногтем по сборнику любовных сонетов. — Не забывайте, вы у меня в руках. И вы, и ваши денежки. И вы же не хотите, чтобы ваша говорливая соседка донья Инес узнала, что вы прячете в шкафу, и что читаете.

— Да это шантаж!

— Я бы не советовал вам быть такой категоричной, — протянул Хоэль, переводя взгляд на губы Катарины и сразу же отворачиваясь.

— О! Вы поднаторели в сложных словах! — притворно восхитилась Катарина. Ее не обманул и — что скрывать? — взволновал этот быстрый взгляд, и еще ей показалось, что Хоэль чуть смутился.

— Общение с вами пошло мне на пользу, — сказал он, взяв со стола томик стихов Гарсиласо де ла Васо и пролистав несколько страниц: — Вы же такая образованная, донья, книжки вот читаете Вам нравится этот парень? Гарсиласо. Как всем доньям в городе? Он тоже разбирается в женских прелестях. Хотя, между нами, он всего лишь любовный болтун, обыкновенный враль.

— Дон де ла Васо хотя бы врет красиво, — не удержалась от колкости Катарина, забирая у него книгу. — Как говорил его персонаж, слуга-пройдоха Табарино: «Если уж врать, то врать увлекательно».

— Вот так-так, — проворчал Хоэль. — Вы этого любовного болтуна наизусть заучили? Только я-то совсем не вру.

— Но и правды не говорите.

— Вы тоже, — сказал он со значением, заставив Катарину покраснеть, а потом совсем другим тоном добавил: — Я подожду вас внизу, донья.

— Совсем не нужно, — торопливо сказала она.

— Мало ли что, а мне так спокойнее, — заявил он и полез обратно в окно.

— Хоэль, подождите, — позвала Катарина, и он быстро оглянулся, даже слишком быстро.

В глазах его она увидела огонь. Но не отблески пламени свечей, а совсем другой огонь — который пылает в душе, в сердце. И еще в его глазах были желание, и надежда. И еще — страх Да, она не могла ошибиться. Страх, неуверенность Катарина была обескуражена этим, как мальчик-пастушок, который вышел на бой с великаном, вооруженный одной пращой, и попавший противнику прямиком камнем в лоб. — Вы могли бы уйти по-человечески, через дверь, — сказала она.

Он шумно выдохнул, взъерошил волосы и усмехнулся:

— Благодарю, донья, но я всегда ухожу тем же путем, что пришел.

Катарина смотрела, как он спускается, цепляясь за выступы на каменной стене. Как появился — так и исчез. Какой странный человек. Пугающий, но почему-то рядом с ним ей совсем не страшно. Грубый, но почему-то для нее его грубость притягательнее нежности. Как он смотрел на нее, когда она его окликнула. Ждал, что ему предложат остаться? Нет, не ждал — надеялся. И боялся отказа. Хоэль Доминго — боялся. Ей стало смешно и немного грустно. Все это позерство, невежество напоказ — лишь маска. Он ведь сразу признался, что ему нелегко с благородными дамами. Чечилия Мальчеде была одной из самых родовитых и богатых невест в стране. К ней сватались принцы, а выйти пришлось за бывшего конюха. Была ли она довольна? Едва ли

Неужели он и правда убил свою жену? Но тогда — за что?

В свете луны Катарина видела, как Хоэль побродил вдоль жасминовых кустов, а потом завалился на травку, глядя в небо и раскинув руки.

Он уходит тем же путем, что пришел Однажды он уйдет и от нее. И, собственно, она этого желает, не так ли?..

Утром следующего дня Катарина вошла в гостиную, где уже был накрыт стол для завтрака, и сразу же поняла, что Лусия не в духе. Круглое личико компаньонки выражало абсолютнейшую непримиримость, брови были сурово нахмурены, губы поджаты — настоящая гроза, а не хорошенькая женская мордашка.

Подавив вздох, Катарина села за стол и взяла чашку.

— Доброго тебе утра, — сказала она приветливо, словно не замечая недовольства подруги. — Во сколько ты вчера вернулась? Я не слышала, как ты приехала.

— Вернулась сразу за тобой, — Лусия передала ей вазочку с вареньем, но когда Катарина хотела ее взять, отдернула руку. — Кэт! Посмотри мне в глаза и скажи — голос ее был строгим, как у гувернантки, которая обучала Катарину письму и чтению лет в десять.

— Может, эти разговоры подождут? Мне кажется, ты раздражена.

— скажи, что ты не потерпишь того, что вчера произошло и выгонишь это животное!

— Во-первых, успокойся, — посоветовала ей Катарина, с преувеличенным усердием принимаясь добавлять в чай взбитые сливки, — во-вторых, давай обсудим все позже. Ты же знаешь, что тревожные разговоры мешают пищеварению.

— Не пытайся увильнуть! — рассердилась Лусия. — Драка на маскараде — это возмутительно! Все только об этом и говорят! Ужасный скандал!

— Ты ничего не знаешь, — Катарина положила ложечку на блюдце, упорно не поднимая взгляд на подругу. — Фабиан вел себя возмутительно и

— Хочешь сказать, твой брат первым полез драться?!

— Нет, — пришлось признать Катарине.

— Так почему ты пытаешься его оправдать?! — Лусия закипала, как кипяток в чайнике. — Он страшный человек, Кэт. Он — убийца. Ты сделала доброе дело, когда спасла его от виселицы, хотя он и не заслужил такой милости, а теперь прогони его. Пусть уходит! Я не могу ни есть, ни спать, зная, что он находится под одной крышей с тобой. Вспомни, как он обошелся с бедняжкой Чечилией!

— Ну, наверняка нам ничего не известно, мы не знаем, что там произошло, одни лишь слухи, — попыталась успокоить ее Катарина.

— Слухи?! Он сам сказал, что убил ее.

На это возразить Катарине было нечего, и она только лишь попросила:

— Говори тише, мой муж сейчас придет.

— Твой муж? Ты и правда считаешь его своим мужем? А как же Тадео? Ты разбила ему сердце!.. Он столько времени жил надеждой, а ты

— Лусия!

— Он боялся подойти к тебе, боялся посмотреть, только вздыхал издалека — ведь ты была женой его друга, а потом вдовой, он считал, что не имеет права говорить тебе о своих чувствах! Не перебивай! — воскликнула она, когда Катарина хотела говорить. — Он такой деликатный, так уважительно к тебе относится, а этот этот мужлан!.. у него даже не хватает такта танцевать с тобой прилично! И ты во всем ему потакаешь, все ему прощаешь! Неужели тебе не противно? Неужели, он тебе не противен?!.

— Что вы такие шумные с утра, доньи? — сказал Хоэль, входя в гостиную.

Он потягивался, довольно щурясь, и Катарина понадеялась, что ее муж ничего не услышал. Лусия, конечно же, замолчала, но даже не ответила на пожелание доброго утра. Усевшись за стол рядом с Катариной, Хоэль подождал, пока ему предложат кофе, и придвинул тарелку с жаренными кровяными колбасками.

Колбаски были нежными — так и таяли во рту, но у Катарины совершенно пропал аппетит. Лусия тоже уставилась в свою чашку, и только Хоэль вел себя как ни в чем ни бывало, накладывая еще порцию колбасы и щедро сдабривая ее жгучим красным соусом.

— Она просто богиня, — нахваливал он новую кухарку. — Вы согласны со мной, дамы?

Дамы ответили ему дружным молчанием. К счастью, Эбрурио принес утреннюю корреспонденцию, и Катарина занялась письмами, перебирая их одно за другим и одновременно рассеянно подбирая с тарелки золотистые палочки печенья — тонкого, с мизинный пальчик, хрустящего, пахнущего корицей и медом.

Хоть и не сказав ни слова, мысленно она согласилась с Хоэлем — новая кухарка была настоящей богиней. Ее ахобланко — белый холодный суп из молотого миндаля и белого хлеба, оказался не супом, а произведением искусства. А тончайшие ломтики жареного молока, поданные между обедом и ужином, никто кроме Катарины не успел попробовать, потому что она не удержалась и съела все до последнего кусочка, и до сих пор умалчивала об этом преступлении.

Одно из писем заинтересовало ее больше остальных. Оно было написано четким, каллиграфическим почерком, очень правильно — обычно так пишут на заказ наемные писари. Адресовано оно было Хоэлю, а отправителем значился некий Трончиталь Лупито.

— Это вам, — сказала Катарина удивленно и протянула письмо мужу.

Тот схватил письмо, развернул и погрузился в чтение — хмуря брови и беззвучно шевеля губами, но постепенно лицо его прояснилось, и он удовлетворенно хмыкнул, откладывая послание на край стола и возвращаясь к кровяным колбаскам.

— Что пишут? — спросила Катарина крайне заинтересованная.

— Хорошие новости, — ответил он коротко. — Передайте, пожалуйста, яиц и еще соуса.

Подавая ему соусник, Катарина подкинула новый вопрос:

— Этот Лупито — ваш родственник?

— Родственник? — Хоэлю пришлось сначала прожевать кусок колбасы, а только потом ответить. — Ну нет, он был моим оруженосцем, когда я еще был генералом. Славный малый, я рад, что он отозвался.

— Отозвался?

— Я написал ему, — объяснил Хоэль, — если честно, не думал, что ответит. После того, как меня упекли, почти никто не хочет вспоминать о знакомстве со мной

— А вы не догадываетесь — почему? — сказала с вызовом Лусия.

Хоэль посмотрел на нее исподлобья, но ответил не ей, а Катарине:

— Но Кочерыжка — славный парень, — заметив непонимающий взгляд, он поправился: — Трончиталь, то есть. Его все зовут Кочерыжкой.

— Очень мило, — сказала Катарина, не найдя других слов.

— Если позволите, он приедет дней через пять вместе с Офико

— Какое замечательное имя, — произнесла Лусия с холодком. — Говорит само за себя, по-моему.

Катарина тоже была шокирована, потому что после дона Кочерыжки появление в ее доме дона Мордоворота — Офико, и в самом деле казалось излишним.

— Имя не всегда соответствует внешности, — сказал Хоэль очень спокойно, и Катарине сразу не понравилось это спокойствие. — Офико может оказаться вполне приятным существом, так же как вы, донья Лус, вовсе не сияющая красотой дамочка, а черная, как головешка.

— Что вы себе позволяете?! — Лусия ахнула, комкая салфетку.

— По-моему, вам надо прогуляться, — сказал Хоэль. — В саду сейчас так хорошо, розы цветут. Жаль только, что самые красивые розы растут возле окна — чтобы на них полюбоваться, приходится сойти с тропы

Намек был понят, и к огромному удивлению Катарины, Лусия не стала спорить, а вскочила, едва не опрокинув кресло, и выбежала вон из гостиной, даже не закончив завтрак.

— Лусия!.. — Катарина вскочила, но не успела ее остановить, и укоризненно посмотрела на мужа, который сидел в кресле, вольготно развалившись, и не выказывал ни малейшего раскаяния.

— Она надоела, хуже осы, — сказал он. — Но не волнуйтесь, прогулка пойдет ей на пользу. А мне все равно приятнее побыть с вами наедине.

— Говорите за себя.

— Да бросьте, — засмеялся он. — Пигалица и вам надоела до смерти. У нее удивительный талант внушать чувство вины, даже если вы не виноваты. От нее давно пора избавиться.

— Она моя подруга!

— Таких друзей надо гнать поганой метлой, — сказал Хоэль без обиняков. — От них вреда больше, чем от самого злобного врага. Помните мое слово, она вам еще подгадит. Да так

— Как вы себя ведете?! — возмутилась Катарина, а муж вдруг приложил палец к губам, призывая ее замолчать.

Катарина тут же испуганно насторожилась. Что-то происходит?

Но в доме была тишина, Лусия убежала, и даже шагов ее уже не было слышно.

— Что это вы — начала донна, но муж ее перебил.

— Покажите, — велел он.

— Что? — Катарина захлопала глазами от удивления. — Что показать?

— Покажите, что на вас надето, — велел он, довольно щурясь.

В этот момент Катарина готова была стать вдовой в четвертый раз. Она попятилась, невольно схватившись за юбки и прижав их плотнее к телу.

— Что за странные шутки? — спросила она, нервно посмотрев за окно, откуда слышался голос садовника, рассуждавшего, стоит ли стричь сегодня розовые кусты.

— Какие шутки? Вчера я вам ясно все сказал. Вы запамятовали? Так напомню. Желаю посмотреть, в чем вы сегодня. Покажите, не жадничайте, — он посматривал на нее из-под ресниц, подперев голову — как султан, выбирающий очередную наложницу на рынке живого товара.

— Я думала, вы не всерьез — она кусала губу, мучительно краснея.

— У нас договор, — напомнил муж, наслаждаясь ее смятеньем. — Вы же знаете, что человек я грубый и низкий — сами меня так называли, поэтому мне ничего не стоит проболтаться кое о чем донье Инес. А уж она разнесет новости о ваших разноцветных панталончиках по всему городу. И не забывайте, что ваши денежки у меня. Хотите получить их обратно — докажите, что вы примерная женушка и готовы подчиняться мужу.

— Вы и в самом деле отъявленный шантажист, — сказала Катарина сквозь зубы.

— Опять эти громкие слова, — покачал он головой. — Так что вы выбираете? Меня или донью Инес в свидетели?

Несколько секунд Катарина боролась с собственной гордостью, а потом медленно потянула подол платья вверх.

Сегодня она надела простые серые чулки, но белье на ней было золотистое — цвета игристого вина, с кипенно-белыми кружевами, с янтарными бусинами на подвязках, а сами подвязки были с золотистой тесьмой, красиво выделяющейся на белой коже.

Хоэль тут же оставил вальяжность и подался вперед, жадно глядя на стройные женские ноги. От этого взгляда Катарина покраснела еще сильнее. Серые глаза мужа блестели, губы чуть приоткрылись, дыхание участилось — ему и правда хотелось посмотреть. Развратник и бесстыдник — вот он кто!.. Но на смену злости и стыду приходило новое, доселе незнакомое чувство — Катарина почувствовала волнение, и слабость, и томление, и в то же время, кровь забурлила по жилам, словно закипая. Да, ее взволновал этот жадный взгляд. Оказывается, когда мужчина так смотрит на женщину — это приятно. Это очень приятно!

20.

Хлопоты и волнения

Но затягивать это волнительное рассматривание Катарина не собиралась.

— Посмотрели? Будет с вас, — сказала она, отпуская подол.

Черное платье скрыло даже кончики туфель, и Хоэль, словно пробудившись, вздрогнул и вздохнул.

— Вы вели себя с Лусией крайне невежливо, — сказала Катарина. — Я же просила

— Слова грубого ей не сказал, — тут же ответил он, следя взглядом, пока Катарина пересекла гостиную, остановившись у окна, в которое заглядывали розы.

— Вы умеете быть невежливы, не прибегая к грубым словам

Но муж перебил ее, потерев ладони и кивнув на черное платье:

— Не поверю, что вы сами покупаете такие вещички. Это же неприлично, — последнее слово он особенно выделил голосом.

— О! — Катарина погладила пальцем розовый бутон, доверчиво лежащий на подоконнике. — Может, хватит об этом?

— Или вам их дарят? — продолжал расспрашивать Хоэль. — Кто?

— Дарят? О чем вы? Такие деликатные подарки может сделать только мать или муж. Или любовник, — повернувшись к Хоэлю, Катарина посмотрела ему в глаза.

Он ждал ответа, но она молчала, испытывая его терпение. И наслаждалась этой маленькой местью.

— И вам?.. — он не договорил и быстро облизнул губы, не отрывая от Катарины глаз.

— Как вы убедились, у меня нет ни матери, ни мужа, ни любовника, — ответила она и усмехнулась. — Ужасно не везет.

Хоэль опять подождал разъяснений и не дождался.

— Так как?.. — спросил он.

— По-моему, в своем желании знать обо мне все, вы перешли все границы.

— Но у меня есть на это право, — Хоэль поднялся из кресла и подошел к Катарине, нависнув над ней. — Не юлите, донья.

— Думаете, не стоит?

— Думаю, нет.

Они говорили все тише, и Хоэль стоял так близко, что Катарина слышала его тяжелое дыханье. Вот он протянул руку и указательным пальцем коснулся верха ее корсажа, чуть убрав в сторону шемизетку — полупрозрачную кофточку-накидку с короткими рукавами, которая прикрывала плечи и декольте, как полоса черного тумана.

— Я покупаю только самое скромное белье, — сказала Катарина, словно поверяла страшную тайну, — но могу заметить, что выложено на продажу или что предлагают молоденьким покупательницам. Если мне что-то понравилось — говорю об этом по секрету дочери моей кормилицы, и она покупает для меня чулки и корсеты.

— Значит, там все такое же красивое? — спросил Хоэль хрипло, прочертив пальцем по корсажу сверху вниз.

Катарина улыбнулась, предоставив работу его воображению, и мягко отвела его руку:

— Надеюсь, вы не заставите меня расшнуровывать корсаж? Там шнуровка на спине, потребуется звать камеристку. Лусия тоже справилась бы, но вы были с ней так невежливы, что она вряд ли согласится оказать подобную услугу чтобы потешить ваш взор.

— Она попросту хлопнется в обморок или завизжит, как поросенок недорезанный, — буркнул Хоэль, отходя от жены, а потом резко обернулся: — А давайте-ка поедем в эту лавочку и напокупаем для вас кучу красивых тряпок? Сможете выбрать сами, ни от кого не скрываясь!

— Хоэль — начала Катарина, но он ее не дослушал.

— Это бесит, что вы все время прячетесь, — заговорил он горячо. — Понимаю, раньше вы были вдовой, и все эти правила приличия — вы обязаны были их соблюдать. Но теперь-то у вас есть муж. А у мужа еще осталось немного денег, и он намерен потратить их сейчас же.

Не прошло и получаса, как герцогская чета уселась в открытую коляску, и коляска покатила по солнечным улочкам Тьерги. Все это время Катарина шепотом упрашивала Хоэля не совершать опрометчивых поступков, а покупать экстравагантное белье открыто — это именно опрометчивый поступок. Упрашивала, но совсем не противилась, когда он решил посетить лавку дамского белья.

— Да бросьте, — отмахнулся Хоэль в ответ на ее уговоры, — зачем быть герцогом, если не можешь даже купить подштанники своей жене!

— Хоэль! — запротестовала Катарина, покраснев от такой вульгарности.

— Ладно, ладно, — засмеялся он, поймав ее руку и поцеловав в ладонь на виду у прохожих. — Подштанники — не то слово, что подходит этим милым тряпочкам. Но как они сидят на вас — ух! Я до сих пор, как угорелый.

— Ведите себя потише, — посоветовала она, — на нас смотрят

— Да пусть хоть глаза сломают, — заявил он, ничуть не смутившись.

Катарина посмотрела на него внимательно и спросила:

— Почему вы такой?

— Какой? — проворчал он.

— Вы ничего не боитесь, вам безразлично общественное мнение Откуда в вас эта смелость?

— Смелость? — он хмыкнул. — Какая смелость? Я же просто невежественный

— Не говорите так, — строго оборвала его она и погладила по руке — легко, едва прикоснувшись, но Хоэль вздрогнул, как будто это прикосновение обожгло. Он взглянул на белую руку Катарины, лежавшую поверх его смуглой до черноты руки, и усмехнулся, взъерошив волосы. — Не надо принижать себя, — продолжила Катарина, — вы еще не поняли, что мне нет дела до того, кем вы были? Я ценю поступки людей, а не их родословную. Ведь в благородных предках нет заслуги, как и в рождении вне брака — нет вины ребенка. Так откуда в вас это качество, добрый дон? Если есть снадобье, дающее подобную смелость, я бы не отказалась купить пару флаконов.

— Смеетесь, — понял он, но и сам засмеялся, а потом сказал вовсе не шутливо: — Нет такого снадобья. Наверное, дело в том, что я понял, что жизнь — чертовски хрупкая и недолговечная вещь. И грех тратить ее на то, чтобы угодить другим.

— Вы считаете, что угождать себе — это не грех, а добродетель? — тут же спросила Катарина.

— Вот ведь, змеиный язычок, — восхитился Хоэль. — Как вы все время умудряетесь перевернуть мои слова? Тут я вам не соперник, донья. Никогда не умел красиво сотрясать воздух.

— Да, думаю, что вы сильны в другом, — тут же подхватила она. — Но жаль, на самом деле жаль. Вам следовало бы поучиться говорить учтивости хотя бы в угоду женщинам.

— Э-э! Кошечка! — он попытался обхватить ее за талию, но Катарина сделала строгое лицо, указывая взглядом на встречный экипаж, откуда на них глазели чопорные дон и донна, и Хоэль смирился, пробормотав себе под нос: — Ослам на смех! Чтобы не сметь обнять собственную жену, когда захочется — это ослам на смех.

Появление герцогини дель Астра вместе с мужем в лавке дамского белья стало потрясением для торговой улицы. Позабыв о покупателях, торговцы и донны-торговки высунулись в двери и окна, но покупатели даже не потребовали внимания, потому что и сами были потрясены.

Мужчина зашел в лавку дамского белья?!

Вот так — открыто, средь белого дня?! Да еще под руку с женой?..

Что касается донны Соль, которая как раз перекладывала стопку корсетов, ее такое положение вещей ничуть не смутило, и она поспешила навстречу покупателям, на ходу отстегивая булавку, удерживавшую верхнюю юбку подвернутой к поясу — чтобы удобнее было работать.

— Добрый день донна Катарина, — приветствовала она, стараясь не слишком глазеть на герцога, который вчера еще был висельником, а теперь как ни в чем ни бывало прохаживался вдоль прилавка, рассматривая выложенные на обозрение чулки, корсеты и прочие принадлежности дамского туалета, не предназначенные для открытого показа. — Чем могу служить?..

— Мы пришли — Катарина начала и запнулась, но ей на помощь пришел невозмутимый Хоэль.

— Хотим купить у вас что-то вроде этого, — он указал на алый шелковый корсет, украшенный черной вышивкой.

— Красный? — уточнила на всякий случай донна Соль, глядя на Катарину, которая цветом щек становилась похожа на этот вызывающий наряд.

— А что не так? — Хоэль остановился, рассматривая ажурные чулки.

— Возможно, вам лучше обратить внимание на другие вещи? — дипломатично предложила хозяйка, указывая в сторону изысканного льняного белья — белого и бежевого цвета, со скромной вышивкой.

— В самом деле, Хучо, — сказала Катарина, — этот красный комплект очень неприличен.

Хоэль оглянулся, уловив, что ему пытаются что-то объяснить, но Катарина уже подошла к розовому корсету, отороченному тонкой строчкой кружев и — о вызов благопристойности! — с ажурными подвязками, украшенными крохотными алыми розочками.

— Мне нравится розовый, — объявила она.

— Да в болото его! — возмутился Хоэль. — Вот этот, яркий!..

— Мы возьмем розовый, — Катарина улыбнулась донне Соль, и, пока хозяйка лавки упаковывала корсет и чулки к нему, шепнула помрачневшему мужу: — Незачем тратиться, у меня есть почти такой же, только немного лучше. Потом посмотрите.

От подобной откровенности даже бесстрашный дон Дракон потерял дар речи. Катарина прикусила губу, чтобы не рассмеяться — таким забавно-огорошенным выглядел теперь Хоэль. Он погрозил ей пальцем за спиной донны Соль и тут же настоял на покупке пяти пар чулок — тончайших, шелковых, со стрелками до самого верха. Когда хозяйка попыталась объяснить, что подобные чулки не носят благородные дамы, Хоэль весьма этим заинтересовался и принялся допытываться, для кого же тогда предназначены эти чулки?

Донна Соль покраснела еще сильнее Катарины, которая сделала вид, что ничего не слышит, перебирая подвязки.

— Видите ли, добрый дон, — промямлила торговка, — благородным доннам неприлично показывать ноги, поэтому и стрелки для чулочек делают только до середины икр

— Да что вы?! — изумился он. — А эти чулки — они для неблагородных дам, получается? По три серебряника за штуку? Да не всякая графинька такое себе позволит. Но мы их все равно берем, и не дуйте мне больше в уши донья.

— И не думала — совсем растерялась донна Соль. — Позвольте, я заверну

С подобной же дотошностью Хоэль перебирал подвязки — все очень красивые, лентами и кружевные, с украшениями, вышивкой или даже с драгоценными камнями. Одна из них заинтересовала его особенно — поперечная подвязка из белого атласа в белой пене кружев. На ней змеилась вышитая надпись, и Хоэль довольно долго разглядывал ее, а потом хмыкнул, покачал головой и отложил в сторону, так и не купив.

— Я был сама любезность, — сказал Хоэль, когда они с Катариной вышли из лавки.

Он собственноручно нес свертки, отказавшись от помощи носильщика, и прижимал их к груди, как нечто весьма драгоценное.

— Да, я оценила ваши старания, — Катарина спрятала улыбку за веером.

— Но насчет красного вы обещали показать, я настаиваю, — он прошептал это ей на ухо, наклонившись гораздо ближе, чем требовали приличия.

— Сегодня вечером, — ответила Катарина тоже шепотом, стрельнув глазами по сторонам.

Конечно же, на них смотрели. Да что там! Глазели, а не смотрели!

Из лавки напротив, где располагался мужской портной, вышел дон Тадео — и замер на пороге, бледнея и стискивая губы. Катарина сделала вид, что не заметила его, а Хоэль и в самом деле не заметил, потому что не сводил с жены глаз.

— Сегодня вечером? — уточнил он, когда коляска тронулась.

— Я ведь уже сказала. Хотите, чтобы повторила?

— Мне кажется, я бы раз десять это услышал, и мне было бы мало.

— Разрешите, я не буду повторять одно и то же десять раз, — Катарина рассмеялась, прячась за веер. — И вообще, будьте поспокойнее. Донна Сенс подумает, что вы сели на гвоздь.

— Скорее, на горящие уголья. Вы воспламенили меня всего парой слов, — подхватил он, пытаясь заглянуть ей в глаза, но Катарина нарочно отворачивалась, продолжая волнующую игру.

— Вы заговорили, как поэт, добрый дон, — пошутила она.

— Как поэт, да, — пробормотал он, а потом велел остановить коляску. — Есть кое-какие дела, донья, — объяснил он встревоженной Катарине. — Езжайте прямиком домой, а мне еще надо кое-куда заскочить.

— Заедем вместе, — предложила Катарина, но Хоэль покачал головой.

— Езжайте, езжайте, — он уже выпрыгнул на мостовую, поправляя шляпу, и махнул вознице рукой, давая знак трогаться.

Катарина оглянулась, но Хоэль все так же стоял на улице и смотрел ей вслед.

Только когда экипаж скрылся за поворотом, Хоэль направился обратно в торговые кварталы, насвистывая бравурный марш. Настроение было замечательным, а предвкушение вечера дарило особую радость. Неужели, правильная донья решила стать немножко, совсем чуть-чуть неправильной? А если мечтать — то и вовсе решила поозоровать.

Книжную лавку он нашел быстро и сразу спросил у торговца:

— Есть стихи этого стихоплета, который нравится всем дамам?

— Гарсиласо де ла Васо? — тут же угадал лавочник. — Конечно, добрый дон. Все его сочинения вы можете найти у меня.

— Дайте такую книгу, которую донны покупают чаще всего.

— Вам на подарок? Сейчас же подберем.

Хоэль не стал разубеждать торговца, что на эту книгу у него будут иные планы, и терпеливо ждал, пока тот перебирал крохотные томики книг — не больше ладони. Облокотившись на прилавок, он лениво посматривал на улицу в раскрытое окно и вдруг заметил кое-кого, кто привлек его особое внимание.

— Вот этот сборник, добрый дон — начал торговец, но Хоэль его не дослушал.

Бросив на прилавок пару монет, он схватил книжку болтуна Гарсиласо и поспешил вон.

По улице, не спеша и поигрывая распущенными волосами, шла та самая цыганка, что наговорила ему и Катарине ужасов про близкую смерть. Но Хоэля интересовали сейчас вовсе не предсказания. Припрятав книгу за пазуху, он пошел следом за цыганкой и нагнал ее сразу, как только она свернула в переулок, подальше от людных кварталов.

— Здорово, красавица, — сказал Хоэль, обгоняя ее и преграждая путь. — Вот так встреча — не иначе, улыбка судьбы.

Цыганка ничуть не испугалась и не удивилась, увидев его.

— Хочешь, чтобы Нана погадала? — спросила она, уперев кулак в бедро. — Заплати — и всю правду скажу.

— Скажешь, — пообещал Хоэль, — правду и бесплатно.

Он схватил ее за руку повыше локтя и мигом затолкал в ближайшую подворотню:

— Ну что, бесовское отродье, навела тогда на нас с женой своих дружков?

— Нана зарабатывает честно, — ответила цыганка хладнокровно, даже не пытаясь освободиться. — Я предупреждала, что смерть рядом.

— Ты еще и помнишь, кому что врала! — лживо изумился Хоэль и встряхнул женщину. — Кто это был, отвечай. Или отправлю за решетку и сгною там. Я, между прочим, герцог. Одно мое слово

Нана окинула его взглядом с головы до ног и расхохоталась.

— Ты — герцог?! — спросила она, когда смогла говорить.

— А что смешного? — нахмурился Хоэль. — Я ведь не шучу

— И Нана не шутит, — сказала она резко. — Отпусти. Иначе одно мое слово — и сам окажешься за решеткой. Драконам там самое место.

— Ты что болтаешь — фыркнул он, но пальцы разжал.

— Говорю, что знаю, — сказала цыганка со значением. — Глаза у Наны есть, и ума достаточно.

Хоэль отпустил ее, но с места не сдвинулся, по-прежнему загораживая цыганке путь. И смотрел очень уж мрачно, словно решал — свернуть ей голову сейчас или еще поговорить.

— Зря ты меня подозреваешь, красавчик, — сказала ему Нана, поводя плечами и покачивая золотистыми грудями в глубоком вырезе кофты. — Мы здесь чужаки. Приехали на пару недель, скоро уедем. Да и не сошли с ума нападать на таких, как ты.

— А ты откуда знаешь? Видела таких, как я? — спросил Хоэль глухо.

Цыганка прищурилась, глядя ему в глаза:

— Видела. Мерзкие твари.

— Где? Кого? — спросил Хоэль, понижая голос и невольно оглядываясь.

— Кто же у них спрашивает имя? — усмехнулась цыганка. — Он был знатный идальго. Очень знатный. Но кто он, я не знаю. Он встретился нам в Баэсе, лет шесть назад. Искал кого-то, но не нашел. Зато забрал мою мать, она ему понравилась. Хорошо танцевала, сказал.

— И где сейчас твоя мать?

— Кто же ее знает? — цыганка прислонилась спиной к стене, поглядывая томно. — Пришла через год, с кошельком золота, перекочевала с нами в Толедо и там пропала. Ей никогда не нравилась бродячая жизнь.

— Что-то рассказывала, где была? — продолжал допрашивать Хоэль.

Нана без слов протянула руку вверх ладонью. Порывшись в кошельке, Хоэль нашел пару медяков и положил на розовую ладошку.

— Ну? — спросил он, волнуясь.

— Нет, ничего не рассказывала, — невозмутимо сказала цыганка, пряча монеты. — Она вообще была молчунья, моя матушка.

— Обманщица! — не выдержал он.

— Но тот, кто следил за вами на площади, он не был молчуном, — тут же охладила его пыл гадалка.

— Чертова девка, — ругнулся Хоэль сквозь зубы, но сразу попридержал гнев. — Говори же. Как он выглядел?

— Идальго, — объявила цыганка.

— Для тебя все идальго.

— Нет, этот — настоящий идальго. Лица не видела, он был в маске. В плаще, в шляпе. Но маска была особенная

— Да не томи, — не выдержал Хоэль и добавил еще мелкую серебряную монетку. — Какая маска? Черная, с блестящими камнями?

— Маска Красного Плута, — ответила цыганка.

Он задумался, а цыганка наблюдала за ним, кривя в усмешке пунцовые губы.

— Может, это он и был? Красный Плут? — подкинула она идею. — Пришел за твоей женой.

Хоэль вскинулся, как от удара и сказал с угрозой:

— Язык попридержи. Моя жена — святая женщина.

— Святых не бывает, — рассмеялась цыганка ему в лицо. — Особенно рыжеволосых, с таким милым личиком.

— Ты что-то слышала? — догадался Хоэль.

— Слышала, — она приблизилась к нему почти вплотную, таинственно поблескивая синеватыми белками глаз. — Он заплатил золотом головорезам из квартала ткачей и сказал: «Убейте женщину».

Жители Тьерги испытали новое потрясение, когда увидели, как опальный генерал Хоэль Доминго, который вдруг стал четвертым мужем Черной Вдовы дель Астра, мчался по улицам города с прытью, достойной зайца.

Это было неприлично, крайне неприлично! Во-первых, герцогу (пусть и ставшему герцогом при таких странных обстоятельствах) не пристало носиться туда-сюда, как простолюдину на побегушках. А во-вторых, он чуть не сбил с ног донну Инес и даже не извинился, взлетев на крыльцо Каса-Пелирохо и едва не оторвав дверное кольцо.

Но Хоэлю не было дела до осуждающих взглядов, которыми награждали его горожане, а тем более плевать было на причитания соседки, которая подвернулась ему под ноги. Кто просил ее околачиваться возле калитки? Опять, наверное, подслушивала!

