КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Месяц туманов (антология современной китайской прозы) (fb2)


Настройки текста:



МЕСЯЦ ТУМАНОВ Антология современной китайской прозы

Антология современной китайской прозы

СОДЕРЖАНИЕ:

Те Нин. ВСЕГДА — ЭТО СКОЛЬКО?

Цзя Пинва. СЕСТРИЦА ХЭЙ

Лю Хэн. СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ БОЛТЛИВОГО ЧЖАН ДАМИНЯ

Дэн Игуан. МОЙ ОТЕЦ — ВОЕННЫЙ

Линь Си. МАЛЕНЬКАЯ

Ван Аньи. ИСТОРИЯ ЛЮБВИ В САЛОНЕ ПРИЧЁСОК

Чэнь Чжунши. ДНИ

Чжан Цзе. В ДОЖДЬ

Пэн Цзяньмин. ТОТ ЧЕЛОВЕК, ТЕ ГОРЫ, ТОТ ПЁС

Су Тун. ДВА ПОВАРА

Чи Цзыцзянь. МЕСЯЦ ТУМАНОВ

Юй Хуа. ВЫШЕЛ В ДАЛЬНИЙ ПУТЬ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

А Лай. ПЧЁЛЫ ЛЕТАЮТ И КРУЖАТСЯ

Ши Шуцин. НОЖ В ЧИСТОЙ ВОДЕ


Приветствие по случаю выхода в России Антологии современных китайских повестей и рассказов

Китай и Россия — соседи по воде и суше, наши народы связывает давняя традиционная дружба, литературные связи двух стран можно проследить глубоко в прошлое. От Пушкина до Есенина, Мандельштама и Ахматовой, от Достоевского, Толстого и Чехова до Горького и Солженицына — всё это имена, прекрасно известные китайскому народу.

Знакомство с русской литературой в Китае началось достаточно давно и никогда не прерывалось. С начала XX века в Китае было переведено множество произведений русских писателей, в первую очередь самых известных. В последние годы, по мере дальнейшего развития культурного обмена между нашими странами, постепенно увеличивается количество российских книг, переведённых на китайский язык. Сегодня почти во всех книжных магазинах Китая можно найти книги российских писателей. В китайских театрах по-прежнему ставят пьесы Чехова. Русская литература серьёзно повлияла на целое поколение китайских писателей и читателей и до сих пор пользуется популярностью у широкой аудитории.

В результате совместных усилий литераторов и китаеведов двух стран китайская литература также получила определённое распространение в России. Особенно много отличных произведений было переведено и издано на русском языке после создания нового Китая.[1] Так россияне смогли глубже и полнее понять духовный облик и характерные черты китайского народа, в том числе его любовь к труду и миру.

Один уважаемый мною поэт говорил, что степень цивилизованности нации определяется её близостью к литературе. А для Китая и России литература имеет особое значение.

В 2006 году, объявленном в Китае Годом России, в КНР вышло несколько сборников новейшей российской прозы — драгоценный дар российских писателей и китайских переводчиков читателям. Тем самым мы ощутили живую жизненную силу и высокие художественные достоинства современной русской литературы. Теперь, в Год Китая в России, мы дарим российским читателям три сборника современных китайских повестей и рассказов. В эти три антологии вошло более тридцати произведений, принадлежащих перу самых выдающихся писателей Китая и всесторонне отражающих путь развития современной китайской литературы, особенно после начала воплощения в стране политики реформ и открытости.

Китайские писатели, повести и рассказы которых вы прочтёте в этом сборнике, очень разные. Но в совокупности их острое и смелое понимание действительности, проникновение в глубины человеческих душ, твёрдая вера в светлое будущее, а также мастерское владение китайским языком образуют яркую картину современной китайской литературы. Я надеюсь, что появление этих трёх сборников поможет российским читателям лучше понять перемены в обществе и экономике Китая, почувствовать сложную, многоликую жизнь и настроения китайцев, ощутить содержательное богатство новейшей китайской литературы. Я верю, что эти книги станут новыми мостами в укреплении дружбы между китайским и российским народами, а также будут способствовать достижению новых ослепительных высот в литературном обмене между нашими странами. Пользуясь случаем, позвольте мне выразить искреннюю благодарность российским переводчикам и издателям за душу и усилия, вложенные в подготовку этих книг!


Те Нин

Председатель Союза китайских писателей

29 июня 2007 года

Те Нин ВСЕГДА — ЭТО СКОЛЬКО?

Вам, наверно, приходилось жить в пекинских переулках? Скажем, когда вы были ещё совсем ребёнком? А помните ужасно весёлую, болтливую и немного своенравную девчонку?

Вот мне в детстве довелось жить в таком переулке. И девчонку такую, весёлую, болтливую и своенравную, я помню. Мне часто кажется, что, если бы не существовали такие девчонки, разве можно было бы переулок называть переулком, а Пекин — Пекином?

Мои слова могут вам не понравиться. «Что, что?» — уж точно спросите вы. Ну конечно, нынешний Пекин теперь совсем не тот, что раньше. И девчонка стала не такой сдержанной и невозмутимой, не такой доброй и покладистой. Она уже научилась обниматься, стала бойкой. Обнимается она и по-настоящему, и неискренне, и люди, с которыми она общается, совсем не пекинцы. Куда подевался лёгкий пришепётывающий говорок, который так характерен для жителей пекинских переулков? В те времена девчонки говорили именно с таким пекинским выговором. Волосы у них были чистые, одежда скромная, но не бедная, натура отличалась щедростью, хитрости в них было немного, и каждому казалось, что таких легко обмануть.

Прошло двадцать лет. Каждый раз, когда я бываю в Пекине и вижу где-нибудь молодых девушек, я всегда узнаю детей, когда-то живших в пекинских переулках. Если Пекин представить в виде листка на дереве, то переулки в нём- это прожилки, которые змейками растекаются по листику в разные стороны. Рассматривая их на солнце, можно обнаружить, что прожилки-переулки прозрачны, как хрусталь, потому что эти девчонки струятся по ним, словно живительная влага города-дерева. От них и сам город становится прозрачнее и наливается сочными красками, внушая людям ощущение удивительной теплоты и надёжности. Они, эти девчонки, заставили меня навсегда отдать сердце Пекину.

После того как я покинула Пекин, выросла, обзавелась семьёй и стала работать в городе N, я каждый год, если выпадал случай, приезжала в Пекин. Там я бывала у детских писателей и выбирала у них что-нибудь стоящее для нашего издательства. Приезжала я сюда и для того, чтобы встретиться с близкими мне людьми. Чаще всего я виделась со своей двоюродной сестрой Бай Дасин. Она рассказывала мне о своих делах, спрашивала моего совета, чтобы в конечном счёте сделать всё по-своему. В некоторых вопросах она была просто неисправима, тем не менее это не мешало нам по-прежнему часто встречаться, как-никак я приходилась ей двоюродной сестрой.

А сейчас, в этот июньский вечер, я еду в такси. За окном моросит мелкий дождь. Мы с Бай Дасин договорились встретиться в универмаге «Метрополь» на улице Ванфуцзин. Оттуда недалеко до её «Кэррэн отеля». Бай Дасин, окончив университет, получила распределение в четырёхзвёздочный отель, побыла там на профсоюзной работе, а позднее стала директором отдела сбыта. Однажды я ей заметила: «А ты молодец, не успела появиться в отделе, а уже на руководящей работе». В ответ она вздохнула и сказала: «Да что ты! У нас в управлении все до одного директора. Только начальник управления считается руководящим работником». Я это поняла, но текст на визитной карточке всё же впечатлял: «Директор отдела сбыта „Кэррен отеля“».

Такси, доехав до перекрёстка Дэншикоу, застряло в пробке. Я подумала: выйду-ка я лучше здесь, отсюда до универмага недалеко. Я вышла из машины, дождь усилился. Оказалось, что стою я в начале переулка и у меня под ногами две каменные ступени. Я подняла глаза и увидела развалюху с навесом, покрытым серой черепицей. Под ним когда-то были ворота, теперь их заложили кирпичом и создавалось впечатление, что ворота повернулись к тебе спиной. Я поднялась по ступенькам и встала под козырёк. Дело было не в дожде, просто мне захотелось немного здесь постоять. Касаясь ногами этих ступеней, я более чем когда-либо ясно осознавала, что вернулась в Пекин. Эти осыпавшиеся каменные ступени, обращённые ко мне спиной незнакомые ворота, старый, почти развалившийся навес — всё это позволяло мне узнать Пекин, почувствовать себя в нём уютно и уверенно. «Метрополь», «Династия», «Рамон», «Дунань шичан» — все эти шикарные бутики, отели и современные универмаги не позволяют мне почувствовать, что я именно в Пекине. Но эти две затерянные в переулке каменные ступени вызвали у меня столь отчётливые и ясные воспоминания, столь острые чувства…

В прежние времена, лет двадцать назад, летними вечерами мы с Бай Дасин частенько по просьбе нашей бабушки отправлялись с термосом в лавку в дальнем конце переулка, чтобы купить охлаждённого лимонада. Переулок наш назывался Фумахутун, на ближнем его конце был продуктовый магазин, в котором можно было купить печенье, консервы, масло, соль, сою, уксус, всевозможные продукты, баранину, говядину и свежую рыбу. У входа в магазин, на улице, продавались овощи, которые выкладывались на лоток, сооружённый из жёлтых бамбуковых жердей. Овощи лежали там и ночью, и никто не боялся, что их украдут. А чего бояться? Нужны овощи, спозаранок магазин откроется, и покупай. Для краткости лавку мы называли «Южной», а магазинчик «Северным».

«Южная» на самом деле представляла собой просто небольшую забегаловку. К ней вели высокие ступеньки, их было четыре или пять, и нам казалось, что если для того, чтобы сделать покупку, нужно преодолеть столько ступенек, то купленный товар непременно должен быть особенно ценным. В «Южной» не продавали масло, соль, сою и уксус. Там торговали вином, арахисовыми орешками и свиными щёчками, а летом ещё и мороженым, эскимо и газировкой. В лавке стояли два круглых столика, покрытые плотными, будто накрахмаленными, полиэтиленовыми скатертями. За ними всегда сидели два старичка, которые пили водку, закусывая её орешками или варёной требухой. Знаете, когда требуха ароматнее всего? В то мгновение, когда продавец её только-только выложит из кастрюли на разделочную доску и острым ножом начинает нарезать её на тонкие ломтики. Трение острого ножа о мясо создавало облако необыкновенного аромата, заполнявшего всю лавочку. В это время я стояла у прилавка и полной грудью вдыхала воздух, будучи глубоко уверенной в том, что это самое ароматное мясо на всём белом свете.

Я приходила в себя лишь тогда, когда продавец спрашивал меня, что я хочу купить. «Дайте нам газировки!» — такой была первая фраза у пекинской детворы тех лет.

Говорили не «Я хочу купить то-то», а «Дайте нам…» «Дайте нам газировки!» — «Охлаждённую или простую?» — «Дайте нам охлаждённую, охлаждённую фруктовую!» — твердили мы в один голос с Бай Дасин и передавали продавцу наш термос. К этому времени я уже приходила в себя от аромата требухи и больше всего мечтала о холодной сладкой газировке. Рядом с прилавком, где разделывали требуху, стояла холодильная камера белого цвета, наполненная кусками льда. В тот момент, когда продавец открывал крышку, мы прямиком бежали к ней. Вот здорово! Из неё клубами вырывался холодный воздух и будто маленькими кулачками бил по нашему лицу, что нам ужасно нравилось. Среди кусков белого льда вкривь и вкось торчали бутылки с лимонадом. Продавец заливал лимонад в термос, мы выходили из лавки, спускались по каменным ступенькам и в нетерпении тут же отвинчивали крышку. Обычно первый глоток делала я, хоть я была всего лишь двоюродной сестрой. Вы потом увидите, что Бай Дасин относилась к тем людям, которые привыкли всегда всем уступать, неважно, старшие это или просто твоя двоюродная сестра. Вот поэтому я бесцеремонно делала глоток первой. Совершенно не помню, как этот охлаждённый лимонад попадал мне в рот, обволакивал язык и дальше по пищеводу оказывался в желудке. Я только помню, что от холода у меня стягивало на голове кожу и будто тысячи иголочек вонзались мне в виски. От холода даже глазам становилось больно. Во! Это и есть охлаждённый, прямо со льда.

В те времена существовало такое понятие как «охлаждённый», или «прямо со льда». Теперь же, когда у всех есть холодильники, эти понятия исчезли. Холодильник никогда не может дать пронизывающего до костей холода, который колет будто иголочками. Бай Дасин следом за мной тоже делала большой глоток, и я видела, как её всю передёргивало, а на её полных руках появлялась гусиная кожа. Помню, как она сообщила мне однажды, еле переводя дух, что даже немного намочила в штаны! Я, хохоча, взяла у неё из рук термос и сделала ещё один большой глоток, и снова тысячи иголочек вонзились мне в виски, защипало в глазах и на душе стало хорошо. Я кивнула, и мы не спеша пошли по тихому переулку. Наши шаги вспугнули рыжую кошку на крыше. Это была Нюню из девятого двора, она частенько приходила в гости к нашему коту Сяо Сюну. Мы бежали по переулку, а Нюню следовала за нами по крышам. Эй, Нюню, а ты пила когда-нибудь охлаждённый лимонад? Эх ты! Никогда в жизни он тебе не достанется. Вскоре мы уже вбегали в ворота нашего дома. Вот! Вот что такое прохлада! Вот что такое охлаждённый лимонад.

Бай Дасин никогда не обижалась на то, что по пути домой я выпивала лимонаду больше, чем она. И почему мне не приходило в голову, что ей надо бы уступить? Помню, однажды, чтобы получить разрешение посмотреть документальный кинофильм «Визит принца Сианука в Китай», мы с Бай Дасин должны были сначала вымыть головы. Согрели воду, я решила мыться первой и схватила пакетик яичного шампуня. Это был крем-шампунь, который по форме и цвету напоминал яичный желток, один пакетик с запахом лимона стоил восемь фэней. Я наполнила таз водой и долго мыла и прополаскивала волосы. Когда наступила очередь Бай Дасин, до начала сеанса времени оставалось совсем немного. Бабушка её торопила, я тоже громко возмущалась, будто Бай Дасин совершала преступление. В итоге она так и не успела сполоснуть голову, и мы отправились в кино. Я шла позади и видела, что у неё на затылке на волосах остались яично-жёлтые следы от шампуня. Она не догадывалась об этом, шла и покачивала головой, чтобы волосы побыстрее высохли. Я понимала: в том, что у неё на затылке мыло, виновата я. Прошло двадцать лет, а мне всё кажется, что шампунь так там и остался. Мне очень хотелось рассказать ей об этом и извиниться, но Бай Дасин была таким человеком, который никак не смог бы понять, чего ради из-за такого пустяка нужно извиняться. Она бы только расстроилась от моих извинений. Так что лучше было молчать…

Вот так я стояла в переулке на углу улицы Дэншикоу под старым навесом и вспоминала охлаждённый лимонад и яичный крем-шампунь, пока дождь наконец не перестал. Теперь я могла продолжить свой путь в универмаг «Метрополь».

Я ждала Бай Дасин в кафе на втором этаже. Мне нравится это кафе. Если сесть за столик у окна, тебе кажется, что ты плывёшь в воздухе, отчего в какой-то миг начинаешь испытывать ложное чувство превосходства над всеми. Начинает казаться, что поле зрения постепенно расширяется и ты можешь, приподняв подбородок, видеть при вечернем солнце далёкие сюрреалистические нагромождения, выстроенные из стекла и гранита. А прищурив глаза, можно наблюдать за людским потоком, движущимся где-то у тебя под ногами. Рано или поздно в этом потоке должна показаться и моя двоюродная сестра.

До нашей встречи оставалось ещё порядочно времени, и я могла просто спокойно здесь посидеть. Попив кофе, я успевала ещё пройтись по отделу женской одежды на втором этаже и заглянуть на четвёртый этаж в отдел «Всё для дома». Мне там особенно нравились полотенца разных размеров и расцветок. Разглядывая их, я не могла избавиться от какого-то странного ощущения. Я заказала большую чашку эспрессо. Мне казалось, что из толстой керамической чашки гораздо приятней пить эспрессо, чем капучино. Попивая кофе, я временами поглядывала на проходящий внизу людской поток и вспомнила слова Бай Дасин о том, что она на всё любит смотреть сбоку, например на здание, автомобиль, пару туфель, будильник и, конечно, на людей — мужчин или женщин. Эта её привычка заставляла меня про себя улыбаться, так как этим она самым очевидным образом отличалась от всех остальных. Чем же она всё-таки выделялась на фоне других? А тем, что в ней всегда чувствовалась какая-то внутренняя энергия. И все её влюблённости и романы всегда заканчивались неудачей. С детства она росла тихим ребёнком, совершенно обычной внешности. Характер у неё был сверхпокладистый. Выражаясь словами бабушки Чжао с девятого двора, Бай Дасин была уж очень милой и славной.

I

В начале 70-х годов, когда Бай Дасин было лет семь-восемь, старички в переулке говорили про неё, что она «милая и славная». В те времена таких слов не употребляли, они вызывали определённое подозрение. От этих слов исходил запах гнили и затхлости старинных сундуков и потемневших от копоти потолков. Это были слова, которые нельзя было открыто произносить; слова, которые до сих пор вызывают в моей памяти не слишком приятные ощущения. Они совсем не были похожи на одно слово, которое однажды произвело на меня глубокое впечатление.

Как-то мы отправились в гости к бабушке Чжао. Там я прочитала скупой на слова дневник её внучки — тринадцатилетней ученицы средней школы. Её дневник лежал на чёрном лаковом чайном столике с изогнутыми ножками, будто специально для того, чтобы его читали. В дневнике мне встретилась такая фраза: «Пусть моё происхождение не такое уж известное, но моя революционная воля не может быть сломлена…» Да, меня потрясло слово «сломлена». Я тогда вообще не понимала его значения, но твёрдо решила, что это слово необыкновенное. Как же можно, не имея достаточного образования, использовать такие слова в своём дневнике? Я так дорожила этим непонятным для меня словом, что даже не решалась спросить у взрослых, что оно означает. Я надеялась, что когда-нибудь сама смогу понять его значение. Ну а раз Бай Дасин милая и славная, пусть так и будет.

Бай Дасин и в самом деле отличалась добрым нравом и чувством справедливости. Учась в первом классе, она помогла дойти домой бабушке Чжао, потерявшей сознание в общественном туалете. Во втором классе она взяла на себя обязанность каждый день выливать за бабушкой горшки. Старушка уже не могла самостоятельно ходить в туалет. Наших родителей в то время в Пекине не было, и мы с бабушкой служили друг другу опорой.

Когда Бай Дасин училась в третьем классе, на экранах многих городов Китая шёл корейский фильм «Цветочница». Где бы его ни показывали, публика во время сеанса непременно утирала слёзы. Мы с Бай Дасин тоже плакали. Только я не так сильно, как она. Мужчина, сидевший передо мной, в истерике бился о спинку сиденья, но никто не обращал на него внимания, потому что каждый был занят своими переживаниями. Сидевший слева от меня человек не отрываясь смотрел на экран, слёзы непроизвольно катились у него по щекам, и он их не вытирал. Бай Дасин сидела от меня справа. Она просто задыхалась от плача, и вдруг, совершенно неожиданно, у неё началась отрыжка. Впервые я обнаружила у неё эту дурную привычку именно во время того сеанса. У неё это происходило громко, как у какого-нибудь простого и неотёсанного мужика. В особенности её распирало после поедания редьки, которую я называла «радость на душе». Вот уж когда сестра делала это от души. Просто противно, да ещё дурной запах. Сравнение с неотёсанным мужиком мне казалось обидным, потому что Бай Дасин не была мужиком, и тем более неотёсанным. Однако после демонстрации этого фильма однокашники стали поддразнивать её, обзывая «помещица Бай», и это только потому, что она оказалась однофамилицей злодея-помещика из этого фильма. Иногда мальчишки, завидев её, начинали громко кричать: «Вон идёт помещица Бай, идёт помещица Бай!»

Такая кличка унижала и расстраивала Бай Дасин, заставляя её чувствовать себя изгоем. В переулке часто появлялись люди, одетые в одежду серого цвета. Их называли «элементами четвёртой категории». Они подметали переулки, убирали мусор, чистили выгребные ямы. С тех пор как мы посмотрели фильм «Цветочница», каждый раз, когда Бай Дасин сталкивалась с этими людьми, она специально гордо проходила мимо, будто хотела всем сказать: «Я не помещица Бай, я не такая, как они!» Она постоянно спрашивала меня: «Слушай, кроме фамилии, скажи, чем ещё я похожа на помещицу?»

Бай Дасин никак не была похожа на помещицу, однако никто никогда её не сравнивал и с цветочницей из того же фильма, с той красивой и доброй девушкой. Верю, что этот фильм в своё время заставил многих молодых девушек мечтать стать такими, как цветочница. Это было стремление к доброте, справедливости, красоте. Посмотрев албанский фильм «Умрём, но не сдадимся», я мечтала быть похожей на партизанку Милу, готовую умереть, но не сдаться врагу. Единственным основанием для этого была кофточка в клетку, в которой была героиня во время ареста. У меня была такая же кофточка в сине-белую клетку. Я представляла, что я — Мила, и мечтала, чтобы кто-нибудь из моих однокашников встал и сказал, что я на неё похожа. В те дни я каждый день надевала эту кофточку, обольщая себя пустыми надеждами. Ещё я запомнила одну фразу из этого фильма. Когда нацистский офицер, допрашивая женщину с большой чёрной родинкой возле губы — командира партизанского отряда, подаёт ей стакан воды, она отказывается от него и с холодной усмешкой говорит: «Спасибо, я понимаю, что такое гуманность по-фашистски!» Мне казалось, что эта необычная и гордая фраза стоит многих тысяч слов. Стоя перед зеркалом, я пыталась изобразить её надменную усмешку, а Бай Дасин в этом мне помогала. Я просила налить мне стакан воды, и когда она подносила его к моему лицу, я с сарказмом произносила: «Спасибо, я понимаю, что такое гуманность по-фашистски».

Бай Дасин смеялась и приговаривала: «Как похоже!» Ей нравилось моё выступление, и она нисколечко не сердилась на меня за то, что незаметно для себя становилась «фашистом», хотя в то время за ней ещё сохранялась кличка «помещица Бай». Она подчинялась мне даже тогда, когда я её превращала в «фашиста». «Фашист» и «помещица Бай» не так уж сильно отличались друг от друга, однако Бай Дасин не обижалась на меня. Я часто про себя думала: из-за того, что мальчишки постоянно называли её «помещицей», она со временем давно уже стала себя чувствовать помещицей. Разве помещик не должен слушаться народа? Таким «народом» у Бай Дасин была я. К тому же я была симпатичней неё. И не такая тупая. Бабушка часто ругала её за то, что она недостаточно сообразительна. Или не умеет как следует почистить чеснок, сок от него попадает ей под ногти, отчего она начинает хныкать, или держит в руках мухобойку, а ни одной мухи убить не может, и ещё теряет деньги и талоны на растительное масло. В те времена масло продавалось по талонам, в месяц на человека полагалось всего лишь двести пятьдесят граммов масла. Если потеряешь талон, то покупать масло приходилось по договорной цене, а это в два раза дороже. Как-то Бай Дасин отправилась в «Южную» лавку купить арахисовое масло. Не успела она ещё войти в магазин, а деньги и талон уже потеряла. Бабушка ругала её, приговаривая: «Раз уж ты растяпа, то нужно быть внимательней, а ты, наоборот, рассеянная — хуже некуда».

Как мне казалось, рассеянность и концентрация внимания — вещи одного порядка. Почему Бай Дасин могла потерять деньги или талоны на масло? Потому что в девятом дворе у бабушки Чжао в один прекрасный день появился некий молодой человек. В тот момент всё внимание Бай Дасин сконцентрировалось именно на нём, вот она и стала рассеянной. Этот молодой человек приходился бабушке Чжао племянником, он приехал из другой провинции, где танцевал в ансамбле песни и пляски. В балете «Си-эр» он танцевал главную партию Да Чуня. У молодого человека на шее выросла маленькая шишка, и он приехал в Пекин на операцию, вот и поселился у своей бабушки. Такого красавца в этом переулке никто никогда не видел. Лет двадцати, вьющиеся волосы, густые чёрные брови, большие глаза, пухлые губы, стройный, но не худой. Он носил обычную военную форму без петлиц и фуражку без кокарды. Так одеваться имели право только участники «коллективов образцовой оперы». Он не застёгивал верхнюю пуговицу, отчего у воротничка виднелась белоснежная рубашка, что создавало впечатление лёгкой небрежности, и это притягивало.

Женщины от него просто были без ума, но встречались с ним чаще всего такие девчонки, как мы, целыми днями носившиеся по двору у бабушки Чжао. У Да Чуня хватало терпения с нами возиться, он учил нас танцевать. Мы репетировали эпизод, когда Да Чунь вызволяет Си-эр из пещеры. Он поставил посреди двора квадратный стол, а рядом невысокую скамью и совсем низенькую табуретку. Так в пещере образовались три ступеньки. Кульминацией служила сцена, когда Да Чунь, взяв за руку Си-эр, выводит её по ступенькам из пещеры. Си-эр видит солнечный свет, и от радости они вдвоём застывают в изящной позе. Эта трогательная сцена была пределом наших мечтаний. Девчонки в переулке умирали от желания хотя бы раз оказаться в роли Си-эр. Солнечный свет у входа в пещеру был для нас не важен. Главное, чтобы можно было встретить солнечные лучи, взявшись за руки с кудрявым Да Чунем. Мы с нетерпением сидели на низеньких скамеечках в ожидании, когда очередь дойдёт до нас, в душе ревнуя друг к другу и в то же время подбадривая. Что же до Да Чуня, то он вёл себя одинаково со всеми и предложил каждой из нас по меньшей мере раз побывать в роли Си-эр. И только Бай Дасин, только она отказалась с ним танцевать, несмотря на то что в девятый двор она приходила чаще других.

Чтобы каждый день после ужина как можно быстрее отправиться туда, Бай Дасин несколько раз чуть не повздорила со своей бабушкой. Всё из-за того, что именно в это время бабушка обычно справляла большую нужду. Бай Дасин могла уйти только после того, как вынесет горшок. А в это время декорации к «Си-эр» уже были поставлены. Какие мучительные минуты! Бабушка справлялась со своими делами поразительно медленно. Сидя на горшке, она обычно покуривала сигарету, а иногда, надев очки, читала шикарное издание «Цитат Мао Цзэдуна». Она казалась такой жестокой, совершенно не считалась с душевным состоянием Бай Дасин. Стоя рядышком, я радовалась тому, что выливать горшок выпадало не мне. С другой стороны, я сочувствовала своей двоюродной сестре. «Ну я пошла», — каждый раз, когда я говорила эти слова, Бай Дасин начинала сквозь занавеску в дверях тихо умолять бабушку: «Ну, ты уже всё? А быстрее не можешь?» Её мольбы непременно вызывали обратную реакцию именно потому, что она — Бай Дасин, а Бай Дасин должна быть добросердечной и справедливой. Бабушка за занавеской ворчала и удивлялась: «Что это сегодня произошло с ребёнком? Разве так разговаривают со взрослыми? Что за эгоистка выросла, даже нужду не даёт справить как следует…»

Бай Дасин оставалось лишь тихо сидеть в другой комнате и ждать, а бабушка, словно испытывая её терпение, могла раза в два увеличить время своего «восседания». Я к тому времени давно уже успевала прошмыгнуть в девятый двор. Обуреваемая угрызениями совести, я понимала, что поступаю несправедливо, и хотела, чтобы Бай Дасин прибежала пораньше. Она придёт и, как всегда, незаметно займёт место в уголочке, теша себя надеждой, что Да Чунь всё же её заметит. Только я одна знала, какой страстной была эта мечта.

Однажды она мне сказала, что дядя Чжао не прописан в Пекине и после операции, наверно, уедет. Я сказала: «Ну да, очень жаль». Она уставилась в одну точку, глядя на меня, и казалось, вообще никого не замечает. Я похлопала её по руке и спросила: «Эй! Что с тобой?» Руки её были холодные как лёд, и это заставило меня вспомнить охлаждённый лимонад. Казалось, что её руки только что выловили из морозильной камеры. Ей тогда было всего десять лет. И такая температура никак не вязалась с её возрастом. И в этот момент меня осенило. Это не могло быть состоянием аффекта, это было неизъяснимое страстное желание чего-то. Я смотрела на сидевшую в углу Бай Дасин и мне так захотелось, чтобы Да Чунь обратил внимание на мою сестру. Я сказала громко: «Дядя Чжао, Бай Дасин ещё не играла Си-эр, надо, чтобы она тоже сыграла разок!» Дядя Чжао — этот Да Чунь с вьющимися волосами — подошёл к Бай Дасин. Его взгляд был таким дружелюбным, таким открытым. Он протянул ей руку, приглашая пойти с ним. Однако она стала отказываться и тихо бормотать: «Нет, я не смогу, я не умею, я не буду, у меня не получится…» Эта всегда покладистая девочка вдруг проявила удивительную несговорчивость. Она мотала головой, кусала губы, прятала руки за спину. Я не ожидала, что она может не согласиться. Я не понимала, что с ней случилось, почему она отказывалась от того, о чём давно мечтала. Я как никто знала её мечту, потому что прикасалась к её ледяным рукам.

Я подумала, что она стесняется, и стала громко её убеждать: «Ты сможешь, сможешь». Несколько девчонок присоединились ко мне. Мы чуть ли не все вместе стали подбадривать эту трусиху. Да Чунь по-прежнему протягивал ей руку, а она, вся съёжившись, даже стала немного сердиться и громко отказываться, отступая назад. На лбу у неё выступила испарина, а лицо выражало полную беспомощность и упрямство. Она откинулась назад, закрылась руками, пытаясь этим показать, что хоть убей, решительно не повинуется. В это время Да Чунь протянул ей вторую руку, показывая всем видом, что хочет поднять её со скамейки и повести к сцене. Мы все заметили этот жест дяди Чжао, он был таким приветливым. Эх, Бай Дасин, ты ведь ещё не настолько глупа, чтобы отказаться. Бай Дасин вдруг перестала громко спорить, потому что уже ничего не могла выговорить. Она упала на пол и потеряла сознание. У неё случился шок.

Спустя много лет она призналась мне, что тогда в свои десять лет упала в обморок, потому что впервые в жизни влюбилась. Она тогда ненавидела себя, но ничего с собой поделать не могла. Даже теперь тридцатилетняя Бай Дасин продолжает утверждать, что тот дядя Чжао был самым красивым китайским мужчиной, которого она когда-либо встречала. Я не согласилась с мнением Бай Дасин, так как мне никогда не нравились мужчины с европейским разрезом глаз. Но я не стала возражать, а лишь вздохнула по поводу её крайне бестолковой и страстной «первой любви». Ведь дядя Чжао, которого мы никогда больше не видели, так и не узнает, почему в тот год в переулке Фумахутун десятилетняя девочка Бай Дасин упала в обморок. Он также никогда не поверит, что десятилетняя девочка на самом деле может потерять сознание из-за любимого ею красавца-мужчины. Молодые люди его возраста не способны проникнуть в переживания десятилетних девочек, в их глазах они всего лишь стайка ребятишек. Они могут обнять их, как детей, но они никогда не узнают, какую бурю чувств могут вызвать у этих девочек протянутые к ним руки.

Сам того не желая, дядя Чжао ранил сердца многих девчонок из нашего переулка. После того что произошло у него с девчонкой по имени Сяо Лю из третьего двора, что в районе перекрёстка Сидань, выходившие с ним на сцену и исполнявшие роль Си-эр девчонки поняли, что на самом деле он особого внимания на них и не обращал. Его влекло к известной во всей округе Сяо Лю. Почему десятилетняя девочка могла потерять сознание из-за взрослого мужчины, а Сяо Лю с Сиданя, которая ни разу толком и не взглянула на Да Чуня, смогла свести его с ума?

II

Сяо Лю в то время было лет семнадцать-девятнадцать. Она вместе с семьёй перебралась в переулок Фумахутун лишь несколько лет назад. Семейство занимало пять комнат в северном флигеле в третьем дворе. Прежние хозяева этого флигеля — господин Цзянь и его жена — давно уже в принудительном порядке перебрались здесь же в привратницкую. Не стоило господину Цзяню до Освобождения держать частную аптеку. Его причислили к мелкобуржуазным элементам, а отец Сяо Лю работал плотником в строительной фирме, поэтому имел намного больше прав на эти комнаты.

Родители Сяо Лю были небольшого роста и выглядели весьма невзрачно, но зато каких детей они нарожали! Их было восемь: четверо мальчиков и четыре девочки. Парни выросли рослыми, крепкими, а девицы стройными и красивыми. Люди они были малограмотными и бедными. Когда въехали в третий двор, у них даже кровати не было, спали прямо на полу. Питались они плохо, ели грубую пищу. Тем не менее, несмотря на это в этой семье выросла такая девица, как Сяо Лю. Среди её сестёр у неё были не самые правильные черты лица, однако фигурой она, что называется, вышла, и это привлекало внимание многих мужчин. Её смуглая кожа была гладкой и нежной, а от распущенных волос веяло тёплым ароматом свежих опилок. Её слегка влажные большие глаза всегда были чуть прищурены, словно она всматривалась во что-то. Казалось, что она намеренно прикрывает свои чёрные глаза длиннющими ресницами. Пренебрегая правилом порядочных девушек туго заплетать свои косы, она всегда их заплетала свободно, так, чтобы у висков небрежно выбивалась прядь волос. Так она казалось смелой и отчаянной, несколько небрежной и загадочной, будто только что оторвала голову от подушки, проведя бурную ночь с мужчиной. На самом деле вполне возможно, что она только что закончила мыть котёл, в котором варили капустную похлёбку, или только что съела золотистую пампушку из грубого теста с салатной горчицей.

Когда наступали сумерки, она, съев пампушку и вымыв котёл, частенько стояла в проёме ворот, прислонившись к косяку, или отправлялась через весь переулок в общественный туалет. Когда она шла по улице, все достоинства её обольстительной фигуры бросались в глаза. В то время все ходили в широких штанах. Уж не знаю, что сделала Сяо Лю со своими штанами, что они так плотно облегали её упругий зад. Странное сочетание её расслабленной походки и стройной фигуры придавало ей при ходьбе особое очарование.

Она часто носила шлёпанцы на босу ногу. Ногти на ногах были покрашены соком бальзамина в ядовитожелтый цвет. Кто в те времена в переулке, да и во всём Пекине, осмелился бы красить ногти на ногах? Только Сяо Лю с перекрёстка Сидань. Она так и ходила, ни на кого не обращая внимания, потому что не собиралась водиться ни с кем из нашего переулка. У Сяо Лю не было подруг, но ей было всё равно, потому что у неё было полно кавалеров.

Она входила в одну компашку, которая называла себя «Сиданьской колонной». Прозвище «Сяо Лю с перекрёстка Сидань» она получила после того, как вошла в эту компанию. Вообще-то, согласно китайской традиции, её следовало бы просто называть Шестая, так как среди своих братьев и сестёр она по возрасту была шестой. В компашку эту входили с десяток нигде не учившихся (да и негде было учиться) и нигде не работавших парней, все из хороших семей. Они ничего не боясь, шныряли в районе Сиданя по переулкам и крали военные фуражки и звонки от велосипедов. Относили их в комиссионку, а на полученные деньги покупали сигареты и выпивку. В те годы военная фуражка и модный велосипедный звонок особой конструкции были мечтой многих молодых людей. Военная фуражка из шерстяной ткани, была всё равно что шикарное пальто из овечьей шерсти сейчас. Если у тебя на велосипеде красовался такой звонок, то это было то же самое, что нынче иметь в кармане миниатюрный мобильный телефон. Сяо Лю в грабежах не участвовала. Говорят, в этой компании она была единственной девицей. Её развлечением было переспать со всеми парнями из этой компашки. Делала она это без всякого расчёта, просто так, ради собственного удовольствия, потому что она им нравилась. Ей больше всего хотелось нравиться мужчинам и чтобы они из-за неё били друг другу физиономии.

Такое беспутное поведение дочери, конечно же, не проходило мимо внимания домашних. Отец-плотник связывал свою дочь и заставлял её стоять во дворе на коленях на стиральной доске. Поведение Сяо Лю, казалось бы, должно было заставить её братьев и сестёр провалиться со стыда, но нет. Отношения у них были на удивление хорошими. Когда её ставили на колени, сёстры и братья наперебой просили отца простить Сяо Лю. Наказание длилось долго, иногда от полудня до глубокой ночи. Каждый раз отец снимал с неё верхнюю одежду, оставляя лишь майку да трусы. Все просьбы о снисхождении со стороны братьев и сестёр оставались без внимания. Они тяжело переживали, когда видели, как их сестра стоит на коленях на стиральной доске, голодная и замёрзшая. Кончилось всё это тем, что однажды её друзья, ребята из этой компашки, узнав, что она наказана, той же ночью устроили в третьем дворе «грабёж». Они перелезли через стену, развязали Сяо Лю, завернули её в ковёр в бело-красную клетку и вынесли со двора. После этого они сели на свои крутые велосипеды марки «Феникс-18», нажали на педали и, гремя велосипедными звонками, устроили в переулке настоящую «демонстрацию протеста». Затем всей толпой вместе с Сяо Лю они пронеслись по переулку и скрылись.

Той ночью я и Бай Дасин слышали пронзительную трель звонков. Бабушка тоже слышала, заметив сквозь сон, что наверняка в семье Сяо Лю что-то случилось. На следующий день по переулку поползли слухи, что Сяо Лю «похитили». Такая новость взбудоражила меня и Бай Дасин. Мы стали вертеться около третьего двора, пытаясь хоть что-то разузнать. Потом стали говорить, что об издевательствах над Сяо Лю компашка узнала от одного из её старших братьев. Сама она никогда своим дружкам о своих наказаниях не рассказывала. Кто мог видеть, что её, закатав в красно-белый ковёр, умыкнули со двора, кто мог посреди ночи разглядеть, что ковёр в клетку? Эта интрига нас не волновала. Неизгладимое впечатление на нас оказало то, что несколько мужчин, действуя дружно, освободили стоявшую на коленях любимую ими женщину. И способ, которым они действовали, многих потряс. Сяо Лю приобрела ореол загадочности и необыкновенности. Спустя несколько дней она как ни в чём не бывало вернулась домой и ближе к вечеру стала снова появляться в проёме ворот. В руке она держала вязальный крючок, в кармане лежал моток белых ниток, и она, ловко орудуя кистью руки, сосредоточенно вязала воротничок. Вполне возможно, что именно тогда племянник бабушки Чжао, тот самый Да Чунь с вьющимися волосами, и увидел её, а Сяо Лю с переулка Сидань именно в этот момент взглянула на него своими прикрытыми ресницами чёрными глазами.

Самой судьбой было определено, что именно этот мужчина и эта женщина должны были познакомиться, и ничто не могло этому помешать. Я слышала, как бабушка Чжао говорила моей бабушке, что операцию Да Чуню, ставшему для дворовых девчонок просто наваждением, давно уже сделали. С его работы несколько раз уже приходили письма, в которых торопили его вернуться, только он на это не обращал никакого внимания. Несмотря на увещевания бабушки Чжао, он просил Сяо Лю выйти за него замуж и уехать с ним из Пекина. Сяо Лю жеманно смеялась, пропуская всё мимо своих ушей, и лишь урывками встречалась с ним. Позднее дружки из компашки схватили их обоих на заднем дворе у бабушки Чжао. И снова это было ночью, и снова они перелезли через стену и закатали голую Сяо Лю в ковёр, а Да Чуня избили и, угрожая стилетом, выгнали его из Пекина. В переулке стали говорить, что этот набег организовала сама Сяо Лю. Стоило её сердечку забиться, как мужчины сразу же на это реагировали. Как же ей нравилось, чтобы мужчины перед ней оказывались в смешном положении. Если всё это было правдой, то Сяо Лю с перекрёстка Сидань поступила, в общем-то, непорядочно. Красота и коварство разбили сердце Да Чуня.

Бабушка Чжао, рыдая, говорила моей бабушке, что всё это большой грех, и откуда на нас свалилась такая напасть с этой обольстительницей. Обе старушки лили слёзы и наказывали нам не ходить играть в третий двор и разговаривать с кем-либо из семейства Сяо Лю. Они боялись, что мы научимся дурному и станем такими же, как она.

Именно тогда я покинула Пекин и вернулась в город N к своим родителям. К тому времени они только-только закончили свой «курс перевоспитания» в так называемой «школе седьмого мая», расположенной далеко в горах. Первое, что они сделали, вернувшись домой, — перевезли меня от бабушки к себе, чтобы я могла продолжать ходить в школу. Они любили меня, но только моё сердце осталось в пекинском переулке Фумахутун. Я знала, что живущие там взрослые не будут вспоминать ребёнка, не имевшего к ним никакого отношения, но я постоянно думала о них: о Да Чуне с вьющимися волосами, о Сяо Лю с перекрёстка Сидань, о бабушке Чжао и даже о её кошке Нюню. Я когда-то представляла себе, что если бы смогла превратиться в Нюню, то днями и ночами была бы вместе с Да Чунем и смогла бы тогда видеть всё, что происходит между ним и Сяо Лю. Я слышала, что, когда парни из компашки отправились к бабушке Чжао, чтобы схватить Да Чуня и Сяо Лю, кошка Нюню сидела на крыше и громко орала. Кто её знает, звала ли она на помощь или просто злорадствовала? Что же я хотела увидеть, превратившись в кошку? В том возрасте я ещё не знала, что делают наедине мужчина и женщина. Это не была зависть, скорее, необъяснимое ощущение грусти и печали. Так как я не «влюблялась» в племянника бабушки Чжао, то и не испытывала отвращения к Сяо Лю, которую бабушка Чжао обозвала обольстительницей. Мне нравились этот мужчина и эта женщина, в особенности Сяо Лю. Я не верила тому, что в ту ночь она имела желание опозорить Да Чуня, а если бы это было и так, что ж тут такого? В душе мне хотелось выгородить её, и тогда я сама казалась себе подленькой. Эта женщина с отвратительным жёлтым педикюром всколыхнула в моей бесконечно мрачной душе чувство свободы и раскрыла моё тайное греховное желание стать такой же. Когда я спустя десять с лишним лет смотрела фильм «Клеопатра» с Элизабет Тейлор, и в частности, то место, где колдун велит людям завернуть её, полуобнажённую, в персидский ковёр и отнести к императору, я тотчас же вспомнила Сяо Лю из переулка Фумахутун, эту необыкновенную красавицу.

Долгое время я не говорила своей двоюродной сестре о том, что я думала о Сяо Лю. Я считала это запретной темой: ведь в тот год Сяо Лю с перекрёстка Сидань «увела» у Бай Дасин человека, из-за которого она упала в обморок. Опять-таки, к началу 80-х годов пять комнат в северном флигеле, что в третьем дворе, вернулись к господину Цзяню, жившему в привратницкой, а семья Сяо Лю съехала. Зачем же было напоминать сестре о прошлом? Но вот однажды, где-то года два назад, в районе Саньлитунь мы с Бай Дасин встретили Сяо Лю. Это произошло в баре «Дубовая бочка». Она пришла туда не развлекаться, она была его владелицей.

Это было небольшое заведение, которое изо всех сил старалось во всём подражать европейскому стилю. В воздухе витал смешанный запах баранины, табака, корицы, карри и других специй, не характерный для китайских ресторанов. На первый взгляд, дела у Сяо Лю шли неплохо. В полутёмном помещении горели свечи, было немало посетителей, в основном иностранцев. На стенах висели шкуры, лук, стрелы. Перед стойкой две певицы латиноамериканского вида пели под гитару «Поцелуй меня, Джимми». Вот здесь мы и встретили Сяо Лю. И хотя мы не виделись более двадцати лет, при тусклом свете свечей я сразу же узнала её.

Я никогда не придавала значения всяким разговорам о том, что спустя годы люди перестают узнавать друг друга и что это приводит к различным курьёзам. Как такое может быть? У меня, во всяком случае, такого не произошло. Сяо Лю было, вероятно, лет сорок. К ней совершенно не подходило выражение «увядшая красота». Она была одета в длинную чёрную юбку, в ушах бриллиантовые серьги в виде цветка подсолнуха; она пополнела, но не выглядела толстой. Сяо Лю сохранила свою красоту, в которой была уверена; она шла в нашем направлении, и походка её была точно такой же, как в переулке Фумахутун, — такой же беззаботной и ленивой. В её поведении появилась уверенность, свойственная человеку, много повидавшему на своём веку. По её виду можно было определить, что живёт она хорошо, вполне довольна собой, хотя и выглядит несколько вульгарно. Я сказала Бай Дасин: «Ой, смотри! Сяо Лю!»

В этот момент Сяо Лю также узнала нас. Она подошла к нам и, вспоминая, сказала, что мы раньше вроде бы были соседями. Смеясь, она велела официанту принести нам две порции коктейля «Карнавальная ночь». В её смехе была особая трогательность с привкусом ностальгии, этот смех не вызывал раздражения, так как был совершенно искренним. Мы смеялись вместе с ней, и в нашем смехе не было дурного умысла. Мы были удивлены, что она вспомнила двух ребятишек из того переулка. Вот только мы не знали, о чём с ней говорить, поэтому вежливо и чистосердечно расхваливали её заведение, а ей было приятно слышать наши слова. Помахав на прощание рукой, она подозвала к себе крепкого молодого парня и представила его нам в качестве своего мужа.

Тот вечер в баре «Дубовая бочка» мы с Бай Дасин провели очень славно. Сяо Лю с перекрёстка Сидань и её муж, который был по меньшей мере лет на десять младше неё, заставили нас долго охать и вздыхать. Мы восхищались этой несгибаемой женщиной, которая так и осталась для нас загадкой. В тот вечер Бай Дасин мне сказала, что никогда не испытывала к Сяо Лю неприязни. Она призналась, что с детских лет просто благоговела перед ней. Тогда она мечтала стать такой же женщиной, как Сяо Лю, гордой, привлекательной, и чтобы вокруг неё вертелись мужчины и она могла дружить с кем хочет. Она часто стояла перед зеркалом, плела косички так же свободно, как это делала Сяо Лю, высвобождая при этом у висков несколько прядей волос. Затем она стояла некоторое время в дверях, прислонившись к косяку, томно опустив веки, после чего вертлявой походкой делала по комнате несколько кругов. Глядя на себя в зеркало, она находилась то в крайнем возбуждении, то воровато озиралась, то чувствовала себя самоуверенно, то впадала в уныние. Как ей хотелось вот так взять и выбежать со двора и пройтись по улице. Конечно, она никогда так не делала и никто, включая меня, не видел, как она гримасничала перед зеркалом.

В тот вечер я шла и смотрела на идущую рядом со мной и казавшуюся уверенной в себе Бай Дасин. Я смотрела на неё сбоку и думала про себя, что ведь я совсем не знаю этого человека.

III

Когда моя двоюродная сестра стала взрослой, её наивное целомудрие и порядочность частенько заставляли меня чувствовать, что она представляет собой редкое исключение среди современных нравов и обычаев. В средней школе и в университете она всегда считалась хорошей ученицей. На третьем курсе она даже была агитпропом в студсовете. Она хотела помогать людям, активно участвовать в общественной жизни, не считаясь с тем, что множество всяких мелких мероприятий мешали ей учиться. Я подозревала, что, может быть, сама по себе учёба не доставляла ей особого удовольствия. Бай Дасин училась на факультете психологии и иногда могла сбежать с занятий в общежитие, чтобы поспать. Правда, это не помешало ей успешно окончить университет, после чего она и оказалась в четырёхзвёздочном «Кэррэн отеле». Там нужно было уметь привлекать постояльцев, так как постоянной клиентуры от турфирм и частных лиц было недостаточно. Её объектами были различные предприятия, а также представительства иностранных фирм в Пекине. Она постоянно ходила по кабинетам этих учреждений и предлагала номера во вверенном ей отеле. Служащие отеля такую форму работы называли «обстреливанием зданий». На слух звучало несколько жутковато, немного похоже на стрельбу из пулемёта, а это уже вам не шуточки.

Я так и не могла понять, каким «основным капиталом» пользовалась Бай Дасин, «обстреливая здания». Ведь у неё не было никаких преимуществ, которыми можно было бы воспользоваться. Красотой она не блистала; её короткие и жёсткие волосы нельзя было уложить в привлекательную причёску. Она любила носить мужские рубашки. Рост у неё был нормальный, но талия практически отсутствовала, а ноги были коротковаты. Несколько полноватый зад слегка свисал, отчего при ходьбе она казалась немного неуклюжей. Однако её успехи в «обстреле» поражали. Каким же это образом, Бай Дасин? Благодаря невероятной страстности, с которой она общалась с людьми?

Однажды я на себе испытала эту её страстность. Она тогда училась на втором курсе и приехала в наш город, чтобы участвовать в учениях закрытого типа, которые организовала Военно-командная академия. После учений я позвонила ей и предложила не торопиться обратно в Пекин, а пожить пару дней у нас. Я тогда только вышла замуж, была очень счастлива, и мне хотелось, чтобы Бай Дасин поглядела, как я живу, и познакомилась с моим мужем Ван Юном, о котором я уже все уши ей прожужжала.

Она с радостью согласилась. Мы встретили её и пригласили в дом, наготовили для неё всякой вкуснятины. Вспомнив, что мы в детстве бегали в «Южную» лавку за охлаждённым лимонадом, я специально купила немного требухи, которую мы в детстве ужасно любили. Мои родители — дядюшка и тётка Бай Дасин — также подоспели к обеду. Все отметили, что Бай Дасин во время учений загорела и посвежела. Далее предметом разговора стал рассказ Бай Дасин о её участии в боевых учениях. Вне всякого сомнения, она бесконечно влюбилась в эти учения. Она подробно рассказывала, чем занималась каждый день, начиная с подъёма и заканчивая отбоем. Как нужно завязывать вещмешок, как надевать маскхалат, что продают в буфете и какой хороший у них командир взвода. Он с ними строг, но никто на него не обижается. Сам он из провинции Шаньдун, говорит с местным акцентом, но нисколечко не провинциален. Знали бы вы, какая у него добрая душа. Не думайте, что он умеет только командовать «смирно», «вольно», «напра-во», передвигаться ползком да стрелять из винтовки. Этот командир умеет играть на скрипке и может даже сыграть отрывок из музыкальной драмы «Лян Шаньбо и Чжу Интай». Да, а ещё командир…

Пока мы сидели за столом, она предавалась сладким воспоминаниям о военных учениях. Она не видела, что стоит на столе, не заметила специально купленную для неё требуху, не обращала внимания на дядю и тётю, на мужа своей сестры. Она не видела, как нам уютно и радостно в новой семье. Кроме военных учений, командира взвода, инструктора, её ничто не волновало. В данный момент ей было неважно, где она и с кем. Если бы её сейчас вообще выставили на улицу, она бы не расстроилась, лишь бы ей позволили рассказывать о своих учениях. Вечером, когда Бай Дасин отправилась в ванную, я отнесла ей зелёное полотенце. А она заперлась там и стала громко рыдать. Стоя за дверью, я спрашивала, что случилось, но она не отвечала. Через некоторое время она вышла с опухшим лицом, вся заплаканная, и сказала: «Послушай, я теперь совершенно не могу видеть зелёный цвет. Он заставляет меня вспоминать воинскую часть, нашу Народно-освободительную армию». С этими словами она уткнула лицо в полотенце и зарыдала снова, будто полотенце — это военная форма их командира взвода.

Такая необузданная тоска по нескольким военным, откровенно говоря, раздражала. Мне не хотелось больше слушать её истории, и к тому же я боялась, что мой муж разочаруется в моей двоюродной сестре. На следующий день после завтрака я предложила ей пройтись, чтобы она хоть имела представление, как выглядит наш город. Она согласилась. Мы пошли, но она тут же спросила, нет ли поблизости почтового отделения. Сказала, что вчера ночью написала несколько писем командиру и ещё кому-то и хочет сначала сходить на почту и отправить письма. Прощаясь, она обещала написать им, как вернётся, а слово нужно держать. Я заметила, что она ведь ещё не вернулась в Пекин, на что было сказано, что местное письмо они получат быстрее. Вот вам логика Бай Дасин. К счастью, вскоре в переулке Фумахутун многое изменилось, в противном случае неизвестно, сколько бы длилась её тоска по родной армии.

Сначала скончалась наша бабушка. Она уже три года лежала парализованная. Бабушка всегда жила вместе с моими дядюшкой и тёткой. Когда их в начале 80-х годов перевели в Пекин, бабушка и Бай Дасин стали жить вместе. Старуха любила устраивать моей сестре нагоняи и учить её жизни. Когда её хватил паралич, её главным развлечением стало устраивать Бай Дасин разнос. Все двадцать лет, с детства я слышала, как она называла Бай Дасин тупой и никчёмной. И это часто происходило тогда, когда моя сестра, как служанка, поднимала её с кровати и сажала на горшок. Младший брат Бай Дасин — Дамин — ни разу не предложил ей свою помощь, тем не менее бабушка была от него без ума. Деньги, которые родственники посылали ей на расходы, она целиком отдавала Бай Дамину. Стоило ему присесть к бабушке на кровать, как она тотчас же доставала из-под подушки деньги. Однажды я сказала Бай Дасин, что самая большая беда бабушки — это слепая любовь к Бай Дамину. Он привык чувствовать себя этаким барином. Если уж так, то ты тогда барыня. Бай Дасин мне тут же ответила, что ей хочется, чтобы бабушка баловала брата, потому что в детстве он часто болел. Бедный Бай Дамин! Глаза её снова покраснели. Она сказала: «Подумай только, вскоре после своего рождения он заболел коклюшем. Когда ему было два года, он чуть не подавился семечком от вяза. В три года ему сделали операцию по поводу пахово-мошоночной грыжи. Осенью того года, когда ему исполнилось пять, он упал в высохший колодец и разбил себе голову. В семь он заболел менингитом, в десять кто-то толкнул его, и он упал со ступенек перед входом в класс и выбил себе зуб… в одиннадцать… в тринадцать… почему все эти казусы свалились на голову одному Бай Дамину, почему со мной ничего такого не случалось? При этой мысли у меня в груди начинает что-то щемить, притом очень сильно…»

Когда Бай Дасин начинала изливать свою душу, казалось, что её мучают угрызения совести из-за того, что сама она здорова, и ей неловко, что у неё не было стольких болезней, как у брата. Что я могла ей сказать? Если бы я стала продолжать эту тему, то могло бы показаться, что я вмешиваюсь в их отношения. Я же вообще в грош не ставила Бай Дамина.

Бабушка умерла. Бай Дасин плакала так, что её несколько раз приходилось откачивать. Я всё время думала, почему она так рыдает. Ведь бабушка к ней относилась не особо благосклонно. Тем не менее Бай Дасин помнила о ней только хорошее. Однажды она мне сказала, что бабушка многое повидала в своей жизни. В конце 70-х годов на прилавках магазинов среди косметических товаров только что появился лак для ногтей. Бай Дасин купила бутылочку, а бабушка сказала: «Запомни, вместе с лаком для ногтей нужно покупать и жидкость для снятия лака, иначе что ты будешь потом делать?» Только тогда Бай Дасин поняла, что и то и другое одинаково необходимо. Она снова отправилась в магазин, теперь за жидкостью. Продавец переспросила, что это за жидкость, а потом сказала, что первый раз слышит о ней. Бай Дасин сказала: «Представляешь, они тогда даже не знали, что такое жидкость для снятия лака, а моя бабушка знала. Скажи, правда, бабушка многое повидала?» Про себя я подумала: ничего себе кругозор, но промолчала, мне не хотелось её разочаровывать. Мне только показалось, что получить похвалу Бай Дасин ничего не стоит.

После смерти бабушки одна из ведущих школ города, в которой работала тётка, выделила ей двухкомнатную квартиру, предназначенную специально для преподавательского состава. На семейном совете решили: тётка и дядюшка вместе с Бай Дамином переезжают в новую квартиру, а старое жильё в переулке Фумахутун остаётся Бай Дасин. Отныне она становилась здесь полноправной хозяйкой. Она могла завести семью, родить сына или дочь и спокойно жить да поживать всю свою жизнь. В торговом районе в западной части Пекина земля ценилась на вес золота, и это вызывало у людей зависть.

Именно в это время Бай Дасин влюбилась во второй раз (если первым считать тот случай, когда ей было десять лет). Она тогда училась на четвёртом курсе, и многие её сокурсники знали, что у неё есть собственное жильё. Иногда она приглашала их к себе на вечеринку, иногда у неё останавливались родственники и друзья однокашников, приезжавшие из других мест. Когда мать Го Хуна, юноши из её группы, приехала в Пекин на лечение, она полмесяца жила у Бай Дасин. Вскоре Го Хун и Бай Дамин подружились. Юноша был из города Далянь, я его видела. Если верить словам Бай Дасин, он был «особенно похож на известного киноактёра Чэнь Даомина, или на его младшего брата». Он был малоразговорчив, смекалист, но интуиция мне подсказывала, что он её не любит. Как я могла убедить её в этом? Она тогда словно с ума сошла. Достаточно вспомнить, как она боготворила военные учения, чтобы представить, какую взрывоопасную силу имели её чувства на этот раз.

IV

Бай Дасин часто спрашивала меня, что бы я выбрала, выходя замуж: взаимную любовь, или чтоб он тебя любил больше, чем ты его, или наоборот? Конечно, ты бы выбрала взаимную любовь, ты и Ван Юн, отвечала она за меня. Когда я её спросила об этом же, она сказала, что, возможно, выбрала бы вариант, в котором она его любила бы больше, чем… чем… Она не стала продолжать. Однако я с тех пор стала понимать, что с самого начала она была готова к самопожертвованию — самозабвенно отдать всё другим, и от этой её нелюбви к себе мне становилось не по себе. Казалось, у неё давно уже было предчувствие, что в этом мире отношение мужчин к ней никогда не перерастёт в одержимую любовь, которую она испытывала к ним. Она устраивала себе жестокий допрос, чтобы выяснить, кто же из мужчин испытывает к ней настоящие чувства? Го Хун дружил с Бай Дасин и завёл с ней роман, чтобы после окончания университета остаться в Пекине. Это я давно поняла и предупреждала сестру, что у Го Хуна в Пекине нет жилья, а она мне ответила, что когда они поженятся, у него тогда и появится жильё.

Возможно, Го Хун и собирался жениться на Бай Дасин. Они уже некоторое время встречались. Самым любимым занятием сестры было ухаживать за Го Хуном. Она ему покупала сигареты, стирала ему носки, готовила, приглашала к себе кучу сокурсников, чтобы отметить его день рождения, чтобы все знали, что любовь у них настоящая и всё идёт к тому, что они поженятся. Когда кто-либо из семейства Го Хуна приезжал в Пекин, они останавливались у Бай Дасин, она их кормила, давала деньги на расходы и даже перестала стесняться просить денег у родственников. Как-то она купила племяннику Го Хуна шарпея, для чего втайне от дядюшки и тётки продала стоявший в доме старый вентилятор. Вот уж непонятно, с какой это радости! Совершенно неожиданно в канун окончания университета Го Хун познакомился с одной японской студенткой и с тех пор перестал бывать в переулке Фумахутун. Как стало известно от его приятеля, Го Хун решил вместе с этой студенткой уехать в Японию. Это был мужчина с повадками альфонса. Зачем ему было оставаться в Пекине, если можно уехать в Японию? А раз не нужен Пекин, то нет и смысла жениться на Бай Дасин.

Я до сих пор помню, как она изливала мне своё горе. С опухшим лицом, растрёпанная, она сидела, скрестив ноги, на кровати и, кусая губы, говорила, что в самом деле хочет отомстить Го Хуну, отомстить, чтобы он не смог остаться в Пекине и должен был бы вернуться в свой родной Далянь! Она придумала кучу способов, как ему отомстить. Все они казались мне смешными до наивности и бессмысленными. В минуты крайнего возбуждения она начинала икать. Когда же я стала подбивать её отомстить, она замолчала, плюхнулась на кровать, накрылась с головой одеялом и заснула. Я поглядела на этот «холмик из ваты» и подумала, что порой одеяло и впрямь можетстать хорошим средством, чтобы отгородиться от неприятностей. Оно может уберечь от холода, ослабить ненависть, смягчить волнение, скрыть горе. Бай Дасин проспала под одеялом целый день, а когда проснулась, больше не заикалась о своей мести Го Хуну. На мои расспросы она отвечала: «Ах, если бы у меня была такая хватка, как у Сяо Лю, вот было бы здорово. Но я ведь не Сяо Лю. Если бы я и в самом деле была такой, как она, он бы не поступил со мной так. Разве посмел бы Го Хун обойтись так с Сяо Лю? Вот уж нет!» Она сказала это так, будто поведение Го Хуна по отношению к ней вполне оправданно.

Именно в этом скорбном состоянии Бай Дасин окончила университет и получила распределение. В «Кэррэн отеле» началась новая страница её жизни. Она работала активно, была обходительна с людьми и мало в чём изменилась, если не считать двух килограммов веса, которые она приобрела во время прохождения практики в ресторане европейской кухни (это был обязательный предмет во время стажировки). Она по-прежнему выглядела как студентка, и ей не были свойственны та холодность и искусственная улыбка на лице, которые так характерны для сотрудников крупных отелей. Она пользовалась всеобщей симпатией, и даже гардеробщица её расхваливала: «Не смотрите, что у нас в отеле повсюду красотки, а мне всё же по душе Бай Дасин. Когда видит меня, всегда поздоровается, расспросит обо всём, и на душе становится теплее. А моей невестке просто назвать меня мамой и то трудно. Ой, послушай, Бай Дасин, чего это ты сегодня завязала платок поверх кофточки, его ж нужно повязать на шею». Гардеробщица относилась к Бай Дасин как к родному человеку. Как видела, так тут же пускалась в разговоры.

Через некоторое время у Бай Дасин случилась новая любовь. На этот раз его звали Гуань Пэнъюй, и работал он в отеле в отделе размещения. Он был с ней одного роста, но на год младше. Они подружились на репетиции рождественского вечера. Гуань Пэнъюй исполнял песню о реке Янцзы, а номер Бай Дасин назывался «Возвращение к маме». Она эту песню исполняла ещё тогда, когда училась в университете. У неё было одно преимущество: она не боялась сцены. Это было связано с её работой в студсовете, где она была агитатором. Только во время репетиции с ней всегда приключалась какая-нибудь история. Скажем, в песне на словах «В левой руке курочка, в правой руке уточка, а на груди карапуз» она должна была сначала вытянуть левую руку, а потом правую, а Бай Дасин делала наоборот. Оплошность хоть и незначительная, а зритель всё же мог заметить. Сидевший в это время в зале Гуань Пэнъюй потихоньку стал знаками ей показывать: «Сначала левую, сначала левую». Бай Дасин заметила его подсказку, и у неё на душе потеплело, будто теперь у неё появилась надёжная опора. И она стала следовать его указке. Потом во время репетиции, когда нужно было петь «В левой руке курочка, в правой руке уточка», она заранее находила глазами его в зале, подавая ему не без кокетства знак, чтобы он не забыл вовремя ей просигналить: у меня, мол, скоро может произойти ошибка, не забудь подсказать. В нужный момент она уже не путалась, но ей хотелось изобразить волнение и показать, что она не знает, какую руку вытягивать первой. Сидя в зале, Гуань Пэнъюй откровенно волновался, подсказывая ей, что делать. А Бай Дасин нравилось видеть, как он волнуется. Это ведь не просто кто-то там волнуется, а человек переживает за неё, Бай Дасин. В первый и последний раз её уловка, можно сказать, достигла своей цели. Других ухищрений у неё просто не было.

Гуань Пэнъюй отличался от Го Хуна тем, что был прирождённым домоседом. Он интересовался модной женской одеждой, мог связать свитер, сыграть что-нибудь на пианино, красиво застелить постель. Когда он в первый раз оказался у Бай Дасин в переулке Фумахутун, он продемонстрировал ей технику, приобретённую в отделе размещения: как следует профессионально стелить и убирать постель. Ему вроде бы не надоедала привычная для него работа, наоборот, даже выработалась какая-то страсть к своей профессии: как увидит кровать, так сразу хочется её заправить или подготовить ко сну. Он велел Бай Дасин дать ему комплект постельного белья и, стоя возле кровати, взялся за края простыни, с шелестом её раскрыл. Белоснежное чистое полотно, колыхнувшись, как большая волна, через мгновение тихо и плавно, ровнёхонько, без морщинок опустилось на матрас. Затем он взбил подушку, чтобы Бай Дасин было удобней сидеть на кровати и чтобы она могла насладиться его трудом и умением. Они оба сели на кровать, и ни у кого из них не было и мысли о том, что на этой кровати может что-нибудь произойти. Получалось, что тот, кто стелет постель, всегда держится от неё подальше, а тот, кто строит дома, в конечном счёте всегда находится от них далеко. На лице Гуань Пэнъюя она увидела лишь наивную улыбку и полное спокойствие после проделанной работы. Ни тебе страсти, ни тебе секса.

Они продолжали встречаться. В отеле как-то освобождались от старой мебели, продавая её своим же служащим по бросовой цене: диван и два кресла всего за сто двадцать юаней. Бай Дасин накупила кучу вещей — от дивана, ковра, микроволновки до торшера, небольшого бара и письменного стола. Гуань Пэнъюй ей помогал заново обустроить квартиру. Вспомнив, что он любит играть на пианино, она, скрипя зубами, накопила пятьсот юаней и купила у отеля подержанное пианино (со стульчиком в придачу). Времена, когда Бай Дасин выпрашивала у родственников деньги или тайком продавала вентилятор, прошли. Она была далеко не богатым человеком, но кое-какие деньги у неё водились.

В заново обставленной квартире она устроила Гуань Пэнъюю день рождения. Бай Дасин учла печальный опыт прошлого и не стала приглашать много народу, как это было с Го Хуном. На этот раз она вообще никого не пригласила, были только он и она. В отеле в ресторане европейской кухни она заказала огромный торт «Тёмный лес» и купила бутылку марочного красного вина. В тот вечер они ели торт, пили вино, а Гуань Пэнъюй поиграл немного на пианино. Когда он играл, она стояла около него и смотрела на его профиль. Она стояла совсем близко к нему, его ухо почти касалось её груди. Оно было красным, как у кролика.

Она потом мне говорила, что в тот момент ей хотелось укусить его за ухо. Гуань Пэнъюй продолжал играть, сам уже не понимая что. Откуда-то сбоку на него нахлынула горячая волна. Он уже не знал, смотреть ли на клавиши или повернуть голову в сторону этой волны. В конце концов он всё же повернул голову в сторону Бай Дасин. Его голова и раскрасневшиеся уши слегка прикоснулись к её груди. К этому она была не готова. Может, ей хотелось обнять его голову, но колени её подогнулись и она упала на колени. Стоя на коленях рядом с Гуань Пэнъюем, она выглядела несколько тяжеловато, оказавшись ниже его. Она подняла голову в ожидании встречного движения. Он наклонился и несколько раз её поцеловал, проведя рукой по её телу. Она обняла его за шею в ожидании продолжения: он должен был либо поднять её на руки, либо повалить на пол. Но он явно побоялся это сделать. У него не было ни сил её поднять, ни веса, чтобы повалить. Вполне возможно, что он уже сожалел о фатальном повороте головы. Он будто только сейчас понял, какая она крупная и ему с ней просто не справиться. Или же он почувствовал комплекс неполноценности из-за своего роста и своего образования? Бай Дасин закончила университет, а он — всего лишь курсы по туризму. Может, причина была и не в этом. Просто сам Гуань Пэнъюй так для себя и не решил, любит он Бай Дасин или нет. Наконец он высвободился из её объятий и сел за стол. Она тоже вернулась к столу. Казалось, что они оба очень устали.

Вдруг Бай Дасин сказала: «Если мы будем жить вместе, моей обязанностью будет менять баллоны с газом».

Гуань Пэнъюй возразил: «Если мы будет жить вместе, лампочки точно буду менять я».

Бай Дасин заспорила: «Если мы будем жить вместе, я ничего не разрешу тебе делать».

Гуань Пэнъюй умилился: «Ты такая добрая, я давно это заметил».

Он говорил правду, он понял, что не каждый мужчина может встретить такую доброту. Именно потому, что он давно обнаружил её неподдельную доброту, он поцеловал её ещё раз и ушёл.

Они ещё не заговаривали о свадьбе, однако уже понимали друг друга без слов. Когда сослуживцы из отдела реализации задавали ей вопросы, в ответ она только улыбалась. Как-никак, а Бай Дасин всё же научилось чему-то. Если бы другая моя двоюродная сестра не приехала в Пекин, то, по моим расчётам, они должны были бы пожениться. Но появилась Сяо Бинь.

Сяо Бинь была дочерью моего дяди и жила в городе Тайюане. Три года подряд она пыталась поступить в университет, желая покорить Пекин и весь мир в придачу. Её мечтой было стать модельершей. Ради этого она выбрала в Пекине школу модельеров, в которой не выдавали диплом, не обеспечивали общежитием и питанием и не отвечали за распределение. Она заплатила деньги, поступила в эту школу, появилась в переулке Фумахутун и попросилась жить у Бай Дасин, даже не думая, что сестра может отказать.

V

Сяо Бинь хоть и не бывала в Пекине, однако ни при каких обстоятельствах не терялась, отличалась общительностью и энергичностью. Она совершенно бесцеремонно стала считать переулок Фумахутун своим домом. Открыла платяной шкаф Бай Дасин, сдвинула всю её одежду в сторону и повесила кучу «модной одежды», которую привезла с собой. Затем она внимательно осмотрела письменный стол, сдвинула на его край несколько небольших фотографий в рамочках, которые расставила Бай Дасин, и тут же выставила несколько фотографий собственной персоны в разных ракурсах. Одну большую художественную фотографию размером в двадцать четыре дюйма, сделанную в фотосалоне, она повесила напротив входной двери, чтобы каждый входящий мог прежде всего лицезреть освещённую мягким светом прелестную улыбку Сяо Бинь. Нужно было решить вопрос с постелью. Поглядев на единственную большую кровать в комнате, она заявила Бай Дасин, что привыкла спать, широко раскинув ноги. С узкой кровати она может упасть, так пусть сестрица уступит ей большую кровать, а сама будет спать на раскладушке. У Бай Дасин не было раскладушки, пришлось приобретать в магазине.

Осталось определиться с питанием. У Сяо Бинь и тут был свой расклад. С завтраком она справится сама, а ужин будет готовить тот, кто раньше придёт домой (Сяо Бинь всегда приходила позже Бай Дасин). Что же касается обеда, то Сяо Бинь будет приходить в отель и обедать вместе с Бай Дасин. Она знает, что у неё обед в отеле бесплатный. Бай Дасин замялась: всё-таки Сяо Бинь не являлась работником отеля, и это могло испортить репутацию Бай Дасин. Сяо Бинь, опередив Бай Дасин, сказала: «Мы не будем брать две порции, ограничимся одной твоей, разве ты не чувствуешь, что тебе нужно худеть? Тогда у меня появится вдохновение и я придумаю тебе красивую одежду». Бай Дасин посмотрела на свою не очень уж полную, но и далеко не изящную фигуру, вспомнила вдруг, что Гуань Пэнъюй намного стройнее, чем она, и уступила Сяо Бинь. Женщины ведь всегда стремятся похудеть, вот Бай Дасин и будет худеть. Обедать решили в отеле. Совместное питание в действительности привело к тому, что Сяо Бинь съедала большую часть обеда. Голодная Бай Дасин с трудом дотягивала до окончания работы, чтобы у себя в кабинете погрызть немного печенья.

