КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Миры империума (fb2)


Настройки текста:



7 Кейт Лаумер МИРЫ ИМПЕРИУМА Фантастические романы

Москва Центрполиграф
1991

МИРЫ ИМПЕРИУМА Роман


Глава I

Я остановился перед лавкой с небольшой деревянной вывеской, болтавшейся на вделанном в каменную стену кованом кронштейне. Вывеска была почерневшей, с надписью: "Антиквариат", выведенной готической вязью. Она со скрипом раскачивалась из стороны в сторону на ночном ветру. Чуть ниже стальная решетка венчала пыльную витрину с пожелтевшими гравюрами, офортами и литографиями.

Некоторые из домов на этих картинках казались знакомыми, хотя были изображены либо в открытом поле, либо на высоких холмах, нависших над заполненной парусниками бухтой. Дамы на картинках были одеты в колоколообразные юбки и шляпы с лентами. В руках держали изящные зонтики; тут же красовались экипажи, запряженные стройными скакунами.

Но не картины, не стоявшее сбоку потускневшее зеркало в массивной золоченой раме заинтересовали меня; мое внимание привлек мужчина, отражавшийся в пожелтевшем стекле, — смуглый, в туго подпоясанном непомерно длинном реглане. Он стоял, засунув руки в карманы, устремив взгляд в затемненное окно метрах в пятнадцати от меня.

Он преследовал меня весь день.

Вначале увидел его в автобусе, когда ехал из Броммы, затем в вестибюле гостиницы, где я остановился: он внимательно рассматривал афиши, и, наконец, часом позже, за три столика от меня, где я обедал, а он потягивал кофе.

Сперва мне это показалось случайностью, но вскоре я отказался от этой мысли.

Прошло пять часов, а он преследовал меня по пятам, когда я шел по Старому городу Стокгольма, на одном из островов в самом центре шведской столицы.

Я шел мимо обшарпанных витрин с медными подсвечниками, вычурной серебряной посудой, пистолетами для дуэлей и ржавыми кавалерийскими саблями; все это очень привлекало своей необычностью сейчас, в свете полуденного солнца, а после полуночи напоминало о страшных днях насилия.

Эхо моих шагов на узких затихших улицах сливалось с эхом шагов человека, шедшего следом за мною. Теперь человек остановился и глядел в темное окно, словно чего-то ждал. Следующий ход был за мной.

Я заблудился. Двадцать лет — достаточный срок, чтобы забыть извилистые улицы Старого города. Я вынул из кармана путеводитель и попытался развернуть карту на его обложке. Руки не слушались.

Надпись на гранитной табличке, установленной на углу дома, была едва различима — САМУЭЛГАТЕН.

Отыскав эту улицу на карте, я обнаружил, что она тянется еще на три коротких квартала, заканчиваясь тупиком на Гемма Стртгатен. В тусклом свете трудно было разобрать подробности на карте. Повертев книгу, чтобы разглядеть детали, мне удалось найти на карте еще одну улицу, отмеченную пунктиром. Она называлась ГУЛЬДСМЕНСТРАППЕН.

Я напряг память: траппен — по-шведски лестница. Лестница ювелиров, ведущая от САМУЭЛГАТЕН на ХУНДГАТЕН, такую же узкую улочку. Похоже, она вела к освещенной площади перед дворцом: это был единственный выход для меня. Я сунул книжку в карман и с небрежным видом направился к лестнице.

Моя тень мгновение выждала, а затем последовала за мной. Шел я быстро и постепенно стал отрываться от своего преследователя.

Он же, казалось, вообще не спешил. Я миновал несколько лавочек с обитыми железом дверьми и стертыми каменными порогами и увидел открытую арку с выщербленными гранитными ступенями, круто поднимающимися вверх.

Постояв немного, я нырнул под арку и помчался вверх по ступеням.

Семь, восемь прыжков, и вот я на самом верху. Стремглав бросаюсь в высокий проем. Не исключено, что я выскочил с верхней площадки еще до того, как мой смуглолицый преследователь достиг лестницы. Я стоял, затаив дыхание, и прислушивался к скрипу ботинок и учащенному дыханию в нескольких метрах от меня.

Шаги стихли. Мой преследователь должен был понимать, что далеко убежать я не мог, и скоро вернется сюда.

Я осторожно выглянул. Он шел быстро, спиной ко мне, резко поворачивая голову из стороны в сторону.

Я снял туфли и, не раздумывая, выскочил из проема. В три прыжка я оказался на лестнице и скрылся от незнакомца прежде, чем он успел оглянуться. Я ринулся вниз, перемахивая через три ступеньки, и был уже на полпути к спасению, когда поскользнулся, потерял равновесие и упал.

Я ударился о булыжники мостовой плечом, затем головой, перекувырнулся и вскочил на ноги. В голове звенело. Я обезумел от боли и схватился за стену.

Послышались шаги, я весь напрягся, чтобы прыгнуть на незнакомца, как только тот появится. Перед самой аркой шаги замедлились, затем из-за стены показалась смуглая, круглая голова с длинными волосами. Я развернулся, чтобы ударить преследователя, но промахнулся.

Он метнулся на улицу и повернулся ко мне лицом, пытаясь что-то вытащить из кармана пальто. Наверняка пистолет. Я ударил незнакомца в грудь и с удовольствием услышал, как он ртом ловит воздух.

Уж теперь-то ему не лучше, чем мне. И все же он сумел вытащить из кармана какой-то предмет и поднес его ко рту.

— Где ты там, черт побери? — крикнул он хрипло. Говорил он с акцентом. Оказывается, он извлек из кармана микрофон.

— …выходи, надоело…

Я прислонился к стене; боль стала слабее. Вокруг не было ни души. Незнакомец мягко ступал в своих ботинках по булыжникам, мои же ботинки валялись посреди улицы, где я выбросил их во время падения.

Вдруг до меня донесся какой-то странный звук. Обернувшись, я увидел, что поперек узкой улочки стоит огромный фургон. Я облегченно вздохнул: сейчас прибудет помощь.

Из машины выпрыгнули двое в белом, подскочили ко мне, молча взяли за руки и повели к задней дверце фургона.

— Со мной все в порядке, — заявил я, — заберите-ка лучше его.

Только сейчас я понял, что он идет рядом, возбужденно разговаривая с человеком в белом, и что меня задержали. Я попытался вырваться. И тут мне пришло на ум, что у стокгольмских полицейских форма вовсе не белого цвета.

Но теперь это уже не имело значения. Один из похитителей направил в лицо мне какой-то баллончик. Что-то брызнуло мне в глаза, и я почувствовал, как почва уходит из-под ног.

Глава II

Больше всего раздражал меня скрип. Я безуспешно пытался уснуть, прежде чем мое сознание отступило перед реальностью. Я лежал на спине с закрытыми глазами, не зная, где нахожусь. Будто страшный сон, вспоминал преследование, потом стал ощущать боль в плече и голове. Наконец я открыл глаза и увидел, что лежу на койке в небольшом кабинете.

Скрип исходил от письменного стола, за которым что-то писал человек в белой одежде. Откуда-то доносился слабый гул.

Я привстал. Тотчас же человек за столом поднял глаза, подтащил к койке стул и уселся.

— Пожалуйста, не тревожьтесь, — сказал он с характерным акцентом. — Я шеф-капитан Винтер. Вы сообщите мне кое-какие сведения, и вас переведут в комфортабельное помещение.

Говорил он вяло и равнодушно, будто прежде уже много раз это повторял. Затем взглянул мне прямо в лицо и сказал:

— Я должен извиниться перед вами за грубое обращение. Это не входило в мои намерения, поверьте. — И уже совсем другим тоном добавил:

— Однако вы должны понять: оперативник не был предупрежден.

Шеф-капитан Винтер открыл записную книжку и с карандашом в руке откинулся на спинку стула.

— Где вы родились, мистер Байард?

Они, должно быть, рылись в моих карманах, раз им известно мое имя.

— Кто вы такой, черт вас побери? — зло выпалил я. Шеф-капитан поднял бровь. На его безукоризненной форме сверкали украшенные бриллиантами ордена.

— Я понимаю, вы еще не вполне оправились от потрясения, мистер Байард. Но вам все объяснят в свое время. Я — имперское должностное лицо, уполномочен допрашивать интернированных лиц. — Он ободряюще улыбнулся: — Пожалуйста, назовите место вашего рождения.

Я промолчал. У меня не было ни малейшего желания отвечать на вопросы, поскольку у меня самого скопилось их слишком много. Что за акцент у этого типа? Не иначе как англичанин, только вот из какой части Британии, определить трудно.

Среди орденов я различил яркую ленту Креста Виктории, с тремя пальмами, украшенными самоцветами. Остальные были мне незнакомы. Во всем облике шеф-капитана так и сквозила фальшь.

— Не упрямьтесь, старина, — резко сказал он. — Советую согласиться сотрудничать с нами. Это избавит вас от лишних неприятностей.

Я мрачно взглянул на него.

— Меня преследуют, хватают, лишают сознания, держат неизвестно где, да еще вдобавок копаются в личной жизни — все это уже само по себе чертовски неприятно. Так что не утруждайте себя, Винтер, не уговаривайте. Я не отвечу ни на один ваш вопрос.

Сунув руку в карман, я не обнаружил там паспорта.

— Вы забрали у меня паспорт, так что наверняка знаете, что я — американский дипломат и пользуюсь дипломатической неприкосновенностью. Никто не вправе меня арестовать, задержать, допрашивать, а вы нарушили это мое право. Я немедленно покину вас, как только вы вернете мне все мои вещи, в том числе и ботинки.

Выражение лица Винтера стало жестким. Мое заявление не возымело действия. По его знаку появились двое, которых я раньше не видел, рослые, дюжие молодцы.

— Мистер Байард, вы обязаны отвечать на вопросы, иначе вас просто заставят. Итак, начнем. Где вы родились?

— Это указано в моем паспорте, — ответил я, покосившись на помощников капитана.

Игнорировать их можно было бы, не замечать их было просто невозможно, как, например, бульдозеры, въехавшие к вам в спальню.

И я понял, что придется сменить тактику: играть в эту игру в надежде, что они чуть-чуть расслабятся. Вот тогда-то я и попытаюсь вырваться.

Один из них, по знаку Винтера, передал капитану мой паспорт, лежавший на столе. Тот внимательно его просмотрел, сделал несколько пометок в записной книжке и отдал мне.

— Благодарю вас, мистер Байард, — сказал он, как мог, любезно. — А теперь займемся частностями. Где вы учились в школе?

Я постарался сделать вид, что мне приятна его любезность и я раскаиваюсь в прежней резкости. Подобная перемена в моем настроении должна была вызвать у капитана сомнение в моей готовности с ними сотрудничать. Хотя, в общем-то, Винтер, пожалуй, привык и к своей работе, и к людям, пребывающим в подавленном состоянии.

Через несколько минут он махнул верзилам рукой, и они молча вышли из комнаты.

Винтер перешел к теме международных отношений и геополитике и, казалось, был в восторге от моих банальных ответов.

Я попытался было выяснить, почему необходимо столь тщательно расспрашивать меня о вещах широко известных, но каждый раз он возвращал меня к ответам на предложенные вопросы.

Шеф-капитан основательно проэкзаменовал меня по географии и новой истории, особенно интересуясь периодом с 1879 по 1910 год, а затем перешел к историческим лицам.

Я должен был рассказать все, что знаю о каждом из них. О большинстве я никогда ничего не слышал, некоторые вообще не играли сколько-нибудь значительной роли в истории. Капитан попросил рассказать о двух итальянцах: Копини и Максони — и был поражен, что я ничего не знаю о них.

— Нивен — актер? — спросил он недоверчиво. — А вы ничего не слыхали о Крэйне Тальботе?

Когда же я описал ему роль Черчилля в недавних событиях, он хохотал до упаду.

Минут через сорок раздался звонок и еще один человек в форме вошел в комнату, поставил большую коробку на стол и вышел. Винтер не обратил на это никакого внимания.

Прошло еще двадцать минут.

— Кто в настоящее время монарх Англо-Германии? — спросил Винтер. — Состав королевской семьи, возраст детей? Статус вице-королевства Индии? Объясните государственное устройство доминионов Австралии, Северной Америки, Земли Кэбота?

Вопросы повергли меня в ужас. Что за безумец придумал их?

Было почти невозможно увязать искаженные упоминания о несуществующих политических единицах и институтах с реальностями нашего мира. Я старался отвечать как можно точнее. Но Винтера, казалось, нисколько не тревожило, что я по-иному излагаю мои искаженные версии событий международной жизни.

Наконец Винтер встал, подошел к столу и жестом предложил мне сесть рядом с собой. Пододвигая стул, я взглянул на содержимое коробки на столе.

Там лежали журналы, рулон ткани, монеты, из-под номера журнала "Всемирный альманах" торчала рукоятка пистолета.

Винтер повернулся, и, пока он открывал небольшой сейф позади стола, я успел выхватить из коробки пистолет и сунуть его в карман и быстро сел на свое место.

Винтер вынул из сейфа голубую бутылку и обратился ко мне:

— А теперь пропустим по маленькой, и я попытаюсь рассеять некоторые ваши вполне оправданные сомнения, мистер Байард, — сказал он добродушно. — Что вы хотели бы узнать?

Я не обратил ни малейшего внимания на бутылку.

— Где я?

— В Стокгольме, в Швеции.

— Мы, кажется, движемся. Это что — автофургон, с кабинетом внутри?

— Это аппарат для перемещений, а вовсе не автофургон.

— Почему меня схватили?

— Извините, но я могу сказать вам лишь то, что вы были препровождены сюда по особому приказу высокопоставленного лица имперской службы безопасности.

Капитан задумчиво взглянул на меня и добавил:

— Такого приказа я, признаться, не ожидал.

— Похищение лица, не причинившего никому вреда, само по себе является необычным делом, — усмехнулся я.

Винтер нахмурился.

— Вы являетесь предметом официальной операции имперской разведки. Никаких гонений на вас не последует!

— А что за штука эта имперская разведка?