Он ворвался в гостиную, тяжело дыша, и прислонился к косяку, обнаружив жену целой и невредимой, стоявшей возле стола и подрезающей стебли розам. Несколько цветов уже красовались в фарфоровой вазе, и Катарина только-только намеревалась поставить туда еще одну розу.

— Что-то случилось? — Катарина испуганно посмотрела на мужа. — Вы от кого-то убегали? Что произошло? — она отложила ножницы и подошла, тревожно вглядываясь ему в лицо.

— Ничего не произошло, — ответил он. — Вот, решил поразмяться. А то с такой тонкокожей доньей, как вы, и я скоро стану неженкой навроде розового бутончика.

— Думаю, вам это точно не грозит, — она улыбнулась, и в карих глазах загорелись лукавые искорки.

— Ну-у — протянул Хоэль, усаживаясь на диван и дергая за кисти подушечку из красного бархата, — говорят, это заразно, как чума.

— Нежность заразна? — уточнила Катарина.

Хоэль не ответил, и Катарина вернулась к розам. Составляя букет, она посматривала на мужа искоса, ожидая, что тот заговорит. Но все розы были поставлены в вазу, обрезки стеблей собраны, а разговор так и не возобновился.

— По-моему, вы хотели что-то спросить, — невинно заметила Катарина, решив, что выждала достаточно.

— Хотел, — признался Хоэль, — да вот не знаю, как это получше сделать.

— Попробуйте словами, — подсказала Катарина.

— Легко сказать, — он в очередной раз дернул кисть на подушке и оторвал ее напрочь. Повертел в руках и быстро бросил за диван.

— Я заметила, — произнесла Катарина, переставляя вазу на подоконник.

— Это без злого умысла, — запротестовал Хоэль и вдруг спросил: — А что сказали родственники ваших покойных мужей по поводу их денег? Кто-нибудь приходил требовать их обратно в семью?

По нежному лицу Катарины промелькнула тень.

— Никто не приходил. Так получилось, что у моих мужей не было родственников.

— Совсем никого? — уточнил Хоэль. — Такое разве бывает?

— Люди умирают, даже если вам кажется, что это странно, — ответила Катарина. — Зачем вы заговорили о мертвых в такой замечательный день? Простите, но я не хочу больше говорить об этом.

— Хорошо, не будем, — тут же согласился Хоэль. — Что вы будете делать до вечера?

Катарина пожала плечами:

— Прогуляюсь по саду, потом почитаем с Лусией, закончим вышивку Почему вы спрашиваете?.. А — она постаралась скрыть усмешку, догадавшись о причине. — До вечера в любом случае еще долго, добрый дон, и я советую набраться терпения.

— Я постараюсь изо всех сил, — заверил он ее. — Но больше никуда не сбираетесь? В гости там? В церковь?

Получив заверения жены, что день она проведет дома, Хоэль успокоился.

— Пойду, посплю часок-другой, — проворчал он, поднимаясь с дивана. — Глядишь, и вечер наступит быстрее.

Катарина проводила его взглядом и занялась своими делами.

Что он там делал в мансарде, она не знала, но точно не спал, потому что время от времени замечала его то в окне второго этажа, то бродившего по садовым дорожкам недалеко от фонтана.

— Он смотрит на тебя, как на очищенный апельсин! — не вытерпела Лусия, заметив Хоэля в очередной раз. — И почему он ходит рядом? Как привязанный! Как ягненок на веревочке!

«Скорее, дракон на ленточке, — сказала мысленно Катарина, наклоняя голову, чтобы скрыть улыбку — На подвязке».

Внимание Хоэля было ей приятно, что уж скрывать. И она с особым волнением ждала ужина и долго прихорашивалась перед зеркалом, предвкушая, как муж будет поглядывать на нее — искоса, опаляя взглядом.

Конечно же, платье на ней было опять черное, но с глубоким вырезом и кокетливой шнуровкой спереди, открывающей белоснежную нижнюю рубашку.

Но к ужину Хоэль не вышел, и в мансарде его не оказалось. Лусия заметно этому обрадовалась, а Катарина постаралась скрыть разочарование. Компаньонка болтала, не переставая, и это было даже хорошо — Катарине не нужно было отвечать, Лусия прекрасно справлялась сама, словно читая монолог из уличной пьесы. Говорила она о платье нового фасона, что заказала у модистки, о последнем письме настоятельницы, но не смогла удержаться и вспомнила про Хоэля:

— Очень надеюсь, что он сбежал, — сказала она, прежде оглянувшись — не стоит ли за спиной ужасный герцог. — Не хватало нам его одного, так он еще своих головорезов сюда позвал! На твоем месте я припрятала бы драгоценности получше. Мало ли что.

«Я предпочитаю уходить так же, как прихожу», — вспомнила Катарина слова мужа, сказанные в садовом доме. Как он пришел к ней? Неожиданно. Ворвался в ее жизнь, не предупредив, ничего не сказав. Вдруг он и уйдет так же? Ничего не сказав?..

Попрощавшись с Лусией, она прошла в свою спальню и остановилась у окна, снимая черную кружевную наколку.

— Может, хоть свечку сначала запалите? — раздалось из угла.

Катарина ахнула и обернулась. В кресле возле кровати сидел Хоэль — вольготно развалившись, забросив ногу на ногу.

— Вы хоть бы кашлянули, чтобы предупредить, — сказала Катарина.

Хоэль тут же кашлянул дважды.

— Да, благодарю вас, — кивнула она, пряча улыбку. — Несколько запоздало, но сойдет. Итак, вы пришли — она замолчала, вопросительно глядя на мужа.

— Вам прекрасно известно, для чего я пришел, — сказал он, поблескивая глазами.

— Могу только догадываться.

— Не играйте со мной, донья, — он так стремительно вскочил из кресла, что Катарина не успела глазом моргнуть, как обнаружила мужа стоящим рядом.

Она попятилась — но не от страха, а от неожиданности. Нет, такой порыв не мог испугать ее, наоборот Ей было удивительно приятно. И было чертовски приятно ощущать это.

Поймав себя, что она уже и думать стала в таких же фривольных выражениях, как ее муж, Катарина положила ладонь на грудь Хоэлю — жест одновременно и упреждающий, и подбадривающий, и сказала:

— Может, вы хотя бы разрешите зажечь свечи?

— А может, к черту свечи? — спросил он хрипло, накрывая ее руку своей рукой. — Просто покажите, что на вас

— Тише, — Катарина приложила палец к его губам. — Я обязательно сдержу свое обещание. Сядьте в кресло

Хоэль подчинился с недовольным ворчанием. Он поплелся обратно и сел в кресло, мрачно подперев голову.

— Какой вы нетерпеливый, — попеняла ему Катарина. — И я вовсе не играю с вами, даже не пойму, что вы пытаетесь поставить мне в упрек.

Он промолчал, а Катарина зажгла одну свечу, вторую, бросила на мужа быстрый взгляд и улыбнулась, зажигая третью свечу. Хоэль следил за женой, не отрываясь, пока она расставляла подсвечники на столе и зеркале, и опускала штору.

— Почему вы так смотрите на меня, добрый дон? — спросила Катарина невинно, хотя уголки ее губ подрагивали

— Как же можно на вас не смотреть? — ответил Хоэль, пожирая Катарину глазами. — Я ведь говорил, донья, я год жил, как великий постник. Мне с вами совсем непросто, но я держался — изо всех сил, смею заметить.

— И я ценю ваше терпение

— Правда?

— и рассчитываю на него и впредь.

Намек был понят, и Хоэль откинулся на спинку кресла, подавив вздох:

— Но красные чулочки-то покажете?

— Я ведь обещала, — Катарина вышла на середину комнаты и приподняла платье, открыв ноги до щиколоток.

— Вы их надели! — он оживился, увидев красные ажурные чулочки. — Эх, если бы я знал!..

Огорчение его было таким очевидным, что Катарина рассмеялась в голос.

— Потешаетесь надо мной? — Хоэль вскинул голову, с подозрением хмурясь.

— Почему вам все время чудится насмешка? — спросила Катарина, приподнимая юбку до середины икр, и с удовольствием наблюдая, как муж тут же уставился на ее ноги. — Так что бы вы сделали, если бы знали?.. — юбка поднялась уже до колен.

— А? — переспросил Хоэль, подавшись вперед.

Катарина проявила милосердие и больше ни о чем не спрашивала, потому что уже показались подвязки с гранатовыми слезками. Еще немного — и откроется полоска кожи между краем чулка и шелковыми нижними штанишками.

В комнате повисла напряженная тишина, только слышалось тяжелое дыхание Хоэля и потрескивание свечей. Катарина сама была взволнована не меньше мужа. Взволнована, возбуждена и очарована. Ну кто бы мог подумать, что суровый вояка, насмешник и невежа так чувствителен к красивому женскому белью. Или так чувствителен к белью, что надето на ней?

Она решила поддразнить его и чуть опустила подол, но Хоэль сразу же протестующее замычал, вскинув руку.

— Хорошо, хорошо, — сказала Катарина с притворным смирением и подняла юбку так, что подвязки оказались видны во всей красе — атласные, расшитые жемчужинками, особенно яркие по сравнению с белой кожей. — Как вам этот комплект? — она повернулась боком, покачав бедрами. — По-моему, гораздо красивее, чем тот, что собирались купить вы.

Хоэль облизнул губы, а потом медленно скользнул по женщине взглядом — снизу вверх.

— Но я пока оценил только то, что снизу, — сказал он, и от его приглушенного голоса Катарину пронзила сладкая дрожь. — Снимите платье. Совсем.

— Насчет платья речи не было, — возразила Катарина, отпуская подол. Черная ткань с легким шелестом скользнула вниз и скрыла даже кончики туфелек — как и полагается уважаемой вдове.

— Вы сказали, там, — Хоэль указал взглядом на лиф платья Катарины, — все такое же красивое. Я хочу посмотреть. Немедленно.

— Думаю, надо остановиться на этом

— Сегодня у вас шнуровка спереди, служанка не понадобится, — заявил Хоэль, ерзая в кресле. — И вообще Вы покорная жена, если мне память не изменяет? Муж требует — жена подчиняется.

— А вы требуете? — почти прошептала Катарина.

Ей показалось, что муж заколебался. Во всяком случае — опустил ресницы, словно раздумывая. Катарина смотрела ему в лицо, и мыслей не было никаких. Словно человеческое существо превратилось в существо первобытное, живущее не разумом, а инстинктами. Как близко она сейчас чувствовала мужа. Как будто поглаживала не взглядом, а рукой его смуглую щеку, подбородок с ямочкой, твердые, крепко стиснутые губы. Вот бы он немного приоткрыл их, улыбнулся — у него замечательная улыбка. И смех чудесный — задорный, заразительный Губы — рубины, зубы — жемчуг. Ах, как бы ей хотелось стать вором, чтобы украсть и эти рубины, и эти жемчуга

Хоэль вдруг посмотрел на нее в упор, и Катарина, застигнутая врасплох, снова затрепетала.

— Снимите платье, — сказал Хоэль, и голос его прозвучал глухо. — Я обещаю, что не притронусь к вам. Буду только смотреть.

Это было что-то совершенно новое — раздеваться перед мужчиной напоказ. Что-то бесстыдное, но совсем не греховное. Ведь он — ее муж. Муж перед небесами».

Пальцы Катарины скользнули по черному корсажу и потянули шнур, скреплявший края лифа. Расстегнув пояс, она позволила платью упасть на пол, придержав его за рукав, чтобы тяжелая ткань легла бесшумно.

Теперь женщина стояла посреди комнаты в одной только длинной нижней рубашке с глубоким вырезом.

— Мне продолжать? — спросила Катарина тихо, обняв себя руками за плечи.

— Да — выдохнул Хоэль.

Белая ткань соскользнула невесомой волной, и Катарина предстала перед мужем во всем великолепии алого шелка. Ажурные чулки, кокетливые подвязки, оборки коротких штанишек, и еще алый корсет — утягивающий и без того стройную талию, и такой низкий, что оставлял женскую грудь совершенно открытой. Нежные полушария — белые, атласной гладкости даже на вид, дерзко приподнимались над краем корсета.

Хоэль сделал движение, чтобы подняться из кресла, но Катарина предостерегающе покачала головой:

— Вы обещали, — напомнила она, — не нужно вставать.

— Не нужно Поздно уже, — проворчал он, но уселся глубоко в кресло и сцепил руки пониже живота.

Подавив смешок, Катарина подняла руки, отчего груди упруго подпрыгнули, а Хоэль с присвистом втянул воздух. Она вынула шпильки и тряхнула головой, позволяя волосам свободно упасть.

Рыжие пряди скрыли ее до самых бедер, и она отбросила их на спину, представ перед Хоэлем во всей своей истинной красе. Он сделал вторую попытку подняться, и Катарина выставила вперед ладонь, призывая его остановиться. Хоэль помедлил, а потом вскочил рывком.

— Черта с два я там буду сидеть, — заявил он, подходя ближе.

— Вы обещали

— Обещал смотреть, — подтвердил он, обходя жену кругом, как бык на корриде обходит тореро, выбирая, с какой стороны лучше напасть. — А смотреть там или здесь — об этом речи не было.

— Говорите, как адвокат, — заметила Катарина, но не мешала ему наслаждаться зрелищем в непосредственной близости. — Вертите словами в свою пользу.

— Никогда не умел, — сказал Хоэль, останавливаясь позади нее. — Но как же мне нравится все, что я вижу

Она неторопливо перебросила волосы на грудь, открыв для обзора точеную шею и спину, прикрытую корсетом лишь до лопаток. Горячее мужское дыхание тут же опалило шею. Катарине показалось, что она ощутила легкое прикосновение губ — полупоцелуй, легкий, как полет перышка на ветру — но муж оказался верен слову и не дотронулся по-настоящему. И это влечение при невозможности прикосновения было мучительно-сладким, волнующим до дрожи в коленях.

— и нравится все больше и больше, — продолжил Хоэль тихо.

— Вы принудили меня к этому, — ответила Катарина, блаженно закрывая глаза.

— И ни о чем не жалею, — сказал он. — Можете сердиться на меня Да хоть прокляните!.. Но это преступление — прятать такую красоту. Вы вы прекрасны.

— Неужели? — переспросила Катарина с невольным лукавством.

— Вы — самая красивая женщина на свете, — заверил он ее пылко. — Вы вся — как будто из драгоценных камней. Ваша кожа, как слоновая кость, а губы — алые, как рубины, а зубки — белее жемчуга. Так бы и съел ваши зубки, только вы их все время прячете.

— Какое коварство! — усмехнулась Катарина, удивленная, что им обоим пришли одинаковые мысли, а в следующее мгновение она изумленно распахнула глаза, потому что ее муж начал нараспев декламировать стихи. Ее стихи. Вернее, стихи Гарсиласо де ла Васо.

— Прячешь ты и жемчуг, и рубины,

Только улыбнешься — я богат.

И как вор, наживою томимый,

Я мечтаю воровать стократ.

Сумасшедший вор я — не иначе.

Что поделать? Разум потерял!

Ночью каждою, надеясь на удачу,

Лишь твои рубины воровал.

Вот луна взойдет над Тьергой томной,

И спешит вор в тот же самый дом.

Будь щедра, моя златая донна,

Будь щедра со мной — простым вором, -

Хоэль читал стихи не спеша, с выражением, а Катарина слушала, прикрыв рот ладонью, чтобы спрятать улыбку.

— Так мне удастся украсть ваши рубины? — прошептал он ей на ухо.

— О, какие пламенные строки, — ответила Катарина тоже шепотом, с трудом сдерживая смех. — Вы решили поразить меня чужой галантностью? Если мне не изменяет память, это сонет дона Гарсиласо.

— Вообще-то, это мои стихи, — ответил ей муж без тени смущения.

— Да что вы! — тут Катарина не выдержала и расхохоталась. Она пробежала по комнате и схватила бархатный халат, приготовленный заботливой Лусией, и сложенный возле туалетного столика, и набросила на плечи. — Я потрясена, дорогой Хучо. Что же вы молчали раньше?

— Это что-то изменило бы? — спросил он, жадно обшаривая ее лицо взглядом. — Вы полюбили бы меня, если бы узнали, что я и де Васко — одно лицо?

— Де ла Васо, — поправила его она, словно не замечая вопроса про любовь. — А вы говорите правду? Что-то до этого времени вы не проявляли никакого стихотворного таланта.

— Скажем, вы и не пытались рассмотреть во мне хоть какие-нибудь таланты, — нашелся он с ответом.

— Еще что-нибудь прочитаете? — спросила Катарина сладко, как пропела, и уселась в кресло, где до этого сидел Хоэль, точно так же закинув ногу на ногу.

— Вам понравилось? — спросил он.

— Очень, — заверила Катарина. — Обожаю любовные стихи. А уж узнать, что мой муж — это поэт, который свел с ума всех женщин Арагона

— Так я прочту еще, — сказал он, обрадовавшись, как ребенок.

— Читайте, — великодушно разрешила Катарина.

— Актер плохой, забывший роль свою,

Влюбленный, робкий пред тобой стою.

Молчу не оттого, что нечего сказать,

А оттого, что на устах печать –

Печать любви. И я молчу, страдая,

Но как ее сорвать — увы! — не знаю.

Я на коленях пред тобой стою,

Любовь моя, печать сними свою, -

читая сонет, Хоэль опустился на колени перед креслом, а на заключительных строках руки его словно нечаянно легли на колени Катарины.

— Для уст, запечатанных любовью, ваши весьма красноречивы, — заметила она, пока он сначала робко, а потом смелее принялся оглаживать ее — колени, полные икры, тонкие щиколотки, заставляя чуть развести ноги. — А для человека, давшего обещание, у вас слишком короткая память, — голос Катарины предательски дрогнул, и, ободренный этим, Хоэль скользнул ладонями от ее коленей и выше, коснувшись горячими пальцами нежной кожи повыше чулок.

— Я от вас совсем угорелый, донья, — зашептал он хрипло, и глаза его заблестели безумно, как у дикого зверя. — Все эти ваши вещички они чудо, как хороши, но я хотел бы посмотреть на вас совсем без них!..

— Вы обещали, — сказала Катарина твердо. — Придите в себя.

Ей нелегко пришлось в этой борьбе — и бороться пришлось вовсе не с Хоэлем, а с собой. Его страсть, его порыв, такое откровенное желание — не спрятанное под маской учтивости, не загнанное в рамки приличия — не могли оставить ее равнодушной. И сколько же нужно было приложить усилий, чтобы устоять перед этой дикой силой.

— Надо остановиться, — повторила она.

Помедлив, Хоэль убрал руки, напоследок погладив и сжав колени жены, а потом встал и отвернулся, взъерошив волосы и шумно вздохнув.

— Вы обещали только смотреть, дон Поэт, — сказала Катарина, обращая все в шутку и поспешно запахивая халат. — Все, посмотрины закончены, отправляйтесь-ка спать.

— Да уж, — он оглянулся, окинув ее таким откровенным взглядом, что им впору было зажигать фитили у свечей, — самое время для сна.

— Спокойной вам ночи, Хучо, — пожелала она с улыбкой.

Он ушел, ничего больше не сказав, а Катарина распахнула окно, жадно и с наслаждением вдыхая ароматный ночной воздух. Он охладил ее разгоряченные щеки, а рядом пела какая-то ночная птица, и Катарина сидела на подоконнике, слушая ее пение, пока не взошла луна.

Какое восхитительное чувство — быть такой развратницей, но оставаться при этом в ладах с собственной совестью. Это ведь не она сама разделась перед Хоэлем, это он заставил ее. К тому же, он — ее собственный муж. Как приятно соблазнять собственного мужа! Упав в постель, Катарина зарылась лицом в подушку и засмеялась.

Ах, если бы он и в самом деле был ее мужем

21.

Проклятие ведьмы

За завтраком Хоэль был не в настроении. Это стало понятно, когда он опрокинул молочник и тут же обругал его, да еще так круто, что стыдливая Лусия заткнула уши. Катарине тоже было неприятно, но она сделала вид, что ничего не заметила.

Трапеза закончилась в гробовом молчании, после чего Лусия отправилась в лавку — покупать шелковые нитки для вышивания, а Катарина устроилась с книгой у окна в гостиной, намереваясь провести пару утренних часов за спокойным и приятным занятием.

Она ждала, что муж тоже займется чем-нибудь увлекательным и спокойным, но вместо этого Хоэль уселся на диван, позади Катарины, и она затылком чувствовала, что муж так и буравит ее взглядом.

Но Хоэль молчал, и Катарина постаралась сделать вид, что увлечена чтением. Только о каком чтении могла идти речь, если в присутствии этого мужчины она катастрофически теряла способность складывать буквы в слова. Конечно же, он сердит за вчерашнее. Но она не чувствовала за собой никакой вины. Ему ничего не обещалось кроме приятного зрелища, а насчет остального

Вздохнув, Катарина посмотрела в сад, где над розами порхали бабочки.

Как хорошо безмозглым бабочкам. Летай, кушай пыльцу, люби без оглядки, и нет никакого страха — пусть даже летишь на открытый огонь или прямиком в клюв прожорливой птице. У людей все иначе, они понимают, что один неверный шаг — и погибнешь, как безмозглая бабочка, полетевшая на огонек. Неуверенность, сомнения, страх

Что она могла сказать Хоэлю вчера?

Да, вы волнуете меня. Да, я грезила о вас все эти годы. Но мне нужно нечто большее, чем страсть. Мне нужна сказка, мне нужно дрожание сердца, а не тела Мне нужна любовь

Ах, это и звучит-то глупо. Так наивно, так по-женски

Вчера Хоэль читал ей стихи — про любовь. Но разве не выглядело это забавным? Потому что стихи о любви — это не любовь, это только слова. Причем, чужие.

Она не сдержала усмешки, вспомнив, как он огорошил ее, назвавшись поэтом Гарсиласо. Хитрец. Обманщик. Нет, такому нельзя верить, если ты — нежная бабочка.

Но он продолжал сидеть позади, и напряжение все нарастало. Катарина постепенно теряла терпение и готова была захлопнуть книгу, и потребовать объяснений, но тут появился Эбрурио — сама невозмутимость — и объявил с такой торжественностью, словно поздравлял с именинами короля:

— Донна Флоренсия с визитом!

Катарина вскочила, уронив книгу, а Хоэль медленно поднялся с дивана, одергивая куртку. Донна Флоренсия не заставила ждать и вошла в гостиную с гордо поднятой головой.

Это была женщина средних лет, но сохранившая еще и стать, и миловидность. Ни единого седого волоска, зубы великолепной белизны, гордая посадка головы — донна Флоренсия была похожа на испанскую кобылицу и вышагивала так же грациозно и важно, как андалузская чистопородная. Она как и Катарина была в траурном черном платье, и украшения у нее были самые скромные — крохотные серьги с изумрудами в золотой оправе и такой же кулон на тонкой цепочке.

— Донна? Рада вас видеть. Чем обязаны вашему визиту? — Катарина справилась с удивлением и подошла поцеловать мачеху.

Хоэль сунул руки под мышки и разглядывал донну Флоренсию, как будто приценивался к скаковой лошади на торгах.

— Чем обязаны? — донна Флоренсия приподняла брови и бросила на Хоэля недовольный взгляд. — Я написала тебе об этом вчера. Что буду ровно в одиннадцать.

— О-о, письмо — Катарина вспомнила о корреспонденции, которую она оставила не дочитав. — Сожалею, я не проверила вчерашние письма.

— Это большая небрежность с твоей стороны, — сказала донна Флоренсия, усаживаясь на стул, на котором только что сидела Катарина. — Так можно пропустить что-то важное, а время вернуть нельзя, ты же знаешь.

— Да, конечно, — согласилась Катарина, испытывая некоторую тревогу, потому что Хоэль продолжал беззастенчиво глазеть на благородную гостью. И чем она его так заинтересовала?

— Я прикажу подать пирожки и кофе, если вы голодны, — радушно предложила она, пытаясь сгладить неловкость.

— Благодарю, я не голодна, — ответила донна Флоренсия, бросая на Хоэля еще один недовольный взгляд.

— Тогда лимонад и печенье?

— Лимонад, пожалуйста, — милостиво согласилась мачеха.

Эбрурио был отправлен за охлажденными напитками, а донна Флоренсия соизволила обратить внимание на Хоэля:

— Итак, это — твой муж? — спросила она, складывая на коленях руки.

— Дон Хоэль Доминго, — представила его Катарина. — Он был

— Доброго утречка, донья, — встрял Хоэль с уже знакомой Катарине ухмылкой. — Как добрались? Не растрясло в дороге?

— Хоэль, прошу вас, — сказала Катарина вполголоса.

— А что такого? — изумился он. — Я же от чистого сердца. Волнуюсь о здоровье матушки. Как съездили на воды? Хорошо подлечились? Говорят, там за сутки берут по золотой монете с носа за постой.

Донна Флоренсия даже не дрогнула и ответила Хоэлю таким же пристальным взглядом:

— Благодарю, что беспокоитесь, — произнесла она спокойно. — Да, эта поездка очень поправила мое здоровье. Врачи советовали мне ездить на воды три раза в год, но я считаю это неприемлемым. Поэтому одного раза — с разрешения Катарины — вполне достаточно.

— Потрясен вашей скромностью, — Хоэль, презрев правила этикета, уселся на диван, даже не спросив позволения у старшей дамы, — а ваш сынок ездит на воды тоже поправлять здоровье? Мне он показался вполне боевым петушком.

— Хоэль! — зашипела Катарина. Она одна осталась стоять и, помаявшись, села на свободный стул, чувствуя себя, как на иголках.

— Мой сын сопровождает меня везде, — ответила донна Флоренсия спокойно и мягко. — Мое слабое здоровье требует постоянного присмотра, а Фабиан слишком почтителен, чтобы нанимать сиделку. Вы чуть не сломали ему нос.

— Очень сожалею — покаялся Хоэль.

Донна Флоренсия кивнула скорбно и торжественно, как могла бы кивнуть всепрощающая королева испанская.

— Сожалею, что не сломал, — закончил фразу Хоэль.

Катарина достала платок и поднесла к лицу, чтобы скрыть замешательство, донна Флоренсия на мгновение утратила невозмутимость, но почти сразу же лицо ее приняло великолепное каменное выражение.

— Мой сын получил благородное воспитание, — сказала она, — он не привык решать спор кулаками, как простолюдин.

По виду Хоэля, Катарина поняла, что говорить такое совсем не следовало. Он так стиснул зубы, что желваки заходили, но тут же принял обычный небрежно-дурашливый вид.

— Ваш сынуля мог бы вызвать меня на поединок чести, как аристократ, — подсказал он донне Флоренсии.

— Не все в этом мире решается силой, — ответила та, окинув его высокомерным взглядом. — Как бы то ни сложилось, теперь вы — часть нашей семьи. Мы не сражаемся друг с другом, мы поддерживаем друг друга.

— Золотые слова! — подхватил Хоэль. — И дайте-ка угадаю — сейчас вы приехали к моей жене именно за поддержкой. Вам нужны деньги, добрая донья?

Он ждал, что мачеха Катарины примется отрицать очевидное, но донна Флоренсия и не подумала смутиться. Губы ее растянулись в холодной вежливой улыбке:

— Вы необыкновенно проницательны, дорогой зять. Но мне не понятен вопрос. Конечно, нашей семье нужны деньги. Если вы позаботились о том, чтобы сменить банкира и аннулировать разрешение Катарины, то должны знать, что в свое время я отказалась от наследства в пользу падчерицы. К сожалению, за эти годы мы не смогли сохранить состояние — мой сын вынужден был оставить службу у короля, чтобы заботиться обо мне, а моя дочь никак не может выйти замуж — ведь за ней нет приданого. Мой первый муж был человеком достойным, но совсем небогатым.

— Не то что отец моей жены, — поддакнул Хоэль.

— Не скрою, именно состояние герцога дель Астра сыграло главную роль, чтобы я решилась на второй брак, — сказала донна Флоренсия, глядя на Хоэля чуть ли не с жалостью. — Я была вдовой, без средств к существованию, с двумя маленькими детьми на руках. Мой второй муж оказался хорошим человеком, и со временем я полюбила его всем сердцем, как полюбила и его дочь, и храню верность этой любви вот уже много лет. Мы — одна семья, пусть и не по крови. От мужа я видела только хорошее, он не обижал меня и баловал моих детей. Самое малое, чем я могла его отблагодарить — отказаться от его состояния в пользу Катарины. Ведь это деньги ее отца и ее матери, а я пришла ни с чем. В свою очередь мой муж попросил Катарину позаботиться обо мне. Вот так мы и живем — помогая друг другу, заботясь друг о друге

— Как трогательно, — сказал Хоэль.

— Не перебивайте меня, это невежливо, — осадила его донна Флоренсия. — Теперь вы стали частью нашей семьи, и я хочу попросить вас быть добрым к моей падчерице. Она одна на всем свете, потому что мачеха никогда не заменит мать, как бы ни старалась. Если уж вы тоже женились на Катарине ради денег — сделала паузу, глядя на Хоэля выразительно и со значением, — то постарайтесь ее полюбить — она достойна любви. Ну а если ваше сердце не способно любить, хотя бы не обижайте. Иначе — она выпрямилась и грозно взглянула на Хоэля. — Иначе я буду защищать ее всеми возможными способами. Памятуя о том, что произошло с вашей первой женой, которую вы убили

— Матушка! — воскликнула Катарина.

— Прости, я думала, что тебе это известно — донна Флоренсия вскинула брови. — О, дорогая, я не хотела тебя расстроить

— Да вы ее и не расстроили, — Хоэль потыкал кулаком в думную подушечку, прежде чем устроить ее себе под локоть, — моя кошечка все знает, я сам ей рассказал, что человек я страшный, могу и убить, если что не по мне.

— Вот как? — если разочарование и постигло почтенную донну, то она не выказала его. — И что Катарина ответила на это?

Катарина открыла рот, но муж не дал ей сказать ни слова:

— Ответила, что будет меня во всем слушаться, чтобы я никогда не терял доброго расположения духа.

Катарина тут же закрыла рот и скромно потупилась, пока донна Флоренсия пыталась справиться с изумлением.

— Хорошо, — сказала она медленно, — если мою падчерицу все устраивает, я не вправе вмешиваться. Но что насчет получения некоторой денежной суммы? Моей дочери опять не повезло, и мы вынуждены отправиться через месяц в столицу, чтобы снова попытать счастья. Нужны новые туалеты, украшения

— Денег вы больше не получите, — сказал Хоэль, улыбаясь самым приятным образом.

— Не получим? — переспросила донна Флоренсия.

— Не вижу в этом необходимости, — пояснил Хоэль. — Но учитывая жалостливое сердце моей милой жены, и учитывая ваш самоотверженный отказ от ее состояния, думаю, можно назначить пожизненную ренту — десять золотых в месяц.

— Десять золотых? — мачеха буравила Хоэля взглядом.

— Вполне достаточно, чтобы вести жизнь достойной вдовы. Ведь именно в эту сумму вы оценили содержание вашей падчерицы, если память мне не изменяет, — Хоэль приглашающее улыбнулся, словно подстегивая благородную вдову утратить терпение.

— Вы совершенно не правы. Как я могла оценить ее содержание? — донна Флоренсия обернулась к Катарине за поддержкой: — Ведь ты сама сказала, что десяти золотых тебе вполне достаточно?

Теперь муж и мачеха смотрели на Катарину выжидающе. Она опустила ресницы, словно раздумывая.

— Катарина? — позвала мачеха, не вытерпев.

— Да, матушка, — ответила та, чинно. — Но не вы ли говорили мне, что надо вести жизнь скромную, и тогда награда за добродетель не заставит себя ждать? По-моему, теперь самое время вернуть вам ваш добрый совет.

Такого благородная донна не ожидала и уставилась на падчерицу с таким изумлением, как будто она вдруг выпустила рожки и обзавелась копытцами.

— Но твоя сестра — еле выговорила шокированная донна. — Ей надо замуж

— Судя по расходам, вы готовили ей брак с королем французским, не меньше, — сказал Хоэль, очень довольный. — Я видел, у нее кабошоны в серьгах размером с голубиное яйцо. Если девица даже с такими деньжищами не пользуется спросом, то может лучше отправить ее в монастырь?

— В монастырь?! — взвизгнула донна Флоренсия, но тут же взяла себя в руки и приняла холодно-чопорный вид. — Моя дочь должна выйти замуж и родить сыновей, чтобы не дать нашему роду угаснуть. Мой сын не может жениться, потому что обременен заботой обо

— Заботой о вас, — перебил ее Хоэль. — Не вижу никаких причин, что помешают ему жениться и взять вас под крылышко сыновьей любви. А на те украшения, что носит ваша доченька вполне можно прикупить пару-тройку мужей со средним состоянием. А уж с вашими-то талантами вы же так удачно подыскали своей падчерице в мужья трех круглых сирот.

— Не понимаю ваших намеков.

— Муж-сирота, который безвременно погибает — это ведь так удобно. Никаких родственников, желающих доискаться до истины, никаких споров с наследниками

— Как вы смеете! — воскликнула донна Флоренсия, вскакивая.

— Во-от, — подбодрил ее Хоэль, не подумав встать с дивана, — вперед, донья, покажите свое истинное лицо.

— Как вы смеете обвинять Катарину! — голос у донны зазвенел. — Вы наслушались этих гнусных сплетен! Как можно им верить?!