Обеды в отеле значительно расширили круг общения Сяо Бинь. Она перезнакомилась со всеми сослуживцами Бай Дасин, записала номера всех их телефонов и пейджеров и в дальнейшем стала общаться с ними даже чаще, чем сама Бай Дасин. Она втайне от сестры приходила в косметический кабинет при отеле, стриглась там и делала макияж (естественно, бесплатно); просила ребят из отдела услуг почистить ей в химчистке свитера и пальто; сослуживец Бай Дасин из отдела реализации на своей шикарной машине каждый день по утрам приезжал в переулок за Сяо Бинь и вёз её в школу модельеров, утверждая, что ему по пути. Так Сяо Бинь экономила деньги на проезд в автобусе. Она со спокойной душой наслаждалась этими удобствами. Конечно, она знала, что этих людей нужно благодарить. Привычным способом выражения благодарности было похлопывание их ниже пояса, после чего следовала фраза: «А ты симпатяга!» Мужчин от этих похлопываний бросало в жар. Брошенная ею фраза содержала неопределённый смысл и вызывала различные толки, но она ничего такого себе не позволяла. Вообще-то говоря, хлопать мужчину ниже пояса неприлично, но когда это касалось Сяо Бинь, однозначного вывода делать было нельзя. Ростом она была метр пятьдесят пять. Её маленькая голова с короткой «тифозной» стрижкой, её тонкие, но сильные руки создавали у людей впечатление женщины-ребёнка, сочетания грубоватого и нежного, многозначительности и пустоты. Она была, что называется, «мал, да удал» — вихрем влетела в переулок, перевернула всё в жизни Бай Дасин и в конце концов отняла Гуань Пэнъюя.

Это произошло днём. После встречи в ресторане «Националь» с клиентами из фирмы «Форд» Бай Дасин не стала возвращаться в офис, а сразу отправилась домой. Встреча была удачной, клиент, лысоватый краснолицый американский старичок, уже согласился сотрудничать с отелем, их представительство на год арендовало у него какое-то помещение. Подразумевалось, что Бай Дасин сможет получать две десятых процента комиссионных от арендной платы. Ей в тот день и в самом деле не было смысла возвращаться на работу. Она считала, что такое событие следовало бы отметить дома. Она вернулась домой, открыла дверь и увидела Сяо Бинь и Гуань Пэнъюя на своей кровати…

Так жених Бай Дасин спустя пару месяцев превратился в мужа её двоюродной сестры.

Бай Дасин пережила это легче, чем разрыв с Го Хуном. Причиняло ей душевную боль лишь то, что за год общения с Гуань Пэнъюем у них не возникало и мысли о близких отношениях, а эти двое, видевшиеся всего лишь несколько раз, оказались в одной постели. В её постели, в постели Бай Дасин!

Сяо Бинь выехала из переулка, даже не извинившись. Она оставила Бай Дасин лишь широкую блузу, которую придумала для того, чтобы скрыть её опущенный зад. И то забыла обметать петли для пуговиц. Гуань Пэнъюй, напротив, испытывал неловкость и однажды попросил у Сяо Бинь ключи от квартиры, которые она ещё не успела вернуть хозяйке, и пока Бай Дасин была на работе, нанял людей и вывез из дома старую кровать, а для Бай Дасин купил новую двуспальную кровать с постельным бельём в придачу. Он застелил ей постель, приложив к этому в два раза больше усилий, чем тогда, когда стелил постель в свою брачную ночь с Сяо Бинь. Он проследил, чтобы на покрывале не было ни одной складочки, ни одной пылинки. Затем он подготовил постель ко сну — точно так, как это делал в отеле: взбил подушку, отвернул уголок одеяла и положил на него веточку чайной розы, будто желал ей забыть все печали, связанные с этим местом, и начать новую жизнь.

Когда Бай Дасин вернулась домой с работы, она увидела новую кровать, к которой Гуань Пэнъюй приложил всё своё умение и чувства. Такова была особая форма выражения извинений у этого мужчины. Сидя на новой кровати и окидывая её взглядом, она горевала как раз по поводу своей старой кровати, которую вывез Гуань Пэнъюй, той кровати, которая принесла ей столько горя. Если бы она могла её вернуть! Пусть ночами она будет одна, но по крайней мере сможет представить себе, что на ней был Гуань Пэнъюй, пусть даже не с ней. Другую часть кровати, которую занимала Сяо Бинь, можно было вообще-то и прикрыть. На старой кровати её душа и тело, конечно, испытывали бы боль, хотя бы и так, но эту боль можно было пережить. К чему была ей новая кровать, так — никому не нужное дерево.

Новая кровать принесла в переулок ещё больше печали и волнений. Представьте себе мужчину, который давно решил предать любящую его женщину и перед разлукой вытер со стола пыль, подмёл пол, поправил зеркало у стены и починил подтекающий кран. Это самый жестокий способ проявления галантности. Женщина от такой галантности может прийти в отчаяние или полностью отрезветь.

Моя двоюродная сестра была в некотором отчаянии, но нельзя сказать, чтобы она полностью отрезвела. Она просто долго не спала на этой новой кровати. Первой, кто на ней поспал, была я. Я приехала тогда в Пекин на конференцию по детской литературе и переночевала у неё. Я лежала на новой кровати Бай Дасин, а она сама устроилась на раскладушке. Глядя в потолок, она мне рассказывала про Сяо Бинь и Гуань Пэнъюя. После свадьбы Сяо Бинь перестала ходить в школу дизайна, жилья у них не было, и они стали жить у родителей Гуань Пэнъюя. Они жили на первом этаже старого здания, пробили стену одной комнаты на улицу, и Сяо Бинь открыла магазинчик готовой одежды. Дела у них шли вполне успешно. На их свадьбе Бай Дасин не была и вообще решила никогда больше с ними не общаться. Придя с работы, она каждый раз клялась в этом. Чтобы поддержать свою сестру, Бай Дамин сделал жест в знак солидарности и тоже перестал с ними общаться. Непонятно почему, но в канун свадьбы Бай Дасин всё же купила им в подарок буфет и попросила служащего из отдела размещения передать его Гуань Пэнъюю. Она попросила его в свою очередь прислать ей пакет свадебных леденцов. «Угадай, куда я его положила», — сказала она. «Ты точно их не съела», — догадалась я. Она показала на потолок: «Ладно, я тебе скажу. Я их закинула на крышу».

Я закрыла глаза и вспомнила эту серую черепичную крышу, поросшую травой. Она была такой же, как прежде, только кошечки Нюню и её кавалера давно уже не было в живых, а то эти конфеты непременно вызвали бы у них живой интерес. Потом Бай Дасин стала винить себя в том, что потеряла бдительность, недосмотрела… Я сказала, какое теперь это имеет значение? Она спросила, что же тогда имеет значение?

Я не знала, как ответить на её вопрос, и решила пригласить её в кино. Мы смотрели американский фильм «Идеальный мир», он ещё не вышел в прокат и билеты нам раздавали на конференции. Во время сеанса мы даже всплакнули. Мы сидели тихо, ведь мы уже выросли и не рыдали так, как в детстве на фильме «Цветочница». Бай Дасин иногда мучила отрыжка, но только я, близкий ей человек, могла это заметить. Сюжет фильма произвёл на Бай Дасин сильное впечатление, и она раза четыре пересказывала его своим сослуживцам. После того как я вернулась к себе, она позвонила мне по телефону и сказала, что никогда ещё так не любила детей, как после просмотра этого фильма. Бай Дасин впервые позавидовала моей работе и спросила, нет ли у меня возможности перевести её на работу в какое-нибудь детское издательство. Она уже начала думать о перемене профессии. Я посоветовала ей не дёргаться, работать в издательстве тоже не так просто. Со временем она перестала настаивать, но не потому, что прислушалась к моим уговорам, а потому, что снова влюбилась.

VI

Бай Дасин познакомилась с Ся Синем в переулке Фумахутун. Он ехал на велосипеде и налетел на неё из-за поворота. Ушиб оказался несильным, чуть поцарапало ногу. Он долго извинялся, достал из кармана пластырь и хотел лично прилепить ей на ногу. Потом уже Ся Синь рассказал ей, что в тот раз ехал в третий двор смотреть комнату: господин Цзянь сдавал свою восьмиметровую привратницкую. Ся Синь хотел её снять, если господин Цзянь сбавит цену, но тот настаивал на своём. Пришлось отказаться.

Ся Синь считал себя человеком большого таланта, но родившимся не в то время. Все достойные места уже расхватали другие. Он окончил социальную академию и в течение нескольких лет одних только акционерных обществ создал штук восемь-девять, держал фотоателье, торговал пенициллином, но денег ни на чём не заработал. С родителями отношения у него сложились неважные, и он решил съехать из дома. Он попросил Бай Дасин подыскать ему жильё по сносной цене, говорил, что ни дня не хочет видеть физиономии своих родителей. Бай Дасин предоставила ему несколько сведений по сдающимся квартирам и даже дважды ездила с ним их смотреть, после чего однажды угостила обедом. Она сказала: «Я угощу тебя сегодня, а ты будешь меня угощать, когда разбогатеешь».

Бай Дасин привела его в переулок Фумахутун, и с тех пор Ся Синь время от времени у неё обедал. Одновременно с этим он делился с ней своими планами, как завести дело, как разбогатеть, как привлечь двух своих однокашников, чтобы совместно с ними в одном из уездов соседней провинции построить химический завод… Его планы всё время менялись, но Бай Дасин верила в них всерьёз. Скажем, для создания химического завода не хватало средств, Бай Дасин готова была отдать Ся Синю чуть ли не все сбережения: десять тысяч юаней. Деньги эти не понадобились только потому, что Ся Синь передумал строить химический завод.

Я относилась резко отрицательно к их общению. Мне не нравилось, что взрослый дядечка сидит дома у невинной девушки, питается на халяву и морочит ей голову пустыми разговорами. Я говорила ей, что Ся Синь не стоит того, чтобы тратить на него столько времени. Она отвечала, что знает его лучше, чем я. «Не смотри, что у него сейчас нет ничего за душой, я вижу в нём талант». О, Ся Синь, оказывается, талантлив, и Бай Дасин положила на него глаз. Я просила её привести хотя бы пару примеров его таланта, она подумала и сказала: «У него необычно быстрая реакция, он может рукой поймать муху». Я поинтересовалась, какие у них сейчас отношения. Она ответила, что пока о каких-либо отношениях говорить рано. Ся Синь человек порядочный. Однажды они заболтались до полуночи, Ся Синь не ушёл, и она легла спать во внутренней комнате на большой кровати, а он спал в другой комнате на раскладушке. И всё мирно и спокойно.

Была ли это чистая дружба между мужчиной и женщиной? Бай Дасин, может, никогда и не стала бы анализировать данную ситуацию. Она мечтала лишь о том, чтобы её полюбили. Вот только непонятно, что она нашла в этом Ся Сине. Обжегшись на Го Хуне и Гуань Пэнъюе и выслушав мои нелицеприятные предостережения, она должна была бы набраться ума. Вполне возможно, что Бай Дасин только делала вид, что умеет владеть собой. Она сама себя наставляла: не нужно торопиться; наказывала себе: нужно быть осмотрительной и ни в коем случае не выказывать волнения. Она собиралась навести красоту и стать похожей на тех женщин, которые умеют завлекать мужчин: взять от Сяо Бинь немного изнеженности, немного кокетливости от Сяо Лю с перекрёстка Сидань… К сожалению, чаще всего теория с практикой не ладят. Когда она пыталась притормозить события, получалось как раз наоборот. Когда она стремилась показать своё спокойствие, то начинала страшно волноваться. Когда она прихорашивалась перед зеркалом, то видела перед собой в тысячу раз более уродливое существо, чем обычно. Когда она «ласково» улыбалась в зеркале, то подобная улыбка вовсе не свидетельствовала о гармонии Бай Дасин с природой, она как бы возвышала её над всем, всё ей казалось сказочно преувеличенным, и это её пугало.

Незаметно прошло полгода, как Бай Дасин познакомилась с Ся Синем. Как и в случае с Го Хуном и Гуань Пэнъюем, она устроила Ся Синю праздник по случаю его дня рождения. Как легко Бай Дасин всё забывала, проявляя своё упрямство. Никто не мог понять, почему она с таким постоянством пыталась одним и тем же способом завоевать сердце мужчины. Инициатива, как и в предыдущие разы, исходила от неё. Он согласился и произнёс историческую фразу: «Ты такая хорошая». У Бай Дасин возникло предчувствие, что сегодняшний вечер должен стать для неё крайне важным. Она решила создать образ податливой, понятливой женщины без предрассудков, но когда дошло до дела, засуетилась ещё больше, чем раньше, забыв, где хозяин, а где гость. Может, именно слова «Ты такая хорошая» сбили её с толку.

Была суббота. Бай Дасин потратила чуть ли не целый день, чтобы выбрать, что на себя надеть. Примеряя на себе одежду, она вывернула всё из чемоданов и ящиков. Надеть что-то новое ей казалось слишком вычурным; что-то из старого опять же не соответствовало настроению; одеться скромно — Ся Синю это покажется старомодным; если надеть что-нибудь яркое, то это может подпортить представление о её моральных качествах и нравственности. Она копалась в куче одежды, трясла, бросала её и злилась на себя. В конце концов она приняла решение пойти и купить что-то готовое. Такие магазины, как «Яньша» и «Сайтэ» были слишком далеко, и ехать туда было бесполезно. Ближе всего находился пассаж «Сидань», и она отправилась туда. Бай Дасин успокоилась только тогда, когда выбрала джемпер с красной и чёрной искрой, посчитав, что он удобный и не выглядит банально, экстравагантный, но достаточно спокойный. Во всяком случае, и чёрный, и красный — цвета классические. Когда же она надела его и дома посмотрела на себя в зеркало, то пришла в ужас, так как стала похожа на «пёстрый паланкин». Вот-вот уже должен был появиться Ся Синь, а стол ещё не был накрыт. Она сняла с себя джемпер и поспешила к холодильнику, чтобы достать торт и овощное ассорти, которое приготовила накануне. Коробка случайно выскользнула из рук и, перевернувшись, оказалась у неё на ноге, испачкав новые матерчатые тапочки. Что с ней случилось, что произошло? Будто с ума сошла.

Её спасло то, что уже стояло на столе. Тут только она заметила, что носится по квартире в одном лифчике. Она наклонила голову и глянула на свою грудь. Ей всегда было неловко, что у неё такая грудь. Её нельзя было характеризовать словами «большая» или «маленькая». Форма груди носила неясные очертания: так, два каких-то расплывшихся бугорочка. На первый взгляд, бюст вроде бы даже выделялся, но присмотревшись, она поняла, что там, похоже, вообще ничего нет. Всё это заставило её снова обратить внимание на свою внешность. Бай Дасин снова порылась в куче одежды, вытянула из неё свободную блузу и нацепила на себя.

В тот вечер Ся Синь съел много торта, а Бай Дасин выпила много вина. Атмосфера была прекрасная, но подвыпившая Бай Дасин внезапно нарушила своё намерение «быть сдержанной и спокойной», она не хотела, чтобы эта спокойная атмосфера продолжалась. Её тревога, её усталость, её непонятные (неизвестно откуда взявшиеся) мечты и надежды, её желание быть любимой, которое возникло ещё тогда, когда ей было десять лет, в одно мгновение с грохотом и яркой вспышкой вырвались на свободу. Она стала просить, чтобы Ся Синь что-нибудь сказал. Действовала она неуклюже, будто оказывая на него давление. Как будто вознаграждением за этот день рождения должно было быть безотлагательное выражение его эмоций по этому поводу. Ей не пришло в голову, что, поступая так, она уже не сможет сделать шаг назад.

«Скажи что-нибудь, — произнесла Бай Дасин, — о чём-то ведь надо поговорить». Ся Синь ответил: «У меня такое ощущение, такое ощущение, что, возможно, в моей жизни ты есть тот человек, которого я хотел бы поблагодарить больше всего». Бай Дасин тут же спросила: «А ещё?» Ся Синь продолжил: «Правда, я тебе особо благодарен». Его слова звучали искренно, но почему-то в них всё же сквозила нотка печали, что было не к добру. Бай Дасин продолжала допытываться: «Что, разве, кроме благодарности, тебе и сказать больше нечего?» Ся Синь помолчал некоторое время. Вообще-то он не собирался в свой день рождения решать какие-то проблемы.

Ему было давно ясно, к чему она клонит. Первоначально он тоже собирался поговорить о том, как он видит перспективы их взаимоотношений, не сегодня, так завтра, послезавтра… Но пришлось обсуждать этот вопрос сегодня. И он заговорил без остановки, глотая слова. Он сказал, что его отношения с Бай Дасин не могут иметь продолжения. Один факт оставил глубокий след в его памяти. В тот день, он пришёл к ней ужинать, Бай Дасин готовила что-то на сковородке. Зазвонил телефон. Тут что-то чадит, шипит масло, а она там ведёт неспешный разговор по телефону, болтая о чём-то. Сковородка уже пылает, а она не кладёт трубку. Кончилось тем, что от дыма и копоти почернела часть стены и чуть не загорелся потолок. Ся Синь сказал, что он не может понять, почему Бай Дасин не сказала человеку, что у неё на огне стоит сковородка, да и звонок был не ахти какой важный. Она могла сначала выключить газ, а потом уж болтать. Но она этого не сделала, а хотела говорить по телефону и держать одновременно сковороду на огне. Ся Синь сказал, что такой образ жизни его не устраивает… Бай Дасин перебила его, сказав, что тот случай был всего лишь её оплошностью. Ся Синь сказал, что пусть это так, но он всё равно не выдержит таких оплошностей. И ещё. Когда Бай Дасин с ним была ещё мало знакома, она хотела одолжить ему десять тысяч юаней на создание химико-технологического завода. А если бы он был плохим человеком и обманул её? Он не может понять, как она могла так доверять незнакомому мужчине…

Ся Синь уже не мог остановиться. Всё, о чём он говорил, были голые факты. Его слова были жестокими и беспощадными, но в них была правда. Как это он, мужчина, у которого нет даже постоянного места работы, мужчина, который едва может себя содержать, мужчина, который сидит у Бай Дасин и с чувством собственной правоты ест праздничный торт, который купила ему Бай Дасин, смеет её в чём-то упрекать? Несчастная Бай Дасин, не желая трезво смотреть на вещи, с упорством твердила: «Я могу исправиться, могу исправиться!»

Такой разговор не мог привести к свадьбе. После своего дня рождения Ся Синь оставил Бай Дасин. Она заплакала и сгоряча крикнула ему вдогонку: «Ну и уходи! Вообще-то я хотела тебе сказать, что переулок наш скоро снесут и за мои две комнаты в старом доме мне дадут по крайней мере квартиру из трёх комнат. Три комнаты!» Ся Синь не обернулся. Умные мужчины в таких случаях не оборачиваются. Она разволновалась ещё больше: «Ну и уходи! Никогда ты не найдёшь такого хорошего человека, как я! Слышишь, нет? Ты никогда больше не найдёшь такую!» Ся Синь обернулся и сказал: «На самом деле я боялся именно этого. Возможно, и не найду». И это была чистая правда, но он всё равно ушёл. Стремление любым способом вернуть его только ускорило его уход. Он не был ей ничего должен. Он не мог считаться покупателем, который решил что-нибудь купить, но передумал. Он также не был похож на покупателя, который взял что-то и не заплатил. Он даже руки её не коснулся.

Долгое время Бай Дасин не убирала со стола и не стелила постель. Торт, который они не доели, испортился, но продолжал стоять на столе. Рядом с ним пылились два грязных засаленных бокала из-под вина. Во внутренней комнате на кровати так и валялась груда одежды, которую Бай Дасин вытащила из шкафа. Возвращаясь вечером с работы, она бросалась на эту груду одежды и засыпала. Однажды в переулок пришёл Бай Дамин, чтобы повидать сестру. Войдя в ворота, он позвал: «Сестрица, ты где?»

VII

Бай Дамина взволновало душевное состояние сестры, но он не стал по этому поводу сильно тревожиться. Он понимал свою сестру и знал, что она вскоре придёт в себя. Состояние Бай Дасин на тот момент оказалось неким незначительным препятствием, помешавшим ему начать разговор. А пришёл он в связи с тем, что переулок Фумахутун должны были вскоре снести.

К тому времени Бай Дамин уже женился. Его жена Мими преподавала в педучилище музыку. Их познакомила Бай Дасин. После женитьбы Бай Дамин не стал покидать дом своих родителей, так как надежды получить жильё с места работы у них не было. Мими прилагала все усилия, чтобы наладить добрые отношения со свекровью. И хотя такая модель совместного проживания вызывала у Мими дискомфорт, реальность оставалась реальностью, и она уже прикинула, что когда появится ребёнок, он автоматически попадёт под опеку ушедшей на пенсию свекрови. А ей и Бай Дамину, приходя с работы, не нужно будет готовить ужин. Всё это было заранее продумано, но особой радости не вызывало.

Если бы Бай Дамин и Мими не услышали о том, что переулок скоро должны снести, они ещё долго бы жили у родителей. Мими уже приобрела опыт и научилась ладить со свекровью. И вот было решено снести переулок. Причём информация об этом была совершенно достоверной. Бай Дасин уже получила извещение о том, что за такое жильё, как у неё, можно получить трёхкомнатную квартиру с газом и отоплением в пределах четвёртого кольца. В какой-то момент всё в переулке закружилось, завертелось, слышались голоса радости и сожаления. Большинство переезжать не хотело, люди не желали расставаться с элитным районом Пекина, где прожили всю свою жизнь. Бабушка Чжао с девятого двора, у которой и зубов-то уже не осталось, жаловалась Бай Дасин: «Всю жизнь считалась пекинкой, а на старости лет решили меня из Пекина выставить». Бай Дасин уверяла её, что четвёртое кольцо — это тоже Пекин, на что бабушка Чжао отвечала: «Ну да! Городок Шуньи тоже считается Пекином!»

Господин Цзянь с третьего двора каждому встречному рассказывал, что его семья должна получить четырёхкомнатную квартиру в первом подъезде, и что этаж он будет выбирать сам. А что, спрашивается, я буду делать с деревцами в моём дворике? Моя сирень, моя китайская яблоня. Я хочу спросить, не посадят ли они их у меня на этаже! Господин Цзянь качал седой головой, проявляя свои мелкобуржуазные замашки.

Бай Дасин испытывала глубокие чувства к своему переулку, но в отличие от бабушки Чжао не собиралась создавать проблем при сносе переулка. Новая жизнь, шикарное жильё, современное сантехническое оборудование были гораздо важнее, чем географическое расположение. К тому же она в то время всерьёз думала о Ся Сине, думала о том, как ему тяжело бегать повсюду и искать квартиру и торговаться о цене. Сколько раз она говорила сама себе: «Если бы он женился на мне, получил бы отличное жильё!»

Грядущий снос переулка взволновал Бай Дамина и Мими, точнее сказать, первой на это отреагировала Мими. Однажды вечером она долго вертелась в постели и не могла заснуть. Она разбудила Бай Дамина и сказала: знать бы заранее, что переулок будут сносить, можно было бы до свадьбы поменяться с Бай Дасин, чтобы она переехала снова к своим родителям, а они бы с Бай Дамином перебрались в переулок. Тогда после сноса переулка они автоматически получили бы трёхкомнатную квартиру. Бай Дамин сказал, что теперь говорить об этом поздно да и у нас тут совсем неплохо. Мими сказала: «Хорошо или плохо, не тебе решать. Ты — сын своих родителей, а я, как ни крути, для вашей семьи человек посторонний. Тебе кажется, что так жить хорошо, а ты знаешь, сколько я потратила крови и нервов? Мне всё время нужно выкручиваться. Знаешь, как я устала? Я даже во сне вижу, как мы отсюда переезжаем, обставляем свою собственную квартиру».

Бай Дамин спросил, что Мими собирается предпринять, на что она ответила, что сначала нужно поговорить с Бай Дасин, а потом уже рассказать обо всём родителям. Они какое-то время будут раздумывать, но, в конце концов, не станут же они возражать против того, чтобы их дочь вернулась домой. Бай Дамин перебил её: «Я не могу так обойтись со своей сестрой. Ей уже за тридцать, а она пока так и не нашла себе подходящего жениха. Мы не можем лишить её собственного жилья». Мими сказала: «Правильно, твоей сестре одной нужно жильё, а нам двоим тем более. К тому же ей одной очень скучно. Если она вернётся к родителям, они смогут друг о друге заботиться».

Рассуждения Мими убедили Бай Дамина, и он решил вместе с ней отправиться к Бай Дасин. Мими сказала, что ей лучше в этом разговоре не участвовать, пойти должен он один. «Тебе с сестрой будет легче договориться и найти слова извинения. Неудобно, если я буду при этом присутствовать». Бай Дамин считал, что Мими в чём-то права, но он по-прежнему уговаривал её продумать всё в деталях, а потом уж принимать решение. Мими с этим была решительно не согласна и твердила, что медлить нельзя, здесь надо действовать быстро. Ей так и хотелось стащить Бай Дамина с кровати, чтобы он посреди ночи отправился к сестре. Потратив ещё несколько дней на уговоры, Бай Дамин под давлением Мими всё же отправился в переулок Фумахутун.

Бай Дамин сидел на краешке кровати у сбитой с толку сестры. Она как раз была в том свитере с чёрными и красными искорками. Он знал, что у неё несчастье, и налил ей стакан воды. Сделав пару глотков, она с негодованием стала рассказывать брату о Ся Сине. Говорила и плакала, слёзы катились по её лицу, словно жемчужины с оборванной ниточки. Бай Дамину было жалко её. Он вспомнил, как она о нём заботилась. Вспомнил и то, как однажды, когда он бросил на пол шкурку от банана, а бабушка, наступив на неё, поскользнулась и упала, он страшно испугался и свалил всё на сестру. Бабушка целый день ругала Бай Дасин, заставив её писать покаяние. Бай Дасин молча признала свою «вину» и не стала разоблачать брата. Теперь он и в самом деле не знал, как подступиться к разговору об обмене жилья. Но Бай Дасин сама поинтересовалась, зачем он пришёл?

Собравшись с духом, Бай Дамин выложил ей всё, что хотел сказать по поводу обмена. Бай Дасин и в самом деле выразила неудовольствие и заметила, что это наверняка идея Мими, ей это стало понятным сразу. Она сказала, что давно сожалеет о том, что когда-то познакомила их и что теперь Мими стала членом семейства Бай. Почему они с Мими хотят обидеть её? Разве они не видят, в каком она сейчас состоянии, или делают вид, что ничего не знают о её злоключениях? Она сказала Бай Дамину, что у него нет совести и он напрасно думает, что её нельзя разозлить! «Если ты так думаешь, то сильно ошибаешься. И я тебе скажу, что я умею сердиться! И сейчас я сердита, как никогда. Сейчас ты пойдёшь домой и велишь Мими прийти сюда. Я хочу посмотреть, посмеет ли она мне в лицо повторить состряпанные вами дурацкие идеи!»

Тон Бай Дасин становился всё резче. Она говорила с небывалой для себя горячностью и не могла остановиться. Она не заметила, как Бай Дамин потихоньку ушёл. Лишь обнаружив, что его нет, она стала постепенно успокаиваться. Внезапный уход Бай Дамина привёл её в замешательство. Какое-то время ей казалось, что он покинул не только этот переулок, а, возможно, исчез с лица земли. Но брат-то в чём тут виноват, её родной брат? Не успел он родиться, как заболел коклюшем. В два года подавился и чуть не задохнулся. В три года ему сделали операцию. Осенью, когда ему было пять, он свалился в высохший колодец во дворе и разбил себе голову. В семь заработал менингит. В десять упал со ступенек в школе и вышиб себе зуб… Бедный Дамин! Почему все эти несчастья свалились на голову именно ему одному? Почему Бай Дасин, которую все эти болезни миновали, не может дать возможность своему ненаглядному младшему брату жить в новой квартире? Чем больше она об этом думала, тем больше чувствовала, что виновата перед ним. Она его обидела, поставила в безвыходное положение и теперь должна немедленно его отыскать, сказать, что обмен жилья — это не проблема и она готова это сделать, она хочет переехать и жить с родителями…

Она нашла его на работе и объявила о своём решении. Ей было неловко за слова, сказанные в адрес Мими, она позвонила ей по телефону и повторила, что готова поменяться с ними жильём. Её добрые слова и мягкий голос звучали так, будто не они просят её, а она умоляет их переехать. И если они хоть чуточку засомневаются, она будет долго по этому поводу переживать.

Она обещала отдать им своё жильё в тот день, когда станут сносить переулок. Ей бы стоило печалиться от этого, но в душе Бай Дасин разливалась непонятная нежность. Каждый день, когда она шла по переулку, она вспоминала о прошлом: как здесь выросла, какие истории здесь произошли с её кавалерами. Ей хотелось перед тем, как снесут переулок, почувствовать здесь покой, никого не видеть, чтобы были только она и эти две комнаты. Если кто постучит, она не откроет. Возвращаясь после работы, не будет зажигать свет, войдёт и будет делать всё, чтобы думали, что никого нет. Однажды, когда она с такими мыслями подошла к дверям, у входа её дожидался мужчина с ребёнком на руках. Это был Го Хун.

Он уже её заметил, теперь изображать, что дома никого нет, было поздно. Она впустила его в дом и достала из холодильника бутылочку воды.

Бай Дасин не видела Го Хуна много лет, однако знала про него всё. Он не уехал в Японию, потому что его японская подруга вдруг передумала выходить за него замуж. Но он и не вернулся к себе в Далянь. Он решил обосноваться в Пекине, где нашёл и жену, и работу. Некоторое время он работал редактором в журнале мод. Через несколько лет после женитьбы жена родила ему дочь. Го Хун и его жена работали переводчиками в одной переводческой фирме. Вскоре после рождения ребёнка она получила возможность поехать в Англию в составе рабочей группы одного местного предприятия. Поехала и передумала возвращаться. Ребёнок остался с Го Хуном. Ему часто казалось, что его женитьба — это что-то нереальное, какой-то сон. И если бы не ребёнок у него на руках, он, может быть, и в самом деле подумал, что это сон и всё можно начать сначала. Он был ещё молод. Но на руках у него маленькая дочь, ей нет ещё и двух лет, она уже узнаёт отца, о ней нужно заботиться, ведь она живой человечек, а не сон.

А сейчас Го Хун сидел у Бай Дасин на диване и пил воду, а полусонная дочь лежала рядом. Он сказал Бай Дасин: «Вот видишь, какая ситуация». Она ответила: «Вижу». Го Хун сказал, что он знает, что она по-прежнему одна. Бай Дасин сказала: «Ну и что из этого?» Го Хун сказал: «Я хочу на тебе жениться, и ты не можешь мне отказать. Я знаю, что ты мне не откажешь». С этими словами он встал перед ней на колени, в голосе его звучала настойчивая мольба.

Это была исключительная ситуация. Мужчина с благородной внешностью стоит перед тобой на коленях и умоляет тебя. Многие годы мечтавшая выйти замуж Бай Дасин могла теперь представить себя гордой и неприступной принцессой. На мгновение у неё и в самом деле промелькнуло чувство радости, одержанной победы и удовлетворения. Она опьянела от радости. Никто из мужчин никогда к ней так не относился. Такое происходило в её жизни впервые. На некоторое время она потеряла голову и мысли её сбились в кучу. Она наклонилась и увидела стоящего перед ней на коленях Го Хуна, она почувствовала запах его волос. Этот запах был ей знаком с тех пор, когда они были ещё студентами. В это мгновение он показался ей чем-то близким и в то же время очень далёким, и она не могла сразу ответить, а только повторяла: «Почему? Почему?»

Стоя на коленях, Го Хун поднял голову и сказал: «Потому что у тебя добрая душа, ты чистая, ты хорошая. Никогда раньше я не встречал, да и никогда не встречу такого человека, как ты. Понимаешь?»

Бай Дасин кивнула, и у неё вдруг защемило в груди. Может, ей захотелось в этот головокружительный момент услышать, как мужчина ей говорит, какая она красивая женщина, как трудно её забыть, что она такая же, как Сяо Лю с перекрёстка Сидань, как Сяо Бинь и другие девчонки, вокруг которых увивались мужчины. Или отнесутся к ней так же, как мой муж Ван Юн, который нежно меня обнимал и жадно целовал в шею. Но этот мужчина, который стоял сейчас перед ней на коленях, ничего такого не сказал. Она услышала лишь то, что говорили все мужчины, которые её знали. Таковой она была в их глазах. И Бай Дасин расстроилась. С упрёком и отчаянием, желая открыть ему глаза, она сказала мужчине на коленях: «Только и всего! А сказать что-нибудь ещё про меня ты не можешь, да!»

Стоявший на коленях мужчина сказал: «Я говорю это совершенно искренно, ты в самом деле хороший человек… Я прожил столько лет и не сразу смог это понять…» Бай Дасин его перебила: «Но ты не понял, что „хороший человек“, каким я стала, никогда не был человеком, каким я хотела стать!»

Мужчина продолжал стоять на коленях; казалось теперь, что он несколько озадачен услышанным. Бай Дасин продолжила: «Как же ты не понимаешь? „Хороший человек“, каким я стала, вообще не тот человек, каким я хотела стать!»

Мужчина сказал: «Ты шутишь, Бай Дасин. Разве ты думаешь, что ты можешь превратиться в другого человека? Ты не сможешь, ты всегда будешь такой».

«А всегда — это сколько?!» — закричала Бай Дасин.


Я сидела в кафе на втором этаже универмага «Метрополь» и дождалась Бай Дасин. Я заказала ей чашку холодного какао и сказала: «Я знаю, что ты хочешь со мной продолжить разговор о Го Хуне. Скажу тебе откровенно, мне всё это неинтересно. Больше и не мечтай выйти за него замуж». Бай Дасин сказала: «Я действительно захотела с тобой встретиться, чтобы поговорить о Го Хуне. Ты что, думаешь, я такая же дура, как раньше? Хм, не такая уж я дура, и такой больше не буду. Он дал мне пинка под зад, когда я стала ему не нужна, а теперь, сделав большой круг, с ребёнком от другой женщины на руках прискакал ко мне снова. Фигушки! Даже если он и встал на колени — фигушки!»

Я была поражена отрезвлением Бай Дасин и жутко боялась, что она смалодушничает и всё полетит насмарку. Поэтому я, ухватившись за её слова, стала говорить, что знала, что она не дура, просто человек взрослеет не сразу. Всё было не так просто. «Ну ты согласилась, так это ты. А как всё это преподнести твоим родителям? К тому же если ты квартиру отдашь Бай Дамину, то даже если и впрямь соберёшься выйти за Го Хуна, согласятся ли они, чтобы вы, да ещё с ребёнком, жили у них». Она ответила, что и её родители, и его родители против того, чтобы они жили у них. Я сказала, что он не достоин того, чтобы с ним связываться. Бай Дасин заявила, что она больше никогда в жизни не будет связываться с такими людьми. Я сказала ей, что жизнь у неё ещё очень длинная, на что она ответила, что хочет стать другим человеком. Допив большими глотками какао, она попросила меня сходить вместе с ней и купить косметику. Она решила сменить свой имидж. Раньше она всегда пользовалась фирмой «Л’Ореаль», а теперь хочет сменить её на «Кристиана Диор» или «Кензо», но это очень дорого, и не исключено, что она будет пользоваться лосьоном для младенцев. Когда-то Софи Лорен говорила, что она пользуется только детским кремом.

Мы с ней обошли чуть ли не все этажи. В отделе женской одежды она постоянно ухватывалась за что-нибудь такое, что ей совершенно не шло: всякая пестрятина, или что-то жутко прозрачное, или обтягивающее. Я всё время её останавливала, но она упрямилась и нервничала. Она не только не прислушивалась к тому, что я говорю, но ещё и спорила со мной. Я ей говорила, что ни одно платье, которое она выбирала, мне не нравится. Она же возражала и говорила, с какой стати то, что мне нравится, должно нравиться и тебе? Я доказывала, что оно ей не идёт. Бай Дасин возмущалась: «Что, у меня даже нет права выбрать самой себе одежду?» Я отвечала: «Нужно помнить, что такая одежда всегда будет тебе не по фигуре». А она спросила: «Что это значит — „всегда“, скажи, что это значит? Всегда — это сколько?»

Я замолчала, так как поняла, что всё действительно не так просто, как я думала. На следующий день она мне позвонила по телефону, сказав, что она в офисе. И попросила меня угадать, что она вчера нашла в щели дивана. Она там нашла скомканный грязный пёстрый платочек. Наверняка это потерял Го Хун, когда приходил к ней с ребёнком. Это точно платочек ребёнка. Из-за этого платочка она целых полдня не находила себе места. На нём остался запах кислого молока, она его выстирала, а когда стирала, жалость не покидала её. Она стала говорить, как же живёт Го Хун с ребёнком, что у девочки нет даже чистого платка. Она сказала, что не может так относиться к Го Хуну, он такой несчастный, такой несчастный… Она повторила эти слова несколько раз и сказала, что много думала и всё же не может отказать Го Хуну. Я напомнила ей, что она ему уже отказала. Вот потому-то совесть меня всегда и грызёт, отреагировала она. Я её спросила: «Всегда — это сколько?»

Бай Дасин на мгновение растерялась, а потом сказала, что она не знает, но никогда не сможет стать такой, как хотела. Это оказывается тоже непросто, ещё труднее, чем выйти замуж за Го Хуна.

Дело шло к свадьбе Бай Дасин и Го Хуна. Я не собиралась спорить с ней по телефону или уговаривать её, а лишь сказала, что давно знала, что этим всё и кончится.


В тот вечер мы прогуливались с мужем по улице Чанъаньцзе. Он приехал специально из города N в Пекин, чтобы отвезти меня домой. Я никогда так не мечтала увидеть Ван Юна, как в этот раз. Я испытывала к нему бесконечную любовь и нежность. Мне хотелось положить голову ему на широкое и надёжное плечо и сказать: «Я всегда, всегда буду заботиться о тебе». Я оставила велосипед на стоянке у ресторана «Миньцзу». Переулок Фумахутун располагался наискосок. Мы зашли в него, но потом снова вышли на центральную магистраль. Мы решили не беспокоить Бай Дасин. Я спросила Ван Юна: «Ты всегда будешь хорошо ко мне относиться?» Держа меня за руку, он сказал, что всегда будет меня любить. Я спросила: «А всегда — это сколько?» Ван Юн спросил, что со мной? Я ему сказала, что переулок должны снести и что Бай Дасин скоро выйдет замуж. И ещё я сказала, что свою квартиру она отдаёт брату. А ещё я хотела ему сказать, что Бай Дасин с яичным шампунем на затылке, эта женщина, которая стирает под краном грязный детский платочек, неисправима.

Из-за этого я буду всегда досадовать. Всегда — это сколько?

Именно из-за того, что она неисправима, я буду всегда её любить. Всегда — это сколько?

Именно из-за досады и любви, даже когда в Пекине снесут все переулки, я всегда буду любоваться этим городом.


Перевод Н.А. Спешнева

Цзя Пинва СЕСТРИЦА ХЭЙ

I

Хэй была старше своего мужа, и заниматься ей приходилось всем — кормить свиней, пасти овец, рубить хворост на склонах гор. А когда наступал вечер, на неё набрасывался муженёк. Видом напоминавший обезьяну, он начитался книжек, из которых набрался новых способов домогаться жены. У неё изыски муженька вызывали гнев и отвращение, а ведь ей по силам было запросто сбросить его с кана.[2] Но супруг возмущался — мол, ты моё поле, как хочу, так и пашу. Тёмными ночами, когда в небе мерцали звёзды, к ним в комнату сквозь окна пробирался холод. Мужичок терзал жену, но при этом называл её чужими именами. Хэй знала, что так звали смазливых девиц из их деревни. Когда муж скатывался с неё и засыпал как убитый, она не могла сдержать рыдания.

Но когда в их флигеле раздавался плач, в другом конце дома начинали недовольно ворчать, свёкор ругался:

— С какого горя ревёшь? Пьёшь и ешь от пуза, аж живот урчит, а заснуть спокойно всё не можешь?

Нрав у свёкра становился всё грубее, и Хэй старалась не издавать ни звука. Её упрекали:

— Что она ела и носила у своих родителей? Попала в богатую семью, и ей ещё не угодишь!

Свёкор с шумом стукнул счётами. Он работал счетоводом в посёлке, был мастаком по части цифр, его руки летали по счётам, как будто исполняли танец льва. Последние два года благосостояние их росло с каждым днём, и домашние стали цепляться к Хэй, укоряли, что лицо-де у неё грубое, руки-ноги толстые и вообще она уродлива. Хэй была непривередливой, из бедной семьи, и здесь она действительно питалась лучше. Её старший брат с лицом жёлтым, словно воск, раз в десять дней или в полмесяца приезжал в посёлок на ярмарку, завозил ей гостинцы с гор и всегда повторял: «Сестрице моей повезло!». Ей же было горько. Братишка, разве в еде счастье? Но она молчала и лишь всё ниже склоняла голову. Ей хотелось родить сына, чтобы у неё появилась родная душа, но богиня-чадодарительница пока не жаловала её вниманием. Хэй лежала, вглядываясь широко раскрытыми глазами в темноту, и размышляла. Пошёл дождь, этот дождь добавит ей работы, ведь на склонах пустят корни сорняки, снова придётся их полоть.

В этот момент кто-то громко постучал в ворота, затем трижды ударил дверным кольцом — бам, бам, бам. Тут же из соседнего флигеля раздался голос свёкра:

— Иду, иду!

Мужской голос приглушённо спросил:

— С кем будем пить?

— Никаких чужаков, специально тебя жду.

Они ругнулись на погоду и пошли в комнату к свёкру, тихо перешёптываясь.

Свекровь уже поднялась и застучала бамбуковой курительной трубкой по своему порогу:

— Хэй, вставай! Твой отец с гостем собираются выпить, иди-ка на кухню и приготовь им закуски. Чего дрыхнешь как убитая… не притворяйся!

Гости приходили часто, к этому Хэй уже привыкла, не понимала лишь, почему они нередко являются ночью, таща на плечах большую поклажу в сундуке или мешке. Свёкор никого к этим вещам не подпускал, а Хэй, как безмолвная тварь, ни о чём не спрашивала. На кухне она сделала тарелку яичницы, по блюдцу консервированных яиц, пахучего соевого сыра и копчёного мяса. Занося угощения на подносе в комнату свёкра, Хэй обратила внимание, что гость был человеком видным. Он подтолкнул к свёкру по столу пачку денег:

— Это тебе. Ну как? Если…

Свёкор под столом наступил ему на ногу, стянул шапку и закрыл ею купюры. Хэй была сообразительной. Притворившись дурочкой и робко поглядывая на гостя, она извинилась:

— Ночь на дворе, ничего приличного из еды не нашлось.

Тот так откровенно и странно посмотрел на неё, что Хэй в панике схватилась за пуговицы, боясь, что не так застегнулась и её засмеют.

Свёкор торопливо молвил:

— Иди спать, чего застыла?

Хэй, получив разрешение, вернулась к себе и села на кан. Муженёк её уже проснулся и шёпотом спросил:

— Кто пришёл? Староста Ма?

— Нет, какой-то незнакомец, очень важный.

Мужичок пояснил:

— Тогда это Ван из Дунцуни, он сделал большие деньги на перевозках. Как завелись деньжата, он женился на городской из уездного центра. Лицо у неё нежное, погладишь — аж влага выступает.

Хэй промолчала, а муж продолжал:

— Он разбогател, и без нас тут не обошлось. Опять же и отцу деньги перепали.

Хэй удивилась:

— Тот же занимается перевозками, с чего отцу вдруг перепали деньги?

— Он с ним в доле, — пояснил муж.

Хэй в сомнениях уточнила:

— Откуда у отца деньги на долю?

Глаза мужа сверкнули в темноте:

— А ты думала, что за простого вышла? Отец мой хоть и не руководитель, но зато с чем дело имеет? Тебе, уродине, счастье выпало, дуракам всегда везёт!

— Не нужны мне ваши деньги! Когда женились, ты был гол как сокол.

— Знаю, что ты не радуешься нашему богатству, боишься, что станешь мне не пара.

Хэй закусила губу и стала прислушиваться, как свёкор в другом флигеле угощает гостя. Выпили они уже порядочно, столкнули поднос со стола, послышалось, как что-то разбилось вдребезги. Муж поинтересовался:

— Чего молчишь-то?

— Я не о себе беспокоюсь, а о тебе. Если деньги нечистые, то, умножившись, они навлекут беду.

— Ого! Коли ты вся такая порядочная, чего же твоя мать перед свадьбой требовала с меня деньги на гроб? Вон у соседа деньги чистые, пойдёшь к нему жить?!

Хэй поплотнее натянула одеяло на голову и сделала вид, что спит.

Глаза её были закрыты, но сердце не успокаивалось, комок чёрной обиды подступал к горлу. Её бесили и бедность собственной семьи, вынудившая Хэй к неравному браку, и высокомерие мужниной семьи, ещё больше возросшее после того, как они разбогатели… И так она ворочалась до третьего крика петухов.

Она встала, пора варить корм свиньям. Шёл дождь, мокрый двор блестел чистотой. Вдруг Хэй заметила красные отблески над соседним двором и изумилась. Взобравшись по прислонённой к стене лестнице, она увидела, что сосед разводит на приступке костёр. Сидя на корточках у огня, он зажал один конец нового коромысла под дверью, другой направил в огонь и с силой гнул его вниз. Тутовое коромысло длиной в восемь с лишним чи[3] изогнулось и приняло форму лука. Хэй крикнула:

— Муду, чего рано встал? В кои веки пошёл дождь, повалялся бы в своё удовольствие!

Муду испуганно обернулся. Сполохи огня отражались на его лице, от чего оно приобрело оттенок свиной крови, приготовленной под соевым соусом. Увидев, что это Хэй, он шумно рассмеялся.

Хэй продолжила:

— С чего столько внимания к какому-то коромыслу?

— Если его не размягчишь, то оно плечи режет!

— Всё равно давить будет… а ты собрался на южную гору за ситником?

— Лысый с южного подворья делает за три дня одну ходку, зарабатывает на этом больше трёх юаней, а у меня силёнок будет побольше, чем у него.

— Другие уезжают большие деньги делать, получают по восемьсот да по тысяче…

— Да у меня машины нет, а хоть и была бы, то всё равно не моё это дело.

Хэй, взирая со стены на соседа, глубоко вздохнула. Ей было жалко этого Муду, семья у него была бедная, а сам он умом не вышел, жил со стареньким отцом. Соседу было уже тридцать два — тридцать три, а он всё ещё не мог жениться. Штопать его вещи было некому, портки прохудились, швы из белых и чёрных ниток стягивали ткань. У неё чуть было не вырвалось: «Где уж тебе до Лысого! Путь за травой лежит по горам, и такому неуклюжему, как ты, нужно быть начеку», — но Хэй промолчала. Она уж было собралась возвращаться к себе, как Муду закричал:

— Хэй, держи горяченькую!

Он сунул руку в костёр и вытащил оттуда что-то чёрное. Перекидывая это из руки в руку и громко втягивая воздух, Муду подбежал к стене, встал на носки и протянул вверх. Хэй увидела, что это была картофелина размером с кулак. Хэй сказала:

— Я не буду, ещё не умывалась, — и спустилась на одну ступеньку.

Но увидев, что Муду сменил руку и продолжает тянуться к ней, да так, что оголился его загорелый живот, Хэй снова поднялась. Она взяла картошку, обжигающую, как кусок угля, и, разломив, откусила от одной из пышущих жаром белоснежных половин.

Муду спросил:

— Ну как, рассыпчатая? — и, довольно улыбнувшись, рассмеялся.

Хэй уже спустилась с лестницы, голова её промокла от дождя, с неё ручьём текла вода.

II

К зиме Муду сломал два коромысла, кожа на плечах огрубела, вечно стиснутые пальцы тоже привыкли и перестали болеть. Дома же мало что изменилось. На соль и масло денег хватало, они с отцом выправили новые ватники, жили не то чтобы зажиточно, но и не в крайней нужде.

Шестого числа одиннадцатого месяца по лунному календарю солнце на небе было ярко-красным. Отец с сыном сделали новое, ещё более длинное коромысло, обожгли его на огне, отполировали куском черепицы, смазали несколько раз маслом до зеркального блеска. В полдень посередине двора они поставили алтарь с благовониями, положили на него коромысло с красными ленточками на обоих концах. Муду встал на колени и начал отбивать в пыли поклоны во славу духа коромысла. Муду помнил, что это коромысло дало ему деньги на мелкие расходы, но он больше не хотел носить ситник. Пока стоят холода, Муду собрался отправиться далеко в горы таскать уголь.

После церемонии отец повязал на коромысло мешочек с сухими припасами, сыну сзади на пояс — шесть пар соломенных сандалий и проводил Муду в путь. Муду вышел на улицу, затем повернулся и снова приблизился к воротам. Перешагнув порог, он вновь повернулся, простучал зубами тридцать шесть раз, затем большим пальцем правой руки нарисовал на земле четыре продольные, а потом пять поперечных линий. Закончив с этим, Муду забормотал:


— Четыре продольных и пять поперечных,
Я сегодня отправляюсь в путь.
Пусть князь Юй[4] охраняет тропу,
А солдаты Чию[5] держатся от меня подальше,
Да не тронут меня грабители и разбойники,
И не навредят тигры и волки.
Я вернусь в родные края,
Преградивший мне путь пусть умрёт.
Да распорядится всем сокровенная дева девятого неба.

Произнеся заклинание, он, не оглядываясь, большими шагами зашагал прочь. Когда сын отошёл достат очно далеко, отец взял ком земли бросил его на начерченные линии. Прислонясь к двери, он лил горячие слёзы, и тут услышал, как за стеной у соседей раздались громкие взрывы хлопушек.

Семья Хэй готовилась к переезду.

В двенадцатом месяце счетовод вновь вошёл в долю, на этот раз с фабрикой по выращиванию грибов в волостном посёлке. Одним небесам известно, сколько денег было вложено в эту фабрику, сколько грибной рассады закуплено, сколько теплиц построено. Грибы взошли, и доходы стали расти, деньги потекли рекой. Тогда счетовод продал старый дом и отстроил себе в посёлке новую усадьбу из кирпича, роскошную, как храм бога войны. Растущее богатство этой семьи весьма удивляло односельчан. Хэй тоже пришла в смятение. Многие пришли помочь им с переездом. Хэй положила на телегу каменный подголовник, принесённый ещё из отцовского дома, но её муженёк отложил его в сторону.

— Это же мой подголовник, — возразила она.

— Ты же в посёлок переезжаешь, бросай своё дикарство!

— Я с детства к нему привыкла, без него у меня голова болит.

Муженёк выругался:

— Подлая натура, — и вновь убрал подголовник.

Хэй на секунду замерла, окружающие смотрели на неё. Но она не стала перечить мужу и не заплакала, просто обняла напоследок свой замасленный подголовник и подошла к отцу Муду:

— Дядюшка, мы уезжаем, этот подголовник я оставляю вам. Он упал с неба, на нём всю жизнь спал мой дед, затем отец. Выдавая меня замуж, мать отдала его мне. Он хорошо холодит и глаза лечит.

С тех пор Хэй стала жить в посёлке, расположенном рядом с деревней, и забот у неё прибавилось. Готовка на всю семью — старых и молодых — была на ней; курами, свиньями, собаками, кошками тоже занималась она, огород — опять же её обязанность. Родители мужа стали ещё более придирчивыми, сурово требуя, чтобы ни дома, ни во дворе не было ни пылинки, ни травинки. На сон у неё оставалось совсем мало времени. Муженёк её вечно ворчал, что она-де много ест, что хватит толстеть. А стоило ей похудеть и потемнеть лицом, как он начал браниться, что кожа у неё, как у чёрного соевого боба.

В конце года домашние купили ей обувь из искусственной кожи с мехом. На ярмарку велели ей обуть обновку, а ноги у Хэй были толстые и от узких туфель ужасно болели. Вернувшись с ярмарки и скинув обувку, она заплакала, глотая слёзы. Она знала, что муженёк презирает её за уродство, но раз мать родила её такой некрасивой, то это не исправишь парой обуви! Недовольный муж набросился на неё с кулаками да стал угрожать ножом. Но перегнул палку. Хэй озлобилась, схватила его в охапку и бросила на кан, как мешок с навозом:

— Понял, кто здесь сильнее?!

Этот случай стал известен в деревне и дал повод для всеобщего зубоскальства. Когда Хэй копалась в земле, кто-то её спросил:

— Хэй, что, снова проучила своего мужика?

Хэй молчала, а тот не унимался:

— Хэй, а чего кожаные ботинки не носишь? Вы такие богатые! Или попросила бы свёкра купить часы!

В деревне часто говорили о богатстве этой семьи, и сама Хэй удивлялась, откуда у них столько денег. В деревне и посёлке многие подались в коммерцию, но деньги не доставались легко. Как-то вечером, когда вернулся муженёк, она затребовала объяснений, но тот ответил:

— Я тоже часто это слышу, люди просто завидуют! Если кто из чужих вновь спросит, ты отвечай: мол, всё законно, какие вопросы?!

Но Хэй чувствовала что-то неладное. По ночам теперь постоянно приходили гости и запирались в комнате свёкра. Когда же к ним входила Хэй, разговор сразу прекращался. Днём же всегда приходили выпить сельские чиновники. Один раз староста напился и, тыкая пальцем в лицо свёкру, сказал:

— Мать твою! Живёшь лучше меня, деревенского старосты. На простом кредитном кооперативе столько нажил! Но имей в виду, сельчане подписали коллективное письмо, где обвиняют тебя в махинациях с кредитами!

Свёкор побледнел и засуетился, укладывая старосту на кан, поднося ему чай и уксус, чтобы гость протрезвел. В итоге гостя вырвало прямо на кан. Вскоре по посёлку пошёл слух, будто свёкор предложил помочь поселковой начальной школе и готов выложить тридцать тысяч юаней на её расширение. Хэй пришла в ужас: оказывается, у свёкра водятся такие деньжищи! Где же они хранятся, и сколько всего денег у их семьи? Через какое-то время в уезд приехал уполномоченный и созвал общее собрание крестьян и поселковых. Свёкор стоял на трибуне, его украсили красными лентами, лицо так и лоснилось. С тех пор в гостиной у них появилось большое знамя почёта с золотыми иероглифами. Когда открывали дверь, то прохожим издалека было видно алое полотнище. Прошло ещё немного времени, и начальная школа совершенно преобразилась. Свёкор стал её почётным директором, а муженька Хэй в нарушение правил взяли учителем физкультуры; теперь он каждый день играл со школьниками в баскетбол и был весел, как будто стал небожителем.

Хэй долго не понимала, почему скупой свёкор вдруг проявил щедрость, но сейчас ей всё стало ясно. Терзая её ночью, муженёк сказал, что отныне она не жена крестьянина, а супруга госслужащего. Хэй не ведала, в чём плюсы нового положения, но вот минусы были налицо — домогаясь её, муж не разрешал гасить лампу, называл её именем самой смазливой поселковой девицы и требовал, чтобы она при этом откликалась на его зов. Хэй вскипела гневом:

— Она — это она, а я — это я. Если ты такой лихой, то иди к ней!

Следующей ночью муж и впрямь не вернулся домой. День его не было, второй, и Хэй отправилась на розыски в школу. Нашла муженька в комнате той самой смазливой девушки. Муж сказал, что они обсуждают учёбу. Хэй подумала: «Может, и впрямь учёбой заняты, тогда мне тут никакого интереса нету». Уходя, она бросила:

— Ты уже несколько дней не ночевал дома. Тут у тебя сыро, купи угля, чтобы просушить комнату.

Муж уже два месяца не домогался Хэй. Жить ей стало легче, теперь она могла спокойно спать по ночам, но всё же ощущала какую-то утрату. Муженёк отличался завидным постельным аппетитом, а тут ещё стал худеть, и в сердце её вновь закрались подозрения. В школе она вновь увидела, что парочка занимается учёбой, доказательств иного у Хэй не было, и с тяжёлым сердцем ей пришлось убраться восвояси.

В школе был разнорабочий, уроженец далёкой Сычуани. Днём он готовил обед для учителей, а по ночам, когда те расходились по домам (а все они считались народными учителями), он сторожил вход. Притащив себе скамеечку, он попыхивал папироской и слушал включённый на полную мощность радиоприёмник. Во время визитов в школу Хэй познакомилась с ним и узнала, что его зовут Лайшунь. На переносице у Лайшуня росла родинка, вид он имел простоватый, но был сообразительным. Лайшунь жил в ужасной нужде, вечно носил одни и те же жёлтые резиновые сапоги, которые при ходьбе хлюпали, будто набрали воду.

Увидев Хэй, Лайшунь подозвал её к себе и уступил свою маленькую скамеечку, приглашая послушать музыку по радиоприёмнику.

Хэй спросила:

— Лайшунь, ты ведь не недотёпа какой-то, да и деньги тебе государство платит. Чего ты вечно носишь эти жёлтые сапоги, неужели не жарко?

Лайшунь тотчас подобрал ноги под себя, присмирел, как домашний кот, и ответил:

— Да разве я не хочу одеваться прилично? В месяц я зарабатываю двадцать восемь юаней, но моему деду за восемьдесят и он уже выжил из ума, мать болеет, а три сестрёнки ещё учатся… Где же мне быть таким счастливым, как твой муж?

— Так на тебе ещё и дед… — Хэй не стала продолжать, но ход её мысли был ясен: когда на тебе двое старших, то только за гробы придётся рассчитываться полжизни! Она поинтересовалась: — Лайшунь, а жена твоя чувствует себя хорошо?

— Откуда у меня взяться женщине? В позапрошлом году заключили было помолвку, но потом расторгли. Она вышла за хромого сына богатого крестьянина. Тогда-то я психанул, переехал и пошёл в школу рабочим.

Хэй сочувственно вздохнула.

Тремя днями позже Хэй достала из сундука пару тканевых туфель и отнесла Лайшуню. Тот подумал, что это розыгрыш, стал нахваливать стёжку, но взять не соглашался.

— Лайшунь, тебе не угодишь. Тебе что, вельветовые подавай? Это новые туфли, я их для моего сшила, но он денёк поносил и вновь натянул свои кожаные ботинки. Да ты померь, подойдут, нет?

Лайшунь принёс таз воды и помыл ноги. Ступни у него были большие и толстые, в туфли влезли с трудом. Хэй пошутила, что надо ножницами надрезать носок, а там сколько проносит, то и ладно. Лайшунь согласился, но вспарывать не стал. Надев новые туфли, он пошёл такой походкой, будто вытанцовывал крестьянский танец янгэ.

Узнав, что Хэй отдала Лайшуню туфли, её муженёк совсем не огорчился:

— Лайшунь — несчастный человек. Ему уже за тридцать, а он всё холостяк.

— Холостяки хотят жениться, а женатые домой по два месяца не являются!

— Ты ему уже подарила туфли, дай и другого, чего ему не хватает!

— Да чтоб у тебя язык отсох, — выругалась Хэй и ткнула в мужа холодной подушкой.

А тот продолжал:

— Я серьёзно говорю, давай будем каждый сам по себе.

— Это в каком смысле? Чтобы я тебя с поводка спустила? Отвечай, чем ты в школе занимаешься с этой девицей?

Они разругались, и муженёк пустил в ход кулаки, силёнок у него было мало, но ловкости не занимать. Хватив жену разок по животу, он вскочил и отправился ночевать в школу. Родители мужа вновь страшно ругались, Хэй от гнева всю ночь не спала и с рассветом под глазами у неё было черным-черно. Она хотела было устроить в школе скандал, но, дойдя до ворот, смягчилась: как бы плох ни был муженёк, но всё же он теперь учитель, нельзя его срамить на людях. Лайшунь, заметив её, радостно поприветствовал и поинтересовался, отчего у неё круги под глазами. Хэй заплакала, отвела Лайшуня в уединённое место и пожаловалась:

— Лайшунь, ты ведь честный человек. Не обманывай меня, не занимается ли мой тут чем-нибудь неприличным?

У Лайшуня душа ушла в пятки, и он замялся. Но Хэй продолжала настаивать, и ему пришлось сказать:

— Откуда мне знать? В таком деле должно быть двое задействовано, чего я буду зря говорить? Да и потом, при тебе, живой и здоровой, как он будет выделывать фортеля?

Хэй задумалась, потом попросила собеседника:

— Ты день и ночь в школе, присмотри за ним вместо меня. Об этом деле должны знать только небо да земля, ты да я. Не говори больше никому, я не вынесу позора.

Лайшунь кивнул и, глядя ей вслед, погрузился в тяжёлые раздумья.

Однажды после ужина Хэй пошла на реку набрать воды, а на берегу как раз Лайшунь стирал бельё. Он как будто хотел ей что-то сказать, но передумал. Заподозрив неладное, Хэй поинтересовалась:

— Ты от меня что-то скрываешь?

Лайшунь мялся и никак не мог вымолвить ни слова. Хэй тогда сказала:

— Как гласит пословица, люди видят кожу, но не видят костей. Ты тоже с ним заодно!

Лайшунь опустил голову и рассказал о том, что у её муженька уже давно был роман с одной женщиной из посёлка, но она с ним порвала, и теперь он связался с младшей дочерью деревенского старосты. Сегодня она снова, не таясь от сторожа, пришла в школу. В комнате поначалу горел свет, затем его погасили… Дослушав рассказ, Хэй пошатнулась. Лайшунь добавил:

— Я не должен был тебе этого говорить, но если бы я промолчал, то совесть бы меня замучила… Ты не сердись, всё равно он принадлежит тебе, а у той девушки отец староста и она не будет делать это открыто…

Хэй ничего не ответила, подняла воду и ушла.

Дойдя до окраины, она вдруг уронила коромысло и разлила воду. Присев, Хэй зарыдала. Она догадывалась, что муженёк может так поступить, но тем не менее оказалась не готова к такому удару. Хэй бросилась в школу. Лайшунь ещё не вернулся, в школе было совершенно темно, и её даже пробрал страх. Если ворвусь к ним, то будет большой скандал. А тварь эта ведь не замужем, похотливая дрянь, а ещё из приличной семьи называется! Вдруг она от позора повесится или утопится, проблем не оберёшься! Рассуждая так, Хэй решила: «Нет, нет, надо её спугнуть, а с мужем помириться». Она остановилась во дворе и позвала мужа по имени, тот откликнулся, но сказал, что спит, и предложил поговорить завтра.

— Отец послал меня к тебе с важным делом, быстрей поднимайся, а я пока в нужник схожу. — Хэй хотела дать любовнице сбежать и, нарочито топая ногами, пошла в туалет на заднем дворе.

Когда она вернулась, в комнате муженька уже загорелся свет. Она вошла, постель была не заправлена, муж сидел на кровати и курил. В комнате, испуская сильный аромат, горела благовонная свечка.

— Что случилось? До рассвета подождать нельзя было? — спросил муж холодно.

— А мне и прийти сюда нельзя? Ты подолгу не бываешь дома, не супруги мы, а не понять что…

— Если ты пришла только с этим, то можешь возвращаться.

Хэй поднялась, собираясь уйти, но тут услышала шорох за шкафом. Бросив взгляд вниз, она заметила, что из-под шкафа выглядывают чьи-то изящные ножки. Она беззвучно хмыкнула, вновь уселась и, глядя на супруга в упор, сказала:

— Сегодня я не уйду, хочу, чтобы ты мне налил стакан воды.

Муженёк уже понял, к чему она клонит, лицо его напряглось, он налил воды и поставил стакан перед женой. Хэй вновь попросила:

— Налей ещё стакан.

Он снова налил. Она спокойно сказала:

— Давай, выпей тоже глоток, немного горячей воды здоровью не повредит.

Тут из-за шкафа вышла женщина — розовое бельё, распущенные волосы, настоящая соблазнительница. Увидев её, Хэй про себя охнула: «Да эта тварь действительно красотка». Без тени смущения женщина села на кровать и уставилась в потолок. Хэй поразилась — бывает же такое бесстыдство! От гнева кровь ударила ей в лицо. С трудом успокоившись, она обратилась к разлучнице:

— Я не буду вас ни бить, ни ругать. Я вас прошу, не разрушайте семью. Если ваши отношения раскроются, плохо будет всем. Уходите, выпейте воды и уходите.

Женщина оделась и вышла, но затем вновь вернулась и забрала со стола пудру. Внезапно у Хэй застучали зубы, она побледнела и свалилась со скамейки, потеряв сознание.

Однако после этого случая муженёк вовсе не присмирел. Он продолжал встречаться с любовницей и творить свои гнусные делишки. Хэй уже пожалела о своей мягкости в ту ночь и несколько раз поругалась с мужем. Но тот, прикрываясь папашиным богатством и властью старосты, делал что хотел. Страдающая Хэй часто приходила плакаться к Лайшуню.

Однажды в ярмарочный день, когда воздух был студёным, а земля заледенела, Хэй, ёжась от холода, покупала на рынке уголь. И надо же ей было наткнуться на Муду, почерневшего от солнца и исхудавшего. Увидев Хэй, он воскликнул:

— Хэй, да ты, никак, заболела? Плохо выглядишь!

Хэй вспомнился тот случай с картошкой, она смягчилась и неожиданно для себя всхлипнула. Сердце у Муду было доброе, и, сочувственно шмыгнув носом, он поинтересовался:

— Уж не твой ли тебя обижает? В деревне все говорят, что…

Хэй совсем расстроилась и разрыдалась, и Муду с трудом удалось её успокоить.

После полудня Муду отправился к Лайшуню, выматерил его на чём свет стоит — как можно было рассказать Хэй о муже! Лайшунь оправдывался, что иначе его бы совесть замучила.

— Ну и что теперь? — спросил Муду. — У счетовода сын тот ещё подонок, свои гнусные делишки он не бросит. А ты рассказал всё Хэй, и на кого она теперь похожа — не то человек, не то дух! Исхудала, в чём душа держится! А у тебя совесть спокойна?!

Лайшуню нечего было возразить. Мужчины горевали и не знали, чем помочь Хэй. Муду крыл счетовода с сыном за то, что деньги затмили им разум. А тут ещё староста к ним расположен, наверняка его тоже подмаслили. Из них двоих Лайшунь был сообразительней и предложил:

— Надо вытащить угли из-под котла, давай-ка проучим девицу! Ей будет стыдно снова бегать в школу, а муж Хэй, глядишь, успокоится.

Той же ночью, закрыв лица, они стали поджидать дочь старосты по дороге домой. Когда девушка вышла из ворот школы, Муду набросился на неё, стал избивать и пятернёй содрал нежную кожу на её лице:

— Раз ты толстокожая, то от тебя не убудет!

Только муженёк Хэй и дочь старосты знали, за что её избили, но не могли признаться. Отцу девушка сказала, что ночью её на дороге изнасиловали. Староста скомандовал участковым раскрыть дело. Согласно показаниям девушки, голос преступника был похож на Муду. Когда Муду схватили, тот без утайки рассказал обо всём. Милиция не стала докладывать об этом деле в уезд, но и не отпустила Муду. По указанию старосты его задержали на пятнадцать дней.

III

Муженёк же быстренько развёлся с Хэй и женился во второй раз. Его новой избранницей стала дочь старосты.

Расставшись с богачами, Хэй не стала уезжать за тридевять земель, а вернулась в деревню. Несчастья укрепили её, и она не взяла у семьи мужа ни копейки. Хэй поселилась в коровнике, некогда принадлежавшем производственной бригаде. Услышав о случившемся, приехал старший брат и с криком «Сестрица!» разрыдался. Но Хэй его прервала:

— Чего ревёшь? Разве твоя сестра чем-нибудь себя опозорила?!

Опасаясь, что сестра, попав в такое положение, долго здесь не выдержит, он предложил ей вернуться домой, в родное селение. Хэй отказалась:

— Я не хочу уезжать, мне интересно, чем окончится игра этой семейки.

Днём она старательно ухаживала за выделенным ей му[6] земли, содержала его в порядке, не хуже любого мужчины. Когда темнело, готовила себе еду, метёлкой собирала у дороги траву и ветки, топила ими до жара кан. Ложась, она подставляла теплу то один, то другой бок и чувствовала себя уютно и спокойно. Раньше Хэй думала, что женщина без мужчины — лоза без дерева, воздушный змей с оборванной нитью, но оказалось, что женщина тоже человек и жить одной даже лучше! К ней часто наведывался Лайшунь — помогал нарубить дров, принести воды, просто поговорить. Она его кормила или угощала чаем, но когда темнело, всегда выпроваживала:

— Давай иди, а то найдётся много желающих почесать языком о дверь разведёнки!

Лайшуню было на это наплевать и он продолжал приходить. Приносил новости о том, что счетовод теперь вошёл в долю на мешочной фабрике, заработал кучу денег. Хэй и Лайшунь удивлялись такой удаче. Как-то раз она спросила:

— А как поживает та парочка?

— Когда есть деньги, то всё спорится, даже черти на тебя работают! Живот у той уже округлился, до конца года, наверное, родит.

Взгляд Хэй зачарованно застыл на горе по ту сторону реки, ей не было дела ни до облаков на небе, ни до дыма над деревней вдалеке. Лайшунь не знал, о чём она задумалась, а она не говорила. Наконец в углах её рта появилась лёгкая, слабая улыбка, и она велела Лайшуню уйти.

По деревне пошла молва, что у Лайшуня на неё виды. Хэй об этом поначалу не ведала, а когда в конце концов до неё дошли обрывки слухов, то сердце её забилось чаще. Утром, расчёсываясь перед зеркалом, она разглядывала своё отражение. Лицо было всё таким же тёмным, но лоснилось куда больше прежнего. Хэй с удивлением обнаружила, что вовсе не стара и даже не уродлива, и пробормотала:

— Разве я теперь ни на что не гожусь?

На скулах её выступил румянец, а сердце сладко заныло.

Когда вновь пришёл Лайшунь, Хэй исподволь следила за выражением его лица. Лайшунь наговорил ей много такого, от чего её уши начали гореть. Но она всё время вспоминала Муду. Из-за неё Муду схватили и держали пятнадцать суток, а его сгорбленный отец каждый день носил сыну еду. Как-то он споткнулся и рисовая каша выплеснулась на землю, старик сел на землю и заплакал. Это воспоминание резало ей сердце как ножом! В тот день, когда Муду отпустили, они встретились. У Муду отросла борода, он побледнел. Увидев её, он сказал:

— Хэй, не думал, что наврежу тебе, оставлю без мужа…

Однако с тех пор как она поселилась в коровнике, Муду больше не показывался. То ли считал себя виноватым и потому сторонился её, то ли потеплело и он отправился в горы носить ситник. Когда Хэй впадала в такую задумчивость, Лайшунь сразу успокаивался, вздыхал и увещевал её:

— Тот мерзавец бросил тебя, так это потому, что сердце его дурное, а глаза слепые! Он говорил, что ты уродина, а в чём уродство-то? Ты такая ладная, тебе ли печалиться, что не завела нового гнезда?

