Невеста берсерка (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Невеста берсерка Екатерина Федорова

ГЛАВА 1 Хааленсваге

Харальд-чужанин лежал рядом, и глядел на Забаву, не отводя глаз.

И смотреть начал, как только укрыл ее покрывалом, а сам улегся рядом. Серебряные глаза полуприкрыты, словно вот-вот задремлет. Только веки все никак не смыкались, и взгляд оставался светлым, страшным. Блеском исходил, как на солнце наточенная кромка ножа…

Но Забаве страшно не было. Только радостно и стыдно, что видит ее неприбранной, с распущенными косами. Ветер в лодку задувал, играл прядями, то и дело бросая их ему в лицо…

Харальд от них не то что не жмурился — даже не морщился. А когда Забава вскинула руку, чтобы прибрать волосы, перехватил и едва заметно вскинул брови. Потом, несильно нажав, сам упрятал ее ладонь под покрывало, наброшенное на Забаву сверху.

И она послушалась. Лежала под его взглядом тихо, поглядывая то на него, то на небо, по которому стаями бежали облака.

Море вздыхало снизу, волны бились в доски. И каждый раз, когда лодка переваливалась через очередной гребень, постукивали широкие незакрепленные половицы, наброшенные на дно…

Может, и права была бабка Маленя, сонно думала Забава, говоря, что долго ей с ним не прожить. И что помереть придется от его руки.

Но лучше уж так, чем век долгий тянуть с кем-то, кто на нее никогда так не посмотрит. А если и глянет, так с укоризной — мол, мало того, что без приданого взял, так еще и другим мужиком тронутую…

Потом море ее все-таки укачало, и Забава уснула.


Тихая, думал Харальд, глядя на девчонку.

И красивая — теперь, когда щеки округлились и ветер с моря окрасил их в цвет неяркой северной зари, это бросалось в глаза.

Он лежал, не шевелясь, глядел на Добаву и неспешно обдумывал все, что произошло.

И не только то, что произошло сегодня.

Дай мне увидеть твоего зверя, сказала тогда, в конце весны, рыжеволосая Эйлин. И повела его в лес. Где он обошелся с ней так, как в конце концов обходился со всеми.

Сказала — и угадала про зверя. Как будто знала.

Просто знала, холодно подумал Харальд. Никаких как будто. Вопрос только — от кого она получила это знание?

Беда в том, что сам он, услышав, как Эйлин болтает про его зверя, решил, что речь идет о его мужском копье. И в лес рабыня его зовет за этим самым делом. Все тогда сошлось — и мольба показать ей зверя, и то, как она к нему ласкалась…

Даже зелье этому не противоречило — все знают, что бабы любят подсовывать пойла, которые считают приворотными.

Он отвлекся, чтобы перехватить тонкое запястье Добавы, потянувшейся к своим волосам. Мягкие светлые пряди, гладившие по лицу, странным образом помогали думать. Так что ей придется потерпеть.

Харальд упрятал ладонь девчонки под покрывало и снова вернулся к своим мыслям.

Не увидь он в глазах Добавы морды зверя, отпечатавшейся на его собственном лице, и сейчас был бы в неведении. Узнать бы еще, почему разглядеть эту морду он смог именно в ее глазах…

Может, рыжей девке тогда, в лесу, тоже удалось увидеть его зверя? Чего она, собственно, и добивалась.

А сам он узнал о своем звере только сейчас.

Кто-то, молча размышлял Харальд, научил Эйлин этим словам. Кто-то дал ей напиток, которым она его опоила. Только Один знает, что там было намешано — и еще тот, кто сварил это зелье.

Кроме того, этот человек знает о звере, жившем в нем, больше него самого. Раз уж оно смогло разбудить его…

И этого знающего нужно найти.

Добава понемногу засыпала под его немигающим взглядом. Харальд вдруг ощутил желание снова разбудить ее. Но решил — не сейчас. Ни к чему распугивать мысли, текущие неторопливой рекой.

Да и девчонку лучше второй раз не заголять на ветру. Еще простынет, потом привяжется промозглый кашель — а девкам, привезенным издалека, в таких случаях не помогает даже топленный жир, добытый из внутренностей медведя…

Харальд снова вернулся к мыслям об Эйлин.

Рыжая девица, привезенная кем-то из похода на английские земли, прожила с ним всю зиму. И ни разу не заикнулась о звере. Но когда он вернулся в конце весны из первого после зимовья похода — сгрузить добычу и провести несколько дней дома — сразу же преподнесла ему зелье.

Выходит, надо искать того, кто побывал у него в поместье, пока его не было. Кейлев должен помнить, кто болтался по Хааленсваге этой весной…

Тут все зависело от имен, которые назовет старый викинг. И от того, сумеет ли он найти этих людей.

Возможно, подумал Харальд, следует навестить и датского купца, у которого он купил Эйлин прошлой осенью.

Честно говоря, на торжище в датских землях он мог сплавать прямо сейчас. Времени до начала первых зимних бурь, после которых по морским путям поплывут глыбы льда — и фьорды оденутся в белую корку — оставалось достаточно.

Добава что-то пробормотала во сне, смятенно улыбнулась и перекатилась на спину, не открывая глаз. Харальд смотрел на нее, не двигаясь. Потом натянул повыше покрывало, сбившееся с обнаженной груди.

Датского торговца он может и не найти. К тому же он вряд ли в чем-то замешан — в этом случае Эйлин поднесла бы ему зелье уже прошлой зимой. А за девчонкой нужно приглядывать. Может, в ее глазах он увидит еще что-то?

Но даже если и нет — его ждет самое спокойное зимовье за всю его неспокойную жизнь. И весной, когда его драккары, и старый, и новый, отправятся в поход, датские земли окажутся как раз по пути…

Харальд едва слышно хмыкнул и встал. Ветер крепчал, их вынесло в море. Пора было ставить парус, пока лодку не отнесло слишком далеко от земли.

К ночи, пожалуй, он все-таки вернется в поместье. Ночь на море — не для девок.


Забава проснулась, когда налетевший ветер швырнул в лодку шапку холодной пены — и забрызгал ей лицо. Приподнялась, кутаясь в накинутое сверху покрывало.

Харальд сидел на корме лодки, навалившись на кормило. Глянул на нее — и снова уставился вперед.

Парус стружкой выгибался у Забавы над головой. Ветер пел, натягивая толстую полосатую ткань, скрипело дерево. Солнце, уже начавшее клониться к морю, то и дело заслоняли облака — крупные, пухлые, грозящие вот-вот перерасти в тучи.

А справа наплывал, приближаясь рывками, скалистый берег.

Потом Харальд-чужанин торопливо собрал парус. Пробежался мимо Забавы, подхватил веревку, уложенную на носу. Метнулся вниз, в воду, сразу уйдя в нее по плечи.

И поволок лодку за собой, зафыркав, когда набежавшая волна укрыла с головой на несколько мгновений.

Под днищем заскрежетала крупная галька, Харальд в три рывка вытащил лодку на берег. Заклинил железный штырь на конце веревки в расщелине между двумя валунами, привалил сверху камнями…

Потом запрыгнул обратно в лодку. Подхватил узел, лежавший у кормы, кивнул, глядя на Забаву.

Зовет, подумала она. Встала, на ходу заворачиваясь в одно из покрывал. Ветер скользнул по голым ногам, захлопал разрезанным подолом, раздул распущенные волосы…

И то, и другое было нехорошо. И Забава, чтобы поскорей убраться с глаз Харальда, спрыгнула на берег, сделала несколько торопливых шагов. Застыла на галечнике, оглянулась через плечо…

Харальд подошел сзади, протянул узел, посмотрел требовательным взглядом. Она, как-то сразу растерявшись, приняла. Чужанин махнул рукой прямо перед собой, сам зашагал куда-то по берегу.

Забава стояла, глядя ему вслед. Пальцы ощутили под тканью краюху жесткого здешнего хлеба, еще что-то, баклажку с питьем.

Есть собрался, подумала рассудительно. И поглядела, куда указал рукой Харальд, прежде чем уйти.

В скалах, крутым склоном уходивших вверх от берега, виднелась косая щель, внизу расходившаяся клином. Пещера.

Может, вот тут он своих баб жизни и лишает, мелькнуло вдруг в уме у Забавы.

И ноги разом приросли к гальке. Хотя умом она понимала, что надо бы идти, куда велено. Место найти, чтобы и сидеть можно было, и узел разложить — бабье дело, оно такое, о мужике и о еде заботиться…

Не набреди на нее вернувшийся Харальд, несший в одной руке здоровенный пень, так бы и дальше стояла.

Но он набрел, скользнул рукой по спине, сказал что-то быстро. И, одарив короткой улыбкой — глаза весело, люто блеснули, как солнце, на миг выглянувшее из-за туч — вдруг шлепнул пониже спины. Несильно, без размаха. Кивнул на пещеру, сам тут же потопал к ней, поднимаясь по узкой пологой ложбинке, ведущей туда.

Забава глубоко вздохнула и пошла следом.

Может, и не сегодня с ней это случится. Вон как Харальд улыбнулся…


Придя в пещеру, девчонка ожила. Смотрела уже без страха, открыто, без извечной бабьей хитрости во взгляде.

Хотя на берегу, пока Харальд к ней не подошел, стояла ни жива, ни мертва.

Может, надо почаще шлепать ее по заду, рассудил в конце концов Харальд. Вряд ли девчонку так оживила его улыбка — он, в конце концов, не Свальд, чтобы завлекать девок, блестя зубами.

Харальд еще раз сходил за дровами, потом запалил костер, выбрав место поровней, чтобы можно было прилечь у огня. Бросил рядом покрывало, оставшееся в лодке.

И вышел в последний раз на берег, чтобы оттащить лодку подальше от воды. Ветер свистел все сильней, волны накатывались уже штормовые, разбивались с грохотом о валуны. Небо затянуло тучами…

Кажется, сегодня вернуться в Хааленсваге не получится, подумал Харальд. Может, оно и к лучшему — когда бури пойдут со снегом, на лодке уже не походишь. Нужно ловить последние теплые деньки, после них можно будет только охотиться…

Вернувшись, он обнаружил, что Добава успела одеться — скинула разрезанное, продела руки в нижнюю рубаху так, что целая часть теперь прикрывала грудь. Сверху накинула на себя распоротое платье, закрыв спину.

И даже косы успела заплести. Еще разложила еду на куске ткани.

Огонь потрескивал в каменном ложе, вокруг которого скальное основание пещеры сглаживалось. Сюда, в пещеру, ветер с берега почти не залетал.

Зря она все-таки заплела косы, подумал вдруг Харальд — и двинулся вперед, по пути скидывая одежду.

Желание билось в теле, и он ступал тяжело, уверенно, на ходу наклоняя голову. Добава приоткрыла рот, глянула испуганно с той стороны костра.

А когда он подошел и накрыл ее губы своими, как-то непонятно обмякла под руками. Словно он ее не обнял, а ударил.

Но тут же сама потянулась к нему, вцепилась в плечи так отчаянно, словно в воде тонула — и не за что было ухватиться, кроме как за него.

Правда, Харальду было не до того, чтобы задуматься об этом. Он торопливо стянул с нее одежду. Последние отзвуки мыслей исчезли, едва он ощутил прикосновение сосков, сморщившихся от холода, к своей груди. Снова впился ей в губы, распознал легкий привкус крови на губах, удивился на мгновенье — настолько зацеловал?

И потянул к покрывалу, заранее брошенному у огня. Сам опустился первым, скользнул вдоль ее тела, пропуская его сквозь кольцо своих рук.

Добава все еще была худой, тонкой — но ребра уже не выступали. Харальд, опускаясь вниз, отследил глазом грудь, едва заметную выпуклость живота…

А потом потянул ее к себе, усаживая на свои колени. Сразу, заранее, разводя ей бедра.

И ловя губами по очереди — розовые соски, нежную кожу над ними, выступ тонкой, пальцем нажми и сломаешь, ключицы. Следом изгиб шеи, припухший от его поцелуев рот…

Хмыкнул, разглядев, что щеки Добавы уже полыхают алым цветом. Стиснул, приподнимая ее так, что соски задрожали у него перед лицом.

Девчонка, когда Харальд снова накрыл ртом ее грудь, на этот раз уже не бегло, а основательно — и начал целовать так же требовательно, как до этого целовал губы — вскинулась. Заглотнула ртом воздух, посмотрела сверху затуманено. Тонкие ладони поползли по его плечам и шее. Не прижимая, не отталкивая, а просто гладя.

Он, рассудив, что пришло время и для него, двинулся у нее между бедрами, примериваясь. Глянул ей в глаза — и медленно начал опускать вниз, насаживая на свое копье.

На этот раз в пламени костра, танцующем в глазах Добавы, отражался только он.

И Харальд был этому рад.

За выходом из пещеры тяжко грохотал шторм, за одним ударом волны следовал другой. Он вдруг поймал себя на том, что хватка его рук заставляет Добаву двигаться в такт грохоту снаружи. Приподнимаясь и снова опускаясь на его бедра, на копье, тугими рывками входящее в ее тело…


Проснулась в это утро Красава поздно, как привыкла еще в отчем доме. Зевнула, потянувшись под покрывалом, обвела хозяйским взглядом опочивальню — уже, считай, ее собственную.

Горели на полках два светильника, поблескивали на громадных сундуках железные накладки, украшенные непонятным чужанским узором. Все эти сундуки Красава уже проверила — и знала, что один из них почти доверху наполнен золотыми женскими уборами.

Дарить ей эту красоту ярл Харальд пока не торопился. Но и так понятно, что женские украшенья в опочивальне он держит не для себя. И недалек тот час, когда она пройдется по двору, надев по несколько зарукавий (браслетов) на каждую руку. В поясе, утыканном самоцветами, с брошами на каждом плече, перстнями на каждом пальце…

Дай только срок.

Красава и дальше лежала бы, потягиваясь, но тут в опочивальню, не постучавшись, влетел белоголовый старик. Она, решив поначалу, что это сам ярл Харальд, вскинулась ему навстречу.

И даже не стала придерживать покрывало, сразу соскользнувшее с высокой обнаженной груди.

Белоголовый в ответ глянул холодно, каркнул что-то непонятное. Потом отвернулся и уставился на стену.

Однако из опочивальни не вышел.

Может, ярл прислал старого дурня за мной, подумала Красава. Отвести к нему — скажем, в баню, спину потереть… а то уж сколько вместе, а мыться ходят по отдельности. Нехорошо.

Или и вовсе — кладовые показать, ключи отдать…

Красава торопливо вскинулась, начала поспешно одеваться.

Но старик, когда она подошла к нему, на ходу приглаживая распущенные волосы, зашагал не к двери, а к сундуку с золотыми женскими уборами. Откинул крышку, махнул ей рукой, подзывая.

И когда Красава подошла, свел перед собой обе руки, словно воду зачерпывал. Кивнул на сундук.

Она, не веря такому счастью, зачерпнула полными пригоршнями. В пальцы впилась заколка какой-то броши — но Красава стерпела.

Старик тут же захлопнул крышку, крикнул что-то — в опочивальню влетели рабыни. Одна подсунула под ее ладони кусок ткани, кивком показала, чтобы высыпала взятое туда.

Красава после недолгой заминки так и сделала. Проследила, как рабыня стягивает концы лоскута, тут же выхватила у нее из рук готовый узел.

И развернулась к белоголовому. Свободную руку в бок уперла, собираясь спросить, где ярл Харальд, почему сам ее не одарит, а вместо этого слугу посылает…

Но старик быстро ухватил ее за руку, не занятую узлом — и потащил вон.

Сначала на двор, а потом в рабский дом.


Ноги у Красавы не шли — но старик тащил ее волоком, насильно. Руку зажал узловатыми пальцами. Стиснул, как клещами, до боли.

А когда она, разглядев, куда ее ведут, попробовала упереться, зло рявкнул и оскалил желтые зубы, крепкие и ровные, несмотря на возраст.

Такой убьет — а сам даже не поморщится, испуганно подумала Красава.

И, прижав к груди узелок с золотом, уже покорно пошла, почти побежала следом.

В голове одна только мысль билась — не понравилась ярлу… не понравилась. Неужто опять Забавка, гадина, дорогу перешла… или какая другая из здешних баб?

Да ведь все они рядом с ней уродины…

Старик довел ее до рабского дома, втолкнул в одну из спаленок. Ушел, что-то каркнув напоследок.

Красава в полумраке добралась до кровати. Села, прижала к груди узелок с золотом.

И сидела, не шевелясь, пока не явился молодой чужанин, принесший сундук с тканями, пожалованными ярлом.

Только после этого она встала. Упрятала золото на дно сундука — и вышла, шагая быстро, упруго.

Время шло к обеду, так что дура Забавка уже должна быть на ногах. Сейчас она или тут, в рабском доме, или бегает по поместью. Только и делов-то — найти да переговорить.

Но если она не найдется, значит, уже сидит в опочивальне у ярла Харальда. И с ним милуется, тварь такая…

Едва Красава вышла из дверей рабского дома, за ней сразу увязался какой-то чужанин. Совсем молоденький, но уже вытянувшийся в длину, долговязый. У бедра меч в обшарпанных деревянных ножнах, на тощих предплечьях, оголенных по обычаю чужан, всего один железный браслет — на левой руке.

И сколько Красава не ходила по поместью, тощий чужанин таскался следом. В десятке шагов, ближе не подходил.

А когда она, не выдержав, юркнула за дверь хозяйской половины главного дома, и побежала по проходу к опочивальне Харальда, за спиной загремели шаги.

Но Красава все-таки успела — и дверь в покои ярла распахнула прежде, чем молодой парнишка ее настиг.

Внутри никого не оказалось. Даже светильники не горели. И тянуло запахами каких-то трав, мокрой шерсти…

Словно покой мыли, да не по разу.

Чужанин, грубо ухватив ее поперек тела, потащил на двор.


Шторм стих только под утро. Когда Харальд проснулся, снаружи было тихо. Он, не открывая глаз, потянулся, прислушался.

Под боком тихо сопела Добава. Уткнулась головой в его плечо, пригрелась, закутавшись в покрывала…

А снаружи кто-то медленно печатал шаги по галечнику. Раз, другой, третий…

Харальд встал, пытаясь припомнить, где он бросил кинжал вместе с одеждой, когда раздевался. Угли костра давно прогорели и потухли, в пещере было темно.

Только впереди на темноту накладывался сероватый лоскут — небо, по-прежнему затянутое тучами, начинало понемногу светлеть перед зарей.

Там, на берегу, кто-то уронил камешек, звонко цокнувший по галечнику.

И Харальд, плюнув на все, двинулся к выходу из пещеры без кинжала и без одежды. На ходу ощущая, как внутри что-то начинает звенеть и губы растягиваются в нехорошем оскале. Как наполняется тело ощущением злого, яростного веселья, туманящего голову предвкушением крови. Как оживает в нем берсерк.

Давно он не был в битве. Слишком давно. А оружие можно забрать и у врага, это не беда…

На берег Харальд вышел неслышным шагом. Обогнул лодку, замер на полоске галечника. Раздул ноздри, принюхиваясь к запахам, висевшим в неподвижном воздухе. Пахло солью, тиной, морем.

И сладковатым запахом подгнившей человеческой плоти.

Он повернул голову в ту сторону, откуда запах наплывал — в полумраке у одного из валунов затаился человек. Харальд разглядел мощную, слишком мощную шею, идущую покатым уклоном от висков к развороту плеч. Выступающую далеко вперед нижнюю челюсть…

У поджидавшего, как и у него самого, не было ни одежды, ни оружия.

— Берсерк, — негромко, скрипуче сказал гость. — Из тебя получился хороший берсерк.

Харальд молча подошел поближе. Ответил, с шипеньем выдавив сквозь зубы имя, которое не больно-то и любил:

— Ермунгард…

Существо на берегу кивнуло, разглядывая его из-под полуопущенных век.

— Сын.

Харальд стоял молча, ожидая следующих слов родителя. Но тот безмолвствовал. Небо над морем потихоньку светлело, волны накатывались на берег с мягким шорохом — и отступали, тихо стукнув на прощанье камешками.

В первый раз, подумал Харальд, когда Ермунгард пришел к нему, он не произнес вообще ни слова. Только стоял и смотрел. Может, и сейчас…

— Сын. Близится Фимбулвинтер.

Харальд замер, прищуриваясь. Сказал медленно:

— Разве волк Фенрир уже сорвался с цепи?

Вместо ответа родитель повернул голову и глянул на море. Долго молчал и лишь потом проскрипел:

— Ты слишком доверяешь людским сказаниям, Харальд. Фенрир, мой младший брат, сын Локи, никогда не был волком. Он был первым человеком. Весь род людской — потомки Фенрира. И нет в мире той цепи, которая может их удержать. Говорю тебе — Фенрир давно сорвался. Нынче один из его детей хочет, чтобы моя плоть отравила небо. Настанет Фимбулвинтер. И тот, кто все подстроил, завладеет миром, когда все закончится.

Он снова замолчал. Харальд вдруг ощутил, как зачесалась, отчаянно зазудела кожа меж лопаток — как раз там, где крест-накрест легли рубцы от плохо заживших ран, появившихся после ночи, когда погибла Эйлин…

— Ты чувствуешь, — снова скрипнул Ермунгард. — То, чего у тебя не должно быть. То, что зовет тебя в небо. Ты моя плоть, способная его отравить. Помни — тебя окружают дети Фенрира. И любой из них может предать. Любая рука может поднести зелье, куда подмешаны капли моего яда, взятые у меня Тором. Берегись… берегись людей… берегись неба…

Родитель вдруг пригнулся, присел — и перелился в хвост громадной змеи, выползающий из моря. Серое в полумраке заостренное бревно хвоста, громко зашуршав галечником, тут же ушло в темную воду.

Харальд еще немного постоял на берегу, глядя вдаль. И вернулся в пещеру — хмурый и злой.

В голове бродили самые разные мысли. О словах отца, о шрамах, об Эйлин, о человеке, желающем править миром, о том, что за зверь он сам…

И сонное сопенье Добавы было единственным звуком, от которого часть этих мыслей отступила, оставив вместо себя немного покоя.

По крайней мере, этой можно не опасаться, подумал Харальд, устраиваясь рядом с девчонкой. Во всяком случае, пока она так смотрит — простодушно и без хитрости в глазах.

Его вдруг поглотило желание забыть обо всем. Харальд толчком перевернул Добаву на спину. Поцеловал в губы, жадно, безжалостно…

Та, проснувшись, глянула сначала сонно, непонимающе. Потом, когда он оторвался от ее рта, заойкала под его ласками.

На море играли красноватые блики от далекого тихого рассвета, встающего с другой стороны, над скалами. Там, где тучи наконец немного разошлись.


Ни ярла Харальда, ни Забавки нигде не было. Красава, на пару с тощим чужанином, следовавшим за ней по пятам, облазила все поместье. Даже на псарню и в коровник заглянула.

Значит, эти двое ушли куда-то из поместья. Может, тварь Забавка опять сбежала? И ярл отправился за ней в погоню…

Что тоже нехорошо. Больно много чести. Послал бы кого-нибудь из своих людей — да так, чтобы ее там же и попользовали, где поймают…

Но даже если так, почему саму ее выставили из хозяйской опочивальни? За что немилость такая?

Красава надулась. Может, тоже сбежать? Глядишь, тогда и ей внимание окажут…

Устав гадать, она даже попыталась спуститься на пристань под скалами — но тощий гаденыш, ходивший следом, оттащил от спуска за руку.

Весь этот день Красава так и провела в неведении. И лишь к вечеру вернулась в рабский дом. Чужанин, приставленный к ней кем-то — хорошо, если самим ярлом, потому что это был добрый знак, значит, охраняет, бережет для себя — остался за дверями дома.

А она сразу же наткнулась на старуху, которую не раз видела вместе с Забавой.

— Бабушка… — запела Красава, склоняясь над бабкой Маленей. — А где Забавушка? Соскучилась я по сестрице. Вот только найти нигде не могу…

Старая карга глянула печально, выдавила:

— Может, мы ее никогда больше не увидим, голубушку нашу. Не помилует ее ярл, не пожалеет…

А потом зачем-то захныкала, вытирая слезы.

Две рабыни, сидевшие рядом на нарах, тут же принялись утешать старуху, приговаривая гортанные слова и грубовато поглаживая по плечу.

Красава тишком-молчком ушла в свою каморку, улыбаясь и довольно щурясь в полутьме.

Выходит, тварь Забавка и впрямь сбежала. А ярл Харальд отправился ее ловить — и назад уже не приведет. Небось, прикончит люто… да там же тело и бросит, где убьет. Вот и хорошо.

Вот почему ярл послал того старика одарить ее золотом — сам не мог, за сбежавшей рабыней отправился. Вот и ладно. Ничего, она его дождется.

Но ночью Красава спала беспокойно. Вертелась с боку на бок, то и дело просыпалась. И встала рано. Оделась, причесалась кое-как…

А потом побежала во двор, ждать ярла. Он только в ворота, а она тут как тут, ждала, все глазоньки проглядела… и в пояс ему поклонится, как матушка перед отцом… и любовь свою выкажет.

Тощий чужанин опять вынырнул откуда-то, уже привычно зашагал следом.

Только появился ярл Харальд не оттуда, откуда Красава его ждала. Не со стороны ворот, а от лестницы в скалах, ведущей вниз, к морю.

И не один. Рядом, кутаясь в покрывало и смущенно глядя себе под ноги, шла Забава. Забавка-гадина, тварь безродная…

Красаве, кинувшейся к ним от дверей хозяйского дома, бросилось в глаза сразу все — и алые пятна от жадных мужских поцелуев на шее у подлюки, и встрепанные косы…

И в кровь нацелованные, опухшие губы.

Вот от этого Красава разом встала, как вкопанная.

Вспомнилось вдруг, что ярл Харальд ее саму в губы ни разу не поцеловал. Белое тело рукой мял, обнимал — но поцелуями не одаривал. И от этого сразу захотелось выть, а пуще того — убить Забавку-гадину…

Харальд, шедший рядом с Забавой, хмуро глянул, каркнул что-то. Набежал тощий чужанин, схватил Красаву за руку, поволок в рабский дом…

Она не сопротивлялась.


Тощего парня, которого по его приказу Кейлев поставил охранять Кресив, Харальд узнал сразу — Торвальд с Готсмундфьорка, только этим летом пришедший к нему в хирд.

На поле боя парнишка вроде был половчее, хмуро подумал он. Надо будет сказать Кейлеву, чтобы Кресив не подпускали слишком близко к Добаве. Было у нее в глазах что-то безумное…

Как у берсерка. Может, плюнуть на все и отправить ее на торжище во Фрогсгард? Правда, он так и не узнал, есть ли у Кресив дар ее сестры.

Харальд глянул на небо. Над головой медленно ползли сероватые облака, в просветах между ними то и дело выглядывало солнце. Зимовье длится долго, подумал он вдруг. Лучше подождать, мало ли что.

В конце концов, рабский дом у него большой, а воинам сейчас все равно нечем заняться. Угла девка не пролежит, охранять ее есть кому…

Главное, поговорить с Кейлевом — и самому присмотреть, чтобы по окрестностям больше не шастали чужие.

Он тронул Добаву за руку, кивнул, чтобы та шла за ним. Размашисто зашагал к хозяйской половине — но остановился уже через три шага, сообразив, что не слышит за спиной шагов девчонки.

Развернулся, уже хмурясь.

Добава стояла, кутаясь в покрывало. Глядела неуступчиво. Потом громко сказала на своем наречии — это слово он знал:

— Дом.

И, высунув руку из складок покрывала, махнула в сторону рабского дома. Харальд вскинул брови.

Может, он и обошелся бы с ней, как следовало — просто вскинул на плечо и понес бы в свои покои — но тут слева появился Кейлев. И Харальд повернулся к нему.

Старик шел быстро, тяжело отдуваясь. Лицо у него было такое, словно он нес своему ярлу важную весть. Харальд дождался, пока Кейлев встанет перед ним, глянул безразлично.

— Ярл, — объявил тот. — Вчера вечером в Хааленсваге пришли двое… Торвальд и Снугги, из хирдов конунга Ольвдана. Йорингард, крепость Ольвдана, взят. Гудрем Кровавая Секира напал ночью, там мало кто выжил… Торвальд и Снугги просятся к тебе в хирд. Я разрешил им остаться, пока ты не примешь решение. Они понимают, что тебе пока не за что их кормить. Но готовы взять половинную от других воинов часть добычи следующей весной…

Близится Фимбулвинтер, вспомнил вдруг Харальд слова своего родителя.

Тучи текли по небу, обещая скорый дождь.

— Ты правильно сделал, — медленно сказал Харальд. — Время сейчас беспокойное, так что люди пригодятся. Я сейчас пойду в общий зал, пусть Торвальд и Снугги явятся туда для разговора. Йорингард от нас не близко — но и недалеко. И вот еще что…

Он глянул туда, где стояла девчонка — и с изумлением увидел, что светловолосая уже топает по дорожке к рабскому дому. Не дожидаясь его приказа… не слушаясь…

Харальд ощерился. Приказал:

— Эту — в мои покои. И человека к двери. Охранять.

Кейлев кивнул. Харальд развернулся, направляясь к другой стороне главного дома — туда, где были двери общего зала.

Первый приступ ярости уже схлынул, и губы ярла скривились в намеке на улыбку. Впрочем, он ее сразу стер. Девчонке придется втолковать, что она должна его слушаться.

Мысли его тут же перекинулись на другое. Если Гудрем Кровавая Секира решил обосноваться всего в двух днях пути отсюда, случиться может всякое. За окрестностями Хааленсваге нужно приглядывать. Хорошо хоть ячмень успели собрать.

В общем зале было пусто — только у самых дверей, на скамье, похрапывал Ларс. Харальд прошел мимо него неспешным шагом, но будить не стал. Разговору тот не помешает, а после походов всякий может расслабиться.

Кроме того, он для своих воинов ярл, а не нянька. И разговор, который ему предстоит, не тайный.

Харальд сел на свое место — у очага, в котором сейчас не было огня. Замер, перебирая в уме все, что следовало сделать сегодня.

Поговорить с этими двумя. Потом с Кейлевом — о том, кто был в поместье прошлой весной. Сходить на верфь в устье фьорда. Пожалуй, там лучше выставить охрану — вдруг Гудрем Секира решит наведаться и к нему?

На мгновенье всплыло воспоминание о том, как смотрела на него Добава. И как потом шла мелкими шажками — чтобы покрывало не разлеталось, обнажая ноги — по дорожке к рабскому дому. Ну, с ней он поговорит вечером.

Но сначала надо будет расставить дозоры вокруг Хааленсваге. И послать людей в Мейдехольм и Фрогсгард, ближайшие крупные селения. Пусть узнают, что говорят там о Гудреме Секире — и о том, не хочет ли он заглянуть в гости и к окрестным ярлам.

ГЛАВА 2 Гости из Йорингарда

Торвальд и Снугги, похоже, бежали из Йорингарда не сразу. У Торвальда, хмурого здоровяка со светлой бородой, рубаха на поясе с левого бока была разорвана и окровавлена. Сквозь прореху виднелась заскорузлая тряпка в багрово-водянистых разводах.

Шел Торвальд тяжело, медленно, но держался при этом прямо. Снугги припадал на одну ногу, по лицу его то и дело пробегала дерганная гримаса.

Похоже, его оглушили, зайдя сзади, подумал Харальд. И оба выжили лишь потому, что свалились с ног, получив раны. Потом оклемались, сумели ускользнуть…

Из оружия у Торвальда имелось копье с зазубренным наконечником, у Снугги — плохонький меч. Браслетов на предплечьях нет, значит, люди Гудрема обобрали их прямо на поле боя.

— Приветствуем тебя, ярл Харальд, — переглянувшись со Снугги, сказал Торвальд.

Дышал он неровно, судорожно — знак, что стоять с прямой спиной ему было нелегко. Но нездоровой красноты, говорящей о том, что рана в боку воспалилась, Харальд на лице Торвальда не видел. Значит, удар прошелся вскользь, не вспоров кишки.

Поскольку ярл продолжал молчать, разглядывая гостей, Снугги поспешно добавил:

— Мы знаем, что воинов в хирд в это время года уже не набирают, но готовы взять меньше других в следующих походах. Можем даже два первых похода отслужить лишь за еду и кров, которые ты, ярл, дашь нам в эту зиму. Все, что мы имели, осталось в Йорингарде — так что нашим серебром теперь распоряжаются люди Гудрема…

Харальд шевельнул бровями, не сводя с них взгляда. Связано ли нападение Гудрема Секиры на Йорингард с тем, что грозит ему самому?

Сначала является Ермунгард с его предупреждением, потом вдруг оказывается, что в двух днях пути от его дома разгромили конунга Ольвдана. Отважного воина, водившего в походы сразу одиннадцать драккаров…

До сих пор лучше всяких мечей Хааленсваге охраняла его слава — слава берсерка. Да и слухи о том, кто его отец, все-таки гуляли по Нартвегру.

Но нет в мире той цепи, припомнил вдруг Харальд слова родителя, что может удержать сыновей Фенрира. То есть людей.

И нет такой славы, которая будет охранять кого-то вечно. Ольвдан тоже до последнего времени славился как конунг, ни разу не терпевший поражения.

— Я хочу, — бросил Харальд негромко, — узнать все, что случилось в Йорингарде. И почему Гудрем Секира напал на Ольвдана. Как я помню, его владения — в южном Нартвегре. Зачем он явился в Йорингард? Может, ему было за что мстить Ольвдану? Но сначала сядьте.

Он перевел взгляд на Кейлева, появившегося в проеме раскрытых дверей.

— Эля нам всем. Промочить горло.

На лицах Торвальда и Снугги, до этого глядевших невесело, появились кривые улыбки. Ярл приглашает сесть в своем зале, хочет угостить и выслушать. Это добрый знак…

Торвальд первым шагнул к боковому столу, от которого до стола ярла было всего шага три. Опустился на скамью медленно, чтобы рана в боку не ответила новой вспышкой боли. Выдохнул:

— Между Гудремом Кровавой Секирой и конунгом Ольвданом никогда не было ни вражды, ни крови, насколько я знаю. И в походах драккары Гудрема нам не встречались. Гудрем Секира и конунгом-то себя объявил только этим летом — после того, как ярл Хрорик Черный встал под его руку.

Харальд нахмурился, спросил:

— Как пал Йорингард?

— Гудрем Секира налетел ночью, скрытно. Мы со Снугги в ту ночь стояли на северной стене. А хирды Гудрема пошли на штурм со стороны моря, там, где боковая стена выходит к воде. И конунгу Ольвдану не повезло, потому что большая часть его хирдов, все, у кого были семьи, разошлись по домам на зимовье.

Как и у меня, подумал Харальд. От его полного хирда в сто тридцать шесть копий сейчас осталось меньше трети.

— И так вышло, что вместо одиннадцати хирдов у конунга Ольвдана было от силы четыре, — объявил Торвальд.

Снугги молча кивнул, подтверждая.

— А Гудрем пришел в Йорингард на восьми драккарах, — продолжил Торвальд. — И все с полными хирдами. Шесть его, два Хрорика Черного. Мы со Снугги, когда все началось, кинулись к боковой стене…

В двери общего зала скользнула рабыня с подносом. Поставила перед ярлом кувшин с элем, чашу, поднесла второй кувшин воинам.

Харальд налил, пригубил сам. Торвальд жадно присосался к чаше с элем, продолжил мрачно:

— Снугги дали по затылку, мне пропороли брюхо. Мы и свалились. Нам повезло — когда мы очнулись, люди Гудрема уже грабили кладовые в поместье и тискали баб. Так что мы смогли по-тихому уйти. Уже в Дротсфьорде, у знакомого Снугги, узнали, что Гудрем сумел взять Ольвдана живым. И казнил его страшной смертью — привязал за руки и ноги к паре своих драккаров, потом велел гребцам сесть на весла. Говорят, конунг умер не сразу — хребет у него был крепкий, треснул не сразу. Теперь ему не попасть в Вальгаллу — после такой-то позорной смерти. А половинки тела Гудрем бросил в море, прокричав, что это жертва Ерм…

Слова замерли на губах у Торвальда, и он снова торопливо приложился к чаше.

Харальд, глядя на него, вспомнил, как пахло от родителя подгнившей человеческой плотью. Значит, Гудрем решил задобрить самого Мирового Змея…

— Когда это случилось? — спросил он, помолчав.

— Шесть дней назад. Мы два дня отлеживались у знакомого Снугги, потом четыре дня добирались сюда. У Снугги был зашит кусок серебряной пластинки в поясе, вот и выменяли на него кое-какое оружие и еду. Так ты примешь нас, ярл?

— Скажите мне вот что, — сказал Харальд медленно. — Ты, Торвальд, и ты, Снугги… почему вы пришли именно ко мне?

Воины переглянулись. На этот раз за двоих ответил именно Снугги:

— Потому что нет того нартвега, который рискнет выйти в море после того, как поднимет свой меч на тебя, ярл.

Мне бы твою уверенность, подумал Харальд. И с чего это Гудрем решил принести жертву именно Ермунгарду? Он воин, дело воина — вспоминать Одина, когда убивает.

Впрочем, весной, перед первыми походами, жертву приносят именно Мировому Змею. Но сейчас вроде бы не время…

Харальд снова глотнул эля, спросил:

— Где сейчас Гудрем? В Йорингарде?

— Когда мы пустились в путь четыре дня назад, он был там, — Торвальд осушил чашу до дна. — Говорят, он объявил себя конунгом Йорингарда. Теперь он конунг и в Веллинхеле, и в крепости Ольвдана.

Значит, Гудрем решил обосноваться здесь, в северном Нартвегре, надолго, решил Харальд. Заявил ровно:

— Я беру вас в хирд. В первом весеннем походе получите половинную долю. Но если зимой здесь будет бой, и вы покажете себя хорошо, пойдете наравне с другими, с целой долей.

— Благодарим, ярл, — быстро сказал просиявший Торвальд.

Снугги тоже заулыбался, кивнул довольно.

Харальд перевел взгляд на Кейлева, стоявшего в проеме распахнутых дверей.

— Подберешь им оружие из наших кладовых. Хорошее. Кольчуги, шлемы. И покажешь, где стоят сундуки тех, кто не вернулся из походов этим летом. Пусть возьмут себе их одежду. И остальное, что понадобится.

— Благодарим, ярл, — уже хором сказали викинги.

Харальд глянул на Ларса, успевшего проснуться — и теперь тихо сидевшего на скамье у самых дверей.

— Ступайте в мужской дом, жить будете там. Ларс. Иди с ними, найди им место. Кейлев, ко мне. Надо поговорить.


То, что было в лодке и там, в пещере, стало для Забавы праздником. Счастьем тихим.

Ласкал. Укрывал, чтоб не мерзла. И когда есть сел, ей в руку куски совал, как дитю малому.

Потом нахмурился, когда она отказалась от горького напитка, что был в баклажке. Поднес к губам горлышко, сказал что-то, глядя с прищуром.

И Забава послушалась.

Такого крепкого питья она никогда еще не пила, поэтому сразу захмелела. Затем все было как в тумане. И пещера, и костер рядом, и лицо Харальда над ней, руки его — по обеим сторонам, оградой от всего и всех… тепло его тела рядом.

Утром Забава проснулась оттого, что он опять целовал — а губы, опухшие еще с вечера, больно, но сладко ныли.

После этого по лестнице в скалах она взбиралась, прислушиваясь к тихой радости внутри. Думать ни о чем не хотелось.

Но когда зашагала по двору, опустила голову.

День уже вовсю занялся. Бабы из рабского дома бегали туда-сюда, чужане стояли малой толпой у дома по правую руку, разговаривая о чем-то. Еще несколько человек дрались на мечах перед большим домом.

И все посматривали на нее, идущую рядом с Харальдом. Глазели с любопытством.

Ловя их взгляды, Забава понимала — все знают, каким делом она с Харальдом занималась в прошедшие день и ночь. Почему идет, кутаясь в покрывало, а снизу видны распоротые платье с сорочицей.

Потом от дверей хозяйской половины прямо на них выбежала Красава. И на Забаву словно холодной водой плеснули. Глаза у сестры были бешенные, дикие.

Харальд Красаву перед собой долго терпеть не стал. Махнул рукой, на сестру сзади тут же налетел какой-то чужанин. Схватил, поволок в сторону.

Потом Харальд еще и Забаве махнул — чтоб за ним шла.

В свою опочивальню сейчас поведет, поняла Забава. До сегодняшнего дня Красаву в ней держал, а теперь ее поселит. На кровать, чужим телом нагретую, положит…

А у нас-то в Ладоге, горько подумалось ей вдруг, люди на постелях простыни меняют. А этот — баб.

Хоть бы по разным домам разводил. Чтобы бабы на его пороге не сталкивались нос к носу.

И тут как настом снежным внутри хрустнуло, нитью перетянутой лопнуло — и в груди заныло. От обиды, чего с ней давно уж не было.

Дома, в Ладоге, бывало, только и глядишь, как всю работу переделать да под руку тетке Насте не попасться. Там не до того, чтобы обиды в себе тетешкать. А здесь словно надломилось что-то…

Может, не будь она в то утро так счастлива, да не метнись Красава ей навстречу, ничего бы не было.

Но вышло так, словно она от печи распаренная — да сразу на лютый мороз выскочила.

Даже мысль о том, что здешний ярл не только бабий убивец, но и хозяин всему, в том числе и ее жизни, не остановила.

Забава замерла на месте, глядя в спину Харальду-чужанину. Тот, махнув ей рукой, зашагал было уверенно, но через несколько шагов обернулся. Глянул непонимающе.

— Дом, — бросила она ему то слово, которое он сам несколько раз ей говорил.

И ткнула в сторону рабского дома. Замерла, выжидая. Подумала — хоть бы там оставил. Там и бабка Маленя, и люди вокруг.

И щенок, им подаренный, где-то должен ее дожидаться. Может, бабка Маленя даже знает, где…

А в его покоях что? Стены каменные. И если к двери опять чужанина поставят, то и не выйдешь.

Харальд на нее блеснул глазами — страшно, ярко. Но тут же повернулся к белоголовому старику, подошедшему откуда-то со стороны.

Забава, увидев, что ему не до нее, решила по-тихому удрать. С теткой Настой тоже так бывало — если от нее сбежать, то потом могла и позабыть, в чем Забава перед ней провинилась…

Она уже почти дошла до рабского дома, когда сзади налетел белоголовый старик. Вцепился в руку и потащил за собой.

А потом, втолкнув ее в хозяйские покои — те самые, со стеной, увешанной оружием — задвинул засов с той стороны.

Через некоторое время какой-то чужанин, сначала постучав, занес пару светильников — до этого сидеть приходилось в темноте. И бабка Маленя пришла, принесла еды, новое платье — снова шелковое, расшитое по рукавам и подолу.

Да так с ней и осталась.

Щенок, как сказала бабка, дожидался на псарне…


С делами Харальд покончил еще засветло. Посты были расставлены, к устью фьорда он отправил две лодки с наказом грести к берегу и зажигать костры, если вдруг появятся чужие драккары.

На верфи со строящимся кораблем, стоявшей в укромном месте, где лес выходил к берегу, работу пока прекратили. Всех людей, посланных в помощь мастеру, Харальд отозвал. Сейчас они были нужней в поместье, для стражи и дозоров.

Торквиля-кузнеца, работавшего в крохотной кузнице рядом с верфью, он попросил не зажигать огня несколько дней. Чтобы дым не выдал место, если вдруг кто-то подплывет с моря.

Люди, посланные во Фрогсгард и Мейдехольм, уже ушли. Обратно Харальд их ждал только на следующий день. И на всякий случай приказал не спешить, потолкаться среди людей, послушать, что говорят. Если нужно, задержаться еще на день…

Кейлев сказал, что в прошлую весну в Хааленсваге заходили только два бродячих торговца. Имена их старик запомнил, так что Харальд велел посланным во Фрогсгард и Мейдехольм поспрашивать заодно и о них.

На сегодня было сделано все, что можно. И он, поднимаясь от причала под скалами, решил, что теперь можно заняться бабами.

Точнее, одной бабой. Той самой, что сидит у него в покоях.

Старуха, которую Кейлев приставил к Добаве, на этот раз примостилась не на кровати, а на одном из сундуков. Харальд, увидев ее, довольно кивнул.

Самое время поговорить с девчонкой построже — и для этого ему понадобится переводчик.

Сама девчонка тоже почему-то сидела на сундуке. Брезгует его кроватью? Ну, вот кое-что и начинает проясняться.

Бабы, подумал Харальд, усаживаясь на кровать напротив Добавы. То им место не то, то пахнет не так, то другая здесь лежала…

Вскочившая старуха поклонилась и бочком двинулась к двери.

— Стой, — бросил он. — Сядь, где сидела.

И дождался, пока старуха дохромает до того сундука, с которого встала. Сказал — громко, медленно, как раз для старых ушей:

— Сейчас переведешь то, что я скажу. Слово в слово. Если девчонка чего-то не поймет, за каждую ее промашку накажу затем не только ее, но и тебя. Поняла?

Старуха, вздрогнув, кивнула. Он перевел взгляд на Добаву.

Та глядела насторожено, но внимательно. Хорошо, подумал Харальд. Продолжил так же неспешно:

— Говорю для тебя, Добава. Если ты еще раз не сделаешь того, что я приказывал — ударю. Если это будет при всех, ударю в полную силу. Это мой дом, моя земля, и никто не смеет мне перечить. Особенно рабы. Бить я привык мужчин, так что тебя могу и покалечить. Будешь потом жить с изуродованным лицом — или с шеей, свернутой набок.

Он подождал, давая старухе время перевести все до конца. Добавил, оскаливаясь — нарочно для девчонки зубы скалил:

— Не забудь сказать ей про лицо. Пусть поймет, что может остаться и калекой, и уродиной.

Девчонка уставилась на него с обидой в синем взгляде.

Битый щенок, недовольно подумал Харальд. Может, это потому, что я пригрозил только один раз ударить? Обычная девка сразу испугалась бы — за лицо, за красоту. На худой конец, кивнула бы послушно, глаза опустила. А эта…

Он перевел взгляд на старуху, спросил:

— Ты перевела? Все до конца, слово в слово?

— Да, ярл, — Старая рабыня отчаянно закивала, шепотом сказала Добаве еще что-то.

И та, помедлив, наконец кивнула. Но губы, опухшие с прошлой ночи, поджала еще обиженней, чем прежде.

Не этим бы сейчас с ней заниматься, подумал вдруг Харальд. Но выбора нет. Времена тревожные, случись что, у него не будет времени с ней нянчиться. Жаль, что напугать не получилось. На пещеру, возле которой они вчера высадились на берег, она смотрела и то испуганней…

Воспоминания вдруг налетели — и ударили наотмашь. Как по морде открытой ладонью съездили. Вот Добава стоит, с ужасом тараща синие глаза на вход в пещеру. Потом, вроде бы ожив после его шлепка, заходит внутрь.

И снова смотрит испуганно, стоя по ту сторону костра. И в руках обмякла. А потом, после поцелуя, цеплялась за него, как никогда еще не цеплялась…

Харальд чуть повернул голову, спросил у старухи негромко:

— Ты все-таки рассказала ей, как умирают мои бабы? Ведь так?

Старая рабыня замерла, лицо исказилось от ужаса. Дергаными движениями поднялась, одновременно и вставая с сундука, и сгибаясь перед ним в поклоне:

— Прости, ярл. Прости.

Добава глянула на нее удивленно — и на него еще обиженней прежнего. Потом спросила что-то на своем наречии. Спустила ноги с сундука, до этого подобранные под себя, коснулась старухиного плеча.

И опять сказала пару слов, но старуха молчала, надорвано дыша и перегнувшись в поясе. Девчонка глянула уже на него, удивленно, непонимающе.

Харальд размышлял.

Что сделано, то сделано. По крайней мере, теперь можно приказать старухе, чтобы учила Добаву его языку. И…

Харальд посмотрел на Добаву.

Обычно девки, знавшие хоть немного здешнее наречие и прожившие с ним достаточно долго, чтобы узнать, как умерли его прежние бабы, жили надеждой, что уж с ними-то ничего не случится.

И он, как мог, эту надежду поддерживал. И сундук с бабьими цацками держал наготове прямо в своих покоях, а не в кладовой. И шелка лежали под рукой. Чтобы задарить с самого начала, сразу, как только узнает, увести мысли в нужную сторону…

Чтобы бабы грели ему постель, не заливая ее слезами.

И выходило всегда так, как он хотел. Хотя были у него и две девки, дергавшиеся до самого конца. Таращившиеся со страхом, когда он к ним подходил.

Но даже они не отказывались от его подарков. И это правильно — когда хозяин дарит, рабыне положено с благодарностью принимать.

Эта, выходит, тоже знает…

— Сядь, старая, — равнодушно бросил Харальд. — Сегодня я тебя не убью.

И, встав, подошел к сундуку, на котором сидела Добава.

Та при его приближении вскочила. Он, почти развлекаясь, легонько толкнул ее в грудь, усаживая обратно на сундук. Рывком развернул в сторону, боком к стене — так, чтобы светильник, стоявший на полке, бросил круг сияния на ее лицо.

Сам навис сверху.

Добава глянула по-прежнему непонимающе, потом нахмурилась — и Харальд, поддавшись порыву, осторожно погладил ее щеку кончиками пальцев. Коснулся нижней губы — припухшей, розовой, с кровавой тенью, лежавшей в изгибе под верхней губой. Велел неторопливо:

— Переводи, старуха. Добава, ты знаешь, что я убиваю своих женщин?

Она вдруг двинулась, подобрала ноги. И быстро встала — прямо из-под его руки.

Замерла, вытянувшись на сундуке в полный рост, прижавшись лопатками к стене. Глянула на него уже сверху вниз.

Лицо ее снова спряталось в полутенях. А Харальд хотел его видеть. Он двинулся к полке — быстро, как привык в драке. Снял светильник, вернулся. На все у него ушло не больше двух ударов сердца…

Девчонка смотрела на него строго и доверчиво — все сразу. Припухшие губы были полуоткрыты.

— Отвечай, — потребовал Харальд.

Старуха, разгибаясь, сказала что-то умоляюще. Добава кивнула, по-прежнему глядя на него сверху вниз и строго, и доверчиво.

— Боишься?

И снова старухин лепет, и снова кивок.

А смотрит-то как, подумал Харальд, вскидывая повыше светильник. Спросил с насмешкой:

— Значит, ждешь, что я тебя вот-вот убью?

Она вдруг оттолкнулась от стенки, сделала крохотный шажок к краю сундука. Пошевелила губами сначала безмолвно, словно решаясь. Глянула на старуху, снова на него…

И наконец что-то сказала.

— Когда убьешь, тогда и убьешь, — со всхлипом перевела старуха. — Но мне, ей то есть, с тобой хорошо.

Что-то непонятное, темное захлестнуло вдруг Харальда. Он оскалился уже по-настоящему, рыкнул:

— А убивать начну, то же самое скажешь?

Старуха, с хрипом вдыхая воздух, перевела.

Забава застыла, потом неуверенно потянулась к нему рукой. Погладила его голову — от виска назад. Тонкие пальцы запутались в волосах, стянутых в косицы.

Замерла, глядя на него уже испуганно. С заминкой отдернула руку.

А Харальду вспомнилось все — как девчонка молча глотала обиды от сестры, но при этом в первую их ночь колотила его по щекам… на что ее сестра так и не решилась. К морю кидалась, но перед этим крышу в его доме разобрала.

Нельзя же так, подумал он.

Он привык все мерить меркой, прямой, как меч. И все люди, что его окружали, в эту мерку укладывались. Даже сестра самой Добавы была для него ясна и понятна.

А девчонка нет.

Битый щенок, подумал он наконец.

И успокоился, найдя хоть какое-то объяснение.

Битый щенок. Часть костей сломана, но хребет еще цел. И костяк растет, пытаясь вытянуть щенка в тот рост, который был положен ему от рождения.

А прожила бы еще несколько лет в семье своей сестры, мелькнула у него вдруг мысль, и стала бы в точности такой, как рабыня рядом. Несчастной, боящейся всего…

Интересно, какой бы она стала, доведись расти при родном отце и матери, в любви и заботе? Веселой и смешливой? Или молчаливой, гордой…

Хватит, приказал себе Харальд.

И протянул светильник старухе. Та молча приняла.

Он сдернул Добаву с сундука — намеренно резко, так, что она налетела на него всем телом, уткнувшись носом ему в грудь. Сказал, приобняв одной рукой, чтобы не выскользнула:

— Если тебе со мной хорошо, тогда веди себя как положено. Слушайся. Иди туда, куда я прикажу. Делай то, что я скажу. Поняла?

Он глянул на старуху, та быстро забормотала. Добава подняла к нему лицо. Кивнула, помедлив.

— Дальше. В двух днях пути от нас убили конунга, имевшего гораздо больше воинов, чем я. Его поместье захватили. Понимаешь, что стало с бабами, что там жили?

Бабка рядом заговорила с надрывом. Девчонка наконец опять глянула испуганно. Кивнула.

— У меня больше не будет воинов, чтобы охранять тебя. Поэтому сиди в поместье тихо. И мне не нравится, что ты боишься свою сестру. Охранять тебя я не могу — воины сейчас нужны для дозоров и охраны поместья. Присматривать за моими бабами они больше не будут. Если хочешь, завтра я прикажу выпороть твою сестру…

Девчонка, выслушав старуху, молча блеснула глазами. Потом решительно покачала головой. Сказала слово, которое Харальд знал и по-славянски:

— Нет.

Так и знал, что не захочет, мелькнула у него мысль.

— Тогда будет так, — с угрозой сказал Харальд. — Отпор ей дашь или ты — или мой кулак. Сейчас у меня нет времени, чтобы отвлекаться на бабские вопли в поместье. Реши это дело сама, или вмешаюсь я. Ты поняла?

Добава, помедлив, неуверенно кивнула.

— Теперь ты, — он оглянулся на старуху, замершую рядом со светильником в руке. — Раз уж она все знает — с завтрашнего дня начинай учить ее нашему языку. И побыстрей.

Старая рабыня закивала.

Харальд глубоко вздохнул. Девчонка прижималась к нему немного боком — но он чувствовал упругий холмик груди.

— Ступай, — буркнул он, в последний раз глянув на старуху. — Дальше я объяснюсь сам.

Когда та вышла, Харальд еще несколько мгновений смотрел на макушку, украшенную золотистыми искрами с той стороны, где до нее дотягивалось сияние светильника.

Если девка не берет с него за свой страх золотом, а говорит, что ей хорошо с ним… выходит, он ей все равно платит, чтобы не плакала. Только ласками.

Харальд шевельнул бровями. Платить ласками ему еще не приходилось. Тут поневоле задумаешься.


Поместье разгромили по соседству, думала Забава. Как же так? Выходит, война…

А людей, бабка Маленя сказала, там всех поубивали. И баб снасильничали. И деток малых порубили.

Она судорожно вздохнула и прижалась к груди Харальда, прикрытой рубахой из грубой шерсти. Осторожно прижалась — вдруг ему не понравится? Вон как недовольно сегодня с ней разговаривал.

От колкой ткани под щекой пахло мужским потом, солью и морем. Так стоять было хорошо и спокойно. Рука Харальда, переброшенная через ее плечо, держала крепко, согревая сквозь холодный шелк.

И даже то, что он бабий убивец, казалось уже не таким страшным — по сравнению с тем, что случилось в том поместье.

Как же так, думала Забава. Выходит, и сюда могут нагрянуть? А если Харальда тоже убьют?

Она, задохнувшись, вцепилась в его рубаху. Матушка-Мокошь, не муж он ей, да к тому же баб своих убивает — а сердце все равно болит…

Зато сегодня ударить пригрозил, мелькнула вдруг нехорошая мысль.

И хоть Забава понимала, что он в своем праве, что она его прилюдно ослушалась, а за такое даже дядька Кимрята на тетку Насту осерчал бы — но было обидно, что он даже не спросил, почему она так сделала. Почему не захотела идти в его покои…

Мысль эту Забава отогнала. Не до того сейчас — если и впрямь война.

Харальд-чужанин шевельнулся, убирая руку с ее спины. Она поспешно отступила в сторону — назад отступить мешал сундук.

И глянула на него виновато — может, он не сегодня-завтра в бой пойдет, под мечи и стрелы? А она свои мелкие обиды тетешкает.

Вон и тело у него все шрамами посеченное. Это сколько же ран было? И как он жив остался после такого?


Девчонка смотрела уже виновато, и Харальду это понравилось. Так лучше.

Глядишь, больше не будет своевольничать, да еще прямо во дворе, где любой может это увидеть.

Потому что если ярла не слушается даже его собственная рабыня — какой он, душу его в Хель, ярл? Сначала воины будут поглядывать удивленно, потом начнут посмеиваться за спиной…

И на смерть за него никто не пойдет. Так, побудут рядом, пока все хорошо и в походах удачлив. Но как только придется туго, начнут разбегаться. Чтобы не смеялись потом над ними в Нартвегре, что стояли насмерть за того, кого учат уму-разуму его собственные рабыни.

Харальд нахмурился, посмотрел на девчонку еще строже, чтобы покрепче запомнила урок. Бить ее, по правде говоря, не хотелось — все-таки красивая. Жалко такое лицо портить.

Добава вдруг задышала чаще и посмотрела на него странным взглядом. Потом потерла глаза, всхлипнула…

И Харальд с изумлением понял, что она смотрит на него с жалостью. Слезу при этом пуская.

Он стиснул челюсти так, что зубы клацнули. Подумал, темнея лицом под жалостливым взглядом своей рабыни — поболтали, и хватит. Вечер на дворе, день выдался пусть и не трудный, но тревожный. В баню, а потом спать.

Завтра, подумал Харальд мельком, может быть уже не до мытья. Вернутся те, кого он послал во Фрогсгард и Мейдехольм. И новости могут принести еще тревожнее, чем Снугги с Торвальдом.

Он двинулся к сундуку, где лежала чистая одежда. Взял смену для себя, потом, оглянувшись на Добаву, добавил еще одну рубаху. Содрал с кровати из-под мехового покрывала льняную холстину, сунул все это ей в руки…

А потом, сведя брови на переносице, кивком указал на дверь. И вышел первым, чутко прислушиваясь к тому, как мелко, почти неслышно, топочет следом за ним по камню Добава.


По двору за Харальдом-чужанином Забава почти бежала, втихомолку утирая слезы. Вокруг успело стемнеть, но у ворот поместья горел маленький костерок. Рядом, под темными стенами, что-то поблескивало. Копья Харальдовых ратников?

В бане на этот раз они только мылись. Забава, глянув на спину, по которой крест-накрест шли два толстых, в палец толщиной, красных рубца, содрогнулась.

И обратно шла, чувствуя себя еще виноватее, чем прежде. Чистая рубаха Харальда колола распаренную кожу — он прихватил для ней одежду из своих запасов, из грубой шерсти.

Но Забава под ней даже не ежилась. Ветер дул, льняная холстина, которую она накинула поверх рубахи, чтобы прикрыть голые ноги, хлестала по коленям…


Девчонка стала шелковой. Смотрела печальным взглядом, пока он раздевался в предбаннике. А едва зайдя в парилку, тут же зачерпнула воды в бадейку и поднесла ему.

Покивала, осторожно ставя рядом с ним на скамью — мойся, мол. Острые грудки в такт кивкам маняще дрогнули…

Харальд в ответ грозно глянул и качнул головой.

Добава оказалась понятливой. Тут же мышкой ускользнула в другой угол бани и больше не пыталась обихаживать его, как старую бабу.

Жаль, что старуха ушла, размышлял Харальд, возвращаясь в опочивальню. Спросить бы, с чего это девчонка вдруг так рассопливилась.

С другой стороны, слушается — да и ладно. Не время сейчас с девичьими слезами разбираться.

Он, нарочно задержавшись у порога, поглядел, как Добава, опять глянув жалостливо в его сторону, мелкими шажками дотопала до кровати. Сама, без понукания. Собрала быстро меховое покрывало, застелила обратно льняную холстину.

И замерла, снова уставившись на него с печалью. Он кивнул на кровать — девчонка, не снимая рубахи, бочком опустилась вниз. Со взглядом таким… и лицом жалостливым настолько…

Что Харальд, коротко хохотнув, пошел сгонять это выражение с ее лица.


Харальд-чужанин содрал с Забавы рубаху не сразу. Сначала рванул вверх, оставив на локтях — и толчком ладони запрокинул ее руки назад, за голову. Пальцем погрозил, чтобы не двигалась…

Сам тут же улегся сверху. Низко, так, что лицо его нависло над Забавиной грудью.

Целовал Харальд-чужанин жестко, с прикусом. Натертые колкой шерстью соски заливало от этого жаром, и Забава задыхалась. Жалость к нему ушла как-то сама собой — не до нее стало.

А он сверху еще и глазами сверкал — серебряными, ярче огонька, танцевавшего на конце светильника. От этого воздуха Забаве не хватало еще больше. Руки, не смея его ослушаться, она держала на подушке за головой, в складках колкой рубахи…

Ойкала, когда Харальд прикусывал соски жестче прежнего.

И тяжесть его тела на ее ногах была такой обжигающей, что снизу, под животом, все горело. Словно давило там — толчками, с током крови. А еще сжималось, билось что-то внутри…

Когда Харальд наконец скользнул вверх, вскинутой рукой стаскивая с Забавы рубаху до конца, она прогнулась. Сама не зная зачем. И жесткое навершие его мужского копья приняла с выдохом, настолько похожим на стон, что сама его тут же застыдилась.

Тяжелое дыхание Харальда морским прибоем билось ей в уши. И потолок опочивальни качался, и жаркие волны по телу шли накатом — все оттого, что внутри себя она чувствовала его. И с каждым тяжким толчком между ног чувствовала все сильней.

А щеки горели. Уже и не поймешь, от стыда или от чего другого…


Наступивший день был хмурым, и тучи ползли так низко, что почти касались скал над фьордом.

Харальд проснулся засветло. Прогулялся вдоль стены, проверил стражу. Сходил на псарню, с руки покормил черных кудлатых кобелей. Подумал — если новости из Фрогсгарда и Мейдехольма будут тревожными, псы, притравленные на волков еще прошлой зимой, могут пригодиться…

Он перекусил в общей зале, посматривая на воинов, сменившихся с ночной стражи и зашедших поесть. Тревоги в голосах и словах не было — только усталость от бессонной ночи. Потом кто-то припомнил, как жарко покрикивала рабыня, которую один из викингов, свободных от стражи, выманил ночью к коровнику. Все загоготали…

И ни осторожности в словах, ни опасливых взглядов в свою сторону Харальд не заметил. Добрый знак. Ему доверяют.

Он уже выходил из общей залы, раздумывая, а не сплавать ли к верфи, проведав по пути дозоры, ходившие на весельных лодках перед устьем фьорда, когда заметил метку дыма, лениво вставшую над скалами вдали.

И замер, всматриваясь в воздух над фьордом.

Мгновенье спустя с причала грянул вопль. Со стороны мужского дома, громыхая оружием, к спуску в скалах побежали свободные от стражи викинги. Харальд, мимо которого уже неслись те, кто только что сидел в общей зале, зашагал следом. Размашисто, торопливо…

Запыхавшийся Кейлев нагнал ярла у начала лестницы.

— Не спеши, — бросил Харальд ему через плечо. — Это не драккар, это лодка. Кто-то решил нас проведать…

Большая часть его воинов уже успела забраться на драккар — на тот случай, если ярл решит встретить гостей на воде. Где-то с десяток остались стоять на причале. Посторонились, когда Харальд прошагал мимо.

Он дошел до конца дощатого настила, замер в шаге от его края.

Приближавшаяся лодка оказалась крупной, на три пары весел. Но ветер дул со стороны фьорда — и суденышко ходко шло под парусом. Харальд разглядел на корме фигуру в красном плаще.

Нахмурился. Дорогой плащ на человеке, приплывшем в одиночку…

Кейлев, замерший у ярла за левым плечом, вдруг бросил:

— Баба.

Но Харальд и сам уже видел поток светлых волос, падавших на красный плащ. Кто-то из воинов восхищенно крикнул у него за спиной:

— Это же Рагнхильд Белая Лань. Ольвдансдоттир. Откуда она тут? Я-то думал, всех дочерей Ольвдана…

Возглас оборвался — кто-то наконец догадался ткнуть крикуну под ребро.

— Да, похожа на дочку убитого конунга, — хмуро согласился с говорившим Кейлев. — Не к добру это.

Харальд молчал, вглядываясь в подплывавшую лодку.

Рагнхильд собрала парус незадолго до причала — уверенными красивыми движениями. Встала на носу, пока лодка на остатках набранной скорости шла к сваям. Поглядела прямо в глаза Харальду…

И веревку, чтобы закрепить на причале, бросила прямо в него.

Харальд поймал, не отводя от нее взгляда. Потом выкинул руку вбок, разжал пальцы. Кейлев, стоявший сзади, подхватил конец, дернул, закрепил на резном столбе, торчавшем из угла настила.

Борт лодки стукнул о сваи. Рагнхильд Белая Лань стояла на носу лодки, вскинув голову. Смотрела на него и надменно, и беззащитно — все вместе, как умеют только женщины.

Потом громко сказала:

— Приветствую тебя, ярл Харальд. Я Рагнхильд Ольвдансдоттир, дочь конунга, убитого Гудремом Кровавой Секирой. Позволь сказать тебе то, что услышали мои уши в Йорингарде. Потом я уйду. Разреши ступить на свою землю, потому что вести, которые я принесла, тебе лучше узнать наедине.

Харальд молчал, рассматривая ее.

Ему доводилось слышать о красоте Белой Лани Рагнхильд. Все похвалы, что ей воздавались, оказались правдой. Высокая, белокожая, с глазами цвета неба в солнечный день. Волосы, отливающие снегом. Безупречные скулы, прямой точеный нос, крылья надломленных посередине бровей…

И губы, красоту которых воспевали скальды во всех тингах Нартвегра. Алые, как рассветное зарево перед грозовым днем.

— Приветствую тебя, Ольвдансдоттир, — ответил наконец Харальд. — Будь моей гостьей, если того желаешь.

Он шагнул к краю помоста, нагнулся, опершись одной рукой о колено, а вторую протянув вниз. Рагнхильд вцепилась в его ладонь обеими руками. Харальд рывком выдернул ее на помост, развернулся, больше не глядя на гостью.

Тихо сказал, проходя мимо Кейлева:

— Угощение в общий зал. Но не сразу.

Он взобрался по лестнице, слыша за спиной не только шаги Рагнхильд, но и шепотки воинов. И едва шагнул на дорожку, ведущую к главному дому, наткнулся взглядом на Добаву, бежавшую к кухне. Старуха-славянка ковыляла за ней следом, не хватало только брехливого щенка…

Девчонка на ходу улыбнулась ему — тихо, мимолетно. И застыла, увидев идущую следом за ним Белую Лань.

Не вовремя она, с досадой подумал Харальд. Кивнул, нахмурившись, в сторону кухни, куда она и шла.

Добава развернулась с таким лицом, словно вдруг ослепла и ничего перед собой не видела. Но Харальд думал уже о вестях, которые собиралась рассказать ему Рагнхильд.

Близится Фимбулвинтер, сказал его отец.


Надо думать, эта та рабыня, о которой болтали в Мейдехольме, подумала Рагнхильд Белая Лань, провожая взглядом невысокую девку в платье из серой некрашеной шерсти. Та, которой берсерк Харальд простил все — и побег, и испорченную над опочивальней крышу…

Ничего особенного, но и не уродина. Непонятно только, почему Харальд не оденет ее подостойнее. Или это ее наказание?

Во всяком случае, девка держалась тихо, послушно. Значит, именно это нравится здешнему хозяину…


На скамью у стола ярла Рагнхильд опустилась мягко, неслышно. Ткань красного плаща, по которой рассыпались длинные белые волосы, прятала тело, обрисовывая лишь выступы — плечо, грудь…

— Говори, — приказал Харальд, садясь напротив.

Серебряные глаза ярко и бешено блеснули, поймав свет, падавший из раскрытых дверей по ту сторону зала.

— Я приплыла сюда для того, чтобы рассказать тебе о словах Гудрема Кровавой Секиры, произнесенных на пиру в честь смерти моего отца, — без предисловий сказала Рагнхильд.

Берсерков лучше не заставлять ждать, мелькнула у нее мысль.

— Он сказал, что вся эта округа, и Фрогсгард, и Мейдехольм, и земли за Хааленсваге будут платить ему подать. А еще давать воинов на его драккары. Еще сказал, что ты, ярл Харальд, пойдешь к нему под руку и подчинишься, потому что этого хочет сам Ермунгард, твой отец. Но если ты воспротивишься, то он превратит тебя в бессловесную тварь, и заставит служить ему, поскольку знает, как этого добиться. Затем Гудрем объявил себя великим конунгом, которому суждено объединить Нартвегр. И даже сыном Одина — богорожденным…

Рагнхильд замолчала, давая ярлу время обдумать ее слова.

— Это все? — отозвался наконец Харальд.

— Что касается слов Гудрема, то все, — Рагнхильд негромко вздохнула. Наступало то, ради чего она приплыла в Хааленсваге. — Завтра Гудрем Кровавая Секира отправится во Фрогсгард. У него там сразу два дела — он хочет объявить, что люди из этого тинга отныне будут платить ему подать. А еще он хочет продать на торжище жен моего отца. Дочерей ярлов и свободных людей — как рабынь для черной работы…

Белая Лань на короткое мгновенье опустила взгляд, а потом снова посмотрела на Харальда.

— Гудрем заявил, что старые клячи Ольвдана ему не нужны, потому что он уже сделал своими наложницами его дочерей. Ни один из моих братьев не выжил. Их смерть, даже самых маленьких, была страшной…

Харальд едва заметно склонил голову, давая знать, что уважает ее скорбь.

А в уме крутилось другое.

Гудрем сказал, что превратит его в бессловесную тварь… и заставит служить, как тварь?

Красноватый туман уже полоскался перед глазами, дыхание вдруг стало хриплым — берсерк рвался наружу. Харальд глубоко вдохнул. Медленно выдохнул.

И, смирив бешенство, уже начавшее плескаться в крови, расслышал последние слова Рагнхильд:

— Если ты, ярл, женишься на мне и вызовешь Гудрема на хольмганг (поединок), он не сможет тебе отказать, не опозорившись. Ты можешь потребовать хольмганга за право владеть землями и богатствами, которые должны достаться мне — как одной из дочерей после смерти отца и братьев.