В это время вошла Лусия, держа на сгибе локтя корзину с шелком. При виде ее донна Флоренсия покачнулась и схватилась за сердце.

— Что с вами?! — Лусия уронила корзину и бросилась, чтобы поддержать почтенную гостью. — Вам плохо? Позвать врача?

Катарина налила воды и протянула мачехе, та пригубила бокал и вернула с благодарностью.

— Спасибо, девочки, мне лучше, — сказала она, промокая платочком лоб. — Меня потрясли эти ужасные подозрения Ах, как можно им верить

— Какие подозрения? — перепугалась Лусия, глядя то на Катарину, то на донну Флоренсию и демонстративно не замечая Хоэля, который пальцем не пошевелил, чтобы прийти на помощь теще и наблюдал за разыгравшейся сценой с ухмылкой.

— Подозрения, что мужья Катарины умирают из-за нее, — пояснила донна Флоренсия, опираясь на плечо Лусии. — Как это низко, как несправедливо

— О-о — тоненько протянула Лусия, посмотрев на Катарину испуганно.

— Вы все не так поняли, — попробовала объяснить та, но донна Флоренсия не унималась.

— Он обвинил тебя, что ты — ведьма! Остается только надеяться, что завтра он не донесет инквизиции.

— Смотрю, вам уже лучше, мамашенька? — прервал ее стенания Хоэль. — Вон как языком замолотили. Ювелирная работа, только на меня не подействует. Так что двигайте домой — попейте капель, приложите грелки к пяткам, это помогает, говорят. А насчет денег — десять золотых в месяц, и не больше. Об остальном можете забыть.

— Вы можете думать только о деньгах! — сверкнула глазами донна Флоренсия.

— А по мне, это вы только о них и думаете, — вежливо ответил зять. — Притащиться в такую жару, чтобы клянчить деньги Сильно вас жадность припекла.

— Ты позволишь ему меня оскорблять? — скорбно вопросила донна Флоренсия у Катарины. — Он ограбил тебя, он лишил меня и Чаниту средств к существованию, сломал нос Фабиану

— Он ограбил Катарину?! — ахнула Лусия. — Я же говорила, Кэт, надо было все спрятать!

— Он выгнал бедную Имельду, — продолжала донна Флоренсия. — Она пришла ко мне вся в слезах

— Это вы про кухарку? — осведомился Хоэль. — Эту Коклес? Так готовила бы лучше — и осталась бы на месте. А ее поросячей мочой вместо кофе только

— Какая грубость! — голос донны Флоренсии дрожал от негодования. — Здесь три дамы, а вы позволяете себе так выражаться. Стыд и позор вам! Вы довели Имельду до слез, она была в отчаянии. Вы жестокий, бессердечный — она опять обратилась к Катарине. — Он жесток, это сразу видно, не думай, что такие мужчины могут исправиться. Если он был жесток со своей первой женой, то рано или поздно будет жесток и с тобой, — она протянула руку к падчерице, словно предлагая ей помощь, но Катарина стояла неподвижно, как статуя, держа бокал.

— Все сказали? — Хоэль прихлопнул в ладоши и похлопал себя по коленям. — А теперь — по коням!.. То есть в карету — и трюхайте в замок. Кстати, а ведь замок тоже принадлежит мне. Кошечка, — он встал и вальяжно подошел к Катарине, обхватив ее за талию, — а тебе не хотелось бы переехать в замок?..

— Вы не посмеете! — выдохнула донна Флоренсия.

— Почему это? — спокойно осведомился Хоэль. — Герцогине больше подходит жить в замке, а не в городском доме.

— А где будем жить мы? — осведомилась мачеха.

— А вас никто не гонит, — обнадежил ее зять. — Лично я буду этому только рад. Ваша милая физиономия, донья, необыкновенно поднимает мне настроение, а вашего замечательного сына я с огромным удовольствием буду приветствовать каждое утро, — и он потер кулаком подбородок, подмигнув.

Намек был более чем очевиден, и Лусия испуганно вскрикнула, но донна Флоренсия смотрела только на падчерицу:

— Ты что-нибудь скажешь, Катарина? — настойчиво спросила она. — Ответь же!

— Кэт! — громким шепотом позвала Лусия, округлив глаза.

Но Катарина хранила молчание, и Хоэль довольно ухмыльнулся, а потом заторопил:

— Все, визит окончен, дамы. Я провожу, а то от вас до вечера не избавишься.

— Как вежливо! — процедила сквозь зубы Лусия.

— И вы, донья Пигали донья Лус, тоже можете быть свободны, — Хоэлю надоело ждать, и он подхватил дам под локти. — Кошечка, я справлюсь сам, — кивнул он жене, — можешь сказать матушке «прощайте, подольше бы вас не видеть».

Донна Флоренсия и Лусия протестующее вскрикнули, но Катарина по-прежнему не сказала ни слова.

Уже в коридоре Лусия вырвалась и убежала через черный ход в сад, громко всхлипывая, а донна Флоренсия посчитала вырываться выше своего достоинства, но смолчать не смогла.

— Я тебе это еще припомню, бастард недоделанный! — выдохнула она, уже стоя на пороге.

— Не сомневаюсь, мамаша! — сказал Хоэль, насмешливо кланяясь.

— Ты умрешь, не пройдет и месяца, — сказала она тихо и с угрозой. — На твоей жене проклятье. Она ведьма.

Хоэль чуть подался вперед, уперев кулак в бедро:

— Думаете, я в это поверю? — спросил он так же тихо. — Мне прекрасно видно, кто здесь ведьма. Свели в могилу трех ее мужей и хотели подсунуть четвертого, да не вышло?

— Ты умрешь, — повторила донна Флоренсия, даже не дрогнув.

— Не тресните от ожидания, — Хоэль тоже не дрогнул.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза со взаимной ненавистью.

— Отребьем безродным ты был, таким и останешься, — сказала донна Флоренсия прежде, чем сбежать с крыльца.

Хоэль расхохотался, как будто она сказала чему нечто приятное, и крикнул вслед:

— Приятно было познакомиться! Жду не дождусь нашей следующей встречи! Заходите, не стесняйтесь!

Прежде, чем выскочить на улицу, донна Флоренсия оглянулась. В глазах ее плескалась злоба, но Хоэля это только рассмешило, и он чмокнул губами вслед теще, словно целуя ее на расстоянии.

— Берегите себя, мамашенька! — пожелал он весело. — И ядом поменьше, поменьше плюйтесь! Ненароком сами потравитесь!

— Ты! — вдовствующая герцогиня вытянула в его сторону руку, тыча указательным пальцем. — Ты недолго здесь проживешь. Недолго. Будь ты проклят!

— Ну что вы сразу проклятиями разбрасываетесь, как самая заправская ведьма, ей-богу, — Хоэль почесал живот, распахнув края куртки, и этим еще больше взбесил благородную донну. — А вот я намерен задержаться. Надо же кому-то присмотреть за вашей милой доченькой. Ах, простите, она вам совсем не доченька. Может, потому и такая миленькая?

— Мерзавец! — прошипела благородная донна и стрелой влетела в карету, дверцу которой услужливо приоткрыл слуга.

Хоэль проводил тещу взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не сплюнуть, а потом вернулся в дом.

Жена стояла в коридоре, и Хоэль сразу прикинул — что именно она слышала из сказанного?

Тонкое лицо Катарины было бледным, как полотно, руки комкали кружевной платочек. Что ее так взволновало? Предположение, что семейка отправила ее мужей на тот свет?

— Надеюсь, вы пошутили? — спросила Катарина, стараясь говорить твердо, но голос дрогнул.

— Я похож на человека, который умеет шутить? — спросил Хоэль, выжидая, пока она скажет — о чем вообще речь.

— Но вы говорили, что уедете

Вот она о чем. Хоэль подошел к ней вразвалочку, усмехаясь углом рта, и сказал на ушко:

— Считайте, что передумал. Я остаюсь.

— То есть как — остаетесь?! — Катарина отскочила от него, и на щеках вспыхнул предательский румянец.

— А что вас так удивило? Вы мне нравитесь, дом меня устраивает, городок тоже ничего, сойдет. Думаю, я здесь приживусь.

— Приживетесь? А вы спросили, устраиваете ли вы меня?

— А что спрашивать? — он надвинулся на нее, как скала.

Катарина сделала шаг назад, он — шаг вперед, и вот уже она оказалась притиснутой спиной к стене, а обойти мужа не было никакой возможности — он упер руки по обе стороны от лица Катарины и с удовольствием продолжал:

— Вы уже сказали свое слово, кошечка, когда уговаривали меня жениться на вас.

— Я?! Уговаривала?! — пискнула Катарина, пьянея от запаха мяты, исходящего от его волос, и от крепкого запаха его кожи, и от близости сильного мужского тела рядом с ее телом. — Я хотела вас спасти у меня долг!..

— Так или иначе, вы взяли меня в мужья, донья. И я намерен им остаться.

— Но я я против — прошептала Катарина, потому что он наклонился к ней очень уж близко.

— А мне кажется, что вы согласны, — сказал он и поцеловал ее в губы.

Это был невероятный поцелуй. Совсем не такой, что хранила Катарина в памяти. Тот был мимолетным, уже подернутым пеленой забвения, а этот он был словно из стихов Гарсиласо де ла Васо! Такой же горячий, такой же настойчивый!..

Если бы Хоэль не прижал ее к себе, она бы точно не удержалась на ногах. Но он прижимал, и очень крепко, и, похоже, не собирался отпускать.

И все же она увернулась и прижалась щекой к стене, судорожно дыша и закрыв глаза.

— Вы сердитесь? — спросил муж необыкновенно серьезным голосом, по-прежнему не отпуская ее из объятий.

— Да, сержусь.

— Резковато получилось, но ваша семейка — это что-то сродни вампирам.

— Не поэтому, — тихо ответила Катарина, — вы и правда были резки, но но, наверное, вы сказали вслух то, что я думала. Только поцеловали вы меня зря. Вам никто не давал на это разрешения. Отпустите.

Хоэль сразу же выполнил ее просьбу и даже поднял руки, показывая, что сдается.

— Тут посамовольничал, согласен — признал он.

— Прекрасно, что вы это понимаете, — сказала Катарина, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— но ни о чем не жалею, — закончил ее невозможный муж.

— Впредь я запрещаю вам подобное без моего согласия.

— Идет — очень уж легко согласился он.

— Рада, что вы такой сговорчивый.

— но жить рядом с вами вы мне запретить не можете, — заявил он с самым невинным видом.

Катарине оставалось только покачать головой:

— Хоэль И все же меня мучает совесть

— Давайте-ка забудем о совести и обо всех, — перебил он ее. — На сегодняшний день. Идет?

Она посмотрела исподлобья, но потом улыбнулась.

— Хотите, я почитаю вам что-нибудь?.. — предложил Хоэль. — Из своих стихов?..

— Нет уж, избавьте! — воспротивилась Катарина. — Иначе я просто умру от смеха!

— Разве я недостаточно убедителен?! — изумился Хоэль.

Они направились в гостиную рука об руку, и Катарина решительно сказала:

— Читая стихи, вы так же убедительны, как дракон, решивший пропеть принцессе любовный мадригал. Прежде чем утащить ее в свою пещеру и съесть.

Хоэль промычал что-то непонятное, а потом скромно уточнил:

— Возможно, у дракона есть более приятные планы на принцессу?

Катарина взглянула на него с веселым изумлением:

— Это какие же?

— Ну, я мог бы объяснить

— Не надо! — она уже все поняла и опять покраснела.

— Как мне нравится, когда вы краснеете, — сразу замурлыкал Хоэль, и приобнял жену за талию. — Вы становитесь похожи на вишенку, донья. И я не отказался бы ее попробовать

— Эта вишенка созревала точно не для вас, — парировала Катарина, ударяя его веером по пальцам. — Я сама вам почитаю. И только попробуйте уснуть!

22.

Актеры выходят на сцену

Убежав в сад, Лусия спряталась в беседке и немного поплакала от обиды. Как могло случиться такое, что Катарина — с которой у них никогда не было тайн — так изменилась? Что такое она наблюдала сегодня? Почему ее подруга не сказала ни слова против этому чудовищу? Почему пошла наперекор донне Флоренсии?

Лусия всплакнула в кружевной платочек, потом выждала, пока слезы высохнут, и только тогда вышла из беседки.

По дорожке от калитки к дому шел дон Тадео, задумчиво глядя под ноги и сунув под мышку трость. Лучия следила за ним с замиранием сердца, не осмеливаясь окликнуть. Лицо молодого человека осунулось, и на нем лежала печать глубокого уныния.

«Катарина довела его», — подумала Лусия, чья душа заплакала от жалости и бессилия. Чем она могла помочь несчастному влюбленному, если не могла помочь даже себе

Дон Тадео поднял голову, увидел Лусию, и взгляд его прояснился. Сняв шляпу, он свернул от дома к беседке, чтобы поздороваться.

После обмена приветствиями и пары фраз о погоде, разговор как-то незаметно и очень быстро перешел к визиту донны Флоренсии.

Лусия и дон Тадео стояли на пороге беседки, опасаясь заходить внутрь, чтобы не быть понятыми превратно.

— Они ужасно повздорили, — рассказывала Лусия, поглаживая листья жимолости, обвившей деревянные столбики беседки. — Донна Флоренсия была вне себя, а это чудовище говорило ужасные вещи и ухмылялось

— А Катарина? — спросил дон Тадео и сразу поправился: — То есть донна Катарина?

— Сидела и молчала, как статуя, — вздохнула Лусия. — Но я уверена — она во всем была согласна с этим этим Донна Флоренсия прокляла его. Это в самом деле страшно.

Они погрузились в невеселое молчание, а потом дон Тадео задумчиво сказал:

— Между нами говоря, донна Флоренсия — настоящая ведьма — он тут же испуганно посмотрел на Лусию и принялся извиняться, но девушка только грустно улыбнулась.

— Не надо извиняться, дон Тадео, — сказала она мягко. — И я не испытываю особой любви к донне Флоренсии, у нее талант огорчать мою бедную Катарину. И вроде бы не говорит ничего обидного и злого, но такое чувство, что она крадет радость.

— Да, я вас понимаю — ответил дон Тадео, как эхо.

Внезапно эти двое почувствовали необыкновенное душевное единение. Конечно, об этом не было сказано ни слова, но рука молодого человека словно сама собой накрыла руку девушки — на короткое мгновение, но прикосновение поддержало и окрылило обоих.

Лусия опять расплакалась, закрыв лицо платочком, и дон Тадео долго и ласково ее утешал. Когда же, наконец, слезы закончились, и все слова утешения были высказаны, дон Тадео еще раз коснулся руки Лусии.

— Спасибо, донна, — сказал он проникновенно. — Я поговорил с вами — и сразу стало легче на душе. Надеюсь, и в дальнейшем могу рассчитывать на вашу дружбу.

— Не сомневайтесь, — пылко заверила его Лусия. — Я буду верным другом и вам, и Катарине, и вы во всем можете положиться на меня.

— Даже не сомневаюсь, — он смотрел на нее тепло и грустно. — У вас верное и золотое сердечко, и я — он замолчал, глядя в сторону улицы, и глаза его расширились. — Бог мой! — закричал он шепотом. — Кто это? Что за чудо природы?!

Лусия испуганно оглянулось. В одну секунду воображение нарисовало ей прекрасную донну, поразившую сердце дона Тадео одним взглядом. Но возле калитки стоял неприглядного вида мужчина — в запыленной мешковатой одежде, небритый, красноносый, со шрамом над левой бровью. Мужчина держал в поводу двух коней и хмуро разглядывал Каса-Пелирохо. Заметив парочку возле беседки, он замахал рукой, призывая подойти.

Дон Тадео, позабыв о Лусии, почти подбежал к изгороди, не сводя глаз с серого коня.

— Уважаемый, — обратился он к мужчине со шрамом, — откуда это великолепное животное? Это же андалузец?

— Угадали, — ответил мужчина, сплевывая через плечо.

— Вы его продаете? — тут же спросил благородный дон, пожирая глазами коня.

— Не продается, — последовал грубый ответ.

Дон Тадео был раздосадован, но собрался вести беседу и дальше, только в дело вмешалась Лусия. Ее больше волновало — слышал ли неприглядный зевака, как она с доном Тадео изливали друг другу душу.

— Все хорошо, — заметила она холодно, — но почему вы, уважаемый дон, — говоря «уважаемый» она с таким презрением окинула пришлого взглядом, что тому впору было спасаться бегством, — стоите возле этих ворот. Потрудитесь уйти, здесь не жалуют конюхов.

— А я и не конюх, донья, — огрызнулся тот. — Мне сказали, что это — Каса-Пелирохо?

— Да, — ответила удивленная Лусия. — Но вам-то что

— Передайте хозяину, — перебил ее мужчина, — прибыл Трончиталь Лупито. И поторопитесь, потому что Мордоворот устал, хочет жрать и пить.

Лусия ахнула, обернувшись за поддержкой к дону Тадео, но тот был так увлечен, разглядывая серого коня, что не заметил бы и звезду, упавшую ему на голову.

Впрочем, имя «Трончиталь» показалось Лусии знакомым.

— Вы ищете — начала она.

— Я ищу генерала Доминго, дона Дракона, если вы слыхали о таком, — мужчина еще раз сплюнул. — Он писал мне, что живет здесь. Поэтому сгоняйте-ка за ним, пока Мордоворот не взбесился.

Но Лусии не пришлось никого звать, потому что из дома вышел Хоэль и почти побежал к калитке. Он не заметил ни дона Тадео, который поспешно отступил в сторону, ни Лусии, которая презрительно скривилась. Все внимание его было обращено на мужчину со шрамом.

Катарина вышла во двор чуть позже и с удивлением смотрела, как ее муж обнимает и хлопает по плечу мужчину, похожего на разбойника с большой дороги.

— Я тебя ждал дня через четыре, Кочерыжка! — заявил Хоэль, даже не потрудившись понизить голос, и соседи тут же словно невзначай оказались о окон. — Рад тебя видеть! Но Мордовороту рад еще больше! — и он подхватил под уздцы серого коня. Конь сначала шарахнулся, но потом тихо заржал и склонил голову. — Что, признал, шельмец? — Хоэль гладил его по атласной шее и смеялся.

Катарина впервые услышала такой смех, и ей стало обидно, что с ней Хоэль никогда так не смеялся. Сейчас ее муж был таким свободным, таким искренним И она почти позавидовала Хотя вернее было назвать это чувство ревностью, но разве можно ревновать к животному?

Но потом ей стало смешно и стыдно. Оказывается, Офико — вовсе не страшный вояка-головорез, а конь. Ей вспомнились слова, что ее муж сказал Лусии — нельзя судить по имени. И он был прав — Мордоворот оказался прекраснейшим существом. Она не очень разбиралась в лошадях, но оценить красоту и стать могла. Офико был очень красивым конем, и за ним тщательно ухаживали — шерсть так и лоснилась, а грива и хвост были причесаны волосок к волоску.

Только сейчас Катарина заметила дона Тадео. Он стоял поодаль, комкая шапку, и был бледен, как призрак. Это испугало и озадачило женщину. Зачем он пришел? И почему смотрит на Хоэля такими больными глазами?

Она не успела ничего спросить, потому что дон Тадео сам спросил — и спросил так, будто у него разом разболелись все зубы:

— Так вы — хозяин этого чуда?

Он обращался к Хоэлю, и тот удивленно оглянулся, только сейчас заметив гостя.

— Конь мой, — сказал он спокойно, поглаживая Офико по холке.

— Что ж, остается только позавидовать вашему везению, — криво улыбнулся дон Тадео. — Лучшая женщина и лучший конь достались вам. Прошу прощения, — он коротко поклонился, надел шапку и едва не пнул калитку, выходя со двора.

Хоэль лишь рассеянно кивнул, но Трончиталь Лупито что-то шепнул ему, и Хоэль свистнул, привлекая внимание, а потом окликнул:

— Эй, дон Как-вас-там Постойте-ка на пару слов.

Дон Тадео не сразу понял, что обращаются к нему, но когда Хоэль отправился за ним вдогонку, побагровел от негодования и остановился с самым непримиримым видом.

Катарина схватила за руку Лусию, которая, пискнув, помчалась на улицу.

— Он опять начнет драку! Это чудовище! — произнесла Лусия, задыхаясь. Она все порывалась освободиться, но Катарина крепко держала ее за руку.

— Успокойся. Не видишь — они просто разговаривают.

— Знаю я, чем заканчиваются эти разговоры! — возмутилась Лусия, но Катарина уже обняла ее за талию, увлекая в дом.

Тем более, что мужчины уже закончили разговаривать, и дон Тадео быстрым шагом, придерживая головной убор, чтобы не потерять, пошел вниз по улице, а Хоэль вернулся к коню и прижался лицом к его шее.

Уже стоя на пороге Катарина подумала, что так, пожалуй, встречают горячо любимого брата, а не бессловесное животное.

— Пойдем, — сказала она Лусии, — не будем мешать их встрече.

Компаньонка насупилась, но больше не возражала. Катарина вернулась к книге, что читала раньше, а Лусия села на диван, достав ленты и швейные принадлежности. Она принялась шить, но была такой рассеянной, что только колола иглой пальцы и делала затяжки на шелке.

Катарина не мешала ей, но сама изнывала от ожидания. Кто бы мог подумать, что она станет скучать без компании мужа? Она то и дело поглядывала на часы, чьи стрелки, как ей казалось, совсем перестали двигаться. Прошел час и еще четверть, когда Хоэль вернулся.

Женщины посмотрели на него — одна внимательно, другая хмуро.

Хоэль остановился посреди комнаты и, пряча руки за спину, спросил у Катарины, как примерный школяр:

— Можно Кочерыж Трониталю остаться на пару дней? Вы же были, вроде, не против, донья? У него конь захромал, придется задержаться. Он будет жить со мной в мансарде и никого не побеспокоит.

— Думаю, коню будет неудобно в мансарде, — мягко сказала Катарина. — Лучше определить его в конюшню.

Хоэль сначала не понял, а потом с такой готовностью расхохотался над ее шуткой, что Катарина поняла — ему очень хочется, чтобы его бывший оруженосец остался, и он готов услужливо смеяться, лишь бы она это разрешила.

— В мансарде только одна постель — сказала она, но Хоэль ее перебил.

— Ничего, он прекрасно устроится на полу!

— поэтому уступите мансарду гостю, а сами перебирайтесь в спальню, — закончила Катарина.

Хоэль замолчал на полуслове, пристально глядя на жену и покусывая губу, а Лусия отложила шитье и тихонько вышла из комнаты с таким удрученным видом, будто Катарина заболела неизлечимой болезнью, и теперь диагноз подтвердился. Но ее ухода никто не заметил, а Хоэль придвинулся к Катарине, все так же пряча руки за спиной.

— Мне съехать из мансарды в спальню? — переспросил он. — Я не ослышался? В вашу спальню?

— На втором этаже есть несколько спален для гостей, — ответила Катарина с милой улыбкой. — Одну из них вы вполне можете занять, Хучо.

— А, — он опомнился и усмехнулся. — Ну ладно. Спасибо, что не отказали Коч Трончиталю. И вот еще, — он сделал шаг вперед и поставил на подоконник рядом с Катариной шкатулку. — Здесь ровно сто золотых, я пересчитал. Мой долг, как и обещал.

Катарина смотрела на шкатулку, не торопясь ее открывать.

— Где вы взяли деньги? — спросила благородная донна с беспокойством. — Это ваш оруженосец привез вам такую сумму?

— Конечно, кто же еще? Но это мои деньги, у меня было кое-что припрятано на черный день, — Хоэль вдруг наклонился и поцеловал жену в шею — как раз над черным кружевным воротничком. Поцелуй вышел быстрым, но обжигающе горячим.

Катарина тихонько ахнула и покраснела, а Хоэль был уже у порога:

— Пойду, устрою Кочерыжку и сразу вернусь!

Он и в самом деле вернулся очень быстро — очень довольный, уселся на диван, развалившись на подушках, и сказал, благодушно улыбаясь:

— Ну что там было дальше в вашей книжке? Вы остановились на том, как Фабриччио сказал, что женится на мегере, потому что ему главное — сколько приданого за ней дадут.

— Вовсе нет, — возразила Катарина. — Фабриччио сказал, что сделает одолжение своим друзьям, чтобы они могли просить руки Бьянки Хоэль, — она помолчала, а потом осторожно спросила, — но ведь все ваше имущество было конфисковано после ареста.

— Не все, — ответил он, но Катарину не обманул его беззаботный вид. — Отобрали только королевские милости и льготы Мальчеде. Но я же не воробьем бедным женился. Читайте же, донья!

— Подождите, — Катарина отложила книгу и посмотрела сначала на шкатулку, а потом на мужа, и посмотрела строго, испытующе. — Вы хотите сказать, что у вас было припрятано больше сотни золотом? И я должна в это поверить?

— Все законно, можете не сомневаться, — ответил ей муж. — И что вы прицепились, донья? Моего слова вам недостаточно?

— Хоэль

— Ладно, успокойтесь, — проворчал он. — Я продал коня — только и всего.

Несколько секунд Катарине понадобилось, чтобы осмыслить сказанное.

— Вы продали этого серого андалузца? — уточнила она.

Хоэль кивнул.

— Вот этого — Катарина замялась, — Офико?

— Ну да, Мордоворота. Я сразу думал его продать, когда вы меня спасли. Поэтому и написал Кочерыжке.

— Мне показалось, вы очень к нему привязаны, — сказала Катарина задумчиво.

— К Кочерыжке-то? Да мы столько прошли и пережили, что он понимает меня с полуслова, — подтвердил Хоэль.

— Я говорила об Офико.

— А, — Хоэль нахмурился, — конь как конь. Не лучше и не хуже тех, что были у меня прежде. Вы будете читать, донья?

Катарина взяла книгу, но судьба главных героев перестала ее занимать. Прочитав с десяток страниц, она остановилась, сославшись на усталость.

— Хотите прогуляться? — тут же предложил ей муж. — Сядем в коляску и прокатимся до винной лавки?

— Хотите отпраздновать удачную сделку? — кивнула Катарина на шкатулку.

— Кочерыжка заслужил хорошего вина, — сказал Хоэль, широко улыбаясь.

— Пожалуй, я лучше прилягу и пережду жару, — ответила Катарина. — А вы можете съездить за вином для своего друга. Хотите скажу, чтобы приготовили закуски?

— Да вы просто ангел! — восхитился он. — Но лучше мы закусим где-нибудь в другом месте. Кочерыжке не по себе в вашем чистом домике.

Они собираются пойти в таверну? Это царапнуло Катарину остаточно сильно, но она не показала вида, что недовольна, и сказала:

— Только, Хоэль

— Да? — мыслями он был уже в винном погребке, но сразу оглянулся.

— Соблюдайте приличия. Двое пьяных мужчин — это будет слишком для Каса-Пелирохо.

Он хохотнул и погрозил ей пальцем:

— Не беспокойтесь, донья! Мы будем вести себя тихо, как мыши.

— Вы сами-то в это верите? — пробормотала Катарина, глядя в окно, как ее муж идет к конюшням — легко, весело, будто танцует фламенко напоказ.

23.

Серенада для прекрасной донны

— Ну на черта вы так надрались, — ворчал Трончиталь, подпирая Хоэля плечом.

— Куда — надрался? — протянул тот. — Да я трезв, как монашка во время поста.

Трончиталь только хмыкнул:

— Посмотрели бы на себя со стороны. Видок еще тот.

— А, пустяки — Хоэль пощупал опухшую скулу. — Ты же знаешь, что на мне все заживает, как

— Как на собаке, да, — закончил бывший оруженосец. — Но только лезть на кинжалы с голыми руками не нужно было.

— Как — с голыми? — обиделся Хоэль и остановился посреди улицы. — У меня была лавка!

— Идите уже, — Трончиталь пихнул его, понуждая переставлять ноги. — Увидит вас донья в таком виде, и вы ей ни под каким соусом милы не будете.

— Я ей и так не сильно нравлюсь, — доверился Хоэль.

— Не удивительно, — буркнул оруженосец.

— Я ей многим обязан, — продолжал поверять ему Хоэль.

— Вы мне это уже сто раз говорили.

— Она такая красивая, — Хоэль опять остановился — прямо посреди улицы, запрокинул голову, подставляя лицо луне, и закрыл глаза.

— Опять!.. — почти простонал Трончиталь. — Да, она красивая. Топайте, давайте!

— Давать — не мужское дело, — отрезал Хоэль, но от любовных грез очнулся и довольно бодро пошел по улице. — Она красивая, — завздыхал он уже через пять шагов, только спряталась, как улитка в свое черное платье

— Что? — переспросил Трончиталь, услышав что-то новенькое.

Хоэль промолчал, но оруженосец понял его правильно.

— Похоже, вы хотите сорвать с нее платье, — произнес он многозначительно.

— Нет, не сорвать, — замотал головой Хоэль. — Ты рассуждаешь, как конюх! С ней нельзя силой, она — слишком хрупкий цветок. Но и по своей воле она этого не сделает. Я пытался, только что-то не получается.

— А что вы делали? Стихи ей читали?

— Читал, — отмахнулся Хоэль.

— А цветы дарили? Конфеты?

— Нет, я ей купил чулки

— Чулки — это хорошо. Но поверьте моему опыту, знатные доньи любят не вещи. Вещи ценит голытьба, а благородным и богатым доньям нужно внимание.

— Я был внимателен, как как — слов для выражении мыслей не хватило, и Хоэль попытался помочь собственному красноречию, изобразив что-то на пальцах.

— Конфеты, цветы, серенады, — деловито сказал Трончиталь. — И ни одна красотка перед вами не устоит.

— Ты думаешь? — засомневался Хоэль.

— Я — знаешь, — отрезал Трончиталь.

— Может ты и прав, — Хоэль оглянулся, кого-то высматривая на темной улице.

— Кого ищете?

— Музыканта Как петь серенаду без музыканта?

— Час от часу не легче! Сейчас за полночь!

— Так серенады поют ночью, голова твоя капустная, — сказал Хоэль, погладив Трончиталя по макушке.

— Проспитесь и споете завтра ночью, — пошел на компромисс бывший оруженосец.

— Стану я откладывать на завтра такое приятное занятие!

— Да где вы найдете музыканта ночью?! — потерял терпение Трончиталь. — Идемте уже домой! Проспитесь, а потом уже делайте глупости!

— Здравый совет, — признал Хоэль. — Так и сделаем.

Катарина не могла уснуть до полуночи — сон так и не шел, потому что муж болтался непонятно где. Сначала она сердилась, что он слишком веселится, потом злилась, представляя, что в таверне, куда он отправился с Трончиталем, наверняка будут сговорчивые девицы, которые задерут подол не только для демонстрации чулок. Чувства были настолько сильны, что Катарина не пошла в садовый домик, а тут же, за столом, написала мадригал:

Любовь и ревность об руку идут,

И мне не сбросить их коварных пут.

Избавиться я от любви мечтал,

Но тут же в цепи ревности попал

Вскричал: «О ревность, тигра ты сильней!

Твой яд мучительнее яда змей!

Клыки твои, что гложут исступленно,

Страшней зубов ливийского дракона!

Уйди же прочь! Изыди! Пропади!

Дай сердцу биться без препон в груди!».

Но лишь ослабит ревность путы, вновь

Мучительно пленит меня любовь.

Пока мысли были заняты стихами, было легче, но как только мадригал был написан, тревоги вернулись с новой силой. Катарина вспомнила, что на премьере уличной пьесы Хоэля уже хотели убить. А вдруг на него напали и сейчас?..

В груди похолодело, и Катарина метнулась от окна к порогу и обратно.

Надо ли собрать слуг и идти разыскивать Хоэля?

Но она тут же отказалась от этой безумной идеи — бродить отрядом в ночи, отыскивая мужа. Это смешно, это позорно, совершенно недостойно герцогини дель Астра. Значит, остается только ждать?

Переодевшись в ночную рубашку, укрыв плечи шалью, Катарина сидела в кресле, подтянув колени к груди, и вздрагивала от каждого шороха.

К трем часам усталость взяла свое, и она задремала, свернувшись в кресле клубочком. Ей виделось что-то тревожное, даже страшное — кто-то гнался за ней, или она пыталась найти выход и не находила

Катарина вскочила с бешено колотящимся сердцем, еще не понимая, что ее разбудило. В первую секунду ей показалось, что где-то орет осел, которому отрезают уши.

Что это?! Кто-то издевается над животным? Но почему в ее саду?

Первым порывом Катарины было позвонить в колокольчик, вызывая горничную, поручить ей разбудить Эбрурио и выгнать охальников вон, но рука ее замерла на полпути, потому что дикие крики вдруг обрели смысл:

— На призыв мой тайный и страстный,

О, друг мой прекрасный,

Выйди на балкон.[1]

Катарина подумала, что сходит с ума, потому что узнала и голос, и песню. Это это ее муж распевал, вернее, орал популярную любовную серенаду на всю улицу!

Едва не уронив с подоконника вазу с цветами, Катарина отдернула занавеску, поняла раму и высунулась по пояс.

В свете луны, среди розовых кустов стоял Хоэль, прижав одну руку к груди, а вторую вскинув к небу, и с надрывом выводил очередной куплет:

— Озари тьму ночи улыбкой,

И стан твой гибкий

Обниму любя.

Катарина в ужасе прижала ладони к щекам, потому что в доме напротив уже загорались окна.