Хэй сразу же слегка улыбалась, чтобы Лайшунь не распускал язык. Лайшунь уходил от неё, предаваясь мечтам. Ему хотелось поболтать в школе с муженьком Хэй, отпустить несколько шуток.

Вскоре едва обретённое Хэй душевное спокойствие снова исчезло. Пришли осенние ливни, она сидела на кане и смотрела, как в луже перед входом булькают пузыри, поднимала глаза и видела поля, реку, громоздящиеся горы. Хэй была не очень образованной, однако её сердце сдавила какая-то лирическая грусть. Она вспомнила осенние дожди той поры, когда она жила в родительском доме, и ливни, которые видела, выйдя замуж, и душа её наполнилось тоской, которую некуда было выплеснуть. Оставалось лишь при тусклом свете заката спрятать лицо в ладони и прислушиваться, как частая дробь дождя становится реже и с карниза падают капли. Впав в оцепенение, она вспоминала всё происходившее после развода, родственников и мужчин, включая Лайшуня, и ей казалось, что всё это бессмысленный и быстро рассеивающийся сон.

Внезапно Хэй охватило беспокойство за своё поле на берегу реки. Эту землю ей дали недавно, и она посадила там редьку. Не поднимется ли река и не смоет ли урожай? Дождь уже ослаб, но ветер ещё держался. Хэй убедилась, что редька в порядке, а уровень воды почти не изменился. Река текла, переливаясь в лунном свете и бурля. Вдруг где-то вдалеке вспыхнул огонёк. Приглядевшись, она заметила на другом берегу какие-то красные точки, похожие на глаза лисицы, они то исчезали, то вновь показывались в новом месте. Тут же послышался всплеск и снова затих. Донёсся лёгкий скрип.

Хэй решила, что это чёрт, затаила дыхание и всмотрелась в приближающуюся чёрную тень. Оказалось, что это переходит реку человек, нагруженный ситником. По массивной фигуре и неловкой походке Хэй его узнала и позвала:

— Муду!

Муду перепугался, упал как подкошенный и выронил окурок, прочертивший на прощание красную дугу. Узнав Хэй, он поправил во мраке брюки и рассмеялся. Она поинтересовалась:

— Зачем в такую непогоду переходишь реку? Вода поднимется и утащит тебя к устью!

— Траву всю собрал и кабы не вернулся домой, то пришлось бы помирать в горах с голоду. А тебе чего не сидится дома и ты в одиночку сюда пришла?

— Я редьку проверить пришла, боюсь, не смыло бы её водой.

— Если есть будет нечего, ты ко мне приходи. У меня редька в этом году хорошая уродилась — белая такая, длинная, и на тебя хватит!

— А чего это я буду у тебя кормиться?!

Этот вопрос ошарашил Муду, он вспомнил, что перед ним женщина молодая и недавно разведённая, и пыл его как-то поумерился. Он долго не находил что сказать и наконец грубовато спросил:

— Хэй, а ты мужика ещё не завела? В наше время без мужика никак! Решишься, так гляди в оба, выходи за того, кто тебя любит!

У Хэй тотчас заложило нос, её бросило в жар, охватила слабость, и пришлось опереться на иву.

Договорив, Муду замолчал и, не дождавшись ответа от женщины, страшно разволновался. Оба они погрузились в молчание, обратив внимание на реку, ивы и окружающую природу, но только не на друг друга. И лишь услышав, как где-то вдалеке залаяли собаки, они очнулись, и Хэй сказала:

— Пора возвращаться.

Муду почувствовал, как давит на него тяжесть коромысла. На обратном пути оба молчали.

Через десять дней к Хэй пришла сваха и сказала, что некий мужчина готов выложить за неё триста юаней выкупа. Хэй поинтересовалась, кто это. Оказалось, Лайшунь. Хэй подумала: «Так вот кто это. Он и на такое способен!» Она пришла в смятение. Сваха продолжала:

— Жених бедный, но ладный, да и родом не из этих мест. После свадьбы увезёт тебя отсюда, тебе не будет колоть глаза та семейка, душа успокоится!

Хэй возразила:

— То, что он небогат, мне не помеха, я сама из бедной семьи. Но я решила не уезжать, я хочу восстановить справедливость и померяться с ними силёнками!

Сваха совсем не обрадовалась:

— Ты неверно оцениваешь силы! Они ведь породнились со старостой, у них и деньги, и власть. Что ты можешь им сделать?

— Я ничего, а вот закон может!

— У тебя вместо головы тыква, раз додумалась до такого! Что такое закон? Кто у власти, тот им вертит.

— По-твоему, совсем ничего не выйдет?

Сваха продолжала:

— А чем тебе не мил Лайшунь? У вас же с ним на лицах написана любовь, тебя официально сватают. А ты чего теперь отказываешься?

— Кто это сказал, что я путаюсь с Лайшунем?

Они поссорились, сваха ушла и несколько дней не показывалась, Хэй же не на шутку рассердилась.

Как-то вечером пришла другая сваха, на этот раз от Муду. Хэй расхохоталась:

— Моя дверь для холостяков как мёдом намазана!

Сваха рассказала, что ей велел прийти старенький отец Муду, потому что, когда спрашивали самого Муду, тот говорил, что она ему нравится, но он ей не пара. И сегодня вечером они шли сюда вместе с Муду, но на полдороге тот обнял дерево и дальше его сдвинуть не удалось. Хэй слушала и не могла удержаться от смеха. Потом смех сменился слезами, она распростёрлась на кане и горько зарыдала. Сваха решила, что её рассказ тронул сердце женщины, и добавила:

— Какие домашние дела у Муду, ты знаешь. Он беден, но сердцем чист. А от богатства ты уже настрадалась. Человек он смирный, преданный, душой прост, но не без амбиций, как говорится, «попробовав пять злаков, мечтает о шести вкусах»… Говорят, Лайшунь предлагал тебе триста юаней выкупа, а я вот кладу на тумбочку триста пятьдесят от Муду!

Сваха ушла, Хэй схватила деньги и бросилась за ней, но не догнала, вернулась к себе и просидела полночи в оцепенении.

Как закончили с посадкой пшеницы, Хэй вышла замуж. Муду выбрил голову и подбородок до металлического блеска, нацепил на пояс красную шёлковую ленту, надел новую шляпу и потчевал во дворе вином родственников и гостей. Пить он не умел, но за компанию выпил с гостями несколько рюмок. Голова его стала тяжёлой, а ноги лёгкими, слова полились потоком, он усиленно угощал гостей и не хотел верить, что их животы уже полны. Муду уговаривал:

— Ешьте ещё, разве с трёх чашек будешь сыт! Я вот только на добавку по две чашки съедаю!

Хэй сидела на кане, ей по правилам положено было не выходить. Через окно доносились звуки трапезы, а затем смех и крики, это гости раззадоривали Муду. Взглянув в окно, она увидела стену и вспомнила, что раньше жила по другую её сторону, вспомнила историю с картошкой. В голове её не укладывалось, как в жизни человека могут быть такие передряги? Скосила глаза на гостей, но не увидела среди них Лайшуня. Вдруг на её сердце навалилась огромная тяжесть, дыхание перехватило, и она задышала неровно. Вошёл Муду и со словами «Голова болит» повалился на кан и отключился. Затем зашёл его отец-горбун и позвал сына несколько раз, но Муду не просыпался:

— Ну ты, Муду, даёшь! Тебе нужно привечать гостей, а ты уже спишь?!

Горбун взял подголовник и положил его под голову сыну. Хэй присмотрелась — это был каменный подголовник, тот самый, который она когда-то им подарила.

Наступила ночь, Муду проснулся и увидел, что Хэй оделась в новое и сидит у лампы. Эти обновки вернули Хэй юность, и сердце Муду заволновалось. Он позвал её и рассмеялся. Ему хотелось подойти, но он робел, а на месте тоже было не удержаться, он был смешон, как сконфуженный сорванец. Хэй знала, что он девственник — не красавчик, бедный, с плохо подвешенным языком. Откуда ему было приобрести опыт с женщинами? Хэй было и смешно, и жалко его, она пригладила блестящие волосы и подумала: «Я теперь его жена и принадлежу ему…» Хэй подошла к нему, притворилась немного смущённой, глаза кокетливо блеснули. Муду резко задул свет и, как голодный тигр, набросился на неё.

Проснувшись на рассвете, Хэй почувствовала, что её жизнь полностью изменилась. Она смотрела на руку, сдавившую её тело, мощную, как будто из стали, с бугрящимися мышцами и светлой порослью волос. Наконец взгляд её упал на отполированное до блеска тутовое коромысло, висевшее на двери их спальни. Она подумала, что до сих пор оно кормило два рта, а теперь к ним добавится ещё один. Её сильный, словно буйвол, муж день за днём, год за годом будет отдавать свои силы и жизнь ей, а ещё больше этому коромыслу. В носу Хэй вдруг засвербило. Муду наконец проснулся и стал что-то бессвязно рассказывать, говорил, как он будет любить её, он может ударом кулака убить собаку, но никогда этот кулак не упадёт на неё, твердил, что ему нужна только она одна и он всю жизнь будет этим доволен и даже не посмотрит на полевые цветы с обочины. Он, Муду, как будто ещё рассказывал о своих холостяцких горестях, о том, как, увидев в ущелье парочку собак, которые… Хэй вдруг спросила:

— Муду, а почему ты вчера не позвал на свадьбу Лайшуня?

— Звал, он обещал прийти, но не пришёл.

— Он тоже хороший человек, ты на него не сердись, а как-нибудь в удобное время угости его вином.

— Ладно.

Через три дня Муду, продав ситник, возвращался домой и около деревенского тока встретил Лайшуня. Тот почему-то сильно похудел, глаза у него были мутные и потухшие.

— Муду, какой ты теперь весёлый! Завёл жену и сразу ожил!

Муду сложил руки в благодарственном жесте и попенял Лайшуню, что тот не пришёл на свадьбу. Лайшунь ответил:

— Тогда не пришёл, так, может, сегодня водкой угостишь?

— Идёт! Я только что продал ситник, так что монета в кармане есть. Ты подожди здесь, я схожу куплю, — ответил Муду, тотчас же понёсся в посёлок как ветер и вернулся назад с бутылкой. Лайшунь отказался пойти домой, где приготовили бы что-нибудь из еды, и предпочёл пить прямо здесь, не закусывая. Мужчины стали пить прямо за скирдой, отхлёбывая из бутылки по очереди.

Муду был не мастак пить, после нескольких глотков в глазах у него стало двоиться, Лайшунь же продолжал пить сам и спаивать приятеля. И вот после одного из тостов Лайшунь вдруг разрыдался:

— Муду, ты мой друг! Ты можешь взять мою одежду, но не должен отнимать у меня жену!

Муду опешил и заверил, что он не способен на такое подлое дело. А Лайшунь продолжал:

— Хэй тебе жена, но и мне жена! Я раньше тебя сделал предложение, но я давал триста юаней, а ты триста пятьдесят, и она досталась тебе! Денег, мне просто не хватило денег!

Муду понял, что Лайшунь страдает, к тому же Хэй ему говорила о том, что Лайшунь засылал сваху и предлагал триста юаней.

— Лайшунь, ты напрасно обижаешь меня и обижаешь Хэй. Она пошла за меня не из-за денег, она мой выкуп вообще не взяла!

Соперник на секунду остолбенел и рыгнул.

— Это правда?

Муду поклялся небом. Лайшунь тогда поднял бутылку и сказал:

— Я напрасно обвинял её и потому не пришёл на свадьбу. Давай выпьем, сначала я, потом ты!

Муду неудобно было отказаться, он ведь как будто обидел Лайшуня, и он снова приложился к бутылке. Вскоре у него закружилась голова и тело обмякло. Их заметил один мальчишка, который сразу побежал к отцу Муду. Когда старик пришёл на место, Муду уже был пьян вдрызг, а Лайшунь продолжал его поить. Отец вырвал бутылку, разбил её вдребезги и выругал Лайшуня:

— Лайшунь, что ты за подлец! Не смог сосватать женщину, так решил выместить злость на моём сыне! Ты знаешь, Муду доверчивый и меры не знает, а ты решил до смерти его упоить?

Лайшунь тоже был сильно пьян и начал оправдываться, что он не со зла. Старик в гневе дал ему подзатыльник, взвалил на спину сына и пошёл домой, не переставая ругаться.

IV

Без вины виноватый Лайшунь долго не решался зайти в гости к Хэй.

Хэй же часто вспоминала его, говорила Муду, что Лайшунь не такой уж плохой. Муду не знал, что сказать в ответ. А вот стоило его отцу острым совиным взглядом заметить вдалеке Лайшуня, как он начинал браниться и заканчивал свою тираду словами:

— Мы бедные, бедные, но порядочные. И никакой котяра не должен осквернять наш очаг.

Муду не мог взять в толк, о чём говорит отец. Хэй же понимала, что это камень в её огород: «Муду тебя не достоин, но раз ты стала его женой, то не должна давать повод для пересудов». Может, лицо у Хэй и было грубым, но сердце — нет, она сама настрадалась от загулов первого мужа и не хотела, чтобы Муду страдал.

Однако, просыпаясь по утрам, она слышала школьный звонок. Протяжный звук проникал в комнату, тревожил её душу, и Хэй вспоминала мужчину с белым лицом, который звонил, и не могла удержаться от мыслей о нём: хорошо ли он спал? Что делает и думает, сидя у ворот?

Муду пробуждался сразу после звонка, это уже стало привычкой. После этого он отправлялся на поле и там, раздевшись до пояса, копался в земле, с него кривыми струйками стекал перемешанный с пылью пот. Иногда Муду уходил далеко в горы за ситником или таскать уголь. Он был весь чёрный, как закопчённый чайник, только глаза сверкали. Передвигался с трудом, как зубья пилы, встретившие крепкую балку. Тяжелейшая работа, крайнее изнурение довели Муду до истощения, он как будто забыл, что рядом с ним на кане лежит тёплая женщина, и каждую ночь засыпал как мёртвый. Однако жизнь не становилась лучше. Хэй чинила одежду отцу и сыну, вкусно готовила, однако бедность их семьи была словно бездна, безвозвратно поглощавшая деньги. Глядя на соседей, они понимали, что шанса выбраться у них нет. Все трое горестно раздумывали, что делать.

— Муду, — обратилась Хэй, — ты с коромыслом скитаешься по горам, все силы отдаёшь, но денег не прибавляется. А счетоводу почему-то деньги легко даются, нужно и нам придумать другое занятие.

— Ты что, снова туда вернуться захотела?

— С чего мне возвращаться в этот срам? Я просто думаю, почему другие зарабатывают, а мы не можем? Я не говорю, что нам нужно так же разбогатеть, но нельзя жить в нищете.

Чем же заняться? Муду ничего не мог придумать и походил на тигра, хватающего когтями воздух, у Хэй тоже от тяжких раздумий появились круги под глазами. Однажды Муду пошёл в посёлок. Путь его лежал мимо мешочной фабрики, в которой имел долю счетовод. Там шумели вязальные и прядильные машины, рабочие сбивались с ног, управляясь с работой, дело было поставлено с размахом. Муду охватило восхищение, и он не смог сдержать свой порыв. Зашёл на фабрику, осмотрелся. Увидев входящего через ворота счетовода, обратился к нему:

— Дядюшка, этой фабрике нужны ещё люди?

Счетовод носил очки на кончике носа и на людей смотрел той половиной глаз, что виднелась выше дужки:

— Конечно, нужны!

— Примите меня, я тоже буду вязать мешки!

Видя, что на них смотрят рабочие, счетовод рассмеялся:

— Посмотри на тот валун. Сколько раз ты сможешь поднять его?

Муду снял рубаху, напряг живот, почерневшая кожа натянулась, как на барабане. Он поднял камень один раз, второй, и так сорок восемь раз, на его лице выступил жаркий пот. Рабочие уже не могли сдержать смешков. Положив валун, Муду сказал:

— Это я ещё голодный, а съел бы четыре чашки риса, то поднял бы шестьдесят раз!

— Отлично, — с издёвкой сказал счетовод, — тебе этим делом и нужно заниматься. Иди посмотри, кому в посёлке нужно камней натаскать для стен! Давай-давай!

Муду понял, что его разыграли, и от гнева его лицо стало чёрно-багровым.

Дома он рассказал об этом Хэй, жену всю затрясло, она начала бранить его:

— Кто тебя просил ходить к нему? Я лучше с голоду помру, чем попрошу у них помощи!

— Он не взял меня на завод, ну и не надо. Завтра снова пойду к нему, возьму в кооперативе кредит. Будет капитал, займёмся в посёлке торговлей.

— Не вздумай ходить к нему! Думаешь, он даст тебе кредит? Все, кому нужен кредит, ему тайно подношения несут! Чем что-то ему дарить, уж лучше в реку бросить, хоть плеск услышим!

Они спорили-спорили и наконец умолкли.

На следующий день Муду вышел из дома в мрачном настроении, но когда вернулся в полдень, то его лицо излучало радость. На вопрос Хэй Муду ответил, что в посёлке встретил Лао Ци из семьи Ванов, тот тоже был человеком порядочным. Чтобы открыть дело, у Лао Ци не было ни денег, ни умения, и он отправился за горы на тунгуаньские угольные копи. Спускаться в шахту — всё равно что с чертями водиться или отправиться в гости во дворец Яньвана — владыки ада, однако он остался целёхонек и за три месяца заработал тысячу триста юаней. А вернувшись, закупил материалы, чтобы строить новый дом. Хэй никогда не бывала в Тунгуане и не представляла, что такое работа на шахте, поэтому возможность много заработать грубой силой очень обрадовала её сердце. Они с мужем стали собирать в дорогу пожитки и деньги, но тут вернулся сгорбленный отец и, узнав об этом начинании, затряс головой как погремушкой:

— Я бывал в тех краях ещё при прежней власти. Там за деньги жизнью расплачиваются. Слышал, что приличные девушки не выходят за тамошних мужиков, ведь если выйдешь, то три года моча будет чёрной, а там того и гляди и вдовой останешься!

Заговорив о вдовстве, он сразу почувствовал, что при невестке, уже лишившейся одного мужа, сказанул лишнего. Хэй на это ответила:

— Любой физический труд тяжёл. Я пойду узнаю у Лао Ци, как там на самом деле обстоят дела.

Позвали Лао Ци, расспросили его хорошенько, и он рассказал:

— Да, там нелегко, но вовсе не так ужасно, как рассказал дедушка. А вот денег можно заработать много, всё зависит от удачливости.

Муду уверенно заявил:

— С удачей у меня в порядке. Разве то, что я в тридцать с гаком лет нашёл себе жену, не говорит о везении? — и решил, что нужно ехать. Хэй и отец не стали его останавливать.

В день отъезда они специально пригласили на обед Лао Ци и попросили позаботиться о Муду на чужбине, тот ведь человек простоватый и неловкий. Лао Ци дал слово. Тогда старичок установил алтарь, чтобы сын поклонился небу, земле и предкам. Затем Муду отступил к воротам, повернулся, стал в проёме и начал читать дорожные заклинания. Начертил четыре горизонтальные и пять вертикальных оберегающих линий. Жена со слезами проводила его в путь.

С уходом Муду Хэй осталась спать одна на огромном земляном кане. Муду всегда храпел, и она привыкла сладко дремать под храп мужа. Теперь же без этих громовых раскатов она несколько раз за ночь просыпалась. Глядя в окно на ночное небо, украшенное редкими звёздами и освещённое луной, бросавшей серебристый луч на кан, Хэй страстно молилась о здравии мужа. Однако каждое утро её тревожил школьный звонок, резкий и тоскливый, словно печальная песня.

Весь труд в поле лёг на Хэй. Она мотыжила землю, искала навоз, собирала урожай. Другие уже озимые высадили, а у неё ещё земля не вскопана. Отец Муду пытался помочь ей, но начал харкать кровью и слёг. Пришлось звать на дом знахаря и варить лекарство из трав.

Через два дня она вновь пришла на поле и обнаружила, что кто-то вскопал почти всю землю. Хэй удивилась: пампушку всегда найдётся кому доесть, но неужели бывают охотники помочь в поле? Кто это сделал и почему? Глубокой ночью, когда тучи поглотили луну, Хэй вновь пошла на поле и увидела там тень, которая то наклонялась, то поднималась. Изумлённая Хэй подошла поближе — это оказался Лайшунь!

Она его не окликнула, а просто стала за спиной, прерывисто дыша. Лайшунь услышал эти необычные звуки, обернулся, но ничего не сказал, лишь его глаза светились, в темноте был отчётливо виден их удивительный блеск.

— Чего это ты взялся вместо меня копать? — в голосе женщины улавливался гнев.

— К вам домой мне путь закрыт. Неужели и на поле прийти нельзя?

Хэй не знала, что ещё сказать. Помолчав, она подняла лопату и взялась за работу. Лайшунь тоже принялся копать. Они были рядом, но ничего не говорили, из-за охвативших их смятения и растерянности им казалось, что они очень-очень далеки друг от друга.

В эту ночь небо будто вымазали углём, в поле не было ни души, даже собак бродячих, только сурки рылись в земле. Хэй с Лайшунем работали до первых петухов и вскопали всё. Хоть поднимали они и не целину, но сквозь сырость и росу земля издавала густой и свежий аромат. Хэй и Лайшунь сели на траву. От волнения они не чувствовали усталости. Пытаясь скрыть смятение, они наперебой заговорили. Хэй больше не могла сдерживаться и, охваченная неподобающими чувствами, велела:

— Лайшунь, спасибо тебе. Иди домой спать.

Но сказано это было без особой настойчивости и с нежностью, к счастью, выражение её лица скрыла ночь. Лайшунь возразил:

— Не хочу я, чтобы ты меня благодарила. Да и в любом случае по ночам мне не спится.

— Ну… Тогда пойдём ко мне, я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

— И ты осмелишься?!

И в самом деле, на это Хэй не решилась бы. Хотя сгорбленный старичок и болел, но не оглох и не ослеп. К тому же муж не дома, и если посреди ночи приведёшь к себе здоровенного мужика, то чего говорить о мнении других, тут сама бояться будешь. Она опустила голову и попросила:

— Лайшунь, ты больше не помогай нам.

Тот как ужаленный подскочил с места:

— Я всё равно буду помогать! Не могу я видеть, как ты надрываешься!

В темноте Лайшунь подошёл к ней поближе, ей в нос ударили густой табачный дух и кислый запах мужского пота. Хэй почувствовала, как дрожащие горячие и грубые мужские ладони ищут её руку. Как током ударенная, она дёрнулась, попыталась его стукнуть, но промахнулась и бросилась домой.

На следующий день в полдень почтальон принёс ей письмо от Муду, находившегося где-то во тьме подземелья за тысячу ли[7] от неё. Иероглифов Муду знал не больше, чем Хэй, послание было написано на картонке от пачки папирос и состояло из одного предложения в несколько слов: «Скоро похолодает, ночью не спится, передайте мою мохнатую О». Хэй прочитала трижды, но никак не могла взять в толк, что такое О? По словам «ночью не спится» она предположила, что муж намекает на то, чем они занимались, погасив лампу. Её разозлило, что он помнит только об этом. Но в конце концов Муду всё же думает о ней, и перед её глазами встало его некрасивое, но милое лицо. Она сердито выпалила:

— Вот балда!

Старик же, сжимая в руке купюру в пятьдесят юаней, пришедшую вместе с письмом, радовался и внимательно следил за выражением лица невестки, когда та читала письмо. Почувствовав неладное, он поинтересовался содержанием, и Хэй, сгорая от стыда, зачитала ещё раз вслух. Тут старик всё прояснил:

— Эхе-хе, это он просит передать его куртку, подбитую овчиной. Муду просто забыл иероглиф и вместо него нарисовал кружок.

От этих слов лицо Хэй сразу потухло.

Оставшись одна, Хэй посмеялась над своей нелепой догадкой. Всё-таки муж у неё малограмотный трудяга, для него написать письмо не легче, чем в забой спуститься. Уж если он будет писать, то только при крайней нужде, и откуда у него возьмутся силы и время на любовные послания? Она глубоко вздохнула и заволновалась: как этому простофиле живётся на чужбине, без близких? Чем он питается? Где спит? Как под землёй вслепую, на ощупь ползёт и тащит уголь? Хэй радовалась, что вчера ночью не позволила Лайшуню взять себя за руку и тем самым обидеть мужа, который зарабатывает для неё деньги!

Подумав о Лайшуне, Хэй решила проявлять максимальную осторожность, чтобы сохранить верность мужу. Но для молодой женщины, обуреваемой желаниями и впустую проводящей ночи на большом кане, выполнить этот долг было очень трудно. Она чувствовала угрызения совести за то, что обидела Лайшуня. «Всё-таки он хороший человек», — пробормотала она про себя. А ведь когда Хэй повторно выходила замуж, то вполне могла выбрать Лайшуня. Пути брачных дел воистину неисповедимы. Женщина вручает своё тело и душу одному мужчине, или другому, в его единоличное владение, и когда мужа нет дома, то всё равно никому нельзя ею пользоваться. Загадочна судьба человеческая…

Когда Хэй пошла на поле собирать редьку и заметила вдалеке Лайшуня, то поздоровалась первой. Стоило женщине проявить приветливость, как Лайшунь аж засиял. Они стояли под тёплым солнцем начала зимы, говорили и не могли наговориться. Лайшунь открыл ей глаза на живую воду, текущую в реке вдоль поля, на синеватую, как язык пламени, дымку у подножия скал на другом берегу, на линию дальних гор, изогнутую игрой света и облаков в причудливую дугу. Хэй родилась в горах и тридцать лет прожила здесь, но в первый раз прониклась удивительной красотой этих мест.

Хэй начала округляться, её тело, прежде состоявшее из сплошных мышц, теперь стало нежным и мягким, в углах рта залегли складочки, отчего её губы стали казаться более пухлыми. На те пятьдесят юаней, что каждый месяц присылал Муду, она выправила сгорбленному отцу новую войлочную шляпу, а себе сшила голубую в белый цветочек блузку. Блузка получилась скромной и простой, но со вкусом. Когда, скрепив волосы на затылке, Хэй с корзинкой редьки в руке шла на реку мыть овощи, то выглядела очень даже элегантно. Однажды она бежала по тропинке и сзади её осветили лучи солнца, вышедшего из-за горы. Кто-то увидел её и воскликнул: «Красотка!» Хэй от стыда аж присела на месте. Это был Лайшунь. Он ещё сказал, что когда она бежала, то лучи заката обрисовали вокруг неё багряный контур — «как будто это был свет, исходящий от бодхисатвы!»

Хэй очень волновалась из-за болезни старика. Улучшений не намечалось, силы с каждым днём оставляли его. Рис, овощи и чай у них были, а вот скоромного они себе позволить не могли. Тогда Хэй пошла на канал, где, зайдя босыми ногами в воду, стала собирать в иле ракушки, которые горцы называли «морскими коровками». Дома она обдала их кипятком, наскребла мяса и поджарила его, чтобы попотчевать отца. Однажды в полдень, когда старик, отобедав, лёг на кан отдохнуть, а Хэй забралась на изгородь, чтобы снять ботву батата, развешанную там для просушки и предназначенную на корм свиньям, Лайшунь, подойдя к воротам, тихонько окликнул её.

С загадочным видом Лайшунь прошептал:

— Старик дома?

— Уснул.

Лайшунь тотчас перескочил порог и встал под шатром из виноградной лозы, окутавшей весь двор.

— И хорошо, что уснул. А то он меня боится, словно тигра или леопарда.

— У тебя дело?

Лайшунь ничего не ответил и расплылся в лукавой улыбке. Он стоял в лучах света, пробившихся сквозь лозу, шаловливый, как мальчишка, и разворачивал свёрток из бордовых листьев клещевины.

— Сегодня нам улучшили питание, каждому дали по четыре кусочка. Я видел, как ты ловила морских коровок в воде, и подумал, что в желудке у тебя, должно быть, пусто. Один кусок я съел сам.

В свёртке лежали три жирных куска свинины, приготовленной в соевом соусе.

Горячая волна вдруг прошла по сердцу Хэй, но, принимая свёрток, она возразила:

— Я не прожорлива! Ешь сам, я не буду.

— Почему не будешь?

— Я и так толстая, и чем больше ем, тем сильнее толстею. Ешь сам, пока другие не увидели и не вышло неприятностей.

— Ну тогда один кусок мне, два тебе!

Хэй съела кусочек, рот её наполнился слюной. Второй кусок она завернула в листья и оставила, как она сказала, для старика. Тут из дома показался горбун с пылающими от гнева глазами и загромыхал:

— Не нужно мне это мясо! Жена Муду, как ты не боишься отравиться? Выплюнь его!

Пошатываясь, он подскочил, выхватил мясо у неё из рук и бросил его на землю, а затем растёр его ногой в жирную лепёшку. Тощим пальцем старик ткнул в нос Лайшуню и закричал:

— Лайшунь, паскудник! Чего это ты взялся ей мясо дарить?! Даже если она будет помирать с голоду, тебе какое дело? Добряк выискался! Муду нет дома, и ты решил напасть на беззащитных! Раз ты такой умник, то шёл бы заигрывать с дочкой старосты!

Лайшунь, не смея поднять глаз, с позором ретировался за ворота. Старик, не успев выплеснуть возмущение, пошёл в дом, но обмяк и сел на пороге, его пробил холодный пот, на губах выступила пена.

Чтобы соседи не проведали о случившемся, Хэй побыстрее закрыла ворота, отвела старика на кан, пооправдывалась перед ним, а затем ушла в свою комнату. Её возмутило, что горбун лезет не в своё дело и суетится на ровном месте. Упрёки старика, наоборот, заставили её по-другому посмотреть на Лайшуня… Женщины потому являются женщинами, что, в отличие от мужчин, их сердце таит море сочувствия. Женщине достаточно одного прикосновения и нескольких слов — и её сердце покорено. Если же мужчина упорно гнёт первобытную линию завоевателя, то женские чувства тают, как снег. Но у сметливых мужиков припасён ещё один приём — прикинуться обиженным, от чего море женской жалости становится бездонным и безбрежным. Этим путём пошёл и Лайшунь.

Когда на следующий день Хэй сама пришла в школу после уроков, чтобы успокоить его, лицо Лайшуня было исполнено грусти. Пришлось Хэй задержаться у него подольше и застирать замоченную в тазике одежду.

В этот вечер луна лила кристальный свет, пели сверчки, была чудесная погода — в общем, прекрасный момент для излияния чувств. Лайшунь, увидев, с какой заботой Хэй отнеслась к нему, воспрянул духом и наговорил много двусмысленностей. Глядя на то, как развеваются волосы Хэй, стиравшей одежду, Лайшунь не совладал с собой и его изголодавшиеся руки сомкнулись на её талии. Хэй забилась в панике, но бесполезно. Сначала она ещё кричала: «Лайшунь! Лайшунь! Ты с ума сошёл?!» — но затем замолчала и в полузабытьи повалилась на кровать. Жалость — это сильная сторона женщин и одновременно причина их слабости. Сегодня вечером это познала и Хэй.

Когда женщина очнулась, то огонёк в лампе был не больше фасолины, он замирал, но никак не гас, язычок пламени слегка синел и напоминал дымку, дрожал и не успокаивался. Хэй вспомнила, что этот сильный мужчина не был с ней груб, как Муду, а терпеливо ласкал её. Она поняла, что он имеет большой опыт в отношениях с женщинами… Но затем она ощутила пустоту в душе, повернулась, встала и, не взглянув на Лайшуня, пошла домой.

Лайшунь не понял её настроения, не нашёл подходящих слов и молча смотрел, как она уходит. Вдруг она услышала, что в школе на полную катушку включили радиоприёмник.

V

Наступил четвёртый месяц, и приехал Муду. Муж Хэй и раньше был тёмен лицом, теперь же уголь забился в его крупные поры и не вымывался, сделав его похожим на негра. Куртка из овчины истёрлась в лохмотья, но в её матерчатом накрепко зашитом внутреннем кармане лежали две тысячи сто двадцать юаней. Возвращаясь издалека, он ехал на поезде, ловил машины, ночевал в гостиницах и три дня и четыре ночи не раздевался. Когда дома купюры вытащили, то, пропитанные потом, они размякли и жутко воняли. Односельчане считали Муду героем — за несколько месяцев он заработал такую кучу денег! Муду не скупился на рассказы о Тунгуане, как будто вернулся из-за границы.

Деньги привели к моральному падению сына счетовода, но они же доставили Муду невероятную радость.

И лишь ночью он рассказал правду о темноте и ужасах подземного мира. О том, как, взяв с собой тридцать лепёшек, он грыз их в шахте, словно дикий зверь. Когда же он поднимался наверх, то у выхода из шахты толпились родственники горняков и всматривались, когда же появится их человек, а его никто не ждал. Ослеплённый солнцем, он делал несколько шагов, садился на корточки и долго привыкал к свету. Муду рассказал, что научился угождать духам, купил амулет из персикового дерева. Однажды при обвале у него на глазах камнем задавило шахтёра из его звена, из головы товарища фонтаном брызнула кровь. У Хэй волосы дыбом встали от ужаса, она закрыла мужу рот, стиснула его в объятиях и своим мокрым от слёз лицом увлажнила пропахшую потом грудь мужа, его руки и лицо. Историю с Лайшунем она, разумеется, рассказывать не собиралась.

На поселковом рынке Муду встретил счетовода, и тот поинтересовался:

— Муду, ты разбогател?

— Если сравнивать с вами, то моё богатство — что мизинец против туловища!

Счетовод расхохотался и добавил:

— Я тогда тебя не взял на работу и не дал кредит как раз для того, чтобы подтолкнуть тебя взяться за дело, а ты и впрямь обогатился! Как ты распорядишься двумя тысячами? Может, положишь в кредитный кооператив, чтобы получить с процентами, когда родятся дети или внуки?

Муду рассказал об этом жене, та настаивала, что эти деньги не нужно оформлять во вклад, но тем более нельзя тратить абы как. Надо открыть дело. В итоге остановились на ресторане, ведь Муду, кроме грубой физической работы, ни на что не годился. В посёлке в самом начале Восточной улицы сдавалось небольшое помещение за сорок юаней в месяц, это их устраивало.

С тех пор как они открыли ресторанчик, на большой иве перед входом днём и ночью трепетал в зелени призывный флажок. Посёлок не процветал, и у его жителей не было принято днём есть вне дома, но поскольку он находился на перекрёстке дорог, то сюда со всех сторон заезжали деловые люди, рабочие, командированные, как раз они и питались в ресторанах. Для Хэй с мужем клиент был как бог, ему с улыбкой составляли компанию, когда он отдыхал на каменной лавке под ивой, заваривали чай, готовили лапшу. Хэй раскатывала для лапши тесто толщиной в лист бумаги, тряся при этом над столом своими полными отвисшими грудями, затем, дожидаясь, пока Муду вскипятит воду, высовывалась в окно и болтала с посетителями. Клиентов становилось всё больше, заметив любопытство хозяйки, они охотно рассказывали удивительные байки о крысах-оборотнях, о людях, женившихся на духах, что вызывало живейший отклик у Хэй, охавшей то от ужаса, то от радости. Клиенты ресторана любили поговорить с хозяйкой, слава её распространялась повсюду, заведение процветало. По вечерам поселковые любили выпить водки, и в ресторане становилось весьма шумно. Водка заставляла горцев развязать языки; они начинали нести пошлости, усаживали с собой Муду, но поскольку тот не пил, то звали Хэй составить компанию. Когда трое-пятеро мужиков, схватив её за руки, уговаривали выпить, то и Муду просил её не отказываться и хихикал. Подвыпившие гости матерком поздравляли Муду с выпавшим на его долю мужским счастьем, ведь у него такая пригожая и способная жена. Муду тоже не отставал в похвальбе и хвастал своей мужской силой. Сменялись дни, и вскоре все в близких и дальних окрестностях узнали об этом ресторане, и когда заговаривали о нём, в первую очередь вспоминали его хозяйку. Не обошлось и без обсуждения Хэй в среде местных шалопаев.

Однажды, когда время обеда уже прошло и Муду отправился домой присмотреть за отцом, а Хэй, помыв разделочную доску, села передохнуть, в дверь заглянул её бывший муженёк. Увидев, что Хэй подняла голову, он напустил на себя серьёзный вид и с подчёркнутым равнодушием стал подстригать щипчиками ногти на руке.

— Ты чего пришёл? Если поесть, то мы сейчас закрыты!

Бывший муж ей ответил:

— Чего ты ко мне как к чужому, всё-таки я тоже твой мужчина! А у тебя дела идут неплохо!

— На еду хватает! — отрезала она и снова взялась за чистку доски. Она думала, что он ушёл, но, подняв голову, обнаружила, что он по-прежнему стоит на пороге, переступая с ноги на ногу и сосредоточенно смотрит на какую-то вещицу у себя в руке.

— Что это у тебя? — спросила Хэй, не ожидавшая, что он ещё здесь.

— Ты про что? — переспросил бывший муж и вошёл внутрь. Разжав ладонь, он показал электронные часы синего цвета, на их экране постоянно мелькали две чёрные точки.

— Хочешь, отдам тебе?

Хэй презрительно сплюнула, выволокла его из ресторана и плотно закрыла дверь.

Однако сам счетовод иногда заходил к ним, чтобы заказать угощение для своих гостей. Если он приходил, то Хэй делала вид, что с ним незнакома, и с нарочитым спокойствием рассчитывала его, копейка в копейку. Муду услужливо приглашал сесть, выпить чаю, а когда счетовод заканчивал трапезу, то Муду угощал его своими папиросами. Когда счетовод расспрашивал, как идут дела, муж Хэй подчёркивал, что по доходам им не сравниться с фабрикой счетовода. Угодливость Муду раздражала Хэй, она ему на это и прилюдно намекала, и много раз говорила без свидетелей. Но Муду упорствовал:

— Всё-таки счетовод большой человек в наших местах!

И тут первый раз в жизни Хэй плюнула человеку в лицо.

К ним потекли деньги, прибыль была приличная, вот только здоровье сгорбленного старичка становилось всё хуже. Он пролежал на кане полмесяца и уже не мог пить бульон, наконец его жизненные силы иссякли, и он отправился на небеса. Супруги закрыли ресторан на десять дней, оплакали старика и предали его земле. Горбун всю жизнь провёл в бедности, отличался твёрдым характером и умер с чистой совестью. Его уход, с одной стороны, снял с них часть забот, но с другой — теперь Хэй и Муду приходилось каждую ночь одному сторожить заведение, а другому дом. Муду давно уже охладел к делам постельным и по один-два месяца не прикасался к жене.

Лайшунь по-прежнему работал в школе: грел воду, готовил еду, давал звонки, выполнял всякие поручения. Всякий раз, когда он видел, как бывший муженёк Хэй на переменках обнимается с дочкой старосты, как они шушукаются, то возмущался. Иногда они ругались, опрокидывали столы и стулья, выбрасывали из окон подушки, чайники, бельё. В такие минуты Лайшунь вспоминал о своих отношениях с Хэй. Но его необузданные чувства могли найти выход только на стороне. Когда умер отец Муду, он в глубине души испытал облегчение, но всё же купил жертвенной бумаги, сжёг её у гроба и поплакал. Муду, увидев искреннее горе односельчанина, был очень тронут и попытался его успокоить. Хэй же сказала:

— Пусть поплачет, это бывает нелишним!

Но смысл её слов понимали только она и Лайшунь.

После этого случая неприязнь Муду к Лайшуню исчезла, и тот стал в свободное время приходить в ресторанчик. Там его ждали тёплый приём, угощение и питьё. Лайшунь отличался сообразительностью, глаза его всё замечали, руки-ноги работали как надо, и он стал помогать им убирать и мыть посуду, привлекать клиентов, рассказывать им о блюдах, в этих делах он действительно был намного толковее Муду.

Но Хэй понимала, что на уме у Лайшуня, и беспокоилась. Лайшунь продолжал помогать, Муду всё лучше относился к Лайшуню, и тот старался ещё больше. Хэй наедине говорила Муду:

— Это ведь наш ресторан! Зачем нам чья-то помощь? Если он снова придёт, то пусть ничего не делает!

— Хочет человек помочь — и пусть помогает. Он ведь от чистой души это делает. Если же мы резко откажем, то это будет не по-дружески и мы обидим его в лучших чувствах!

Хэй было нечего возразить.

Однажды вечером под тусклым светом луны Хэй пришла домой ночевать. Уселась во дворе, вытянула ноги и начала растирать поясницу. Ворота были открыты, и Хэй видела, как под старыми софорами в полумраке колышется от ветра молодая поросль. Вдруг послышался какой-то неясный звук, как будто шуршание ползущей змеи. Женщина удивилась. Тут в зарослях под софорами вспыхнул огонёк, словно тёмно-красный светлячок. Хэй насторожилась и спросила:

— Кто там?

Подошёл Лайшунь.

— Чего ты прячешься? Я уж подумала, что это вор!

— Ты сегодня дома, а Муду этой ночью в ресторане?

— Мы по очереди дежурим. Да ему сегодня ещё фарш нарубить надо. Как ты здесь оказался?

Освещённый луной Лайшунь ответил:

— Я из школы, специально пришёл сюда!

Сердце Хэй трепыхнулось:

— Ну садись, смотри, как хорошо сегодня светит луна. Ты в последнее время домой ездил? Кричали ли птицы об урожае?

Лайшунь почувствовал смятение в сердце и словах женщины и постарался воспользоваться этим:

— Вчера ночью дважды кричали, через четыре дня наступит «малое изобилие».[8] После «малого изобилия» уже можно будет хвалиться видами на урожай, пшеница в этом году колосится лучше, чем в прошлом. У нас в горах она только начинает колоситься, от долины отстаёт на двадцать дней, так что, когда подойдёт время жатвы, буду у вас жнецом.

Хэй слегка улыбнулась:

— Ну вот, опять ты нам во всех делах помогаешь…

— Хэй, мне снятся сны… Умом я понимаю, что мне не следует приходить к тебе домой, но каждый раз после того, как я вижу тебя во сне, просыпаясь, прихожу в смятение…

— Что за сны? — спросила женщина.

— Иногда мне снится, как ты в новом платье идёшь по посёлку. Люди играют на инструментах, а ты поёшь. На вид тебе лет семнадцать-восемнадцать. Иногда же мне снится, как ты сидишь под ивами у ресторана и плачешь. Когда сон хороший, то я беспокоюсь, ведь говорят, что сны сбываются наоборот. Когда же снится несчастье, то боюсь, как бы оно не сбылось, и тогда бегу проверить, как дела. Разве это не смешно?

Хэй и точно рассмеялась:

— Уста у тебя, Лайшунь, словно мёдом мазаны. Как начнёшь говорить, заслушаешься!

Лайшунь с самым серьёзным видом повторил:

— Это всё правда! Если я хоть в слове соврал, пусть черти заберут мою душу!

Женщина смотрела на Лайшуня, на его худое лицо, белизну которого не затемнял даже загар. Мужчина отвечал ей ещё более смелыми взглядами, видя, что его чувства взаимны, и его душа взмыла к облакам.

В следующий миг женщина отвернулась и стала смотреть на луну и на пару птиц, примостившихся на иве у стены. Птицы были супругами, они ухватились когтями за тонкую ветку, чтобы сохранить равновесие. Одна из них уже уснула, а другая полубодрствовала-полудремала. Хэй подумалось, что люди как птицы: днём летают крылом к крылу, а ночью льнут друг к другу во сне, в этом и заключена вся жизнь. Но Лайшунь, сидевший перед ней, был совсем одинок, по ночам ему снилась чужая жена! Ощутив всю печаль ситуации, она невольно вздохнула:

— Лайшунь, если тебя возьмёт тоска, ты приходи ко мне домой. Тебе ведь уже немало лет, почему ты не найдёшь себе жену?

Эти слова задели его за живое, но Лайшунь не заплакал, а наоборот, засмеялся.

— Чего ты смеёшься?

— На роду мне написано быть холостяком! Вот если бы тогда я чаще тебя проведывал… Но Муду больше сопутствовала удача.

Хэй ничего не ответила.

— Хэй, а Муду хорошо с тобой обращается? Ресторан — это, конечно, хорошо, но очень утомительно. Ты должна заботиться о своём здоровье. Когда у тебя наступают женские дни, нужно держаться от холодной воды подальше, а ты, наоборот, ходишь на реку и набираешь два полных ведра.

Хэй поразилась — ему-то об этом откуда ведомо? Неужели по лицу заметил? Муду никогда не обращал внимания на такие вещи. Надо же, муж, с которым ешь и спишь, ничего не знает, а какой-то Лайшунь всё видит! Хэй вдруг поняла, как заботится о ней этот белолицый мужчина, и была этим очень тронута.

— Он глуповат, но меня слушается.

Они говорили о том о сём, Лайшунь позабыл о времени, и Хэй тоже. С тех пор как её выдали замуж в долину и она уехала с гор, Хэй никогда не разговаривала с бывшим мужем на родном говоре. Когда она вышла за Муду, тот не обижал её, но ему и в голову не приходило, что его жене может быть одиноко. Но всё-таки человек есть человек, ему хочется ласки, особенно женщинам, порой они тигрицы, но иногда им хочется быть кошечками!

Слово за слово, и незаметно, как-то само собой Лайшунь взял её за руку, стал ласкать её, поднёс к губам. Хэй не произносила ни звука… Когда всё закончилось, она проводила его до ворот. В небе светили звёзды и луна, сгустилась ночь, деревню окружали поля почти созревшей пшеницы, она колыхалась в лёгком ветре, отчего лунный свет как будто переливался волнами. Хэй несколько раз вдохнула полной грудью густой пьянящий воздух апрельского поля.

Ресторан работал каждый день и не закрывался даже в дни жатвы. Муду, как трудолюбивый вол, по ночам жал пшеницу, молотил её, рыхлил землю, сеял, а днём трудился в ресторане, уставал нечеловечески. Покончив с делами, он, подобно мёртвой змее, свалившейся с дерева, распластывался на кане и проваливался в беспробудный сон.

Хэй, проснувшись посреди ночи, не могла его разбудить и просто ждала, когда раздастся школьный звонок.

Теперь они не были бедняками, у них, на зависть односельчанам, тоже завелись деньги. Хэй, встречаясь со счетоводом или бывшим муженьком, больше не старалась обойти их подальше, а держала голову высоко. Однажды в день ярмарки в одной частной лавочке, торговавшей одеждой, её бывший муженёк и дочка старосты, спросив цену на шёлковый шарфик, подняли шум в надежде выторговать половину юаня. Хэй подошла и небрежно спросила:

— Сколько стоит?

Ответ был:

— Тринадцать юаней.

— Дайте один, — сказала Хэй, вытащила из кармана деньги и, взяв шарф, как ни в чём не бывало ушла.

Муженёк и Старостина дочка покраснели от гнева. Этот шарф Хэй никогда не носила. Муду спросил:

— Зачем ты тогда его купила?

— Зачем? Ты что, не понимаешь?!

Увидев, что Хэй не жалеет денег, Муду тоже постепенно стал позволять себе кое-что. Чужаки часто подзуживали его сыграть с ними на деньги, а когда Муду проигрывал, то заставляли его покупать вино и сигареты либо приходили в ресторан, чтобы погрызть свиные ножки или съесть пару чашек лапши. В конце концов он пристрастился к картам, играл ночами напролёт и не задумывался о том, что Хэй проводит ночь на огромном кане совсем одна.

Хэй была недовольна отсутствием внимания. Когда приходило время еды, она готовила к рису пару блюд и ставила к столу два стула, чтобы они ужинали вместе. Муду же вываливал закуски в большую чашку поверх риса и отправлялся за дверь искать знакомых, чтобы разговаривать с ними и есть одновременно. После ужина Хэй просила Муду побыть с ней, но тот упирался:

— Всё, что касается ресторана, решай сама. Зачем мне об этом рассказывать?

— Может, о чём-нибудь другом поговорим?

— О чём ещё? Не о чем! Спи давай.

Ложась, он сразу с храпом засыпал.

Когда приходил Лайшунь, то Хэй его подолгу не отпускала. Однажды вечером Муду вновь пошёл играть на деньги, а Лайшунь с Хэй проговорили до глубокой ночи, и когда речь зашла о Муду, то Хэй горько вздохнула и на глазах её выступили слёзы. Лайшунь пытался её успокоить, но от его утешений ей становилось только больнее, в конце концов она бросилась к нему на колени и зарыдала… Дважды закричал петух, стукнули ворота, и в комнату вошёл Муду. Свет был выключен, вдруг какая-то тень мелькнула за окном:

— Хэй, за окном вроде кто-то есть?

Перепуганная женщина ответила:

— Кто же там, чёрт, что ли?

Муду сбросил одежду, лёг на кан и, засыпая, пробормотал:

— С глазами у меня что-то не то, почудился кто-то… Говорят же, что бывают на свете черти. Хоть я и не видел, но вечером лучше пораньше закрывать окна.

— Вот как ты обо мне заботишься! Пусть черти приходят, раз дома никого другого нет, хоть они составят мне компанию.

— Говорят, что черти бывают, но где они водятся? Спи давай, — и Муду захрапел.

VI

Иногда жизнь круто поворачивает, и тогда участники и свидетели оказываются застигнутыми врасплох. За одну ночь счетовод оказался в беде и попал в тюрьму, дали ему пятнадцать лет.

Он нарушал закон и за последние три года в корыстных целях вложил в частные предприятия тридцать три тысячи юаней общественных денег. С помощью кредитов он выжимал подношения и заработал этим неправедным путём шесть тысяч шестьсот юаней.

Следственная группа из уезда работала в посёлке десять дней. Утром десятого дня резкий звук клаксона разбудил Хэй, спавшую в ресторане. Она выглянула из окна. На востоке занимался рассвет, у дома счетовода стояла арестантская машина. У Хэй душа ушла в пятки, она побежала в дом расталкивать Муду, спавшего как убитый, и зашептала:

— Быстро поднимайся, полиция за кем-то приехала!

Они вышли на улицу, где уже было полно народу, все перешёптывались.

Хэй пошла узнать:

— Кого забирают?

— Тебе ли не знать? Злу воздаётся злом, а добру добром. Пришло время и счетоводу понести наказание!

Хэй, однако, не могла взять в толк, что ей должно быть известно?! Счетовод самодурствовал, и, будучи его невесткой, Хэй подозревала, что он замешан в тёмных делишках, но наверняка ничего не знала. Она надеялась, что в будущем свёкра настигнет кара, но когда сверкающие наручники сомкнулись на запястьях счетовода, а бывший муженёк с плачем бросился вслед за машиной, сердце Хэй смягчилось и она пробормотала:

— Этой семье конец, всем им конец!

Когда они вернулись в ресторан, то побледневший Муду с несколько побледневшим лицом спросил:

— Хэй, придут следователи. Ты им какие доказательства предъявлять будешь?

— Они меня не искали, а если придут, то что я могу им сказать?

— Люди говорят, что это ты написала письмо с разоблачениями.

Тут Хэй поняла, что имел в виду тот человек на улице.

— Это всё слухи, он ведь вызывал всеобщее возмущение. Я на него не доносила.

— Странная штука жизнь. Только что он был богачом, почётным директором школы, носил красные ленты, а тут раз — и превратился в злодея!

— Да что ты понимаешь! Тебя обманывают, а ты и не ведаешь. Он финансировал школу, чтобы у него было прикрытие, но небо всё-таки не прощает негодяев.

— Так что, теперь его сын больше не будет учителем?

— Может, и так, — сказала Хэй и замолчала.

Её бывшего муженька уволили из школы, ему вновь пришлось вернуться в крестьяне. Он уже не мог водить школьников на стадион играть в баскетбол, увял, будто побитый инеем, обрюзг и подурнел. За грехи старших расплачиваются дети. Ему пришлось продать половину новенького кирпичного дома, и всё равно ещё восемьсот юаней он оставался должен. Говорили, что от горя он по ночам дома плакал навзрыд.

Лайшунь поведал Хэй о злоключениях её бывшего, и та сказала мужу:

— Муду, они растратили общественные деньги и теперь должны всё до последней копейки вернуть в казну, но денег-то у них не осталось, горе-то какое…

Муду стиснул кулаки.

— Ну и хорошо, пусть идёт и вешается!

— Мне кажется, что раз у нас жизнь наладилась, обида прошла, а их настигла кара… Опять же, он ещё молод, у него мать, жена, и нужно продолжать жить. Давай я помогу им деньгами, что скажешь?

— Чего это ты? Разве ты не станешь посмешищем?

— А над чем тут смеяться? Когда он развёлся со мной, то люди смеялись надо мной, а если я сегодня помогу им, то и смеяться будут над ними!

Она была непреклонна, и Муду пришлось подчиниться.

Хэй пошла к бывшему мужу, его мать от стыда скрылась во внутренней комнате и не смела показаться. Муженёк сидел один в окружении голых стен; шкафы и бельевые сундуки были проданы. Увидев, что Хэй достаёт деньги, он бросился на землю и поклонился Хэй в ноги. Он рассказал ей, что когда счетовода забрали, то старосте объявили строгий выговор по партийной линии, сняли с должности и отправили мелким служащим в администрацию другой деревни. А вторая жена бывшего муженька Хэй собрала вещи и вернулась жить к родителям.

Вскоре в деревне вновь принялись обсуждать второй брак бывшего мужа Хэй. Мол, сначала новобрачные ни днём ни ночью не отлипали друг от друга, сутки напролёт занимались у себя в комнате понятно чем, да так, что школьникам через окно всё было видно. Затем жене это надоело, и она часто не ходила в школу на ночь. При этом её заметили обнимающейся с неизвестным симпатичным юношей в воротах уездного города. Слухи об этом передавались из уст в уста, муженёк же пребывал в неведении, а когда наконец понял, что жена спит с другим, то устроил ей несколько взбучек. Теперь они спали вместе, но не прикасались друг к другу. Потом договорились, что раз в неделю в воскресную ночь будут предаваться животной страсти, однако жена в те дни после ужина выпивала три таблетки снотворного и в полузабытьи позволяла мужу делать с собой всё, что он хотел. Узнав об этом, Хэй огорчилась. С одной стороны, она, конечно, злорадствовала, но с другой — её возмущало жестокосердие Старостиной дочки.

Хотя муженёк и не разошёлся с женой, но поскольку та не возвращалась к нему, то жил он, как разведённый. Однажды, когда Муду и Хэй оба были в ресторане, за порогом раздался робкий оклик: «Брат Муду!» Муду пригласил гостя войти, заварил чай, тут пришёл Лайшунь, и у троих мужчин завязался разговор по душам. Муженёк спросил:

— Брат Муду, собираюсь отправиться за горы на тунгуаньские шахты добывать уголь. Как туда добраться?

Лайшунь удивился:

— И ты пойдёшь на шахты? Какая нужда тебя туда гонит?

— Мне позарез нужны деньги!

Муду отозвался:

— Поработать там, конечно, можно, но головушку свою надо беречь. Если судьба к тебе благоволит, то помучаешься несколько месяцев и на заработанное откроешь дело.

Хэй скрылась в тени и не подходила к столу. Ей подумалось, что будь у её бывшего такие мысли и настрой в прежние времена, то он не скатился бы до нынешнего жалкого состояния. Тут на неё нахлынули воспоминания о перипетиях собственной жизни, и на глазах невольно выступили слёзы.

Деньги испортили её бывшему муженьку жизнь, а теперь ему нужно их добывать. Вся его жизнь проходит под гнётом денег.

Муженёк и точно отправился в Тунгуань. Но вскоре пришла телеграмма с сообщением, что в шахте произошёл обвал и его задавило. Когда привезли труп, Хэй пошла посмотреть. Черепа не осталось, только кожа от лица. Хэй заплакала и потеряла сознание. Очнувшись, она принесла из ресторана сухую тыкву и водрузила её трупу на шею, чтобы создать видимость головы.

В тот год осенью в стране развернулись дальнейшие реформы, и с городских заводов и учреждений каждый день к ним в посёлок приезжали сбывать продукцию и закупать местные товары. В посёлке расширили две улицы. Раньше в глубине ворот вдоль дороги сидели женщины, которые совмещали шитьё с досужими разговорами. Теперь же там поставили деревянные щиты с огромными окнами, чтобы можно было навесить полки и развернуть торговлю. Ресторан Хэй тоже расширился, вместо одной комнаты он теперь занимал три и поглотил всё пространство до ив. Готовили они теперь не только лапшу, но и всякие мясные и овощные закуски. Поваром за сто юаней в месяц наняли почтенного Гуаня из уездного центра. Муду, кое-как одетый, занимался грубой работой. Хэй же, облачённая в чистое, с непокрытой головой, ухаживала за посетителями. Мытьём чашек и котлов занималась нанятая пышнозадая женщина. У неё не было ни отца, ни матери, жила она в семье брата, и её пригласили работать за тридцать юаней в месяц со столом и жильём.

Хэй очень нравилась эта толстуха. Вечером, когда заведение закрывалось, Хэй укладывала её с собой, они обсуждали мужчин и женские дела. Толстуха была женщиной грубоватой, но проницательной. Как-то она поинтересовалась, почему Хэй с мужем не спят вместе, и Хэй излила ей душу.

В ресторан часто заходил Лайшунь, общался с хозяевами и работниками, выпивал по три стопки подогретого вина и задумчиво созерцал столб света, падавший в зал через дыру в крыше. Хэй отправляла толстуху мыть чашки, а сама садилась за стол, пила вино и молчала.

Однажды вечером Хэй взяла толстуху с собой домой ночевать, а Муду снова остался в ресторане. Старый повар спросил его:

— Муду, почему ты не идёшь вместе с женой? Ты мне не доверяешь?

— Что здесь спать, что там, какая разница?

— Большая! Жене твоей и прижаться не к кому!

Муду рассмеялся:

— Да мы уже в возрасте и не молодожёны!

Старик продолжал:

— В возрасте? Тебе что, столько же, сколько мне? Да я в твои годы и на одну ночь вне дома не оставался.

Муду снова ухмыльнулся:

— Да я иногда возвращаюсь, и всё проходит как надо, раз в месяц или в полмесяца, полный порядок!

— Ну что ты за мужик! А слово ласковое жене сказать? В уездном центре по дамбе за городом супруги каждый вечер вместе прогуливаются. — Повар вздохнул и добавил: — Всё-таки в городе и в деревне порядки отличаются.

Когда Муду спал в ресторане, Хэй несколько раз посылала туда посреди ночи толстуху за какой-нибудь вещью. Один раз по возвращении служанка имела такой вид, будто её обидели. Хэй притворилась, что ничего не заметила.

Вечером пятнадцатого дня восьмого лунного месяца[9] луна на небе была особенно круглой. Все сидели по домам, ели лунные пряники,[10] чистили арахис и каштаны. Клиентов в ресторане в тот день было крайне мало. Старик повар уже после обеда вернулся к себе домой в уездный город, толстуха навела порядок пораньше, расставила на каменном столе у ворот вино и сласти, чтобы вместе с хозяевами отпраздновать, но Хэй нигде не было видно. Муду сказал:

— Почти наверняка пошла в школу. Лайшунь там сегодня совсем один, она пошла его позвать.

Но время шло и шло, а она не возвращалась. Муду послал толстуху проверить. Вернувшись, та доложила, что школьные ворота заперты и ни души там нет.

В это время за пятьдесят ли оттуда в горной деревушке произошёл один случай. У входа в деревню пронзительно закричал ребёнок:

— Эй, скорее сюда! Смотрите, как интересно! Повязали одной верёвкой, староста уже там!

Сидевшие по домам и евшие лунные пряники жители подумали, что к ним приехал циркач с обезьянками, чтобы порадовать сельчан в эту праздничную ночь, или что с гор вернулся охотник и принёс какого-то диковинного зверя или птицу. Все разом выбежали посмотреть, в чём дело. В брошенной хижине на бахче, что за ручьём, через который был перекинут мостик из одного ствола ивы, прятались связанные верёвкой голые мужчина и женщина, едва прикрытые одеялом. Староста вёл допрос.

— Откуда вы?

— Из Сычуани.

— Зачем пришли сюда?

— Шли домой, стемнело. Решили провести ночь здесь.

— Кем вы друг другу приходитесь?

— Супруги.

— Чем докажете? Есть с собой брачное свидетельство? Или вы любовничаете не по закону? Может, ты работорговец, обманом похитивший эту женщину?

— Нет же. У меня есть документ с печатью. Мы работаем не дома и торопились вернуться к празднику, но не успевали…

Слова звучали убедительно, староста развязал путы, выпроводил зевак и вернул одежду. Но деревенские посчитали, что даже если они супруги, которым пришлось заночевать вне дома, то всё равно они виноваты в том, что испортили сельчанам настроение, оказавшись в такую прекрасную ночь рядом с их деревней. Поэтому в наказание парочку окатили с головы до пят ведром холодной воды. Те вскрикнули и припустили по дороге. Оступившись, женщина упала и охнула. Мужчина помог ей встать и нетерпеливо сказал:

— Нужно бежать. Тогда мы вспотеем и холод не проникнет в кости!

Женщина подняла голову и побежала, поддерживаемая спутником. Она не знала, как далеко бежать и что ждёт её в конце пути — горечь или сладость, страдание или отрада?


(Впервые опубликовано в журнале «Жэньминь вэнъсюэ», 1985, № 10.)


Перевод А.А. Родионова

Лю Хэн СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ БОЛТЛИВОГО ЧЖАН ДАМИНЯ

Его звали Чжан Даминь, жену — Ли Юньфан. Сына звали Чжан Шу, не очень звучное имя — как у старика. Но если назвать его Чжан Линь, то будет звучать ещё более пошло. Сейчас сына называют Чжан Сяошу. Чжан Даминю тридцать девять лет, он старше жены на полтора года, а сына — на двадцать пять с половиной. Он — невысокого роста. Рост жены метр шестьдесят восемь, сына — метр семьдесят четыре, а его — метр шестьдесят один. Когда супруги гуляют по улице, издалека складывается впечатление, что высокая — это мать, а низенький — её единственный сын. В прошлом году Чжан Даминь бросил курить, и его задница моментально разрослась в два раза. Его вес в ботинках восемьдесят четыре кг, тяжелее жены на двадцать пять кг и на двадцать тяжелее сына. Лишний вес величиной с половину свиньи. На улице низенький Чжан катится рядом с высокой женой, ног не видать, прямо-таки как шарик.

Чжан Даминь не слишком умён. Лучше всех его понимает Ли Юньфан. Он заговорил только в три года, и первым словом было: «Есть!» В шесть лет он не мог сосчитать пальцы на руках. Вроде и не было шестого пальца, но он всё время насчитывал одиннадцать. В начальную школу он пошёл позже на год, да ещё и был оставлен на второй год. Из-за того, что не понимал основные арифметические действия, в средней школе опять был оставлен на второй год. Он не умел решать уравнения и часто не мог найти неизвестное. Не будучи умным, он не стал поступать в высшую ступень средней школы, и было это в семидесятых. За язык и литературу он получил сорок семь баллов, за математику — девять, по истории — сорок четыре, по географии — шестьдесят три, за политические знания — семьдесят восемь. Чжан Даминь был очень горд собой. Общий балл Ли Юньфан на этих экзаменах был всего на пять баллов выше, чем у него. Она получила неуд за политические знания. На вопрос о трёх составляющих марксистского учения она написала: «Служить народу», «В память о Битьюне» и «Юйгун передвигает горы». Эта чушь была очень показательной. Ли Юньфан тоже не была умной. Чжан Даминь слишком хорошо её понимал.

Они были друзьями с самого детства. Отец Чжан Даминя работал котельщиком на заводе по производству термосов, а отец Ли Юньфан — главным мастером на заводе по пошиву полотенец. Оба они относились к классу пролетариата, были друзьями и собутыльниками, когда нечего было делать, сидели под деревом и играли в шахматы. Оба отца были необразованными, с плохим характером, частенько поиграют-поиграют, да и хвать друг друга за воротник и давай драться.

— Да я тебя на решётке поджарю!

— Да я тебя в котле сварю!

Дети тоже начинали брызгать слюной вслед за взрослыми. Чжан Даминь с детства понял, что слюна у Ли Юньфан кислая. Два старых дурня поругаются, поплюются, да и вновь помирятся. А детишки бегут на кучу песка и продолжают игру. Чжан Даминь строил бастионы, рыл вокруг них ров, а Ли Юньфан похихикает, присядет и — раз — весь форт разрушила. Позднее, в первую брачную ночь Ли Юньфан, также брызгая кислой слюной, спросила:

— Даминь, ты меня любишь?

Чжан Даминь чуть в обморок не хлопнулся.

Отец Чжан Даминя погиб, обварившись кипятком. Он разговаривал с другим рабочим метрах в двадцати пяти от котельной, вдруг раздался грохот, и чёрный котёл взлетел аж до потолка. Он летел и разбрызгивал вокруг кипяток, подобно вертолёту, поливающему водой огонь. Рабочие заорали, да так и попадали, ошпарившись.

В то время Чжан Даминь не слишком любил разговаривать и был очень шаловливым. Но, глядя на голову отца, похожую на слегка проваренный шарик, он полностью изменился. Стал немного медлительным. Стал болтать, и чем дальше, тем больше. К тому моменту, как Чжан Даминь по стопам отца пошёл на завод, он стал настоящим болтуном. Единственное, что не изменилось, так это рост. До взрыва котла он был метр шестьдесят один, а после взрыва рост остановился и уже больше не увеличивался.

Ли Юньфан на год позже пошла на завод, где работал её отец, и сразу влюбилась в техника с завода. Чжан Даминю было грустно, он думал: вот, влюбилась, и теперь даже не общается со старыми друзьями, ну что за человек! Юньфан, этот псевдопацан, становилась всё более стройной и очаровательной. Всё в ней было замечательным: и кислые брызги слюны, и милая походка уточкой. Чжан Даминь искал предлог пообщаться с ней. Было что сказать, не было, он всё равно придумывал способ, чтоб с ней поговорить. А если не удавалось, то он чувствовал себя потерянным. Держа в руках пластмассовое ведро, он стоял возле общественного водопроводного крана, глядя на Юньфан, как на Эверест, и не понимая, что говорит.

— У вас на заводе за ночную смену платят шесть мао, а у нас — восемь мао. За одну ночную смену я зарабатываю на два мао больше, чем ты. А если я буду целый месяц работать в ночную смену, то заработаю на шесть юаней больше, чем ты. Кажется, что так, да? На самом деле не так. Проблема в еде, которую выдают ночью. У вас на заводе тарелка супа с ушками стоит два мао, а у нас — три мао. Таким образом, я за ночную смену зарабатываю всего на один мао больше, чем ты. Если я не наедаюсь одной тарелкой, то беру ещё полтарелки супа, и значит, за одну ночную смену получаю на пять фэней меньше, чем ты. Однако у вас на заводе в тарелке супа всего десять ушек, а у нас — двенадцать. Если посчитать, то мы за ночную смену зарабатываем примерно одинаково, практически нет никакой разницы. Но у вас на заводе начинки в ушки кладут много, так что, как ни считай, наш завод убыточнее. На первый взгляд у вас за ночную смену платят на несколько мао меньше, а на самом деле оказывается не так! Юньфан, как ты считаешь?

— Я считаю, что у меня голова кругом идёт.

— Отчего идёт кругом? Я помогу тебе посчитать.

— Даминь, давай о чём-нибудь другом поговорим!

— Уже лето, твой отец носит длинные шорты, твоя мать носит длинные шорты, ты…

Ли Юньфан подумала: ну что ж он такой нудный! А потом подумала о том, что после смерти отца жизнь в семье Чжан Даминя стала действительно тяжелее, так что даже приходится считать ушки в супе, как же это ужасно. Её взгляд смягчался, что подстёгивало его красноречие, и он начинал говорить ещё более энергично.

— Шорты твоего отца сшиты из зелёного полотенца, ведь так? А у матери — из розового, верно? А у обоих младших братьев — из цветных полотенец, я правильно говорю? После ужина вы всей семьёй гуляете, наслаждаясь вечерней прохладой, такая пестрота ведь действительно…

Ли Юньфан покраснела от смеха:

— Какое тебе дело до того, какие мы шорты носим?

— Да подожди, ты совсем не понимаешь, что я имею в виду. Мне кажется, такая пестрота действительно… действительно создаёт ощущение теплоты. Я не знаком с твоими родными, но, глядя на такую одежду, понимаю, что эти три человека по меньшей мере работают на заводе по пошиву полотенец. Разве можно вас в этом винить? На заводе премии дают полотенцами, ваши плетёные сумки ими так туго набиты, что не закрываются, разве в этом можно винить твоего отца или тебя? Если бы я работал на заводе по пошиву полотенец, то из полотенца в разноцветную клетку сшил бы себе костюм и ходил бы так на работу, чтоб посмотреть, как это понравится начальству!

— Даминь, не надоело ещё трепаться?!

— На самом деле я ничего такого не имею в виду. Если вы всей семьёй в одежде из полотенец будете дома сидеть, то я бы ничего и не говорил бы. Но на улице всё-таки надо думать о последствиях. Когда шьёшь шорты, иероглифы стоило бы зашить. А так на каждой заднице напечатано: «Завод по пошиву полотенец Гуанжун». Такое впечатление, что вы, куда ни пойдёте, везде у вас с собой рабочее удостоверение.

— Заткнись, уже вода пролилась мимо!

— Я ещё не договорил!

— Ты можешь поменьше болтать?

— Не могу, если не наговорюсь вдоволь, то аппетита не будет.

— Тогда поголодай!

Ли Юньфан ушла, смеясь и покачивая тонкой талией. Его губы пересохли, он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что из всей этой болтовни она ни слова не услышала. Из-за упрёков самому себе он не мог заснуть, ощупывая свои короткие ноги, он думал о двух других длинных ногах. Он обнаружил, что ему нечего ей сказать.

Все мерзавцы мира одинаковы. Умный техник уехал в Америку. Перед отъездом он говорил, что они не расстаются, а потом прислал письмо со словами — всё-таки расстанемся! У Ли Юньфан началась депрессия. За первые несколько дней она не произнесла ни слова, а потом перестала есть. Накинув на себя розовое атласное покрывало, она просидела на кровати три дня, не поддаваясь ни на чьи уговоры. Плач её матери долго разносился по двору. Чжан Даминь был счастлив, повторяя про себя: так и надо, так и надо! Даже ночью, открыв глаза, продолжал говорить: поделом, поделом! В носу внезапно засвербело, глаза увлажнились.

Старшая сестра Ли Юньфан пришла к Чжан Даминю и со слезами на глазах пробормотала: мы уже всё перепробовали, попытка не пытка, может, и ты попробуешь сказать ей пару слов? Чжан Даминь помолчал, старшая сестра Юньфан поспешила сказать: мы ничего такого не имеем в виду, никому такая непутёвая не нужна.

Чжан Даминь опять помолчал немного, расчесался, прополоскал рот, переоделся в ботинки на толстой подошве и пошёл.