В зал вошла рабыня с подносом, и Рагнхильд замолчала. Харальд дождался, пока женщина расставит по столу чаши, серебряные блюда с угощением, кувшин с элем, затем выйдет.

И только он потом спросил:

— Значит, все дочери Ольвдана теперь наложницы Гудрема?

Рангхильд помолчала. Потом отозвалась, вскидывая подбородок — и вытягивая шею, словно подставляла ее под меч:

— Я понимаю твое недоверие. Но я пришла к тебе не ради предательства… я просто оказалась хитрей, чем мои сестры. И удачливей. Я смирила себя. Когда Гудрем ворвался в женский дом, я сказала, что приму его с охотой. Что склоняюсь перед его силой… и почитаю того, кого по всему Нартвегру скоро назовут убийцей конунгов. Я восхваляла его. Обманула, чтобы жить. И чтобы когда-нибудь заплатить кровью за кровь.

Харальд прищурился. Подумал, вглядываясь в лицо Рагнхильд — не врет.

— После этого… — тихо сказала Рагнхильд. — Он взял меня, как простую рабыню. В ту же ночь, когда погибли мои братья, защищавшие Йорингард с мечом в руках. Наутро Гудрем убил младших сыновей моего отца — сам выпустил кишки одному за другим перед главной залой. Даже Свейну, который родился прошлой весной. Вечером Гудрем Кровавая Секира устроил пир и пожелал, чтобы я сидела рядом. Я улыбалась ему… но когда он, напившись, потащил меня в опочивальню и уснул там, сбежала.

— Как? — тяжело спросил Харальд.

Пир после удачного штурма — это понятно, подумал он. Но покои, которые выбрал для себя конунг, не могли не охраняться. Мимо старых, опытных бойцов, которых обычно набирают в личную охрану конунгов, Рагнхильд не прошла бы.

— В опочивальне нас ждала девка, которую Гудрем привез из Велинхелла, — ровно сказала Рагнхильд. — Когда Гудрем захрапел, я убила рабыню, сама оделась в ее одежду… и перевязала голову тряпкой, измазанной в ее крови. Я сделала это, чтобы спрятать волосы и лицо. Потом вышла из покоев, жалуясь, что Гудрем ударил меня и прогнал. И все из-за девки Ольвдана, которая вытворяет такое, на что даже последняя потаскушка с торжища не решится. Воины хохотали, никто не заглянул мне в лицо.

Харальд глянул на Рагнхильд с невольным уважением.

— Дальше все было просто. По всему Йорингарду воины Гудрема валялись пьяные. Рабынь и наложниц моего отца все еще насиловали. Под их крики я сумела ускользнуть. Спустилась к берегу в темноте. Затем выбралась за пределы стен…

— Лодка откуда? — отозвался Харальд.

И неторопливо отхлебнул эля. Он примерно догадывался, как Белая Лань ее получила.

Она не стала увиливать или обманывать.

— Я попросила одного рыбака, что живет неподалеку от Йорингарда, отвезти меня. Он отказался, потому что боялся Гудрема. Но согласился отдать свою лодку в обмен на ночь со мной.

Харальд кивнул. Подумал с насмешкой — кто-то теперь до конца своих дней будет вспоминать, как лежала под ним Рагнхильд Белая Лань. Да, за такое обычный воин может отдать многое. Оставлять у себя дочь конунга рискованно — Гудрем наверняка будет искать беглянку. А вот хотя бы раз попробовать ту, о которой скальды слагают песни…

— Ярл Харальд, — торопливо сказала Рагнхильд. — Я сделаю все, что ты захочешь. Буду следить за твоим домом. Служить тебе. Греть для тебя ложе, если… если ты этого пожелаешь. Я умею управлять поместьем. Меня учили всему, что должна знать жена ярла или конунга. Я присмотрю, чтобы на твоем ложе всегда были юные наложницы, чтобы зимний эль готовили вовремя и на весь год, чтобы твои рубахи были из тонкого полотна.

И тут Харальду неожиданно вспомнился Свальд. Что-то в последнее время всем покоя не дают его рубахи…

— Став моим мужем, ты получишь право на Йорингард. И… и Гудрем угрожал тебе.

Харальд еще раз отхлебнул эля. Едва заметно шевельнул бровью.

Баба. Она думает, стоит кому-то бросить вызов конунгу — и тот бросится на хольмганг, словно мальчишка, только вчера получивший от отца свой первый меч.

Нет, Гудрем выставит против него одного из своих воинов. Опытного бойца, побывавшего во многих поединках… или берсерка, как и Харальд. Чтобы уровнять силы.

А когда он его убьет, предложит явиться в Йорингард и самому забрать имущество жены. Если сумеет. У конунгов свои хольмганги.

Кончится все штурмом крепости, словно хольмганга и не было.

И если Гудрем Секира и впрямь способен заставить берсерка Харальда подчиниться — чтобы это не значило — в Йорингарде его будут ждать прямо-таки с нетерпением.

Хотя могут скрутить сразу, во Фрогсгарде. После хольмганга или перед ним.

И тем не менее… завтра Гудрем Секира отправится на торжище во Фрогсгард. Над этим стоит подумать. Если он отплывет засветло, то прибудет туда даже раньше Гудрема — Хааленсваге ближе к Фрогсгарду, чем Йорингард.

А конунг Гудрем что-то знает о Харальде, сыне Ермунгарда, раз бросается такими словами. И это что-то нужно узнать.

Раз родитель ничего не говорит — или не может, или не хочет — пусть крохами своих знаний поделятся чужие.

Рагнхильд сидела тихо. Глядела, вскинув надломленные брови, дышала затаенно, но часто. Харальд вдруг вспомнил, как она собирала парус — уверенно, быстро. Как смотрели на нее воины на причале. Дочь конунга. Белая Лань Нартвегра. Сколько бы у нее не было мужчин — она всегда будет желанна.

Может, и впрямь жениться, подумал он, разглядывая Рагнхильд со своей стороны стола. Теперь, когда у него есть Добава, он не опасен для женщин.

Но даже если и нет — Рагнхильд лишилась семьи. Мстить за нее некому. И мужчина, что провел с ней ночь, никогда об этом не проговорится — если хочет жить. К тому же его всегда можно будет найти. А потом заставить замолчать уже навсегда…

— Будь моей гостьей, Рагнхильд Ольвдансдоттир, — снова повторил он. — Я распоряжусь, чтобы тебе отвели гостевые покои и дали рабынь в услужение. Ешь.

Харальд встал, собираясь выйти.

— Так ты убьешь Гудрема? — дрогнувшим голосом спросила Рагнхильд. — Если убьешь… знай, я буду благословлять тебя всю жизнь. Всегда. Даже если ты начнешь делать со мной то, что делаешь с рабынями…

— А прежде, — бросил Харальд, — ты на меня даже не взглянула бы, Рагнхильд Белая Лань. Или взглянула, но с отвращением.

Она едва слышно вздохнула. Ответила, не отводя взгляда:

— Это было раньше. Цену таким, как ты, узнаешь, только потеряв все, что имеешь.


Кейлев поджидал своего ярла у выхода из зала.

— Ольвдансдоттир останется тут, — объявил Харальд. — Дай ей рабынь и все, что положено. Отведи гостевые покои. Воины пусть разойдутся… но пошли человека четыре к главному дому. Хочу размяться.

Он не отправился к устью фьорда, как собирался — а вместо этого, сходив в кладовую с оружием за затупленным мечом, вернулся ко входу в общую залу.

Вернулся как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с Рагнхильд, как раз сейчас выходившей в сопровождении пары рабынь.

Белая Лань шла, опустив ресницы. Четверо викингов, уже поджидавших ярла на площадке перед входом, уставились на нее восхищенно.

— Трое, — негромко распорядился Харальд, заставляя их отвести взгляды от Рагнхильд, — нападайте, я встречаю…

И крутнул перед собой меч, разминая кисть. Ему всегда лучше думалось в движении.

К тому же, если он все-таки решится на хольмганг — хотя смысла в этом не видел — выбор оружия может достаться человеку Гудрема. А тот мог выбрать не секиру, которую предпочитал сам Харальд, а меч.

Так что поупражнять руку не помешает.

— Ярл Харальд, — чистым, ясным голосом сказала вдруг Рангхильд, — если завтра ты отправишься во Фрогсгард… тогда сегодня мы должны пожениться.

— Я подумаю, — не слишком ласково ответил он.

И несильно стукнул по щиту одного из викингов, снова уставившихся в сторону Белой Лани. Тот, спохватившись, вскинул меч.


На кухню Забава бежала за костями — помнила, как гавкнул в ее сторону один из псов, когда Харальд-чужанин водил выбирать щенка.

Вот и решила — прежде, чем зайдет, бросит в угол загона, где собаки бегали днем, кости. А сама быстренько глянет, где подаренный кутенок.

Бежала она радостная, по дороге на кухню углядела Харальда — и улыбнулась ему.

А следом заметила красавицу, что шла за чужанином.

Сначала сердце у нее оборвалось, а потом… потом Забава одумалась. И, идя к псарне, уже успокоилась. Как знать, вдруг та красавица Харальду-чужанину родня? Приехала в тревожное время, одна… значит, у самой что-то плохое случилось.

А может, девица эта из того поместья, про которое бабка Маленя рассказывала со слов Харальда-чужанина. Чудом каким-то спаслась. Тогда ее и вовсе жалко — бесприютную…

Не знай чего насмотрелась небось, рассудительно думала Забава, заходя в загон. Кобели грызлись в углу из-за костей, которые она туда швырнула. Щенки налетели стаей, закрутились возле ног. И все черные, одинаковые.

— Забавка… — донеслось вдруг сбоку.

Она повернулась — и увидела Красаву.

Под глазами у сестры залегли тени. Видно, всю ночь не спала. Смотрела с яростью, вцепившись в колья ограды…

И все, о чем говорил Харальд-чужанин — с одного удара могу изуродовать, и твою сестру ударю, если сама с ней не справишься — всплыло в памяти.

Хочешь не хочешь, а придется справляться, обреченно подумала Забава. Подхватила на руки первого попавшегося щенка — просто чтобы было за кого держаться, все уверенней себя чувствуешь.

И зашагала к ограде.

Кутенок заскулил, заскребся лапами, пытаясь залезть на плечо. Бабка Маленя, сидевшая на травке поодаль, охнула и начала подниматься.

Клубок черных псов, грызшихся в дальнем углу, распался. Кудлатый кобель, подлетев к Забаве, гавкнул — но не злобно, скорее для порядка.

— Красава… — начала было Забава.

Сестра перебила:

— Не думай, змея подколодная, что долго там пробудешь. Один раз тебя уже выкинули из тех покоев. И снова выкинут.

— Да что ты такое говоришь-то… — заохала подоспевшая бабка Маленя.

— Пусть ее, бабушка, — оборвала Забава.

И почувствовала мрачную решимость. Глянула на Красаву уже по-другому — примеряясь.

Черный пес крутился у ног — то ли ждал костей, то ли хотел быть поближе к людям.

— Осмелела, тварь? — ломким голосом спросила Красава, грудью наваливаясь на ограду. Глянула с ненавистью.

От этого крика Забава и впрямь осмелела. Выпустила из рук щенка — бережно, чуть присев. Шагнула вперед, ухватила одну из темных кос Красавы. Дернула с силой — как ведро из проруби вытаскивала…

Ограда, набранная из поперечных жердин, уложенных между опорными кольями, вбитыми попарно, затрещала. Красава, перевесившись через нее, завопила, замахала руками, пытаясь добраться до лица Забавы когтями.

И тут кобель, то ли решивший, что с ним играют, то ли на самом деле взбудораженный криками, вцепился в Красавину руку. Мгновенье Забава смотрела на это все испуганно — а потом схватилась за шерсть на шее пса. Дернула назад, оттаскивая…

Тот неохотно, но отпустил. Извернулся, куснул уже саму Забаву, но несерьезно, играючи. Даже кожи не порвал. Правда, рукав зубами распорол.

Забава поспешно отпустила кудлатую шерсть. Кобель, коротко рыкнув, отпрыгнул в сторону. Припал к земле, уставился карими глазами, вывесил из разинутой пасти длинный язык. То ли решил, что с ним играют, то ли еще что…

Красава отскочила назад. Стиснула укушенную руку, задышала тяжело, с надрывом, коротко вскрикивая на каждом выдохе:

— Ох, да что ж это… ах ты злыдня, тварь грязная… собаками? Меня?

Из-под пальцев на траву часто капала кровь.

— Еще раз ко мне подойдешь, опять кобелей натравлю, — пригрозила Забава.

От бессилия погрозила, по правде говоря. От того, что уже случилось, гадостно было.

Все-таки сестра. Хорошо ли с родней счеты сводить — и где? На чужом дворе, в чужом полоне…

А не потяни она за косу, рука у Красавы была бы цела. Выходит, тут она точно виновата.

Забава уже со стыдом вздохнула, предложила:

— Может, перевязать?

— Не трогай меня, — взвизгнула Красава.

И шарахнулась от ограды в сторону. Ей в руку тут же вцепилась бабка Маленя.

— Дай перетяну… стой-ка тихо, голубка.

— Ведьма, — с ненавистью выпалила Красава, пока бабка перетягивала ей рану платком, снятым с волос. — Опоила ярла, околдовала… вот почему он на уродину такую полез. То-то тебя эти черные псы слушаются. Ведьма. Тварь черная. Опоила. Увела…

Забаве стало обидно — а потом она, пожав плечами, смирилась. Даже посоветовала со своей стороны ограды:

— Раз так, не ходи там, где я хожу, Красава. Вдруг я еще и порчу наводить могу? Будешь потом на всю жизнь от меня перекошенная…

Сестра охнула. И, вырвав из рук Малени раненое запястье, побежала к рабском дому. Пышные бедра гнали по шелковому платью тяжкие блескучие волны.

— Эк ты ее, — пробормотала бабка Маленя, усаживаясь обратно на траву. — Ну, может, хоть отстанет.


Может, дочь конунга и судила о многом по песням скальдов — к примеру, верила, что конунг сам выйдет рубиться на хольмганг, стоит только его позвать, подумал Харальд. Как простой воин…

Но ей, по крайней мере, хватило ума не убивать Гудрема самой. А иначе его воины уложили бы в погребальную ладью конунга всех ее сестер — как родичей убийцы и наложниц. И месть, и достойный посмертный дар.

Еще и хребты бы сломали, как последним рабыням. Чтобы на том свете место для дочерей Ольвдана нашлось только в Хеле, где ютятся рабы — а не рядом с гордыми женами и дочерями свободных людей…

Харальд увернулся, уходя от удара. Подумал — все, что сказала Белая Лань, было сказано умно. Она хочет его защиты, но не хочет его ложа. Потому так откровенна. Потому и рассказала о втором мужике, с которым переспала за лодку.

Только зря она надеется на его брезгливость. Может, кто другой, из законных детей гордых ярлов, получивших свой драккар от отцов — как его брат Свальд, к примеру — и сморщился бы, услышав признания Рагнхильд.

Но его, родившегося не пойми от кого, а потом до четырнадцати лет жившего в коровнике деда как незаконнорожденный, никем не признанный ублюдок — его двумя мужиками не смутишь.

Мало, что ли, у него было девственниц? Еще одна не откроет ему ничего нового. А в жены берут и вдов, и дважды вдов. И трижды.

Мечи, звякнули, встречаясь. И еще.

Правила, с насмешкой подумал Харальд, устанавливают те, кто может себе позволить их нарушать. Та, которой я поднесу на моем свадебном пиру мой свадебный эль, станет моей женой. Будь это хоть трижды чужая наложница. Да хоть одна из моих рабынь…

Последняя мысль почему-то заставила его нахмуриться.

Он ушел от чужого замаха и попытался представить себе Белую Лань. Обнаженную, на его ложе.

Белое тело, белые волосы, голубые глаза. Дочь конунга. И в последней дыре Нартвегра она останется дочерью конунга…

Но вместо того, чтобы представить себе ее грудь, Харальд вдруг начал думать о другом.

Все, что сказала Рагнхильд, может оказаться и ложью. Ее могли подослать. Тот же Гудрем мог — пригрозив убить сестер, если Ольвдансдоттир не скажет того, что ей велено.

Однако причина, по которой Рагнхильд явилась сюда, не так важна. Ради мести, или по воле Гудрема, желающего разобраться с ярлом, о котором ходят нехорошие слухи…

Важно, что сделает он. Или отправится во Фрогсгард, или испугается и засядет в Хааленсваге.

Но Рагнхильд сказала, что Гудрем болтает и о нем самом — и о его родителе, Ермунгарде. А Торвальд со Снугги рассказывали, что Гудрем принес конунга Ольвдана в жертву Мировому Змею.

А не слишком ли много у меня в поместье гостей из Йорингарда, подумал вдруг Харальд.

И остановился, вскидывая левую руку.

Трое викингов, атаковавшие с трех сторон, замерли. Четвертый, стоявший в нескольких шагах, на случай, если кто-нибудь выйдет из драки, зашибленный сильней, чем следует, подошел поближе.

— Где сейчас Торвальд со Снугги? — негромко спросил Харальд.

Воины переглянулись.

— Снугги вроде бы у ворот, на страже, — протянул один.

— А Торвальд в мужском доме, отсыпается. Кейлев велел ему выйти на стражу этим вечером, — дополнил второй.

— Олав, в мужской дом, — вполголоса распорядился Харальд. — Если Торвальд там, выйдешь и встанешь у дверей. Молча. Ему ничего не говори.

Викинг кивнул и умчался.

— Ты, Кетиль. Прогуляйся к воротам. Если Снугги там, постой рядом и позубоскаль с парнями. Помни, Снугги должен быть там, пока я за ним не приду. Но шума я не хочу. Конунгова дочка не должна знать, что тут происходит… ты понял? Если что, выруби его по-тихому.

Кетиль согласно блеснул глазами и быстро зашагал к воротам.

Харальд постоял, глядя на Олава, подходившего к мужскому дому. Викинг исчез за дверями — и почти тут же вышел. Замер, повернувшись лицом к ярлу…

Он, уже ничего не приказывая, двинулся к мужскому дому. Двое викингов пошли следом.


К покоям, что ей отвели, Рагнхильд шагала не спеша, оглядываясь по сторонам.

Выглядел Хааленсваге диковато. Крыши домов поднимались слишком высоко — обычно их делали ниже, чтобы дерновый слой не съезжал под собственным весом, напитавшись водой после зимы.

И рабыни здесь были распущенные. Одна из женщин, не стесняясь знатной гостьи, на ходу улыбнулась воину, идущему по дорожке.

Но обо всем этом Рагнхильд забыла, едва увидела девку, выскочившую из-за далекого неприглядного строения — то ли коровника, то ли овчарни.

Появившаяся зашагала к дому по правую сторону, всхлипывая и держа перед собой руку, перетянутую окровавленной тряпкой.

Платье на ней было шелковое. И оба плеча украшали броши, сиявшие ярким желтым блеском.

Одна из рабынь при виде разряженной девицы фыркнула.

— Кто это? — негромко спросила Рагнхильд.

— Баба ярла, — ломая слова, ответила девица, привезенная, судя по выговору и лицу, из Ирландии. — Их двое тут. Брат ярлов привез, Свальд Огерсон.

Рагнхильд задумчиво прикусила губу. В Мейдехольме ей рассказывали только об одной наложнице Харальда. И увидев, как ему улыбнулась девица в грубом платье — а ярл ей в ответ махнул рукой — она решила, что это та самая. Та, с которой, по словам соседей ярла, берсерк спит, закрывая при этом глаза на все ее выходки.

Что и не удивительно, учитывая, как распущены его рабыни.

Вот только девиц у ярла, как теперь выяснилось, две…

— Это она пыталась сбежать? — нежным голосом спросила Рагнхильд.

— Нет, — отозвалась все та же рабыня, довольно улыбаясь.

Кейлев, отдавая приказание, обмолвился, что она будет прислуживать дочери конунга. Так что разницу между собой и этой женщиной рабыня понимала.

Но белокожая красавица разговаривала с ней, как с равной. Не чинилась, не задирала нос, спрашивала кротким, тихим голосом…

— Та, что сбежала, одевается как я, — словоохотливо сказала рабыня. — А эта, нарядная, ее терпеть не может. Вон, кровь на руке. Наверно, случилось что-то. Может, подрались? Господин эту в рабский дом отправил — а девку в рабском платье снова у себя поселил. Сюда, госпожа…

По крайней мере, хорошо, что Харальд для своих постельных утех держит девок, подумала Рагнхильд.

Правда, это не значит, что он не захочет испробовать и ее.

Ольвдансдоттир содрогнулась, переступая порог двери, ведущей на хозяйскую половину главного дома. Потом глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

Что поделать, если единственным безумцем, способным поднять меч против Гудрема, был ярл Харальд.

И единственным, способным победить, тоже. Во всяком случае, в голосе Гудрема, когда он говорил, что заставит берсерка служить ему, чувствовалась неуверенность. Хоть он и говорил, что знает, как его подчинить…

Главное, чтобы ярл Харальд женился на ней, прежде чем отправится во Фрогсгард.

А одну ночь, если уж не удастся от нее отвертеться, она переживет.


В мужском доме часть нар была занята — воины отсыпались после ночной стражи. Олав, зашедший первым, прошел вперед. Указал ярлу на место под левой стеной и сам тут же наклонился над спящим, нацеливаясь кулаком.

— Нет, — бросил Харальд.

Олав отступил. Харальд дошагал до нар, сам тряхнул Торвальда за плечо.

Викинг проснулся быстро. Сел, моргая и удивленно глядя на ярла, за плечами которого стояли еще трое…

— Что-то случилось, ярл?

— Пошли к дверям, — коротко велел Харальд.

И, развернувшись, первым дошагал до выхода. Остановился перед порогом, оглянулся на Торвальда, шедшего следом под присмотром трех его людей…

Спасшийся воин Ольвдана встал в двух шагах от него. Посмотрел настороженно. Харальд ухватил его за плечо, притянул к себе. Прищурился, вглядываясь в лицо Торвальда.

Здесь, у дверей, света было достаточно, чтобы разглядеть все — и легкую испарину, вдруг выступившую на лбу, и неуверенно вильнувший взгляд…

— От кого ты узнал, что Гудрем принес Ольвдана в жертву Ермунгарду? — тихо, невыразительно спросил Харальд.

И, стиснув плечо викинга, свободной рукой поймал его правую кисть. Вздернул повыше, нащупывая пальцами выемки сустава на запястье.

Сказал ровно, еще тише прежнего:

— Я сейчас спрошу, а ты подумаешь — и только потом ответишь. Иначе останешься без правой руки.

Торвальд, лицо которого уже заливала смертельная белизна, судорожно кивнул.

— Так от кого узнал? — напомнил ему Харальд.

— От Арнстейна из Дротсфьорда…

Харальд слегка придавил, ощутив, как заиграли под пальцами, чуть расходясь, кости. Торвальд часто задышал, выкрикнул:

— Это правда, ярл.

Сзади на нарах завозились, вскидываясь и приподнимаясь, спавшие викинги. Наверно, следовало отволочь его куда подальше и уже там допросить, подумал Харальд. Впрочем, это всегда успеется.

— Тогда расскажи мне, что поведал тебе твой друг Арнстейн, — с угрозой сказал он.

Надо было раньше спросить об этом, мелькнула у него мысль. Впрочем, и сейчас еще не поздно.

Торвальд скривился.

— Арнстейн не мой друг, а Снугги… но у Арнстейна дальний родич ходит на драккаре ярла Хрорика. Того, что встал под руку Гудрема.

Как все-таки мал Нартвегр, с насмешкой подумал Харальд. В любых двух хирдах, ходящих под разными ярлами, обязательно найдутся два человека, приходящихся друг другу старыми друзьями, кумовьями или родичами.

— Тот сказал, что о Гудреме люди из его хирдов говорят кое-что, но всегда с оглядкой… вроде бы он прошлой весной со своим драккаром попал в шторм. Другие драккары отнесло в сторону, прибило к берегу… а его корабль затонул. Вместе с командой. Вот только Гудрем через десять дней вернулся в Велинхелл. Пешочком, по берегу. Там уж арваль — торжественные поминки — по нему справили. И половину наложниц в море покидали, со связанными руками, чтобы вплавь нашли своего хозяина…

— Дальше, — выдохнул Харальд. — Что они говорили насчет жертв Ермунгарду?

— Родич Арнстейна сказал, что он о таком и не слышал, пока Гудрем не привязал конунга Ольвдана к своим драккарам, — тяжело дыша, сообщил Торвальд.

Рука Харальда все еще держала его запястье — легко, двумя пальцами. Но он помнил, как пощелкивали кости, пустив по телу волну дикой боли, когда ярл надавил чуть сильнее…

— Мне кажется, ты чего-то не договариваешь, Торвальд, — сказал Харальд. — За то, что ты не рассказал этого раньше, вины на тебе нет — я сам должен был спросить. К тому же ты тогда еще не был в моем хирде. Но сейчас ты в нем, и я спрашиваю — что еще говорил родич Арнстейна? Что еще связывает Гудрема с Ермунгардом?

— Клянусь честным именем отца, ярл, я больше ничего не знаю, — просипел Торвальд. — Одно могу сказать — тот воин упоминал, что конунг Гудрем иногда уходит в море на лодке один. Без охраны, чего конунги обычно не делают. И говорят, кто-то из свободных людей, живших рядом с Велинхеллом, этим летом обвинил Гудрема в краже дочери. Но девица в Велинхелле так и не появилась, а человек потом погиб… вот и все, что рассказывал родич Арнстейна о Гудреме. Клянусь, ярл. Больше он ничего не говорил.

— Хорошо, — неторопливо сказал Харальд. — Предположим, я этому поверю. Теперь скажи, когда ты в последний раз видел Рагнхильд Белую Лань. Только не ври, что в Йорингарде, да семь дней назад, перед самым нападением Гудрема…

— Мы столкнулись с ней в Мейдехольме, — пробормотал Торвальд, заворожено глядя на Харальда. — Случайно. Она там пряталась у дальних родичей Ольвдана. Два… нет, уже три дня назад. Ольвдансдоттир сказала, что тоже хочет отправиться к тебе, ярл, и просила о помощи. Мы не могли ей отказать… мы же клялись ее отцу в верности.

— И о чем же, — ровно спросил Харальд. — Вас попросила Белая Лань?

— Она сказала, что должна знать, примешь ли ты нас. Осмелишься ли. А если выгонишь, просила прийти и сказать ей. Потому что это значило бы…

Торвальд сглотнул.

Харальд шевельнул бровями, снова немного надавил пальцами. Торвальд всхрапнул, простонал:

— Это значило бы, что ты не пойдешь против Гудрема. Все, больше ничего не было. Клянусь тебе, ярл.

Харальд вгляделся в белое лицо, помеченное каплями пота. Вроде не врет…

Впрочем, дальше видно будет, мелькнуло у него в уме. Надо будет послушать и Снугги.

И еще раз поговорить с самой Рагнхильд.

Он резко отпустил Торвальда, приказал:

— Заткните ему рот и отведите к причалу. Олав, отвечаешь за него лично. Потом я с ним потолкую еще раз.

Олав кивнул, заламывая Торвальду руки за спину.


Со Снугги Харальд разговаривал, вытащив его за ворота — чтобы не мозолить глаза всему поместью. Тот подтвердил слова Торвальда.

Интересная штука выходит, размышлял Харальд, наблюдая, как двое воинов тащат Снугги вдоль стены, уводя к причалу по кругу — подальше от главного дома, где сейчас сидела Рагнхильд.

Якобы утонувший Гудрем, пропавшая девица, его походы в море…

А затем и прилюдная жертва Ермунгарду.

Уж не стал ли Гудрем драугаром, ожившим мертвецом? До сих пор Харальд о драугарах слышал только в сказаниях скальдов — но очень многие и о Ермунгарде знали из тех же сказаний.

Между тем сам он Ермунгарда не просто видел — во вторую встречу родитель наконец открыл рот и признал его своим сыном. Так что…

Жаль только, что все эти сведения не дают сейчас ответа на главный вопрос — идти ему или не идти во Фрогсгард?

Придется еще раз потолковать с Рагнхильд, подумал Харальд, шагая к главному дому.

И тут со стороны псарни появилась Добава. Он, скользнув по ней взглядом, подумал — вроде бы цела, но рукав почему-то разорван. Кресив? Все-таки придется и этим заняться самому.


Рагнхильд в покоях не оказалось. Как и рабынь, что ей дали в услужение.

Харальд, заглянув в опочивальню, зашагал к выходу. Если конунгова дочка ничего не замыслила прямо сейчас — тогда он найдет ее в бане. Как и положено дочери знатного человека, после прибытия она отправилась смыть с кожи соль морской дороги.

А на глаза ему не попалась, потому что ушла, пока он беседовал за воротами со Снугги.

Харальд размашисто дошагал до бани, выстроенной в отдалении за рабским домом. Пнул дверь в предбанник. Там никого не оказалось — но на деревянных штырях висели бабьи тряпки. Он распахнул дверь в парную, встал на пороге.

В круге наваленных камней жаром исходили угли — под сизым налетом посверкивали кровавые огни. Под потолком клубился пар.

Две рабыни, присев на полу, растирали тряпицами ноги Белой Лани.

Белые. Стройные. С ямочками под влажными коленями, на которых таяли отблески от догоравших углей — красноватыми, горячими метками дрожали.

И все то, чего Харальд так и не сумел себе представить, бросилось ему сейчас в глаза — налитая высокая грудь, округлая, белоснежная, с темно-розовыми сосками. Тонкая талия, белая поросль между бедер, отливавших снегом. Сейчас слегка расставленных…

Рабыни, тоже заголившиеся, чтобы не промочить одежду, завозились на полу, оборачиваясь к ярлу. Рагнхильд, сидевшая с закрытыми глазами, вскинула ресницы. Посмотрела с испугом, сглотнула.

Но не шевельнулась. Даже не попыталась прикрыться. Гордая дочь конунга…

— Вон, — бросил Харальд.

Рабыни, пригибаясь, проскочили мимо него в предбанник. Он, не закрывая двери, прошагал к Рагнхильд. Белые пряди намокших от пота волос прилипли к высоким скулам, длинной шее…

Ниже пояса у Харальда вдруг потяжелело. Дыхание участилось. И неожиданно для себя он осознал со злостью, что на эту женщину его рука может и не подняться.

Зато уже поднимается кое-что совсем другое.

Колени ее белели всего в шаге. Один шаг, подумал Харальд. Сделать его, развести ей ноги и…

Он оскалился, яростно тряхнул головой. Сказал, слегка наклоняясь к ней:

— Думаю, ты не захочешь, дочь конунга, чтобы я обошелся с тобой так, как обошелся с воинами твоего отца. С Торвальдом и Снугги. Прежде чем прийти к тебе, я беседовал с ними — и боюсь, перестарался. Теперь у меня на пару воинов меньше.

Рагнхильд снова сглотнула, посмотрела расширившимися глазами. Но ответила без дрожи в голосе:

— А в чем провинились перед тобой Торвальд и Снугги?

— Теперь уже ни в чем, — выдохнул Харальд. — Я скажу тебе несколько слов, Ольвдансдоттир. А потом послушаю, что ты скажешь. Если услышу неправду — или не всю правду — посмотрю, какого цвета у тебя мясо. И насколько светлые кости. Такие же чисто-белые, как твоя кожа? Или уже успели пожелтеть, как у старой коровы?

Она сжалась, наконец-то прикрывшись руками. Посмотрела умоляюще.

— Мейдехольм, — негромко бросил Харальд. — И твоя родня в Мейдехольме. Ты слишком долго добиралась до Хааленсваге, дочь Ольвдана. И успела по пути побеседовать с Торвальдом и Снугги. Я жду. Говори только правду.

— В этом нет ничего, что угрожало бы тебе, ярл Харальд. Я просто хотела знать, примешь ли ты беглецов из Йорингарда… клянусь.

Харальд шевельнул бровями и шагнул вперед. Коленка Рагнхильд уперлась ему в голень — та, задохнувшись, тут же раздвинула бедра. Прогнулась, запрокидываясь всем телом, поднимая к нему лицо. В небесно-голубых глазах плескался ужас.

Рука, прикрывавшая грудь, дрогнула и опустилась.

Даже страх не мешает Белой Лани понимать, что любую угрозу лучше встречать раздвинутыми ногами, с насмешкой подумал вдруг Харальд.

И с облегчением ощутил, как его собственное дыхание становится ровней. Нет, тяжесть ниже пояса не схлынула — но теперь это было просто неудобство.

А не тягучий, волнами накатывающий зов.

— Я просила Торвальда и Снугги заглянуть в Мейдехольм, если ты их выгонишь, — торопливо проговорила Рагнхильд. — Больше ничего, клянусь. Они не стали бы рисковать ради меня чем-то серьезным. Кто я теперь? Дочь конунга, погибшего позорной смертью, сама побывавшая под врагом…

Может, и так, подумал Харальд. Но было еще кое-что.

Родня в Мейдехольме. Почему Рагнхильд сразу не рассказала о ней? Могла бы соврать, что именно они дали лодку. Но нет, она предпочла признаться, что легла под еще одного мужика…

Слишком много мужиков для дочери конунга — и слишком мало для берсерка, который когда-то сам себя объявил ярлом.

Олвдансдоттир, видимо, сообразила, что слишком долго предлагать себя не следует. И снова прикрылась руками.

— О чем же ты договорилась со своей родней в Мейдехольме, Рагнхильд Белая Лань? — с обманчивой мягкостью спросил вдруг Харальд.

А в ответ поймал ее загнанный взгляд. Значит, угадал, подумал удовлетворенно. Пригнулся еще ниже, немного опустил веки, глядя на нее змеиным неподвижным взглядом.

— Они… они обещали, что пошлют знакомого человека во Фрогсгард. Чтобы он выкупил мою мать, когда Гудрем выставит ее на торги.

— Это не вся правда, Рагнхильд, — еще мягче сказал Харальд. — Боюсь, это вообще не правда.

И наконец протянул к ней руку.

Коснулся покатого, гладкого — шелком, белым лепестком трепетавшего под пальцами — плеча. Сжал, растягивая губы в намеке на улыбку, но не открывая их.

Нажал он несильно, и округлых концов костей на этот раз не нащупывал. Тем не менее она должна была ощутить боль.

Но Рагнхильд крик сдержала.

Кровь конунгов, молча признал Харальд.

— Я буду продолжать, — шипящим шепотом выдохнул он. — Пока не увижу, как твои кости торчат из твоего же плеча…

— Я скажу, — выкрикнула Рагнхильд. — Но прошу… они не виноваты… они всего лишь обещали прислать гонца, если тебя во Фрогсгарде убьют. Я, как вдова, забрала бы драккар, твои богатства… и пообещала твоему хирду щедро заплатить. Мы уплыли бы на Гротвейские острова, к брату моего отца, ярлу Скули Желтоглазому. Прежде, чем явится Гудрем.

— И опять не вся правда, — задумчиво заметил Харальд. — Рагнхильд, ты играешь со мной? Знаешь, чем кончаются игры с такими, как я? Моя мать могла бы тебе рассказать, останься она в живых. Ее выдали замуж за берсерка.

И тут Рагнхильд Белая Лань зарыдала.

— Ярл Харальд, прошу, будь милостив. Они всего лишь хотели уплыть вместе со мной, если бы ты погиб. Они тоже боялись Гудрема…

— А выживи я, помогли бы избавиться от уже ненужного берсерка, — рассеянно протянул Харальд.

Ответ Рагнхильд на последние слова его не интересовал. Даже не будь у нее таких мыслей сейчас — они непременно появились бы потом.

У Белой Лани следовало спросить о другом. И сейчас она была как раз в нужной степени запуганности, чтобы ничего не скрывать. И ничего не стыдиться.

— Я спрошу еще кое-что, Рагнхильд. Но помни — отвечать только правду.

Жар из парной уже выдуло — от раскрытой двери к дымовому отверстию тянуло сквозняком. Харальд отступил в сторону, чтобы свет из малой дыры в потолке упал на лицо Рагнхильд. Приказал:

— Смотри на меня и говори все, как есть. Когда Гудрем заваливал тебя на спину и брал, ты видела его руки? Какого цвета была на них кожа? Ногти?

В разного рода преданиях и легендах говорилось, что у драугаров кожа и ногти меняют цвет, размышлял он. Или белеют, или чернеют. Конечно, сказания могли и врать…

— В первый раз у него на руках была кровь моих братьев, — с ненавистью выдохнула вдруг Рагнхильд. — Кожа у него была красной от крови, и ногти… даже на пиру он сидел с окровавленными руками.

Она оскалилась — почти как сам Харальд перед этим. Даже перестала всхлипывать. И почему-то задрожала.

Может, даже от проснувшейся ярости, подумал Харальд. Все-таки в ней текла кровь конунгов.

— Хорошо, — проворчал он. — Было ли его тело слишком тяжелым? Холодным? Вода с него текла?

Рагнхильд мгновенье смотрела на него непонимающе.

Значит, нет, подумал Харальд. Всех тех врак, которые скальды приписывают драугарам, за Гудремом не водилось.

Вот только это ничего не значит. Про его отца тоже всякое болтали — а на деле он был немного другим.

— Мне нужно знать все, что связывает Гудрема и Ермунгарда, — проворчал Харальд. — Ну?

Белая Лань несколько мгновений смотрела на него, сузив глаза. Потом крикнула с надрывом:

— Мой отец. Мой отец, которого он принес в жертву твоему отцу. Это их связывает. Разодранное тело конунга Ольвдана, водившего в битву одиннадцать драккаров. И знай я хоть что-то о связи Гудрема и Ермунгарда, я кричала бы это всему миру… чтобы все знали. Может, хоть тогда кто-нибудь убил бы Секиру.

— А его слова на пиру? — напомнил Харальд.

— Все, что я слышала, я тебе уже сказала, — выпалила Рагнхильд. — Одно я знаю точно — Гудрем тебя боится. И там, на пиру, когда он говорил о тебе, в голосе его был страх.

Если так, то Гудрем точно не выйдет на хольмганг, молча подумал Харальд.

Бабы. Наслушаются сказок скальдов и думают, что в жизни все происходит так же, как в них…

Он встал и вышел.


Викинг, посланный им в Мейдехольм, вернулся только после обеда. Среди новостей, принесенных им, было известие и о Рагнхильд. Ту видели в поселении.

И двое богатых викингов собрались отправиться во Фрогсгард, чтобы выкупить тех жен погибшего Ольвдана, родственники которых могли заплатить за них достойный выкуп.

А еще викинг сказал, что люди в округе беспокоятся. Но есть и такие, кто говорит, что под властью Гудрема всем будет житься спокойнее.

Человек, посланный во Фрогсгард, так и не вернулся. То ли сам задержался, то ли его задержали…

И второй допрос Торвальда и Снугги не дал ничего нового. Слишком калечить воинов Харальд не хотел — все-таки в том, что они хотели помочь дочери своего конунга, которому когда-то принесли клятву, не было ничего плохого.

Покончив с допросами, он до самого вечера мотался от устья фьорда к воротам поместья. Высматривал. Прислушивался к себе самому…

Но так и не решил, что делать.

Рагнхильд не высовывала носа из отведенных ей покоев. Торвальда и Снугги Харальд пока оставил связанными, приказав запереть в одной из кладовых…

ГЛАВА 3 Решение

А вечером, зайдя в свою опочивальню, Харальд увидел Добаву, сидящую в изножье кровати — и что-то шившую. Ему сразу вспомнился разорванный рукав ее платья.

Про Крэсив я забыл, подумал он. Да и в Хель ее. Будет еще день, будет и время.

Старуха испуганно метнулась мимо него к двери — и Харальд не стал ее останавливать. Воспоминание о тяжком приливе крови ниже пояса, проснувшемся, когда он увидел снежную красоту голого тела Рагнхильд, было еще живо в памяти.

Харальд пропустил старуху и захлопнул дверь.

Добава, вскинув голову, смущенно улыбнулась. Словно сама застыдилась этой улыбки — и своей радости.

Зато Харальду вдруг стало спокойно. На стене напротив поблескивало его оружие, на кровати ждала женщина, тоже его…

Чего еще желать тому, кто в детстве засыпал рядом с коровами? И просыпался, когда кишки сводило от голода?

Мысль мелькнула и погасла. Харальд, поморщившись, тряхнул головой. Он не любил вспоминать то время. Для него жизнь по-настоящему началась только в четырнадцать лет, когда он отправился в свой первый поход.

Но не на драккаре деда Турле или сына его, дяди по матери Огера — а на корабле ярла Рюльви Длинноногого, заглянувшего в их поместье перед тем, как поплыть к английским берегам…

И все, что было до этого, Харальд вспоминать не любил.

Он размашисто дошагал до кровати, присел на корточки перед Добавой. Обхватил руками ее коленки, прямо поверх платья из грубой шерсти. Посмотрел в глаза, сиявшие темно-синим блеском морских глубин.

Девчонка засмущалась еще сильней. Улыбка с лица почему-то сошла, она глянула на него уже осторожно — и развернула, вскидывая повыше, то, что шила.

Рубаха. Судя по вороту и недлинному подолу, мужская.

Но шелковая, с вышитой птицей на плече. Харальд разглядел два почти готовых крыла, длинную шею, закрученную завитком.

Лебедь, подумал он. Птица, которой не место на рубахе воина, слишком слабая… но верная.

Все-таки слишком много народу в последнее время стало заботиться о его тряпках, мелькнула у него мысль. Вон даже славянская рабыня — и та…

Шелковая рубаха. Он что, баба?

Но Добава смотрела с такой надеждой, что он вздохнул, смиряясь. Покопался в памяти, пробурчал, отыскав одно из славянских слов, которые знал:

— Хорошо.

Потом выдернул из ее пальцев рубаху, поднялся, дошагал до одного из сундуков, бросил на него противно-скользкий сверток. Быстрым движением, словно пальцы отряхивал.

Девчонка следила за ним, не отрываясь, с неуверенной улыбкой.

Может, дать ей свободу, подумал вдруг Харальд, возвращаясь к кровати. Когда история с Гудремом, болтающим непонятно что — и почему-то связанным с Ермунгардом — закончится.

И если оба они еще будут живы после этого.

Но сделать все, как положено. Приказать наварить эль свободной шеи. Устроить пир, пригласив на него свободных людей. И на нем, напоив ее элем свободной шеи, дать новое имя.

Чтобы славянская рабыня по имени Добава умерла, а вместо нее народилась свободная женщина.

Только имя нужно подобрать получше. Может, дать лебединое — Сванхильд?

Он встал рядом с ней, посмотрел сверху вниз. Девчонка вскинула к нему лицо, глаза блеснули доверчиво и влажно.

И на Харальда вдруг накатило такое желание, что он потерял голову.

Может, дело было еще и в том, что смотрела она на него снизу вверх. Как Рагнхильд тогда в бане.

Харальд вздернул девчонку на ноги, ухватил за одежду. Рывком содрал все, не прислушиваясь к испуганному ойканью.

И лишь когда взялся за собственную рубаху, мельком глянул на нее.

У Добавы на лице было немного страха — и опять жалость. А поскольку смотрела она на него, значит, жалость относилась к нему. Еще и ежилась, держа перед грудью вскинутые и сомкнутые руки. Прикрывалась неосознанно…

Он скинул с себя одежду, торопясь и раздирая швы. На этот раз ему не хотелось ни уюта кровати, ни мягкости меховых покрывал — только войти в девчонку, видя при этом ее глаза.

Харальд надавил ладонями ей на плечи — не снежно-белые, как у Рагнхильд, а розоватые и теплые. Заставил сесть, сам тут же опустился перед ней на колени.

Посмотрел в глаза Добавы. Слегка испуганные — и все же наполненные тихим счастьем.

Зря она так смотрит, мелькнула у него мысль.

Все, что Харальд делал потом, делалось быстро, как в битве. Он рывком раздвинул бедра девчонки еще шире, отбросил руки, вскинувшиеся к груди. Впечатал расставленные пальцы в ее ягодицы — и дернул к себе, насаживая на копье, уже готовое и надсадно ноющее. Ждущее и желающее ее тела так, что хребет сводило до самой шеи.

Лишь дар берсерка, звериным чутьем всегда знавшего, куда ляжет удар, позволил в последний миг осознать, что могла натворить такая жестокость. И Харальд успел приподнять Добаву, чтобы войти чуть мягче, не раздирая напрочь мягкий и узкий вход.

Но боль все равно причинил. Девчонка звонко вскрикнула.

Звук отразился от досок потолка, вернулся, одарив его колкой мимолетной вспышкой стыда. Которая тут же угасла в волне наслаждения.

Харальд двинулся назад, ощущая сухую узость ее входа. Мягкого и все же неуступчивого…

Все в ней было таким же, как она сама — мягкость и неуступчивость, все вместе.

Он вернулся в нее одним тяжелым ударом. Наслаждение окатило тело, заставив хрипло выдохнуть сквозь зубы.

Добава вскинулась, ухватилась за его шею и за одну из косиц. На этот раз она не кричала, только вздох обернулся коротким стоном.

Харальд, по-прежнему держа одну руку на ее ягодице, вторую вскинул вверх. Запустил пальцы в светлые волосы, собранные в косы, успевшие наполовину расплестись. Потянул, заставляя чуть откинуться назад, чтобы видеть ее лицо.

Добава не жмурилась, и Харальд этому обрадовался. Глядела на него широко раскрытыми глазами, судорожно вздыхала в такт его ударам — и ресницы вздрагивали…

И тело у него горело от наслажденья.

Он излился в нее, не удержавшись от короткого рычащего звука напоследок. Замер, вжавшись в узкую впадину между бедер девчонки — одна рука на ее затылке, другая на ягодице.

А сам смотрел. Запоминал все, что видел. Глаза, сейчас темно-синие, в которых трепетал огонек светильника — и отражался он сам, темным силуэтом, смутным, но вполне человеческим. Золотистые волосы, нежная округлость щек, беззащитная мягкость полуоткрытых губ.

Кто его знает, думал Харальд, что с ним будет завтра. И какую нить судьбы спряли для него норны. Даже бога Бальдра, сына Одина, и то сумели убить — что уж говорить о нем…

Надо бы сказать Кейлеву и прочим, чтобы девчонку не тронули, если хирд будет справлять по нему арваль, торжественные поминки. И если, конечно, Гудрем не захватит Хааленсваге сразу же после его смерти.

Когда он отодвинулся от Добавы, она дернулась. И хоть ноздри его не улавливали запаха крови, Харальд все же сунул руку ей между ног. Погладил, вминая ладонь в женские складки.

Тут же вскинул руку и повернул ее к светильнику, воровато глянув на ладонь.

Крови не было. Ну, хоть это хорошо.

Он встал, подхватил девчонку, уложил на кровать. Доски негромко скрипнули, принимая ее тело, так и не успевшее округлиться в полную меру.

А потом, когда Харальд улегся рядом, скрипнули уже громко.


Любил ее Харальд-чужанин на этот раз, не лаская. Жадно, зло и больно. Но Забава терпела.

Лицо у него было в этот раз такое… словно тучи черные над ним собрались, и на лицо тень бросали.

Но на руки он поднял ее после всего бережно, осторожно. Уложил на кровать, и сам улегся рядом. Потом потянул, поворачивая к себе. Лицом к горевшему на полке светильнику.

Но самого Харальда при этом накрыло тенью. Одни глаза из полумрака продолжали сиять серебром. Подпер голову одной рукой, другой начал распускать ей волосы.

Словно думал о чем-то, просеивая ее пряди сквозь пальцы.

Беда на пороге, думала Забава, слушая, как стучит ее сердце. Лишь бы с ним самим ничего не случилось…

И ведь она и слова ему сказать не может. Как бессловесная животина рядом лежит. А могла бы, так рассказала бы чужанину Харальду, что в ее жизни лучше него никого и ничего не было — разве что мать и отец родные.

Но их она плохо помнила. Лишь отца, да и того смутно.

А еще сказать бы Харальду, чтобы берег себя, под мечи не лез — вон, шкура и так посечена…

Руки у Харальда-чужанина были шершавые, в растрескавшихся мозолях — и пряди за них цеплялись. Иногда пальцы проходили сквозь ее волосы рывками, и тогда кожу головы болезненно дергало. Но она терпела.


Он расчесывал ей волосы растопыренными пальцами, снова и снова раскладывая их по обнаженному плечу. Хрупкому, нежному, женскому. С тонким предплечьем, помеченным двумя едва заметными выемками — выше и ниже того места, где под кожей прятались жгуты хоть и слабых, но жил. Знак, что девчонка с детства была приставлена к черной работе.

Ниже плеча круглилась грудка, смешно подрагивала, когда Харальд невзначай ее касался. И он знал, что вскоре снова захочет девчонку.

Но сейчас он хотел все обдумать.

Мозоли от оружейных рукоятей, появившиеся у него на пальцах с четырнадцати лет, сегодня треснули кое-где — слишком уж отчаянно он выгребал к устью фьорда и от него, пытаясь найти решение. Волосы Добавы проходились по мясу шелковыми нитями, но Харальд этого не замечал.

У него было два выхода. Нет, даже три.

Первый — затаиться в Хааленсваге. И ждать, пока Гудрем сам заявиться к нему. А он рано или поздно придет, раз уж заговорил о Харальде и о Ермунгарде.

Второй — сделать, как предлагала Рагнхильд. Отправиться во Фрогсгард. И посмотреть, чем Гудрем собрался его подчинять. Встретить судьбу, не прячась от нее, как и подобает воину, с оружием в руках и прямой спиной…

И может быть, Один, увидев его отвагу, расщедрится и позволит сыну Ермунгарда войти в Вальгаллу.

А третий выход — уплыть вместе с остатками хирда на Гротвейские острова. Или на Ютланд. Это далеко, и Гудрем туда не дотянется.

Или дотянется, но не скоро.

Тогда можно будет забрать с собой Добаву… можно даже попробовать договориться с Рагнхильд. Объявить Лань своей женой, и встать под руку ее дяди. Ольвдансдоттир снова станет достойной женщиной. Никто не сможет поносить ее имя, не нарвавшись на его секиру.

А со временем они расстанутся. Он даже заплатит ей все положенное в таких случаях — выкуп за невесту и утренний дар, который супруг должен вручить жене после первой ночи. Рагнхильд уйдет от него богатой женщиной, сможет выбрать мужа себе по вкусу…

Какого-нибудь законнорожденного ярла, с насмешкой подумал Харальд.

Девчонка смотрела широко раскрытыми глазами. Время от времени смешно моргала, вздыхала и прикусывала нижнюю губу. Словно хотела что-то сказать.

Только слов еще не знала.

Рука Харальда дрогнула. Почему Свальд не украл ее раньше? Хотя бы год назад? Тогда у него на памяти уже было бы одно спокойное зимовье. Хоть одно за всю жизнь.

Он вздохнул и накрыл ладонью левую грудь Добавы, так и не налившуюся настолько, чтобы заполнить его горсть. Ощутил зябкие мурашки на нежной округлости. Уже замерзла. Привстал, дернул край покрывала с той стороны, накинул на Добаву.

И снова улегся. Сгреб сиявшие золотистым блеском пряди и принялся раскладывать их уже по меху.

Умней всего было уйти, опустошив кладовые и забрав всех, кого сможет. Воины, что остались на зимовье в поместье, не имели домов и жен. Или, как Кейлев, успели уже и пожить с женами, и овдоветь, и вырастить детей, достойно их устроив. Так что в Нартвегре их ничего не держало.

Но при мысли, что придется бежать, украдкой, как трусу, из поместья, где сам возводил стены первых домов, Харальд ощущал бешенство. Берсерк просыпался и ворочался в нем, неугомонно, зло…

И если то, что затеял Гудрем, на деле исходит от Ермунгарда — тогда ему не спрятаться нигде.

К тому же Гудрем знает то, что должен знать он.

Ладонь его дернулась, и пальцы запутались в золотистых прядях, Харальд тряхнул кистью, пытаясь их выпутать. Девчонка снова моргнула.

От боли, вдруг понял он. Волосы застревают в треснувших мозолях, а он не столько расчесывает ей пряди, сколько путает их. Но она все равно лежит молча. Терпит все…

И не из страха. Другое было в ее глазах — и печаль, и радость.

Харальд потянулся, обнял Добаву. Прижался щекой к ее виску. Она смешно задышала ему в грудь.

Хватило бы у нее сил вот так терпеть его всю жизнь?

И в это мгновенье, слушая, как девчонка сопит у его груди, Харальд вдруг понял, что нужно сделать.

Гудрем отправится во Фрогсгард. Пойдет наверняка на драккарах, возьмет не меньше четырех — Фрогсгард поселение немаленькое, почти целый город, с большим торжищем. А он собирается заставить свободных людей из этого города платить ему подать…

Если повезет, Гудрем может взять с собой и шесть драккаров.

И в Йорингарде останется не так уж много воинов.

Там его точно не ждут.

И там могут быть люди, которые знают о Гудреме больше.

А когда Секира вернется в Йорингард — то найдет его ворота закрытыми. Ему придется брать его приступом. Но тот, кто идет на приступ, людей всегда теряет в два раза больше, чем тот, кто защищается. А то и в три раза — если оборону организовать с толком.

Однако нужно успеть в Йорингард прежде, чем Гудрем Секира вернется из Фрогсгарда. Для этого следует выйти прямо сейчас. До Йорингарда два дня пути. Если идти всю ночь, он придет туда к вечеру следующего дня. Обойти гавань Фрогсгарда по морю, чтобы не столкнуться с драккарами Гудрема нос к носу…

Здешние воды ему знакомы. Море сегодня вечером было спокойным. Все на его стороне.

В Йорингард.

Это может показаться безумием, размышлял Харальд. Однако…

Гудрем Секира напал на Йорингард, имея восемь хирдов. А у конунга Ольвдана, сидевшего в крепости, на тот момент было всего четыре…

Но конунг и его сыновья наверняка сражались до последнего. Как и их люди, охрана, свита.

Кроме того, четыре хирда воинов, дравшихся за Ольвдана, тоже были набраны не из баб.

Значит, войско Гудрема только что после штурма. Он должен был потерять людей той ночью. Жаль только, неизвестно, сколько именно.

Но не зря же Гудрем захотел получить с округи не только подать, но и людей на драккары.

Конечно, тут надо учитывать и то, что одиннадцать драккаров Ольвдана теперь принадлежат ему. Если, как сказали Торвальд и Снугги, штурм начался с суши, он мог получить корабли целыми и невредимыми. Но без людей.

И все же. Какое-то количество воинов Гудрем положил при штурме. Не меньше четырех хирдов из восьми он возьмет с собой…

Навскидку — в Йорингарде должно остаться от двухсот до четырехсот человек.

А у него — всего тридцать девять воинов из его хирда. Еще Кейлев и двое стариков-ветеранов, доживавших свои дни в Хааленсваге. И Торвальд со Снугги, которым он не мог доверять без оглядки. Мало ли что…

Надо решить, подумал Харальд, с какой стороны заходить в Йорингард. Да, это будет битва, которую воспоют скальды — и неважно, выиграет он ее или нет.

Но для него это лучше, чем бежать, отсиживаться в Хааленсваге или плестись во Фрогсгард. Где придется играть уже по правилам Гудрема…

Добава прерывисто вздохнула у его груди, нерешительно приобняла, проведя рукой чуть выше пояса. Коснулась плохо заживающих рубцов, крест-накрест заклеймивших спину.

Харльд напрягся, ожидая боли — помнил, что было, когда их коснулась Кресив. Но вместо этого по рубцам лишь стрельнуло щекочущим зудом. Тонкие пальцы испуганно пригладили выступающую на спине полосу чувствительной кожи, отдернулись.

Он подумал с сожалением — мне бы время, и спокойное зимовье, и девчонку под боком… кто знает, что еще я бы узнал?

Йорингард, напомнил себе Харальд. Сейчас не до мыслей о том, что могло бы быть — но уже не будет. Надо придумать, как взять крепость.

Пожалуй, лучше всего зайти со стороны фьорда. Лезть на стены с четырьмя десятками — безумие. А вот со стороны воды…

Харальд замер, притискивая к себе Добаву все сильней.

Даже если Гудрем уйдет, взяв часть драккаров, вдоль берега все равно будут стоять корабли. Его и те, что остались от Ольвдана…

Они пригодятся потом, когда он уже захватит поместье. Главное — пройти через устье фьорда, не подняв тревоги.

А Хааленсваге придется бросить. Плевать на рабов, на кладовые… если он победит, у него будут кладовые Йорингарда. Стены здесь все равно не снесут, а все остальное можно будет восстановить.

Только девчонку лучше забрать с собой. Если он победит, и засядет в Йорингарде, ей будет безопаснее рядом с ним. Если же он проиграет…

Харальд с сожалением погладил женское плечо, потянулся ниже, вминая пальцы в ее спину. Жаль. Похоже, ей придется разделить его судьбу. Какой бы она ни была.

А вот не надо было вышивать лебедя, хмуро подумал он. Хотела путь лебединой верности — получи…

Он встал одним движением. Нашел одежду Добавы, сунул ей в руки, рыкнул:

— Одевайся. Живо.

И метнулся к одному из сундуков. По пути ухватил штаны, натянул.

Потом, откинув крышку, выхватил из укладки рубаху из медвежьей шкуры. Новую, еще не побывавшую в бою. Которую заготовил еще прошлой зимой…

Берсерк — медвежья рубаха. Если этот бой будет его последним, то он пойдет в него, как один из любимцев Одина — берсерк.

Покончив с одеждой, Харальд быстро сдернул со стены копье и секиру. Заткнул за пояс один из двух одинаковых кинжалов…

А второй бросил Добаве. Девчонка, уже натянувшая платье, стояла в изножье кровати. Сказала что-то на своем наречье, глядя на него с тревогой…

Клинок шлепнулся на кровать рядом с ней — и Харальд махнул рукой, давая понять, чтобы взяла. Уже привычно, даже не думая, что делает, накинул на женские плечи меховое покрывало.

И потащил вон из комнаты, толкая перед собой — чтобы не наткнулась в темноте на копье с секирой, лежавшие у него на плече.

В покоях, отведенных Рагнхильд, когда Харальд проходил мимо, что-то грохотнуло. Похоже, дочь конунга все еще не спала, чутко прислушивалась к тому, что творилось в опочивальне ярла.

Харальд на ходу задвинул на двери засов. Подумал — у Ольвдансдоттир наверняка есть нож. Когда завтра рабыни к ней так и не придут, сумеет освободиться сама.

Правда, ей придется повозиться, дверь и засов здесь крепкие. А потом она увидит опустевшее поместье. Его кладовые должны будут занять ее на некоторое время…

Главное, забрать все лодки и выпустить за ворота лошадей — пусть дочь конунга бежит отсюда, куда хочет, но пешком.

Харальд вылетел во двор, где уже ждала Добава. Вдохнул полной грудью воздух, глянул на темное небо, украшенное луной, наполовину истаявшей сбоку.

Теперь нужно поговорить с воинами.

Он махнул Добаве рукой, приказывая идти за ним. И скорым шагом двинулся к воротам.

Перед входом в поместье пылал небольшой костерок — стража всегда держала под рукой огонь на случай, если из-за стены донесется шум. Подпалить при нужде бересту, наверченную на стрелу, запустить за стену — и подсветить пустое поле, окружавшее Хааленсваге с суши.

При виде Харальда, скорым шагом идущего к костру, викинги, стоявшие вдоль стен, начали хвататься за поставленные рядом копья.

На ярле медвежья рубаха, на плече оружие. Значит, что-то произошло. Или вот-вот произойдет.

Харальд, подойдя к костру, сгрузил с плеча оружие. Оперся о рукоять секиры, пристроив древко копья в сгибе руки. Сказал громко:

— Все сюда.

И, не дожидаясь, пока все стоявшие у стены соберутся у костра, распорядился:

— Бъерн, в мужской дом. По пути задвинь засовы на двери рабского дома. Нашим скажи, чтобы шли сюда — все, даже те, кто спит перед своей стражей. Но без шума. И засовом не греми, когда будешь запирать рабов. Ансен, на причал. Бегом, но без криков. Пусть парни оттуда тоже придут. Хочу поговорить со всеми.

Двое викингов, подошедшие к костерку раньше прочих, понятливо кивнули и умчались. Харальд замер, глядя в огонь.

Где-то за спиной у него стояла Добава, не решавшаяся подойти ближе.

Викинги начали подтягиваться к костру со стороны поместья — по большей части хмурые, невыспавшиеся. Харальд молча оглядывал подходивших.

То, что он затеял, было чистым безумием, на которое мог отважиться только берсерк. И сейчас многое зависело от того, пойдут ли за ним воины. Поверят ли.

Но они могут и отказаться…

Харальд отогнал ненужные мысли. Не время для сомнений. Ни в его голосе, ни на лице их не должно быть.

— Ярл, — тихо сказал Кейлев, возникая из темноты и вставая в двух шагах от Харальда. — Что случилось?

— У меня есть дельце, которое сделает всех вас богачами, — громко ответил Харальд.

И окинул взглядом воинов. Вроде бы все подошли.

— Вы уже знаете, что случилось в Йорингарде, — объявил он.

Викинги молчали, глядя на него кто выжидающе, а кто и радостно — слова о возможности в мгновенье ока стать богачами захватили многих.

— Так вот, я хочу наведаться в Йорингард. И пока Гудрем щиплет за задницу баб из Фрогсгарда, пощипать его кладовые. А когда он придет…

Харальд ощерился, подаваясь вперед и перехватывая левой рукой древко копья, чтобы не упало.

— А когда Гудрем придет, мы сделаем кое-что. Что именно, расскажу потом. Но если все выгорит… о нас будут петь скальды по всему Нартвегру. Я, Харальд, клянусь — я возьму лишь десятую долю вместо положенной ярлу половины. Все остальное вы поделите между собой. В Йорингарде нас ждут кладовые, принадлежавшие конунгу. И те из вас, кто отличиться больше других, получат под свою руку драккары. Станут хирдманами (главами корабельной команды). Я, Харальд, сказал. Если кто-то из вас не хочет идти со мной — пусть уйдет сейчас.

Он смолк, оглядывая воинов. Никто не двигался. Правда, некоторые глядели на него не просто задумчиво, но и с откровенным сомнением…

И все же восторженных взглядов было больше. Кладовые Йорингарда — и почти все они, за исключением одной десятой, достанутся тем, кто выживет? Это были волшебные слова.

К тому же ярл обещал лучших из них сделать хирдманами.

Да, их было слишком мало для взятия Йорингарда. Но ярл вроде бы что-то придумал…

— Значит, так, — быстро сказал Харальд. Лучше все-таки не давать им слишком много времени на размышления. — Кому что не нравится — собрали вещи и вон из моего поместья. Нет таких? Тогда всем живо готовиться к отплытию. Ларс, отбери дюжину человек. Погрузите на драккар запас еды на несколько дней. Ты, Кейлев. Возьми с десяток людей. Тащите столы из общего зала. Подоприте дверь рабского дома — так, чтобы завтра рабы выбрались из него не сразу.

И в Хель эту Кресив, подумал Харальд. Неизвестно, выживет ли он сам — так что ее сомнительные возможности уже без надобности. Распорядился, припомнив о Рагнхильд:

— И пару столов — к дверям на мою половину. Подоприте получше. Позаботьтесь… о моей гостье.

— Перетащить твое золото на драккары, ярл? — предложил Кейлев. — Так оно надежней будет.

— Тащи, — велел Харальд. — Но хочу, чтобы все знали — все, что мы заберем отсюда, станет общей казной хирда. И торопитесь. В Йорингард мы должны успеть раньше, чем Гудрем вернется из Фрогсгарда. Намного раньше. Ну?

— Хрор, — рявкнул Кейлев. — Скольди, Рагнир, Ансель. И вы, Ингварсоны.

Он ткнул крепким пальцем в двух братьев, восторженно смотревших на Харальда.

— За мной. Ларс, а ты что застыл? Если нам не хватит потом еды, клянусь Одином, прирежу тебя самого. Ты уже отъелся после похода — вон, ляжки обросли жиром, как у бабы…

Несколько викингов заржали в голос. Круг воинов вокруг костра начал стремительно редеть — все разбегались. Кто по поручению, кто за собственным сундуком, чтобы оттащить его на драккар.

— Славно, — проворчал Харальд. — Эй, там. И заведите на драккар Торвальда со Снугги. Только руки им не развязывайте.

Он развернулся, поймал за плечо викинга, пробегавшего мимо.

— Бъерн, за мной. Нужно вывести лошадей за ворота. И хорошенько их напугать, чтобы не вернулись обратно.


Что-то случилось, но что именно, Забава не понимала.

А спросить, поскольку не знала языка, не могла. Пришлось идти за Харальдом молча.

И так же молча стоять в десятке шагов от него, когда воины начали собираться к костру. Подходившие глядели в ее сторону удивленно…

Она под их взглядами отступала все дальше от костра, чтобы не торчать у всех на виду единственной бабой в толпе мужиков.

Покрывало, накинутое на плечи, цеплялось за траву. Забава в конце концов скрутила его в толстый жгут и перебросила через плечо.

Потом Харальд, переговорив со своими воинами, оставил оружие у костра. Убежал куда-то в темноту и вернулся, таща за недоуздки двух невысоких лошадей. За ним следом шел один из воинов, тоже с парой коней.

Они вывели лошадей за ворота, затем оттуда донеслось дикое, страшное ржанье.

Забава кинулась к воротам. На нее из темноты тут же выскочил Харальд. Подхватил за руку, поволок к костру…

И, подобрав уложенное на траву оружие, потащил к спуску в скалах. Туда уже бежали его воины, несшие кто сундук, кто — мешок из холстины или кожи…

ГЛАВА 4 Йорингард

Удача была на стороне Харальда. Ветер, едва они вышли в море, дунул с северо-запада — не совсем попутный, конечно, но если развернуть парус под углом, то под ним вполне можно было идти вдоль берега. На юг, к Йорингарду.

И дуло хорошо, так что драккар рванулся по волнам, оставляя за собой пенный след, видимый даже в темноте. Лодки, привязанные сзади, темными пятнами запрыгали по бурунам.

— Всем спать, — сказал Харальд, пройдясь по драккару. — Если ветер переменится, я всех разбужу — и пойдем на веслах.

Он подошел к кормилу, у которого замер Кейлев. Сам положил руку на деревянную рукоять.

— Поспи и ты, Кейлев.

— А когда отдохнешь ты, ярл? — поинтересовался тот, отступая. — Смотри, свалишься…

— Когда рассветет, — хмуро ответил Харальд. — Высплюсь утром. Иди.

Он потянул кормило, укладывая драккар на новый курс, еще дальше от земли, и без того едва различимой во мраке. Луна укатывалась, скоро на небе останутся лишь звезды…

Ему хватит и их.


Каменный мыс, темной грядой вдававшийся в море перед фьордом Йорингарда, Харальд узнал сразу. Тот появился на горизонте, начал расти…

Сюда они добрались даже раньше, чем он рассчитывал — солнце сейчас висело над горизонтом в двух ладонях. До заката еще оставалось время. Помог почти попутный ветер, дувший всю ночь и первую половину дня. Только после обеда воинам пришлось сесть на лавки и грести…

— Суши весла, — скомандовал Харальд.

И побежал от носа драккара к корме, по пути раздавая команды:

— Кетиль, Бъерн, Ларс… и вы, двое. Берите оружие, пойдете со мной на лодке.

Он задержался возле чулана, где за занавесками сидела Добава. Пригнувшись, сунул туда голову.

И, ударив ладонью по доскам палубы, сказал на славянском:

— Дом.

Та, хлопнув ресницами, неуверенно кивнула. Харальд двинулся к корме, подхватил оставленные там копье и секиру. Сказал громко, встретившись взглядом с Кейлевом, опять стоявшим у кормила:

— Кейлев. Если что… я с собой на тот свет баб брать не хочу. Сам дойду, не заблужусь. Пусть девчонка живет. Присмотри за ней.

Старик глянул удивленно. Но кивнул с готовностью.

— Хорошо, ярл. Я запомню твои слова — и выполню твою волю.

Харальд уже разворачивался к одному из воинов, стоявших на корме.

— Ларс. Тяни лодку, на которой к нам прибыла Рангхильд. Она из здешних мест, глядишь, издалека сойдем за своих.

На весельные лодки, которые сторожат устье фьорда, подумал он, Гудрем мог набрать местных. И лодку, когда поплывут за мыс, могут узнать. А узнав — не всполошатся сразу…

Первому перебравшемуся в лодку скинули сверху копья, шлемы и щиты. Потом викинги один за другим скользнули вниз. Харальд тоже бросил вниз свое копье.

— Шлем, ярл, — Кейлев тронул его за плечо, другой рукой протянул простой железный шлем с пластиной для лица.

Харальд принял его молча — и тут же бросил вниз, в лодку, в руки одного из викингов. Глянул на Кейлева. Теперь, в отсутствие его помощника Свейна, ушедшего к своей семье на зимовье, старый викинг делал то, что обычно выполнял тот.

— Делай то, что я велел, — негромко напомнил Харальд старику. — Время от времени работайте веслами, чтобы вас не снесло к мысу. Будьте здесь и ждите.

Он перекинул ногу через планширь драккара, ухватился за веревку одной рукой — и спрыгнул, держа в другом кулаке рукоять секиры.


Забава, опять сидевшая за занавесками, осторожно выглянула в щель. Натолкнулась на любопытный взгляд какого-то мужика и отпрянула назад.

Харальд-чужанин, бросив все, решил куда-то уплыть. Наверно, спасаясь от войны.

Она этому была рада. Все лучше, чем воевать. Одно огорчало — что Харальд не взял с собой никого из рабынь.

Получается, всех остальных он бросил на потеху врагу. И бабку Маленю, и Красаву. Хоть и вредная она, а все же — сестра. Не по-людски это.

Одну ее зачем-то взял с собой. Пришел на рассвете, улегся рядом, облапив — и уснул. Но спал всего ничего. Вскинулся, не зевая, не потягиваясь, словно и не спал перед этим. Снова ушел, глянув на нее молча…

А Забава, хоть и подмывало поднять крик, в лицо ему бросить, в глаза его бесстыжие, серебряные, имя и бабки Малени, и Красавы — небось понял бы, — промолчала.

Жалко стало Харальда-чужанина, когда увидела, какие тени залегли под серебряными глазами.

И пока он спал, лежала тише тихого, уткнувшись лицом в его рубаху из темной, колючей шкуры — то ли волчьей, то ли медвежьей. Шевельнуться боялась, чтобы невзначай не разбудить, не потревожить…


— Кольчуги снимайте, — скомандовал Харальд, спустившись в лодку. — Если нас увидят с берега, пусть думают, что мы отправились набрать воды.