— Прекратите! — в панике позвала она мужа. — Сейчас же прекратите!

Он замолчал, а потом какой-то странной походкой — ковыляя и шатаясь — затрусил к ее окну.

— Точно, вот здесь же ваше окно, донья Кошечка! — услышала Катарина его радостный голос и поняла, что Хоэль безбожно пьян. — Ничего, я начну заново, чтобы вы все услышали

И он завел с еще большим воодушевлением:

— На призыв мой тайный и страстный

— Замолчите! — взвизгнула Катарина, увидев, что кое-кто из соседей выскочил во двор, подсвечивая фонарями. — Вы всех переполошили!

— Я знаю, что певец я — так себе, — тут же отозвался Хоэль, — но это от души Не обижайте

— Мамочка! — зашептала благородная донна, чувствуя себя сейчас маленькой испуганной девочкой.

Через улицу уже бежали мужчины, спрашивая друг у друга, что случилось, а в окнах белели чепцы — это выглядывали любопытные кумушки и громко переговаривались.

— Замолчите! Умоляю! — зашипела Катарина в темноту. — Заходите в дом, Хоэль!

— Но я еще не допел, — удивился он и начал новый куплет, где говорилось, что город спит, объятый тишиною, и если любимая выйдет на балкон, то никто из соседей этого не заметит.

Не заметит! Как можно было не заметить этот чудовищный рев?!

Вне себя от ужаса и стыда, Катарина взмолилась:

— Здесь нет балкона! Хоэль, прекратите!

Этот аргумент певца поразил.

— Нет балкона?! — Хоэль потоптался, задирая голову. — Вот я оплошал

— Эй, там! — раздался вдруг разгневанный вопль по ту сторону забора, и Катарина узнала голос дона Гонсало — секретаря суда и крайне раздражительного человека. — Вы с ума сошли, в Каса-Пелирохо?! Ночью, когда почтенные люди спят

— Скорее заходите в дом, Хоэль! — зашептала Катарина, чуть не плача.

— Одну минуточку, донья, я сейчас все улажу, — пообещал Хоэль тоже шепотом, а потом заорал: — Ты чего взъелся? Не слышишь — я пою серенаду!

— Поете?! Теперь это называется пеньем?! А ну, замолчите немедленно и дайте спать!

Ждать чуда больше не было смысла, и Катарина, набросив халат и натянув домашние туфли, бросилась спасать положение.

[1] Здесь взяты слова из «Серенады Смита» оперы Ж.Бизе «Пертская красавица». Конечно, она была написана в 19 веке, но — простите автора! — именно эта песня идеально подходит для сюжета.)))

Она выскочила из дома, растолкав заспанных слуг, которые толпились в коридоре, взволнованно обсуждая, что происходит — война ли, нападение разбойников или еще какое несчастье.

Следом за донной осмелился последовать только верный Эбрурио, вооружившийся ради такого случая заржавленной шпагой, ножны от которой были потерны еще в прошлом веке.

Обежав дом, Катарина успела как раз вовремя — когда ее муж втолковывал белому, как снег, дону Гонсало необходимость исполнения серенады именно сегодня ночью и именно собственной жене.

— Она такая нежная, утонченная, — разглагольствовал Хоэль, удерживая дона Гонсало за шею, отчего благородному дону пришлось почти повиснуть на заборе, — женщины, подобные ей, ценят красоту и обходительность а я, дурак, подарил ей шелковые чулки Представляешь? — он удрученно покачал головой, а потом подозрительно спросил: — Ты согласен?

— Да-а — проблеял дон Гонсало.

Катарина заметила, что улица опустела, но голов в окнах прибавилось. Упоминание о подаренных чулках вогнало ее в краску, но она бросилась прямо по клумбам и вцепилась в руку мужу:

— Отпустите дона Гонсало, прошу вас!

— Почему? — удивился Хоэль. — Мы с ним очень хорошо беседуем Хотя этот шельмец и огрел меня палкой

— Думаю, произошло недоразумение, — Катарина лихорадочно гладила мужа по плечам, призывая успокоиться. — Отпустите дона Гонсало и пойдемте домой. Серенада была чудесна, но теперь нам всем пора отдохнуть.

— Вам правда понравилось, донья? — оживился Хоэль, сразу позабыв про дона Гонсало, а тот, почувствовав свободу, во всю прыть рванул к своему дому.

— Правда, — вздохнула Катарина. — А теперь идемте. Ночь на исходе, а вы подняли на ноги всю улицу.

— Главное — вам понравилось, — Хоэль вдруг подхватил Катарину на руки и понес к дому.

— Немедленно отпустите! — залепетала она, схватив его за шею. — Вы пьяны! Вы меня уроните!

— Я вас уроню? — он хохотнул. — Даже не надейтесь.

В темноте Катарина заметила вытянувшееся лицо Эбрурио — бледным пятном, не заслуживающим внимания, и приникла к мужу, вся дрожа и от страха, и от волнения. Ни разу в ее прошлой жизни ей не доводилось побывать у мужчины на руках. А этот — несмотря на то, что был пьян — нес ее легко, как пушинку, и бережно, как будто она была самым дорогим сокровищем.

— А вы зачем собрались? — удивленно спросил Хоэль, обнаружив столпившихся в коридоре слуг.

Коридор опустел за считанные секунды, и последним в дом прокрался Эбрурио, стараясь ни за что не задеть шпагой. Хоэль не заметил его и понес Катарину наверх, безошибочно ступая по лестнице. Он даже ни разу не споткнулся, и это немного успокоило благородную донну.

— Вы как будто в темноте видите, — заметила она.

— Есть такое, — ответил муж.

— Только почему-то вы идете не в свою спальню.

— А разве мы идем не в нашу спальню?

Катарина подумала, что не такой уж он и пьяный. Или особенно сообразительный в некоторых случаях.

— Вообще-то, идете вы, — мягко сказала она, продолжая обнимать его за шею, — а я вынуждена вам подчиниться. Вы ведь лишили меня свободы передвижения.

— Вы такая умненькая, — он засмеялся и толкнул ногой дверь, — я ни черта не понял, но то, что вы решили мне подчиняться — это мне нравится.

— Вы рано обрадовались, — осадила его Катарина. — Подчиняться вам я буду до тех пор, пока это подчинение не пойдет в ущерб моим интересам. А мои интересы

Хоэль поставил ее на ноги и развернул лицом к себе, взяв за плечи. Ладони его скользнули по рукам Катарины — до локтя и обратно, скользнули медленно, ласково.

— а мои интересы сейчас не совпадают с вашими, — сказала она многозначительно.

И все же она очень волновалась больше, чем хотела бы. Даже ладони вспотели. Конечно, пьяный мужчина был далек от любовного идеала, и совершенно не походил на рыцаря в сверкающих латах, но когда он вот так смотрит, и вот так трогает — сдерживая страсть, словно прося разрешения действовать дальше. А она может запретить или уступить.

— Вы пьяны, Хоэль, — Катарина осторожно освободилась из его рук. — Хорошо бы вам отдохнуть.

— А я не устал, — заверил он ее. — Но почему вы убегаете? Вы же сказали, вам все нравится.

— Уже поздно, — ответила она уклончиво. — Идите к себе.

Хоэль помрачнел, уставившись на пламя светильника. Катарина почувствовала себя неловко и тут же мысленно приказала себе быть твердой — жалеют мужчин только глупышки. Жалеют, а потом сами же и страдают. Она постаралась незаметно вытереть руки о халат и вдруг обнаружила, что пальцы и ладони перепачканы в чем-то буром, липком. И это совсем не пот.

— Хоэль, — сказала Катарина, и голос ее дрогнул. — Это кровь. Вы ранены?

— Нет, не ранен, — ответил он нехотя.

— Но это кровь!

— Да просто царапина. Ерунда.

Но Катарина не купилась на его отговорки.

— Это это дон Гонсало?! Он ударил вас! — она принялась ощупывать мужа, пытаясь определить, где рана.

— Вы точно спятили, донья, — Хоэль протестовал, но от рук жены и не думал уклоняться. — Будто бы мне что-то сделалось от палки.

— Не скрывайте от меня ничего! — рассердилась Катарина, стаскивая с него куртку. — Что произошло?

— Ничего.

— Ничего?

— Ну, немножко подрался, — признал Хоэль, когда Катарина принялась снимать с него рубашку. — Да, вы правы. Что-то не заметил сразу. Адская боль!

Наконец-то Катарина обнаружила длинную царапину на плече мужа. Не особенно глубокую, но и этого было достаточно, чтобы задрожали руки и сердце.

— Во что вы опять ввязались? — выговаривала она мужу, пока смывала запекшуюся и свежую кровь и осторожно втирала заживляющую мазь. — Что за безрассудство?! Хотите подкрепить сплетни о том, что я приношу несчастья всем своим мужьям?! — она сказала это сгоряча, не подумав, просто очень испугалась да и разволновалась.

Но на Хоэля это, как ни странно, произвело впечатление.

— А вы верите, что приносите несчастья именно вы? — спросил он резко.

— Нет, я не настолько суеверна, — ответила Катарина, избегая встречаться с ним взглядом.

— Надо быть дураком, чтобы верить в это, — продолжал Хоэль. — Вы — самая добрая, милая и красивая женщина, что я когда-либо встречал.

— Это продолжение вашей чудесной серенады? — не удержалась от смеха Катарина, но одновременно ей стало грустно.

— Я сейчас как на духу говорю.

— И говорите неправду, — сказала она.

Повязка уже была наложена, но Катарина не могла заставить себя отойти от мужа. Он сидел на стуле, обнаженный до пояса, и она легонько гладила его по плечам, наслаждаясь ощущением силы, исходившим от него — мышцы были, как каменные, и ни одного шрама на коже, как на полированном дереве.

— Почему это неправду?! — возмутился Хоэль.

— Потому что, — Катарина отошла к столу, собирая в корзину бинты и мази. — С кем вы подрались?

— Какие-то пришлые, — ответил он равнодушно, и Катарина поняла, что он обиделся.

На что, интересно? Что она обвинила его во лжи? Но она-то была права — господин Хоэль видел ее не единожды, но проникся почему-то только сейчас, напрочь позабыв о первой встрече. Это Катарина должна была обижаться.

— Что вы не поделили с пришлыми?

— Они мне не рассказали, — хмыкнул он и удрученно закончил. — А серенада вам не понравилась.

Катарина смотрела, как он подпер голову, поставив локти на колени. Волосы упали, закрывая лицо. Можно подумать, дон Дракон и в самом деле искренне старался. Взяв шелковую ленточку и вооружившись гребешком, донна причесала мужа и подвязала ему волосы пониже затылка. Хоэль замер и не шевелился, пока она не закончила.

— Как вы решились на такое? — спросила Катарина, нехотя заканчивая свою нехитрую работу. Было удивительно приятно прикасаться к непокорным волосам, проводить по ним гребнем. Это было очень интимно, так по-семейному, спокойно. — Сейчас опять сплетням не будет конца.

— Ну и пусть, — заявил Хоэль. — Не мы ведь станем сплетниками.

— Но мы будем объектом сплетен. Вам не надоело все время устраивать скандалы, Хучо?

Он оглянулся, подозревая насмешку, но жена была абсолютно серьезна.

— Я ценю ваши старания, — сказала она, — но не стоило. Право, не стоило.

— Серенады, конфеты, цветы — вдруг пробормотал он.

— Что?

— Серенады, конфеты, цветы, — повторил он громче и с раздражением. — Дурак Кочерыжка воображал, что он разбирается в женщинах!

— О! Так это было начало полномасштабного завоевания! — Катарина расхохоталась.

Хоэль смотрел на нее, смеющуюся, и раздражение постепенно исчезало с его лица.

— Когда вы смеетесь — начал он, и глаза вспыхнули, но Катарина сразу же остановила готовый разгореться пламень.

— Понимаю советы вашего друга, но не вздумайте им последовать. Все попадания будут мимо.

— Мимо?

— Совершенно мимо цели, — подтвердила она. — Конфеты я люблю только шоколадные, с вишневым ликером, а таких вы здесь не найдете. Лишь в столице, в королевской кондитерской. Из цветов люблю розы, но самые лучшие растут в моем саду. Так что и тут вы бы меня не удивили. Но старания я оценила, и они должны быть вознаграждены.

Хоэль сразу же оживился, но спросить про награду не успел.

— Вы получаете поцелуй и идете спать, — сказала Катарина тоном, не терпящим возражений. — От вас так разит вином, что у меня уже голова кружится, — она быстро поцеловала мужа в щеку, на секунду прижавшись к нему — такому сильному, крепкому, как скала, а потом отстранилась и указала на дверь. — Ваша спальня готова, добрый дон. Через дверь, по коридору.

— Через дверь? — протянул он с таким разочарованием, что снова рассмешил Катарину.

— Я позову кого-нибудь, чтобы помогли вам дойти до кровати и раздеться, — сказала она и поскорее распахнула двери, пока решимость выпроводить мужа не растаяла. А она и в самом деле была близка к поражению.

Подумать только! Он решил завоевывать ее стихами, цветами и конфетами! Как мило для генерала, покорившего половину страны!

В коридоре маячила чья-то тень, и едва Катарина открыла рот, чтобы позвать, человек с готовностью шагнул к ней. Это был Трончиталь, и было видно, что ему крайне неловко.

— Можно забрать этого олуха? — спросил он тихо и смущаясь. — Простите, донья, но когда ему в башку что-нить втемяшится — останавливать бесполезно.

— Я это заметила, — кивнула Катарина благосклонно. Несмотря ни отвратительные манеры и вид головореза, оруженосец ей нравился. Получается, это он посоветовал ее мужу завоевывать благосклонность жены цветами. Вот уж не ожидалось такой тонкости от вояки. Да и по виду он был совсем не пьян, как и положено верному слуге, взявшемуся охранять хозяина, когда тому захотелось расслабиться. — Могу я поручить его вам? Отведите его в спальню

— Можно зайти? — спросил он, продолжая топтаться на месте.

— Да, прошу вас, — распахнув пошире двери, Катарина наблюдала, как Трончиталь уговаривает Хоэля убраться.

Наконец мужчины удалились по коридору, потом было слышно, как ворчит Трончиталь, о чем-то выговаривая хозяину. Катарина продолжала стоять на пороге, пока оруженосец не вышел из спальни, нахлобучивая мятую шапку, но, увидев донну, тут же снял головной убор и поклонился.

— Как он? — спросила Катарина.

— Уснул прежде, чем лег, — ответил бывший оруженосец.

— Вы хорошо устроились в мансарде?

— Да, вы очень добры, — он снова неловко поклонился. — Спокойной ночи, донья.

— Подождите, дон Трончиталь, — окликнула она, и он подошел — с явной неохотой.

— Я узнала, что мой муж продал своего коня — она не решилась повторить кличку, но Трончиталь сделал это за нее.

— Мордоворота? — уточнил он, будто был еще какой-то конь.

— Верно, — Катарина постаралась сдержать улыбку. — Как получилось, что конь оказался у вас?

— Когда хозяина арестовали, он велел мне позаботиться о Мордовороте, — рассказал Трончиталь. — И денег сразу дал, чтобы я его содержал как следует — и кормил, и конюшню ему обеспечил. Дон Мальчеде сразу бы Мордоворота прирезал — в отместку. Хозяин переживал за коня.

— Похоже, он был очень привязан к этому животному

— Привязан, — Трончиталь фыркнул. — Да он в этой животине души не чаял. Я вообще чуть умом не поехал, когда он сказал, что хочет Мордоворота продать.

— Конь был так ему дорог?

— Да он над ним дрожал больше, чем над женой, — заявил Трончиталь, но сразу же смешался и забормотал, что совсем не то хотел сказать. — Просто Мордоворот столько раз спасал хозяину жизнь

— А донна Чечилия таких подвигов не совершила, — закончила Катарина.

Ей стало обидно. И за себя, и за незнакомую ей Чечилию. Она видела дочь графа Мальчеде всего один раз, после своего второго брака, когда они с мужем посещали столицу, да и то помнила очень смутно. Но услышать, что Хоэль ценил коня больше жены

— Донна Чечилия совершала другие подвиги, — сказал Трончталь необыкновенно сухо.

— Какие? — Катарина ждала ответа, но зря.

— Разболтался я, — бывший оруженосец насупился. — Не мне обсуждать хозяев. Разрешите удалиться, донья? Я тоже сегодня вечером малость перебрал.

— Вы не обсуждаете, — сказала Катарина мягко, призвав на помощь всю свою дипломатию. — Вы просто рассказываете мне о прошлой жизни моего мужа. Мы так мало знаем друг о друге, а дон Хоэль весьма скрытен, если вы заметили. Поэтому вы меня очень обяжете если

Ей не пришлось долго уговаривать, и вскоре они с Трончиталем устроились в коридоре у окна, и бывший оруженосец поверял Катарине тайны прежней жизни:

— Донна Чечилия не слишком хорошо относилась к хозяину. Не было у них мира. Да и надо быть пустоголовым ослом, чтобы думать, что между хозяином и благородной донной будут любовь и лад.

— Почему это? — спросила Катарина, обиженная такой категоричностью.

— Потому что не пара вы, простите мою прямоту, — сказал Трончиталь, как отрезал. — Донна Чечилия тоже была красивая и образованная, а как все закончилось

— А что, собственно, произошло? — Катарина изобразила самый невинный вид. — Об этом столько сплетничали, но я уверена, что не знаю и четверти правды

Трончиталь почесал за ухом:

— Да и я толком ничего не знаю, хотя был тогда в замке. Поругались они, заперлись в спальне, а потом донна Чечилия в крик. Ее отец велел сломать двери, заходим — а там хозяин, а донья лежит с проломленной головой.

— Он проломил? — спросила Катарина, у которой от такого незамысловатого рассказа похолодело сердце.

— А кто еще? — удивился бывший оруженосец. — Хозяин всегда был крут, и рука у него тяжелая.

— Он сказал — за что?

— Нет, он молчал, донья. Хотя граф на него с кулаками набросился, требовал ответа — а он даже не защищался. И все время молчал.

Катарина погрузилась в невеселые размышления, и Трончиталь засеменил в сторону лестницы, спеша удалиться. Он и в самом деле слишком разболтался, и не был уверен — похвалит ли его за это хозяин, если узнает.

— Дон Трончиталь, — окликнула его Катарина, когда он уже поднялся до середины лестницы. — А кому продали Офико?

— Тому дону, что выходил от вас, — последовал ответ. — Такой холеный, весь из себя. Забыл, как зовут.

— Дону Тадео?!

— Вот-вот, — подтвердил Трончиталь. — Он прямо заплакал, когда увидел Мордоворота. Хоть и похож на девицу, а сразу ясно, что толк в лошадях знает. Спокойной ночи, донья.

— Спокойной ночи, — пробормотала Катарина.

24.

Страсти и подвязка

После ночного приключения с серенадой Катарина проснулась поздно — чуть ли не к обеду. На столе стояли поджаристые гренки и кувшин с апельсиновым соком, оставленные заботливой рукой Лусии.

Одевшись и позавтракав, Катарина вышла в коридор и остановилась у спальни Хоэля, прислушиваясь. В комнате было тихо, и донна осторожно приоткрыла дверь. Постель была пуста, и только подушка хранила глубокий отпечаток головы, а одеяло комком валялось в изножье кровати.

Лусия сидела в гостиной, плетя тесьму, и сдержанно поздоровалась с Катариной, когда та спустилась.

— Где дон Хоэль? — спросила Катарина, забирая с подоконника позабытую книгу.

— Куда-то умчался с утра пораньше, — ответила Лусия таким голосом, что Катарина не стала больше с ней заговаривать, опасаясь новых упреков по поводу чрезмерного интереса к персоне Хоэля. Но Лусия не смогла долго молчать: — Вы славно повеселились ночью, — сказала она, орудуя челноком для фриволите с таким жаром, что было удивительно, как тесьма не воспламенилась. — Вся улица обсуждает, как твой муж орал под окнами, переполошив половину города!

— Не преувеличивай, — ответила Катарина, делая вид, что увлечена чтением.

— Дону Гонсало пришлось отходить его палкой, чтобы замолчал!

— Это он так сказал? — усмехнулась Катарина, вспоминая, как благородный дон улепетывал от ее мужа. — Вот врунишка.

— Врунишка?!

— Главное, чтобы Хоэль не услышал эту удивительную версию.

— Удивительную?!

— Хватит об этом, — миролюбиво предложила Катарина. — Ты не напишешь письмо дону Тадео?

Лусия тут же оставила рукоделие.

— Что написать? — спросила она настороженно.

— Попроси его о встрече. Скажем, завтра в девять утра.

— Зачем?

— Ах, какая ты любопытная! — засмеялась Катарина.

Компаньонка обиженно поджала губы, но расспрашивать больше не стала. Письмо было написано и отправлено, и спустя часа два пришел ответ с заверениями, что дон де Лара прибудет в назначенное время.

Все это было хорошо, но Хоэль пропал, а вместе с ним и Трончиталь. Они не появились к обеду, да и полдник прошел без них. К вечеру Катарина все чаще выглядывала в окно, а на вопросы Лусии отвечала невпопад.

Наконец, уже в сумерках, калитка открылась и долговязая фигура мужа показалась среди розовых кустов, а следом семенил Трончиталь. Встрепенувшаяся было Катарина тут же раскрыла книгу и углубилась в чтение, хотя на самом деле не могла прочитать ни строчки — буквы так и прыгали перед глазами.

Хоэль заглянул в гостиную, высунув голову из-за косяка, и скрылся опять. Катарина прислушивалась к шепоту в коридоре, сгорая от нетерпения узнать, где ее муж пропадал целый день.

Шепот прекратился, и Хоэль вошел в гостиную, церемонно одергивая куртку, и сказал, кашлянув в кулак:

— Можно на пару слов, донья? — спросил он это у Катарины, но Лусия все прекрасно поняла.

Вздернув носик, она собрала рукоделие и вышла, простучав каблуками.

Катарина отложила книгу и села, чинно сложив руки на коленях. Ресницы ее дрожали.

— Тут такое дело, — начал Хоэль, — бы хотел пригласить вас кое-куда

Катарина посмотрела на него, и ее взгляд не прибавил Хоэлю красноречия.

— Вобщем, принарядились бы вы, — сказал он, старательно подбирая слова. — Коляска уже ждет, вашего кучера не надо, нас отвезет Трончиталь.

— Принарядиться? А куда мы отправляемся?

— Это будет подарок, — Хоэль так и расплылся в улыбке, и именно это насторожило Катарину.

Она встала и прошлась туда-сюда, переплетя пальцы.

— Что-то не так? — спросил ее муж, сразу помрачнев.

— Хоэль, давайте проясним, — Катарина остановилась перед ним, глядя в потолок. — Я ценю ваши старания развлечь меня, но признаться, уже побаиваюсь ваших сюрпризов. Расскажите, что вы задумали, а потом подумаю я. Договорились?

— И что за радость, когда все известно, — проворчал он.

— Вы все рассказываете, — повторила Катарина строго, — но прежде показываете мне свою рану. Да-да, я хочу посмотреть, как вы себя чувствуете. Вам полагалось лежать в постели, вы вчера потеряли много крови, а вместо этого целый день вы где-то болтались.

— Сдается мне, именно этим вы и недовольны, — он хитро прищурился, заставив Катарину покраснеть.

— Догадки оставьте при себе, — сказала она. — Пройдемте в мою комнату, будьте любезны, — и она пошла первой, а Хоэль потянулся следом.

В спальне Катарина усадила его на стул, где он сидел вчера, и жестом попросила снять куртку и рубашку.

— Охота была вам волноваться, — Хоэль послушно скинул куртку и приспустил рубашку, открыв спину и плечо. — Все хорошо уже, не стоило беспокоиться

— Стоило забыть о том, что вас пытались убить? — Катарина принялась развязывать тугой узелок на повязке. — Кстати, а почему на вас совсем нет шрамов? Мне казалось, война — очень опасное дело Да и судя по вашему нраву, у людей часто возникает желание вам отомстить.

— На мне все заживает, как на собаке, — ответил он, отчего-то еще больше помрачнев.

— Тогда вам очень повезло, — пошутила Катарина, распуская повязку, а потом нахмурилась.

На месте раны, которую она вчера обрабатывала, остался сухой узкий шрам. Благородная донна была не слишком сильна в целительстве, но ей показалось, что на следующий день рана должна выглядеть совсем не так.

— Все хорошо, — сказала Катарина медленно, совсем убирая повязку, потому что теперь в ней не было необходимости. — А что произошло с вашей женой, Хоэль? Я не верю, что вы ударили ее и проломили ей голову.

Он принялся натягивать рубашку и ничего не ответил.

— Хоэль, — напомнила Катарина.

— Лучше не будем об этом, донья, — сказал он. — Охота вам была портить такой вечер? Коляска ждет, поехали бы мы

— Но вы еще не сказали, что меня ждет.

— Вы же тогда не досмотрели представление, — сказал он с такой охотой, что Катарина поняла — разговоров о бывшей жене он не желает ни под каким предлогом. — А сегодня дают еще одно представление. Поедем — и посмотрим все от начала до конца. Я заплатил там кое-кому, мы сядем прямо на балконе, перед сценой, поставим кресла

— На балконе?! — ахнула Катарина. — Хоэль! Вы опять затеваете скандал! Благородным дамам неприлично смотреть

— Да кто это выдумал?! — загремел он. — Вы хотите смотреть — и вы будете! А если кто-то посмеет что-то сказать по этому поводу — я ему палец сломаю, и успокоимся на этом, — тут он заметил, с каким ужасом Катарина смотрит на него, и поправился: — Ладно, палец ломать не буду. Но можете мне поверить, никто ничего не скажет. Побоятся.

— Но завтра все опять будут сплетничать о нас

— Да наплевать, — ответил он с такой беззаботностью, что Катарина не сдержалась и фыркнула. — В прошлый раз я видел там с десяток благородных дамочек. Все под масками, все прячутся. Как будто есть что-то непристойное в том, чтобы посмотреть пьеску!

— Но правила приличия

— А какие правила мы нарушим? Мы что — будем швыряться на площади козьими какашками?

— Хоэль! — воскликнула Катарина, пряча пылающее лицо в ладонях, и едва сдерживая смех.

— Ну же, не сопротивляйтесь, — он подошел к ней и зашептал на ухо, обжигая горячим дыханием. — Вам ведь хочется — так сделаем это. И ни на кого не будем оглядываться.

— Вы настоящий змей-искуситель, — она покачала головой.

— Всего-то хочу вас порадовать, — торопливо сказал он и пошел к двери. — Так мы ждем вас, донья. Слишком не мешкайте, скоро все начнется.

Катарине понадобилось четверть часа, чтобы надеть кружевную наколку и бархатную маску. Несмотря на браваду, она так и не смогла броситься в эту авантюру с открытым лицом.

Хоэль ждал жену в саду, и почтительно распахнул калитку, но с сожалением окинул взглядом неизменное черное платье.

Трончиталь восседал на козлах с самым важным видом, и соседи опять замаячили в окнах, наверняка гадая — куда же это отправилась самая скандальная пара города на ночь глядя.

Коляску они оставили в квартале от площади, потому что народу толпилось столько, что проехать не было возможности. Хоэль провел Катарину в один из домов, окна которого выходили на площадь, и был встречен хозяевами с угодливым подобострастием.

— Вот, отсюда все хорошо видно, — Хоэль торжественно откинул занавеску, провожая Катарину на балкон. — Как вам?

Донна не ответила, вцепившись в ажурные металлические перильца. Балкон располагался достаточно низко, чтобы слышать все, что происходит на сцене, но и достаточно высоко, чтобы шум толпы не слишком мешал зрелищу. Катарина почувствовала непередаваемое волнение, оказавшись над этим шумящим людским морем. Зрители толкались, ссорились и хохотали, ожидая начала представления. Она тоже была там — каждый раз, когда показывали пьесу Гарсилоасо де ла Васо. И ее нещадно толкали, а однажды воришки чуть не срезали кошелек, да хватало неприятных приключений Зато теперь Она посмотрела на Хоэля с признательностью и села в кресло, услужливо им подставленное.

Он позаботился о лимонаде и хрустальных бокалах — они стояли на столике рядом. Тут же была низкая ваза с фиалками, которые пахли нежно и ароматно, а на блюде лежали дольки апельсинов и лимонов.

Пьеса началась, но Катарина была слишком взволнована, чтобы следить за представлением. Их заметили, и зрители чаще задирали головы, глядя на балкончик, чем смотрели на сцену.

Хоэль сидел в кресле рядом с Катариной, и его сразу узнали. А раз узнали мужчину, то и личность дамы не осталась тайной, хотя Катарина и озаботилась маской. На соседних балконах располагались благородные доны, но ни один не пришел с дамой, и мужчины взволнованно переговаривались, то и дело поглядывая в сторону Катарины.

— Боже, все внимание на нас, — вздохнула Катарина.

— Они завидуют, — сказал Хоэль. — А сейчас будут завидовать еще больше.

— О чем это вы?..

Но он уже придвинул свое кресло вплотную к ее креслу и зашептал, почти касаясь губами ее щеки:

— Рядом со мной самая прекрасная женщина на свете, и поэтому представление особенно захватывающее.

— Вы нарочно их провоцируете? — прошептала Катарина, задрожав всем телом. Близость Хоэля воспламеняла кровь еще сильнее, чем вызов, брошенный обществу.

— Мне до них и дела нет, — заверил он. — Все мои мысли только о вас.

— Будто бы, — лукаво ответила она.

— Я говорю это искренне, — он завладел ее рукой и медленно ласкал пальцами ее ладонь, — и стараюсь доказать это на деле. Вы же сказали, что конфет и цветов не надо

— Подарок удался, — подтвердила Катарина, осторожно забирая руку. — Но этого мало, Хоэль.

— Чего же вы хотите еще? — продолжал он нашептывать.

— Хочу досмотреть пьесу, — сказала она с улыбкой. — Вы позволите?

— Да, донья, — он отодвинулся и тут же зажевал дольку лимона вместе с кожурой.

Этот вечер запомнился Катарине, как один из самых прекрасных вечеров в жизни. Вечер был чудесным, а ночь обещала быть волшебной.

Они с Хоэлем возвращались домой после представления, обмениваясь ничего не значащими фразами — говорили о пьесе, о звездах, что щедро высыпали над Тьергой, и Хоэль держал Катарину за руку, ласково пожимая ее пальцы.

— Хотите прогуляться по саду? — предложил он, когда коляска остановилась возле Каса-Пелирохо.

Конечно, глаза его говорили гораздо больше, но Катарина обуздала собственные желания и покачала головой:

— Лучше бы нам пойти спать. Прошлая ночь была бурной, да и этот вечер отнял много сил. И вам, и мне надо отдохнуть.

— Что до меня — то я ничуть не устал и полон сил!

— Но я устала, — сказала она ласково и погладила его по щеке.

— А, да, — он кивнул и закусил губу. — Тогда провожу вас до порога, донья.

— А сами куда отправитесь? — спросила она, старясь за приветливым тоном скрыть страх. — Надеюсь, не опять в таверну?

— Нет, — он усмехнулся. — Пойду в постельку, как примерный мальчик. Но вы скажите, донья

— Да? — спросила она в приятном волнении.

— У меня есть надежда?..

Они уже стояли на крыльце, Трончиталь откатил коляску к конюшням, и на улице никого не было — только темнота и ароматы роз составляли компанию супругам.

— Вы смущаете меня, добрый дон, — сказала Катарина. — Не могу вам ответить.

— Почему не можете? — спросил он требовательно.

— Но откуда же мне знать, на что вы надеетесь?

Хоэль замолчал, а когда Катарина взялась за дверную ручку, чтобы войти в дом, прихлопнул дверь ладонью.

— На что я надеюсь? — спросил он хрипло. — А вы и не догадываетесь?

— Совершенно не умею читать мысли, — подтвердила Катарина.

— Ну так я вам объясню, — он схватил ее за талию и крепко поцеловал в губы.

Головокружительный поцелуй длился долго, и прерывать его никто не собирался. Катарина обняла мужа за шею, привстав на цыпочки, чтобы быть ближе к нему, а он притиснул ее спиной к двери.

Осторожное покашливание привело их в чувство, и Хоэль досадливо отстранился, а Катарина безуспешно пыталась поправить маску, которая съехала, закрыв ей глаза.

— Чудесная ночь, — раздался голос Лусии из окна.

— Вот и любуйтесь ею, — проворчал Хоэль.

— Я и любуюсь, — ответила она сухо. — И донна Инес тоже. Вижу, как белеет ее чепец у забора.

Катарина ничего не сказала, а юркнула в дом, как мышка. Взбежав по ступеням, она заперлась в спальне и не открыла, даже когда Хоэль заскребся в двери, предлагая продолжить беседу, начатую на крыльце. Но потом раздался голос Трончиталя, и Хоэль прекратил бесполезные попытки.

Когда в доме стало тихо, Катарина зажгла светильник и открыла сундук с платьями, которые уже больше года лежали вперемешку с мешочками с лавандовой солью.

Утром к завтраку первым появился Хоэль. Спалось ему неважно, и он опять пребывал в крайне раздражительном состоянии. Дело усугубило и появление Лусии — Катарина по какой-то причине опаздывала к столу.

— Как представление? — спросила компаньонка, со скрежетом отодвигая стул, чем заставила Хоэля поморщиться.