— Мистер Байард, — сказал Винтер, наклонившись вперед, — вам придется сейчас многое уразуметь. Во-первых, правительства, которые вы привыкли считать высшей суверенной властью, фактически являются подчиненными Империуму, верховному правительству, на чьей службе я и состою!

— Вы — мошенник, Винтер, — без эмоций констатировал я. Винтер ощетинился.

— Я не мошенник, а шеф-капитан имперской разведки!

— Как называется аппарат, в котором мы сейчас находимся?

— Это… вооруженный разведчик, мы называем его шаттлом. База его находится в Стокгольме 0–0.

— Мне это ни о чем не говорит, Винтер. Что это — корабль, автомобиль, самолет?..

— Ничего общего, мистер Байард.

— Хорошо. Подойду с другой стороны. В какой среде мы перемещаемся — в воде, в воздухе?..

Винтер смутился.

— Честно говоря, не знаю.

Я понял, что необходимо еще раз изменить угол атаки.

— Куда мы направляемся?

— В настоящее время мы действуем вдоль координат 0-0-0, 0-0-6 и 0-0-2.

— ??? Какова цель? Какова конечная цель нашего путешествия?

— Стокгольм 0–0. После чего вас, очевидно, переведут в Лондон 0–0 для дальнейшей обработки.

— Что за нули? Вы имеете в виду Лондон в Англии?

— Лондон, который имеете в виду вы, — это Лондон В-1-три.

— В чем разница?

— Лондон 0–0 — столица Империума, охватывающего основную часть цивилизованного мира — Северную Европу, Западное полушарие и Австралию.

Я изменил тему.

— Зачем меня похитили?

— Насколько я знаю, это обычный арест с целью допроса.

— Вы намерены после допроса освободить меня?

— Да.

— Я попаду домой?

— Нет.

— А куда?

— Пока сказать не могу. Полагаю, это будет один из нескольких пунктов сосредоточения.

— Еще один вопрос, — сказал я, вытащив пистолет и целясь в третий орден на груди капитана. — Вы знаете, что это такое? Ну-ка, руки вверх! Пожалуй, лучше, если вы станете вот здесь.

Винтер встал и направился к указанному месту. Никогда прежде мне не приходилось целиться в безоружного, но сейчас я не колебался.

— Расскажите-ка мне поподробнее, — приказал я.

— Но ведь я ответил на все ваши вопросы. — Винтер нервно покусывал губы.

— И ничего не сказали!

Винтер недоуменно посмотрел на меня. Я щелкнул предохранителем.

— Даю вам пять секунд. Одна… две…

— Хорошо, — поспешно откликнулся шеф-капитан. — Не трудитесь. Я попытаюсь рассказать вам обо всем более доходчиво.

Он заколебался.

— Вы были выбраны нашим правительством. А чтобы добыть вас, пришлось изрядно попотеть. Я, кажется, вам не сказал, — Винтер, видимо, любил разглагольствовать на эту тему, — что отбор образцов в этом регионе чрезвычайно ограничен. Как вы можете видеть, ваш континиум занимает небольшое пространство, одну из очень небольших изолированных линий в обширном пораженном регионе. Вся конфигурация этого района ненормальна, а это создает большую опасность при маневрировании. Мы уже потеряли немало хороших людей, прежде чем научились справляться с возникающими проблемами.

— Полагаю, все, сказанное вами, — правда. Но для меня — это сущая бессмыслица. Что, например, значит "отбор образцов"?

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Винтер.

Я вынул из коробки сигару, зажег и протянул офицеру.

— Отбором образцов называется сбор отдельных лиц или предметов, характерных для линии В-1, — ответил он, выпуская изо рта клубы дыма. — Сейчас наша разведка занята составлением карты вашего района. Это захватывающая работа, старина. Добывать находки с теоретической проработкой, разрабатывать точные калибровочные устройства, инструменты и тому подобное. Мы только начали открывать потенциальные возможности разработки Сети. Чтобы собрать максимум информации за короткое время, мы пришли к выводу, что целесообразно отбирать отдельных лиц для допроса. Таким способом мы получаем относительно быстро общую картину конфигурации Сети в различных направлениях. В вашем случае, мистер Байард, мне надлежало войти в Зону Блайта (кстати, мы называем эту зону еще Зоной Трущоб или Зоной Поражения), проследовать в замкнутый пункт Три и взять под стражу человека по имени Брайан Байард. Дипломата американской республики.

Винтер говорил убежденно и горячо и показался мне довольно молодым.

— Я горжусь, старина, что именно мне выпала честь провести подобную операцию в Зоне Блайта. Поверьте, это было захватывающее зрелище. Конечно, действовать в Сети для меня не в диковинку. Я и раньше действовал на таком отдалении от Империума, где почти не существовало ни малейших аналогий. Но В-1-три! Это ведь практически Империум, но с достаточным количеством отклонений, которые просто поражают воображение. И хотя Империум и В-1-три очень близки, пустыня Зоны Поражения вокруг вашего мира показывает, как близко к самому краю пропасти мы находились в недалеком прошлом.

— Хорошо. С меня достаточно, — прервал я своего охранника. — Возможно, вы просто безвредный чудак. А сейчас я должен вас покинуть.

— Это совершенно невозможно, — спокойно заметил Винтер. — Мы находимся сейчас в самом центре Зоны Блайта.

— Что это за зона? Вы, кажется, называете ее еще Зоной Поражения? — спросил я, продолжая разговор только для того, чтобы осмотреться и выбрать для побега нужную дверь.

Их было три. Я выбрал ту, через которую еще никто не входил, и стал двигаться к ней.

— Поражение — это регион полнейшего разрушения, зона радиации и хаоса, — начал объяснять Винтер. — Здесь полный набор А-линии, в котором планета Земля не существует, где автоматические камеры ничего не фиксируют, кроме обширного кольца из обломков на орбите. Набор А-линии, где Земля представляет собой мир, состоящий из шлака, с разбросанными вкраплениями чахлых джунглей, населенных пораженными радиацией мутантными формами. Поверьте мне, старина, это ужасно. Вы можете до утра размахивать пистолетом, но ничего не добьетесь. Через несколько часов мы прибудем в Ноль-Ноль. А до тех пор я порекомендовал бы вам хорошенько отдохнуть.

Я толкнул дверь, но она оказалась запертой.

— Где ключ?

— Ключа нет. Дверь открывается автоматически только на базе.

Я подошел к двери, из которой появился человек с коробкой, открыл и выглянул наружу. Гудение стало громче, и в конце короткого узкого коридора я увидел что-то вроде кабины водителя, как мне показалось.

Отчетливо просматривалась его спина.

— Винтер, — приказал я капитану, — идите вперед!

— Да не будьте же вы ослом, дружище! — раздраженно крикнул Винтер и демонстративно отвернулся к столу. Я поднял пистолет. Прогремел выстрел, и Винтер отскочил от стола с простреленной рукой. В страхе он бросился ко мне.

— Вы безумец, сэр! — зарычал он. — Я же сказал вам, что мы в Зоне Поражения.

Я следил за ним и в то же время наблюдал за человеком, который, сидя за пультом управления, ежесекундно смотрел на меня через плечо, не переставая в то же время лихорадочно работать одной рукой.

— Остановите машину, или я убью вас, — приказал я ему. Винтер был бледен. Он судорожно сглатывал слюну.

— Клянусь вам, мистер Байард, что это совершенно невозможно. Вы не отдаете себе отчета в том, что предлагаете. Можете убить меня, но я ни за что не позволю остановить шаттл.

Теперь я понял, что нахожусь в руках опасного лунатика. Я поверил Винтеру, когда он сказал, что скорее умрет, чем остановит этот автобус — или черт знает что еще. И все же, несмотря на угрозу, я не смог бы хладнокровно его пристрелить. Я обернулся, сделал три шага по коридору и навел пистолет на сидевшего у пульта:

— Отключите машину!

Человек оторвал взгляд от пульта и посмотрел на меня. Это был один из тех молодцов, которых я видел в кабинете Винтера. Он ничего не сказал, отвернулся и продолжал крутить рукоятку на панели перед собой. Я поднял пистолет и спокойно выстрелил в панель. Человек подпрыгнул в кресле от неожиданности, а затем прикрыл пульт управления собственным телом.

— Прекратите сейчас же, болван! — закричал он. — Мы можем погибнуть. Я вам сейчас все объясню.

— Уже объяснили, — засмеялся я, — но ничего не вышло. Убирайся-ка лучше с дороги, приятель, я все равно отсюда уйду.

Я старался держать своих похитителей в поле зрения. При звуке выстрела в дверях появился бледный Винтер.

— Дойль, у вас все в порядке? — спросил он, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Дойль отодвинулся от пульта, повернулся ко мне спиной и стал проверять приборы. Он щелкнул каким-то тумблером, выругался и обернулся к Винтеру.

— Коммуникатор вышел из строя, — сказал он. — Но процесс продолжается.

Теперь заколебался я. Эти двое по-настоящему испугались.

Я был для них все равно что ребенок с водяным пистолетом. Куда больше, чем пули, они страшились остановки машины.

Стало ясно, что это не автофургон. В кабине водителя приборов было больше, чем на пульте авиалайнера. Окна отсутствовали. Что это? Космический корабль??? Машина времени???

Куда это меня занесло???

— Ну что ж, Винтер, — наконец вымолвил я, — давайте заключим перемирие. Даю вам пять минут на объяснения. Докажите, что вы не сбежали из дома умалишенных, и скажите, как собираетесь меня высадить там, где схватили? А откажетесь, — я изрешечу пулями эту панель и любого, кто мне помешает.

— Хорошо, — кивнул головой Винтер. — Клянусь сделать все, что в моих силах, только об одном прошу — покиньте кабину управления!

— И не подумаю. Я не пущу в ход пистолет, если только вы не дадите мне для этого повода, ну, хотя бы своими нелепыми россказнями.

Винтер вытер пот со лба.

— Вы, мистер Байард, находитесь сейчас в кабине шаттла, машины-разведчика, которая действует в Сети. Под Сетью мы имеем в виду комплекс альтернативных линий, составляющих матрицу одновременной реальности. Иными словами, это матрица параллельных миров. Наш привод — генератор Максони — Копини, он создает силу, действующую на то, что можно было бы назвать перпендикуляром к нормальной энтропии. Вообще-то, я плохо разбираюсь в физических принципах этого механизма — я ведь не техник…

Я посмотрел на часы. Винтер понял мою мысль.

— Империум — это правительство линии А-ноль-ноль, где было сделано это открытие. Генератор чрезвычайно сложен в конструкции, и всегда есть тысяча способов причинить вред тем, кто работает с ним, если допустить ошибку. Исходя из того, что каждая А-линия из тысяч параметров системы Ноль-Ноль является сценой самой ужасной бойни, мы предположили, что наша линия — единственная, которой удалось овладеть контролем над силой, вырабатываемой генератором Максони — Копини. Мы проводим наши операции по всему сектору А-пространства, находящегося вне Зоны Блайта, этого сектора разрушения. Саму Зону Блайта, или Зону Поражения, мы до сих пор избегали.

Винтер завязал раненую руку носовым платком и продолжал:

— Ваша линия, или мир, мистер Байард, известна под названием В-1-три — одно из двух известных нам исключений, находящихся в Зоне Поражения. Эти линии, ваша и еще одна, лежат на некотором удалении от линии Ноль-Ноль. Ваша чуть ближе, чем В-1-два. Ваш мир был открыт всего около месяца назад, и совсем недавно получено подтверждение его безопасности. Вся исследовательская работа в Зоне Поражения была выполнена управляемыми автоматическими разведчиками. Почему именно мне было предложено похитить вас, не знаю. Но поверьте, если вам удастся серьезно повредить этот шаттл, вы низвергнете нас в тождество с А-линией, которая может быть не более чем кольцом радиоактивной пыли вокруг Солнца, или же мы сольемся с гигантской мутировавшей массой лишайника. Мы не можем останавливаться, пока не достигнем безопасной области.

Я снова взглянул на часы.

— У вас осталась одна минута, — сказал я. — А я пока слышу одну болтовню, и никаких доказательств.

Винтер облизнул пересохшие губы.

— Дойль, достаньте разведснимки этого района, — сказал он водителю и обратился ко мне:

— Мы сделали их в пути.

Дойль открыл ящик под панелью, вынул большой красный конверт, передал мне, а я — Винтеру.

— Откройте конверт, — потребовал я. — Посмотрим, что там у вас.

Винтер высыпал на стол кучу глянцевых карточек, взял одну и передал мне.

— Все эти снимки были сделаны из абсолютно одинаковых пространственно-временных координат. Отличались лишь координаты Сети.

На снимке изображены были многочисленные скальные обломки на фоне туманной мглы, с несколькими яркими точками, пробивающимися через эту мглу. Я взглянул и ничего не понял.

Винтер передал мне еще одну фотографию. На ней было то же самое. Также и на третьей, только здесь один из осколков скалы имел гладкую поверхность с узкими линиями.

Винтер постарался мне объяснить:

— Масштаб здесь не такой, как кажется. Этот страшный ломоть не что иное, как часть земной коры на расстоянии в тридцать километров от камеры. Линии, их там кажется две, — это дороги.

Я смотрел, не веря своим глазам, пораженный тем, что Винтер, возможно, рассказывал сущую правду.

Капитан протянул мне еще один снимок. На нем было темное пространство, все в буграх, видимое лишь благодаря сумрачному мерцанию света, отраженного неровностями поверхности в направлении луны — бриллиантового диска на черном небе.

На следующем снимке была какая-то темная масса, попавшая в объектив с близкого расстояния и потому нерезкая. Сзади огромное распростертое тело, бесформенное, необъятное, лежало наполовину погребенное в зарослях стелющихся растений. Я с ужасом смотрел на крохотную головку, похожую на коровью, беспомощно свисавшую с этого горообразного создания.

— Да, — сказал Винтер, — это корова. Вернее, корова-мутант, у нее нет ограничений в росте. Сейчас это обширная культура клеток, абсорбирующая питание прямо из зарослей. У всех этих мутаций растет гора плоти. Рудиментарная головка и вырастающие иногда конечности для этой туши совершенно бесполезны.

Я вернул снимки. Мне стало не по себе.

— Хватит, — процедил я сквозь зубы. — Ваша взяла. Давайте выпутываться из этого положения.