Когда гребцы сидят на веслах, воду они пьют в несколько раз больше обычной нормы, подумал он. Если кто-то и в самом деле смотрит со стороны скал, насторожится не сразу…

— Копья, щиты, мечи и шлемы — все на дно, чтобы из-за бортов не выглядывало. Меня называйте Сигвардом. Если что — мы люди Рюльви Длинноногого. Были во Фрогсгарде, идем в Хисальвинг, поместье Рюльви. Сам ярл на драккаре. Если к вам подойдут люди Гудрема, тяните время. Твердите, что ждете Сигварда, которого послали найти родник, а без него с места не сдвинетесь. Иначе ярл голову с вас снимет — поскольку на драккаре у гребцов пересохли глотки. А сейчас на весла…

Он расстегнул пояс с кинжалом, содрал с себя рубаху из медвежьей шкуры. Вывернул мехом внутрь, кожей наружу. Потом бережно завернул в нее секиру, пристроил рядом — и сел, кинув руку на кормило.

Воины, уже скинувшие кольчуги, налегли на весла. Лодка полетела по морской зыби, разрезая ее наискосок — от драккара к тому месту, где от скал отходил мыс.

Харальд прищурился, вглядываясь в берег.

Все фьорды, на которых стояли крепости, охранялись одинаково. Весельные лодки ходили по устью, курсируя взад-вперед.

А на берегу, там, где море начинало вдаваться в сушу, ставили небольшие дозоры. С дровами для костра — чтобы запалить, если возле входа в гавань вдруг появятся чужие драккары. На закате стражу обычно меняли.

И Харальд, прежде чем взяться за Йорингард, хотел оставить небольшое приветствие тем, кого Гудрем оставил в крепости. А еще оставить эту сторону фьорда без присмотра…

Вряд ли дозор выставлен еще и на мысу, думал он, разглядывая быстро приближавшуюся каменную гряду. Скорее всего, стражники сидят только у входа во фьорд. Там, откуда дым или огонь из Йрингарда заметят сразу.

Однако в сторону мыса тоже следовало посматривать.

Когда лодка скребнула носом по валунам, о которые бились волны, Харальд поднялся. Взял завернутую в кожу секиру небрежным жестом — как подхватывают пустой мех для воды или эля.

И громко объявил:

— Пойду поищу родник.

— Топай, Сигвард, — покровительственно сказал один из воинов.

Он спрыгнул на берег, глядя под ноги — серебряные глаза ни с чем не спутаешь, поэтому ими лучше не сверкать, пялясь по сторонам. Зашагал к едва заметной тропке, которую заметил еще с воды.

Если на мысу есть стража, наверху, на скалах, его могут встретить.

Дыхание учащалось в такт шагам…

Сейчас Харальд и сам желал, чтобы его встретили. Берсерк просыпался в нем, тихо, без слов и мыслей. Море сбоку уже посвечивало нехорошим светом, словно над ним разгорался закат.

Но он, даже не оборачиваясь в ту сторону, знал, что для заката еще рано.

Его никто не встретил. Харальд, оглянувшись по сторонам, побежал вдоль края скал, поросших невысоким кустарником. Обрыв торчал далеко впереди сглаженным клином, отделяя гладь фьорда от моря. Стража должна сидеть именно там, присматривая и за лодками, и за устьем залива.

Он бежал и прислушивался. Даже собственное разгоряченное дыхание не мешало — Харальд различал, четко и громко, как волны внизу накатываются на каменистый берег, кричат чайки…

Серебряных глаз Харальд уже не скрывал — не до этого было. Да и при виде голого до пояса мужика, без кольчуги и оружия, встревожатся не сразу.

— Стой, — окликнули его наконец.

Он, прищурившись, сделал еще несколько шагов, остановился. Развернулся спиной к солнцу, висевшему низко над морем, сказал приветливо, разводя и приподнимая руки, чтобы видели, что безоружный:

— Дружище. Где здесь родник?

Над невысокими кустами мелькнул шлем, бросил в лицо Харальду солнечный блик. Он наклонил голову, пряча серебро глаз под веками.

— Ты откуда? — напряжено спросил дозорный, по-прежнему не высовываясь из кустов.

— Мы идем из Фрогсгарда, — пробормотал Харальд, оглядываясь. — Весь день гребем, вода уже кончилась — а ярл, собака, не хочет останавливаться на ночевку. Говорит, у вас тут неспокойно.

Среди кустов по правую руку виднелась прогалина, над которой поднималась кучка дров…

Разжечь костер они уже не успеют. А укрепления Йорингарда далеко, крики не долетят.

Харальд вдохнул полной грудью — и взялся за рукоять секиры там, где ее не прикрывали складки кожи. Тряхнул, скидывая рубаху.

И рванулся вперед, второй рукой перехватывая секиру уже ближе к лезвию.

Голову со шлемом, пустившим ему в глаза солнечный зайчик, он срубил, даже не примериваясь. Его окропило красным — щедро, ото лба до пояса. Харальд ощутил на губах пряный вкус чужой крови.

И берсерк в нем вырвался на свободу. Только где-то в уме колотилась мысль — костер, не дать разжечь костер…

Он увернулся от пары дротиков, вылетевших справа и слева, из зарослей. Метнулся к дровам, над которыми уже склонился один из дозорных.

Вторая голова скатилась с плеч, почти не обрызгав его кровью. Харальд обухом топора подправил упавшее тело — так, чтобы красные струи текли по куче поленьев, смачивая их.

Шагах в пятидесяти по кустам неслись двое, убегая в сторону Йорингарда. Молча, тихо…

Он понесся следом.


Когда ярл, до пояса залитый кровью, скатился с тропинки, ведущей от края скал к берегу, воины облегченно вздохнули. Харальд, не заходя в лодку, швырнул туда рубаху и секиру. Махнул рукой — отчаливай.

А сам, пробежав несколько шагов, тут же нырнул в набежавшую волну. Сделал несколько мощных гребков, поднырнул, смывая кровь с косиц.

Потом ухватился за планширь лодки на корме. Сидевший с той стороны Кетиль протянул руку, помогая ярлу забраться внутрь.

— Теперь надо встретится с одной из лодок, — объявил Харальд, отфыркиваясь — и взмахом руки отгоняя Кетиля от кормила. — Говорим уже другое. Вы из соседней деревушки, с Хрисмюра. Прослышали, что Гудрему нужны люди на новые драккары, идете узнать, сколько он обещает за службу… летом ходили на драккарах все того же Рюльви. Ну, к устью фьорда, быстро.

Весла слажено взлетели и вошли в воду. Лодка птицей рванулась к окончанию мыса, перепрыгивая с одной волны на другую.

Солнце висело уже над горизонтом, и нехороший свет Харальду больше не чудился — море и в самом деле полыхало красным.

Он глянул на свой драккар, всем телом налегая на рукоять кормила. Там сейчас тоже работали веслами, не давая снести корабль к мысу…


На патрульной лодке их заметили издалека. Шестивесельное суденышко развернулось, неторопливо поплыло к ним.

— И ведь не торопятся, — сквозь зубы сказал Харальд. — Добрый конунг Гудрем…

Кто-то из воинов хохотнул, но тут же смолк.

— Значит, так, — объявил Харальд, когда уже можно было различить, как поблескивают шлемы сидящих в лодке — люди Гудрема, пока гребли, успели натянуть кольчуги и прочее. — Заговаривайте им зубы. Начинайте, когда упадет первый. Постарайтесь, чтобы было поменьше воплей. И еще — двое из них мне нужны живыми.

Он протянул руку, нащупывая сброшенный пояс, выдернул из ножен кинжал. Качнулся назад, перегибаясь через борт лодки — и без всплеска ушел в воду.

На его место, к кормилу, тут же сел Кетиль.

Лодки сблизились, закачавшись на волнах в тридцати шагах друг от друга.

— Кто такие? — зычно крикнул кто-то из людей Гудрема.

— Идем с Хрисмюра, — тут же отозвался Бъерн. — Думали наняться к вашему конунгу… он как, берет людей?

Харальд, державшийся за борт, дальше слушать не стал. Набрал в грудь побольше воздуха и ушел в темную глубину, которой не касались красные отблески заката, уже разгоравшегося над морем.

Вынырнул он не слишком удачно — не у кормы чужой лодки, а в нескольких шагах от нее. Ему повезло, потому что люди Гудрема оказались слишком заняты разговором, чтобы смотреть на воду. Харальд торопливо вдохнул воздух, снова нырнул.

На этот раз он всплыл из глубины именно там, где хотел — у кормы, над которой виднелась спина одного из викингов Гудрема. Ухватился одной рукой о планширь, рванулся вверх…

Лезвие кинжала перерезало шею над кольчугой, сидевших впереди обрызгало кровью.

Сивард, один из людей Харальда, стоявший на носу, первым увидел, что все началось. И, выхватив из-под ног копье, швырнул в говорившего с Бъерном.

Тот закричал, заваливаясь вперед. Ушел в воду, унося с собой копье Сиварда.

Ларс и Кетиль спрыгнули с лодки парой тюленей. Харальд уже был среди людей Гудрема…

Когда все кончилось, оказалось, что ему удалось сохранить даже трех человек. Правда, двое из них стонали, прижимая руки к животам. Из-под пальцев текла кровь, сейчас, на закате — почти черная. Третий валялся оглушенный.

Соль моря и пряный запах крови. Перед глазами у Харальда все плыло.

— Я тут слышал… — заявил он громко, перешагивая через лавку для гребцов и наклоняясь к раненому, лежавшему ближе всех.

Потом глубоко вздохнул, отгоняя красноватый туман, застилавший глаза — и продолжил:

— Что ваш конунг, Гудрем, приносит теперь жертвы Емунгарду. Не хочешь мне об этом рассказать?

Раненый, привалясь к борту лодки, выдавил еще один стон. Прохрипел, скаля зубы и коротко втягивая воздух:

— Я ничего не скажу… мне все равно не жить. Убивай, чего ждешь?

— Хочешь легко уйти? — бросил Харальд, усаживаясь перед ним на лавку. — Знаешь, кто я?

— Зверь, — вытолкнули губы раненого. — Берсерк, который не совсем берсерк…

Харальд кивнул.

— Значит, узнал. Я тут подумал — вот уже и Гудрем приносит жертвы моему отцу. А я, его сын, так ни разу и не почтил своего родителя. Нехорошо.

Викинг молчал, глядя на него с ужасом.

Пытать бы его, подумал Харальд. Но времени нет, вот-вот могла появиться вторая лодка.

Он кивнул Бъерну и Ларсу, стоявшим у мачты, указал тычком руки на оглушенного. Те сразу же ухватились за воина, валявшегося со спутанными руками. С азартом перевесили его через борт, макнули головой в воду, придерживая за пояс. Вытащили, похлестали по щекам…

Человек Гудрема замычал, приходя в себя.

— Заткните ему пока рот, чтоб не орал, — приказал Харальд. И снова посмотрел на раненого. — Умереть можно по-разному. Не думаю, что те, кто достается Ермунгарду, смогут войти в Вальгаллу. Жертвенное мясо, сам знаешь… боги его не любят. Если скажешь то, что я хочу знать, оставлю в живых. Даже в море не выкину. Только рот заткну. Кто знает, может, и выживешь. Не скажешь — принесу в жертву моему отцу. Здесь и сейчас. Ну?

Раненый молчал, глядя с ненавистью и коротко выдыхая. В угасавшем свете поблескивали белки глаз.

— Как знаешь, — Харальд встал, перехватывая кинжал по-другому — чтобы пользоваться уже не режущей кромкой, а острием.

И, задрав тому голову, опытной рукой ткнул два раза по бокам кадыка, пропуская лезвие под челюсть. Подрезая голосовые связки — чтобы не было лишнего крика.

Хотя лодку уже успело отнести в сторону открытого моря, да и оба раненых все равно не могли заорать достаточно громко, чтобы их услышали.

Но лишняя предосторожность не помешает. При виде топора над головой у многих прибавляется сил.

Он рванул забившегося человека вверх, перекидывая через борт лодки. Наступил ногой на низ живота, чтобы тот не смог выскользнуть из-под удара. Протянул правую руку назад.

Кто-то — кажется, Кетиль — вложил в нее рукоять секиры.

Голову Харальд снес привычным ударом. Пинком отправил тело за борт, сказал негромко:

— Ермунгард. Принимай жертву, это — тебе.

И сам тут же подумал, что было в этом что-то наигранное, как в сказаниях скальдов. И глубоко неправильное. Если вспомнить, как сам он разделывал своих баб — а еще то, как конунг Гудрем разорвал надвое тело конунуга Ольвдана…

То и выходит, что змеиная сущность Ермунгарда требует не чистого, без мук, убийства — а разодранных тел и воплей.

Но времени размышлять не было. Харальд двинулся к следующему раненому.

— Ты берсерк Харальд? — вдруг выдохнул тот.

— Сомневаешься? — отозвался Харальд.

— Нет… — раненый неглубоко вздохнул, скривился. — Если ты — сын Ермунгарда… тогда кто его знает… отпустишь?

— Да, — пообещал Харальд. — И даже прикажу позаботиться, как о своем.

— Спрашивай…

— Гудрем во Фрогсгарде?

Викинг медленно, с усилием кивнул.

— Сколько драккаров ушло с ним?

— Пять…

Значит, три осталось, подумал Харальд.

— Сколько сейчас народу в Йорингарде? Имею в виду, воинов?

— Три сотни… и еще пять-шесть десятков набрали в деревнях по соседству…

Примерно на столько я и рассчитывал, подумал Харальд. Выдохнул, пригибаясь к раненому:

— Сколько лодок охраняет фьорд?

— Две.

Значит, где-то у устья залива болтается еще одна лодка. Но к месту дозора на скалах вот-вот явятся те, кто должен был сменить убитых. Возможно, они уже пришли — просто не могут разжечь дрова, влажные от крови…

Как только на скалах загорится костер, вторая лодка рванется к крепости. Он мог на нее наткнуться, идя к крепости, это следует помнить.

— Сколько драккаров Ольвдана вам досталось?

— Десять. Один сгорел…

Получается, вдоль берега сейчас должны стоять тринадцать драккаров, подумал Харальд. Учтем…

— И кто в крепости командует теперь, когда Гудрем во Фрогсгарде? Ярл Хрорик?

Раненый кивнул.

О Хрорике Харальд слышал. Прозвище Черный он получил, как и положено, за то, что быстро впадал в ярость. Не берсерк, конечно, но…

Но из себя выходил быстро. Именно такой ярл в крепости ему и был нужен — вспыльчивый, быстро теряющий голову. А думающий уже потом.

Ермунгард, подумал Харальд, бросая взгляд в море, начинавшее слегка светиться в сгущавшейся тьме. Мог бы и помочь хоть раз сыну. А то всей радости, что дурная слава — да бешенство в крови, заставляющее истязать баб…

Он тряхнул головой, бросил:

— Когда вам велели возвращаться назад?

— Сразу после заката…

Надо торопиться, подумал Харальд. Где там костер на скалах? Если он так и не загорится, сюда подойдет еще одна лодка — а вот эту, плававшую целый день, будут ждать в Йорингарде. Спросил напоследок:

— Ты человек Гудрема? Или ярла Хрорика?

— Гудрема…

— Пришел с ним из Велинхела?

— Да.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал Харальд. — Раз так, ты мне еще понадобишься. Кишки задело?

— Да… но могу… могу и выжить.

— Я тебе в этом мешать не буду.

Он поднялся на ноги. Оглушенный викинг, которому заткнули рот какой-то тряпкой, таращил на него глаза, но лежал смирно. Не дергаясь.

Закат уже догорел, по ту сторону моря дотлевали последние красные полосы. Скоро на скалах загорится костер — должен же он когда-нибудь загореться?

И начнется то, что он задумал.

— Как тебя зовут?

— Хъервард.

— Кто у вас на лодке был главный?

— Торир. Торир Плосконосый…

Надо думать, именно Торир и унес с собой в море копье Сиварда, подумал Харальд. Двух имен ему было достаточно — так что он распорядился:

— Этих двух — в нашу лодку. Сивард, ты тоже туда. Греби к нашим. Пусть зайдут на эту сторону мыса. Скажи Кейлеву — ярл приказал пока держаться в стороне, в открытом море, напротив устья. Во фьорд заходить только тогда, когда в Йорингарде запылают огни. Но пусть не торопиться. Нужно дождаться, чтобы драккары, которых пошлют к устью, сами вернулись к крепости. И помни — спиной к пленным не поворачивайся. Справишься один?

— Да, ярл, — с готовностью ответил Сивард.

Пленных людей Гудрема уже тащили в лодку.

Ну вот и все, подумал Харальд. Ощупью нашел кинжал, оставленный на лавке перед тем, как взяться за секиру. Зашагал к кормилу. С их суденышка споро перекидывали на эту сторону кольчуги, шлемы и щиты.

— Надевайте, — распорядился он.

Бъерн сунул ему в руки медвежью рубаху. Звякнул брошенный рядом на лавку пояс. Харальд натянул рубаху, сунул кинжал в ножны, застегнул пряжку пояса.

Сивард отчалил — и торопливо погреб к мысу.

— Ставьте парус, — скомандовал Харальд.

Ветер устойчиво дул в сторону суши, и это было хорошо — можно пока не утомлять людей, сажая их на весла. Силы им скоро понадобятся.

— Кетиль, у тебя вроде бы самый зоркий глаз? Садись на нос. Если что, окликнешь меня, но тихо.

Харальд налег на кормило, поворачивая к устью залива.

Каждый миг он ждал, что с левой стороны, где перед этим снял стражу, запылает тревожный огонь. Должны же люди Гудрема, посланные сменить часовых, обнаружить гибель своих?

Но огня все не было.

Скалы, поднимавшиеся с двух сторон фьорда, приближались. Вырисовывались на фоне темного неба, на котором уже начинали вылупляться звезды.

Широкое полотнище воды перед лодкой серебрилось, ограниченное стенами берегов, словно отлитыми из мрака. Посверкивали вдали огоньки Йорингарда…

А потом слева наконец запалили костер.

Вот и хорошо, подумал Харальд. Сейчас в Йорингарде сделают то, что положено — снарядят пару драккаров к устью фьорда, чтобы закупорить вход в гавань. Но в море не сунутся.

Ночь — не время для охоты за чужими драккарами.

Потом те, кого послали сменить убитых им дозорных, отправят человека в крепость. Он расскажет, как страшно зарубили часовых. Тела бросили нагло, на виду.

Если Хрорик Черный рассвирепеет достаточно, то пошлет небольшой отряд прочесать скалы с этой стороны тут же. Но драккары с воинами сразу не вернет — мало ли что.

И в Йорингарде может остаться около сотни народу. Десятков шесть-семь поставят на стены, опасаясь нападения с суши…

Еще где-то три-четыре десятка будут болтаться у причалов. С них он и начнет.

Харальд оскалился в темноте.


На берегу Йорингарда метались огни. Потом два драккара отошли от берега. Над бортами каждого жарко горели зрачки запаленных факелов — на кораблях готовились к нападению с воды.

Раз так, подумал Харальд, близко к ним лучше не подходить.

— Вижу лодку, — негромко бросил вдруг Кетиль.

— Бъерн, давай к кормилу, — приказал Харальд.

И, прихватив секиру, перебрался на нос, к Кетилю.

Впереди, где-то в одном полете стрелы от них, на серебристой воде темнело небольшое пятно. Или лодка, уже отправившаяся на смену дневным караульным — и теперь спешно выгребавшая назад, к крепости. Или второе суденышко, сторожившее фьорд.

Оттуда, через полосу воды, что-то крикнули. Их заметили.

— На весла, — бросил Харальд. — И гребите так, словно торопитесь на пирушку. Я начинаю, вы помогаете. Лодку держите борт к борту. Ларс, лук с тобой? Натягивай тетиву.

На этот раз на его стороне был мрак, так что нырять в воду не было нужды. Плевать, что кто-то успеет крикнуть — со стороны крепости и так долетали вопли, приглушенные расстоянием. Парой больше, парой меньше…

И бежала цепочка далеких огней по скалам с левой стороны, где он снял стражу. Хрорик все-таки послал людей прочесать берег. Вот и хорошо. Еще меньше людей останется в крепости.

— Торир? — окликнули их с подплывавшей лодки.

— Что стряслось? — рявкнул в ответ Харальд.

И, не слушая, что кричат в ответ, проворчал, обращаясь к своим:

— Налегли на весла, живо…

Его люди вложили в следующие гребки все, что могли. Ясеневые древки весел скрипнули, прогибаясь — но лодка рванулась вперед птицей, быстро сокращая расстояние.

Харальд привстал.

И когда до суденышка с людьми Гудрема оставалось всего шага четыре, прыгнул вперед, пригибаясь. На нос.

Приземлился он удачно. Только коленом напоролся на подвернувшуюся лавку. Но боли не почувствовал.

В бою для него боли нет — это Харальд узнал еще в четырнадцать лет. Серебристая гладь фьорда уже отливала перед глазами багровым. Тело ощущалось невесомым. Его распирало от силы, от бешенного азарта, от ожидания нового боя и чужих захлебывающихся воплей…

Желваки на щеках поддергивались от судорог, заставляя скалить зубы.

Лодку от его прыжка мощно качнуло. Пара воинов упала, потеряв равновесие. Харальд, выпрямляясь, рубанул влево и вправо, особо не приглядываясь, куда ляжет удар. Рубил-то все равно на уровне пояса…

Хруст под секирой. Кровь на лице и губах. Во рту — пьяный привкус красного эля, как это называют болтливые скальды.

А для Харальда просто вкус чужой крови. Сладкий, пряный, круживший голову…

Над его плечом свистнула стрела — и человек, поднявшийся с лавки навстречу, тут же завалился на спину. В одной из прорезей личины шлема торчало тонкое, оперенное на конце древко.

Харальд, оскальзываясь на кишках, вывалившихся из первых убитых, ринулся вперед. Отмахнулся от чьего-то меча, рубанул уже на уровне плеч.

Несколько утробных криков захлебнулись под ударами — и Харальда, и его людей. На этот раз пленных они не брали. Перебравшийся следом Бъерн добил двоих, что еще дышали.

Когда все кончилось, Харальд махнул секирой, вскрывая днище под ногами. Метнулся обратно на лодку со своими людьми. Бросил хрипло:

— На весла. Уберите парус — он заметен издалека. Бъерн, правь к скалам по правую руку — не хочу повстречаться с драккарами. У них там огни, так что они хорошо видят то, что вблизи — но плохо то, что вдали.

Кетиль, самый молодой из его воинов, хохотнул. Остальные молчали.

Однако молчание их было сосредоточенным, а не испуганным. И Харальда оно не озаботило.

Он дождался, пока лодка, обойдя с правой стороны быстро идущие корабли, вернется на прежний курс. Объявил, слизывая с губ кровь и сплевывая:

— Теперь слушайте меня. Нас слишком мало, их слишком много. Но в крепости неразбериха. Весь берег заставлен кораблями Ольвдана… значит, лодки причаливают справа и слева от них. Сейчас идем туда у всех на виду. Я хочу, чтобы на берегу узнали эту лодку. Но за половину полета стрелы сворачиваем вправо, словно собираемся причалить за драккарами. Гавань их, поэтому на кораблях стражу не поставят — ни к чему. Когда пойдем вдоль кораблей, спрыгивайте по одному. Как только я выскочу на берег, начнется заваруха. Вам придется их пугнуть — так, чтобы часть людей начала таращиться на воду и кинулась к драккарам, не спеша брать меня в кольцо… выскакивайте, убивайте, кого сможете, и снова прячьтесь между кораблями. Меняйте укрытия, не стойте на одном месте.

Харальд помолчал. Добавил:

— Когда все кончится, все вы станете хирдманами. Слово ярла. А остальное пусть решат боги.

Хорошо, что в поместье у меня на зимовье остались лишь молодые, подумал вдруг он. Молодость не верит в собственную смерть — только в чужую…

Кровь, которой его залило, пока он расправлялся с людьми Гудрема, подсыхала на лице. Ноздри улавливали ее запах — и голова кружилась, не переставая. Огни на берегу казались не желтыми, как им положено, а светло-красными.

Берсерк остервенело ворочался в нем, требуя боя. Боя, чужой крови, знакомого хруста костей под лезвием секиры…

Строй драккаров приближался. Харальд вдруг разглядел за ним группу людей с факелами. В середине ярко блестела пара шлемов, то ли посеребренных, то ли покрытых золотом — ему сейчас всякий блеск казался одинаково кровавым.

И все же шлемы сияли на этих двоих так, что взгляд притягивало. Ярл Хрорик? И с ним или сын, или близкий родич…

Бъерн сзади навалился на кормило — лодка свернула, приближаясь к кораблям. Харальд взмахом руки согнал с передней лавки своих людей, сам сел на весла.

Кто-то сзади — кажется, Кетиль — нахлобучил ему на голову шлем. Он пробурчал, не размениваясь на благодарности:

— Ну, пошли…

Первым в тени, лежавшей между драккарами, исчез Кетиль. Следом спрыгнул Ларс.

Харальд, оставшись один, в два гребка развернул лодку и повел ее вдоль кораблей назад, туда, где стоял в окружении своих воинов ярл Хрорик. Бросил весла, когда в прогалине между драккарами замелькали огни — близко, призывно. И метнулся за борт, глотнув напоследок воздуха.

Под воду он ушел сразу, и с головой. Секира потянула вниз. Харальд послушно позволил ногам коснуться дна, потом оттолкнулся от него, свободной рукой погреб вперед. Снова опустился на дно, оттолкнулся…

Из воды он вынырнул уже в десятке шагов от берега. Фыркнул, отдышался. Вода смыла с него кровь — и вместе с ней красноту, стоявшую перед глазами. Рядом плескались, облизывая борта кораблей, мелкие волны. Со стороны людей, стоявших впереди, на камнях, доносились голоса…

Харальд двинулся, держась в черной тени под бортом драккара. И когда она оборвалась, молча рванулся вперед. Вылетел из воды, ринулся туда, где в окружении воинов стояли те двое, с ярко блестевшими шлемами. Они были недалеко, в двух сотнях шагов выше по берегу.

Хрорик, стучало в голове. Если убить его в самом начале — все получится даже легче, чем он надеялся.

Несколько воинов, стоявших справа и слева у самой воды, всполошились. Развернулись к странной тени, вынырнувшей откуда-то из середины строя драккаров. Один из людей Гудрема бросил копье в спину бегущему, но не попал…

Из темноты, таившейся между кораблями, в них слаженно швырнули копья. Запели стрелы, пущенные Ларсом — тот уже успел выбраться на мелководье и натянуть на лук запасную тетиву, хранившуюся в вощеном мешочке, чтобы уберечь от воды.

Стоявшие на берегу тут же развернулись к драккарам, откуда исходила угроза, выставили щиты. Начали тревожно перекликаться.

Харальд срубил, как деревца, пару человек, бросившихся ему навстречу. Кто-то, стоявший выше по берегу, разглядел, во что он был одет. И завопил:

— Берсерк.

Крик подхватили.

Викинги, среди которых стояли те двое, с блестящими шлемами, мгновенно изготовились к бою. Чешуей сверкнули щиты, лезвия копий развернулись полукругом навстречу бегущему, замерев на высоте груди…

Ярл Хрорик Черный не пожелал позориться перед своими воинами, спасаясь бегством от одного человека. Пусть даже и берсерка.

Прикрывавшие ярла люди метнули в Харальда несколько копий — он отвлекся на мгновенье, пригибаясь и пропуская их над головой. А потом врубился в толпу, окружавшую Хрорика, как медведь в малинник — с радостным ворчанием.

Поднырнул под копье, уже не брошенное, а зажатое в крепких руках и направленное в него. Отбил наконечник второго обухом секиры. Скользнул к щитам, тут же припал на одно колено, стремительно запустил лезвие секиры перед собой, целя по чужым ногам. Низко, всего лишь на ладонь выше земли…

Вопли. Хруст. Кровь.

Харальд, не вставая, тычком граненного лезвия в навершии секиры достал самого ближнего — из тех, что встали на место обезноженных. Вогнал острие в низ живота, выдрал рывком, мимолетно оскалившись от наслаждения.

Крутнул секиру над собой, отбивая мечи…

И снова ринулся вперед, пригибаясь гораздо ниже, чем обычно нагибаются в бою викинги. Скользнул между воинами Хрорика, отступившими на несколько шагов — и снова собравшимися в стену перед своим ярлом.

Ярко блестевшие шлемы манили его к себе.

Он увернулся по пути от пары ударов — но напоследок его все же достал чужой меч, рубанув по ребрам. Сам Харальд этого даже не заметил. В горячке боя берсерков раны не берут…

После этого все исчезло в кровавой метели. Сколько он потом не пытался вспомнить, что было тогда, на берегу, в памяти всплывало немногое. Глаза, блеснувшие из прорезей в личине богато отделанного шлема. Мгновенная пустота на месте головы… и то, как падают из чужих рук факелы — медленно, выплевывая искры в конце падения.

Те, что падали вместе с руками, сначала расплескивали небольшую лужицу пламени по камням. Это Харальд почему-то запомнил.

Очнулся он, когда у ног уже лежали разрубленные тела — и рядом не было никого, кто стоял бы на своих ногах. С медвежьей рубахи бахромой свисали стрелы, наконечники которых запутались в жесткой шкуре. Одна стрела торчала у него из бедра.

Справа и слева, ощетинившись копьями, стояли группки людей. Кто-то истошно вопил сверху, среди домов:

— Ярла убили.

Харальд вдохнул полной грудью. Махнул секирой над собой — по кругу, перехватывая в замахе рукоять, отбивая копья, брошенные в него со стороны крепости. Оглянулся через плечо.

И разглядел Бъерна, стоявшего возле носа драккара по пояс в воде — прямо напротив, за его спиной. Кивнул.

Трое из его людей набежали от берега, на ходу вскидывая щиты. Он, не дожидаясь их, содрал с головы шлем, выставляя напоказ пегие косицы, недавно отмытые в морской воде — и снова залитые кровью на концах, там, где их не прикрывало железо шлема.

А главное, показывая всем серебряные глаза, сиявшие люто и ярко. Горевшие своим собственным светом.

Наверху, перед домами Йорингарда, метались огни и бегали люди, собираясь в привычный для викингов пеший строй — свиньей, со всех сторон прикрытой щитами и ощетинившейся копьями.

Ему пора было уходить в сторону, наискосок — и выше, к крепости. Оторваться, найти укрытие среди строений, заставить людей Хрорика и Гудрема гоняться за ним по Йорингарду. Бить их по одному, по двое-трое. Подпалить драккары…

Но вместо этого он заревел:

— Я — Харальд Ермунгардсон.

Слишком сладко, дико и напевно пахло здесь чужой кровью. Вывороченными внутренностями. И похрустывала под ногой отрубленная у кого-то кисть руки…

В голове стоял пьяный красный туман.

— Я — сын Ермунгарда, — заорал Харальд, отшвыривая шлем.

И, тряхнув секирой, пошел вперед.

Строй людей Хрорика стоял в полусотне шагов, поджидая его.

Странно, но копья больше не бросали. И стрелы в него не летели…

Харальд, чувствуя, как поддергиваются губы, снова расходясь в оскале, молча шагал вперед. Прямо на торчавшие наконечники копий.

Но когда до строя оставалось где-то шагов тридцать, викинги вдруг попятились. И опять попятились — откатываясь назад перед идущим на них берсерком.

Красный туман в голове Харальда неожиданно начал гаснуть, уступая место мыслям. Правда, они были спутанные, словно он крепко напился.

Хрорик мертв. Это не просто хорошо — это милость богов. В крепости по большей части люди Хрорика, люди Гудрема, скорей всего, сидят на той паре драккаров, что отошла от берега. Всякий в момент опасности предпочитает окружить себя своими воинами. Так оно надежней…

Будь ярл жив, его люди попытались бы взять берсерка, окружив и задавив щитами. Или закидали бы копьями издалека.

Три щита, прикрывавшие его сейчас, в этом случае продержались бы недолго.

Но Хрорик мертв. А его люди пятятся, отступая…

И Харальд, замирая на полушаге, вспомнил вдруг слова, сказанные когда-то Торвальдом — нет того нартвега, что рискнет выйти в море после того, как поднимет свой меч на тебя, ярл.

И Хрорика, чтобы приказать им идти в бой, уже нет. А Ермунгардсон — все еще здесь…

Он растянул губы, превращая оскал в звериную улыбку. Заревел:

— Кто из вас посмеет выйти в море, если я погибну сегодня? Ваш ярл мертв. Я, Ермунгардсон, убил его.

Подумал мимоходом — Гудрем сам обеспечил его победу, когда принес жертву Ермунгарду и начал трепаться о нем, как о сыне Ермунгарда. Когда такие вещи говорит конунг, водивший своих воинов не в одну битву, это многих заставляет задуматься о многом.

— Ну? — рявкнул Харальд. — Кто из вас пойдет под руку живого ярла Ермунгардсона? А кто хочет уйти вслед за мертвым Хрориком? За моей спиной драккары — значит, мне понадобятся люди. Но силой, ясное дело, я никого удерживать не буду. Хотите, уходите, хотите — стойте на месте… только не жалуйтесь потом, что вместо Вальгаллы я отправил вас в Хель.

Строй молчал.

А потом копья нехотя, но начали взлетать вверх.

— Кто из вас самый старший? — заорал Харальд. — С кем мне говорить?

Из строя расступившихся викингов выступил крупный здоровяк. На предплечьях поблескивали золотые браслеты.

— Я — Убби, правая рука Ингвара, хирдмана Хрорика…

— Где сам Ингвар?

Вместо ответа викинг ткнул рукой, указывая ниже по берегу, туда, где валялись изрубленные останки.

— Хорошо, — проворчал Харальд. — Иди сюда, Убби.

Он глубоко вздохнул несколько раз, прочищая легкие и мысли. Викинг шел к нему нарочито неспешно — показывая всем, что не торопится. И даже сейчас не бежит на зов, как мальчишка.

Ясеневое древко копья, зажатого в руке, постукивало о камни при каждом шаге.

Харальд люто блеснул глазами. Подумал — надо спешить, а этот показывает тут всем свою сдержанность истинного воина. К утру в Йорингард может заявиться Гудрем с пятью драккарами. На которых у него наверняка полные хирды.

Если он выйдет этой ночью из Фрогсгарда, то так и будет…

И все же Харальд сдержался. Дождался, пока Убби встанет перед ним, спросил неторопливо, чтобы и самому не выглядеть несдержанным мальчишкой:

— Ты говоришь за всех?

— Я скажу за себя, — проворчал Убби. Кинул взгляд через плечо, сказал уже громко: — Мой ярл мертв. Я свободен от клятвы. И если ты, Харальд Ермунгардсон, и впрямь набираешь хирды, то я пойду к тебе служить. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как ты укокошишь конунга Гудрема Кровавую Секиру. Сдается мне, это будет драчка, которую запомнит весь Нартвегр.

Он даже не сомневается в моей победе, вдруг осознал Харальд.

И, шевельнув бровями, подумал — мне бы такую уверенность…

— Вознаграждение обычное? — уже потише и деловито спросил Убби. — Половина ярлу, остальное на дружину?

Придется думать и над этим, с досадой понял Харальд. А ведь он уже пообещал своим всю казну Йорингарда…

Но отказать в обычном вознаграждении — значит, оттолкнуть ветеранов Хрорика. А люди ему нужны. Хирды Гудрема не сдадутся так просто, их конунг жив. И даже заявил, что знает, как справится с ним.

— Да, — громко бросил Харальд.

Он ожидал, что кто-то из его воинов, стоявших у него за спиной, выскажется. И действительно, Бъерн пробормотал:

— Лучше поделиться, чем не дожить до дележки.

— Тогда отныне я твой человек, ярл, — объявил Убби. — Один наш драккар ушел к устью фьорда, на нем хирдманом Вельди. Я не знаю, что он сделает, узнав о смерти ярла.

— Посмотрим, — отозвался Харальд. — Иди к своим, поговорите. Пусть скажут, сколько из них готовы служить мне.

— Да все, я думаю. Кроме нескольких человек — они из хирдов Гудрема…

— Этих связать, — буркнул Харальд. — И посадить куда-нибудь.

Убби кивнул. Заметил, кинув взгляд за спину Харальда, туда, где погиб его ярл:

— Сдается мне, не того человека мы звали до сих пор Кровавой Секирой.

В тоне его было восхищение. Харальд, чувствуя, что снова оскаливается, хрипло приказал:

— Ступай. И возвращайся, когда закончишь с людьми Гудрема. Есть дело.


Там, у устья фьорда, сейчас стоит пара драккаров — один Хрорика, один Гудрема, подумал Харальд.

А еще дальше, в открытом море, болтается его собственный драккар. С его людьми.

Зря он все-таки взял с собой девчонку.

Хотя в брошенном Хааленсваге ее судьба могла быть еще печальней — поскольку сопротивляться Кресив она так и не научилась. Сестра наверняка поспешила бы свести счеты, женщины обычно безжалостны к своим соперницам, особенно если рядом нет мужчины, способного их вразумить…

А тут хоть есть шанс. Если, конечно, он сам выживет.

Харальд выдернул из бедра стрелу — рана, видневшаяся сквозь прореху на штанах, казалась бескровной, словно ее уже промыли морской водой. Как и положено берсерку, раны и порезы на нем не кровили… и заживали, как на собаке.

Он отшвырнул древко в сторону, окинул взглядом Йорингард. В строю викингов перед ним шла какая-то свара. Мелькали кулаки, кто-то неразборчиво орал на кого-то. Группки воинов справа и слева, стоявшие ниже по берегу, по-прежнему держали копья наперевес. Воины Гудрема, оставшиеся без командиров? Торчат на месте, потому что не знают, что теперь им делать?

В строю людей Хрорика — точнее, уже его людей — наконец-то наступил покой. И согласие, судя по всему. Убби вернулся к нему бегом, быстро доложил:

— Людей Гудрема мы скрутили — тех, что были с нами. Но, ярл… их тут слишком много. Даже смысла нет запирать. Просто они сейчас растерялись. И еще. Послать бы людей, чтобы приглядели за казной Гудрема. Да поскорей. Тут в кладовой и золото Ольвдана, и с собой Гудрем привез немножко…

Ветеран, с невольным уважением подумал Харальд. Сразу о деле, пока он тут по сторонам пялится.

— Разумно, — Харальд оглянулся на своих. — Бъерн, Ларс, Нарвин…

Кетиля нет, мелькнула мысль. Ну, может, еще жив, просто ранен.

— Отберите себе по семь человек из моих новых людей. Пусть они покажут вам дорогу к казне, теперь уже нашей. Убби, останься при мне. Как ты думаешь, что сделает Вельди, когда узнает, что в крепости сидит Ермунгардсон, а Хрорик убит?

Убби приосанился. Надо думать, прежний ярл с ним не советовался.

— Ну… если он узнает, пока стоит там, в устье… Хрюми, наследника Хрорика, ты тоже убил.

Так все-таки вторым человеком в дорогом шлеме был сын ярла, подумал Харальд.

— Но у него осталось еще четверо сыновей. Думаю, Вельди вернется к ним — и встанет под руку второго сына Хрорика, Ускиля. Ты от него далеко, а море близко. И, кстати…

Убби вскинул руку, ткнул в сторону фьорда.

— Видишь, вон две лодки отошли? Думаю, кто-то из людей Гудрема, сообразив, к чему все идет, уже отправился к драккарам. Устье вот-вот опустеет. Грюмир, хирдман Гудрема, как только узнает все, наверняка драпанет во Фрогсгард. Гудрем обещал вернуться завтра — вот он и вернется. Только уже с шестью драккарами.

Харальд оглянулся, рассмотрел на глади залива два суденышка, державшиеся поближе к скалам. Вот и это решилось само собой…

По крайней мере, Кейлев сможет привести драккар в крепость без опаски.

— Сюда, — рявкнул он, разворачиваясь к строю ветеранов Хрорика.

И приказал, когда они подбежали:

— Рассыпаться цепью вдоль берега. Охранять драккары. Заодно загляните в каждый из них, проверьте, вдруг кто-то из людей Гудрема уже дырявит им дно. И еще. Там может быть один из моих людей. Может, раненый, может, мертвый. Если что, помогите. Людей Гудрема заприте где-нибудь. Убби, ты при мне…

— Да, ярл, — с готовностью отозвался тот.

И тут же предложил:

— А может, погрузить всю казну в один из драккаров — и уйти отсюда прямо сейчас? Кораблей полно, бери любой. Только драккар Хрорика лучше бросить, тут и поновее есть, я уже смотрел…

— Посмотрим, — неопределенно сказал Харальд.

Воины Хрорика, теперь ставшие его людьми, спускались на берег. Мелкие отряды воинов, до этого стоявшие с копьями наперевес, бежали туда, где между стенами крепости и водой залива оставался зазор — и стояли на привязи лодки. Уходят, не принимая бой…

Йорингард был взят. Почти взят.

— Кто сейчас на стенах? — спросил Харальд, глядя вдаль, на огни у устья фьорда.

Как только лодки доберутся до драккаров, те уйдут. Первоначальный его план, собственно, от этого только выигрывал. У него стало больше людей, одиннадцать драккаров на выбор — и вся казна Йорингарда…

— На стенах человек двадцать наших. И еще местные, которых нанял Гудрем. Но они давали клятву ему, так что не знаю, что решат…

— Понятно. Пошли, поглядим.

Они вдвоем дошагали до ворот. Харальд по пути заметил нескольких викингов перед одним из домов — приземистым, стоявшим в середине крепости. Разглядел в свете факела лицо Бъерна.

Значит, казна там.

— Заглянуть бы туда, — осторожно сказал Убби, шедший следом. — Посмотреть, сколько всего лежит. Пересчитать…

— Успеется, — равнодушно сказал Харальд.

Стража со стен, как он и предполагал, уже собралась у главных ворот, побросав посты. Местные отдельно — хмурые, злые. Бывшие люди Хрорика, которых можно было легко отличить по золотым и серебряным браслетам, стояли у костра перед воротами, не обращая на них внимания. Смотрели спокойно, вольготно опираясь на копья…

Харальд с сожалением поглядел на местных. Оружие, кольчуги и шлемы на каждом были лишь ненамного хуже, чем у ветеранов Хрорика. Это Нартвегр — здесь у каждого в доме всегда лежат копье, щит, меч или топор. И есть хотя бы по паре походов за плечами.

Но пытаться переманить их бессмысленно, раз они уже дали клятву Гудрему. Сам он в любой момент может уйти, а у них тут семьи, и они об этом помнят.

Он дошагал до костра, объявил, посмотрев на стоявших поодаль:

— Пойдете под мою руку? Нет? Тогда вон отсюда. Убби, прикажи, чтобы им открыли ворота. И гнали отсюда.

Убби бросил несколько слов. Харальд развернулся, глянул на устье фьорда, видневшееся в просвете между двумя домами.

Крохотные искры огоньков все еще тлели вдали, у линии горизонта.

— Скажи своим, пусть разойдутся вдоль стены. Если с той стороны сунутся вояки Гудрема — хоть я и не думаю, что кто-то рискнет — пусть поднимают тревогу. Но в драку не лезут, сразу отходят туда, где казна.

Убби кивнул.

Харальд, уже не задерживаясь, почти бегом вернулся на берег. Пожалуй, стоит сделать так, как предлагал ветеран Хрорика — выбрать драккар покрепче, перенести туда казну…

Уже подходя к воде, он вдруг заметил, что огоньки стали ярче.

Корабли, стоявшие в устье фьорда, возвращались назад.


Кейлев, стоя на носу драккара, размышлял.

Со своим ярлом на это дело он пошел не из молодого азарта, как другие, а с дальним прицелом. Двое его сыновей ходили в походы на драккарах другого ярла — но этой весной он хотел перетащить их к Харальду. В хирд нового корабля.

Пусть ярла и побаивались, потому что в бою зверел — но своих он никогда не трогал. И никто не мог отрицать, что Харальд ярл удачливый. Опять же, за спины своих людей никогда не прятался.

Наоборот, всегда лез первым в бой. И многих от смерти уберег. Как раз такому ярлу Кейлев и хотел доверить своих сыновей — двух из четырех, которые у него еще остались. Старший не вернулся из похода, еще один пропал в море, уйдя на рыбалку…

А поскольку Харальд еще и обещал сделать отличившихся хирдманами, Кейлев твердо был настроен отличиться. Глядишь, стал бы хирдманом, пусть даже на старости лет.

Потом взял бы к себе сыновей — а через годик передал одному из них хирд…

Поэтому, когда драккары в устье фьорда поплыли в Йорингард, Кейлев долго не раздумывал. Сам он пожил достаточно, а поймать удачу на старости лет — кто от такого откажется?

— Ставь парус, — крикнул он. — И на весла. Нюхом чую, ярлу скоро понадобится наша помощь.


Огоньки чужих драккаров быстро приближались к берегу Йорингарда. Там, похоже, спешили, шли и на веслах — и под парусом…

— Чего они тут забыли? — пробормотал стоявший рядом Убби. — Странно это. По всем раскладам, должны были уйти.

Харальд помолчал, оглядывая берег. Сказал нехотя:

— Думаю, они тоже вспомнили о казне Йорингарда.

— И что будем делать, ярл?

— Драться, что же еще, — он облизнул губы, сплюнул. Нижняя часть лица, которую не прикрывала личина шлема, после недавней бойни была залита кровью. — Найди для меня какой-нибудь шлем. Только без позолоты.

Зря я отшвырнул тогда свой, подумал Харальд угрюмо. Сейчас, в полумраке, его уже не найти. Ну да когда накатывает бешенство, уже не до умных мыслей…

— И эля мне. Промочить горла.

Убби сунул ему в руку баклажку, содранную с собственного пояса. Ушел в темноту, подсвеченную кострами у стен — и факелами, догоравшими там, где на земле валялись части тел.

Драться, так драться, решил Харальд. Взять один из драккаров, часть людей — и вперед, встретить врага на воде.


Ветераны Хрорика, посаженные на весла, гребли с утробными выдохами. До драккаров, идущих от устья фьорда, оставался всего один полет стрелы, когда Харальд разглядел за ними свой драккар. Там тоже взлетали и опадали весла — а еще упруго выгибался парус, ловя ветер, дующий с моря на сушу…

Поторопился Кейлев, с досадой подумал он.

И нахлобучил шлем.

Значит, придется поторопиться и ему.

— Ярл Харальд, — долетело вдруг с одного из драккаров.

— Кажется, Грюмир, — деловито сказал Убби, стоявший рядом. — Смотри-ка, они там паруса зарифляют. И грести перестали. Поговорить хотят?

Харальд не ответил. Сейчас все проясниться, подумал он.

— Ты, говорят, смелый боец? — Заорал Грюмир. — Давай решим все между нами, как мужчины. Я сам отправлюсь на твой драккар — если ты не обмочишься от страха, конечно. Устроим хольмганг у тебя на борту… но дай слово, что не струсишь и выйдешь со мной биться.

— Ловушка, — уверенно объявил Убби. — Не слушай его, ярл.

Он и сам не знает, насколько он прав, говоря о ловушке, подумал Харальд. Быстро спросил:

— Убби, ты был на том пиру, где Гудрем заявил, что заставит меня служить ему?

— Ну… — нерешительно протянул тот.

— Знаешь что-нибудь об этом?

— А что, это правда? — поразился Убби. — Нет, ярл. Думаешь, они могут… тогда точно не следует соглашаться.

Даже если откажусь от хольмганга сейчас — чужие драккары из фьорда никуда не денутся, мелькнула у Харальда мысль. А конунг Гудрем мог доверить Грюмиру кое-какие секреты. Как хирдману и человеку, на которого он оставил Йорингард вместе со всей казной.

И за кормой у них его драккар, на котором не больше четырех десятков воинов…

Рано или поздно, но Грюмир получит свой бой. Вот только на хольмганге есть шанс и выиграть, и посмотреть, что за ловушку ему приготовили.

Харальд оперся о планширь драккара, подался вперед. Закричал:

— Только ты и я. Больше никого. Никаких помощников, никаких щитов.

— Согласен, — долетело в ответ.

— Вычистите половину корабля до мачты, — негромко приказал Харальд, отступая. — Снимайте лавки для гребцов чтобы освободить место. Будет ему настоящий хольмганг.

— Без людей, которые держат щиты перед теми, кто бьется, это уже не совсем хольмганг, — тоном знатока заметил Убби. — Ну или хольмганг не по правилам…

Следом он рявкнул, разворачиваясь к воинам:

— Чего замерли? Убирайте доски. Разожгите пару факелов, подстелите под них мокрые шкуры. Хоть посмотрите, как дерутся настоящие викинги.

Харальд скривился. Подумал — если все обернется худо, главное, чтобы Кейлев догадался вовремя уйти. Золото из Хааленсваге у него с собой…

И за девчонкой старик присмотрит, раз уж обещал. Хотя бы в память о своем ярле.


На драккаре Харальда слова о хольмганге тоже расслышали.

— Парус убирайте, — бросил Кейлев, вглядываясь в то, что творилось впереди. Окликнул ближайшего к нему викинга: — Финбъерн, передай на кормило Олаву — пусть правит к левому берегу. Обойдем их слева, по кружному пути подойдем к драккару, на котором сейчас ярл… по левому борту весла в воду, по правому греби.

Драккар разворачивался, движимый правым рядом весел — и направляемый кормилом.

— Оба борта — греби, — распорядился наконец Кейлев, посчитав, что нос корабля, украшенный зубастым драконом, развернулся влево уже достаточно. Рявкнул погромче: — Олав, смотри не воткни нас в скалы.


Шлюпка Грюмира причалила с левого борта. Убби сбросил вниз веревочный конец, подал руку.

Но Грюмир буркнул:

— Уйди… предатель.

И взобрался на борт сам. Перевалил через планщирь, спрыгнул на палубу, сложенную из съемных половиц.

Те громко скрипнули — хирдман Гудрема оказался на редкость увесистым воином.

Харальд молча ждал, стоя у носа корабля. Скользнул взглядом по лицам викингов, вставших под его руку этой ночью.

Они, толпясь за мачтой, смотрели на него с любопытством, возбуждением и азартом. Двое воинов, стоявших у самых бортов, держали жарко горевшие факелы.

Пламя которых снова отливало для него красным.

Если проиграю, они многое потеряют, подумал Харальд. Но драккар у них есть, так что шанс на спасение имеется. Другое дело Бъерн, Ларс и Нарви. Они остались там, в крепости…

— Ну? — заорал Грюмир, выходя на середину свободного пространства.

Лязгнул меч, выходящий из ножен.

— Так ты собираешься драться, ярл Харальд? Или так и будешь стоять на носу, как стыдливая девка? Ждешь, пока я сам к тебе подойду?

Харальд перехватил рукоять секиры в привычном захвате — чтобы удобнее было рубить на уровне пояса. Молча шагнул вперед, разглядывая могучую фигуру Грюмира.

Хирдман Гудрема явился на хольмганг без кольчуги. Тело укрывала одна рубаха. Чтобы быстрее двигаться, выйдя на поединок с берсерком? Разумно, подумал Харальд. Все равно ни одна кольчуга не защитит от удара секиры, нанесенного с размаху, от плеча.

И шлем на нем оказался простой, железный. Зато на руках, на голых до локтей, блестели золотые браслеты…

Всему этому Харальд значения не придал, высматривая совсем другое. Но ничего странного или непонятного в облике Грюмира не увидел.

Может, хирдман Гудрема и впрямь пришел просто подраться?

На втором драккаре Хрорика и драккаре самого Грюмира тем временем собрали паруса. И перестали грести. Но остатки скорости, набранной до этого, потихоньку сносили корабли все ближе к драккару, на котором был Харальд.

Если подойдут на половину полета стрелы, подумал он, надо будет отгрести назад. Убби должен догадаться и посадить гребцов на неснятые лавки…

Ну а не догадается — придется крикнуть.

Харальд тряхнул головой и двинулся вперед скользким шагом. Драккар покачивало на легкой зыби, ноги приходилось ставить пошире, для надежности.

Грюмир больше не орал — берег дыхание. Вскинутый меч посверкивал в его руках, ловя на лезвие багровые отблески факелов.

Харальд на пробу замахнулся — просто чтобы посмотреть, насколько противник хорош в бою.

Грюмир, отбив лезвие мечом, отскочил.

Харальд, тут же ринувшись вперед, достал его в плечо граненым лезвием в навершии секиры. Подумал разочарованно — нет, не видать мне сегодня хорошего хольмганга…

Хирдман Гудрема оскалился, подавив стон. Прыгнул вбок, заходя слева — и сам попытался достать его мечом.

Харальд, хмыкнув, развернулся, ловя клинок Грюмира в выемку между лезвием и острием навершия. Звон. Грюмир, едва не потерявший меч, торопливо отступил. Пробежал еще три шага, заставляя Харальда развернуться спиной к мачте…

И вдруг прыгнул в сторону корабельного носа, увенчанного драконом. Присел рядом с ним, пригибаясь.

А палубу тут же дождем осыпали стрелы, прилетевшие с драккара Грюмира. Викинги, толпившиеся у мачты, взревели, хватаясь за щиты. Убби завопил:

— Это не по правилам. Измена.

И ринулся к Харальду, выдрав у одного из своих товарищей щит, окованный железом. Вскинул, встал перед своим новым ярлом, заслоняя.

Харальд, заворчав и оскалившись, смахнул стрелы, повисшие на медвежьей шкуре бахромой из игл. Выдрал ту, что вошла в мякоть возле большим пальцем. Сказал громко, ощериваясь:

— Так ты сюда шутки пришел шутить, Грюмир? Наш хольмганг закончился, даже не начавшись…

— Тебе, берсерк, — объявил хирдман Гудрема, разгибаясь, — я советую посмотреть на руку и ноги. Стрелы тебя все-таки достали. А тебе, Убби, я советую бежать. Потому что время твоего нового ярла кончилось. Смотри, как бы не закончилось и твое.

Он перепрыгнул через носовой планширь — вода внизу шумно плеснула, принимая его тело.

— Что за… — с недоумением сказал Убби, опуская щит и поворачиваясь к Харальду. — Зачем тогда он сюда притащи…

Убби вдруг осекся на полуслове, глядя в лицо Харальда. Выдохнул протяжно:

— Ярл, глаза-то у тебя…

Харальд не мог дышать.

Тело сковала непонятная сила — но не давившая, а просто лишившая возможности двигаться.

И одна за другой уходили мысли. Ярость. Изумление. Понимание того, что его поймали все-таки в ловушку — точнее, он сам в нее прыгнул.

А все потому, что не мог иначе. Не мог не ответить на вызов.

Судьба нашла его и здесь, в Йорингарде. И нашла бы где угодно. Верно говорят — судьбу не обманешь. Потому что нить ее прядут для каждого человека норны…

Но все это больше не имело значения — и не задевало его.

Яд на стрелах, подумал он напоследок. Эйлин опоила, эти отравили, намазав чем-то наконечники стрел…

Харальд видел нос корабля перед собой, лицо Убби, силуэты двух других драккаров по бокам. Те спешно выгребали, заходя справа и слева. Но не сходились, беря в клещи, а шли, увеличивая расстояние между собой и драккаром, на котором был Харальд.

Словно торопились уйти.

Красноватого отлива теперь нигде не было. Весь мир лежал перед ним полотном, сотканным из разных оттенков серого.

Потом на Харальда пахнуло живой плотью, и он ощутил наконец желание. Такое знакомое, которое прежде накрывало только с женщинами — теплыми, мягкими. Где-то сбоку, как раз там, откуда пахло плотью, мир налился наконец краснотой, ожил, позвал к себе…

Харальд разжал руки — секира, глухо звякнув, врубилась в одну из сосновых половиц.

Но за долю мгновения до того, как он потянулся вперед, Убби, прошедший не одну битву и нюхом чуявший, когда дело идет не к добру, метнулся в сторону.

В памяти его разом всплыли все слухи, которые ходили о Харальде. И то, что во всех слухах глаза ярла описывались одинаково — сияющие, как серебро на солнце.

А сейчас серебро глаз Харальда исчезло. В глазницах поблескивала ровная серая муть. Без белков, без зрачков, без радужек…

И лицо, освещенное отблесками факелов, стало другим. Темно-серым, как китовая шкура — только без мокрого блеска. Руки и шея тоже потемнели.

Пока он думал, Харальд, пригнувшись, скользнул в его сторону. Отловил руку с мечом, которую Убби бессознательно вскинул перед собой — все как-то стремительно, незаметно.

Хрустнуло, меч выпал. Убби взвыл от дикой боли и с изумлением понял, что ярл раздавил ему ладонь. Взгляд викинга ухватил вылезшие из рваной плоти концы сломанных мелких костей…

И Убби, мгновенно сообразив, чем все это кончится, долбанул по руке Харальда, уже скользнувшей ниже, к запястью, щитом, который держал в уцелевшем кулаке. Ударил, метя по пальцам ярла железной оковкой. Щит он взял у Торвина — а тот любил затачивать железо по краям, превращая его в режущее лезвие…

Пальцы Харальда на мгновенье разжались.

Убби прыгнул за борт с места, по пути отшвыривая в сторону щит. Уже из воды заорал:

— Уходим. За борт, все.

Следом за ним в воду попрыгали викинги, видевшие все, что случилось с ним — и с ярлом.

Харальд, замерев посреди палубы, посмотрел на руку. Удар Убби разрубил ему пальцы левой руки, заодно раздробив кости — но они уже стремительно срастались.

Вот только плотью рядом больше не пахло. И мир снова посерел.

Он ничего не чувствовал — ни ярости, ни желания… но помнил, что когда-то ощущал.

Харальд оскалился. Над водой полетел долгий, протяжный звук — то ли рычание, то ли громкое, заглушающее все шипение.


— Пусть посидит там до утра, — объявил Грюмир, стоя у борта своего корабля, уже подходившего к Йорингарду.

Он смотрел в сторону драккара, на котором остался Харальд. Викинги, раньше ходившие под Хрориком, а затем перебежавшие к берсерку, и все потому, что не захотели драться со зверем, сыпались сейчас с корабля в воду, как спелые желуди с дуба.

А перед этим на корабле кто-то вопил. Значит, Харальд уже поймал кого-то себе на потеху…

— Не сбежит? — спросил у Грюмира его помощник. И ткнул рукой в сторону. — Вон там еще один драккар. Вошел в устье фьорда следом за нами. Думаю, это его собственный, с его людьми. И они вроде как направляются к нему…

Хирдман Гудрема пожал плечами.

— Как сказал конунг, давая мне то снадобье, после него Харальд первое время будет не в себе. Каждого, кто подойдет, порвет на части… так что пусть плывут. Сам Харальд со своими же и разберется. А к утру, как только рассветет, мы к нему сплаваем и посмотрим. Ветер к берегу, в море это корыто не унесет. Если будет валяться на палубе без движения, значит, все, можно брать. Он после этого ручным станет. На кого покажут, того и разделает.

— Первый раз о таком слышу, — пробормотал его помощник. — Хотя этот Харальд и раньше был не пойми что.

— Нам сейчас не о нем думать надо, а о казне, — объявил Грюмир, отходя от борта и поворачиваясь в другую сторону.

Берег Йорингарда был уже близко — и вдоль него, за причаленными драккарами, стояли викинги, человек пять-шесть. Предатели, которых ярл Харальд оставил, чтобы охранять крепость со стороны воды…

— Если пропадет хоть кусочек золота, Гудрем нас самих отдаст на поживу этому Харальду.


Кейлев слышал и видел далеко не все, что произошло на драккаре, где был его ярл.

Но отголосков и криков викингов, вдруг попрыгавших с палубы в воду, хватило, чтобы понять — с Харальдом что-то случилось.

— С ярлом вроде как неладно, — угрюмо сказал кто-то из викингов, гребших на передней скамье.

— Рты закрыли, — грозно приказал Кейлев. — Ярл у нас и берсерк, и сын Ермунгарда… к тому же он только что из боя. А на хольмганге, если я все правильно понял, его пытались убить. Подло, не по правилам. Стрелами забросали с другого драккара… и гнида эта, Грюмир, тут же за борт спрыгнул. Ясное дело, что ярл сейчас не в себе. Правый борт — весла в воду. Левый — греби. Олав, правь к драккару. Поворачиваем.

Темный корабль приближался. На палубе что-то неровно вспыхивало — похоже, догорал один из факелов, освещавших драккар во время хольмганга.

Странно, что до сих пор там пожар не начался, подумал Кейлев. Понять бы еще, что случилось с ярлом…

Потом он разглядел темную фигуру на носу — и похолодел. Рявкнул:

— Суши весла.

Ярл смотрел в их сторону — Кейлев видел это ясно, догоравший факел давал достаточно света. Стоял Харальд без шлема, и вроде как без своей медвежьей рубахи.

Только серебряные глаза ярла больше не горели. На носу замерла фигура из темного мрака…

Викинги, одним махом вскинув весла и уложив их вдоль бортов, сгрудились у планширя рядом с Кейлевом. Негромко переговаривались.

В шепотках их старик слышал страх и неуверенность. И, нахмурившись, посмотрел в сторону Йорингарда. Драккары Гудрема уже приставали к берегу.

Казна и корабли для новых хирдов — все там, хмуро подумал он.

— И что теперь? — напряженно спросил кто-то. — С ярлом-то что?

Я пришел сюда, чтобы стать хирдманом, мрачно размышлял Кейлев. И я без этого не уйду.

— Что, не знаете, как ярла иногда накрывает? — рявкнул он. — Чего застыли, как напуганные бабы? Живо тащите сюда багры. Сейчас понадобятся…

— Ты что-то придумал, Кейлев? — спросил от мачты Олав.

— Да чего тут придумывать, — проворчал старик. — Тащи сюда девчонку, Олав. Порвет бабу, по своему обычаю — и успокоится. Тащи девчонку.


Время тянулось и тянулось, а Харальд все не приходил. И в просвете между занавесками Забава его не видела.

Стемнело, а его все не было. Люди на корабле переговаривались…

Затем корабль закачался сильней, послышались удары весел о воду. За занавеску начали долетать отдаленные вопли. Слушая их, Забава ежилась и вздрагивала.

И понимала, как неправа была, решив, что Харальд-чужанин сбежал от войны.

Он сам на нее отправился.

Матушка Мокошь, лишь бы жив остался, молилась Забава, замерев у занавесок. Выглядывала за них — и видела темный корабль, освещенный лишь светом луны. Чужане сидели на веслах, гребли с дружными выдохами. Лица их казались вырубленными топором из мрака…

И никто не улыбался. Только изредка перебрасывались словами, которых Забава не понимала. Потом кто-то завопил, но не рядом, а в отдалении. Коротко, как от нестерпимой боли.

Следом Забава услышала непонятный звук. То ли ветер свистел, то ли зверь рычал…

Удары весел о воду тут же стихли. Чужане на корабле начали переговариваться. Речь их звучала мрачно, каркающее.

А потом ее выдернули из-за занавесок и потащили по кораблю. Поставили у борта, среди толпы мужиков…

И Забава увидела напротив еще один корабль, отделенный от этого неширокой полосой воды. Там что-то горело — а на носу молча стоял человек.

Человек, похожий на Харальда. Вон и косицы, как у него…

Только серебряных глаз не видно. И сам весь темный. Он? Не он?


Кейлев глянул на девчонку. Трясется, это видно даже в полутьме. Но не плачет и не вопит.

— Хорошо, — Проворчал он. Приказал: — Подержите-ка ей руки.

И, осторожно орудуя мечом, распорол платье. Девчонка задергалась в крепких руках, закричала. Попыталась его пнуть — но парни дернули ее назад.

Кейлев оглянулся на ярла. Тот стоял неподвижно, глядя в их сторону. Во всяком случае, так ему показалось.

Теперь, когда серебряные глаза не горели, и не поймешь.

Кейлев уже хотел взяться за рубашку, но передумал.

Кто его знает, как потом все повернется? Вдруг ярл будет недоволен, что его девку заголили при всех? И что на нее глазел весь хирд?

Будь умнее, Кейлев, приказал он сам себе. Хоть теперь, под конец жизни…

— Сдерите с нее то, что я разрезал, — распорядился он. — Рубаху оставьте. И готовьте багры. Олав, десяток людей на весла. Пусть гребут к драккару, где ярл. Все, кто с баграми — ждите моей команды.

Кейлев вгляделся в лица тех, кто держал девку. Приказал грозно:

— Сивард. И ты, Ингульф. Когда скажу, швырнете девчонку ярлу. Но так, чтобы не убить. Ярлу она нужна живой, понятно вам? Олав, сразу после этого отгребаем назад. И ждем в сторонке.

Полоска воды между двумя драккарами уменьшалась.


Когда с нее сорвали платье, разрезанное белоголовым стариком, Забава забилась от ужаса. На этот раз она даже не вскрикнула — горло перехватило.

А человек на том корабле стоял неподвижно.

Не Харальд, мелькнула у Забавы горестная мысль.

Корабль приближался. До него оставалось всего шагов семь, когда чужане, стоявшие рядом, закинули багры. С громким выдохом рванули на себя. Дерево затрещало, проминаясь под железными крючьями…

И корабли соприкоснулись.

Человек на носу повернулся туда, где с гулким треском сошлись борта кораблей.

Забаву кинули на ту сторону легко, как кутенка. Она покатилась по дробно застучавшим половицам. Ободрала ладони, расшибла лоб. Отбила коленки.

А когда со всхлипом приподнялась на четвереньки, темный человек без глаз уже стоял над ней.

По левую руку догорал факел, воткнутый рукоятью в связку весел — и при свете его Забава смогла наконец разглядеть его лицо.

Харальд-чужанин.

Только весь какой-то темный, от лба до пояса. И глаза уже не горят серебряным блеском. Слились с кожей, тоже потемнев. Ни белков, ни зрачков не видно…


Теплый комок плоти, что бросили с драккара — его драккара, равнодушно подумал Харальд — ворочался у ног. Лучился красным светом, манил…

Он нагнулся, подхватил это теплое и вздернул на высоту своего роста.

— Харальд, — всхлипнул комок плоти.

И, протянув руки, ухватился его за шею.

Баба, холодно подумал Харальд. Такая же, как те, кого он рвал на куски.

Воспоминания вдруг поднялись со дна памяти. Он их не только рвал. Делал с ними и другое. Наполненное теплом, жаром, судорожными вздохами…

— Харальд, — снова выдохнула баба, которую бросили с его драккара.

И тонкие пальцы начали гладить по щекам.

Воспоминания плыли, разворачиваясь словно сами по себе — но не задевая его.

Вроде бы не задевая.

Но вспомнилось вдруг — с этой бабой он тоже занимался тем, после чего по телу гуляли волны жара. Потом становилось легко, хорошо…

И Харальд, хоть сейчас он не чувствовал ничего — ни желания, ни тяжести ниже пояса — завалил комок плоти на палубу. Под себя. Кажется, все это начиналось именно так.

Где-то на краю сознания бродило вялое желание снова ощутить, как это было.

Но быстро исчезло, как рыба в набежавшей волне. Другое накатило, топя остатки воспоминаний — жажда почувствовать, как проминается под пальцами живая плоть. Как рвется, брызжет кровью…

Вот только чужие руки, мелькавшие у лица и гладившие по щекам, по волосам, мешали.

Харальд поймал ладони бабы, одной рукой прижал их к палубе. Она почти и не сопротивлялась — так, трепыхнулась слабо, почти неощутимо.

Он примерился, с чего начать. Свободная рука сама собой потянулась к ее губам. Рвануть одну из них вниз, сдирая с кости…

Харальд наклонился над ней, чтобы видеть все, и ничего не упустить. Факел слева, который один из викингов перед тем, как сбежать, воткнул в кучу сложенных весел, стрельнул ворохом искр.

И Харальд неожиданно увидел себя. В ее глазах. Темным силуэтом, вырубленным из мрака.

Еще одно воспоминание выплыло из памяти — и встало перед глазами. Он сам, вот так же отразившийся в ее глазах. Почти так же. И тоже нависший над ней.

Но не такой, как сейчас. Тогда сквозь кожу его лица сияла морда зверя, исходившая жаром…

Он замер.

Медленно-медленно, сквозь мрак его лица сверкнули серебряные точки. Подросли в тонкие колечки.

Расправились в серебряные глаза.

И рука, уже нацелившаяся, чтобы рвануть нижнюю припухлую губу девчонки вниз — лишь коснулась ее.

И опала.

Первое, что вернулось к Харальду — ярость. Безумная, разом выкрасившая и палубу, и лицо девчонки в красное. Его рука, все еще державшая железной хваткой запястья Добавы, сжалась…

Она крикнула от боли, и Харальд откатился в сторону, рывком убирая руку. Замер на мгновенье.

Он вспомнил все, что было. Хольмганг, затеянный лишь для того, чтобы засыпать его стрелами — которые, судя по всему, чем-то намазали. Непонятное оцепенение. Равнодушие. Время, когда у него не было ни желаний, ни побуждений, кроме одного — истязать. Только не баб, как раньше, а любого, кто окажется рядом. Любого, от кого исходило тепло и зовущий красный свет.

Потом была искалеченная рука Убби, бегство Убби… и бегство всех, кого он так удачно и неожиданно заполучил под свою руку. А чужие драккары пошли в Йорингард.

Он выиграл так много — а потом в одно мгновение потерял все. Новый хирд, казну, крепость…

И самого себя.

Добава повернулась в его сторону, неуверенно потянулась. Руки у нее дрожали.

Харальд, припомнив, что стало после его хватки с ладонью Убби, перехватил тонкие запястья. Пробежался по ним пальцами, ощупывая.

Вроде бы целы.

По крайней мере, ее я сохранил, подумал он. Хотя было мгновенье, когда мог и…

Хребет у Харальда свело в дугу. Он согнулся, по-прежнему лежа на боку и не сводя глаз с девчонки.

На щеках у той поблескивали смазанные дорожки от слез. Но она не кричала, не пыталась отодвинуться, лишь часто и судорожно дышала.

Я тебе все возмещу, мысленно пообещал ей Харальд, отпуская руки Добавы и приподнимаясь над палубой. И если ты берешь ласками…

Да у тебя на теле места не останется, которое я не потревожу своей лаской.

Но сначала нужно вернуть все — драккары, казну, Йорингард.

Харальд встал. Кинул взгляд вниз, ощутив, что в ноге что-то застряло. Из ступни торчала обломанная стрела. Похоже, древко треснуло, когда он повалил девчонку на палубу.