Он перепугался: лицо Ли Юньфан побледнело, щёки ввалились, опухшие глаза были похожи на два подгнивших персика, она смотрела в какую-то точку под столом. Он сел напротив, какое-то время не знал, что сказать. Её маленькие клычки, раньше выглядевшие особенно привлекательно, теперь злобно торчали, как у вепря.

— Юньфан, ты знаешь, что на тебе?

Никакой реакции.

— На тебе атласное покрывало из Ханчжоу, ясно? Это свадебное покрывало, которое твоя мать для тебя сшила, а ты его на спину накинула, да ещё и шиворот-навыворот. Ты сейчас похожа на фокусника, но не того, что на сцене, а на того, что даёт представление на улице. Ты сама себя считаешь высшим сортом, так?

Опять никакой реакции.

— Почему ты ничего не говоришь? Когда Цзян Сюэцинь не говорила, так у неё на то были причины, а ты какой революционный секрет скрываешь? Если не будешь есть, если будешь продолжать в том же духе, тогда ты — контрреволюционерка! У Дун Цуньжуя и Хуан Цзигуана не было выхода, они действовали под давлением обстоятельств, если бы не умерли, то это уж ни в какие ворота. А ты? Завернувшись в покрывало, сделаешь последний вздох, ты думаешь, потом тебя назовут героиней? Никогда. Самое большее — из Америки придёт телеграмма с выражением соболезнования, и всё. Да как ты не понимаешь!

Ли Юньфан повернула к нему лицо. Чжан Даминь вытер капельки пота со лба, обернувшись, спросил: есть сигареты? Младший брат Ли Юньфан вприпрыжку подбежал, зажёг сигарету и тихонько сказал: ты продолжай говорить, отец говорит, чтоб ты продолжал. И снова выбежал из комнаты. Чжан Даминь про себя выругался: что говорить-то? Разве это та самая красивая, бойкая пацанка Ли Юньфан? Его сердце было разбито.

— Юньфан, давай я за тебя посчитаю. Если ты не будешь есть, то каждый день сможешь экономить по три юаня, сейчас ты уже сэкономила девять юаней. Если ещё сэкономишь девять юаней, то можно будет отправляться в крематорий, понимаешь? Это никому не принесёт выгоды. Если ты доголодаешься до того, что отправишься к праотцам, то сэкономишь всего лишь восемнадцать юаней. Знаешь, сколько стоит урна с прахом? Простой глиняный горшок с прахом моего отца стоит целых тридцать юаней! Ты такая красивая, как тебя положишь в урну дешевле восьмидесяти юаней? То есть надо почти месяц не есть. Ты месяц не протянешь, вот такие расчёты, ты ещё не заработала даже на урну с прахом! Юньфан, бабушке Сяо Шаня из Западного флигеля уже девяносто восемь, а тебе только двадцать три, девяносто восемь будет только через семьдесят пять лет. Тебе ещё семьдесят пять лет есть рис, тебе не стыдно сейчас голодать? Мне самому за тебя стыдно! Если бы я мог есть за тебя, я бы ел, да только какая в этом польза? Надевай туфли, спускайся, Юньфан, пойдём есть. Самое лучшее на свете — это еда. Поешь!

Губы Ли Юньфан дрогнули, раздавшийся снаружи шум был похож на приближающуюся овацию, Чжан Даминь поднял руку, не зная, что делать дальше, все замерли, да так, что можно было услышать урчание в животе у Ли Юньфан.

— Юньфан, если хочешь что-то сказать, говори прямо. Не прикидывайся. Я сразу понял, почему ты не ешь, не пьёшь. Ты ведь боишься идти в туалет? Чего ты там бормочешь? Ты уже штаны обмочила? Если не обмочила, то что ты там прикрываешь покрывалом? Молчать бесполезно, то, что ты не говоришь, как раз и показывает, что тебе стыдно, что штаны у тебя давно уже мокрые. Ты не думай, что если накрылась покрывалом, то мы ничего не видим. Отбрось покрывало, что прикидываешься? Если тебе ещё не надоело, то нам уже осточертело. Смени тактику, что ли? Надень на голову тазик для умывания, ладно? Ну если не тазик, то банку из-под соевого соуса, хорошо? Нас уже достало это дурацкое покрывало.

Ли Юньфан закусила добела губу. Чжан Даминь приподнялся, сдёрнул с бельевой верёвки полотенце, а потом с подушки накидку. Накидку положил себе на голову, а полотенце отдал Ли Юньфан, воровато глядя на неё, с грустью сказал:

— Ничего не могу с тобой сделать, на, надень, пойдём воровать мины, ты знаешь, где есть мины?

Ли Юньфан открыла рот и с громким криком выплеснула всю свою боль и гнев. Она бросилась к Чжан Даминю, обрызгав его лицо слюной, она рыдала, кусалась и щипала его, он стал для неё объектом любви и ненависти. Когда родные Ли Юньфан ворвались в комнату, то не увидели молодых людей, их взорам предстало сверкающее атласное покрывало, которое, как флаг, раскачивалось на постели туда-сюда. Под флагом раздавались плач и бормотание, это был нестройный, но завораживающий дуэт мужского и женского голосов.

— Даминь, какой ты плохой!

— Юньфан, я не плохой, я просто не могу стать хорошим!

— Даминь, какой ты… как хорошо!

— Юньфан, прости за прямоту, но твои ноги, твои ноги, твои ноги, ноги, ноги… какие же, какие же, какие же они длинные!

Глядя на это, мать Юньфан разрыдалась, а вслед за ней и старшая сестра. Мысли больной прояснились, она разобралась в том, кого любит, а кого ненавидит, больше не о чем беспокоиться. Отец Юньфан поспешно ушёл в кухню, потихоньку утирая слёзы, в одиночестве он бормотал: какая прекрасная пара! Да, болтлив и невысок, но эти сукины дети так подходят друг другу!

Ли Юньфан выздоровела сама собой и вышла замуж за Чжан Даминя. С этого времени они зажили счастливой жизнью.

Дом, в котором жила семья Чжан Даминя, имел сложную конструкцию и был похож на валяющийся на земле гамбургер. Если поднять, то можно есть, да только его слои и начинка перемешались. В первом слое располагались стена дворика, дверь во двор и собственно двор. Стена была невысокая, вся обвита вьюнком, создающим псевдопасторальный пейзаж. Однако обмануло бы это лишь дальнозоркого. Дверь во двор была расшатанной, сделанной из двух половинок старого окна. На двери была прибита дугообразная доска с номером, который говорил всем гостям, что это не простая деревянная доска, а спинка стула из большого зала. Если толкнуть дверь, то за ней виден был большой кан полметра глубиной, имевший площадь четыре квадратных метра. Слева располагался войлочный навес, под которым был сложен уголь в брикетах цилиндрической формы, а справа — велосипед. На стене висели ещё два велосипеда, а рядом с ними — несколько связок чеснока с фиолетовой кожурой. Под этими связками стояло ведро из-под краски, полное мусора. Члены семьи Чжан Даминя называли этот заваленный кан «двором». Во втором слое располагалась кухня неправильной формы — в одном месте широкая, в другом узкая, формой напоминала окорочок. Это то место гамбургера, из которого обычно сочилось масло. Спереди и сзади были окна, а слева и справа — стены. Потолок и пол были чёрными и липкими, никак их было не отскрести. Лампочка висела на проводе, покрытая слоем пыли, похожая на вялый баклажан, который и вырасти уже не может, и не гниёт. Порог кухни был неплохой, по колено, из толстого слоя цемента, странный и похожий на дамбу. Пройдя кухню, оказываешься на третьем слое — гостиная, она же спальня, десять с половиной квадратных метров. В ней стояли двуспальная кровать и односпальная кровать, стол с тремя ящиками и складной стол, подставка под умывальный тазик и несколько складных стульев. Заднее окошко небольшое, обращённое к северу, вечно тусклое, будто окно в погребе. И последний слой — это внутренняя комната, шесть квадратных метров, в которой стояли односпальная кровать и двухэтажная кровать. В первый миг казалось, что входишь в плацкартное купе поезда. На стене не было окна, оно было на потолке, свет падал прямо сверху, так что эта комната ещё больше походила на погреб. И вот этот многослойный гамбургер упал на землю и валялся в городской пыли, уродливый и хрустящий на зубах, как можно было его съесть?

Чжан Даминь пережёвывал его уже сто раз и никак не мог проглотить. За месяц до свадьбы старший сын котельщика созвал семейный совет. Все в тесноте собрались в гостиной, похожие на дольки большой головки чеснока в связке. Ли Юньфан сидела у входа, одинокая, подобно пёрышку лука рядом с головкой чеснока. Всего детей в семье Чжан Даминя было пятеро. У младших братьев в именах были нечётные числа — Саньминь и Уминь,[11] а у младших сестёр чётные — Эрминь и Сыминь.[12] Младшие Мини не любили говорить, всегда говорил старший Минь. Их мать тоже была молчалива, она была больна. Она заболела сразу после смерти котельщика. Болела у неё не голова, страдала она от изжоги. Её желудок лечили много лет, а изжога всё не проходила. Мать любила пить холодную воду, а как появился холодильник, начала есть куски льда. Настроение котельщика, глядящего с фотографии в рамке, было невесёлое, с похоронным видом он смотрел на жену и детей, губы его скривились, будто он только что грязно выругался. Настроение Ли Юньфан тоже было невесёлое, будущая свекровь с хрустом грызла кусок льда, отчего по спине девушки пробегал холодок. К счастью, будущий муж заражал весельем, был болтлив, и его болтовня проникала ей в душу и сердце, отчего любое трудное дело уже не казалось таким уж трудным.

— Через месяц я женюсь. Сначала предполагалось, что свадьба состоится через три месяца, однако я не могу ждать так долго. Вода закипает не моментально, а если вдруг закипит моментально, то надо её налить в термос. Налив в термос, закрой хорошенько, и всё. А теперь можешь хоть чай заваривать, хоть ноги мыть, как угодно. Понятно? Я женюсь в первый раз. Я ночами не сплю, всё думаю, что я упустил. И от мыслей сон совсем уходит. Человека — не упустил, вон она, у двери сидит. А не хватает мне места, чтоб жить после свадьбы. Спать одному и спать с женой — это совершенно разные вещи. Один можешь спать где угодно, даже на сундуке. Да и на дороге тоже можно спать. А с женой? Нельзя! Мама, братья, сёстры, мы с Юньфан будем жить в нашем доме, ничего не поделаешь, придётся вас потеснить. Я ночами не спал, думал, как сказать эту фразу, вот, сказал. Вы поняли? Мы вдвоём будем спать во внутренней комнате, а вы впятером во внешней. Вы согласны на это? У нас с Юньфан нет возражений, если и у вас нет возражений, то на том и порешим. После обеда я начну готовить комнату. Сыминь, что ты хочешь сказать, ты против моей женитьбы?

Губы Сыминь дрогнули, но она ничего не сказала. Она училась в школе для медсестёр, только начинала говорить, сразу краснела, и в семье было так же. Чжан Даминь рас смеялся, посмотрел по сторонам, бесстыжий, хотя в душе он был полон стыда. Пот струйками стекал за ушами.

— Женишься, так женись, будет у нас на одного женатого больше! Чего так много болтать? — холодно сказала Эрминь, помолчала и вышла. Она была уборщицей в отделе, занимавшемся утилизацией толстой кишки животных в цехе переработки требухи на мясоперерабатывающем заводе. У неё всегда было непонятное выражение лица, характер был тоже не подарок. Только она вышла, атмосфера тут же изменилась. Саньминь глубоко вздохнул, несколько раз кашлянул, улыбнулся, глядя по сторонам, поёрзал на стуле и снова затих. Мать откусила кусочек льда, затем сказала Саньминю: Саньминь, ты выпустил газ? Твой старший брат ждёт, что ты скажешь.

Саньминь работал почтальоном, разносил письма и газеты в районе Пинъаньли. Иногда и дома, от скуки, он своим громким голосом выкрикивал: «Газеты!»

— Саньминь, ты тоже против моей женитьбы?

— Я не против, почему я должен быть против?

— Я вижу, что у тебя есть что сказать.

— Не скажу. Это моё дело.

— Говори! Если ты не выскажешься, мне будет некомфортно жениться.

— Если бы я не расстался с моей первой девушкой, то опередил бы тебя. Да и со второй если бы не расстался, то тоже успел бы прежде тебя. А сейчас… не буду ничего говорить.

— Если бы ты был готов жениться, то я тебе уступил бы.

— Брат, да чего уж тут.

— Со сколькими ты уже встречался?

— С шестью.

— Выбирай потихоньку, не торопись.

— Брат, я пока буду выбирать, а ты женись.

Мать сказала: Саньминь, ты что, редьку выбираешь и тыкву? — А потом добавила: — Саньминь, достань мне кусок льда, да потвёрже, иначе будет недостаточно холодный.

Саньминь выбрал для матери кусок льда и с подобием улыбки на лице нырнул во внутреннюю комнату. Ли Юньфан сидела молча, думая о том, какие же они все искренние и как с ними трудно.

— Уминь, ты против моей женитьбы?

Уминь не произнёс ни слова, он читал старенький учебник по математике. Уминь в этой семье был интеллигентом. Он носил очки и кроссовки, регулярно натирался кремом для защиты кожи, Уминь был как будто из другого рода. В прошлом году он окончил среднюю школу, но не поступил в университет, после чего стал намного более скрытным. В этом году он с энтузиазмом готовился опять поступать. Судя по его презрительному взгляду, женитьба — это было вообще что-то из мира насекомых.

— Я тебя спрашиваю, ты против моей женитьбы?

— В твоих словах нет никакого смысла. Я ничего не хотел говорить, а ты меня вынуждаешь. На самом деле, твоё настоящее желание — заткнуть всем рты, не дать высказаться. Кто имеет право протестовать против твоей женитьбы? Я думаю, что кроме соперника — никто. Ты не меня должен спрашивать. Брат, не грусти. Тебе нужно занять одну комнату. Мы всё понимаем, так что не надо столько болтать. Мне хотелось бы знать, где я буду спать.

— Вот именно, где нам спать? Даже помыться и то будет неудобно, — проворчала Сыминь, лицо её покраснело как помидор.

Чжан Даминь вздохнул. Он понимал, что слова его брата справедливы, и он действительно много болтает ерунды, пора переходить к существу вопроса.

— Я уже давно всё придумал. Что я, зря не спал ночами? Основной принцип — сделать как можно больше с минимальными затратами. У нас прибавилась Ли Юньфан и не прибавилась новая мебель. Кроме подобающей расстановки вещей, мы должны подумать и о том, чтоб людям было куда ступить. Никак не избежать того, что задницами будем задевать головы, но мы ведь одна семья, так что ничего страшного. Я стремлюсь к справедливости. Кроме Юньфан, мы все дети одной матери, я…

Мать сказала: говори скорее, если договорили, то закончим, у меня изжога!

— Одностворчатый шкаф из внутренней комнаты двигать не будем. Двуспальную кровать из внешней комнаты и стол с тремя ящиками переставим во внутреннюю комнату. Зеркало повесим над столом, получится туалетный столик, Ли Юньфан не протестует против этого. Двухэтажная кровать из внутренней комнаты переедет в северо-восточный угол внешней комнаты, Саньминь будет спать внизу, а Уминь — наверху. Верхний этаж кровати находится близко к окошку и к лампе, книжки читать удобно. Уминь, я ведь искренне для тебя стараюсь, ты должен понимать. Раму односпальной кровати из внутренней комнаты поставим на односпальную кровать из внешней комнаты, получится ещё одна двухэтажная кровать, которую мы поставим в юго-западный угол рядом со входом. Так и входить будет удобно, а если не сможем помыться в комнате, то можно будет пройти на кухню. Сыминь, если ты переживаешь за сестру, то будешь спать наверху. Эрминь — полная, и к тому же ей вставать рано, чтоб успеть на утреннюю смену…

— Я согласна спать наверху, однако, брат, кровати все распределили, а где же будет спать наша мама?

— На ящиках! Под двуспальной кроватью есть два ящика, под односпальной — один, и под кроватью из внутренней комнаты — ещё один. Если их сложить, то получится четыре деревянных ящика, из которых выйдет целая кровать, шириной девяносто сантиметров, длиной два метра, высотой пятьдесят сантиметров. Она как раз поместится в северо-западный угол внешней комнаты. Я давно всё подсчитал. Я бы и сам хотел спать на этих ящиках, и если бы не женитьба, если бы я не был с Ли Юньфан, то я правда хотел бы там спать… Эрминь, прекрати ворчать на кухне, входи и скажи.

— Ящики неровные, ты хочешь уморить маму?

— Мы их выровняем битым кирпичом и деревом.

— Ну вот уже и кирпичи в ход пошли, ты точно хочешь маму погубить!

— Что ты ворчишь? Я ещё даже не сказал, что на ящики положим какие-нибудь вещи. Ворчишь без толку! Ты думаешь, мне самому приятно? Мам, не ешь ты так много льда, послушай. Я тебя прошу спать не на ящиках, а на мягком диване. Мы купим пружинный матрац и положим его на ящики, разве ж это можно будет назвать ящиком? Эрминь, скажи, если я для мамы обустрою диван, тебе в душе так же будет неспокойно? Если так, то это твои проблемы, не имеющие никакого отношения к ящикам.

Эрминь не ответила.

Уминь откинул покрывало на кровати и посмотрел на ящик, затем встал, не говоря ни слова. Сыминь тоже подошёл посмотреть, потом положил руку матери на ногу, как бы говоря — ничего не поделаешь, нет другого выхода.

Мать сказала: только впустую деньги тратить, подстелите соломенный матрац и довольно.

Чжан Даминь рассмеялся, пристыжённо начал тереть руки, будто они все в мыле.

— Мам, значит, диван… Теперь надо расставить столы. Складной стол в диаметре девяносто сантиметров. Между кроватью Саньминя и маминым диваном шестьдесят сантиметров, кровать Эрминь всего в тридцать сантиметров от входа, куда же его поставить? Я вам скажу: мы его поместим в том месте, где соединяются эти три кровати, он будет стоять ближе к кровати Эрминь. Не смотрите, я уже сто восемь раз всё перемерял. Вечером будем вешать занавеску, мужчины — снаружи, женщины внутри. Днём занавеску отодвинем, поставим складной стол, можно и есть, и уроки делать, кому что надо. А в хорошем настроении можно и в карты сыграть. Вечером снова стол складываем, стулья складываем, всё ставим за дверь. Таким образом, ночью не будем спотыкаться. И не наступим в ночной горшок, заблудившись.

— Складные стулья за дверь… А куда девать холодильник, который сейчас стоит за дверью?

Искренний взгляд Уминя был полон убеждённости и недоумения.

— Уминь, ты затронул больной вопрос. Посмотри сюда. После того как поставим вашу с Саньминем двухэтажную кровать, холодильник будет стоять здесь. Там — дверная рама внутренней комнаты, расстояние до центра — пятьдесят пять сантиметров. А знаешь, какая ширина у холодильника? Пятьдесят пять сантиметров! Чёрт побери! Если я не поставлю его здесь, то буду виноват перед ним. Однако холодильник — это не комод, он издаёт звуки, гудит через какие-то промежутки времени, гудит по нарастающей. Слышите? Снова загудел, да ещё и дрожит! Очень хорошо ощущается. Придётся вам с Саньминем потерпеть. В особенности Саньминю, который любит свешивать голову с кровати. Теперь ему придётся свешивать ноги.

Во внутренней комнате не раздавалось ни звука. Только все расслабились, как раздался грохот. Саньминь высунул голову из внутренней комнаты, лицо его побелело, голос стал грубым, как будто его обидели. Он заговорил громко, но не про холодильник, а про другой домашний электроприбор.

— А телевизор куда поставим?

Чжан Даминь оцепенел.

— Ты собираешься стол с тремя ящиками переставить во внутреннюю комнату и сделать из него туалетный столик. К этому у меня нет претензий. Ты ставишь холодильник практически мне на голову, но и к этому у меня нет претензий! Однако куда ты поставишь телевизор, который стоял на этом столе? Куда ты его поставишь?

Чжан Даминь и вправду оцепенел. Он начисто упустил из виду восемнадцатидюймовый телевизор марки «Куньлунь». Он выругался про себя даже громче, чем Саньминь — куда же поставить, куда поставить, куда, куда, куда, куда… Эти слова беспрестанно эхом звучали у него в голове.

— Саньминь, что ты так волнуешься? Это же всего лишь телевизор.

— …Куда поставишь телевизор?

— Я его целый день буду в руках держать, не сердись ты так!

Чжан Даминь привинтил с четырёх углов разделочной доски болты, к ним прикрутил четыре проволоки, а потом между болтами и проволокой водрузил телевизор. А потом… потом Чжан Даминь подвесил эту дурацкую чёрную вещь к балке внешней комнаты.

Свадьба была достаточно простой, однако этот подвешенный в воздухе телевизор стал предметом веселья, удивления и одобрения. Чжан Даминь, оставив невесту, встал под разделочной доской и полчаса рассказывал, что к чему. Он то доставал антенну, то вынимал источник тока, создавалось впечатление, что он выбирает себе провод, чтоб повеситься.

Веселье завершилось, все разошлись, молодожёны вошли в комнату для новобрачных. Наконец-то поженились. Наконец-то отгородились ото всех. Совершенно голыми они забрались на кровать, принадлежащую им одним. Чжан Даминь стоял на коленях в ногах кровати, то казалось, что он бежит стометровку, то казалось, что он только что завершил марафон, разные чувства переплетались в его душе, ему казалось, что всё происходит, как во сне. Ли Юньфан спросила, опираясь на изголовье кровати:

— Даминь, ты любишь меня?

— Если бы я тебя не любил, разве так старался бы?

Молодые люди зажили по-настоящему счастливой жизнью.

В июле следующего года три раза прошёл сильный дождь. Во время второго ливня канализация дворика засорилась из-за утонувшей кошки. Вымокший Саньминь, с нежностью прикрывая дождевиком свою одиннадцатую подружку, подошёл ко входу в дом. Ой! Раздался женский визг. Чжан Даминь в это время вычерпывал воду в одних трусах, похожих на рваную тряпку, которые еле держались на ягодицах. Услышав этот визг, Чжан Даминь поспешно прыгнул в воду. Дворик был похож на бассейн. Посередине была проложена доска, по обеим сторонам которой теперь плавали тазик для умывания и голова Чжан Даминя. Голова была вся мокрая, на лице не было никакого выражения, как будто голова сама по себе плавала там без тела. Из-за этого визга одиннадцатая подружка Саньминя произвела на Чжан Даминя крайне неприятное впечатление. Братец выбирал-выбирал, перебрал всю редьку на поле в полгектара и выбрал эту! Эх, никакого вкуса.

Саньминь, держа девушку за руку, ступил на доску, как будто спускался с корабля по сходням или даже на оборот — с пристани на корабль. В комнате было темно. Слышался шум дождя, вода медленно прибывала. Корабль мог вот-вот потонуть, качаясь на волнах в бурю. Ой! Чжан Даминь опять услышал визг. Девушка, едва вступив на корабль, тут же опрокинула ночной горшок, полный дождевой воды.

Саньминь вышел под дождь. Помогая вычерпывать воду, он сообщил тяжёлую новость. Он сказал: «Брат, я в мебельном магазине заказал двуспальную кровать и деньги уже отдал». Раздались раскаты грома. Чжан Даминь втянул голову в плечи, задрожал, как будто двуспальная кровать с грохотом упала с неба.

— Брат, помоги мне придумать, куда её поставить?

— Не будешь дальше выбирать? Устал?

— Как ни выбирай, только она одна.

— Ничего, что она такая нервная?

— Я привык, нормально.

— На вид достаточно легкомысленная.

— Она такой кажется, на самом деле совсем не легкомысленная, а очень понимающая. Всегда плачет во время фильмов. Если я буду к ней плохо относиться, то она и под колёса прыгнуть может, такая импульсивная. Это судьба. В любом случае, кровать уже куплена. Ведьма она или жаба, я её не променяю ни на кого.

— Зачем спешить с покупкой кровати, разве мебельный магазин закрывается?

— Моя вода тоже вскипела, я тоже хочу её налить в термос. Брат, выбери место, завтра я закажу велорикшу, чтоб её привезти. Обо всём остальном тебе не придётся заботиться.

— Не нанимай велорикшу, это дорого. Я сам принесу кровать, а ты придумай место, куда её поставить, хорошо?

— Нет. Ты не думай о перевозке, думай о том, куда поставить, в нашей семье только ты умеешь это делать. Куда скажешь, туда и поставлю. Если не придумаешь, куда поставить, не поможешь мне, то я не женюсь!

— Глупости, если я поставлю её в туалет, ты согласишься?

— Нет.

— Если ты не согласишься, я соглашусь. Завтра же перееду в туалет жить. Не дадите жить в туалете, буду жить в мышиной норе, там не разрешите, поселюсь в гнезде сороки, а если в гнезде не позволите жить, поселюсь, мать твою, в канализации вместе с дохлой кошкой! Я…

— Брат, не сердись на меня, зачем ты это говоришь на всю улицу?

— А мне так нравится!

Чжан Даминь подскочил ко входу и заорал, стоя под дождём. Яростно кричал он всякую чушь, трусы потихоньку соскользнули вниз, оголив две грязные ягодицы.

— Буду завтра спать в туалете! В полицейском участке! Мне так нравится!

В комнате раздался стук. Ой! Девушка Саньминя словно ослепла, и память у неё отшибло: она снова в том же самом месте наткнулась на несчастный ночной горшок.

Ой!

Пусть буря будет ещё более ожесточённой!

Кто-то собрался жить в туалете!

Потом Чжан Даминю пришлось объяснять соседям, что это были слова, сказанные в гневе. Что он понимает, для чего предназначен туалет, одним словом, что он не для того, чтобы в нём спать. Если бы это был свой собственный туалет, то ничего страшного. Но двуспальная кровать перегородила бы общий выход, это неправильно и аморально. Как же он может там жить?

Мать поддержала разговор, сказав, что это истинная правда, ведь он боится червей.

Вопрос туалета был решён. А вопрос с двуспальной кроватью не сдвинулся с места, никто не мог ничего придумать. Когда в третий раз дождь полил как из ведра, Чжан Даминь проснулся в ночи. Открыл глаза, обдумал один способ, зевнул, обдумал другой способ. Никак не мог уснуть. Наощупь он пробрался на кухню, чтоб попить, чайник, однако, не нашёл, зато руки его наткнулись на волосы. Сверкнула молния, и под волосами обнаружилось лицо Саньминя, замершее, позеленевшее и даже немного посиневшее, похожее на огромную сорванную, но не созревшую тыкву. С Чжан Даминем чуть сердечный приступ не случился, и голос вдруг пропал. Он понял, что если брат будет так тосковать и дальше, то просто погибнет. Двуспальная кровать убьёт его несчастного младшего брата.

— Ты чего это делаешь? Не спится?

— Боюсь засыпать… Глаза закрою и вижу только ноги…

— Какие ноги? Женские?

— Нет… лошадиные… табун лошадей скачет ко мне, цок-цок, цок-цок… и все — лошадиные ноги. Только глаза закрою, не вижу ничего другого, только лошадиные ноги кофейного цвета!

— Саньминь, ты болен.

— А когда они приближаются, то это уже не лошадиные ноги…

— А какие?

— Ножки кровати, столько, что и не сосчитать…

— Саньминь, ты точно болен.

— Брат, я не болен.

Чжан Даминь зажёг сигарету Саньминю, затем себе. Он курил и вздыхал, слушая шум ветра и дождя. Он чувствовал, что его жизнь, его счастливая жизнь будет разрушена мчащимся табуном кроватей с копытами на ножках.

— Я не болен, но мне так плохо.

— Почему тебе плохо?

— Не могу сказать.

— Ты должен сказать. Если в себе держать, то опухоль вырастет.

— Вот здесь… между бровями и чуть выше, как будто трещина… Так плохо… Вчера во второй половине дня я ходил к начальнику поговорить, хотел, чтобы мне выделили комнату. Я… Я хотел обсудить вопрос о том, чтобы мне выделили комнату. Я ходил к начальству… ходил к начальству…

Саньминь заплакал, всхлипнув несколько раз.

— Говори скорее, не тяни!

— Начальник ко мне хорошо относится, спросил, стою ли я в очереди на жильё. Я говорю, стою. Он сказал: ты хороший товарищ, хороший молодой человек, стой спокойно в очереди, если никто не вклинится, то в первой половине двадцать первого века ты обязательно получишь свою собственную комнату.

— Ты сам напросился, подставив рот для испражнений!

— …Я ему говорю: а можно я вне очереди? Начальник в ответ: ты хороший товарищ, хороший молодой человек, вне очереди нельзя. Я говорю: а почему Сяо Ван пролез без очереди? Ведь он пришёл позже меня и работает хуже. Начальник сказал на это… Он сказал: а ты знаешь, кто отец Сяо Вана? Брат, мне так плохо…

Саньминь снова заплакал.

— Мне тоже плохо. Но сейчас уже поздно просить маму подыскать тебе отца с положением. Ты бы в тот момент встал на колени и попросил начальника стать тебе крёстным отцом, так ведь вряд ли у него нет сына, так что и это уже поздновато…

Саньминь молча вытер нос. Чжан Даминь подошёл ко входу в кухню, посмотрел наружу через порог, похожий на дамбу. Воды скопилось не много, до опасной отметки ещё далеко. Он бросил окурок в лужу, огонёк треснул и исчез.

— Саньминь, я придумал.

— Что ты придумал?

— Мысль ещё не созрела. Я всё обдумывал, говорить ли тебе. Думал, думал и решил тебе сказать. Так будет лучше для твоего душевного состояния. Ты постоянно думаешь о ножках кроватей, скамеек, загнал себя в тупик, из которого не выбраться. Тебе надо попробовать втиснуться в другое место. Канализация забита мёртвой кошкой. Так то кошка, а если ты втиснешься, то, возможно, и пролезешь. Не по-настоящему, это я так, к примеру, чтоб прояснить позицию. Мы не можем опираться на кого-либо, не получится. Мы опираемся на то, что везде пролезем. Вроде и нет выхода, а мы всё-таки его найдём. Вроде и нет места для двуспальной кровати, но, чуть поднатужившись, придумаем, куда её втиснуть. Саньминь, мой способ на самом деле очень прост. Мне просто неловко его вслух произнести. У нас ведь есть двухэтажная кровать, составленная из двух односпальных?

— Ты имеешь в виду…

— Также сложить две двуспальные кровати.

— Сложить?

Саньминь тихонько рассмеялся, заговорил сам с собой, очень возбудился, долго потирая руки от радости. Однако вскоре он угомонился. Видно, понял, что сложить кровати — это крайне сурово, совершенно не стоит так радоваться. Он покачал головой, вздохнул, крепко обхватив плечи, как будто только что примчавшиеся ножки кровати лягнули его в живот. Чжан Даминь тоже замолчал. Он почувствовал неприятный запах. Да, сложить кровати и впрямь плохая идея. Поначалу показалось нормальным, но, поразмыслив глубже, понял: нет, не пойдёт. Сложенные двуспальные кровати не только будут еле держаться, после выключения света они будут без конца издавать звуки, пошлые, вульгарные и даже непристойные! Чжан Даминь задумался: как такой неприличный способ мог вообще ему прийти в голову? Ему хотелось отхлестать себя по щекам за слишком длинный язык.

— Саньминь, я придумал ещё один способ.

Саньминь приложил руку ко лбу, как будто испугавшись. Чжан Даминь зажёг сигарету брату, потом себе. Он курил и размышлял: говорить или нет? Не сказать — так ведь это тоже какой-никакой, а всё-таки вариант. Сказать — так вариант этот неприличный! И что теперь — пусть будет негде поставить кровать, негде будет спать, лишь бы только приличия были соблюдены? Эх, была не была!

— Если сложить не получается, то поставим их друг рядом с другом.

— Рядом?

— Нашу кровать рядом с вашей. Не будем их ставить одну на другую. Не будем их делить на верхнюю и нижнюю, разделим их на внешнюю и внутреннюю! Вы — молодожёны, поэтому будете спать на внутренней. А мы — на внешней. Всё-таки давно женаты, нечего стыдиться. Мы поставим нашу двуспальную кровать рядом с вашей. Не знаю, как вы к этому отнесётесь, нам всё равно.

— Если их поставить рядом, не получится ли общественная кровать из дешёвого мотеля?

— Ну, если ты так это видишь, то в чём-то ты прав.

— А по-другому никак?

— Ты послушай, что я тебе скажу. Представь, что моя правая рука — это наша кровать, а левая — ваша кровать, так будет понятнее. Внутренняя комната вот такая по величине, если кровати поставить одну на другую, то нормально, а вот если поставить рядом, то уже никак не втиснуть, получается, что можно разместить только во внешней комнате. Внешняя комната по размерам вот такая. Правая рука — во внутренней комнате, левая — во внешней, если посередине они не соединяются, то посмотри, какая возникает проблема?

— Какая?

— Наша кровать загораживает вход!

— Я понимаю…

— Правда понимаешь?

Дождь лил как из ведра, руки Даминя летали перед глазами Саньминя туда-сюда, изображая две несчастные двуспальные кровати, и были похожи на когти двух голодных хищных зверей. Опять сверкнула молния, осветив светло-фиолетовое лицо Чжан Даминя и салатного цвета лицо Саньминя. Они смотрели друг на друга в ужасе, в какой-то момент засомневавшись, являются ли они людьми. А если они не люди, то что они такое? А если всё-таки люди, то откуда?

Свадьба Саньминя была весёлой. Но отличился на ней не жених и не невеста, а Уминь. Уминь на третий год непрерывной усердной учёбы поступил в Северо-Западный сельскохозяйственный университет, куда он должен был уехать сразу после свадьбы. Все пили за здоровье молодых и за Уминя, попутно спрашивая, почему он поступил именно в этот университет. Если уж выбирать сельскохозяйственный университет, то пекинский, а почему он поступил в Северо-Западный? Уминь молча улыбался, опрокидывая вино в горло. Пил, пил, а потом начал говорить, да так, что поверг всех в шок.

— С меня хватит! Я никогда больше не вернусь! После окончания университета я поеду во Внутреннюю Монголию, в Синьцзян, поеду сажать люцерну и подсолнухи! В Тибет уеду выращивать ячмень! Найду себе просторное место и буду там жить! С меня хватит! Этот муравейник душит меня. Я выбрался и больше не вернусь назад. Брат, у меня будет стипендия, поэтому не надо мне присылать денег! Не нужны мне ваши деньги! Хоть убейте, не вернусь! Я свободен! Я…

Сначала Уминь глупо улыбался, и все улыбались вслед за ним. А потом он перестал улыбаться, слёзы потекли по его лицу, слова Уминя стали более резкими, и по взгляду было видно, что с ним что-то не так. Все поспешно окружили его, стали успокаивать, приговаривая: не надо больше пить, не надо больше пить, если ещё хоть чуточку выпьешь, сразу начнёшь о женщинах думать! Чжан Даминь вытолкал Уминя в комнату, в которой никого не было, желая надавать ему тумаков. А Уминь повесил голову и беззвучно заплакал, прислонившись к животу Даминя.

— Дома нет денег, вы мне ничего не посылайте!

— Ты нам родной, тебя ведь не на улице подобрали!

— Разберите мою кровать. Не надо позволять маме спать на ящиках, пусть она спит на моей кровати!

— Маме удобно на ящиках, ей будет непривычно спать в другом месте.

— У нас слишком душно, не продохнуть.

— Съешь пару ложек чёрного перца, уже не будет так душно!

— Брат, я задыхаюсь!

— Если сам не захочешь, никто тебя не задушит.

Свадьба завершилась. Солнце село. Саньминь под руку с молодой женой Мао Сяоша пошли в комнату изящной походкой, словно во сне. Они толкнули дверь, на которой был прибит номер, написанный на бывшей спинке стула, прошли дворик с каном, переступили через высокий порог, служивший также и дамбой, проскользнули сквозь кухонные запахи еды и сажи, перелезли через изголовье кровати старшего брата и его жены, обошли перегородку между кроватями, похожую на фанерную перекладину в туалете, и тут… глаза их засияли, и невольно они оба издали долгий-предолгий вздох. Они наконец увидели свою двуспальную кровать. Она скакала и в мыслях жениха, и перед его глазами. А сейчас… она была неподвижна.

С южной стороны перегородки Чжан Даминь лежал на спине неподвижнее кровати. Одной рукой он обнимал Ли Юньфан за шею, а другой трогал её живот. Живот был полный и становился всё полнее с каждой минутой, ведь их ребёнку было уже почти четыре месяца. С северной стороны перегородки уже нацеловались и наобнимались. Поначалу было очень тихо. Луна потихоньку поднялась, но постойте! Эта поэтичная чернота была внезапно нарушена.

А!

И потом началось…

Чжан Даминь застонал в душе. Он опять почувствовал, что его жизнь, его счастливая жизнь вот-вот будет разрушена странными звуками, непрерывно издаваемыми его невесткой. Он вспомнил жалобы Уминя. Душно? Не продохнуть? Он почувствовал, что и сам задыхается.

А!

О боже! Опять, мать её, начала!

Чжан Даминь пригласил Саньминя в маленький ресторанчик. Он заказал жареные почки, варёные желудки, огурцы, варёный арахис и двести граммов водки. У него немного болело сердце, так как он зарабатывал немного, поэтому очень любил деньги, и ему было особенно тяжело тратить эти деньги. Он никогда никого не приглашал поесть в ресторане, даже самого себя. Только когда его кто-то звал, он только тогда шёл. Есть еду, оплаченную другими, ему было не тяжело, и душа не болела, и аппетит было особенно хорошим в такие моменты. А сейчас у него совсем не было аппетита. Глядя на то, как Саньминь тщательно и со вкусом пережёвывает пищу, острое чувство жалости к себе охватило его. Изначально он планировал пригласить Саньминя в ресторан, когда у того закончится медовый месяц, однако ситуация всё ухудшалась, поэтому пришлось потратиться раньше.

— Саньминь, как твои ощущения после свадьбы?

— Нормально. Брат, чем это так воняет?

— Почки плохо промыты…

— У меня ощущение, что всё нормально, вот только чувствую себя уставшим.

— Да, уставшим… Жизнь ещё долгая, будет медленно тянуться…

Саньминь покраснел и довольно рассмеялся.

— Я сердцем устал. Брат, чем это пахнет?

— Желудки именно так и пахнут.

— Брат, правда, у меня душа устала.

— Другие места не устали?

— Нет.

— У тебя не душа устала. Саньминь, я тебя понимаю. У тебя с детства выражение лица было не как у других. Я всегда за тобой наблюдал вплоть до настоящего момента. Тебе меня не провести. Когда у тебя душа устаёт, лицо твоё становится зелёным. А если от работы устаёшь, то белым. Если лицо чернеет, то это означает, что ты переел, объелся. И ты думаешь, что можешь что-то скрыть от меня? Давай, пописай и посмотри на себя в лужу, увидишь, какого цвета твоё лицо!

— Какого?

Такого же, как и твоя кровать, кофейного! Для кровати это нормальный цвет, а вот почему человек, не загоревший и не обжёгшийся, одного цвета с кофе? Посмотри на свои веки. Они похожи на кофе, покрытый синей ворсистой плесенью. Саньминь, давай я тебе ещё закажу жареные почки. Вонючие или нет, ты всё равно должен поесть, это полезно для твоих почек. Мне кажется, душа у тебя не устала, а устала печень. Девушка, принесите ещё порцию жареных почек, только сделайте их понежнее, а лучше всего полусырыми. И побыстрее! Саньминь, послушай, я человек бывалый, ты должен слушать, что я говорю. Человек не должен ради удовольствий забывать даже о своих почках! Если не заботиться о почках, то потом сильно пожалеешь. Ешь! Ешь побольше!

Саньминь по-прежнему ел и улыбался, но уже не осмеливался быть таким довольным.

Чжан Даминь пригубил рюмку водки. Горько, но не так горько, как у него на душе. Как же ему выразить накопившееся неудовлетворение? Он ничего не мог придумать. Он старший сын, о младшем брате заботиться должен, но вот может ли он заботиться о его жене? А о… голосовых связках его жены? Кажется, нет. Однако может ли он не заботиться об этом? Считать ли эту заботу вмешательством в личную жизнь? Но если не вмешиваться, то сможет ли он сам жить?

Чжан Даминь подержал водку во рту, на вкус она была как моча. Саньминь ел с удовольствием, лицо его так и сияло. Он не задумывался о душевном состоянии того, кто его пригласил.

— Брат, закажи мне ещё почек.

— Моих денег… Да ладно! Ещё так ещё!

— Мне поначалу они казались такими вонючими, но вот ем, ем, и уже так не кажется.

— Это и называется: находясь в центре неприятных запахов, их уже и не замечаешь…

— Брат, что ты имеешь в виду?

— Саньминь, ты когда-нибудь видел, как петух топчет курицу?

— Слышал, но не видел.

— Петух забирается на спину курицы, курица верещит, как будто её собираются зарезать, забавно.

— Брат, ты что сказать-то хочешь?

Саньминь медленно положил палочки, улыбка у него была кривая, и покраснел от ушей до основания рук. Чжан Даминь сидел с непроницаемым лицом, не подавая вида, что волнуется, ладони и пятки вспотели, и даже копчик немного заболел, так что стало трудно сидеть. Ведь он хотел говорить о том, что происходит с северной стороны перегородки, почему же вдруг заговорил о курицах? Чжан Даминь многозначительно и проникновенно смотрел на Саньминя, положил ему кусочек полусырой печени, чувствуя, что он не может уследить за всем.

— Саньминь, ты счастлив?

— Очень счастлив! А что?

— Не важно, насколько ты счастлив, но нельзя же не думать и о других людях.

— А что мы такого делаем?

— Мы все люди бывалые, всё знаем и понимаем, чего скрывать друг от друга! Однако почему мы можем, а вы нет?

— Что вы можете?

— Мы никогда не кричим!

Чжан Даминь был подавлен, а голос стал ещё более ожесточённым. Саньминь остолбенел, как будто не понял. На губах повис кусочек печени, как будто он откусил кончик языка. В ресторанчике стало тихо, несколько человек обернулись в их сторону. Чжан Даминю стало не по себе, он приглушил голос, уставившись в другую сторону.

— Саньминь, я должен тебе серьёзно сказать. Такие крики не отвечают общеполитической обстановке и не отвечают нашему статусу. Если бы ты жил в загородном доме за границей… Да чего там за границей, если бы у тебя была маленькая дача в пригороде, то вы с женой могли бы кричать, сколько захочется. Хоть орите, сложив руки рупором, ничего страшного. Весело, удобно, и горло чешется поорать! Однако когда семь-восемь человек ютятся в полуразвалившемся домишке, мне кажется, мы должны соблюдать осторожность. Мы с женой люди опытные. Что вы собираетесь делать?

Взгляд Чжан Даминя следовал за мухой, которая летала и наконец как будто неохотно приземлилась на лицо Саньминя. Его лицо приобрело фиолетовый оттенок, губы тоже стали фиолетовыми, как будто ему не хватало кислорода. Он закрыл рот и нахмурил брови, будто от зубной боли, взял палочками кусочек почек, посмотрел на него и положил обратно.

— Брат, ты не волнуйся. Я ещё не волнуюсь. Ты же знаешь о нашей ситуации. Каждый день перед сном мы даём друг другу наставления: потише, потише, ни в коем случае ни звука, ты ведь знаешь? Я лежу там, будто на куске доуфу, словно на голове и на заднице по чашке воды, и шевельнёшься, как вода прольётся. Думаешь, нам легко? Мы осторожны дальше некуда. Но мы же не деревяшки, не можем сдержать стоны, разве нельзя?

— Это называется стоны? Ну вы и горазды стонать!

— Брат, не волнуйся так!

— Значит, вам стонать можно, а мне волноваться — нет? Вы строите своё счастье на горе других людей, и ещё запрещаете мне волноваться? Мы тоже люди, мы тоже не деревяшки, и уши у нас имеются, мы и хотели бы не волноваться, но как тут получится? А ведь нам разрешают! Девушка, ещё порцию жареных почек, и не мойте их, чем грязнее, тем лучше!

— Брат, я не буду есть, мне хватит.

— Я буду есть! Мои почки ещё не укрепились!

Саньминь ничего не говорил, лишь, закрыв руками лоб, вздыхал. Чжан Даминь ел и горячился. Горячился и подсчитывал, сколько денег потратил. Считал и всё больше жалел. Жалел и ещё больше горячился. Руки у него задрожали, а затем и подбородок, и палочки никак не могли удержать еду.

На обратном пути Чжан Даминя тошнило, но безрезультатно.

Вернувшись, он тут же лёг в постель, всё ворочался и никак не мог уснуть. Он всё бормотал что-то неразборчивое. Ли Юньфан толкнула его и спросила, в чём дело. Он же полностью её игнорировал, продолжая ворчать. Когда луна была уже высоко, он растолкал Ли Юньфан и долго не мог ничего сказать. Луна освещала его лицо, которое отражало такую боль, будто из него все внутренности вынули.

— Что с тобой?

— Юньфан, в деньгах убыток.

— Какой убыток?

— Они взяли с меня денег за лишнюю порцию почек!

— Ты так долго ворочался из-за этих расчётов?

— Как ни посчитаю, всё не сходится. С меня взяли на семь юаней больше!

— Я тебе сама дам семь юаней, спи давай!

Чжан Даминь всё никак не мог заснуть. С северной стороны перегородки было тихо. Слишком тихо. Как будто кто-то что-то замышляет… Он опять растолкал жену, тихонько сказал ей: послушай! Вид у него при этом был таинственный.

— Что слушать-то? Ничего не слышно!

— Вот именно! Юньфан, это значит, что деньги потрачены не напрасно, нет никакого убытка! И душа у меня уже не болит. Да пусть они бы за две лишние порции денег с меня взяли, всё равно я бы не расстроился. Никто не знает, что мы купили за деньги, только мы с тобой понимаем. Семь юаней — это ничего не значит. Юньфан, я правда не расстраиваюсь! Только у меня немного на сердце неспокойно. Здесь, да, здесь… Как будто что-то давит. Не кусочки почек, а огромная свиная почка, вот здесь давит.

Чжан Даминь указал на основание шеи. Ли Юньфан кое-как помассировала ему шею, она знала, что он пьян, знала, что он любит деньги, она и сердилась и смеялась одновременно, ей хотелось его вытолкать из кровати.

— Перестань ворчать без конца, засыпай скорее!

— Сейчас я буду спать. Не напрасно, не напрасно… можно и поспать.

К сожалению, заснуть ему не удалось.

А!

Чжан Даминь поспешно вскочил с кровати, в два прыжка добрался до дворика, на ощупь нашёл мусорное ведро, опустил голову, и его стошнило. Деньги были потрачены впустую. Его тошнило основательно, вытошнило все съеденные почки, а вместе с ними горечь и негодование. Ли Юньфан пришла следом за ним во дворик, погладила его по спине, слушая, как он, несмотря на то, что изо рта неприятно пахнет, безостановочно всё ещё бормочет что-то, будто нашёптывает ведру какие-то бесконечные секреты.

На следующее утро Чжан Даминь взобрался на стену и сидел там неподвижно полчаса. За стеной росло гранатовое дерево, на котором не было гранатов и которое было сплошь покрыто листьями. Стена была увита вьюнком с безвкусными розовыми цветочками. Некоторые цветочки были и на дереве. За деревом был проход, по которому сновали соседи, они поочерёдно задирали головы, разглядывая человека, сидевшего на заборе, никто не мог догадаться, с какой целью он туда залез. Чжан Даминь, обхватив руками плечи, прикрыв сонные глаза, не отрываясь смотрел в какую-то точку, находившуюся внизу впереди. Было ощущение, что он заснул навеки. Если бы к нему пришить два крыла, то он, взмахнув ими, возможно, в полусонном состоянии взлетел бы и улетел на бескрайнюю прекрасную равнину, подобно саранче! В общем, если он не собирался никуда лететь, то чего он застыл на стене в такой странной позе?

Спустя полчаса Чжан Даминь слез со стены, нашёл лопату и начал сносить стену их дворика. Полностью разобрав дверь, он обнаружил, что стена непрочная, толкнул её плечом, полстены с грохотом обрушилось наружу. Пыль покрыла дерево граната, как будто кто-то на небе прицелился и удачно кинул бомбу. Чжан Даминь и впрямь начал летать, он был уже не саранчой, он был бомбардировщиком. И откуда только взялось столько ненависти! Раздался грохот и звон, через пару ударов стена их дома была полностью уничтожена. Все домашние как сговорились, никто не удерживал его, но никто и не помогал. Как будто придерживались какого-то тайного плана. И действительно, как и предполагалось, на шум выскочил старший сын соседа.

— Ты чего это делаешь?

— Стену сношу. Лянцзы, ты что-то хотел?

— А зачем ты стену сносишь?

— Душно, воздух не пропускает.

— Да кто ж так сносит-то?

— Я боялся сносить медленно, так как ты прибежишь помогать. А если сносить быстро, то когда ты прибежишь, всё уже будет закончено, и ты ничем не сможешь помочь. Никаких других мыслей. Лянцзы, я не хочу тебя беспокоить. С таким пустяковым делом я и сам справлюсь! Возвращайся скорее домой отдыхать!

— Кто тут с тобой собирается языком трепать?

— Не хочешь отдыхать, ну тогда помоги собрать битые кирпичи.

— Да что ты всё-таки хочешь сделать-то?

— А, извини, я хочу построить небольшую комнату.

— Дерево срубить хочешь, так? Только сруби, я тут же в суд на тебя подам. Оштрафую на тысячу восемьсот юаней! Даминь, я не шучу, веришь?

— Верю, я тебя боюсь.

— Если боишься, не руби дерево!

— Не буду рубить.

— Если боишься, то не строй комнату в сторону нашего дома!

— Хотя я тебя боюсь, но строить всё равно придётся. От вашего дома не так близко. Дерево я рубить не буду. Оно будет стоять в центре комнаты, высовываясь через крышу. Я всё утро это обдумывал, никому плохо не будет, и тебе тоже не будет плохо. Скорее беги в суд и скажи, что этот хитроумный план, оберегающий дерево, ты сам придумал. Они растрогаются и, может быть, дадут тебе премию в тысячу восемьсот юаней! А мне ни фэня не надо. Мне кажется, мы с тобой одинаково мыслим. Я от имени этого дерева приглашаю тебя на пиво, я…

— Б…дь! Да я тебя замочу!

— Зачем?

— Да замочу и всё, веришь?

— Давай не будем кипятиться, давай сначала выкурим по сигарете!

Чжан Даминь протянул сигарету, но Лянцзы с силой оттолкнул его руку, сигарета упала. Чжан Даминь нагнулся, поднял сигарету, сдул с неё пыль, зажёг и радостно сделал одну затяжку, затем другую. Он дружелюбно улыбался, а про себя думал: сам ты б…дь! Если ты меня не изобьёшь, то будет сложно. Лянцзы был высокий и крупный, он работал литейщиком на сталепрокатном заводе и походил на башню. Когда они стояли рядом, то казалось, что рядом стоят ослик и слон, выглядело это некрасиво. Чжан Даминь немного беспокоился: если он меня побьёт, я вынесу это? А если зубы выбьет? А если нос свернёт? Пока он курил, пришёл к выводу, что даже если он это не сможет вынести, то всё равно вынести придётся. Изобьёт так изобьёт. Ради двуспальной кровати, ради спокойствия страдающих ушей — была не была! Он специально бросил окурок под ноги противнику, поднял глаза, посмотрел на лазурно-голубое небо, подобно герою, наслаждающемуся последними минутами.

Я… Я… Я должен сыграть ва-банк!

— Ты ведь хочешь меня избить? Ну, вот я стою здесь, бей! Бей как угодно, я буду не я, если пророню хоть один стон! Но сначала договоримся. Изобьёшь меня, и покончим на этом. Я повернусь и буду продолжать строить комнату, а ты больше не заикайся об этом. А если заикнёшься, то ты — не человек, а урод!

— Да я тебя сейчас кирпичом забью!

Литейщик всё-таки дошёл до белого каления, он и правда подобрал с земли половину кирпича. Чжан Даминь в душе испугался. Что, если он кирпичом ударит меня по голове? А если ударит, и я останусь идиотом? Взгляд литейщика тихонько скользнул в сторону. Чжан Даминь приободрился и опять, словно герой, поднял голову.

— Бей! Вот моя голова, бей скорее!

— …Я забью тебя до смерти!

— Изобьёшь меня, но комнату мне всё равно строить придётся. К югу от дерева дорожка два метра шириной. Я займу один метр, останется ещё больше метра. Две ноги и даже колёса пройдут. Чем ты недоволен? Дерево это посадил мой отец, помещу его в центре комнаты в память об отце, на каком основании ты тут ещё что-то говоришь?

— Чушь! Моя мать полная, не прикидывайся, что не знаешь!

— А какое отношение это имеет ко мне?

— Чушь! Мать полная, ей будет не пройти!

— Места будет больше одного метра, и твоя мать не пройдёт? Да даже бак бензина пройдёт, а твоя мать не пройдёт? Охват талии твоей матери четыре целых четыре десятых чи,[13] так ведь это охват талии! Если развернуть, то четыре и четыре чи, конечно, не пройдёт. Но если свернуть, то разве не пройдёт? Не надо делить на четыре, подели на два, сможет пройти? Да две твоих матери пройдут! Естественно, одна из них должна будет идти боком… Лянцзы, как тебе кажется, я верно говорю?

Литейщик стоял на развалинах, дрожа всем телом.

— Какой, говоришь, охват талии моей матери?

— Четыре и четыре чи. Так сказала портниха с нашей улицы.

— Ну-ка повтори!

— Разве не четыре и четыре чи? Четыре и шесть?

— Ты, мать твою, ещё смеешь повторять?

— Четыре и восемь чи?

— Мать твою!..

Бац!

Раздался приятный звук удара, не слишком сильный, как будто с задержкой — бац! В голове Чжан Даминя звон отдавался эхом. Он помнил, что пытался увернуться, но не смог, наткнулся на кирпич. Что-то липкое залило один глаз, другим глазом он жалобно осмотрелся и увидел множество рук и ног, осознав, что неизвестно как оказался в лежачем положении. Он и впрямь меня ударил! Как он мог меня ударить? Как будто бил свежий арбуз? Чжан Даминь услышал, как толстая мать Лянцзы кого-то ругает. Ругает не кого-то другого, а собственного сына, что он нелюдь, но ругала как-то по-доброму. Было непонятно, ругает ли она его, имея в виду другого человека. Кровь всё шла. Конец, он перебил мне основные кровеносные сосуды, я умру! Услышав, как кто-то сказал, что надо идти в отделение милиции, Чжан Даминь начал сопротивляться изо всех сил. Когда он раскрыл единственный глаз, показалось, что вкрутили лампочку, он смотрел туда-сюда.

— Кто хочет идти в милицию? Зачем в милицию? Кто пойдёт в милицию, с тем поругаюсь! Кто подаст заявление, будет иметь дело со мной…

Его подняли на руки. Эти руки собирались нести своего героя до приёмного покоя в больнице. Чжан Даминь услышал, как плакала его мать и всхлипывала Ли Юньфан. С высоты, на которую был поднят его взгляд одного залитого кровью глаза и другого — чистого, обратился к ним, Чжан Даминь махнул рукой, подобно революционеру, покидающему родной уезд.

— Ничего страшного! Мам, вынеси кирпичи и сложи их под деревом. Юньфан, принеси цемент из вашего дома, сходи к Сяо Шаню, одолжи две лопатки… Ждите меня! Со мной всё будет в порядке. Не тратьте зря время, подготовьте всё!

Не прошло и двух часов, как он вернулся домой. Голова была огромной, как баскетбольный мяч, полностью замотанная бинтами, лишь впереди был оставлен небольшой кусочек для глаз. Всё остальное было в бинтах, даже шея. В действительности рана была небольшая, врач не хотел накладывать швы, на чём настаивал Чжан Даминь, а врач никак не соглашался. Он не только не хотел накладывать швы, даже бинтами не собирался заматывать, а всего лишь планировал заклеить ранку лейкопластырем. Чжан Даминь требовал забинтовать, врач не соглашался. Чжан Даминь стоял на своём — обязательно надо забинтовать. Врач рассердился и свирепо забинтовал всю голову Чжан Даминя. А если бы Чжан Даминь не ушёл, то его забинтовали бы вообще целиком, включая задницу. Чжан Даминь был рад: войдя во дворик, он обменялся любезностями со всеми, сделав такой вид, будто вот-вот упадёт в обморок.

— Ничего страшного! Всего лишь восемнадцать швов наложили, пустяки. Не надо меня под руки поддерживать. Ничего, если упаду. Разобьюсь, опять восемнадцать швов наложат, кайф! Я с ним смелостью поделюсь, и пусть меня молотом ударит, сто восемь швов наложат, вот это будет настоящий кайф! Осмелится ли он? Ведь я кто? Моя фамилия Чжан, зовут Даминь!

Он головой толкнул дверь дома, где жил Лянцзы, демонстративно подняв белоснежную голову, чем до смерти напугал страшно толстую мать Лянцзы.

— Матушка, а где же Лянцзы?

— Ушёл в ночную смену.

— Вернётся?

— Нет, останется в заводском общежитии.

— Эх, а мне тут как раз не хватает рук смешивать цемент…

— Позвать его обратно?

— Да ладно, не пугайте уж его.

— Насчёт сегодняшнего…

— Матушка, мы всего лишь дурачились, вы разве не поняли?

— Даминь, ты сказал, что моя талия четыре и восемь чи, ведь ты же опозорил меня! Запомни, моя талия не четыре и восемь чи, а всего лишь три и восемь! И больше не надо говорить чушь.

— Вот и прекрасно! Значит, вы точно пролезете!

Так был построен дворец Чжан Даминя. Каркас кровати еле втиснули, а вот сетка кровати никак не влезала из-за гранатового дерева. Чжан Даминь выкурил полпачки сигарет и только тогда придумал способ. Он распилил сетку вдоль, затем в середине каждой половины вырезал полукруг, конструкция напоминала старинные колодки для наказаний преступников. Затем две половинки с треском соединились на каркасе, и шея преступника — то самое гранатовое дерево — оказалась в центре кровати. Чтобы остальное соответствовало это уникальной особенности, Ли Юньфан произвела необходимые изменения в матрасе, простынях и других постельных принадлежностях.

Она ещё и ствол дерева оклеила белой бумагой, чтобы он был одного цвета со стенами. В комнате оставался узкий проход, куда ничего невозможно было поставить. Сейчас там стоял тазик с зелёной редькой, из-за чего в комнате пахло весной. Когда соседи пришли посмотреть, Чжан Даминь стоял на коленях на кровати, вытянув ноги наружу. Его спросили: что это он? Он лишь молчал в ответ. Его опять спросили, чего это он там делает. Чжан Даминь тихонько вздохнул.

— Я дерево поливаю.

Чжан Даминь и его жена, лёжа на кровати, никак не могли заснуть, первый вечер стал праздником. Чжан Даминь лежал с внешней стороны кровати, а Ли Юньфан — с внутренней. Посередине возвышалось дерево. Они разговаривали, смеялись, когда заговорили о происшедшем, Ли Юньфан даже уронила пару слезинок. Они сели, потом легли, опять сели, опять легли, дерево было никак не обойти. Оно в оцепенении стояло между их телами, это было странное зрелище. И забавное. Ли Юньфан, поставив на него свои длинные ноги, пыталась кончиками пальцев нащупать рану Чжан Даминя, но так и не нашла её.

— А где же твои восемнадцать швов?

— Вот и я их пытался найти, где мои восемнадцать швов?

— Ужас! Только бы меня это дерево посреди ночи не напугало.

— Да уж, откроешь глаза, оп, а тут третий! Будь оно мужчиной, где уж мне с ним состязаться!

Так они смеялись до полуночи. Чжан Даминь положил руку на живот Ли Юньфан, он обнаружил, что тот стал ещё более крупным, — здоровяк растёт. Его рука, подобно лодочке под парусом, устремилась к прекрасному низовью реки, плыла, плыла…

А-а-а!

Что такое? Чжан Даминь спросил: Юньфан, у кого ты научилась? У тебя тоже проблемы? Они, обнявшись, беззвучно расхохотались. Чжан Даминь счастливо вздохнул, прикусив мочку уха Ли Юньфан.

— Юньфан, плохому легко научиться!

Они опять зажили счастливой жизнью.

Теперь у них был свой дом, в котором было ещё и дерево. Чжан Даминь и Ли Юньфан чувствовали, что у них всё замечательно, не хватает лишь малости. Будущему ребёнку они уже придумали имя — Чжан Шу,[14] а потом спокойно ждали, когда Чжан Шу в срок выберется наружу и увидит дерево, находящееся за пределами живота. Во время скучного ожидания у Чжан Даминя появился новый повод для беспокойства. Он осознал, что когда два человека зарабатывают деньги и тратят их вдвоём, и когда два человека зарабатывают деньги и тратят их втроём, — это совершенно разные ситуации, абсолютно разные. Он разложил на кровати выписку со срочного депозита, текущую сберегательную книжку, слева положил наличные, а справа — казначейские билеты. Он их перекладывал и так, и сяк, и чем больше он этим занимался, тем труднее ему становилось сдерживать чувства. Пламенная любовь к деньгам нахлынула на него, подступив к самому горлу, лишив возможности говорить. Деньги — это хорошо, это замечательно, прекрасно, вот только их мало. Вот ещё бы чуть-чуть, и было бы вообще превосходно. Хотя если бы было чуть-чуть больше, то всё равно их было бы недостаточно.

Счета у них были раздельные, если сложить их вместе, получалось всего девятьсот восемьдесят юаней, как ни складывай, всё равно получается девятьсот восемьдесят юаней. Столько вещей в мире различаются по половому принципу и могут размножаться, а вот деньги — нет, иначе ситуация была бы иной. Чжан Даминь посмотрел на прекрасный живот Ли Юньфан, он признавал свою ограниченность, понимал, что нет у него других способностей. Однако он тут же успокоил себя тем, что деньги всё-таки тоже отличаются по половому принципу, иначе откуда бы брались проценты? Он хотел посчитать проценты с девятисот восьмидесяти юаней, но никак не получалось, трудно им будет родиться.

Деньги — конечно, прекрасно, но вот если их мало, то это плохо.

До свадьбы у них не было накоплений. Они были такими же, как и большинство детей из бедных семей: заработают немного денег — всё отдают родителям, ничего себе не оставляли. Сколько требовалось, столько и просили у родителей. Чжан Даминь и Ли Юньфан в этом вопросе немного отличались, это были два разных подхода к деньгам. Ли Юньфан была избалована, если ей было нужно, то она просила денег у родителей, просила столько, сколько хотела. А Чжан Даминь, наоборот, совсем не тратил денег! Кроме талончиков на еду, он ничего другого, даже эскимо, себе не покупал. Раз не хотел тратить, то, естественно, и не требовал с родителей, не хотел требовать, и даже если было нужно, всё равно не просил денег. Он дорожил деньгами, эта любовь была у него в крови. Позднее, когда начал работать в ночную смену, не вытерпел и пристрастился к курению. Его отношение к курению было неправильным, он его не ценил, его страсть к курению за чужой счёт была сильнее любви к самим сигаретам. Он курил только сигареты, которые стоили не больше четырёх мао. А когда цены поднялись, он не изменил привычке, долгое время сигареты, которые он курил, стоили не больше одного юаня. Ему было трудно расстаться с деньгами на курение, и тем более он не соглашался тратить их на что-то другое.

После свадьбы они создали собственную финансовую систему. Сначала Ли Юньфан занималась этим, она тоже любила деньги, но любовь её была недостаточно глубока, деньги утекали в неизвестном направлении. Потом Чжан Даминь узурпировал все права, он охватил своей любовью все уголки, и она, словно магнит, монетку за монеткой привлекала деньги. Ситуация совершенно переменилась. Но всего накопили девятьсот восемьдесят юаней, и причина этого не в жестокости жизни, а в том, что зарабатывали они немного. За месяц — меньше ста юаней, сколько лет они получают такую зарплату? Каждый месяц они отдавали тридцать юаней на питание в столовой, по двадцать юаней — родителям, пятнадцать юаней откладывалось на помощь Уминю. На курение уходило меньше пятнадцати юаней. Когда Ли Юньфан забеременела, каждую неделю она ела по куриной ножке, всё вместе не достигало пятнадцати юаней. Помыться стоило один юань, его стрижка — один юань, её стрижка — меньше юаня. Когда Ли Юньфан ездила на осмотр к врачу, приходилось пользоваться не велосипедом, а автобусом, троллейбусом, а потом ещё и метро, сколько на это денег требовалось? Естественно, Чжан Даминь не мог не сопровождать её к врачу. Таким образом, он тоже не мог ехать на велосипеде, сколько денег это стоило? Если не удавалось сесть в автобус, то приходилось ловить такси. А если попадался таксист, который любил деньги ещё больше, чем Чжан Даминь, он начинал ездить кругами, и вот тут наступал конец, деньги утекали как вода, ничего не оставалось.

Девятьсот восемьдесят юаней — это много денег.

Весной следующего года, когда погода была ещё прохладная, Чжан Шу появился на свет в больнице, а потом вернулся домой к тому самому дереву. Он громко и горестно плакал, у него было много претензий к жизни. Он закрывал глаза и не открывал их. Чжан Даминь приподнимал веки Чжан Шу, сначала одно, затем другое.

— Мой малыш — молодец! Он смотрит на меня!

Малыш ещё больше капризничал. Все кошки во дворике подхватывали его крик, пять, шесть, семь, восемь кошек усаживались на подоконнике, заглядывая внутрь комнаты, пытаясь понять, почему этот котёнок не такой, как они, почему так глупо кричит, может быть, хочет съесть мышку?

— И правда гений! Его глаза двигаются!

Если бы глаза не двигались, то это было бы мёртвое дерево.

У Ли Юньфан не было молока. Такое замечательное тело, выпуклости в правильных местах, а вот молока нет.

На душе Чжан Даминя было тоскливо. Ребёнку уже месяц, а это праздник, на который требуется много денег! Он купил пять карасей, пять свиных копыт, сварил их, закормил Ли Юньфан, а молока всё равно не было. Если корова не даёт молока, разве её называют коровой? Чжан Даминь недоумевал, пришлось обратиться к настоящей корове, заказать несколько пакетов обычного молока. Но тут у Чжан Шу начался понос, похожий на горчичное масло. Тут же молоко заменили смесью. И опять не так, теперь понос стал похож на салатную заправку. Чжан Даминь горестно ходил по магазину, он вцепился в кошелёк так, что выступил пот. Ведь это обидно, обидно, что нет денег. Скрепя сердце он купил очень дорогую американскую смесь. Когда он внёс её в дом, вид у него был такой, что ему вот-вот станет плохо.

— Вот! Не надо больше поноса!

Складывалось впечатление, что он хоронит родителей, несёт урну с их прахом. Чжан Шу постарался, совесть в нём проснулась, он не довёл отца до самоубийства. Он съел эту смесь, и всё пришло в норму. Понос прекратился, кал стал жёлтым, ярким, мягким, вязким. Знающие люди сказали, что это самый лучший, самый нормальный кал, позвольте выразить вам искренние поздравления.

— Мой сын — гений! Даже умеет какать по-человечески!

Чжан Даминь собирался рассмеяться, но, сжав кошелёк, понял, что смеяться не стоит, а надо плакать. От китайской смеси — понос, от американской — нет, ну что за желудок такой! За два дня ребёнок съел полбанки, за пять дней — целую банку смеси, за девять дней — две банки, что за живот! Преклоняется перед иностранным, ест банку за банкой, а если вдруг поставки прекратятся, то и своего китайского отца съест.

Чжан Даминь стоял на коленях на полу и подсчитывал: деньги бесконечно будут уходить американской молочной компании, лучше уж один раз их потратить на свою молочную корову. Молочная корова была всем хороша, проблема только в одной детали: одна мышца не работает. Он опять купил пять карасей, пять свиных копыт, потушил их, покормил Юньфан, её груди стали похожи на огромные белые шары, а молока всё не было. Он сердито принёс домой черепаху, швырнул её на колоду для рубки мяса. Поднял нож и начал рубить, рубил до тех пор, пока не разрубил на множество кусочков. Потом продолжил рубить. Тюк-тюк-тюк. Он уже рубил колоду, которую разрубить было невозможно. Ли Юньфан увидела это и поняла — черепаха была очень дорогой.

Мать сказала: колода мне ещё нужна!

Эрминь тоже была потрясена.

— У твоей жены нет молока, что ты злость на черепахе вымещаешь? Она тебя трогала? Задевала? Зачем ты её так изрубил на мелкие кусочки?

— Знаешь, сколько стоит цзинь?

— Сколько бы ни стоил, ты что, не слышал, что у черепахи едят только мясо?

— А я и панцирь съем!

— И что тут за экономия?

— Жаль, у неё нет шерсти, а то бы я и шерсть съел!

— Люди понимающие знают, что ты рубишь черепаху, а вот не понимающие решат, что ты жену свою рубишь. Ведь у неё всего лишь нет молока. Ты зарубил черепаху, так и она молока не даст. Черепаха это черепаха. Завтра я племяннику куплю американскую смесь, да, дороговато, но кто ж виноват, что ему, бедняге, досталась безмолочная.

— Эрминь, не выступай!

Ли Юньфан, лёжа на кровати, думала: да, с этой семьёй нелегко сладить.

Чжан Даминь перестал рубить, он собрался с силами. Мать сказала: хватит рубить, ты уже и колоду всю в щепки порубил. Эрминь скрылась в комнате, но продолжала говорить, всё ворчала и ворчала без умолку.

— Вот-вот! Целый день — рыба, рыба, сколько карася она съела? Ты нашей матери покупал рыбу? Мать полгода рыбы не ела! А теперь черепаха! Она теперь царица! Раз ты такой внимательный, то, покупая вкусные вещи, подумай о матери, она важнее всех! Это я выступаю? Я просто не могу на такое смотреть!

Чжан Даминь лишился дара речи. Он посмотрел на нож, ему хотелось поднять его и полоснуть себя по загривку. В голове помутилось, и он опять начал говорить бред.

— У матери молока нет!

— Но ведь это же мама!

— Я в прошлом месяце покупал рыбу.

— Это была не рыба!

— Рыба! Рыба-сабля!

— Да, чуть шире ремешка для часов!

— Так это и есть рыба-сабля!

— А ещё она воняла!

— Не наговаривай! У меня денег мало!

— А на черепаху хватило!

— Эрминь, ты издеваешься!

— Это твоя жена издевается!

Мать сказала: а ну, оба заткнитесь!

Чжан Даминь и его сестра Эрминь и не собирались затыкаться. Чжан Даминь заметил, что сестра становится всё более странной. Он разгорячился. Он знал, что нужно сказать.