Засовывая пистолет в карман, я подумал о пулевом отверстии в панели управления и вздрогнул.

* * *

Вернувшись в кабинет, я присел у стола. Винтер снова заговорил:

— Да, приятель… не очень-то приятно узнать все сразу… Капитан продолжал говорить, а я попытался обобщить его фрагментарные сведения в одно целое. Необъятная паутина линий, каждая из которых представляет собой Вселенную, чуть-чуть отличается от других. Где-то, вдоль одной из линий, в каком-то из миров было изобретено устройство, позволяющее пересекать эти линии. Что ж, возможно, это и правда. При таком количестве параллельных миров может случиться все, что угодно.

— А как насчет других А-линий? — спросил я, поразмыслив. — Если миров так много, где-то еще, с небольшим отличием, должно было быть сделано такое же открытие. Я имею в виду отличие от вашего мира. Почему вся Вселенная не кишит такими устройствами, постоянно сталкивающимися друг с другом?

— Наши ученые серьезно занимаются этим вопросом, дружище, и пока не могут дать определенного ответа. Тем не менее, кое-что установлено. Во-первых, конструкция генератора Мак-сони — Копини необычайно сложна в исполнении, как я уже объяснял. Малейший промах в первоначальных экспериментах — и мы закончили бы свой путь так же, как те миры, которые вы видели на снимках. Вероятность изобретения этого привода, видимо, очень мала — и тем не менее мы сделали его и научились им управлять.

Что же касается линий близких, то теоретически доказано, что не существует между ними физического разделения; те из линий, что микроскопически близки друг к другу, по существу, сливаются между собой. Это трудно объяснить человеку непосвященному. Один мир фактически переходит в другой совершенно случайно. По существу, природа бесконечности такова, что, кажется, существует бесконечное число близких линий, по которым мы непрестанно перемещаемся. Обычно здесь нет видимых отличий. Мы не замечаем их так же, как не замечаем того, что движемся из одной временной точки в другую в процессе нормального возрастания энтропии.

Увидев, что я напряженно думаю, Винтер добавил:

— Линии движутся двумя способами в бесконечном количестве направлений. Если бы можно было переместиться назад вдоль какой-либо А-линии, появилась бы возможность путешествовать в прошлое. Но это не получается, так как два тела не могут занимать одно и то же пространство. Принцип Мак-сони позволяет перемещаться таким путем, который, по мнению наших ученых, расположен под прямым углом к нормальному течению событий. С его помощью можно было бы действовать на всех 360 градусах, но всегда на одном уровне энтропии, с которого мы начали. Таким образом, мы прибудем в Стокгольм 0–0 в тот самый момент, когда отправлялись из мира В-1-три.

— Винтер рассмеялся: — Это и стало причиной непонимания и взаимных обвинений при производстве первых испытаний.

— Значит, мы непрерывно слоняемся по различным вселенным, даже не осознавая этого, — сказал я скептически.

— Не обязательно любой из нас, и не все время, — усмехнулся Винтер. — Но эмоциональные потрясения, возможно, сопровождаются эффектом перемещения. Конечно, нам очень трудно заметить разницу между двумя смежными линиями, если она заключается во взаимном расположении двух песчинок или даже двух атомов внутри песчинок. Но иногда люди наблюдают некоторые несоответствия. Вы, вероятно, и сами их наблюдали в определенный промежуток времени: исчезновение каких-то предметов, внезапные изменения характеров людей, хорошо вам знакомых, воспоминания о событиях, которых никогда не было. Вселенная не заключена в какие-то раз и навсегда установленные рамки, как мы думали раньше.

— Все это вполне правдоподобно, капитан, — произнес я. — Считайте, что вы меня убедили. А сейчас расскажите об этом фургоне — или как вы его там называете.

— Вы находитесь в небольшой передвижной машине, шаттле, смонтированной на самодвижущемся шасси. Шаттл может перемещаться по ровным участкам земли или мостовой, а также по спокойной водной поверхности. Это дает нам возможность маневрировать в пространстве на собственной земле, так сказать избегая наземных операций в незнакомом районе, что очень опасно.

— А где остальные ваши люди? Их должно быть не меньше трех.

— Они на своих местах, — кивнул Винтер. — Здесь есть еще одна небольшая комната, где находится механизм привода. Она перед кабиной управления.

— А это для чего? — я указал на коробку, из которой взял пистолет.

Винтер быстро взглянул на нее и заметил с досадой:

— Так вот откуда у вас оружие. А я терялся в догадках, потому что сам вас обыскивал, когда изымал документы. Проклятая небрежность Дойля — чертов охотник за сувенирами. Я велел все показывать мне, прежде чем привозить в наш мир. Полагаю, тут и моя вина.

Он осторожно потрогал раненую руку.

— Не надо так сокрушаться. Я ведь не дурак, только я — не очень храбрый. Признаться, я до смерти боюсь, потому что не знаю, что ждет меня.

— С вами будут хорошо обращаться, — заверил меня Винтер. Я не стал возражать. Может быть, когда мы прибудем на место, я смогу сделать еще одну попытку к бегству, используя пистолет. Впрочем, я мало в это верил. Что я буду делать потом? В этом Империуме Винтера?

Больше всего мне нужен обратный билет домой! Я подумал о родной земле, как о мире В-1-три, и понял, что начинаю мыслить, как Винтер.

Я подошел к столу, взял голубую бутылку, отпил из нее.

— Почему мы не взрываемся, когда пересекаем какую-нибудь из этих опустевших линий, или не сгораем, пересекая горячие миры? — спросил я внезапно. — Допустим, мы выглянем наружу, где вы фотографировали обломки скал.

— Мы не засиживаемся ни в одном из этих миров слишком долго, приятель, — пояснил Винтер. — На каждой из линий мы находимся бесконечно малый промежуток времени. Следовательно, у нас нет возможности на физический контакт с окружающей средой.

— А как же вы фотографируете и используете свои коммуникаторы?

— Камеры остаются внутри поля. Снимок, по существу, является смешением экспозиций на всех линиях, которые мы пересекаем в момент съемки. Эти линии едва отличаются друг от друга, и потому снимки совершенно отчетливы. А коммуникаторы используют что-то вроде генератора волн, распространяющего передачу.

— Винтер, — сказал я, — все это чрезвычайно интересно, но у меня складывается впечатление, что человек для вас — ничто. Не исключено, что вы используете меня в каком-то эксперименте, а затем выбросите вон, в одну из этих груд космического лома, которые запечатлены на снимках. И эта бурда в голубой бутылке не может вышибить эти мысли из моей головы, утешить меня.

— Боже упаси, приятель, — Винтер резко выпрямился. — Ничего подобного! Мы вовсе не варвары, поверьте мне. Вы являетесь объектом государственных интересов Империума, и с вами будут обращаться гуманно и с должным почтением.

— Мне не понравились ваши слова о пункте сосредоточения. Это что-то вроде заключения в тюрьму.

— Совсем нет, — замотал головой Винтер. — Существует множество весьма приятных А-линий вне пределов Поражения, которые либо полностью необитаемы, либо заселены народами с недостаточным уровнем технического развития. Любой может избрать наиболее близкий для себя технологический или культурный уровень, где бы ему понравилось жить. Задержанных для допроса снабжают всем необходимым и обеспечивают им полный комфорт до конца жизни.

— Высаживают на необитаемом острове или оставляют в деревне дикарей? А не кажется ли вам, что это не очень-то веселая перспектива? А, капитан? Знаете, что я думаю? Нет? Так вот, я хотел бы вернуться домой!

Винтер лукаво улыбнулся:

— Что бы вы сказали, если б вас снабдили состоянием в твердой валюте, ну хотя бы в золоте, и поместили в общество, сильно напоминающее, например, английское семнадцатого века, с тем лишь преимуществом, что у вас было бы электричество, современные книги, необходимые вещи, в общем, все по вашему усмотрению, чтобы полностью насладиться жизнью! Помните, в вашем распоряжении все ресурсы Вселенной!

— Мне больше хотелось бы иметь право выбора, — заявил я. — Допустим, мы продолжим путь, раз вышли из Зоны Поражения. Могли бы вы привести эту машину в тот мир, откуда выдернули меня? Помните, я могу силой заставить вас сделать это!

— Послушайте, Байард, — нетерпеливо сказал Винтер. — У вас есть пистолет. Очень хорошо. Застрелите меня. Застрелите всех нас. Чего вы добьетесь? Управлять этой машиной вы все равно не сумеете, для этого необходимы огромные навыки и технические знания. Механизмы управления сейчас настроены на автоматическое возвращение в исходный пункт. Запомните, что ПОЛИТИКА ИМПЕРИУМА запрещает возвращать кого бы то ни было в тот мир, откуда был взят. Единственное, что вам остается, это сотрудничать с нами, даю вам слово офицера Империума, что с вами будут обращаться подобающим образом.

Я посмотрел на пистолет.

— В кинокартинах, — сказал я, — парень с дубиной всегда добивается своего. Но вы, кажется, не очень обеспокоены тем, пристрелю я вас или нет?

Капитан улыбнулся:

— Если исключить то, что вы отпили коньяка из моей бутылки и не продырявили обшивку шаттла своим идиотским выстрелом из пистолета, который вы все еще держите в руке, заверяю вас…

— Ну что ж, поверю, — сказал я и швырнул пистолет на стол. Потом сел и откинулся на спинку стула. — Разбудите меня, когда будем у цели, старина. Я хотел бы привести себя в порядок.

Винтер захохотал.

— Наконец-то вы образумились. Мне было бы чертовски неприятно сообщить персоналу базы о том, что вы размахиваете в машине заряженным пистолетом.

Глава III

Я проснулся от толчка. Все тело ныло, особенно шея, стоило только пошевельнуться. Со стоном снял со стола ноги и выпрямился, ощущая дискомфорт. Винтера в комнате не было, гудение исчезло. Я вскочил с места и закричал:

— Винтер! — Представив, как высаживают меня на одном из этих похожих на ад миров, понял, что не столько боюсь оказаться в этом загадочном Ноль-Ноль, сколько опасаюсь туда не попасть.

Винтер заглянул в комнату.

— Сию минуту иду к вам, мистер Байард, — успокоил он меня. — Мы прибыли по расписанию.

Я заволновался, бросился было за пистолетом, но нигде его не нашел. Пистолет исчез. "Ничего, — сказал я себе, — гораздо хуже идти на прием к послу".

Вошли двое верзил, за ними Винтер. Один из них открыл дверь и стал наготове рядом. За дверью я увидел солнечные блики на ровной мощеной поверхности и группку людей в белой форме.

Переступив порог, я огляделся.

Мы оказались в просторном помещении, напоминавшем крытый вокзал. Люди в белом стояли неподалеку и чего-то ждали.

Наконец один из них вышел вперед.

— Слава Иову, Винтер, — громко сказал он. — Вы выполнили поручение. Поздравляем вас, старина.

Подошли и остальные, окружив Винтера, забросали его вопросами, то и дело поглядывая в мою сторону. Но ни один из них не сказал мне ни слова.

"Ну и черт с ними", — подумал я и стал прогуливаться, стараясь определить, где тут выход. Здесь была всего одна дверь, и то под охраной часового. Я взглянул на него и прошел мимо.

На обратном пути я остановился возле часового и проговорил:

— Запомни меня хорошенько, парень. Мы будем видеться довольно часто. Я твой новый командир… — Внимательно осмотрел часового и добавил: — Следи, чтобы форма была в порядке.

Повернувшись, я собирался уже покинуть изумленного часового, но в этот момент к нам подошел Винтер, исключив самую мысль о бегстве.

— Сюда, старина, — сказал капитан, обращаясь ко мне. — Нечего тут бродить. Велено отвезти вас прямо в королевскую разведку. Там вы гораздо больше узнаете о причинах вашего… — Э-э… — Винтер прочистил горло, — визита.

— Я думал, — возразил я, — это и есть имперская разведка, и удивился. Для операции столь высокого уровня прием весьма скромен: ни оркестра, ни фараонов с наручниками.

— Сейчас мы отправимся в королевскую разведку, — ответил Винтер. — Швеция подчинена Империуму. Там вы и встретите парней из имперской разведки. А торжественных приемов мы не устраиваем, да будет вам это известно!

Винтер жестом пригласил меня в громоздкий штабной автомобиль, ожидавший нас у ворот. Автомобиль рванулся с места, ворота распахнулись, и мы оказались на широком проспекте, ведущем, видимо, к месту назначения.

— Я думал, ваш шаттл движется только поперек, — заметил я. — Это место ничем не напоминает то, где я был задержан.

— Что привело вас к такому выводу?

— Эта местность совсем не похожа на холмистый Старый город.

— У вас поразительное мышление и зоркий глаз, фиксирующий даже незначительные детали, — заявил Винтер. — Мы приводим шаттл в положение перед стартом, прежде чем включить привод. Сейчас мы в северной части города.

Наш гигантский автомобиль с ревом пронесся по мосту и стал петлять по длинному спуску, ведущему к кованой решетке перед массивным серым зданием из гранита. Люди, которых я увидел, выглядели буднично, не считая некоторой причудливости в одежде и чересчур большого числа ярких мундиров.

Часовой у железных ворот был одет в вишневый мундир и белые штаны. На голове красовался черный стальной шлем, увенчанный позолоченной пикой и пурпурным плюмажем. Часовой отсалютовал своим безобразным никелированным автоматом, ворота открылись, мы въехали внутрь и остановились перед широкой дубовой дверью, обитой железом. Медная табличка перед входом гласила:

"ИМПЕРСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ".

Мы шли по великолепному беломраморному залу, ехали в просторном лифте. Затем миновали еще один зал, с полом из розового гранита, и наконец остановились перед массивной дверью. Вокруг никого не было.

— Не волнуйтесь, мистер Байард, отвечайте искренне на все вопросы, — напутствовал меня напоследок Винтер.

— А что мне волноваться, — сказал я, отметив про себя, что Винтер сильно взволнован.

Капитан легонько постучал, и мы вошли в огромный, богато обставленный зал, точнее, кабинет. Всю середину занимал серый ковер. Вокруг широкого стола сидели трое, среди них генерал, четвертый — несколько поодаль.