Он выдернул наконечник, метнулся, отыскивая брошенную секиру и рубаху. Проорал, повернувшись к своему драккару:

— Кейлев. Сюда.

Там, на его корабле, гребцы налегли на весла.

Харальд, прислонив секиру к планширю, в два прыжка подлетел к Добаве, уже севшей — и теперь заворожено смотревшей на него. Вскинул ее на руки, вернулся к борту.

С подходившего драккара донесся озабоченный голос Кейлева:

— Как ты, ярл? Глаза у тебя вроде бы блестят, но…

— Я тебе что, баба, что ты мне в глаза заглядываешь? — рявкнул в ответ Харальд. — Суши весла, вы уже близко.

— Готовь багры, — тут же завопил Кейлев. — Наш ярл опять с нами.

Корабли сближались. Железные крюки вскинулись, упали, борта затрещали, соприкасаясь.

— Примите девчонку, — приказал Харальд.

И протянул на ту сторону Добаву, трепыхнувшуюся в его руках. Перепрыгнул следом, крикнул:

— Кто на кормиле? Держи к берегу, к крайнему драккару слева. Девчонку спрячьте. Кейлев…

— Да, ярл, — поспешно отозвался старик, уже стоявший рядом.

— Вы ведь болтались неподалеку, когда меня забросали стрелами? Расскажи, что было потом. И начни со своего лепета о моих глазах.

— Так они у тебя, ярл, потемнели…

Дослушав старика, Харальд ощерился.

Значит, он потемнел как драугар, причем весь. И глаза, и лицо.

Он задумался, тяжело опершись о рукоять секиры.

Серебро в его глазах потемнело. Мир для него поблек. А сам он чуть было не прикончил девчонку.

И началось все после стрел, прилетевших с драккара Гудрема. Того самого Гудрема, который принес кровавую жертву Ермунгарду, его отцу.

Ермунгард, который не хотел, чтобы Харальд поднялся в небо. Слова его, сказанные в их последнюю встречу, были не совсем понятны, но…

Ты моя плоть, способная отравить небо, сказал родитель.

Харальду вдруг вспомнилась морда зверя на его лице, которую он увидел в глазах девчонки. Вдруг зверь, спящий в нем, и есть то, что может отравить небо? И так начнется Фимбулвинтер, великая зима, после которой придет Рагнарек, конец света.

Ермунгард, холодно подумал Харальд. Глянул на воду за бортом драккара.

Если отец не хотел, чтобы наступила Фимбулвинтер, он мог спеленать зверя. Сделать его самого чем-то вроде драугара, использовав Гудрема и его людей…

Все, чтобы сковать тьмой чудовище, спящее в сыне.

Ненависть шевельнулась в нем — и затопила, смешавшись с яростью. Дикая ненависть, заливающая весь мир уже не краснотой, а огненно-желтым светом расплавленного металла.

— Ярл, — потрясенно выдохнул Кейлев, — у тебя на лице… Ты светишься?

Значит, свечусь, холодно подумал Харальд. Похоже, так в нем просыпается зверь — светом на лице. И огненно-желтым сиянием перед глазами.

А вот почему зверь просыпается, и почему, поглядев в глаза Добавы, он переборол зелье на стрелах, сделавшее его то ли драугаром, то ли кем-то вроде него…

Но сейчас ему было не до этого. Йорингард и месть — вот два слова, бившиеся у него в уме. Все остальное потом.

Харальд повернулся к старику, выдохнул:

— Это ничего, Кейлев. Теперь слушай. Я высажусь на берег один. Посмотрим, что я такое… раз уж свечусь. А ты, как только спрыгну, уводи драккар. И жди в одном полете стрелы от берега. Помни — с девчонки не должен упасть ни один волосок. Глаз с нее не спускать. Высадитесь, только если я сам вам крикну.

— Да, ярл, — зачарованно сказал Кейлев, продолжая таращиться на него.

Харальд повел плечами. Спина между лопаток чесалась.

Тихо, люто подумал он. Сидеть, лежать и не высовываться — чем бы ты ни был. Иначе я сам разожгу костер побольше. И улягусь в него спиной…

Зуд вроде бы утих.

— Еще кое-что, Кейлев, — бросил Харальд. — Если со мной что-то случиться, и ты решишь опять отправить ко мне девчонку… позаботься, чтобы рядом был свет. Чтобы я ее видел. Всю.

— Как прикажешь, ярл, — выдохнул тот.


За тем, что происходило на корабле, где остался озверевший ярл Харальд, с ближайшего берега наблюдали. Убби, баюкая размозженную кисть, пробурчал:

— Своих зовет…

— Говорят, Харальд любит рвать баб на куски, — задумчиво сказал викинг, стоявший с ним рядом. — А этот драккар, полагаю, его собственный. Видел, что оттуда швырнули через борт? На драккар с их ярлом?

— Девку, — Убби сморщился, размышляя. — Хотите знать, что я думаю? Похоже, его парни знают, как привести Харальда в чувство. А мы не знали.

— У нас все равно девки под рукой не было, — проворчал кто-то из воинов.

— Да, — согласился Убби. — Знать бы заранее… там, в Йорингарде, баб осталось много. Прихватили бы кого-нибудь. В общем, так — если ярл сейчас опять двинется в Йорингард, предлагаю пробежаться по берегу и напасть там, где стена подходит к воде…

— Не боишься остаться и без второй руки? — удивленно спросил стоявший рядом викинг.

— Слышал я, что ярл Харальд всегда платит честно, — угрюмо ответил Убби. — За все, как и положено. Так что, думаю, за покалеченную руку он мне заплатит вергельд (плата за убийство или увечье). Сторгуемся… особенно если у него будет казна Гудрема. Чего уставились? Вон, гляньте, драккар ярла вроде бы к Йорингарду поворачивает. Только помните, к нему самому в бою близко не подходить. С берсерком всегда так — гляди в оба, иначе он тебя же и выпотрошит. Когда на них находит, они не разбираются, где свои, где чужие, рубят всех одинаково. И на стрелах, видать, что-то было. Иначе с чего ярл так почернел? Но сейчас, кажется, его отпустило…

— А как драться будешь? — проворчал кто-то.

— Я и левой рукой меч держать могу. У меня в роду от одной раны еще никто не раскисал. Если кто хочет свою долю от золота Гудрема — давай за мной. Вон гребцы на драккаре ярла спины рвут, веслами машут. Сейчас там будет драчка…


— Веди к крайнему драккару, — приказал Харальд, когда берег был уже близко — и на палубу его корабля начали падать стрелы. — Переберусь на берег уже оттуда.

Несколько викингов, оставив весла, сгрудились у борта, вскинув щиты, чтобы защитить гребцов. В сторону Харальда все поглядывали с легким страхом и изумлением.

На лице ярла сияла маска. Проступала на коже бледными серебряными контурами — словно там, под кожей, пряталась морда то ли зверя, то ли змея. Просвечивала, горя тем же светом, что и глаза.

Но с расспросами никто не лез, от страха — хоть его чувствовали все — никто не дергался. Все и раньше знали, что ярл у них со странностями. Просто теперь к его странностям добавилась еще одна.

И опять же — чем ярл страшней, тем больше страху нагоняет на врагов. А они в старости еще будут рассказывать, как стояли под рукой сына Ермунгарда, внутри которого жил то ли зверь, то ли змей…

Кейлев вскинул щит, заслоняя Харальда от стрел, полетевших еще гуще.

— Может, все-таки возьмешь с собой часть хирда, ярл? — крикнул он.

На берегу вопили. Стрелы сыпались уже дождем. Несколько лучников перебрались на корабли, поставленные у берега — и стреляли оттуда.

Что будет, если опять поймаю стрелу с зельем, вроде тех, что прилетели с драккара Грюмира, подумал Харальд. Начну рвать каждого, кто окажется рядом? Умереть не умру, но снова потемнею…

Ненависть накатила, высвечивая все вокруг красно-желтым.

Стрелу в него, зло подумал Харальд, могут пустить везде. Даже в его Хааленсваге, исподтишка.

Нельзя прожить всю жизнь, прячась от своих врагов. Так что придется пойти и разобраться. И узнать заодно, как подействуют на него стрелы с неизвестным зельем теперь. После того, как на его лице засияла морда зверя…

— Девчонку беречь, — повторил он уже с угрозой. И, притянув Кейлева к себе, крикнул тому в ухо: — Один раз ты меня уже ослушался. Полез сюда раньше времени… но это оказалось хорошо и вовремя, поэтому, считай, этого не было. Но если ты приведешь девчонку в руки людей Гудрема — убью. Увидишь, что вокруг меня толпа из его вояк — отступай, уходи из Йорингарда. Выжидай… золото у вас есть, так что не пропадете. Но помни — девчонка должна жить. Ты меня понял?

— Да, — крикнул тот.

Много чего еще сказать бы, но времени нет, подумал Харальд, отпуская кольчугу старика. Дать бы девчонке свободу — но даже свободная, она не уйдет дальше соседнего селения. И золото завещать бессмысленно, бабе без защиты родичей к нему даже прикоснуться не дадут…

Значит, придется не только разобраться — но и выжить. Приближавшиеся драккары сияли желто-красным все ярче.

— Найти тебе шлем, яр… — начал было Кейлев.

И смолк на полуслове. Рука, державшая щит перед Харальдом, опустилась, дрогнув.

Морда зверя, проступавшая на лице ярла ото лба, от волос, собранных в косицы, плеснула вдруг таким светом, что ноги у старого викинга ослабли.

И по косицам, вплетаясь в пегие волосы, поползли тонкие нити серебряного огня.

— Не надо, — тяжело ответил Харальд. Оскалился, завершая морду рядом сияющих зубов.

А каково сейчас ему в глаза смотреть, невольно подумал Кейлев. И содрогнулся.

Нос крайнего драккара уже был рядом. Корабли соприкоснулись, борта затрещали.

Харальд прыгнул.

Кейлев тут же рявкнул сидевшим на лавках, чтобы отгребали назад. И подумал — что-то не то не только с ярлом. Что-то не то и с этой славянской девкой. Какая-то она…

То, что ярл ее до сих пор и пальцем не тронул — это ладно. Он и других убивал не сразу, в начале, как всякий мужик, просто на постели их мял. А вот то, что после нее он сначала пришел в себя, а потом начал светится…

Кейлев кинул взгляд на берег, медленно отходивший назад. То, что там творилось, не было битвой. Ветераны Гудрема, прошедшие не одну битву и перед этим стоявшие на берегу плотной толпой, сейчас разбегались. Кто-то вопил:

— Ермунгардсон. Сияющий змей.

Потом он увидел своего ярла — тот поднимался по берегу быстрым шагом. Голова светилась ярким серебром…

Несколько викингов, устоявших и не побежавших, встретили его поднятыми мечами. Ярл, поднырнув под лезвия, срубил тела наискосок, страшными ударами, нанесенными под ребра…

И понесся дальше уже бегом, размазываясь в тень с сияющей головой. Неведомо как уклоняясь от брошенных в него копий. На долю мгновенья, не больше, задерживаясь рядом с каждым, кто еще держал оружие…

Путь его отмечали тела, разрубленные наполовину.


Убби с людьми подоспели к стене, обрывавшейся на берегу, как раз к тому времени, когда Харальд подбегал к первым домам Йорингарда.

— Значит, так, — распорядился Убби, охватив одним взглядом ту неразбериху, что творилась на берегу. — Людей Гудрема — бьем. Наших, из хирда Вельди — потихоньку отпускаем. Все-таки мы с ними не один раз вместе эль пили — и кровавый, и простой, похмельный. Если умные, то потихоньку соберутся на своем драккаре и отчалят. К ярлу Харальду не подходить. Он, похоже, опять не в себе. Ну да он берсерк, ему положено. Идем туда, где казна. Посмотрим, что там с нашими… и с золотом. Пошли.


Над водой фьорда уже поднимался холодный предрассветный туман, когда Харальд снова спустился на берег. Замер за пятьдесят шагов до драккаров, рявкнул:

— Кейлев. Сюда.

Крик улетел в серые разводы тумана. Потом, через некоторое время, послышались удары весел по воде.

В крепости за спиной сейчас было тихо. Убби со своими людьми, очень кстати вернувшиеся, зачистили поле боя, идя следом. По берегу валялись куски тел, ноги то и дело скользили в земле, размякшей от красной влаги.

Пахло кровью и внутренностями.

Конечно, большая часть людей Гудрема сбежала — у берега не хватало одного драккара и почти не осталось лодок. И все же…

Этой ночью в Вальгаллу, к Одину, пришел новый хирд — а то и больше, подумал Харальд, стоя на берегу. Одноглазому богу будет кого повести в бой, когда настанет Рагнарек.

Конец света и последняя битва. Та самая, после Фимбулвинтер.

Харальд разжал руки, секира тяжело упала на прибрежные камни. Содрал рубаху, теперь всю покрытую порезами.

Кинул взгляд вниз.

Верхнюю часть груди и плечи опутывали нити серебряного сияния, похожие на корни дерева. Заканчивались они на середине груди…

Лица своего Харальд увидеть не мог — но судя по тому, что Убби с парнями все время держались на расстоянии, не подходя близко, оно сияло.

Мне бы увидеть Добаву, устало подумал он. А потом допросить Грюмира, которого, уже оглушенного, связали люди Убби. И решить, как встретить Гудрема. Мне еще так много всего надо сделать…

Небо уже светлело.

Он зашел в воду. Сел, с головой окунувшись в легкую, зыбкую волну фьорда. Потер ладонями лицо, косицы, смывая запекшуюся кровь.

А когда разогнулся, увидел фигуру, выступающую из воды шагах в десяти от него. Мелкие волны колыхались у темно-серых плеч появившегося.

— Ермунгард, — выдохнул Харальд.

— Ты все-таки разбудил его, — проскрипел тот. — Зверя в себе…

— Пришлось, — негромко ответил Харальд.

Серые клубы тумана сгущались вокруг, быстро закрывая и берег, и борт ближайшего драккара.

— Этого нельзя… этого нельзя было делать, — прошипел Ермунгард.

— Поэтому ты вложил в руки Гудрема оружие против меня? — бросил Харальд.

И замер, прислушиваясь. Удары весел звучали с долгими паузами — похоже, Кейлев вел драккар к берегу не торопясь, не желая напороться в тумане на корабли…

— Это не оружие, — скрипнул отец. — Это была моя кровь. Чтобы намазать на стрелы, на копье, на лезвие меча. Моя кровь к твоей крови. Она спасла бы тебя… но ты сумел разбудить зверя. Он проснулся, хоть и не совсем…

— Зачем все это? — быстро спросил Харальд.

И подумал — главное, чтобы Ермунгард не исчез, не успев или не пожелав объяснить хоть что-то.

— К чему тебе отравлять меня своей кровью?

— Не отравлять. Спасать, — проскрипел отец. — Подумай, почему ты стал берсерком. Это дар Одина. Зачем он вложил его в тебя… Моя плоть… дар Одина… а потом мой яд. Все, чтобы ты стал зверем. Чтобы моя плоть поднялась в небо. И начался Фимбулвинтер. Чтобы после всего воскрес Бальдр, сын Одина, убитый твоим дедом Локи. Ты и я погибнем… так было предсказано. Бальдр воскреснет. Так будет, когда кончится Рагнарек.

— И ты решил сделать меня драугаром, — выдохнул Харальд. — Чтобы я не стал тем, кто поднимется в небо…

— Не драугаром. Таким, как я.

Что ж, подумал Харальд, теперь я знаю, каково это — быть Ермунгардом. Равнодушие — и красный свет от чужой плоти. Тепло, которое можно ощутить, только истязая.

— И все же ты предупредил меня о яде, — торопливо сказал он. Когда еще отец почтит его своей беседой — особенно если Фимбулвинтер и впрямь близко…

— Яд, — прошипел Ермунгард, погружаясь в воду. — Мой яд. Тор и Один дали мой яд людям с той стороны моря. Они придут… и ты поднимешься. И Фимбулвинтер начнется. Берегись… людей. Яда…

Он исчез.

Клочья тумана вокруг стремительно таяли.

Харальд снова плеснул себе в лицо морской водой. Подумал — хорошо, что в воде драки не было. Иначе волны сейчас отливали бы красным.

Значит, близится Фимбулвинтер.

Старая история — жил-был бог Один, и был у него прекрасный сын Бальдр. Бог света, добра, любви, весны…

Всего самого лучшего, насмешливо подумал Харальд.

А потом бог коварства Локи, его дед и отец Ермунгарда, подстроил так, чтобы слепой бог Хед убил Бальдра. И за это хитреца Локи другие добрые боги привязали к скале — причем кишками его же собственного сына, Вали.

Потому что это единственные узы, которых Локи не посмеет разорвать.

И капает на тело Локи своим ядом змея, примостившаяся над ним — а Сигюн, его верная жена, стоит рядом и держит чашу. Иногда она отходит, чтобы выплеснуть собранное, и тогда яд прожигает тело Локи. Бог коварства корчится в муках, отчего вся земля трясется…

Но предсказано, что Локи со своими детьми рано или поздно затеют Рагнарек, последнюю битву. После которой Бальдр воскреснет. Кроме того, еще двое сыновей-богов Одина останутся в живых. И два сына бога Тора. А Локи и все его потомство погибнут…

Харальду эта история не понравилась с самого начала, как только он услышал ее от скальдов. Ну зачем потомству Локи — среди которых был и Ермунгард — начинать этот Рагнарек? Если они после него все равно погибнут?

А единственные, кто выиграет от Рагнарека, это Один и Тор. Пусть их самих не станет — но пятеро их сыновей унаследуют мир. В котором не будет ни Локи, ни Ермунгарда…

Ни его, Харальда.

— Ярл. Ярл, где ты? — заорал где-то на берегу Кейлев.

Он еще раз окунулся в мелкие волны и встал. Рявкнул:

— Сюда.

Кейлев подбежал — и даже не попятился, когда Харальд вышел на берег. Только спросил с беспокойством:

— Ярл, как ты? Привести сюда девчонку?

— Я не бык в стойле, — проворчал Харальд, хмурясь. — Мне никого приводить не надо, сам доберусь. Мне сейчас нужно отдохнуть, Кейлев. Убери всех с моего драккара. Хочу тишины. И пришли туда кого-нибудь с едой и питьем. Найди мне чистую одежду, переодеться. Сундука с моими тряпками я не взял…

— Да, ярл, — с готовностью сказал Кейлев.

Харальд оглянулся.

Прибывающий свет высвечивал разрубленные тела, валяющиеся по всему берегу. Там, где он убил ярла Хрорика, землю укрывало кровавое месиво — сплошное, без просветов…

Над Йорингардом уже каркали вороны.

— И вот еще что, — сказал он, тяжело ворочая языком. — Здесь где-то бегает Убби — он этой ночью встал под мою руку со своими людьми. Найди его. Отправьте спать всех, кого можно. Стены охранять редкой цепью. К устью фьорда отправь одну лодку, не больше. На скалы стражу не ставьте, не до этого. В поместье есть рабы. Пусть они соберут все тела и похоронят. Из тех, кто ушел со мной, выжили только Бъерн и Ларс. Скажи им, что они могут выбрать себе любой из драккаров, стоящих у берега. Только мой пусть оставят мне.

— Все сделаю, ярл, — Кейлев кивнул, глядя преданно и с восхищением.

Придется дать драккар и ему, хмуро подумал Харальд. За сообразительность…

Вот только где потом найти хирды для его новых хирдманов?

Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сейчас ответов все равно не найти. Потом, все потом… Спросил:

— Где мой драккар?

— Там, ярл, — старик ткнул влево. — Последний в ряду.

Харальд распорядился напоследок:

— Скажи Убби, чтобы с Грюмира глаз не спускали — я с ним еще потолкую…

И зашагал к своему кораблю.

Большая часть его людей уже успела выбраться на берег — и сейчас стояла толпой, дожидаясь возвращения Кейлева. При виде ярла, размашисто шагающего в их сторону, на многих лицах появилось облегчение. Самые молодые даже заулыбались.

Еще и потому, мелькнула у Харальда мысль, что Кейлев шел за ним по пятам. Показывая всем и каждому, что с ярлом все в порядке — вон, сам он топает в шаге от него, и ничего, жив…

Харальд на ходу скосил глаза. Серебристые корни по-прежнему змеились на коже плеча. Но сияние их выцвело, заглушенное светом разгорающейся над Йорингардом зари.

Вот и хорошо, рассудительно подумал он. Глядишь, девчонка не так сильно испугается.

Потому что если тогда, в море, она не разглядела морды зверя на его лице — то ли солнце ей било в глаза, то ли сам зверь тогда показался тольку ему — то теперь все по-другому. Сияние на его лице видят все, а значит, и она увидит…

Он взобрался на драккар по веревочному концу, плававшему в воде. Рявкнул на четырех парней, сидевших возле низкого, ему по плечо, чулана, куда должны были спрятать Добаву:

— Все на берег… и чтобы никого на палубе не осталось.

Молодые викинги вскочили и убрались, пряча понимающие ухмылки. Они побывали в немногих походах, и сами знали — после горячки боя завалить бабу на спину самое то. Враз отходишь, и от всего сразу…

Харальд сунулся за занавески. Пригнувшись, сделал один шаг. Опустился на одно колено.

Коснулся пальцами правой руки палубы, замер, глядя в тот угол, куда забилась Добава.

Надо думать, наслушалась криков, мелькнула у него мысль. А теперь еще и на него насмотрится…

Девчонка сидела, закутавшись в меховое покрывало, прихваченное из его опочивальни в Хааленсваге. Смотрела на него расширившимися глазами.

Здесь, в полутьме за занавесками, морда зверя на лице Харальда опять налилась светом.

Узнает или нет, устало подумал он. Примет или нет…


Когда к ней за занавески зашло не пойми что — тело как у человека, а вместо лица страшная, сияющая серебром морда, пускающая серебряные корни в плечи — Забаву охватил такой ужас, что дыхание перехватило. И сердце заколотилось дико, бешено.

Где-то вдалеке переговаривались люди — на незнакомом, лязгающем железом чужанском языке. Воронье каркало, вода плескалась…

А чудище, зашедшее к ней за занавески, опустилось на одно колено. Замерло, кинув руку на пол, пригнулось.

Да так и застыло.

Забава смотрела… и с ужасом узнавала.

Вон те косицы — как у Харальда. И плечи у него такие же широкие, как у этого чудища. И лоб вроде бы похож, такой же широкий и высокий. Волосы, хоть и вплетены в них сияющие нити, но — пегие. А глаза серебряные…

И голос, бросивший несколько слов перед тем, как человек с мордой вместо лица зашел к ней за занавески, звучал совсем как голос Харальда-чужанина.

А еще он ждал. Не кидался, не тащил куда-то, не рвал на ней одежду — точнее, оставшуюся от нее единственную рубаху…

И вот по этому ожиданию Забава поняла окончательно — Харальд. Он, и никто другой.

Только что с ним сталось?

Наверно, околдовал кто-нибудь, с горестным испугом подумала она, выпутываясь из складок мехового покрывала. Иначе как все это объяснить? Ни земель здешних, ни того, как эти чужане живут, она не знает. Может, у местных такое колдовство и в ходу, и в обычае…

Забава привстала, склонив голову. Сделала два шага, тут же оказавшись перед Харальдом. От ее рубахи до его груди расстояния осталось — в половину ладони, не больше.

Она, не думая об этом, коснулась одной из косиц. Волосы на ощупь оказались мокрые, жестковатые от морской соли. Совсем как косицы Харальда тогда, на лодке после купания.

И Забава, испуганно выдохнув:

— Харальд.

Обхватила его голову двумя руками. Потянула к себе, путаясь пальцами в его волосах. Потом ухватилась за колючие, в щетине, щеки, запрокинула ему голову вверх, чтобы посмотреть в лицо.

Навстречу ей яростно и люто блеснули серебряные глаза, обведенные глазницами зверя…


Ну вот и ладно, удовлетворенно подумал Харальд, едва Добава встала и шагнула к нему. Дернул левой рукой завязки штанов — тело начало просить своего, едва увидел девчонку, забившуюся в угол.

А она, дуреха, еще и голову его к себе прижала. И Харальд уткнулся лбом ей в грудь, ощутив дрожавшие справа и слева грудки…

Последняя покаянная мысль — обещал ведь заласкать всю, с ног до головы, а сам вместо этого думает лишь о том, как бы поскорей ей ноги раздвинуть — исчезла.

Харальд, подхватив с двух сторон подол женской рубахи, потянул ткань вверх.

Девчонка, гладившая ему щеки, всполошилась лишь тогда, когда его руки добрались до бедер. Дернулась, стоя между ними, как в капкане…

Глянула возмущенно и обиженно, словно он ее обманул.

Ну вообще-то так оно и есть, молча повинился Харальд, заголяя ее тело уже выше груди. Только она об этом пока не знает…

Он поймал ртом бусину соска, подрагивавшую у левой щеки. Ладонями, державшими подол, надавил на ее лопатки, заставляя прижаться к нему всем телом. Оголенным, шелковистым на ощупь.

Горячо, тепло. И — трепыхнувший у него под грудью живот девчонки… боится? Недовольна?

В любом случае, она знает, что сейчас будет. Но по щекам, как когда-то, уже не лупит.

И руки ее лежали у него на плечах, не соскальзывая. Пусть и не ласкали, а просто лежали, подрагивая…

Он перенес вперед колено, касавшееся палубы. Так, почти ползком, двинулся к дальнему углу, бережно заваливая ее под себя — и уходя от занавесок.


Когда Харальд-чужанин задрал на ней рубаху, Забаве вдруг стало горько. Его околдовали, на лице такое светится — ночью увидишь, со страху помрешь…

А он даже в такой момент думает лишь о том, как бы свое мужское дело справить.

Но ведь уже не исправишь, подумала она со вздохом. Взрослый мужик-то. Потом устыдилась, когда рот Харальда накрыл ее грудь — и от этого по спине побежала теплая волна, от которой сразу же захотелось выгнуться в поясе, прижаться к нему…

Стыдно-то как, подумала Забава, обмирая. И, вместо того, чтобы выгнуться, закаменела еще больше. Тут, на корабле, и другие люди есть. А вся защита от их взглядов — две занавески.

Но рвануться из его рук, показать, что не хочет того, к чему он вел, сил у нее не было.

Кто его знает, как оно потом сложится, думала она, прикусывая нижнюю губу — чтобы не застонать, не дыхнуть слишком жарко, со стоном. Чтобы не услышали там, за занавесками, что здесь твориться…

Сегодня Харальда-чужанина околдовали, а завтра, может, и вовсе убьют. И будет она всю жизнь потом вспоминать, как отказала ему сегодня в ласке.

Тело Харальда, улегшегося сверху, оказалось холодным и тяжелым. Каким не было никогда. И вроде как мокрым.

Штаны на нем, холодной влажной тряпкой коснувшиеся сначала ее бедер, а потом скользнувшие вниз, к коленям и дальше, говорили, что Харальд, прежде чем прийти сюда, искупался в море. Но Забава все равно засомневалась. Может, он болен? И потому такой холодный, вроде как каменный? Вдруг это от колдовства приключилось — или еще от чего?

Она в испуге вскинулась и подалась вперед, обхватив его руками и ногами. Обвила, прижалась к нему, уткнулась в его плечо — покрытое толстыми нитями серебряного сияния. Согреть бы, а то еще простудится…

Правда, Забава сейчас и сама чувствовала холод, по спине от холодных досок вовсю гулял озноб. Но ему-то было тяжелей, чем ей. Он околдованный…

И она с долгим вздохом обняла его так крепко, как смогла.


Как раз в этот момент Харальд, скользнув рукой по ее бедру — по шелковой округлости, от ягодицы к завитушкам у нее под животом — погладил мягкие складки между ног. Не просто так, а примериваясь. Тут же двинулся, убрав руку и нацеливаясь туда мужским копьем…

А войдя, не удержался от стона.

Тепло, шедшее от девчонки, завораживало. Отовсюду шедшее. И оттуда, из глубины ее тела, и от кожи.

Странно, мелькнула у Харальда спутанная, отдаленная мысль. Обычно это он всегда бывал горячим — а она, наоборот, вечно зябла…

Но мысль тут же ушла. Он задвигался, прижимая ее к себе, радуясь ощущению тепла от ее рук и ног. Чувствуя, как уже внутри него самого зарождается тепло. Хлещет жаркой волной, докатываясь до пяток — и лба…


Тело Харальда-чужанина под руками Забавы наконец погорячело — и она неожиданно для себя обмякла, откидываясь назад, на доски.

На тело накатилась слабость, руки-ноги, теперь оледеневшие, разжались с дрожью. Видно, все-таки проняло ее холодом от пола.

Руки Харальда сжались у нее на плечах еще крепче. Пришли в движение, скользнули под лопатки и низ спины. Горячие, жесткие…

Забава, ощутив их тепло, судорожно вздохнула. А в следующее мгновенье увидела, что серебряные нити, корнями враставшие в его плечо, нависавшее сверху, начали угасать.

Она вскинулась, прогибаясь, чтобы посмотреть на него.

Страшная морда на лице Харальда уже исчезла. Одни глаза блеснули ей навстречу. Светлым серебром, как и прежде.

Забава счастливо всхлипнула и потянулась к нему, забыв про слабость. Харальд в ответ стиснул так, что она задохнулась. Двинулся еще сильней, размашистей, поцеловал торопливо в макушку.

От тела его, входившего в нее все быстрей, живот наполнялся сладким жаром…

И Забава не выдержала. Задышала громко, едва не срываясь в стон. В животе зарождалась тугая, упругая дрожь. Пролилась под конец как дождем, заставив тряско собрать колени и прижать их к бедрам Харальда. Теплым, горячим.

Под конец она все-таки застонала. Само вырвалось…

А потом лежала расслабленно, отогреваясь в его руках, пока он дважды не выдохнул сквозь стиснутые зубы — долго, с рычащим шипением. Перекатился, поднимая ее с досок. Бережно, мягко поцеловал в полуоткрытые губы, лежа на боку и прижимая к себе.

Живой, счастливо подумала Забава. И колдовство с него сошло. Выучиться бы говорить по-здешнему — да расспросить кого-нибудь, что это случилось с Харальдом-чужанином. Отчего у него на лице страшная морда сияла, от какой напасти…


Помогло, радостно подумал Харальд, успевший воровато глянуть себе на плечо. Да и на бок он перекатился так, чтобы Добава, стиснутая его руками, оказалась как раз напротив занавесок — и в лицо ей полился тусклый свет.

В синих глазах таял смятый темный силуэт. Он сам, но без сияющей морды на лице.

Харальд отдышался, прижимая к себе озябшее тело девчонки, с задранным выше груди подолом. Дернул вниз рубаху, выпуская Добаву из рук. И махнул в сторону покрывала, валявшегося в углу.

За занавесками вдруг зазвучали шаги. С той стороны на палубу поставили корзину с едой и крепким элем. Рядом — стопку одежды. Викинг, принесший все, тут же ушел.

Где-то рядом дожидался, насмешливо подумал Харальд. И прислушивался к тому, что происходит в чулане. Чтобы не потревожить ярла, пока он со своей…

Харальд вдруг запнулся, так и не завершив мысль тем словом, которое следовало тут добавить — девкой. Глянул на Добаву, сводя брови на переносице.

Та, уже усевшись, подтянула колени к груди. Только подол одернула.

Смотрела на него, не торопясь к покрывалу. Так, словно хотела его запомнить на всю жизнь.

С этим надо что-то делать, решил вдруг он.

Потом потянулся и подтащил к себе поднос. Следом взялся за одежду. Хитрый Кейлев прислал сразу три смены — на выбор.

Похоже, старик добрался до сундуков Ольвдана, решил Харальд, перебирая расшитые тряпки. Отобрал себе штаны и рубаху попроще, остальное бросил на колени Добавы.

Затем оделся, торопливо что-то пожевал, чувствуя, как засыпает на ходу, с куском в руке. Даже особо не смотрел, ест ли девчонка — не до этого было. Дернул покрывало, укрывая доски.

Наконец улегся, взмахом руки подозвав к себе Добаву. Накинул на нее сверху другой край покрывала…

И уснул.


Засыпая, Харальд знал, что спать будет недолго — до появления драккаров Гудрема.

Особого страха он теперь не испытывал. Вместе с людьми Убби, вставшими под его руку, у него было сто тридцать шесть человек. И это не считая восьми раненых, в число которых входили и Бъерн с Ларсом.

Конечно, против пяти драккаров это капля в море. Но был еще и он сам. И укрепления…

Однако проснулся Харальд не от того, что кто-то прибежал его будить — а просто потому, что выспался.

И проснулся он уже на закате. Поморгал, с недоумением разглядывая алый просвет между занавесками. Зарево, горевшее вдали над морем, долетало сюда, проходя между скалами фьорда.

Рядом посапывала Добава, похоже, тоже не спавшая прошлой ночью. Что и неудивительно…

Харальд осторожно встал, кое-как выкрутился из покрывала, стараясь не разбудить девчонку. Вышел из чулана, осторожно ступая.

Напротив, на носу, примостился Кейлев. Дремал, сидя на палубе и привалясь к планширю драккара. В кольчуге, с мечом на поясе, со шлемом, поставленном на палубу у колена.

Рядом, аккуратно уложенная на доски, поблескивала секира Харальда. Уже отчищенная кем-то от засохшей крови и налипших мозгов.

Он подошел, тронул старика за плечо. Кейлев тут же дернулся, просыпаясь. Поморгал, глядя на ярла и растягивая губы в улыбке.

Высматривает первым делом морду зверя у меня на лице, с досадой понял Харальд. И радуется, не найдя…

— Ярл. Я все сделал, как ты приказал. Те, что на страже, сменились после обеда, так что и они успели поспать.

Харальд кивнул. Сказал свистящим шепотом:

— Гудрем запаздывает.

— Убби этот… — проворчал Кейлев, вставая, — так вот, он полагает, что Кровавая Секира сюда уже не сунется. Говорит, сбежавшие наверняка его предупредили. Конунг Гудрем уже знает, что случилось этой ночью в Йорингарде. И…

Старик запнулся.

— Продолжай, — Харальд нахмурился.

— Убби считает, что Гудрем в бой не пойдет. Если ему рассказали, каким ты был этой ночью, ярл… он предпочтет скрыться в своем Велинхелле. И так оно будет лучше для всех.

Но не для меня, подумал Харальд. Гудрем не успокоится. Жить придется с оглядкой, каждый день ожидая удара в спину — или даже открытого нападения.

— Пойду поговорю с Грюмиром, — медленно сказал он.

И бросил взгляд на берег. Тела исчезли, о бойне, произошедшей здесь, напоминала лишь вытоптанная трава, потемневшая от засохшей крови.

— Поставь пять человек сюда на стражу, — Харальд кивнул в сторону кормы с чуланом.

— Да, ярл. Если что, я в крепости уже и покои подобрал — удобные, охранять будет легко.

— Для покоев рановато, — тихо бросил Харальд в ответ. — Пока пусть побудет тут.

Он подхватил секиру, шагнул к борту. Там уже успели установить сходни, одним концом упиравшиеся в каменистый берег.

Убби дожидался нового ярла шагах в пятидесяти от его драккара, сидя на камне. Завидев Харальда, он поднялся. С полдюжины бывших ветеранов Хрорика, развалившиеся возле него на траве, тоже встали.

— Ярл, — Убби кивнул.

Харальд кинул взгляд на полотно, намотанное на правую ладонь викинга. По ткани расплылись бледно-красные пятна, пальцы опухли и потемнели.

— Как я понимаю, Убби, за мной теперь должок, — не торопясь, сказал он. — О моем вергельде мы поговорим потом. Где Грюмир?

Убби, заулыбавшись при слове вергельд, махнул рукой.

— Мы его спутали — и сунули в загон для скота. С охраной.

— Хорошо. А скажи-ка мне, Убби… — Харальд скользнул взглядом по домам Йорингарда. — Почему ты думаешь, что Гудрем сюда не вернется?

Старый викинг ухмыльнулся. Сам Ермунгардсон спрашивает его мнение — и при всех.

— Ну… если бы ты, ярл, видел себя прошлой ночью, ты бы тоже не пришел.

Харальд нахмурился. Убби, сообразив, что сболтнул лишнее, поправился:

— Хочу сказать… думаю, Гудрем уже не придет. На стрелах, которыми тебя забросали на хольмганге, была отрава — мы тут уже поговорили по душам с одним лучником, с драккара Грюмира. Но ты эту отраву переборол.

Не я, подумал Харальд.

— А кроме этого, у них, похоже, ничего не было. Иначе Грюмир пустил бы в ход все, что имеет, когда ты его… И потом…

Убби на мгновенье смолк. Продолжил, блеснув глазами:

— Не конунгу, пусть даже и Гудрему Кровавой Секире, тягаться с сыном Ермунгарда.

— Пошли, — угрюмо сказал Харальд. — Поговорим с Грюмиром.


Казна Гудрема хранилась там же, где и вчера — Харальд приметил стражу, выставленную у того самого дома, где прошлым вечером стояли Бъерн и Ларс.

Он бросил через плечо, обращаясь к Убби, шагавшему за ним следом:

— Казну пересчитали?

— Все взвесили, мешки запечатали, — обрадовано сказал тот. — То, что у Грюмира отбили, все на месте. Разве что он сам или его люди успели что-то своровать. Ты не подумай чего, ярл, мы казну осматривали вместе с твоим Кейлевом. Вместе и печати накладывали…

— Я не думаю, — буркнул Харальд. — От того места, где вы держите Грюмира, крики до берега долетают?

— Ну… — Убби задумался. — Могут и долететь. К вечеру, особенно если тихо, крик летит далеко.

— Есть поблизости укромное место, чтобы вопли заглушить?

— Да там сбоку женский дом, — обыденно сказал Убби. — Мои парни туда уж заглянули… ты, ярл, пока спал, криков не слышал? Вот туда и потащим, если тебе хочется тишины.

Харальд коротко глянул на него через плечо. Спросил холодно:

— Дочки Ольвдана?

Убби засопел.

— Я спросил, — тихо напомнил Харальд.

— Там, среди них, только две нетронутых Гудремом и остались, ярл. Мы их заперли, для тебя. Я даже своего парня отрядил, дверь охранять. А остальные… один раз им между ног вошло, чего бы и дальше не зайти? Тем более, что начали не мы, а Гудрем. Вот пусть родня Ольвдана с него и спрашивает, если что. Правда, до сих пор они что-то не больно рыпались…

Харальд на ходу равнодушно подумал — не везет дочкам мертвого конунга. Однако во всех захваченных крепостях судьба всех женщин одна и та же. И не ему, истязателю женщин, кого-то осуждать.

Спросил с насмешкой:

— Как нетронутость-то определили? На ощупь?

— Да что мы, зве… — начал было викинг. И осекся, проглотив остаток слова.

Ну-ну, подумал Харальд.

— Тут нам сам Гудрем помог, — быстро выпалил Убби, торопясь загладить промашку. — Велел всех дочек конунга сберечь для себя. Поэтому, когда Йорингард взяли, девок Ольвдана согнали в одни покои. Заперли там… Начал Гудрем, понятное дело, с Рагнхильд Белой Лани. Потом для него по одной выводили. Когда ты подоспел, там только две девки и остались. Но обе — нетронутые, Одином клянусь…

— Когда о девках говорят, Одином не клянутся, — приглушенно сказал Харальд, останавливаясь.

Убби вздрогнул. Голос у ярла срывался то ли в рычание, то ли в шипение…

— Веди-ка меня прямо в женский дом, — велел Харальд. — И пусть твои люди приведут туда Грюмира.


Вышел Харальд из женского дома, уже когда стемнело — и на стенах Йорингарда редкой цепью засветились огни. Присел на корточки, отступив с утоптанной дорожки на траву. Несколько раз воткнул в землю кинжал, счищая кровь.

Рвать руками Грюмира он не решился — мало ли что опять могло в нем проснуться. На каждом шагу к девчонке не набегаешься…

Пришлось пустить в ход лезвие.

Знал хирдман Гудрема гораздо меньше, чем хотелось бы Харальду. Но даже это немногое выдал не сразу.

Гудрем вручил своему хирдману странное снадобье в крохотной серебряной баклажке, туго заткнутой пробкой, еще перед тем, как отправиться в Йорингард. С наказом пустить в ход, если вдруг объявится берсерк Харальд.

Точно такие же баклажки получили и другие хирдманы — все, кроме людей Хрорика. То ли Гудрем им не доверял, то ли его запасов на всех не хватило.

Похоже, все, что делал Гудрем, делалось не просто так. И прилюдная, при всех, жертва Ермунгарду, и его болтовня на пиру… слухи об этом рано или поздно просочились бы. И дошли до Хааленсваге. Скорей всего, во Фрогсгарде Кровавая Секира тоже кричал, что заставит служить себе берсерка.

Его и впрямь ждали в Йорингарде, вот только он пришел чуть раньше — благодаря Рагнхильд.

Главное условие, и это Гудрем повторил своим хирдманам несколько раз — снадобье должно было попасть берсерку в кровь. Самое лучшее, как сказал Гудрем Секира, это намазать его на стрелы и стрелять издалека. Меч и копье использовать, только если Харальда уже повяжут.

После этого Гудрем приказал отступить, оставив Харальда в одиночестве. И держаться от него в одном полете стрелы.

Через некоторое время берсерк должен был свалиться с ног. Тогда его следовало заковать в цепи — но ни в коем случае не убивать.

Еще Гудрем строго-настрого приказал не давать Харальду пресной воды. Кидать рабов или пленных — для пропитания и чтобы занять на время.

А потом, как хвастался Гудрем, Харальд станет его ручным берсерком, который завоюет для него половину мира.

Больше Грюмир ничего толкового Харальду не рассказал.

Баклажка в момент штурма висела у него на поясе. Грюмир смазал снадобьем меч и копье — хотя стрелы, которые его лучники пускали в Харальда уже на берегу, почему-то не подействовали.

Баклажка отыскалась у одного из людей Убби, которые подоспели к Грюмиру уже после того, как Харальд оглушил его секирой, повернутой плашмя. И побежал рубить следующих.

Харальд, взяв в руки небольшой, с его ладонь, сосуд, отсек от дощатой кровати — допрашивали Грюмира в одной из спален женского дома — длинную щепку. Намотал на нее лоскут белого полотна, окунул.

На ткани остался влажно поблескивающий серый след. Кровь его отца, Ермунгарда…


Отчистив кинжал, Харальд выпрямился. Глянул на Кейлева, поджидавшего его у дверей женского дома.

— Где у нас Торвальд со Снугги?

— Под охраной, — с готовностью ответил тот. — Сидят вместе с людьми Гудрема.

— Потолкуй-ка с ними, — приказал Харальд. — Скажи, что ярл пока думает — но склоняется к тому, чтобы простить их. И взять в хирд, хоть они и умолчали про Рагнхильд, с которой встретились в Мейдехольме. Пусть расскажут, где здесь живут рыбаки. Если ночью Гудрем так и не нападет, утром пошлешь две лодки, в обе стороны по побережью. Вдруг кто-то из местных видел сегодня в море драккары. А сейчас… пусть половина людей бодрствует, а половина спит. Перед рассветом, когда небо начнет светлеть, стража должна поменяться. Я — на берег.

Он развернулся и пошел вниз, к воде. К своему драккару.

ГЛАВА 5 После победы

Добава по-прежнему сидела в чулане. Харальд, подходя к занавескам, бросил сидевшим рядом воинам:

— На берег. Все.

Викинги — в этот раз Кейлев поставил охранять девчонку сразу шестерых — дружно вскочили. И заспешили к сходням.

Девчонка сидела в темноте. Не спала — едва Харальд прислонил к борту секиру и откинул занавеску, из угла долетел быстрый вздох.

Он, приподняв повыше меховой полог, повернулся. Встал так, чтобы Добава могла видеть если не его лицо, то хотя бы плечи и голову. Махнул рукой, подзывая к себе, сказал на своем языке, надеясь, что поймет:

— Добава. Иди сюда.

Девчонка не сразу, но подошла. Харальд ухватил ее за одежду — мягко, чтобы не испугать. Вытянул наружу, из чулана.

Она переоделась в одну из рубах, что он ей оставил, Харальд ощутил под пальцами гладкое льняное полотно. Скользнул рукой вниз — и штаны одела.

Наступившая ночь выдалась темной, небо обложило тучами. Но горевшие в крепости костры бросали вниз далекие отблески, освещая палубу. Светловолосая голова Добавы блеснула, вырисовываясь на темной глади фьорда…

Интересно, о чем она сейчас думает, подумал Харальд, отпуская край рубахи. О чем она вообще думала, когда он заявился к ней прошлым утром, на рассвете, с сияющей мордой на лице? Почему не испугалась?

Сейчас Добава стояла тихо, ничего не говоря. Не тянула руки, не обнимала…

И Харальд, внезапно нахмурившись, приказал себе — хватит гадать о глупостях. Пока девчонка не выучит его язык, что там у нее на уме, все равно не узнать.

Сейчас следовало подумать о другом. Все-таки женщине не место на драккаре. Ей нужны покои, теплая кровать… и чистая вода, чтобы умыться.

Не опасайся он нападения Гудрема, отправил бы ее этой же ночью в покои, о которых говорил Кейлев. Но пока что рано.

Чужой крепости Харальд не доверял. Свой драккар по сравнению с ней казался ему и надежней, и безопасней.

Йорингард вообще, по его мнению, построили бестолково — строения шли вкривь и вкось, занимая слишком много места. Длина стен получилась больше необходимого, для защиты требовалась куча народа. Не зря же Гудрем начал штурм именно с суши, по словам Торвальда и Снугги, дравшихся в ту ночь на стенах.

То ли дело его Хааленсваге, вдруг мелькнула у него мысль. Все дома вытянуты с запада на восток, длина ограды небольшая. А в расселине на задах поместья бьет небольшой родник. Если пожертвовать драккаром, стоящим у причала, и разрушить лестницу, ведущую к морю, то со стороны берега Хааленсваге никому не взять…

И эта девчонка теперь тоже часть его Хааленсваге.

Он сделал короткий шаг, обнял Добаву — та в ответ наконец-то обхватила его руками, спрятала лицо у него на груди. Он ощутил тонкие ладони, коснувшиеся спины где-то под лопатками. Довольно прищурился, постоял в темноте молча, наклонив голову и прижимаясь подбородком к теплой макушке.

Потом, прихватив за подбородок, запрокинул ей лицо. Коснулся губами щеки, чуть лизнул кожу, пробуя на вкус. Солоно.

Так дело не пойдет, подумал он с неудовольствием. Два дня и две с лишним ночи дня на драккаре, безвылазно сидя в тесном чулане…

Самое малое — девчонке нужно размять ноги. Кормили ее горячим, Кейлев за этим наверняка присмотрел. Но вот принести ведро пресной воды, чтобы умыться, никто не догадался.

Да и не до этого было.

Вывести, что ли, ее на берег ненадолго, подумал вдруг Харальд. Трупы уже убрали, кровь засохла… и где-то на задах он видел баню. Пусть девчонка прогуляется, походит по твердой земле, умоется.

Он отступил в сторону, отстраняясь от нее. Перехватил секиру поближе к лезвию — в такую ночь рука должна быть на оружии. Потом отыскал в темноте ладонь Добавы, потянул ее к сходням.

По паре нешироких досок, сбитых вместе, она спускалась не слишком уверенно, цепляясь за его руку. Да и встав на твердую землю, покачнулась.

Пересидела, уверенно определил Харальд. И повел ее направо — так, чтобы выйти к замеченной им бане, пройдя подальше от женского дома.

Несколько его людей, стоявших на берегу, глянули на них с любопытством. Харальд в ответ блеснул на них серебряным взглядом, вскинул брови, прищуриваясь. Викинги поспешно отвернулись.

Сейчас пойдут чесать языками, недовольно подумал Харальд. Но ладонь Добавы не выпустил. Еще споткнется, расшибет себе чего-нибудь.

Он ускорил шаг, чтобы все думали, будто тащит ее силком.


Выше по берегу Кейлев и Убби, как раз сейчас решавшие, кто из их людей встанет на стражу сейчас, а кто перед рассветом, и кого куда поставить — дружно посмотрели вниз.

На ярла, тащившего за собой рабыню, одетую в мужское платье.

— Стесняется, что ли, при всех ее кончать? — пробормотал Убби. — Или палубу на драккаре марать не хочет?

Кейлев строго заметил:

— Болтал бы ты поменьше, Убби. Куда ее ярл ведет и зачем — не твоего ума дело.

Сам он прищурился, цепко отслеживая, куда именно Харальд ведет девчонку. Тот зашагал вдоль стены…

Мыться пошел, внезапно понял Кейлев. Хотел бы убить, зашел бы за стену. Там и укромней, и прикопать можно по-быстрому. К тому же сам ярл за эти дни столько раз в крови купался — а кровь смывал только морской водой. Больше ему идти некуда.

Не стражу же у ворот решил проверить вместе с девкой.

Только шел ярл к бане почему-то издалека, кружным путем. Хотя мог бы добраться гораздо быстрей — по дорожке, поднимавшейся от берега к воротам.

А рядом с дорожкой женский дом, вдруг сообразил Кейлев. Ярл не хочет смущать свою девку криками, если что…

Он повернулся, быстро глянул на Убби.

— Гони-ка ты своих парней из женского дома. И двери туда прикрой.

— А что такое? — разинул тот рот. — Крепость мы взяли. Ярлу двух девок отделили. Остальное, как положено…

— Хирдам на потеху захваченное поселение на день отдают, я помню, — заметил Кейлев. — Таков обычай. Только день уже прошел, Убби. Хочешь, чтобы ярл Харальд сам вспомнил об этом? А если Гудрем вдруг нападет, ты за своими людьми в женский дом побежишь? Да и какие из них после этого воины? Иди, гони спать всех, кто не на страже. Ярл после боя лишних воплей не любит. И на расправу скор…

Сам Кейлев, развернувшись, тут же заспешил по короткому пути к рабским домам Йорингарда. Надо будет отправить рабов за водой и дровами, если что. Вряд ли за баней приглядывали в последние дни…


Проснулась Забава, когда уже стемнело — и Харальда-чужанина рядом не было. Она на ощупь отыскала одежду, которую он ей бросил перед тем, как уснуть. Переоделась в чистое.

И, выглянув за занавески, уже привычно разглядела во мраке белеющие лица чужан. Опять сторожат.

Снова забившись в угол, Забава завернулась в покрывало и начала думать. Обо всем — о колдовстве, бывшем на Харальде, о том, как сомлела под ним, а потом колдовство почему-то ушло, угасло. Если на нем колдовство, то почему все кончилось, когда они вместе, как муж с женой, были?

И слабость, что на нее напала… неспроста все это.

Еще Забава вспоминала о бабке Малене. Даже о Красаве.

А когда Харальд-чужанин пришел, то вытащил ее из закутка, ухватившись за одежду. Словно боялся к ней прикоснуться. И Забаве почему-то сразу вспомнилось слово, что бросила ей в лицо Красава — ведьма.

После этого она стояла рядом с Харальдом растерянно. Смотрела на него, думая — может, он тоже ее в чем-то плохом подозревает? Не мог ведь не заметить, в какой момент сияние на нем начало гаснуть…

Но когда он ее обнял, забыла обо всем.


В бане, куда Харальд привел Забаву, было темно. И холодно. Он, оставив ее внутри, уже высунулся наружу, чтобы крикнуть кого-нибудь и послать за огнем — но тут из-за угла ближайшего строения появился Кейлев, гнавший перед собой рабов. Двое тащили ведра с водой, еще пара несла дрова…

А сам Кейлев держал в руке смолистый факел, чадно дымивший во влажном воздухе.

Вот и ладно, удовлетворенно подумал Харальд.

— Я сейчас насчет чистой одежды гляну, — сказал запыхавшийся Кейлев, передавая ему древко факела. — Отдохни, ярл.

— И для нее что-нибудь потеплей найди, — бросил в ответ Харальд.

— Все сделаю, ярл, — с готовностью кивнул старик.

Крепко же он запомнил мои слова о том, что отличившиеся получат под свою руку драккары, подумал Харальд.

Впрочем, если Гудрем так и не придет в Йорингард, кораблей у него будет — дари не хочу. Где бы еще хирды взять…

Он молча разжег дрова, уложенные рабами в каменный очаг. Поставил рядом ведра. Баня по-походному — когда воздух, быстро прогревшийся от огня, горячий, а вода из родника отдает льдом. Ему такое не в новинку, а вот девчонке…

Но Дабава, едва воздух потеплел, быстро разделась, опередив даже его. Заскочила внутрь, присела у одного из ведер, торопливо плеснула на себя водой. Едва слышно охнула, задохнувшись от холода.

Нет, торопиться мы не будем, вдруг подумал Харальд.

Кейлев знает, где он. Так что, случись что, найдет…

И Харальд, зайдя девчонке со спины, присел на корточки, зажав ее между бедер. Поймал тонкие руки, успевшие похолодеть от ледяной воды. Сдвинул колени, не давая ей выскользнуть.

Обещал заласкать — не получилось, подумал Харальд. Ну хоть вымою.

Он содрал с себя рубаху, макнул в ледяную воду, жамкнул меж ладоней, выдавливая лишнюю воду. Подержал немного над огнем, полыхавшим на расстоянии его протянутой руки, в каменке. Дождался, пока влажная ткань прогреется.

И перекинул ей на грудь волосы, блеснувшие на свету темным золотом. Принялся растирать спину. Снова смочил, снова отжал…

Белая кожа быстро розовела. Харальд, не удержавшись, ненадолго отложил рубаху. Запустил руки вперед, накрыв ладонями груди девчонки. Прошелся, целуя тяжело, не жалея, по плечам. От лопаток добрался по тонкой шее до затылка, расцветив кожу теперь еще и красными пятнами. Ощутил, как набухают у него под руками соски, щекочут ладони, мозолистые от рукояти секиры, двумя теплыми бусинами…

И снова взялся за рубаху. Дотер спину, плеснул на нее немного холодной воды. Потом, ухмыльнувшись, принялся за бедра и ягодицы. За живот. Тер, пока везде, куда он мог добраться, тонкая кожа не порозовела.

Заодно и гладил там, где хотел. Везде. Вольно, уверенно, слушая, как Добава начала судорожно вздыхать, когда одна его рука скользнула ей между ног. Затем задышала чаще и громче, когда пальцы Харальда вдавились между складками, скрытыми там — для начала…

А потом Харальд запустил пальцы глубже. И Добава уже попыталась отпихнуть его руку. Он улыбнулся, впился поцелуем ей в плечо, прижимая и осаживая. Свободной рукой принялся тереть ей грудь. Но по ней уже проходился мягко, лаская.

Другая рука ласкала ее внизу. Заходила все глубже и глубже в тело, дрожавшее под его пальцами.

Баня быстро прогревалась, сбоку тек жар. Харальд, вдруг осев назад, на каменный пол, дернул Добаву на себя. Обнял, облапив и прижав к себе, давая ощутить спиной его мужское копье, уже вздыбленное, но все еще прикрытое штанами.

Затем отодвинул ее от себя и заставил развернуться.

Она так и сидела на корточках, замерев между его бедер, пока он развязывал пояс. Волосы, сиявшие золотыми отблесками, стекали на грудь с одной стороны.

Смотрела на него — и в синих глаза, подсвеченных пламенем, горевшим сбоку, в каменке, Харальд видел себя.

Видел человеком.

Потом он потянул ее за колени, заставляя сесть на его бедра. Зашел в нее, подхватив под ягодицы…

Обнял. И задвигался тугими жаркими рывками, слушая ее вздохи, как другие слушают песни скальдов — радуясь.


Когда все кончилось, Харальд-чужанин отпустил Забаву не сразу. Замер, притиснув к себе и тяжело дыша над ухом.

Она, касаясь щекой его груди, слушала сразу все — и гулкие удары его сердца, и его дыхание, и треск огня в очаге рядом.

Потом Харальд разомкнул руки, Забава попыталась встать. Но он удержал, начал снова обтирать рубахой…

И Забава заливалась краской стыда все гуще и гуще. Мыслимо ли? Мужик бабу моет. Даже между ног у нее прошелся. Ладно хоть волосы позволил выполоскать самой, наконец-то отпустив.

Она поливала голову холодной водой, промывала пряди, жалея, что нет под рукой настоя мыльного корня. Или хотя зольной воды — помыться до чистоты, по-настоящему. В доме у Харальда, в его бане, хотя бы золу настаивали…

Рядом мылся Харальд, фыркая и шумно расплескивая воду.

А когда вышли в предбанник, где горел светильник, принесенный неизвестно кем, на стене, на деревянных колышках, уже висела бабья одежда. Дорогая, из красной ткани, шитой серебром. Рядом плащ на меху, пышном, серебристо-белом.

И мысли у Забавы побежали быстрой речкой. Еще когда шла за Харальдом, сбиваясь на бег и оступаясь, разглядела, что идут по городищу. Обнесенному высокой стеной, не деревянной, как в Ладоге, а каменной.

Еще тогда подумала — кто здесь живет? Но тут же вспомнила далекие крики, что слышала прошлой ночью, сидя на корабле. Поняла со страхом — уже не живет, а жил.

Но тогда эти мысли Забава от себя отогнала. Харальд еще до этого, через бабку Маленю, сказал, что ждет нападения. Выходит, не он первый начал…

Да и не хотелось о таком думать.

А сейчас от вида бабьих нарядов ее затошнило. Жива ли еще хозяйка платья? Что с ней сталось?

Харальд что-то сказал, повелительно ткнул рукой в сторону колышков. Тут же, отвернувшись, потопал к лавке у двери, где лежала стопка чистой, аккуратно сложенной одежды.

Забава глянула тоскливо ему в спину. Опять ведь рассердится…

И метнулась к лавке мимо него, торопясь ухватить рубаху и порты, в которых пришла.


Он поймал ее, не глядя — в охапку, едва она попыталась проскочить мимо него. Глянул с удивлением, развернул, подтолкнул к колышкам у банной дверки, где висели тряпки, принесенные Кейлевом для нее. Сказал, не повышая голоса:

— Одевай.

Добава замотала головой. Глянула с ужасом, отступая назад.

— Хочешь голой пойти? — уже погромче спросил Харальд.

Расслабленное благодушие, в котором он пребывал после бани, еще не ушло. И терять его не хотелось.

Добава, прикрываясь руками, просящее вскинула брови, наморщила лоб. Что-то заговорила, указывая на тряпки, в которых пришла — и уложила на лавку, раздевшись…

Харальд шевельнул бровями. Если принять это как непослушание, придется дать затрещину. Тем более что он обещал ей, что в следующий раз накажет. Еще тогда пообещал, в Хааленсваге, через старуху-славянку.

Но наказывать Добаву не хотелось. Особенно после того, как заявился к ней с пылающей мордой на лице. После того, как ее швырнули на драккар — ему на поживу, как кусок мяса. А она помогла ему очнуться…

И после бани.

Придется этого не заметить, подумал Харальд не слишком довольно.

Он отвернулся и начал неторопливо одеваться. Застегнул наборный пояс, поглядел на Добаву, уже успевшую одеться — и стремительно шагнул к колышкам.

Содрал плащ, накинул ей на голову, закрутил свободную полу вокруг тела, пеленая руки. Тут же закинул себе на плечо, пока она не успела выпутаться.

Под конец он еще и звучно шлепнул Добаву по заду, довольно подумав — ну хоть какое-то наказание. Подхватил свободной рукой секиру, пнул дверь.

Снаружи уже ждал Кейлев.

— Пока все тихо, ярл, — объявил он, покосившись на его ношу. — И парни Убби тоже угомонились. Он сам их из женского дома выставил…

Наверняка там были не только парни Убби — но и мои, молча подумал Харальд. Право хирда на отдых после штурма соблюдено…

Он кивнул и молча зашагал к своему драккару, идя уже напрямую, по дороге, спускавшейся к берегу от ворот.


На следующее утро Харальд проснулся, как только небо начало бледнеть. Встал, торопливо завязывая штаны.

И, потянувшись за поясом, покосился на Добаву, спавшую под покрывалом, привезенным из Хааленсваге.

Но на том самом плаще, от которого она так яростно отказывалась в бане.

Лечь на него девчонка так и не пожелала, так что пришлось ей помочь. Ну и дальше продолжать, пока та не уснула от усталости.

Харальд подхватил секиру, уложенную перед занавесками, вынырнул из чулана.

Палуба была пуста. Он оглянулся — на корме соседнего драккара замерла фигура викинга, глядевшего на фьорд. Тихо плескалась вода о борта кораблей…

Подожду, решил Харальд, пока не проснется Кейлев. Старик все равно сразу же прибежит на берег, высматривать своего ярла.

Он подошел к носу, опер секиру о палубу, утвердил на рукояти обе руки и задумался.

Скоро будут сутки, как Гудрем должен был вернуться из Фрогсгарда. Судя по всему, снова напасть на Йорингард он так и не решился. Почему? Испугался рассказов своих людей, сбежавших и добравшихся до него?

Могло быть и так — особенно если Гудрем узнал, что стрелы с кровью Ермунгарда, летевшие в Харальда уже на берегу, не подействовали.

К тому же той ночью вид у него самого был такой, что сбежавшие викинги должны были рассказать Гудрему сказки одна страшней другой. И тот мог сообразить — к нему лучше не лезть…

Или все проще? Ермунгард, его хозяин, дернул за поводок — и запретил снова соваться к сыну?

Харальд обвел взглядом крепость. Где-то на задах кукарекнул петух, встречая зарю, глухо замычала корова.

Йорингард будет понемногу возвращаться к жизни, мелькнула у него мысль. Но если он уйдет отсюда — эти укрепления снова кто-нибудь захватит. Тот же Гудрем может вернуться, услышав, что берсерк вернулся в Хааленсваге.

Хочу я или нет, с сожалением подумал Харальд, но мне нужно решать. Или я остаюсь по-прежнему берсерком, который на зиму запирается в своем поместье — но в том-то и дело, что спокойно отсидеться в Хааленсваге ему, похоже, больше не дадут…

Или берсерк Харальд станет кем-то большим. Вот только кем?


Кейлев появился на берегу, когда небо за Йорингардом уже начало алеть. Харальд, спустившись к нему по сходням, бросил:

— Пошли людей на драккар, сторожить.

Потом дождался, пока его приказ не будет выполнен. Проводил взглядом четверку викингов в полном вооружении, пробежавшихся по сходням — и отправился проверять посты на стенах. Заодно и крепость надо было осмотреть при свете дня.

Обратно на берег он спустился не скоро. Размялся, лениво помахав мечом с парой своих людей…

А затем вернулись лодки, посланные Кейлевом к рыбакам. И принесли вести.

Драккары Гудрема видели уходящими на юг, в сторону южного Нартвегра, где располагалась собственная крепость Секиры, Велинхелл.

— И что теперь? — жизнерадостно спросил Убби, спустившийся на берег как раз перед возвращением лодок.

Харальд кинул взгляд на его руку. Пальцы посветлели, но торчали так, что становилось ясно — правой рукой Убби больше владеть не будет.

— Теперь будем решать, — медленно сказал Харальд. — Ты, Кейлев. И ты, Убби. В последнее время тут, в северном Нартвегре, стало неспокойно. И у меня теперь много драккаров. Которые нет смысла вести в Хааленсваге. Йорингард — крепость, рассчитанная на много хирдов. Пусть и построили ее… скажем так, без ума. Так что я думаю остаться здесь. По крайней мере, на эту зиму.

Оба викинга заулыбались. Кейлев торопливо сказал:

— Оба моих сына придут сюда, чтобы служить тебе, ярл. Надо будет послать весточку тем из наших, кто сейчас сидит дома. Думаю, кто-то наверняка явится, пусть и не сразу…

Харальд кивнул.

— Пошлем. Правда, у них есть семьи, так что не все захотят их покинуть. Дальше. Здесь, в крепости, еще остались воины конунга Ольвдана? Те, кого Гудрем взял в плен?

Кейлев глянул на Убби. Тот ответил:

— Всех, кто выжил, Гудрем увез во Фрогсгард. Хотел продать на торжище, вместе с бабами Ольвдана. Хотя какие из них рабы. Разве что шведы купят, на жертвенное дерево вешать…

— Значит, надо послать весточку и во Фрогсгард, — тяжело сказал Харальд. — Дать знать людям оттуда, что мы выкупим всех воинов Ольвдана. Но если кто-нибудь решит придержать у себя людей конунга, надеясь на более богатый выкуп — тех мы накажем. Кроме того, пусть знают, что я приму любого человека из округи, который пожелает встать под мою руку.

А среди них, подумал Харальд, наверняка найдутся и те, кто придет, чтобы посылать вести Гудрему. Возможно, он сумеет это использовать…

— В общем, так, — закончил он. — Ты, Кейлев, отправишься в Хааленсваге. Возьмешь с собой человек двадцать из наших. Еще тридцать человек тебе даст Убби. Зайдешь во Фрогсгард, потом поплывешь в Хааленсваге. Заберешь кое-кого из рабов, и часть наших припасов. Еще я хочу привезти сюда своих псов.

— Тогда придется сходить два раза, ярл, — практично сказал Кейлев. — А что ты решишь насчет Хааленсваге?

— Мое поместье перезимует на этот раз без меня, — равнодушно ответил Харальд. — А там посмотрим… теперь ты, Убби. Какой вергельд ты хочешь за свое увечье?

— Ну, — тот замер, что-то прикидывая. — Сто марок серебром — или место хирдмана на одном из твоих драккаров, ярл.

— Без правой руки? — удивился Харальд.

— Щит моя правая еще держит, — уверенно заявил Убби. — Особенно если подтянуть ремни как надо. А драться я могу и левой. Всегда мечтал побыть хирдманом…

Харальд, поразмыслив, кивнул.

— Пусть будет так. И ты, Кейлев. Выбирай для себя драккар.

Со своими вроде бы все решил, подумал он. Завтра-послезавтра он рассчитается с воинами… и станет уже не таким богатым ярлом, каким был раньше. Зато он будет свободным ярлом, не служащим никому. Это тоже кое-что.

А потом надо будет как-то выманить Гудрема — или самому напасть на Велинхелл. И хорошо бы поговорить с Кровавой Секирой перед его смертью…

Потому что своему отцу, как выяснилось теперь, он не может доверять.


Проснулась Забава на том самом плаще — и скатилась с него, точно белый мех обжег ей кожу. Поспешно натянула штаны, которые Харальд-чужанин ночью с нее стащил, забилась в угол.

И, сидя там, вдруг вспомнила, как он когда-то ей сказал через бабку Маленю — для его народа такие, как она, добыча. Выходит, не только такие, как она.

Ладно хоть, на берегу больше не кричали.

И что теперь будет, думала Забава безрадостно. Харальд вернется домой? Или поплывет еще куда-то?

Потом ей вспомнилось, как бабка Маленя говорила — главное для тебя дожить до весны, а там хозяин в походы уйдет. Получается, до весны еще далеко, а он уже в походы ходит? И ее с собой взял, не оставил…

Забава подтянула к себе колени.

А еще бабка Маленя говорила, что Харальд-чужанин не человек, а зверь в человечьей шкуре.

Может, светящаяся морда, которую она видела, и есть тот зверь, что в нем сидит? Правда, потом эта морда сгинула, погасла. А что, если в следующий раз она не уйдет?

Забава прерывисто вздохнула, обняла подобранные колени покрепче, собравшись в комок. Замерла, глядя на плащ.

За себя, за смерть свою будущую Харальда-чужанина она уже простила. Только боли под конец побаивалась.

Но теперь ей было жалко хозяйку плаща. Вряд ли она отдала его по доброй воле. А может, ее и в живых уже нет? А Харальд-чужанин руку к этому приложил…


Когда Харальд вернулся на драккар, чтобы забрать Добаву и отвести ее в новые покои — одну из опочивален в главном доме Йорингарда — она опять сидела в углу.

На этот раз он сразу закинул ее на плечо и понес. Не говоря ни слова. Так и воины не будут болтать о том, как их ярл водит свою рабыню за ручку. И быстрей выйдет…

А еще — так у нее не будет возможности опять проявлять непослушание.

Он сгрузил ее с плеча в своих новых покоях, посмотрел на двух рабынь, которых Кейлев отобрал для девчонки перед тем, как отплыть в Хааленсваге. Крепкие, немолодые. И не знающие славянского языка — это условие он сам поставил Кейлеву.

Чтобы ни одна не проболталась о том, что происходило в Йорингарде после штурма.

— Будете прислуживать, — коротко объявил Харальд. И кивнул на Добаву: — Ей. Если она на вас пожалуется или я сам замечу непочтительность — придушу обеих. И найду новых. Если с ней что-то случится — уже не придушу, а убью медленно. Сначала переломаю все кости. Потом оторву пальцы. Раны буду прижигать, чтобы кровью не истекли…

Рабыни испуганно закивали, глядя на него с ужасом.

— И не болтать, — тихо добавил он. — Ни о чем. Нигде. Ни в рабском доме, ни еще где-то. Узнаю — сразу с костей и начну.

Харальд отвернулся от дрожавших женщин, посмотрел на насупившуюся Добаву. Подумал — придется пока подержать ее тут взаперти. Если Гудрем узнает, как много она для него значит, рано или поздно девчонку убьют.

Он уже собирался выйти, но вдруг поддался внезапному порыву. Сгреб, поцеловал, запрокидывая светловолосую голову и раздвигая упрямо сжатые губы…

А потом вышел, хмурясь. Хуже всего было то, что Харальд начал ощущать себя уязвимым из-за нее.

И лишь одно немного утешало — удовольствие, которое он получил, пока впивался в мягкий припухлый рот.

Трое воинов, стороживших дверь в покои, прижались к стенке, когда хмурый ярл прошел мимо. В полумраке прохода ярко сверкнули серебряные глаза.


Кейлев вернулся через три дня. Харальд, которого предупредила струйка дыма, поднявшаяся над скалами — теперь там опять стояла стража, выставленная уже им — встретил свой драккар на берегу.

Первым по сходням сбежал Кейлев. И Харальд почти не удивился, когда следом за ним спустилась Рагнхильд. Легко прошагала по берегу, подошла к нему.

Убби, стоявший у Харальда за плечом, восторженно присвистнул.

Харальд, глянув на Лань, снова перевел взгляд на Кейлева.

— Я привез всех, кого ты велел забрать, ярл, — поспешно сказал тот. — И часть припасов. Рабы в Хааленсваге сейчас сколачивают клетки, чтобы было в чем перевезти собак. Мастер Йорген согласился пожить этой зимой в твоем поместье. Торквиль, кузнец, обещал ему помочь, если кто-нибудь из рабов вдруг заартачится. Только Йорген велел передать, чтобы ты прислал трех помощников — если новый драккар к весне тебе все-таки нужен…

Харальд молча кивнул в сторону Белой Лани.