— Не думаю, что вам это и вправду интересно, — буркнул он.

— Почему же? — нарочито засмеялась Лусия. — Представление получилось в стиле Гарсиласо де ла Васо — влюбленные целуются на крыльце, и благодарные зрители рукоплещут.

— Вместо того чтобы совать нос в чужую жизнь, занялись бы своей.

— Переадресую этот совет вам! — Лусия воинственно вскинула голову. — Перестаньте портить жизнь Катарине! Займитесь уже тем, что вам больше приличествует.

— Это чем же?

— Войной, убийствами и грабежами! — взвизгнула Лусия. — Вот ваша жизнь! Не вмешивайте в это Катарину!

— А не пойти бы вам — Хоэль не успел договорить, потому что появилась его жена.

— Всем доброго утра, — приветствовала их Катарина, проходя к своему месту, улыбнувшись Лусии и легко коснувшись рукой плеча Хоэля.

И компаньонка, и муж проследили за донной взглядом, потеряв дар речи. Ссора немедленно была забыта, потому что этим утром произошло нечто более знаменательное.

Катарина появилась к завтраку, наряженная в кокетливое голубое платье с низким квадратным вырезом и легкомысленными рюшами на подоле. В довершение всего, на шее у нее красовалось великолепное сапфировое ожерелье, а к лифу была приколота бело-голубая камея с изображением милующихся голубков. Лусия и вспомнить не могла, когда ее подруга в последний раз надевала эту камею. Наверное, еще в пору юности.

Хоэль, до этого вальяжно сидевший за столом, медленно поднялся, не отрывая от жены взгляда.

— Что вы так смотрите на меня? — усмехнулась Катарина. — Можно подумать, вам больше нравилось мое прежнее платье.

— Нет-нет! — воскликнул он. — Это платье идет вам бесподобно, донья! А, черт, меня сейчас припадок хватит

Лусия уронила салфетку, которую до этого постелила себе на колени, и выбежала из комнаты.

— Куда ты? — Катарина поспешила к двери, чтобы остановить девушку, но на пороге передумала.

— Наверное, вспомнила о каком-то срочном и важном деле, — сказал Хоэль, обрадованный, что жена предпочла остаться, а не бежать расспрашивать компаньонку.

— Или у нее расстегнулась булавка и колет, — сказала Катарина ему в тон. — Значит, платье вам понравилось?

— Оно великолепно! — восхитился Хоэль, уже оправившись от изумления. — Но, признаться, — он понизил голос, — мне больше хочется узнать, что надето под ним.

Играя ямочками на щеках, Катарина с дразнящей неторопливостью приподняла подол платья, показывая новые шелковые чулки с подвязками, украшенными цветами из бирюзы и голубыми бантиками.

Серые глаза Хоэля потемнели, дыхание участилось, и Катарине показалось, что еще немного — и он бросится на нее прямо сейчас, прямо здесь, при свете дня

— Еще чуть повыше, — сказал он одними губами, и одна приподняла подол, продемонстрировав кружево на нижних штанишках.

Восхитительное чувство — когда ты молода и красива, и мужчина смотрит на тебя, едва сдерживая страсть. Но в следующее мгновение в комнату вошел Фабиан.

Катарина, стоявшая к нему спиной, едва успела опустить платье.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил Фабиан, который уловил нечто странное, но не понял причины этой странности.

Хоэль со стуком отбросил вилку.

— Это я должен спросить, петушок, что тут происходит, — произнес он сквозь зубы.

Катарина встала между мужчинами, все еще не в силах говорить от пережитого испуга. Она побледнела и умоляюще сложила руки, призывая Хоэля не буйствовать, а он уже был к этому готов.

— Какого черта ты врываешься в мой дом? — почти прорычал он, обращаясь к Фабиану.

— Давно ли он стал вашим домом? — смело ответил тот, но благоразумно не стал подходить ближе. Под глазами у него еще красовались следы синяков и, судя по всему, он не горел желанием обзавестись новыми. — Я пришел, чтобы поговорить с сестрой.

— С моей женой, — поправил его Хоэль. — И я терпеть не могу, когда мою жену беспокоят с утра и без предупреждения.

— Что, надо подать письменное прошение? — съязвил Фабиан. — Она пленница?

Хоэль сделал шаг вперед, но Катарина встала у него на пути.

— Успокойтесь оба, — попросила она. — О чем ты хотел поговорить?

— Наедине! — сказал Фабиан.

— Вот уж нет! — отрезал Хоэль.

Мужчины буравили друг друга взглядами, и ни один не собирался уступать.

— Пожалуйста, — мягко сказала Катарина. — Уверена, что это ненадолго.

— Еще бы и надолго, — проворчал Хоэль, уже уступая.

Он пошел к выходу, и Фабиан отступил, давая ему дорогу, но стараясь сохранить гордый вид. Катрина подумала, что он и правда похож на петуха — задиристый, пышно разодетый. А Хоэль похож на кого же похож ее муж?..

— Катарина! — Фабиан вернул ее на землю, захлопнув за Хоэлем двери.

— Да? — донна села на стул и приготовилась слушать. — С матушкой и сестрой все хорошо?

— С ними все в порядке! Спасибо, что хоть вспомнила, что они существуют!

— Я никогда о них не забывала. Почему ты так горячишься. С ними точно ничего не случилось?

— Нет! А вот с тобой

— Со мной? — она удивилась так искренне, что Фабиан смешался, но тут же снова принял грозный вид.

— Что это за вид?! — он указал на ее платье. — Мне показалось, что глаза меня обманули!

— А что за вид? — Катарина оглядела себя, поправила камею и кружева на манжетах.

— Это платье

— Не понимаю, чем тебе могло не понравиться мое платье, — сказала она спокойно. — Но даже если и так, моему мужу оно очень нравится. Поэтому я буду носить его с особенным удовольствием.

Фабиан заскрипел зубами:

— Я как-то наивно полагал, что ты соблюдаешь траур по Анджело. А уж вчерашнее твое поведение! Появиться на площади!.. На пьесе этого голодранца!..

— По-моему, ты забыл, что я уже не вдова, поэтому не обязана ходить в черном. А на площади я была вместе со своим мужем. Если он не видит в этом ничего предосудительного, то тебе незачем волноваться.

Ее спокойствие взбесило Фабиана еще больше, чем откровенная неприязнь Хоэля:

— Мужем?! — вскричал он бешеным шепотом. — Какой он тебе муж? С чего это ты решила взять его в мужья?

— Прости, но тебя это не касается. И если ты пришел только для того, чтобы учить меня, как жить, то зря тратишь время. Лучше бы тебе уйти.

Несколько секунд Фабиан смотрел на нее, вытаращив глаза и открыв рот.

— Вот как ты заговорила, — выговорил он, наконец, голосом, дрожащим от негодования. — Это он тебя так обработал? Он? Отвечай! — в порыве Фабиан подскочил к Катарине, схватил ее за плечи и довольно сильно встряхнул.

Катарина охнула, и в следующее мгновение в комнату ворвался Хоэль.

Фабиан каким-то непостижимым образом оказался оторванным от Катарины и вылетел в коридор, ударившись в стену напротив двери.

— Остановитесь! — Катарина повисла на шее у Хоэля, который явно собирался доказнить шурина.

— Бешеный зверь! — прошипел Фабиан. — Деревенщина! Конюх! — он, повел плечами, морщась от боли. — Вот такого мужа ты себе выбрала?! Который набрасывается на людей с кулаками, когда сказать нечего?!

— Успокойтесь, Хоэль, прошу вас, — умоляла Катарина, повисая у мужа на шее. — Пусть уходит!

Хоэль обуздал себя с видимым усилием.

— Пусть уходит, — сказал он, как плюнул. — Но если еще раз прикоснешься к моей жене — пожалеешь. Молокосос.

— Сам не пожалей! — Фабиан, красный от злости, одернул камзол.

— И передай своей сестрице, чтобы не утруждала себя поездкой сюда, — не остался в долгу Хоэль. — Денег вы все равно не получите, хоть паломничество устройте.

Упоминание о деньгах подействовало на Фабиана, как красная тряпка на быка.

— Это не твои деньги! — сказал он с ненавистью. — И я вижу, на что ты их тратишь! — он злобно взглянул на ожерелье на шее Катарины.

— Деньги принадлежат мне, — ответил Хоэль, темнея лицом, — а свою жену я буду баловать. Понял, петушок?

— Уходи, Фабиан! — велела Катарина. — Пока не наговорил лишнего!

Тот не стал испытывать судьбу и убрался, громко хлопнув входной дверью.

— Кажется, братик принимает слишком больше участие в вашей судьбе, — сказал Хоэль.

— Фабиан всегда был вспыльчивым, — ответила Катарина, продолжая обнимать мужа, — но таким, как сегодня, я увидела его впервые.

— Рядом с вами все сходят с ума, я заметил.

— Разве в этом моя вина? — прошептала она.

— Не знаю, донья, — сказал он тоже тихо и убрал упавшую ей на лоб прядку. — Может, всему виной ваша красота?

— Подавать ли завтрак, донна? — произнес Эбрурио, появляясь неслышно, как привидение.

— Да, сейчас нам просто необходимо подкрепиться, — сказала Катарина, сияя взглядом.

После завтрака Хоэль рвался прогуляться по саду с женой или, на худой конец, посидеть в гостиной без свидетелей, но Катарина не согласилась.

— Мне надо съездить к донне Флоренсии, — сказала она.

— С чего бы это? — идея Хоэлю не понравилась. — А вот я совсем не хочу ее видеть. Боюсь, не сдержусь при встрече этой ведьмой.

— А вам и не надо ехать, я съезжу одна.

— Одну не пущу.

— Разве я пленница? — спросила Катарина, и Хоэль с неохотой подчинился.

— Я ненадолго, — успокоила она его, — поймите, что это не чужие мне люди, и вместе мы пережили очень многое. К тому же, я хочу заехать еще кое-куда, кроме замка дель Астра.

— Куда это? — он посмотрел подозрительно.

— В лавку женского белья, — сказала Катарина и тут же добавила. — Одна. Разрешите мне это удовольствие.

— Вы из меня веревки вьете, — проворчал Хоэль, но заметно повеселел. — Когда вернетесь?

— Часа через два — самое долгое, — заверила она, усаживаясь в коляску.

Хоэль помог ей расправить юбки, убрал лесенку и закрыл дверцу. Несколько раз Катарина обернулась, чтобы помахать мужу рукой на прощание, и была страшно довольна, что он так и стоял у калитки, глядя вслед экипажу, пока коляска не скрылась за поворотом.

Посещение замка дель Астра не было приятным занятием, но сестра и брат не вышли к гостье, и уже это было большим облегчением. Зато донна Флоренсия встретила падчерицу радушно и предложила лимонаду, но Катарина отказалась. Она не хотела надолго задерживаться и попросила просто прогуляться по саду, а в знак примирения привезла коробку драже с миндалем — конфеты, которые очень любила донна Флоренсия.

— Мне очень неприятно, что все так получилось, матушка, — сказала она, поддерживая мачеху под руку. — Вы не поладили с Хоэлем, мы нехорошо расстались, и меня это очень печалит. Было сказано много, и многое — сгоряча, но мне не хочется, чтобы между нами осталось недопонимание и — того хуже — неприязнь.

— Этого не будет никогда, — заверила ее донна Флоренсия. — Я все понимаю, моя дорогая, и я не в обиде. Конечно, Чанита в отчаянии, ей опять не повезло с мужем Но мы как-нибудь справимся. Главное, чтобы ты была счастлива. А ты счастлива с ним, Катарина? — она посмотрела на падчерицу обеспокоенно. — Все же этот мужчина

— Меня все устраивает, — ответила Катарина поспешно. — У меня есть свои сбережения, о которых Хоэль не знает, и я могу обещать вам еще по десять золотых в месяц.

— Благодарю тебя, добрая душа, — сказала донна Флоренсия, растрогавшись. — В любой другой ситуации я бы отказалась от твоих денег, но сейчас вынуждена согласиться. Чанита удручает меня Не знаю, может и прав твой муж, и ее надо, действительно, отправить в монастырь

— Что вы, матушка! — не на шутку испугалась Катарина. — Разве у молодой девушки может быть столько грехов, чтобы наказывать ее так жестоко! К тому же, сестра не испытывает склонности к монастырской жизни

— Что верно — то верно, — сказала донна Флоренсия со значением. Они с Катариной переглянулись и рассмеялись. — Такой модницы, как Чанита — еще поискать. Но ты тоже решила вспомнить о моде? — она одобрительно окинула взглядом голубое платье падчерицы. — И в этом, несомненно, заслуга твоего мужа? О, ты краснеешь? Значит, я права. Ну что ж — она потрепала Катарину по щеке. — Он и в самом деле переполнен страстью к тебе. Это видно с первого взгляда. Ах, только бы его страсть тебе не навредила, дорогая Конечно, о таком не говорят вслух, но — она замолчала, словно сомневаясь — говорить или нет.

— Вы можете сказать мне все, что посчитаете нужным, матушка, — сказала Катарина. — Вы же знаете, что я всегда прислушивалась к вашим советам, — про себя она подумала, что и в этот раз прислушается к совету, но следовать ему вряд ли станет.

— Ты уже не девушка, Катарина, — начала мачеха и опять замолчала.

Но в этот раз вовсе не смущение было тому причиной.

— А вы что здесь делаете, милейший? — сказала она строго садовнику, который обирал гусениц с кустов. Он сидел на корточках, и заметить его среди пышных зарослей было почти невозможно, но от острого взгляда донны Флоренсии не скрылся и он. Женщинам была видна лишь его голова с седыми прядями на висках и плечи. — Извольте покинуть сад! — велела донна Флоренсия, и садовник, подхватив ведро и лопатку, торопливо заковылял прочь. — Не хватало еще, чтобы он нас подслушал, — сказала донна Флоренсия, внимательно следя, чтобы слуга точно ушел, а потом продолжила: — Ты многое знаешь о мужчинах Но, возможно, впервые столкнулась с тем, что называют страстью. Не любовью — страстью. Наверное, этот мужчина очень опытен в обращении с женщинами Рядом с дикарем благородный мужчина кажется скучным. Наверное, этот дикарь весьма умел в альковных делах

— Матушка, — перебила ее Катарина.

— Подожди, дай мне договорить, — донна Флоренсия заметно заволновалась, — дикари очень привлекательны во всем, что касается чувственной стороны жизни и я допускаю, что он знает, как распалить женщину но будь осторожна, умоляю тебя. Ребенок от такого человека

— Матушка, — решительно оборвала ее падчерица. — Мы с Хоэлем так и не стали настоящими супругами.

Донна Флоренсия замолчала, осмысливая услышанное.

— Поэтому можете не волноваться о пагубной страсти, — заверила Катарина. — Между нами не было ничего, что относится к чувственной стороне семейной жизни.

— То есть как? Он не способен?.. — донна Флоренсия взглядом досказала вопрос.

— Способен, — Катарина опять покраснела и ничего не смогла с собой поделать. — Но у нас договоренность. Весь этот брак — договоренность.

— Боже, — мачеха не сдержала чувств и схватилась за сердце. — Зачем же ты сделала это, девочка моя?!

— Я пожалела его, — сказала Катарина полуправду. — Просто не смогла проехать мимо, когда его собирались повесить.

— Ты слишком добра, — упрекнула ее донна Флоренсия. — И как ты намерена поступить дальше? Признаешь брак недействительным? Или подашь на развод?

— Нет, так нельзя, иначе Хоэлю грозит смерть. Мы еще не решили, что делать дальше, — тут она снова покривила против правды, но говорить мачехе о том, что Хоэль намерен остаться, ей не хотелось.

— Да, ты права, — после недолгих раздумий донна Флоренсия признала правоту Катарины. — В самом деле, ты совершила этот безумный в своей бескорыстности поступок — и было бы глупым сделать его напрасным Ты очень добра, очень добра

Они расстались, и на прощанье донна Флоренсия облобызала Катарину, расплакалась и так же, как Хоэль, стояла у ворот, глядя вслед удаляющемуся экипажу.

Покончив с не слишком приятным визитом, Катарина приказала кучеру отвезти ее в модную лавку донны Соль. Посетителей было мало, и Катарина, старясь не привлекать лишнего внимания, прошла к прилавку, где лежали подвязки для чулок.

— Ищете что-то определенное? — угодливо подбежала донна Соль.

— Просто смотрю и пока не выбрала, — поблагодарила ее Катарина.

Перебирая подвязки, она нашла, что искала — поперечную подвязку из белого атласа, с двойным рядом кружев. На атласе была вышита надпись — всего три слова, но Катарина долго рассматривала ее.

— Подыскали что-нибудь по сердцу? — донна Соль отправила прочих покупателей и снова подошла к Катарине.

— Да, вот эту повязку, пожалуйста.

Лавочница приняла изящную вещицу на ладони и лукаво прищурилась.

— Сейчас же упакую, дорогая донна! — пропела она.

25.

Семейный совет

Катарина уехала, и донна Флоренсия вернулась в замок — необыкновенно задумчивая. Стоило ей переступить порог, как к ней бросились Фелисана и Фабиан.

— Зачем эта дура приезжала, мама? — спросила Фелисана, выпятив нижнюю губу.

— Что она сказала? — жадно поинтересовался Фабиан.

— Пришла предложить нам еще десять золотых, — ответила донна Флоренсия, делая знак, чтобы дети попридержали языки.

— Донна Катарина не осталась на обед? — спросила служанка, выглянув в общий коридор.

— Нет, — ответила донна Флоренсия. — Мы будем обедать одни. Скажите, чтобы накрыли на стол и не беспокоили нас.

— Хорошо, — служанка присела в поклоне и исчезла.

Никто из благородного семейства не притронулся к блюдам, пока донна Флоренсия, вполголоса, рассказывала о визите падчерицы.

— Мне сказали, ты тоже сегодня ездил в Каса-Пелирохо? — спросила донна Флоренсия у сына.

— Да неужели, братец? — делано изумилась Фелисана. — Тебе мало было разбитого носа, ты решил добавить еще?

Фабиан нахохлился, и сестра издевательски рассмеялась:

— Ты распетушил перышки, но после того, как съездил туда, петушиться нечем?

— Заткнись! — прикрикнул на нее брат.

— Не кричи на сестру, — сказала донна Флоренсия очень спокойно. — Почему ты не посоветовался со мной? Для чего было ехать туда?

Ему пришлось рассказать о том, что произошло утром. Рассказ получился скомканным, и Фелисана то и дело прыскала, подсказывая брату, что, по ее мнению было дальше. Судя по тому, как Фабиан злился, предположения почти всегда были правдивы, и это забавляло насмешницу еще сильнее.

— Значит, он просто выставил тебя за дверь, — подытожила донна Флоренсия. — Чудесно. Что еще сказать.

— Проходимец проклятый! — Фабиан ударил кулаком по столу. — Никто не доставлял такой головной боли, как этот конюх! И Луис, и Серхио, и даже этот Анджело настырный — все вели себя смирно. Пока не сдохли.

— Пока ты не помог им сдохнуть, — промурлыкала Фелисана. — Будь уже честен, братик.

— Будь и ты честной, Чанита, — огрызнулся Фабиан. — Третий на твоей совести.

— На моей? — она тонко засмеялась.

— Все, прекратите ссориться, — остановила их мать. — Ссорами тут дело не решишь.

— Конечно, не решить, — Фабиан с отвращением помешал ложкой в тарелке, но не съел ни кусочка. — Прикончить его — и все тут. Ты, матушка, говорила, что он мужлан, а он обхаживает ее, как идальго времен короля Артура! «Я буду баловать свою жену», — передразнил он, гримасничая. — Он ей купил такое ожерелье!.. За такое любая на шею повесится.

— Ты злишься, что сам не догадался подарить этой дуре ожерелья? — ехидно спросила Фелисана. — Может, ты и жениться на ней хотел?

Фабиан бешено вскинулся, но мать опять остановила готовую начаться ссору:

— Это невозможно. Такой брак не разрешит церковь.

— Какая досада, да, братец? — жалостливо протянула Фелисана. — Как ты ревнуешь, бедненький

— Заткнись, — снова попросил ее брат.

Но девица не унималась:

— А ведь она спала с тремя мужчинами, развратница эдакая! Ах, это ведь ты ей их выбрал, это не считается И вдруг она решила позабавиться с кем-то по своему вкусу. Но он и правда неплох — и сложен отменно, и на лицо недурен. Можно представить, какое он ненасытное животное в алькове

Это было последней каплей, и Фабиан вскочил, смахнув со стола тарелки и бокал:

— Заткнись!! Я сам прирежу его!

— Не говори глупостей! — наконец, повысила голос мать, и Фабиан сразу присмирел. — А ты, Чанита, придержи язык. Благородные девушки о таких вещах и знать не должны, не то что говорить.

— Прирежу, — повторил Фабиан с ненавистью.

— Не льсти себе, — проворчала донна Флоренсия. — Он играючи дал тебе по физиономии, и ты свалился, как цыпленок.

— Значит, надо кого-нибудь нанять

— Не торопись, — мать казалась спокойной, но беспокойно стучала ногтями по столешнице. — Третьи люди в убийстве — опаснее, чем само убийство. Тем более, сначала попробуем другие методы. Они не спали, можно признать брак недействительным.

— Не спали? — спросила Фелисана с таким изумлением, что Фабиан расхохотался. Она замахнулась на него, капризно выпятив губу, но тут же обернулась к матери: — Что значит — не спали? Эта корова ему отказала?

— Да, — коротко ответила ей мать.

— Вот дура-то, — сказала благородная девица со злорадством. — Всегда знала, что она дура. Иметь под боком такого мужчину и строить из себя недотрогу! — она помолчала, а потом спросила — уже тише и неуверенней: — Но как мы это докажем?

— Мы ничего не будем доказывать. Моя падчерица сама все подтвердит. Она ведь не умеет лгать, вся как на ладони.

Брат и сестра внимательно слушали, глядя на мать во все глаза.

— Они и правда не спали? — не утерпел Фабиан.

— Она сама призналась мне, что брак — всего лишь формальность, — донна Флоренсия скупо улыбнулась и кивнула сыну.

— Как ты надоел со своей потрепанной вдовой! — Фелисана поднялась из-за стола. — У тебя мозги сварились от нее, — она покрутила растопыренными пальцами у висков. — Скоро будешь во сне ее звать. А что до меня — я даже ее имени слышать не могу!

— Если не хочешь есть, то иди, — велела ей мать.

Сердито фыркнув, Фелисана удалилась, и едва за ней закрылась дверь, донна Флоренсия сделал сыну внушение:

— Ты очень неосторожен, — говорила она, как чеканила. — Не выказывай своих чувств к Катарине, пожалуйста.

Фабиан мрачно промолчал.

— Если мы добьемся, чтобы брак признали недействительным, можно устроить брак Катарины с Мединой, — продолжала донна Флоренсия. — И нельзя тянуть, она прогнала Имельду. Вдруг появится ребенок. Если нет придется убрать ее мужа, а потом и ее саму. Мы потеряем часть денег, но сохраним основное.

— Мама, — сказал Фабиан таким тоном, что донна Флоренсия чуть заметно поморщилась.

— Даже не спорь, — сказала она властно. — Мы никогда не получим этих денег, пока Катарина жива. А если она исчезнет — мы не сможем доказать ее смерть. Но я думаю, месяц или два ты можешь себе это позволить.

— Мама? — Фабиан жадно подался вперед.

— Скоропостижная смерть Катаины — это лишние подозрения, — донна Флоренсия словно и не заметила, как загорелись его глаза, и словно не увидела, как черты его лица исказила дьявольская алчность. — Лучше объявить, что она помешалась от горя, потеряв четвертого мужа. Жаль, что она прогнала кухарку. Имельда подлила бы ей кое-чего, чтобы была посговорчивее. Но только два месяца, не больше, — предостерегла она сына. — Потом от нее придется избавиться.

— Благодарю, — пылко сказал Фабиан, подошел и поцеловал матери руку.

Она потрепала его по голове и с досадой прищелкнула языком:

— Не понимаю, почему вы все так одержимы этой девчонкой. Даже ты, мой сын Наверное, она и в самом деле ведьма, раз умеет так привораживать мужчин. Мне кажется, если бы ты женился, то забыл бы о ней.

— Пока не могу, — ответил сын с усмешкой. — Стоит мне жениться, и ты окончательно потеряешь право на содержание, тогда состояние дель Астра может отойти короне. А вот Чаниту давно пора сбыть куда-нибудь, она только мешает.

— Увы, — сказала мать с иронией. — Ты не хочешь жениться, а Чанита не может найти мужа. Она же не такая смазливая, как Катарина.

— Если не уродилась лицом, попридержала бы язык — толку было бы больше, — парировал сын. — Тот ей не нравится, этот не подходит. Слишком переборчива, хотя не с чего бы ей выбирать!

— Не ссорься с ней, — посоветовала донна Флоренсия. — Мы должны быть вместе. Мы — одна семья.

— Как скажешь, мама, — кисло произнес Фабиан.

26.

Противостояние и согласие

Тьергу снова облетела скандальная новость. И конечно же, скандал снова был связан с семьей дель Астра.

Донна Флоренсия подала прошение о признании брака падчерицы с Хоэлем Доминго не действительным, так как супруги не состояли в фактических брачных отношениях.

Горожане смаковали подробности нашумевшего брака, и если кто-то напоминал, что донна Катарина, требуя висельника в мужья, прилюдно целовала его в губы, да и он при каждом удобном случае проявлял к ней вовсе не платонический интерес, то находилось тысяча объяснений, почему это был обман, игра на публику. Версий было много — начиная с того, что Катарина выполняла тайное поручение короля, заканчивая тем, что дон Дракон на самом деле — пособник дьявола, если не сам дьявол, и может обольстить любую женщину.

Так или иначе — прошение было подано, и теперь все ждали, что ответит на это вторая сторона — герцогская чета.

Катарина узнала о ходатайстве мачехи, когда заканчивала переодеваться к ужину, с удовольствием разглядывая себя в темно-синем платье с вышивкой серебряной нитью.

В дверь постучали, и раздался встревоженный голос Лусии:

— Катарина! Кэт! Открой! Пришел дон Гаспар

— Отправь его к Хоэлю, — ответила Катарина весело, поворачиваясь перед зеркалом и кокетливо приподнимая подол.

— Он хочет говорить только с тобой, — испуганно сказала в щелку между дверью и косяком Лусия. — Лучше бы тебе выйти, Кэт

— Уже иду, — вздохнув, Катарина улыбнулась и подмигнула Катарине в зеркале, и вышла к Лусии. — Что там опять понадобилось капитану? На Хоэля снова подали жалобу?

Дон Гаспар встретил герцогиню излишне официально, и Катрине это сразу не понравилось. Хоэль сидел на диване в гостиной и не выказывал ни капли беспокойства.

Развернув письмо, адресованное из судебной канцелярии, Катарина пробежала глазами строки и медленно кивнула.

— Слушанье завтра, донна, — церемонно поклонился капитан Гаспар. — Вам лучше явиться и дать объяснения.

— Конечно, я буду, — сказала Катарина.

Когда капитан удалился, Хоэль сказал:

— Какая вы сегодня, донна Кошечка! Смотрю на вас — и сердце радуется. Стол уже накрыли, вы есть собираетесь?

— Да, самое время поужинать, — сказала Катарина.

— Тогда и не тяните, — сказал ей муж. — А о каком слушанье речь?

— Что произошло, Кэт? — Лусия пыталась заглянуть Катарине в лицо.

— Все хорошо, — ответила Катарина, — ничего важного. Давайте поужинаем.

Хоэль с удовольствием отдал должное еде, Лусия ела мало и настороженно посматривала на подругу, а сама Катарина не могла проглотить ни кусочка.

Она сидела, как на иголках, и даже сладкое — восхитительные груши, вываренные в вине, не соблазнили ее. После ужина Лусия ушла неохотно — она не желала оставлять Катарину, но после настоятельных пожеланий доброй ночи со стороны Хоэля, покинула гостиную, оглядываясь на каждом шаге.

— Теперь выкладывайте, что в этом письме, — сказал Хоэль, наклоняясь к Катарине. — Вы сами на себя не похожи, донья. Кто посмел расстроить вас?

— Пойдемте в мою комнату, — сказала Катарина одними губами. — Там нам не помешают.

Хоэль нахмурился.

Захватив судебное послание, они поднялись в спальню. Катарина долго шарила по столу, отыскивая огниво и кресало, пока Хоэль не подошел и не зажег свечи.

— Я сделала это не нарочно, — начала Катарина, — сказала, чтобы успокоить ее Я не ожидала Нет, ожидала.

После рассказа о том, как донна Флоренсия использовала откровение падчерицы против нее самой, Хоэль хохотнул.

— Вот вы и поняли, что значит довериться ведьме. Я говорил вам, что с ней надо быть поосторожнее. Что ж, теперь вы в этом убедились.

— Мне все еще трудно в это поверить, — пробормотала Катарина, встав у окна и глядя в темноту. — Может, я ошибаюсь, и это всего лишь попытка защитить меня.

Хоэль удобно расположился в кресле и развлекался тем, что рвал судебное письмо на ленточки.

— Не лгите себе, — сказал он небрежно, — она думает не о вас, а о ваших деньгах. Признав брак недействительным, она снова уговорит вас ссудить ей сначала сто золотых, потом триста, а потом и вовсе наложит лапу на все ваше состояние.

— Вас совсем не волнует завтрашний суд? — спросила Катарина.

Голос ее дрогнул, и Хоэль приписал это волнению перед заседанием.

— А чего волноваться? — усмехнулся он. — Не вижу поводов для волнений. Завтра вы скажете, что у нас с вами любовь — и делов-то.

Но жена молчала, и молчание затягивалось. Хоэль отбросил разорванное в лохмотья письмо и подался вперед, чуя неладное.

— Эй, донья Кошечка, — позвал он. — Да говорите толком, не пугайте меня.

Но она не отвечала, и он вынужден был подойти и развернуть ее к себе, чтобы добиться ответа.

— Ну же, я слушаю, — сказал он, взяв Катарину за подбородок и заставляя поднять голову.

— Я не смогу солгать.

— Что? — Хоэль не сразу понял, о чем речь.

— Я не смогу солгать, что мы с вами — муж и жена по-настоящему, — сказала Катарина раздельно и закрыла глаза, потому что Хоэль продолжал держать. — Они заставят поклясться на Священном Писании, я не могу стать лжесвидетелем.

— А это уже серьезно, — Хоэль отпустил ее и уставился в окно. — Тот самый момент, когда мне страшно хочется вас отшлепать, герцогиня дель Астра. Но ведь нельзя быть такой верной Вы хотите сказать, что ведьма вот так легко сграбастает вас в когти?

— Мы можем поступить по-другому, — сказала Катарина.

— И как же? — рассеянно спросил Хоэль, переводя на нее взгляд.

Катарина без слов развязала тесемку кружевного воротника, прикрывающего декольте, и бросила его на пол, а потом отстегнула расшитый стомакер, прикрывающий шнуровку на лифе спереди, и тоже бросила его на пол.

— Вы это серьезно? — спросил Хоэль тихо, касаясь кончиками пальцев шеи, а потом плеча жены.

— Если брак между нами будет заключен по-настоящему, никто не посмеет нас развести, — сказала Катарина, распуская шнуровку и путаясь в вязках. — Тогда вашей жизни ничто не будет угрожать.

— Так это забота обо мне? — что-то новое в голосе Хоэля заставило Катарину посмотреть на него

Глаза мужа были вовсе не ласковыми. Нет, они были холодны, и больше того — полны неприязни.

— Святая Катарина решила еще раз пожертвовать собой, чтобы спасти ближнего? — спросил он, и рука его сжала плечо женщины с такой силой, что Катарина закусила губу, сдерживая вскрик. — А вы спросили у меня — хочу ли я этой жертвы?

— Но там, на площади, я тоже не спросила вашего разрешения.

— Сравнили, — он опомнился и отпустил ее, и даже отошел подальше, пряча руки за спину. — Это вам не прилюдно висельника поцеловать.

— Не говорите так, для меня вы никогда не будете преступником.

— И поэтому вы все время расспрашиваете о Чечилии Мальчеде? — спросил он свирепо. — Меня, Кочерыжку Вы пытаетесь убедить себя, что я не совершал убийства, что я не чудовище. Но это не так, Катарина. Я — самое настоящее чудовище. Поверьте мне на слово.

Она вздрогнула — но не потому, что он признал себя убийцей, а потому что назвал ее по имени.

— Вы никогда не были и не станете для меня чудовищем — сказала она тихо и твердо. — Даже если убедили в том, что вы — чудовище, себя.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите, — рыкнул он. — Нет, я не стою такой жертвы, донья. Не могу принять это.

— Но вы прекрасно доказывали обратное! — рассердилась она. — Вы соблазняли меня, уговаривали

— Да, соблазнял, — он обернулся и посмотрел прямо на нее.

При свечах серые глаза казались золотистыми, как янтарь, и в них плескалась страсть. Горячая, обжигающая сердце. Страсть и еще кое-что

— Тогда не понимаю — Катарина сделала шаг к нему, распуская корсаж до конца.