— Эрминь, ты ведь завидуешь Юньфан. Ты с детства её ненавидишь, до сих пор ненавидишь. Ненавидишь так, что у тебя клыки выступают. В детстве Юньфан называли красавицей, а тебя уродиной, ты плакала из-за этого. А чего плакать? От слёз верхние веки распухли, и эта припухлость до сих пор не спала. Да, у неё ноги длиннее, а у тебя короче, ну что? Длинные, короткие… всё равно на работу все на велосипедах ездим? Она ездит на велосипеде номер двадцать восемь, а тебе двадцать шесть великоват, ездишь на двадцать четвёртом, были бы ноги ещё короче, ездила бы на двадцать втором, ну и что? У тебя рот побольше, у неё поменьше, и что такого страшного? У неё рот маленький, есть трудно. На меня рассердится, хочет укусить, а рот как следует не открыть. Не то что ты! Можешь мою голову заглотить разом. Это она должна завидовать тебе, так ведь? У тебя волосы светлее, чем у неё, меньше, чем у неё. Были бы ещё более светлыми и редкими, всё равно никто не назвал бы тебя облезлым веником…

Мать сказала: заткни свой грязный рот!

Эрминь бросилась на кровать и зарыдала в голос.

Чжан Даминь, слушая её плач, как будто вернулся в детство, в давно минувшие, беспечные, славные годы.

— Эрминь, будешь ещё издеваться?

— Так тебе и надо! Нет молока у жены — так и надо!

— Эрминь, так смесь-то ты купишь?

— Нет денег — сам заслужил! Это воздаяние!

— Эрминь, ты не покупай смесь. Если ты посмеешь купить, мы не посмеем её использовать. Я боюсь, что ты в неё подмешаешь крысиный яд!

Эрминь зарыдала ещё более горько. Мать сказала: сын, ты — негодяй, говоришь то, что ни в какие ворота не лезет! Чжан Даминь повесил голову, держа в руках нож, уставился на мелко нарубленную черепаху. Дыхание его стало более грубым, взволнованным, как будто он собирался прямо перед матерью перерезать себе горло или вспороть живот, чтоб выразить свои чувства. И пусть мать сама увидит его беззаветно преданное сердце и нежную любовь.

— Мама, в холодильнике ещё остался кусок карася. Ты хочешь, чтобы я его пожарил в сое или сварил на пару, а может быть, приготовить в кисло-сладком соусе? Я для тебя сделаю.

Мать ответила: если бы у меня было молоко, вы бы его использовали?

Глаза Чжан Даминя наполнились слезами, он не произнёс ни слова. Он принёс Ли Юньфан приготовленную черепаху. Юньфан долго не осмеливалась попробовать. Блюдо было красного цвета, густое, похожее на джем из боярышника или клубники. Оно источало неприятный запах, к которому примешивался сладковатый, свежий аромат колоды для рубки мяса.

— Ешь, это пюре из черепахи, приготовленное по народному рецепту.

— Прости меня, Даминь, правда, прости.

— Не надо передо мной извиняться. Ты оправдайся перед этой черепахой.

— А если и в этот раз не будет молока?

— А как ты думаешь? Попробуем дать Чжан Шу мою грудь пососать?

— Извини меня!

Всю ночь они молчали. Утром Чжан Даминь был разбужен плачем. Он перевернулся и встал, поняв, что плачет не только ребёнок, но и его мама. Ли Юньфан проникновенно посмотрела на него, потом картинно надавила рукой на грудь: раз, и струя молока выстрелила в дерево. Ещё надавила, раз, раз, две белоснежные струи попали в дерево. Комната заполнилась густым ароматом грудного молока. Чжан Даминь крепко обнял Юньфан, ему стало неудобно, хотел отстраниться, но не нашёл в себе сил. Тогда он положил свою руку, раз-раз-раз, молоко залило ему всё лицо. Сначала у него мелькнула мысль тоже заплакать, но теперь мысли разбежались, и он уже не понимал, есть ли на мокром лице его слёзы.

— Твоя система была засорена слишком долго!

— Даминь, извини меня.

— Не растрачивай всё на дерево, смени объект.

Чжан Шу обхватил губами сосок и начал есть, не роняя ни капли.

— Он и правда гений! Я его даже не учил, а он сам понял, как это делать!

— Даминь, я хочу съесть куриные ножки.

— Ты знаешь, сколько у меня денег осталось?

— Сколько?

— Четыре юаня. На куриные лапки, может и хватит.

— Ну тогда купи куриные лапки — «когти феникса»!

— Да они тоже дорогие! Юньфан, ты будешь есть куриные головы?

— На них ворсинки!

— Я тебе куплю две куриные шеи, хорошо?

— Не надо, я подумала, аппетита нет.

— И у меня. У меня аж мурашки по коже.

— Я сейчас уже не хочу есть куриные ножки.

— Поддерживаю. Если хочешь, потом поешь.

Они лежали голова к голове, целовались, вздыхали, опять целовались, продолжали вздыхать — это была усталость после счастливого момента. Чжан Даминь всё никак не мог успокоиться. Он был взволнован влажными сосками Ли Юньфан, но поставлен в тупик её желанием съесть куриные ножки. Самому ему есть не хотелось. Сейчас пусть Чжан Шу ест. Наконец-то грудное молоко жены победило американскую смесь. Нет, не так! Это китайская черепаха, черепаха, превратившаяся в пюре, нанесла сокрушительный удар по американскому молочному тресту! Пусть больше и не рассчитывают высасывать деньги из кармана Чжан Даминя. Слава богу, у жены получилось!

У нас самих есть молоко!

Они целовались, целовались так, что заболели дёсны.

— Я не хочу куриные ножки.

— Мурашки прошли.

— Даминь, я хочу…

— Ты хочешь выпить воды?

— Я…

— Я уже давно тебе остудил.

— Хорошо! Давай тогда стакан воды.

— …как вкусно!

Чжан Даминь сначала сам сделал два глотка, потом передал стакан Юньфан. Он верил, что у неё такие же чувства, как и у него. Он с наслаждением закрыл глаза, слушая, как булькает вода в горле жены. Он подумал: чего бы ей ещё хотелось, кроме бесплатной воды? Что ещё нужно этой семье, в которой ребёнок хочет есть материнское молоко, его мать — куриные ножки, а отец собирается облизать тарелку с остатками черепахового пюре?

В тот день, когда Чжан Шу исполнился месяц, Чжан Даминь приготовил блюдо в сое, пригласил всю семью на лапшу, сделанную вручную. Когда была съедена половина, Чжан Даминь палочками толкнул Чжан Саньминя: мне надо с тобой поговорить. Чжан Саньминь рассмеялся: как кстати! Я тоже хочу с тобой поговорить. Они уединились на кухне. Каждый пытался дать другому возможность говорить первым: давай ты, нет, ты, нет, ты. Ну, раз я, то я скажу. Чжан Даминь приблизился к Чжан Саньминю и заговорил тихим голосом, он был похож на огромного комара, собирающегося укусить Саньминя за ухо. Он сказал: ты можешь одолжить мне двести юаней? Чжан Саньминь замер с полным ртом лапши, будто несколько глистов вылезли из щели между зубами. Чжан Даминь поспешно начал выкручиваться: ладно, ладно, будем считать, что я ничего не говорил, теперь твоя очередь. Чжан Саньминь втянул в рот глистов, с трудом закрыл рот, как будто боялся, что они опять вылезут наружу. Только через некоторое время он смог произнести несколько слов: нам приглянулся один музыкальный центр, а денег не хватает, я хотел у тебя занять триста юаней. Чжан Даминь махнул рукой: ладно, ладно, будем считать, что мы ничего не говорили. Ты испортил воздух, я испортил воздух, подул ветер, и всё, нет запаха.

Вернувшись в комнату, они продолжили есть лапшу. Чжан Даминь увидел, что Эрминь вышла на кухню, чтоб положить себе добавки, и, притворившись, что ему тоже нужна добавка, на цыпочках последовал за ней к плите. На лице застыла льстивая улыбка. Чжан Эрминь, действительно, становилась всё более странной. Её лицо было густо накрашено, как будто она напудрила его тремя слоями крахмала. Брови её были грубыми, густыми и чёрными, будто две волосатые гусеницы, которые вставали домиком, если она упрямилась. Чжан Даминь тихонько рассмеялся: Эрминь, я хочу с тобой обсудить кое-что. Только он сказал, как тут же пожалел об этом. Так не пойдёт! Слишком прямо! Надо выкрутиться и спасти положение!

— Эрминь, твой макияж становится всё более грамотным.

— Денег нет! И если были бы, тебе не дала бы!

Чжан Эрминь внезапно открыла рот, будто хотела съесть его целиком или по меньшей мере откусить голову. Чжан Даминь был полностью раздавлен, он понял, что юани закрыли ему оба глаза, он опять неверно оценил обстановку. Верно говорят, родная кровь не водица. Однако вкусная еда, приготовленная в соевом соусе, гуще крови. Для своей выгоды и кровь в еду подмешать можно! Верно говорят: человек говорит по-людски. Однако говорит хорошие слова или плохие, рот человека может выпускать газы, да почище настоящей задницы! Слова могут сшибать с ног так, что долго не поднимешься, не сможешь выплакаться и понять не сможешь, что это было! Чжан Даминь мысленно упал в обморок, но тут же поднялся, отряхнулся, вытер брызги слюны с лица и продолжил нащупывать путь вперёд в соответствии со своими мыслями.

— Эрминь, я хотел не деньги обсудить, а твоего избранника. Услышав, что тебе на вашем мясоперерабатывающем заводе понравился один временный рабочий, мы все забеспокоились о тебе. Говорят, что этот рабочий прописан в деревне или где-то в шаньсийской деревне. Мы ещё больше забеспокоились. Мы все знаем, что у тебя было много неудач в любви. И не просто много, а тебе попадались исключительно мужчины, не ценившие тебя. А среди них были и вовсе жестокие. Но это не твоя вина! К тому же это не вредит твоему образу! Ты — это ты. Тебя по-прежнему зовут Чжан Эрминь. Ты такая же, как раньше — простая, добрая, сильная… немногословная, говоришь мало, зато по сути. Ты не любишь смеяться, ты смеёшься в душе, и это видно. Любишь плакать, поплачешь и перестанешь, после слёз становишься ещё более толковой. У тебя столько достоинств, почему же ты так в себе не уверена? Подумай хорошенько, ты все свои достоинства хочешь отдать человеку с нормальной пропиской или ревнивцу из какой-то Шаньси? Будь я на твоём месте, я бы открыл свой большой рот и сказал ему: не приближайся, держись от меня подальше! Эрминь, не дай себя одурачить. Редька утром на рынке стоит три мао за цзинь, в полдень она уже два мао, а как стемнеет — один мао. Если в это время придёт человек и попросит продать за пять фэней, ты не вытерпишь, сердце смягчится, и, возможно, продашь. И продешевишь! Эрминь, нам всем грустно. Мы не из-за себя печалимся. Из этих пяти фэней нет ни одного, принадлежащего нам. Если захочешь подарить, мы ничего поделать не сможем. Нам просто кажется, что нельзя так рано падать духом. Цена высоковата — не помеха, с утра до вечера продаёшь, ну посиди ещё пару часов. Не можешь, мы тебе поможем. А то тебя погладили пару раз по заднице, ты и собралась с ним уезжать. Ты слишком не уверена в себе! Посмотри на меня. Я ждал почти до полуночи, не уходил, и что? Ли Юньфан сама забралась на мои весы. Ты подожди, возможно, дождёшься кого-нибудь достойного. Эрминь, я об этом хотел поговорить, а не о деньгах. А ещё у тебя есть одно достоинство, забыл о нём упомянуть. Ты любишь копить деньги. Никто не знает, сколько ты уже накопила. Ты копи потихоньку, мы и не хотим знать, ведь деньги-то не наши. Однако я должен предупредить тебя: ни в коем случае не говори этому шаньсийцу, где твоя сберкнижка! И не носи её с собой, а то он будет тебя щупать и уведёт сберкнижку, вот это будет трагично. Чем он её украдёт, уж лучше сама потрать или одолжи кому-нибудь, а ещё лучше одолжи…

Глаза Чжан Эрминь были полны слёз, она истыкала всю лапшу.

— Чжан Даминь, спасибо тебе…

Её тихий голос вдруг повысился на октаву.

— Чжан Даминь, будь у меня деньги, я бы тебе их не одолжила!

Помолчала и опять повысила голос на одну октаву.

— Чжан Даминь, если я выйду замуж за шаньсийскую обезьяну, тебя разве это касается? А мне нравится! Я скормлю свою сберкнижку шаньсийскому крикливому ослу, чтоб только тебя позлить, Чжан Даминь!

Мать сказала: ну что опять? Опять сцепились?

Чжан Даминь ответил: да ничего, ничего, бутылку уксуса в еду уронили.

В жизни Чжан Шу празднование первого месяца жизни могло быть только один раз, изначально планировалось, что это будет жизнеутверждающий ужин победы и объединения, а в результате он превратился в печальный ужин поражения и разлада. Лапша грузом легла на сердце Чжан Даминя, засела подобно железному шесту, и это ощущение не проходило полмесяца. Он на своём заводе по производству термосов подал прошение на получение субсидии. Субсидии делились на три разряда: по пятьдесят юаней, по сорок и по тридцать юаней. Прошений было много, даже больше, чем на вступление в партию. Чжан Даминь боялся неудачи, поэтому не стал подавать прошение на пятьдесят юаней, попросил сорок юаней. Сначала все заявления прошли отбор в бригаде, затем в участке, а после отбора на уровне цеха осталось лишь два заявления. Чжан Даминь и тот, другой проситель, отправились в профсоюз рассказывать каждый о своей ситуации. По пути у Чжан Даминя возникла галлюцинация, будто он нашёл кошелёк. Кошелёк был тощий, и он решил, что там нет ничего. Однако, открыв, обнаружил там сорок юаней, четыре бумажки по десять юаней. Он оглянулся по сторонам, нет ли кого поблизости, и тайком положил кошелёк в карман, на душе было радостно. Когда он сидел на стуле в профсоюзе, лицо его было красное. Тот, другой человек, рассказывал, что у его отца гемиплегия — односторонний паралич, у матери — катаракта, у тёти — диабет, тёщу сбила машина. У жены — проблемы с сердцем, старший сын страдает гиперактивностью, у младшего — пониженный гемоглобин, а ещё недостаток кальция, всю ночь судороги… Чжан Даминь встал, повернулся и вышел. Глава профсоюза позвал его: сейчас твоя очередь, ты это куда пошёл? Он ответил: кому хотите, тому и давайте, я кошелёк потерял, надо его найти!

Через какое-то время Ли Юньфан начала замечать в доме запах краски. Поначалу она не обращала на него внимания, но запах становился всё сильнее, даже проснувшись ночью, она ощущала, что он режет глаза и ударяет в нос. Она прислоняла лицо к стене, к простыням, нюхала, нюхала, пока не дошла до волос Чжан Даминя. Юньфан растолкала мужа, пытаясь заставить его признаться. Он, однако, ни в чём не сознавался. Тогда она ущипнула его, чтоб он сказал, но он молчал. Тогда она двумя коготками зажала малюсенький кусочек его кожи и начала потихоньку выкручивать. Он вскричал:

— Ой! Пощадите! Я скажу, я всё скажу! Продавщица из магазина, торгующего лаками и красками, влюбилась в меня, она всё время трогает мои волосы, другие места, не веришь — понюхай, запах даже в задницу впитался! Ой! Ли Юньфан, защиплешь меня до смерти, зачем ты мне тогда нужна! Если можешь, выдери волоски на руке, это всё ерунда! Чжан Шу, Чжан Шу, проснись! Скорей ухватись ртом за грудь своей матери! Скорей! Не выпускай, сын! Давай, ты одну, я — другую, и не отнимай у меня! Ой! Ты мне мстишь! Твоя мать сейчас меня до смерти защиплет, все сосуды пережмёт, все соки выжмет…

Устав валять дурака, муж с женой спокойно улеглись, ни один не говорил ни слова. Ли Юньфан гладила место, которое только что щипала, Чжан Даминь сделал глубокий вдох, будто проглотил перцу.

— Юньфан, я перевёлся в лакокрасочный цех.

Ни звука.

— Там доплата за вахты, каждый месяц дополнительно платят по тридцать четыре юаня.

Опять ни звука.

— Все говорят, это вредно. На первый взгляд, не так уж и вредно. В лакокрасочном цеху все рабочие — из деревни, крепкие, как ослы, какой тут вред? И я не боюсь! С ними всё в порядке, что со мной может случиться? Если кто скажет, что я болен, так это он сам болен! Я не болен. Я просто денег хочу больше заработать. Если зарабатывание денег тоже считать болезнью, то я готов целыми днями болеть, лишь бы не помереть, а так — могу всю жизнь этим болеть! Юньфан, это же тридцать четыре юаня! Это прожиточный минимум на одного человека, куриные ножки, разве не здорово! Ну и что, что краской пахнет? За несколько дней принюхаешься и перестанешь замечать. Когда я только перевёлся, у меня всё время кружилась голова, а через неделю перестала. Краска иногда пахнет яблоками, иногда каштанами, когда привыкнешь, уже и обойтись без этих запахов не сможешь, и голова будет кружиться уже от их отсутствия. Юньфан, не удерживай меня. Я хочу заработать денег, даже тигр меня не остановит. Я и есть тигр, я — тигр, который кладёт жизнь на зарабатывание денег. Кто меня остановит, того я съем! Если ты меня будешь удерживать, я буду каждый день по два раза в обморок падать, упаду на улице и не встану, и ты как миленькая меня сама в лакокрасочный цех отнесёшь. Юньфан, как я сказал, так и сделаю, веришь?

— Я тебя в крематорий отнесу!!!

Юньфан засмеялась, затем всхлипнула и заплакала.

— Завтра попробую помыть голову стиральным порошком, если и тогда запах останется, значит, ничего не сделать. Говорят, можно попробовать содой. Как ты думаешь? Помнишь, сода для варки кукурузных лепёшек. Юньфан, я разве ошибаюсь? Я же помню, что сода используется при закваске теста, а не для мытья волос. Но не помешает попробовать. Перед работой на голову посыпать немного, а после работы смыть водой. Если запаха не будет — это самое лучшее, а если и будет, то уже не такой сильный, как раньше. Возможно, вся голова будет пахнуть кукурузными лепёшками. Юньфан, ты ведь любишь кукурузные лепёшки? Я…

Юньфан заснула. Чжан Даминь одной рукой обхватил её, а другой — Чжан Шу и погрузился в бесконечный лакокрасочный аромат. Он сладко закрыл глаза, и ему пригрезилось, как он, пахнущий содой, шагает с гордо поднятой головой по пути зарабатывания денег и вдруг находит кошелёк. Пересчитывает, а там тридцать четыре юаня. Кошелёк он присваивает, даже не краснея, и продолжает шагать с гордо поднятой головой. Начиная с этого времени они снова зажили счастливой жизнью. Они использовали много мыла, много стирального порошка и ещё соды. Но какая в том польза? Что может сдержать поступь счастья? И никто не мог удержать Чжан Даминя от раскрашивания разноцветными красками их счастливой жизни.

У их счастливой жизни был аромат лакокрасочных материалов.

В тот год, когда Чжан Шу исполнился год, Чжан Эрминь вышла замуж. Никто из семьи не одобрял этот брак, она собрала вещи, холодно оглядела каждого из родственников и спокойно ушла. Уехала и редко возвращалась. Сначала они с шаньсийцем поехали в Шаньси, поженились в местечке под названием Хосянь. Что это за Хосянь, никто никогда не слышал, может быть, это место, где в каждый приём пищи подают миску с уксусом? Позднее шаньсиец в Шуньи взял в аренду свиноферму, Эрминь уволилась с работы и вместе с мужем занялась выращиванием свиней. Говорили, что они разбогатели, разбогатели, но никаких связей с семьёй не поддерживали. Чжан Даминь всё думал: если она когда-нибудь вернётся домой, погоняя толстую свинью, я её вместе с этой свиньёй выгоню! Однако сестра не появлялась, это говорило о том, что она и правда разбогатела. Нет, ерунда это, всего лишь слухи, не более того. Мы ещё не разбогатели, почему же она разбогатела? Ну, точно, слухи.

Когда Чжан Шу исполнилось два, Чжан Сыминь окончила школу для медсестёр, и практика тоже подошла к концу. Её распределили в отделение акушерства и гинекологии больницы номер девять, где она начала работать акушеркой. Она по-прежнему жила дома, дома завтракала и ужинала, а на обед брала с собой коробочку с едой. У коробочки был слабый запах лизола, от неё самой и её кровати также исходил этот запах. Чжан Сыминь тоже становилась всё более странной. Она была не такой, как Чжан Эрминь, не пудрилась, не подрисовывала брови, не красила губы. Но она не разрешала никому сидеть на её кровати, не позволяла трогать её одеяло. Если кто-то сидел или трогал, то она огорчалась. То, что ей неприятно, никто не смог бы разглядеть, так как лицо её оставалось таким же спокойным, она просто замолкала. И не то чтобы совсем замолкала, просто сама не начинала разговор, она была вежлива со всеми, её неудовольствие было скрытым. Однажды Чжан Даминь стоял, перегородив вход, думал о чём-то своём и забыл пропустить Сыминь. Она так и стояла рядом тихонько, ничего не говоря, примерно минуту. Чжан Даминь очнулся, поспешно пропустил её, она рассмеялась, боком протиснулась внутрь и опять-таки ничего не сказала. Чжан Даминь удивился: чем это он обидел её? А потом только узнал, что дело было в полотенце для вытирания лица, которым он воспользовался. Чжан Даминь, сокрушённо вздыхая, сказал Ли Юньфан: Она такая же, как и ты, только ещё хуже! Ли Юньфан, вытянув указательный палец в его сторону, ответила: это называется — помешательство на чистоте. Горестный вздох Чжан Даминя превратился в горестный вопль: в нашей бедной семье такой человек??!! Помешательство… помешательство на чистоте??!! Всё равно как если бы из канализации выскочил белоснежный шарик нафталина!

С этого времени и Чжан Даминь стал более чистоплотным, исключительно осторожным. Кроме помешательства на чистоте, Чжан Сыминь также была помешана на работе, она изучала всё, связанное со специальностью. Она была малообщительной, не гналась за развлечениями, всё время читала книги по акушерству… В тот год Чжан Сыминь получила звание передовика труда, и в последующие годы тоже.

Когда Чжан Шу было три года, пришло письмо от Чжан Уминя из Северо-Западного сельскохозяйственного университета. Письмо было короткое, каждый иероглиф размером с финик. В начале говорилось, что он по-прежнему не приедет на летние каникулы и что ему надо постичь жизнь народа. Мать спросила: что значит — постичь жизнь народа? Чжан Даминь ответил: я тоже не знаю, наверное, будет ездить по деревням, глазеть. Мать вздохнула: он не хочет меня видеть? В середине письма он говорил о том, что сейчас участвует в дополнительных выборах заместителя председателя студсовета, через полгода будет бороться за место председателя. Мать обрадовалась и спросила: насколько почётно быть председателем? Чжан Даминь ответил: да не слишком, эта должность похожа на должность председателя уличного комитета. Мать скривила рот, перестав радоваться. В конце письма он написал: «Собираюсь поступать в аспирантуру, мне нужно много книг, книги — море знаний, моя насущная потребность — свободно плавать в этом море». Потом направленность письма повернулась, последней фразой вдруг оказалось следующее: «Слышал, что у вас зарплата выросла в два раза, пожалуйста, присылайте мне теперь каждый месяц по тридцать юаней, обязательно!» Мать подумала и сказала: я дам десять юаней, остальное — на вас. Чжан Даминь сказал: я тоже дам десять юаней, остальное — на Саньмине. Чжан Саньминь ответил: я не дам десять юаней, я коплю деньги на мотоцикл, уже год питаюсь в столовой только овощами. Чжан Сыминь сказала: я дам. Мать вздохнула: да сколько ты зарабатываешь-то? Передовик труда улыбнулась: я одна не много трачу. И опять улыбнулась: я сама заплачу тридцать юаней, будем считать, что он за меня будет учиться в аспирантуре. Чжан Даминь загрустил, с детства он очень любил эту сестру, а сейчас — ещё больше. Мать спросила: что значит «свободно плавать», что-то я волнуюсь за Уминя. Чжан Даминь ответил: «свободно плавать» — это значит плавать свободным стилем, по-собачьи, когда работаешь председателем, всё время встречаются бури и волны, приходится учиться плавать по-собачьи!

К концу года председатель прислал победное письмо, предвыборная борьба была успешной, теперь он приступает к конкретной работе в студенческом совете. В этот раз он не упоминал про деньги. Чжан Даминь свободно вздохнул: если только денег просить не будешь, то занимайся любой работой, ответственной за всю партию, всю армию, весь народ, мне нет никакого дела! Мать всё рассказывала соседям, что её сын стал председателем, как будто такая честь, что в семье появился глава уличного комитета, будто это так нелегко, почёт для предков! Какое невежество.

Когда Чжан Шу исполнилось четыре, жене Чжан Саньминя Мао Сяоша неизвестно что втемяшилось в голову, она начала беспрестанно менять работу. Сначала из универсама перешла в отдел лёгкой промышленности, затем из отдела лёгкой промышленности перескочила в дом культуры, наконец из дома культуры в мгновение ока перешла в какую-то туристическую фирму. Чжан Саньминь в ответ на подозрительные взгляды близких показывал большой палец и говорил:

— У моей жены есть будущее!

Вскоре они сняли квартиру, в которой была комната и гостиная. В день переезда Чжан Саньминь был страшно горд, даже большие пальцы ног торчали: у моей жены есть будущее! Чжан Даминь про себя подумал: только и знает, как скакать из фирмы в фирму, нет, чтобы на одном месте добросовестно трудиться, будущее — это птичье будущее.

Однажды во второй половине дня Чжан Даминь как раз распылял краску, как вдруг услышал, что его кто-то ищет. Он поспешно выбежал и сразу увидел Саньминя. Тот выпил немало вина, язык шевелился, а глаза, наоборот, застыли, подобно сумасшедшему он беспрестанно вращал большим пальцем, а потом из глаз полились слёзы. Он сказал: «Брат…» — и не смог продолжить. Он сказал: «Брат…» — и опять не смог продолжить. Чжан Даминь разволновался: кто-то умер? Он потряс Саньминя за плечо, подёргал за правое ухо и, наконец, дал ему пощёчину, бац! Кадык Саньминя дёрнулся, он разразился рыданиями.

— Моя жена…

— Твоя жена — что?

Саньминь продолжал махать большим пальцем.

— Моя жена…

— Твоя жена имеет большое будущее, я знаю.

— Моя жена…

— Я понял, у неё есть будущее.

— …будущее… Шлюха!

— Твоя жена…

— Моя жена — шлюха!

Чжан Саньминь разрыдался на плече у старшего брата. Неизвестно почему, Чжан Даминь почувствовал удовлетворение. Давно уже знал, что это не хорошая птица, а перелётная! Чжан Даминь похлопал Саньминя по спине. Ему вспомнилась сцена, как в детстве Саньминю насыпали песка за шиворот, он прибежал домой и так же плакал. А сейчас он не мог помчаться с Саньминем за обидчиком и насыпать ему тоже песка. Птица, действительно, не хорошая, но это всё-таки птица! Голос заливистый, оперенье прекрасное, быть шлюхой или прекрасной женой, в честь которой поставят мемориальную арку, это её свобода выбора! Чжан Даминь сказал: не плачь, держись, расскажи, всё ведь было хорошо, и как она вдруг стала шлюхой? Чжан Саньминь долго не мог рассказать толком. Общий смысл был таков: у него заболел живот, он отпросился с работы на полдня, открыв дверь квартиры, он увидел, как его жена застёгивает брюки какому-то мужчине, как будто в армии во время тревоги. Чжан Даминь начал его уговаривать: не думай о неприятном, не думай, что ты один такой. Таких птиц много, и есть тенденция к увеличению их количества. Возьми любое жилое здание, если сказать, что через одну клетку будет такая птица — это будет перебор, но через две клетки уж точно, не веришь, давай вместе проверим. Чжан Саньминь и не предполагал, что у него так много соратников, он послушал, что говорит брат, понял, что в этом что-то есть, и понемногу успокоился. Он тихо пробормотал: так и убил бы её. Чжан Даминь сказал: ни в коем случае не убивай её, либо отпусти, пусть летит, куда хочет, либо повыдёргивай ей волосья, скажи, что это из-за её неверности, выдернешь — и дело с концом, пусть знает, кто ты такой! Я предлагаю тебе найти новую. Пусть она не умеет визжать, главное, чтоб обладала высокими моральными качествами, не поддавалась на соблазны, это должна быть по-настоящему хорошая девушка, как моя жена. Чжан Саньминь не дал ему положительного ответа, и когда уходил, беспрестанно вздыхал: давно уже надо было ей волосы повыдёргивать, давно надо было. Вечером, когда Чжан Даминь только вернулся домой, его вызвали к телефону. Чжан Даминь, не поняв, с энтузиазмом спросил: ну как? Выдернул ей волосы?

— Брат, мы помирились.

Чжан Даминь чуть в обморок не упал.

— Брат, не рассказывай матери.

— Да если б можно было руками через телефон достать, взял и убил бы!

— Брат, я простил Сяоша.

— Что за люди!

Чжан Даминь бросил трубку, так разозлился, что перед глазами поплыли звёздочки. Эта птица нагадила прямо в рот Саньминю — шлёп, а он не выплюнул, а проглотил!

Осенью вернулся Чжан Уминь. Он полностью преобразился. Высокий, с крепкими плечами, тонкими чертами лица, он свободно смеялся и разговаривал, голос его гудел, слушать было приятно и даже уютно. Мать, увидев его, расплакалась, обняла и никак не хотела отпускать. Он был тактичен, сразу видно, что много повидал, не боялся чужих слёз, он тихонько сказал:

— Мама, как ты? Ты так намучалась за эти годы!

Чжан Даминь стоял в стороне и думал: ещё один, и откуда только взялся? Во всём — от формы до содержания — как ни посмотри, он не такой, и так его поверни, и сяк, потри, разломи, как ни крути, он не обычный человек, он не принадлежит семье Чжан Даминя. Он не стал поступать в аспирантуру, а сразу был распределён в отдел, подчинённый управлению при министерстве сельского хозяйства. Он быстро там отчитался, быстро вселился в общежитие для сотрудников министерства. Он простодушно предложил провести в дом телефон, иначе очень неудобно, если есть какое-то дело, то никак не известить. Голова Чжан Даминя тут же распухла.

— Мы только ждём, что ты заработаешь на первый взнос за установку телефона!

Чжан Уминь замер, он культурно улыбнулся, не принял вызов. Не зря он стал председателем, умеет следить за словами и выражением лица.

— Не надо нас извещать, если министр захочет повидаться, ты его просто приводи к нам домой, и всё!

— Брат, твоё чувство юмора становится всё сильнее.

— Разве ты не хотел поехать в Синьцзян выращивать люцерну и подсолнухи? Чего же не поехал? Или уже всё вырастил, в Синьцзяне нет места для тебя? В Синьцзяне нет места, езжай в Монголию, зачем ты вернулся в цементный домик, не боишься задохнуться?

— Мои мысли тогда были такими наивными, такими смешными.

— А в аспирантуру почему не стал поступать?

— Все считают, что мне больше подходит путь карьеры.

— Запасись двумя дополнительными страховочными крючками.

— Что?

— Сделаешь два шага, повесишь один. Осторожнее, не упади!

— Сделаю, как сказал мой старший брат.

Когда он уходил на улицу, его башмаки тяжело стучали, как будто настоящий танк выехал в общество. Мать сказала: наш Уминь самый перспективный. — А потом спросила: что значит «путь карьеры», это значит — путь в карьер? Чжан Даминь ответил: ты меня не спрашивай, ты сама видела. На площадке воткнут шест, по звуку гонга толпа обезьян начинает карабкаться, отталкивая друг друга, так вот этот шест и называется «путь карьеры». Наш Уминь перспективный, вот и лезет.

Мать сказала:

— Это лучше, чем работа в лакокрасочном цехе?

— Зачем ты стыдишь меня?

Чжан Даминь в подавленном настроении пошёл к своему гранатовому дереву. Оно не изменилось, только разорвало немного войлок на крыше, и если шёл дождь, по стволу текла вода, полотенца, которым он был обёрнут, не годились, пришлось обернуть ещё покрывальцем сына. Чжан Даминь, глядя на мокрое дерево, почувствовал, что слёзы текут по щекам, и никогда они не остановятся.

Когда Чжан Шу исполнилось пять лет, в семье произошло важное крупное событие. Семья лепила пельмени. Мать, взяв десять юаней, отправилась покупать уксус и чеснок. Чжан Шу, как маленький хвостик, последовал за ней. Сначала они зашли в продуктовый магазин, купили уксус, потом с бутылкой уксуса в руках пошли на рынок. Чеснок уже выбрали, взвесили на весах, хвать — а денег нет. Поспешно они вернулись в магазин.

— Я купила бутылку уксуса, вы мне не дали сдачу.

Там ответили:

— Невозможно, а где же тогда ваш уксус?

Мать бегом вернулась на рынок к лотку с чесноком:

— А где же мой уксус?

А ей говорят:

— Какой уксус? Мы чесноком торгуем, мы не продаём уксус.

Мать вернулась домой с потерянным видом, что-то бормоча про себя, мол, старая стала, деньги потеряла, уксус потеряла. Чжан Даминь сказал:

— Ничего страшного, потеряла так потеряла, а где Чжан Шу?

Мать так и осела на землю.

Чжан Шу не ушёл далеко. Когда Ли Юньфан вся в слезах побежала искать на улицу, обнаружила его гуляющим по рынку, руки сложены за спиной, он осматривал баклажаны, бобы, инспектировал с большим удовольствием! Он не торопясь отчитался окружавшим его людям, что бабушка убежала, её и след простыл. Потом бабушка вернулась, потом опять убежала, и опять и след простыл. Куда же отправилась бабушка? Бабушка одна домой вернулась.

Отсмеявшись, вся семья подумала: ничего страшного. То, что у старушки память плохая, так это ведь не в одночасье случилось, просто ещё одна смешная история. Отпускаете её на улицу, не давайте брать ребёнка, отправляя за покупками, не давайте много денег, когда жарит еду, следите, чтоб не забыла выключить огонь, что ещё? И нельзя её отправлять с внуком в детский сад.

Спустя полмесяца мать бесследно исчезла.

Как раз в тот день домой пришёл Чжан Уминь, мать сказала: ты так любишь баклажаны, я тебе пожарю, пойду куплю баклажаны. Никто её не удерживал, а она ушла и пропала. Поначалу никто не обратил внимания, Чжан Даминь ещё и пошутил: мама купила два баклажана, один потеряла, теперь ищет по всему свету, а чего искать, сама же его и съела!

Когда же подошло время обедать, они вдруг поняли, что что-то случилось. Вечером вся семья собралась в коридоре отделения милиции в ожидании новостей. Чжан Даминь на чём свет стоит ругал Уминя: захотел съесть жареные баклажаны? Без баклажанов никак? Без баклажанов ты в сортир ходить не сможешь? Без баклажанов не поднимешься? Если так хотелось, сам бы и пожарил! А теперь мама пропала, посмотрю, что ты будешь есть! Если мама вернётся, ешь что захочешь! Но если она не вернётся, то я… я сам тебя съем! Я пожарю тебя, идиотский баклажан, съем тебя! Старшие братья заплакали. Студент, интеллигент, бредущий по карьерному пути, товарищ Чжан Уминь не мог вынести такого позора и горя, наконец вскочил.

— Это судьба! Разве можно всё сваливать на меня?

— Если не на тебя, то на кого?

— Нужно проклинать судьбу!

— Если запор, то валишь всё на унитаз! Если бы ты не любил баклажаны, разве судьба сейчас была бы такая? Пока тебя дома не было, судьба матери была прекрасная. Только ты вернулся, везение кончилось, что ты тут ещё говоришь? Чего судьбу проклинать? Я всё наблюдал с самого начала, нужно винить не судьбу, а тебя! Только слышишь слово «баклажан», так сразу слюни пускаешь. Какой ещё путь карьеры, иди скорее официантом в ресторан работать! Тебе не стыдно, нам всем стыдно. Если судьба хотела кому поставить препятствия, то должна была ставить их тебе, тому, кто любит поесть баклажаны, зачем же мать трогать?

— У меня всего лишь одна слабость!

— Одна слабость лишила нас матери! Если бы у тебя были ещё слабости, ты бы всю нашу семью извёл и был бы счастлив!

— Ты не можешь так со мной разговаривать!

— А с кем я могу так разговаривать?

— Я сейчас глава отдела, запрещаю тебе так меня обижать!

— Быстро карабкаешься вверх! Глава… отдела, хорошо, хорошо, глава отдела… у меня тоже только одна слабость, я люблю есть глав отделов! Сейчас тебя зажарю! Съем жареного в соевом соусе начальника отдела! Хочешь стать блюдом? Ничего из себя не представляешь! А ещё глава… глава… глава… отдела! Бакла… бакла… бакла… баклажан! Огромный живой баклажан!

Вышел дежурный милиционер, он был недоволен: «Чего шумите, чего шумите? Не рановато ли наследство делить?» Чжан Даминь схватил милиционера за плечо. Дыхнул на него перегаром, на лице застыла простодушная глупая улыбка.

— Умоляю! Говорите что угодно, только найдите её. Не найдёте — мы не согласны! Народная милиция любит народ, народная милиция найдёт мать! У нас всего одна мать… Наша мать — это ваша мать, вы должны её поскорее найти, а не успеете, так её торговцы людьми встретят и продадут, не будете ли вы виноваты перед народом? Товарищ…

— Ты что, мочу проглотил? Так ты и сто матерей потеряешь!

— У меня только одна мать, с твоей матерью — всего две.

— Что за чушь ты несёшь?!

Милиционер оттолкнул его и тихо сказал Уминю:

— Кто это?

— …мой брат.

— Он обычно плохо относился к матери, сейчас она пропала и он прикидывается невинным?

— …у него такой характер!

— Алкоголик? Пропил все деньги матери, так?

— …у него такой характер!

— А не мог он найти безлюдное место… я имею в виду, мог он вашу мать сам порешить?

— Ну уж нет!

Чжан Уминь покраснел и добавил:

— Он не настолько плохой.

Милиционер посмотрел на глупое лицо Чжан Даминя, покачал головой и вернулся к себе. Новостей не было. Мать, любившая поесть лёд, мать, говорившая кратко, но убедительно, — действительно исчезла! Чжан Даминь нашёл её фотографию, вставил в рамочку, поставил на холодильник. Вся семья собралась за обеденным столом, никто не осмеливался взглянуть на улыбающуюся мать, все смотрели на холодильник. У Чжан Уминя было тяжело на душе, он три раза поклонился холодильнику и вышел.

— Мама, если ещё съем хоть кусочек баклажана, я — не человек.

Чжан Даминь не поверил, «собака так и будет жрать дерьмо», Чжан Уминь так и будет есть жареные баклажаны. В столовой министерства сельского хозяйства только разнесётся запах, первым прибежит не кто иной, как молодой и перспективный глава отдела Чжан. А то, что министр любит жареные баклажаны, — это другой разговор.

Чжан Даминь тоже три раза поклонился матери.

— Мама, ты вот так ушла… Из-за того, что Уминю захотелось поесть жареных баклажанов, ты вот так поспешно покинула нас… Баклажаны можно найти везде, если не найдёшь свежие баклажаны, можно купить сушёные, а вот где нам искать тебя?

Чжан Сыминь сказала: перестань, — и, упав на стол, разразилась рыданиями.

Пять дней спустя по одной из провинциальных магистралей Хэбэя шла утомлённая длительным путешествием старушка. Вся голова была в травинках и опилках, шла она, шатаясь, и грызла баклажан так, будто это яблоко, другой баклажан она несла в авоське. Милиционеры остановили свою машину и спросили: тётушка, куда это вы идёте? Старушка ответила им с сильным пекинским акцентом: мы переехали, я не могу найти свой дом. Сев в милицейскую машину, она тут же начала торопить: скорее, мой сын ждёт, что я ему приготовлю жареные баклажаны!

— Кто ваш сын?

— Мой сын — председатель.

— Какой председатель?

— Настоящий председатель. Он отвечает за всё.

Милиционеры переглянулись.

— …Он — председатель НПКСК?[15]

— Да.

— Как его зовут?

— Пятый сын.

Милиционеры опять переглянулись.

— Где живёт ваша семья?

— Впереди, там, где в комнате растёт гранатовое дерево.

Милиционеры ничего не сказали в ответ.

Утром следующего дня в кабинете директора завода по производству термосов раздался звонок. Из милиции. Сначала спросили, не было ли на заводе взлетевшего котла, потом спросили, не погиб ли кто-нибудь из-за этого котла, и наконец сказали: есть одна пожилая женщина… Старый начальник подскочил — это ведь мать Чжан Даминя! Подобно орлу он бросился в лакокрасочный цех, приземлился за спиной работавшего, словно в тумане, Чжан Даминя.

— Твоя мать не потерялась! Твоя мать в Хэбэе!

Чжан Даминь чуть в бак с краской не упал. Когда мать бережно ввели в дом, она даже свою собственную фотографию не признала. Она открыла холодильник, посмотрела, посмотрела, потом спросила: а что это за девушка? Такая красавица! Диагноз больницы был — прогрессирующее старческое слабоумие второй степени. Говорят, что при третьей степени больные начинают есть свои испражнения. Состояние матери не ухудшалось. Иногда было получше, иногда похуже. Когда было получше, она казалась почти нормальной, когда было похуже, она вела себя хуже самого испорченного ребёнка. Она всё время открывала холодильник, но ничего не брала, просто открывала и смотрела, наклонив голову, думала о чём-то и закрывала холодильник. Через пять минут опять открывала, также ничего не брала, думала-думала, смотрела-смотрела, улыбалась и закрывала дверцу. Чжан Даминя это очень раздражало. Он пошёл в отдел ремонта бытовой техники, чтобы спросить, не могут ли они повесить замок на холодильник. На него посмотрели с подозрением: у вас там очень дорогие продукты хранятся? Он ответил: нет, остатки еды. Тогда на него бросили презрительный взгляд.

— Вы хотите сделать сейф из холодильника?

— Нет, я хочу на электричестве сэкономить.

— На электричестве сэкономить? Не проще ли выдернуть штепсель из розетки?

— Если бы можно было выдернуть, зачем бы я к вам пришёл?

— Откуда я знаю, зачем вы пришли? Может, едите много!

Чжан Даминь рассердился, вернувшись домой, нашёл багажную верёвку и связал холодильник словно преступника. Проблем прибавилось, но и электричество экономилось. Пусть это и не самый лучший метод, но в любом случае дурную привычку матери открывать холодильник вылечили. Вечером никто кроме Чжан Даминя не соглашался спать с ней рядом. Посреди ночи она вставала, начинала всё щупать с непонятной целью.

Забот у Чжан Даминя становилось всё больше.

Когда Чжан Шу исполнилось шесть лет, в семье опять произошло важное событие. Чжан Эрминь из-за того, что не рожает ребёнка, была избита мужем так, что всё лицо было в синяках и ссадинах. И она вернулась домой. Мать её не узнала, всё спрашивала: ты кто? Откуда? Почему всё время здесь сидишь? Характер Эрминь изменился, она разговаривала, не выпрямляя шею. Когда речь зашла о том, что её печалило, из глаз тихонько — кап-кап — полились слёзы. Чжан Даминь вздыхал вместе с ней: ты посмотри на себя, не послушалась меня, во что бы то ни стало хотела выйти замуж за шаньсийскую обезьяну, чтоб обезьяна тебя избивала? Хотела скормить сберкнижку крикливому ослу из Шаньси, собиралась разозлить меня до смерти, я-то не разозлён, а вот осёл брыкнулся так, что лягнул тебя. И что теперь делать?

— Брат, какая горькая моя судьба!

Разве это та самая Чжан Эрминь? Однако на её правой руке сверкало два кольца, на левой — три, на руке висел браслет, на шее — цепочка, вся в гроздьях золота, но пахло от неё по-прежнему. Когда она работала на мясоперерабатывающем заводе, говорили, что это запах кишок, и это ещё вежливо. А сейчас она работает на свиноферме, нечего церемониться, прямо скажем, это была вонь от свинячьего дерьма! Золото тоже всё пропахло этим противным запахом, разве может её судьба быть не горькой? У Чжан Даминя была ещё одна мысль, о которой он никому не рассказывал. Только ночью он сам себе говорил: сколько бы золота ни было, лицо-то всё в синяках, а вот у моей Юньфан ни грамма золота, но лицо у неё не распухшее от побоев! И ещё — золото ли это? Кто может гарантировать, что это золото? Взяли медные побрякушки — и сойдёт, и всё!

И всё.


Приехал шаньсиец. Серый пиджак, огромный браслет, огромная цепь, и тоже всё золотое! Рот раскрыл, а там два золотых зуба! Он выложил сладости и фрукты на стол, вино поставил в холодильник, две упаковки сигарет положил на скамейку, он не знал, куда же ему сесть. Он поклонился пожилой женщине: мама! У него был сильнейший акцент, будто язык связан. Мать не обратила на него внимания, она только серьёзно спросила: ты кто? Откуда? Он совершенно растерялся, то краснел, то бледнел, как ученик младшей школы в кабинете директора. Этот шаньсиец произвёл на Чжан Даминя крайне благоприятное впечатление. Крайне благоприятное впечатление сложилось из-за того, что и его лицо было в синяках и ссадинах, ещё более сильных, чем у Чжан Эрминь. Они и правда стоят друг друга, любят друг друга! Чжан Даминь, увидев, что Эрминь не обращает на шаньсийца внимания, пригласил его в свою комнатку, чтобы разрядить атмосферу, кроме того, он хотел поговорить с ним. Шаньсиец удивлённо посмотрел на дерево и осторожно сел на краешек кровати.

— Как вас зовут?

— Ли Мугоу.

— Какой гоу?

— Гоу — черпак, черпак для мёда, мой отец разводит пчёл.

— Господин Мугоу…[16]

— Называйте меня Гоуцзы, так меня Эрминь называет.

— Гоуцзы… это наша первая встреча. В прошлый раз ты увёз мою сестру, даже не пришёл познакомиться, я не стал ничего делать. В этот раз ты избил мою сестру по голове так, что она вся посинела, стала похожа на солёное утиное яйцо. Я не хочу щадить тебя. Я как старший брат должен как следует покритиковать тебя.

— И заслуженно! Если побьёшь, то и поделом мне!

Впечатление, произведённое шаньсийцем на Чжан Даминя, стало ещё более благоприятным.

— Бедняки-крестьяне любят бить жён, это мы знаем. Однако разве пристало бить жену пролетарию? Ты не спросил, согласны ли мы, пролетарии. Захочется бить людей, пойдёшь на улицу, если кто не понравится, ударить всё равно нельзя, почему же ты, укрывшись дома, бьёшь жену? Если при диктатуре пролетариата тебя избить, ты вынесешь? Больше не бей жену. Если руки будут чесаться, дай себе пару пощёчин. Жалко давать себе пощёчины, шлёпни себя по заднице, и злобу выместишь, и от дурной привычки бить людей избавишься, и последствий никаких, как здорово! Если сдержаться действительно не можешь, стукнись головой о телеграфный столб, прыгни в водохранилище, нахлебайся там воды или возьми палку и запрыгни в загон для свиней, ударь свиноматку, избей её до смерти… Но жену бить не смей! Кто такая жена? Она вместе с тобой работает, помогает тебе с идеями, самое сладкое оставляет тебе, горькое — себе, львиную долю последнего куска тоже отдаёт тебе, а сама ест маленький кусочек, ты думаешь, ей легко? Днём она натрудилась, а вечером ещё надо тебя развлекать. Ты развлёкся и давай бить жену, что же ты за человек после этого? Разве ты вообще человек? Если будешь ещё бить мою младшую сестру, я твой деревянный черпак на части разломаю! Я поеду в Шаньси в Хосянь, раскопаю могилы твоих предков!

Взгляд шаньсийца был полон раскаяния.

— Я заслужил, я заслужил! Ты так хорошо говоришь! Истинную правду говоришь, я всё понимаю! Я так раскаиваюсь, я виноват перед Эрминь, она замечательная жена! Брат, ты не знаешь… то, как я её побил, не может сравниться… Не может сравниться с её свирепостью!

— Моя сестра била тебя?

— Не скажу. Стыдно!

— Если женщина бьёт мужчину, это меня не касается. Всё, что связано с самозащитой, меня не касается. Ваши дела, вам и решать. Мне не с руки что-то говорить.

— Как ты хорошо говоришь! Всё правильно! Брат, скажи… Она с железной лопатой гонялась за мной, я три круга вокруг загона для свиней сделал, но она догнала. А когда я за ней погнался, она сразу упала, да так, что вывалилась за забор! Скажи…

— Чего вы так нервничали оба?

— Мы оба хотим ребёнка!

— Если только думать, разве ребёнок родится? Если драться, разве ребёнок родится? Надо как следует потрудиться, да ещё чтоб удача сопутствовала, а не действовать наобум!

— Нет удачи! Она винит меня, а я — её.

— Эрминь у врача проверяли?

— В трёх разных больницах. Все говорят: нет ничего.

— Тогда дело в тебе.

— Я не болен, у меня всё нормально работает.

— Всё нормально работает — это ещё не всё. Вон, у мула тоже всё хорошо работает, и что? Если просто так разбрасывать семена, то ничего не вырастет. Если хочешь ребёнка, надо идти к врачу!

— Ты всё правильно говоришь. Как скажешь, так и сделаю.

Шаньсиец согласился пойти к врачу. Чжан Даминь согласился его сопровождать. Они были похожи по характеру. В момент расставания напоминали двух только что побратавшихся друзей. Когда Ли Мугоу выходил из комнаты, он указал на дерево в центре и спросил: комната маленькая, как вы колонну вместили? Чжан Даминь скромно ответил: это не колонна, это дерево. Ли Мугоу не мог сдержать сочувствия: как же нелегко вам, городским!

Бедняк крестьянин наконец всё осознал.

Чжан Даминь разузнал про одну больницу рядом с Барабанной башней. В первый раз они даже не смогли зарегистрироваться. Во второй раз они пошли туда ещё затемно, и тоже еле успели. Когда надо было заходить в смотровой кабинет, у Ли Мугоу судорогой свело живот и ноги, он хотел, чтоб Чжан Даминь обязательно пошёл с ним. Чжан Даминь хотел его уговорить по-хорошему, но, увидев, что уговоры не помогают, втолкнул его внутрь: развлекайся!..

Через четыре месяца Ли Мугоу вместе с Эрминь пришёл рассказать о своём счастье. Сначала он поклонился тёще, потом упал на колени и, обнимая ноги Чжан Даминя, безостановочно мигал глазами, собираясь заплакать. Чжан Шу стоял в сторонке, смотрел, а потом выдал фразу: вот это раболепие! Все перепугались: что это за слова?

— Гений! Мой сын говорит как взрослый!

— Брат, он не гений, он ребёнок гения, гений — это ты! Брат, Эрминь забеременела! Спасибо тебе!

— Она забеременела, а меня-то чего благодарить?

— Без тебя она бы не забеременела!

— Заткнись! Что ж ты ничего по-человечески сделать не можешь!

— Без тебя я не стал бы принимать «таблетки небожителя». Одни едят по шестьсот таблеток и не могут зачать, а я съел всего шестьдесят, и жена забеременела! Без тебя не было бы меня. Брат, прими мой поклон!

Бац, и правда, стукнулся головой оземь. Встал, вытащил целую связку колец — пять или шесть. Чжан Даминь только смотрел, в глазах зарябило. Чего это он? Хочет отдать всё мне?

— Брат, возьми! Вас трое, шесть рук, по одному кольцу на руку. Нет ничего другого подарить, а это пустяк — выкормил несколько свиней и заработал на кольцо, а в загоне их несколько тысяч, всех и не продать! Это хорошие вещи, я посмотрел, у вас ни у кого нет, значит, надо. Брат, тебе кажется, что мало? Если тебе кажется, что мало, я…

— Да не кажется мне, что мало… А это не медь?

Ли Мугоу от волнения начал поочерёдно кусать кольца.

— Медные? Брат, мы же друзья до гробовой доски! Медные? Брат, ты же спас меня! Медные? Брат, ты и жену мою спас! Медные? Брат…

— Не кусай их! Испортишь! Раз уж правда не медные, то я… я выберу одно, только одно! Остальные кому хочешь, тому и давай. Я выберу только одно.

Чжан Даминь выбрал изящное колечко и ночью надел на палец Ли Юньфан, оно было точно по размеру, даже рука жены преобразилась от такой красоты. Юньфан очень обрадовалась, но проворчала: а можно? Чжан Даминь ответил: это вознаграждение за милосердие и мудрость.

Бережливый, экономный и к тому же смекалистый Чжан Даминь надел скромной, трудолюбивой и к тому же бедной Ли Юньфан огромное золотое кольцо девятьсот девяносто девятой пробы! На лицах их были довольные и радостные улыбки. Они зажили ещё счастливей. И, кроме того, они позволили и младшей сестре и её мужу зажить счастливой жизнью.

Все в Поднебесной были счастливы.

Чжан Шу был отличником, не гением, но почти. Учился он хорошо, любил думать, докапываться до сути. Позднее Чжан Даминь увидел по телевизору старого военного, который целых два дня делал доклад для учеников с неподвижным и серьёзным лицом. Этого военного тоже звали Чжан Шу. Чжан Даминь посмотрел на сына, на его рано повзрослевший взгляд, и почувствовал себя не в своей тарелке. Посовещавшись с женой, он решил поменять сыну имя на Чжан Линь. Когда Чжан Даминь шёл в отделение милиции, чтобы исправить документы, на полпути зашёл в туалет пописать. На стене прямо перед ним была надпись: я — Чжан Линь! И пририсована маленькая четырёхногая черепаха! Нет уж. Нельзя называть сына таким ужасным именем. Когда Чжан Даминь вышел из туалета, сына уже звали Чжан Сяошу.

У Чжан Сяошу был один лучший друг — Чжан Сыминь. Она была немногословна, но с Чжан Сяошу болтала без умолку. Во время еды Чжан Сяошу постоянно командовал всеми. «Мама, дай тёте риса, папа, налей тёте супа». Своими палочками всё время накладывал тёте лапшу. Юньфан посмеивалась над ним: не будешь мне класть, откажусь от тебя! А он отвечал: тётя любит макароны, а ты любишь мясо, мама, я тебе мяса положу. Затем он небрежно подавал кусочек мяса и спешил к макаронам. Чжан Сыминь обожала этого ребёнка, всё время ему покупала то то, то это, из-за чего расстраивался Чжан Даминь.

— Ты ему всё время что-то покупаешь. А мы никогда ничего не покупаем. Мы умышленно не покупаем, ждём, когда ты купишь, так получается?

— В следующий раз не буду покупать. Этот ребёнок замечательный. Он умеет любить людей. Какие вы с женой счастливые…

В следующий раз она опять покупала. Чжан Даминь иногда зондировал почву, просил её привести домой молодого человека, с которым она встречается, чтобы посмотреть на него и посоветовать. Она тут же краснела и долго не разговаривала. Только когда все забывали про эти слова, она тихонько говорила: ну откуда у меня молодой человек? Говорила так тихо, будто сама с собой. Чжан Даминь думал, что молодой человек всё-таки есть, не может быть, чтоб не было у такой замечательной девушки, разве что кожа на лице слишком тонкая.

После того как Чжан Сыминь в девятый раз получила звание передовика труда, она упала в обморок прямо в родильной палате. Поначалу все думали, что у неё малокровие, но после глубокого исследования оказалось, что это лейкемия в неизлечимой стадии. Первый раз с того момента, как погиб котельщик, семья снова столкнулась с серьёзным кризисом. Слабоумие спасло мать, она не понимала, какая беда пришла, ей не было больно. Она теперь почти всё время спала, и до поедания своих экскрементов было недалеко. Все остальные по очереди дежурили в больнице, старший сын — три дня, Эрминь — два дня, Саньминь — три дня. Уминь был занят, только по воскресеньям он воссоединялся с семьёй, сидел с сестрой полчаса, говорил либо грустные фразы, либо переключал её внимание, всем было тяжело. Дома давно уже установили телефон, Уминь дал часть денег и остальные тоже. Телефон был хорошим, передавал голоса без помех, низкий голос Уминя звучал так, будто он никуда не уходил, а прячется за холодильником. После того как провели телефон, заместитель начальника управления Чжан — он опять поднялся вверх на одну ступень — очень редко приходил в это место, где ему было душно.

Чжан Саньминь сидел в больничном коридоре, там стоял сильный запах медицинского спирта, от этого запах спиртного, исходивший от него, был слабее, но вот лицо было лицом пьяницы, этого было не скрыть. Ох уж этот непутёвый брат! Чжан Даминь и жалел, и ненавидел его, ему не хотелось вмешиваться в их жизнь. Но вот встретились, и сердце смягчилось, Чжан Даминь не знал, можно ли помочь брату.

— Не разводитесь?

— Нет. Я её убью!

— Убей себя.

— Я не буду разводиться, она моя жена.

— Саньминь, разведись с ней. Она унижает тебя так, как никого другого! Избей её, пусть проваливает!

— Брат… Я не могу без неё…

Он посмотрел на старшего брата глазами с красными сосудами, это был взгляд проигравшегося картёжника, который в любой момент мог протянуть руку и попросить денег. Чжан Даминю не хотелось отвечать. Саньминь искоса посмотрел на дверь палаты Сыминь, хмыкнул, ненавидя весь свет: что хорошего в человеческой жизни, я хочу понять, дни пролетают один за другим! Чжан Даминь выругался про себя: да пошёл ты! А затем тоже начал размышлять о том же: действительно, что хорошего в человеческой жизни? Те, кто заслуживают смерти, не умирают, а те, кто не заслуживают, наоборот, должны умереть!

В чём смысл жизни?

Чжан Эрминь и Ли Мугоу тоже пришли. Ли Мугоу отвёл Чжан Даминя в сторону и на правах побратима спросил: какие нужны лекарства, какие вещи? Скажи мне, я куплю! Чжан Даминю было очень тяжело, он похлопал Мугоу по плечу, ему хотелось плакать: брат, ничего уже не поможет.

Чжан Сыминь была очень спокойна, если только рядом были родственники или коллеги, на её лице всегда была слабая улыбка, похожая на яркий, но искусственный цветок. Жизнь потихоньку уходила из её молодых глаз, широко раскрыв глаза, она не отрываясь смотрела на окружающий мир, впитывая как можно больше. Она держала Чжан Сяошу за руку, тёрла её, это было тяжело видеть, казалось, что родная мать прощается с любимым сыном. В такие моменты Ли Юньфан выводила Чжан Даминя из палаты, она слонялась по коридору молча, боясь, что если скажет хоть слово, то расплачется.

Чжан Сяошу ещё не знал, что это за болезнь, он думал, что тётя полежит там пару дней и вернётся домой, но после нескольких визитов он понял, что дело серьёзное. Он же был умным ребёнком, он напрямую уверенно затронул вопрос жизни и смерти, но в каждом его движении был глубоко запрятанный страх.

— Тётя, ты ведь не умрёшь?

— А как ты думаешь?

— Тётя не умрёт!

— Почему?

— Тётя хороший человек!

— Хорошие люди не умирают?

— Хорошие люди не умирают!

— И то правда! Хорошие люди живут вечно!

Чжан Сяошу на мгновение почувствовал воодушевление, а потом опять испугался.

— Тётя, что же будет, если ты умрёшь?

— Я не умру.

— Если вдруг умрёшь, что же будет?

— Ну, тогда у тёти никогда не будет молодого человека.

— Тётя, давай у тебя сначала появится молодой человек, а потом только умрёшь?

— Хорошо, а кто будет моим молодым человеком?

— Я ещё не придумал.

Чжан Сыминь поцеловала тыльную сторону руки Чжан Сяошу, влажными глазами она смотрела на ноготки мальчика, отмечая для себя не забыть сказать золовке, чтоб она их подстригла.

— Тётя, как тебе мой отец?

— Замечательно.

— Тебе нравятся такие, как он?

— Он слишком много говорит.

— Ну, тогда какие тебе нравятся?

— Тёте нравятся высокие.

Чжан Сяошу кивнул головой.

— Тёте нравятся не болтливые.

Чжан Сяошу погрузился в молчание.

— Тётя, я вырасту высоким-превысоким, хорошо?

— Хорошо!

— Тётя, я буду молчаливым, хорошо?

— Хорошо!

— Тётя, я буду твоим молодым человеком, хорошо?

— Хорошо!

— Я тебе нравлюсь?

— Нравишься! Замечательный ребёнок…

— Тётя, я всегда буду любить тебя!

— Тётя тоже… Тётя не забудет тебя!

Долго сдерживаемые слёзы хлынули из глаз Сыминь, капнув на руку ребёнка. Эти холодные слёзы напугали его, ужас и скорбь наконец вырвались наружу.

— Тётя, не умирай!

— Тётя не умрёт!

— Тётя, не умирай! Тётя!!!

Мальчик разразился рыданиями прямо в палате, это было слишком внезапно. Ли Юньфан подоспела и увела его, рыдания стали ещё громче. Ли Юньфан тихонько приговаривала: какой же ты непонятливый. Она тащила его, но только они зашли в лифт, обняла крепко за голову: пусть тётя видит, что ты сильный, пусть она видит, что ты сильный! Говорила, говорила и сама тоже расплакалась.

Когда пришла беда, вместе с ней пришли и два радостных события. Начальник цеха вызвал к себе Чжан Даминя и сказал, что он тут трудится уже давно, немного болтлив, но работает хорошо, они собираются его повысить до заместителя начальника участка, прошение уже подано. Чжан Даминь никогда не был никаким, даже самым маленьким, начальником, поэтому когда он услышал эту новость, у него закружилась голова, и даже никаких вежливых фраз типа: я не смогу, пусть кто-нибудь другой этим займётся — не произнёс. Выйдя из кабинета, он тотчас же пожалел, казалось, что он корыстен, как будто сто лет мечтал стать начальником, на самом деле он никогда даже и не думал. То, что во времена завязывания красного галстука хотел стать председателем отряда, совершенно очевидно не считается. Если подумать, что предстоит стать начальником, то никаких неприятных ощущений не возникает, совсем не тяжело, даже походка вроде бы стала легче. Обдумывая эту радостную новость, он вдруг задумался о неустойчивости жизни, о непостоянстве жизни и смерти, на этом фоне должность начальника просто ерунда! И даже если должность ещё выше — тоже ерунда, полная ерунда! Да и к тому же всего лишь какой-то убогий начальник участка, да ещё и заместитель, весь день бегать, задрав задницу, заставлять народ краски распылять — вот и вся должность!

Другое радостное событие было иного рода, сначала Чжан Даминь был потрясён, а потом возрадовался так, что всю ночь не мог нормально спать, несколько раз просыпался от собственного смеха. Их жилой район собирались сносить. С момента распространения этой новости план начали тут же реализовывать, по дворам как будто пронёсся осенний ветер, на всех стенах висели иероглифы: сносить. Серые иероглифы — сносить, сносить — напоминали жуткие указы древних императоров — рубить, рубить, рубить!

Из компании, занимавшейся сносом, приходили четыре раза, всё время были очень приветливы и радушны, будто все их заботы о жильцах, и они собираются вместе с жильцами поживиться за счёт государства. Замеряли площадь, сверили прописку, за Чжан Даминем закрепили трёхэтажную квартиру из трёх жилых комнат. Одну комнату — пожилой женщине, одну — молодой женщине, одну — семье из трёх человек, представитель компании сказал, что этот вариант хорош, лучше не бывает, но Чжан Даминь не соглашался. По его представлениям, нужна была квартира с тремя жилыми комнатами и квартира с одной комнатой. Или две двухкомнатные квартиры. Представитель сказал: у вас нет никаких оснований для этого. А он ответил: у меня есть основания. — Ну и какие у вас основания? Он сказал: у меня такие основания: мой сын — гений, он уже экстерном окончил класс, я хочу, чтоб он ещё два класса окончил экстерном. Ему нужно место, чтобы нормально готовиться к урокам, моему сыну нужен… кабинет! Когда речь дошла до слова «кабинет», Чжан Даминь почувствовал, что ему трудно выговорить, а сказав, смутился. Представитель сказал: государство не предоставляет кабинеты для гениальных детей, даже если они сразу после рождения в университет поступят. К тому же ему всего двенадцать лет, наш начальник ростом один метр шестьдесят шесть сантиметров, а мой сын ещё выше! Тут представитель рассмеялся: да будь он хоть два метра ростом, вам всё равно придётся жить с ним в одной комнате. Чжан Даминю было горько: так относиться к гению, страна рано или поздно ещё пожалеет об этом! Представитель компании, занимавшейся сносом, выразил глубочайшее сочувствие: давайте сначала подпишем договор, и пусть они потом жалеют! Чжан Даминь сел, подписал договор, только в душе чувствовал небольшое неудовлетворение. Комнаты — это печёная лепёшка, кабинет — лук, естественно, если в лепёшку завернуть лук, будет очень вкусно, но и просто лепёшка тоже сойдёт, всё лучше, чем ходить голодным.

Эта новость, достигнув больничной палаты, вызвала непредсказуемый эффект. Чжан Сыминь точно знала, что уже не сможет там жить, тем не менее описала свою будущую комнату и давала всем наставления, как её обставить. Никогда не виденная комната стала прекрасным видением, которое захватило её, дало ей ощущение удовлетворения. Перед смертью у неё не было других мыслей, она лишь повторяла слово «шторы». Когда ей купили дорогие шторы и дали потрогать, она тихонько покачала головой. Внезапно вспомнили, что её любимый цвет зелёный, поспешили поменять на зелёные шёлковые, она осторожно потрогала и опять тихонько покачала головой. Ли Юньфан тогда пошла в магазин и купила самую дешёвую ткань светло-зелёного цвета, очень тонкую, почти прозрачную. Чжан Сыминь дотронулась пальцами, взяла и не отпускала, поднесла близко к глазам и осмотрела каждый миллиметр, как будто рассматривала каждый прожитый день. Она не могла вымолвить ни слова, только на лице её появилась бледная улыбка, будто составлявшая единое целое с бледной тканью. Во время просветления перед смертью она вдруг отчётливо сказала несколько слов. Это был итог её жизни и в то же время чёткое завещание Чжан Сяошу.

— После того как тётя уйдёт, ты должен вместо меня подметать комнату!

Чжан Сяошу держал тётю за руку и уже не мог плакать. Поминки прошли торжественно, пришло много народу, и все незнакомые. Чжан Даминь не позволил матери пойти, боялся, что она оскандалится, а в результате опозорился сам. Когда вся семья рыдала в больнице, он не плакал. Но стоя возле тела сестры, окружённого живыми цветами, он почувствовал, что что-то не то. Столько людей пришло, но не было её молодого человека. Он всё время думал, что сестра только говорит, что нет любимого человека, и полагал, что нет друга и ничего страшного. А сейчас он понял, что у сестры и правда не было любимого, и это так несправедливо по отношению к ней, слишком несправедливо по отношению к такой замечательной девушке, несправедливо по отношению к сестре! Чжан Даминь разрыдался как деревенская баба. Глядя на бледный и печальный профиль сестры, он рыдал так, что лишился чувств, напугав Чжан Сяошу.

Уже потом коллеги из девятой больницы судачили о том, что Чжан Сыминь очень красивая, откуда же у неё такой братец, маленький, как глиняный горшок. А некоторые говорили: кто этот человек, наверняка её двоюродный братец из деревни, плакал, как идиот? Чжан Даминь действительно опозорился, прелестная и несчастливая передовик труда тихо ушла под мощный и грубый плач старшего брата. Брат виноват перед ней.

Представитель компании, занимавшейся сносом, пришёл к ним в дом, сначала отвесил поклон живым, потом поклонился фотографии умершей, затем сказал: выражаем искреннее сочувствие вашему горю, примите соболезнования, сядем, подпишем договор. Чжан Даминь замер: какой договор подпишем? Разве не подписали уже?

— То был проект, не считается.

— Не надо говорить, подписывать, так подписывать, где подписывать?

— …вот здесь.

— Минуточку… когда это три комнаты пре-пре-пре-превратились… превратились в д-д-д-две! …твою мать! Мы её ещё не выписали! Прах моей сестры ещё не остыл!

Никто не препятствовал ему, и Чжан Даминь ударил этого молокососа в костюме. Соседи были поражены. Чжан Даминь с ножом для рубки овощей гонялся по двору за метавшимся в разные стороны парнем из компании по сносу зданий, тот бегал так быстро, что потерял ботинки. Разве это похоже на Даминя? Когда его ударили по голове кирпичом, он и то не дал сдачи, а что с ним сегодня случилось? А, ясно, у него душа болит из-за сестры, это такой удар!

В день принудительного сноса домов Чжан Даминь обхватил гранатовое дерево и не отпускал. Бульдозер уже снёс комнатку, а он всё висел на дереве, размахивая руками, как упрямая, несообразительная обезьяна. Он страстно и со слезами говорил, как мятежный бунтарь: моя сестра уже и диван выбрала, моя сестра и обои выбрала, моя сестра и занавески выбрала, моя сестра… Вы не можете с ней так поступить! Верните комнату моей сестре! Товарищи, моей сестре и после смерти нет покоя!

Человек, занимавшийся принудительным сносом, нисколько не рассердился, он спокойно подошёл к Чжан Даминю и посмеялся над ним: тут живым людям квартир не хватает, а вы мёртвой хотите целую комнату, и не мечтайте! Сейчас тебя снимем, чтоб ты очнулся! Пятеро или шестеро парней вцепились в руки и ноги Чжан Даминя и стащили его вниз. Чжан Даминь не нашёл иного выхода, как сжечь все мосты, и заверещал как резаный.

— Вы не можете отнять комнату моей сестры! Верните мне трёхкомнатную квартиру! Это гранатовое дерево посадил мой отец, вы не можете его уничтожить! Верните мне трёхкомнатную квартиру! Разрешите нам жить в трёхкомнатной квартире, мой сын — гений, я должен ему обустроить кабинет… прошу вас! Товарищи, господа… пожалейте нас!

Сотрудник компании ещё больше развеселился. «То сестра, то отец, то сын — ты практически всех вспомнил?

Если можешь, вспомни о своей чести! Сейчас упрашивать уже поздно! И лизать нам ноги тоже бесполезно! Иди, ешь кукурузные пампушки, ты!»

При этой сцене присутствовал и один инспектор, он смотрел издалека и очень тревожился: почему этот товарищ настолько не уважает законы? Почему так не уважает законы? Вам нужно усилить пропаганду законов, упор делать на воспитании, на мягких мерах, быть деликатными и тактичными. Конечно, что касается таких упрямых паршивых овец в стаде, то нельзя быть к ним снисходительными, ни в коем случае, надо усилить размах, нанести жестокий удар, поэтому следует создать хорошую обстановку, сохранять спокойствие, продвигать нашу работу вперёд, вперёд к… О, подарок! Аплодисменты!

Паршивая овца в стаде — Чжан Даминь — сам был виноват в том, что его задержали и заперли в чёрной железной клетке. После помещения в клетку он немного успокоился, понял, что действительно опозорился, ещё хуже, чем на поминках, теперь он в этом очень раскаивался.