— Ольвдансдоттир, ярл, присматривала за твоим поместьем, пока нас не было, — сообщил старик с ноткой неуверенности в голосе. — И не позволила рабам своевольничать. Когда мы пришли, в Хааленсваге все было в порядке. Скотина, твои псы… даже лошади вернулись. И никто из рабов не сбежал — под ее присмотром. Поэтому, когда она попросила отвезти ее к тебе, мы согласились.

А я-то надеялся, подумал Харальд, что Рагнхильд уйдет к своей родне в Мейдехольм. Соберет все, до чего не добрался Кейлев, и сбежит.

Не повезло.

И что теперь с ней делать? Не хирду же отдавать.

— Я пойду, ярл? — спросил умный Кейлев. — Мне еще за разгрузкой приглядывать. И в обратную дорогу собираться.

Харальд еще раз кивнул, но уже отпуская. Следом за Кейлевом по берегу тихо утопал Убби.

Рагнхильд, как только они остались одни, объявила:

— Приветствую тебя, ярл. Я уже знаю, что стало с моими сестрами после того, как ты взял Йорингард.

— И сама пришла за тем же? — проворчал он.

Но тут же подумал — такую смелость нельзя не уважать… и даже интересно становится, что она опять задумала.

— Я пришла поговорить с тобой, — просто ответила Рагнхильд. — Одно дело — изнасиловать женщин, взяв крепость… это делал мой отец, делали и мои братья. Другое дело — решить, что с ними делать потом. Рабыни из моих сестер выйдут неважные. К черной работе они не приучены.

Она замолчала, глядя на него кротко, влажным взглядом.

— И что ты предлагаешь? — не выдержал наконец Харальд. Покосился на свой драккар.

На берег по сходням уже свели Кресив и старуху-славянку. И если насчет первой ему нужно было отдать кое-какие распоряжения, то со второй он хотел поговорить.

— Наша родня найдет людей, которые возьмут их как свободных наложниц, — объявила Рагнхильд. — Мои сестры молоды, красивы. Думаю, кто-нибудь из простых людей даже захочет взять их в жены. То, что было, забудется. Рано или поздно. А мои сестры все равно останутся дочерями конунга. Их дети будут внуками конунга. Для незнатных людей это — большая честь…

Вот и хорошо, подумал Харальд. Несколько раз на глаза ему уже попадались девки, с трудом ковыляющие по двору. И если о них есть кому позаботится — пусть убираются.

Конечно, по весне можно было отвезти их на торжище в датские земли, продать там купцам с юга. Но ему этого делать не хотелось. Одно дело — позволить хирду получить свое после драки, другое — после всего еще и торговать этими девками…

— Согласен, — нетерпеливо сказал он. — А для себя что ты хочешь тут получить, Рагнхильд Белая Лань? Такие, как ты, не могут не думать о себе.

И тут она его удивила, сказав:

— Мне, как и моим сестрам, родня найдет мужа. Или человека, которому я стану наложницей. Позволь мне пока пожить в женском доме твоей крепости, вместе с моими сестрами. На время, пока не найдется тот, к кому я уеду…

Харальд молчал, глядя на нее.

Ее рассказ о побеге и убитой ей наложнице Гудрема оказался правдой — это подтвердил Убби. И тогда, в бане, Лань не врала. Она не была подослана к нему Гудремом…

Но почему-то каждый раз упрямо лезла к нему.

— Не боишься? — коротко спросил наконец Харальд. — Если мои воины начнут ронять слюни, глядя на тебя, я их вытирать не побегу. И охранять тебя не стану.

— Ну, может, один из них и станет моим мужем, — ответила она.

— Даже так… — насмешливо протянул Харальд. — Не ярл, обычный воин?

Рагнхильд вдруг вскинула голову. Объявила громко — на весь берег:

— После того, как ты взял Йорингард с одним хирдом, ты уже не можешь быть просто ярлом. Теперь ты — конунг Харальд, Харальд Кровавый Змей, как тебя уже назвали люди. И если сам ты не назовешься конунгом, они сделают это за тебя. Ну а те, кто поведет в бой хирды при новом конунге, рано или поздно сами станут ярлами…

Харальд нехотя улыбнулся.

— Так ты решила сама сделать для себя ярла, Рагнхильд? Слепить его из простого викинга? Хорошо, оставайся. А я посмотрю, как это тебе удастся.

Он прошел мимо нее, спеша к Кейлеву, стоявшему возле драккара. Покосился на Убби, замершего рядом со стариком и жадно глазевшего на Рагнхильд.

Подумал — попадись она Убби и его людям в тот день, разделила бы судьбу своих сестер. Но ей повезло. А безумие того дня кончилось.

Хотя Рагнхильд, пожалуй, смогла бы выкрутиться даже тогда…

— Вот эту, — приказал Харальд Кейлеву, с ходу махнув рукой в сторону Кресив, — поселишь в покои рядом с моими. Обыщи все сундуки в Йорингарде. Самые дорогие платья — ей. Лучшие плащи — тоже ей… и чтобы еду этой бабе приносили только на серебряных тарелках. Как мне. Приставь к ней двух рабынь. Но не славянок. Чтобы не могли с ней болтать.

— Как скажешь, ярл, — Кейлев посмотрел в сторону красивой рабыни уже по-другому. Неужели ярл устал от своей светловолосой, пока его самого не было в Йорингарде? Или случилось что-то еще?

Вот и ладно, подумал Харальд, отступая от Кейлева. Пусть все смотрят на красавицу Кресив, каждый день гуляющую по двору в роскошной одежде — и видят, кого выбрал для себя ярл. Надо будет еще набрать золотых безделушек из казны Гудрема, и дарить их Кресив по одной.

Чтобы все понимали — вот его избранница. Он с ней щедр, и он ей открыто благоволит.

А девчонка пусть ходит в платье простой рабыни. Никакого золота — во всяком случае, пока он не покончит с Гудремом. К тому же она сама отказалась и от шелков, и от украшений…

И все это он теперь использует, чтобы отвлечь от нее внимание.

Конечно, болтать будут все равно, особенно рабыни. Возможно, даже те, кого он приставил к Добаве. Если, конечно, осмелятся. Но слова рабынь — одно, а блеск золота на плечах и высокой, налитой груди Кресив — совсем другое.

Главное, чтобы темноволосая выходила во двор в середине дня. Так, чтобы все ее видели. А Добава — или утром, или вечером. Но всегда в разное время.

Харальд довольно шевельнул бровями. По губам скользнула тень улыбки.

Маленя, со страхом смотревшая на подходившего ярла, задышала ровней. Вроде бы не сердится, даже чем-то доволен.

— Ты, — негромко бросил ей ярл Харальд, — иди за мной.

Он зашагал к главному дому, старуха заковыляла следом.

Дорожка, ведущая к воротам крепости, сейчас была пуста. Все, кто высыпал на берег встречать пришедший драккар, уже разошлись — или отсыпаться перед стражей, или поглазеть на Рагнхильд, идущую к женскому дому.

Так что Харальд, не боясь, что его услышат чужие уши, бросил через плечо:

— Знаешь, почему я тебя не убил, несмотря на твою болтливость? И почему велел привезти сюда?

Бабка Маленя, припомнив, что проговорилась Забаве о привычке ярла убивать своих баб, оступилась на камне. Сказала, заикаясь от страха:

— Не… не знаю, ярл.

Харальд остановился, развернулся, окинув взглядом фьорд. Тот лежал между скал широко раскинутым куском серо-голубого шелка. По небу бежали частые облака — быстро, торопливо.

Погода меняется, подумал он. К вечеру на море будет шторм. Возможно, Кейлев не сможет завтра уйти в Хааленсваге.

Старуха замерла на полушаге, согнувшись в поклоне.

Может, запретить ей учить Добаву языку, мелькнула у Харальда мысль. Чем меньше девчонка знает — тем меньше морщится. И тем меньше проявляет непослушание.

С другой стороны, может, если она начнет его понимать, ему удастся хоть что-то ей втолковать? Там, в Хааленсваге, когда он пригрозил, она вроде бы поняла. И даже на какое-то время присмирела.

А потом смотрела на него с жалостью… Харальд едва успел подавить вылезшую на лицо улыбку. Совершенно ненужную сейчас. Сказал строго:

— Ты мне нужна, чтобы девчонка уяснила — она должна меня слушаться. Постарайся втолковать ей это. Говори Добаве об этом с утра до вечера… и еще кое-что. Если она начнет спрашивать тебя о том, что случилось здесь в крепости, когда я ее захватил — ты ничего не знаешь. Был бой, но ты его не видела. Тебя привезли только сегодня, и ты ничего не слышала. А теперь пошли. Переведешь ей то, что я хочу сказать.

Он развернулся, зашагал к главному дому. Влетел в свою новую опочивальню, бросил рабыням, сидевшим по сундукам, как куры на насесте:

— Вон.

И за плечо втащил внутрь старуху. Задвинул засов.

Потом посмотрел на Добаву, сидевшую на кровати и мрачно глядевшую на него. В руках какие-то нитки — плетет что-то? Сама нашла себе занятие, это хорошо.

Все эти три дня, после того, как он поселил Добаву в своей новой опочивальне, Харальд с ней не спал. И не только потому, что хотел показать свое недовольство, но и потому, что в крепости осталось слишком мало народу.

А главное — не было Кейлева. Убби служил у него недавно, и Харальд, хоть и доверял бывшему ветерану Хрорика, но полагаться на него полностью пока остерегался.

Так что половину ночи он мотался по стенам, вставая перед рассветом. Спал урывками на драккаре — в покоях, за толстыми бревнами, тревогу можно и не расслышать. А над водой звук летит далеко.

К Добаве он забегал вечером, чтобы проведать — и выгнать рабынь на ночь. Еще чтобы проверить стражу, поставленную им у дверей опочивальни. В обед заходил взглянуть, как она…

И все.

Похоже, Добава так ничего и не уяснила — потому что смотрела на него так же хмуро, как смотрела все эти три дня.

— Переводи, — приказал Харальд, не глядя на старуху. — Скажи, Добава — в ваших краях мужа и господина встречают так же? Недовольным лицом и злым взглядом?

Он встал у изножья кровати, сгрузил на пол секиру, с которой в эти дни не расставался. Глянул сурово…

И получил в ответ почти такой же суровый взгляд.

— Она говорит, ты ей не муж, — всхлипнув, просипела старуха. — А только господин.

Разбаловал я ее, с сожалением подумал Харальд. А как быть? До сих пор помнилось, как она к краю скалы бежала…

И как он сам пришел к ней с сияющей мордой на лице.

Тут нужно давить так, чтобы не сломать, решил он. Чтобы не оказалось потом, что прийти уже не к кому.

— Господина, — угрожающе сказал он, — положено встречать даже ласковей, чем мужа. Теперь мы будем жить здесь. Тут, в этой крепости — где много народа и много глаз. Здесь будут следить за мной и за тобой. Добава… помнишь, я обещал тебя ударить, если снова не послушаешься? Помнишь? Отвечай.


Убивец бабий, думала Забава, слушая, как бабка Маленя сбивчиво пересказывает ей слова Харальда.

Сердце у нее гулко стучало. Бабы, которых к ней приставили, смотрели на нее испуганно, в ноги кланялись. И все время порывались то плечи растереть, то в новую одежду переодеть. Приносили какую-то воду с душистым запахом, обтирали — все с поклонами, с испуганными взглядами.

Но из опочивальни не выпускали. И на слова ее не отвечали.

Забава понимала, что страх этот не перед ней, а перед Харальдом. И одежда, что ей приносили, тоже от кого-то…

Похоже, он себя тут уже показал, думала она. Да так, что баб, к ней приставленных, от одного взгляда на него шатает.

Может, Харальд даже начал баб здесь убивать — но других. А ее пока бережет.

От этой мысли ей стало не страшно, но тоскливо.

— Ответь ты ему, девонька, — задыхаясь и пришептывая, попросила бабка Маленя. — Он ведь теперь не только там, где мы жили, хозяин — но и здесь, в этом городище. А оно не маленькое, я по нему уже прошлась. Разве можно, чтобы какая-то рабыня его не слушалась, да еще и не отвечала? Убьет ведь…

— Да он по любому меня убьет, — тоскливо сказала Забава. — Так и так. Днем раньше, днем позже.

Следом она поглядела на Харальда.

Тот стоял, держа одну руку на рукояти громадного топора, без которого в последнее время не появлялся. Смотрел на нее сверху вниз…

— Спроси у него, — велела вдруг Забава.

И, отложив поясок, который плела из ниток, найденных в одном из сундуков, встала. Быстро подошла к Харальду — в два стремительных шага.

— Что с бабами, которые тут жили, стало? А еще скажи — то, что он с их тел содрал, я носить не буду.

Договорив все это, Забава испугалась собственной храбрости — а может быть, неразумности? И застыла.

Харальд вдруг улыбнулся. Сказал что-то медленно.

— Бабы здешние все живы, — торопливо перевела бабка Маленя. — Все до одной. Просто он их держит сейчас взаперти, чтобы не попадались мужикам на глаза. Как и тебя, горемычную. Ты ведь тоже взаперти сидишь?

И неизвестно почему, но Забава ему поверила.

— А что до одежды — тебе сегодня же принесут ткань. Такую, к которой ты привыкла. Не хочешь чужой одежды — шей свою. И он спрашивает, что еще ты хочешь знать?

Где ты спал все эти дни, хотелось ей спросить.

Но на это, понятное дело, она не решилась.

— А место это, городище… — Забава запнулась.

Зачем только спрашиваю, подумалось вдруг ей. И так все ясно. Но она все-таки договорила:

— Он с боя взял? Сам налетел — и захватил? Зачем?

Харальд выслушал то, что сказала ему бабка Маленя. Глянул на Забаву насмешливо, проговорил что-то.

— Это место захватили еще до него, — бабка Маленя уже не задыхалась — может, потому, что успела отдышаться, а может, потому, что в голосе у ярла больше не звучала угроза. — Он его только отбил. А поскольку хозяина здешнего убили еще до него, как и людей хозяйских — хозяином здесь отныне будет он, ярл Харальд. Чтобы в этой округе стало тихо. И люди зажили спокойно под его рукой и защитой. Чтобы он сам не ждал отсюда нападения.

А раз так, растеряно подумала Забава, то и выходит, что она взъелась на него без дела. По глупости. И по дурному.

Ни за что, как тетка Наста на нее саму.

— Он опять спрашивает, — тихо проговорила бабка. — Помнишь ли ты, как он обещал ударить тебя за непослушание?

Провинилась, так отвечай, мелькнуло в уме у Забавы. Чтобы не судила человека не подумав, как ее саму всегда…

Она виновато глянула на Харальда, сейчас спокойно смотревшего на нее с высоты своего роста.

— Помню. Он в своем праве. Пусть наказывает.

И подошла еще ближе. Чуть повернула голову, подставляя щеку. Отвела взгляд…

Но он не ударил. Только что-то сказал — негромко, придушенно.

— Обещал вечером наказать, — перевела бабка Маленя. — А сейчас велел садиться за шитье. Ткани скоро принесут.

Харальд, подхватив свой топорище, уже выходил.


Пока Рагнхильд плыла по двору, жадные мужские взгляды чувствовала всем телом. И шла мягко, скромно глядя себе под ноги. Не позволяя себе ни лишнего жеста, ни лишнего взгляда.

Только захлопнув за собой дверь женского дома — за которой стоял теперь на страже один из викингов Харальда — она вскинула голову и выпрямилась. Крикнула:

— Ингеберг. Сигрид. Сестры.

Из маленьких опочивален, рядами идущих справа и слева, начали появляться женщины. Двигались они неловко, ноги переставляли так, что становилось ясно — каждую насиловали, и не по разу.

Сердце у Рагнхильд сжалось, но на лице не дрогнула и жилка. Тут были не только ее сестры, но и жены хирдманов ее отца. Их дочери…

Она дождалась, пока вокруг соберутся восемь ее сестер. Спросила, оглянувшись:

— А где Сиври и Грюдвелл?

Одна из сестер, ее любимица, Сигрид, тихо сказала:

— Они же самые маленькие были… Гудрем, когда ты сбежала, их зарубил. Сказал, что у него нет желания дожидаться, пока они вырастут, чтобы улечься на его ложе — а за твой побег и то, что ты сделала, кто-то должен заплатить.

Я тоже заплачу тебе, Гудрем, молча поклялась Рагнхильд. Когда-нибудь. И тебе, и всему твоему роду. Самой кровавой платой.

Потом, вздохнув, сказала:

— Как вы? Ингрид, тебя вроде бы не тронули? Шагаешь, смотрю, ровно.

— Ее и Трювви оставили для ярла Харальда, — сморщившись, доложила Сигрид. — Поскольку Гудрем так и не успел взять их к себе на ложе…

— Значит, вы девственницы? — Рагнхильд глянула на Трювви и Ингрид.

Две девственницы, это уже кое-что, мелькнула у нее мысль. К тому же их оставили для Харальда. Может, он все-таки женится на одной из дочек конунга? Это будет подобающий брак, учитывая, что девушка нетронутая…

Ингрид и Трювви молча кивнули.

Нет, Трювви Харальда не очарует, подумала Рагнхильд, присматриваясь к этим двум. А вот Ингрид может.

— Как вы сейчас живете? — спросила она. — Вас хорошо кормят?

Сигрид скуксилась еще больше.

— Не все ли равно, как и чем нас кормят. Все равно мы теперь рабыни…

— Не совсем, — объявила Рагнхильд. — Ярл… то есть теперь уже конунг Харальд, позволил отдать вас замуж. Или найти мужчин, которые возьмут вас как свободных наложниц. Потому теперь вы должны привести себя в порядок. Отлежаться, снова стать чистыми и красивыми дочерями конунга…

— Да как мы ими станем? — со всхлипом спросила Ингеберг. — Эти проклятые рабыни… они даже не заглядывают сюда теперь. Нам приходится самим выносить ведра с нечистотами. Ходить на кухню за едой. Сигрид попыталась призвать рабынь к порядку, она даже сходила в рабский дом. И знаешь, что ей ответили? Что им досталось не меньше нашего. И что теперь мы тоже рабыни, так что можем и сами заботиться о себе. Они же не просят нас вынести за ними ведро с нечистотами.

Рагнхильд прищурилась. Махнула рукой, обрывая жалобы и всхлипы сестер. Твердо сказала:

— Все они еще поплатятся за свою наглость. Я научу этих рабынь уважать свободных женщин. А пока — молчите. И радуйтесь тому, что есть. Вы живы, ваши лица не изуродованы, вам дают еду на кухне. Это уже кое-что. Пересмотрите свои сундуки. Спрячьте под тюфяки на кроватях свои самые красивые платья…

Как раз в этот момент и пришел Кейлев — потрошить их сундуки.


Дуреха, подумал Харальд, выходя из комнаты. И он еще раздумывал, учить ли ее языку. Конечно, учить. Если она с такой легкостью верит ему на слово…

С другой стороны, он, можно сказать, и не соврал. Просто не рассказал ей всю правду до конца. О том, что женщины в поместье едва ноги таскают после его хирда. И может, кто-то из них еще и умрет. Он, собственно, пока что не совался ни в женский дом, ни в рабский. Со временем за всем этим будет приглядывать Кейлев или кто-нибудь еще. А он здешним подолам не сторож…

Но больше всего Харальду понравилось то, что девчонка так и не спросила о морде, горевшей на его лице после штурма. Не хочет говорить о нем при старухе?

И пусть сам он об этом не беспокоился — знал, что рано или поздно той выболтают всю правду о штурме другие рабыни — но то, что Добава промолчала, не став расспрашивать его через чужого человека, было хорошо. Она не глупа. Научить бы еще девчонку побольше думать о себе, не замечая того, что замечать не положено — и не принято…

Харальд глянул на двух баб, поджидавших в коридоре. Указал кивком на дверь, за которой сидела Добава. Те рванулись вперед, столкнувшись в проеме.

Потом он повернулся к паре воинов, стороживших проход. Подумал — Кресив вот-вот приведут.

— Сейчас сюда придет моя женщина, — объявил Харальд.

И выждал, давая воинам возможность сначала ухмыльнуться, а потом стереть ухмылки с лиц. Указал рукой на дверь опочивальни у выхода.

— Скажете, я приказал поселить ее там. И помните — с головы моей бабы не должен упасть и волос. Наружу ее выпускать только раз в день, после обеда — но при этом охранять. Один из вас всегда должен находиться при ней. Двое — сторожат вход на хозяйскую половину. Во дворе к ней никого не подпускать. Ни баб, ни мужиков.

Он помолчал, давая парням время запомнить его слова. Пусть считают, что ярл бережет свою бабу от всего — даже от других баб…

Потом нахмурился, сказал строго:

— Все ясно? В ее опочивальню пускать только тех рабынь, что к ней приставят. Больше никого. Саму выпускать один раз в день, под вашим присмотром. Головами отвечаете. Дверь закрыть, засов снаружи задвинуть. И передайте это тем, кто вас сменит.

Сделано, подумал Харальд, выходя из главного дома. Воины будут меняться, рано или поздно через этот проход пройдет весь хирд.

И воины начнут болтать о том, как ярл бережет свою темноволосую бабу. Ему останется только смотреть построже и повторять время от времени, чтобы берегли, смотрели, никого не подпускали.

Снизу, от берега, двое рабынь уже вели Кресив. Харальд, чтобы не выдать себя неприветливым взглядом или жестом, поспешно зашагал к воротам.

Он тут больше не нужен. Остальное придумают и без него.

Небо все плотней обкладывало тучами. Ветер крепчал, налетал порывами, каждый раз засыпая двор крупными, с размаху брошенными каплями дождя. Там, за устьем фьорда, начинался шторм.

Кейлев завтра останется в Йорингарде, подумал Харальд. Осенние шторма быстро не стихают, и после них на море еще долго остается крупная зыбь… а значит, сегодня он может отдохнуть.

— Ярл, — закричали от ворот. — Тут еще пару людей Ольвдана привели.

Он зашагал еще быстрей, слизывая с губ дождевые капли.


В главный дом Харальд вернулся, когда серое от туч небо начало окончательно темнеть. Близилась ночь.

Над фьордом шумел ветер. Обдирал с кустов и невысоких деревьев, растущих за стенами крепости, листья, уже начинавшие желтеть. Забрасывал их на эту сторону…

Харальд, пригнувшись, нырнул в невысокую дверь главного дома. Здесь, в Йорингарде, стены домов были бревенчатые, не каменные, как в Хааленсваге. И дверные проемы здесь прорублены низко — не как дома. Так что уже не походишь, не пригибаясь.

Он строго глянул на воинов, стороживших проход. Затем отодвинул засов на двери опочивальни, в которой сидела Кресив, бросил рабыням, как раз сейчас расчесывавшим ей волосы:

— В рабский дом. Завтра вернетесь.

И посторонился, пропуская испуганных баб.

Кресив, сидевшая на краю кровати, с радостным возгласом вскочила ему навстречу.

Харальд задвинул засов изнутри, прислонил секиру к стене. И обернулся. Посмотрел на радостное лицо темноволосой, сел на один из сундуков, стоявших у стены, кивком указал Кресив на кровать…

А сам вытащил из ножен на поясе кинжал.

Темноволосая с испуганным воплем забилась в самый дальний угол постели.

Харальд, не глядя на нее, повернулся к светильнику, стоявшему на полке. Осмотрел пальцы на левой руке, срезал кусок ногтя, надломленный еще утром, когда он разминался со своими людьми перед воротами. Пососал палец, на котором выступила капля крови.

Равнодушно посмотрел на Кресив.

Та сидела, прижавшись спиной к изголовью кровати. Часто дышала, не сводя с него глаз. Высокая грудь вздымалась и опадала. На обтягивавшем ее шелке тряслись отблески от светильников…

Тело, несколько дней бывшее без женщины, напомнило о себе. Ничего, подумал Харальд, тут, за стенкой, светловолосая. И как раз сейчас дожидается его наказания.

Он не сдержал ухмылки, и темноволосая, увидев блеснувший оскал, заскулила.


В опочивальне Кресив Харальд пробыл недолго — ровно столько времени, сколько нужно, чтобы залезть на бабу и отдышаться.

Покончив с ногтем, он немного посидел, глядя то на потолок, то на Кресив. Молча размышляя о том, что в следующие разы встреча с этой бабой вряд ли пройдет так гладко.

Рано или поздно она осмелеет и полезет к нему с поцелуями. А ему пока следует быть с ней осторожным — чтобы рабыни не увидели наутро следов от его рук.

Впрочем, некоторое количество синяков они могут списать на крепкие объятья ярла. Пожалуй, он и это сумеет использовать. Но не сразу. А пока пусть все думают, что ярл Харальд бережет свою женщину от всего, даже от себя. Пользует ее по разу в день, помаленьку…

А светловолосую держит в своей опочивальне как мясо для кровавой потехи.

Решив, что посидел у Кресив достаточно, Харальд встал. Расстегнул пояс, сдернул рубаху, успевшую намокнуть во дворе и теперь слегка подсохшую. Закинул все это себе на плечо — и вышел, подхватив секиру, не оглядываясь на темноволосую. Задвинул за собой засов, одарил воинов, привалившихся к стенке, строгим взглядом. Буркнул:

— Сторожить ее.

И с легким сердцем потопал к своей опочивальне.

Добава шила. Из тканей, которые ей прислали по приказу Харальда — льняное некрашеное полотно и колючая теплая шерсть. Такая, какую он и сам предпочитал.

Когда Харальд вошел, выгнав еще с порога всех трех рабынь, вместе со старухой, Добава встала с кровати, вскинув голову.

Дуреха, снова подумал Харальд, глянув на шитье, отложенное на постель. И на готовую неказистую одежонку, которую она уже натянула — видно, рабыни помогли, работая вместе с ней, в шесть рук.

А ведь могла бы сейчас ходить в шелках. Но вместо этого будет натирать себе кожу грубым полотном.

Впрочем, ему это было на руку.

Добава глядела с затаенным ожиданием. Немного страха, подумал Харальд, разглядывая ее лицо…

И — радость пополам со смущением. Скучала, выходит?

Он швырнул рубаху с поясом на сундук, прислонил туда же секиру. Шагнул к девчонке. Подцепил одной рукой ее подбородок, надавил, приподнимая лицо.

Уставился на Добаву немигающим взглядом.

И тут, видно, воспоминание о том, что он обещал ее этим вечером наказать, ожило у нее в памяти. Девчонка зажмурилась. Судорожно втянула воздух, прикусила губу.

Вот и хорошо, удовлетворенно подумал Харальд.

Он отпустил подбородок, взялся за ее грубое платье, прихватив вместе с ним и рубаху. Рывком сдернул, обнажая всю и сразу.

Потом, отступив, стащил с себя сапоги, косясь на Добаву. Та стояла, не сводя с него глаз и заливаясь румянцем. Но даже не пыталась прикрыться руками. Понимала, что вот оно, наказание — началось.

Хорошо, подумал Харальд, что она больше не жмурилась и не прикусывала губу. Значит, поняла, что все будет не так страшно…

Он уже взялся за свои штаны, но вдруг передумал. Шагнул обратно к Добаве, подхватил подрагивающие руки. Положил их себе на пояс, поверх завязок. И придавил сверху ладонью, давая знать, чего хочет.

Кивнул повелительно, указал взглядом себе на штаны.

Сам он тем временем размышлял — сообразит? И если сообразит, решится ли? Забавно будет посмотреть.

Тонкие ладони, с одной стороны прижатые его руками, задрожали сильней.

Но — сообразила. Правда, съежилась, приподняв плечи. Взгляд синих глаз заметался…

Однако рук не отдернула.

Пальцы девчонки, щекоча ему живот, неловко попытались нащупать завязки. Вниз не спускались.

Мужское копье Харальда, налившееся кровью еще там, за стенкой, сейчас пыталось прорвать ткань. Тоже подрагивало…

И Харальд, решив развлечься, отловил за запястье одну из трясущихся ладоней. Заставил Добаву пригладить навершие своего копья.

От ласки, пусть и вынужденной, его окатило удовольствием. Девчонка залилась румянцем так, что заалели даже плечи.

Ладонь под его рукой дернулась.

Он не отказался бы и дальше продолжить это дело — но тело все настойчивей требовало своего, так что Харальд с шипящим выдохом отпустил ее ладони. Сам рванул завязки на поясе, торопясь, скинул штаны.

И шагнул вперед, обнимая Добаву. Вскинул вверх, притиснул, радуясь ощущению мягкого, послушного тела в его руках. Кожа ее казалась чуть теплым шелком, ласкавшим его собственную шкуру.

Он двинулся к кровати, но замер за полшага до нее. Добава, уцепившись за его плечи, смотрела сверху вниз. Без страха, только со смущением — и счастьем.

А ведь знает, что я своих баб убиваю, шевельнулась у Харальда мысль. Только это, и ничего больше.

Нельзя так смотреть на того, от кого ждешь смерти, это неправильно. Своя жизнь для каждого должна быть превыше всего — золота, славы, прочих радостей. Разве что честь воина может еще что-то значить в этом мире, но не для всех…

А бабе вообще положено дрожать только за себя. И еще немного за жизнь своих сородичей. Вон Рагнхильд это хорошо понимает.

И все же он засмотрелся на Добаву. Даже желание, горевшее в крови, под ее взглядом притихло на пару мгновений.

Под конец она еще и потянулась к нему, доверчиво приоткрыв рот. От быстрого поцелуя у Харальда осталось ощущение, какое бывает от мелкой птахи, пойманной и зажатой в ладони. Быстрый теплый трепет…

А потом желание накатило еще сильней, и Харальд уложил Добаву на покрывала.

Желтоватое сияние светильника вызолотило белое тело, наполовину утонувшее в темном меху.

И Харальд, чувствуя вину — обещал ведь заласкать, а сам думает лишь о том, как бы побыстрей получить свое — улегся рядом. Хрипловато вздохнул.

Затем накрыл ртом ее грудь. Сначала одну, потом другую. Торопливо запустил ладонь между белых бедер. Ласкал там, внизу, протяжными движениями, уже с трудом сдерживаясь. Сам вздрагивал под напором желания…


Забава думала, что Харальд даст ей затрещину, как и обещал. Было обидно — но она понимала, что тот имеет на это право. Ведь предупреждал, а она его опять не послушалась. Хорошо хоть, не прилюдно накажет.

Харальд приподнял ей лицо — не спеша, словно присматриваясь, как бы половчей ударить — и ей вдруг вспомнилась тетка Наста.

Да так вспомнилась, что Забава зажмурилась и прикусила губу, готовясь принять удар. Отвыкла она от такого-то, и теперь было малость страшновато.

Но Харальд бить ее не стал. Вместо этого содрал и платье, и рубаху. Забава сначала даже подумала — может, по телу замахнуться хочет?

А когда он начал стаскивать с себя сапоги, поняла — пронесло. Радовалась до тех пор, пока Харальд не притянул ее ладони к своему поясу. И собственные руки с ее запястий не убрал, придерживая.

И смотрел сияющим взглядом…

Забава, ловя завязки непослушными пальцами, задыхалась от стыда. Лицо полыхало. Потом Харальд надавил, принуждая уже к другому, и у нее по ладони проехался его мужской срам. Руку словно обожгло.

Хорошо хоть быстро отпустил. Разделся до конца сам, обнял, вскинул, держа перед собой, понес к кровати.

Но за шаг до нее зачем-то замер. И тогда она его поцеловала. Не потому, что так и не побил. Просто хорошо вдруг стало.

Дальше Харальд ласкал, и получал свое, как муж от жены. Снова и снова. Так что счастье, плескавшееся в Забаве, понемногу начало переливаться в усталость.

И Забава наконец поняла — вот оно, ее наказанье. Когда уже и сил нет, а от ласки Харальда, тяжкой, безжалостной, никуда не денешься. И снова его дыханье, жар его тела…


Проснулся Харальд, как всегда, перед рассветом. Светильник ночью успел погаснуть. Добава тихо дышала рядом.

Два дня ей будет больно сидеть, мелькнула мысль. И от его поцелуев, от его хватки на белой коже выступят синяки.

Зато ему сейчас было легко и спокойно. Легкая тень стыда шевельнулась — и тут же угасла.

В следующий раз, спокойно подумал Харальд, пусть дважды подумает, прежде чем ему перечить.

Он полежал еще немного, потом встал. В темноте прошелся по опочивальне, собирая разбросанную одежду и натягивая ее на себя. Прихватил секиру, вышел, неслышно ступая.

Засов с той стороны, когда Харальд его задвинул, скрипнул. Надо бы смазать, мельком подумал он.

И, подойдя к стражам, дремавшим возле двери Кресив, но вскочившим при его появлении, буркнул:

— Ту девку, что сидит в моих покоях, тоже стеречь. И еще кое-что. Как только к ней, — Харальд взмахом руки указал на дверь своей опочивальни. — Придут рабыни, пусть отведут ее в баню.

Потом, скривившись, добавил:

— К этой тоже никого не подпускать. Не хочу, чтобы она узнала… — он сделал паузу, давая воинам время, чтобы они сами додумали его слова — ярл не хочет, чтобы его девки узнали, как кончают жизнь все его бабы. Закончил мрачно: — Поэтому, когда она пойдет в баню, один из вас отправится с ней. Светловолосую тоже сторожить. Все ясно?

Харальд дождался трех дружных кивков, и вышел во двор.


После коротких раздумий из всех новых хирдманов Харальда Рагнхильд решила выбрать Убби.

Имена всех четверых она узнала еще в пути, прислушиваясь к разговорам воинов. Убби, Кейлев, Бъерн и Ларс.

Но Убби не просто встал под руку Харальда, когда тот убил его прежнего ярла — он еще и привел к нему девять десятков воинов. А это означало, что к его словам Харальд будет прислушаться в первую очередь.

Дело она решила в тот же день. Просто вышла во двор, и, скромно потупившись, попросила первого попавшегося воина отвести ее к Убби.

Тот находился у ворот — ржал, перебрасываясь шуточками с викингами, стоявшими на страже. Завидев Рагнхильд, Убби молодцевато выпрямился.

Не молод, подумала Белая Лань, подходя к нему. Но и не стар. Лет тридцать шесть или около того. Сумел сообразить во время боя, за кем будет победа, несмотря ни на что — и вовремя переметнулся. Значит, неглуп.

— Я гостья конунга Харальда, Рагнхильд Белая Лань, — мягко сказала она, останавливаясь в двух шагах от Убби.

И с радостью заметила, как лица воинов, стоявших у ворот — включая и самого Убби — вытянулись, став задумчивыми, когда она назвала Харальда конунгом.

— Я прошу тебя о беседе наедине, отважный Убби.

Тот кивнул и молча двинулся прочь от ворот. Шагал он вдоль стены, явно избегая приближаться к домам Йорингарда, рядом с которыми ходили и стояли небольшими компаниями воины, свободные от стражи.

Остановился Убби, только отмахав четыре десятка шагов. Развернулся, жадно глянув на Рагнхильд. Но сказал неспешно, с достоинством, явно пытаясь подражать Харальду — и прочим ярлам:

— Слушаю тебя, Ольвдансдоттир.

Лучший путь к цели — прямой, решила она. И вскинула голову.

— Почтенный Убби… кто я, ты и сам знаешь. Я дочь конунга, которая побывала в наложницах у другого конунга. Жизнь была ко мне жестока… но честному воину я стану честной женой. И когда он сядет на пиру, среди других ярлов, многие ему позавидуют. Потому что очень немногие из их жен смогут сравниться со мной в знатности.

Убби приоткрыл рот, глядя на нее и соображая. Заметил медленно:

— Но дом простого воина не место для дочери конунга.

— Если она сама захочет войти туда, это возвысит и воина, и его дом, — Рагнхильд помолчала, не сводя с Убби небесно-голубых глаз. — Я стану тебе верной женой. Смогу присмотреть за домом, когда ты уйдешь в поход. И…

— Я согласен, — торопливо сказал Убби. — Только у меня уже есть жена. Конечно, она не то, что ты…

— Я буду с ней приветлива, — торжественно пообещала Рагнхильд. — Ты не услышишь женских жалоб, вернувшись из похода. Ни моих, ни ее.

Убби, покосившись на ворота, пробурчал:

— Мне пока что не до пиров.

— Я сама схожу на кухню и прикажу сварить наш свадебный эль. Только… — она опустила ресницы. — Рабыни в крепости отказались слушаться моих сестер. Это меня пугает. Непослушание рабов…

— Я дам тебе человека, — жарко выдохнул Убби. — Рабье мясо должно знать свое место.

Он вдруг шагнул вперед, облапил ее и смачно поцеловал. Тут же вцепился здоровой рукой в задницу, прижимая к своему паху.

Здоров как бык, безрадостно подумала Рагнхильд. Зато готов жениться. И этот шанс нельзя упускать.

Харальду она соврала. Дальние родичи готовы были помочь в разграблении Хааленсваге — но не собирались заботиться о ней или сестрах. Все это придется сделать ей самой. Рагнхильд до сих пор даже не знала, выкупили ее мать на торгах во Фрогсгарде или нет.

— Убби, — тихо выдохнула она, — подожди до свадьбы. И тогда увидишь, как я тебя встречу.

Потом выскользнула из-под его руки и встала в трех шагах.

— Ты обещал дать мне воина.


На следующее утро после того, как Убби согласился взять ее в жены, Рагнхильд отправилась в баню.

Не ту, что для простых воинов, куда заглядывали ополоснуться даже рабыни — а в другую, попросторнее и пороскошнее. В Йорингарде, доме ее отца, стояли две бани. И ее семья всегда мылась отдельно от прочих.

И это правильно, думала Рагнхильд, сидя на лавке, пока две рабыни растирали ей тело жесткими льняными тряпками. Это в медвежьей берлоге, в Хааленсваге, хозяин мылся там же, где и рабы пробегались украдкой — а в доме ее отца все было как положено.

Конечно, те несколько дней, пока она заправляла делами в Хааленсваге, грязное рабье мясо в баню не совалось. Она за этим проследила.

По крайней мере, рабы в поместье Харальда оказались послушными. Что и не удивительно — с таким-то хозяином…

А вот в Йорингарде рабье мясо разболталось. Осмелело настолько, что приравняло ее сестер к себе. Хорошо, что воин, которого дал Убби, вчера сходил с ней в рабский дом. И сразу же вбил в тупые головы этих коров несложные истины — те, кто живет в женском доме крепости, всегда будут выше их. Чтобы с ними не случилось.

А те, кто живет в рабском доме, всегда будут им прислуживать.

Единственное, что ее беспокоило — как на все это посмотрит Харальд. Теперь рабы Йорингарда принадлежат ему. С другой стороны, вряд ли он станет выговаривать Убби из-за таких мелочей. И ему пока что не до этого. У берега слишком много драккаров, а в крепости слишком мало людей…

Рагнхильд блаженно вздохнула. И приказала рабыням, склонившимся над ее телом:

— Почистите мне пятки. Ногтями, дуры, не тряпками. И чтобы содрали все, до мягкой кожи.

Рабыни покорно присели у ее ног. Но тут в дверь предбанника застучали. Следом мужской голос рявкнул:

— Кто там? Все вон.

И блаженная истома с Рагнхильд разом слетела. Она вставала, недовольно сморщилась. Приказала:

— Окатите меня водой, быстро. И одеваться…

В наружную дверь продолжали колотить. Рагнхильд, скривившись еще больше, вышла в предбанник. Спросила, вскидывая руки, чтобы рабыни могли накинуть на нее шелковую рубаху:

— Что случилось? Я Рагнхильд, невеста хирдмана Убби.

Человек за дверью помолчал, потом сказал недовольно:

— Ярл велел, чтобы его баба с утра помылась.

Лицо Рагнхильд мгновенно стало кротким.

— Открой, — быстро приказала она одной из рабынь. Добавила громко: — Пусть женщина конунга Харальда заходит, я уже одеваюсь.

Даже тут, перед рабынями и единственным воином, стоявшим за дверью, Белая Лань продолжала именовать Харальда конунгом. Чтобы и другие начали называть его так же, рано или поздно…

— Ярл приказал, чтобы к его бабе никто и близко не подходил, — буркнули из-за двери. — Она зайдет только тогда, когда все выйдут.

Ольвдансдоттир ощутила легкое изумление. Но лишь на мгновение. Тут же усмехнулась, сообразив все. Харальд не хочет, чтобы очередная девка узнала, как умирают его бабы, и ограждает ее от встреч с теми, кто может что-то сболтнуть ненароком.

Это стоит запомнить.

— Сейчас выхожу, — крикнула она.

Рабыни уже надели на нее платье. Одна накинула ей на плечи меховой плащ, вторая, присев на корточки, натянула теплые сапоги.

И Рагнхильд вышла. Разглядела стоявшую в нескольких шагах от бани светловолосую рабыню, с которой ярл переглядывался тогда, в Хааленсваге — и которая ему улыбалась. Снова ощутила изумление, потому что рядом с девкой стояли сразу три рабыни.

Но одета она была так же, как и в Хааленсваге, в грубые ткани. Или Харальд все еще не простил ее за побег, или…

Тут есть над чем подумать, решила Ольвдансдоттир. С одной стороны, накидка из грубой шерсти и неприглядное платье — а с другой стороны, сразу три рабыни в услужении.

Она отошла от бани, быстро оглянулась. Воин Харальда, приведший сюда рабыню, замер у двери.

Так ее еще и охраняют?

Впрочем, в маленьком войске Харальда сейчас слишком много викингов, никогда не живших в Хааленсваге. Они могут и не знать девку своего ярла в лицо.

Не ярла, а конунга, молча поправила себя Рагнхильд. Надо привыкать именовать его только так — даже мысленно. Чтобы не оговориться потом вслух.

Шагая к себе, она размышляла над тем, где сейчас темноволосая девка конунга Харальда. Если светловолосая одета в рабское отребье — значит, платье и плащи, отобранные у ее сестер, достались другой, темноволосой.


Войдя в предбанник, Забава вдохнула кисло-горький запах дыма.

И обрадовалась. Тело, привычное к синякам, после объятий Харальда не особо и болело. Но вот между ног каждый шаг отзывался легкой ноющей болью.

А тут, глядишь, горячей водой ополоснешься — и полегчает.

Одна из рабынь тут же нырнула в парную, подбросить дров в очаг. Вторая ухватилась за накидку, которую Забава вчера наскоро сшила из двух кусков шерстяного полотна.

— Нет, я сама, — она качнула головой, отступая. Взялась за завязки на плече.

— Стой смирно, — строго сказала вдруг бабка Маленя. — И пусть они тебя обихаживают. Здесь так положено. Радуйся хоть этому, раз уж от прочего отказалась.

Забава упрямо мотнула головой.

— Я не безрукая.

И все-таки разделась сама. Правда, пришлось попрыгать по предбаннику, уходя от рук рабынь, пытавшихся ухватиться схватится за ее одежду. А синяки-то на бедрах ныли…

Бабка Маленя, глядя на это, только качнула головой. Разделась сама, зашла следом за Забавой в баню. С порога мазнула жалостливым взглядом по тонкому телу, на котором красно-лиловым по белому отпечатались руки ярла. Да и не только руки, похоже…

И сказала неспешно, присаживаясь на лавку рядом с Забавой, пока та отпихивала руки рабынь, тянущихся к ней, чтобы растереть жестким льняным полотном:

— Послушай-ка ты меня, девонька. Ярл Харальд из своих лап тебя все равно не отпустит. Ну и радуйся тому, что есть. Ты вон от золота и прочего отказалась — кому лучше сделала? Теперь в дерюжке ходишь.

— А в ней теплей, — тут же ответила Забава. — Я в шелке уже походила — так в нем зуб на зуб не попадает, до того холодно.

— Потому что сверху плащ положено накидывать. Теплый, на меху. Здесь и летом с моря дует так, что до костей пробирает. — Маленя вздохнула.

Сам ярл об этом не догадался — а теперь уж поздно, мелькнула у старухи мысль. Сестре ее, Красаве, и без плаща в шелках хорошо гулялось. Но у той телеса пышные, их никакой ветер холодом не прохватит.

Забава, устав отпихиваться от рабынь, вскочила, убежала к каменке. Встала, согреваясь в волне жара, текущей от пламени. Вздохнула про себя. Вот тут они с Харальдом и мылись… точнее, он ее мыл. А потом она его ослушалась…

Она опять вздохнула. И взялась за косу, чтобы расплести.

Рабыни, скинув в предбаннике шерстяные платья и короткие, по пояс, накидки, теперь стояли рядом с ней в одних рубахах. Потели, дожидаясь, когда она опять вернется на лавку.

— Лучше бы сами помылись, — забывшись, сказала Забава вслух, глядя на них. — Чем за мной-то гоняться.

Бабка Маленя, сидевшая на лавке и растиравшая узловатые колени, только усмехнулась. Бросила вдруг несколько слов на чужанском наречии.

Рабыни тут же испуганными птицами вылетели в предбанник. Вернулись без рубах, зачерпнули бадейку воды из кадушки в углу. Скромненько присели у самого порога — с одной бадейкой на двоих, мыться.

— Чего это они? — изумленно спросила Забава. Оглянулась на Маленю. — Тебя послушались, бабушка Маленя?

— Не меня, а тебя, — пробормотала та, по-прежнему растирая колени. — Я им только перевела, что ты приказала им помыться.

— А что, можно и так? — с любопытством спросила Забава.

И выпустила из рук вторую косу, за которую успела схватиться.

— Чего ж нельзя-то, — степенно ответила Маленя. — Ярл их обеих тебе в услужение отдал. Если они тебя не послушаются, а ты ему на это пожалуешься — знаешь, что с ними будет? Хотя лучше тебе этого не знать.

Про себя старуха подумала — зверь этот, ярл Харальд, и меня накажет, если ты того пожелаешь. Ну да сердце у горемычной девки доброе, зла от нее не жди…

Забава, снова взявшись за косу, размышляла. Значит, она теперь может приказывать людям? Не всем, конечно, а вот этим двум бабам?

Это для нее было внове.

— Я тебе, девка, так скажу, — строго сказала вдруг бабка Маленя. — Раз уж ты попала сюда, как кура во щи, так и плыви в тех щах по ихнему. Видела бабу, что отсюда вышла? Вот такие чужанам нравятся. Да и наши мужики, увидь они такую паву, все глаза бы проглядели.

Забава кивнула. Спросила:

— Бабка Маленя, а эта баба что, Харальду родственница? Я ее еще там, в его доме, видела.

— Вроде того, — неопределенно ответила бабка Маленя. — Хочешь своему ярлу и дальше нравиться, чтобы холил, заботился да лелеял? Тогда будь как она. Знаешь, сколько старанья надо, чтобы такую красу сохранить да обиходить? Не зря она с двумя рабынями в баню пришла. И тебе ярл не просто так двух баб в услужение дал. Ему на ложе мягкого тела хочется, чтобы рукой тронул — и услада…

Забава слушала, приоткрыв рот.

— Вот пропаришься, сядешь на лавку — и пусть они тебя в четыре руки растирают, — закончила бабка. — И не смущайся. Тебя сам ярл на свое ложе взял, твое место повыше, чем у них, будет.

Забава, закрыв рот, упрямо мотнула головой.

— Нет уж… сама оботрусь. Бабка Маленя, а научишь меня приказывать бабам? Ну вот как ты?

Старуха усмехнулась.

— Приказывать дело нехитрое, ему всяк и сам научиться может.

— То есть словам, — поправилась Забава. — Чтобы я сказала — а они поняли. И сделали, как хочу. Чтобы не хватались больше за меня, словно я дите малое.

— Да мы уж вроде начали…

— Не запоминается сразу, — пожаловалась Забава. — Ты мне, бабка Маленя, все время что-нибудь говори. Глядишь, что-нибудь да и запомнится. Вот, к примеру, как по-чужански баня?

— Неньорск. Да ты не просто скажи, ты несколько раз повтори…


Как Харальд и предполагал, на второй день Кресив пошла в атаку. Едва он, войдя, устроился на сундуке, как темноволосая, стоявшая у кровати, кинулась к нему.

Пришлось встать, опережая пышнотелую девку — и ухватить ее за распущенные волосы, уходя от раскинутых рук.

Мгновенье Харальд удерживал Кресив на расстоянии вытянутой руки от себя, накручивая на кулак темные пряди и заставляя встать на цыпочки. Девка застонала, вытянула шею. Он погрозил ей пальцем свободной руки.

И тут же отпустил волосы. Ухватился за ухо — темноволосая взвыла.

Вот парни за дверью сейчас выдумывать начнут, подумал Харальд, оскаливая зубы в усмешке. Зато на теле у нее следов не останется, а это главное.

Он довел Кресив до кровати, держа за ухо. Заставил улечься и снова погрозил пальцем.

И потом сидел на сундуке уже спокойно. Кресив хныкала на постели, прикрыв ухо ладонью…

Харальд просидел, сколько требовалось, по его прикидкам. Затем вышел — и задвинул засов снаружи.

Добава, в отличие от Кресив, с кровати навстречу ему не вскочила. А встала осторожно, чуть поморщившись.

Придется сегодня ее не трогать, с сожалением подумал Харальд. Быстро разделся, улегся — и похлопал по покрывалу рядом с собой, глядя на Добаву, стоявшую у кровати.

Та, прикусив губу, стащила платье. Осталась в одной рубахе, замерла на мгновенье у постели — словно решаясь…

И полезла под покрывало. Примостилась на краю кровати, поглядела на него оттуда с сомнением, но без обиды или упрямства во взгляде.

Харальд, вздохнув, потянулся. Подгреб к себе Добаву, закидывая светловолосую голову на свое плечо. Приобнял одной рукой.

И вытянулся, закрыв глаза. Правда, уснуть удалось не сразу. Желание просыпалось, ворочалось, будоража кровь и учащая дыхание. Шелковистые косы щекотали кожу на предплечье и чуть ниже локтя.

Хорошо хоть, девчонка лежала тихо, как мышка. И Харальд наконец уснул.


Когда в Сивербе, в имение ярла Турле, приплыл торговый кнорр (небольшое торговое судно), на берег высыпали все.

— Торгаш, — выплюнул ярл Турле, тоже спустившийся к берегу. — И не из наших. Вон как одет. И парус на кнорре не как у наших…

— Что он тут потерял? — пробормотал его сын Огер, стоявший рядом.

Ярл Турле, все еще крепкий, несмотря на свои годы, бросил руку на рукоять меча, висевшего на поясе.

— Сейчас узнаем…

Кнорр причалил к берегу, и они подошли поближе, встав на полосе черного галечника. Воины их хирдов, оставшиеся зимовать в Сивербе, уступали дорогу двум ярлам.

Корабль ткнулся носом в берег. Оттуда сбросили сходни, по ним сошел мужчина лет пятидесяти, светловолосый, дородный. И чем-то похожий на нартвега — только одетый в длинную, до щиколоток, рубаху из дорогого черного полотна. Складчатую, каких здесь не носили.

— Приветствую тебя, ярл Турле. И тебя, ярл Огер. Я — Мейнлих Сигридсон…

— Сигридсон? — проворчал ярл Турле. — Сын Сигрид (женское имя)? Что, не нашлось отца, который дал бы тебе свое честное имя?

— Моя мать была родом из Нартвегра, — объявил прибывший. — Но мой отец — германец. Когда я бываю на родине моего отца, я зовусь его честным именем — оф Крубе, сын Крубе. Но когда появляюсь на родине матери, зовусь уже ее именем…

— Был у меня пес, который лакал из двух мисок, — с насмешкой заметил ярл Турле. — Но я его убил. Чтобы не подавал дурного примера. Зачем ты явился в Сивербе, сын Сигрид?

Прибывший громко ответил:

— Я был на торжище во Фрогсгарде. И привез оттуда вести о твоем родиче, ярле Харальде Кровавом Змее.

Он замолчал, ожидая ответа Турле — но старый ярл молчал. Наконец сказал, медленно роняя слова:

— А кто тебе сказал, Сигридсон, что здесь ждут новостей о каком-то Харальде? Прости, не расслышал — то ли Кровавой Змее, то ли Кровавой Сопле…

Среди воинов, собравшихся на берегу, послышались смешки. Огер оглянулся — и они стихли.

— Если тебе не интересно, что Харальд с одним неполным хирдом взял Йорингард, который охраняли три полных хирда конунга Гудрема, то я тебе надоедать не буду, — звучно ответил Мейнлих. — Только во Фрогсгарде говорят, что Харальда теперь провозгласят конунгом. И Гудрем не вернулся в Йорингард — а ведь у него осталось еще пять полных хирдов. Нет, он дрогнул и бежал, испугавшись Харальда…

Взгляды воинов, собравшихся на берегу, устремились на Турле и Огера. Пауза затягивалась.

На лице Огера, которому было примерно столько же лет, сколько и Мейнлиху, читалось тщательно скрываемое возбуждение. Турле смотрел на торговца мрачно.

И неизвестно, как бы все сложилось, если бы сверху, от домов, не спустился, поддергивая штаны, Свальд. Заорал, даже не дойдя до деда и отца:

— Вести от Харальда? Как он?

Ни Турле, ни Огер не шевельнулись. Только на лице Огера промелькнуло облегчение.

Теперь он сможет узнать, как их родич сумел взять Йорингард и утереть нос самому Гудрему Кровавой Секире. А угрюмое молчание и недовольство отца достанется Свальду.

Но его сын уже построил себе отдельный дом на берегу соседнего фьорда. Сюда Свальд завернул по дороге, возвращаясь из шведских земель, куда ездил свататься. И если что, он спрячется от недовольства старого Турле в своем поместье.

— Так что там с Харальдом? — спросил Свальд, становясь рядом с дедом и отцом.

— Пошли в зал, — буркнул вдруг ярл Турле. — Выслушаем вести, которые принес нам из Фрогсгарда этот…

Он помолчал и добавил с издевкой:

— Сигридсон.

Придя в зал, все сначала выпили эля. Потом Турле кивнул, глянув на Мейнлиха.

— Не знаю, известно ли вам, что конунг Гудрем взял Йорингард и убил конунга Ольвдана, вместе со всеми его сыновьями? — начал тот.

— Разные слухи ходили по Нартвегру, — пробурчал Турле. — Но эту новость мы слышали.

— А слышали, что после этого Гудрем устроил пир? И на нем хвастался, что заставит Харальда из Хааленсваге служить себе, как бессловесную тварь?

Турле молчал, уставившись на него.

— На том пиру Гудрем при всех назвал Харальда сыном Ермунгарда, — продолжил Мейнлих. — А перед этим он принес конунга Ольвдана в жертву Мировому Змею. Привязав того к двум драккарам и разорвав над волнами фьорда.

Купец замолчал, давая время осознать значение своих слов как ярлам, сидевшим за главным столом, так и воинам, набившимся в зал.

Ярл Турле, по лицу которого ничего нельзя было понять, бросил:

— И что с того?

Мейнлих, отодвинув чашу с элем, развел руками.

— Ну если вам неинтересно то, что Харальд как-то узнал про эти слова, и сам налетел на Йорингард, пока Гудрем был во Фрогсгарде — тогда я могу и уйти. Только говорят, что после этого он превратился в змея. А вместо головы у него была драконья морда, горевшая огнем.

Воины в зале загомонили.

— Чего только не болтают слабаки, бежавшие из боя, — презрительно выдохнул Турле.

И, прищурившись, окинул взглядом зал. Голоса стихли.

— Тем не менее, есть то, чего не может оспорить никто, — заявил Мейнлих. — Харальд взял Йорингард, придя туда с одним драккаром. А Гудрем, который был во Фрогсгарде, побоялся вступить с ним в бой. Вместо этого он бежал в Веллинхел, хотя у него было пять драккаров. И пять полных хирдов. Я сам был тогда во Фрогсгарде. И своими глазами видел уходившие оттуда драккары Гудрема. Но через два дня во Фрогсгард пришел драккар Харальда — и его хирдман объявил, что Йорингард теперь принадлежит Харальду. А Гудрем даже не попытался отбить его.

— Его хирдман? — возбужденно спросил Свальд. — Кто, Свейн?

— Нет, его звали Кейлев.

— Это уже не болтовня слабаков, — заявил Свальд. — Я знаю Кейлева. Видел его, когда был у Харальда в Хааленсваге.

На лицах Турле и Огера появилось некоторое оживление. Мейнлих торопливо добавил:

— Теперь Харальду достались все драккары Ольвдана. Говорят, у него их было одиннадцать. Правда, я слышал, что один сгорел. И еще один из драккаров ярла Хрорика, который пришел в Йорингард вместе с Гудремом. Да там и погиб, от рук Харальда. Только говорят, что Харальду, которого вот-вот назовут конунгом, не хватает людей, чтобы набрать хирды для своих драккаров. А иначе он пошел бы в Веллинхел — и покончил с Гудремом одним ударом…

Мейнлих снова помолчал. Закончил:

— Конечно, если бы семья его матери помогла, конунг Харальд Ермунгардсон, внук ярла Турле, стал бы конунгом всего Нартвегра. И все конунги покорились бы ему. Берсерку, сыну Мирового Змея.

Воины снова загомонили, уже громче — и с восторгом.

Мейнлих подался вперед. Добавил уже тихо, так, чтобы его услышали только Турле и Огер, напротив которых он сидел:

— Главное, чтобы Один хранил его жизнь в бою. Иначе родичам, как и положено, придется справить по нему арваль (торжественные поминки). И беречь память о нем. Как и то, что от него останется…

Он откинулся назад, замолчал. Свальд, сидевший подальше, но что-то расслышавший, глянул недовольно. Однако ничего не сказал.

— А в чем тут твоя выгода, Сигридсон? — Турле глянул на купца из-под белесых косматых бровей. — Не думаю, что ты тащился сюда из Фрогсгарда, лишь бы порадовать нас вестями…

Он перевел взгляд на воинов, все еще шумно обсуждавших услышанное. И рявкнул:

— О моем внуке Харальде. О Кровавом Змее.

Викинги взревели.

Их простые воины — большие дети, подумал Мейнлих, глядя на Турле. Но их ярлы — дело другое.

Он широко улыбнулся, стараясь выглядеть простодушным.

— Я хочу отправиться с тобой в Йорингард, ярл Турле. Думаю, там сейчас не знают, куда деть воинов Гудрема, захваченных Харальдом. Я с удовольствием куплю их всех — потому что знаю, кому продать. Кроме того, предстоит война, и захваченных воинов станет еще больше. В награду за добрые вести… я хотел бы стать тем, кто имеет право выбирать первым.

Турле кивнул.

— Мы не забудем тебя, Май… — старый ярл поперхнулся, произнося непривычное для него имя. Закончил, сдвинув брови: — Мейлиг Сигридсон, принесший нам добрые вести о моем внуке Харальде. Будь нашим гостем. Сегодня мы зададим пир в честь победы моего внука Харальда. А завтра начнем готовиться в путь.

— Да, — радостно выкрикнул Свальд. — Поможем Харальду.


На следующий день после того, как ее выгнали из бани ради девки Харальда, Рагнхильд уже знала все. Просто расспросила Убби, навешавшего ее три раза в день, каждый раз норовя уволочь куда-нибудь к стене, в укромное место — и выведала.

Теперь Рагнхильд знала, что случилось с ярлом, когда с драккара Гудрема в него пустили стрелы, намазанные каким-то зельем. Как Харальд после этого обезумел, и почему-то потемнел лицом. Даже глаза у него, как заявил Убби, тогда почернели.

Но его люди, подплыв на драккаре, бросили на поживу ярлу светловолосую девку. Ту самую. И глаза у Харальда снова засияли. А еще вернулся разум.

Почему саму девку он так и не порвал — хотя перед этим, не задумываясь, сломал Убби руку — этого ее жених не знал.

Однако самое главное случилось потом. Когда Харальд вернулся в крепость, на его лице вдруг засияла морда из сияющего серебра — вроде тех, что украшают драккары.

Рагнхильд уже слышала пересуды про эту морду от воинов, вместе с которыми плыла на драккаре из Хааленсваге в Йорингард.

Пока Убби рассказывал ей это, она молча улыбалась. А про себя думала — неужели так никто и не понял, что светловолосая для Харальда не просто очередное мясо для кровавой потехи, а нечто большее?

А его попытка спрятать девку, одев в рабское тряпье и нарядив при этом темноволосую потаскушку в шелка, отобранные у ее сестер — это самое смешное. Потому что каждый, кому достанет ума собрать все слухи о штурме Йорингарда, сразу поймет всю ценность светловолосой для Харальда.

Мужчины, размышляла Рагнхильд с презрением. Понятно, чего опасается Харальд — что его драгоценную девку убьют. Если зелье на стрелах было тем средством, с помощью которого Гудрем собирался подчинить себе Харальда — а тот, побыв со своей бабой, переборол силу этого зелья…

Тогда девка обязательно должна жить. Во всяком случае, пока Харальд не убьет Гудрема. Ну а там…

Там видно будет.

И Белая Лань нежно улыбнулась Убби. Сказала, опуская ресницы:

— Если конунг Харальд и впрямь сын Ермунгарда, то все это не удивительно. Скажи, Убби, а что насчет нашей свадьбы? Свадебный эль будет готов через десять дней. Но если тебя к этому времени не будет в Йорингарде, он может перебродить…

— Да куда я денусь, — радостно ответил Убби. — Драккары есть, а людей нет. Нет, мы здесь застряли на всю зиму. Вот весной начнут возвращаться с зимовий, тогда и в Веллинел можно будет сходить.

Посмотрим, подумала Рагнхильд.

Впрочем, Гудрем и впрямь может подождать и до весны, практично подумала она. Весной в Йорингард почти наверняка придут воины ее отца, которые разошлись на зимовье по домам. Пусть нет конунга Ольвдана — но есть конунг Харальд и драккары.

Рано или поздно, но Гудрем умрет. А ей пока надо заняться собой — и сестрами.

У нее их восемь. Из них только две девственницы, но тех оставили для Харальда. И он может потребовать их в свою опочивальню в любую ночь, когда пожелает.

Только вряд ли потом женится.

Рагнхильд посмотрела на Убби, который как раз сейчас рассказывал о своем доме. Улыбнулась еще шире. Как бы уговорить этого дурака, чтобы он оставил свою молодую жену в Йорингарде?

Мысли ее тут же перекинулись на другое. Харальд до сих пор так и не проявил интереса к ее сестрам. Не интересуется девственницами? Конечно, сейчас ей это на руку… но это неспроста.

А в главный дом днем заносили подносы с едой. Похоже, и темноволосая, и светловолосая сидят там. И Харальд спит только с ними, забыв про ее сестер. Раз уж обе там — наверняка с обеими и спит…

Интересно, мелькнула у Рагнхильд мысль, он их берет на ложе по отдельности — или сразу вдвоем, вместе?

Зайти, что ли, на кухню, да расспросить рабынь — что они видели, слышали…

И Рагнхильд, дослушав рассказ о местечке, где жил Убби, торопливо объявила:

— Мне пора идти, Убби.

Тот нахмурился.

— Так скоро? Послушай, Рагнхильд… я тут поговорить хотел. Ты вроде бы уже не девственница — да и я не сопливый мальчишка. Свадьба будет все равно, я от своего слова не откажусь. Так чего мы ждем?

— Осталось всего десять дней… — начала Рагнхильд.

Но Убби, набычившись, вдруг бросил:

— А мне, помню, еще отец говаривал — не бери товар, Убби, не пощупав его рукой. В общем, так — этой ночью я приду к тебе в женский дом. Ты знаешь, за кого идешь. За хирдмана конунга Харальда, который даст тебе защиту и доброе имя. Но и я хочу знать, кого беру себе в жены. Жди меня ночью, Рагнхильд. А то я могу и проще сделать — взять и попросить тебя у Харальда, как наложницу. Он, думаю, мне не откажет. Сам Харальд конунговыми девками не интересуется, у него и так опочивальня не пустует…

И Рагнхильд, переломив себя, кивнула.

— Хорошо, Убби.

Тот хохотнул, притискивая ее к себе здоровой рукой. Ушел, насвистывая.

Белая Лань проводила его ненавидящим взглядом. Стиснула зубы. Придется потерпеть этого быка. По крайней мере, ночью можно будет расспросить, что он знает о постельных делах Харальда…


День этот для Харальда стал радостным, потому что в Йорингард пришли две лодки с его людьми — из тех, кто разошелся на зимовье по своим домам. И в одной из лодок прибыл Свейн, его помощник.

Кроме того, из округи в этот день пришло человек семнадцать, наниматься в хирд. Одно плохо — все пришедшие были еще мальчишками, младшими сыновьями больших семей. Самому старшему едва исполнилось семнадцать лет.

Но Харальд взял всех, рассудив, что раскидает сопляков по разным драккарам. Смешавшись с викингами постарше, и они принесут пользу.

Вторую половину дня он разминался с воинами — как и положено ярлу в те времена, когда нет драк. Если рука хотя бы один день не держится за рукоять, удар слабеет. Три дня безделья — и толстые кости перерубаешь уже с трудом. А через десять дней рука годна лишь на то, чтобы ребра проламывать. Но позвоночник лезвием, как деревце, уже не срежешь…

Рагнхильд, идущую от стен крепости к женскому дому, Харальд заметил, отбивая очередной удар. Вскинул руку, давая воинам знак остановиться. Крутнулся, окидывая взглядом Йорингард.

И зацепил взглядом фигуру Убби, как раз сейчас идущего к воротам.

Значит, Рагнхильд выбрала Убби, мелькнула у Харальда мысль. Так он и предполагал.

Он повернулся к воинам и кивнул, давая знак продолжать.

В главный дом он вернулся лишь на закате. Побыл у Кресив — та сразу же забилась в угол, не дожидаясь повторного урока. Харальд посидел на сундуке, вышел.

И с порога заметил, что Добава встала с кровати уже легко, не осторожничая.

Вот и ладно, подумал он. Потом вдруг вспомнил, что сегодня закрутился — и не приказал вывести ее на прогулку. Так что она весь день просидела взаперти…

Целее будет, оправдался он сам перед собой. И скинул на один из сундуков плащ — дни становились все холодней, так что в одной рубахе уже не побегаешь. Расстегнул пояс, бросил туда же…

Шагнул к кровати.

— Харальд, — звонко сказала вдруг Добава. До этого всегда встречавшая его молча.

Хлопнула ресницами, глубоко вдохнула, явно собираясь продолжить…

И Харальду стало интересно, что же будет дальше. Он остановился, кивнул, давая знать, что ждет.

— Как день пройти? — спросила Добава с ноткой отчаяния в голосе.

Губы Харальда дрогнули, расходясь.

— Хорошо, — сообщил он. Покосился на кровать, где опять лежало шитье. — А как прошел твой день?

Она прикусила нижнюю губу, снова вздохнула. Сказала уже спокойнее, но с вопросительной интонацией:

— Гулять? Двор?

Харальд замер, размышляя. Его вопроса она, похоже, так и не поняла… или пока не знала, как на него ответить.

Зато обратилась к нему с просьбой.

Если он выведет девчонку погулять прямо сейчас, это кто-нибудь да заметит. И воины, сторожившие проход, завтра же об этом разболтают.

С другой стороны, викинги, пришедшие с ним из Хааленсваге, и так знают, что ярл со своей светловолосой рабыней не только спит. И в море с ней на лодке выходил, и с собой сюда на драккаре привез… Да и после штурма Йорингарда водил за ручку в баню.

Если ли смысл запирать коровник, подумал Харальд, когда коровы уже на пастбище? К тому же, если он будет держать взаперти именно Добаву, об этом тоже начнут сплетничать.

Выведу ее сегодня погулять, решил он. А завтра, для отвода глаз, прилюдно пройдусь по двору с Кресив. При свете дня, напоказ. Да, в этом был смысл.

И Харальд согласился:

— Двор так двор.

Потом махнул рукой на дверь. Вернулся к сундуку, на котором оставил плащ. Застегнул пояс, оглянулся…

Добава, стоя рядом, затягивала завязки какой-то накидки. Хоть и шерсть, но уже не по погоде, подумал Харальд, окидывая ее взглядом.

Мгновенье он решал — может, вернуться к Кресив и взять один из плащей, которые по его приказу натаскал для темноволосой Кейлев?

А потом опять наткнуться на обиженный синий взгляд…

Харальд ощутил, как раздраженно дернулась верхняя губа. Подошел к одному из сундуков, которые Кейлев привез из Хааленсваге. Достал оттуда свой собственный меховой плащ — из толстого сукна, укрытый сверху, от горла до бедер, волчьими шкурами. Встряхнул, глянул на Добаву.

Утонет, мелькнула у него мысль.

И кинжалом отмахнул полы на локоть. Накинул на плечи замершей Добаве, тут же шагнул мимо нее, протягивая руку к своему плащу. Оделся, бросил взгляд в ее сторону.

Девчонка стояла, растерянно приглаживая ладонью волчий мех на плече. Плащ укрыл ее до пят.

Сказала, выговаривая неправильно:

— Спасибо…

Харальд только кивнул в ответ. Сам, не говоря ни слова, застегнул пряжку на ее плаще — и вышел первым, повелительно махнув рукой.

По Йорингарду гулял холодный влажный ветер. Харальд, выйдя из главного дома, остановился, решая, куда повести Добаву. К берегу? Потоптаться между домами крепости?

А давно я не ходил на лодке, вдруг подумалось ему. К тому же в Йорингарде теперь Свейн. И Бъерн с Ларсом уже оправились от ран — а теперь днем и ночью сидят на берегу, не отходя от своих драккаров. Кажется, даже спят в них…

Добава, вышедшая следом, сделала несколько шагов, удаляясь от него. Остановилась, глубоко вздохнула. Развернулась в его сторону и улыбнулась. Бледное лицо проступало в темноте, чуть подсвеченное отблесками далеких костров.

Нетвердо проговорила:

— Спасибо.

Я об этом еще пожалею, уверенно подумал Харальд. И о том, что уступил ее просьбе сейчас, и о том, что приказал научить своему языку…

Он шагнул к девчонке, отыскал под плащом ее руку и потащил за собой, сразу же уводя с дорожки, ведущей от ворот к строю драккаров, покачивавшихся у берега. Шел туда, где были привязаны лодки.

Крепость, освещенная редкими кострами, казалась сейчас почти безлюдной. Лишь вдоль стен и по берегу прохаживались викинги. Не только те, кто стоял на страже — но и друзья, пришедшие перед сном поболтать с дозорными.

Йорингард был под присмотром.

Харальд довел Добаву до лодок, не обращая внимания на взгляды викингов, осторожные, брошенные украдкой. Вытянул одно из суденышек на берег, переправил туда Добаву, подхватив под локти. Уложил секиру, оттолкнул — и запрыгнул сам.