— А что тут понимать? — сказал он яростно, скользя взглядом по ее белоснежной рубашке. — Вы опытная женщина, вы знаете, что испытывает мужчина. Я захотел вас с того самого дня, как впервые увидел. Вы откинули вуаль — а мне показалось, что вы набросили эту проклятую черную вуаль на мою душу. Поймали, как муху в паутину. Жить рядом с вами и не иметь возможности к вам прикоснуться — это почище пыток в королевской тюрьме! Я и сейчас хочу вас так, что яйца горят А-а-а — он укоризненно покачал головой и взъерошил волосы. — Опять не то болтаю

— Совсем не то, — поддакнула Катарина.

— Я к тому, — продолжал Хоэль, — что вы, наверное, думаете — вот мужлан, который хочет меня так, что дым из ушей. И будете правы. Правы, черт побери! Но даже у мужланов и конюхов есть сердце. Или то, что принято называть сердцем, — он постучал себя кулаком в грудь.

— Вот как, даже не подозревала, — сказала Катарина и не смогла сдержать смешка.

Хоэль опешил, увидев, как она улыбается.

— Смеетесь надо мной, — сказал он укоризненно. — Я ведь знал, что смеетесь. Не будь этого доноса, и сделай вы то, что сейчас сделали Я бы голову потерял, донья. От счастья бы потерял. Дело ведь не в страсти, совсем не в ней. Как-то так получилось — он замялся, а потом закончил невпопад: — странно получилось. Но по вашей доброте или жалости — я этого не хочу.

Последовала неловкая пауза, во время которой Катарина освободилась от корсажа, распустила пояс на юбке, и позволила платью скользнуть вниз синей волной.

— Вы не слышали, что я сказал? — спросил Хоэль хрипло, не отрывая от Катарины жадного взгляда.

— Конечно, слышала, — ответила она, делая еще шаг по направлению к нему, переступив через брошенное платье. — Я не глухая, дон Дракон.

— Тогда какого черта — он облизнул пересохшие губы, — зачем тогда это делаете? Решили устроить мне еще одну ночь, чтобы спал на боку?

— Решила быть смелее, чем вы, мой генерал. Вы были так поэтичны, поверяя мне свои чувства, а главного почему-то не сказали Испугались, бедняга

— Испугался?.. — пробормотал он.

— А я буду смелее, — она подошла к нему и остановилась на расстоянии полушага. — Признаюсь, со мной тоже случилось что-то странное. И я пожелала вас с первого же взгляда. Боялась признаться в этом, стыдилась, — говоря так, она вынула из прически шпильки и отбросила их, встряхнув волосами, давая им свободу. — Но потом поняла, что стыдиться тут нечего. Потому что еще я полюбила вас.

— Меня? — переспросил он, обшаривая взглядом ее всю — от рыжей макушки до туфелек, видневшихся из-под рубашки. — Вы, донья, спятили, наверное?

— Наверное, — легко согласилась Катарина. — Разве можно в здравом уме полюбить такого непроходимого тугодума? Честное слово, Хоэль, соображайте уже поскорее, — рубашка отправилась на пол следом за остальной одеждой, и Катарина предстала перед мужем в белоснежном корсете — атласном, с кипенно-белыми кружевами, похожими на морскую пену. Белые ажурные чулки поддерживались поперечными подвязками, и одна из них была простой, кружевной, а вторая — атласная, с вышитой надписью.

— Это это — Хоэль ткнул пальцем. — Это вы где раздобыли?

— В лавке донны Соль, мой добрый дон. Увидела сегодня эту подвязку — и сразу поняла, что хочу надеть ее для вас.

— Для меня?..

— Какой же вы тупица, — сказала Катарина ласково. Не сводя с Хоэля глаз, она подняла руку и поцеловала свое обручальное кольцо, а потом взяла за руку мужа, поцеловала кольцо на его пальце и прошептала: — Вы прочитали надпись?

— «Только для тебя», — ответил он тоже шепотом и схватил ее в объятия, как медведь.

— Только для тебя, — повторила Катарина. — И будем считать, что никакого доноса не было

Он не дал ей договорить и набросился с жадными поцелуями.

А чуть позже, когда Катарина уже лежала в постели, Хоэль спросил, торопливо сдирая с себя рубашку, штаны и скидывая сапоги:

— Ты хорошо подумала? Я ведь дикий, кошечка!.. И вовсе не святой, и не благородный рыцарь!.. А ты меня столько мучила, что я сейчас за себя не отвечаю.

— Помолчите, дон поэт, — говорит Катарина, чувствуя себя безумно, безмерно счастливой, — и любите уже женщину, а не свои стихи!

27.

Счастье на двоих

Слушанье, состоявшееся по прошению донны Флоренсии, горожане обсуждали долго. Началось все с того, что ответчица едва не опоздала, примчавшись в здание суда в последние минуты. Муж явился с ней, и сел в первом ряду. Причем, места были уже заняты, но когда он подошел и посмотрел на достопочтенных донов и прекрасных дам, собиравшихся полюбоваться на очередной скандал, ряд оказался свободным, как по-волшебству.

Нынешний герцог дель Астра сел, облокотившись на спинку скамьи, и выглядел таким довольным, что даже самые отъявленные приверженцы версии донны Флоренсии засомневались. А уж когда герцогиня вышла к судье, чтобы принести клятву на Писании, сомнения окончательно отпали. Наряженная в нежно-зеленое платье, донна Катарина старательно куталась в кружевную косынку, но стоило краю ткани съехать чуть вниз, как любопытные зрители ахнули — кто шокировано, кто разочаровано. На белой шее женщины, брак которой объявили формальным, виднелись красные следы от поцелуев. А сама донна выглядела утомленной, но бросала на мужа нежные взгляды украдкой.

Сын донны Флоренсии — Фабиан Кардона — вскочил и покинул зал суда так стремительно, что краем плаща ударил по лицу донну Ренату, которая жадно наблюдала за процессом. Конечно, вреда благородной донне причинено не было, но от неожиданности она взвизгнула, а потом предпочла упасть в обморок, и вокруг нее хлопотали добрых четверть часа.

Судья допрашивал ответчицу с таким видом, будто у него болели зубы. Но донна Катарина отвечала на вопросы просто и с достоинством, и поймать ее на лжи не удалось. Иногда она мило краснела, когда вопросы касались интимной стороны жизни, но подтвердила, что они с Хоэлем Доминго вступили в фактический брак, и их союз освящен не только благословением церкви, но и земной любовью.

Слушанье продолжалось недолго, и прошение донны Флоренсии отклонили. Действительность брака между Хоэлем Доминго и Катариной дель Астра была признана несомненной.

Присутствующие в суде зашумели, обсуждая такое нерядовое событие, а донна Флоренсия сидела очень прямо, с каменным лицом.

Катарина сбежала со свидетельского места, смущенно улыбаясь и горя щеками, и муж поднялся ей навстречу, обнял и что-то шепнул, а она кивнула — счастливая и гордая. Такой Черную Вдову не видели даже на третьей свадьбе, когда она выходила за дона Анджело — первого красавца и богача Тьерги.

Можно было и расходиться, но тут герцог дель Астра крикнул на весь зал:

— Имею кое-что сказать!

Голос у него был зычный, усиленный троекратно эхом, и все, кто собирался уходить, остановились, а те, кто успел выйти, поспешили вернуться, чтобы послушать, что такого объявит нынешний герцог, бывший королевский генерал и вчерашний висельник.

— Во-первых, хочу поблагодарить всех, кто пришел сюда сегодня, чтобы сунуть нос в чужую жизнь, — объявил дон Хоэль, улыбаясь при этом с таким радушием, словно благодарил дорогих гостей, почтивших своим присутствием его свадьбу.

Донна Рената попыталась упасть в обморок второй раз, но на нее никто не обратил внимания, все смотрели на дона Хоэля, который, судя по всему, собирался устроить еще один скандал.

Даже донна Катарина взглянула с беспокойством и потянула мужа за рукав, но дон Хоэль только ласково кивнул жене и продолжал:

— А во-вторых, предупреждаю. Кто скажет про мою жену хоть одно плохое слово или косо посмотрит — пусть будет готов встретиться со мной, — он улыбнулся еще шире и приглашающее развел руки. — Женщин бить не буду, — сказал Хоэль, чем вызвал переполох среди благородных дам, — но мордочкой в сточную канаву макну, вы уж не обижайтесь.

Донна Рената все же упала в обморок и ее усадили на скамью, обмахивая веерами.

— Объявление закончено, теперь по домам! — дон Хоэль предложил жене руку и пошел к выходу, и горожане расступались, давая дорогу.

Возле донны Флоренсии он остановился, и хотя Катарина предостерегающе погладила его по плечу, сказал:

— Что-то вы не веселы, тещенька. Но ваша падчерица счастлива, почему бы вам не порадоваться за нее?

Донна Флоренсия поднялась, и все замолчали, ожидая, что она скажет.

— Я рада, если я ошиблась, — сказала она с достоинством. — Моя миссия — защищать Катарину от пройдох, что охотятся за ее богатством. Надеюсь, вы таким не окажетесь, — и она пошла вперед с величавостью королевы.

— Вот ведьма, — только и сказал Хоэль, покачав головой, а Катарина дернула его за рукав.

Они вернулись в Каса-Пелирохо очень довольные, хотя Катарина только и успевала останавливать мужа, который не желал соблюдать правил приличия и лез с поцелуями, стоило коляске свернуть в безлюдный переулок.

— Боже, да дотерпите уже до дома, — взмолилась она в очередной раз. — На нас смотрят

— Пусть смотрят, — тут же отозвался ее муж. — Ты моя жена, и я хочу целовать тебя, остальное неважно. И вообще, почему ты опять разговариваешь со мной так официально?

— Хорошо, официально не буду, — сдалась Катарина, подставляя губы для короткого поцелуя, а потом сразу отстраняясь. — Потерпи до дома, Хучо. У меня есть подарок для тебя, — и она шепнула лукаво: — Только для тебя.

Он тут же посмотрел на подол ее платья и положил ладонь ей на колено.

— Терпите до дома, — пригрозила ему Катарина, хотя глаза ее смеялись.

— Сплошные мучения, — буркнул Хоэль, убирая руку и откидываясь на сиденье.

Возле Каса-Пелирохо, когда коляска остановилась, Хоэль выскочил первым, а потом помог выйти Катарине и сразу подхватил ее на руки.

— Хоть ты брыкайся, — сказал он ей, ногой открывая калитку, — но я желаю убедиться, что точно твой муж. А то вдруг прошлая ночь мне приснилась?

— Прости, но именно сейчас я хотела бы отдохнуть, — Катарина погладила его по щеке. — Но ты не заскучаешь, обещаю.

— С чего бы? — хмыкнул Хоэль, взлетая по ступеням крыльца.

— Я кое-что купила сегодня утром и прошу тебя позаботиться о моей покупке — проследи за конюхом, пожалуйста.

— Ты лошадь, что ли купила? — Хоэль уже хотел открыть дверь, но Катарина указала взглядом в сторону сада, и он оглянулся.

Возле беседки стоял на привязи серый андалузец. Из сбруи на нем была только узда, а гриву украшали свежие розы.

Катарина наблюдала за мужем, ожидая восторгов по возвращению Офико, но Хоэль совсем не обрадовался, а наоборот — помрачнел. Поставив жену на ноги, он потер подбородок.

— Так, — сказал он со вздохом. — И откуда же у нас покупка?

— Сегодня утром я поговорила с доном Тадео, — объяснила Катарина, — рассказала, что ты продал даже не коня, а друга, чтобы вернуть мне долг, и он уступил твоего дорогого Офико сразу же. Даже не хотел брать денег, но я настояла. Теперь он твой, Хоэль.

— Так, — муж отвернулся от беседки, и Катарина удивленно посмотрела на коня — что не понравилось?

— Начнем с того, — заговорил Хоэль, — что конь теперь твой, а не мой.

— О чем ты? Мы — муж и жена, и все у нас общее

— Не все! — перебил он ее, повысив голос. — Зайдем в дом. Не хочу, чтобы твоя соседка нас подслушивала.

— С каких это пор тебя заботит, что говорят соседи? — изумилась Катарина, но в дом они зашли и даже поднялись в спальню, чтобы поговорить без свидетелей. — Почему ты вдруг переменился? Я думала, этот конь много значит для тебя

— Много, — отрезал Хоэль. — Но принять его от тебя я не могу.

— Но почему?! — почти закричала Катарина.

— Потому что тогда я стану тем самым проходимцем, охотником за твоими деньгами, как и говорила твоя мачеха!

Он замолчал, замолчала и Катарина. Надо было сразу догадаться, что Хоэль заупрямится. Ох уж эта мужская гордость

— Хорошо, — сказала она, обнимая мужа, — пусть Офико будет моим конем. Когда-нибудь ты разбогатеешь, и я продам его тебе

— Разбогатею? — саркастически переспросил Хоэль, но обнял Катарину и прижал к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание.

— А пока, будь добр, позаботься, чтобы моего коня устроили, как он этого заслуживает. Необыкновенно красивый конь. Только почему у него такое странное имя?

На губах Хоэля мелькнула слабая улыбка:

— Этот поганец сначала от меня нос воротил. Наверное, тоже кичился своей благородной кровью. Вот и назвал его Мордоворотом.

— Мне всегда нравилось твое остроумие, — подбодрила его Катарина. — А теперь — иди. Офико заждался, а мне и правда надо отдохнуть.

— Отдохнуть до вечера, — поставил он условие, уже горя нетерпением, лаская шею и плечи Катарины.

— Хотя бы до вечера, — она поцеловала его на прощанье, заперла двери, а потом с улыбкой смотрела, как Хоэль выскочил из дома и добрых четверть часа обнимался с Офико — почти с такой же страстью, как обнимал жену.

«Мужчины» — подумала она, раздеваясь и падая в постель. Блаженная усталость навалилась, и Катарина уснула крепко и без сновидений.

Жизнь в Каса-Пелирохо изменилась. Впрочем, сказать это было бы не совсем верно и слишком просто. Жизнь в Каса-Пелирохо изменилась волшебно, удивительно, встала с ног на голову. Или, наоборот, утвердилась ногами на земле?..

Катарина чувствовала себя, как птица, что расправила крылья и взмыла в небо. Лусия плакала, умоляя ее одуматься, но Катарина не понимала ее слез. Одуматься? Да она, наконец, одумалась! А ей предлагают снова превратиться в куклу, у которой нет ни души, ни сердца, ни тела.

Да, речь и о теле! Она еще слишком молода, чтобы похоронить себя. Столько лет во вдовьих одеждах — столько лет жизни потеряно. Но Катарина не жалела. Стоило пережить столько потерь, столько одиноких тоскливых ночей, чтобы встретить Хоэля. Скажи ей кто-нибудь полгода назад, что она будет так страстно и искренне любить мужчину, который только недавно научился читать и писать, а о правилах поведения в обществе имел весьма смутные представления — она бы расхохоталась лгуну в лицо.

Ведь мужчина должен быть истинным рыцарем (так считала она тогда) — на белом коне, в сверкающих латах, галантный, томно вздыхающий о предмете свой любви!

Но ее рыцарь оказался совсем иным — вовсе не галантным, и без сверкающих лат. А коня ему и вовсе пришлось продать. Только кому нужна внешняя мишура? Глупышкам, не знающим жизни. Ведь главное — не лоск, и не правильность речей. Главное — что в сердце огонь, а душа без гнильцы. Главное, чтобы мужчина был надежной стеной, а не декоративной расписной ширмой. А Хоэль был именно стеной — надежной, крепкой, за которой можно спрятаться, к которой можно прижаться, впитывая каменную силу.

Это был их медовый месяц, и они проживали его, как юные влюбленные — дурачась, играя и предаваясь самым изысканным наслаждениям. Они ездили на пикники, и Катарина возвращалась такой уставшей, словно охотилась на медведя, а не наслаждалась вином и фруктами на поляне или взгорочке, а Хоэль только посмеивался, глядя на жену горящими глазами. Они гуляли по саду, украдкой целуясь в розах, сидели на лужайке перед беседкой, и Катарина читала мужу стихи или пьесы, а он внимательно слушал, но иногда начинает валить жену на траву прямо посреди особо трагической сцены. Они не пропускали ни одной пьесы дона Гарсиласо и ходили на другие уличные представления, арендуя балкончик с видом на площадь. Теперь Катарина не прятала лица, а на соседних балконах начали появляться другие благородные донны, вдруг посчитавшие, что то, что не зазорно герцогине дель Астра, может быть весьма интересным и для них.

После слушанья о фиктивности брака Катарина, опасавшаяся, что вся Тьерга отвернется от них, в первое же утро получила столько приглашений, добрых пожеланий и писем сочувствия, что сначала расценила это, как шутку. Но, поразмыслив, пришла к выводу, что высший свет не терпит нарушения приличий, если только эти приличия не нарушаются особами знатными, богатыми и красивыми. А они с мужем были именно такими, и весь мир принадлежал им, и она намеревалась воспользоваться всеми благами этого мира. Тем более что так долго была их лишена.

Продолжали они с мужем и полюбившуюся пикантную игру — Катарина дразнила Хоэля, показывая красивое белье украдкой и в самых неподходящих местах. Однажды она умудрилась продемонстрировать Хоэлю новые чулочки за завтраком, прямо при Лусии, которая ничего не заметила и удивленно захлопала глазами, когда Хоэль вдруг вспомнил, что ему срочно необходимо поговорить с женой и утащил Катарину прямо от заварных пирожков с вишневым вареньем. Утащил, естественно, в спальню.

Супруги вернулись через четверть часа, стараясь сохранять серьезный вид, но Лусия онемела от ужаса, увидев, что прическа Катарины растрепалась, а ворот платья надорван.

Разговор между подругами не замедлил состояться сразу же после завтрака, и Лусия, захлебываясь слезами, схватила Катарину за руку.

— Он превращает тебя в такое же животное, как сам, — говорила компаньонка. — Дон Тадео приходил вчера, хотел видеть тебя Он так страдает Он не верит, что ты живешь с этим мужланом и надеется, что ты скоро разведешься Он хочет на тебе жениться

— Хочет жениться? — усмехнулась Катарина, нетерпеливо поглядывая в окно, где прогуливался среди розовых кустов Хоэль, дожидаясь, когда она выйдет. — Неплохо бы дону Тадео сначала спросить меня — хочу ли я стать его женой. А не сплетничать.

— Сплетничать?! — воскликнула Лусия. — Дон Тадео спрашивал у меня о тебе, он так любит тебя, он настоящий благородный человек, а этот этот

— А этот — мой муж! — сказала Катарина резко. — И не надо говорить о нем плохо в моем присутствии, если ты дорожишь моим добрым к тебе отношением.

— Он и правда околдовал тебя — прошептала Лусия, с ужасом распахивая глаза.

— Околдовал? А ты не думала, что я всего лишь стала самой собой? И это заслуга Хоэля. Ведь всех вас устраивало, что я похоронила себя во вдовьем платье.

— Дона Тадео не устраивало.

— Оно и видно, — Катарина покривила губы. — Пойми, Лусия, настоящий мужчина не станет ждать. Он придет и возьмет. Вернее, протянет руку — и женщина сама упадет в нее. Дон Тадео слишком долго ждал, теперь пусть попытает счастья с кем-то другим, — и она упорхнула в сад, к своему настоящему мужчине.

Что касается Хоэля — он был счастлив, и однажды сказал Катарине:

— Чем же я так выслужился перед небесами, раз они настолько расщедрились? Дали мне красивую и умную жену, еще и добрую, как ангел.

— Убеждена, что все и правда неспроста, — ответила ему Катарина со смехом. — Но добрые дела потому и вознаграждаются, что ты о них забываешь. Помнишь Писание? Пусть правая твоя рука не знает, что творит левая.

— Возможно, ты и права, — взгляд Хоэля затуманился. — Только бы это не кончилось.

— Это не кончится до самой смерти, — пообещала ему Катарина, обвивая его шею руками и целуя его щеки, глаза, губы. — Потому что только смерть мы не сможем победить, а с остальным справимся. Но не надо грустных мыслей. Не теперь, когда мы так счастливы.

28.

Смертельные сладости

После памятного слушанья, мачеха не появлялась, но каждую неделю присылала Катарине короткие записки о том, как идут дела в замке дель Астра, передавала приветы и добрые пожелания от Фабиана и Фелисаны. Катарина не слишком этому верила, но прочитывала все письма и даже иногда отвечала — по две строчки, по три, сообщая ничего не значащие новости, желая доброго здоровья всей семье.

Но однажды среди утренних писем она обнаружила записку от сводной сестры. Написанная второпях, на смятой бумаге, она пестрела расплывчатыми кляксами, подозрительно похожими на капавшие слезы. В записке Фелисана умоляла Катарину прийти в портик Аглавры, чтобы поговорить. «Это важно, пожалуйста! — писала она. — Меня хотят отправить в монастырь! Помоги! Только сохрани все в тайне!».

Катарина перечитала записку трижды. Неужели, донна Флоренсия решила-таки отправить дочь в монастырь? У Фелисаны отвратительный нрав, и красотой она не отличается, но разве это повод, чтобы наказывать девушку так жестоко?

После смерти второго мужа Катарина тоже подумывала принять монашеский постриг, но тогда горе говорило за нее, а у Фелисаны не было никакого горя, да и желания уходить от мира тоже нет.

Поразмыслив, Катарина решила встретиться с сестрой и сказал об этом Хоэлю. Тот передернул плечами, но возражать не стал, заметив, что с трудом верит этой записке и, скорее всего, девица опять начнет выклянчивать деньги.

До портика Аглавры было недалеко, возле городского парка, где обычно встречались влюбленные — в сумерках, тайно, а нем портик, обычно, пустовал. Катарина решила отправиться туда пешком. Погода была чудесная, а прогулка обещала быть еще чудесней. Пройдя берегом пруда, Катарина остановилась возле белых колонн и оглянулась. Фелисана написала, что будет ждать ее здесь. Может, она внутри? Спасается от солнца?

В портике ее и в самом деле ждали. Но не Фелисана.

Катарина остановилась, как вкопанная, обнаружив Фабиана, наслаждавшегося тенью и прохладой. Он сидел на мраморной скамейке и встретил Катарину довольной улыбкой.

— Как хорошо, что ты пришла, сестренка, — сказал он и подошел, чтобы ее поцеловать.

От поцелуев Катарина уклонилась и строго спросила:

— Встречу мне назначила Фелисана. Где она?

— Чанита? — Фабиан пожал плечами. — Наверное, в замке. Пялится на себя в зеркало или сделала из тряпок куклу, похожую на тебя, и втыкает иглы в сердце.

— Что за грубости ты говоришь?! — возмутилась Катарина.

— Моя сестра тебя ненавидит, — сказал Фабиан, постепенно тесня ее вглубь портика, — моя мать тебя ненавидит, но я — совсем другое дело, Кэт.

— Не понимаю тебя, — Катарина не желала этого разговора, и лучше бы Фабиану сейчас замолчать, но он молчать явно не собирался. — Не хочу разговаривать об этом, — сделала она еще одну попытку остановить его. — Я получила записку, что Фелисану хотят отправить в монастырь

— Записку она написала под диктовку матушки, — усмехнулся Фабиан, — и даже посидела над чашкой с луком, чтобы поплакать погорше. И ведь подействовало. Неужели ты так наивна, Кэт, что не видишь, что это — две змеищи? Они только и хотят, что вцепиться в твое состояние.

— Хорошо наговаривать за спиной, — ответила Катарина, делая попытку уйти, но Фабиан преградил ей дорогу.

— Сколько ты будешь прятаться от правды? — он хотел взять Катарину за плечи, но она предостерегающе вскинула руку. — Прости, тогда я был вне себя. Но этому есть причина.

— Нет никакой причины, почему ты должен вести себя так буйно, — Катарина попыталась обойти его. — Просто не вмешивайся в мою жизнь, Фабиан, и дай мне пройти

— Я люблю тебя, всегда любил!

Он рассчитывал поразить Катарину, но женщина только устало опустила ресницы:

— Не говори глупостей, — сказала она.

— Это не глупости, Кэт!

— Ты забыл, что мой брат, и что я замужем?

— Только это тебя останавливает? — спросил он, все же хватая ее за плечи. — Мы не родные по крови, а этот муж — я не верю, что он твой муж по-настоящему! Скажи, что все это — представление, чтобы позлить мою мать! Что ж, шутка удалась! Ты бы знала, как ее перекосило! До замка она еще держалась, а уж там надавала оплеух всем служанкам.

— Насколько помню, ты почему-то тоже покинул зал суда не в лучшем настроении, — Катарина освободилась от его хватки и сделала несколько шагов к выходу из портика, но Фабиан схватил ее за талию и притиснул к колонне.

— Я чуть с ума тогда не сошел, — прошептал он, наклоняясь к женщине.

— Если сейчас меня не отпустишь, получишь пощечину, — пообещала Катарина. — И я скажу о твоем поведении Хоэлю, он

— Твой Хоэль ничего не сможет сделать, — сказал Фабиан с плохо скрываемым злорадством. — Поэтому тебе лучше поискать защиты у другого мужчины.

— У тебя? — холодно усмехнулась Катарина, упираясь ладонями ему в грудь. — Вот уж сомнительно. Пока я не вижу никаких причин, которые могут помешать моему мужу снова подправить тебе нос. Отпусти, Фабиан!

Он отпустил, и донна быстро пошла прочь, поправляя кружевную накидку.

— Можешь не торопиться, — сказал сводный брат вслед. — Матушка уже наверняка накормила твоего конюха особыми пирожными — «с любовью от семейства Кардона». Твой четвертый муж отправиться следом за первыми двумя и за Анджело К ангелам! Если таких, как Доминго, допустят в рай.

— Что ты сказал? — Катарина остановилась и обернулась, холодея от дурных предчувствий.

— Ты не расслышала? — Фабиан, довольный, что смог произвести впечатление, подошел к ней нарочито медленно. — Неужели ты не поняла, Кэт, что твои мужья умирали не сами по себе? Это были не несчастные случаи — это были убийства.

— Убийства? — откликнулась Катарина эхом.

— Это все придумала матушка, — с удовольствием поверял ей брат. — Чаниту никто не хотел в жены — а за тобой волочились лучшие люди королевства. Только что делать, если бычков много, а дойная телочка всего одна? Правильно! Выдать ее замуж несколько раз! Причем, муж должен быть круглым сиротой и очень богатым. Ведь деньги — к деньгам.

— Ты клевещешь, — произнесла Катарина, побледнев. Луис утонул в ванной, Серхио оступился

— А у Анджело, внезапно, скрутило живот, — подхватил Фабиан с издевкой. — Как же ты наивна, но это от доброты. Потому я тебя и полюбил, Кэт. Ты так не похожа на этих змей, что хотят только денег. Золото, платья — только о них они и думают, а ты другая

— Луис утонул в ванной! — закричала Катарина. — Это был несчастный случай! А Анджело

— Очень легко утопить человека даже в ванной, если действовать быстро и с умом. Берешь его за ноги и сильно дергаешь. И все, ничто не спасет. А чтобы человек оступился с обрыва — достаточно лишь подтолкнуть его. Чуть-чуть, и силы прилагать не надо. Женщина с этим справится играючи. А уж отравить

— Анджело?.. — Катарина так и впилась взглядом в лицо Фабиана.

— Прием у губернатора, — подсказал Фабиан, наслаждаясь произведенным эффектом. — Вспомни — матушка нечаянно толкнула твоего третьего мужа, и он расплескал бокал с вином

Миг — и Катарина перенеслась мыслями в тот вечер — столько времени прошло, но она помнила губернаторский бал. Последняя радость ее прежней жизни. Тогда она считала, что счастлива, что любит и любима Они с Анджело берут по бокалу, чтобы охладиться после танцев, подходят донна Флоренсия и Фелисана Мачеха спотыкается и хватает Анджело за руку, он выплескивает вино на камзол Бурные извинения, охи, причитания Катарина смеется, мачеха пытается промокнуть винное пятно на одежде Анджело платочком, а Фелисана Она говорит: «Давайте подержу ваш бокал, добрый дон», — и Анджело передает ей бокал Несколько минут суеты, а потом Анджело берет бокал из рук Фелисаны, благодарит и допивает остатки вина за здоровье семьи дель Астра.

— Вижу, ты поняла, — Фабиан кивнул, кривя губы в усмешке. — Они ловко все провернули, эти две ведьмы.

— Что с Хоэлем? — прошептала Катарина, чувствуя слабость во всем теле.

— Матушка отправилась к вам с визитом, — пояснил Фабиан. — Пирожные по семейному рецепту Кардона. Кстати, ты не знала, что мой покойный папаша спустил все деньги на алхимию? Пытался открыть философский камень, дурак. Золота мы так и не увидели, но от него осталась целая коллекция ядов. Одним из них матушка и отравила папашу, чтобы не мешал ее планам. А планы у нее — грандиозные!.. Она хочет все состояние дель Астра.

Катарина больше его не слушала.

— Хоэль! — она хотела бежать, но Фабиан поймал ее за локоть.

— Ты все равно опоздала! — прошипел он. — И ты не сможешь противостоять им. У тебя нет ни хитрости, ни жестокости, ты проиграешь. А я не хочу, чтобы ты умирала. Но ты будешь следующей, Кэт. Больше тебя нельзя будет продать, брак с Доминго признан действительным. Поэтому матушка избавится сначала от Доминго, а потом наступит твоя очередь. И она останется единственной наследницей Но я не хочу твоей смерти, Кэт. Убежим, скроемся, уедем туда, где нас никто не знает Возьмем другое имя, будем жить в свое удовольствие, наслаждаясь богатством и любовью Я так давно люблю тебя, я заслужил награду

Она наградила его крепкой пощечиной, вырвалась из цепких пальцев и помчалась к Каса-Пелирохо, подобрав юбки едва не до колен, чтобы бежать быстрее.

— Беги, беги! — крикнул Фабиан, останавливаясь на пороге портика и потирая щеку. — Поплачь, подумай, а потом вспомни, что я тебе говорил!..

Жители Тьерги испытали новое потрясение, когда герцогиня дель Астра пролетела по улицам города, как будто торопилась на пожар. Впрочем, даже пожар не мог извинить женщину, которая держала юбки так, что любой мог созерцать ее щиколотки, икры, а порой и колени!.. Дамы потрясенно ахали, а мужчины остались очень довольны, хотя некоторые и поспешили поддакнуть своим чопорным женам о безнравственности некоторых.

— Боже! Теперь я убедилась, что этот последний муж и в самом деле оказывает на нее дурное влияние, — сказала донна Рената, которая как раз принимала гостей, и все готовились выпить охлажденного лимонада в беседке, в саду. — Какое бесстыдство! И чулки у нее — ажурные до самого верха!..

Приглашенные дамы закивали, но проводили герцогиню не осуждающими взглядами, а ревнивыми — на них самих были надеты чулки без ажура и кружев. Все так добропорядочно, чинно и невообразимо скучно!..

— Даже не поздоровалась, — вознегодовала донна Рената. — И куда, помилуйте, она так спешит?

— Наверное, к мужу, — ехидно улыбнулась донна Манана.

Дамы дружно замолчали, и можно было не сомневаться, что каждая как наяву увидела четвертого герцога дель Астра — такого грубияна, такого мужлана и такого притягательного дикаря!..

— Эти чулки оскорбляют взор, — кисло сказала донна Азуссена.

— Позволю себе не согласиться с вами, дорогая, — возразил ее муж, пряча усмешку. — И ножки, и чулки настолько прекрасны, что их демонстрация едва ли может по-настоящему оскорбить чей-то взгляд.

Донна Рената воззрилась на мужа с возмущением, но он только пожал плечами и заговорил о погоде.

Вбежав в Каса-Пелирохо, Катарина еще во дворе столкнулось с Эбрурио — он как раз нарезал цветов и торжественно нес букеты в дом, чтобы расставить их по вазам. Увидев запыхавшуюся и растрепанную от быстрого бега хозяйку, он удивленно приподнял брови и не сразу догадался уйти с ее дороги.

— Где мой муж? — еле выговорила Катарина, пытаясь отдышаться.

— Ждет вас в гостиной, — ответил слуга. — Вы желаете чаю? Или апельсиновой воды?

— Нет, благодарю, — с сердца Катарины словно свалился камень. Фабиан мог солгать, оговорить мачеху, просто чтобы заставить Катарину поволноваться.

Она уже взялась за дверную ручку, когда Эбрурио сказал:

— Приехала донна Флоренсия, она тоже в гостиной, могу я спросить

Но Катарина не дослушала.

Хоэль и донна Флоренсия сидели за столом, в гостиной, и беседовали с таким взаимовежливым видом, словно были самыми добрыми друзьями на свете. Хоэль как раз заканчивал фразу:

— надеюсь, мы друг друга поняли и больше недоразумений не будет.

— Я тоже на это надеюсь, добрый дон, — сказала мачеха, с достоинством кивнув.

Оба они обернулись, посмотрев на Катарину, и та увидела, как лицо мужа просияло, а лицо мачехи превратилось в непроницаемую маску. На столе стояли бокалы с лимонадом, и блюдо, на котором лежала всего одна круглая конфета — желтая, как цыпленок. Такие конфеты называют «Желтки святой Терезы», и готовятся они в городе Авиле, из свежайших куриных яиц, пряностей и ароматного сиропа. Даже от порога Катарина почувствовала запах корицы и лимонной цедры.

— А вот и донья Кошечка, — сказал весело Хоэль.

— В знак извинений я принесла вам сладости, — благодушно сообщила донна Флоренсия, — но твоему мужу, Катарина, они так понравились, что он съел почти все.