Спустя две недели паршивая овца вернулась в своё родное гнездо, лицо почернело, руки истощились, но глаза сияли и лучились энергией, как будто он только что вернулся из отпуска, проведённого на взморье. Он боялся, что жена встретит его с покрывалом на голове, но обнаружил, что в доме обе комнаты в идеальном порядке, а жена, повязав фартучек, готовит ему рыбку! Она взяла лопатку для приготовления еды и стукнула его по голове, скрежеща зубами от злости: ах ты, саранча, зачем выпрыгиваешь, когда не просят?

— Пусть я выпрыгиваю, когда не просят, пусть я прыгаю в воду, не спрашивая, но ведь… никто мне не сказал, что вода-то — кипяток!

Чжан Даминь сел, ему всё казалось, что в комнате чего-то не хватает. А, вспомнил, дерева нет. Теперь всё не так, как было прежде, как же скучно, ужасно скучно жить в комнате, где по центру не растёт дерево! Чжан Даминь скучал по своему любимому гранатовому дереву.

Начальник цеха опять вызвал Чжан Даминя к себе. Чжан Даминь скромно сел, уговаривая себя, что ничего особенного не происходит, всего лишь должность заместителя начальника участка. Начальник сказал: ты должен понять правильно. Чжан Даминь поднял плечи, подумав: даже если я задеру хвост, всё равно до неба не достану. Начальник сказал: ты обязательно должен ко всему отнестись правильно. Чжан Даминь подумал: мать твою, посмотрите-ка, я такой гордый, самоуверенный, самонадеянный, глядящий на других свысока, — взяточник и коррупционер? Если я стану заместителем начальника участка, прежде всего я…

— Товарищ Чжан Даминь, я официально уведомляю вас, что после совещания начальников цехов и после одобрения канцелярией директора завода было принято решение о… вашем увольнении с сегодняшнего дня!

Чжан Даминь был как громом поражён.

Через полмесяца в жилом квартале северной части города появился один загадочный человек. Был он невысокого роста, с печальным выражением лица, в специальной авоське он нёс несколько термосов, спереди на груди — пять или шесть, и сзади — пять или шесть, все разных видов. Увидев старушку, он тут же бросился к ней, на лице его была заискивающая улыбка, как у девушки, которую незаслуженно обидели.

— Наш завод вот-вот разорится, а термосов скопилось много. Если вам нужно, то продам подешевле, проявите милосердие, поддержите меня. Наш завод не может с нами расплатиться, каждому выдали семьсот термосов и всё. Ну, скажите, не гады ли? Ещё ни термоса не продал, а уже пришлось заплатить за аренду заводского помещения, куда пришлось сложить все эти термосы. Ну, скажите, не мерзко ли? Посмотрите, какие замечательные термосы, похожи на толстенького малыша? Обязательно возьмите одного домой, будто приёмного внука, он будет вам компаньоном…

— Не надо! У нас дома есть.

— Будет ещё один, чем больше, тем лучше!

— А он настоящий?

— Вы думаете, он из бумаги сделан?

— Внутри есть стеклянный баллон?

— Ах! Хотите, я один разобью, чтоб вы увидели?

— Не надо! Если понадобится — пойду в магазин и куплю.

— У меня дешевле!

— Хороший товар дешёвым не бывает. Не надо!

— Матушка, вы возвращайтесь, если ваш термос разобьётся!

— Да ты поставь их на землю, отдохни, вон, весь вспотел.

— Боюсь отдыхать. Вот найду какой-нибудь бугорок, тогда и присяду, а если здесь всё положу и сяду, то не смогу поднять. Если вам правда меня жалко, то не покупайте этот большой, купите хотя бы тот, что поменьше!

— Не надо! Не надо!

Чжан Даминь всё-таки перепугал старушку, и она ушла. Тогда он проник в высотное здание, соврал, что несёт подарок начальнику, на лифте поднялся на самый верх и начал стучать во все двери подряд, двигаясь сверху вниз. Постучал, одна створка двери открылась, на пороге стоял молодой человек, ненамного выше сына.

— Я представляю научно-исследовательский институт освоения новых технологий, мы изобрели новейший термос, качество отменное, много моделей, полнейшая цветовая гамма, предоставляем гарантии…

— Иди отсюда, иди, иди, иди!

Ещё одна дверь, на пороге — красивая девушка, намного моложе жены и намного красивее.

— Я…

— Убирайся!

Чжан Даминь укрылся на тёмной лестнице, ему не хотелось двигаться, он чувствовал себя утомлённым и телом, и душой. Положив термосы, он сел на ступеньки и начал есть хлеб. К нему тихонько подошёл человек, нагруженный десятком клеток для птиц: брат, тебе не нужна клетка для птиц? Чжан Даминь как будто себя увидел, тихо спросил: друг, кто только что обругал тебя?

— Если собака лает, то чего бояться, разве сможет укусить?

Чжан Даминь набил желудок и продолжил свои атаки на оставшиеся кабинеты. Из северной части города он перебрался в западную, оставив незабываемые впечатления многим людям. И когда в одном из зданий пропал большой мешок с рисом, тут же вспомнили о нём. Наверняка это тот самый мужчина, пересыпал рис в термосы и сбежал! На него расставили сети, надеясь, что он вернётся, а он тем временем перебрался в восточную часть города.

За два месяца он продал четырнадцать термосов. Он бросил курить, стал пуглив как заяц, усох, Ли Юньфан боялась, что он винит себя, чтобы он отвлёкся, предложила поехать и взобраться на горы Сяншань. Всей семьёй. Он ответил: не хочу взбираться на горы, стыдно мне ехать в горы, пусть Сяншань заберётся на меня и закопает меня, эдакое ни к чему не пригодное пирожное! Ли Юньфан пошутила: если небо обрушится, то прямо на головы высоких, а ты такой низенький, чего бояться? Он тоже пошутил, если небо обрушится, то все высокие лягут на землю, а я не смогу, так как у меня на спине куча термосов, если не на меня обрушится небо, то на кого ещё? Муж с женой, как в прежние времена, весело смеялись, но у веселья этого был привкус горечи.

Летом того же года вернулся техник с завода по пошиву полотенец. Возможно, он приехал, чтобы похвастаться, каким стал, собирался пригласить друзей с завода на ужин, и Ли Юньфан тоже пригласил. Она не хотела идти, коллеги уговаривали: ты обязательно должна пойти, чтоб он совсем лица не потерял. А если он будет вести себя нагло, то мы тебе поможем стол опрокинуть, не верим, что он не подожмёт хвост. Ли Юньфан спросила у Чжан Даминя, идти или нет, она была уверена, что он скажет: у нас что, есть нечего? Зачем есть с ним? Не ходить! Но получилось всё совершенно наоборот. Идти! Быстрее идти! Почему не ходить! Выбери самую дорогую еду, пусть расплачивается! Обычно трудно поймать американца, а тут с трудом поймали одного, нужно съесть как можно больше! Будет недостаточно еды, можно его самого съесть с соевым соусом! И не забудь мне принести руку, я её буду смаковать не два и не три дня! Я с бокалом вина буду ждать тебя! Чжан Даминь хихикал, такой же несерьёзный, как в былые годы, Ли Юньфан больше не поднимала эту тему, она открыла шкаф, чтобы выбрать юбку. На затылке у неё не было глаз, поэтому он не видела, как лицо мужа в одно мгновенье помрачнело, взгляд потемнел, посерел, стал тревожным, словно у бездомного пса.

— Где будет ужин?

— Ресторан «Хунбинлоу».

Ли Юньфан ушла, и Чжан Даминь побежал вслед за ней. Он никогда такого не делал, он понимал, что ему должно быть стыдно, что не следует так делать, но поневоле продолжал. Преследуешь? Ревнуешь? Боишься, что и последняя соломинка покинет тебя? Пошёл лёгкий дождик, а вскоре полил как из ведра. Чжан Даминь как мокрая курица стоял под деревом, глядя на огни «Хунбинлоу» и силуэты мужчин и женщин за окнами. Он переживал самый сильный душевный кризис за всю жизнь. Промучился полжизни, столько трудностей пережил, и в конце концов ничего не вышло!

Чжан Даминь полночи провёл под дождём, придя домой, он обнаружил, что Ли Юньфан сидит в гостиной, на столе лежит связка денег, зелёных, не китайских.

— Где ты был?

— Ходил смотреть, как вы ужинали.

— Ты…

— Он тебе и денег заплатил?

— Ты меня злишь! Ты весь в этом!

— Что он хочет тебе купить?

— Скотина!

Ли Юньфан влепила Чжан Даминю пощёчину. Эта связка иностранных денег разрушила остатки чувства собственного достоинства Чжан Даминя. Если винить, то следует винить техника, вмешивающегося в их отношения и положившего восемьсот восемьдесят восемь долларов в подаренную блузку. Он хотел, чтоб получился сюрприз, и не подумал, что до смерти напугает Ли Юньфан и вызовет ревность в их семье, а хозяин дома будет убит горем так, что ему захочется открыть окно и прыгнуть вниз. Ночью муж с женой никак не могли заснуть, они беседовали друг с другом по душам, как будто один из них раздвигал рёбра, чтоб другой мог увидеть, красное ли сердце, или как будто один из них вскрывал себе живот, чтоб другой мог увидеть, прямые кишки или нет. Естественно, они начали обниматься, разговаривали и плакали, плакали и смеялись, смеялись и опять разговаривали. Разве грустно им? Очень весело! В это время внезапно — тук-тук-тук — кто-то постучал в дверь из комнаты.

— Папа, что вы делаете?

— Мама на меня ворчит.

— Мама на тебя ворчит, а чего же ты плачешь?

— Не к добру развеселился.

— Подумайте о последствиях!

Гений! Никакой личной жизни.

Когда Чжан Даминь встретился с техником в холле гостиницы «Цзинлунь», до вылета самолёта оставалось немного времени. Техник взял конверт с деньгами и очень смутился, лицо покраснело, он смотрел на часы и мямлил, не зная, что сказать. Чжан Даминь не думал, что противник такой никчёмный, и не мог сдержаться, открыл рот, и из горла как будто пёс выскочил — гав-гав-гав — он и сам не понимал, что говорит.

— Давно уже в Америке? Тарелки мыть научился? Американцы — уроды, всегда заставляют китайцев тарелки мыть. Из-за этого во всём мире если скажут — китаец, то все тут же подумают о мытье тарелок. А если скажут — мытьё тарелок, то тут же все думают о китайцах. В английском языке Китай называется «Чайна» — фарфор, это правда? Вот гадость! В китайском языке мы называем Америку — Мэйго,[17] хватило бы только Го, а тут ещё и Мэй! Слишком уж их превозносим! Ты сейчас американец, должен знать, там красиво? Это место для людей? Они нас называют «фарфор», а мы будем их звать «тарелками»!

— Извините, мне надо спешить на самолёт.

— Я тебя провожу. В будущем не надо просто так деньги давать. Ты их всучил нашей Юньфан. А она потом плакала, ей показалось, что её оскорбили. Я знаю, ты виноват перед ней, чувствуешь стыд, хотел бы чем-то возместить, но эти деньги мы не можем принять. Вот когда разбогатеешь, возьми десять тысяч, восемьдесят тысяч, обвяжи красной ленточкой, встань на одно колено и лично вручи их Юньфан. Не будет ли это лучше, чем сейчас, когда ты их спрятал? Эти деньги оставь себе, на бензин в Америке, не трать зря время. Если завтра кончатся деньги, только скажи, я разрешу Юньфан послать тебе, не стоит церемониться, свои люди! Скажи, ведь так?

— Извините, машина подъехала, до свидания!

— Я тебе дверь открою. В самолёте осторожнее, на прошлой неделе в Колумбии упал самолёт, все сгорели, превратились в угольки. Как приедешь в Америку, поддерживай с нами связь. Заболеешь СПИДом или ещё чем, возвращайся, я знаю одного старика, он мазь в живот втирает и все болезни вылечивает… Когда в Нью-Йорке будешь гулять по улицам, будь осторожен, чтоб пуля в ухо не попала. Да хранит тебя Господь, аминь! Береги себя! Козёл!

Машина была уже далеко, когда он наконец замолчал. Горло пересохло, в висках застучало. Вся печаль и тоска, накопившиеся с момента смерти Чжан Сыминь и после увольнения, выплеснулась с этим словесным потоком. Небо стало голубым, облака белыми, и даже идти по земле стало намного легче.

— Даминь, зачем ты пошёл с ним разговаривать?

— Я сказал, что рад с ним познакомиться, добро пожаловать в следующий раз к нам в гости, до свидания!

— Правда?

— Гадом буду, если обманываю.

— Наконец начал говорить, как человек!

Накануне Праздника середины осени Чжан Даминь продал за один раз шестьсот термосов директору какого-то завода. Если бы он не боялся, что у этого директора грибок на ногах, то упал бы на пол и целовал бы ему ноги. Обычное жилое здание, обычная дверь. Обычный толстый мужик с большими ушами, и не скажешь, что над головой нимб светится. Чжан Даминь приготовился, что его опять выгонят, и заученно, будто сутру, начал свою рекламную речь: я рекламный агент завода по производству термосов, наши термосы не имеют себе равных в мире…

— Продаёте термосы? Входите, входите!

С этого момента в жизни Чжан Даминя открылась новая страница. Директор сказал, что у них на заводе загрязнилась вода, только что поменяли водопроводное оборудование, а служащие не хотят тратить небольшую сумму и поменять термосы. И он собирается вычесть из их премий сумму на покупку термосов и заставить их поменять термосы! Чжан Даминь и вправду взглянул на ноги директора и с дрожью в голосе сказал: я стучал в десять тысяч дверей, и вот наконец встретил человека, настоящего человека, великого человека. У Китая есть надежда. У китайского пролетариата есть надежда. У нас, тех, кто живёт за счёт термосов, есть надежда! Когда он уходил, шутя сказал директору: я охотился целый год, надеясь поймать хотя бы зайца, а сегодня только ступил на гору, и тут же столкнулся с пандой! Директор весело рассмеялся.

— Национальное достояние? Ну что вы! Всего лишь медведь!

Чжан Даминь вместе со всей семьёй отправился на горы Сяншань. Когда он стоял у станции канатной дороги у подножья опасной горы, у него опять случился приступ любви к подсчётам. В один конец — столько. В оба конца — столько. За взрослого — столько. За ребёнка — столько. Он считал на пальцах и в итоге всё перепутал. Ли Юньфан не обращала внимания, ведь чем больше обращаешь внимание, тем больше он сбивается.

Она просто встала рядом, ожидая, что он выйдет из тумана. Он выбрался.

— Пусть мама и Сяошу поедут на фуникулёре, а мы пойдём пешком.

— Не боишься, что кто-нибудь из них вывалится?

— Верно. Тогда ты с ними поедешь, а я пойду пешком.

— Трое разве смогут сесть?

— Верно. Ну, тогда ты с мамой сядешь, а мы с Сяошу поднимемся пешком.

— Сколько будет Сяошу помнить поездку на фуникулёре?

— И то верно. Тогда ты поезжай с Сяошу, а мы с мамой поднимемся пешком.

— Каким образом?

— Я понесу маму на спине.

— Даминь, да не ковыряйся ты в этих деньгах!

— Я боюсь, что мама перепугается!

Ли Юньфан и Чжан Сяошу уехали на фуникулёре. Чжан Даминь посадил мать на спину и пошёл по тропинке вверх, сэкономил несколько юаней, и от этого было приятно на душе. Мать прижималась к его спине, и он ощущал спокойствие. Что может мать увидеть? Подумав о том, что мать смотрит на всё вокруг сверху, не удержался и улыбнулся своей сыновней почтительности. Он громко сказал: мама, там деревья как будто в огне, ты видишь?

Мать ничего не отвечала.

Они встретились на вершине горы. Дул сильный ветер, желтинник уже вступил в пору угасания, этот пожар вскоре должен был угаснуть. Чжан Даминь опять громко сказал: мама, ты видишь этот огонь? Весь лес будто горит, но скоро уже угаснет, ты видишь?

Мать произнесла одно слово: котёл.

Ко-тел!

Мать вспомнила ушедшего отца.

Чжан Сяошу, подперев щёки, смотрел на тени далёких гор, он был погружён в мир, в который неизменно погружаются все гении, взгляд его поднимался всё выше, за облака.

— Папа, а почему человек умирает?

— Я и сам точно не знаю, спроси свою мать.

— Мам, для чего живёт человек?

— Иногда ни для чего. Только почувствуешь, что есть какой-то смысл, и опять возникает ощущение, что всё бессмысленно. Правда. Не веришь, спроси отца.

— Папа, а что делать, если в жизни нет смысла?

— Нет смысла, всё равно надо жить. Нельзя искать смерти!

— Пап, а почему?

— Я и сам не знаю. Приведу пример. Кто-то расстреливает тебя, нет выхода, только остаётся, что умереть, умер значит умер. Но если никто не убивает тебя, ты живёшь, живёшь как следует. Сын, ты понял?

— Окей! Папа, ты классный! Я понял!

— Юньфан, а ты поняла?

— Нет!

— Ну, я тогда ещё раз всё для тебя разжую…

— А ты всё понимаешь? Ну и характер!

— Я тоже только что понял. Спасибо нашему гению! У нас в семье гений, много знает.

Мать чистым голосом произнесла: котёл! Чжан Даминь смутно, как в тумане, как будто увидел отца и Сыминь среди облаков. Пожилой спросил: как вы живёте? Молодая спросила: ребёнок, милый ребёнок счастлив? Только он начал внимательно всматриваться, как облака уже уплыли. Живём отлично! Ребёнок счастлив! Если я рядом, я, великий Чжан Даминь, рядом, разве может жизнь быть не счастливой? Чжан Сяошу, прыгая от радости, показывал дорогу среди этого осеннего пожара, красные листья были похожи на море крови. Чжан Даминь нёс на спине свою седую мать, а Ли Юньфан осторожно поддерживала её сбоку, так они медленно спускались с горы. Мать, глядя в туманную даль, ещё раз сказала: котёл!

И они растворились в счастливой жизни.


Перевод Е.И. Митькиной

Дэн Игуан МОЙ ОТЕЦ ВОЕННЫЙ

Мой отец уже давно перестал быть военным. В 1992 году они с группой ветеранов сняли кокарды и нашивки, окончательно распрощались с профессией солдата и военным поприщем и превратились в простых обывателей, похожих на пенсионеров из бывших рабочих, поспешающих куда-то по своим делам. Вслед за этим отец по приказу Третьего управления Военного совета был награждён орденом. Говорили, что в этом ордене было очень высокое содержание золота.

В конце 1960-х годов отцу было уже за пятьдесят, он был полон сил, сохранил крепость тела и живость ума. В то время он только-только окончил курсы подготовки высшего командного состава при нанкинском Военном институте. Отец проявил блестящие успехи по всем предметам и поэтому был очень доволен собой. Отец говаривал, что когда в войсках шла кампания по ликвидации безграмотности, он показал выдающиеся результаты. Он говорил, что никогда не утруждал себя чтением всякой тарабарской грамоты, и что с того? Он говаривал, что все эти интеллигенты — обычные курицы! Не знаю, была ли здесь какая-то ошибка, или же, наоборот, никакой ошибки не было, однако через несколько дней после того, как отцу вручили свидетельство об окончании курсов, он получил приказ об отставке. Через месяц отец с женой и пятью детьми переехал в расположенный на отшибе домик с садом в Учэне, что в окрестностях Чунцина. Этот сад остался после некоего Пэна. С тех пор отцу уже не довелось побывать в военном лагере. Отец отличался отменным здоровьем. Даже сегодня, спустя тридцать лет, он по-прежнему здоров и крепок.

Уже прошло по меньшей мере пятнадцать лет с тех пор, как отец навсегда перестал носить кокарду и нашивки. Хотя отец, как прежде, носил военную форму, это было уже совсем не то. Я всегда считал, что бравый вид военной форме придают именно кокарда и нашивки. Без кокарды и нашивок защитный цвет военной формы выдаёт в человеке зануду и педанта.

Отец всё время носил военную форму тщательно застёгнутой на все крючки и пуговицы. Даже в самое жаркое время года он никогда не расстёгивал пуговиц. Его форма была пропитана потом и чернилами. Это не значит, что у отца не было одежды на смену. В конце 70-х годов мать сшила отцу два штатских френча. Купили лучшее сукно, пригласили лучшего портного, сшили отличные френчи. Я видел, как отец примерял их. Смотрелся в штатском френче он очень обыденно и совсем не походил на себя самого. К счастью, отец надевал френч нечасто, а точнее, не носил вовсе. Эти два френча впоследствии превратились в поле боя, где бились насмерть моль и нафталин.

С тех пор как отец снял военную форму, он перестал быть солдатом. Однако время от времени к отцу наведывались в гости двоюродные братья, которые всё ещё состояли на военной службе. Они, как правило, приезжали издалека, в спешке появлялись, в спешке уходили. Эти военные, кто молодого, кто преклонного возраста, говорили мне, когда я выходил проводить их до дверей, что мой отец был настоящим солдатом.

В тот день, когда отец снял форму, он надолго закрылся один в комнате. Это был день, когда в управление по работе с пенсионерами пришёл какой-то генерал-майор из Гуанчжоуского военного округа, чтобы вручить отцу его орден. Этого ордена никто в нашей семье не видел, словно отец зарыл его где-то в первый же день. За свою жизнь отец получил много наград, среди которых он больше всего ценил Орден Красной Звезды, Орден Свободы и Независимости и Орден Первого Августа.[18] Эти три ордена лежали каждый в отдельной коробочке. Внутри эти коробочки были выстланы тёмно-красным бархатом. За много лет ордена уже утратили свой яркий блеск. Отец никогда ни единым словом не обмолвился о том последнем ордене. Мать как-то раз спросила его об этом. Мать спросила: «Старик, тебе что, повесили на шею золотую бирку?» Мать спросила без всякой задней мысли. Мать вела себя точь-в-точь как хозяйка дома из старой традиционной семьи. Она любила порасспрашивать о всяких пустяках, которые не стоили и выеденного яйца, и не проявляла никакого интереса к важным проблемам. К тому же во дворе только и твердили о том, что этот орден не такой, как прежние, что он сделан из чистого золота и стоит больших денег. Нечего и говорить, что мать любила золото. В молодости она была целиком предана работе. В зрелые годы увлекалась дискотеками для лиц преклонного возраста и традиционной живописью. Мать рисовала виноград выше всяких похвал, а стало быть, со временем могла превзойти самого Ци Байши. К этому ордену мать испытывала обычный рядовой интерес, и всё.

На вопрос матери отец ответил грубо, а точнее сказать, выругался. Мать, услышав брань, очень рассердилась. Стоит матери рассердиться, как она прекращает говорить с отцом. В конце концов, это дело не имеет к ней никакого отношения и нет здесь никаких оснований для ссоры. Мать окончила среднее профтехучилище и относила себя к разряду интеллигенции. А интеллигенту нужны основания для того, чтобы затеять ссору.

Тот день отец просидел один в запертой комнате. Сидя один в комнате, он не произнёс ни звука. Выйдя из комнаты, он поел, не сказав ни слова и даже не протянув палочки к блюду с тушёным мясом, которое всегда любил. Поев, он вернулся к себе в комнату и с треском захлопнул дверь. Однако больше ничего не произошло. В тот день мать пошла на занятия в университет для престарелых, вернулась поздно, а вернувшись, стала хлопотать по хозяйству и готовить суп. Я сказал матери: «Отец снял сегодня военную форму. Может, нам сходить купить овощей и устроить маленький семейный праздник?» Мать удивлённо на меня посмотрела: «Зачем это? Сегодня же не праздник и не Новый год». Я хотел было ей всё объяснить. Я хотел сказать, что для отца сегодняшний день был важнее, чем сотня прожитых лет. Но я так ничего и не сказал. Матери было всё равно, что носит отец, разве что военную форму стирать было легче, никакой другой беды она в этом деле не видела. То, что отец снял военную форму, не стало для неё событием.

В тот день стояла на редкость хорошая погода, это был лучший день в году, было тепло и приятно. Солнце долго висело в небе, не двигаясь с места. Дул лёгкий северный ветерок, однако его хватало лишь на то, чтобы отправить сухие листья винограда в канаву, вот и всё.


Отец не случайно взвалил на плечи винтовку и пошёл служить. Можно сказать, что этот его поступок был логичным и последовательным. В тот год бесплодные края гор Дабе в Эдуне превратились в Крестьянскую империю. Искры пламени, раздутого борьбой многих политических сил, долетели до отдалённого горного района, и жители деревушек, которые никогда не могли похвастаться богатым урожаем, ощутили небывалый подъём и воодушевление. Крестьяне не знали, чем занимались люди, посеявшие это пламя. Однако они отлично знали, чего хотят они сами. Людям, у которых за душой не было ни гроша, как бы ни трясла их жизнь, было нечего терять. Это вселяло в них неисчерпаемые силы и дух абсолютного бесстрашия. В то время отец был ещё наполовину ребёнком. По всей вероятности, следуя за всеобщим поветрием, он вступил в ряды молодых бойцов Красной Армии, выполнял ряд мелких поручений для военных организаций, где состояли взрослые. Это будоражило и возбуждало его воображение, потому как предполагало нарушение общепринятых правил и порядков. В те годы отец не вступил ни в ряды «белых радикалов», ни в ряды «красных винтовок», ни в отряд по охране правопорядка, и иначе и быть не могло. Старший брат отца был председателем сельсовета. Отец, будучи подростком, не мог действовать наперекор старшему брату. Отец стоял на посту, нёс патрульную службу и работал курьером в свободное от работы время. Большую часть времени отец пас коров для зажиточного дальнего родственника, а ещё в страду работал на хозяина подёнщиком. За год он зарабатывал дань[19] неочищенного риса. Отец пас коров и не считал свой труд тяжёлым. Благодаря возможности заработать выпасом скота дань риса отец испытывал самоудовлетворение, будучи уверен, что он не лишний едок в семье.

Отнюдь не нищета в конце концов подвигла отца к бунту, а чувство собственного достоинства. Богатый дальний родственник очень хорошо относился к своим наёмным работникам. Зимой он сиживал вместе с ними на солнышке, дымил, посмеиваясь, трубкой, болтал о том о сём. Они обсуждали женщин, смачно похохатывали. Глядя на них, на душе становилось тепло. Хозяин трудился наравне со своими работниками и всегда брался выполнять тяжёлую работу. У него было четыре сына, все они трудились в поте лица, даже открыли пекарню, где делали белую тонкую лапшу. Благодаря такому отношению к делу родственнику отца и удалось разбогатеть. И никто не мог усомниться в справедливости такого поворота судьбы.

В тот год солнце не скупилось на тепло. Десяток с лишним человек трудились в поле без устали дни и ночи напролёт, орудуя остро заточенными серпами. Однако спелые зёрна одно за другим осыпались и тонули в грязи. С этим ничего нельзя было поделать. Хозяин очень волновался, переживал и гнал всех домашних от мала до велика, всех работников трудиться в поле. Люди как сумасшедшие срезали стальными серпами рисовые стебли. В те дни в амбарах клубились тучи жёлтой пыли, застилая солнечный свет. С людей градом лился пот, они не переставая кашляли, сплёвывая на зерно мокроту. Хозяин, стоя у межи, громко прокричал: «Ребята! Поработаем как следует! Сегодня вечером угощаю всех водкой и мясом!» Хозяин отвечал за свои слова, в тот вечер и вправду на столе были водка и мясо. Крепкую водку щедро разбавили водой, на вкус она была сладковата, словно заваренный солод. Все пили и чихали без конца. Работники говорили, что водка отличная. Однако хозяину не следовало давать работникам есть мясо. Не то чтобы работники не хотели есть, наоборот, все очень хотели есть, прямо-таки жаждали мяса. Не каждому удаётся хотя бы раз в году позволить себе мясо, не в каждой семье могут подать на стол такое кушанье. Однако хозяину всё равно не следовало ставить работникам на стол мясо. Мясо было жирным, оно белело и подрагивало, уложенное на сушёных овощах. Работники таращились на него, их глаза едва не вылезали из орбит. Они хором закашлялись, разбрызгивая изо рта водку так, что, казалось, пошёл дождь. Хозяин с радушием сказал: «Давайте ешьте, ешьте!» Все с нетерпением протянули руки с палочками. В суете многие столкнулись палочками, раздался беспорядочный стук. Хозяин с двумя невестками стояли в стороне и украдкой посмеивались. Отцу в суете удалось подцепить палочками лишь сухие овощи, это очень его опечалило. Отец подумал, что орудует палочками в два раза медленнее, чем взрослые. Значит, когда они будут есть второй кусок мяса, он будет только жевать первый. От этой мысли отец совсем отчаялся. Однако ему не довелось нагнать остальных, пока они лакомились вторым куском. Ему не пришлось отведать второй кусок. Не только отцу — всем работникам не удалось справиться с первым куском мяса, который они подцепили палочками и кинули себе в миску. Мясо, столь аппетитное на вид, оказалось недоваренным. Хозяин лишь символически кинул его в котёл и чуть подержал на огне. Свинина так и осталась сырой. Хозяин, стоя в сторонке, с улыбкой произнёс: «Ешьте! Почему вы не едите? Сидите словно остолбенели, ешьте давайте. Здесь полная миска мяса, вам хватит набить животы». Один из работников, неловко улыбаясь, ответил за всех: «Хозяин, мы хотим есть. Мы очень хотим есть, но не можем. Мясо-то не проварилось». Хозяин, услышав эти слова, разозлился: «Что такое ты говоришь? Конечно, мясо не проварилось. Ясное дело, мясо не может провариться. Как оно может провариться? Сваренное мясо вы, обжоры эдакие, даже подумать и то не можете, схватите в рот и целиком проглотите, как вы тогда узнаете, какое мясо на вкус?»

Отец никогда не говорил, что из-за того куска сырой свинины он и решил взбунтоваться, это только моя догадка. Осенью 1932 года от «групп возвращенцев» пострадала не только семья отца. Имена многих значились в списках, подлежащих аресту и казни. Некоторые из этих людей не стали бежать, а притаились где-то на несколько дней, а с наступлением весны один за другим вернулись обратно. Кто-то из них жив и по сей день. Отец убежал из дома и вступил в Красную Армию. Несомненно, причиной этому стало уязвлённое самолюбие. Прошло пятьдесят лет с момента тех событий, когда мы с отцом спустились вниз по реке, чтобы наведаться в его прежний дом. Отец привёл меня в гости к одному старику. Этот старик был моим родственником. По старшинству я должен был величать его Седьмым дедом. Прозвище у Седьмого деда было «Помещик», потому как пятьдесят с лишним лет тому назад он был начальником снабжения Четвёртой Красной Армии, ворочал корзинами серебряных долларов и сырого опиума, потому-то его так и прозвали. Осенью 1932 года дед вместе с отступающими войсками прошагал несколько сотен ли,[20] переживая из-за жены, которая вот-вот должна была родить, в волнении гадал, родит она ему сына или дочь, и в конце концов сбежал обратно домой. Деда не убили, вместе с женой и детьми он коротал свой век, работая в поле, так прошло пятьдесят лет. Когда мы с отцом пришли его навестить, дед сидел под стрехой и ковырял в носу, весь перемазанный в слюне, которая свисала длинными нитями с его подбородка. На вид ему было около пятидесяти, он выглядел пошловато и вульгарно, с курицей в руках, на которой ловил вшей. Увидев, как мы приближаемся, он придурковато рассмеялся. Я подумал, что это, наверное, его любимый сын, о котором он так переживал в своё время.

В нашем роду отец самым младшим вступил в действующую Красную Армию. Он видел, как служили в армии два его старших брата и несколько кузенов. Подпоясанные патронташем, они смотрелись очень воинственно. Отец, которому только предстояло стать взрослым, очень завидовал им.

Мой старший дядя был председателем сельсовета деревни Дунчун. Трижды во время противокарательных операций он с сельским отрядом Красной Гвардии присоединялся к Красной Армии и стал командиром красного батальона. Мой второй дядя был ответственным работником управления по борьбе с предателями и контрреволюционными элементами. Через два года неожиданно для себя самого он сам превратился в контрреволюционного элемента, против которого ополчились бывшие товарищи.

Старший дядя вместе с Четвёртой Красной Армией покинул советский район Эшувань. В то же время оттуда ушли и несколько двоюродных братьев. Отряд, в котором состоял мой второй дядя, в спешке скрылся в горах Янчжэнь. Район Чэншунь был весь переполнен бойцами семнадцатой дивизии, которые носили жёлтую форму, цвета собачьего кала. Ещё там орудовали бандиты, которые пришли с горы Яндашань, что находится в Хэнани среди Гуаншаньских гор. Эти повязывали себе на лоб красные ленты. В тот день, когда бойцы семнадцатой дивизии и бандиты вступили в Чэншунь, они устроили там резню. К весне следующего года в районе Чэншунь убитыми числились более ста тысяч человек. Случалось, что некому было похоронить убитых, их попросту швыряли в разлившуюся реку на корм рыбам. Кое-кто своими глазами потом видел, как в реке резвилась рыба размером с небольшого бычка.

Один мой родственник видел, как вернулась в село Дунчун его дочь и принесла новость о списке из тридцати восьми человек, подлежащих аресту членах красных банд. Мой старший дядя числился в нём первым, второй дядя и отец тоже там были. Объявленное денежное вознаграждение выглядело более чем заманчиво для любого землепашца. В ту ночь отец бежал из села к своему старшему брату. На восьмой день он нагнал Четвёртую Красную Армию и стал одним из бойцов отряда в штабе корпуса. Отцу так и не довелось повидать старшего брата. В марте 1933 года он получил приказ выступить с одним батальоном на подмогу защитникам Бачжуна. В этом бою он погиб.

Отец не видел больше и моего деда, своего отца. В 1950 году, когда отец с пачкой долларов за пазухой переправился в лодке через реку и зашагал по тропинке в своё село, на могиле деда уже зацвели первые всходы белой полыни.


Строптивый нрав моего отца заставил всю мою семью хлебнуть немало горя. Его безудержная тяга к родным местам чуть не погубила всё моё будущее.

Спустя пятнадцать лет после выхода на пенсию он завёл песню о своём возвращении. Прежде он не переставал надеяться вернуться снова на службу. Он полагал, что приказ об отставке был временным, его не покидала надежда снова встать в строй. Он так этого ждал, ждал со смешным трепетом, с неукротимым упорством. Целых пятнадцать лет он прождал приказ, который так и не вышел. Когда отец отчаялся снова выйти на службу, он решил вернуться в родные края. Он собрался вернуться в Мачэн и зажить жизнью крестьянина или чиновника в отставке. Эта его мысль жёстко регламентировала жизнь нашей семьи на протяжении десяти лет, вплоть до того момента, когда замысел отца смог осуществиться. До выхода в отставку отец работал военным командиром и никогда не занимался политикой. Хотя в 1945 году после провала мирных переговоров отец короткое время выступал в роли начальника штаба, это вовсе не значило, что он разбирался в стратегии. Способности стратега открылись в нём только после его выхода в отставку. У него появилось много свободного времени и сил, чтобы подвести итог собственной жизни. Помимо этого, в нём бурлили страсти, которым ранее он не давал выхода и которые надлежало отвести в некое русло. Таким мучительным образом отец превратился из бойца в мыслителя. Разумеется, отец хотел вернуться домой не один, он хотел привезти к себе на родину всю нашу семью. Он надеялся, что кто-то из его сыновей вернётся с ним на родину, чтобы работать на бесплодной земле, на которой и трава-то не росла. После того как несколько моих братьев и сестёр ушли служить в армию, отец с надеждой обратил свой взор на меня. Когда я окончил среднюю школу, казалось, что надежды отца могут осуществиться. Отец стал подбивать меня вернуться с ним на родину. Он говорил: «Чем плохо быть крестьянином? Зачем я торчу в Сычуани, на этой богом забытой земле?» Я отвечал: «Почему Сычуань — это богом забытая земля? Сычуань — это рай на земле, небесное царство». Отец презрительно бросал мне в ответ: «Ну и где тут рай? Где небесное царство? Ты на меня посмотри, я здесь даже рыбы поесть не могу, какое же это небесное царство? Вернёмся на родину, там рыбы можно наесться до отвала!» Так говорил отец. Отец не только говорил, но и действовал. Он специально свозил меня в Мачэн.

Я заметил, что стоило отцу ступить на тропинку, ведущую в его родное село, как всю его печаль как рукой сняло. Когда мы на лодке переправлялись через реку Цзюйшуйхэ, отец в распахнутом пальто, подбоченясь и выпятив грудь, с гордо поднятой головой стоял на носу. Пребывая в отличном расположении духа, он показывал мне, где он тайком среди дюн съел арахис своей Четвёртой тётушки, и рассказывал, как его потом выпорол дед. Рассказывал, как он в глубоком пруду ловил раков и чуть не утонул. Отец дышал во всю грудь затхлым, влажным запахом реки. Он радостно воскликнул: «Чёрт, здесь ничего не изменилось, всё по-старому». Часто моргая глазами, он шёпотом сказал мне: «Сынок, вот вернёмся домой — первым делом накормлю тебя досыта свежей рыбой, да не одной рыбиной. За раз несколько десятков рыбин съешь». Отец выудил рыбёшку из корзины назвавшего его Третьим дедом парня, который проплывал на лодке, и велел ему: «Выпотроши, вымой и отдай мне». Я глянул на эту узкую как ивовый прут рыбёшку длиной в один цунь[21] и громко рассмеялся. Мне показалось, что у отца отличное чувство юмора.

Рядом с двориком, который остался после деда, отец споткнулся о камешек и чуть не растянулся. Он снял своё кожаное пальто и сунул его мне. Спотыкаясь на каждом шагу, слегка пошатываясь, он вошёл внутрь, громко выкрикивая: «Невестка! Невестка! Я вернулся!» Моя ослепшая на оба глаза тётушка вышла к нам, осторожно держась за дверной косяк. Не разглядев ничего, она сказала: «Сань Мао? Это Сань Мао? Сань Мао, ты вернулся?» Отец кинулся во двор и сжал её в объятьях. Под стрехой старого дома, омытого лучами февральского солнца, во дворе, где земля была усеяна соломой и загажена курами, отец хлопнулся перед старухой на колени. Старуха сказала: «Сань Мао, вставай скорей, скорей поднимайся!» Отец ответил: «Нет!» Его глаза были полны слёз. Он так и остался стоять на коленях и ни за что не соглашался встать.

Меня эта сцена как громом поразила, к лицу волнами прихлынула кровь. Отец всю жизнь проявлял завидную стойкость, участвовал в нескольких сотнях боёв, был много раз ранен, в его макушке до сих пор торчит осколок размером с боб, а в животе так и осталась пуля. В 1934 году в время обороны Ваньюаня в отца попало три пули, трижды он падал на землю, трижды поднимался и бросался в атаку. Так он стал легендой Четвёртой Красной Армии. Отец никому никогда не говорил нежностей. До восьмидесяти лет он прошагал, выпрямив спину, с гордо поднятой головой.

Тётушку мой старший брат привёл в дом перед тем, как сам покинул село. Ей в то время было 17 лет, в селе Дунчун она слыла самой красивой девушкой. Когда брат покинул село, он не знал, что его жена уже беременна. Десятки лет спустя тётушка не переставала надеяться, что её муж когда-нибудь вернётся домой поглядеть на свою плоть и кровь. После того как трое богатырски сложенных парней из рода Дэнов бежали из села, спасая свою жизнь, семнадцатилетняя девушка сняла красное платье невесты, не произнеся ни слова, вошла в свой новый дом и разделила со всеми домочадцами их горькую жизнь. Она трудилась от зари до глубокой ночи, работа по дому и в поле легла на её плечи. Иногда она уставала так, что падала в обмороке на землю, но ни разу ни слова не сказала свёкру и свекрови. Она безропотно трудилась в доме Дэнов, нянча детей и ухаживая за стариками, одного за другим похоронила родителей мужа, поставила на ноги сына, нашла ему жену, тихонько стояла у лампы, ожидая, когда невестка родит дядюшкиного внука. Эта цветущая семнадцатилетняя девушка изредка в сумерках приходила одна тайком на берег реки на краю деревни и ждала своего мужа. Она молча глядела своими прекрасными глазами на северную дорогу. Дядя в тот год ушёл по этой дороге, он не знал, что его семнадцатилетняя жена будет с грустью вглядываться в сумерки, ожидая его возвращения. Так день за днём она проглядела свои глаза и ослепла. Дядюшка так и не вернулся, никто даже не узнал, где покоится его прах.

Отец сказал, что тётушка — это заслуженный работник семьи Дэнов.

Возвращение в дом Дэнов заставило отца дать волю чувствам, которые он ранее в себе подавлял. Он часто вёл себя как малый ребёнок. Отец, долгое время простояв перед тётушкой на коленях, поднялся и громко сказал жене племянника, которая стояла посреди двора, в смущении глядя на него: «Минчжэнь, зарежь для меня курицу! Зарежь для меня самую жирную курицу!» Моей двоюродной невестке было за пятьдесят, но она выглядела старше моей матери. Она в панике следила за взглядом отца, который рыскал по двору в поисках ничего не ведавшей курицы. Она тихонько сказала: «Это всё куры-несушки». Отец ответил: «Все едят кур-несушек, кто же ест кур, которые не несут яиц?» Отец озорно улыбнулся своей невестке, очень довольный собой. Мне стало жаль двоюродную невестку, я сунул ей пять юаней и велел пойти куда-нибудь и купить пару кур. Однако наш заговор провалился. Отец, отхлебнув первую же ложку обжигающего куриного супа, в сомнении нахмурил брови и уставился на двоюродную невестку: «Вкус не тот. Это курица не со двора Дэнов!» Та от паники переменилась в лице и чуть не перевернула миску с супом. Ещё несколько дней двоюродная невестка старалась не попадаться отцу на глаза. При виде отца её начинала бить безудержная дрожь.

Вернувшись домой, отец в общей сложности сделал три дела. Первым делом он сходил на могилу родителей. Меня он с собой не взял. Я до сих пор не могу понять, почему он так сделал. Что ни говори, я вернулся издалека на землю своих предков, я потомок семьи Дэнов, мне следовало пойти на могилу предков, возжечь пучок курительных палочек и поклониться. Однако отец меня с собой не взял. Отец снял военную форму, взял с собой мотыгу. Выходя за ворота, он глубоко вздохнул. Освещаемый лучами февральского солнца, отец встал на колени перед моей тётушкой, за всю свою жизнь он преклонил колени только перед одной этой женщиной. Тому было простое объяснение. Он поклонился ей за своих родителей, за своих братьев, от лица всех мужчин рода Дэнов. Когда отец хлопнулся на колени посреди двора старого дома Дэнов, где земля была усеяна соломой и загажена курами, духи усопших из рода Дэнов, тех, кто лежал в могиле предков, тех, кого похоронили на чужой земле, испустили глубокий вздох и с той поры обрели покой. Отец вышел за ворота и один направился к могиле родителей, где провёл целый день. Что он там делал — неизвестно. Я не верю, что он там просто выполол траву и надсыпал земли. Это было не в его духе. Я всегда чувствовал, что отца связывают с его почившими предками какие-то секреты, и эти секреты отец будет хранить до конца своей жизни. Даже мне, своему сыну, на которого он положился всей душой, на которого возложил все свои надежды, он не собирался их раскрывать.

Вторым делом был сбор всех близких семье Дэнов людей, для которых отец устроил небольшой праздник. Праздник этот проводили вечером, и это выглядело несколько таинственно. Отец привёл меня, чтобы я возглавил этот семейный совет. В этом состояла основная часть тайного отцовского замысла, с которым он привёз меня на землю своих предков. Отца крайне печалило, что его род пребывает в упадке и постепенно дряхлеет. Все его помыслы были направлены на то, чтобы вдохнуть в угасающий род былое величие. Он упрямо считал, что всё идёт наперекосяк лишь потому, что семейству Дэнов не хватает смелого, сведущего, образованного человека, наделённого талантом организатора. Этот человек был самым важным, ключевым персонажем. Самым подходящим кандидатом на эту роль был я, второй сын своего отца. И вот замысел отца, чья безграничная самоуверенность только-только начала возрождаться из пепла, стал мало-помалу осуществляться. Если бы я случайно не узнал, что отец собирается подыскать мне в селе крепкую, здоровую жену, чтобы я окончательно и бесповоротно обосновался в этих землях и обзавёлся семьёй, то его тайный план давно бы осуществился. Отец чуть не погубил меня. Он велел мне по приезде собрать вместе и мобилизовать ничего не подозревающих безропотных крестьян из рода Дэнов. Он категорически заявил мне: «Крестьяне — вовсе не такие, какими ты их себе представляешь. Крестьянин — это никто, он просто крестьянин!» Согласно стратегическому замыслу отца, моего культурного багажа в сочетании с беспечным складом характера было достаточно для формирования некоей новой силы, с помощью которой можно было сплотить вокруг себя невежественных, недалёких, пекущихся лишь о собственной выгоде крестьян рода Дэнов. Это очень походило на масштабную революцию, развернувшуюся здесь несколько десятилетий тому назад, для реализации которой также нужны были мыслящие люди, которые могли выступить в качестве зачинщиков. Отец не сомневался в том, что если не допустить промаха, его второй сын ещё при жизни своего отца сможет стать секретарём батальонной ячейки или командиром батальона. В этом случае, если говорить словами отца, «род Дэнов будет спасён». Отец вернулся на родину, обуреваемый навязчивой идеей второй революции, он даже привёз с собой для нового поколения бунтовщиков их будущего вождя. Отец, пребывая в столь сложном расположении духа, громко поносил своих двоюродных братьев и двоюродных племянников, поочерёдно тыча им в нос палец, он ругал их на чём свет стоит. В результате у него подскочило давление, участилось сердцебиение, и в какой-то момент он чуть не упал. Родственники же кивали головой в лёгком полупоклоне и только знай себе курили одну за другой сигареты «Красный пион», которые привёз с собой отец. Так они и выкурили всю пачку. Моя интуиция подсказывала мне, что никто из них не вслушивался в ругань отца, их вовсе не заботило, почему бранится отец, но раз уж так вышло, ради «Красного пиона» они готовы были подобострастно слушать речи отца.

Третье дело в духе новеллы, которое выполнил отец, было дать мне увидеть его в лучах былой славы, поблекшей за эти долгие годы. Я невольно проникся к нем\ глубоким уважением. Я с испугом обнаружил, что все те душевные качества, которые делали отца солдатом, вовсе не были им утрачены, они лишь притаились в глубине его сердца в ожидании того момента, когда снова смогут громко заявить о себе.

Грузовики с сотней тонн японской мочевины, следующие в особый район, были остановлены толпой жителей села Дунчун, которые тыкали в него коромыслами. Водитель высунулся из кабины и заорал: «Что вы делаете? С ума посходили?» Его никто не слушал, жители деревни Дунчун, от мала до велика, мужчины и женщины, держа в руках коромысла и корзины, двинулись вперёд. Они стягивали с грузовиков мешки с удобрением и уносили с собой. Организатором всего этого мероприятия был один человек — мой отец.

Эти края издревле пребывали в нищете, удача была здесь редкой гостьей, иначе здесь не вспыхнуло бы первым пламя революции. Жители этих мест, став хозяевами земель, упрямо поддерживали за ними их дурную славу. Им без конца высылали материальную помощь, которую они принимали с чувством выполненного долга. Жизни двух поколений, нескольких сотен тысяч людей потерпели сокрушительный крах, стали пеплом, который удобрил собой эти нищие земли и мог бы превратить их в плодородный край. Однако вовсе не этот факт стал теоретическим обоснованием захвата машин с удобрением, который был организован отцом. У отца не было никакой теории, в его распоряжении был только накопленный за несколько десятилетий опыт и революционное чутьё, которое велело ему опираться исключительно на себя. Отец от всей души ненавидел односельчан, чей мирный настрой и безграничное терпение шли вразрез с духом прежних поколений. В жестоких боях полегло несколько сотен тысяч людей, неужели бунтарский дух погиб вместе с ними? Если хозяева особого района не хотят добровольно раздать удобрения жителям села Дунчун, их нужно взять самим!

Несколько сотен крестьян с перемазанными сажей лицами внезапно встали по обеим сторонам дороги. При виде такого зрелища водители и несколько сопровождавших груз техников побледнели от испуга. Они никак не могли поверить, хоть убей — не могли поверить, что на подвластных Компартии землях народ может взбунтоваться и преградить дорогу грузовику. Отец руководил «делом о хищении удобрений» так, словно раздавал команды членам батальона, участвующего в битве. Посреди дороги поставили перевёрнутую вверх дном телегу, лёжа на ней, крепко спал возничий. Водителям грузовиков с удобрениями ничего не оставалось, как встать посреди дороги. Они с вытаращенными глазами остолбенело пялились на выступавших вперёд, словно сошедших с ума крестьян, которые ловко остановили грузовики и стаскивали с них мешки с удобрением. Односельчане действовали молча и слаженно. Вооружённые корзинами и коромыслами, они, следуя извилистой межой, быстро уносили с дороги свои военные трофеи и исчезали из виду. Воздух наполнился резким, едким запахом мочевины и давно позабытым в этих краях духом всеобщей ненависти к единому врагу. Если бы водитель хоть сколько-нибудь интересовался историей, он бы обнаружил, что вся эта сцена имеет много общего с событиями пятидесятилетней давности, произошедшими в этих краях. Он также мог бы осознать тот факт, что организованные крестьяне способны проявить бурную активность и творческую инициативу. К сожалению, водитель этого не осознал. Преуспев в экономии горючего, во всех остальных областях он проявлял весьма посредственные способности. Он мог лишь кричать что есть мочи: «Что вы делаете? С ума посходили?» Никто не обращал на него внимания, участниками этих событий двигало небывалое воодушевление и появившееся внезапно из ниоткуда чувство ответственности. Они боялись только одного — отстать от других, оторваться от масс. Водитель не знал, что в этот момент с холма в нескольких сотнях метров от дороги за происходящим внимательно и хладнокровно наблюдал профессиональный военный в накинутом на плечи пальто английского сукна, военный, который провёл не одну сотню боёв. Когда крестьяне опустошили две машины, каждая из которых везла восьмитонный груз, он сказал сам себе, что эту битву можно считать законченной.


За свою жизнь отец убил бессчётное множество людей.

После того как изменились правила ведения боя и дальнобойные орудия заменили собой мечи, копья, луки и стрелы, отец не мог точно сказать, сколько человек он убил. Отец никогда не рассказывал нам военных историй, хотя в детстве мы испытывали к его прошлому жгучий интерес. Но он всё равно ничего нам не рассказывал. В том саду, который разбил в Чунцине некто по фамилии Пэн, один мой приятель как-то похвалялся своим отцом. Он самодовольно заявлял: «Мой отец убил человека!» Когда он говорил это, его лицо так и сияло в лучах солнца. Пока я учился в школе, чужая слава, воспоминания о которой глубоко врезались мне в душу, будоражила моё воображение. Много раз мне виделось во сне, как я разгуливаю по полю брани, где кровь течёт рекой и навалены горы трупов, и душа моя не могла найти себе покоя. Только когда я стал взрослым, я на стороне узнал, по какой причине отец не раскрывал своих секретов. И тогда я понял, что испытываю страх перед отцом.

Когда отец избрал путь профессионального военного, он прекрасно знал, что ему придётся убивать — в этом не было никаких сомнений. Однако отец никогда не мог себе представить, что первым человеком, которого он захочет убить, будет его товарищ.

Первым человеком, которого замыслил убить отец, был заместитель начальника отряда, где он служил. Этот человек был родом из провинции Юньнань, звали его Сян Гао. Сян Гао командовал ротой. У него был взбалмошный, вспыльчивый характер. Бойцов, находившихся у него в подчинении, за малые провинности он ругал, за большие — колотил. Он прибрал к рукам почти всех солдат отряда. Отцу, который находился под началом Сян Гао, действительно пришлось несладко. По пути из Хэнани в Наньба Сян Гао трижды поколотил его. Однажды, когда мул отца свалился в канаву, Сян Гао подвесил отца на дереве и выпорол его шомполом, выпорол так, что у отца треснула кожа и обнажилось мясо. Долгое время отец не решался сесть в седло. В тот день отец тайком поклялся во что бы то ни стало убить Сян Гао.

Лучшим способом убить Сян Гао было выстрелить исподтишка.

Во время сражения на поле боя царил сущий хаос. Больше всего бойцы опасались встречи с конницей посреди бескрайних степей. Рысаки с округлыми задами и длинными ногами стремительно несли своих удалых всадников навстречу пехотинцам, рассыпавшимся по равнине подобно гороху. Пехотинцы представляли собой жалкое зрелище. Они прошли долгий путь и попали в облаву. С жёлтыми исхудавшими лицами, одетые в лохмотья, едва перебирая заплетающимися ногами, они пребывали в смертельном страхе. Пока они не подверглись атаке, их строй напоминал прерывистую сминаемую ветром нить, которая двигалась по бескрайней степи. Они шли, не говоря ни слова, отправляясь в путь с восходом солнца и продолжая шагать до появления луны. Кроме завываний пустынного ветра, который ворошил стебли травы, редких криков диких гусей, пролетавших над головой, и беспорядочного топота тысячи ног, месивших грязь, движения этих войск не выдавали никакие иные звуки. Когда налетела конница, строй был тут же разорван. После безуспешной попытки оказать сопротивление солдаты бросили обоз и разбежались кто куда, спасая свои жизни. Однако в степи, где негде было укрыться, не имело значения — бросились ли они отважно навстречу коннице или же разбежались в разные стороны. Дерзкие и бесстрашные коренные жители степей, выросшие посреди бескрайних равнин, верхом на своих лихих скакунах могли играючи догнать их, ударить своим послушным клинком в грудь или в спину, заставить этих чужеземцев залить своей кровью поросшую дикими травами степь, которая никогда не знала ухода.

Отец, когда схлынула первая паника, воодушевился. Он понял, что настал момент, когда он сможет убить Сян Гао. Машинально он пробежал несколько шагов и остановился. Он крепко сжимал в руках свою австрийскую пятизарядную кавалерийскую винтовку. Его ничуть не беспокоила судьба собственных подчинённых, он обернулся, разыскивая в беспорядочной толпе людей свою цель, разыскивая Сян Гао. В степи один за другим гремели выстрелы, блеск клинков и пятна крови смешались в одну картину. Время от времени раздавались истошные, леденящие душу крики раненных пулей или зарубленных людей. Несколько лишившихся всадников лошадей метались среди людской толпы, валили людей на землю и топтали их копытами, превращая в кровавое месиво. Отец уворачивался от лошадей. Удача отвернулась от него. На поле боя, где царил сущий хаос, он не имел ни малейших шансов найти своего врага, он не знал, где его искать. Чтобы отыскать Сян Гао и выполнить задуманное, требовалось слишком много времени. Во время битвы, особенно во время рукопашной схватки, лучшим оружием и единственным способом сохранить собственную жизнь, отняв её у врага, была быстрая реакция. Если ты достиг требуемого уровня ловкости, твоё сознание оперирует только двумя понятиями — друг или враг. Отец же в этот момент пребывал совсем в ином состоянии духа, в его сознании царил хаос: свой человек — враг — Сян Гао. Эти противоречащие друг другу мысли, которые он не мог для себя разъяснить, мешали ему. Спотыкаясь, он продирался через людскую толпу, полностью утратив ориентацию. Когда на степь опустились сумерки и занялась прекрасная вечерняя заря, отца настиг вражеский клинок. Он так и не смог найти своего врага.

В его сторону неслась лилового цвета лошадь. Сидевший на ней верхом костлявый всадник с лиловым лицом выделил из толпы отца, который отличался высоким ростом. Он никак не мог себе представить, что посреди этой кровавой резни найдётся человек, долговязый подросток, который бросится навстречу коннице. Это было ни на что не похоже. Всадник не мог этого стерпеть, он оставил ранее преследуемую цель, натянул удила, развернулся и ринулся на отца. Его породистый конь гнедой масти участвовал во многих битвах и был отлично вышколен. Когда конь нагнал отца, он не стал топтать его копытами и валить на землю, он умело зашёл сбоку, предоставив своему хозяину возможность самому получить удовольствие от убийства. Нападение прошло довольно-таки успешно, однако что-то не заладилось. В итоге схватка закончилась с неожиданным для всадника результатом, который никак не мог его порадовать. Степные всадники убивали своих жертв так: убийца, опередив свою цель, разворачивался и наносил удар, снося с жертвы череп. Таким образом, убийца добивался двух преимуществ: во-первых, он мог разглядеть лицо своего противника, пока тот ещё был жив, ощутив себя при этом победителем. Во-вторых, убийство обставлялось как доблестная схватка с противником лицом к лицу, что способствовало укреплению морального духа всадника. Однако в самый последний момент всадник с лиловым лицом ощутил лёгкое замешательство. Вид погруженного в собственные мысли отца, не видящего ничего перед собой, смутил его. Всадник поднял перед собой свой длинный клинок и опустил его вниз. Тонкое, как лист бумаги, лезвие не вонзилось в шею отца, а полоснуло его по спине.

Отец тяжело рухнул на землю, ранец с пайком и вонючим шерстяным одеялом был рассечён надвое и тоже упал. Брызнула кровь. Из-за того, что спина была прикрыта шерстяной безрукавкой, кровь под большим давлением разлеталась во все стороны множеством капель, образуя кровавый туман. Свалянная грязная шерсть мгновенно пропиталась кровью и окрасилась в розовый цвет, испуская леденящее душу тепло. Рана, нанесённая клинком, была по меньшей мере в два чи[22] длиной, она шла от плеча до нижней части спины. Когда отец упал, рассечённая пополам гимнастёрка взметнулась вверх, подобно знамени.

Всадник с лиловым лицом, проскакав несколько метров, натянул поводья. Обернувшись, он глядел на упавшего навзничь бесстрашного подростка. Какое-то время он колебался, испытывая лёгкое чувство стыда и скривив толстые губы. Он понимал, что в этот раз повёл себя бесславно, даже позорно. Однако вид пытающегося ползти отца помог ему сохранить былое бодрое расположение духа. Всадник огляделся по сторонам, высматривая, не стал ли кто свидетелем его недавнего позора. Все были заняты своим делом, преследуя собственных жертв. Всадник тихо выругался, развернул лошадь, слегка пришпорил её в живот и снова поскакал в сторону отца. Всадник не знал, что в этот самый момент враг по имени Сян Гао мчится ему навстречу, вскидывая на бегу своё ружьё. Когда всадник приблизился к отцу, он почувствовал, что с лошадью творится что-то неладное. Уроженец Юньнани по имени Сян Гао стрелял метко, с первого выстрела он попал в голову лиловой лошади, раздробив ей череп на мелкие осколки. Лошадь, пробежав ещё несколько шагов, внезапно повалилась на землю, её хозяин тяжело рухнул вниз. Не дожидаясь, пока он поднимется, Сян Гао прикончил его вторым выстрелом в грудь.

Рана отца заживала быстро. На пятом по счёту привале, на пути из Матана в монастырь Канкэлама, отец уже слез с лошади и, хоть и с трудом, зашагал вместе с другими бойцами. В отце, которому ещё не исполнилось и двадцати, кипела жизнь, он не мог так легко умереть. Однако в его душе осталась рана, неприметная для людских глаз. Эта рана не могла затянуться за короткое время. Откуда там взялся Сян Гао? Как он сумел так ловко в самый последний момент спасти отца, который замыслил его убить? Тогда в степи под редкие звуки выстрелов Сян Гао вынес отца на спине, вытащив из горы трупов. Отец пребывал в замешательстве. Едва только придя в себя, он попытался выхватить у Сян Гао ружьё, но тот одним ударом повалил его на землю. Сян Гао спас отца и спасся сам. После этих событий отец до конца своих дней сожалел, что больше уже никогда не сможет убить Сян Гао. Когда отец ушёл с военной службы, он стал много времени проводить за работой в поле.

Оставшийся после некоего Пэна сад, где мы жили, был очень большой, однако земля не пребывала в запустении. Повсюду было полно цветов и плодовых деревьев. Отец пошёл в этот сад, выполол все эти прекрасные цветы, глубоко вспахал глинистые почвы, посеял зерновые и посадил капусту с редькой. Он целыми днями копался в земле, упрямо превращая сад в сельскохозяйственные угодья. Он не задумывался над тем, что потом делать с зерном и овощами. Ему важен был сам процесс их роста и созревания, ему нужно было всё время чем-нибудь себя занимать. Иногда мне казалось, что отец вовсе не может остановиться и поразмыслить, по своей натуре он привык преодолевать трудности, мыслить — не его удел.

Когда пшеница и овощи дали всходы, вид зеленеющих после обильных дождей колосков радовал глаз. Возделать посреди большого города такое поле, которое желтело и зеленело, было само по себе чудом. Я был тогда подростком. Со своим младшим братом по пути из школы домой я бегал по этому удивительному полю, гоняясь за бабочками и стрекозами. Мы носились с раскрасневшимися лицами, пока не становились насквозь мокрыми от пота. Отец таскал на коромысле откуда-то издалека удобрения. Положив коромысло, он неподвижно стоял в сторонке, наблюдая, как мы носимся с братом по его чудесному полю. Временами в его глазах появлялось выражение, которое нам с братом было не под силу понять.

Помимо работы в поле, отец стал разводить уток. В саду Пэна было два пруда, где водилась рыба и росли лотосы. Утки стайками плавали меж лотосов, создавая картину идиллического сельского пейзажа. Разводя уток, отец не задумывался о конечной цели. Он просто кормил их, просто искал себе работу среди этого прекрасного сада. Если бы была возможность, он принялся бы разводить коров или овец, сделавшись животноводом.

Конечно, отец не всегда забывал о цели. Как-то раз в город приехал мой двоюродный племянник, внучатый племянник отца, в поисках материальной поддержки. Отец настойчиво посоветовал ему разводить уток. Родина отца в прошлом была нищей землёй. Из-за этой нищеты люди без всякой опаски бунтовали, бунтовали так, что всё летело вверх дном, однако после смены династии они по-прежнему оставались бедняками. Однако теперь уже местные жители не могли подняться на восстание, потому как при новом дворе на всех постах служило немало их отпрысков, а они не могли бунтовать против собственных детей. Они нашли другой выход. Чаще всего они отправлялись в крупный город (провинциальный центр или столицу) в поисках своих родственников и обращались к ним с просьбой о материальной помощи. На протяжении долгого времени жители тех мест с чистой совестью вели жизнь лиц, охваченных государственной системой «пяти обеспечений».[23] Они питались зерном, которое им выдавали из государственных амбаров, носили одежду, которую им выдавали в армейских частях, тратили деньги, которые им выдавали в государственных банках. Можно сказать, что их края стали экспериментальным полем для построения «коммунизма». В 1977 году те места постигла суровая засуха. За сто с лишним дней не выпало ни капли дождя. Урожай был выжжен солнцем дотла. Уездный глава остался недоволен суммой денежных средств, выделенных провинцией на борьбу со стихийным бедствием, и напрямую обратился к столичному генералу, который, благодаря своему влиянию в армии, обладал реальной властью. Генерал пригласил уездного главу в свой огромный аудиенц-зал откушать сочных персиков. Генерал сочувственно отнёсся к народным чаяниям. Он выслушал доклад уездного главы и так распереживался, что уронил слезу. Он заявил, что если правительство не может справиться с бедствием, с ним справится армия. Он тут же набрал телефонный номер. Задыхаясь и захлёбываясь, он орал в трубку: «Это мы виноваты в том, что довели людей до такого состояния! Неважно, сколько придётся выделить средств, урожай на этих землях нужно сохранить любой ценой!» Услышав такие слова, уездный глава шлёпнулся перед генералом на колени. При виде этого генерал выронил трубку и тоже бухнулся на колени. Обливаясь горючими слезами, генерал проговорил: «Вставайте, вставайте скорей, это мне нужно стоять на коленях, мне нужно встать на колени перед сельскими старейшинами!» В тот год во время засухи в те края непрерывным потоком шла армейская техника, военные прокопали многокилометровый канал, берущий своё начало в Янцзы. Несколько тысяч мощных помп днём и ночью безостановочно качали воду. В результате в том году в тех краях собрали богатый урожай. Позже один уездный работник из отдела пропаганды втихомолку шепнул мне, что стоимость работ по борьбе с засухой превысила стоимость собранного урожая в несколько десятков раз. Он не понимал, как подсчитать местные долги. Я выразил своё сожаление, тактично сказав, что в его краях уже научились бороться с трудностями. В провинции и в столице даже учредили довольно-таки масштабное ведомство, которое должно было заниматься этими вопросами, разве же это не прогресс, не шаг вперёд?

Отец дал своему внучатому племяннику немного денег и велел ему ехать домой и разводить уток. Отец всё скрупулёзно подсчитал. По расчётам отца, этих денег, если племянник будет упорно работать в течение двух лет, хватит для того, чтобы его семья зажила безбедно. Однако прошло не так много времени, как племянник снова прислал письмо с просьбой о помощи. Он писал, что уток он завёл, утки выросли отменные и очень мило резвились в воде, но потом их всех кто-то отравил. Племянник писал, что решил разводить свиней и что его не сломит обрушившаяся на него беда. Он пояснял, что свиней разводят в загоне и поэтому их точно никто не отравит. Отец решил, что племянник мыслит верно, больше всего отца тронул тот факт, что племянник, потерпев неудачу, не утратил решимости. Отец снова выслал племяннику денег. В своём письме отец велел племяннику сходить к технику в особый район за советом и ознакомиться с научными методами разведения свиней. Рано утром, когда ещё не сошла роса, отец вручил толстый конверт почтальону. Это было далеко не последнее письмо, которое отец написал своему племяннику, впоследствии он написал ему ещё много писем, содержание которых постепенно менялось. Его незадачливый племянник слал ему письмо за письмом, жалуясь, что свиньи сдохли из-за эпидемии, и сообщая о своём решении открыть лавку и торговать соевым творогом. Затем он снова написал о том, что ему не удалось распродать творог и он собрался открыть маслобойню, но ему пришла большая партия негодного сырья, он потерпел большие убытки и решил, что верней всего будет открыть маленький магазинчик. Товары в магазине всё равно принадлежат ему, даже если их не удастся распродать, можно будет воспользоваться ими самому.

Отец ещё долго, всё душой переживая за племянника, координировал издалека его действия и действия прочих родственников, пытавшихся выкарабкаться из нищеты. В этом отношении отец был непоколебим, никакие трудности не могли сломить его. Я искренне восхищался своими родственниками, которые достигли небывалых высот в эпистолярном жанре. В своих письмах они упоминали чьи-то имена и спрашивали, помнит ли отец этих людей. В своих письмах они корявым почерком писали о том, что Третий дед почил в бозе, в семье большое горе. Позже они желали в своих письмах Третьему деду крепкого здоровья и долгих лет жизни. Они слали нам одно за другим письма с грязными марками за восемь фэней, прицельно бомбардируя ими отца. Надо сказать, что процент попаданий в цель у них был очень высок. Когда отец оставил службу, мать попыталась слегка ограничить его в расходах, она была сыта по горло этими письмами. Однако что бы мать ни делала, отца ей было не сломить. Он заявил матери: «Остальные деньги можешь взять, но моё пособие по инвалидности оставь мне». На протяжении нескольких десятков лет отец каждый месяц высылал своё пособие по инвалидности на родину. Эти деньги уходили на отравленных уток, сдохших от эпидемии свиней, нераспроданный творог и прочее.

Разумеется, отец не всегда удовлетворялся тем, что руководил роднёй на расстоянии, бывало, что он сам отправлялся в путь, выбивая для родственников электричество, топливо и тому подобное. Отец частенько демонстрировал решимость и находчивость. Он хотел доказать всем, что он всё ещё военный, что он не состарился и не одряхлел, что его непобедимый боевой дух не угас.

Как-то раз, когда отец взял меня с собой на родину, при въезде в уездный центр он велел гнать телегу на сельхоззавод. Отец хорошо знал директора этого завода, у которого всё лицо было покрыто оспинами. Соскочив с телеги, отец сказал: «Приятель, ты снова ленишься, почему о тебе не пишут газеты, а твой завод не показывают по телевидению?» Директор с обидой ответил: «Почему это я ленюсь? Я тружусь как ломовая лошадь, я валюсь с ног от усталости». Отец небрежно обронил: «Если ты не ленишься, дай взглянуть на твои успехи». От волнения у директора покраснело лицо, он пробормотал: «Конечно, у нас есть успехи. Конечно, я тебе всё покажу. Думаешь, мне нечего показать?» С этими словами он потащил нас на склад и показал нам новёхонькие трактора. Директор с довольным видом заявил: «Ну как, разве это не успех? В провинциальной газете вышла похвальная статья в наш адрес, весь мир о нас знает, почему же ты не знаешь ничего?» Отец покивал головой и не спеша произнёс: «Кто говорит, что я ничего не знаю? Разумеется, я всё знаю. Как раз поэтому я и пришёл к тебе, приятель». Директор понял, что его провели, и запросил пощады. Отец ответил, что он-то директора пожалеет, но вот в его деревне никто директора не пожалеет, и потребовал три трактора, ни одним больше. Директор стал жаловаться, что у него план, что если он отдаст тракторы, то плана не выполнит и уездные власти снимут его с должности. Отец жёстко заявил: «Мне нет дела до твоего плана, мне нет дела, снимут тебя или нет. Я просто говорю тебе, что ты богатей. Раз ты богатей, то я тебя свергну и поделю твои земли. Если не тебя, то кого же мне свергать?» Директор со смехом сказал: «Ну ты даёшь! Ладно, я согласен, дам я тебе три трактора, только надо немного подождать». Отец с улыбкой ответил: «Отлично, я буду ждать сколько угодно. Поселюсь у тебя дома, когда дашь мне тракторы, тогда и уйду. Я люблю хорошо поесть, привык, чтоб на стол каждый раз подавали по четыре холодных закуски и четыре горячих блюда. Тебя это не затруднит, приятель?»

Мы не стали селиться дома у директора, в тот же день мы забрали с собой три трактора.

Оставив службу, отец стал разводить уток вовсе не из желания покончить с бедностью. Он работал на земле, разводил уток, но лишь малая толика его урожая поступала в наш семейный котёл. Отец частенько посылал овощи и яйца в детский сад неподалёку. Порой, когда мимо его поля проходили совершенно незнакомые люди, отец останавливал их и щедро наполнял их корзины или карманы. Когда он так делал, то был похож на ребёнка. Позже я всё время считал, что отец превратил сад в поле, тем самым заявив о начале новой для себя жизни. Отец не мог жить в глуши, он не хотел, чтобы его позабыли. Он постоянно жил в страхе быть покинутым.

В том году над утками неожиданно нависла угроза эпидемии. Первыми признаки заболевания появились у красивой рябой уточки. Сперва она стала постоянно клевать носом, потом же каждое утро оставалась лежать одна в загоне, отказываясь выходить. Уток как подменили. Раньше они весело резвились и играли, теперь же сидели в загоне, насупленные, печальные, их глаза были полны слёз. Мать сказала, что у них чума. Ещё мать сказала, что надо поскорее их перебить. Отец пошёл точить нож.