По небу бежали частые темные облака, в промежутках между ними посверкивали звезды, отражаясь в воде фьорда. Харальд греб, поглядывая по сторонам. Береговые скалы неясно темнели справа и слева.

Потом мимо скользнула одна из двух лодок, стороживших устье фьорда. Донесся окрик. Харальд ответил, блеснув глазами — и гребцы снова заработали веслами, торопливо уводя дозорную лодку в сторону.

Пройдясь вдоль берега за устьем фьорда, он пристал там, где прибой уже не грохотал, разбиваясь о скалы, а шуршал по галечнику. Вытащил лодку на берег, вытянул за руку Добаву, объявил:

— Ходи. Давай, давай…

И сам замер у лодки. Ветер посвистывал над морем, северный, неласковый. Нагонял мелкую зыбь.

Добава прошлась по берегу в одну сторону, потом в другую. Лицо белело в темноте. Подобрала гальку, кинула в воду…

С этим надо что-то решать, мелькнула у Харальда уже знакомая мысль. Он не может держать ее все время взаперти. Хоть и хочется — потому что так спокойнее.

Дать ей охрану, когда фьорды покроются льдом, и драккаров Гудрема можно будет уже не ждать? Пятерку воинов, чтобы были всегда при ней. И пусть ходит по крепости.

— Добава, — позвал он, когда решил, что она достаточно погуляла. — Домой.

И добавил уже на славянском:

— Дом.

Она поняла, подбежала — и Харальд разглядел в темноте, что девчонка улыбается. Еще и руку вскинула, погладила его по щеке.

Сделала она это зря, потому что Харальд вдруг вспомнил, что вчера ее так и не тронул. И что под плащом, платьем и рубахой — тут, рядом, только руку протяни — ее тело. Задрать подол, коснуться мягкой кожи…

И пальцами, от коленки по бедру. А потом выше.

Харальд тяжело дыхнул, вскинул Добаву, посадил в лодку. Запрыгнул сам, оттолкнулся веслом.

В берег возле крепости лодка ткнулась носом с размаху. Кто-то из воинов, стоявших у костерка возле стены, заметил:

— Здоров ярл грести.

— Конунг, — поправили его почти тут же сразу два голоса.

Харальд дотащил Добаву до главного дома, почти бегом довел до опочивальни — и задвинул засов.

Снова тяжело дыхнул и принялся быстро скидывать одежду.

Добава, на щеках которой после морского воздуха появился румянец, нерешительно сняла плащ. Свернула, уложила на один из сундуков…

А когда повернулась, сзади уже стоял Харальд, успевший раздеться до штанов.

Нет, сегодня я не буду торопиться, мелькнула у него мысль. Он глубоко вздохнул, загоняя свое желание поглубже. Успокаивая дыхание.

Но платье и рубаху с нее стащил все тем же знакомым движением — одним рывком, захватив оба слоя ткани в одну пригоршню.

Добава, оставшись без всего, поежилась, прикрылась руками. Харальд, не обращая на это внимания, обхватил ее лицо ладонями, скользнул губами по прохладной щеке, еще не согревшейся после прогулки.

Что же она все-таки такое, подумал он, вскидывая голову — но не выпуская ее лица из рук. Почему рядом с ней утихает желание кровавой потехи? А в ту злую ночь оказалась бессильной ядовитая кровь его отца…

И светящийся зверь пробудился вскоре после того, как он посмотрел в ее глаза. Снова исчез, но когда она уже лежала под ним.

Харальд убрал ладони с лица Добавы, скользнув кончиками пальцев по щекам. Выловил одну из кос, принялся расплетать.

Подумал с усмешкой — надо бы сказать, чтобы заплетала себе одну косу, а не две. Чтобы ему меньше возиться.

Пряди, золотисто блеснув, укрыли плечи.

Он отвел ее за руку к кровати, посадил в изножье. И опустился на колени у ее ног. Подхватил одну тонкую ступню, вторую, стянул коротенькую, по щиколотку, обувку.

А потом поднял ее ногу повыше и поцеловал с внутренней стороны, над ступней.

Кожа Добавы пахла ею — свежим, теплым запахом женской плоти, немного отличавшимся от запахов других женщин. И еще какими-то травами. Видно, рабыни, которым он сделал внушение, прислуживали как должно…

Харальд целовал дальше и выше. До колена. И оттуда — по бедру.

В общем, шел по тому же пути, по которому хотел пройтись рукой, стоя у лодки.

Добава дышала часто, испуганно, и он глянул на нее, когда поднялся с поцелуями выше колена. Приоткрытый рот, изумленный взгляд, густой румянец — уже не от холодного воздуха, а от смущения…

Харальд усмехнулся. И снова коснулся губами внутренней поверхности бедра. Поцеловал уже сильно, впиваясь в кожу. Хотела ласок — получишь.

Добава охнула. Кинула обе руки вниз, выставляя их перед Харальдом как защиту. Уперлась ладонями в постель между своих бедер, которые он успел немного раздвинуть. Тонкие запястья прикрыли местечко между ног…

Золотисто блеснувшие пряди соскользнули с плеча, заслоняя от Харальда грудь.


То, что делал Харальд, было до того стыдно, что Забаву так и подмывало вскочить.

Тем более, что он и не держал.

Видано ли дело — мужик бабе ноги целует? Да еще щекотно так. Сладко. Как дитю малому.

С лаской.

Потом она вдруг сообразила, куда Харальд доберется со своими поцелуями, если и дальше так продолжит. Ее словно кипятком облило. Забава прикрылась руками…

И, заполошно поискав среди немногих чужанских слов, которые уже знала, в спешке выпалила на языке Харальда:

— Нет. Приказываю.

Именно эти два слова и велела говорить бабка Маленя, чтобы дать понять приставленным к ней рабыням, что она чего-то не хочет.

Но едва договорив, Забава тут же с ужасом осознала, что рабыни это одно, а Харальд совсем другое. Ему такие слова говорить не то что не положено — нельзя.

Серебряные глаза замершего перед ней Харальда полыхнули. Он еще и оскалился. По зубам тоже вроде как серебром блеснуло.

Убьет, поняла Забава. За такие-то слова? Как есть убьет. Прямо сейчас.

Она замерла, боясь даже вздохнуть.


Когда Добава не совсем чисто, но все же вполне ясно заявила ему:

— Нет. Приказываю.

У Харальда у самого приоткрылся рот от изумления.

Потом, конечно, он его закрыл. Клацнув при этом зубами.

Если девчонка ляпнет такое при всех, я буду вынужден ее ударить, быстро подумал Харальд. Что будет потом — неизвестно.

Значит, она должна забыть это слово.

Она из чужих краев, напомнил он сам себе, усмиряя ярость. Не знает языка, поэтому путается, пытаясь что-то сказать.

С другой стороны, старуха, научившая девчонку этому слову, наверняка сказала, что оно значит. И рабыня Добава посмела бросить это слово своему хозяину.

Хотя даже свободная женщина не рискнет сказать такое ярлу. И берсерку. Рагнхильд бы никогда…

Да, молча согласился Харальд. Рагнхильд бы никогда. Та любила жизнь — в отличие от Добавы. И легко расплачивалась телом, чтобы сделать свою жизнь получше. Зато была крайне осторожна в словах.

Хочет ли он осторожной в словах женщины? И куда зайдет, обламывая Добаву под Рагнхильд?

Ему вдруг вспомнилось, как он стоял в своих покоях, рассматривая дыру в крыше. И валявшуюся рядом секиру. Добава, чтобы сбежать, разнесла его дом. Рагнхильд, чтобы сбежать, убила женщину.

Ярость улеглась.

Что он ценил, так это смелость. И то, что Добава сболтнула это слово — конечно, дурость.

Но еще и глупая смелость. Такая, какая бывает, к примеру, у мальчишек лет четырнадцати, ушедших в свой первый поход…

Завтра придет старуха, решил наконец Харальд. Тогда они и поговорят.

Но на всякий случай заявил прямо сейчас, медленно и ясно:

— Приказываю — я.

Следом он молча положил руку на ее грудь, сразу под ключицами. Ладонь, предавая, сама собой скользнула ниже, накрыв левую грудку, трепыхнувшуюся под его хваткой.

— Ты, — грозно буркнул Харальд, — не приказываешь. Нет, поняла?

Добава, съежившись, смотрела испуганно. Похоже, и сама сообразила, что сболтнула не то. Неуверенно кивнула.

Завтра мы еще раз поговорим об этом, молча пообещал ей Харальд.

А теперь самое время продолжить. Он подхватил тонкие запястья, отбросил их в стороны. Нажал на плечи, заставляя откинуться назад. И снова начал ласкать Добаву так, как ласкала его самого когда-то рабыня, купленная у купца из далекого Византа.

Темноволосая, с огромными темными глазами, тоже прожившая недолго…

Харальд уже добрался ртом до шелковистых завитков под животом, когда Добава вдруг умоляюще выдохнула:

— Нет…

И вцепилась ему в волосы, отталкивая.

Нет, ну до чего упрямая, подивился Харальд, приподнимая голову.

Добава смотрела на него, лицо заливал неяркий свет горевшего светильника. Щеки алели так, что бересту поднеси — вспыхнет. В глазах поблескивали слезы.

И Харальд вздохнул, уступая. Это у него баб было — не перечесть. Не только рабынь, но и знатных женщин из тех краев, куда он ходил со своим драккаром. Причем многие предлагали себя сами. Платили за спасение, за свободу, за жизнь мужа или брата.

А у нее все в первый раз. Он сам, жизнь с мужиком, его ласки. Да и сколько у них ночей было? На один месяц, и на тот не наберется. Своровали, увезли в чужие края, отдали мужику, который, как она считает, в любой момент может ее убить. Потом повезли в Йорингард. Здесь тоже было весело…

Харальд резко встал, содрал с себя штаны, улегся на кровать. Посмотрел на Добаву уже от изголовья.

Та, тут же вскочив, улеглась на другой край кровати.


Бросив свое:

— Нет. Приказываю.

Забава замерла. Сердце колотилось, ужас, заплескавшийся внутри, был каким-то тягучим, вязким…

Харальд какое-то время смотрел на нее немигающим взглядом, и Забава уже подумала — все. Не простит он ей тех слов, не помилует.

А Харальд вдруг сказал что-то, и она различила уже знакомое "приказываю". Потом скользнул по ней рукой, прижал левую грудь. Что-то добавил, но уже с угрозой.

И вроде бы опять это "приказываю" прозвучало, только чуть по-другому. Еще Забава расслышала в его словах чужанское "нет".

Договорив, Харальд отбросил ее руки — легко, как веточки. Саму Забаву одним толчком запрокинул на кровать, снова принялся целовать.

Между ног, пониже живота.

Не бывает так, чтобы мужик бабу в том месте целовал, в ужасе подумала Забава. Там — и так. Стыд-то какой…

Уши и щеки пылали. Ни радости, ни сладости она не испытывала, один стыд. Хотелось лишь одного — чтобы прекратил. Не мучил ее своими чужанскими ласками.

И Забава снова пошла наперекор его воле. Даже на то, что он опять рассердится, не посмотрела. Сказала на его языке:

— Нет.

И вцепилась в пегие волосы надо лбом, отрывая голову Харальда от себя. Сама не ожидала, что он послушается…

Но он послушался. Вскочил, разделся до конца, улегся на кровать.

Забава быстренько скользнула к другому краю постели. Хотела уже залезть под покрывало — но вдруг осознала, что Харальд лежит поверх меха.

Без всего. И мужское орудие торчит.

Она вздохнула. Значит, еще не кончилось.

И хотя между ног еще побаливало после позавчерашнего, но прятаться под покрывало Забава не стала. Улеглась сверху, лицом к нему, крепко сдвинув колени и притянув их к себе.

Тревожно ей было. В последнее время она только и делала, что перечила Харальду.

А ведь она ему, что ни говори — рабыня. Другой хозяин ее давно бы уже проучил. Да не по разу, за каждую промашку.

Харальд лежал молча, с каменным лицом. По твердо очерченным щекам полз багровый румянец. Входит в ярость?

У Забавы по коже поползли мурашки. Но тут же вспомнилось, что даже на ее неразумные слова Харальд ответил лаской. Пусть и постыдной, нехорошей. Но во всем был с ней добр. А она, бессовестная…

Как же не ярится мужику после такого? Когда баба его то не слушается, то приказывает, то отталкивает?

И Забава, решившись, села. Переползла к Харальду, замерла рядом. Наклонилась, осторожно поцеловала в стиснутые губы.


Дуреха, уже в который раз привычно подумал Харальд. Никого он так не ласкал, только ее…

А она взяла — и не захотела.

Добава, присев рядом на кровати, потянулась к нему. Длинные золотистые волосы соскользнули, рассыпавшись по его плечу, груди, животу. Тоже ласка, от которой он едва не взвыл — до того захотелось подмять ее под себя.

А тут еще и грудь ее соском тюкнула по плечу, бусиной щекотнула его кожу…

И Харальд, облапив Добаву, притиснул ее к себе. Впился в мягкие губы, превратив девчонкин испуганный поцелуй в свой, глубокий.

Потом разложил на кровати, как положено. Навалился сверху, снова раздвигая ей губы поцелуем. Запустил руку между ног…

Там было сухо. Обдеру ведь все, как войду, сердито подумал Харальд. Особенно если припомнить, как он с ней обошелся всего ночь назад.

А как хорошо все могло бы кончиться — хвати девчонке ума просто лежать тихо под его ласками.

Когда пальцы, раздвинув мягкие складки, двинулись глубже, Добава болезненно дернулась. И Харальд, плюнув на все, сделал то, что следовало сделать с самого начала. Скатился ниже, по пути отлавливая ее запястья. Свел их вместе, стиснул одной ладонью.

И свободной рукой развел бедра, которые Добава успела сдвинуть. Улегся между ними, удерживая в кулаке ее запястья. Не давая ни отодвинуться, ни оттолкнуть его. Накрыл ртом мягкую, податливую женскую потаенку. Прошелся по ней языком.

Добава охнула. Дернулась, приподнимаясь…

Харальд придержал ее кулаком, которым стискивал тонкие запястья — просто подставил его под мягкий живот, не позволяя Добаве вскинуться еще выше.

Всяко бывало в моей жизни, подумал он, но чтобы такую ласку дарить чуть ли не силой…

Но и свое желание подпирало, так что долго Харальд там не задержался. Быстро скользнул вверх, отпуская ее руки.

И даже удивился, когда Добава его обняла. Не приобняла робко за плечи, как обычно, а со всех своих слабых силенок обхватила.


Он все-таки сделал, что хотел — но странное дело, так стыдно уже не было. Харальд держал руки, не давая приподняться.

Поэтому вся срамота на нем, отговорилась про себя Забава. Заставил, и все тут.

Следом она ощутила, как прошелся его язык по тем местам, которые от мужика положено прятать. Подумала зачарованно — а что я могу? Стыдно, но… но не больно. И даже не так противно, как казалось вначале.

Харальд тяжело дыхнул, оторвавшись на мгновенье. Снова накрыл ртом местечко у нее между ног. Языком погладил, надавливая. Опять прошелся. И снова…

Забава ощутила, как между ног что-то сжалось, отвечая на постыдную ласку.

Правда, длилась она недолго. Харальд отпустил ее руки, двинулся — и Забава глазом не успела моргнуть, как он навис сверху. Потянулась в ответ, обняла его с благодарностью.

За все — и за то, что недолго было, и за то, что не страшно.

А следом ощутила, как в нее заходит его мужское орудие. Тяжелое, словно каменное. Ожидала боли — но не было. Вздохнула, содрогнулась от его первого движения.

И мир закачался, словно она опять плыла на корабле. Только волной, накатывавшей на нее, был Харальд. И качало Забаву все чаще и чаще, и внизу живота толчками разливалось удовольствие, сладкое, постыдное…


Красава, запертая в опочивальне, плакала. Как только ее привезли, в ту же ночь за стенкой послышались звуки — и чутьем, даже не на слух, Красава их опознала.

Харальд миловался с кем-то.

С кем-то, да только с другой. Не с ней. И так всю ночь, без передыху.

А на другой день из-за стенки послышались голоса. Тут уж чутья не потребовалось. Говорили не скрываясь, и голоса Красава узнала легко.

За стенкой была гадюка Забавка, змея подколодная, тварь грязная. И карга эта, что в имении у ярла Харальда жила. Которую привезли сюда вместе с ней, на одном корабле.

Отомщу, яростно пообещала себе Красава. И снова принялась плакать.

На следующую ночь за стенкой было тихо. Однако на третью оттуда опять донеслись звуки. И голос Харальда грозно прозвучал…

А потом снова начали миловаться.

Убью гадину, поклялась себе Красава, кусая губы.


Рагнхильд лежала на кровати в своей комнатушке в женском доме. Глядела в потолок, размышляла.

От объятий Убби, ушедшего только под утро, тело побаливало. Но хуже всего оказалось то, что ей пришлось изображать страсть. Иначе этот бык и впрямь мог отправиться к Харальду, просить ее в наложницы.

Зато она вытянула из него все то, что хотела.

Харальд две ночи подряд заходил к темноволосой — и уже оттуда шел в свои покои, где безвылазно жила вторая, светловолосая. Убби выложил ей это, похохатывая. Похоже, о постельных делах конунга Харальда знали уже почти все воины в крепости…

В общем, все правильно. Если Харальд хочет, чтобы темноволосая стала наживкой, он должен к ней заскакивать. Каждый день. И наряжать напоказ.

Но у себя под боком он все равно держит ту, за которую действительно боится.

Как бы это использовать…

Мне нужна помощь, чтобы пристроить сестер, подумала Рагнхильд. От Убби многого не дождешься — да и что может простой викинг, лишь вчера ставший хирдманом?

Зато конунг Харальд может несравненно больше. Надо лишь придумать, как заставить его помочь…

Может, пустить по крепости слухи о том, что значит для него светловолосая? Но так, чтобы это дошло до Харальда. Что он сделает тогда?

А тогда, ответила себе Рагнхильд, он усилит охрану. И светловолосая даже в баню будет ходить под присмотром доброго десятка воинов. Значит, это не подходит.

И потом, ей нужно, чтобы Харальд чувствовал благодарность к ней, к Рагнхильд. А в этом случае на благодарность рассчитывать не приходится.

Она шевельнулась, ощутив неприятную влагу между ног. Этот бык Убби залазил на нее раза три. И последний раз перед тем, как уйти.

Рагнхильд поморщилась и снова погрузилась в размышления.

Людям Гудрема, которых опасается Харальд, даже необязательно сидеть в крепости, подумала она. Все свои дела они могут делать через рабов. Так оно умней и проще.

Рагнхильд улыбнулась. В дубовые головы воинов даже не приходит, что рабское мясо может быть опасно. Они не видят, чьи руки готовят им еду, приносят воду…

И тут у нее мелькнула мысль. Прямой путь к цели — самый лучший, разве не так? Ей нужно поговорить с Харальдом.


Харальд встал рано, как привык. Оделся, постоял у кровати, прислушиваясь к дыханию спящей Добавы.

Вернусь попозже, решил он, и поговорю. И со старухой, и с ней. А пока пройдусь, посмотрю, не спят на постах. Время перед рассветом — самое коварное. Не зря стражу меняют именно на рассвете.

Он вышел, кинув взгляд на воинов, стоявших в конце прохода, перед выходом из главного дома. Интересно, как много они слышат из того, что говорится — и делается — в его покоях? Правда, его дверь в самом конце прохода…

Прежде ему не приходилось спать под стражей самому. Но ничего не поделаешь, все должны видеть, как он бережет Кресив.

А главное, Добава не должна оставаться без охраны.


Забаву разбудила бабка Маленя. С ней пришли и бабы, которых к ней приставили. С подносами в руках — утренничать.

Забава, вскочив с кровати, ополоснула лицо над ведром в углу. Одна из рабынь тут же встала рядом, с тряпицей наготове. Подала ее, как только Забава отряхнула капли с рук.

Она со вздохом вытерлась. Подумала — ладно хоть не лезут сами лицо ей утирать.

И, подойдя к подносам, поставленным на кровать, быстренько разделила еду на две половины. Разломила жестковатый хлеб, разрезала сыр, одну жаренную рыбину скинула на тарелку от сыра.

Расставила все по двум подносам, взяла один из них и сунула в руки рабыне, что стояла к ней поближе. Сказала:

— Ешь. Приказываю.

Потом кивнула второй бабе, указав на еду — чтобы и та ела. Даже брови свела, чтобы выглядеть построже — но, поворачиваясь к кровати, сама прыснула.

Рабыни, тихо присев на сундук в углу, начали есть.

— Зря ты их балуешь, — проворчала бабка Маленя, которой Забава пододвинула второй поднос. — Им есть положено на кухне, рабам всегда отдельно варят. А ты их господским угощеньем потчуешь. Ладно Кейлева, ястреба хозяйского, в крепости сейчас нет. А вот как вернется, и заметит, что твои рабыни растолстели, сразу начнет выведывать…

— И что он мне скажет? — спросила Забава, отламывая кусочек сыра.

Маленя, хлебной горбушкой промакивая жир, натекший с рыбы, вздохнула.

— Тебе — ничего. Тебя велено кормить так, чтобы ты наконец покруглела. А вот им…

Забава пожала плечами, посасывая сыр — жесткий, солоноватый. Но вкусный.

— А они ему скажут, что я приказала. Вот пусть ко мне и приходит. Я отвечу, что мне их в услужение отдали, поэтому приказываю, что хочу. А ты переведешь.

Маленя приглушенно фыркнула.

— Осмелела ты больно, девка.

И после этого Забава сразу вспомнила то, что сказала этой ночью Харальду. Вздохнула, подумала, покосившись на Маленю — и впрямь осмелела. Рассказать бы ей, да нельзя, потому что тогда придется рассказывать и о другом. Почему она то слово Харальду сказала, да зачем.

Ладно хоть простил. Вроде бы простил…

И тут в дверь вошел Харальд. С топором своим страшенным, с которым теперь не расставался. Одним долгим взглядом с порога полоснул сразу всех — и рабынь, тут же вскочивших, и Маленю с Забавой.

Буркнул что-то, глянув на баб. Тех как ветром сдуло, только дверь хлопнула.

Не простил, поняла Забава. И обреченно встала.

Бабка Маленя уже стояла возле кровати, и подбородок у нее дрожал.


Она еще и рабынь прикармливает, подумал Харальд. Запретить? Позволить? Ладно, об этом потом.

— Ты, — сказал он негромко, глянув в упор на старуху, — скажи-ка, зачем ты научила Добаву слову "приказываю".

Рабыня глянула на Добаву, поперхнулась.

— Это я твой хозяин, — еще тише сказал Харальд. — Поэтому смотри на меня. И отвечай.

— Она… — голова у старухи затряслась. — Она хотела… она не хотела, чтобы рабыни ей докучали. Я учила ее языку, как ты приказал, ярл. Это только для рабынь…

— Ясно, — Харальд перевел взгляд на Добаву.

Та стояла возле кровати вытянувшись, вскинув подбородок. Смотрела испуганно, виновато — и все же немного упрямо.

— Переводи, — велел он, не глядя на старуху. — Если она еще раз скажет мне "приказываю"…

И запнулся. Чем угрожать-то? Что убьет кого-нибудь на ее глазах? Этим он уже угрожал. Правда, за побег.

А опять пугать тем, что свернет ей скулу, не хотелось.

Харальд ощерился.

— Тогда я утоплю щенка, которого ей подарил. Его как раз послезавтра привезут из Хааленсваге. Переведи.

Он дождался, пока старуха сбивчиво перескажет его слова. Добавил уже громче:

— И если ты, старуха, не будешь учить Добаву правильным, нужным словам — словам, с которыми следует встречать своего господина — я и тебя утоплю.

Харальд развернулся и вышел.

Мысли у него были невеселые. Как бы он не старался, одного не скрыть — что девчонка ему дорога. И он бегает к ней, разговаривает с рабыней, которую к ней приставил…

С этим надо что-то решать.


По Йорингарду, выйдя из главного дома, Харальд шел хмурый. Недовольство бродило внутри, перекипая потихоньку в злость.

До тумана с кровавыми тенями, как это бывало в драке, дело у него пока не дошло. Но двое воинов, шедших навстречу, зачем-то свернули в сторону, когда до ярла им оставалось шагов двадцать.

Рагнхильд вынырнула из-за женского дома неожиданно — словно за углом его поджидала. Торопливо двинулась к дорожке, по которой шел Харальд. Заговорила, еще не подойдя:

— Конунг Харальд…

— Ярл, — рявкнул он, не заботясь о том, сколько ушей может сейчас их слышать. — Когда я захочу объявить себя конунгом — я сделаю это сам, не дожидаясь помощи от женщины.

— Ярл Харальд, я хочу поговорить о важном деле, — быстро сказала Рагнхильд.

И замерла возле дорожки.

— Ну? — нетерпеливо бросил он.

— Это лучше сделать там, где нас не услышат…

— А то, что нас увидят, ничего? — рыкнул Харальд. — Такого даже наложнице не спускают — а ты, как я полагаю, собралась за Убби замуж?

— Ярл Харальд, — выдохнула Рагнхильд. — Я хочу поговорить о твоей светловолосой рабыне.

И Харальд замер. Осмотрелся, оскалившись. Вроде бы его озлобленная морда успела распугать всех — по крайней мере, шагов на сто вокруг никого не было видно.

Он шагнул к Рагнхильд, усилием воли убирая с лица оскал — и стискивая губы в линию.

Вот и началось, мелькнуло у него в уме. Ольвдансдоттир заговорила о Добаве. Воины тоже наверняка болтают. Вот и все. Не долго же продержалась его тайна.

— Ну? — бросил он.

— Ты хочешь говорить о ней прямо здесь? — удивилась Белая Лань.

— Слушай-ка меня, Рагнхильд, — громко сказал Харальд. — Я позволил тебе остаться, потому что ты дочь конунга, который водил в битву одиннадцать драккаров. И потому, что его убили не честным ударом меча — а принесли в жертву моему отцу, закрыв для него ворота Вальгаллы. Но не испытывай мое терпение. Я не буду бегать с тобой по углам. Если мы сейчас куда-то пойдем, это заметят десятки глаз. Рядом никого. Говори тихо, и никто тебя не услышит. Потом скажешь, что просила милости для своих сестер. Выкладывай.

Рагнхильд негромко вздохнула. Трепетно и нежно.

— Еще плывя сюда, ярл Харальд, я слышала рассказы воинов о штурме Йорингарда…

И Убби наверняка добавил пару слов от себя, подумал Харальд.

А Убби знал немало. Как и те воины, что ворвались в крепость вместе с ним. Да и те, что были на его драккаре…

— Выслушав эти рассказы, я поняла, что ты пришел в себя, побыв рядом со светловолосой. Думаю, многие из твоих воинов тоже это сообразили. Те, что поумней, пока молчат. Но языки вот-вот начнут работать.

Харальд молчал, глядя на Рагнхильд.

— Полагаю, ты опасаешься, что твою рабыню могут убить, — Рагнхильд опустила ресницы. — И это правильно. Но будь я на месте твоих врагов…

Она замолчала, потому что Харальд шевельнулся. Посоветовал, шагнув поближе:

— На месте моих врагов тебе лучше не быть, Рагнхильд.

— У нас с тобой общий враг — Гудрем, — невозмутимо ответила она. Вскинула ресницы, поглядела Харальду прямо в лицо — честно, открыто. — Но будь я Гудремом, послала бы людей, чтобы отравить твою женщину. Ту, светловолосую. Я слышала, один раз он уже использовал против тебя ядовитое снадобье. У него может найтись и другое, для нее. Всегда можно договориться об услуге с рабом или рабыней, которые выйдут за стены крепости за водой или дровами. Пообещать им освобождение, золото, возможность вернуться домой…

Об этом я не подумал, молча признал ее правоту Харальд. Что теперь? Сторожить еще и баб, что носят еду в главный дом?

И тех, что готовят еду, мелькнула у него мысль. И тех, что выходят за стены. Этак ему всех сторожить придется…

— Если ты согласишься, я сама прослежу за этим, — объявила Рагнхильд. — Буду ходить на кухню с рабынями, которые носят еду твоей женщине. Сама выбирать для нее посуду — чтобы никто не смог подсунуть тарелку, смазанную ядом. И брать еду из общих котлов и сковородок, чтобы никто не мог…

— Я смотрю, ты разбираешься в ядах, Рагнхильд, — перебил ее Харальд. — А если отравят весь котел?

— А я вот смотрю и вижу, что ты, ярл Харальд, в ядах не разбираешься. Совсем, — с неожиданной смелостью ответила ему Ольвдансдоттир.

И Харальд снова оскалился. Подумал мельком — как спокойно ему жилось в Хааленсваге, пока он не притащился сюда.

— Одно дело — отравить тарелку еды, — сказала Белая Лань. — И совсем другое — котел. Для него нужно много яда. А кончиться может ничем. Все, кто поел оттуда, просто поболеют животами — и все.

Она замолчала, выжидающе глядя на него.

— Значит, ты хочешь следить за едой моей рабыни, Рагнхильд? — с насмешкой спросил Харальд. — Ты, дочь конунга?

Ольвдансдоттир неожиданно сделала шажок назад, отступая от него. Заметила:

— Она не только рабыня, ярл Харальд. Как только она сумела тебе помочь — и ты знаешь, о чем я говорю — твоя женщина стала оружием. Которое должно быть в твоих руках. Даже если твои враги попытаются его выбить. И мне, дочери конунга, не зазорно следить за оружием. Я буду провожать рабынь до дверей главного дома. Приглядывать, чтобы никто не подошел к ним по дороге и не бросил яд в еду. Если позволишь, днем буду сидеть у твоей светловолосой. Научу ее вышивать, достойно принимать своего ярла…

Рагнхильд вдруг бросила короткий взгляд в сторону, и Харальд глянул туда же. От ворот крепости торопливо шел Убби. Так вот почему Лань отступила. Кто-то уже сказал новому хирдману, что его невеста болтает с ярлом…

— А за это, как я понимаю, мне придется пристроить твоих сестер? — заметил он.

Ольвдансдоттир глаз не отвела. Стояла, выпрямившись и вскинув голову.

— Ярл Харальд… в одной твоей руке больше власти, чем у всех моих родственников. Я буду благодарна за любую помощь.

Харальд шевельнул бровями. Кажется, родичи с самого начала не собирались заботиться о дочках Ольвдана. Иначе Рагнхильд не рвалась бы сюда так отчаянно…

И несмотря ни на что, он ощутил к ней уважение. Те, кто в дни собственной беды не забывают о родичах, его достойны.

А ее привычка расплачиваться своим телом — не его забота. Он ей не муж, не отец и не брат.

Убби был уже близко. Подошел, сердито покосился на Рагнхильд. Заявил:

— Конунг Харальд…

И этот туда же, молча подумал Харальд. Вслух поправил, сдерживая ярость:

— Ярл.

— Ну да, — не смутившись, согласился викинг. — Ярл Харальд. Оговорился, прости. Вижу, моя невеста тебе надоедает?

— Она просила милости для своих сестер, — медленно сказал Харальд. — Я обещаю тебе подумать, что можно сделать для них, Ольвдансдоттир. Но взамен попрошу от тебя одну услугу. Согласишься обучить мою женщину всему, что должна знать женщина Нартвегра? Конечно, для этого тебе придется проводить рядом с ней весь день.

Убби, стоявший рядом, выпучил глаза. Рагнхильд склонила голову.

— С радостью, ярл Харальд.

— Это какую женщину? — пробормотал Убби. — Ту, что недавно привезли из Хааленсваге? Или другую? Так они ведь…

Он осекся, посмотрел с нехорошим прищуром сначала на Рагнхильд, потом опять на Харальда. Закончил:

— Они обе рабыни. Чему их учить? Зачем? Или за этим стоит что-то другое? Ты, Рагнхильд, будешь весь день сидеть в главном доме…

И тут злость, которую Харальд до сих пор сдерживал, прорвалась. Он рявкнул:

— Может, мне тоже пришло время выпить моего свадебного эля, Убби. А то некоторые, я смотрю, уже не по первому разу его хлебают… или мне и в этом отчет тебе дать?

— Это с кем же? — пораженно выдохнул Убби.

И снова с подозрением посмотрел на Рагнхильд. Сказал, оскаливаясь:

— Не с рабыней же?

— Рот закрой, — свистящим голосом посоветовал Харальд. — Не нравится что-то — ворота у тебя за спиной. Но если ты собрался выйти из них, став короче на голову — то продолжай, я тебя слушаю…

Он замолчал, глядя в лицо Убби. Викинг отшатнулся. Глаза у ярла сияли уже не серебром, а режущей белизной.

Рагнхильд торопливо сказала:

— Ярл Харальд подумывает дать свободу одной из своих рабынь, Убби. Так бывает. Хоть и редко.

— Да я ничего, — пробормотал тот. — Рабыня так ра…

Он осекся, отступил на шаг назад.

— Прости, ярл. Сболтнул не подумав.

Харальд молча развернулся, зашагал к берегу.

В голове была странная, но легкая пустота. Свадебный эль? Свобода? Не многовато ли для дурехи?

И лишь дойдя до берега, он вдруг осознал, что почти разрешил Рагнхильд входить к Добаве. Но забыл сказать, чтобы та молчала про своих сестер. Про то, что с ними сделал его хирд.

Харальд дернулся, однако тут же вспомнил, что воинам у двери главного дома был отдан приказ никого не пускать к его бабам. Так что сегодня Рагнхильд с Добавой не увидится.

По крайней мере, подумал он, больше не нужно заходить к Кресив. И таскаться с ней по двору сегодня тоже не потребуется. Пусть сидит, где сидит. Пока сидит…

Он глянул на серебрящийся под бледно-серым небом фьорд. Ярость медленно отступала. Это сражение — за тайну Добавы — было проиграно еще до его начала. Из-за того, что случилось на том драккаре, где он поймал стрелу от людей Гудрема. Из-за светящейся морды на его лице, погасшей после того, как он побыл с Добавой.

В крепости около двухсот воинов, и больше половины из них в ту ночь были в Йорингарде. Они видели все. Тайны уже не утаить. Раз догадалась Рагнхильд — рано или поздно догадаются и другие.

И я не баба, подумал вдруг зло Харальд, чтобы жаться по углам и мусолить свои тайны. Надо убить Гудрема и жить до весны спокойно. Хотя…

Ермунгард, мелькнула у него мысль. Вот кто настоящая цель. Ну, уберет он Гудрема — и что дальше? Ермунгард найдет следующего человека, который будет приносить ему жертвы — и строить козни против сына-берсерка.

Понятно, что самому Мировому Змею до девчонки дела нет. Но тот, кто ему служит, может посчитать ее опасной помехой. И Гудрем, и тот, кто будет после…

Не слишком ли я зарвался, насмешливо подумал Харальд. Тут с Гудремом не могу разобраться — а уже думаю о Ермунгарде.


— Он это всерьез сказал? — пробормотал Убби, когда Харальд отошел достаточно далеко, чтобы не расслышать его слов. — Ярл хочет жениться на своей рабыне?

Стоявшая рядом Рагнхильд молча покосилась на него. Харальд берсерк, и слова его были сказаны в гневе. Он еще может успокоиться — и осознать, что брак с рабыней его только опозорит, не принеся никакой чести.

Но Харальд рожден от семени Ермунгарда — ночь в Йорингарде это доказала. Он не человек, а значит, ему не нужно искать чести в браке. Он может жениться на ком угодно, о нем все равно будут слагать сказания и легенды. И бояться его, как богорожденного.

Какой бы вышел из него муж, вдруг подумала Рагнхильд. Если, конечно, та рабыня и впрямь превращает его в человека, когда нужно.

Конечно, девку пришлось бы держать рядом с ним — как наложницу или даже как вторую жену. А место первой жены могла бы занять женщина, которая подходит Харальду больше. По красоте, уму, знатному происхождению…

Все эти мысли промелькнули в уме у Рагнхильд с быстротой молнии. А потом ей пришлось улыбнуться Убби, который все еще ждал ответа на свой вопрос. Этот бык заподозрил ее в желании переметнуться к Харальду. Это опасно.

— Случалось ли тебе видеть берсерка, который сошел с ума из-за женщины, Убби? — спросила Рагнхильд нежным голосом. — Если нет, то посмотри на своего ярла. Боюсь, он и впрямь собрался жениться на той девке.

— Сошел с ума из-за какой-то рабыни? — поразился Убби.

— Если норны так спряли нить его судьбы, то что он может поделать? — вопросом на вопрос ответила Рагнхильд.

Убби, скривившись, пробормотал:

— Норны… он Ермунгардсон. Не просто ярл. И вдруг какая-то рабыня…

— Он имеет право выбирать сам, разве не так? — со значением сказала Рагнхильд. — Ярл Харальд в своем праве. В конце концов, ему решать, кто ляжет в его брачную постель — и кому он подаст свой свадебный эль. Кроме того, все знают, что женщины ярла долго не живут. Может, поэтому он и выбрал рабыню? Чтобы не ждать потом мести от родичей жены?

— Так взял бы одну из твоих сестер, — проворчал Убби. — Из тех двух, нетронутых. Чем не жена? Дочка конунга. И родичей нет, мстить некому. Разве что…

Он посмотрел на Рагнхильд и осекся.

Та ответила ему ласковой улыбкой.

— Он берсерк, Убби. И он уже выбрал. Отведи-ка меня лучше к женщине ярла. Слышал, что он сказал? Я должна научить ее всему, что знают женщины Нартвегра.

— Пошли, — пробормотал Убби. И зашагал к главному дому, рассуждая на ходу: — С другой стороны… я уже свой второй свадебный эль буду пить, а он и первого еще не пробовал. Хоть и берсерк, а все равно человек. Кого хоть выбрал-то? Темноволосую или светловолосую?

— Светловолосую, — отозвалась Рагнхильд, спеша за ним следом.

— Да? — поразился Убби. — Та, вторая, будет покрасивей. Ну, выбрал, так выбрал.


— Так и сказал — утопит? — безрадостно спросила Забава.

Маленя покивала головой, горестно поджимая морщинистые губы. Сказала дрожащим голосом:

— Что ж ты, девонька… неужто и впрямь самому ярлу приказывать начала? За такое и жизни можно лишиться.

— Да я все равно здесь не заживусь, — пробормотала Забава.

И сердце у Малени оборвалось. До того спокойно девка сказала эти слова…

— А тебя-то, бабушка, за что? Разве можно за чужое слово безвинного человека жизни лишать?

— Мне ярл велел научить тебя их языку, — Маленя не сводила с Забавы глаз, наполненных слезами. — А раз так, то я за каждое твое слово в ответе.

Забава вздохнула, встала с кровати. И прошлась от изголовья к сундукам, стоявшим у стены напротив. Затем обратно.

— Я ему больше ни слова поперек не скажу. Ты, бабушка, за себя не бойся.

Ох, девка, ох и горемычная, подумала Маленя. А вслух произнесла:

— Не думай ты об этом, Забава. Глядишь, легче будет. Вон ярл к тебе сердцем прикипел, все прощает, все позволяет. Даже рукой хозяйской, как положено, еще ни разу не вразумлял. И убить всякий раз грозится не тебя, а других. Может, и пронесет? И зря ты смерти дожидаешься…

Забава еще раз прогулялась от изголовья до сундуков. Тоскливо глянула на крохотное окошко в самом углу опочивальни. Толстые деревянные ставни отливали маслянисто-желтым в свете, падавшем от светильников, расставленных по полкам. Открыть бы, да посмотреть хоть на траву. Неба из такого оконца все равно не увидишь…

Но нельзя. Покои выстудит холод со двора, и бабка Маленя будет тереть колени, жалуясь на боль. В одной из стенок торчал каменный бок печки, топившейся снаружи, из прохода, и обогревавшей сразу два покоя. Но сейчас печка была холодной — чужане, похоже, топить начинали поздно, когда снег уже выпадет.

— Может, и зря, — согласилась Забава, чтобы не тревожить бабку пустыми разговорами.

И припомнила далекие крики, что слышала на корабле до прихода Харальда. Наубивался, небось, пока городище здешнее захватывал — вот и не трогает ее пока.

Однако морда звериная, сиявшая на его лице, погасла, когда они были вместе. И если она тому причиной…

Забава тряхнула головой. К чему саму себя обманывать? Кровей ведьмовских в ней нет, и ничего такого она не делала. Значит, все дело в самом Харальде. Может, зверь, что в нем сидит, мордой отблескивая, просто с ней тешится. Показался и затаился. Играет с ней, как кошка — та тоже пойманную мышь не сразу есть начинает. Сначала оставит, потом лапой снова закогтит…

Он небось и с другими так играл. Пока те не померли.

Нечего себя надеждами тешить, подумала Забава. Все бабы, что у Харальда были, теперь мертвы. И с ней так будет — просто ее время пока не пришло.

Но даже то время, что ей отпущено, придется прожить с оглядкой. Осторожничать на каждом слове, как это было с теткой Настой.

А то Харальд-чужанин и впрямь кого-нибудь утопит из-за нее. Уж больно у него лицо было страшное, когда он выходил.

— Скучно мне, бабушка, — пожаловалась Забава, еще раз пройдясь по покою. — Одежды себе нашила. Еще и бабы эти помогли, так что вон, целый сундук с готовой рухлядью теперь стоит. Делать нечего, наружу не выпускают. Там, где мы раньше жили, мне хоть выходить позволяли. А тут все время взаперти…

— Так ты сядь да шей своему ярлу рубаху, — посоветовала Маленя. — Все дело. И себя займешь, и руки пустовать не будут.

Забава на ходу качнула головой.

— Я уже начинала ему шить ему. Только Харальду мое рукоделье не понравилось. Взял да кинул на сундук. Так эта рубаха и осталась там, в его доме.

Маленя, пожевав губами, осторожно заметила:

— А тебе главное — себя занять. Садись, иглу бери. И будем слова учить. Хорошие, приветливые, чтобы было чем ярла встречать.

Забава молча взяла холстину — из тех, что еще лежали на сундуке в углу. Раскатала на кровати, примериваясь.

— Что ж ты на глаз-то, — укорила ее Маленя. — Кейлев, ястреб хозяйский, сюда сундуки с одеждой ярла уже притащил. Найди там рубаху, по ней холстину и режь.


Воины, стоявшие в проходе главного дома, перебросились с Убби приветствиями. А когда он сказал, что ярл приказал пропустить к светловолосой Рагнхильд — чтобы присматривать и учить — беспрекословно расступились.

Белая Лань зашагала по проходу.

— А чему будут учить девку? — тихо спросил за ее спиной один из викингов. — Ноги Харальд ей и сам раздвинуть может, а больше от нее ничего не требуется.

— А сам у ярла спросить об этом не хочешь? — негромко заметил Убби. — Думаю, тебе он точно ответит, Торвейл.

И Рагнхильд порадовалась — по крайней мере, с посторонними Убби держит язык за зубами. Но откровенен с ней, что тоже хорошо.

Едва она переступила порог нужной опочивальни, как на нее нахлынули воспоминания. Здесь жил когда-то ее старший брат. Его наложница досталась хирду Гудрема — и сейчас в Йорингарде ее не было. Или умерла, или продана на торжище во Фрогсгарде…

Хорошо, что Харальд выбрал именно эти покои, вскользь подумала Рагнхильд. А не опочивальню ее отца, расположенную напротив. Ту, в которой поселился Гудрем, захватив Йорингард. Где она убила ту девку…

Белая Лань вздохнула, отгоняя воспоминания. Огляделась.

Две рабыни, сидевшие на сундуке, неторопливо встали, когда она вошла. А прежде они перед ней вскакивали.

Еще одна, старуха, которую давно следовало бы продать как жертву для чьей-то могилы — но которую зачем-то привезли вместе с ней из Хааленсваге — как раз сейчас поднималась с кровати. Светловолосая позволяет рабыням сидеть на постели ярла? Однако…

Сама девка перед ее приходом занималась делом. На кровати, рядом с каким-то холстом, лежала разложенная мужская рубаха. Судя по грубой шерсти и коротким рукавам, принадлежавшая Харальду. Во всяком случае, на нем Рагнхильд видела только такие.

Он похож на воинов древности, о которых поют скальды, вдруг подумала она. Простая одежда, такая же, как у обычного викинга с его драккара, безумная отвага — и честь воина в каждом поступке. В каждом решении…

Но разве рабье мясо сможет оценить это по достоинству?

Рагнхильд улыбнулась и перевела взгляд на девку. Та стояла возле кровати. В руке ножницы для овечьей шерсти — согнутый петлей тонкий железный прут, к концам которого приделаны лезвия.

Похоже, девка собралась шить ярлу рубаху. Ну-ну…

— Добрый день, — мягко сказала Рагнхильд.

Светловолосая девка тут же отозвалась, коверкая слова:

— Добрый день.

И замерла, разглядывая ее.

Вот оно что, подумала Рагнхильд. Наложница Харальда плохо знает язык.

— Меня зовут Рагнхильд, — объявила Ольвдансдоттир. — Ярл Харальд велел мне научить тебя всему, что знают женщины Нартвегра.

Светловолосая вместо ответа глянула на старуху, тут же что-то забормотавшую. И Рагнхильд стало понятно, зачем сюда привезли дряхлую рабыню. Переводить.

Даже так, подумала она. Да Харальд перед своей девкой стелется.

Она с улыбкой выслушала ответ светловолосой, переданный старухой:

— Добава говорит, если надо, значит, она будет учиться. И спрашивает — нельзя ли ей выйти во двор? Подышать воздухом?

Рагнхильд замерла, рассматривая девку. Та вдруг улыбнулась — смущенно, неуверенно. Но открыто, без хитрости — уж ее бы Белая Лань узнала сразу.

И Ольвдансдоттир задумалась.

Идя сюда, она знала, что с наложницей Харальда следует быть приветливой. Но не знала, насколько та будет ей полезна. И что она из себя представляет.

Похоже, девка простодушна. И добра не в меру — вон, рабыни сидят, пока она работает.

Если Харальд перед ней так стелется — а она, Рагнхильд, сделает все правильно…

То эта девка выполнит все за нее. Уговорит Харальда найти мужей для ее сестер. И… в общем, видно будет, что еще.

Но сначала ее надо к себе привязать.

— Я пойду спрошу, — торопливо сказала Рагнхильд.

И бегом выскочила из главного дома.

На ее счастье, Убби не успел уйти далеко — видно, задержался, разговаривая с воинами, сторожившими двери на хозяйскую половину. Она окликнула, тот обернулся, подошел, удивленно вскидывая брови.

— Убби, — быстро сказала Рагнхильд. — Женщина ярла хочет прогуляться. Она слишком долго сидит взаперти…

Убби нахмурился.

— Ярл приказал ее не выпускать. Как и ту, темноволосую.

— Убби, ты хочешь, чтобы жена ярла водила дружбу с твоей женой? — Рагнхильд улыбнулась. — А если Харальд завтра все-таки объявит себя конунгом, то девка станет женой конунга… помнишь, что говорят у нас? Ночная птаха поет тихо, зато перед рассветом, когда все остальные птицы молчат.

Викинг скривился.

— Хорошо. Я рискну и спрошу у ярла, позволит ли он. А ты возвращайся и жди.

Рагнхильд, кивнув, зашагала назад.

Девка со странным именем Добава уже стояла возле сундука, на котором лежала свернутая шкура. Да нет, пожалуй, не шкура, а плащ, крытый волчьими шкурами.

— Будем ждать, — заявила ей Рагнхильд. — Я послала человека. Он спросит у ярла, можно ли тебе выйти.


Харальд стоял на берегу, рассматривая один из драккаров. На вид вроде бы крепкий, но отверстия для весел, проделанные в двух верхних досках планширя, слишком широки — протерлись. Придется поменять верхнюю часть.

И крепления досок в днище осмотреть — судя по планширю, драккар давно не чинили.

— Ярл Харальд, — сказал за его спиной запыхавшийся Убби. — Там Рагнхильд спрашивает, можно ли твоей де… можно ли твоей женщине погулять.

И только-только успокоившийся Харальд рывком развернулся к нему. Приказал обманчиво спокойным тоном:

— Начни с самого начала, Убби. Где сейчас Рагнхильд?

— У твоей женщины, — пробормотал тот. — Как ты и приказал, отправилась ее учить.

Харальд спросил все так же спокойно:

— А кто ее пропустил? Разве я не приказал не пускать к моим бабам никого, кроме меня? Не считая рабынь?

Убби, стоявший в двух шагах от него, облизнул губы. Но сказал честно:

— С ней пошел я. И передал парням, стоявшим на страже, твое приказание.

И не придерешься, зло подумал Харальд. Действительно, он сам при Убби велел Рагнхильд учить Добаву. Только не сказал, когда начинать.

— А пойду-ка я сам разрешу своей бабе размять ноги, — Бросил Харальд. — Но спасибо, что спросил меня хоть о чем-то, Убби.

Он торопливо зашагал к главному дому. Убби, выждав немного, двинулся следом за ним.


Харальд с порога окинул взглядом всех женщин, сидевших в его опочивальне. Негромко сказал:

— Рабыни — вон.

Две немолодые бабы выскочили сразу же, старуха замешкалась, нерешительно глянув сначала на Добаву.

— Она останется, — распорядился Харальд.

Та заковыляла к двери. Харальд перевел взгляд на Рагнхильд, вставшую с сундука при его появлении.

И на Добаву, замершую у кровати.

Лицо у девчонки было странное. Без единого проблеска чувств, равнодушное…

И смотрела она так, словно даже не выжидала — почти тут не присутствовала. Отстраненно.

Взгляд этот Харальду не понравился. Но сначала следовало спросить о другом. И не у нее. Он развернулся к Ольвдансдоттир, сказал, понижая голос:

— Ты поторопилась, Рагнхильд. Я не давал страже разрешения пускать тебя.

— Прости, ярл Харальд. Я хотела лишь услужить тебе. И отблагодарить за твою доброту, — смиренно сказала Белая Лань.

— Я не был добр, — холодно заметил Харальд. — Ни к тебе, ни к твоим сестрам. Не надо изображать передо мной деву из сказаний скальдов. Ты их переслушалась, я вижу. Что ты успела сказать Добаве?

— Только то, что буду учить ее. Еще спросила, что она умеет делать…

Харальд помолчал. Спросить, почему девчонка смотрит так? Но страха на лице у Добавы не было — а узнай она о тех девках, без него не обошлось бы.

Может, ей просто не нравится мысль о том, что придется чему-то учиться?

Это потом, сказал себе Харальд. И шагнул к Белой Лани. Сказал, понижая голос:

— Если я хоть по намеку — по одному взгляду, Рагнхильд, — пойму, что ты пожаловалась Добаве на участь своих сестер и прочих баб, ты не просто вылетишь из Йорингарда. Крепость моя. Все бабы, что здесь находятся, в моей власти. Я отвезу тебя на торжище в датские земли и продам. И пусть твоя небесная красота радует какого-нибудь жирного купца. Не надейся на Убби — если дойдет до дела, он предпочтет расстаться с новой женой, но не с новым драккаром. Про твоих сестер я даже говорить не буду.

Харальд замолчал. Рагнхильд отозвалась, покорно и смиренно:

— Не беспокойся, ярл Харальд. Я не только буду молчать сама — но и присмотрю, чтобы не проболтались другие.

— Хорошо, — напряженно сказал он. — А теперь выйди. И пусть сюда зайдет старуха.

Рагнхильд шевельнулась, словно собиралась выйти, но осталась стоять на месте.

— Могу я спросить, ярл Харальд?

— Ну? — буркнул он.

— Я должна знать, чему учить Добаву. Если ты хочешь на ней жениться…

— Ты лезешь в мои дела, Рагнхильд.

Она вздрогнула, но не отступила.

— Если сюда приедут гости, она должна будет сидеть с тобой на пиру. Вести себя достойно. Отдавать распоряжения рабам.

Харальд стиснул челюсти.

— И я буду учить ее всему этому, если ты собираешься на ней жениться, — поспешно добавила Рагнхильд. Подумала — а вот сейчас мы и узнаем, было ли решение Харальда просто выплеском ярости берсерка…

Или чем-то большим.

— Учи, — проворчал Харальд. — А теперь вон. И старуху сюда.

Он развернулся к Добаве. За спиной прошелестели шаги Рагнхильд, следом притопала старуха.

— Дверь закрой, — велел он, не оборачиваясь.

И смотрел на Добаву все то время, пока рабыня, закрыв дверь, ковыляла к нему.

— Переводи. Ты чем-то недовольна, Добава?

Девчонка смотрела все с тем же выражением лица — непроницаемо-равнодушным. Выслушала слова старухи, что-то сказала. Негромко, тихо. Глядя на него без всякого выражения на лице.

— Она говорит, что довольна всем. И просит у тебя прощения за то, что разгневала своими словами.

— Может, ей не нравится учиться? — быстро спросил Харальд.

Бормотание старухи, слова Добавы. Тихие, как ее же вздохи — перед тем, как…

— Она благодарит тебя за заботу. Спрашивает, не желаешь ли чего приказать.

Он оскалился и вышел.


В проходе к нему обратилась Рагнхильд:

— Ярл Харальд, твоя женщина хотела прогуляться. Столько дней взаперти…

Шесть, подумал Харальд. Она сидит взаперти шесть дней — если считать и те дни, что она провела на его драккаре.

Он буркнул:

— Выводи Добаву. Я прикажу воинам сопровождать вас.

Он называет ее Добавой, подумала Рагнхильд, глядя вслед уходящему Харальду. Не хочет, чтобы она знала, как его воины обошлись с ее сестрами. И все-таки он на ней женится…

Белая Лань, вздохнув, вошла в покои. Распорядилась, оглядевшись по сторонам:

— Окошко — открыть. Ты, — Рагнхильд в упор посмотрела на одну из рабынь. — Принесешь дров и затопишь печь.

Перевела взгляд на другую.

— Ты. Вымоешь тут все, пока нас не будет.

— Да мы вчера только здесь мыли… — строптиво начала было баба.

— Мне вернуть ярла, который, как я вижу, ушел слишком рано? — мягко спросила Рагнхильд.

Рабыня опустила взгляд.

— Нет. Слушаюсь, госпожа.

Но Белая Лань уже смотрела на девку ярла.

— Добава. Одень плащ, мы пройдемся по двору. Ты, старуха, тоже пойдешь с нами.

Девка улыбнулась, кинулась к плащу.

Харальд дал ей свой плащ, подумала Рагнхильд, глядя, как светловолосая накидывает на плечи сукно с волчьими шкурами. И что-то в этом есть — женщина берсерка не должна одеваться в мягкие шелка и меха.

Подбитый песцами плащ на собственных плечах вдруг показался ей тяжелым и душным. Она вскинула голову, улыбнулась.

— Идем.

И выплыла из покоев.

Оба воина, стоявших на страже у дверей, увязались за ними следом.


Выйдя из главного дома, Харальд размашисто зашагал к берегу.

Кейлев, ушедший с драккаром в Хааленсваге, оставил ключи от здешних кладовых Свейну. От всех, в том числе и от той, где стояли бочки с напитками. Сам Харальд туда еще не заглядывал, но Кейлев говорил, что даже после пиров Гудрема там осталось еще немало полных бочек.

Спустившись к воде, Харальд окликнул викинга, стоявшего на берегу:

— Где Свейн?

Тот махнул рукой влево, и Харальд двинулся вдоль ряда драккаров.

Свейн вместе с Бъерном и Ларсом лазили по крайнему кораблю в ряду, сидевшему в воде чуть ниже, чем следует. Харальд, разглядев над бортом голову с парой аккуратно заплетенных косиц над ушами — остальную гриву Свейн оставлял распущенной — взобрался по сходням на драккар.

Половина съемных половиц была убрана, и Бъерн с Ларсом сейчас лазили по днищу. Бродили по воде, доходившей им до колен, отыскивая место, где драккар дал течь.

— Что тут? — спросил Харальд, становясь рядом со Свейном.

— Драккар сработан по-старому, — отозвался его помощник. — Доски еще еловыми корневищами вязали, без клепок. Похоже, несколько вязок ослабли. Вот и потекло. Сейчас парни потопчутся по обшивке, найдут, где доски играют под ногой. Потом вытащим на берег, починим.

Харальд кивнул — все правильно, на воздухе, когда морская вода не подпирает борта, доски под ногой гнутся совсем по-другому. И слабину в креплении от простого прогиба не отличить. Спросил:

— Ты еще нужен здесь?

— Да нет, — Свейн глянул озабоченно. — Что-то случилось, ярл?

— Хочу сходить в кладовую с бочками, — отозвался Харальд. — И не только.

— Так идем, ярл…

Они спустились на берег, зашагали к кладовым.

Идя туда, в просвете между парой строений Харальд вдруг разглядел темно-зеленый плащ Рагнхильд. И рядом с ней Добаву, в его волчьем плаще.

Может, не надо было подпускать Лань к девчонке? Еще научит чему не надо. Например, ложиться под каждого, кто пригрозит…

А с другой стороны, подумал Харальд, в одном Рагнхильд права — если он и впрямь хочет жениться на Добаве, она должна знать то, чему не сможет научить рабыня. Смотреть с достоинством. Отдавать приказы. Держать себя на равных с такими, как он. И не говорить глупых слов — ни с испугу, ни от смущения.

Вот только можно было оставить все как есть, мелькнула у него сердитая мысль. Без женитьбы. Девчонка и так его — вся, с потрохами.

А с другой стороны… одно дело, подговорить кого-нибудь убить простую рабыню. И другое дело поднять руку на жену ярла. Опять же — жене ярла можно и даже нужно дать охрану. За ней воины будут присматривать не как за обычной рабыней, вполглаза, а по-другому.

И мне будет легче, подумал Харальд. Не надо будет думать о кознях, каких-то ядах. Вместо этого — стража и приказ. Не пускать туда и сюда, смотреть за тем и за этим.

Свейн, отвязав от пояса висевшую на кожаном шнурке связку тяжелых ключей, открыл дверцу низенького строения, стоявшего неподалеку от овчарни. Они спустились по лестнице. Кладовая оказалась наполовину пуста.

Свет, падавший из открытой двери, высвечивал бочки и бочонки, теснившиеся шагах в двадцати от лестницы. Тут были даже громадные глиняные кувшины с запечатанными горлышками — вино из Византа…

— Вот, ярл, — довольно сказал Свейн, подходя к громадной бочке по правую руку. — Тут зимний эль, сваренный еще в прошлом году. Крепкий, аж горло дерет. Мы с Кейлевом пробу уже сняли. Потом, понятно, дырку снова запечатали. Тут и черпак есть… зачерпнуть для тебя?

Харальд кивнул, разрешая. Хлебнул густого, и впрямь дерущего язык эля. Опустошив черпак, передал его Свейну. Махнул рукой, чтобы выпил и тот.

Потом сказал, косясь глазом на распахнутую дверь:

— Ты на моем драккаре отходил четыре года, Свейн. Срок не маленький. Побывал вместе со мной не в одной драчке.

Свейн молча кивнул, соглашаясь.

— Но при штурме Йорингарда тебя не было — значит, каждый второй, когда ты прибыл в крепость, кидался рассказать тебе о той драке заново. Скажи-ка, идут среди воинов разговоры о моей рабыне?

Он намеренно не стал уточнять, о какой именно — хотелось посмотреть, что ответит Свейн.

— Это о светловолосой-то? — немедленно отозвался тот.

И Харальд скривился. Права была Рагнхильд — правду не скроешь, когда вокруг столько свидетелей. Буркнул:

— Выкладывай, что там болтают…

— Да немного, — честно сказал Свейн. — Говорят в основном о тебе, ярл. Как ты в одну ночь сначала потемнел лицом и глазами, тут же руку Убби сломал — а светловолосую, которую тебе кинули, не тронул. Но потом засветился так, что было больно смотреть. И опять же — потискал наутро светловолосую, и снова стал человеком.

Он помолчал, добавил:

— Но такие разговоры, ярл, я слышал только от двух парней. Не больше. Остальные про девку — молчок.

— Наши? — быстро спросил Харальд.

Свейн ответил с сожалением:

— Да. С бывшими людьми Хрорика я не знаком, а новенькие сами обо всем расспрашивают — и те, что недавно пришли в Йорингард, из округи, и те, кто раньше дрался за Ольвдана.

Харальд шевельнул бровями. Бросил:

— Ладно, об этом все. Теперь вот что — ждать, пока сварится и дозреет эль свободной шеи, я не хочу. Если возьму отсюда несколько бочек и устрою пир, на котором назову эль в них тем самым элем, а потом дам светловолосой свободу, это проглотят?

— От тебя, ярл, проглотят что угодно, — неторопливо сказал Свейн. — А если сомневаешься, найми во Фрогсгарде человека. И пусть он выбьет руны на камне побольше — я, ярл Харальд Ермунгардсон, даю свободу своей рабыне…

Свейн споткнулся, Харальд проворчал:

— Добаве.

— Добаве. И нарекаю ее таким-то именем, чтобы она жила с ним, как свободная женщина. Поставишь камень там, где местные жители суды свои проводят — и все. Сам знаешь, что выбито на камне, словом не сотрешь. Можешь потом и в Мейдехольме такой же камень поставить. И это уже не эль свободной шеи, это на века. А когда пир будет?

Харальд хмыкнул.

— Что, глотка уже пересохла? Послезавтра придет Кейлев, тогда и устроим. Заодно отпразднуем взятие Йорингарда. Пир после победы, все как положено. Пусть и с запозданием…


За обедом для девки Рагнхильд отправилась вместе с рабынями — присмотреть за тем, как для нее наполняют тарелки. Как она и обещала Харальду.

А когда светловолосая начала делить еду с подносов на две части, Рагнхильд изумленно спросила:

— Зачем?

Девка, даже не дожидаясь бормотания рабыни — похоже, сама поняла, что ей сказали — кивнула на двух рабынь, стоявших у сундука.

А те стояли и смотрели с любопытством, с ожиданием…

— Прочь отсюда, — крикнула Рагнхильд, не вынеся этих взглядов.

И снова посмотрела на девку Харальда. Сказала уже мягко:

— Женщина ярла не может есть с рабынями на равных. В одном месте, из одних тарелок. Это оскорбление для ярла. В первую очередь для него… Они — грязные рабыни. Ты — избрана ярлом. Ты им не ровня.

Старуха забормотала, переводя. Лицо светловолосой, до этого смотревшей на Рагнхильд то с любопытством, то почти с восторгом, вдруг изменилось. Стало отстраненным.

Да она не так проста, подумала Рагнхильд, присматриваясь к девке Харальда уже по-другому.


Вот и еще одна тетка Наста, решила Забава, глядя на дивную красавицу с белыми волосами. Только эта помоложе — и гораздо красивей.

Но на бедных баб рявкнула голосом, до ужаса похожим на теткин.

А потом снова заговорила по-доброму.

И разом припомнилось Забаве, что тетка Наста на людях тоже была другой. И никогда не била ее при соседях. Или при муже своем. Даже не кричала.

И эта тоже — с ней, с Харальдом, с воинами, что за ними по двору ходили, говорила до того приветливо, что голос словно медом тек. А на баб рявкнула. И грязными рабынями назвала.

Наста так Наста, думала Забава, глядя на красавицу тем же взглядом, каким глядела на тетку — без обиды, без злобы, без удивления. Никаким. Чтобы еще и за взгляды непокорные не получить нахлобучку.

— С волками жить, по волчьи выть, — тихонько сказала стоявшая рядом бабка Маленя. — Ты уже делай, как она велит, Забавушка. Вон, эта пава тебя женщиной ярла величает, а не рабыней. Неспроста все это. Чужане просто так ничего не говорят…

Забава кивнула. Сказала, глядя на Рагнхильд все тем же взглядом — равнодушным, никаким:

— Как скажешь.

Они пообедали только вдвоем — бабку Маленю Рагнхильд тоже выгнала за дверь, как и тех двух баб.

Беловолосая красавица за едой что-то говорила, улыбаясь. Ела неспешно, красиво — до рыбьих костей даже не добралась, оставив половину рыбы на тарелке. Так, пощипала сверху мясо, и все.

Забава слушала и присматривалась.

Затем вдруг обнаружила, что есть так, как красавица, легко — а чего там трудного? Сиди, голову вскинув, двумя пальчиками рыбье мясо по волоконцу прихватывай. И в рот медленно заноси. Главное, не торопиться.

Потом Рагнхильд, ополоснув вместе с ней руки над ведром в углу, крикнула рабынь. Послала их отнести подносы и ждать за дверью приказов.

А сама позвала Маленю и начала учить Забаву языку.


К вечеру язык у Забавы от новых слов уже заплетался. Даже горло побаливало — поди-ка, покаркай весь день, пытаясь выговорить чужанские слова.

Рагнхильд учила ее своей речи гораздо жестче, чем бабка Маленя. Но голоса не повышала, только время от времени улыбалась. По-доброму так…

И Забава, бесконечно повторяя, смотрела на нее. Думала — как я перед теткой Настой мышкой шмыгала, голову пониже наклонив, так и эта. Только она не мышкой, а улыбчивой лебедью перед всеми выступает. Перед всеми, кроме рабынь…

Ну, она-то, предположим, от тяжелой руки тетки Насты так уберегалась. А эта от кого?

За окошком в углу быстро стемнело. Рагнхильд велела его закрыть. Послала Маленю, потому что другие две рабыни по ее же приказу сидели за дверью. Забава, провожая взглядом заковылявшую в угол бабку, подумала — да лучше б я сама…

И даже чуть привстала. Но Рагнхильд тут же вскинула руку. Впервые за все время не улыбнулась, а сморщилась брезгливо.

Забава, не утерпев, сдвинула брови. Но осталась на месте, думая — может, Харальд-чужанин хочет, чтобы я и этому научилась?

Потом, конечно, снова посмотрела на беловолосую красавицу равнодушно.

Харальд пришел вскоре после этого. Сказал пару слов Рагнхильд, тут же что-то бросил Малене.

И Рагнхильд ушла, только бабка осталась.

Опять с ней говорить будет, поняла Забава.

Она замерла у кровати, глядя на Харальда, как и собиралась, пустым, никаким взглядом. Но сердце сжалось. Последний раз он ей грозил чужими смертями этим утром. За день она вроде бы ничего не натворила…

Харальд начал не сразу. Сначала прошелся, сел на сундук. Прислонил рядом секиру — немаленькую, с большим лезвием.

Ту самую, которой она когда-то подпортила крышу его дома, вспомнила Забава, глянув на нее.

Харальд наконец-то бросил несколько слов, бабка Маленя перевела:

— Послезавтра будет пир. На нем он даст тебе свободу.

Забава вздрогнула, глянула на бабку растерянно. Неужто не ослышалась? Свободу?

Маленя несмело посмотрела сначала на Харальда, потом опять на нее. Покивала головой. Только лицо у бабки было почему-то невеселое.

Харальд тем временем молчал, не сводя с Забавы глаз. Может, ждет от нее благодарности? Если и впрямь дает свободу?

И Забава, задохнувшись, вспомнила слова, которые сегодня учила. Кое-как выдавила:

— Благодарю, ярл.

Харальд кивнул, начал говорить что-то еще. Говорил долго…

— Эти слова хорошие. Запомни их, — суетливо сказала бабка Маленя, едва он замолчал. — Именно их надо будет сказать на пиру, когда он поднесет тебе эль. Там будут его воины. Никаких "приказываю". Только — благодарю, ярл. Потом ты по-прежнему будешь жить у него, под его защитой.

И Забава снова порылась в памяти. Сказала дрожащим голосом слова — одни из первых, которым научила ее сегодня Рагнхильд:

— Да, ярл.

Мысли у нее летели вскачь. Она не будет больше рабыней? А жить-то все равно придется здесь…

Под его защитой, как он это назвал.

Харальд двинул рукой — и бабка Маленя заковыляла к двери. Сказал, не вставая с сундука:

— Баня?

Слово было знакомым, его она узнала еще от бабки Малени. Забава, торопливо кивнув, пошла к сундуку со своей одеждой. Подумала по дороге — а ведь собиралась смотреть на Харальда как на тетку Насту. Но гляжу как обычно…

Еще посмотрю, смущенно пообещала Забава самой себе. Как только оправлюсь от этой новости. И сразу же начну.

Она выложила на сундук стопку своей одежды. Уже собиралась накинуть плащ — но оглянулась на Харальда.

Тот по-прежнему сидел на сундуке, смотрел на нее спокойно. Не двигаясь с места.

И Забава, смутившись еще больше, попятилась к сундуку, где лежала его одежда. Харальд кивнул. Она собрала смену и ему, накинула плащ…


Перед тем, как войти в женский дом, Рагнхильд задержалась у дверей. Стояла, вдыхая сырой, промозглый ночной воздух. Смотрела на Йорингард.

Крепость потихоньку готовилась ко сну. Дом ее отца, где она родилась и выросла, снова ставший тихим и спокойным…

Потом взгляд ее наткнулся на двух людей, шедших по двору — и Рагнхильд узнала фигуру Харальда. Следом топала светловолосая девка.

В баню пошли, со злостью поняла она. И, развернувшись, вошла в женский дом. Захлопнула дверь, замерла, прикусив губу.

Это не ее дело. Ей надо думать о другом. Девку следует как можно быстрей научить языку. Чтобы навести на нужные мысли, не пользуясь помощью старухи…


Вернувшись в опочивальню, Харальд скинул плащ. Обернулся к Добаве.

Та укладывала на сундук волчьи шкуры, уже старательно свернутые — свой плащ. Влажные золотистые волосы, рассыпавшись по спине, поблескивали в свете единственного светильника, горевшего на полке.

А под прядями — грубая шерсть рабского платья. В таком на пир нельзя, подумал Харальд. Придется завтра пойти в кладовую с мягкой рухлядью, посмотреть, что там есть из дорогих тканей.

И если девчонка не хочет носить чужое, то пусть за день сошьет свое. Рабыни помогут…

Он стянул рубаху и сапоги, не сводя с Добавы глаз — та почему-то застыла у сундука. Взялся за штаны — и остановился.

Сказал, не особо надеясь, что девчонка его поймет:

— Иди сюда.

И на всякий случай махнул рукой.

Добава подошла к нему, на ходу пунцовея. По крайней мере, она больше не смотрела на него отстраненно. Харальд подхватил ее голову, запустив обе руки в волосы. Притянул, заставив сделать шаг — так, что она ткнулась носом ему в грудь.

Потом ослабил хватку. Добава сразу же запрокинула лицо. Припухлые губы подрагивали, золотистые брови приподнялись, двинулись друг к другу, лоб наморщился…

Девчонка о чем-то думала.