Винтер закрыл дверь, пересек кабинет (я плелся за ним), стал по стойке "смирно" в трех шагах от стола и отдал честь.

— Сэр, шеф-капитан Винтер приказание выполнил, — отрапортовал он.

— Прекрасно, Винтер.

Винтер повернулся к сидевшему поодаль.

Тот наклонил голову и прикрыл глаза.

Очень довольный, Винтер низко склонился перед генералом, затем приветствовал главного инспектора и наконец обратился к весьма тучному мужчине с забавным лицом, назвав его просто "сэр".

— Садитесь, пожалуйста, мистер Байард, — услышал я приятный голос генерала. Винтер продолжал вытянувшись стоять.

— Вольно, шеф-капитан, — сказал генерал и снова повернулся ко мне.

— Надеюсь, несмотря ни на что, вы не настроены к нам враждебно? — У генерала было длинное лицо с тяжелым подбородком.

— Меня зовут Бернадотт, — сказал он. — Это Фрейхорр фон Рихтгофен, это главный инспектор Бейл, а это мистер Беринг.

Я кивнул им.

Бейл был худым, широкоплечим, с маленькой лысой головкой и злым лицом.

Бернадотт продолжал:

— Прежде всего хочу вас заверить, что решение привести вас сюда не легко нам далось. У вас наверняка много вопросов. На все будет дан исчерпывающий ответ. Скажу откровенно, нам нужна ваша помощь.

Признаться, это было для меня полной неожиданностью, чтобы таким высокопоставленным лицам вдруг понадобилась моя помощь. Я буквально лишился дара речи.

— Прекрасно, — заметил тучный гражданин, которого звали мистер Беринг, очень напоминавший гитлеровского главнокомандующего военно-воздушными силами.

Я больше не сомневался в том, что Винтер сказал сущую правду. В этом мире были двойники людей того мира, где я жил, или же их аналоги.

— Многофазная реальность может кого угодно привести в замешательство, — заметил генерал. — Особенно человека, всю жизнь прожившего в своем собственном мире. Для тех же из нас, кто привык к такой точке зрения, она кажется единственно естественной и соответствующей принципам множественности и пространственного континуума. Мысль об однолинейной причинно-следственной последовательности заключена в концепции искусственного ограничения сверхупрощения действительности. И причиной тому — человеческий эгоцентризм.

Все слушали, затаив дыхание. Как и я. Старик говорил очень тихо, но слышно было отлично — в кабинет почти не проникал шум уличного движения.

— Насколько мы преуспели в изучении мира В-1-три, откуда вы родом, позволило нам выяснить, что линии развития наших миров имеют общую историю где-то до 1790 года. Еще столетие они оставались тождественными в большинстве деталей. И только после этого началось резкое разграничение.

Здесь, в нашем мире, два итальянских ученых, Джулио Максони и Карло Копини, в 1893 году сделали основополагающее открытие, которое после нескольких лет исследований реализовали в устройстве, давшем возможность перемещаться по собственному желанию в широком диапазоне того, что мы называем Альтернативными линиями, или А-линиями. Копини погиб в самом начале испытаний, и Максони решил предложить их изобретение правительству Италии. Но получил категорический отказ.

После нескольких лет травли со стороны итальянской прессы Максони уехал в Англию и предложил свое изобретение британскому правительству. В результате длительных переговоров сделка все-таки состоялась. Максони получил титул, поместья и миллион фунтов золотом. С тех пор британское правительство стало единственным обладателем важнейшего в истории человечества изобретения после открытия колеса. Благодаря колесу человек установил господство над поверхностью своего мира, принцип Максони передал в его распоряжение Вселенную!

В глубокой тишине слышно было только, как поскрипывает мое кресло — слушать это спокойно я просто не мог и все время ерзал.

Наконец генерал откинулся на спинку кресла и улыбнулся:

— Надеюсь, не ошеломил вас, мистер Байард, избытком исторических подробностей.

— Нет, нет, — поспешно ответил я. — Это очень интересно. Генерал кивнул и продолжал:

— Как раз в это время британское правительство вело переговоры с германским имперским правительством о заключении взаимовыгодных торговых соглашений, чтобы избежать братоубийственной войны, которая казалась неизбежной без раздела соответствующих сфер влияния.

Приобретение бумаг Максони сделало весьма заманчивой сложившуюся ситуацию. Осознав, и вполне справедливо, что теперь у них более благоприятная исходная позиция, британцы предложили объединить обе империи в нынешний Англо-Германский Империум с Ганноверско-Виндзорской династией на троне. Вскоре после объединения договор о согласии вступить в Империум подписала Швеция, и, как только был решен ряд технических деталей, 1 января 1900 года возник нынешний Империум.

Мне казалось, что генерал Бернадотт упрощает события. Сколько людей стали жертвой в процессе разрешения проблем не столь важных. Однако я не стал делиться с ним этими мыслями.

— С начала своего существования, — продолжал генерал, — Империум провел целую программу исследований, велась также работа по составлению карт, изучению А-континиума. Довольно долго исследования приносили непонятные результаты: на обширном пространстве во всех направлениях от исходной точки царит полный хаос, а снаружи этого региона существует бесконечное число линий. Лежащие вне Поражения, они все, как одна, представляют собой миры, в которых расхождение в общей дате истории началось лет четыреста назад. Иными словами, эти миры имеют одинаковую с нашим миром историю до 1550 года. При дальнейшем перемещении дата расхождения уходит в более далекие времена. Сейчас в своих исследованиях мы подошли примерно к одномиллионному году до новой эры.

Последней фразы генерала я не понял, но решил промолчать. Это, по-видимому, вполне устраивало Бернадотта.

— Но вот в 1947 году изучение фотографий, произведенных автоматическим шаттлом, выявило аномалию: внешне нормальный, обитаемый мир лежит в Зоне Блайта, иными словами, в Зоне Поражения!!! Чтобы отыскать эту линию, нам потребовалось несколько недель. В первый раз мы посетили мир, почти не отличающийся от нашего. Мир, в котором многие установления нашего мира продублированы. Нас ждало горькое разочарование: надежда на плодотворное сотрудничество между нашими мирами не сбылась.

Генерал повернулся к инспектору Бейлу:

— Соблаговолите продолжить!

Бейл выпрямился в кресле, сложил руки и заговорил:

— В сентябре 1948 года в этот мир были направлены два старших агента службы безопасности. Их временно возвели в ранг министров по особым поручениям и наделили полными полномочиями по ведению дипломатических переговоров с руководителями Национал-Демократического Союза. Эта политическая единица, по сути, включала в себя большую часть обитаемого мира В-1-два. Жестокие войны с применением радиоактивных взрывчатых веществ уничтожили наиболее цивилизованные районы этой линии.

Европа вся лежит в развалинах. Мы установили, что штаб-квартира НДС размещается в Северной Африке, а в качестве центра выступает прежняя французская колониальная администрация. Заправляет всем бывший солдат, утвердивший себя пожизненно диктатором уцелевшей части мира. Армия его состоит из подразделений всех прежних воюющих сторон и держится лишь на мародерстве и обещаниях высоких постов в новом обществе, основанном на грубой силе.

Наши агенты вошли в контакт с одним из высших военных, который назвал себя генерал-полковником Янгом. Этот Янг командовал шайкой оборванных головорезов в пестрых гимнастерках. Наши агенты попросили его препроводить их в резиденцию диктатора. Тогда Янг приказал своим молодчикам схватить их и бросить в тюрьму, где они были жестоко избиты, несмотря на дипломатические паспорта и верительные грамоты.

После этой ужасной экзекуции Янг отправил их на допрос к диктатору. Во время допроса диктатор вытащил пистолет и выстрелил одному из моих парней в голову, убив на месте. Когда же и второй агент отказался сотрудничать с диктатором, без признания его аккредитованным посланником имперского правительства, и потребовал наказания и подобающего обращения в духе международных соглашений, его передали в руки палачей.

Под пыткой агент обезумел, и его освободили, но лишь для того, чтобы дать ему умереть от голода и нанесенных ран.

Нам удалось его отыскать и вырвать из этого мира, но он умер, успев только рассказать о случившемся.

Я пока что воздерживался от комментариев. Слушать это было гадко, но методы, применявшиеся Империумом по отношению ко мне, тоже не вызывали восторга.

Генерал наконец подвел итог:

— Мы решили не предпринимать карательных акций и оставили этот несчастный мир в изоляции. Однако около года назад произошло событие, которое показало, что такая политика не годится. Манфред, прошу вас, продолжите вы!

— Подразделения нашей службы надзора Сети, — начал Рихтгофен, — внезапно обнаружили активность в одном из пунктов линии на некотором удалении от 0–0. Все это происходило в секторе 92. Предвидя такое обстоятельство, мы были начеку с самого начала, как только стали разрабатывать Сеть. Тяжеловооруженный объект неизвестного происхождения материализовался в одном из наиболее ценимых нами промышленных миров, входящих в группу миров, с которыми мы ведем торговлю с оборотом во много миллиардов фунтов. Материализация произошла в густонаселенном районе. Из объекта выпустили сильнодействующий газ, и сотни людей были убиты. После этого появились захватчики в масках, один-два взвода, и начался грабеж, разгром магазинов, с убитых срывали одежду и драгоценности — настоящий шабаш. Наш разведчик СНС появился через несколько часов после ухода агрессора. Шаттл подвергся массированному нападению со стороны восставших жителей, и ему с трудом удалось доказать, что это аппарат Империума.

Рихтгофен нахмурился.

— Спасательную операцию проводил я лично. Неизвестными было убито более четырехсот невинных людей. В результате пожара сгорели и были разрушены дорогостоящие производственные мощности, выведены из строя исследовательские центры, население было полностью деморализовано.

— Как видите, мистер Байард, — промолвил Бернадотт, — мы почти беспомощны в деле защиты друзей от набегов. И хотя разработали чрезвычайно чувствительные приборы обнаружения МК (Максони-Копини) поля, практически невозможно своевременно достичь атакованного места. Само перемещение не требует времени, но точно определить необходимую линию среди множества других — задача весьма трудная. Наши устройства позволяют это сделать, но лишь после максимального приближения в режиме ручного управления.

— После этого, с очень небольшими перерывами, — продолжал Рихтгофен, — наши дружественные миры подвергались еще семи рейдам. Затем обстановка изменилась. Рейдеры незнакомцев стали появляться в большом количестве, причем это были аппараты с большой грузоподъемностью. Кроме того, начались облавы на девушек. Стало очевидным, что возникла серьезная угроза миру среди А-линий.

В конце концов нам посчастливилось обнаружить поле рейдера в непосредственной близости от одного из наших вооруженных шаттлов. Он быстро настроился на сходящийся курс и материализовался через двадцать минут после начала нападения. Командир шаттла огнем из крупнокалиберного орудия разнес на куски аппарат пиратов. Несмотря на то что команда была деморализована потерей своего корабля, сопротивлялась она почти до последнего человека. Нам удалось захватить в плен для допроса всего лишь двоих.

"Интересно, — подумал я, — чем отличаются методы допроса Империума от соответствующих методов диктатора мира В-1-2?" — но спросить об этом не решился. Да и зачем, скоро это обнаружится.

— От пленников мы узнали гораздо больше, чем ожидали. Эффективность пиратских набегов зависела от неожиданности нападения и быстроты бегства. Было установлено, что в набегах участвует не более четырех аппаратов. На каждом может находиться около полусотни пиратов. Пленники хвастливо заявляли, что у них есть смертельное оружие и его пустят в ход для возмездия. Из слов пленников можно было заключить, что МК-привод появился у них совсем недавно и что им совершенно неизвестна конфигурация Сети, ни бесконечное разветвление одновременной реальности.

Пленники, видимо, думали, что их союзники отыщут нашу базу и легко уничтожат. К тому же они весьма смутно представляли себе размеры и характер поражения. Они упомянули об исчезновении нескольких своих аппаратов в этом районе. Оказалось также, к счастью для нас, что у них есть лишь самые элементарные средства обнаружения и что управление их аппаратами в высшей степени ненадежно. Но наиболее важной была информация о происхождении захватчиков. — Рихтгофен сделал паузу для драматического эффекта. — Это был все тот же несчастный наш близнец, мир В-1-два. И снова заговорил Бернадотт:

— Каким-то образом, несмотря на хаотическое состояние общества и последствия разрушительных войн, они преуспели в создании устройств, еще более примитивных, чем те, с которых мы начали почти шестьдесят лет назад. Следующий ход неприятеля оказался ошеломляюще неожиданным. Благодаря то ли удивительно быстрому развитию науки, то ли чудовищному упорству и слепой удаче одному из разведчиков удалось обнаружить линию 0–0 самого Империума. Аппарат материализовался в нашем континиуме в окрестностях Берлина, одной из королевских столиц.

Команда, видимо, была подготовлена к этому посещению. Она установила особое устройство на самом верху ажурной мачты посреди пустыря и сейчас же отчалила. Примерно в пределах трех минут, насколько мы были в состоянии определить, устройство взорвалось с невообразимой силой. Площадь опустошения составила более квадратной мили; число погибших исчислялось тысячами. До сих пор эта местность поражена какой-то формой радиации, исходящей от сожженного грунта. Жизнь в этом районе невозможна.

Я кивнул:

— Догадываюсь, что это такое.

— Да, — сказал генерал, — нечто подобное есть и в вашем мире, не так ли?

Я сделал вид, что вопрос этот чисто риторический, и промолчал.

Бернадотт продолжал:

— Какими бы грубыми ни были их методы и аппаратура, им удалось все же щегольнуть своей силой перед Империумом. Сейчас это вопрос времени — мы знаем, что им удастся разработать адекватные шаттлам средства управления и надежные устройства обнаружения. Вот тогда-то и возникнет проблема столкновения с полчищами оборванных, но хорошо обученных солдат, вооруженных грозными радиевыми бомбами, с помощью которых они уничтожили свою собственную культуру. Вот тогда-то они и набросятся на нас!