— Не мог удержаться, — подтвердил Хоэль, — подъел эту амброзию подчистую. В детстве любил «Желтки святой Терезы», просто с ума сходил. И теперь не могу без них, ты уж прости.

— Удивительные конфеты, — сказала мачеха, кивая. — Такие нежные, но насыщают, как основное блюдо. Рассыпаются на языке, но и тают. А ты не хочешь, Катарина?

— Нет, — тут же заявил Хоэль, забирая конфету, — это только мое. А что с тобой, донья Кошечка? Сама на себя не похожа. Приведение увидела?

Катарина, совсем задохнувшись от бега и волнения, поняла, что безнадежно опоздала. Она бессильно прислонилась к косяку, и глаза наполнились слезами.

— Как вы могли? — только и спросила она у мачехи.

— Что такое?! — Хоэль вскочил. — Что случилось?!

— Скорее зовите врача! — Катарина забилась в рыданиях, и Хоэль, швырнув конфету на поднос, бросился утешать жену. Он пытался обнять ее, но Катарина вырывалась. — Фабиан все мне рассказал! — выкрикнула она в лицо мачехе. — Как можно?!. Так жестоко!..

— Не понимаю, о чем ты, — сказала донна Флоренсия очень спокойно, но рука ее тихонько поползла по столу по направлению к подносу.

— Фабиан рассказал?.. — Хоэль вдруг подался вперед, оставив Катарину, и схватил желтую конфету прежде, чем донна Флоренсия дотянулась до нее.

Пальцы мачехи схватили пустоту, а Хоэль, посмеиваясь, закинул желтый шарик в рот и энергично задвигал челюстями.

— Не ешь! — Катарина бросилась к нему, но он ободряюще подмигнул.

— Так вы меня вздумали отравить, донья? — спросил он, облизывая пальцы. — А я-то думаю, с чего такой странный вкус М-м-м Но замечательно. Черт побери! Очень хороши конфетки. Сами делали?

Катарине казалось, что она сходит с ума, но лицо мачехи вытянулось, она смотрела на зятя, приоткрыв рот, и мгновенно превратилась из уверенной в себе благородной и величественной донны в немолодую обрюзгшую женщину.

— Это заслуживает отдарка, — пообещал Хоэль. — Я вам тоже что-нибудь в ближайшие дни пришлю.

Донна Флоренсия медленно поднялась из-за стола, бочком прошла к двери и стрелой помчалась по коридору. Хлопнула входная дверь, каблуки простучали по крыльцу — и стало тихо.

— Врача, надо скорее позвать врача! — Катарина прижала ладони к щекам. — Я прикажу, чтобы послали за доном Адальберто — он самый искусный! А тебе надо выпить молока! — и она куда-то побежала, почти не соображая, что делает, но Хоэль поймал ее за локти и прижал к себе.

— Прекрати суетиться, — он улыбался и погладил Катарину по голове. — Ничего со мной не случится, все ерунда.

— Ерунда?! — ахнула она. — Надо поскорее распознать яд!

— Думаю, это был мышьяк, — сказал Хоэль беззаботно. — У него такой особый привкус Я сразу подумал: а желточки-то с мышьяком. Привет от святой Флоренсии! — и расхохотался.

— Не кощунствуй — Катарина смотрела на него и думала, что это не она сошла с ума, а ее муж спятил. — Как ты можешь говорить об этом так спокойно?..

— О святой Флоренсии? — усмехнулся он.

— О яде! — крикнула Катарина, теряя терпение.

— А чего волноваться? — он пожал плечами. — Лучше скажите, как там встреча прошла с сестричкой? Значит, они специально тебя выманили Хитры, ничего не скажешь. Ничего не ешь больше от своей семейки.

— Хоэль!! — голос Катарины зазвенел.

— Спокойно, душечка, — он обнял ее, прижимая крепко, но бережно, как самую огромную драгоценность, — за меня не переживайте. Я столько всего лопал в своей жизни, что крысиный яд меня не возьмет.

— О чем ты говоришь? — она молитвенно протянула к нему руки. — Надо скорее врача

— Не надо, — он легонько встряхнул ее, чтобы привести в чувство. — Подумай сама — мы тут с милой доньей Флоренсией сидели около получаса и я все время жрал эти проклятые конфеты. Кстати, они и в самом деле вкусные, проходимцы желтые Так вот, когда происходит отравление мышьяком, через полчаса человек валяется в судорогах, мается животом и от жажды. Но ты же видишь, что со мной все в порядке.

— Значит, в конфетах нет яда? — спросила Катарина, совершенно потерявшись.

— Нет, яд-то там был, наверняка, — Хоэль задумчиво потер подбородок. — Ты же заметила, как ведьму перекосило — она ждала, что я помру у нее на глазах.

— У меня сейчас голова лопнет, — сказала Катарина, усаживаясь на стул, где только что сидела мачеха.

— Тебе надо освежиться, — сказал Хоэль. — Но на всякий случай, лимонад мы выльем, — он взял кувшин с напитком и без смущения выплеснул его в окно. — Сейчас принесу чего-нибудь холодненького. Ты совсем запыхалась! Разве прилично благородной донье так бегать? Да еще по жаре?

Он шутил, но Катарина тревожно всматривалась в его черты, холодея от ужаса, представляя, что вот сейчас Хоэль — ее Хоэль! — почувствует дурноту, потом захочет прилечь — и никогда больше не встанет. Но он выглядел отменно — глаза горели, на щеках играл румянец — и умирать, похоже, не собирался. Радость захлестнула ее волной, но потом к сердцу опять подобрался противный холодок.

Прошло четверть часа, и еще четверть, а Хоэль не выказывал никаких признаков отравления. Но Катарина не становилась спокойнее, а в ответ на болтовню мужа отвечала невпопад.

— Да что с тобой? — не выдержал он, наконец. — Сидишь с таким видом, будто только и ждала, что я помру.

— Бог с тобой, что ты такое говоришь, — Катарина смотрела на него и вдруг прищурилась. — Яд тебя не берет, после пыток ты выздоровел меньше, чем за неделю, даже сломанные пальцы срослись А еще я помню, как ты взял раскаленный котел голыми руками, и на пальцы не подул Да и порезы не заживают за сутки даже на — она хотела сказать «собаках», но вовремя поправилась: — даже на животных.

— Напридумывала, — он засмеялся. — Может, скажешь еще, что я демон во плоти? Э-э! Кошечка! Я же не слабосильный цыпленочек, вроде тебя. Я — солдат. Чего только не ел, и чего только не брал.

— Может и так, — согласилась Катарина, но голос ее звучал неуверенно.

В эту ночь Хоэль был особенно нежен, а неутомим — как обычно. Только всякий раз, когда оба взмывали на вершину любовного блаженства, он отстранялся от Катарины. Она вдруг вспомнила, что даже в самый первый раз, когда все было неистово-дико и безумно-прекрасно, он тоже покинул ее перед самым концом.

Когда он расслабленно рухнул на простыни, Катарина не смогла долго предаваться наслаждению. И сердцу снова стало холодно, а в душе поселился страх — мелкий, подлый, терзающий, как заноза.

— Хоэль, — позвала она тихонько.

— М-м-м? — спросил он сонно, придвигаясь к ней, чтобы обнять.

— Почему ты всегда от меня убегаешь? — спросила Катарина. — Ты не хочешь чтобы ты не хочешь, чтобы у нас были дети?..

Она сразу почувствовала, что сон покинул его. Свеча давно погасла, и в темноте муж затаился, став вдруг незнакомым, далеким. Катарина подумала, что они и вправду знакомы всего ничего, и почему же она решила, что этот мужчина — самый близкий для нее человек?

— Хоэль? — опять позвала она, и в ее голосе уже открыто прозвучал страх, которого она не смогла скрыть.

— Я здесь, — он обнял ее, и она с облегчением прижалась к его груди, чувствуя себя под надежной защитой, как если бы оказалась за пазухой у святого Иоиля.

— Зачем?.. — спросила она тихо, вдыхая крепкий мускусный запах, исходящий от мужского тела, лаская ладонью твердые мышцы на его плече. — Я люблю тебя, и я хочу

— Даже если ты меня хочешь, — шепнул он ей на ухо, — вряд ли ты хочешь детей от бывшего пеона, который убирал лошадиное дерьмо. Спи, — он поцеловал жену в висок, — скоро рассвет, а нежная донья еще не смыкала глаз.

Он сам уснул через минуту, а Катарина лежала без сна, глядя в потолок, пока не запели птицы. И на душе у нее было гадко, как будто ее обвинили во лжи, хотя она не сказала ни слова неправды.

29.

Спасти красавицу

— Ты такая задумчивая сегодня, — сказала Лусия, когда они с Катариной после завтрака расположились в гостиной — одна с рукоделием, другая с книгой.

Катарина смотрела в сад, облокотившись на подоконник, совсем позабыв об увлекательной истории, которую собиралась прочитать. Книга упала на колени, и только легкий ветерок шевелил страницы. Хоэль ушел в конюшню — кормить и чистить Офико, и даже здесь Катарина слышала зычный голос мужа и раскатистый смех. А ей было не до смеха.

Слова, сказанные вчера, больно задели ее. Вот значит, как он решил — ей не нужны дети от простолюдина. Даже не спросив — хочет она ребенка, не хочет, и если не хочет — то по каким причинам. А если решил, что дети ей не нужны, то зачем соблазнял так настойчиво?..

— Все хорошо, немного кружится голова, — ответила Катарина, хотя ничего хорошего в ее душе не происходило. Впервые она так глубоко и горько обиделась на мужа.

— Ты уверена? — спросила Лусия и поджала губы, всем своим видом заявляя, что она-то видит — все совсем не хорошо, и знает, кто тому виной.

— Абсолютно уверена, — Катарина скрыла раздражение, вызванное догадливостью подруги, и раскрыла книгу на нужной странице, а Лусия засновала челноком с такой скоростью и решительностью, словно плела веревку для Хоэля.

Вошла Агапита и мигом сообразила, что в гостиной сгущается гроза. Служанка исчезла на пару минут, и вернулась с букетом роз, который поставила на стол, и с чашкой шоколадных конфет, столь любимых Катариной.

В любое другое время лакомство обрадовало бы хозяйку Каса-Пелирохо, но сейчас она посмотрела на шоколад почти с неприязнью. Хоэль запомнил, что ей нравится, и озаботился порадовать, но лучше бы он порадовал ее откровенностью. И догадливостью. Значит, он думает, она взяла его в мужья, но не хочет семью? Только мужчина может разграничить любовь и семью. Хотя он же сказал «пусть вы и хотите меня» — значит, речь вовсе не о любви, а о страсти.

Катарина захлопнула книгу с таким стуком, что Лусия от неожиданности подскочила.

— И ты убеждаешь меня, что ничего не случилось? — спросила она скептически. — Можешь не говорить ничего, у тебя ведь теперь от меня тайны

«Всегда были», — подумала Катарина, но ничего не сказала.

Лусия выждала, надеясь, что подруга одумается и расскажет, что тяготит ее сердце, но Катарина молчала, и компаньонка дернула плечом:

— Съешь конфетку, — сказала она недовольно, — тогда хоть уныние с лица сойдет.

Конфеты и правда были великолепны — с вишневым ликером и ягодкой внутри. Катарина не заметила, как съела почти все, что принесла Агапита, и только потом встретила взгляд Лусии. Подруга смотрела ласково, с участием, и немного грустно.

— Все будет хорошо, — утешила она Катарину. — Все наладится, вот увидишь.

— Хоэль не хочет детей, — сказала Катарина, хотя совсем недавно не собиралась поверять Лусию в свои семейные тайны.

— Слава святой Терезе! — пылко сказала Лусия и с жаром перекрестилась. — Хоть на это у него хватило совести!

— О чем ты? — Катарина почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Ты рада, что у меня нет и не будет детей?

— Совсем нет, — ответила Лусия, возвращаясь к рукоделию. Она выглядела очень довольной, и Катарина вдруг испытала странное желание ударить ее до крови. — Но дети от него тебе и в самом деле не нужны. Подумай, какие разбойники могли бы у тебя появиться — разбойники, грубияны, невежи, не способные к учению

— Замолчи! — воскликнула Катарина, но Лусия с упоением продолжала, не замечая ее злости.

— Я приятно удивлена, если он понимает, что может все испортить своей дурной кровью. Еще бы убрался отсюда поскорее.

Катарина вскочила и швырнула в Лусию книгу, метя в голову. Книга пролетела мимо, но женщины одновременно вскрикнули и замерли от ужаса — Лусия не ожидала нападения, а Катарина испугалась того, что совершила.

— Что с тобой? — спросила Лусия дрожащим голосом.

— Не знаю, — Катарина села на стул и обхватила себя руками за плечи. — Мне холодно и страшно

Лусия опасливо подошла.

— У тебя жар, — сказала она встревожено, пощупав Катарине лоб. — Тебе надо немедленно прилечь.

Она крикнула на помощь Агапиту, и они вместе проводили Катарину в спальню, помогли переодеться и уложили в постель, сделав прохладную примочку, а потом Лусия бросилась звать врача.

К тому времени, как врач появился, Катарину била лихорадка, глаза женщины были открыты, и она что-то тихо бормотала. Лусия наклонилась послушать и обнаружила, что подруга декламирует стихи Гарсиласо де ла Васо.

— Что с ней? — спросила она, заламывая руки.

Но врач только отмахнулся, начиная осмотр.

В спальню ворвался Хоэль — в рубашке с распущенными на горловине вязками, лохматый, пропахший конским потом. Он в два шага пересек комнату, упал на колени перед постелью, схватил Катарину за руку и повторил тот же вопрос, что и Лусия:

— Что с ней?!

— Во-первых, потрудитесь выйти и помойтесь, прежде, чем вернуться, — сказал врач, бесстрашно отстраняя его, — во-вторых, дайте мне осмотреть больную.

Вопреки ожиданиям Лусии, грубиян Хоэль не начал буйствовать, не оскорбил врача, а покорно отошел в сторону. Но не вышел, а встал возле порога — бледный, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Осмотр занял полчаса, и все это время Лусия и Хоэль стояли рядом, не отрывая взглядов от Катарины. Она то проваливалось в забытье, то приходила в себя и тогда порывалась встать, бормоча, что ей нужно торопиться — но куда, они так и не поняли.

Наконец, врач ополоснул руки — ему полила из кувшина Агапита, и подошел к Лусии и Хоэлю, потирая ладони и явно собираясь сообщить нечто неприятное.

— Что с ней? — повторил Хоэль хрипло.

— Донна отравлена, — сказал врач. — Яд я диагностировать пока не могу, мне надо знать, что она пила и ела этим утром.

— Отравлена?! — Лусия пошатнулась, но Хоэль поймал ее за локоть, чтобы не упала.

— Обмороки прошу оставить на потом, — сказал он сквозь зубы. — Моя жена за завтраком ела то же, что я и донья Эстефане, — он кивнул на Лусию. — Но с нами все в порядке.

Агапита испуганно пискнула и зажала род ладонями. Все немедленно посмотрели на нее.

— Ты что-то знаешь? — Хоэль отпустил Лусию, отодвинул в сторону врача и пошел к служанке медленно, но та попятилась и заверещала уже в голос:

— Донна ела конфеты! Шоколадные конфеты с ликером! Но я ни при чем!

— Какие конфеты? Откуда? — Хоэль подошел к ней вплотную, и хотя даже не поднял руки, Агапита прикрыла голову, словно опасалась удара.

— Я взяла их в кухне! — затараторила она. — Но я не отравительница! Нет!

— Сейчас проверю, — сказал Хоэль обманчиво-спокойно. — Сам проверю. И не пытайся убежать.

— Но я не виновата! Не виновата! — разразилась рыданиями Агапита.

— Проверю, — Хоэль двинулся к выходу, но тут заговорила Лусия.

— Это я отнесла конфеты в кухню, — сказала она, опустив глаза. — Это был подарок.

— Вы? — Хоэль так и впился в нее взглядом. — С чего это вы расщедрились?

— Это не я — она смешалась и вдруг заплакала так же, как Агапита. — Это был подарок дона Тадео!

— Дон Тадео, — Хоэль выругался вполголоса и пристукнул кулаком по ладони.

— Разборки оставьте на потом, — строго сказал врач, правильно истолковав намерения герцога дель Астра. — Если конфеты еще остались, потрудитесь принести, чтобы я проверил их на наличие яда.

— Там осталась пара конфет — прошептала Лусия, промокая слезы платочком. — Я принесу

— Я принесу! — рыкнул Хоэль и вышел.

Он вернулся очень быстро, принеся две шоколадные конфетки на блюде.

Врач осмотрел их, понюхал, а потом со всеми предосторожностями разрезал пополам одну — запахло вишней и жженым сахаром.

В это время Катарина пришла в себя и попыталась приподняться на локте, но врач ей этого не позволил:

— Почему я в постели? — спросила она удивленно, запинаясь на каждом слове. — А почему вы покрасили мою комнату в красный?.. Это слишком ярко, от такого цвета болит голова

Все невольно посмотрели на стены — они были оклеены нежной голубой тканью, и в убранстве спальни не было ничего красного — разве что чернильница на столе, из розового родонита.

— Красный? Кэт, о чем ты?.. — пробормотала Лусия, глотая слезы.

— У нее галлюцинации, — догадался врач и снова занялся конфетами. — На вид — совершенно обыкновенные, — сказал он. — Надо скормить их ягненку, чтобы посмотреть на симптомы. Если ягненок погибнет

— Нам некогда ждать, когда сдохнет ягненок, — сказал Хоэль, посмотрев на Лусию так, что она отшатнулась и налетела спиной на стенку. — Сейчас я приведу дона Тадео, и он нам все расскажет, а ты, — он не сводил с Лусии глаз, — ответишь за все. И никуда от меня не сбежишь. Поняла?

Он вышел, не затворив дверь, а Лусия бессильно сползла на пол.

Тьерга вновь была потрясена, когда Хоэль Доминго, прозванный доном Драконом, бывший королевский генерал, а ныне герцог, промчавшись по улицам, как взбесившийся дьявол (и что за привычка у семейства дель Астра не ходить, как все порядочные люди, а бегать, сломя голову?!) ворвался в дом де Лара, раскидав слуг, которые пытались его остановить, а потом поволок бедного дона Тадео в Каса-Пелирохо, награждая тычками и затрещинами.

Дон Тадео пытался вырваться, но когда герцог схватил его за горло, попытки сопротивления прекратил.

Горожане наблюдали это возмутительное зрелище и гадали — что же произошло?

Кто-то предположил, что герцог узнал о связи жены с доном Тадео (ведь ни для кого не секрет, что де Лара был влюблен в Черную вдову, как мальчишка), а кто-то вспомнил, что видел врача — дона Адальберто, который бежал к дому герцогской четы. Тут же было придумано, что Катарина понесла от дона Тадео (а может, уже и родила), и герцог, оказавшись рогоносцем, решил казнить любовников.

Кто-то запоздало предложил позвать городскую стражу, но к тому времени герцог уже заволок де Лара в свой дом и плотно закрыл дверь.

— Что вы себе позволяете?! — возмутился дон Тадео, когда Хоэль втолкнул его в спальню Катарины.

Ответом ему был удар в живот, и дон Тадео рухнул, как подкошенный.

Лусия бросилась к нему на помощь, но Хоэль предостерегающе поднял указательный палец, и она остановилась, размазывая по лицу слезы.

— Нет необходимости в такой жестокости, — сказал врач, помогая дону Тадео подняться и сесть на стул.

— Есть необходимость побыстрее узнать о яде, — процедил сквозь зубы Хоэль. — Чем ты отравил мою жену, трус?! Отвечай, или я придушу тебя прямо здесь.

— Отравил?! — дон Тадео только сейчас увидел Катарину, лежавшую в постели.

Благородная донна наблюдала за происходящим с безмятежной улыбкой, и сказала, обращаясь к нему:

— Дон Тадео, а вы-то почему весь перемазались в крови? Или тоже убивали барашков?

— Каких барашков?.. — переспросил он потрясенно, даже забыв о своей собственной боли.

— Все говорят о том, что будут убивать бедных ягнят, — пожаловалась ему Катарина. Щеки ее горели, как алые розы, глаза блестели и казались темными, как агат. Пожалуй, она никогда не была так красива — страшной, мучительной красотой, смертельной красотой

— Не беспокойся, донья, мы не станем никого убивать, — заверил ее Хоэль, делая шаг к дону Тадео, — сейчас один трус расскажет нам, что он подсыпал в конфеты

— Что?! — завопил дон Тадео. — Вы с ума все сошли?! Что с Катариной?

— Объясняю, для непонятливых, — Хоэль надвинулся на него. — Ты передал конфеты для моей жены, в подарок. Они оказались отравлены. Или ты сейчас же говоришь врачу название яда, или я сейчас же скормлю эту последнюю конфету тебе.

— Какие конфеты?! Я ничего не передавал!

— Вот как? — Хоэль оглянулся на Лусию.

Та побледнела, глаза ее расширились:

— Но мне сказали — это от вас — пролепетала она. — Конфеты, окропленные святой водой, чтобы освободить Катарину от злых чар

— От меня?! — изумился дон Тадео. — Я ничего не отправлял!

— Человек — сказала Лусия растерянно. — Хромой он напомнил мне о нашем с вами разговоре в беседке и сказал, что раз я обещала вам помогать Боже! — она ахнула, схватившись за голову. — Какая же я идиотка, что поверила!

— Я никого не отправлял, — дон Тадео взглянул на Катарину. — Клянусь! Я не причинил бы ей зла! Никогда!..

— Время идет, — нетерпеливо напомнил врач. — Нам надо распознать яд, прикажите, чтобы привели молочного ягненка

— Дайте сюда! — Хоэль вдруг схватил оставшуюся конфету и сунул себе в рот.

Тут вскрикнули уже все четверо — Лусия, Агапита, дон Тадео и врач, а Катарина снова заговорила о милосердии к барашкам.

Врач бросился к ней, а остальные смотрели на Хоэля, как на безумца.

— По вкусу — шоколад, ликер и вишня, — ответил он, растирая языком конфету. — Я ничего особенного не чувствую. Только что ликер немного водянистый, не такой крепкий, как обычно бывает.

— Святой Дамиан! — ахнул врач. — Галлюцинации, лихорадка, яд без вкуса и запаха — скорее всего, ее отравили водой Тефаны.

— Что за вода, говорите прямо, — потребовал Хоэль.

— И скорее всего, яд добавили в ликер, — врач снова принялся осматривать разрезанную конфету. — Да, начинка не такая яркая, как положено быть вишневому ликеру Но что же вы наделали, добрый дон?! Теперь вы тоже отравлены!

— Спасайте мою жену, а за меня не беспокойтесь, — отрезал Хоэль. — Если это яд, дайте ей скорее противоядие.

Но врач бессильно развел руками:

— У меня нет антидота, чтобы спасти вас

— Что значит — нет? — Хоэль схватил его за грудки и встряхнул. — Ты лекарь или как?!

Агапита взвизгнула, дон Тадео попытался помешать, но Хоэль играючи оттолкнул его, отчего он рухнул обратно на стул, едва не свалившись на пол. Только врач даже не изменился в лице, глядя высокомерно:

— Считаете, если убьете меня, донне станет легче? Сомневаюсь.

Опомнившись, Хоэль отпустил его, а врач продолжал:

— Вода Тефаны или «Манна святого Николая из Бар» — придумка наших итальянских соседей. Страшный яд, шесть капель — уже смертельная доза. А донна Катарина приняла, как я думаю, гораздо больше шести капель. Удивительно, что она еще жива

— Где достать противоядие?! — заорал Хоэль.

Катарина тут же начала пенять ему, что повышать голос неприлично.

— Да, прости, милая, — сказал Хоэль покаянно и посмотрел на врача свирепо и зло.

— Только у королевского лекаря, — ответил тот с достоинством. — Это очень редкое снадобье, его умеют изготавливать лишь в столице. Я тут бессилен.

— В столице? — Хоэль хмыкнул. — Значит, я его принесу. Сиди здесь и смотри за моей женой.

— Но до столицы три дня пути, а донна Катарина едва ли переживет сегодняшнюю ночь, — сказал врач тихо, и Лусия заплакала, спрятав лицо в ладони.

— Мы сейчас же отправляемся! — дон Тадео вскочил. — У меня в конюшне самые быстрые андалузцы! Возьмем шестерых!

Хоэль оглянулся на него с раздражением:

— Сядь и помолчи. Я принесу противоядие, а ты будешь сидеть рядом с моей женой и следить, чтобы никто — ты слышишь? — чтобы никто не передал ей ни святой воды, ни конфет, ни благовоний. Понял? И особенно — чтобы к ней не подошел никто из ее поганой семейки. Уверен, это их рук дело.

— Клянусь, я никому не позволю к ней подойти, — дон Тадео смотрел на Катарину больными глазами. — Возьмите всех моих коней, я распоряжусь — он подошел к столу, хватая перо, но Хоэль его остановил.

— У меня лучший конь на этом свете, оставь своих кляч себе, — сказал он угрюмо. — А главное, не подпускай к Катарине близко вот эту дуру, — он указал на Лусию. — А вы, дон лекарь, напишите название противоядия и сделайте все возможное, чтобы моя жена дождалась меня.

— Хорошо, будем надеяться на лучшее, — пробормотал врач и взял перо и бумагу.

— Куда ты собрался? — всполошилась Катарина и села в постели, но Хоэль уложил ее на подушки. — Хочешь покинуть меня?!

— Нет, совсем нет, — успокоил ее муж. — Просто хочу привезти тебе подарок.

— Не надо подарков, — сказала она и улыбнулась, погладив его по щеке. — Не уезжай, Хучо. Я была так сердита на тебя, но теперь все неважно

— Я быстро, — сказал он, перехватывая и целуя ее руку. — Только дождись.

— Куда же я от тебя денусь? — усмехнулась она и закрыла глаза. — Ах, такая усталость

Врач тут же оттеснил Хоэля от постели, сунув ему записку.

— Делайте все возможное, — почти простонал Хоэль. — Пусть она меня дождется!

— Побеспокойтесь о себе, — бросил врач через плечо. — Вы тоже приняли смертельную дозу.

Хоэль хотел уйти, но дон Тадео остановил его и пожал ему руку.

— Восхищен вашим поступком, — сказал он. — Восхищен!

— Я не знала, я правда не знала! — взмолилась Лусия, бросаясь к ним. — Я хотела, как лучше

— Преданность дурака страшнее вражьей ненависти, — только и сказал Хоэль, после чего покинул спальню.

У постели Катарины остались трое — врач, дон Тадео и Лусия.

Врач хлопотал над больной, а дон Тадео и Лусия устроились в уголке, перешептываясь.

— Я потрясен, — говорил дон Тадео, — какая самоотверженность! Спрашиваю себя — смог бы я вот так безрассудно принять яд ради любимой?

Взгляд Лусии, устремленный на него, красноречивее всяких слов говорил, что она считает дона Тадео способным на любое благородство, но дон Тадео не заметил этого и продолжал:

— Безумец! Но героический безумец! Я буду молиться, я надеюсь, что они оба останутся живы, хотя не особенно в это верю.

Слезы опять потекли по щекам Лусии, и дон Тадео ласково погладил ее по руке:

— Не казните себя, вы ни в чем не виноваты.

— Это я убила ее, — Лусия уткнулась ему в плечо, содрогаясь от рыданий.

— Нет, это сделал жестокий и подлый человек, — утешил ее дон Тадео. — Дважды подлый, потому что воспользовался вашей преданностью и доверчивостью.

— Как я могла поверить

— Вы хотели помочь подруге.

— Я хотела помочь вам!..

— Тише! — осадил их лекарь. — Донне нужен покой.

Молодые люди замолчали, но дон Тадео не выпускал руки Лусии из своей.

День тянулся мучительно медленно, а когда к дому подъехала донна Флоренсия и потребовала, чтобы ее допустили увидеться с падчерицей, к ней вышел дон Тадео и в самых изысканных выражениях сообщил, что по рекомендации врача и по воле герцога дель Астра, никто не приблизится к Катарине, пока она больна.

— Больна?! Весь город говорит, что этот висельник убил мою бедную девочку! — возопила донна Флоренсия. — Вы не имеете права задерживать меня! Дайте мне увидеть ее! Я хочу знать правду!

Дон Фабиан и донна Фелисана, прибывшие вместе с матерю, решительно ее поддержали, а дон Фабиан попытался оттолкнуть дона Тадео, чтобы пройти, но дон Тадео неожиданно ответил ему метким ударом в нос — прямо на глазах у соседей, и при судебном капитане, который прибыл, вызванный жалобами.

— Никто не войдет без разрешения хозяина, — заявил дон Тадео. — И если мне понадобится шпага, я, не задумываясь применю ее, защищая этот дом. Заявляю вам, — он сделал полупоклон в сторону семейства донны Флоренсии, не обращая внимания на проклятья Фабиана, который пытался остановить кровь, и вопли Фелисаны, которая умоляла капитана вступиться за ее брата, — что донна Катарина больна, но в сознании и под присмотром опытного врача. Если желаете помочь — помолитесь о ее выздоровлении, и не мешайте.

— С каких это пор вы стали мальчиком на побегушках у бывшего конюха? — осведомилась донна Флоренсия, взглядом заставив Фелисану замолчать. — Что скажут ваши родители, а паче того — ваша уважаемая тетушка, когда узнают об этом?

— Уверен, они скажут, что нет ничего зазорного, чтобы служить тому, кто благороднее тебя, — сказал дон Тадео.

— Благороднее? — донна Флоренсия приподняла брови. — Вы, наверное, заговариваетесь, добрый дон?

— Благородство определяется не только кровью, дорогая донна, — последовал ответ. — Кроме крови есть еще душа, если вы помните о такой составляющей. А герцог дель Астра, смею заметить, обладает самой благородной душой, кроме, конечно же, его величества.

— Смотрю, он и вас обратил в свою веру, — заметила донна Флоренсия. — Сначала вы отдали ему женщину, а потом и сердце?

Этот едкий выпад остался без ответа, потому что в дело вмешался капитан Гаспар.

— Не пойму, — обратился он к дону Тадео. — Вы говорите о благородстве герцога, но не вас ли он совсем недавно волок по Тьерге на пинках?

— Это была всего лишь дружеская шутка, — возразил дон Тадео, не моргнув глазом.

— Дружеская? — не поверил капитан. — Свидетели говорят, что он душил вас, а вы звали на помощь.

— Боюсь, мы немного перебрали фалернского за завтраком, — повинился дон Тадео. — Приносим извинения, что побеспокоили, и я готов оплатить все судебные издержки.

Донне Флоренсии пришлось убраться ни с чем, а дон Тадео, любезно распрощавшись с капитаном, вернулся в Каса-Пелирохо, где его ждала заплаканная Лусия.

Миновал вечер, спустилась ночь, но в Каса-Пелирохо никто не спал. Слуги молились за свою хозяйку, а Катарине становилось все хуже. Она лежала без сознания, и врачу приходилось разжимать ей зубы, чтобы влить очередную порцию подкрепляющей микстуры, а сам дон Адальберто становился все мрачнее и мрачнее.

— Боюсь, до утра она не дотянет, — сказал он дону Тадео.

Лусия горестно застонала, и дон Тадео обнял ее.

— Будем молиться, — сказал он. — Больше нам ничего не остается.

Было три часа пополуночи, когда дверь в спальню распахнулась, и на пороге появился Хоэль. Лусия вскрикнула, а он, не обращая на нее внимания, шагнул к постели, с тревогой вглядываясь в бледное лицо жены. Хоэль был в штанах и рубашке, босой, и держал деревянную шкатулку с вырезанным на крышке святым Пантелеймоном.

— Антидот! — врач выхватил шкатулку у Хоэля и извлек из нее флакончик толстого стекла.

— Она жива? — спросил Хоэль, но ему никто не ответил, потому что врач налил в ложку привезенное снадобье, а Лусия бросилась поднимать Катарине голову, чтобы не пропало ни капли драгоценного лекарства.

— Надеюсь, это поможет, — врач осторожно влил снадобье в рот больной, — как вам удалось доставить антидот так быстро?!

Хоэль пробормотал что-то о том, что андалузцы творят чудеса.

— То, что вы живы — не меньшее чудо, — сказал дон Тадео. — Надеюсь, сами вы тоже приняли противоядие?

— Да, — промычал герцог, глядя на жену. — Ей лучше?

— Теперь все в руках Господа, — ответил врач.

— Вы сделали все возможное, чтобы спасти ее, — сказал дон Тадео.

— Если она умрет — глухо начал Хоэль.

— Если это случится, она все равно останется счастливейшей женщиной на свете, — перебил его дон Тадео. — Ведь она любила вас всю жизнь, а если ты так долго ждал свою любовь и, наконец, получил ее — за это и умереть не жалко.

— Ты что несешь? — Хоэль посмотрел на него подозрительно.

— Но ведь это вы спасли ее

— Еще не спас, — сказал он с досадой.

— Вы спасли ее много лет назад, — пояснил дон Тадео. — От наемников, которые напали на нее, когда она ехала к отцу.

— С чего ты взял? — изумился Хоэль.

— Она сама мне рассказала. Что была слишком глупа и бесстрашна, и отправилась к отцу без надлежащего эскорта, на них напал отряд из двадцати человек, но появились вы и обратили врагов в бегство.

— Я спас ее?!.