И скорей всего, о том, что ее свобода лишь обман, насмешливо подумал Харальд.

Все было именно так, как он и сказал Рагнхильд — все бабы, что находятся тут, в Йорингарде, в его власти. Во всяком случае, пока новые хирдманы не привезли сюда своих жен.

А за пределы крепости Добаву не выпустят. Поэтому ускользнуть от него она не сможет. Стража за этим приглядит.

— Благодарю, ярл? — напомнил он, наклоняясь над ее губами. Немного изменил: — Благодарю, Харальд?

От девчонки пахло чистотой, свежестью и немного дымом. Губы светились созревающей брусникой, глаза, оставшиеся в тени, потемнели.

Потом он ощутил, как ее ладони легли ему на грудь. Скользнули на живот…

Сообразила, чего он хочет?

И Харальд, хоть и знал, что надо бы подождать и посмотреть, куда ее руки двинуться дальше, не выдержал. Прошелся языком по ее губам.

Ладони, касавшиеся его живота, дрогнули. Он снова напомнил:

— Благодарю, Харальд.

Девчонка вздохнула. Помявшись, коснулась наконец завязок его штанов. Потянула, распуская…

— Дальше, — попросил Харальд, хоть и знал, что Добава вряд ли поймет. Нетерпеливо выдохнул, почти касаясь своим ртом ее губ — но не накрывая их. — Благодари. Давай, ну…

Тонкие пальцы поползли ниже, к его мужскому копью.


Все это время, идя в баню, моясь там и шагая обратно, Забава размышляла, что теперь с ней будет.

Харальд даст ей свободу. Вроде бы хорошо, но… как он сам сказал через бабку Маленю, жить она будет по-прежнему здесь. Под его защитой.

А его защита известно что. Как все было, так и будет. И Харальд по-прежнему сможет запугивать ее тем, что кого-нибудь убьет — за ее побег, за случайно сказанное глупое слово.

Одна радость — другие чужане начнут разговаривать с ней, как с ровней. Вон как беловолосая Рагнхильд сегодня. Но еще неизвестно, а надо ли оно ей…

Харальд оборвал ее мысли, позвав и махнув рукой. Забава послушно подошла. Руки Харальда тут же дернули ее вперед, притягивая к нему вплотную.

Потом он вдруг сказал:

— Благодарю, ярл? Благодарю, Харальд?

Так он еще и благодарности хочет, с изумлением поняла Забава.

Но не было внутри ни упрямства, ни желания идти наперекор.

До сих пор, мелькнула вдруг мысль, Харальд лишь грозился убить кого-нибудь. Но никого не убил, даже не ударил на ее глазах.

Хотя убивать ему наверняка приходилось — и здесь, и прежде, в походах.

Но с ней он всегда был добр.

А еще Забава со стыдом вдруг осознала, что ждет его ласк. Тепла и тяжести его тела. Вон, внизу живота уже потяжелело — кровь приливала, стыдно, жарко напоминая, что она уже не девка, а баба. Уже все знает, помнит, желает затаенно.

Только он не торопился. Ждал благодарности?

И Забава положила руки ему на грудь.

Негустая, но жесткая поросль щекотала ладони. Грудь у Харальда была мощная, вся в тяжелых пластах мышц. Поднималась под ее руками от частого дыхания…

Она скользнула ладонями к животу. Твердому, как камень, тоже неровному. Здесь поросль густела, уходила дорожкой к поясу штанов.

— Благодарю, Харальд, — сказал он вдруг.

Затем прогулялся языком по ее губам — сладко, тревожно так.

Длинные, ниже плеч, волосы, которые Харальд после бани не заплел, скользнули по ее щеке. Он снова чего-то ждал.

И Забава вспомнила, как он принуждал ее развязать на нем штаны. Нащупав, дернула завязки. Ткань тут же соскользнула вниз, ладони снова наткнулись на жесткий живот. На короткие волосы, уходящие дорожкой дальше, туда…

Харальд сказал еще что-то — она узнала слово "благодари".

Забава опустила руки еще ниже, пугаясь собственной смелости. Запуталась пальцами в жесткой поросли под животом Харальда.

Замерла. В ушах гремел пульс, уши горели. А он все ждал. Тяжко дышал — прямо над ее губами.

И она решилась. Коснулась дрожавшей ладонью его мужского орудия. Уже поднимавшегося, налитого. Прошлась, изумляясь собственной бесстыжести, по нему пальцами. Ощутила гладкость крупного навершия…


И на этом терпение Харальда кончилось. Пальцы у Добавы еще и дрожали, двигаясь по его мужскому копью, от основания до вершины. Под этой лаской оно нетерпеливо дернулось верх, выскальзывая из-под неуверенной руки.

Он содрал с нее рабские тряпки, подхватил на руки, уложил. Быстро поцеловал, притиснул ладонями трепетавшие от частого дыхания груди — и улегся сверху. Вошел, усилием воли заставив себя не спешить хотя бы сейчас. Ощутил, как ее вход не сразу, но расступается под его напором…

А потом, отдышавшись, повторил все снова — но уже медленно, не спеша. Отласкал Добаву до того, что она сама вцепилась ему в плечи, притягивая к себе.

И накрыл тонкое тело своим, притиснув его к покрывалу, чувствуя, как оно дрожит. Хотя сегодня в покоях было натоплено, и даже жарко…

На этот раз Харальд вошел резко, без всякой жалости — но Добава только вздохнула и прогнулась, глядя снизу затуманенными глазами.

Когда все кончилось, Харальд вытянулся рядом. Уложил голову девчонки себе на плечо, выловил у нее за спиной одну из золотисто блестевших прядей.

И принялся наматывать себе на палец. Лежал на спине, приглаживая большим пальцем золотистые витки на указательном, чувствуя под своими мозолями шелковую мягкость ее прядей.

Мысли меж тем текли своим чередом.

Гудрем. И Ермунгард. До Гудрема он все равно доберется, не сейчас, так весной. Но вот Ермунгард…

Насчет войны он все-таки поторопился. Ни ему, ни кому-либо другому не под силу сражаться с Мировым Змеем. Да и надо ли? Скальды трещат, что это сделает сам бог Тор, когда настанет Рагнарек.

Вот пусть и трудиться, он ему тут не помощник.

Добава на плече дышала все тише, засыпая.

А что мне надо, решил Харальд, так это поговорить с Ермунгардом. С отцом. Но до сих пор Мировой Змей являлся к нему изредка. Когда хотел сам. Хотя…

Внимание богов покупается жертвами, подумал Харальд. А перед тем, как Ермунгард пришел к нему в последний раз, здесь, на берегу, случилось кое-что.

Он принес ему жертву. Вечером, на закате. Отрубил голову одному из людей Гудрема, сбросил тело в море вслед за головой. И бросил — Ермунгард, принимай жертву, это тебе.

А наутро отец пришел. Дождался момента, когда Харальд останется один, зайдет в воду, чтобы смыть кровь — и всплыл.

Харальд мягко двинул пальцем, распуская шелковые колечки. Но удержал кончик пряди. Снова принялся наматывать волосы Добавы на палец. Осторожно, чтобы не разбудить ее.

И хоть не хотелось, но Харальд, прикрыв глаза, заставил себя вспомнить все, что чувствовал тогда на драккаре. После того, как в него попали стрелы с кровью отца.

Вернее будет сказать, что он тогда ничего не чувствовал. Хотелось чужой боли — и плоти, чтобы рвать. В ту ночь он и Добаву чуть не порвал на куски.

Если это сделала с ним кровь его отца, а сам Ермунгард так живет все время — без желаний, без чувств…

Может, кровавые жертвы помогают Мировому Змею прийти в себя? Забыть ненадолго жажду чужой плоти, вспомнить о чем-то еще, кроме этого.

Мне придется принести отцу жертву, холодно подумал Харальд. Кровавую. Страшную. И подождать где-нибудь на берегу. Если он выплывет — поговорить…

И только потом решать, что делать дальше.

Осталось найти жертву, скользнула у него невеселая мысль. А еще лучше — несколько жертв.

Харальд шевельнул бровями, отгоняя эти мысли. И уснул.


На следующий день Забаву разбудила бабка Маленя. Харальда, как всегда, рядом уже не было.

Потрепав Забаву по плечу, бабка присела рядом. Оглянулась на дверь — Рагнхильд вчера запретила ей садиться на кровать. Сказала со вздохом:

— Вот тебе ярл и свободу уже дает, Забавушка. Будешь теперь с чужанами водиться. Позабудешь меня, старую…

— Не забуду, — пообещала Забава, выскальзывая из-под покрывала. — Ты, бабка Маленя, и дальше при мне будешь. Вот увидишь.

За дверью уже звучали шаги рабынь. Забава поспешно добавила:

— Как только язык выучу, сама об этом ярла попрошу.

Она улыбнулась бабке и побежала умываться. Надела платье — поскольку нижнюю рубаху натянула еще ночью, встав тихонько по нужде.

Рагнхильд пришла вслед за рабынями. Бабка, заслышав ее шаги, торопливо перебралась на сундук.

Беловолосая красавица, улыбчиво поздоровавшись, ушла за завтраком. Они поели — и тут вдруг снова заявился Харальд. Бросил на кровать целую охапку тонких шелков, сказал что-то, глядя на Добаву.

И один палец зачем-то показал.

Бабка Маленя торопливо перевела:

— Завтра пир. Один день, одно платье. Или пойдешь в чужом.

Он сказал еще несколько слов Рагнхильд и вышел.

Беловолосая красавица, на мгновенье скривившись, тут же прикрыла гримасу улыбкой. Подошла поближе к разноцветным рулонам, раскатившимся по кровати, кивнула, подзывая к себе Забаву.

И через Маленю предложила:

— Выбирай. Ярл хочет, чтобы завтра ты была в новом платье. Будем шить.

Забава подошла, коснулась тонких скользких шелков, льнущих к рукам.

Подумала — если сверху накинуть плащ, холодно уже не будет. И на пир в простом платье не пойдешь…

— Вот это, — предложила Рагнхильд, указывая на отрез пурпурного шелка, отливающего на складках синевой.

Забава робко погладила краешек темно-синего, почти черного шелка.

— А можно этот?

— Это все твое, — ответила беловолосая красавица. Посмотрела на нее опять с улыбкой. — Конечно, можно.


Выйдя от Добавы, Харальд ушел разминаться на берег. Махал то мечом, то секирой, пытаясь измотать себя.

Хотел устать — но не получалось. Решение, принятое вчера ночью, не выходило из головы.

По крайней мере, решил Харальд, я принесу в жертву лишь того, кого действительно стоит принести.

Осталось только найти такого человека.

А потом от скал по обе стороны фьорда лениво поднялись нитки далеких дымов. И Харальду стало легче. В Йорингард шли чужие драккары. Если это Гудрем, то будет кого принести в жертву…

Если, конечно, он сумеет победить.

Сверху, от крепости, уже бежали викинги. От корабля, который вчера вытащили на берег, к нему несся Свейн.

— Убби, — рявкнул Харальд. — Бери половину своих, выводи драккар. Остальных на стены, усилить дозоры. Мы встретим их на воде. Свейн, отправь три десятка на драккар Бъерна. Я пойду на нем.

Свейн тут же начал выкликать имена. Харальд, подхватив секиру, затопал по сходням. Глянул на фьорд — со стороны моря к крепости торопливо выгребала одна из дозорных лодок.

Два драккара Харальда уже успели отчалить от берега, когда с дозорной лодки, подошедшей к берегу на один полет стрелы, крикнули:

— Ярл. Там твой брат, Огерсон. И с ним еще три драккара. И кнорр. Пришли ярлы Турле и Огер. Говорят, к тебе на помощь. Головы драконов сняты, на мачтах белые щиты. Просят позволения зайти во фьорд.

— Твои родичи, ярл, — обрадовано крикнул Свейн, стоявший у кормила. — Возвращаемся?

Харальд скривился. Свальда он был рад видеть всегда. Но остальных…

Уйдя в свой первый поход, в Сивербе Харальд уже не вернулся. Ярл Рюльви предложил остаться у него на зимовье, и он согласился. С тех пор так и жил — весна и лето в походах, зима у Рюльви.

А в семнадцать лет к нему пришел красный туман и жажда рвать женскую плоть — впервые в жизни. За ту первую рабыню он Рюльви заплатил. И дожил зиму в хибаре на берегу фьорда. Потом нанялся в хирд Скульви Лысого. Зимовал все в той же хибаре, привозя из похода рабынь… и прикупая их в случае нужды на торжище в округе.

Затем скопил на свой первый драккар. Плохонький, старый. Купил его весной — и той же осенью поставил первый дом будущего Хааленсваге.

Но деда и брата матери он не видел с четырнадцати лет. Похоже, они по нему соскучились…

— Пусть заходят, — крикнул Харальд. Глянул на второй драккар, успевший вырваться вперед. — Убби, поворачивай. Драки не будет.

Люди на его корабле, не дожидаясь команды, погребли к берегу.


Драккары зашли во фьорд цепочкой, один за другим. Последним шел торговый кнорр. Харальд, стоя на берегу, дожидался родичей.

Свальд пристал к берегу первым — на свободное место по правую сторону длинного ряда драккаров. Сбежал по сходням, быстрым шагом дошел до Харальда.

— Брат… говорят, у тебя драчка с Гудремом, а людей мало? А мы у себя заскучали. Вот, решили размяться — если ты, конечно, позволишь встать под твою руку.

— Рад видеть тебя, Свальд, — ровно ответил Харальд. — О делах поговорим потом. Ты, я вижу, не один. Скажи-ка лучше, какие у тебя новости? Ходил в шведские земли?

— Брегга будет моей, — просияв, выпалил Свальд. — Конунг Гуннар уже дал свое согласие. Вот схожу весной в поход, наберу на достойный утренний дар, на выкуп — и в начале следующей осени поплыву за невестой. Надеюсь, ты тоже выпьешь эля на моей свадьбе?

Харальд, немного подумав, кивнул.

— Если все будет спокойно — и ты заранее сообщишь, когда будет твой свадебный пир, готовь мне место за своим столом.

Он замолчал, глядя на ярла Турле, уже сходившего по сходням в конце ряда драккаров.

Дед, в отличие от Свальда, шагал по берегу не торопясь. Годы пощадили старого Турле — спина у него до сих пор оставалась прямой. И походка была легкой.

— Приветствую тебя, Харальд, — сказал дед, остановившись в трех шагах от внука. — Говорят, какой-то Гудрем хвастался, что заставит тебя гавкать по его приказу, как какого-то пса? Я тут подумал и решил, что это оскорбление для всех нас. Ты позволишь тебе помочь? Фьорды еще не покрылись льдом. До Велинхелла всего три дня пути. И мы пришли на четырех драккарах. Говорят, у Гудрема их осталось всего пять.

Харальд молчал. И думал.

Много чего он мог припомнить деду. И мать, погибшую под топором мужа-берсерка, когда ему самому было всего семь лет. И житье, немногим лучшее, чем у последнего раба в Сивербе. Оттуда пошла его дружба со Свальдом — брат таскал в коровник для Харальда куски со стола деда.

И все же, когда он родился, по обычаю его принесли и положили к ногам ярла Турле. И он не приказал утопить его в море, как это делали с нежеланными детьми. Вместо этого дед поднял и положил его себе на колени, согласившись принять как внука.

Харальд знал, зачем старый Турле это сделал — хотел дождаться, когда мальчишка подрастет. И посмотреть, на кого он будет похож, чтобы хоть так, посмотрев в его лицо, найти человека, обрюхатившего его дочь.

Но сейчас ярл Турле пришел к нему, как воин к воину. И то, что грозило Харальду, было важней всех его воспоминаний. Гудрем. Ермунгард. А еще те, кто дал Эйлинн тот напиток…

Драккары, набитые людьми, были сейчас как нельзя кстати.

И, переломив себя, Харальд медленно сказал:

— Рад видеть тебя в Йорингарде, ярл Турле.

Потом кивнул подошедшему брату матери.

— И тебя, ярл Огер. Выпьем эля? Ваш путь был неблизким.

Он развернулся и зашагал вверх по берегу. Родичи двинулись следом.

Свейн обогнал их, торопясь к кладовым — и к кухне, отдать приказы.

Харальд придержал шаг, чтобы дать ему время. Родичи тоже пошли медленней.


Воины, набившиеся в главный зал Йорингарда следом за ярлами, расселись за столами вдоль стен. Но в отдалении, оставив лавки в конце зала пустыми. Тихо переговаривались, посматривая в ту сторону…

За столом в конце зала сидели четыре ярла. Все четверо молчали до тех пор, пока рабыня не поставила перед ними чаши и кувшины с элем.

Харальд налил себе первым, двинул рукой, приглашая присоединиться.

Ярл Турле, хлебнув эля, звучно сказал:

— Я рад видеть тебя в добром здравии, сын моей дочери Унны.

Харальд равнодушно кивнул.

Многие годы он так и звался — Уннасон, сын Унны. Поскольку не было отца, который дал бы ему свое честное имя.

Да и сейчас нет, подумал Харальд. Поскольку Ермунгард всегда являлся только ему, избегая чужих глаз и ушей. Так что нет человека, готового подтвердить, что Мировой Змей признал его сыном. Разве что Гудрем мог слышать что-то подобное.

В конце концов Харальд сам объявил себя Ермунгардсоном, пойдя при этом против всех правил. Взяв имя отца самостоятельно.

— Я всегда сожалел, что ты не вернулся обратно в Сивербе после твоего первого похода, — сказал вдруг дед. — Ярл Рюльви рассказывал о твоей доблести в первом же бою. Однако ты презрел своих родичей…

— В твоем коровнике не было места, где я мог бы повесить свое оружие, вернувшись, — Ровно заметил Харальд. — А в мужской дом Сивербе, как я помню, меня не пускали. По твоему же приказу, ярл Турле.

Дед крякнул и на мгновенье опустил глаза. Но тут же снова посмотрел на Харальда.

— Если бы я знал, что сын моей дочери Унны станет таким славным воином, я не обошелся бы с ним так. Я сожалею о том, что сделал. Простишь ли ты меня, Харальд… Ермунгардсон?

Харальд помолчал, размышляя. Ответил наконец:

— Я прощаю тебя за все, что ты сделал мне, ярл Турле. Но никогда не прощу смерть моей матери Унны. Однако мы можем не говорить об этом. Нам и без того есть что обсудить. Ты, как я понял, хочешь встать под мою руку, когда я пойду на Гудрема? Обычное вознаграждение — все делится по числу хирдов. Но я, как человек, под чьей рукой вы пойдете, получу свою долю и от вашей добычи. Согласен ли ты на такие условия, ярл?

— Условия справедливые, — заметил старый Турле. — Согласен. А еще я хотел бы договориться насчет весенних походов. Твои драккары и мои — мы могли бы добраться этой весной до южных городов галлов. А может, пойти еще южнее. Говорят, в тех краях столько золота, сколько у нас железа.

Харальд склонил голову.

— Я пока не думал о том, куда отправлюсь этой весной, ярл Турле.

— Конечно, сначала тебе нужно обезопасить свой новый дом, — согласился тот. — И взять под свою руку всю округу, чтобы они платили тебе подать. Неплохо было бы и соседним землям предложить свою защиту в обмен на подать. Тут мы тоже могли бы помочь. Я слышал, тебя уже называют конунгом. Если позволишь…

— Я не конунг, — резко оборвал его Харальд. — Когда-то я назвался ярлом. С меня этого хватит.

За столом повисла тишина. Даже воины, сидевшие в отдалении и до этого негромко переговаривавшиеся, замолчали.

Харальд и Турле, сидя по разные стороны столешницы, спокойно смотрели друг на друга. Огер, замерший рядом с отцом, завозился, глянул на того недовольно.

И все спас Свальд, заявив:

— Будь кем хочешь, Харальд, но от моей помощи тебе не отвертеться. Идем на Гудрема. Кстати, мы в Сивербе, узнав обо всем, уже отпраздновали твою победу в Йорингарде. Закатили достойный пир, жаль, там не было тебя. Скальд деда сочинил песню-драпу в твою честь. Как там… и драконом сиял ярый Харальд в бою, и звенели клинки, воздавая хвалу…

Вот уже и до Сивербе докатились слухи обо мне, подумал Харальд. Раз уж скальды поют — драконом сиял.

Свальд жизнерадостно добавил:

— Мы своего скальда привезли с собой, так что ты эту песню услышишь. Так когда идем на Гудрема?

Завтра придет Кейлев, подумал Харальд. Приведет обратно драккар с четырьмя десятками его воинов. После этого можно будет отправиться…

Но он сказал Свейну, что завтра устроит пир — однако не приказал об этом молчать. Значит, воины этого ждут.

И его победу успели отпраздновать даже в Сивербе. А те, кто дрался за него в Йорингарде, так и не удостоились от него пира. Это не дело. Ярлу следует быть отважным в бою, но щедрым на угощение после победы…

И заодно, подумал Харальд, на том пиру я дам девчонке свободу. Он глянул мельком на Свальда. То-то он удивиться.

— Будьте моими гостями, — медленно сказал Харальд. — Ты, ярл Свальд. Ты, ярл Огер… и ты, ярл Турле. Завтра в Йорингарде будет пир — мы, в отличие от вас, еще не успели отпраздновать нашу победу. Попируем, потом отоспимся — и пойдем на Гудрема.

— Так и сделаем, — с готовностью согласился Турле. — Благодарю тебя за гостеприимство, сын моей дочери Унны.

Харальд глянул на Свейна, примостившегося у одного из столов в десятке шагов от него.

— Свейн. Думаю, наши гости проголодались. Пусть рабыни несут еду.

Помощник кивнул, поднимаясь с лавки.

— Да, тут с нами пришел на кнорре один купец, — припомнил вдруг Турле. — Мейлиг Сигридсон… рожденный от отца из германских земель. Это он принес нам добрые вести о тебе. Мейлиг хотел купить у тебя взятых в плен людей Гудрема.

— Я подумаю, — пообещал Харальд.

И решил — надо будет отправить Кресив куда-нибудь, чтобы освободить еще одну опочивальню для гостей. Или в рабский дом, или в женский…


Платье для Забавы шили в основном рабыни — а как шить, указывала Рагнхильд. Нижняя рубаха из шелка молочного цвета, само платье из выбранного Забавой темно-синего шелка.

И выходило оно таким же, как у Рагнхильд. Рукава у нижней рубахи по локоть обрезаны, чтобы, как та сказала, показывать руки. Вырез низкий…

А само платье на груди лежало еще ниже края рубахи. Две широкие петли для плеч, в которые руки просовываешь — и все. По бокам платье было не подшито до самых бедер, расходилось на два полотнища.

— Здесь должны быть броши, — объявила Рагнхильд, легко касаясь петель на плечах, когда Забава примеряла почти готовое платье. — И драгоценный пояс на талии. На пир женщина ярла должна прийти нарядной…

На ней самой брошей не было. И Забава, вдруг поддавшись порыву, спросила:

— Рагнхильд, а ты придешь на пир?

Беловолосая красавица, дождавшись перевода от бабки Малени, кивнула.

— Мой жених Убби хочет, чтобы я сидела рядом с ним.

— А с кем сяду я? — негромко спросила Забава.

Хотя и так догадывалась — с кем.

Рагнхильд глянула удивленно.

— С ярлом, конечно. Вы сядете за главным столом. На самых почетных местах.

Было тревожно. Даже страшно. Там будут мои воины, сказал Харальд. На нее будут смотреть. Удивляться про себя. Рабыня — среди воинов, и к тому же чужан. На почетном месте. Правда, на этом пиру он обещал дать ей свободу. Как будто нельзя это сделать просто так. Странно все как-то…

Ей вдруг вспомнилось, как радовалась Красава тому, что пойдет на пир в честь приезда князя Рюрика. У нее самой такой радости не было. Ну, Красава-то собиралась туда пойти с матерью и отцом.

— И волосы тебе следует распустить, — объявила Рагнхильд. — Ты пока что не замужем.

Небесно-голубые глаза ее вдруг заледенели, прищурились нехорошо. Но беловолосая тут же улыбнулась.

Маленя, переводившая ее слова, замолчала. Торопливо добавила:

— Ишь как она сказала-то, Забавушка — ты пока что не замужем. Помнишь, что я тебе говорила раньше? Чужане ничего не говорят просто так. Уж не жениться ли ярл собрался? На тебе? Поэтому и наряжает, свободу дает…

Забава глянула на бабку изумленно — но Рагнхильд тут же на нее прикрикнула. И начала рассказывать, как вести себя за столом.

Когда начнут провозглашать здравницы, и все встанут, нужно тоже встать. Даже если ярл будет сидеть. Ему, если здравница в его честь, это позволяется.

А если Харальд скажет что-то, посмотрев на нее, отвечать — да, ярл. Если подаст чашу, взять и выпить. Потом сказать — благодарю, ярл.

И поскольку она, Забава, еще не знает языка, за столом ей лучше молчать. Держать спину прямо. Улыбаться, если все остальные начнут смеяться. Есть не спеша, красиво.

Забава кивала, запоминая. А в голове крутились слова бабки Малени — уж не жениться ли ярл собрался? На тебе?

Хоть бы Харальд, придя вечером, оставил бабку Маленю, чтобы поговорить, жарко молилась она. Ох, матушка-Мокошь, хоть бы…

Потом Рагнхильд с рабынями ушла за ужином, и Забава подумала — а не узнать ли у бабки Малени несколько слов? Чтобы потом спросить у Харальда самой? Даже начала подбирать, какие. Жениться, жена…

Но тут же опомнилась. Если он и впрямь решил ей такую честь оказать, пусть скажет об этом сам. А то нехорошо выйдет. Вроде как сама в жены напрашивается, осмелев до бесстыдства.

Может, он ничего такого и не хочет. А Рагнхильд те слова просто так сказала.

Забава вздохнула. Где она, и где он. Какая-то рабыня из чужих краев, и ярл. Для здешних мест — князь.

Точно, оговорилась беловолосая.


Шелка, думала Рагнхильд. Роскошные, красивые, из кладовой ее отца. И эта девка отказалась от пурпура, ткани истинно царственной, стоившей дороже всех — из-за ее редкого цвета.

Конечно, если бы рабыня явилась на пир в такой ткани, многие начали бы посмеиваться. Но девка выбрала темный шелк. Словно сообразила…

Хуже всего было то, что ткань рабыне оказалась к лицу. Подчеркивала тонкое — гибким деревцем — тело. Высвечивала белизну кожи, чуть что заливавшейся румянцем.

И пряди волос, обычно слабо золотившиеся, на темно-синем шелке наверняка заиграют чистым золотом. Особенно если их осветят десятки факелов, которые зажгут в главном зале для пира.

А шелк еще и льнул к ее телу. Темной водой тек по талии, по девичьим бедрам.

Ничего, молча сказала себе Рагнхильд. Пусть все идет, как идет, ей это пока на руку. Пока что нужно ждать, присматриваться и учить эту девку языку…

То, что в Йорингард кто-то прибыл, она поняла, когда вышла за ужином для Добавы. Крепость наполнилась голосами, по дорожкам там и тут ходили мужчины. Крепкие, плечистые — ветераны не одной битвы. Их было слишком много.

И от запыхавшихся кухонных рабынь Рагнхильд узнала, что в Йорингард прибыли родичи Харальда.

Вот и хорошо, подумала она. Посмотрим, как гордые — настолько гордые, что когда-то не пожелали знаться с самим Харальдом, считая его нагулянным ублюдком — родичи примут весть о его женитьбе на рабыне.


В свою опочивальню Харальд вернулся поздно вечером. Выгнал Рагнхильд, кивнул старухе, чтобы та осталась — и вывалил на постель золотые побрякушки.

Две броши, нашейную гривну, браслеты и пояс из золотых блях, усаженных жемчугом.

Бросил, глядя на Добаву:

— Завтра пир. Оденешь это. Это приказ.

Девчонка, выслушав старуху, тоже что-то сбивчиво сказала.

И Харальд ощутил, как внутри начинает просыпаться раздражение.

Все, что накопилось за этот день, пока он общался с родичами, разговаривал с ними на берегу и в главном зале, ходили, осматривая вместе драккары — все вдруг собралось и всплыло у него в душе, окрашивая опочивальню в едва заметные красноватые тона. Губы сами собой раздвинулись в оскале.

Старуха покосилась на него испуганно. И слова Добавы переводила с дрожью в голосе.

— Она говорит, что на пир придет еще рабыней. Потом… потом она наденет это золото, если ты этого хочешь. Но сейчас просит отменить приказ. Ни к чему, чтобы на нее смотрели. Взамен она сделает все, что ты хочешь.

Добава глянула умоляюще, шагнула к нему.

И вдруг обняла, спрятав лицо у него на груди.

Дуреха, подумал Харальд, чувствуя, как утихает раздражение — и исчезают красноватые тени перед глазами. Разве можно соваться к берсерку, когда он начинает скалить зубы?

Девчонка прижималась к нему щекой, макушка золотилась чуть ниже его плеч.

— Ладно, — согласился Харальд.

И махнул рукой, прогоняя старуху.

Потом одной рукой обнял Добаву, чтобы стояла так, как стоит. Другой рукой расстегнул на себе плащ, отшвырнул на сундук.

Она шевельнулась, запрокидывая лицо. Харальд тут же надавил ей на затылок, заставив снова прижаться к нему щекой. Постоял, поглаживая тонкую линию пробора — там, где она начиналась, в неглубокой впадине у шеи…

Подумал — завтра Добава наверняка сделает что-нибудь не так. Однако он это переживет. Те, кто брал с ним Йорингард, уже начали соображать, что ярл ценит девчонку не за гордо вскинутую голову и умело подобранные слова.

А остальным она покажется странной причудой странного ярла. Всего-навсего.

Лишь бы не сказала свое "приказываю". Губы Харальда дрогнули в усмешке.

Потом его взгляд наткнулся на золото, рассыпанное по кровати. Он хмыкнул. Добава упорно не желала надевать побрякушки. Откуда такая нелюбовь к желтым блестяшкам?

Или это следствие того, что она не ценит собственную жизнь? Зачем украшения той, кто не умеет им радоваться. А может, и никогда не умела…

Харальд разжал руки, отступил. Подцепил пальцем ворот рубахи сверху, выдохнул, глядя Добаве в глаза:

— Снимай.

Но на всякий случай еще и жестом показал — скидывай.


Сказанное Забава поняла.

Выхода не было. Обещала сделать все, что он захочет — вот и давай, расплачивайся.

Она набрала в грудь воздуха. Быстро, чтобы не передумать, скинула платье. Рубаху стянула с себя уже медленней.

Замерла под его взглядом, заливаясь румянцем.

Сам Харальд раздеваться не стал. Развернулся, подошел к кровати. Что-то приказал, глянув на нее. Забава узнала слово "иди".

И подошла, уговаривая себя — чего робеть-то? Ясно, что сейчас будет…


Харальд, не глядя, нагнулся, отловил на кровати пояс. Защелкнул его на талии Добавы.

Он оказался великоват. И тут же соскользнул ниже, на бедра. Тяжелая пряжка из двух блях свесилась вниз. Две драконьи морды, украшенные жемчугами, с шеями, свитыми в кольцо, придавили рыжевато-золотистые завитки под животом.

Харальд пальцами пригладил одну из морд. Оттуда ладонь сама соскользнула к поросли, над которой скалились драконы.

Он провел рукой по холмику, покрытому завитушками. Потянулся ниже, за границу, где начиналась мягкая, женская впадина.

Добава втянула воздух, задохнулась. Руки ее, до этого висевшие вдоль бедер, покорно, послушно, как и следовало сейчас, вскинулись. Уцепились за его запястье.

Харальд нетерпеливо мотнул головой, приказал, глянув в лицо девчонки:

— Нет.

И пальцами отловил маленький бугорок в ее впадине.

Она сглотнула, но руки опустила.

Бугорок играл под пальцами жемчужиной, таящейся в женской плоти. Харальд гладил его, касаясь едва-едва, время от времени заходя дальше и глубже, накрывая всю ее потаенку своей ладонью. Двумя пальцами оглаживал край входа. Смотрел, как Добава стоит перед ним — и задыхается. Смотрит умоляюще, а припухлые губы вздрагивают, хватают воздух…

Но как только она подалась к нему, убрал руку. Еще не время.

Потом наклонился. Подобрал браслеты, свитые из золотых стержней. Подхватил одну руку Добавы, натянул браслеты — и сдавил их, закрепляя на локте и запястье. Сделал то же самое с другой рукой.

Под конец Харальд одел ей на шею тяжелую, в два его пальца толщиной, гривну. Золото блеснуло, опускаясь на белую кожу, теперь красную от смущения.

И желания. В этом Харальд был уверен.

Броши цеплять было некуда, так что он просто отшвырнул их на один из сундуков. Шагнул назад, не отрывая от нее взгляда, торопливо содрал с себя одежду.

Его тело требовало ее. Мужское копье уже торчало вперед и вверх, налившись…

Но Харальд, сцепив зубы, все повторил. Снова шагнул к Добаве, погладил пряжку пояса — теперь уже с нажимом, вдавливая золотые бляхи в кожу трепыхнувшегося живота. Прошелся растопыренной пятерней по завиткам, забрался под них — и поймал кончиками пальцев бугорок. Гладил, перекатывая, заставляя вспухнуть жемчужиной. Тревожил вход, готовя для себя путь.

А когда сил сдерживаться не осталось, отступил к кровати. Лег, хрипло выдыхая, хлопнул себя по бедрам, приказал:

— Иди сюда.

Добава двинулась вперед неуверенно — и Харальд, вскинувшись, потянулся ей навстречу. Отловил тонкую руку.

Дернул на себя, уже не дожидаясь. На ходу делая сразу все — раздвигая девчонке колени, подогнувшиеся под его руками, затаскивая к себе на бедра. Усадил, двумя руками подгреб снизу, приподнимая…

И потянул, насаживая на свое копье. Жадно смотрел, как оно исчезает под рыжеватыми завитками, протискиваясь в ее тело. Драконы на пряжке пояса блеснули, скаля зубы.

Только после этого Харальд вскинул взгляд. Добава сидела на нем, напряженно замерев, чуть вскинув полусогнутые руки. Смотрела сверху вниз — юной богиней, одетой лишь в золото. Маленькие груди стояли торчком, приподнимая низко висевшую гривну.

Он обхватил ее талию двумя ладонями, потянул вверх, заставляя приподняться. Ощутил, как легко — пока что легко — трепещет ее вход, пропуская и выпуская на волю его копье. Надавил большими пальцами на чуть округлившийся живот…

И его мягкая упругость лишила его разума. Харальд с шипящим выдохом вскинул Добаву выше, почти полностью выйдя из нее. Снова насадил на себя — притиснув к своим бедрам до упора…

Та ахнула, вцепилась ему в предплечья.

Так еще лучше, затуманено подумал он. Ей пришлось податься вперед, и белые груди теперь подрагивали у него перед глазами. Подпрыгивая в такт ритму, который он навязывал ее телу…


Жарким было тело Харальда — и золото, которое он на нее навесил, нагрелось, тревожа кожу скользким прикосновением.

По правде говоря, после ласк его, как всегда, странных, пугающих и будоражащих, Забаве хотелось только одного — ощутить, как он в нее войдет. Между ног ныло, тянуло к Харальду так, что она не только застыдилась, но и испугалась.

До чего же она докатилась?

А потом и эта мысль ушла, смытая ожиданием. Тело Харальда, когда он затащил ее на себя и вошел медленно, неторопливо — обжигало.

И сладкое биение в животе, между ног, а потом и по всему телу скрутило Забаву в тот миг, когда она еще сидела на нем. Скользя под нажимом рук Харальда по его мужскому орудию.

Мало что видя в тот момент, одно Забава успела разглядеть — как он в этот момент оскалился. Но не зло, как прежде, а довольно.


Встав утром, Харальд, прежде чем уйти, прошелся рукой по телу Добавы. Легко, желая лишь проверить кое-что, но не разбудить. Светильник ночью погас, в покоях было темно — и приходилось полагаться на ощупь.

Ночью, после всего, он позволил Добаве снять с себя лишь пояс. Хотел, чтобы она привыкала носить золото. И не только днем, но и в его постели.

Воспоминание о богине над его телом, одетой лишь в золото, горело в памяти.

Но пальцы не нащупали на Добаве ничего — ни браслетов, ни гривны.

Зато наткнулись на холщовую нижнюю рубаху. Похоже, девчонка тайком встала ночью, пока он спал, сняла украшения — и оделась. Стыдиться рабынь?

Харальд ухмыльнулся. Надо полагать, она так делает всегда.

Всему свое время, решил он. И вышел.

Его ждали дела.


Рагнхильд проснулась рано. Встала с довольной улыбкой — Убби, навестив ее вечером, оставил броши, пояс, пару браслетов и роскошное монисто из серебряных бусин.

И хотя прежде это монисто носила одна из наложниц отца, теперь проданная на торжище во Фрогсгарде — удовольствия ей это не испортило. Она, Рагнхильд Белая Лань Ольвдансдоттир, придет на пир достойно одетая. И нарядная.

Прошло то время, когда она была лишь частью военной добычи. Теперь она невеста хирдмана ярла Харальда. Пусть это ниже, чем то, на что она имеет право по рождению — но лучше, чем то положение, которое было у нее совсем недавно.

А тут еще и ярл Харальд, как сказал Убби, собрался идти вместе с родичами на Веллинхел. Значит, Гудрем скоро умрет. И заносчивые родичи Харальда наверняка убедят его стать конунгом. Хирдман конунга — если, конечно, сам Харальд не будет против — уже может объявить себя и ярлом…

Ну а дальше будет видно. В любом случае, быть женой ярла, расставшейся с ним, или даже вдовой ярла, гораздо почетней, чем быть наложницей, взятой почти насильно после боя.

Выйдя из своей опочивальни, Рагнхильд наткнулась на Сигрид — сестру, которую она любила больше прочих. И за добродушный нрав, и за искреннее восхищение ее красотой.

— Рагнхильд, как спалось? А я ночью глаз не сомкнула. Девка Харальда, которую вчера перевели сюда, всю ночь прохныкала за стенкой…

— Темноволосая? — спросила Рагнхильд, прищуриваясь.

Сигрид кивнула. Белая Лань задумалась.

— Вот что, Сигрид. Ее опочивальня не охраняется?

— Нет, — сестра пожала плечами. — А зачем? Нас и без того сторожат. Рабыни, пришедшие с утра за ведрами, сказали, что у дверей теперь торчат четыре воина, а не один. И передали, что нам велено поменьше болтаться в крепости, пока тут полно чужих воинов. Особенно вечером, когда стемнеет.

Харальд помнит о своем обещании позаботиться о ее сестрах, довольно подумала Рагнхильд.

— Зайди к этой девке, — распорядилась она. — Поговори с ней. И будь с ней ласкова. Расспроси, кто она, откуда…

— Я уже заходила к этой бабе ночью, — обиженно ответила Сигрид. — Приказать, чтобы она заткнулась. Но девка Харальда даже не знает нашего языка, Рагнхильд.

— Так научи ее, — прошипела Белая Лань. — Думаю, она тут задержится надолго. Будь с ней внимательна. Ласкова. Подари какую-нибудь тряпку или ленту…

Сестра обиженно скривилась.

— Но она же простая рабыня.

— А я к кому ходила вчера — к дочери конунга, по-твоему? Делай то, что я говорю. Это для нашего же блага…

Сигрид со вздохом согласилась:

— Хорошо, как скажешь, — и тут же улыбнулась. — Ты сегодня выглядишь как прежде, Рагнхильд. Счастливой и прекрасной. Рада, что выходишь замуж за этого медведя?

— За быка, — поправила Рагнхильд сестру. — Считай, что да. Он — начало моего пути назад, Сигрид. И не только моего, но и вашего.


Бабка Маленя, придя раньше рабынь, зажгла светильники. Разбудила Забаву — и охнула, разглядев золотые броши, валявшиеся на полу у одного из сундуков.

— Только не говори, Забавушка, что ты ярлово подношение на пол кинула… да еще, небось, у него на глазах?

— Это он сам, бабушка, — торопливо ответила Забава, вскакивая с постели.

Маленя задохнулась от ужаса.

— Опять супротивничала? Или сказала что не то?

— Нет, все тихо было… — Забава, склонившись над ведром в углу, плеснула себе в лицо водой из кувшина, стоявшего рядом. — Все хорошо меж нами было, бабушка.

Вот только уши у нее загорелись от стыда после сказанного. Подумала быстро — хорошо так, что до сих пор стыдно.

Она пробежалась по опочивальне, подобрала остальное золото — ночью, встав одеться, оставила его на одном из сундуков. Обернулась к Малене.

— Вроде так оставить нехорошо. Куда бы его деть…

— В свой сундук сунь, — велела бабка. — Может, с собой возьмешь на пир? Там и оденешь — сразу, как свободу-то дадут…

Забава, подумав, пожала плечами.

— Это еще смешней будет, чем если я в нем приду. И народ на пиру позабавиться. Вон, скажут, девка ярла. Которая под него легла, тем золото заработала — а теперь им похваляется.

Маленя хотела было что-то сказать — но тут вошли рабыни вместе с Рагнхильд. Та, сходив за завтраком, объявила:

— Сейчас пойдем ополоснемся. Потом я уйду, мне тоже надо приготовиться к пиру. Обедать ты уже не будешь, пиршество начнется сразу после полудня. За тобой придут.

Забава покивала. Через силу проглотила несколько кусочков — и на том закончила утренничать.

В баню их проводила уже пятерка воинов. Забава по дороге вертела головой. Крепость была полна народу. У одного из строений раскладывали костры, где-то мычал и блеял скот.

— Прибыли родичи ярла Харальда, — соизволила наконец пояснить Рагнхильд, заметив, как она оглядывается. — Приплыли на четырех драккарах. Они тоже будут на пиру. Это — их воины.

И тут у Забавы ослабли колени. Родичи Харальда… тоже, небось, не из простых.

А он рядом с собой посадит рабыню.

ГЛАВА 6 На пиру

Когда в дверь опочивальни стукнули, Маленя торопливо сказала:

— Пора, Забавушка. Это за тобой.

Она вздохнула. Поднялась с кровати, на которой сидела, уже облаченная в новое платье. Накинула плащ.

Бабка Маленя, суетливо сунувшись сбоку, вытащила из-под меховой опушки ее волосы. Разложила по спине, тихонько пригладила.

— Не бойся ничего, Забавушка. Думай о том, что вернешься уже свободной. Иди, да хранит тебя матушка-Мокошь…

И она пошла. Воин, стоявший за дверью, отступил в сторону, пропуская ее. За тяжелой створкой в конце прохода дожидались еще четверо…

В уме у Забавы были одни вопросы. А как же плащ? Снять его, как только войдет? Или в нем и садиться? Поздороваться, войдя туда, где будет пир? Или это у чужан не положено?

Рагнхильд об этом ничего не сказала — а она так и не спросила…

Я рабыня, подумала наконец Забава. Войду туда, как рабыня…

А рабам положено держаться скромно. Взгляды не притягивать, не высовываться.

Один из воинов зашел вперед, зашагал размашисто — и Забава последовала за ним.

Они обогнули громадный дом, тот самый, из которого вышли. Подошли к высоким двустворчатым дверям в середине строения, сейчас широко распахнутым.

Оттуда доносились громкие голоса. Виднелись столы, стоявшие напротив дверей и у стены по правую руку, за которой прятались хозяйские опочивальни.

Еще в глаза Забаве бросились люди за столами. Факелы, горевшие на резных столбах.

Шедший впереди мужик, дойдя до порога, остановился. Отступил в сторону и оглянулся на нее, не говоря ни слова. Четверо воинов, следовавших сзади, тоже встали.

Ноги у Забавы не шли.

Да что же это я, подумал она вдруг упрямо.

Это все уже было — в тот день, когда ее привезли в дом Харальда. И тогда она зашла в зал, где тоже сидели чужане, чтобы стать его рабыней…

Значит, и сейчас зайдет. Ничего, ноги не обломятся.

Она вошла в двери, стараясь держать голову повыше. Сделала несколько шагов вдоль столов по правую руку. Развернулась.

И сразу увидела Харальда, сидевшего у дальней стены, за столом, стоявшим выше остальных. Люто и светло блеснули серебряные глаза — издалека, через весь зал.

Забава, шагая к нему, заметила по пути Рагнхильд, сидевшую рядом с возвышением — за столом по левую руку от него. И ослепительно улыбающуюся…

Справа от Харальда, за тем же столом, расположились двое мужиков. Оба в богатых рубахах, рукава засучены до плеч. На голых руках сияют золотые браслеты.

Тот, что сидел возле Харальда, выложив пудовые кулаки на столешницу, выглядел самым старым. Кудлатая борода коротко острижена, длинные седые волосы разбросаны по плечам. Глаза из-под нависших белесых бровей смотрят зло, словно старик вот-вот встанет — и замахнется на кого-нибудь с плеча.

По левую руку от Харальда пустовало одно место. Для нее? А рядом, дальше…

Забава задохнулась. Рядом с пустым местом сидел чужанский ярл, выкравший ее и Красаву из Ладоги. Смотрел в ее сторону удивленно, но без злости.

И рубаха на нем оказалась пошита из того же шелка, что предлагала выбрать Рагнхильд — красного с синим отливом.

Уже на середине зала Забава вдруг поняла, что все в зале были без плащей. То ли скинули, едва войдя, то ли явились без них, не посмотрев на холод.

Она на ходу, не думая, нужно или нет, расстегнула пряжку на плече. Подхватила рукой, когда-то привычной к любой работе, ткань с тяжелыми шкурами. Быстро кинула на локоть, пошла дальше.

Забирая на ходу левей…


Добава шла по залу, и на лице у нее было упрямство. Все лучше, чем страх, подумал Харальд, внутренне расслабляясь.

Когда она скинула плащ, волосы рассыпались по плечу — и груди. Засияли, поймав отсветы факелов. Кончики прядей подрагивали на каждом шагу вокруг пояса, тонкого, в две Харальдовых ладони обхватом. Гибкого, как молодая ива.

— Брат, — сказал вдруг Свальд, пялившийся на Добаву с недоумением. — Я ее знаю. Это же та девчонка, которую я привез для тебя из славянских земель. Одна из двух…

— Я всегда ценил твои дары, Свальд, — громко ответил Харальд, легко перекрывая гул, стоявший в зале. — А этот дар оценил особо.

Огер при этих словах покосился на Турле. Лицо отца медленно темнело, заливаясь дурной багровой кровью. А костяшки на кулаках, наоборот, побелели…

Он недовольно сморщился, прошептал, потянувшись к уху отца:

— Это дом Харальда…

— Это рабыня, — едва слышно ответил Турле. — Ты слышал, что сказал Свальд? Мало того, что она чужеземка, незнатная, так еще и добыча. Он решил посадить рабыню за стол с ярлами…

Огер сморщился еще больше. Они с отцом шептались, сидя рядом с Харальдом — а тот мог и расслышать ворчание деда.

Старик словно забыл, что родич с самого начала принял их без особой радости.

Сам Огер не сомневался, что Харальд посадил девку за свой стол намеренно. Щелчок по носу деду, которого он так и не простил.

Все же Огер выдохнул, заметил, понизив голос настолько, насколько мог:

— Это пир Харальда. Многие ярлы и конунги садятся за стол, прихватив наложниц.

— В мое время… — слишком громко, по мнению сына, пробурчал Турле. — За столами, где сидят викинги, бабьих юбок не было.

— Это было давно, во времена твоей юности, — тихо напомнил Огер. — И это мы пришли к Харальду, а не он к нам. Можем отплыть, если хочешь. Только как на это посмотрят хирды, которые вернутся отсюда без добычи?

Турле зло сапнул носом — и задышал медленнее, заставляя себя успокоиться. Разжал кулаки.

Девка поднялась на возвышение, села между Харальдом и Свальдом.

По крайней мере, подумал Огер, родич посадил свою бабу не рядом с Турле. Иначе все было бы гораздо хуже.

Меж столами засновали рабыни, разливая эль. Люди подходили, рассаживались по лавкам. Зал заполнялся…

Свальд, стрельнув взглядом направо, бросил Харальду, глядя поверх макушки светловолосой:

— Там, с той стороны зала, и вправду сидит Белая Лань Рагнхильд? Я слышал, она после взятия крепости стала наложницей Гудрема…

— Теперь она невеста моего хирдмана, Свальд, — ответил Харальд. — Не болтай об этом — Убби может расстроиться…

— Твой однорукий хирдман? — небрежно заметил Свальд.

Харальд нахмурился, глядя перед собой.

— Руку Убби искалечил я, Свальд. И по всем правилам, он мог бы попросить взамен мою руку. Тогда или сейчас… я бы не хотел, чтобы он попросил ее для хольмганга с тобой.

Свальд блеснул зубами.

— Как я понимаю, так он и стал хирдманом? Значит, ты уже расплатился.

— Остынь, сын, — хмуро посоветовал Огер со своей стороны стола. — Всех девок не перещупаешь.

— Но истинный воин должен к этому стремиться, — мечтательно сказал Свальд. — Белая Лань Рагнхильд. Она прекрасна вся, от улыбки до кончиков волос. Харальд, а ты сам не…

— Пей свой эль, Свальд, и молчи, — буркнул Харальд. — Вон, Убби уже посматривает в твою сторону.

Он окинул взглядом зал. Три четверти лавок успели заполниться. Можно было начинать. Сменившиеся с дневной стражи воины подойдут позже. Тоже сядут за столы…

Сегодня ночью, подумал Харальд, стены Йорингарда будут охраняться кое-как. С другой стороны, по крепости всю ночь будут бродить подвыпившие викинги. Собираться у костров, рассказывать друг другу байки и истории.

Жаль, что Кейлев, пришедший из Хааленсваге только сегодня и сразу же занявшийся одним делом, пока что не пришел. Но здравниц будет много, он еще успеет выпить со всеми.

Харальд встал. Вскинул чашу, дождался, пока голоса в зале затихнут — и все поднимутся. Скрипнув стулом, рядом встала девчонка. Поверхность эля в чаше, которую она держала неловко, двумя руками, дрожала.

Он оглядел воинов, произнес первые слова первой здравницы — как и положено хозяину пира:

— За те два хирда, что были со мной в ту ночь в Йорингарде. И победили вместе со мной.

Зал заревел. Харальд осушил чашу в два глотка, заявил:

— Пейте, ешьте, и пусть никто не скажет, что ярл Харальд не чтит тех, кто ходит под его рукой. Тех, кто сражался за него.

Воины опять заорали, по рядам торопливо побежали рабыни, наполняя чаши.

И тут в зал вошел Кейлев. Поймал взгляд своего ярла, кивнул — и зашагал к столу, стоявшему по левую сторону от Харальда, вплотную к возвышению. Сел рядом со Свейном и Бъерном…


Стоя с чашей в руках, Забава с дрожью подумала — неужели всю выпить придется?

Она отыскала взглядом Рагнхильд, сидевшую неподалеку. Смотрела на нее не отрываясь, пока подносила к губам свою чашу…

Беловолосая красавица напиток только пригубила. Здоровяк рядом с ней осушил чашу до дна.

Значит, мужикам тут положено одно, а бабам другое, решила Забава. И глотнула горько-кислую жидкость. В животе сразу потеплело.

На нее смотрели со всех сторон. Кто с любопытством, а кто и с прищуром, изучающе.

Ну и пусть смотрят, мелькнула у нее мысль. Она вдруг ощутила странный покой — и опустилась вниз, на сиденье, вслед за Харальдом. Вцепилась в подлокотники тяжелого деревянного стула, подтаскивая его поближе к столу. Вставая, пришлось отодвинуть…

Своровавший ее ярл неожиданно закинул руку назад, надавил на короткую спинку стула. Ножки скрипнули по полу, Забаву разом притиснуло к столешнице. Харальд глянул молча — но не на Забаву, а на того ярла.

Злости в его взгляде вроде бы не было, подумала она, успокаивая себя.

И дальше делала все молча, глядя или перед собой, или на стол. Отламывала хлеб, сыр, жевала, не чувствуя вкуса. Еще два раза послушно вставала, когда провозглашали здравницы.

Замерла Забава только тогда, когда Харальд, отпластав здоровенный ломоть от окорока, стоявшего перед ним, швырнул мясо на ее тарелку.

Ну не руками же брать такой кусище, подумала Забава с испугом. А отщипнуть, как от хлеба, не удастся.

Харальд, продолжая разговаривать со стариком, сидевшим справа, положил рядом с ее тарелкой свой кинжал. Убрал руку.

Забава осторожно взялась за рукоять. Вспомнила, как ела Рагнхильд. Снова посмотрела на нее, напомнила себе — щипать, а не есть. Потянулась, чтобы нарезать тонкую полоску…

Лезвие скрипнуло по тарелке, жесткое мясо не желало разрезаться. Следовало бы его придержать — но не рукой же, у всех на глазах? Хотя мужики за столами так и делали…

Забава, чувствуя, как по щекам ползет предательский румянец, отложила клинок. Взяла чашу, глотнула.

И ярл, что украл ее когда-то, пришел на помощь. Протянул руку над тарелкой, быстро взял отложенный кинжал, напластал мясо на куски, орудуя сразу двумя клинками — своим и Харальда.

Насмешливо улыбнулся и вернул кинжал на место.

Харальд даже не посмотрел в их сторону, занятый беседой со стариком.


Гляди-ка, брат Харальда приглядывает за его девкой, подумала Рагнхильд, улыбаясь Убби. Нет, конечно, это простая любезность, и даже не по отношению к девке — по отношению к брату. К тому же она видела, как этот ярл, Свальд Огерсон, смотрел на нее…

Но это стоит запомнить и учесть.


Ярл Турле, оправившись от своей ярости при виде Забавы, начал рассказывать Харальду о Веллинхеле — крепости Гудрема, где ему довелось когда-то побывать.

Харальд слушал, задавая короткие вопросы. Потом неугомонный Свальд спросил:

— Слушай, а как тебе понравилась другая девка? Та, темноволосая?

Турле снова свел брови на переносице. Болтать о бабах на пиру в честь славной победы, когда речь идет о новом походе…

Но разговор завел Свальд. Стало быть, он сам недоглядел, воспитывая мальчишку. Во всем виноват Огер, слишком разбаловавший сына, оправдался перед собой старый ярл.

— Пышная бабенка, — равнодушно сказал Харальд. — Но ничего нового она мне не показала. Угомонись, Свальд. Будешь так прыгать, я сам тебя женю, только чтобы успокоить. У меня в женском доме как раз сейчас сидят под стражей дочки Ольвдана…

— Это потоптанные? — яростно спросил Турле.

Харальд пожал плечами, взял кинжал, с которым Добава так и не справилась. Отрезал себе мяса, прожевал.

— Там есть две нетронутых. Мои хирды оставили их для меня — но я решил почтить память Ольвдана. Он был славным конунгом.

— Это поступок, достойный воина, — угрюмо согласился дед. — Тебе, Свальд, стоило бы поучиться у брата.

— Дочки конунга Ольвдана? — жизнерадостно откликнулся тот. — Если они хотя бы наполовину так красивы, как Белая Лань — клянусь Одином, женюсь сам. Без твоей помощи, Харальд.

— А как же Брегга Гуннарсдоттир? — напомнил его отец. — Дочь шведского конунга?

— Две жены лучше, чем одна, — объявил Свальд, скаля зубы. — И пусть скальды назовут меня Свальдом Зятем Конунгов.

Харальд коротко хохотнул. Ближайшие столы, до которых долетела болтовня Свальда, его поддержали, тоже загоготав.

Кажется, пора, подумал он. Три здравницы уже прозвучали, воины выпили, головы у них захмелели…

Он кивнул Кейлеву. Тот, поймав его взгляд, махнул рукой сыновьям, сидевшим у дверей. Те прибыли в Йорингард недавно — один вместе с отцом, другой за день до него.

Братья вышли. Потом рабы начали закатывать в зал бочки с элем — и заносить крупные кувшины с вином. Притащили и поставили в шаге от кучи бочек и кувшинов небольшой стол, положили сверху черпак.

Харальд поднялся. Спустился с возвышения, прихватив с собой чашу. Медленно подошел к бочке с крепким зимним элем, вскинул руку, призывая всех к тишине.

Зал тут же затих — все поняли, что ярл приготовил что-то еще, кроме обычных здравниц. Захмелевшие викинги вставали на лавки, чтобы лучше видеть и слышать. Глядели с любопытством. Что такое обычные пиры? На них все были. А тут, похоже, что-то затевалось.

Харальд постучал по громадной бочке кулаком, доски отозвались глухим звуком. Сказал, возвышая голос:

— Как все вы знаете, хозяйки у меня нет. Так что варить эль для меня некому…

Воины захохотали. Харальд снова вдарил по бочке кулаком, гогот смолк.

— Поэтому, когда я захотел дать кое-кому свободу, то решил, что для такого, как я, лучшим элем свободной шеи станет эль, сваренный чужой хозяйкой. Этот напиток залили в бочку прошлой зимой — и воду выморозили так, что остаток обдерет глотку любому. Его я нарекаю элем свободной шеи. Чтобы нам не пришлось пить жидкое десятидневное пойло, годное лишь для баб. А сверху мы зальем его вином из Византа.

Зал довольно взревел.


— Что он делает… — выдохнул Турле, подавшись вперед. — На пиру в честь победы — и такое?

Он яростно оглянулся на Добаву.

— Ради этой, что ли?

Огер промолчал. Подумал — хорошо, что отец не обратил внимания на слова, сказанные Харальдом в самом начале. О том, что у него нет хозяйки. Уж не жениться ли он собрался?

Ярл Турлсон перевел взгляд на своего отца, снова начавшего багроветь. Сказал быстро, придвинувшись поближе:

— В жизни Харальда было много баб, и все они ушли. Уйдет и эта.

Ярл Турле возмущенно бросил:

— Но даже тут он нарушает правила. Эль свободной шеи не может быть частью добычи, его каждый варит в своем дому…

Сын пожал плечами.

— Его хирды согласны со своим ярлом, судя по воплям. А то, с чем согласны воины ярла, уже не оспоришь так легко.

Турле нахмурился, но замолчал.


Харальд вскинул руку, снова призывая всех к тишине. Сказал громко, посмотрев на девчонку:

— Добава, иди сюда.

Свальд тут же отодвинул ее стул, оттаскивая от стола вместе с ней. Кивнул в сторону Харальда.

Но Добава и так поднималась. Встала, спустилась с возвышения. Один только раз опустила голову — но почти тут же вскинула. И пошла по залу, уже привычно заливаясь румянцем.

Следом поднялся Кейлев, двинулся торопливо, сразу обогнав девчонку. Подошел к бочке, кинжалом выковырял пробку, черпаком наполнил чашу в руке ярла.

Добава остановилась в двух шагах от него, и Харальд сам шагнул навстречу, сокращая расстояние. Окунул пальцы в чашу, прошелся по тонкой шее. Там, куда одевался рабский ошейник. С одной стороны, с другой.

Смывая печать рабства элем свободной шеи.

Объявил громко:

— Даю тебе свободу, женщина по имени Добава. Пей.

И поднес эль к ее губам. Она вскинула руки, обхватила чащу с двух сторон…

Но он на всякий случай не отпустил. Чашу освобождения положено выпить сразу и до дна — а с нее станется отнять ее от губ.

Как бы ей этот эль не ударил в голову, подумал Харальд с легкой усмешкой. Как назло, в бочке крепкое зимнее пойло.

Добава глотала, торопясь и задыхаясь под нажимом его руки. Темно-коричневая струйка вырвалась из угла рта, поползла по шее…

Это не против правил, спокойно подумал он.

Девчонка наконец допила, и Харальд отдернул чашу. Мазнул по ней взглядом — Добава стояла, хватая ртом воздух. Одну ладонь на другую положила ковшиком, прижала к груди.

Он довольно кивнул, пробормотал едва слышно, хоть и знал, что она не поймет:

— Держись.

Та в ответ неожиданно пробормотала:

— Благодарю, ярл.

Губы у Харальда дрогнули, складываясь в улыбку.

Но зал вокруг ждал, и ему надо было снова разговаривать со своими воинами. Харальд, разворачиваясь к ближайшему столу — и дальше медленно забирая правей, по кругу, объявил:

— Ну, если женщина смогла допить свой эль свободной шеи, то мы, я думаю, сумеем допить за ней бочку.

Зал ответил гоготом.

Харальд снова вскинул руку. Сказал в наступившей тишине:

— Пойла у нас, как видите, достаточно. Но тут кое-кто решил угостить нас печенным быком…

Кейлев, стоявший возле бочки, крикнул:

— Вы меня знаете. А кто не знает, пусть посмотрит и запомнит. Я Кейлев Хродульфсон, хирдман ярла Харальда.

От дверей подошли два его сына, встали рядом. Оба плечистые, один выше родителя на ладонь, другой на голову.

— И сегодня со мной оба моих сына, — продолжил Кейлев. — А раз родичи собрались, мы решили принять кое-кого в наш род.

Один из сыновей Кейлева шмякнул на стол кое-как сшитый сапог из только снятой шкуры. Окровавленный, влажный…

— По обычаю, — сказал Кейлев в полной тишине. — Для этого нужны все близкие родичи. Я и мои сыновья — все мы здесь.

Он шагнул к Добаве, прихватил ее за локоть.

Харальд посмотрел в лицо девчонки, снова кивнул, давая понять, что все хорошо.

Знай он, что и второй сын Кейлева прибудет с ним сегодня, и можно будет сделать сразу и следующее дело, которое следовало сделать, он бы ее предупредил. Но все вышло второпях, как-то само собой…

— Здесь и при всех, — крикнул его новый хирдман. — Объявляю, что ты моя дочь. Бык в честь этого зарезан — по обычаю. Сапог из его шкуры сшит. Принимаю тебя в наш род. Нарекаю тебе новое имя — Сванхильд. И даю тебе мое честное имя, чтобы ты называла его всем, как имя своего отца — Кейлев.

Он отпустил локоть Добавы, нагнулся, развязал собственный сапог. Его сыновья, подхватив отца с двух сторон, поставили его на стол.

Кейлев стряхнул собственную обувку, сунул ногу в сапог из окровавленной шкуры. Топнул по столу, показывая всем, что нога зашла до конца. Стряхнул, спрыгнул, подхватив свой сапог.

Следом то же самое сделали его сыновья, по очереди. Последний, соскочив, взял Добаву под локотки, вздернул вверх, поставил на стол…

Харальд подошел сам, отловил под подолом ногу. Сказал едва слышно:

— Приказываю — стой.

И стянул с хрупкой ступни кожаный обутку. Указал на окровавленный, разлапистый сапог. Подумал — если не сообразит, придется самому…

Девчонка сунула ногу в раструб из окровавленной кожи. Помедлив, даже топнула по столу, как до нее делали Кейлев и сыновья.

— Сванхильд Кейлевсдоттир, — рявкнул Харальд, стоя рядом со столом.

Воины заревели, поддерживая ярла. Даже те, что не принадлежали к его хирдам.

Он глянул на Добаву… нет, теперь уже на Сванхильд. Она стояла на столе, держа голову высоко — но Харальд видел, как подрагивает у нее подбородок. Осторожно перехватил ногу девчонки над окровавленной шкурой, выдернул, натянул кожаный сапожок на измазанную красным ступню.

И стащил ее со стола. Объявил:

— А теперь мы будем пить эль свободной шеи — и закусывать его быком от Кейлева. Ну а когда это угощенье закончится, думаю, у меня найдется кое-что еще, чтобы столы не пустовали.

Он двинулся к своему месту, уводя за собой Сванхильд. И как только сел, услышал мрачное, но достаточно громкое на этот раз замечание деда:

— Кейлеву Хродульфсону, если он и впрямь такой честный воин, как он говорит, следовало бы присмотреть, чтобы его дочь не мела подолом, сидя за столом с чужими мужиками…

Воины уже начали выходить из-за столов, шагали к бочке, чтобы наполнить свои чаши зимним элем — и те, кто был недалеко от возвышения, расслышали Турле. Многие обернулись, посмотрели с жадным любопытством в сторону ярлов…

И Харальд, упершись в столешницу кулаками, встал. Крикнул, возвышая голос:

— Тут сейчас мой дед сказал, что дочери Кейлева не пристало сидеть за моим столом.

— Без родичей, — рявкнул дед.

— Или без жениха, если уж нет мужа, — закончил Харальд.

И с ненавистью переглянулся с дедом. Потом снова вскинул голову. Нашел взглядом Кейлева. Крикнул:

— Кейлев Хродульфсон. Отдашь свою дочь мне в жены?

— Да запросто, ярл, — объявил тот. — Договоримся насчет выкупа, утреннего дара и прочего — и бери.

— Вот мы и сладили дело, — объявил Харальд, стоя на возвышении и оглядывая весь зал. — Сванхильд Кейлевсдоттир теперь моя невеста.

Зал зашумел. Воины торопливо выкрикивали здравницы — и дружно спешили к бочкам и кувшинам, стоявшим в середине зала.

Харальд снова посмотрел на деда.

— Доволен ли ты теперь, ярл Турле?

Тот сдвинул брови, приоткрыл было рот, собираясь что-то сказать.

— Молчи, — с угрозой выдохнул Харальд. — Иначе я отвечу так, что тебе не понравится, клянусь Одином…

И, склонившись к уху старого Турле, прошипел:

— Унна…

Старик угрюмо кивнул. Пир дальше шел своим чередом.


Вроде бы все сделала правильно, тревожно думала Забава, идя вслед за Харальдом обратно, к столу на возвышении.

Шагал тот, как всегда, размашисто, и на ступеньке перед столом Забава чуть не споткнулась. Но устояла. Села за стол, снова высоко вскинула голову, кружившуюся от крепкого хмельного напитка, выпитого возле бочки.

Мелькнула мысль — все, уже свободна? Только об этом и думала, по правде говоря.

Харальд, сидевший рядом, вдруг поднялся, навис над столом. Что-то прокричал.

Из зала ему ответил белоголовый старик. И Харальд тут же недобро сказал что-то родичу, сидевшему справа от него. Потом вроде бы все успокоились. Люди в зале снова пили, ели, кричали здравницы…

Забава прислушивалась к разговорам. Пыталась понять. Думала чуть опечаленно — да что ж они так быстро-то разговаривают? Вот вроде бы мелькают знакомые слова, но одно за другим, одно за другим…

И смысла не ухватишь. Бабка Маленя или та же Рагнхильд говорили с ней куда медленней.


Рагнхильд вцепилась в медную чашу так, что та начала подрагивать в ее руке.

Ярость берсерка, вот что это такое. Харальд, может, и не стал бы прямо здесь, на этом пиру, объявлять девку своей невестой. Но его заносчивый дед сказал не те слова и не в то время. И Харальд взвился…

Однако то, что он дал девке свободу — и тут же сделал ее дочерью своего человека, было явно обдумано заранее. И так же заранее подготовлено. Значит, он не только не раздумал жениться, но и подошел ко всему основательно.

Случись что с Харальдом — а военная удача переменчива, все знают, что смертны даже боги — с безродной чужестранкой, вчерашней рабыней никто не церемониться не стал бы. В лучшем случае она опять стала бы чьей-то рабыней. В худшем ее просто прирезали бы, чтобы никто не смог от ее имени потребовать часть богатства мужа.

А у Харальда и без того имеются родичи, причем не такие уж далекие. Есть кому наследовать. И делиться со вчерашней рабыней им не с руки, так что они же и прирезали бы.

Но теперь новые родичи не дадут убить девку — ради собственной выгоды. Потребуют ее наследство, поселят у себя…

Или сами поселятся в доме Харальда. Хотя вряд ли. Все-таки поместья отходят роду. А родичи Харальда достаточно сильны, чтобы отстоять свое право.

Заботится, подумала Рагнхильд с ненавистью. И о ком? Об этом рабьем мясе. Даже не позволил новоиспеченному братцу сунуть руку ей под подол, чтобы обнажить ногу. Сделал это сам.

А как хорошо все могло бы сложиться — он конунг Харальд Ермунгардсон, она, Рагнхильд, его жена. Держали бы эту девку в чулане возле опочивальни, и когда надо, Харальд бы к ней заходил…

— Рагнхильд, — рроревел в ухо сидевший рядом Убби.

Обрывая все ее мечты.

— Чего грустишь? Ждешь не дождешься нашей свадьбы?

Он с гоготом бросил руку ей на бедро, и Рагнхильд с улыбкой кивнула.

Молча приказала себе — сиди и жди. В этой жизни переменчива не только военная, но и женская удача. Взять хотя бы ее саму. Из дочери конунга, отец которой отказал доброму десятку женихов, дожидаясь выкупа, достойного ее красоты, превратилась в наложницу. Взятую даже не по доброму сговору, а как добычу…


Мейнлих оф Крубе, звавшийся здесь, в землях нартвегов, Сигридсоном, с недоумением смотрел в сторону стола на возвышении.

Ярл Турле обещал о нем не забыть — и о нем не забыли. Мейнлиха позвали на пир. И пусть место, куда ему велели сесть, находилось у самых дверей, зато оттуда прекрасно был виден весь зал.

Сидевшая возле ярла Харальда рабыня, только что ставшая и свободной, и дочерью викинга, выглядела милой — но не более того. Ни яркой красоты, ни царственной осанки, которой отличалась красавица, сидевшая с левой стороны зала, за дальним столом у самого возвышения, у нее не было.

И все же ярл только что объявил всем, что она отныне его невеста. Это может затруднить все…

Хотя, подумал Мейнлих насмешливо, здешние ярлы такие же мужчины, как и те, что живут в других землях. Никто не откажется поиметь еще одну девицу. А невеста Харальда из рабынь, таких, если и берут, то для того, чтобы знали свое место.

Главное, придумать, как подсунуть обученную рабыню Харальду. Отдать, да поскорей, а потом отправиться назад, к королю Готфриду. Доложить обо всем, что случилось в Йорингарде…

— Могу я тебя спросить, добрый человек, — Мейнлих повернулся к викингу, сидевшему рядом.

Тот скривился.

— Я хотел сказать — честный воин, — тут же поправился Мейнлих. И когда викинг в ответ довольно кивнул, продолжил: — Я привез в дар новому хозяину Йорингарда рабыню, обученную петь, танцевать и услаждать мужчин. Но сейчас узнал, что он собирается жениться. А везти дар назад не охота — к тому же мне хотелось бы задобрить ярла Харальда, чтобы попросить об услуге…

— Ну так дари, — спокойно ответил сосед по столу.

— Но ведь он только что объявил о своей помолвке?