С этой проблемой нельзя не считаться, поэтому мы и занялись тщательной подготовкой. По всей вероятности, существует два возможных варианта, но оба в равной степени нежелательны. Либо мы ждем последующих атак и тем временем укрепляем нашу оборону, кстати говоря, малоэффективную по сравнению со сверхмощным оружием врага, либо сами отправляем огромную армию в мир В-1-два. Проблемы снабжения, перевозки, организации тыла и в том, и в другом случае будут неимоверно сложными.

Итак, я узнал кое-что об Империуме. Во-первых, у них нет атомной бомбы. И нет научной концепции энергии атома. Их рассуждения о характере войны против хорошо организованной, вооруженной ядерным оружием армии тому свидетельство. Во-вторых, у них нет опыта наших тотальных войн. Они примитивны, даже беспомощны в некоторых вопросах военной теории. Их образ мышления характерен скорее для европейцев XIX века, чем для представителей современного цивилизованного мира.

— Около месяца назад, мистер Байард, — Бейл снова принял эстафету, — появилось еще одно доказательство неизбежности встречи с противником. В самом сердце Зоны Поражения, на расстоянии от мира В-1 — два и даже более близком к нам, чем этот мир, мы тоже обнаружили уцелевший мир. Это ваш мир, мистер Байард, который мы назвали В-1-три.

В течение семидесяти двух часов сотни тщательно обученных агентов были размещены в специально подобранных пунктах мира В-1 — три. Мы решили избежать грубых ошибок, как это случилось с миром В-1-два. Слишком велика была ставка. По мере поступления информации выяснилось, что все агенты сумели благополучно внедриться в различные области политической и общественной жизни многих государств вновь открытого мира. Сведения от агентов немедленно поступали в Генеральный штаб и Чрезвычайный имперский комитет. Главной задачей последнего было как можно точнее установить календарные соответствия между мирами В-1-два и В-1-три, а также Империумом. Трудность этой задачи усугублялась не только огромным количеством параллельных аналогичных событий и лиц, но и некоторыми поразительными расхождениями.

Неделю назад было объявлено, что с вероятностью до 98 % можно считать, что ваш мир, мистер Байард, В-1-три, и мир В-1-два до 1911 года имеют одинаковую историю. Как раз в это время мой коллега из германской разведки, мистер Беринг, сделал блестящее предложение, и оно было немедленно принято. Все агенты прекратили свои исследования и сосредоточили усилия на отыскании следов… — Бейл взглянул на меня, — на отыскании следов мистера Байарда!

Они прекрасно понимали, что меня распирает от любопытства, и потому внимательно следили за моей реакцией. Я оставался спокоен, лишь выжидательно посмотрел на Бейла. Тот поджал губы. Видно, я чертовски ему не нравился.

— Мы напали на след в записях выпускников университета… — Бейл хмуро взглянул на меня, — его название чем-то напоминает алюминиевый сплав.

Должно быть, этот генеральный инспектор кончал в свое время Оксфорд, подумал я и сказал:

— Вы, наверное, имеете в виду Иллинойс?

— Во всяком случае, — продолжал Бейл, — проследить ваш дальнейший жизненный путь было сравнительно просто — военная служба, дипломатический корпус. Наш человек упустил только ваше участие в миссии во Вьетнаме.

— Не в миссии, а в Генеральном консульстве, — поправил я его.

Бейла, кажется, несколько раздосадовало мое замечание. И я был этому рад. Он мне тоже не нравился!

— Позавчера вы приехали по делам в Стокгольм. Там вас уже ждал наш человек. Он не упускал вас из виду, пока не прибыл аппарат. Остальное вы знаете.

Наступила тишина. Я заерзал в кресле, переводя взгляд с одного лица на другое. Выражение их было совершенно бесстрастным.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь вы, конечно, ждете вопросов от меня. Не стану обманывать ваших ожиданий. Почему вы искали именно меня?

Поколебавшись, генерал Бернадотт открыл ящик стола и вынул оттуда плоский предмет, завернутый в коричневую бумагу. Затем снова заговорил, разворачивая бумагу:

— У меня здесь портрет диктатора мира В-1-два в парадной форме. Один из двух предметов, которые нам удалось получить из этого несчастного мира. Копии этого портрета развешаны повсюду.

Он протянул портрет мне. Это была литография весьма низкого качества, цветная, на которой был изображен человек в мундире, увешанный орденами. Под портретом красовалась надпись:

"Его превосходительство, герцог Алжира, Верховный главнокомандующий, генерал-маршал Брайан Первый Байард, диктатор".

Лицо на портрете было МОЕ!

Глава IV

Я долго смотрел на этот парадный портрет. Вряд ли это была подделка, я чувствовал себя сбитым с толку. Просто непостижимо.

— Теперь понимаете, мистер Байард, почему вы здесь? — спросил генерал, когда я вернул портрет. — Вы наш желанный козырной туз. Но лишь в том случае, если согласитесь помочь нам.

И он снова обратился к Рихтгофену:

— Манфред, будьте добры, изложите мистеру Байарду наш план.

— Весьма возможно, — начал Рихтгофен, — что мы могли бы избавиться от диктатора Байарда, разбомбив его резиденцию. Но это создало бы нам только временную передышку. Появился бы новый лидер и… Кстати, передышка была бы очень короткой, поверьте мне, враг силен. Вполне возможно и то, что атаки продолжались бы беспрерывно, без передышки. Кроме того, мы еще не готовы наносить массированные удары. Для нас было бы куда лучше, если бы Байард оставался руководителем Национал-Демократического Союза, но под нашим контролем.

Он выразительно посмотрел на меня.

— Специально оборудованный шаттл с опытными техниками мог бы высадить вас прямо на верхний этаж дворца диктатора в Алжире. И, вооруженный нашим наилучшим стрелковым оружием, вы проникли бы в спальню, убили бы негодяя и каким-то образом, пока не знаю каким, избавились от его тела.

После интенсивной десятидневной подготовки с небольшим сетевым коммуникатором вы смогли бы заменить мертвеца и править двадцатью миллионами бойцов Байарда.

— Неужели нельзя найти двойника? В вашем мире, в Империуме?

Бернадотт покачал головой:

— Ваш двойник умер в младенческом возрасте. Из вашей семьи у нас остался лишь троюродный брат, ближе никого нет.

Все уставились на меня, видимо ожидая, что в ответ на предложенную честь торжественно поклянусь стать грудью на защиту отечества и даже готов умереть за него. Они не учли, что моя Родина не здесь, что меня похитили и силой препроводили сюда. К тому же я просто не мог представить себя в роли убийцы, да еще убийцы самого себя. Мне становилось не по себе от одной мысли, что я останусь в банде висельников.

Я уже готов был открыто высказать все эти соображения, когда взгляд мой упал на Бейла. На губах его играла надменная ухмылка, и я понял, что именно этого он и ждет от меня. Его презрение ко мне было очевидным. Я чувствовал, что он считает меня трусом и болтуном. Я уже было открыл рот, чтобы заговорить, но, взглянув на инспектора, передумал и спросил другое.

— А что будет после того, как я стану во главе мира В-1-два?

— Через коммуникатор вы будете находиться в постоянном контакте с имперской разведкой, — живо отозвался Рихтгофен, — будете получать подробнейшие инструкции на каждый ваш шаг. Нам хотелось бы разоружить В-1-два за полгода. После чего вы вернетесь сюда.

— А почему не домой?

— Мистер Байард, — очень серьезно произнес Бернадотт, — вы никогда не сможете вернуться в ваш мир. Империум предлагает вам любое вознаграждение, которое только вы пожелаете, но не это. Раскрытие существования империума в вашем мире настолько серьезно, что исключает даже самую мысль о вашем возвращении, однако…

Взгляды присутствующих обратились к генералу. Судя по его взгляду, он собирался сказать что-то очень важное.

— Чрезвычайный комитет уполномочил меня, — заявил он торжественно, — предложить вам чин генерал-майора, мистер Байард. Если примете мое предложение, вашим поручителем будет дело, о котором мы сейчас ведем речь.

Бернадотт протянул мне большой лист пергамента.

— Вам следует знать, мистер Байард, что Империум не присваивает званий, да еще таких высоких, без особых на то оснований.

— Такого звания еще нет в войсках Империума, — с улыбкой заметил Беринг, так же как и званий генерал-лейтенант и генерал-полковник; вы будете единственным в своем роде.

— Мы взяли это звание из вооруженных сил вашего мира в знак нашего глубокого уважения к вам, мистер Байард, — промолвил Бернадотт. Но от того, что оно необычно, оно не становится менее аутентичным.

Я слушал и смотрел на причудливый лист бумаги. Империум готов хорошо заплатить за выполнение столь необходимой для него задачи. ВСЕ, ЧТО Я ЗАХОЧУ! Видимо, чувства, отразившиеся на моем лице в этот момент, они приняли за самодовольство. Еще бы, сразу две генеральские звезды! Что же, пусть тешат себя этой мыслью. Я больше не дам им козырей в руки против себя.

И я ответил:

— Я обдумаю ваше предложение.

Теперь Бейл выглядел озабоченным. Он, видимо, ожидал, что я наотрез откажусь, а теперь считает, что я растерялся. Пусть думает, что хочет. Он надоел мне.

Тут заговорил Бернадотт:

— Я собирался совершить беспрецедентный поступок, мистер Байард. По собственной инициативе, как глава государства, присвоить вам звание полковника королевской армии Швеции — без всяких условий. И делаю это потому, что уверен в вас. К тому же это важно еще и чисто теоретически.

Он встал, улыбнулся и протянул мне руку:

— Поздравляю вас, полковник!

Я тоже поднялся. Все остальные уже стояли.

— В вашем распоряжении двадцать четыре часа, полковник, — сказал Бернадотт. — А сейчас препоручаю вас заботам графа фон Рихтгофена и мистера Беринга.

Рихтгофен обернулся к Винтеру:

— Не присоединитесь ли к нам, шеф-капитан?

— С удовольствием, — ответил Винтер, щелкнув каблуками и наклонив голову.

Как только мы вышли в зал для приемов, Винтер дружески похлопал меня по плечу.

— Поздравляю вас, старина. Вы выдержали испытание. Казалось, уверенность снова вернулась к нему.

Я внимательно осмотрел своего похитителя.

— Вы имеете в виду короля Густава? — спросил я. Винтер даже замер от удивления.

— Но откуда вы знаете? Откуда вы, черт возьми, это знаете?

— О, должно быть, — с воодушевлением сказал Беринг, — в его мире Бернадотт тоже известен, не так ли, мистер Байард?

— Совершенно верно, мистер Беринг. Теперь наконец я все понял.

— О, мистер Байард. Буду вам чрезвычайно признателен, называйте меня просто Герман.

Он дружески пожал мне руку:

— Вы должны как можно больше рассказать нам о вашем замечательном мире.

В разговор вступил Рихтгофен:

— Предлагаю, господа, поехать на мою летнюю виллу в Дроттингхольме, отужинать, выпить и послушать рассказ о вашем мире, мистер Байард. А мы расскажем вам о своем.

Глава V

Я стоял перед продолговатым зеркалом и не без удовольствия рассматривал себя. Добрых полчаса двое портных бегали вокруг меня и жужжали как пчелы, делая последние штрихи в творении своих рук. Следует отдать им должное: поработали они на славу.

На мне были бриджи узкого покроя из отличного серого сукна, невысокие черные сапоги из тщательно выделанной кожи, белая полотняная рубаха без воротника и манжет и сюртук голубого цвета, застегнутый на все пуговицы. Вокруг рукавов, от запястья до локтя, были нашиты петли из золотого шнура. Вдоль бриджей донизу шла отороченная золотом синяя полоса. На черном кожаном поясе с большой квадратной пряжкой и шведским королевским крестом, в украшенных драгоценными камнями ножнах висела рапира с отделанной орнаментом рукояткой.

На груди, слева, как и положено, к моему удивлению, висели все мои награды во вторую мировую войну. На погонах блестели яркие серебряные орлы полковника вооруженных сил США. Словом, я был облачен в мундир, соответствующий моему новому положению в обществе Империума.

Я был очень рад, что не позволил себе выродиться в мягкотелого слабака, столь характерного для департамента иностранных дел США. Размякшего и бледного от долгого пребывания в кабинетах и поздних выпивок на бесконечных официальных и неофициальных дипломатических встречах. У меня нормальная ширина плеч, вполне приемлемая осанка, выпирающий немного живот отнюдь не портит линии моего нового наряда. В хорошей форме всегда выглядишь настоящим мужчиной. Какого же беса мы напяливаем бесформенные двубортные костюмы невзрачной расцветки и плохого покроя?

Беринг, утопая в парчовом кресле, восседал в роскошных покоях, отведенных мне Рихтгофеном на своей вилле.

— Вы просто созданы для военного мундира, — заметил он. — К вашему новому занятию у вас просто призвание.

— Вы ошибаетесь, Герман, — возразил я. Его замечание напомнило мне об обратной стороне медали. Ничего хорошего планы Империума мне не сулили. Что ж, может, все как-нибудь и уладится. Но в тот вечер мне хотелось наслаждаться жизнью.

Ужин был подан на террасе, залитой светом предзакатного солнца. По мере того как мы расправлялись с фазаном, Рихтгофен объяснил мне, что в шведском обществе просто невозможно жить без титула или звания. В основном потому, что надо же как-то обращаться друг к другу: герр доктор, герр профессор, герр инженер, герр редактор… Мой воинский статус облегчит мне вступление в мир Империума.

Вошел Винтер, неся в руках что-то напоминающее хрустальный шар.

— Ваш головной убор, сэр, — сказал он, сияя. То, что было у него в руках, оказалось стальным хромированным шлемом с гребнем вдоль верхушки и позолоченным плюмажем.

— Боже праведный, — изумился я, — не слишком ли это роскошно?

Я взял шлем; он был легкий как перышко. Подошел портной, водрузил шлем мне на голову и вручил кожаные перчатки.

— Это обязательно, старина, — сказал Винтер, заметив мое удивление. — Вы же драгун!

— Вот теперь вы само совершенство, — удовлетворенно сказал Беринг. На нем был темно-синий мундир с черной оторочкой и белыми знаками различия, на котором красовались ордена и медали.