Отец вонзил острый нож для резки овощей в землю во дворе рядом с цементными ступенями и велел нам с младшим братом ловить уток. Отец резал уток так, как я раньше никогда не видел. Его способ был очень прост, каждую утку он убивал одним ударом ножа. Мы с братом кинулись ловить уток, которых затем вручали отцу. Отец брал утку, ножом прижимал её к цементному полу, наступал ногой ей на шею и одним ударом ножа отсекал ей голову. Утки ни о чём не подозревали. Их красивые головы отлетали в сторону, а выразительные глаза так и оставались открытыми. Округлые обезглавленные тельца с трудом поднимались на ноги и заплетающейся походкой устремлялись неведомо куда, блуждая в зарослях травы. Это было жуткое зрелище. Десятки живых уток за несколько минут лишились голов, которые раскатились по земле, словно диковинные плоды. Глаза уток так и остались открытыми. Лишившиеся головы утки, точно пьяные, бродили среди пышно цветущих лилий и гипсофил, словно искали что-то. Воздух наполнился резким сладковатым запахом, забрызганный розовой утиной кровью цементный пол был словно устлан опавшими лепестками цветов, которые почему-то не двигались вслед за дуновением ветра. Отец убил последнюю утку и выпрямился, разогнув своё большое богатырское тело. В руках у него был нож для резки овощей, с которого капала утиная кровь. Лезвие ножа напоминало зуб пилы. Отец стоял посреди двора, его волевое лицо было красным, цвета холодной красной меди. Прохладный осенний ветерок, прилетевший откуда-то издалека, разгуливал по саду. Налетая на отца, он отскакивал от его лица, издавая металлический стук, постанывая при этом, словно от боли. Мы с младшим братом стояли в сторонке, потрясённые этой жуткой сценой, и не могли выговорить ни слова.


Отец всегда держал в тайне, сколько человек он убил за свою жизнь. Он никогда не заговаривал об этом. С нами, его потомками, он отказывался упоминать о военном времени. Он не замечал военных фотографий и книг, которые мы любили рассматривать. Только один раз отец заговорил о смерти, и то из-за сына своей младшей сестры. Этот мальчик, наш двоюродный брат, был очень смышлёный. По окончании школы он стал работать в школьной канцелярии, потом возглавил деревенскую канцелярию. Если бы его не посадили в тюрьму за взяточничество, он вполне мог бы сделать большую карьеру. Отец очень любил нашего двоюродного брата. Когда отец узнал, что племянника приговорили к трём годам лишения свободы, он горевал так, что не спал ночи напролёт. Тогда, забыв о приличиях, отец сказал: «Мы, из рода Дэнов, много людей убили, это нам возмездие за наши грехи».

Всю вторую половину жизни отец ощущал себя в тупике, вспоминая кровавые события своей молодости. Он упорно молчал и не проронил ни слова о своей былой, обрызганной кровью истории, о череде трупов, о людях, лишённых права на жизнь. Несомненно, у его молчания были веские причины. Военное дело недалеко ушло в своём развитии, убийство и поныне является наиболее эффективным способом ведения боя. Однако отец, который уже давно вышел в отставку, изо всех сил пытался не затрагивать в разговоре эту тему. Это заставило меня поломать голову.

Ответ на свои вопросы я нашёл спустя много лет, прочтя воспоминания своего старшего шурина. Эти воспоминания были опубликованы в составе собрания книг, посвящённых истории партии провинции Хэйлунцзян. Шурин писал о битве, в которой он участвовал после своего возвращения из Советского Союза. Он писал так:

«В июне 1945 года я вместе с танковыми войсками Дальневосточной Красной Армии под началом маршала Малиновского вошёл в Дунбэй, пройдя через Монголию. В то время я состоял в кавалерии и исполнял обязанности старшего лейтенанта-связиста. После освобождения Дунбэя я вступил в Объединённые войска по борьбе с японскими захватчиками Хэцзянского военного округа в должности командира кавалерии. Первая битва, в которой я участвовал, произошла во время карательного похода по уничтожению банды Ли Сицзяна. Эта банда была самым крупным бандформированием в Дунбэе после уничтожения армий таких головорезов, как Се Вэньдун, Ли Хуатан, Чжан Хэйцзы и Сунь Жунцзю. Она насчитывала более тысячи четырёхсот человек. Банда Ли Сицзяна свирепствовала на территории Хэцзянского округа больше двух лет. Многочисленные облавы на неё не приносили никаких ощутимых результатов. Ситуация ещё больше усугубилась после уничтожения банд Се Вэньдуна, Ли Хуатана, Чжан Хэйцзы и Сунь Жунцзю. Остатки этих банд примкнули к Ли Сицзяну, что привело к усилению банды последнего. Бандиты хорошо знали окрестности, им были знакомы настроения местных жителей, их помыслы и чаяния. На каждого человека у них приходилось по две лошади. Когда наша кавалерия, казалось бы, вот-вот должна была их настичь, они пересаживались на запасных лошадей, откормленных и полных сил, и в мгновение ока уносились прочь от преследователей. Если в наступление шло крупное войсковое соединение, они скрывались среди глухих гор и густых лесов, где чувствовали себя привольно, как у себя дома на лежанке. Они прятались от армейских частей в тайниках, стреляя из-за угла в спину неприятелю. Эти бандиты отличались особой жестокостью и превосходно умели стрелять. Били они без промаха. Когда они стреляли, то не старались поразить противника насмерть. Они стреляли по ногам. Чтобы нести одного раненого, приходилось выделять четверых солдат, которых должны были прикрывать ещё двое солдат. Этот способ ведения боя на истощение был очень эффективен. В конечном итоге войска оказывались в исключительно затруднительном положении, будучи вынуждены заботиться лишь о самих себе. Глава округа, видя всё это, пребывал в крайнем раздражении. Он отдал приказ любой ценой покончить с бандой. Выполнение задачи было возложено на охранные войска округа и на две роты 359-й бригады, которые должны были выступить во взаимодействии с нашей кавалерией».

В ходе этой карательной кампании мой отец находился в составе командования.

Командующий Хэ Цзиньнянь подозвал к себе отца перед выступлением. Вдвоём они стояли у жаровни, где ярко пылал огонь. Отец немного погрелся и снял кожаное пальто. Командующий Хэ сказал: «Тигр (это было прозвище отца после 1946 года), не снимай пальто. Ты зачем его снял? Надень. Ты должен поймать мне Ли Сицзяна, но не его одного, а шестнадцать человек. Шестнадцать бандитов-рецидивистов. Ты должен доставить мне их головы». С этими словами командующий достал блокнот и выписал для отца шестнадцать имён. Он произносил вслух имена и дул на горячий дымящийся картофель. Командующий стряхнул с картофелины пепел и древесный уголь и сказал: «Во-первых, нельзя бежать. Во-вторых, нельзя рассредотачиваться. Запомни это, Тигр». Он откусил кусок картофелины и скривил рот — такой она оказалась горячей. С усмешкой командующий пригнулся и тихонько шепнул отцу: «И ещё — не забудь мне принести обезьяньих голов».

Ли Сицзяна преследовали по пятам десять дней. Много раз войска должны были вот-вот схватить их. Но изворотливые бандиты не желали дать бой. Пальнув разок, эти парни, полные сил и задора, пересаживались на запасных лошадей и удирали. Однажды войска перегородили дорогу их коннице. Но стоило только войскам взобраться на два невысоких холма, стоящих друг напротив друга, и установить пулемёты, как резвые лошади бандитов промчали их по открытой местности между холмами, после чего они благополучно скрылись, оставив после себя чистое поле, с которого лошадиные копыта сбили снег. Бойцы пришли в такую ярость, что принялись в голос материться. Земли за заставой были сплошь покрыты снегом, который одинаково портил жизнь как преследователю, так и его жертве. Той зимой отец показал себя превосходным охотником. Он был хладнокровен, как промёрзшая земля. Он был осмотрителен и непоколебим. Отец понимал, что патронов и продовольствия ни ему, ни бандитам, в лице которых он встретил достойного противника, надолго не хватит. Более того, если и дальше продолжать любоваться на округлые задницы бандитских коней, то первыми сдадутся не крепкие кони, а неудачливые охотники. Возвращаться с пустыми руками было для охотников большим позором. Отец решил сыграть в игру «Поймай медведя». Днём медведь пребывает в состоянии крайнего возбуждения, он силён и могуч. Даже дикие кабаны, что бродят в одиночку, боятся его. Чтобы поймать медведя, нужно притаиться в его логове. Стоит медведю войти в своё логово, как тут же о себе дадут знать его глупость и неуклюжесть. Так, благодаря философии войны, повествующей о жизни и смерти, выросший на юге отец самостоятельно овладел премудростью охоты на севере. Он разбил солдат на разведгруппы по четыре человека в каждой и выслал десять с лишним таких групп в разведку. Через некоторое время группы вернулись с донесениями. Согласно собранным сведениям, Ли Сицзян намеревался заночевать в одной деревушке, где они заблаговременно заготовили продовольствия на тысячу четыреста человек и кормов на две тысячи восемьсот лошадей. В тот же день после полудня войска вошли в деревушку и окружили её плотным кольцом. В деревушку можно было войти, но нельзя было выйти. Внутри деревни находился высокий вал, которым было огорожено поле размером в несколько му,[24] где объезжали лошадей. За этим валом военные в десятках мест закопали взрывчатку и гранаты, а сверху разложили дрова для костра. Все военные повязали себе на левое плечо белые шарфы. Бойцы двух рот притаились в конюшнях и пристройках. Ещё больше солдат разместилось у ключевых проходов, ведущих в деревню. После этого военные принялись ждать у моря погоды.

Когда стемнело, послышался гомон людских голосов и ржание коней. Это бандиты входили в деревню. Они пребывали в приподнятом настроении, сидя верхом, они перекрикивались друг с другом. От предвкушения крепкой выпивки и тушёной свинины с лапшой в их жилах вскипала кровь. В своей радости они напоминали детей, которые возвращаются домой. Переодетые сельчанами бойцы разведотрядов с радушием пропустили бандитов на поле, ограждённое валом, после чего незамедлительно подожгли заготовленные дрова для костров. При виде яркого, пылающего пламени бандиты забыли о холоде и усталости. Не в силах устоять перед ароматом, который источали горящие сухие коровьи лепёшки, они привязали лошадей и бросились к кострам так резво, словно увидали перед собой женщину. Кони громко фыркали, из их ноздрей валил горячий пар, они безостановочно перебирали копытами, по которым стекали блестящие капли пота, оставлявшие после себя на снегу сероватые ямки. Зимними вечерами языки пламени творили чудеса, немало бандитов, не устояв перед жаром костров, принялись расстёгивать свои медвежьи полушубки, позволяя огню обжигать своим пламенем их крепкие молодецкие груди. За исключением нескольких дозорных, все тысяча четыреста бандитов оказались на огороженном поле. Лежавший ничком под прикрытием конского навеса отец видел всё происходящее чётко и ясно. Он тяжело дышал, словно почуявший свежую кровь тигр. Вдруг он вскочил и громко прорычал: «Огонь!» Находившийся рядом с ним начальник штаба в ответ на это выпустил три сигнальные ракеты.

Холодная зимняя ночь, сгустившаяся за пределами поля, являла собой поразительное зрелище. На небе не было ни звёзд, ни месяца, укутанная белым снегом земля простиралась на многие ли вокруг, вдали белели горы и темнела река. На фоне белеющей земли небо поражало своей бездонной глубиной. Казалось, что сорокаградусный мороз не оставил на свете ни единого живого существа. Внезапно в чёрное небо взметнулись несколько десятков огненных столпов, прогремел оглушительный взрыв, от которого за много ли от тех мест с крыш крестьянских домов попадали сосульки. Небывалая мощь взрыва разворотила всю землю на поле, в мгновение ока преобразив сотканный морозной ночью прекрасный пейзаж. Гранаты взлетали в воздух, словно спёкшиеся кукурузные початки, и беспрестанно взрывались. Куски человеческих тел, разорванные в клочья сёдла, обломки ружей и горящие полушубки то взмывали вверх, то снова опускались на землю. На фоне ослепительного пламени их непрерывный танец, казалось, содержит в себе некие таинственные знаки. Зарытые под кострами взрывчатка и гранаты высвободили свой чудовищной силы смертоносный потенциал, под воздействием которого начали взрываться гранаты и патроны самих бандитов, ничем себя не обезопасивших. От этих взрывов тела уже подорванных людей разлетались на куски. Одного видного, крепкого пулемётчика подбросило к небу первым взрывом, который сорвал всю плоть с его открытой груди. Целым остался только чистый белый живот. Сразу вслед за этим огонь добрался до пулемётных лент, которыми он был подпоясан. Патроны, заготовленные им для противника, направили свою разрушительную силу против него самого. Последовавшие за этим взрывы разорвали его тело на сотню разрозненных ошмётков мяса. Когда все они рухнули на землю, пулемётчика в них было уже не узнать. Убийство при помощи взрывчатки, несомненно, является одним из самых зрелищных способов истребления людей. В доли секунды взрывчатка и людские тела сливаются в единое целое, в нечто, что уже невозможно разделить никаким способом. Взрывы продолжались целых пять минут. За эти пять минут несколько десятков разложенных костров успели превратиться во множество мелких пылающих костерков. Пропитанные таким количеством людского и конского жира, они долго не могли угаснуть. Густой обстрел, который сразу по окончании взрывов начали военные, вёлся хладнокровно, его действие было точнее взрывов. Из близлежащих конюшен и пристроек был одновременно открыт смертоносный огонь. В дело были пущены двадцать с лишним пулемётов японского и советского образцов, одни — с изогнутой рукоятью, другие — с вращающимся диском. Эти выстрелы, словно густой сетью, накрыли оставшихся в живых бандитов, которые метались по полю, пытаясь уйти от смерти. Пули шутя настигали людей и коней, отчего те валились на землю, точно мешки с зерном. Пули то и дело сталкивались друг с другом, издавая высокий пронзительный свист. Отец одним из первых выскочил из укрытия. В руках он крепко сжимал винтовку со штыком. Выбегая из-под навеса, отец обо что-то споткнулся и упал на землю. Штыком собственной винтовки он рассёк себе подбородок. Он споткнулся об оторванную взрывом по самую шею конскую голову. Глаза лошади были открыты, изо рта выступила белая пена. Солдаты и конюший подхватили отца, он, бранясь, оттолкнул их от себя и ринулся в самую гущу схватки. Штык его винтовки мог похвастаться на весь мир качеством стали и мастерством изготовителей, тем не менее он не мог не погнуться. Когда отец остановился, чтобы отдышаться, покончив с четвёртым бандитом, его штык погнулся, весь пропитанный горячей кровью, и стал непригоден. Во время рукопашной схватки с левого плеча отца сполз белый платок, и отец чуть было не оказался на пороге смерти. Командир роты в составе 359-й бригады был упоён схваткой. В том рукопашном бою он поразил по меньшей мере восьмерых бандитов и сам уже был весь изранен. В гуще схватки он вдруг углядел рослого верзилу, на левом плече которого не было белого шарфа. Не произнеся ни слова, с винтовкой наперевес, он ринулся к этому верзиле. Этим верзилой был мой отец. У конюшего был зоркий глаз и быстрая рука, он оттолкнул отца в сторону и проревел командиру роты: «Твою мать! Это же наш командир!» Командир роты ничего не ответил. Сжимая винтовку, он развернулся и кинулся в толпу людей. В этот момент отец заметил, что десять с лишним бандитов ползут в сторону пролома в валу, намереваясь бежать. У отца из ушей и ноздрей непрерывно хлестала кровь — последствие мощного взрыва. Отец прокричал: «Задержите их! Не дайте им уйти!» Но никто не слышал отца, все вокруг, забыв обо всём на свете, были заняты истреблением врага. Отец подскочил к маленькому костерку, поднял обронённый кем-то пулемёт и, пошатываясь, устремился к пролому. Отец крепко сжимал в руках пулемёт. Под градом пуль бандиты принялись плясать на снегу, падая один за другим на землю. Больше они не поднимались. Оставшиеся пули взметали снег, отчего тот осыпался, будто мука. Промёрзшая земля, укутанная глубоким снегом, превратилась в беспорядочные соты. Отец прекратил огонь, только когда израсходовал все патроны. Он отвернулся, вытер с лица кровь и снова окинул взглядом поле. По нему метались языки пламени, летели брызги крови. Снег растаял, отчего на поле то там, то сям образовались лужи грязи. В этой грязи повсюду валялись внутренности и части человеческих и конских тел. Люди копошились в этой грязи, ползали, катались, убегали и догоняли своих жертв. Убийцы и убитые одинаково молчали. Ни те, ни другие не могли произнести ни звука.

Битва длилась один час. Внезапно выстрелы стихли. Трупы тысячи четырёхсот людей и двух тысяч восьмисот коней заполнили собой всё поле. В нос бил резкий запах свежей крови. Кровь текла ручьями по полю. Когда костерки один за другим угасли, кровь застыла, превратившись в чёрную ледяную корку толщиной в половину чи. Солдаты то и дело поскальзывались на ней. Победители без всякой опаски уселись на трупы, переводя дух. Они смертельно устали. У них даже не было сил, чтобы перевязать собственные раны. Потом они медленно поднялись и принялись убирать трупы. До самого утра среди кучи трупов, рассортированных на маленькие кучки, происходило какое-то копошение. Время от времени раздавался хруст раскалываемого льда. Бойцы, стоя посреди горы трупов, проводили опознание бандитов, одного за другим. Всего отсекли тридцать голов. В ходе повторного опознания в четырнадцати из них признали головы бандитов из списка командующего. Эти головы без промедления были завёрнуты каждая в отдельное одеяло и приторочены к седлу. Хоронить тела, этот тяжкий труд, доверили добровольцам из отрядов общественной безопасности. После пронзительных звуков военного горна армия покинула деревню. Горстка стариков и детей смотрела издалека им вслед. Их руки были прижаты к груди, взгляд застыл, на измождённых лицах замёрзли невыплаканные слёзы. Простолюдины и солдаты — никто не произнёс ни слова.


Тридцать три года спустя новое поколение солдат — пятеро подростков со двора, где жила наша семья, — отправилось на новую войну, которая бушевала на юге. Это была гражданская, междоусобная война. На этой войне молодое поколение китайских солдат отдало свои жизни и кровь во имя защиты национального достоинства. Вопреки всем ожиданиям, эта война закончилась на удивление быстро. Однако, как бы то ни было, окончание войны — это всегда радостное событие. Из пятерых ушедших на войну юнцов с нашего двора домой вернулось трое. Одному из них снарядом перебило позвоночник, он до конца жизни остался парализован. Другому взрывом противопехотной мины оторвало ногу, остаток своих дней он провёл в инвалидной коляске. Раньше они были моими приятелями. Мы частенько играли в мяч на выметенной дочиста баскетбольной площадке. Когда-то мы выиграли у команды из комендатуры с таким счётом, что те полмесяца стыдились показаться нам на глаза. Теперь же четверо из этих парней уже никогда не смогут сыграть в мяч. С этим мне было очень тяжело смириться. Уже долгое время я тоскую по нашей баскетбольной команде, которой больше не существует.

Когда к нам во двор под гром аплодисментов, посреди венков из живых цветов внесли тела троих покрывших себя славой ребят, я заметил, что отец внезапно помрачнел. Он раньше времени ушёл с собрания, посвящённого описанию героических подвигов покойных, закрылся в комнате и больше не выходил из неё в тот день. Отец был так мрачен, что на него было страшно смотреть. Он то и дело ругался с матерью по всяким мелочам. Он повырывал с корнем розы, которые недавно посадила мать, сказав, что когда они будут цвести, то засыпят весь двор своими кроваво-красными лепестками, и это будет всех нервировать. В таком настроении отец походил на ребёнка с дурным характером. Во время ужина он заперся в комнате и отказался выходить к столу. Мы по очереди ходили звать его, но он не открывал. Из комнаты отец громко кричал: «Я не буду есть! Я сказал, что не буду есть! Я сказал, что не буду есть, значит, я не буду есть! Зачем вы хотите, чтобы я ел? Чего вы в конце концов хотите?» В запертой комнате он колотил об пол безделушки и кричал: «Я вам не верю. Я смотрю, вы хотите меня со свету сжить!» Мы тихо-мирно уселись в столовой за стол. Ни мы, дети, ни мать — никто не понимал отца. Мы все считали отца неразумным ребёнком, который дал волю своему дурному характеру. Мы ели блюда, которые обычно любил есть отец. Ещё мы пили пиво, щедро заливая себе в живот его ледяную пену. Никто из нас не хотел сживать со свету отца. По моему разумению, люди, которые хотели сжить отца со свету, безусловно, имелись, но это были не какие-то посторонние люди, а сам отец собственной персоной.

В тот вечер после ужина мы на кухне помогали матери прибрать посуду и палочки для еды. Я всё делал ловко и аккуратно, я был похож на вышколенную опытную домохозяйку. Мать похвалила меня: «Ты в сто раз лучше отца, ты умеешь мыть посуду, а твой отец даже палочки не может подобрать». Однако через какое-то время она добавила: «Твой отец умеет воевать, умеет ездить верхом. В этом он лучше тебя в тысячу раз». Я спросил: «Что случилось с отцом?» Мать сказала: «Что ты говоришь? Что с кем случилось?» Я снова спросил: «Почему он не сел с нами за стол? Он должен был выйти и поесть с нами. Разве мы что-то сделали не так? Или ты, мама, что-то сделала не так?» Мать принялась яростно драить котёл. Она сказала: «Что я сделала не так? Ничего я такого не делала. Что я могла сделать не так?» Она сказала: «Хочет найти виноватого, пусть винит себя самого. Он такой, какой есть. Такой у него характер. Такой у вашего отца характер. Он упрямый. Вот какой ваш отец».


В 1945 году на Дунбэйском фронте произошли неуловимые на первый взгляд перемены. Летом и осенью того года непобедимая Квантунская армия познала горечь поражений. Забайкальская армия советского маршала Малиновского под прикрытием танковых войск ворвалась в долговременные укрепления Квантунской армии и смолола в мясной фарш спесь и высокомерие её солдат. Некогда прославленный на весь белый свет своей заносчивостью флаг Восходящего Солнца был стыдливо приспущен. За считанные дни большинство крупных и средних городов Дунбэя оказались в руках советской армии. Некоторые же города были заняты войсками по борьбе с японскими захватчиками. Однако этим дело не кончилось. В двух противоборствующих лагерях многократно меняли главнокомандующих. Свежие военные силы стремительным, неукротимым потоком хлынули в Дунбэй. А что представлял из себя Дунбэй? Дунбэй был крупнейшей базой тяжёлой промышленности Китая, где производилось девяносто процентов китайской стали, добывалось шестьдесят процентов китайского каменного угля, вырабатывалось сорок процентов всего электричества. Кроме того, в Дунбэе находились крупнейшие в стране зернопроизводящий район и предприятия военной промышленности. Тучные чернозёмные почвы стали лакомым куском для двух китайских партий и их армий. Осенью 1945 года в Дунбэйском районе, напоминающем по форме куриную голову, по причине временного безвластья воцарилась небывалая суета.

В ноябре 1945 года произошло столкновение 8-й армии, состоящей из семи дивизий и девятнадцати рот, с силами 13-й армии гоминьдана.

Седьмого ноября, звёздной ночью, отец, держа за пазухой мандат о назначении его исполняющим обязанности командира девятнадцатой роты и по совместительству начальником гарнизона Шаньхайгуаня, в сопровождении штабной охраны в спешке направился в Шаньхайгуань. За его спиной, отставая на один день пути, форсированным маршем в сторону Шаньхайгуаня двигался 48-й полк, в составе которого уже давно служил отец. В это же время 13-й корпус гоминьдана под предводительством Ши Цзюэ в сопровождении десяти грузовиков уже приблизился к Шаньхайгуаню. Ши Цзюэ, сидя в чёрном джипе, постукивал стеком по начищенному до блеска голенищу сапога. Словно размышляя о чём-то, он наклонил голову и спросил у своего начальника штаба: «Говорят, в Шаньхайгуане есть один храм, где хорошо умеют гадать. Это правда?» Начальник штаба ответил: «Мудрые монахи хоть и умеют отлично толковать судьбу по гадательным биркам, да только вот неизвестно, остались ли там монахи после стольких лет смуты». Ши Цзюэ, выслушав ответ, покивал головой и сказал: «Вели войскам ускорить движение, к двенадцатому числу мы должны прибыть в Шаньхайгуань».

Группа отца, двигаясь по шоссе, наткнулась на вторгшиеся в Дунбэй дружественные войска. Отец потребовал выдать ему джип японского образца, что позволило им ускорить передвижение. Это происшествие заставило ничего не ведавшего отца приблизиться к ключевому этапу его жизненного пути. Отец же ни о чём не подозревал. Пребывая в нервном возбуждении, он сидел в джипе, то и дело разворачивал карту и глядел на неё. Джип всё время нещадно трясло, трясло так, что отец не мог удержаться от брани. День ещё не подошёл к концу, как у джипа заглох мотор. Отцу и сопровождающим ничего не оставалось, кроме как бросить машину и вновь оседлать лошадей. Всё это сильно разозлило отца. Проведя столько времени в седле, отец стёр себе в кровь пах и едва мог терпеть боль. По этой причине большую часть времени ему приходилось ехать верхом полулёжа. Вслед за этим группа отца наткнулась близ деревушки на западном берегу реки Шахэ на авангард 89-й дивизии армии гоминьдана. С обеих сторон был в спешке открыт беспорядочный огонь, с обеих сторон были убитые и раненые. Отец, благодаря скорости коней, прорвался вместе со своими подчинёнными через окружение и бежал без оглядки. В результате этой мелкой стычки отец потерял своего советника по связи и одного охранника, самого его ранило в левую ногу. Отцу повезло — пуля прошла насквозь, не задев кость. Ногу перетянули жгутом, и отец снова взобрался на лошадь.

В сопровождении остатка своего немногочисленного окружения отец поспешил по направлению к Шаньхайгуаню, то и дело погоняя лошадей.

Если бы всё ограничилось лишь описанными выше досадными неприятностями, отец никогда бы не совершил самой крупной за всю свою жизнь ошибки. Пусть он стёр в кровь пах и потерял нескольких подчинённых — на войне это было в порядке вещей, ни один профессиональный военный не стал бы из-за подобных мелочей хмурить брови. Главная проблема была не в этом. Главная проблема состояла в том, что когда отец звёздной ночью поспешил в Шаньхайгуань, чтобы занять самый высокий за всю свою жизнь командный пост, военная обстановка в Шаньхайгуане коренным образом изменилась. Командующий военными силами гоминьдана, отвечающими за безопасность Дунбэя, генерал Ду Цзиньмин лично возглавил 13-й корпус Ши Цзяо, стремясь занять этот ключевой пункт, дающий возможность контролировать входы и выходы в Дунбэй. Были с боем взяты Суйчжун, Синчэн, Цзиньси, после чего силы гоминьдана захватили такой стратегически важный для Дунбэя пункт, как Цзиньчжоу. Гарнизон Шаньхайгуаня насчитывал всего восемь тысяч человек, которым нечего было противопоставить тридцатитысячной отборной армии, полностью укомплектованной и вооружённой по американскому образцу. Гарнизон направил запрос с просьбой разрешить избежать прямого столкновения. В военном штабе народного самоуправления Дунбэя дали разрешение гарнизону покинуть Шаньхайгуань. Четырнадцатого ноября войска начали отступление.

Всего этого отец не знал. Он лишь без устали хлестал лошадей, торопясь прибыть в Шаньхайгуань. Он даже не задумывался о возможных переменах во фронтовой обстановке, ему не приходило в голову, что когда он во весь опор нёсся по направлению к Шаньхайгуаню, воинская часть, которую ему приказано было возглавить, в спешном порядке отступала, позабыв обо всём на свете.

Когда отец повстречал первый отряд отступающих войск, он прямо-таки остолбенел. Он велел советнику преградить путь коню командира отряда. Отец спросил: «Что это за отряд?» Командир, переводя дух и утирая с лица пот, ответил: «Сорок шестого полка 19-й дивизии N-го батальона». Отец спросил: «Кто приказал отступать?» Командир ответил: «Кто как не командование!» Отец сказал: «Я приказываю прекратить отступление и ждать на месте дальнейших распоряжений». Командир спросил: «А ты кто такой? С какой стати ты раздаёшь приказы?» Отец ответил: «Я — исполняющий обязанности командующего 19-й дивизии». Командир пренебрежительно окинул взглядом отца: «Подумаешь, исполняющий обязанности командующего 19-й дивизии. Ты мне не указ, я подчиняюсь только командующему моего полка». С этими словами он вскочил на коня, хлестнул его кнутом по крупу и поспешил вслед за своим отрядом. Отец пришёл в дикую ярость, выхватив у охранника из кобуры пистолет, он прицелился в коня командира и выстрелил. Лошадь тут же повалилась на землю, утащив за собой всадника. Командир поднялся, в недоумении глядя на отца с дымящимся пистолетом в руках. Отец прокричал: «Прикажи людям немедленно остановиться! Если сделаешь ещё хоть шаг назад, я разнесу тебе голову!»

Так отец совершил самую большую за всю свою жизнь ошибку, поступок, который мог привести к смертельному исходу. Если бы всё произошло иначе, если бы отец не стал рассуждать и самостоятельно принимать решения, а подобно любому исполнительному военному подчинился приказу, почтя это за свой священный долг, то после битвы в Шаньхайгуане его не обвинили бы в самоуправстве, не привлекли бы к административной ответственности, не отстранили бы от должности, что было для отца окончательным крахом. На самом деле вскоре после того, как отряд приостановил отступление, отцу стало известно то жестокое положение, в котором он оказался. Более того, он даже получил телеграмму, где говорилось о данном военным штабом разрешении оставить Шаньхайгуань. Отец спокойно мог приказать начальнику штаба оповестить отряд о возможности продолжить отступление в соответствии с первоначальным планом, после чего развернуть коня, похлопать его по животу и с лёгким сердцем покинуть это место, сыгравшее в его судьбе роковую роль. Если бы он так поступил, никто не стал бы его порицать. Что же побудило отца отбросить такую возможность и принять решение оборонять Шаньхайгуань? Это тайна, которую никому не суждено разгадать. Много лет спустя я судорожно искал ответ на этот вопрос, но мой поиск не увенчался успехом. Несомненно, отец принял это решение вовсе не из-за боли в паху, который он стёр в кровь, и не из-за чувства вины перед двумя погибшими по пути в Шаньхайгуань подчинёнными. Отец был не так прост. Попытка с восьмитысячной армией выстоять перед атакой тридцатитысячного войска (на самом деле, по прошествии двух дней следом прибыл 52-й корпус армии гоминьдана, в состав которого входило ещё тридцать тысяч солдат) также сама по себе не представляла для отца, имевшего богатый опыт командования и знавшего сотни побед и поражений, никакого интереса. Судя по материалам и сведениям о профессиональной деятельности отца, которые мне удалось впоследствии собрать, битвы, ходом которых руководил отец, чаще заканчивались победой, нежели поражением. Он относился к той категории военных, которые обладали отменными профессиональными качествами и ходили в любимцах у судьбы. Так что же, в конце концов, побудило отца полезть на рожон? После долгих безрезультатных поисков ответа на этот вопрос мне ничего не оставалось, как списать всё на присущий отцу мужской героизм и жажду славы, свойственную каждому военному. Кроме этих простых объяснений мне нечего предъявить в оправдание поступку отца, поступку, который граничил с самоубийством.

Пятнадцатого ноября в первой половине дня 13-й корпус под прикрытием орудий пошёл в атаку на Шаньхайгуань. Командование осуществлял прославленный генерал Ду Юймин.

Битва выдалась жестокой. После яростной артиллерийской подготовки 13-й корпус двинул в атаку все свои силы, волна за волной. После того как две атаки были отбиты, командующий 24-м полком 13-го корпуса Ху Фэйчэн принял личное участие в битве. Возглавив группу молодых офицеров, вооружённых автоматами, он выскочил на передовую. Ху Фэйчэн был родом из Дунбэя. Он вёл огонь, что есть мочи крича: «Братцы! Возьмём Шаньхайгуань, отобьём наш родной край!» Солдаты 24-го полка сломя голову ринулись вверх по склону за своим командиром, в этот момент они были похожи на толпу голодных демонов, которые увидели перед собой пышно накрытый стол.

Защитникам Шаньхайгуаня пришлось несладко. В распоряжении 19-й дивизии было слишком мало тяжёлых орудий. Солдаты гарнизона сразу после заступления на службу получили приказ оборонять Шаньхайгуань, им не довелось захватить в качестве боевых трофеев японские орудия и снаряжение. Гарнизон был большей частью вооружён винтовками и орудиями, которые использовались в течение восьми лет войны с японскими захватчиками. В составе дивизии имелось всего четыре горных орудия японского образца, снаряды к ним можно было увезти на двух ослиных упряжках. В каждом полку было по несколько восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов. Снарядов к ним было до обидного мало. На вооружении рот имелись тяжёлые пулемёты, но так как все они были разных образцов, патроны к ним нельзя было передавать друг другу. Когда началась битва, 19-й дивизии пришлось мобилизовать все свои силы. Восемь тысяч мужчин встали каждый в своём углу и принялись отчаянно сопротивляться. Столкнувшись с яростной атакой 13-го корпуса, солдаты которого всё прибывали и прибывали, накатывая волна за волной, отец не мог оставить в резерве ни одного солдата. На протяжении всего дня войска 13-го корпуса предприняли восемь крупномасштабных атак, обстреливая из орудий прекрасные в своём спокойном величии горы и пустив в ход стодвадцатимиллиметровые гаубицы и восьмидесятидвухмиллиметровые противотанковые орудия.

С наступлением ночи наступление прекратилось. Отец велел, воспользовавшись передышкой, пересчитать убитых и раненых, пересчитать оставшиеся снаряды и патроны и починить укрепления. Возможно, в то время отец ещё питал какие-то иллюзии. Он послал роту солдат с приказом спуститься по склону горы, атаковать позиции полевых орудий 13-го корпуса и попытаться дезорганизовать ключевые позиции противника. Едва спустившись вниз по склону, рота наткнулась на части 13-го корпуса. Воспользовавшись суматохой, солдаты проникли на место расположения основных сил противника. Завязалась жестокая схватка. К полуночи все солдаты в составе роты были убиты. Отец так и не дождался высланных на задание бойцов. Когда у склона горы стих частый пулемётный огонь, отец понял, что от роты не осталось и следа.

Шестнадцатого ноября на рассвете отец оставил свой командный пост и вышел на поле боя. В руках отец держал карабин. Прихрамывая на раненую ногу, он перескакивал из траншеи в траншею. Весь состав командования 19-й дивизии, включая работников секретных служб и охранников, вышли на поле боя, пополнив ряд защитников Шаньхайгуаня. Отец лишь потребовал, чтобы его сопровождал работник из отдела пропаганды. Атака велась ещё более яростно, чем накануне. Много раз противнику удавалось осуществить прорыв в обороне. Лишь благодаря отчаянному сопротивлению защитникам удавалось отбить захваченные врагом позиции. Число убитых и раненых непрерывно росло. Несколько подразделений защитников Шаньхайгуаня, оборонявших несколько высот, были разгромлены наголову, в живых не осталось даже взвода. Войска защитников утратили свою первоначальную организацию. Бой вёлся лишь благодаря согласованным действиям командования на передовой. В тот решающий момент, когда командиры среднего и низшего звена вышли на передовую, а число убитых и раненых достигло критической отметки, в это самое время кто-то из бойцов вставал и кричал, вздымая к небу кулак: «Я член компартии! Слушай мою команду!» Этот человек тут же превращался в действующего командира, который руководил боем на утопающей в огне противника позиции. Командный состав дивизии практически утратил всё своё влияние. Отец метался между позициями в сопровождении бледного как смерть работника отдела пропаганды. Он мог сказать только: «Защитим позицию любой ценой! Не пожалеем ничего!» Фактически, отец стал одним из бойцов.

Я не знаю, что творилось в голове отца шестнадцатого ноября 1945 года. Прошло полвека с тех событий. Мне известно, что когда отец и восемь тысяч солдат яростно обороняли Шаньхайгуань, защитники близлежащего Суйчжуна за их спинами уже начали отступление. Суйчжун практически превратился в пустой город. Более того, войска, оборонявшие Синчэн, Цзиньси, Хулудао и даже Цзиньчжоу, оставили последнюю мысль о сопротивлении. Власти же Яньани как раз в это время обдумывали и взвешивали детали стратегического плана, намереваясь открыть дорогу противнику, захватив при этом территории с флангов. Всего этого отец не знал. Всё, что он знал, это то, что ему надлежит стоять насмерть, обороняя собственные позиции. Он готов был пожертвовать своей славой военного, своими убеждениями и жизнями восьми тысяч солдат. Поддерживаемый конюшим, отец ковылял по траншее, подволакивая распухшую раненую ногу. Он останавливался перед каждым погибшим и раненым бойцом, внимательно всматриваясь в них. Отец остановился у тела молодого солдата, которому ещё не было двадцати, присел на корточки, молча перевязал перебитые пулемётной очередью ноги. Затем он поднял с земли опалённую пламенем фуражку, отряхнул её от грязи и надел солдату на голову. Отец был весь в крови. Когда он шёл, кровь стекала по лодыжкам в сапоги. О чём он тогда думал, мне никогда не узнать. За два последних дня, отбивая яростные атаки противника и отчаянно сопротивляясь, солдаты гарнизона сроднились с собственными укреплениями, превратившись с ними в единое целое, их разум ослаб, мысли обессилели. Отец медленно, не торопясь обошёл всё поле боя, освещаемое красным, как кровь, закатным солнцем. Повсюду лежали неподвижные тела бойцов 19-й дивизии.

Когда солнце закатилось за горы, отцу вручили приказ об отступлении. К этому времени выстрелы уже звучали редко. Над дальними горами нависла жуткого вида свинцовая туча. Казалось, небо вот-вот обвалится. В это время солдаты гарнизона, воспользовавшись передышкой, пополняли боеприпасы и хоронили убитых. Отец оторвал взгляд от текста телеграммы и окинул взором разбитые укрепления Шаньхайгуаня. Прошло много времени. Наконец он охрипшим голосом рявкнул стоявшему позади него начальнику штаба: «Исполнять!»

Семнадцатого ноября в час ночи оставшиеся в живых две тысячи защитников Шаньхайгуаня тихо покинули поле боя под прикрытием темноты.

Десять часов спустя командующий 13-м корпусом Ши Цзэю, окружённый толпой штабных офицеров и телохранителей, вскарабкался на главные укрепления Шаньхайгуаня. Стоя там, он обернулся и окинул взглядом поле боя. Он увидел, что всё кругом усеяно трупами солдат 13-го корпуса. По неизвестной причине он нахмурил брови. Стоявший рядом начальник штаба подумал, что, наверное, не следует напоминать командующему о его желании посетить прозорливых монахов.


По мере того как отец старел, его характер менялся. Понять его становилось всё труднее. Отец вёл себя противоречиво. Будучи по профессии военным, он, с одной стороны, слепо верил в армию и полагался на неё. Он гордился тем, что всю свою жизнь прослужил в армии. Он неоднократно говорил нам, что он на протяжении нескольких десятилетий был солдатом, на протяжении нескольких десятилетий участвовал в битвах, никогда не перебегал на сторону противника, ни разу не был взят в плен, ни разу не дезертировал. Одним словом, он ни на один день не покидал армию. В своих помыслах он был абсолютно предан собственному делу. Когда он это говорил, его лицо сияло от гордости. Отец привык к системе государственного обеспечения. В те дни, когда благодаря армии он не заботился о пропитании, одежде, жилье и предметах первой необходимости, он знал своё место в жизни. Отцу нравилось отсылать свой заработок на родину, оказывать поддержку родственникам, помогать детям фронтовых друзей получить образование и устроиться на работу. Он не желал преумножать своё личное имущество, которое не могло послужить на пользу армии. В 1974 году мать с чьей-то помощью купила в дом чёрно-белый телевизор. Отец был очень недоволен. Долгое время он отказывался смотреть телевизор, предпочитая проводить долгие вечера сидя у старенького радиоприёмника марки «Красный сигнал». Однако, с другой стороны, отец временами выказывал своё недовольство армией и фронтовой историей. Нередко он весьма грубо высказывался о различных событиях, имеющих отношение к армии. Как-то раз, когда я был маленьким, мы всем двором смотрели известный исторический фильм с песнями и плясками. Отец досмотрел до середины, махнул рукой и ушёл. Уходя, он сказал: «Чёрт знает что!» В своих резких оценках и высказываниях отец ничего не боялся. Он не испытывал ни малейшего интереса ко всем существующим формам экранизации исторических событий, он не смотрел фильмов, не посещал театральные представления, не читал ни романов, ни мемуаров, не ходил на лекции, не участвовал в собраниях. Все вещи, которые у нас конфисковали в годы «культурной революции», принадлежали отцу. Среди них было много значков, жетонов, писем. Была там ещё пара канадских вёсел, которую подарил отцу прославленный генерал Ван Шушэн. Когда отгремела «культурная революция», мать много раз уговаривала отца потребовать назад свои личные вещи. Отец не проявлял к этой затее никакого интереса. Он говорил: «Зачем мне этот хлам? Разве он мне нужен? Чушь это всё!» Отец очевидным образом не испытывал ни малейшей привязанности к этим вещам. Когда я начал работать, отец дал мне задание. Он хотел, чтобы я собирал для него военные истории. Отец целыми днями читал отобранные мною из собраний сочинений и сборников книги, читал с большим увлечением. Ради этого он даже забросил своё поле. Когда он читал фронтовые истории, его лицо ничего не выражало. Он не выказывал легкомысленной радости, не испускал горестных вздохов. Когда подходило время садиться за стол, он выходил, чтобы поесть, не говоря ни слова, брал в руки палочки и уплетал тушёное мясо. Отец никогда не ограничивал себя в еде, он любил жирное мясо и требуху. В те годы, когда мясо выдавали по карточкам, отец получал ежемесячный армейский паёк, куда входили десять килограммов свинины, говядины или баранины. Помимо этого он ещё находил всяческие способы, чтобы исподтишка раздобыть где-нибудь у мелких торговцев свиные рульки или уши. Он ел это всё без всякой опаски и был крайне доволен. Когда отец дочитал фронтовые истории, он вручил их все тётушке и велел сжечь. Как-то раз я подобрал с пола рядом с печкой сборник, составленный из работ студентов Военной академии, под названием «Сокращённое издание истории Четвёртой Красной Армии». Я заметил, что на всех страницах имеются красные и синие пометы, жирные крючки и галочки, размашисто проставленные отцом. Я застыл в недоумении, не зная, кинуть ли мне книгу в печь или поступить с ней как-то иначе. В душе я испытывал сожаление от того, что книга, в которую авторы вложили душу, где они изложили свои мысли, безо всякого почтения будет предана огню.

Поведение отца сказывалось и на его детях. Отец был настроен резко против того, чтобы его дети служили в армии. В этом отношении он отнюдь не придерживался традиционных взглядов и не считал, что дети должны идти по его стопам. После того как отец был смещён со всех постов, он постепенно утратил свои господствующие позиции в семье. Мои старшие брат с сёстрами и младший брат, освободившись после долгой и упорной борьбы от власти отца, надели военную форму и разбежались кто куда. Всё это привело отца в смятение. После этих событий отец изменил тактику и принялся всячески опекать своих выбравших военное поприще детей. Он помог им вступить в партию. На самом же деле он пёкся лишь об одном — чтобы они сменили профессию. Путём уловок и ухищрений отец добился своего. Сперва он под предлогом, что некому о нём позаботиться, вернул домой старшую сестру, которая служила в Чэнду. Вскоре после своего возвращения сестра сменила профессию. Заодно отец «похитил» и своего двухлетнего внука. Таким же образом он заставил моего старшего брата, служившего в Тяньцзине, снять военную форму. После своего возвращения домой брат сменил специальность и стал техником. В результате на службе в армии остался только мой младший брат, который находился в Синьцзяне. Отец открыто заявил, что брат негоден для армии. Если он только и знает, что не переставая писать домой письма с жалобами, так лучше уж ему попросту вернуться домой. Таким образом отец осуществил свой план. Он добился того, чтобы его дети, с энтузиазмом надевшие военную форму, не смогли стать не ведающими забот военными. Он направил все свои силы, сосредоточил свой разум для того, чтобы удержать их от этого поступка. Он создал для них ловушку, а затем исподволь заставил их шаг за шагом приблизиться к этой ловушке и попасть в его силки. Отец доказал своим детям, что как бы они ни были умны и образованы, в сравнении с ним, их отцом, они жалкие мягкотелые новобранцы. Он сидел в своей комнате, обставленной точь-в-точь как армейский штаб, вперив свой глубокий, пронизывающий кирпичные стены взгляд в не ведомую даль. Он был спокоен и хладнокровен. Только когда последний из его детей, сняв кокарду и нашивки, с чемоданом в руках постучался в двери его дома, отец сказал себе, что эта битва закончена.


Мать была очень недовольна поведением отца. Она был монголкой по происхождению. Доблесть и отвага жителей бескрайних степей были у неё в крови. Мать всегда считала, что настоящий мужчина должен ставить перед собой высокие цели. Только того, кто владеет оружием и умеет ездить верхом, лишь того, кто выбрал военное поприще, можно назвать настоящим мужчиной. Разумеется, именно в силу этих соображений мать вышла замуж за отца и стала моей матерью. Однако это вовсе не значит, что когда-то давно у неё не замирало от восторга сердце при виде бравого отца, который лихо скакал впереди всех на своём жеребце. Когда она услышала шаги отца в их первую брачную ночь, она залилась краской и от волнения не могла перевести дух. Мать вышла замуж за профессионального военного, её старший брат был военным, младший брат тоже был военным, сама она когда-то служила в армии. Вполне логично, что она испытывала к армии уважение и восхищалась ею. Она надеялась, что из её детей вырастет несколько хороших военных. Мать считала, что яблоко от яблони недалеко падает. Представления матери о том, каким должен быть хороший военный, были предельно просты. Хороший военный должен занимать высокий командный пост в крупном армейском подразделении. Однако надеждам и мечтам матери не суждено было сбыться. Это не могло не печалить и не огорчать её. Она изо всех сил противилась диверсионному плану отца, который вознамерился отвратить её детей от армии. Однако, несмотря на своё дальнее родство с Чингисханом, мать не смогла одолеть пришедшего в армию из крестьян отца. Когда надежды матери потерпели окончательный крах, она громко кричала отцу: «Чего ты добиваешься? Ты сам превратился в неизвестно что, ты не хочешь идти вперёд. Почему ты не позволяешь своим детям двигаться вперёд?»

Я знаю, что слова матери больно ранили отца. Словно тупое тяжёлое копьё, они бередили самые уязвимые уголки обильно покрытой шрамами души отца. Эти былые раны кровоточили, причиняли нестерпимую боль, отчего по телу отца пробегали конвульсии. Однако отец ничего не говорил в ответ, он разворачивался, уходил в свою комнату и запирал дверь.

Вскоре после того, как отец получил приказ об отставке, они с матерью стали жить в разных комнатах.

После битвы за Шаньхайгуань отец был привлечён к административной ответственности и смещён со своих постов. Его перевели в Хэцзян, где он должен был разбираться с бандитами. Была во всём этом какая-то доля иронии. Отец по-прежнему слыл лихим воякой. Он разъезжал по заснеженным равнинам во главе сильного крепкого отряда. Его слава гремела повсюду — от реки Ачахэ в Хулине до реки Куэрбинь в Сикэлине. Все бандиты трепетали от страха и покрывались холодным потом, едва заслышав его имя. При мысли об отце и его карательном отряде они принимались скрежетать зубами. Отец был для них бельмом на глазу. Среди них встречались и прославленные разбойники. За долгие годы смуты, царившей в Дунбэе, их пытались приструнить и генералы Лао Маоцзы и Чжан Фу, и Квантунская армия, но бандиты жили в своё удовольствие. Но в конце концов все они были безжалостно истреблены отцом в ходе карательных экспедиций.

Карательный отряд отца с ним во главе стойко переносил все тяготы долгого перехода, их путь шёл через глухие горы и густые леса. С лошадей градом катился пот, от морд валили клубы пара, они то и дело беспокойно перебирали обледенелыми копытами. У отца усы топорщились во все стороны, точно копья, взгляд пылал злобой, лицо позеленело от гнева, по всему телу ползали вши. Он грыз смёрзшиеся хрустящие древесные грибы и жирную кету. Он закидывал себе в рот и проглатывал целиком полусырые куски мяса косули. Он делал большие глотки крепкой водки, точно это была простая вода, снимал шапку из медвежьего меха, и от его огромной головы, как от кипящего котла, валил пар. С обеих сторон к его седлу были приторочены две заряженные винтовки. Болтаясь у седла, эти винтовки хлестали коня по бокам, заставляя ускорить бег. Крупными хлопьями на землю падал снег. Слышны были только редкие удары лошадиных копыт по насту да скрип снега под ногами. Никто не произносил ни слова. Отец вёл свой отряд к цели дни и ночи напролёт, с редким упорством преследуя каждую банду. Он свирепо налетал на бандитов, не моргнув глазом, не дрогнув ни единым мускулом, оставлял от банды лишь гору обледенелых трупов.

Рядом с японской палаткой жарко пылал костёр. Сложенный из смолистых сосновых дров, он мог гореть до самого утра. В палатке, укутавшись в тигровую шкуру, крепко спал отец. Из лесу вышла потерявшая детёныша медведица. Она прошла мимо стада диких кабанов, рыскающих в поисках еды. В недоумении она взглянула на костёр, помотала головой и ушла прочь, неуклюже переваливаясь с лапы на лапу. Она не знала, что в темноте ночи по меньшей мере двое дозорных целились из своих заряженных винтовок прямо в её мохнатую грудь. Когда медведица ушла, снег по-прежнему валил крупными хлопьями. Пролетая рядом с костром, снежинки превращались в капли воды, придавая языкам пламени задора и веселья. С оглушительным шумом с высокой сосны свалилась куча снега, от этого удара палатка зашаталась.

Отец по-прежнему храпел.

Когда отец крепко спал, ему никогда не снились кошмары.


После того как отец вышел в отставку, он отвоевал для себя последнюю территорию — комнату, которая принадлежала ему одному.

Время текло незаметно. Мать давно привыкла переезжать вслед за войсками и терпеть все сопутствующие тяготы. После 1948 года, когда в Дунбэе она вышла замуж за отца, ей приходилось постоянно переезжать с места на место. Сперва у отца с матерью не было никакого имущества. Отец клал в карман приказ о передислокации, отдавал караульному распоряжение захватить единственный его чемодан и отправлялся в путь вместе с матерью. Постепенно появлялись кое-какие обузы. Уезжая из Дунбэя, мать прижимала к груди моего старшего брата, который кормился её молоком. Уезжая из Нанкина, к груди мать прижимала старшую сестру, а старшего брата вёл за руку секретарь. После переезда в Хунань родилась моя вторая старшая сестра. Семья разрасталась, и переезды давались всё тяжелее. В 1956 году отца перевели в Сычуань. Я вот-вот должен был появиться на свет, однако переезду помешало отнюдь не это. На вокзале в городе Чанша начальник поезда, узнав, что матери скоро предстоят роды, ни в какую не разрешал ей сесть в поезд. Разумеется, у него было достаточно оснований для того, чтобы не позволить моей матери разрешиться от бремени внутри грохочущего поезда. Когда поезд должен был уже вот-вот отправиться, отец вскипел. Он велел караульным протолкнуть мать в окно вагона. Когда проводник попытался снова выставить мать обратно на перрон, караульные выхватили пистолеты. Доведённый до исступления солдат, тыча пистолетом в нос проводнику, заорал: «Ты жить хочешь?» Только таким образом мою мать и меня удалось беспрепятственно «передислоцировать» в Сычуань. Моя мать, как и члены большинства семей, переезжающих вслед за армией, быстро усвоила науку переездов. Она даже умудрялась каким-то невероятным образом безо всякого ущерба перевозить на огромные расстояния десяток с лишним больших банок с маринадами. Необходимость частых переездов вмиг повысила статус матери, подняв её над всеми прочими домочадцами и наделив рангом главнокомандующего. Как упаковать несколько десятков выданных в разные годы комплектов военной формы отца, как втиснуть всю стёганую одежду на семью в один чемодан, что надо взять, а что оставить — всё это решала мать, отец никогда в эти дела не вмешивался. Отца заботило только одно. Прибыв на новое место жительства, он первым делом выбирал себе отдельную спальню. Отец проводил много времени в своей наглухо запертой комнате, откуда не доносилось ни звука. Случалось, что дома больше никого не было. Если в это время кто-нибудь приходил и принимался стучать в двери, отец не отвечал. В его взгляде больше не было былого удальства и дерзости. Белые виски и дряблые щёки придавали ему на редкость добродушный вид. Его крупные, в пороховых ожогах руки покоились на подлокотниках старомодного плетёного кресла. Военного в отце выдавала лишь его спина. В любом месте, в любое время, всегда и везде, отец держал спину очень прямо. Если он садился, то никогда не опирался на спинку кресла. Отец оберегал свою комнату от посторонних, не разрешал никому входить в неё без спросу. Порой, когда к нему заходила тётушка убрать постель или вымыть пол, он выходил из себя. Мать говорила нам: «Ваш отец ведёт себя так, что это уж прямо ни на что не похоже. Если он сам не разрешает человеку войти, чего же он тогда хочет?» Мать говорила так, однако это были просто слова и ничего более. Она вовсе не предполагала, что мы всерьёз воспримем её слова. Если мы отбивались от рук, понимая по-своему слова матери и выражая недовольство странным характером отца, то мы сами же напрашивались на неприятности. Мать таращила на нас изумлённые глаза, словно не понимая, как у них с отцом могли родиться такие непутёвые дети. Она отчитывала нас резким тоном, гораздо более резким, чем тот, которым она выражала своё недовольство отцу. Мать кричала: «Кто вы такие, чтобы критиковать отца? Кто вам дал такое право? И не смотрите, что вы вымахали здоровые, как лошади. Только этим вы и похожи на отца. Во всём остальном вы ему и в подмётки не годитесь. Разве вы достойны вашего отца? Воображаете о себе невесть что, а сами не стоите одного его мизинца!» Так говорила мать. Она стояла, уперев руки в бока, высоко вздёрнув подбородок. В это время она очень напоминала гордую пантеру, которая защищает своего избранника. Её глаза сверкали. Когда она отчитывала нас, то была прекрасна как никогда.

Осенью 1967 года, не помню, в какой именно день, отец прибежал домой и перевернул вверх дном всё содержимое платяного шкафа. Он разбросал по кровати несколько десятков пропахших нафталином военных кителей. Жёлтые, зелёные — они тут же придали праздничный вид его аскетичной комнате. Отец рылся в этой огромной куче одежды, которая долгие годы покоилась на дне чемоданов. Он напоминал ученика младшей школы, который никак не может принять решение. Его поведение поставило мать в тупик. Она не могла уразуметь, что делает отец. На протяжении долгого времени отец рано уходил из дома и поздно возвращался, целыми днями пропадая на своём поле, в которое он превратил бывший сад. Он сажал капусту и редьку. Ходил по грядкам, неся на коромысле раскачивающиеся из стороны в сторону вёдра с навозом. Он плевал себе на ладони и, покрепче ухватив рукоять мотыги, принимался за прополку. Он по-прежнему носил военную форму, которая была сшита из крепкого сукна цвета хаки. Она была перепачкана глиной, пропитана потом и навозом. Кители, которые висели в шкафу, отец не надевал. Мать ничего не понимала и решилась задать вопрос. Отец остолбенело уставился на неё, словно не понимая, что такое она спрашивает. Потом долго смеялся, совал матери в руки военную форму и звонко кричал: «Что случилось? Что ещё могло случиться? Большая радость! Скажи своим бабкам, что я еду в Пекин на встречу с председателем Мао!»

Осень 1967 года удалась на славу. Председатель Мао внезапно изъявил желание встретиться со всем высшим кадровым составом Народно-освободительной армии Китая. Для отца, который уже давно вышел на пенсию, это несомненно было радостным событием, которое свалилось как снег на голову. Мао Цзэдун был верховным главнокомандующим, который пожелал встретиться со своими солдатами. Получив столь радостное известие, отец не мог скрыть переполнявший душу восторг. Возможно, он также в глубине души строил предположения, гадая о подоплёке этой встречи. Председатель Мао хочет навести в армии порядок? Где теперь придётся воевать? С кем предстоит война, с Советским Союзом или с Индией? Или будет поставлена задача отвоевать Тайвань?

Как бы то ни было, с кем бы ни пришлось драться, всё равно новобранцы в армии не могут сравниться с былыми вояками. Отец пребывал в крайнем возбуждении. Он не мог решить, какой китель ему надеть на встречу с верховным главнокомандующим. Он велел матери отыскать комплект новых нашивок и кокарду. Он был недоволен её шитьём, его недовольство граничило с придирками. В конце концов мать замерила всё линейкой и, затаив дыхание, пришила кокарду с нашивками. Отец с довольным видом тщательно всё проверил и только тогда одобрил её работу.

Затем последовала долгая череда бессонных ночей. Отец не мог ни спать, ни есть. Он не желал ждать ни единого дня. Он хотел сразу же ехать в Пекин. Хорошо, что перед отъездом в столицу нужно было переделать много дел. Соответствующие органы велели бывшим кадровым работникам изучить необходимые документы и материалы. Все говорили о том, как выразить главнокомандующему своё почтение и свою радость перед лицом такого события, вспоминали о былом революционном времени, когда под личным командованием председателя Мао армия одерживала победу за победой. Мастера ткацких фабрик сняли мерки со всех тех, кто направлялся в Пекин, чтобы сшить одинаковые костюмы. Военные врачи с румяными сестричками осматривали былое начальство, радостно и вместе с тем старательно фиксируя диагноз. Юноши и девушки из культбригад готовили, на радость ветеранам, одно за другим культурные мероприятия. В те дни во дворе царила радостная атмосфера праздника, словно подошло время встречать Новый год.

Отец сильно переменился. Он забросил своё поле, больше времени стал проводить дома. Он стал внимательно следить за тем, что пишут газеты. Как только приносили газеты, он тут же выхватывал их, прочитывал от корки до корки, а затем, насупив брови, бубнил себе под нос: «На Тайване всё спокойно? Ни слова про Тайвань. Может, это неспроста? Неужели снова придётся иметь дело с председателем Мао?» Он стал говорливым, разговаривал громко, точно ребёнок, который распустил свой язык. Даже за столом он не умолкал ни на минуту. И с разносчиком газет пускался в долгие разговоры. Та осень выдалась солнечной, солнце подолгу грело, лаская всех своим светом. Жёлтое солнце целыми днями терпеливо висело на небе, во дворе было тихо, дул лёгкий ветерок. Шелест виноградных листьев, которые уже тронула желтизна, навевал воспоминания о густых порослях красного гаоляна и стройных берёзах, которые пришли на смену павшим товарищам. Отец проводил разносчика газет и вернулся в свою комнату. Через какое-то время из комнаты донёсся звонкий голос отца:


Идём вперёд,
Впереди нас ждёт рассвет.
Начнём борьбу, товарищи!
Ножами и штыками прорубим себе путь,
Смело ринемся вперёд!
Восстанем, товарищи!
Восстанем и создадим трудовую республику!
Воины-рабочие, воины-крестьяне, пионерские отряды —
Вот хозяева мира.
Только так человечество объединится.

Мать сидела во дворе. Она пришивала пуговицы на отцовой рубашке. Она тихонько хихикнула, поджав губы. Отец заметил это в окно. Ещё громче он запел новую песню:


Молодые годы, ты хочешь уйти,
Женщины приветствуют тебя.
В Красной Армии придётся несладко,
В тылу же всё гладко.
Молодые годы, ты ушёл,
Ты хлебнул горя, познал тяжкий труд.
Выступив в поход, идём день и ночь,
Дух красноармейца крепок.
Красноармеец не скучает по дому.
Завоюем земли, тогда отдохнём,
Вернёмся домой навестить родных.
Народ печётся о тебе,
Родные пашут за тебя поле.
Ты пожертвовал своей жизнью на фронте,
И всё это — ради бедных и обездоленных.

Отец пел громко, пел просто, без прикрас, но это не останавливало его, он пел и пел. Он пребывал в прекрасном расположении духа, на его лазоревом небосводе не было ни облачка, ничто не затмевало его радость. Словно малый ребёнок, он пребывал во власти надежд и ожиданий. Казалось, что эти голубые мечты придали отцу сил, пробудили в нём желание жить.

Наконец наступил день отъезда в Пекин. Ветераны с сияющими лицами, в новой военной форме, в начищенных до блеска сапогах, с чёрными чемоданчиками в руках, один за другим садились в украшенные алыми шёлковыми лентами военные автобусы. У всех было приподнятое настроение, точь-в-точь как у новобранцев, которые только-только вступили в армию. На их немолодых лицах застыло смущение. К груди у каждого были приколоты бутоны красных цветов, как в былые годы, когда они принимали участие в торжествах по случаю победы. Алые цветы бросали красные отблески на их лица, придавая им исключительно бравый и молодцеватый вид. Рядом с автобусом молодые солдаты усердно били в гонги и барабаны. Эти звуки действовали отрезвляюще, побуждали к активным действиям.

Однако остался открытым один вопрос. Этот вопрос заключался в следующем. Если отец и вправду попал бы в Пекин, если бы он принял участие во встрече ветеранов с главнокомандующим, если бы главнокомандующий с радостью сообщил ветеранам, что в стране всё спокойно, обстановка в мире благоприятная, никакой войны не предвидится и что ветеранам надлежит спокойно доживать свой век на пенсии, если всё случилось бы именно таким образом — что тогда было бы с отцом? Он ощутил бы жестокое разочарование? Я думал так, но это были всего лишь мои домыслы, потому как верховный главнокомандующий не сказал своим ветеранам этих слов. Дела обернулись так, что отцу не довелось попасть в Пекин. В самом конце этого мероприятия произошло непредвиденное событие.

Виновником происшествия стал Лао Ван, офицер в отставке.

Лао Ван принимал участие в революции 1932 года, на своём веку ему довелось преодолевать снежные горы и пересекать безбрежные равнины. В Яньаньский период он прослужил три года в центральном спецполку. Стоя на посту, неся патрульную службу, ему часто доводилось видеть высокое начальство — члены высшего командного состава порой выходили размять ноги после долгих часов утомительной работы. Если верить Лао Вану, в те годы Мао Цзэдун, бывало, беседовал с ним о том о сём. После провозглашения КНР в 1949 году Лао Ван оборонял западные рубежи родины. В период частых столкновений с индийскими войсками он был на фронте и руководил боями. Взрывом индийского снаряда его сбросило с джипа, он лишился руки. После этого он оставил службу, чтобы залечить раны. По завершении отпуска он не бездельничал, его нередко приглашала читать лекции администрация институтов, готовивших кадры для заводов и рудников. Тему доклада он придумал сам, она звучала так: «Как я стоял на посту, оберегая покой великого вождя». Речь в докладе шла о тех трёх годах, когда он состоял на службе в Яньане. Несколько институтов пригласили его на должность внештатного консультанта. Когда в округе прогремела новость о том, что Мао Цзэдун хочет встретиться с ветеранами, Лао Ван пришёл в крайнее возбуждение. Каждому встречному он говорил: «Председатель Мао ещё помнит меня! Председатель Мао хочет меня видеть!» Ему говорили, что китайская революция — это великое дело и путь её нелёгок, говорили, что мировая революция не за горами, что председатель Мао очень занят, как же он может его помнить? Тогда Лао Ван взволнованно, с самым серьёзным видом заявлял: «Вы думаете, председатель Мао — это кто? Его милостью живёт весь мир, как же он может не помнить меня!» Руководство, видя столь безграничную радость Лао Вана, не решалось сообщить ему, что председатель Мао пожелал видеть только высший кадровый состав армии, членом которого вышедший на пенсию и подрабатывающий преподавателем Лао Ван не является. Лао Ван пребывал в неведении, ни о чём не догадывался, ходил радостный, с нетерпением ожидая тот день, когда он отправится в Пекин и увидит председателя Мао. Лишь вечером накануне отъезда ветеранов в Пекин руководство открыло Лао Вану правду. Глава администрации пытался действовать дипломатично, говорил, что председатель Мао очень занят и не может за один раз принять столько людей, после этой встречи будет ещё одна, нужно только набраться терпения и ждать. На Лао Вана словно нашло помрачение, он не мог выговорить ни слова. Когда же он снова смог говорить, то твердил раз за разом одну только фразу: «Я должен встретиться с председателем Мао. Я должен встретиться с председателем Мао». Никакие уговоры главы администрации не помогали. В конце концов глава администрации вскипел и сказал: «Ты как себя ведёшь, товарищ? Я не председатель Мао, если я разрешу тебе ехать, разве от этого будет толк? Будет толк?» Услышав это, Лао Ван понял, что всё потеряно, и больше уже ничего не говорил. Когда глава администрации ушёл, Лао Ван встал перед портретом председателя Мао, который висел в гостиной, и в свои шестьдесят лет горько разрыдался.

Автобус с ветеранами проезжал мимо высокого белого здания. Внезапно послышались испуганные людские возгласы, и он остановился. Все повысовывали головы из автобуса. На крыше многоэтажного здания, покачиваясь, стоял человек. Это был Лао Ван.

Людей охватила холодная дрожь, все затаили дыхание.

Лао Ван стоял на самом краю открытой площадки на крыше дома, в лицо ему бил ветер. На нём была праздничная голубого цвета военная форма, которую носили в пятидесятые годы, фуражка с большим козырьком. Его грудь была вся увешана большими и малыми орденами и медалями, которыми его удостоили за боевые заслуги. Резкий ветер приподнял полы его парадной формы, ордена и медали на груди, покачиваясь и ударяясь друг о друга, издавали мелодичный звон. Лао Ван был похож на лунатика, его взгляд был обращён далеко на север. Ветер донёс его скорбный крик: «Председатель Мао! Председатель Мао! Твой старый солдат хочет видеть тебя…»

Отец сначала сидел в кресле автобуса, блеск его новых сапог и кожаного чемодана радовал глаз. Внезапно с его лица сошёл румянец, он обернулся и закричал вышедшей на проводы администрации: «Скорей снимите Лао Вана с крыши! Не видите, что ли, что он собрался сделать? Пускай он с нами поедет в Пекин!» Глава администрации побледнел. Однако даже побледневший, глава администрации знал, что значит соблюдение инструкций. Он сказал: «Это невозможно. Лао Ван не может поехать в Пекин. Это приказ, что бы я ни сказал — всё бестолку». Тогда отец переменился в голосе. Он заорал: «Почему, к чёртовой матери, невозможно! В бою никто не устанавливал столько дурацких правил!» Глава администрации сказал: «Дэн, я понимаю тебя и твои чувства, но это всё бесполезно!» Отец, словно лев, сорвался с кресла, схватил главу администрации и в исступлении закричал: «Ты ослеп? Он сказал, что прыгнет, и он спрыгнет!» Стоило прозвучать этим словам, как стоявший на крыше многоэтажного здания Лао Ван широко раскинул руки и ринулся в пустоту, словно хотел упасть в чьи-то объятья. Под испуганные возгласы людей он полетел вниз, паря в воздухе, точно пожухлый лист. Спустя мгновения раздался глухой звук удара о землю.

Сидевшие в автобусе люди застыли на месте. В тот момент, когда они готовы были отправиться в Пекин на встречу с главнокомандующим, которого глубоко почитали, один из них погиб, покончил с собой, и всё потому, что ему не разрешили ехать на эту встречу. Это напоминало дурной сон. Ветераны, которые перевидали на своём веку немало смертей, при виде такого зрелища не могли вымолвить ни слова.

Что думал отец в эти минуты? Что он почувствовал при виде Лао Вана, который неподвижно лежал поблизости, обращённый в гору мяса? После долгого молчания отец оттолкнул главу администрации. Шатаясь, точно пьяный, он направился к дверям автобуса, пинком ноги распахнул их и спрыгнул на землю. Одним движением отец сорвал с груди красный цветок. Подняв лицо к небу, отец прокричал: «С кем я должен встретиться? Я, мать вашу, ни с кем не хочу встречаться!»

Отец вернулся на своё поле, которое он на время забросил. Он снял новую форму и, как прежде, облачился в старую гимнастёрку. Крючки на его воротнике были, как и раньше, наглухо застёгнуты. Он ходил вдоль межи, таская коромыслом вёдра с навозом. Ставил вёдра на землю, доставал черпак и разливал навоз по полю, черпак за черпаком. За полем долгое время никто не присматривал, оно заросло сорняками. Отец плевал себе на ладони, брался за мотыгу и принимался с усердием полоть. В последние дни осени погода стоит сухая. При виде голубого неба и красной земли у людей зарождается ощущение, что их грабят. В эти последние солнечные осенние деньки отец молча трудился в поле, его старая военная форма очень быстро пропиталась потом.

Отцу удалось вырастить небывалый урожай. Каждый, кто проходил мимо, невольно останавливался, чтобы переброситься парой слов со старым солдатом, работающим в поле. Все хвалили отца. Его поле и впрямь было ухоженным, тщательно возделанным.

Однако на лице отца больше не было улыбки.

В шестнадцать лет отец отличался высоким ростом. Ему были присущи отвага, бесстрашие и дух авантюризма. Многие звали его в страду поработать подёнщиком. Односельчане, останавливаясь поболтать с дедом, говорили, что если этот парень не пойдёт в армию, то пиши пропало. Дед не любил эти разговоры, питая к ним стойкую неприязнь. Уже двое сыновей деда вступили в ряды Красной Армии. Дед не хотел, чтобы ещё один его сын взял в руки оружие. Но отец не послушал деда и всё равно стал солдатом. Несомненно, дед глубоко переживал и потому решил не дожидаться того времени, когда его непочтительный сын вернётся домой победителем, и поспешил перебраться на тот свет. Спустя много лет отец вышел в отставку. Его тело было сплошь покрыто шрамами, когда он пополнил ряды пенсионеров и зажил жизнью отставного чиновника, который носит военную форму. Прошло ещё много лет, и отец с группой других ветеранов снял военную форму, превратившись в законопослушных, добропорядочных обывателей. Отец целыми днями пропадал в поле, он был выходцем из крестьян и вернулся к жизни крестьянина, — так незатейливо распорядилась жизнь. Что же не позволяло отцу сдаться и опустить руки? Что он, в конце концов, мог вырастить на своём поле? Насколько мне было известно, у отца в старом сундуке камфарного дерева, который ни разу не открывался, лежали сложенные аккуратными стопками комплекты новенькой военной формы с кокардами и нашивками, эту форму ни разу не стирали, она источала аромат свежей краски и камфары.

Отец уже давно покинул армию. Однако для нас, членов его семьи, это ровным счётом ничего не значит. Он по-прежнему для нас муж, отец, дед и прадед. Никто и никогда не лишит отца этого статуса. Как-то раз отец сказал домашним, что хочет умереть на родине, что он нигде не желает помирать, но если уж придётся помереть, так пусть уж это произойдёт у него на родине. Сказав это, отец перевёз всю нашу семью в Хубэй. Когда мы уезжали, нас пришли проводить соседи, большинство из них были такими же старичками-пенсионерами, как и мой отец. Родственники отца и те, кто жил за его счёт, пожимали матери руку и желали счастливого новоселья. Некоторые неотёсанные старики говорили: «Чёрт возьми, вы всё-таки едете обратно. Едете, чтобы помереть?» Отец не участвовал в этой затянувшейся церемонии прощания.