— А ты сделай хитрей, — протянул воин, косясь на чужеземца, слишком чисто говорившего на наречии Нартвегра.

Тот ему не нравился. Слишком умно улыбался время от времени.

Да и развлечься хотелось. На эту, танцующую, опять же посмотреть.

— Скажи, что хочешь порадовать гостей танцем рабыни. Пусть она станцует. Потом скажи, что даришь бабу хозяину — чтобы та развлекла гостей на его свадебном пиру. Поменьше трепись о том, что она умеет еще и мужиков обихаживать — и ярл, глядишь, примет твой дар.

А вот интересно, возьмет или нет ярл Харальд подаренную бабу, с азартом подумал викинг, замолчав. С одной стороны, сегодня день, когда он сговорился с отцом невесты. Пусть и не до конца, но все же. А с другой стороны, его невеста до сегодняшнего дня была всего лишь его рабыней.

По крайней мере, мы все поглядим, как пляшет привезенная издалека баба, подумал викинг, оскаливая в усмешке крепкие желтые зубы.

Торгаш, привстав, торопливо махнул слуге, стоявшему за дверями.


— Значит, женишься, Харальд? — с легким изумлением спросил Свальд.

И поглядел на девчонку, сидевшую рядом.

— Она, конечно, похорошела — щеки округлились, волосы блестят, глаза другими стали, уже не сверкают дико, как у крысы, загнанной в угол… но она и так была твоя. А теперь ты еще и выкуп за нее заплатишь.

— Жалеешь мое золото, Свальд? — поинтересовался Харальд. — Не бойся, она все равно обойдется мне дешевле, чем твоя Брегга тебе.

— Брегга — дочь конунга, — буркнул ярл Турле.

По столам уже несли куски того самого печенного быка. Харальд, прежде чем ответить, отрезал кусок себе — и кусок для Сванхильд. Бросил на ее тарелку, поверх окорока, почти не тронутого, напластовал на этот раз сам тонкими ломтями. Сказал, берясь за свое мясо:

— У меня тут целый выводок конунговых дочек. И сколько я на них не смотрел, так и не понял, чем они отличаются от простых баб. Но может, Свальд, женившись, мне расскажет?

Брат засмеялся, Турле буркнул:

— Хватит о бабах.

Свальд подмигнул Харальду. Отозвался:

— Так у нас пир не только в честь победы, но и в честь сговора Харальда, дед. Когда и поговорить о бабах, как не на таких пирах?

— Во всяком случае, — заметил неожиданно Огер со своей половины стола. — В одном Харальду повезло — его невесту не видно и не слышно.

У старого Турле дернулась щека, но он промолчал.

К столу, где сидели ярлы, вдруг подошел человек, одетый в длинную рубаху из дорогого полотна. Харальд глянул, узнавая.

Тот самый купец, которого притащил в Йорингард его дед. Тот, кто пожелал купить воинов Гудрема — но так и не получил пока что его согласия. Зовут его, кажется, Майлиг Сигридсон…

— Ярл Харальд, — объявил купец. — Позволь мне украсить твой пир. И развлечь твоих воинов танцем.

Свальд фыркнул, дед рядом проскрежетал:

— Сам танцевать будешь, Майлиг?

— Нет, ярл Турле, я для такого староват, — ответил купец. — Да и толстоват.

В зале захохотали. Сигридсон дождался, пока гогот затихнет, объявил:

— Танцевать будет рабыня, которую я случайно привез сюда на своем корабле.

— Случайно, — развеселился Свальд. — Сдается мне, Харальд, не я один решил, что лучший подарок для тебя — какая-нибудь девка. Но пусть станцует, вреда не будет.

Харальд оглядел зал. Воины, хорошо расслышавшие слова купца, смотрели с улыбками. Ждали, переговариваясь. Скальд, привезенный дедом, все еще возился в углу, настраивая свой лангелейк (струнно-смычковый инструмент).

И людям было нечем заняться, кроме как хлестать эль и вино.

Пусть поглазеют, решил он. А если потом кто-нибудь умыкнет у купца девку — сам же будет и виноват. Мало того, что притащил сюда, так еще и выставил всем напоказ…

Харальд кивнул. Купец поспешно крикнул, обращаясь к кому-то. В дальнем конце зала появилась фигура в полупрозрачных тряпках.

Он привел на пир полуголую девку, с неудовольствием подумал Харальд. Точно кто-нибудь умыкнет. И будет потом ходить, жаловаться, что не тому достался его подарок. Дураку понятно, для чего сюда притащили рабыню, обученную танцам — чтобы подарить ярлу Харальду…

Шедший следом за девицей раб в ошейнике сел на пол возле одного из столов, заиграл на какой-то дудке.

Дед рядом напрягся, пробурчал:

— Воинам положено развлекаться на пирах лишь песнями скальдов. И благородным звоном струн.

— А моей невесте нравиться, — холодно заметил Харальд.

Затем глянул на Сванхильд.

Она сидела прямо, волосы золотистым пологом закрывали от него почти все ее лицо. Торчал лишь лоб, кончик носа и упрямо сжатые губы. Подрагивали кончики длинных ресниц…

Смотрит, с насмешкой подумал Харальд, и не знает, что уже невеста. И дочь. И сестра двух братьев. Завтра у нее будет утро, в которое она услышит много новостей.

Он почти с завистью глянул на Убби, сидевшего рядом с Рагнхильд. Тот засунул здоровую лапу за спину своей невесте. И сейчас, похоже, втихомолку проверял, все ли у нее на месте…

А ему, Харальду, до полуночи сидеть вот так. Терпеть деда, опрокидывать чашу за чащей. И показывать всем, что уважает свою невесту, не тиская ее при всех.

Рабыня в полупрозрачных тряпках меж тем встала рядом с грудой бочек, двинулась к возвышению медленным шагом, танцуя на ходу. Томно крутила задом — полупрозрачные тряпки взлетали так, словно в зале дул ветер. Вскидывала руки, прогибаясь тонкой веткой. Все вокруг гикали, свистели. Те воины, что сидели у самой стены, вскакивали на лавки…

Точно умыкнут, решил Харальд. Кнорр, на котором купец привез свою рабыню, стоит у берега, подплыть к нему со сторону моря — раз плюнуть. Уведут так, что этот Сигридсон даже и не заметит.

Он снова посмотрел на Сванхильд. Плотно сжатые губы разошлись, она смотрела на танцующую рабыню с любопытством. Потом, почувствовав его взгляд, обернулась. Улыбнулась мимолетно, снова посмотрела на девку в полупрозрачных тряпках…

Харальд почему-то попытался представить себе Сванхильд в таком же полупрозрачном тряпье. И сморщился. К чему эти игры — вроде бы видно, а вроде и нет? Без всего, так, чтобы глаз видел, а рука могла сразу пощупать — самое то.

Танец наконец закончился. Купец, встав у опустевшей бочки из-под зимнего эля, объявил:

— И эту девку я хотел бы подарить тебе, ярл…

— Нет, — бросил Харальд, даже не дослушав.

Все в зале затихли, на купца смотрели, насмешливо улыбаясь. Ждали, что будет дальше. Сигридсон, оглянувшись по сторонам, словно в поисках поддержки, сказал:

— Она украсит твой свадебный пир. Развлечет твоих гостей…

Свальд вдруг тихо прошептал, осторожно стрельнув взглядом в сторону деда:

— Брат, прими подарок. А потом сразу передаришь мне.

И Харальд заколебался.

Видимо, почувствовав его неуверенность, купец вдруг подхватил девицу в полупрозрачных тряпках. Поднатужившись, поставил ее на стол рядом с бочкой.

Тот самый, на котором принимали в род девушку, бывшую прежде Добавой.

Танцовщица еще и пошатнулась, выпрямляясь, когда купец не слишком ловко поставил ее на столешницу. Оступилась, задев ногой окровавленный сапог. Едва не смахнув его при этом со стола.

Сигридсон торопливо заявил:

— Погляди, ярл, как она умеет танцевать.

И махнул рукой, давая знак рабу с дудкой.

Не замечая, как изменились лица вокруг. И что тишина стала вдруг пронзительной, безмолвной.

Раб дунул, танцовщица задергалась. Викинги в зале молчали, никто не шевелился. Правда, некоторые еще улыбались — но уже криво, выжидающе.

Харальд неторопливо встал. Кейлев, выбравшийся из-за стола чуть раньше ярла, зашагал к купцу. С дальних мест туда же спешили его сыновья.

Ярл Турле угрюмо попросил:

— Я должен ему за добрую весть о тебе, Харальд.

Он, не глядя на деда, пробормотал:

— Пусть каждый отдает свои долги…

И двинулся к столу возле бочки.

Один из сыновей Кейлева, проходя мимо раба, выдрал у него дудку из рук. Ногой поддал так, что раб закатился под стол у стены.

Танцовщица наконец замерла. Кейлев, поспевший раньше остальных, сдернул девку со стола. Сказал, оскаливаясь на купца, попятившегося от неожиданности:

— На этом пиру это был стол, где приняли родича. Ты поставил на него свою девку, она пнула сапог родича.

— Я прошу прощения, — торопливо сказал купец. — Я слышал о том, как вы принимаете в род, но никогда не видел, как это делается…

Один из сыновей Кейлева, подошедший сзади, бросил на плечо купцу ручищу, сжал.

— Да не дрожи ты так. — Посоветовал торгашу Харальд, подходя поближе. — Ничего страшнее поединка с тобой не случится. Ты оскорбил честь рода, людям придется ее почистить — твоей же кровью, понятно. Выбирай — хольмганг или эйлинги? (виды поединков)

— Я заплачу вергельд (выкуп), — выдохнул купец. — Щедрый.

На него посматривали уже с брезгливостью.

— Вергельд ты и так заплатишь, — равнодушно ответил Харальд. — Вопрос только — кому? Дело в том, купец, что эти люди теперь мои родичи. И в род они приняли мою невесту, стало быть, это касается и меня.

Он сморщился, подумал — кажется, эль все-таки ударил в голову. Хотелось подраться, чьей-то крови, брызнувшей в лицо.

Или на него так действует дед?

— Думаю, Кейлев возьмет свой вергельд, — рявкнул Харальд. — Уже потом, из твоего имущества.

Он ощутил, как раздуваются ноздри.

— А я обойдусь всего лишь поединком. Поскольку эйлинги для непривычного человека слишком опасен, пусть это будет хольмганг.

— Это был просто стол, — неверяще сказал купец.

Я знаю это, подумал Харальд. Не касайся все это Сванхильд, могло бы обойтись простым вергельдом.

Но если он закроет на это глаза, над удочерением девчонки начнут втихомолку посмеиваться. Болтать начнут — дескать, по столу Хродульфсона, на котором он родича в род принимал, кто только не топтался. И добавлять, что старику следовало бы принять в род и ту танцовщицу — все равно она такая же рабыня, как и та, что стояла на столе перед ней.

Однако история начнет вызывать уважение, если ее приправить кровью.

Воины с хохотом и свистом повалили из зала. Понятно, что ярл порубит торгаша в мелкую крошку прежде, чем тот замахнется. Но кровавая потеха на пиру — тоже его часть. Причем иногда даже самая лучшая…


На выходе из зала торчали двое из тех людей, которых Харальд этим утром назначил в охрану Сванхильд.

Выйдя из дверей, он шагнул в сторону, раздвигая поток спешивших во двор викингов. Прихватил одного из пары за плечо, большим пальцем ткнул себе за спину, указывая на вход в зал. Буркнул:

— Придержите ее там. Подальше от дверей.

Воины понятливо кивнули, тут же двинулись в зал, пробиваясь сквозь толпу.

В трех десятках шагов от главного дома уже образовался круг. Один из Кейлевсонов приволок туда купца. И сейчас придерживал, опустив руку тому на плечо.

День еще не кончился, хотя время уже шло к закату — осенний день короток. В неярком свете было видно, как побледнел купец. Но держался прямо, стараясь не подавать вида, что струсил.

— Я сегодня добрый, — громко объявил Харальд.

Круг воинов ответил свистом и хохотом.

— Поэтому изменю условия хольмганга. Не думаю, что кто-нибудь согласится держать щит перед нашим гостем. Значит, я тоже буду драться один, без друга со щитом. А теперь дайте ему шлем — меч, как я вижу, висит у него на поясе. И щит. Сам я буду защищаться одним кинжалом, мне хватит. Согласен ли ты на такие условия, Мейлиг?

Купец, побледнев еще больше, выдавил:

— Да. Но к чему этот поединок, если вы все равно возьмете вергельд?

— Тебе следовало бы держаться наших торжищ, — с едва заметным сожалением сказал Харальд.

Он уже решил, что порежет купца не до смерти, а потом все-таки отпустит. Главное, чтоб крови было побольше. И воплей…

— Там, на торжищах, привыкли к чужеземцам, нарушающим наши правила, — закончил Харальд. — Но ты явился в мой дом. И оскорбил моего родича. Мою невесту. Меня, как хозяина — и жениха.

Воины, пока он говорил, снарядили купца всем необходимым — и сейчас расступились, расширив круг пустого места для хольмганга.

— Давай, — предложил Харальд, выходя в середину неровной площадки. — Нападай.

Купец, держа пред собой меч, двинулся вперед.


Рагнхильд вышла из-за стола вместе с Убби. Поднимаясь, мазнула взглядом по девке, застывшей на возвышении в одиночестве — трое ярлов, встав вслед за Харальдом, уже спешили к выходу.

Подойдя к тому самому столу, с сапогом из необработанной шкуры, она снова оглянулась на девку.

Бывшая рабыня торопливо выходила из-за стола.

Иди-иди, насмешливо подумала Рагнхильд. И посмотри, как дерутся у нас.

Как бы трепетно не относился к своей девке Харальд — но он воин, и должен драться, когда нужно. А учитывая все обстоятельства, ярлу придется возить с собой девку в походы. И рано или поздно она еще насмотрится, как Харальд убивает.

Но если сейчас, выйдя поглазеть на хольмганг, девка заорет… или заплачет, или выкинет еще что-нибудь, столь же недостойное, это опозорит Харальда.

Рагнхильд заспешила вслед за Убби, про себя думая — а она бы никогда его не опозорила. В ее жилах кровь ярлов и конунгов. И не только мужчины в ее роду отличались отвагой, но и женщины.

Ее собственная бабка Ауд когда-то отправилась в поход вместе с мужем. И когда он, настигнув в море своего врага, убил всех мужчин на драккаре — но не смог прикончить трех женщин, что там были, Ауд отняла у мужа топор. Зарубила их сама, собственными руками…

Белая Лань вспоминала о своей бабке до тех пор, пока навстречу ей сквозь толпу не протиснулись двое викингов.

Красивые губы Рагнхильд изогнулись в усмешке. Похоже, Харальд еще не устал играть со своей избранницей в прятки…


Когда зал со стороны возвышения полностью опустел, Забава встала.

То, что случилось, она видела — хоть и поняла далеко не все. Но основное сообразила.

Когда дородный мужик поставил девку в разлетающихся покрывалах на стол, где она сама перед этим мерила окровавленную обувку, все в зале разом посмурнели. А Харальд и Кейлев тут же встали, зашагали к мужику. Танцевавшую девку стащили со стола.

Видно, на него ставить еще кого-то не полагалось, поняла Забава. И что теперь? Вина небольшая — ну, покрасовалась на том столе другая баба, и что с того?

Забава успела дошагать только до половины зала. По пути заметила чудно танцевавшую девку, сейчас забившуюся под тот же стол, где сидел игравший на дудке раб.

И тут на нее налетели двое мужиков, идущих навстречу. Одним махом развернули, подхватили под локти…

Повели обратно, к столу на возвышении. Там силком усадили на стул. А сами, отступив на шаг назад, замерли рядом.

Вот и вся моя свобода, горько подумала Забава. И застыла на стуле, высоко вскинув голову.


Хольмганг, во всяком случае, та его часть, когда противники хоть как-то дрались, продолжался недолго.

Харальд уклонился от свистнувшего меча, подумал уже без раздражения — торопиться не следует. Пусть народ посмотрит, развлечется еще и так.

Он потоптался по пятачку, уклоняясь от выпадов купца. Влево-вправо — при хольмганге не позволялось делать больше шести шагов. После одного из замахов торгаша резко ушел влево, очутившись за плечом у торгаша. Взмахнул кинжалом, подрезал и руку, державшую щит, и ремни его крепления.

Воины захохотали. Купец коротко вскрикнул и побледнел еще больше. Отпустил разрезанный ремень, на другом конце которого болтался щит. Замер на месте. По левой руке струилась кровь, незаметная на рукаве темного дорогого одеяния, но залившая ладонь и часто капавшая на землю.

— Зря ты сюда притащился, Мейлиг, — совершенно искренне сказал Харальд. — У нас, если уж вешаешь на пояс меч, положено уметь им пользоваться. Иначе лучше сидеть дома — и не гулять по чужим домам. А теперь моя очередь нападать.

Он двинулся вперед. Чуть развернулся, отбив кинжалом лезвие меча, свистнувшее наискосок, справа налево. Рубанул по запястью, державшему рукоять.

Купец завопил, пошатнувшись и торопливо отступив. Харальд шагнул следом, собираясь резануть еще по поясу — неглубоко, так, чтобы не пропороть брюхо. Купцу кровь, людям веселье — но это еще не смертельно…

Сигридсон выкрикнул:

— Постой. Мы еще можем договориться…

Викинги, стоявшие кругом, опять захохотали.

— Мы уже договорились, Майлиг, — Харальд кольнул купца в брюхо, перерезав кожаный пояс, украшенный серебряными бляхами.

Лезвие пропороло кожу, и торгаш взвыл.

— Стой. Если ты подаришь мне жизнь, я… я скажу тебе, кто ты.

И Харальд, уже наметивший, куда ляжет следующий удар — чуть ниже подмышки, чтобы лезвие лишь скользнуло по ребрам, но не вошло между ними — остановился.

Прищурился, вглядываясь в купца. Подумал — снова рабыня, и снова какой-то торгаш…

— Что такое ты знаешь о моем внуке, что может выкупить твою никчемную жизнь? — громыхнул вдруг голос ярла Турле.

И сам он, тут же выйдя из круга, встал рядом с купцом.

— Я скажу, — сказал купец, задыхаясь и покачиваясь. — Вы ведь ставите на свои корабли головы драконов? Но вы даже не знаете, откуда пришло это слово. В древнем Византе дрАкон означало — взгляд… взгляд. А не зверь или что-то еще…

Надо убрать его отсюда, быстро подумал Харальд. Убрать и расспросить — причем уже после пира, обстоятельно и неторопливо.

Он шагнул вперед, рявкнул:

— Сдается мне, наш гость знает больше, чем говорит. Так что, пожалуй, я подарю ему жизнь до завтрашнего утра. А там посмотрим…

Следом Харальд кивнул Кейлевсонам. Парни, подхватив купца с двух сторон, поволокли его через расступающуся толпу.

Ярл Турле сплюнул на землю, проворчал:

— Если вы, нынешние, решили просто выйти во двор по нужде — так бы и сказали нам всем. К чему морочить людям головы? В мои годы, если хольмганг чем и кончался, то только смертью одного из дравшихся. Когда щиты взяты и мечи вытащены — тут не до глупых слов…


Вернувшись в зал, Харальд наткнулся на отстраненный взгляд Сванхильд, сидевшей на своем место под охраной двух его людей.

Он коротко ухмыльнулся. Это выражение на ее лице уже было ему знакомо. Значит, вот как она будет на него сердиться. Теперь, когда по щекам уже не хлещет и не глядит яростно…

Харальд кивком отпустил парней, сел рядом с ней, оглядел зал.

Кто-то из вошедших викингов вытащил из-под стола спрятавшуюся там танцовщицу. И раба.

— Пусть еще станцует, — крикнул Свальд.

Но девка только тряслась и плакала — а Сванхильд, увидев это, искоса глянула на него.

Отстраненность на ее лице на короткий миг исчезла. И взгляд стал просящим.

Ненадолго же тебя хватило, почти весело подумал Харальд. Громко распорядился:

— Свейн, отправь пару человек на кнорр торгаша. Пусть возьмут его под стражу. И этих двоих отправь туда же. Завтра я сам разберусь со всеми — и хозяином, и этими. Где там скальд, которого привезли мои родичи? Пусть он споет, а мы послушаем. И эля нам.

Кто-то, сидевший у дверей зала, крикнул рабынь, попрятавшихся, когда гости повалили во двор. Фигуры в серых платьях снова заходили вдоль столов, наполняя чаши и поднося угощение.

Скальд, настроивший наконец свой лангелейк, уселся на одну из опустевших бочек. Запел.

Харальд честно дослушал его песню до конца. В ней говорилось сразу обо всем — и о его деде, храбром Турле, и о нем самом, Кровавом Змее, в час битвы несущем на лице морду дракона…

Дракона ли, подумал вдруг Харальд, вспомнив слова купца. Значит, дракон на самом деле — взгляд? Скажем, такой, как у него, сияющий серебром даже в темноте.

После песни снова провозгласили пару здравниц — сначала в его честь, потом в честь родичей. Харальд выпил, как положено.

И покосился на хмурого деда. Пожалуй, пора отдохнуть от общения с родней. Он повернулся к старому Турле, сказал, не приглушая голоса:

— Схожу-ка я на этот раз по нужде. Раз уж ты попросил о таких вещах сообщать сразу…

Свальд, подавившись смешком, уткнулся в свою чашу. Харальд встал — и взялся за стул Сванхильд. Дернул, отодвигая от стола вместе с ней, схватил тонкую руку, лежавшую на подлокотнике.

Затем потащил девчонку следом за собой к выходу из зала.


Когда Харальд ушел, прихватив и свою невесту, Огер приготовился выслушать бурчание отца о том, что по нужде с девками не ходят. Даже с невестами.

Но ярл Турле вместо этого подался к нему. Тихо сказал:

— Как бы торгаш не разболтал, какие слова он говорил нам в Сивербе…

Огер, поразмыслив, ответил шепотом:

— Его слово против нашего. Да и ничего такого он не сказал. А мы вообще молчали, так что нам бояться нечего.

Ярл Турле, недовольно оскалившись, осушил чашу с элем. Покосился на Свальда.

Мальчишка, обнаглев, открыто пялился на Рагнхильд Белую Лань. Слов нет, хороша. Говорят, в свое время конунг Ольвдан похвалялся на своих пирах, что отдаст красавицу-дочь лишь тому, кто пригонит и отдаст за нее новый драккар. Как выкуп за невесту…

Но теперь-то она баба, успевшая повалятся под Гудремом, убийцей ее отца. И сидит на пиру без родичей. Где ее тискает простой хирдман его внука.

— Свальд, — проворчал Турле. — Хватит глазеть на чужих баб. Смотри, как бы тебя тоже не позвали на хольмганг. Помни о Гунарсдоттир. Вот невеста, которая войдет в твой дом с честью…


Выйдя из зала, Харальд оглянулся — и повел Сванхильд за угол главного дома.

А там прижал ее к бревенчатой стенке рядом со входом на хозяйскую половину. Приобнял, поднимая над землей. Так, чтобы губы девчонки оказались рядом — и не надо было ни тянуться, ни наклоняться.

Целовал жадно, не обращая внимания ни на что. Ни на отстраненность, бывшую на ее лице поначалу, ни на смущение, появившееся потом. Просто целовал, вспомнив вдруг себя в юности — когда так же притискивал к стенам рабынь, подстерегая их в укромных уголках.

Губы у девчонки едва заметно горчили от эля. Руки вцепились в рубаху на его плечах — да там и остались…

Потом рядом кто-то протопал, и Сванхильд дернулась. Харальд, фыркнув, обернулся.

Шедший мимо викинг подмигнул и ускорил шаг. Харальд снова развернулся к девчонке.

Но почти тут же понял, что пора заканчивать, иначе поцелуями дело не закончится. Поставил ее на землю…

Подумал — надо бы и впрямь сходить по нужде. Ее тоже отправить для этого дела в опочивальню. Сидеть им еще долго, закат только-только разгорается…

А хороший пир кончается перед рассветом.

Он довел девчонку до покоев, втолкнул ее внутрь. Сам отошел за угол главного дома, решив не уходить далеко.


В покоях, куда завел ее Харальд, было темно. Совсем привел — или снова поведет обратно? Забава задумалась.

Потом вспомнила, что до сих пор оставалась здесь в одиночестве лишь на рассвете, когда Харальд уже уходил, а рабыни еще не успели прийти. Да и тогда в проходе стояла стража. Которой сейчас не было.

Скорей всего, Харальд опять придет и заберет.

Она сделала один шаг в темноте к углу, где был тесный закуток…

И услышала яростное шипенье.

По ноге скользнуло холодное змеиное тело. Накрутило кольцо на щиколотке, над кожаной обуткой.

С руку змея-то, с ужасом поняла Забава. Замерла на месте, боясь пошевелиться. Облизнула враз пересохшие губы, задышала тяжело.

Подумала — а вдруг Харальд и впрямь вернется? Ясно, что змеюка на ноге ее саму уже не отпустит, укусит рано или поздно. Но его жалко. Зайдет в темноте, а змея и кинется.

Толстая-то какая, небось ядовитая…

Забава начала судорожно подыскивать в уме слова, чтобы предупредить Харальда, если вернется.

Если, конечно, успеет. Если сможет.

Змея потихоньку стискивала щиколотку.


Харальд вернулся за девчонкой быстро. Открыл дверь, собираясь позвать — и вдруг услышал уже знакомое:

— Приказываю — нет.

Он остолбенел, а следом услышал шипенье.

Харальд оскалился, стоя на пороге темного покоя. Звук, который издавала тварь, был слишком громким. Обычная гадюка, водившаяся в их краях, шипела потише.

Ему вдруг разом вспомнилось, что сегодня, впервые за все это время, его покои на время пира остались без охраны. Стража Сванхильд сейчас стояла у входа в главный зал, ожидая их возвращения.

И поскольку Красаву он уже отослал в женский дом, вход остался без присмотра.

Сюда мог зайти кто угодно. И зашел.

Я расслабился, осознал с ненавистью Харальд. Змея шипит необычно громко…

Подарок от Мирового Змея?

— Не двигайся, — выдохнул он. Не зная даже, поймет его девчонка или нет. — Стой тихо.

И тут же подумал с яростью, имевшей непривычный до сих пор привкус страха, который Харальд даже не сразу опознал — где эта тварь?

Где? Понять бы, где сейчас змея, а где девчонка…

В покоях было темно, ни одного светильника не горело на полках. И окошко прикрыто. Уйти за факелом? А если он вернется слишком поздно?

Кричать, чтобы принесли факел, опасно — тварь могла разозлиться. И бесполезно — за стенкой гуляли, его вряд ли услышат.

Короткое мгновенье Харальд решал, что делать дальше. Пошуметь, глядишь, змея переберется к нему? Или идти туда, откуда доносилось шипенье?

И что делает сейчас гадина? Готовится к нападению? Поджидает первого, кто подойдет?

— Харальд, нет, — придушенно сказала Сванхильд. И повторила: — Нет.

Ее голос шел оттуда же, что и шипенье.

В уме у Харальда мелькнула мысль — она же девка. Если бы просто услышала змею, сразу заметалась бы от испуга. Может, выскочила наружу, а может, наоборот, наступила на нее. Но она стоит и не двигается — звука шагов не слышно…

Значит, змея рядом с ней. А может, уже укусила.

Харальд похолодел.

Обычные гадюки, водившиеся в родном Нартвегре, были не так уж опасны — умирали от их укусов редко. Но сюда явно подсунули тварь покрупней. Сама залезть не могла — не через две закрытые двери, плотно сидевшие в косяках.

Если бы тут был свет, яростно подумал Харальд. Если бы был свет.

Он шагнул вперед, решив пошуметь у входа. Твари это может не понравиться. Глядишь, кинется на него…

Харальд затоптался на месте, заставив половицы поскрипывать. Ответом стало еще более громкое шипение. Злиться? Уже ползет к нему? Но шуршания чешуек по половицам не было слышно.

Если у этой твари вообще есть чешуя…

Девчонка тоже отозвалась на его топот, сказав дрожащим голосом:

— Харальд, нет. Приказываю.

Ты у меня доприказываешься, молча пообещал ей Харальд. Мы об этом еще поговорим.

Эта мысль его отвлекла — и он даже не сразу понял, что случилось, когда первый сероватый отсвет лизнул ее затылок. Сначала серый мазок, легший на темноту, стоявшую в опочивальне, показался ему наваждением. Бликом в глазах.

Но потом он разглядел голову Сванхильд. Та стояла в паре шагов от него.

И Харальд скосил глаза. Ниже переносицы у него уже разгорался серебристый росчерк сияния.

А потом на полу вдруг тоже что-то блеснуло. Он вгляделся, похолодел еще больше…

Сквозь белый шелк нижней рубахи, выглядывавшей из-под платья Сванхильд, просвечивало тело змеи, на глазах наливавшейся серебряным светом. Как и он сам.

Тварь свернулась в кольцо на ее щиколотке. Толщиной она оказалась с руку взрослого мужчины. Тело короткое — слишком короткое для такой толщины. Хвост какой-то разможенный, рваный, расходящийся неровным рыбьим хвостом…

У Харальда вдруг отчаянно зачесались рубцы на спине. Света в опочивальне становилось все больше.

И он, пригибаясь на ходу, двинулся к Сванхильд. Неслышно припал на одно колено в шаге от ее ног, поискал взглядом голову твари.

Та вынырнула из-под подола неожиданно — громадная, с его кулак размером. Почему-то округлая, а не клином.

Его рука сама собой метнулась вперед, перехватывая змеиную шею сразу под головой. Сжала.

Он потянул, стаскивая змею с ноги испуганно охнувшей девчонки. Поднялся с пола, на ходу отступая назад.

Тело непонятной твари петлей охватило его запястье, разможенный хвост зло бил по плечу…

Зубастая пасть, слишком похожая на человеческую, кусала воздух.

Он свел пальцы, пытаясь придушить тварь — но та продолжала щелкать зубами, острыми, в два ряда. Сияющими знакомым ему серебром.

Сванхильд, успевшая развернуться, смотрела и на него, и на тварь с одинаковым ужасом. Перевела взгляд на дверь…

— Нет, — Рявкнул Харальд, ощущая, как ярость, так и не ушедшая, начинает переливаться в желто-красное свечение, застилающее все перед глазами. Лицо девчонки уже окрасилось в золотые и алые тона. — Стой тут. Молчи.

Она застыла, притиснув к груди сжатые вместе ладони.

Мне нужно прикончить тварь, подумал Харальд, разглядывая змею в руке. Затем избавится от сияния на лице, пока гулявшие в зале не кинулись искать своего пропавшего ярла.

Хотя, может быть, искать его не будут — поскольку ушел он с пира не один.

Но надо найти того, кто принес сюда змею. И чем скорей, тем лучше. Пока этот предатель не сбежал.

Ярость колыхнулась внутри тугой ало-золотой волной — и мысли вдруг спутались. Дышать стало трудно.

А потом в голове потекли совсем другие мысли. Озлобленные, звенящие чистой яростью.

Те, кто сейчас пирует в его зале — люди. И тот, кто принес сюда змею, тоже был из них. Люди. Завистливые, подлые…

Предававшие его раз за разом. Презиравшие его в детстве, смеявшиеся над ним, над ублюдком, незаконнорожденным. Плевавшие ему в лицо. Те, чьи руки подливали зелье ему в питье, мазали стрелы кровью Мирового Змея…

Разобраться с ними? Заодно покарает и того, кто посмел подсунуть эту змею в его покои. В его покои.

Харальд поймал взглядом лицо девчонки, по-прежнему глядевшей на него с ужасом. Подумал, задыхаясь — вот и эта начинает предавать. И все же…

У нее ладное тело. Воспоминание о желании, которое он испытал недавно, снаружи, под стеной главного дома, всплыло в памяти на короткое мгновение. Прикончить змею, чтобы не пугала девчонку? А потом разобраться с предателями за стенкой…

Харальд, оскалив зубы, отступил к выходу, Размахнулся, впечатав руку со змеиной головой в бревенчатую стену возле косяка.

Та ударилась в бревна с костяным стуком — дерево хрустнуло, кулак Харальда отбросило.

Голова, зажатая в его руке, яростно скалила зубы. И шипела, моргая мелкими глазами — в каждом из которых мерцал узкий змеиный зрачок.

Харальд глухо заворчал. Он уже решил, что будет с этой тварью. Она его тоже предала, затаившись в его покоях. Жаль, стенка не каменная…

Он заколотил змеей о бревна так, что полетели щепки. Бил, пока от змеиной головы не осталась измочаленная каша, с торчавшими оттуда обломками костей.

Серебряное тело, сжимавшее запястье, ослабло, повиснув тряпичным жгутом. Быстро начало темнеть, угасая.

Харальд отшвырнул змею в сторону, стряхнул с ладони липнувшее к пальцам месиво. Вытер руку о рубаху.

К предателям, подумал тяжело. К тем, кто пирует за стенкой. А потом уже к тем, кто торчит на стенах…

Девчонка всхлипнула, и Харальд отвлекся. Посмотрел на нее внимательно. Она тоже человек. Предает, потому что смотрит с ужасом. Тоже из предателей.

Харальд шагнул к девчонке.

Ярость клокотала в нем, горча на губах и заливая лицо Сванхильд расплавленным золотом…

Так нельзя, мелькнула вдруг у него бледная мысль. Но тут же утонула в ярости.

Девчонка попятилась. Он наступал на нее, выставив перед собой полусогнутые руки — и видя, что серебряный огонь горит даже на ладонях.

А правая рука, та, которой он перед этим держал змею, заледенела.


В опочивальне сиял свет — и весь он шел от Харальда. Того залило серебром всего. Не только лицо, но и руки, голые от плеч, сияли…

А еще он смотрел, зло оскаливаясь. Зубы горели серебряным светом.

От прежнего Харальда в нем сейчас ничего не осталось. Взгляд был безумный, словно его подменили. И лица не видно — одна морда горела, страшная, нечеловеческая. Похожая на ту, что была у серебряной змеи.

Но страху у Забавы хватило только на три шага. А потом она опомнилась. И поймала двумя руками светившуюся то ли ладонь, то ли уже звериную лапу, с когтистыми скрюченными пальцами.

Ничего больше она не успела — потому что ребра вдруг стиснуло. Да так, что не вздохнуть. Сверкающая серебром морда нависла над самым лицом.

И уже задыхаясь, Забава потянулась к нему. Одними губами, вытягивая шею — тело-то держали лапы. Выдохнула, с хрипом выпуская изо рта последние остатки воздуха:

— Хара…

А потом она все-таки дотянулась. Перед глазами уже вовсю плясали темные мошки…


В себя Харальд пришел от ее хрипа. И от тепла губ, коснувшихся его оскаленного рта.

Руки, грудь, живот — все радостно ощущало жар девичьего тела. Казавшегося таким мелким по сравнению с его собственным. Но таким теплым.

Она не может вдохнуть, вдруг осознал он. И ослабил хватку.

Девчонка сразу задышала, часто и судорожно. Закашлялась, втягивая воздух.

Следовало бы дать ей передышку — но он ощущал себя каменным и ледяным. И золотой свет, мерцавший на ее лице, еще не погас.

А тепло, идущее от ее тела, согревало.

Харальд сделал еще два шага и притиснул девчонку к стенке рядом с оконцем. Задрал на ней подол.

Его ледяной руке ее оголившиеся бедра показались горячими и жаркими. Он торопливо расстегнул свой пояс, тут же упавший на пол. Одной рукой стащил с себя рубаху. Прижался к Сванхильд грудью, впитывая тепло, проходившее даже сквозь шелк платья.

Потом потянулся к завязкам штанов. Издал невнятный клокочущий звук, когда ощутил жар ее ног возле своих бедер…

И еще один звук, но уже похожий на шипение, когда входил в нее.

По спине и ногам вдруг скользнули жаркие волны. Он понял, что она его обнимает. Прижимаясь к нему всем телом, уткнувшись лицом ему в грудь…

И даже обхватив ногами.

Жар тек от девчонки все сильней. И он плыл в нем, качаясь на частых и мощных волнах — идущих от движений собственного тела. Понемногу согреваясь. Чувствуя радость, покой и удовольствие…


Харальд ощутил себя прежним лишь за несколько мгновений до того, как долгая судорога высвобождения омыла тело. Заполняя его удивительной легкостью — и наслаждением.

Он несколько раз тяжело выдохнул, встречая и провожая этот миг. Потом прижался лбом к стене над макушкой Сванхильд.

Стоял, слушая, как замедляется его собственное дыхание. Ощущая, как разжимаются и опадают, скользя по его бокам, руки девчонки. Теперь уже холодные, озябшие.

Чувствуя, как она дрожит, притиснутая к стене его телом.

В уме летели мысли — одна за другой, потоком.

На этот раз без той, раскаленной и сводящей с ума ярости.

Все началось с того, что он увидел змею — и коснулся ее. Потом он изменился, уже в который раз. Ощутил ненависть к людям, к девчонке…

И эту змею сюда кто-то принес. Как? Вряд ли под полой плаща. Надо осмотреть опочивальню, может, что и найдется.

И сделать это нужно немедленно. Чем больше пройдет времени — тем меньше у него шансов найти того, кто это подстроил.

Вот только серебряный свет с его кожи больше не лился, и в покоях снова стало темно.

Харальд отодвинулся от Сванхильд, оставив ее дрожать у стены. Наклонился, провел рукой по полу, ища рубаху, которую кинул вроде бы в эту сторону…

Пальцы вдруг наткнулись на мелкий черепок.

И он, враз позабыв о рубахе, замер.

Кувшин. Или крупный горшок. Значит, змею принесли сюда в сосуде. Швырнули его в опочивальню и закрыли дверь.

А вот зачем это сделали…

Он чуть не придушил девчонку. И хотел расправиться с людьми за стеной. Возможно, ему это удалось бы.

Губы Харальда скривились. Ему самому змея вреда не причинила. Снова Ермунгард? Раз уж тут замешана змея…

Он выпрямился, торопливо завязывая штаны. На ощупь отловил в темноте руку Сванхильд. Проверил, в порядке ли у нее платье, пройдясь по ее телу рукой.

И потащил к двери.


Закат уже догорал. Холодный осенний ветер погладил Харальду спину и грудь, но он его ледяной ласки даже не заметил. Тепло, полученное от девчонки, все еще грело, заливая жаром.

А вот ее рука мелко тряслась у него в ладони.

Придется потерпеть, молча повинился он перед ней. Но недолго…

Перед входом в главный зал торчало несколько подвыпивших мужиков, выскочивших наружу выяснить отношения. Харальд с ходу узнал в них пару своих воинов, пришедших с ним из Хааленсваге — и трех людей Убби.

При виде голого по пояс ярла, тянувшего за собой невесту, все заухмылялись.

— Рты захлопнули, — сквозь зубы прошипел Харальд. — Всем стоять и молчать. Ты, Тордульф. Зайди в зал и возьми пару факелов с крайнего столба — но обо мне не говори ни слова. Где те двое, которых я отобрал в стражу своей невесте?

Из-за спин подвыпивших воинов вынырнули двое парней, стоявших до этого у стенки. Этой паре он сегодня запретил пить — а остальным все-таки позволил.

Харальд толкнул Сванхильд к ним.

— Глаз с нее не спускать.

Лица у воинов вытянулись, посерьезнели. И все почему-то уставились на девчонку. С нехорошим таким, тяжелым подозрением во взглядах. Харальд их мысли мог по лицам прочитать — видать, невеста ярла что-то натворила. Вон и сама трясется, наверняка от страха…

— Мне оставили подарок в опочивальне, — свистящим шепотом сказал он. — И вы мне поможете найти того, кто это сделал. Думаю, он где-то здесь, в крепости.

Вернулся Тордульф с парой факелов. Харальд бросил:

— За мной. Все, и молча.

Он развернулся, быстро двинулся обратно, ко входу в хозяйскую половину. Остановился возле двери, скомандовал тем, кто топал следом:

— Стоять тут. Ждать.

И, взяв у Тордульфа древко одного из факелов, вернулся в свою опочивальню. Огляделся.

Тело змеи валялось на полу черной сдувшейся кишкой. Вокруг уже натекла лужа какой-то гадости, вяло уходившей в щели между половицами. Черепки лежали россыпью у дальней стены, по большей части в углу. Похоже, горшок бросили туда со всей силой, метя подальше от двери…

И среди черепков был один крупный, с колечком ручки. То, что ему надо.

Харальд, прежде чем уйти, подобрал с пола свой пояс и рубаху. Перекинул через локоть руки, державшей факел, вытащил из сундука один из своих плащей.

Затем торопливо вышел, сказал угрюмо, передавая факел Тордульфу и накидывая плащ на Сванхильд:

— Встаньте пока на той стороне главного дома, за углом, чтобы не мозолить глаза. Мою невесту — в середину, чтобы никто не видел. Если подойдут и будут спрашивать, скажете, что вышли разобраться в одном деле. И помощники вам не нужны…

— Может, позвать Убби? — быстро предложил один из людей его нового хирдмана.

— Нет, — хмуро бросил Харальд. — Ждите, я сейчас вернусь. И приглядывайте за входом в опочивальни. Если туда кто-нибудь сунется, хватайте его. Придержите до моего возвращения.

Он натянул рубаху, застегнул пояс. Потом исчез в сгущающемся сумраке — стремительной, размывающейся тенью.

Псов, привезенных Кейлевом, поместили в одной из овчарен, опустевших после немаленького войска Гудрема. Харальд, проскочив между домами, добрался туда. Отодвинул запор, свистнул, встав на пороге.

К нему метнулись молчаливые темные тени. Одна из собак гавкнула, почуяв хозяина. Харальд, хватывая подбежавших псов за загривки, отобрал пару покрупней — кобелей, не сук. Выпустил наружу, снова задвинул запор.

И свистнул, подзывая к себе. Побежал.

Черные псы понеслись рядом. Бежали молча. Только один раз, почуяв идущую между домов крепости рабыню, один из кобелей коротко залаял.

— Тихо, — вполголоса приказал Харальд, и пес смолк.

Он вернулся к оставленным возле главного дома людям. Снова взял факел, завел кобелей в свою опочивальню. Подобрал черепок с ручкой, заметив, как псы шарахнулись от змеи на полу.

Свистнул, подзывая их к себе. Дал обнюхать черепок, приказал:

— Искать…

Псы стремительно рванулись наружу. Выскочили из хозяйской половины, тут же завернули за угол. Харальд, выбежавший следом, крикнул на ходу:

— Тордульф. Идите за мной, но не бегом. За девчонкой смотрите.

И рванулся, торопясь нагнать кобелей.

Те почему-то уверенно неслись ко входу в главный зал.

Вот как, мелькнула у Харальда мысль. Кажется, принесший змею был гораздо ближе к нему, чем он думал…

У распахнутых дверей псы закрутились, потеряв след. Зарычали, когда из зала вышли несколько воинов. Запрыгали рядом с ними — но не залаяли, давая знать, что нашли.

Харальд распорядился:

— Стоять. Всем.

И оглянулся через плечо на подходивших воинов.

— Стойте здесь.

Он свистнул, шлепнул себя по бедру, подзывая псов. Сунул им в морды прихваченный из опочивальни черепок, потрепал по загривкам. Пробормотал:

— Искать…

Но псы опять закрутились на месте. Слишком много народу тут прошло, подумал Харальд. Все следы затоптаны.

Он, плюнув на все, свистнул еще раз. Поймал загривок одного из псов, запустил пальцы в кудлатую черную шерсть. Потащил того в зал.

Заявил, останавливаясь в середине прохода между столами:

— Всем сидеть. Молча. Мне нужно найти кое-кого.

На него оборачивались, смотрели с изумлением, хмуро, озадаченно. Но — молчали. И сидели по лавкам, не вставая. Разговоры стихли.

Харальд оскалился, предупреждая ненужные сейчас вопросы. Рявкнул:

— Потом попируете. А сейчас сидите и молчите. Все.

Дед, сидевший на возвышении, подался вперед, тоже оскалился, как и его внук. Начал было:

— Что за…

Но Харальд, не настроенный сейчас на родственную болтовню, ожег его взглядом. Серебро в его глазах пылало так, что ярл Турле подавился своими словами — и замолчал.

Пальцы Харальда разжались, выпуская шерсть загривка.

— Искать, — приказал он негромко. — Искать…

Оба пса — и тот, которого он привел в зал, и второй, увязавшийся следом, заметались по проходу между пировавшими людьми.

Но далеко не ушли.

Сначала один из кобелей остановился у стола по правую руку. Залаял. Потом к нему присоединился второй…

Харальд двинулся туда, сжимая в руке черепок. Скомандовал, глядя на воинов, сидевших по обе стороны от того самого стола, перед которым лаяли собаки:

— Выходите по одному. И идите ко мне, но медленно.

Затем он свистнул, подзывая псов к себе. Те вернулись, встали рядом, недовольно порыкивая.

Помрачневшие люди поднимались. Подходили к нему…

Тот, кто был ему нужен, встал последним. Сидел он по ту сторону стола, у стены — и еще до того, как мужчина встал, Харальд разглядел на его лице страх.

Ему оставалось только дождаться, пока тот протиснется в щель между двумя столами, и медленно подойдет.

Один из тех, кто пришел наниматься в хирд совсем недавно. Один из местных.

— Пируйте дальше, — коротко распорядился Харальд. — Кейлев, Свейн, за мной.

И, выдрав меч из ножен, висевших на поясе у подошедшего, отбросил его в сторону. Вцепился в плечо, потащил за собой.

Уже на полпути к дверям вспомнил о собаках. Свистнул — псы радостно затрусили следом.

У выхода стояли Тордульф и прочие. За плечом одного из воинов золотилась макушка Сванхильд.

— Кейлев, — сказал Харальд, задержавшись у дверей. — Где там твои сыновья? Пусть отведут свою сестру…

В опочивальню нельзя, мелькнула у него мысль. Там дохлая змея — и могут быть другие подарки. Покои нужно тщательно осмотреть, но потом, после всего.

— В женский дом, — закончил он. — Пусть возьмут с собой человек пять, вместе с ее стражей. Вычистят одну из каморок, и сядут у нее под дверью.

Харальд развернулся, зашагал к берегу, таща за собой предателя.

Кейлев и Свейн, вынырнувшие из зала следом за ним, догнали, пристроились за спиной. Свейн проворчал:

— Там все из зала повалили. Уже болтают, что тебя, ярл, пытались убить. Это правда?

Он, не отвечая, остановился и развернулся. Все верно, от дверей зала за ним тянулась толпа воинов.

— Убби, — рыкнул Харальд.

Здоровяк вынырнул из первых рядов тех, кто шел за ним.

— Гони всех обратно в зал, — распорядился Харальд. — Пусть не мешаются у меня под ногами. Надо будет, я позову.

— Нашим-то я скажу, — озабоченно ответил Убби. — А вот люди твоих родичей вряд ли меня послушаются.

Харальд кивнул, внутренне досадуя, но признавая его правоту. Все не вовремя — и пир, и предательство…

— Ярл Турле, — позвал он, не двигаясь с места.

Пленник, на плече которого лежала его рука, стоял покорно, не дергаясь. Смотрел не только со страхом, но и с мрачной обреченностью на лице.

И Харальду это не нравилось. Чистый страх устроил бы его больше.

Дед протолкался сквозь толпу. Следом на свободное место вышли Огер и Свальд. У брата, единственного из всех родичей, на лице была тревога.

— Я слышал, ты зачем-то потащился к себе в опочивальню, — громыхнул старый Турле. — Посреди пира, на котором должен был сидеть, как хозяин. И тебя вроде бы пытались убить? Только при чем тут этот парень? Я, пока шел, слышал разговоры. Вроде бы он сидел в зале, пока тебя не было…

— Я прошу тебя об услуге, ярл Турле, — резко перебил деда Харальд. — Побудь вместо меня хозяином на пиру. Мне придется отлучиться по срочному делу. Но я хочу, чтобы все вернулись в зал и продолжили пировать. Могу ли я на тебя положиться?

Дед тяжело задышал, насупился.

— Ты всегда можешь положиться в трудный час на своих родичей, Харальд, — ровно заметил Огер, стоявший рядом. — А что сделал этот человек?

Харальд угрюмо пообещал:

— Расскажу, когда выясню… и вернусь к вам.

Ярл Турле крякнул. Тут же развернулся, крикнул:

— Чего столпились? Сигурд, Ульфе, а ну гоните всех наших обратно. Пошли попируем, пока хозяин на своем заднем дворе порядок наведет. На то он и хозяин, чтобы делать свои дела, когда пожелает.

Один из пары псов, все еще державшихся рядом с Харальдом, согласно гавкнул.

Но люди начали возвращаться в главный дом. И Харальд двинулся дальше.

Он довел человека, покорно шедшего рядом, до костерка стражников, горевшего у окончания стены с северной стороны. Буркнул, глянув на воинов, сидевших у огня:

— Пошли отсюда. Подождите пока в сторонке — где-нибудь у домов.

Потом развернул приведенного, ставя перед собой. Посмотрел тому в лицо.

Мужчине было лет сорок. По щеке и нижней челюсти тянулась пара давно заросших шрамов — полученных, скорей всего, еще в молодости. Похоже, ходил когда-то в походы, но потом осел здесь, в окрестностях Йорингарда…

И недавно пришел наниматься к нему в хирд.

— Для начала спрошу две вещи, — негромко сказал Харальд. — Кто дал то, что ты подсунул в мои покои? И за сколько ты согласился?

Мужчина посмотрел в темное небо. Перевел взгляд на близкий берег, возле которого покачивались драккары ярла Турле.

Снова глянул на Харальда. Мрачной обреченности на лице прибавилось.

— Могу начать сразу с пыток, — выдохнул Харальд. — Ты расскажешь мне все, рано или поздно.

— Про тебя, ярл, говорят, что ты человек справедливый, — неожиданно спокойно сказал пленник. — Хоть и непонятный. Я расскажу все, но не потому, что боюсь. Просто не хочу, чтобы думали, что я продался за золото…

Значит, тут цена была повыше, хмуро подумал Харальд.

И ощутил, что все не так, как надо.

— Сын у меня нанялся к Гудрему, пока его хирды были тут, — тяжело сказал мужчина. — Я, когда Йорингард взяли во второй раз, сразу пришел сюда. Среди пленных его не было, а мертвых повидать я не успел. Однако четыре дня назад ко мне явился человек. Сказал, что мой сын сейчас в Веллинхеле. Пока что живой. И если я хочу, чтобы он жил и дальше, нужно сделать кое-что. Дал мне горшок, который велел засунуть в покои ярла. Но так, чтобы он наткнулся на то, что там лежит. Вот и пришлось…

Харальд молчал. Кейлев, стоявший рядом, рассудительно заметил:

— Ты мог прийти к ярлу и все рассказать.

— И чтобы он сделал? — с неожиданной яростью возразил пленник. — У него сына нет, ему не понять.

— Заткнись, — прорычал Свейн. — Ты пришел наниматься в хирд к ярлу, ты дал клятву. Тут у многих семьи. Но предателем стал только ты.

Да, у меня нет сына, спокойно, даже как-то равнодушно подумал Харальд. И похоже, никогда не будет. Ни одна из его женщин так и не понесла.

Он стиснул челюсти.

Все было не так, как надо. Когда Харальд шел сюда, все казалось ему простым и ясным. Предатель найден, оставалось только допросить его. А потом принести в жертву Ермунгарду. Одной стрелой убив сразу двух зайцев — и наказать предателя, и поговорить с отцом…

Но сейчас Харальд смотрел в лицо посланца Гудрема — и осознавал, что не принесет в жертву Мировому Змею еще одного чужого отца. То ли тепло Сванхильд, согревшее его тело, заодно размягчило ему и мозги, то ли еще что…

Это все девчонка, с легким привкусом вины подытожил Харальд. И спросил:

— Ты знаешь того, кто к тебе явился? Как он до тебя добрался?

— Приплыл на лодке с шестью гребцами. Раньше я его не видел. Он сказал, что его послал Гудрем.

Харальд, помолчав, задал вопрос, который, в общем-то, был уже ни к чему:

— Сам-то заглядывал в горшок? Знал, что там?

— Да, ярл, — честно ответил предатель. — Но змеюка лежала как мертвая. Все эти дни не шипела, не шевелилась. Только почему-то не воняла. Я даже начал надеяться, что ничего страшного не случиться. Горшок спрятал в свой сундук… а потом зашвырнул в твою опочивальню. Все были на пиру, и ты тоже. Вот и все.

Харальд, нахмурившись, приказал:

— Свейн, свяжи ему руки его же поясом. И отведи к воинам Гудрема, что сидят у нас под стражей. На обратном пути притащишь сюда торгаша. Кейлев, куда его сунули?

— Да туда же, — ответил старик. — Заперли вместе с пленными. Там и стража, и замок. Самое то…


Когда Харальд наконец отшатнулся от нее, Забава чувствовала только холод. Мысли путались, ребра отвечали вялой болью на каждый вздох.

Потом Харальд потащил ее туда, где гуляли. Толкнул к каким-то мужикам у дверей зала, где по-прежнему пировали. И уже они потащили ее куда-то…

Забаву тряс озноб, голова кружилась. Даже плащ, в который ее закутал снова появившийся Харальд, не согревал.

Потом ее опять вели ко входу в зал, и слишком длинные полы плаща все время подворачивались под ноги. Забава куталась в него, придерживая полы трясущимися руками. Оступалась…

Но ни разу не споткнулась — вели ее, заботливо подхватив под локти.

Изнутри, из зала, доносился лай псов. Затем зазвучал голос Харальда. Следом вышел он сам — и Забава посмотрела на него из-за спин мужиков, среди которых стояла.

Но шагнуть к нему не решилась. Лицо у Харальда было злое, с собой он тащил какого-то человека.

Ее снова куда-то повели, и Забава наконец очутилась в крохотной опочивальне. Горел на полке светильник, было тепло, пахло какими-то травами.

Здоровенный мужик, там, в зале, сунувший ногу в окровавленный сапог перед ней, зачем-то неловко погладил по плечу. Она даже не сообразила вовремя отшатнуться — но он тут же указал ей на кровать. И вышел.

Забава свернулась калачиком на постели. Закуталась в плащ, пытаясь согреться.

Холодная зябкая дрожь медленно отступала. Она уснула, все еще не ощущая ног, превратившихся в ледышки…


Дородный торгаш, приведенный Свейном, смотрел уже не так, как предатель. У этого во взгляде был только ужас.

И Харальд немного воспрял духом. Наконец-то все было так, как надо. Как положено.

— Расскажи мне еще о драконах и взглядах. — Предложил он.

Затем перевел взгляд на костерок, горевший сбоку. Заметил с усмешкой:

— Но если хочешь, можем не торопиться. Посидим у огня, погреемся. Замерз, наверно?


Мейнлих оф Крубе похолодел.

Он верно служил королю Готфриду. Знал не понаслышке, что тому обещано великое будущее — обещано самим богом Воданом. Которого тут, в Нартвегре, называли Тором. И Готфрид получит власть над миром, если заставит этого зверя Харальда обернуться в дракона до конца, а потом подняться в воздух…

Мейнлих оф Крубе верил, что в великом будущем короля Готфрида найдется местечко и для него — и служил своему королю не за страх, а за совесть.

Но сейчас, глядя в лицо Харальда, усмешка которого не затронула глаза, смотревшие прямо, без прищура, и сиявшие холодным бестрепетным серебром — Мейнлих вдруг понял, что будущего может и не быть.

Все еще обойдется, с дрожью подумал он. Выложу дикарю то, что и так знают в далеких краях. Но не тайну короля Готфрида.

— Ваши предки… — сказал Мейнлих, запинаясь. — Пришли сюда, в Нартвегр, из других мест. Оставив там после себя легенду о драконе. Вы ее забыли — но от нее у вас остались головы на драконьих кораблях. О том, что поначалу дракона от человека отличает только сияющий взгляд, вы уже не помните. Как и о том, какими были драконы. Вот и все, что я знаю, великий ярл…


— Врешь, — равнодушно отозвался Харальд. — Ты знаешь гораздо больше.

Торгаш и рабыня, снова мелькнула у него мысль. И опять — торгаш и рабыня.

— Придержи-ка его, Свейн, — приказал он. — Кейлев, одолжи мне кинжал, мой остался в зале.

Он принял протянутый клинок, шагнул к дородному купцу. Тот отшатнулся.

— Клянусь, я больше ничего не знаю.

Но зашедший сзади викинг уже держал торгаша за локти, заворачивая их за спину. Надавил, сближая и не давая двинуться…

Мейнлих завопил. В плечах что-то хрустнуло, по рукам разлилась дикая боль. Подошедший зверь легко полоснул по одежде клинком, распоров на груди дорогое одеяние и задев лезвием кожу.

— Нет. Я скажу и другое. Когда наступает время, дракон взрослеет. Он может… он может обернуться.

А торгаш все болтает о драконах, спокойно подумал Харальд. С другой стороны, это тоже нужно узнать.

— И в кого же я обращусь, Сигридсон? — Он несильно кольнул кончиком кинжала рядом с порезом на груди.

Подумал — да, это не Грюмир. Вот тот упирался долго. И заговорил не сразу. Ну а этот…

С другой стороны, хирдман Гудрема был нартвегом. Воином. А это простой торгаш. Подвесивший меч к поясу для украшения — и так пришедший на пир к воинам.

— У полностью обратившегося дракона… — простонал купец. — Три головы. Одна — человеческая. Две — змеиные.

Харальд замер, переваривая сказанное.

Это то будущее, которое его ждет? Две змеиные головы…

Лицо Свейна, стоявшего за спиной у торгаша, стало вдруг восторженно-азартным.

Пожалуй, и Свейн, и Кейлев достаточно наслушались на сегодня обо мне, решил Харальд. И бросил:

— Хватит сказок. Расскажи-ка лучше о питье, которое ты подсунул мне через рабыню. Не эту, а другую, ту, что была у меня прежде…

Лицо купца дрогнуло, и он понял — попал. Отступил назад, сказал спокойно, не отводя взгляда от торгаша:

— Кейлев, Свейн. Я сейчас прогуляюсь на лодке. И там мы с нашим гостем потолкуем о его тайнах. Кейлев, сбегай на драккар, принеси веревки. Чтобы мой гость Сигридсон не уплыл от меня, пока я буду грести. И найди мне какой-нибудь плащ…

Старик торопливо ушел. Свейн, глянув в сторону, заявил:

— Ярл, Убби идет.

Харальд оглянулся. Его новый хирдман, шагнув из темноты, сгустившейся вокруг костерка, протянул секиру. Вытащил заткнутый за пояс кинжал.

— Твое оружие, ярл. Ты оставил его в зале. Вдруг понадобится.

Харальд кивнул, принимая.

— Ярл, так ты вернешься на пир или нет? — с жадным любопытством спросил Убби. — Я нашим на всякий случай велел, чтобы не слишком наливались элем. И Рагнхильд в женский дом отправил…

— Гуляйте, — приказал Харальд.

Но тут же вспомнил о лодке с шестью гребцами, на которой четыре дня назад прогуливался в этих краях посланец Гудрема. Добавил:

— Но осторожно. Отпразднуем по-настоящему, когда покончим с Гудремом. Свейн, Убби. На вас я оставляю Йорингард. Если ярл Турле спросит, скажите, что я вот-вот вернусь.

Из темноты появился Кейлев, подал ярлу короткий плащ из козлиной шкуры, взятый у кого-то из воинов. Сноровисто и быстро спутал тихо стонущего купца веревками.

Харальд обронил:

— Кейлев… ты знаешь, за что я спрошу с тебя.

Старик понятливо кивнул.

— Не беспокойся, ярл. Там оба моих сына. Я тоже пригляжу.

— И поставь стражу к моей опочивальне, чтобы в нее больше никто не совался, — приказал Харальд. — Псов — в овчарню, к остальным. Я пошел.


На море была легкая зыбь — и лодка, подойдя к устью фьорда, начала переваливаться с волны на волну. Харальд ответил на оклик, долетевший с другой лодки, караулившей вход во фьорд. Отгреб еще дальше в открытое море, уложил весла на днище.

И сказал, шагнув к купцу, лежавшему в промежутке между лавками:

— А теперь поговорим. Как там тебя… Сигридсон? Начинай рассказывать о зелье, которым меня напоила моя рабыня. Какая связь между этим — и твоей историей о драконах. Это ведь я дракон, так?

Торгаш завозился, пытаясь уйти от его руки.

— И не забудь рассказать, при чем тут бог Тор, — посоветовал Харальд, разрезая веревки. — Слышал я тут от одного бога, который приходится мне отцом, что Тор тоже замешан в этом. Помни, купец — ты все равно расскажешь мне все. Боль развязывает языки всем. От тебя зависит лишь одно — сколько она будет длиться.

Он наступил торгашу на одну руку, придавив ее к днищу. Перехватил другую, дернул к себе. Взялся за мизинец.

— Я не буду торопиться. Ну, начали…


Торгаш раскололся быстро, потеряв всего лишь два пальца. Харальд аккуратно надавил на ладонь, останавливая кровь. Подумал, глянув на половинчатую луну, повисшую в небе, на котором разошлись облака — самое время.

И подтащил купца к борту лодки. Уложил его грудью на планширь, прижал спину коленом. Объявил, берясь за здоровую руку:

— Ермунгард. Прими мою жертву.

Лодку сносило все дальше и дальше в открытое море. Над водой стоял вопль, переливался волнами…

Когда крик торгаша начал обрываться, переходя в бульканье, рядом с бортом вдруг всплыла голова. Крупная, с толстой шеей, начинавшейся сразу от ушей.

— Наконец-то, — поскрипел Ермунгард. — Мой сын зовет меня, как должно.

Харальд отщепил еще кусочек плоти, небрежно швырнул в воду. Сказал:

— Значит, наконец-то мы поговорим, как сын с отцом. Это ты прислал подарок? Змею в горшке?

— Это не змея… — проскрежетал отец. — Это часть тебя. Там, в лесу… ты уже начал оборачиваться. Я остановил. Одна голова человечья, две змеиные… Две лишние. Я оторвал.

Харальд замер. Ему вдруг вспомнились рубцы на его спине, идущие крест-накрест.

И след, начинавшийся от того места, где он разодрал на куски Эйлинн. След, обрывавшийся на берегу, над морем. Оставленный одним-единственным человеком…

Точнее — существом.

— Это была хорошая женщина, — одобрительно скрипнул отец. — Та, в лесу. Ты уже не мог, как я… только душил. Пришлось самому. Твоих змей я забрал.

Харальд перевесился через борт, лодка закачалась, опасно накренившись.

— Зачем?

— Сила, — ответил отец. — В них то, что вложил в тебя Один. Сила Одина. Ярость Одина. Много силы. Переродившейся. Убрать значит остановить обращение…

Харальд хрипло выдохнул. Спросил, скривившись:

— И зачем ты прислал мне одну из моих голов?

— Чтобы ты понял, — скрежещущим голосом сказал Ермунгард, — каким станешь. И твоя женщина, она мешает. Ты должен стать, как я. Или мой яд пробудит силу Одина. Ты обернешься — снова, опять. Поднимешься в небо…

— А от змеи, посланной мне, не поднимусь? — выдохнул Харальд.

И сжал челюсти. Перед глазами уже разгоралось красноватое сияние — то ли из-за близости отца, то ли от его слов.

— Твои головы оторваны. Неопасны. В них немного ярости — тебе, чтобы понял, как это будет. Чтобы никто не мешал…

Купец у него под ногой захрипел и забулькал. Харальд равнодушно глянул вниз. Снова посмотрел на Ермунгарда, бросил:

— Значит, я должен убить свою женщину, чтобы тебе никто не мешал…

— Много слов, — укорил его отец. — И много ярости. Все от Одина.

И тут Харальда захлестнуло злобой. Он перевесился через борт еще сильней — лодка накренилась так, что едва не зачерпнула воду.

Отчеканил, не сводя глаз с Мирового Змея:

— Хочу, чтобы ты знал. Если она умрет… тогда я сам найду короля Готфрида. Того, кому Тор дал зелье с твоим ядом. Попрошу у него это пойло. И выпью его.

Он выпрямился, пинком отправил в воду тело купца, ставшее короче на четверть. Рявкнул, задыхаясь от собственной ярости:

— И тогда пусть начнется ваш Рагнарек. Ты слышишь меня? Пусть все закончится. Помни — она стоит между тобой и твоей смертью.

Черная фигура на воде начала молча отодвигаться, не оставляя следа в волнах.

— Рагнарек начнется… — прошипел Харальд, стоя в лодке и не сводя глаз с отца. — Когда моей женщины не станет. Запомни это. Насечку на хвосте сделай, чтобы не забыть.

Он подхватил с днища лодки весла, вбил уключины в гнезда и начал грести.

В Йорингард.


Когда до берега с драккарами осталось не больше двух полетов стрелы, Харальд бросил весла. Потянулся к борту лодки, зачерпнул морской воды, плеснул себе в лицо.

Замер, глядя на Йорингард.

Он стоит на лезвии меча. Немного яда, натекшего с ядовитых клыков Ермунгарда — и его занесет в одну сторону. Проснется ярость Одина, ненавидящего Мирового Змея. И он, Харальд, станет существом с тремя головами. Весь засияет серебром, поднимется в небо, которое отравит…

Но немного крови Мирового Змея, добавленной ему в кровь — и его занесет уже в другую сторону. Дар Одина, живущий в нем, заснет, а сам он станет похож на Ермунгарда.

Как спокойно ему жилось, пока не миновала его тридцать первая зима.

Лицо Харальда перекосилось в кривой усмешке. Похоже, он просто созрел для линьки. Как змея, которой пришло время расставаться со старой шкурой.

Но были же и другие драконы, мелькнула у него вдруг мысль. Иначе не осталось бы легенд о них — и драконьих голов на кораблях нартвегов. Они были, но мир все еще цел…

Прежде, тяжело припомнил Харальд, боги жили дружно. До тех пор, пока Локи не подстроил смерть Бальдра, сына Одина.

До этого все они обитали в Асгарде, как родичи. Даже Ермунгард жил кода-то там. Выходит, те драконы родились и жили до того, как богов разделила месть и ненависть…

А тем, кто родился потом, Ермунгард оторвал лишние головы и превратил в свое подобие.

Он опять плеснул в лицо морской водой. Соль горчила на губах.

Интересно, почему родитель просто не прикончил его, Харальда? Чтобы Рагнарек уж точно не наступил? На отцовскую любовь ему рассчитывать не приходится.

А человека, ходившего много лет в походы, Мировому Змею убить нетрудно. Нагнать шторм посильней — и все.

Если только его смерть, мелькнула у Харальда мысль, не грозит Ермунгарду чем-то еще. Жаль, что сам Змей не расскажет, что такого произойдет, если сын погибнет. Или все-таки расскажет? Особенно, если жертва будет подостойнее…

Скажем, король Готфрид, хозяин торгаша.

Но оставалась еще одна тайна — нет, целых две, поправился Харальд. Зачем Мировой Змей зачал сына, если это грозит ему и всему миру Рагнареком?

И почему при виде девчонки, привезенной из славянских земель, он берет верх и над плотью, доставшейся ему от отца, и над даром Одина?

Харальд посидел еще немного, не касаясь весел. Йорингард был виден отсюда как на ладони. Вдоль стен редкой цепью сверкали огни костров. Крохотными муравьями возле них стояли люди.

Его люди. Покачивались у берега драккары — его драккары.

Я хочу, чтобы этот мир жил, остервенело подумал вдруг Харальд. Хочу, чтобы все то, что его наполняет — победы, смерти врагов, тепло моей женщины — продолжалось. И чтобы время от времени стирать с лица брызги, неважно от чего, от пенной волны или после доброго удара. Чтобы у жизни был вкус мягких губ девчонки.

А еще еды и эля на его пиру — не таком, как сегодня, а настоящем, после окончательной победы. Чтобы слышать приветственные крики и хохот своих людей, видеть их преданные взгляды…

Руки сами нащупали рукояти весел. В первый гребок Харальд вложил столько силы, что ясеневые весла жалобно скрипнули, швырнув лодку вперед.


Ярл Турле выдавил кривую улыбку, когда Харальд наконец вернулся в зал. Спросил, едва внук опустился рядом:

— Что там было? Тебя и впрямь пытались убить?

— Нет, — буркнул Харальд. — Мой отец прислал дар к моему сговору. И поскольку это был первый дар отца за всю мою жизнь, я не сразу разобрался, что к чему. Пришлось сплавать и спросить.

Турле замолчал, нахохлившись.

Харальд торопливо поднял свою чашу. Рявкнул, глядя в зал, напряженно молчавший с того момента, как он появился:

— За моих людей. За тех, кто ходил со мной в походы — и еще не раз пойдет.

По лицам поползли улыбки, чаши поднялись в ответ. Харальд, переждав ответные крики, кивнул Свальду. Указал взглядом на стул Сванхильд.

Брат пересел. И тут же спросил:

— Твоя невеста больше не вернется к столу?

— Нет. — Харальд одно мгновенье размышлял — может, спросить брата о том, что его интересовало, наедине?

Но тут же подумал — Свальд все равно разболтает все отцу, а тот доложит деду. Нет смысла прятаться.

Он выждал немного и негромко спросил:

— Кстати, брат… где ты украл ту, что стала теперь моей невестой?

— Под Ладогой. — Свальд горделиво улыбнулся. — Там сейчас правит Рюрик, это было опасно…

— Да ты герой, — проворчал Харальд. — Помню, девка от тебя еще и сбежала. И сестру с собой увела. И как ты с ней справился, ума не приложу…

Улыбка Свальда приувяла.

— Как я помню, от тебя она тоже сбежала, брат.

— Да, непокорная, — согласился Харальд. — И поскольку я, в отличие от тебя, не герой, пришлось сделать ее своей невестой. Чтобы не бегала больше. А почему ты украл именно этих двоих, Свальд? Самому понравились?

— Они, дурехи, сидели на берегу одни, — объявил брат. — И ушли слишком далеко от городской стены. Я, честно говоря, после побега их обеих чуть в жертву не принес…

Харальд хлебнул еще эля, не чувствуя вкуса. Спросил:

— И что же удержало?

— Да… — Свальд поморщился. — Я хотел обеих в воду побросать, связанными — поскольку они с моего драккара голову драконью своровали, чтобы уплыть. Но едва сказал об этом, как тучи луну закрыли. И нехорошо так на реке стало, тихо слишком. Вот я и решил — не к спеху.

— Больше ничего? — не утерпев, спросил Харальд.

Свальд задумался.

— Да нет, ничего такого. Кстати, когда к тебе плыли, погода отличная стояла. Вет