Мы покинули мои апартаменты и спустились в рабочий кабинет на первом этаже. Винтер, я обратил внимание, сменил белую форму на бледно-желтый парадный мундир, изукрашенный серебряными позументами.

Через несколько минут к нам спустился и Рихтгофен, в костюме, похожем на фрак, с длинными фалдами, примерно конца девятнадцатого века. На голове красовался белый берет.

Я чувствовал себя превосходно и еще раз с удовольствием взглянул на свое отражение в зеркале.

Лакей в ливрее распахнул перед нами стеклянную дверь, и мы спустились по лестнице к поданному нам автомобилю. На сей раз это был просторный желтый фаэтон с опущенным верхом. На мягких кожаных сиденьях желтого цвета совсем не чувствовалось тряски.

Вечер был превосходный. В небе, словно бриллиант, светила луна, изредка заслоняемая высокими облаками. В отдалении мерцали городские огни. Автомобиль двигался мягко, бесшумно, так что отчетливо слышался шелест ветра в ветвях деревьев по обеим сторонам дороги.

Беринг догадался взять с собой небольшую флягу, и, прежде чем подкатить к массивным стальным воротам летнего дворца, мы несколько раз приложились к ней. Цветные прожектора омывали сад и толпы людей, заполнивших террасы в южном и западном крыльях здания. Мы вышли из автомобиля и через огромный вестибюль прошли в зал для приемов.

Свет массивных хрустальных бра падал на вечерние платья, парадные мундиры, до блеска начищенные ботинки, шелка, парчу, бархат. Осанистый мужчина в малиновом костюме склонился перед прелестной блондинкой в белом. Стройный, затянутый в черное, юноша с бело-золотым поясом сопровождал леди в зеленом с золотым отливом платье в танцевальный зал: Смех и голоса тонули в звуках вальса, доносившихся неизвестно откуда.

— Все отлично, — рассмеялся я, — но где чаша с пуншем?


Я нечасто позволяю себе надраться, но уж если решусь, так на полную катушку. Я чувствовал себя великим и хотел, чтобы это чувство как можно дольше не покидало меня. Я забыл и про то, что меня так бесцеремонно схватили. Завтрашний день меня нисколько не волновал. Чего мне не хотелось, так это увидеть кислую физиономию Бейла.

Ко мне без конца обращались с вопросами, знакомились. Я обнаружил среди гостей Дугласа Фербенкса-старшего, плотного пожилого мужчину в морском мундире, графов, герцогов, военных высокого ранга, о которых прежде не слышал, нескольких принцев и, наконец, невысокого широкоплечего мужчину с сильно загорелым лицом и усталой улыбкой. Я долго приглядывался и в конце концов узнал в нем сына императора.

Я важно прошел мимо него несколько раз с видом миллионера, выпитое вино придало мне смелости, и я наконец решился заговорить с ним.

— Принц Вильям, — начал я, — мне сказали, что в этом мире правит династия Ганновер-Виндзор. В тех местах, откуда я родом, все мужчины, как Ганноверского дома, так и Виндзорского, — высокие, худые и хмурые.

Принц улыбнулся.

— А здесь, полковник, все по-другому. Согласно Конституции, наследник должен жениться на простолюдинке. Это делает жизнь наследника не только приятной — среди простолюдинок есть просто красавицы, — но и поддерживает жизнеспособность династии. Но время от времени при этом случайно появляются счастливые коротышки, как я.

Толпа все дальше увлекала меня за собой, я говорил, ел бутерброды, пил все подряд, начиная от водки и кончая пивом. И конечно же танцевал со всеми обворожительными девушками. Впервые в жизни десять лет посольской суетной жизни дали положительный результат. Печальный опыт, приобретенный во время ночных бдений, когда я стоял с рюмкой в руке от захода солнца до полуночи, накачивая представителей других дипломатических миссий, которые в свою очередь старались накачать меня, позволил мне пить, не пьянея.

И все же я решил выйти на свежий воздух, на темную галерею, глядящую в сад. Я облокотился на массивный каменный парапет, взглянул на звезды и стал ждать, пока не утихнет звон У меня в голове.

Я снял белые перчатки, которые по совету Рихтгофена должен был иметь всегда при себе, и, отдавая швейцару шлем, расстегнул верхнюю пуговицу своего тугого мундира.

Ночной бриз легким потоком струился над темными газонами, принося аромат цветов. Оркестр играл что-то очень напоминавшее вальсы Штрауса.

"Старею, — подумал я, — а возможно, просто устал."

— Неужели у вас есть причины для усталости, полковник? — раздался за спиной у меня спокойный женский голос. Кто-то угадал мои мысли.

Я обернулся.

— А, это вы, — сказал я. — Очень рад. Уж лучше думать вслух, чем слышать воображаемые голоса.

У нее были рыжие волосы и бледно-розовое платье.

— Да, да, я очень рад, — добавил я. — Мне нравятся золотоволосые красавицы, вдруг появляющиеся ниоткуда.

— Почему "ниоткуда", полковник? — засмеялась девушка. — Я пришла оттуда, где жарко и людно.

Она говорила по-английски, негромко, и ярко выраженный шведский акцент превращал банальные фразы в очаровательную болтовню.

— Что верно, то верно, — согласился я. — Меня заставили выпить лишнего, и я вышел сюда освежиться.

Мне нравилось, что я так легко и свободно беседую с прелестной молодой дамой.

— Отец сказал мне, что вы родились не в Империуме, полковник, — сказала она, — и что вы из мира, который является точным подобием нашего и в то же время совсем другой. Было бы интересно побольше узнать об этом вашем мире.

— Боюсь, вам там не понравилось бы. Мы очень строго относимся к самим себе и, делая друг другу всевозможные пакости, придумываем хитроумные извинения.

Я мотнул головой. Мне не нравился такой поворот беседы.

— Смотрите, — сказал я, — ведь я без перчаток. Вот и веду подобные разговоры.

Я снова натянул перчатки.

— А теперь, — произнес я чопорно, — разрешите пригласить вас на танец! Доставьте мне удовольствие.

Прошло добрых полчаса, прежде чем мы прекратили это увлекательное занятие, чтобы заглянуть в зал со спиртным.

Оркестр снова заиграл вальс, когда от сокрушительного взрыва задрожал пол и высокие стеклянные двери в восточной части танцевального зала сорвались с петель. Вместе с пылью в помещение ворвались молодчики в разношерстной солдатской форме. Вожак, чернобородый гигант в полинялой гимнастерке, какую носили в армии США, и мешковатых бриджах вермахта, поднял рычаг сбоку от короткого автомата с диском и дал длинную очередь в самую гущу толпы. Под этим убийственным огнем падали и мужчины и женщины, те же мужчины, что уцелели, без колебаний бросались на атакующих. Стоя среди камней, вывороченных взрывом, здоровенный детина, заросший рыжей щетиной, в короткой куртке британского солдата, восемью выстрелами свалил восемь приближавшихся к нему офицеров Империума. Когда же он чуть отступил, чтобы сменить обойму в своем М-1, девятый проткнул ему горло усыпанной бриллиантами шпагой.

Я стоял неподвижно, держа девушку за руки. Хотел было крикнуть, чтобы она уходила, но спокойствие в ее глазах остановило меня. Она скорее приняла бы смерть, чем побежала по обломкам.

Рывком я вытащил шпагу из ножен и стал пробираться к пролому в стене. Вдруг из клубов дыма и пыли вынырнул человек с горящими глазами, сжимая в руках дробовик. Я с силой воткнул ему шпагу в шею и выдернул ее, прежде чем она вылетела из моих рук. Человек споткнулся, стал хватать ртом воздух. Я бросился к нему, намереваясь вырвать из его слабеющих рук ружье, но в этот момент появился еще один нападающий с пистолетом 45-го калибра в руке. Наши взгляды встретились. Он навел на меня пистолет, но я успел полоснуть его шпагой по руке. Пуля попала в пол, и пистолет выскользнул из повисшей плетью руки. Вторым ударом шпаги я поразил его насмерть.

Еще один молодчик пересек комнату с крупнокалиберной винтовкой наперевес. Двигался он медленно, неуклюже, и я заметил, что из его левой руки течет кровь. Я выстрелил ему прямо в лицо.

С момента взрыва прошло минуты две, не больше, но из пролома никто больше не появлялся.

Недалеко от меня упал на пол парень, жилистый, с длинными, ниспадавшими на спину соломенными волосами, собираясь сменить магазин в своем автоматическом браунинге. В два прыжка я очутился возле него и обеими руками с силой вонзил шпагу ему в живот. Это было не очень изящно, но я ведь новичок.

Затем я увидел, как Беринг обхватил руками высокого парня, который ругался на чем свет стоит, пытаясь поднять свой исковерканный ручной пулемет. Вдруг в ушах у меня раздался грохот, и я почувствовал, как что-то обожгло затылок. Хорошо, что я вовремя отскочил, иначе негодяй прострелил бы мне шею. Я бросился к нему и воткнул шпагу прямо в ребра. Шпага сломалась, но враг весь как-то обмяк, и Беринг почувствовал облегчение.

Я не бог весть какой спортсмен, но винтовка против хлыста кого угодно сделает ловким.

Герман отступил, презрительно сплюнул и бросился на ближайшего бандита. Шпага была сломана, и я наклонился, чтобы поднять автомат. Один из бандитов как раз защелкивал обойму в свой пистолет, когда я выпустил очередь ему прямо в живот.

Оглянувшись, я обнаружил, что уже несколько подданных Империума стреляют из захваченного оружия, а уцелевшие бандиты прижаты к стене. Пули пронзали каждого, кто пытался встать на ноги, но бандиты и не помышляли о бегстве.

Я бросился вперед, чувствуя, что здесь что-то неладно. Выстрелом из винтовки я сразил наповал бандита с окровавленным лицом, который стрелял одновременно из двух автоматических мелкокалиберных винтовок. Последним выстрелом я уложил здоровенного карабинера. Больше патронов не было. Я поднял с пола другую винтовку, но к этому времени в живых остался лишь один бандит, пытавшийся освободить заклиненный затвор своего оружия.

— Возьмите его живым! — закричал кто-то. Стрельба прекратилась, и дюжина человек схватила отчаянно сопротивлявшегося головореза.

Толпа хлынула в зал, женщины склонились над ранеными, мужчины перевели дух и стали переговариваться между собой. Я подбежал к бившимся на ветру портьерам.

— Сюда, — закричал я, — снаружи… — На разговоры не было времени, и я даже не успел взглянуть, кто бросился за мной. Перемахнув через груду камней, выскочил на взорванную террасу, перескочил через перила и грохнулся на землю, однако, не почувствовав боли, тут же вскочил. Освещенный прожекторами, поперек цветника стоял огромный фургон серого цвета. Трое оборванцев тащили что-то громоздкое к небольшой треноге, стоявшей на газоне. Представив себе, что останется от этого дворца и его гостей, если бросить атомную бомбу, я с криком бросился вперед, стреляя из винтовки и нисколько не заботясь о том, достигнут ли мои пули цели.

Трое зашатались и упали на землю. Но тут со стороны фургона послышалась длинная пулеметная очередь, и я вынужден был залечь. Этим воспользовались те, кто тащил атомную бомбу. Вместе со своей "игрушкой" они начали отползать в сторону открытой двери фургона. Но тут один из них издал короткий вскрик и замер без движения, и я понял, что кто-то сзади меня тоже стреляет. Еще один из бандитов пронзительно вскрикнул, приподнялся и снова рухнул на траву. Третий вскочил в открытую дверь, и через мгновение фургон исчез, обдав меня пылью.

Громоздкий предмет зловеще лежал на траве. Я был уверен, что в нем нет взрывателя, и обратился ко всем:

— Не трогайте эту штуку, господа. Уверен, это что-то вроде атомной бомбы.

— Хорошая работа, старина, — услышал я знакомый голос. Это был Винтер, его светло-желтый сюртук был в крови. — Жаль, мы не догадались, что эти парни устроили всю эту пальбу, чтобы отвлечь нас. У вас все в порядке, полковник?

— Кажется, — сказал я, едва дыша. — Давайте вернемся. Необходимо оказать помощь раненым.

Мы шли по битому стеклу, обломкам штукатурки и сломанным рамам, по упавшим портьерам. И вошли наконец в ярко освещенный и наполненный пылью танцевальный зал.

Мертвые и раненые лежали полукругом возле сломанной стены. В одной из женщин я узнал ту самую прелестную брюнетку, с которой танцевал. Все вокруг было забрызгано кровью. Я стал разыскивать свою рыжеволосую красавицу. Она стояла на коленях возле раненого, поддерживая его голову.

Раздался крик. Винтер и я всполошились. Один из раненых бандитов шевельнулся, что-то бросил и навсегда затих под выстрелами. Что-то шлепнулось рядом со мной, я, словно завороженный, смотрел, как граната, кружась и тарахтя об пол, остановилась метрах в трех от меня, сделав еще пол-оборота. Я так и застыл на месте. "Это конец, — подумал я. — Так и не узнал ее имени."

Позади я услышал глубокий вздох. Мимо меня пронесся Винтер и упал, прикрыв своим телом гранату. Раздался взрыв, и Винтер подскочил на полметра вверх.

Я был потрясен, голова закружилась. Я пошатнулся. Бедный, несчастный Винтер! У меня подкосились ноги, и пол опрокинулся на меня.

Надо мной склонилась она, лицо ее было бледным, но спокойным.

Я коснулся ее плеча:

— Как вас зовут?

— Барбро Люнден. Я думала, вы знаете. Казалось, она глубоко изумлена. Я привстал.

— Лучше окажите помощь тому, кто в ней больше нуждается, — сказал я. — Я просто хлипкий и слабый.

— Нет, — возразила она, — у вас сильное кровотечение. Появился Рихтгофен, он был опечален. Рихтгофен помог мне встать на ноги. Шея и голова у меня гудели от боли.

— Слава богу, что вы не пострадали, — произнес он.

— Скажите спасибо Винтеру, — ответил я. — Не думаю, что есть шанс…

— Да. Убит наповал, — наклонил голову Рихтгофен. — Он был верен до конца своему долгу.

— Несчастный. На его месте должен был быть я.