Я же тайком размышлял о том, что это, наверное, последний переезд, затеянный по воле отца.

Отец привычным шагом вышел за ворота нового дома. Он направился на пустошь, что простиралась на все четыре стороны вокруг, искать место для своего нового поля, которое ему предстояло возделать. В те прекрасные солнечные дни отец очистил поле от камней и осколков черепицы. Он выполол буйно разросшиеся сорняки и удобрил ими поле, после чего посадил капусту и редьку. Воздух наполнился ароматом свежей глины. Тонкие чешуйки дождевых червей отсвечивали на солнце серебром. Всё это заставляло отца поверить в своё возвращение. Вот только он больше не мог носить на коромысле вёдра с навозом. Старость и варикозная болезнь не позволяли ему перебегать от межи к меже. Отец проводил большую часть времени, стоя у границы поля, опершись на мотыгу, с беспокойством глядя, как постепенно начинает желтеть ботва его урожая. Его душа была полна печали. Порой откуда-то издалека прилетало несколько желторотых воробьёв. Они садились рядом с пожухлыми овощами, чтобы передохнуть, погалдеть, и с удивлением таращились на старика, который стоял невдалеке точно вкопанный. Когда они понимали, что их больше ничто на этом месте не задерживает, они стайкой улетали прочь. В любом случае они ни капельки не боялись этого старика, который торчал на поле, словно соломенное пугало.

Каким бы ни был отец прежде, он уже необратимо состарился.

Этим летом я вместе с сыном приехал к отцу на выходные. В сумерках мы сидели вместе со старшим братом и матерью под сенью виноградной лозы, наслаждались прохладой и болтали о зарплате и ценах. Мой четырёхлетний сынишка заполз в кустарник и с увлечением наблюдал за переселением красных муравьёв. Когда поблизости показалась колонна жёлтых муравьёв, он попытался спровоцировать между ними драку, смешав их ряды бамбуковой палкой. Муравьи при помощи своих усиков обнюхали друг друга, быстро разделились на две колонны и направились дальше каждый своей дорогой. Сын был очень недоволен их трусливым бегством. Он сбегал в дом за своим электрическим автоматом и открыл яростный огонь по ключевым позициям муравьёв. Его доблестному виду можно было позавидовать. Мать наблюдала за действиями моего сына и любовалась им. Она отошла от нас, чтобы спросить внука: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» Сынишка опустил автомат и безо всяких колебаний уверенно заявил: «Военным!» Мы рассмеялись. Нам показалось, что это очень хитроумный ответ. Ещё нам показалось, что если в роду Дэнов вырастет ещё одно поколение военных, то в этом не будет ничего плохого. Вдруг мы все вместе перестали смеяться и разговаривать. Мать, я, мой старший брат, мой сын — все мы услышали, как в доме отец запел своим надтреснутым, но по-прежнему звучным голосом:


Идём вперёд,
Впереди нас ждёт рассвет.
Начнём борьбу, товарищи!
Ножами и штыками прорубим себе путь,
Смело ринемся вперёд!
Восстанем, товарищи!
Восстанем и создадим трудовую республику!
Воины-рабочие, воины-крестьяне, пионерские отряды —
Вот хозяева мира.
Только так человечество объединится.

Отец пел, пел просто, без прикрас. Он пел песню, которую пели многие люди шестьдесят лет тому назад. В жарких летних сумерках его голос разносился далеко по округе.

Мы все замерли. Просто замерли. Прошло очень много времени, и мой старший брат, который когда-то был военным, тихонько сказал: «Сегодня первое августа — День Народно-освободительной армии Китая».

Я не обернулся. Что-то помешало мне обернуться. Но я знал, что поющий песню солдат стоит в своей спальне. Он стоит там, выпрямив спину и выпятив грудь, крючки на его воротнике наглухо застёгнуты. Звучным голосом он поёт свою песню.


Настоящее имя моего отца Дэн Шэнлянь. Он родился в селе Дунчун в уезде Хуанма провинции Хубэй 27 мая 1912 года по лунному календарю. В шестнадцать лет в уезде Гуаншань провинции Хэнань он вступил в ряды рабоче-крестьянской Красной Армии, участвовал во многих битвах, был много раз ранен, ему была назначена вторая группа инвалидности. Получил среднее образование в красноармейском лагере, прошёл университеты Освободительной войны против японских захватчиков, упорядочил свои знания в партийной школе. В декабре 1945 года за невыполнение приказа высшего командования и самоуправство был привлечён к административной ответственности и отстранён от должности. В 1992 году в провинции Хубэй он снял военную форму. В том году ему исполнилось восемьдесят лет.


Перевод Е.Ю. Заниной

Линь Си МАЛЕНЬКАЯ

I

Умирая, мать на прощание крепко прижала меня к груди. Слёзы у неё давно уже высохли, от горя она совсем лишилась сил, потеряла голос и только еле слышно шептала мне:

— Сыночек, я проиграла, Маленькая победила. Ты мамин сын, ты самостоятельный мужчина, отомсти за меня! — с этими словами мать ушла из жизни. В тот момент ей было сорок три года, а мне всего тринадцать.

Девичья фамилия матери была Ма, имя её Гуаньнань. Имя немного простоватое, но оно было выбрано по родословной, какой иероглиф положен, тот и взяли. В Тяньцзине дом фамилии Ма гремел на весь город, славился богатством и своими моральными устоями. К тому же они не зависели от власти чиновников. А благодаря своим добрым делам семья Ма была окружена почётом в Тяньцзиньском округе.

По сравнению с ними нашу семью Хоу можно было назвать нуворишами. Мой покойный прадед был при японцах хозяином китайской лавки в японской компании «Мицуи», компрадором, жил за счёт иностранцев, не имел никаких моральных основ. Это была обычная семья, не входившая в число прославленных знатных фамилий.

По логике вещей, семьи Ма и Хоу вообще стояли на разных общественных ступенях и вряд ли могли породниться. По рассказам матери, потомок такой семьи, как Хоу, должен был вступить в брак с какой-нибудь толстушкой из семьи хозяина мясной лавки. Так почему же ему удалось взять в жёны девушку из такой знатной семьи, как Ма? Можно сказать, что просто повезло! На Китай напала Объединённая армия восьми государств. После того как она заняла Тяньцзинь, начались поджоги, грабежи, в мгновение ока город опустел. Повсюду валялись трупы, лилась кровь, простой народ вынужден был терпеть это насилие, а богатые семьи искали возможности бежать. И куда же деваться? Где спрятаться? Не догадываетесь? Вы забыли, что семья Хоу жила за счёт иностранцев! Как только иностранные легионы вступили в Тяньцзинь, японцы тут же вывесили на воротах дома Хоу свой флаг с изображением солнца, а под ним была надпись: «Дом находится под охраной японской армии». Здорово, не так ли?

Вот так и попала семья Ма в наш дом. Надо сказать, что в семье Ма было две девушки. Старшую уже просватали, а младшая была красавицей, серьёзной, воспитанной, умной, талантливой во всех отношениях. Скажите, могла ли моя бабка не положить на неё глаз? Конечно, в то время об этом ни слова не было сказано, но моя бабка проявила душевное гостеприимство, угощала гостей самыми изысканными блюдами, вытащила самый лучший шёлк и атлас, чтобы сшить барышням новую одежду. И самое главное, моя бабка пригласила к себе младшую барышню, открыла шкатулку с драгоценностями и сказала:

— Дочка, посмотри и возьми, что тебе понравится!

Девушка испуганно вздрогнула. Что-то здесь неладно! Разве так относятся к беженцам?

Вначале девушка отказывалась под предлогом, что и свои драгоценности она ещё не все надевала. Потом, немного побеседовав, сказала, что пойдёт к себе позанимается. И, отвесив поклон, вышла. Такой отказ не только не расстроил мою бабку, напротив, она сразу же решила, что её старший сын обязательно должен жениться на барышне Ма. Подумать только, эту барышню вообще не интересует богатство. Даже не взглянула на драгоценности! Вот что значит девушка из хорошего дома, настоящая благородная барышня! Госпоже Хоу очень понравилась эта девушка, Гуаньнань.

Но ведь нужно было спросить и саму барышню Ма, согласна ли она? Барышня не проронила ни звука, склонила голову над пяльцами и вдруг неосторожно уколола палец, поднесла его к губам, слизнула капельку крови, успокоилась, а потом продолжала вышивать ласточек над цветами сливы. Красивая барышня, мастерица!

Мать её, госпожа Ма, была человеком с прогрессивными взглядами, в их семье были учёные цзиньши,[25] один видный писатель из Тунчэнской литературной школы. Конечно, госпожа Ма в какой-то мере была сторонницей равноправия. Поэтому к замужеству дочери она относилась крайне осторожно, не навязывала свою волю. К тому же госпожа Ма не ходила в храмы и не жгла благовоний, не посещала гадателей и предсказательниц. Она не верила ни физиогномистам, ни в гороскопы.

Госпожа Ма хотела сама во всём разобраться, расспросить родственников и друзей. И вот ей сообщают со всех сторон, что этот молодой человек из семьи Хоу очень одарённый, очень образованный, умный, очень энергичный, такой встречается один на сто вёрст!

Вот так и договорились о браке? Ну, это было бы слишком просто! Пока семья Ма раздумывала, пришло известие, что молодой человек отобран генерал-губернатором Юань Шикаем для обучения в высшем мореходном училище. Как же случилось, что этот молодой барин, физически слабый, который и курицу не мог зарезать, должен был стать военным моряком? Вообще-то в этом нет никакого секрета.

Юань Шикай приехал однажды в Тяньцзинь. Японское командование направило китайского управляющего господина Хоу встретить его, организовать торжественный приём в канцелярии губернатора, вручить подарки, а также десять тысяч лянов серебра. А Юань Шикай больше всего в жизни любил две вещи: деньги и красивых женщин. Он очень обрадовался, увидев серебряные монеты, и тут же спросил управляющего Хоу, нет ли у него каких-нибудь личных просьб, в исполнении которых он может поспособствовать? Господин Хоу ответил, что хотя его семья и не знатная, но у него нет никаких просьб, чтобы затруднять уважаемого генерал-губернатора. Тогда, указав на внука, которого господин Хоу привёл с собой, Юань Шикай спросил:

— А он кем тебе приходится?

И господин Хоу сказал:

— Уважаемый губернатор, этот щенок — мой младший внук.

— Сколько ему лет? — продолжал спрашивать его превосходительство Юань Шикай.

— Восемнадцать, — ответил господин Хоу.

— Превосходно! Завтра отправь его в Тангу, в новую военную морскую школу, пусть он поступает туда на учёбу.

— Никак невозможно! Никак невозможно! Прошу ваше превосходительство выбрать какого-нибудь другого талантливого юношу! А мой внук годится только для какой-нибудь канцелярской работы. Какой из него военный? Он не сможет носить корзины на коромысле и тренироваться на плацу! — замахал господин Хоу руками, услышав, что Юань Шикай хочет отправить его внука в солдаты.

— Хм! Ты считаешь, что учёба в мореходном училище — это занятия на плацу? — Юань Шикай тут же начал ему объяснять: — Это ребята из простых семей тренируются на плацу, а не наши дети. Дети из наших семей надевают военную форму, чтобы потом жить на казённый счёт. Он поживёт в мореходном училище несколько лет на всём готовом: ни ветром его не будет обдувать, ни дождём мочить! А через три года закончит, будет морским офицером, как минимумом командиром военного корабля. На всём готовом, да ещё слава и почёт! Это получше, чем ему у тебя прислуживать иностранцам!

Хотя он всё это и сказал, но наш прадед Хоу всё-таки не хотел, чтобы его внук был военным. Но, как ему объяснили знающие люди, раз уж Юань Шикай выбрал твоего внука, значит, так тому и быть. Не стоит отказываться от такого щедрого подарка и нарываться на неприятности! К тебе начнут придираться! На всякий случай господин Хоу дал наказ внуку:

— Если тебя пошлют на плац, скажи, что болит живот, или же запрись в уборной, но ни за что не ходи!

Подумать только! Как раз потому, что этот внук семьи Хоу поступил в высшее мореходное училище, состоялся брак между домами Хоу и Ма. Почему же барышня из семьи Ма смирилась и пришла в дом Хоу? В этом нет никакой загадки. Ведь все на свете стремятся держаться за сильных мира сего!

В последние годы цинской династии обманутые простые люди вообще не соображали, что происходит, куда катится мир. А более умные понимали, что эта династия долго не продержится, но не знали, что же будет потом, кто приберёт всё к своим рукам. Люди недалёкие считали, что просто сменится династия, на троне будет новый император. Китай ведь не может быть без императора! А более дальновидные считали, что когда в один прекрасный день цинский двор рухнет, в Китае наступят демократия и свобода, и тогда каждый будет себе императором и те, кто поумнее, станут в государстве хозяевами. И в самом деле, дальнейшие события подтвердили, что они были правы!

После того как госпожа Ма дала согласие на этот брак, конечно, ей нужно было поговорить с дочерью. Госпожа Ма рассказала ей, что полное имя молодого господина Хоу — Хоу Жучжи, что он старше дочери на два года. Что касается внешности… когда мы жили в их доме, ты, возможно, обратила внимание, что кто-то в кабинете целыми днями громко читал нараспев классические стихи и книги. Тот белолицый юноша и есть молодой господин Хоу — Хоу Жучжи. Он очень умный, схватывает всё на лету, обладает замечательной памятью. Когда ему было четыре года, его дед, видя, что внук такой умный, открыл домашнюю школу и пригласил в качестве учителя старого конфуцианца, который в своё время занимал должность помощника министра.

Первый год внук изучал «Четверокнижие», на следующий год исторические хроники «Весну» и «Осень». К двенадцати годам этот молодой человек уже прочёл все книги на китайском языке и начал читать иностранные книги. Первым иностранным языком, который он стал изучать, был английский, и вскоре Хоу Жучжи уже мог разговаривать с иностранцами. Потом он стал изучать японский, и вот он уже распивает вино с японцами. Просто первый чемпион во всём Тяньцзине!

— Может быть, он по натуре очень распущенный? — выслушав рассказ матери, не без тревоги спросила барышня.

— Наверно, нет, — госпожа Ма, естественно, не могла дать гарантии, но про себя подумала: «Вряд ли в такой семье появится сбившийся с пути греховодник». Госпожа Ма как в воду глядела: он не только не сбился с пути, он сам прокладывал себе путь!

Узнав, что семья Ма согласилась на этот брак, госпожа Хоу была просто вне себя от радости! Сразу послала людей к гадателям сравнить гороскопы, проверить, совместимы ли дни рождения жениха и невесты, и получила самый благоприятный ответ: брак предначертан самим небом! Сын родился под знаком Свиньи, барышня Ма под знаком Коровы. Он только ест и спит, она всю жизнь трудится. К тому же сказано: Свинья в браке с Коровой не будет знать горя!

Не откладывая, в тот же момент семьи обменялись карточками — брачными поручительствами — и начали готовиться к свадьбе. Семья Ма начала собирать приданое для дочери — гардероб, постельное бельё и антиквариат, а также дала барышне с собой в новый дом четырёх служанок. Как мне потом рассказывала мать, её приданого хватило бы старшему брату и мне на всю оставшуюся жизнь. Уж не говоря о золотых и серебряных украшениях и о двух сундуках, набитых драгоценностями, кошачьим глазом, нефритом и редкими жемчугами, на которые можно было купить тысячу цинов[26] плодородной земли. Потом, во время земельной реформы, на наших полях арестовали десять тысяч помещиков. Видите, каков наш вклад!

Собираясь женить старшего сына, семья Хоу развернула ещё более бурную деятельность. Мой прадед распорядился: «Никакой убогой свадьбы!» А затем сразу уехал в японскую компанию «Мицуи» заниматься своими делами.

Что же касается моего деда, то в это время он служил на американском нефтеналивном судне бухгалтером. Каждый год он три месяца находился в Тяньцзине, три месяца в Шанхае, три месяца в Америке и три месяца в море на пароходе. Ведь в то время ещё не было самолётов! Как мне потом рассказывал покойный дед, на море нет ничего хорошего — сплошная скука! Их путь лежал из Шанхая и через весь Тихий океан и занимал по меньшей мере двадцать дней, и как проводить эти праздные дни? Хорошо, что на корабль тогда попал один китайский парень, старавшийся выслужиться перед иностранцами.

Он билет не покупал, жил и кормился бесплатно. И развлекал пассажиров пересказом китайского романа «Троецарствие» на превосходном английском языке. Он повествовал так, что иностранцы слушали не сводя с него глаз, а среди них был и мой покойный дед, боявшийся пропустить хоть слово. Пока мой покойный дед внимал на корабле «Троецарствию», все домашние дела легли на плечи моей покойной бабки. А поскольку моя бабка любила пустить пыль в глаза, она нашла самых известных в городе устроителей свадебных обрядов и обратилась к ним:

— С того момента, когда Тяньцзинь стал округом, в какой семье была самая пышная свадьба?

Ей ответили:

— В Тяньцзине за последние пятьдесят лет самая богатая свадьба была в семье Ян Идэ, начальника жандармского управления. Когда он женил сына, их семья потратила десять тысяч лянов серебра, это ещё не считая подарков на свадьбу от близкой и дальней родни.

— Ну хорошо! Устраивайте нам свадьбу, как у господина Яна.

У Ян Идэ было прозвище Колотушка — по-китайски «Банцзы». Когда он приходил к нам в дом Хоу, он даже не смел идти по центральной кирпичной дорожке, а скромненько, как мелкая рыбёшка, двигался по краю. Здесь ему приходилось укрощать свой гонор. И почему же это? А всё из-за связей моего дяди с иностранцами! Даже начальник округа из Тяньцзиньской городской управы в Новый год являлся в наш дом с поздравлениями, а сам Ян Банцзы заранее отдавал приказ подчинённым: если по улице едут повозки и рикши из дома Хоу, то разгоняйте на улицах всякую шваль, чтобы они не мешали. Вы знаете, для кого в Тяньцзине строятся дороги? Прежде всего для уважаемых людей, а уж потом здесь могут идти все прочие. А то шляется по улицам всякая шваль! Понятно, господа?

Новенькие вышитые свадебные паланкины числом тридцать два, новенькие огромные медные гонги, звучащие подобно грому. Шестьдесят четыре мальчика, одетых в красные вышитые халаты. Четыре оркестра, все музыканты которых одеты в новую одинаковую атласную парадную форму. Восемь каурых лошадей! Единственным отличием от свадьбы в доме Яна Колотушки было то, что семья Хоу не имела никаких чинов. Ну и что из того! У нас есть покровитель — бэйянский военный губернатор, наш внук учится в высшем мореходном училище, а это поважнее, чем заслуги чиновников пятого-шестого разряда!

Вот с таким шумом и громом, с невиданной роскошью встретила семья Хоу невесту — вторую барышню из дома Ма. По этому поводу в местных тяньцзиньских ведомостях было опубликовано специальное сообщение: такого-то числа, такого-то года в дом господина Хоу (из компании «Мицуи») прибыла невеста. Всё было обставлено с необычайной роскошью… Вот так в истории было запечатлено это славное событие!

Только с этих пор на голову барышни Ма Гуаньнань из семьи Ма свалились горести, заботы, беды и тяжёлые испытания.

II

Ма Гуаньнань стала в доме Хоу старшей невесткой. В первый месяц Хоу Жучжи как раз приехал на летние каникулы, и супруги всё время были неразлучны, как говорится, будто лаком склеены. Так они провели свой медовый месяц. Мать потом вспоминала, что за всю жизнь им с мужем был отпущен всего один счастливый месяц.

Через месяц Хоу Жучжи уехал в своё училище в Тангу, и во флигеле дома Хоу осталась лишь молодая жена Ма Гуаньнань и четыре её служанки, которых она получила в приданое. Утром Ма Гуаньнань отправлялась к свекрови, чтобы пожелать ей доброго утра. Свёкра в это время дома не было, он уехал то ли в Шанхай, то ли в Америку. Дома оставалась только госпожа Хоу, но она ещё не вставала. Невестка должна была лично присутствовать при её утреннем туалете, поэтому Ма Гуаньнань, естественно, приходилось почтительно стоять у входа в спальню свекрови и дожидаться её пробуждения. Хорошо ещё, что свекровь смотрела на этот этикет сквозь пальцы.

— Я хочу ещё немного поспать, а ты иди к себе, — говорила свекровь, лёжа в постели.

Сначала Ма Гуаньнань чувствовала себя неловко, но после нескольких таких случаев она расспросила служанку свекрови тётушку Лю и узнала, что та любит утром полежать подольше. Свекровь была совсем не похожа на мать барышни Гуаньнань, которая соблюдала пост, по вечерам зажигала курительные свечи и молилась. А госпожа Хоу днём спала, вечером отправлялась в театр, по ночам играла в карты и мацзян. Иногда играла до утра, проигрывала за одну ночь огромные суммы, и это было для неё в порядке вещей. Проиграв, приезжала домой и, чтобы успокоиться и отдохнуть, иногда спала до полудня! Потом вставала, обедала, в пять часов дня переодевалась, в шесть садилась в экипаж и ехала в Китайский оперный театр, в большой танцевальный зал или в гости в богатые дома. В каждом театре ей специально оставляли ложу, потому что у госпожи Хоу везде были так называемые «приёмные дочери» — знаменитые актрисы из театральных трупп. Конечно, госпожа Хоу не могла слушать оперы бесплатно и время от времени дарила своим «приёмным дочерям» украшения из настоящего золота. Как мать мне впоследствии рассказывала: «Как-то твоя бабка за один год подарила своим пяти приёмным дочерям по комплекту серёг с нефритом. А каждый комплект стоил как сто му плодородной земли. Двадцать му земли — это уже помещик, вот так у каждой из приёмных дочерей моей бабки на ушах висело по пять помещиков! Подумай сам, какое это преступление!»

Освободившись от этого утреннего этикета, старшая невестка Ма Гуаньнань полагала, что у неё не будет лишних обязанностей. Как вдруг через месяц ей неожиданно принесли из главной конторы все расходные счета и почтительно вручили толстенную книгу расходов! Ма Гуаньнань впала в панику: она молодая хозяйка, только что вошла в дом, как она может проверять ежедневные расходы всей семьи? Взяв в руки расходные книги, Ма Гуаньнань сразу направилась в комнаты свекрови. Но получила от ворот поворот: свекрови не было дома, уехала играть в карты, а тётушка Лю, её служанка, передала невестке указание госпожи, что начиная с этого месяца контроль над всеми расходами дома передаётся ей. Боже мой! Только вошла в дом и сразу стала хозяйкой! В небогатой семье это было бы просто недопустимо: мешок риса, два мешка муки, бутылка масла, картошка — на всём можно было погреть руки тому, кто этим распоряжался! В скольких семьях возникали нелады между свекровью и невестками, вплоть до драк, чтобы добиться этой главной в семье роли. Но ведь это была семья Хоу. Глава семьи уже был в почтенном возрасте, в домашние дела совершенно не вникал.

У свёкра было ещё два брата. Жили они отдельно, но капитал у них ещё не был поделён, и всеми деньгами владел свёкор. У Хоу Жучжи было ещё три младших брата, и все они шли по общей родословной, то есть Пятый, Седьмой, Девятый, да ещё братья от наложниц, всего семнадцать братьев. Вместе с сёстрами их было двадцать пять человек. Потом Второй брат женился, Третий умер в молодом возрасте, Четвёртый был, уже помолвленным, Пятый ни к чему не стремился, сидел дома, занимался голубями, кормил птиц, осенью держал цикад, нанял работника и вместе с ним разводил рыбок. Шестой был единственным сыном четвёртого господина, его во всём сравнивали с сыновьями других братьев, и он во всём брал пример с Хоу Жучжи. Седьмой был хорошим юношей, целыми днями читал, писал, но не стал писателем, как молодёжь следующего поколения. В то время ещё и не знали, что это за штука — писатель. Седьмой имел некоторую известность в учёных конфуцианских кругах. Далее следуют Восьмой брат — любитель поесть, Девятый — модник, Одиннадцатый и Двенадцатый — любители вина и опиума. Каждое поколение всё больше деградировало и тратило всё больше денег. В общем, в таком семействе вести хозяйство было потруднее, чем быть генсеком ООН!

К тому же, просматривая текущие расходы за месяц, новая хозяйка чрезвычайно изумилась. Ну хорошо, свекровь много тратила на театры и игру в карты. Но вот, к примеру, старший сын учится в Тангу в высшем мореходном училище, но его расходы только за этот месяц составляют четыреста китайских долларов серебром. «Это что же, столько идёт на учёбу? Ведь он же полностью на казённом обеспечении. И на что он тратит так много денег?» Новая хозяйка вызвала управляющего конторой и стала его расспрашивать.

— Отвечаю на вопрос старшей невестки. Все расходы по каждой статье строго записаны. На еду ежемесячно тратится восемьдесят долларов серебром.

— Как? Ведь там еда бесплатная!

— Да, но господин не может есть казённую пищу. Госпожа хозяйка распорядилась, чтобы ему три раза в день доставляли еду из одного ресторана в Тангу. Каждый раз восемь блюд — четыре мясных и четыре вегетарианских и ещё одно блюдо из особых трепангов, которых он очень любит.

Но на еду не потратишь так много денег! Молодая госпожа, как только вступивший в должность чиновник, была полна служебного рвения, обязательно хотела всё выяснить до конца. Ей сказали, что барин пьёт. Но и на вино так много денег не потратишь! Сколько стоит бутылка рисовой водки? Слуга, состоящий при господине, сказал, что хозяин не пьёт рисовую водку, а пьёт иностранное вино: французский коньяк, английское виски, японское саке, а ещё американские коктейли. Выслушав рассказ слуги, Ма Гуаньнань вернула счета управляющему со словами: «Пусть тратят, сколько им надо!» И с этих пор прекратила о чём-либо спрашивать.

Конечно, если бы Ма Гуаньнань не обманывала себя, она могла бы раньше понять, что её муж относился к числу так называемой «золотой молодёжи», и это смягчило бы жестокий удар судьбы. Ма Гуаньнань любила своего мужа, в нём заключалось счастье всей её жизни. Она очень радовалась, что попала в такую хорошую семью, что ей достался такой замечательный муж. И в самом деле, на первый взгляд этот мужчина из семьи Хоу был необыкновенным человеком: представительная внешность, красивые черты лица, талантливый, образованный, просто настоящий учёный барин.

На четвёртый день после свадьбы Хоу Жучжи вместе с женой Ма Гуаньнань нанёс, как положено, визит её родителям. Глава дома Ма устроил банкет в честь зятя и всей родни. Зять Хоу сидел на почётном месте во главе стола, рядом с уважаемым тестем. Его свободные и в то же время обходительные манеры, как потом рассказывала мать, потрясли и покорили всех представителей семьи Ма. Во время обеда новый зять непринуждённо беседовал со всеми родственниками. И о чём бы ни шла речь — о Китае или заморских странах, о древности или современности, о поэзии или о военных событиях и политике, о науке ли, он обо всём знал и рассуждал так, что все присутствующие слушали его раскрыв рты. Особенно тестя обрадовало, что зятю очень понравилось угощение, и когда он съел первую чашку риса, то попросил вторую. Боже мой, где это видано, чтобы зять, приехавший в дом тестя с первым визитом, попросил вторую чашку риса?

Тесть сразу расправил бороду и произнёс:

— Хороший зять! Как он непринуждённо держится!

Как раз за полмесяца до этого они приглашали в гости другого, старшего зятя, но тот был излишне застенчив, и когда вся родня уселась за стол, он поднял палочки, сказал, что уже сыт, и вышел из-за стола, ничего не съев. Тесть только захлопал глазами. Какое разочарование! Никто ничего не съел, и все несолоно хлебавши разошлись!

Ма Гуаньнань, конечно, была довольна больше всех! У неё такой замечательный муж! Ну а если он в училище и выпьет пару рюмок, поозорничает с друзьями, так это всё по молодости! Потом это всё пройдёт. Стоит ли на это обращать внимание?

Однако через некоторое время Ма Гуаньнань заметила, что муж постепенно отдаляется от неё. Где это видано, чтобы молодые супруги спали вместе раз в полмесяца! Жена считает про себя дни. Проходит наконец-то полмесяца, с утра Ма Гуаньнань приводит себя в порядок, наряжается, делает ещё кое-какие приготовления. И что вы думаете? Вечером муж возвращается, она идёт пожелать спокойной ночи свёкру и свекрови, приходит обратно к себе в спальню и видит, что муж уже спит. Она умывается, переодевается и при этом нарочно шумит, когда ложится в постель, с силой тянет к себе подушку и одеяло. Но напрасно, муж прекрасно спит! К тому же Ма Гуаньнань чувствует, что от него пахнет чужими женскими духами. Ей становится горько, и по щекам катятся слёзы.

Тем не менее за семь-восемь лет мать родила двух дочерей, моего старшего брата и меня. А моё рождение, можно сказать, случилось по ошибке. Я родился в 1935 году. К тому времени мой отец уже из «молодого барина» стал «господином Хоу» и привёл в дом молодую, то есть младшую жену, которую мать называла Сяо — Маленькая и при этом добавила уничижительный суффикс «дир». Даже не включила её в число членов семьи. Просто Сяодир, и всё тут!

Маленькую звали Сун Яньфан, она была на десять лет моложе матери. Она родилась в Сучжоу. Внешность у неё была самая обычная, но на сцене, в театральном костюме, она выглядела эффектно.

В театре на сцене Яньфан пользовалась неизменным успехом. Вы уже поняли? Певица, художница, актриса — нет, нет и нет! Это была так называемая «приёмная дочь» моей бабки! Я ведь уже вам говорил, что моя бабка очень любила слушать китайскую оперу и в каждой большой театральной труппе в Тяньцзине у неё были «приёмные дочери». Вот Сун Яньфан и была одной из них. Она была не то чтобы очень красивой, но довольно милой. Как она познакомилась с отцом? После отречения последнего Цинского императора Юань Шикай был несколько дней генералиссимусом, но этого ему показалось недостаточно, он хотел стать императором! Вот так он в конце концов стал конституционным монархом под девизом «Хунсянь».[27] Его мечта продолжалась восемьдесят три дня, а потом чёрт задул свечу — Юань Шикай лишился престола, не вынес этого и протянул ноги. После этого высшее мореходное училище закрыли и мой покойный отец расстался с северными бэйянскими милитаристами.

Японская компания «Осака», расположенная в Тангу, стала набирать сотрудников из бывшего мореходного училища и пригласила моего отца. В это время японцев в мире все презирали, а «Осаке» необходим был человек, который знал бы японский и английский, а также умел выпить, сыграть в карты, потанцевать и был своим в игорных домах. Можно ли было бы во всём Тяньцзине найти фигуру более подходящую, чем мой покойный отец?

В японской компании его назначили заместителем управляющего, иностранцы звали его «Number two», то есть «второе лицо». Он ни за что не отвечал и ничего не решал, но для посторонних считался полноправным представителем японской компании «Осака». Стоило ему чихнуть, как у всех сотрудников компании чесалось в носу, если он зевал, то всем хотелось подремать, даже если бы он воздух испортил, сказали бы, что он просто хорошо кушает! Скажем так: в компании «Осака» он был деятельной фигурой. Впоследствии я спрашивал покойного отца, какое жалованье он получал. Он мне ответил так: «Передо мной лежали груды банкнот, а выиграю я или проиграю, мне было абсолютно всё равно». Компания «Осака» была весьма богатой, а господин Хоу умел тратить деньги, он чувствовал себя в компании как рыба в воде, и жизнь его становилась всё лучше!

Ну так как же эта госпожа Сун Яньфан попала к нам в дом да ещё стала Сяодир — Маленькой?! Я уже говорил, что она была так называемой «приёмной дочерью» моей бабки. Я говорил, что в своих туалетах она была очень эффектна. И когда спектакль с её участием заканчивался, у театрального подъезда её ждали автомобили. Солдаты, сопровождающие автомобили, сначала выясняли, кто приехал за малышкой Яньфан. Точно, давайте посчитаем! Ага! Четыре автомобиля! Интересно, с кем сегодня поедет малышка Яньфан? Неужели непонятно? С самым влиятельным! Сегодня вечером стоит машина начальника канцелярии тяньцзиньского правительства, так что не стоит нарываться на неприятности! Ну тогда до завтра! Нужно вернуться и сообщить хозяину, чтобы он искал себе другое развлечение.

Конечно, Яньфан не оставалась на ночь у своих поклонников. В то время маленькая Яньфан была на вершине славы, к тому же она демонстративно заявляла, что торгует искусством, а не собой, сохраняет целомудрие, поддерживает общественную мораль. Никто не подвергал сомнению её чистоту.

Ну да, вечером её поджидают машины. Ну и что в этом такого? Значит, у неё хорошие отношения с людьми, тяньцзиньским поклонникам-богачам нравится тратить на неё деньги, ну и пускай!

Но ситуация усложнилась. В один прекрасный вечер у подъезда столкнулись две машины, и ни одна не хотела уступать, к тому же на чёрной машине был установлен пулемёт, а на красной — пушка. На чёрном автомобиле красовалась табличка командующего объединённым военным штабом пяти провинций Северного Китая, а красный принадлежал временному заместителю президента правительства Гоминьдан. Всё это до смерти напугало барышню Сун. С кем же ей уехать? Кого ни выберет, всё равно в Китае разгорится гражданская война!

Лучший выход из положения — это сбежать! После спектакля, не снимая грима, она ускользнула через чёрный ход и направилась в Тангу. И зачем Сун Яньфан поспешила в Тангу? К своему «старшему брату». «Брат, разреши мне спрятаться у тебя на несколько дней. Сейчас в Тяньцзине схватились два тигра, и это всё из-за меня! Через несколько дней они помирятся, одного переведут куда-нибудь из Тяньцзиня, другого отправят во Францию, и я смогу вернуться».

Обычное дело. Госпожа Сун спряталась от неприятностей в Тангу, через какое-то время вернётся в город, и всё будет в порядке! Но произошло неожиданное: два тигра уладили свой конфликт и покинули Тяньцзинь, но Сун Яньфан не вернулась. А также не вернулся мой отец. Ай-ай-ай! Наша бабка забеспокоилась. Никак не ожидала, что её родной сын станет мужем «приёмной дочери»!

Родня к родне! Ну и как же называть их, когда они вернутся? Называть «сыном» — приёмная дочь будет недовольна, называть «зятем» — опять-таки ни в какие ворота! «Негодяй! Быстро верните домой этого греховодника!» — мой покойный дед пришёл в ярость. По его приказу моего отца схватили и доставили в Тяньцзинь, чтобы призвать к ответу. И с этого момента безвозвратно закончились мирные дни в нашем семействе.

Господин Хоу вернулся домой, а рядом с ним заливалась слезами «приёмная дочь» бабки:

— Негодяй, негодяй! Ты меня опорочил!

Даже бабушка в этот момент чувствовала себя очень неловко. Но Маленькая знала, как себя вести, тут же упала перед бабкой на колени:

— Уважаемая свекровь, прими свою невестку!

Тут же слёзы и смех, моя бабка только хлюпала носом.

— Не кланяйся мне, я тебя не признаю! Ты отправляйся к нашей старшей невестке, если она тебя признаёт, то и я, конечно, признаю, — наконец произнесла моя бабка.

А моя добродетельная мать? У неё оставался только один выход — уехать. Когда мой отец с новой женой пришли к ней в комнаты, там было пусто — она уже с моими старшими сёстрами и братом вернулась в дом к своим родителям. Через три дня семья Хоу прислала человека.

— Докладываем старшей невестке! Свёкор и свекровь приказали вам немедленно вернуться домой. Там дело может кончиться смертью!

— Там что, началась резня?

— Нет! Госпожа Сун уже три дня и три ночи стоит на коленях у входа в ваши покои, не ест, не пьёт, не берёт в рот ни капли воды, того и гляди умрёт!

Жизнь человека в руках Неба. Пусть моя мать проявляла полное равнодушие, но моя бабка не могла допустить, чтобы человек умирал у неё на глазах!

Когда моя мать с детьми вернулась к мужу, дом Хоу оказался пустым. Мой дед рассердился и уехал в Америку, бабка рассердилась и уехала к своим друзьям играть в карты. А мой отец? Он рассердился и со своими беспутными друзьями отправился в дансинг «Виктория».

Первой вошла в дом моя старшая сестра и тут же с криком выбежала оттуда:

— Там мертвец!

Вероятно, она увидела на полу в комнате Маленькую. Моя мать вошла и увидела посредине зала на мозаичном полу какую-то кучу. Это была барышня Сун Яньфан. Живая или мёртвая? Никто не знал.

— Быстро везите в больницу, спасайте! — приказала мать. Только тогда все заторопились и подбежали к Маленькой. Мужчины, конечно, держались в стороне, а женщины-служанки вызвали домашнюю повозку и повезли Яньфан в больницу.

— Госпожа, скажите, везти её в китайскую или европейскую больницу? — служанки хотели знать точно.

— Везите в ту, что ближе! — распорядилась мать.

— Госпожа, а если что случится по дороге, везти её обратно в дом или прямо в морг? — служанки, конечно, не могли решить это сами.

— Убирайтесь! Убирайтесь с моих глаз! Я вас ненавижу! — мать с силой захлопнула дверь и, закрыв лицо руками, зарыдала в голос.

III

Я, автор, который на старости лет рассказывает вам об этих событиях, появился на свет, как мне потом рассказывала мать, целиком по ошибке. Это непростительная ошибка! На следующий год после того, как Яньфан попала к нам в дом, — а к этому времени отец и мать не жили вместе два года — Сяодир забеременела! Ну и шуму было! Наверно, потому, что она была актрисой и имела замашки актрисы. Сколько женщин в мире вынашивают детей, и ничего, а эта со своей беременностью всех всполошила. Никому покоя не давала, не пила, не ела, лежала на постели, не имея сил даже повернуться на другой бок. Того и гляди помрёт! Есть жизнь, есть и смерть. Умрёт одна Маленькая, можно будет взять в жёны ещё более Маленькую. Но у неё в животе была наша плоть — ребёнок дома Хоу! Спасти! Ребёнок должен родиться!

Дома ничем не могли помочь, и Сяодир на полгода положили в больницу. А тем временем мой отец вернулся в спальню моей матери. И как-то так получилось, что я, забыв стыд и срам, появился на свет. Потом люди много раз хотели вычеркнуть меня из жизни, никому я не был нужен, досадная оплошность! Но всё-таки нашёлся один великий человек, он проявил ко мне милосердие. «Направьте его в исправительный отряд!» Вот так я обрёл прочное место.

После того как Маленькая вошла в дом Хоу, её поселили не в парадных комнатах, а между третьим и четвёртым двориком, отвели три южные комнаты в проходном дворе. Входить и выходить надо было через двор моей матери. Яньфан помнила своё место. Но Сяодир это вполне устраивало. Во-первых, она никогда не выходила на улицу. Во-вторых, к ней никто не приходил, она даже писем не получала. Жалкая у неё была судьба! Долгие годы с её двора не доносилось ни малейшего звука, она боялась что-нибудь спеть из пекинской оперы, сидела молча в своей комнате и что-нибудь шила. А еда? Конечно, она выходила, чтобы поесть. Но за большим семейным столом ей не было места, и только после того, как вся семья насыщалась, Яньфан садилась за стол вместе со слугами. Потом я видел один фильм, там четыре жены сидели за одним столом, да ещё самая младшая кривила рот и капризничала. Когда ей какое-то блюдо не понравилось, она вдруг вскочила и в гневе выбежала из комнаты. Никаких законов и правил! Не семья, а какое-то сборище!

По правилам семьи Хоу, в праздничные дни каждому было отведено за столом своё место. Во главе стола, конечно, сидели дед и бабка. Рядом с ними — по правую руку — мой старший брат, потом я сам. Это было не только семейное правило, можно сказать, что это был социальный статус! Даже наши старшие сёстры не спорили с нами из-за мест. Рядом с почётным местом за столом находились места моих отца и матери, но мать никогда не сидела, она стояла около свёкра и свекрови и следила за слугами. Дальше сидели дяди, тёти и жёны дядьёв. Но место матери всегда пустовало, никто не мог его занять. А когда же мать ела? После того как дед и бабка выходили из-за стола — только тогда она садилась, и тогда все мои тётки начинали её обслуживать, подавать ей то одно, то другое блюдо, и пока она не вставала из-за стола, никто из них не мог уйти.

Теперь вернёмся снова к судьбе Маленькой. За полгода до моего рождения она родила девочку. Как только её дочь появилась на свет, тут же прибежали люди и доложили моей матери: «Поздравляем госпожу, родилась Четвёртая!» Вы послушайте, какие они ловкие! Сразу уже ей и место отвели в семейной иерархии — Четвёртая, на один порядок выше, чем я. Мать ей сразу и молочное имя дала — Сы Эр (Четвёртая). И с тех пор эта девочка, рождённая от наложницы, заняла своё место в семье, а когда я родился, то был уже пятым! Хорошо ещё, что мальчики в родословной считаются по отдельной шкале. По ней я был Вторым. В нашей большой семье, на нашем подворье мой старший брат был князем, а я деспотом — тираном. Мы могли бесчинствовать как хотели!

С появлением Четвёртой положение Сяодир в нашем доме немного улучшилось, к ней уже не относились с таким презрением. Все поняли, что Яньфан уже не выгонят. А сама мадам Сун? После рождения дочери она не только не стала изображать из себя «вторую жену», а, наоборот, стала ещё более осторожной. Когда прошёл месяц со дня рождения Четвёртой, она отнесла её к моей матери и больше уже о ней не спрашивала, как будто это вообще была не её дочь. Хорошо, что в то время в доме было много нянек, которых мы называли мамками, то есть кормилицами.

Меня и Четвёртую отдали одной кормилице, что стало большим несчастьем для Четвёртой! Я с детства не питал к ней братской любви, и когда кормилица держала нас на руках, я не успокаивался, пока не избивал сестру до слёз. Поэтому она, пока жила в нашем доме, всегда ходила с синяками по всему телу. Кажется, потом из-за этого она получила инвалидность третьей степени. Когда мы стали постарше и пошли в школу, я начал учиться хорошему и больше не бил Четвёртую. Разве что шептал ей на ухо одно слово: «Незаконнорождённая». Как мне впоследствии объяснили психологи, это для неё было страшнее, чем атомная бомба, сброшенная американцами на Хиросиму! Хорошо ещё, что Четвёртая всё это сносила молча и только плакала.

А Маленькая? Конечно, она умела со всеми ладить. Она помнила все дни рождения и обязательно приходила поздравить. «Желаю долголетия, барышня!», «Желаю долголетия, молодой господин!», «Желаю долголетия, Четвёртая барышня!» — даже свою дочь она поздравляла таким же образом. До чего же она была унижена! Ей приходилось вести себя подобающим образом, соблюдать правила приличия, положенные наложнице, ведь она жила в богатом доме с хорошей репутацией.

После того как Сяодир заняла в доме кое-какое положение, она начала постепенно принимать участие в делах семьи. Может быть, вы думаете, что кто-то спрашивал её мнение? Боже мой! Кто она такая? Её участие в делах началось с самых пустяков. С кипятка!

Что за важность вскипятить воду?! Посторонние этого даже не поймут. Но в Тяньцзине утром достать кипяток — это целая проблема. Тяньцзиньцы ложатся спать поздно, а утром, за исключением мелких торговцев, все встают только после десяти утра и первым делом идут в лавку, чтобы купить кипяток. А наша семья в этом отношении была особенной. Всем, кто шёл в школу или на службу, уже в шесть часов утра нужен был кипяток. Особенно моему деду. Он вставал в четыре часа утра и тут же должен был выпить чайник душистого, крепкого чая. И откуда же было взять кипяток?!

Лавочки в округе, где продавался кипяток, были ещё закрыты, очаг в нашем доме был потушен ещё с вечера. Единственная лавочка, где в это время можно было купить кипяток, находилась от дома за две версты. Кто же сходит за кипятком? Каждый день для семьи это была серьёзная проблема. И вдруг она решилась как по волшебству! Каждое утро, ровно в четыре утра, чайник с только что заваренным душистым чаем, исходя паром, появлялся в комнате деда. Мужчины в нашей семье умели только есть и пить, их совершенно не интересовало, откуда в положенное время появляется кипяток. Но мать моя была женщиной проницательной. В один прекрасный день она спросила, приносят ли вовремя кипяток в покои деда. Слуги ответили — да, каждый день в положенное время без опозданий ему приносят чайник с заваренным душистым чаем. Откуда же берётся кипяток? Ведь не посылают же за ним среди ночи слуг, вдруг они оставят дверь открытой! Слуги сказали, что за кипятком никого не посылают. Тогда откуда же он берётся? Кипятит вторая госпожа! Ты смотри, немного постаралась — и уже стала «второй госпожой»! Скажите, какая удача! Не зря говорят, что младшие жёны берут верх, и всё почему? Потому что они себе на уме, они могут всё стерпеть! Учитесь, господа!

И как раз в это время в нашей семье случилась неприятность. Седьмой младший дядя работал в Пекинской библиотеке. Он очень любил учиться, был человеком одарённым и умным и пользовался большой благосклонностью директора библиотеки. И вот, непонятно, как это случилось, может быть, по ошибке Неба, но у него в Пекине появилась подруга. В то время ещё не привыкли, как сейчас, употреблять слова «возлюбленная» и «возлюбленный», тем более не знали, что на свете существуют «любовники». Тогда почему-то считалось, что если у человека есть «подруга», то это страшный позор не только для него, но и для его племянников. И когда стало известно о дядиной подруге, я сразу почувствовал: должны произойти какие-то перемены.

И в самом деле, моя бабка тайно отправила в Пекин моего отца и наказала, чтобы он вернул домой Седьмого дядю. После приезда дядя ходил с покрасневшими глазами, не ел, не пил, сидел запершись в своей комнате и плакал. Конечно, требовалось направить к нему человека, который «проделал бы с ним работу», и таким человеком выбрали мою мать.

У моей матери в семье был высокий авторитет, потому что она была очень справедливой. Когда мать кого-нибудь убеждала, она всегда старалась посмотреть на дело с позиции собеседника, находила нужные аргументы, никогда не отдавала приказов. О чём говорила моя мать с дядей в его комнате, я, конечно, не знал, но мой старший брат, который шпионил за дядей, потихоньку шепнул мне:

— На этот раз наш Седьмой дядя высказался прямо. Он сказал — если нет свободы, то предпочитает смерть!

Я не совсем понимал, что означает «предпочитает смерть». И мой старший брат мне разъяснил:

— Например, ты отобрал у сестрёнки воробья, посадил его в клетку, а он ничего не ест.

Теперь я понял: «предпочитает смерть» — это значит, воробей бьётся о прутья клетки, он хочет умереть! Пусть наш Седьмой дядя этого не делает, я видел, какой тяжёлой бывает такая смерть. Это слишком жестоко!

Наш Седьмой дядя не пошёл по этому пути. Но все усилия матери не увенчались успехом. Однажды я зашёл в комнату дяди, чтобы найти мать, и услышал, как дядя сквозь рыдания говорит ей:

— Не надо меня уговаривать, я не могу нарушить клятву!

Он говорил, как актёр в какой-то пьесе. Я не понимал, откуда дядя, прожив всего несколько лет в Пекине, набрался так много «культурных» слов! А тут ещё новая беда добавилась. Наша бабка заявила:

— Скажите Седьмому: если он не передумает, то я сама ему найду невесту. У меня полно друзей, с которыми я играю в мацзян. Я выставляю фишку «восточный ветер», она выставляет фишку «разбогатеть», как раз всё совпадает! Договоримся в игре, тем более договоримся о свадьбе!

Эти слова подлили масла в огонь! Седьмой упёрся, что хочет жить в свободном браке. Бабка проявила весь свой авторитет. Никто никому не уступал. И дело на этот раз действительно дошло до принципа «жизнь или смерть».

Дед, увидев, что Седьмого не убедишь, рассердился и уехал в Америку. Мой отец спасовал перед трудностями и отправился танцевать в «Викторию».

А бабка? Не могла же она отказаться от оперы и игры в мацзян? И все неприятные дела свалила на мою мать.

Однажды вечером к матери в комнату пришла Сяодир. Мать как раз была вся в переживаниях из-за Седьмого и не обратила на Яньфан внимания. И Маленькая первой поздоровалась с ней, потом присела на краешек табуретки, робко, как ягнёнок, дрожащий перед тигром. Она обратилась к матери:

— Старшая невестка, если вы не побрезгуете, то я хочу вам кое-что предложить!

— Иди к себе! Наши дела пока не требуют твоего вмешательства, — мать даже не взглянула на собеседницу.

Но Сяодир продолжала тихим голосом:

— Может быть, для Седьмого можно придумать выход, который всех устроит? Я слышала, что его барышня тоже из образованной семьи, в Пекине их все знают и они считаются зажиточными. Ведь этой семье принадлежит торговый дом «Хуа Чжу».

— Всё это я знаю, но какое это имеет значение? С торговой фирмой «Хуа Чжу» вёл дела ещё мой дед. Они были старинными друзьями. А японская компания «Мицуи» уже много лет торгует с «Хуа Чжу». Но семья Ма и семья Ван давно не общались. А в такой ситуации чем могут помочь эти дружеские отношения?

— Сейчас в Китайском большом оперном театре гастролирует Чэнь Яньцю. Он будет выступать подряд в нескольких операх — «Красавица в мешке», «Наказывает сына», «Беседка на реке». Эти оперы нравятся старым зрительницам. Вот наша бабушка ни одной не пропускает! Поэтому, мне кажется, нужно поехать в Пекин и пригласить госпожу Ван к нам в Тяньцзинь. Пусть днём они с бабушкой играют в мацзян, а вечером посещают театр и вместе слушают Чэн Яньцю. А за это время, между мацзяном и театром, вы с ними поговорите и уладите вопрос о свадьбе. И не надо говорить нашей бабушке, что девушка из семьи Ванов и есть та барышня, которая учится вместе с Седьмым. Как раз наша бабушка скажет, что ищет для Седьмого невестку, и таким образом дело сладится.

— Но как же пригласить старую госпожу из их семьи приехать в Тяньцзинь? — матери понравился план Маленькой.

— На этот счёт не стоит беспокоиться. Я поеду в Пекин и что-нибудь придумаю.

— Ну съезди, попробуй! — матери ничего не оставалось, как согласиться с планом Маленькой.

Это стало торжеством для Сяодир. Она приехала в Пекин, разыскала окольными путями владельцев торгового дома «Хуа Чжу». Госпожа Ван как раз переживала из-за того, что их барышня нездорова. Узнав, что госпожа Хоу из Тяньцзиня приглашает её поехать в Тяньцзинь, послушать выступления Чэн Яньцю, госпожа Ван сказала, что посоветуется с дочерью. Кто бы мог подумать, что от такой новости дочь сразу поправится, тут же купит матери билет на поезд и старая госпожа прибудет в Тяньцзинь?

Как только госпожа Хоу увидела госпожу Ван, они сразу понравились друг другу.

— Как же мы так много лет не общались? Ведь мы же старинные друзья!

— И в самом деле! Наш Седьмой сейчас работает в Пекинской библиотеке. Как же мы не подумали прислать его к вам с визитом! — вот так госпожа Хоу заговорила о своём сыне.

— Я давно хотела приехать в Тяньцзинь. Но дочь учится, и мне никак не уехать, — госпожа Ван тоже вспомнила о своей дочери.

— Сколько сейчас лет вашей барышне? — конечно, спросила госпожа Хоу.

— Девятнадцать лет.

— А моему Седьмому в этом году исполнится двадцать, — как бы между прочим, сказала госпожа Хоу.

— Ну, об этом надо спросить дочь, — госпожа Ван вела себя «демократично» и не дала согласия сразу. Но самым подробнейшим образом расспросила о Седьмом.

— В нашем доме мои слова считаются законом, но наш Седьмой — человек нового поколения, он всё хочет делать по-своему, — так наша бабушка всё выложила госпоже Ван о нашем Седьмом.

Чэнь Яньцю выступал в Тяньцзине целых двадцать дней. И все эти дни госпожи Ван и Хоу сидели рядом в ложе и лили слёзы. Чем больше лили слёз, тем больше чувствовали, что не должны так легкомысленно решать судьбы детей и напоследок договорились обязательно спросить мнение самих детей, перед тем как обменяться брачными визитными карточками. Потом госпожа Ван распрощалась и уехала домой. Седьмой женился на барышне из дома Ван. Таким образом любовники превратились в супругов. Сыграли пышную свадьбу, все веселились, а пара эта стала самой красивой в доме Хоу.

— Но только с этих пор, — так рассказывала мне мать, — твой Седьмой дядя стал считать Маленькую хорошим человеком. До этого он называл меня невесткой, а её вообще не замечал. Но после того, что случилось, он стал называть меня старшей невесткой, а Сяодир — просто невесткой. Ты подумай, насколько она коварная!

Маленькая постепенно увела у матери всех сторонников! Недаром говорят, что наложница своего добьётся!

IV

Сяодир больше всего прославила себя, когда спасла жизнь моего Четвёртого дяди, спасла наш дом от полного краха.

Всё случилось из-за Четвёртого. Я уже упоминал, что он был единственным сыном в семье Третьего деда и любил сорить деньгами не меньше, чем мой отец. Но мой отец тратил деньги компании «Осака», а у Четвёртого не было за душой ни гроша, к тому же он нигде не служил. Откуда же взять деньги? Четвёртый этого не понимал, он считал, что раз он член семейства Хоу, то может бросать деньги на ветер, что все в семье равны. К тому же, хотя в нашей семье все жили отдельно, имущество не было поделено. Почему так случилось? Наша семья не владела недвижимостью, делить было нечего. А на повседневные расходы нам с лихвой хватало состояния, которое скопил наш прадед. Конечно, здесь имеются в виду нормальные повседневные расходы по дому, при этом нельзя швырять деньги налево и направо. Это уже не расходы, а крах!

И Четвёртый дядя пошёл по кривой дорожке. Я-то до сих пор не считаю, что он был плохим, но он не выполнял свой долг, он думал, что блинчики с мясом падают с неба! Однажды он, взяв большую сумму денег, отправился в игорный дом.

Чтобы играть на деньги в Китае, не нужно было идти в специальный игорный дом. Просто в любое время в любом месте могли собраться несколько человек, и когда набиралось достаточное количество игроков, это называлось «игорный дом». Ставки могли быть любыми, от одной сигареты до собственной дочери, к тому же нельзя было уклоняться от уплаты долга. За игорный стол должны садиться благородные господа, а не те, кто не платил карточные долги, — это шваль, а не потомки благородных китайцев!

Но только когда мой отец привёл домой Четвёртого дядю, тот уже проиграл огромную сумму. Задолжал — нужно заплатить! Но денег не хватало.

— И сколько же ты проиграл? — спросил мой отец.

— Сам не знаю, сколько! Если отдать золотые и серебряные горы, и то покроем только половину!

— Негодяй! — возмутился отец.

— Ученик превзошёл учителя! Семье Хоу нечего волноваться, что у них нет достойных потомков, брат! — ответил дядя.

— Разоритель семьи! Разоритель! — С этими гневными словами мой отец ворвался к Маленькой. Он ужасно боялся, что семья разорится, ведь тогда что он будет проматывать сам?

— Что случилось? — спросила Маленькая, увидев отца таким расстроенным. На этот раз она и впрямь забеспокоилась. Не то что раньше, когда она только изображала тревогу. Монах читает вслух сутры, но не вникает в их суть!

— Ох, на этот раз мы погибли! Никто нас не спасёт! Не думал, что наша родовитая семья разорится в один день! Тебе тоже придётся жить в нищете. Но зачем тебе быть младшей женой, лучше возвращайся на подмостки! — грустно сказал ей отец.

— А что, кто-нибудь умер? — Сяодир, видя, что отец не шутит, испугалась.

В старые времена какая-нибудь богатая семья могла разориться за одну ночь по нескольким причинам. Во-первых, если членов семьи похищали разбойники и требовали огромный выкуп. Деньги или жизни людей? Выхода не было, собирали все деньги, чтобы заплатить. А почему бы не сообщить обо всём властям? Ведь тогда и людей спасут, и грабителей покарают. Двойная польза! Но не всё так просто! Доложить властям, конечно, можно, но расследование будет стоить дорого. Насколько дорого? Иногда власти назначают цену в два раза больше, чем грабители. А дело тут в следующем: грабители получат с тебя деньги, положат в карман, и дело с концом! А власти должны часть денег преподнести своему начальству.

Ну что ещё, кроме разбойников, может разорить какую-нибудь семью? Обвинение в убийстве. Даже если и не приговорят к смерти, то подчистую разорят — это уж как пить дать!

Маленькая пытала отца своими вопросами, и отец признался, что Четвёртый проигрался в пух и прах. Сяодир, услышав это, сначала потеряла дар речи, потом сказала:

— Конец! Эту семью уже ничем не спасти. Дерево рухнуло, обезьяны разбежались! Нужно, чтобы каждый думал, куда ему бежать!

Но после обеда Маленькая случайно взглянула на календарь.

— Ой, завтра же праздник Чертей! — вдруг закричала она.

— Ну и что? У тебя есть покойные родственники, которых ты собираешься поминать?

Тринадцатого числа девятого месяца по лунному календарю наступает праздник загробных душ. В каждом доме, в каждой семье им должны приготовить зимнюю одежду и сжечь ритуальные деньги, на каждом свёртке ритуальных денег надо написать имя покойного. Наша семья была большой, покойных в нашей семье было много, каждый раз в день поминовения мы разводили с десяток костров, всё происходило очень торжественно. Часто за воротами собиралась толпа людей, наблюдавших, как мы сжигаем ритуальные деньги, бумажные фигуры людей, лошадей, быков, а впоследствии даже начали сжигать несколько бумажных автомобилей.

— Быстро позовите Четвёртого!

У Сяодир, по-видимому, появился какой-то хитроумный план.

Вскоре отец разыскал брата и сказал ему:

— Может быть, твоя невестка тебя спасёт!

Услышав, что выход найден, мой дядя радостно направился в комнаты к моей матери. Но отец его остановил:

— Иди к Яньфан — она тебе поможет!

— Четвёртый брат! Что ты собираешься делать? — Маленькая сначала не стала делиться своим замыслом, а подождала, пока он подробно расскажет, как всё случилось.

— Невестка, что я могу делать! Или же вернуть долг и разорить семью, или же броситься с моста в реку, — сказал Четвёртый с хмурым видом.

— Ну раз ты такой храбрый, у тебя есть один выход, — твёрдо заявила Сяодир Четвёртому.

— Невестка, я готов на всё, пойду в огонь и воду! — Четвёртый ударил себя кулаком в грудь.

— Так вот! Завтра будет праздник Чертей. Ты за пятнадцать минут до полуночи пойдёшь на пристань Ваньго, дойдёшь до середины моста…

— Зачем? — Четвёртый вздрогнул.

— О чём спрашивать? Сразу бросайся с моста в реку! — Сяодир говорила так спокойно, что даже мой отец вздрогнул. А о состоянии Четвёртого и говорить нечего.

— А что будет после того, как я прыгну? — выпучив глаза, спросил Четвёртый.

— А что будет потом, это уже тебя не касается! — спокойно ответила Маленькая.

— Хороша штучка! — Четвёртый подпрыгнул на стуле и заорал на невестку: — Я попал в такую беду, а ты ещё шутишь надо мной! Честное слово, не будет тебе хорошей смерти! Старший брат, ты что, ослеп?! Какая у тебя хорошая старшая жена, а ты привёл в дом эту ведьму! Горе тебе, старший брат, когда-нибудь ты ещё об этом пожалеешь! А ты, лисица! Даже если я стану загробным духом, я тебя не пощажу! — так, крича и ругаясь, Четвёртый пошёл к выходу.

Сяодир сказала ему вслед:

— Не хочешь меня слушать, тогда я умываю руки!

— Мать моей Четвёртой дочери! — Мой отец всегда так называл Маленькую. — Если ты ничего не можешь придумать, то не надо над ним шутить. Он уже и так в безвыходном положении!

— Кто сказал, что я ничего не могу придумать? Я придумала, но меня никто не хочет слушать! — начала оправдываться Сяодир.

— Ну ладно! И что же ты придумала? — обернулся Четвёртый дядя, который уже стоял на пороге.

— Хватит! Раз ты говоришь, что я ничего не могу придумать, тогда выпутывайся сам! — сказала Маленькая, притворяясь рассерженной, выгнала из комнаты моего отца и просидела одна до вечера.

Вечером Четвёртый не выдержал, снова пошёл к Сяодир в её боковой дворик и жалобно спросил её:

— Невестка, ты и правда что-то придумала?

— Я ведь тебе уже сказала: выход только один — броситься в реку!

— Хорошо, я прыгну! — наконец согласился Четвёртый. — Я понял, чего ты хочешь. Если я умру, то мой долг зачеркнут. Если не умру, то вместе со мной пострадает вся семья!

— Думай как хочешь! — Маленькая не стала его переубеждать. — Ты обязательно должен быть за пятнадцать минут до полуночи на старом железном мосту Ваньго.

— А в другом месте нельзя? — спросил Четвёртый.

— Ну кто будет решать, ты или я?

— Ты! Ты!

— Тогда слушай! И делай, как я тебе скажу. Накануне праздника Чертей, около полуночи, садись на рикшу и езжай прямо к мосту Ваньго. Пока будешь ехать, плачь и громко кричи: «Мне уже не жить! Мне больше не жить!» Когда рикша подъедет к мосту, ты соскочи, сразу беги на мост и бросайся в реку. Только я тебе предупреждаю: у тебя не должно быть никаких колебаний, иначе всё пропало!

— Ну хорошо! Всё равно у меня нет выхода. Боже милосердный, невестка, я полностью полагаюсь на тебя. Если я утону, пусть выловят моё тело, похоронят рядом с могилами моих предков, пусть у гадальщика найдут подходящее место для моей могилы. А если ты считаешь, что я совсем никчёмный, то сделай вид, что ты ничего не знаешь. Пусть мой труп унесёт в море! — сказав это, Четвёртый захлюпал носом, а потом громко зарыдал.

Сяодир выпроводила Четвёртого и с невозмутимым видом снова принялась за шитьё. Но мой отец не мог успокоиться и допытывался:

— Что ты задумала?

Маленькая, опустив голову, молчала, как будто она уже сделала все необходимые приготовления.

Четвёртый сделал так, как велела невестка. Накануне праздника Чертей, около полуночи, он нанял рикшу и всю дорогу кричал: «Мне уже не жить! Я человек конченый!» И громко плакал. Когда показался мост Ваньго, дядя спрыгнул с повозки и, не оглядываясь, ринулся прямо на мост. Рикша изо всех сил мчался за ним:

— Господин, вы не должны искать смерти!

Так с криками они оказались на мосту. Может быть, Четвёртый тогда впрямь хотел расстаться с жизнью! Как потом рассказывал рикша, Четвёртый вёл себя как сумасшедший.

— Господин, одумайтесь! — вдруг, когда дядя перелезал через перила, собираясь броситься в воду, подбежал какой-то старик и схватил его.

— Сволочь! Негодяй! Не смей меня спасать! — похоже, Четвёртый и впрямь хотел умереть, он сопротивлялся и наконец вырвался из рук старика. Бац! Сильный удар кулака по лицу! Без лишних слов одним ударом старик лишил сознания нашего Четвёртого дядю.

— Отнесите этого барчука ко мне домой! — приказал старик своим людям, следовавшим за ним.

Фамилия старика была Хун, он был совершенно седой, с маленькой седой бородкой, с румянцем на щеках. Выглядел очень бодрым и энергичным, держался с большим достоинством.

— Сынок! Что случилось? Из уважения к родителям никак нельзя отказываться от жизни! — сказал старик Четвёртому, когда тот пришёл в себя.

— Дядя, хотя вы спасли меня, но я уже не жилец на белом свете. Я человек конченый! — зарыдал Четвёртый.

— Пусть ты и конченый человек, но сегодня ты встретил меня, значит, тебе не удастся умереть! Скажу тебе прямо: раньше я был заядлым игроком, известным во всём Тяньцзине. На моей совести четыре погубленные души. Каждый год в праздник Чертей, в полночь я отправляюсь на железный мост Ваньго спасать самоубийц. Иногда удаётся спасти, а иногда несколько лет подряд никого не спасаю, зря прихожу! Зря так зря! Хоть ноги тренирую. Видно, Бог меня милует, не посылает никого по мою душу! Так знай же, если он пошлёт за мной, нужно, чтобы у меня была замена, а если не будет, то мне конец! Я преступник, на моих руках четыре жизни. Благодаря заслугам моих предков мне уже удалось спасти троих. Сегодня я спас тебя и, значит, искупил свои грехи и теперь смогу уйти в монахи.

Когда старик рассказал всё это нашему дяде, тот понял точный расчёт Сяодир.

— Дедушка Хун, позвольте мне лучше умереть. Вы спасли мою жизнь, но я всё равно не смогу заплатить долг. Через какое-то время я или повешусь, или снова брошусь в реку!

Хотя наш Четвёртый понял, что появилась какая-то надежда, но продолжал притворяться, мороча старику голову.

— Хватит, дорогой, не делай из меня дурака! Явно какой-то умный человек тебе посоветовал так поступить. Так что выкладывай мне всё как на духу!

Наш Четвёртый, видя, что перед ним опытный человек, от которого ничего не скроешь, решил откровенно рассказать всё, как было.

— Дедушка! — Четвёртый теперь уже обращался к нему как почтительный внук, опуская его фамилию и имя. — Случилось всё вот таким образом…

— Меньше пустых слов, давай рассказывай прямо. На какой плотине сошёл на берег? С какого причала была лодка? По какой реке плыли? Какие были повороты? В какой водоворот попала лодка? На какую доску ты вскочил? За какую жердь ухватился? Какие небожители загородили тебе путь? Сколько денег ты проиграл?

Боги! Святые! Какой-то чёрный жаргон. Наш дядя ничего не понимал. Неудивительно, что он проигрался, у него не было даже минимальных знаний, вслепую бросился в воду. Хорошо, что всё обошлось!

Дядя упал на землю, отбил три поклона, поблагодарил Хуна за своё спасение и приступил к рассказу.

— На проспекте за Южными воротами находится старая харчевня «Ихэ». В первом дворе трактир, во втором гостиница, в третьем чайная, там ещё можно послушать сказителей, Сяо Цзючэнь рассказывает роман «Речные заводи»…

— Ну хватит, дальше не рассказывай, — прервал его Хун Цзю. И сам продолжил: — Значит, ты вошёл в четвёртый двор. В восточной стороне там приёмный зал, в западном флигеле — игра в кости, в южном — мацзян, в северном — игра в девятку. В общем, глаза разбегаются. Ну расскажи, в каком зале ты был? Где ты нахлебался воды?

— В зале для игры в девятку, — наш дядя хотел разбогатеть сразу, как говорится, растолстеть с первого глотка. Он любил рисковать!

— На какой карте ты погорел? — спросил Хун Цзю.

— На проклятой десятке.

— Глупости говоришь! На этом можно было сколько-то потерять, но чтобы проиграться в пух и прах? А другой игрок что поставил?

— Две доски и три длинных! Вот и получилась проклятая десятка!

— Говно собачье! — старик плюнул дяде в лицо. — Он тебе поставил такие фишки, и ты не опрокинул стол? Ты не понимаешь самого простого и ещё берёшься за игру?!

Наш Четвёртый дядя виновато молчал, опустив голову. Он понимал, что его наставляет специалист.

— Ну ладно, повезло тебе, парень! Как раз мне нужно было спасти четыре жизни, я уже троих спас, и ты у меня стал последним! На этот раз я тебя выручу, но если ты не раскаешься и не исправишься, то в следующий раз я сам тебя в реку столкну! Слышишь меня?!

— Дедушка, спасите меня! Если я не исправлюсь, то пусть меня считают неблагодарным псом.

Наш Четвёртый дядя дал клятву перед Небом, что он покончит со злом и будет делать добро.

Через полмесяца дядя вернулся домой, радостно вбежал в ворота и громко закричал:

— Старшая невестка!

Моя мать вышла к нему навстречу, но он, даже не взглянув на неё, бросился в боковой дворик. Провёл там много времени и вышел оттуда, хлюпая носом и со слезами на глазах. Только тогда дядя вспомнил, что надо зайти в наши комнаты и поздороваться с моей матерью. Мать, конечно, была расстроена, она не впустила Четвёртого, так он и стоял перед закрытой дверью.

— Значит, я уже не старшая невестка, твоя старшая невестка там, в боковом дворе? — мать явно ревновала.

Конечно, матери хотелось узнать, как дядя избавился от долга. Но вообще-то в этом не было ничего особенного. Просто дед Хун Цзю пошёл с нашим дядей в тот игорный дом и наблюдал за его игрой. Игра шла и шла, и вдруг нашему дяде снова попалась «проклятая десятка». В это время Хун Цзю схватил за руку банкомёта и выхватил карту, которую тот держал в руке. Сразу же в зале началась паника:

— Почтенный! Почтенный! Зачем взяли на себя труд прийти лично, можно было кого-нибудь прислать и договориться. Признаём свою вину! Признаём! — с этими словами они под руки вывели Хун Цзю в заднее помещение.

Почему же хозяин игорного зала так испугался Хун Цзю? Потому что у него в руке были две карты «Эрбань» («Две доски»), а по правилам игорного зала, если попалась «смертельная десятка», её нельзя было показывать. А если покажешь, значит, хочешь скандала, значит, начнётся драка. Тебе это надо?

А сегодня в разгар игры банкомёта схватили за руки, значит, это сделал настоящий знаток. Ведь только у знатока хватило бы смелости так поступить! Давай же скорее отведём его в заднюю часть помещения.

— Почтенный, обо всём можно договориться! Что, этот парень проигрался? Ну так зачеркнём его долг, и дело с концом! А в следующий раз…

— В следующий раз? В следующий раз, если он снова войдёт, то вы от моего имени перебейте ему обе ноги!

Вот так наш Четвёртый дядя вернулся к жизни! Разве он не должен был поблагодарить за это Сяодир?

V

От родителей Четвёртого дяди — Третьего деда и Третьей бабушки — пришли посыльные, чтобы передать приглашение старшей невестке, младшей невестке и невестке — жене Седьмого брата пожаловать к ним. Таков был обычай нашей большой семьи. Если у кого-то что-то происходило, то приглашали всех невесток поговорить… Что это были за разговоры? Иногда просто визиты вежливости: выпить чаю, попробовать что-нибудь новенькое. Иногда кто-то из старших, побывав на юге или где-то в других местах, привозил редкие вещи. Тогда приглашали родственников, чтобы у всех на виду каждый получил свою долю подарков и не думал потом, что его обидели. Чтобы не вызвать раздоров!

На этот раз у деда и его жены был хитрый план — поблагодарить всех за то, что помогли выпутаться из беды этому греховоднику Четвёртому. И самое неприятное, что, когда провинившийся Четвёртый вернулся домой, он прошёл мимо комнат моей матери и прямо направился в боковой дворик к наложнице. Потом-то он и сам п