— Так она сказала. Именно поэтому она и спасла вас от казни. Я думал, — дон Тадео чуть заметно вздохнул, — что это всего лишь чувство благодарности. Но потом понял, что тут нечто иное.

— Что же? — спросил Хоэль почти тупо. Казалось, он никак не может уяснить, о чем идет речь.

— Это любовь, — дон Тадео вдруг похлопал Хоэля по плечу, как закадычного друга. — Это, несомненно, любовь.

Но Хоэль не оценил этого жеста и, по-видимому, даже его не заметил.

— Сарагоса — прошептал он потрясенно.

— Что? — переспросил дон Тадео, не расслышав.

— Какой же я непроходимый дурак — это была Сарагоса! Ведь я видел этого чертового серебряного дракона в ее шкатулке!

— Вам бы лучше помолиться, а не поминать чертей, — осадил его врач.

— Прошу прощения, — пробормотал Хоэль и встал на колени, присоединяясь к Лусии, которая уже давно перебирала четки и шептала молитву за молитвой.

30.

Серебряный дракон

Катарина открыла глаза и сначала увидела голубую стену своей спальни.

«Я спала очень долго, и мне снились кошмары», — подумала донна, чувствуя, что совсем не желает вставать. Во всем теле ощущались болезненность и слабость, и Катарине казалось, что стоит только пошевелиться — как она развалится на кусочки.

Что-то тяжелое придавило ее правую руку, и пальцы совсем затекли. Катарина попыталась пошевелить ими, но ей это не удалось. Опустив глаза, она обнаружила, что Хоэль улегся головой на ее ладонь и спит, встав у кровати на колени. Волосы его были растрепаны и сейчас походили на разоренное птичье гнездо.

Катарина тихонько засмеялась, до того ей показалось забавным подобное сравнение, и Хоэль сразу же вздрогнул и поднял голову.

— Как ты? — спросил он, жадно всматриваясь в лицо жене.

Белки глаз у него были красными, как после бессонной ночи. В комнате было темно — горел только светильник, но Катарина слышала пение птиц — значит, сейчас не ночь?

— Она пришла в себя? — раздался надтреснутый мужской голос. — Отойдите же, дайте мне посмотреть.

И Хоэль тут же поднялся, уступая человеку в черной шапочке.

— Дон Адальберто! — узнала врача Катарина. — Что со мной?

— Судя по тому, что вы очнулись — уже ничего страшного, — проворчал врач.

После подкрепляющей микстуры и еще одной дозы противоядия, Катарина, наконец, узнала, что произошло.

— Я помню только, что ела эти проклятые конфеты, а потом вдруг страшно разозлилась на Лусию — произнесла она, с ужасом глядя то на Хоэля, то на врача.

— Одно из действий яда — от него закипает желчь, — пояснил дон Адальберто. — Приступы ярости весьма типичны при отравлении водой Тофаны.

— Водой Тофаны?! — воскликнула Катарина, которая слышала рассказы о том, что творит этот яд.

— Его добавили в твои любимые шоколадные конфеты, — сказал Хоэль.

— В конфеты?! Но кто?..

— Есть у меня пара мыслишек, — сказал муж сдержанно.

— Оставляю вам подкрепляющую микстуру, — врач обратился к Хоэлю, — будете давать по чайной ложке каждые два часа. На всякий случай, дайте еще ложку антидота, если появятся головокружение или горячка. Цените вашего супруга, донна, — сказал врач на прощание. — Ради вас он меньше, чем за сутки преодолел путь до столицы и обратно. Только благодаря ему мы распознали яд и сумели раздобыть противоядие.

— Я благодарна ему всей душой, — сказала Катарина.

Хоэль взял ее за руку и поцеловал в ладонь, но едва дверь за врачом закрылась, женщина отдернула руку.

— Не хочешь ничего объяснить? — спросила она, и так как муж молчал, опустив голову, продолжила срывающимся голосом: — Неуязвим ни для яда, ни для кинжала, за считанные часы преодолел дорогу, которую можно преодолеть только за неделю!..

— За три дня, — коротко поправил он ее.

— Неважно! — она отмахнулась. — Не слишком ли много странностей?.. Кто ты, Хоэль? — последний вопрос она задала совсем тихо и робко, задрожав в ожидании ответа.

— Кто я? — он натянуто улыбнулся. — Я дурак. Почему ты сразу не сказала, что это тебя мы отбили тогда у наемников возле Сарагосы?

Последовала долгая пауза, а потом Катарина спросила:

— Как ты узнал?

— Спасибо этому хлыщу, что влюблен в тебя. Он мне растолковал.

— Дон Тадео?

Хоэль кивнул.

— А сам ты меня так и не узнал, — Катарину снова захлестнула жгучая обида. — Очень мило! Зачем целовал тогда?!

— А почему нет? — он ухмыльнулся теперь по-прежнему — широко, вальяжно. — Драка и так бодрит кровь, а тут — спасенная девчонка, перепуганная, прячется под каретой Ну, мне показалось, девчонка достаточно хорошенькая, чтобы ее поцеловать

— И поцеловал! — Катарина не сдержалась и дернула его за волосы.

Но негодник-муж только смеялся:

— Я и подумать не мог, что той девчонкой была ты. Тогда ты была так перемазана глиной и заревана, что не только я — никто не узнал бы тебя в гордой красавице, что поцеловала меня на площади.

— Просто ты перецеловал стольких, что всех и не запомнишь!

— И еще я подумать не мог, — Хоэль придвинулся, нависая над Катариной, и лаская ее лицо, проводя кончиками пальцев по щеке, губам, подбородку, — что ты сохранишь все это в памяти. И будешь беречь серебряного дракона с моих доспехов. Я должен был догадаться

— Но не догадался, — упрекнула она его шепотом.

— Я всегда был тугодумом, — признался он и поцеловал ее, нежно прикоснувшись губами к губам. — Но ты ведь меня простишь?

— Когда откроешь свою тайну, — сказала она твердо.

Хоэль сразу же отстранился.

— Мы — муж и жена, — Катарина попыталась сесть, но не смогла и со стоном повалилась на подушки. Хоэль бросился помогать, но она обняла его за шею и притянула к себе, — наш брак освящен небесами. Между нами не должно быть тайн. Ответь, кто ты?

Она была очень слаба, и Хоэлю ничего не стоило вырваться из кольца ее рук, но он не посмел. Эти нежные руки держали его крепче, чем веревка на виселице.

— А что думаешь ты сама? — спросил он, внезапно севшим голосом.

Катарина долго смотрела ему в глаза, а потом прошептала:

— Ты — ангел?..

Хоэль невесело хмыкнул, и в тот же миг в дверь постучали.

— Можно войти? — раздался тоненький голосок Лусии. — И дон Тадео здесь

— Заходите, — отозвался Хоэль слишком поспешно, к огромному неудовольствию Катарины.

Ей пришлось отпустить мужа и уделить внимание подруге.

Конечно же, Лусия разрыдалась и с добрых полчаса каялась, что не хотела причинить зло, а потом в дело вступил дон Тадео, который добрых четверть часа убеждал Катарину, что Лусия совершила проступок без злого умысла.

— Я вас всех прощаю и очень вам благодарна, — не выдержала в конце концов Катарина. — А теперь простите и вы, и дайте мне пару часов покоя — мне кажется, что в моей голове звонят все колокола собора Санта-Мария-де-ла-Седе

Лусия и дон Тадео тут же удалились, бормоча извинения и желая Катарине доброго отдыха и скорейшего выздоровления. Следом за ними попытался ускользнуть и Хоэль, но Катарина позвала его таким тоном, что он вернулся, с самым несчастным выражением лица.

— Мы не договорили, — сказала Катарина.

— Не надо бы тебе знать всей правды, Кошечка, — сказал Хоэль угрюмо. — Остановимся на этом.

— Хорошо, не надо, — легко согласилась она, и он заметно повеселел. — Но тогда ты не будешь больше грешить, лишая меня возможности зачать твоего ребенка!

— Не самое лучшее условие, — только и сказал Хоэль.

— Но приемлемо только оно. Обними меня! — потребовала Катарина, а когда он выполнил ее просьбу, сказала: — Что бы ты ни придумал, глупец, я люблю тебя. И ты — мой любимый и единственный муж, и после тебя не будет никого. Даже если завтра ты сбежишь — во Францию, в Андалузию или на край света — я хочу, чтобы со мной осталась частичка тебя — твой сын или твоя дочка. Этот ребенок будет моим утешением, моей радостью

— Ты так хочешь ребенка

— Я хочу твоего ребенка!

Она гневно смотрела на него, и Хоэль сдался.

— Тогда и в самом деле надо тебе рассказать, — сказал он, пряча глаза. — И ты сама поймешь, что это невозможно

— Позволь уже мне решать за себя, — сказала она холодно. — Я слушаю.

— Я вовсе не ангел.

— Не сказать, чтобы я слишком удивлена.

— Я дракон.

Катарина ждала откровений дальше, но муж замолчал.

— При чем тут твое прозвище? — спросила она требовательно.

— Это не прозвище, — он нашел в себе силы посмотреть ей в глаза и закончил: — Я — самый настоящий дракон. С рождения был таким.

— Дракон?

— Ну да, дракон. С крыльями и змеиной мордой.

— О чем-то подобном можно было догадаться, — сказала Катарина задумчиво. — Но почему, Хоэль? Кто твои родители?

— Мать — служанка, а отец дьявол, наверное.

— Звучит так же невероятно, как если бы ты оказался ангелом.

— А по мне, так все ближе к правде. Хотя, я дорого дал бы узнать, кто мой папаша. Нашел бы его и свернул ему шею за такой подарочек.

— А твоя мать этого не знает?

— Не знала, — поправил ее Хоэль. — Благородные господа не слишком спрашивают служанок, хотят они иметь детей-ублюдков или нет.

— Не говори так, — остановила его Катарина. — Дети ни в чем не виноваты. Значит, дракон Вот поэтому тебя трудно убить.

— Почти невозможно, — поддакнул Хоэль.

— Даже когда молния бьет в макушку

— Только почесался и даже дым из ушей не пошел.

— И к яду ты невосприимчив

— Смешно говорить, что змея может отравиться ядом.

— Тогда не понимаю

— А что тут понимать? — Хоэль старался говорить беззаботно. — Ты, наверное, думаешь, что дракон — это змейка из книги про рыцарей? Ошибаешься, это не самая милая и красивая тварь.

— А кто-нибудь видел тебя в облике дракона? — спросила Катарина, начиная кое о чем догадываться.

— Видел.

— Твоя жена, Чечилия Мальчеде

— Да.

— Что же между вами произошло? Расскажи все, ничего не скрывая.

— Она меня тогда взбесила, — глухо сказал Хоэль. — Мы не слишком с ней ладили.

— Я догадалась, — деликатно поддакнула Катарина. — Кто кем был недоволен?

— Она мной. Мы поспорили

— В спальне.

— В спальне. Ну и я не сдержался. Иногда превращаешься нечаянно — когда слишком злишься, когда все в тебе горит от ярости. Как на войне.

— Ты стал драконом и убил ее?..

— Нет, — сказал Хоэль, как выплюнул. — Она испугалась, отступила и споткнулась. Ударилась виском о каминную решетку.

— То есть несчастный случай Но ты намекал, что убил ее. И на суде не стал доказывать своей невиновности.

— Я не убивал, но был виновен в ее смерти, — поправил ее Хоэль, а потом мягко разжал руки Катарины, освободившись из ее объятий, и сел на край кровати. — Если бы я тогда не показался ей, ничего бы не было. Поверь, не самое приятное зрелище — увидеть дракона в спальне. Тут впору свихнуться.

Он искоса посмотрел на жену, пытаясь определить, какое впечатление произвел на нее рассказ. Катарина была погружена в свои мысли, но рука ее нашла руку Хоэля и погладила — раз, другой, третий.

— Я не испугаюсь, — сказала Катарина.

— Я никогда не допущу такого, — сказал Хоэль. — Обещаю, что с тобой никогда не выйду из себя.

— Ты не понял, — она сжала его руку. — Я не испугаюсь, когда увижу дракона. Покажи мне, какой ты на самом деле.

— Точно свихнулась! — Хоэль вскочил и зашагал по комнате. — Ты не слышала, что я тебе только что сказал? Не самое приятное зрелище! А если честно — отвратительное!..

— Разве это опасно — увидеть тебя драконом? Ты набросишься на меня?

От одной мысли об этом он замер и возмущенно сказал:

— Наброшусь?! Нет!

— Значит, все в порядке. Запри дверь и превращайся.

— Здесь? — он скептически оглянулся.

— А что?

— Да в твоей комнате бык не поместится, не то что — Хоэль рубанул воздух ребром ладони. — Все, оставим это. Ты знаешь правду, и я прошу тебя хранить ее в тайне.

— Тогда пойдем в садовый дом, — предложила Катарина. — Комната на первом этаже там больше, чем гостиная. Поместишься?

— Ты ты серьезно? — Хоэль уставился на жену. — Хочешь посмотреть?.. Но зачем?!.

— Должна же я знать, как будет выглядеть мой ребенок.

Он долго молчал и смотрел на нее странным взглядом — как будто пытался прочитать мысли и прочитал, и то, что ему привелось узнать, огорошило его.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я покажу, каков на самом деле дон Дракон. И как могут выглядеть его дети. Чтобы ты навсегда оставила эту глупую затею.

Хотя Катарина и горела желанием отправиться в садовый дом немедленно, Хоэль не позволил. После отравления полагается лежать в постели и пить бульоны с микстурами, а не смотреть на чудовищ, сказал он. Катарине пришлось подчиниться, но когда она через два дня встала на ноги, Хоэль вынужден был выполнить обещание.

Они отправились в садовый дом ночью, Катарина заперла дверь и занавесила окна, а Хоэль отодвинул к стене полки с книгами, чтобы было больше места.

— Может, передумаешь? — спросил он без особой надежды.

— Может, ты меня обманываешь, и никакой ты не дракон? — ответила Катарина, пытаясь за шуткой скрыть нервозность. Нет, она не боялась, но не так-то просто взглянуть на живого дракона. Тем более, если этот дракон — твой муж. Кого она увидит? Чешуйчатую змею в противной слизи? Выдержит ли она это зрелище? Не поведет ли себя, как Чечилия Мальчеде? Но она тут же упрекнула себя в малодушии: нет, она — не Чечилия! и никогда не испугается Хоэля — того самого, который столько раз спасал и защищал ее, который подарил ей радость, страсть и любовь. Он ее муж, с которым они — одна плоть, одна душа и одно сердце. Какое бы он ни принял обличие, кем бы он ни был и кем бы ни стал — ее любовь не изменится. — Я жду, — сказала она. — Дракон, покажись!

В ответ на призыв Хоэль только криво усмехнулся и принялся снимать рубашку. Когда за рубашкой последовали сапоги и штаны, Катарина спросила:

— А что ты делаешь?

— Раздеваюсь, — он передернул плечами.

— Но зачем?

— Чтобы не попортить одежду.

Катарина не поняла, но расспрашивать не стала, решив, что сейчас все станет ясным и так. Памятуя о печальной судьбе Чечилии, она все же встала спиной к стене.

Дракон, появись! — так она сказала, но пока посреди комнаты стоял лишь обнаженный мужчина. Катарина невольно залюбовалась его телом — сильное, гибкое, и такое гладкое, как полированное дерево. Ни царапины, ни шрама, ни синяка. Даже след от ножа на плече уже невозможно рассмотреть. Ей вспомнилось, что оторванные хвосты у ящериц тоже отрастают. Может и драконы в человечьем обличии способны отрастить конечность, если ее лишатся?..

Дракон, появись! И дракон показался!

Все превращение заняло секунды — человеческое тело исказилось, изменило цвет, и там, где только что находился Хоэль, появилось невиданное существо. Оно сильно отличалось от драконов, которых рисовали на миниатюрах — у него были две когтистые задние лапы, а вместо передних были крылья — кожистые, с перепонками, как у летучей мыши. Длинная шея изогнулась, поворачивая к Катарине зубастую пасть клыками наружу.

Невиданное чудовище!..

Дыхание у Катарины перехватило, и в первое мгновение ей хотелось только одного — бежать! Бежать, как можно быстрее и как можно дальше. Но она не сдвинулась с места и постепенно стала дышать спокойнее и ровнее и совсем пришла в себя, продолжая разглядывать змееподобную тварь, которая шевелилась в ее садовом доме, стараясь не слишком размахивать крыльями.

Теперь Катарина догадалась, для чего Хоэль прежде разделся — одежда разлетелась бы в клочья, оказавшись слишком малой для нового тела. Дракон не был покрыт слизью, чешуя, покрывающая его тело, была сухая, серебристая, а крылья — чуть темнее и без чешуи.

Морда чудовища вовсе не напоминала человеческое лицо, но чем дольше Катарина смотрела, тем больше находила общих черт с Хоэлем — массивная челюсть, чуть выдвинутая вперед, нос с горбинкой, прямые роговые наросты над глазами — как прямые брови.

Да, не было сомнений — это он, ее Хоэль.

И не было сомнений, что она уже видела подобное существо Не наяву, конечно. А на одном старинном гербе. Уайверн, вот кто это был. Дракон без передних лап, дракон-птица, или змея-птица. И на том гербе уайверн был изображен с удивительной точностью — конечно же тот, кто изобразил это чудовище на щите, видел его не в собственном воображении. Даже большой коготь на сгибе крыльев, даже ороговевшая острая «стрелка» на кончике хвоста — все было передано с предельной точностью.

Страх пропал, как будто его и не было, и Катарина подошла к дракону, почти вплотную к клыкастой морде, и осторожно погладила роговые наросты. Они были прохладные и гладкие на ощупь, словно и в самом деле — полированное дерево. Серые змеиные глаза с поперечными зрачками смотрели не мигая, и Катарина заметила, что у дракона нет век. Небеса, сотворившие это странное создание, позаботились сделать его почти неуязвимым, чтобы никакое оружие не пробило крепкую броню, чтобы враг не смог подкрасться незаметно.

Катарина погладила дракона смелее — касаясь ладонью чешуйчатой морды, и дракон из стороны в сторону шевельнул хвостом — как довольная собака, которую приласкал хозяин.

— Отчего же ты боялся показаться? — спросила Катарина ласково. — Ты такой красивый!

Серебристое змеиное тело потемнело и сжалось, и вот уже перед ней стоял Хоэль — в человеческом обличии.

— Что ты сказала? — спросил он дрогнувшим голосом. — Я змеюкой ни черта не слышу.

— Сказала, что теперь ясно, как ты успел в столицу и обратно. А как врал про своего андалузца! Ты не перепугал всю столицу, когда заявился в драконьем обличие?

Он отрицательно мотнул головой:

— Нет, я спустился за городом, залез в кусты и там превратился в человека.

— И бежал по городу голый?

— Зачем голый? — почти обиделся он. — Взял сумку с одеждой. Ведь мне еще надо было принести тебе противоядие, а драконьи лапы — они не для хрупких пузырьков. Но ты совсем не то говорила, я видел по губам

— Ты боишься, что выносить и родить ребенка-дракона сложнее, чем обыкновенного? Но ведь твоя мама со всем справилась?

— Не знаю, она никогда не жаловалась на это, — сказал Хоэль, и по его удивленному голосу Катарина поняла, что он даже не задумывался об опасности, подстерегающей женщину, которая рождает дракона. — Она всегда рассказывала, как испугалась, когда я в годовалом возрасте вдруг превратился в дракона. Она смеялась, говорила, что всегда знала, что моим отцом был змей ползучий.

— Значит, ничего страшного, — сказала Катарина. — Она смогла — и я смогу.

— Она прятала меня, — сказал Хоэль. — Если бы кто-то узнал, что со мной происходит, меня бы сожгли.

— Она проявила огромное мужество, и за это я ей очень благодарна. Страшно подумать, что произошло бы, если бы я не встретила тебя.

— Ты говорила не то, — напомнил он.

— Конечно не то. Я сказала, что ты красивый, Хоэль Доминго! — воскликнула Катарина и обхватила его за шею. — Ты самый красивый на свете! Я так хочу посмотреть, как ты летаешь! При свете луны, наверное, это самое восхитительное зрелище в мире!

Хоэль смотрел на нее, словно не веря:

— Красивый? — переспросил он.

— Ты же не видел себя со стороны, — Катарина прижалась к нему, уже чувствуя знакомую дрожь в сердце и теле. — А я видела! И теперь влюблена еще сильнее.

Они начали целоваться и занялись любовью прямо между книжных полок, пока не вспомнили о кушетке наверху. Когда начался рассвет, Катарина взмолилась о пощаде — у нее уже не было сил, и Хоэль, наконец-то, обуздал свою страсть.

Кушетка была маловата, но для влюбленных размер не имеет значения. Уютно устроившись головой на плече Хоэля, Катарина уже смежила веки, но вдруг вспомнила кое-что и хихикнула.

— Смеешься? — тут же спросил Хоэль, и голос у него был совсем не сонным.

— Нет, просто забыла кое-что тебе сказать. Ты так на меня набросился, что не было времени.

— Говори.

— Увидела тебя драконом и подумала, что буду любить тебя любого — висельником, драконом, хоть кем. Все это не важно. Ты достоин любви, и не надо изображать из себя поэта-любовника, чтобы мне понравиться. Всего лишь будь собой.

— Догадалась? — спросил Хоэль после долгой паузы и смущенно засмеялся.

— Конечно. Ты не Гарсиласо де ла Васо. Увы.

— Ведь знал же, что ничего хорошего из этого вранья не получится, — покаянно вздохнул он. — Когда поняла?

— Сразу же.

— Я полено, согласен, — хмыкнул Хоэль. — Смешно думать, что я могу сложить хоть пару строк.

— Нет, не поэтому, — ответила Катарина и приподнялась на локте, чтобы посмотреть Хоэлю в лицо в сером предутреннем свете. — Просто дон Гарсиласо — это я.

Она с удовольствием наблюдала изумление мужа. Он лишился дара речи, уставившись на нее.

— Ты ты — он погрозил ей пальцем, — так это ты пишешь все эти стишочки? Как я сразу не понял!..

— Вы не слишком-то старались узнать о моих талантах, добрый дон. — поддразнила его Катарина, вернув ему его же слова, сказанные когда-то.

— Представляю, как ты тогда надо мной потешалась

— Да, ты был забавен, — признала Катарина. — Но это только добавляет тебе очарования.

— Ты не похожа на мою прежнюю жену, — сказал он вдруг.

— Не так красива? — осторожно спросила Катарина.

— Ты красивее ее в сто раз и в тысячу раз добрее. Она постоянно попрекала меня матерью-служанкой, и тем, что я — ублюдок. Как будто в мужья хотела чистопородного жеребца, — он произнес это с таким презрением и ненавистью, что Катарине стало больно.

Он и в самом деле ненавидел Чечилию Мальчеде. А ненависть — знак сильных чувств.

— Ты любил ее? — спросила она тихо.

— Нет, не любил, — бросил он уже без ненависти — небрежно, и эта небрежность уязвила ее еще сильнее, чем ненависть.

— Как у тебя все просто, Хоэль Доминго!

— Это вы, женщины, все усложняете. А у нас все и в самом деле просто — либо любовь, либо нет.

Катарина замолчала, но муж обнял ее и принялся нашептывать на ухо:

— Ты не такая, как все, — говорил он. — Я страшно злился на Мальчеде, когда она говорила о чистой крови, меня это бесило. Тогда думал: ну какая разница, скажите на милость — графской ты крови или вилланской? Кровь у всех красная, голубой ни разу не встречал. А теперь думаю, что она была права. Ты — настоящая благородная донна, аристократка. В тебе все прекрасно, все достойно. Мне до тебя — как червяку до звезды небесной. Но больше всего мне в тебе нравится, что ты никогда меня не оскорбляла. Как говорила моя мамаша: ссоры забываются, а оскорбления нет. Ты не дала мне повода тебя ненавидеть. Хотя, признаюсь, по-первости я этого хотел, просто напрашивался. А ты всегда была такой спокойной и даже когда злилась — делала это красиво, с достоинством. Поэтому я тебя полюбил. Не мог не полюбить.

— О! Но ведь я столько раз тебя обижала, — произнесла Катарина, потрясенная давней душевной раной, нанесенной ее мужу, который казался непробиваемым, как носорог.

— Обижала, но не оскорбляла. Та же твоя подружка не скупилась на слова, а ты

— Наверное, в глубине души я понимала, что ты вовсе не тупоголовый болван, каким казался, — ответила Катарина.

— Это оскорбление?! — шутливо взревел Хоэль и навалился на нее, требуя поцелуя, но поцеловав, отпустил жену.

— Что случилось?

— Одного не пойму, — сказал он, — почему яд подействовал на тебя так слабо? То есть я рад этому, но лекарь говорил, что от него умирают мгновенно, а ты продержалась сутки. Может, ты тоже драконьей породы?

Катарина задумалась, а потом сказала:

— Мне приходилось читать, как люди приучали себя к яду — постепенно, маленькими порциями, и когда их потом пытались отравить — яд не действовал.

— Ты так делала? Безумная!

— Нет, не делала. Но в моем случае, видимо, противоядием послужила драконья слюна. Мы ведь целовались с тобой, и не раз, — она посмотрела на него с мягкой усмешкой. — Так что ты опять меня спас. Всегда спасаешь — и умышленно, и нечаянно. Что будем делать с отравителями? Это ведь донна Флоренсия прислала конфеты?

— Возможно, — кивнул рассеянно Хоэль. — Но что-то мне здесь не нравится.

— Мне тоже не нравится, — призналась Катарина. — И я думаю, что мы не сможем доказать их вину в суде. У нас нет доказательств, только догадки. А моя мачеха слишком умна, чтобы попасться. Можно разговорить Фабиана — но и это не доказательство

— Ты права.

— Давай уедем? — предложила она. — Бросим все и уедем. Пусть донна Флоренсия живет со своими грехами, как знает, а мы будем наслаждаться жизнью.

— Предлагаешь бежать?

— Не хочу больше ничьих смертей, — призналась Катарина. — Хочу, чтобы была только жизнь.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Хоэль, и блеск в его глазах насторожил Катарину.

— Хочешь отомстить?! Но

— Они пытались убить тебя. Они убили столько людей. Мы не можем взять и сбежать. Я не могу.

— Хоэль — застонала она. — Я думала, ты отказался от мести.

— Эти дни у меня были дела поважнее. Твоя мачеха и ее семейка никуда не денутся.

Катарина сделала последнюю попытку удержать его от убийства, а то, что он решил наказать, не прибегая к закону, было понятно:

— После сегодняшней ночи, — сказала она, — у нас может быть ребенок. Если ты опять совершишь преступление — твой ребенок будет сыном преступника. Ты ведь не хочешь этого? Донна Флоренсия не стоит того, чтобы приносить в жертву счастье нашего ребенка.

— Вот и не думай о плохом, — Хоэль закутал ее в покрывало и положил руку ей на живот. — Я бы очень хотел, чтобы там появилась девчонка — такая же красивая, как ты.

— А я бы хотела, чтобы родился мальчик, ведь тебе надо передать ему титул герцога дель Астра.

— Нет, девчонка лучше, — заспорил он.

Катарина посмотрела на него внимательно:

— Думаешь, девочке не передастся твоя способность оборачиваться уайверном?

— Спи, — он развернул ее спиной к себе. — Никогда не думал, что окажусь в постели с этим бабником — де Васко

— Де ла Васо! — поправила Катарина.

— Без разницы. Так-то мне всегда нравились женщины, — засмеялся он, обнял ее покрепче и вскоре уснул.

Выждав, когда дыхание мужа стало ровным, Катарина осторожно выбралась из-под его руки. Запалив светильник, донна поставила его за деревянную ширмочку, чтобы свет не мешал спящему Хоэлю, села за стол, откупорила чернильницу и заточила перо.

С полминуты она сидела над чистым бумажным листом, собираясь с мыслями, а потом начала писать строчку за строчкой.

31.

Убить дракона

Катарина проснулась, когда солнце уже стояло в зените и светило им с Хоэлем в лицо, но вовсе не солнечный свет разбудил ее — снизу раздавался отчаянный стук, кто-то колотил в дверь садового дома, не жалея голосов.

— Катарина! — раздался голос Лусии, и Хоэль сонно и недовольно что-то забормотал, пряча голову под подушку.

Накинув халат, Катарина спустилась и открыла двери.

— Что случилось? — спросила она, зевая в ладонь и щурясь от яркого света. — Почему ты так кричишь?

— Тебя ищет капитан Гаспар! — глаза у Лусии были огромными, как будто это она увидела ночью уайверна.

— Неужели что-то такое срочное, что не могло подождать до завтра? Скажи ему, что я еще не здорова.

— Скажи ему сама! — Лусия пренебрегла правилом, согласно которому она не могла входить в садовый домик, и перешагнула порог, хватая Катарину за руку.

— Опять донна Флоренсия затеяла какую-нибудь интригу?.. Лусия, скажи, что

— Донна Флоренсия была убита этой ночью! И Фабиан и Фелисана убиты тоже!

— Убиты? — сон мигом слетел, и Катарина беспокойно оглянулась.

Нет, Хоэль не мог этого сделать. Всю ночь они были вместе, он уснул первым, и Мог ли он уйти после рассвета, когда легла спать она? Возможно ли, чтобы она спала так крепко, что не услышала этого? Он не хотел убегать, он хотел сражаться Потому что донна Флоренсия покусилась убить ее, Катарину

— Хоэль был со мной всю ночь, — быстро ответила она. — Он не мог

Но Лусия со стоном притопнула, досадуя на недогадливость подруги:

— Боже, Катарина! Мне кажется, капитан Гаспар подозревает тебя!

— Меня? Ты шутишь, наверное?

Но это были не шутки, в чем Катарина убедилась, едва встретилась с судебным капитаном в своей гостиной. Ему не пришлось долго ждать — спустя четверть часа хозяйка Каса-Пелирохо появилась перед ним — уже причесанная, снова в черном платье, бледная и встревоженная.

От капитана Гаспара Катарина узнала подробности трагедии. Утром донну Флоренсию и Фелисану нашли мертвыми в их постелях — и причиной смерти стал яд. Фабиан тоже был отравлен, но не пожелал умирать так просто — его нашли не в кровати, а у порога спальни, с кинжалом между лопаток. По-видимому, когда яд начал действовать, Фабиан еще не спал, и хотел позвать на помощь, но убийца довершил дело кинжалом.

— Боже, и вы подозреваете меня?! — Катарина была потрясена. — Вы думаете, что я ночью проникла в замок Звезд, отравила свою мачеху, сестру и брата, а потом хладнокровно добила его? Вы считаете меня способной на такую жестокость?

— Но ни для кого не секрет, что в последнее время между вами не было мира, — заметил капитан Гаспар, так и буравя ее взглядом. — И кое-кто из слуг рассказал, что вы недавно посещали свою мачеху и подарили ей коробку конфет-драже.

— Да, я приносила конфеты, — сказала Катарина с заминкой, — но они точно не были отравлены. Это нелепо, за что мне убивать их?

— Может, за то, что они попытались убить вас? — продолжал дон Гаспар. Дон Адальберто сообщил мне, что совсем недавно вы были отравлены. И что сразу стали подозревать свою мачеху.

— О, я — Катарина смешалась, но потом заговорила уверенно. — У нас не было доказательств, только подозрения. Мы даже не стали подавать жалобу в суд.

— Решили разобраться сами? По-семейному?

— О чем вы? — она высокомерно вскинула голову. — К тому же, я приходила гораздо раньше, еще до того, как меня отравили. Ваш осведомитель не назвал вам дату?

Доводы были разбиты, и капитан Гаспар задумался.

Катарина наблюдала за его раздумьями, стараясь скрыть волнение. Вот сейчас он спросит ее о Хоэле

— Сказать по правде, я сразу вас не слишком подозревал, — признался капитан. — Слуги собщили, что пропала большая шкатулка из красного дерева, она стояла в комнате донны Флоренсии.

— Там она держала деньги на повседневные расходы, — подтвердила Катарина. — Значит, это грабители.

Но капитан был не так прост.

— А ваш муж не может иметь к этому отношения? — спросил он.

— Нет. Мой муж всю ночь находился рядом со мной. Могу поклясться даже на святых мощах.

Казалось, дон Гаспар ей поверил, потому что понизил голос и сказал доверительно:

— Между нами говоря, все это очень странно. И вся эта чертовщина началась, когда объявился ваш муж. Вы уверены в нем, донна? Сначала погибают ваши родственники, а потом можете погибнуть вы. Не на это ли рассчитывает ваш муж?

— Вы бредите, — сказала Катарина страстно. — Я не желаю слушать таких гнусных намеков.

— Не желаете, а слухи идут, — ответил капитан, обиженный, что к его словам не прислушались, да еще назвали их «гнусными намеками». — Люди вовсю болтают, что вы взяли в мужья дьявола. Как бы не нагрянула инквизиция.

Он ушел, а Катарина рухнула в кресло, сжимая виски.

Сплетни, слухи, гнусная болтовня — как же она устала от всего этого!..

Лусия стояла рядом и смотрела на подругу, но ни о чем не спрашивала и ничего не говорила. Катарина не выдержала первой:

— Ничего не скажешь? — поинтересовалась она. — У тебя ведь всегда обо всем свое мнение. Ты тоже считаешь, что Хоэль — дьявол и решил всех погубить, чтобы завладеть состо