— Нам посчастливилось, что вы уцелели, — сказал Рихтгофен. — И все же в этой свалке вы потеряли много крови. Поэтому вам сейчас необходим…

— Я хочу остаться здесь. Возможно, я смогу чем-нибудь помочь.

Откуда ни возьмись появился Беринг и, положив руку мне на плечо, увел с собой.

— Спокойно, друг, — сказал он, — не нужно эмоций. Винтер умер при исполнении служебных обязанностей. Не забудьте, он был офицером!

Герман знал, что беспокоит меня. Я мог бы накрыть своим телом эту гранату так же, как Винтер, но подобная мысль даже не пришла мне в голову. Не будь я в тот момент парализован страхом, первое, что я сделал бы, — это бежал.

Я не сопротивлялся. Я чувствовал себя опустошенным от преждевременного похмелья. Манфред сел к нам в машину, и мы молча поехали домой.

Единственное, о чем я спросил, так это о бомбе, и Беринг сказал, что ее забрали люди Бейла.

— Скажите им, чтобы утопили бомбу в море, — посоветовал я.


Когда мы подъехали к вилле, кто-то ждал нас на лестнице. Я узнал тучного Бейла с его крохотной головкой. Я не обратил на него ни малейшего внимания, зашел в гостиную, прошел к буфету, вытащил бутылку виски и налил полный бокал.

Остальные, разговаривая, подошли ко мне. Меня удивило, где это весь вечер был Бейл.

Бейл сел, выжидательно глядя на меня. Он хотел услышать все о бандитском налете. Новости он выслушал спокойно, но без особого энтузиазма.

— Мистер Беринг сказал, — обратился он ко мне, — что во время схватки вы вели себя очень достойно, мистер Байард. Вероятно, мое суждение о вас было несколько поспешным.

— Меня нисколько не заботит, что вы обо мне думаете, Бейл, — ответил я. — Кстати, где вы сами были во время нападения? Спрятались под ковром?

Бейл побледнел и выскочил из комнаты. Беринг кашлянул, а Манфред бросил на меня уничтожающий взгляд и поспешил за Бейлом, чтобы проводить его, как и подобает гостеприимному хозяину.

— С инспектором нелегко работать, — заметил Беринг. — Я понимаю вас, полковник, но вам следует знать, что Бейл — один из искуснейших фехтовальщиков нашего мира. Поэтому советую вам не горячиться…

Он обошел вокруг стола.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы и так уже ранены. И мы не можем допустить, чтобы вас убили в столь ответственный момент. Кстати, вы и в самом деле искусно владеете пистолетом?

— О какой ране идет речь? — изумился я, не отвечая на последний вопрос. — Вы имеете в виду мой затылок?

Я прикоснулся к нему рукой и поморщился от боли. Рана была глубокой. Вокруг запеклась кровь. Спина моя стала влажной от пота.

— Надеюсь, вы окажете честь Манфреду и мне быть вашими секундантами, — продолжал Беринг, — и, возможно, советчиками…

— О чем это вы, Герман? — спросил я. — Какими еще секундантами?

— Гм-м, — толстяк казался смущенным. — Мы хотим присутствовать при вашем поединке с Бейлом.

— Поединке?! — Только сейчас я стал понимать весь ужас своего положения.

Беринг взглянул на меня.

— Инспектор Бейл — человек весьма щепетильный в вопросах чести, — сказал он. — Вы позволили себе его оскорбить, да еще при свидетелях. Возможно, он это заслужил. Но я полагаю, Бейл потребует удовлетворения. И вам, мистер Байард, придется принять вызов.

Глава VI

Меня знобило. Я никак не мог окончательно проснуться и безуспешно пытался выпрямить голову — нестерпимо болел затылок.

Рихтгофен, Беринг и я стояли под развесистыми липами в нижней части королевского парка. До рассвета оставалось несколько минут, и мне хотелось знать, что это за ощущение — получить пулю в коленную чашечку.

Послышался шум, и на дороге показались неясные очертания автомобиля, фары едва пробивали предрассветную мглу.

Глухо хлопнула дверца, и на пологом склоне появились три силуэта, вначале едва различимые, они по мере приближения становились все отчетливее.

Одна из фигур отделилась и стала в стороне. Это, вероятно, был Бейл.

Вскоре прибыл второй автомобиль, и в тусклом свете подфарников показалась еще одна фигура, видимо женщина. "Врач," — подумал я.

Послышались приглушенные голоса, сдержанный смех. Такие долгие приготовления. Все на самом высоком уровне.

Я размышлял над тем, что сказал мне Беринг по пути сюда.

Бейл вызвал меня на дуэль в соответствии с конвенцией Тосса, не предусматривающей убийство одного дуэлянта другим. Только ранение, чтобы как можно больнее унизить противника.

Все это было весьма сомнительно. Кто мог поручиться, что в пылу схватки рана не окажется смертельной?

Рихтгофен дал мне черные брюки и белую рубаху, реквизит действа, и легкий плащ, в котором я дрожал от холода. Единственное, что не мерзло, это забинтованная шея.

Но вот небольшая группа напротив меня раскололась. Ободряюще улыбаясь, ко мне приблизились мои секунданты и тихо пригласили идти за ними. Беринг взял у меня плащ, и я еще больше озяб.

Бейл и его люди направлялись к прогалине, где было светлее.

— Думаю, света достаточно, не так ли, господа? — произнес барон Халлендорф, один из секундантов инспектора Бейла. Я имел счастье с ним познакомиться на том злополучном банкете, в летнем дворце.

Рассвет вступал в свои права. На востоке вспыхнули первые багровые полосы. На их фоне силуэты деревьев казались еще темнее.

Ко мне подошел Халлендорф с коробкой с пистолетами. Я взял один, не глядя. Бейл взял второй, тщательно проверил его, щелкнув курком и осмотрев ствол. Рихтгофен вручил каждому из нас по обойме и заявил:

— Три раунда!

У меня не было возражений.

Бейл проследовал к месту, указанному Халлендорфом, и повернулся спиной. Сейчас, когда рассвело, автомобили просматривались гораздо лучше. Большой напоминал "паккард" тридцатых годов. По знаку Беринга я занял свое место спиной к Бейлу.

— По сигналу, господа, — сказал Халлендорф, — делаете десять шагов. По команде оборачиваетесь и стреляете. Во имя чести и нашего императора, начинайте, господа!

Белый платок выпорхнул из его рук и опустился на землю. Я зашагал. Один, два, три…

Возле небольшого автомобиля кто-то стоял. Интересно, кто бы мог быть?.. Восемь, девять, десять. Я остановился. Голос Халлендорфа был невозмутим.

— Поворачивайтесь и стреляйте!

Я обернулся, держа пистолет сбоку. Бейл загнал патрон в патронник, расставил ноги, заложил левую руку за спину и поднял пистолет. Нас разделяло чуть больше двадцати метров мокрой от росы травы.

Я стал приближаться к нему. Это не было запрещено. Бейл слегка опустил пистолет, и я увидел его бледное лицо и пристальный взгляд. Пистолет снова поднялся и почти в тот же миг подпрыгнул с резким сухим треском. Стреляная гильза перелетела через голову Бейла и, сверкнув в лучах зари, упала на траву. Промах!

Я продолжал идти. У меня не было намерения стрелять наугад, в едва различимую в предрассветной мгле цель. Я вовсе не собирался убивать противника, чего, вероятно, нельзя было сказать о Бейле. Нет, в его игру я не желал играть!

Бейл держал пистолет в вытянутой руке, не сводя с меня глаз. Он с легкостью мог бы меня убить, но это было бы нарушением кодекса. Пистолет в его руке дрожал: он никак не мог решиться, куда целиться. Ему было явно не по себе.

Пистолет замер и вновь подскочил. Раздался негромкий выстрел. Я понял, что Бейл целится в ногу, потому что был достаточно близко, чтобы видеть наклоненное дуло.

Он отступил на шаг и поднял пистолет повыше. Значит, собирался нарушить правила. Неверный выстрел, промах — мало ли чем можно объяснить свою ошибку. При этой мысли я напрягся.

Следующего выстрела я не услышал. Ощущение было такое, будто меня ударили бейсбольной битой по боку. Я споткнулся, стал задыхаться, но устоял на ногах, ощущая жгучую боль повыше бедра.

Оставалось всего метров шесть… Я перевел дух.

Бейл плотно сжал губы, на лице было замешательство. Он прицелился мне в ноги и сделал два выстрела подряд. Одна пуля зацепила носок правого ботинка, другая попала в землю. Я подошел почти вплотную к противнику. Хотел что-то сказать, но не мог. Все, на что я был способен, так это сдерживать себя. Неожиданно Бейл отступил на шаг, поднял пистолет и прицелился мне в грудь, нажав на курок. Раздался слабый щелчок. Бейл удивленно посмотрел на свой пистолет.

Я швырнул пистолет ему под ноги, сжал кулак и со всего размаха ударил его в челюсть. Он покачнулся, а я зашагал навстречу Герману, Рихтгофену и спешащему ко мне врачу.

— Боже праведный, — Герман, задыхаясь, схватил мою руку и стал жать. — Трудно в это поверить.

— Больше унизить инспектора Бейла, чем это сделали вы, невозможно, — сказал Рихтгофен, сверкая глазами. — Полагаю, вы научили его вас уважать!

Ко мне протиснулся врач.

— Господа, позвольте осмотреть рану.

Мне подставили табурет, и я с благодарностью на него опустился.

По просьбе врача я вытянул ногу.

Надрезая одежду и кожу, врач вскрикивал и ворчал, видимо наслаждаясь своим искусством. Возможно, он был романтиком.

Я открыл глаза. Ко мне приближалась Барбро. Солнечные лучи играли в ее золотых волосах.

— Герман, — обратился я к Берингу, — мне надо немного поспать, но прежде всего я должен сказать, что согласен выполнить ваше поручение. В благодарность за то, что немного позабавился в вашем мире.

— Спокойно, Брайан, — сказал подошедший Рихтгофен, который улаживал какие-то дела с секундантами Бейла. — Сейчас нет нужды думать об этом.

— И все же я хочу, чтобы вы знали — я согласен! Барбро склонилась надо мной:

— Брайан, вы не очень тяжело ранены? Она была явно встревожена.

Я улыбнулся и взял ее руку.

— Наверняка вы уверены, что ранен я случайно. Бывают дни, когда я то и дело расшибаюсь. Видимо, они наступили…

Она сжала мою руку и опустилась на колени.

— Вам, должно быть, очень больно, раз вы шутите, — произнесла она с горечью. — Этот Бейл явно свихнулся. — Она обратилась к врачу: — Помогите ему, доктор Блюм.

— Вы счастливчик, полковник, — пробурчал врач, тыча мне пальцем в рану. — Ребро не повреждено. Через несколько дней останется небольшой шрам и синяк на память.

— Помогите мне, дорогая, — попросил я Барбро. Беринг подставил плечо, чтобы я смог опереться, и сказал:

— Вам сейчас нужно хорошенько выспаться.

Глава VII

Я попробовал расслабиться в своем кресле в тесной кабине шаттла. Оператор склонился перед узким освещенным пультом, внимательно всматриваясь в шкалы приборов и щелкая тумблерами на панели, напоминавшей миниатюрную счетную машину. Беззвучная вибрация наполняла воздух, проникая до мозга костей.

Я заерзал, пытаясь найти более удобное положение. Шея и бок снова заныли. Разрозненные фрагменты бесконечного инструктажа последних десяти дней пронеслись в моей памяти. Имперской разведке не удалось раздобыть материалы о маршале Байарде в нужном количестве. Однако их было больше, чем мог воспринять мой мозг. Я надеялся, что сеансы гипноза каждую ночь в течение недели во время сна введут в мой мозг необходимые знания и, когда потребуется, они сами выскочат.

Байард был тайной даже для своих приближенных. Его редко видели, в основном только на экранах, которые имперские разведчики считали чем-то вроде рисовальных аппаратов. Я пытался объяснить, что телевидение широко распространено в моем мире, но они так и не поняли этого.

Последние три ночи мне дали хорошо выспаться. Каждый день я по часу занимался тщательно отобранными для меня физическими упражнениями. Раны у меня почти зажили. Я был и физически, и морально готов к рискованному делу и хотел поскорее за него взяться. От разговоров я просто устал.

Я проверил свою экипировку. На мне был военный сюртук, точь-в-точь такой, как на парадном портрете Байарда. Портрет был поясной, и брюк мы не видели. Тогда я предложил сшить брюки такого же цвета, как и сюртук.

Ордена и ленты не нацепили, как показано на снимке. Не думаю, что он их носит в обычной домашней обстановке. По этой же причине воротник был расстегнут и галстук ослаблен.

Меня кормили одними тощими бифштексами, чтобы я немного похудел. Парикмахер каждое утро и вечер делал мне интенсивный массаж головы и не велел ее мыть, чтобы стимулировать рост волос и сделать прическу такую, как на снимке.

К поясу пристегнут был сетчатый подсумок, в который поместили передатчик. Пусть будет на виду, решили мы, все равно его никуда не запрячешь. Микрофон был вставлен в широкие позументы на моих отворотах. В довершение ко всему меня снабдили толстой пачкой ассигнаций НД государства.

Я осторожно шевельнул правой рукой, чувствуя присутствие сжатой пружины, которая может выбросить в мою руку пистолет размером со спичечную головку, правда при определенном изгибе запястья.

Это маленькое оружие было настоящим смертоносным чудом. Формой оно напоминало морской камешек, такое же серое и гладкое. На земле его невозможно было бы обнаружить, что было для меня очень важно в экстремальной ситуации.

В глубь рукоятки оружия уходил спиральный канал толщиной не более волоса. Сжатый газ, заполняющий узкую камеру, служил и источником энергии, и аналогом пули. При нажатии крохотный шарик сжиженного газа выстреливался с огромной начальной скоростью. Будучи освобожденным от сдерживающих стенок дула, изготовленного из очень прочного сплава, бусинка мгновенно расширялась до размеров кубического фута. Результатом был почти бесшумный взрыв, способный за счет ударной волны пробить броню в сантиметр толщиной или убить человека на расстоянии трех метров.

Именно такое оружие и было мне нужно — незаметное, бесшумное и эффективное. Расположение пружин в рукаве делало его почти частью руки, правда лишь в том случае, если рука была достаточно умелой.

Я практиковался в течение многих часов, одновременно слушая лекции, обедая и даже лежа в постели. Я считал эту часть тренинга очень важной для выполнения своей задачи. Я старался не думать еще об одном средстве подстраховки, установленном в полости моста на месте коренного зуба.

Каждый вечер после занятий я отдыхал со своими новыми друзьями, наведываясь в Императорский балет, театры, оперу и веселые варьете. Вместе с Барбро мы обедали в роскошных ресторанах, после чего бродили по освещенным луной паркам, пили кофе на закате…

В день отправления я испытал необычайное желание быстрее вернуться.

Оператор повернулся ко мне:

— Полковник, поздравьте себя. Здесь что-то такое, чего я никак не могу понять.

Я весь напрягся, но ничего не сказал. Пусть разузнает все хорошенько и после расскажет. Я пошевелил рукой на всякий случай, уж не выронил ли я ненароком свой пистолет. Это уже вошло в привычку.

— Я обнаружил движущееся тело в Сети, — доложил оператор, — кажется, оно движется по тому же курсу, что и мы. Пространственный индикатор показывает, что оно очень близко.

Империум на десятки лет отстал от нашего мира в области ядерной физики, телевидения, аэродинамики и мало ли в чем еще. Зато приборы в аппаратах Максони не знали себе равных. Самые лучшие ученые посвятили их разработке больше полувека.

Оператор склонился над пультом, как органист над органом.

— Масса этого тела где-то около полутора тонн, — сказал он.

— Это соответствует весу легкого шаттла, но это не может быть ни один из наших…

В течение нескольких минут стояла напряженная тишина.

— Он следует за нами по пятам, полковник. Либо их приборы современнее наших, либо этому парню сопутствует удача.

Мы оба решили, что незнакомец не может быть ничем иным, как аппаратом из мира В-1-два.

Внезапно оператор напрягся, руки его замерли.

— Он приближается к нам, сэр. Похоже, они решились на таран. Тогда нас разнесет на куски.

Мои мысли перескакивали с пистолета на зуб. В то же время очень хотелось узнать, что же случится при столкновении. Я как-то не думал о том, что конец может наступить раньше.

Напряженность длилась еще несколько секунд, пока оператор не сказал с облегчением:

— Пронесло. Вероятно, его способ маневрирования в пространстве уступает скорости движения в Сети. Но он вернется. Он жаждал крови.

Тут мне пришла в голову одна мысль, и я спросил:

— Наш максимальный уровень контролируется энергией обычной энтропии, не так ли?

Оператор кивнул.

— Что, если замедлить ход? Может, он проскочит? Оператор отрицательно покачал головой:

— В Зоне Поражения это рискованно. Но, думаю, у нас нет выбора — придется на это пойти. И да поможет нам бог.

Я понимал, как тяжело оператору решиться на это. Во время напряженных шестилетних тренировок дня не проходило, чтобы этого молодого парня не предупреждали о недопустимости любых изменений управления в Зоне Блайта.

Звук генератора изменился, частота стала слышимой, падая все ниже.

— Он все еще близко, сэр!

Звук стал еще более низким. Я не знал, где критическая точка, в которой мы потеряем искусственную ориентацию и попадем в область обычной энтропии. Звук генераторов дошел почти до уровня низких частот. Оператор непрерывно щелкал переключателями, не отрывая взгляда от шкал приборов.

Шум привода гремел по шаттлу, дальше уже нельзя было снижаться. Но и противник не мог этого сделать.

— Он все еще с нами, полковник, только… — Вдруг оператор закричал: — Полковник, он исчез из виду!.. Видимо, его управление не столь совершенно, как наше. Ну, что ж, счастья ему там, где он материализовался.

Я откинулся в кресле, как только генераторы возобновили работу в обычном режиме. Ладони мои были влажными. Интересно, в каком из адов Поражения он возник? Но уже через несколько минут я забыл о нашем противнике. Возникла новая проблема, и было уже не до нервов.

— Хорошая работа, техник, — сказал я наконец. — Сколько еще нам осталось?

— Минут десять, сэр. Это маленькое дельце отняло у нас больше времени, чем я предполагал.

Я начал последнюю проверку. Во рту пересохло. Все как будто на своих местах. Нажал кнопку коммуникатора.

— Алло, Талисман, — сказал в микрофон. — Это Гончая. Как вы меня слышите? Прием.

— Гончая, это Талисман. У нас все в порядке. Прием. Тихий голос говорил мне в самое ухо из крохотного динамика, смонтированного в пуговице на моем погоне.

Я обрадовался незамедлительному ответу. Почувствовал себя не столь одиноким. Осмотрел механизм выходной двери. Следовало дождаться команды оператора "на выход" и лишь потом ударить по рукоятке. После этого оставалось всего две секунды на то, чтобы убрать руку и загнать в ладонь пистолет, прежде чем сиденье автоматически опрокинет меня в стоячее положение уже за входной дверью. Шаттл исчезнет, прежде чем мои ноги коснутся пола.

Последние десять дней я настолько был поглощен текущими делами, что совершенно не думал о своем прибытии в мир В-1-два. Моим тренингом руководили настоящие профессионалы, и тогда все казалось вполне осуществимым. Теперь же, будучи брошен в логово противника, я с особой остротой ощутил всю опасность возложенной на меня миссии. Однако размышлять было некогда, и я даже радовался этому. Империум стал частицей моей жизни, а я — его козырной картой. И теперь настал срок ходить с этой карты. Ценность моя для Империума могла быть реализована только так. И чем быстрее это произойдет, тем лучше! Я не был уверен, что в настоящее время диктатор находится во дворце. Возможно, придется спрятаться и дожидаться его возвращения в резиденцию. Один Бог знает, как долго придется ждать, возможно, понадобится и добытая у пленника информация, и удача. В противном случае при выходе из шаттла я могу оказаться в воздухе, на высоте сорока метров.

Послышался треск переключателя, и оператор повернулся ко мне.

— На выход, Гончая! — закричал он. — И удачной охоты! Протягиваю руку и ударяю по рычагу. Выгнув руку, сжимаю в ладони пистолет. С лязгом и скрежетом отскакивает дверь, и гигантская рука вышвыривает меня в неизвестность. На какой-то момент я теряю ориентацию, шагаю во тьму. Вот уже мои ноги касаются покрытого ковром пола.

В лицо ударяет струя воздуха, и эхо убывающего шаттла гулко разносится по коридору.

Я вспоминаю инструкцию: стоя неподвижно, осторожно осмотреться. Вокруг ни души. Зал совершенно пуст. С потолка льется слабый свет.

Я ПРИБЫЛ!!!

Я снова спрятал пистолет под защелку в рукаве. Стоять больше нет смысла, и я начинаю осторожно двигаться по коридору.

Все двери одинаковы, без всяких пометок. Толкаю одну. Заперта. И другая тоже. Третья открыта. Я осторожно заглядываю в комнату. Похоже, это зал заседаний. Иду дальше. Мне нужна только спальня. Если диктатор в ней, я знаю, что делать, а нет — подожду. Рано или поздно он вернется туда. Главное — не встретить кого-нибудь.

Хлопнул лифт, совсем близко, за углом. Я, пятясь, вернулся к ближайшей двери. К счастью, она не была заперта. Вошел внутрь, но дверь до конца не закрыл. Сердце бешено колотилось. Куда девалась моя храбрость. Я чувствовал себя трусливым воришкой.

Совсем рядом послышались легкие шаги.

Я закрыл дверь, стараясь не щелкнуть замком, и на всякий случай решил спрятаться. Огляделся, вышел на середину комнаты. В темноте у стены стояло что-то высокое. "Гардероб", — подумал я. Пересек комнату, открыл дверцу и спрятался среди одежды. Положение — глупее не придумаешь. Дверь в комнату отворилась и затворилась. Шагов слышно не было, но через щель в дверце я увидел человека, стоявшего у выключателя спиной ко мне. Через мгновение я услышал тихий звук пододвигаемого стула и легкий звон ключей. Что-то звякнуло, тихонько, раз, другой. Вошедший, видимо, пытался открыть ящик стола.

Я стоял, затаив дыхание. Нестерпимо зудела щека, но я старался не думать об этом.

Я заметил висевший слева от меня сюртук, точнее его плечо. Осмотрел, он был таким же, как и мой, с богато украшенными лацканами. Слава Богу! Наконец-то я нашел нужную комнату. Но здесь была моя жертва! Ни разу в жизни мне не приходилось убивать человека в подобных обстоятельствах.

Снова послышались тихие звуки, и я различал частое тяжелое дыхание. Интересно, как он выглядит, мой двойник? Действительно ли похож на меня? Или просто так, небольшое сходство? Достаточно ли я похож на него, чтобы занять его место?

Интересно, почему он никак не может найти нужный ключ?

А может быть, это не его стол? Я чуть-чуть шевельнулся и сквозь одежду увидел его. Он был мал ростом, с редкими волосами и нисколько не походил на меня. Это обстоятельство заставило меня задуматься и как можно быстрее принять решение.

Диктатора, видимо, не было во дворце, иначе этот человек не осмелился бы так долго возиться в его кабинете. Вряд ли приближенный диктатора станет проявлять излишнее любопытство. Этот человек может быть мне полезен.

Не прошло и пяти минут, как нужный ключ был найден. Все тело ныло от неудобной позы. С трудом сдерживался, чтобы не чихнуть. В нос лез ворс от одежды. Я слышал шелест бумаг и невнятное бормотание. Видимо, человек рассматривал содержимое ящика. Щелкнул замок. Человек поставил на место стул и теперь приближался ко мне. Я застыл, рука напряглась, готовая взять пистолет и выстрелить в тот момент, когда незнакомец откроет шкаф. Я еще не был готов к новой роли двойника.

Я с облегчением вздохнул, когда человек прошел мимо и исчез. Снова раздались звуки открываемых ящиков, не то бюро, не то секретера.

Внезапно дверь отворилась, и послышались еще чьи-то шаги. Тот, кто вошел первым, замер, но тотчас же послышался голос:

— А, это ты, Морис, не так ли? — Видимо, это был голос первого. Он оценил обстановку.

Наступила пауза.

— Мне показалось, что в кабинете шефа горит свет, и это мне показалось странным, — ответил тот, кого звали Морис.

Первый прошел к середине и сказал:

— Я решил заглянуть сюда, проверить, все ли в порядке. Морис хихикнул.

— Не пытайся что-нибудь стащить. Ведь ты пришел сюда за тем же, за чем и я.

— О чем это ты? — прошептал первый.

— Сядь, Флик. Нет, нет, не волнуйся. Неужели ты не знаешь, что все тебя так называют? — Морис, судя по интонации, был очень доволен.

Битых полчаса Морис то подтрунивал над собеседником, то льстил ему, стараясь озадачить. Итак, первого звали Джорджес Пине; он возглавлял силы безопасности диктатора. Второй был военно-гражданский советник бюро пропаганды и образования. Пине был не слишком умен, как это ему казалось, замышляя свержение Байарда. Морис об этом все знал и только ждал случая, чтобы воспользоваться своей осведомленностью.

Это не понравилось Пине, но он смирился после того, как Морис упомянул о вещах, знать которые не полагалось никому, — например, о спрятанном аэроплане и тайнике с золотом, устроенном под землей в нескольких километрах от города.

Я внимательно слушал, стараясь не шевелиться. Пине согласился дать список лиц, впавших в немилость у диктатора, и так заручиться их поддержкой. О том, что он сам предложил маршалу внести этих людей в список, Пине не обмолвился ни словом.

Похоже, я был слишком самонадеян. Внезапно разговор оборвался, и наступила тишина. Я не знал, что произошло, но почувствовал, что сейчас будет. Шаги были тихими, и наступила короткая пауза, прежде чем дверцы шкафа распахнулись. Моя маскировка не помогла.

Я вышел, бросив холодный взгляд на Пине.

— Ну, Джорджес, — сказал я, — теперь я знаю, что у тебя за душой. — Я говорил на том французском диалекте, что и они, и приготовился к действию.

— Дьявол! — завопил Морис, глядя на меня широко раскрытыми глазами. В какой-то момент мне показалось, что можно легко покинуть эту комнату. Я сделал шаг в сторону, пистолет оказался у меня в ладони.

— Посторонись! — крикнул я.

Но Пине бросился на меня. Я пустил в ход свое оружие и напрягся, чтобы не быть отброшенным отдачей. Пине отшвырнуло назад, он опрокинулся на спину и больше не двигался. В этот момент на меня налетел Морис. Я отскочил к противоположной стене и упал, он оказался на мне. Все еще сжимая пистолет, я попытался было выстрелить. Но в голове гудело, а Морис был стремителен и силен как бык. Он повернул меня и скрутил за спиной мне руки. Затем, тяжело дыша, сел на меня верхом.

— Кто ты? — прошипел он.

— Я думал, ты узнал меня, Морис, — ответил я, засовывая пистолет за манжету рубашки. Трудно передать, каких это стоило мне усилий.

— Ты так думал, да? — засмеялся Морис, оглядывая меня. Лицо его было багровым и влажным. Он вытащил из кармана дубинку и слез с меня.

— Вставай! — приказал он и перешел на шепот. — Боже мой! Фантастика, да и только. Кто тебя послал?

Я не ответил. Было ясно, что мне не удалось одурачить его. Так хотелось узнать, что именно меня выдало. Охваченный любопытством, Морис подошел ближе и резко ударил меня по шее. Сломай он мне шею, было бы не так больно. Я почувствовал, как кровь брызнула из моей еще не зажившей раны. Это, кажется, ошеломило его, и, скаля зубы, он сказал:

— Прости меня. В следующий раз буду бить в другое место. И отвечай, когда тебя спрашивают.

Что-то злобное было в его голосе. Выражение лица напомнило тех, кто нападал на летний дворец в Империуме. Эти люди уже видели ад на земле и перестали быть людьми.

Морис смотрел на меня оценивающе, похлопывая дубинкой по ладони.

— Пожалуй, — сказал он, — нам нужно поговорить, только не здесь. И держи руки на виду!

Глаза его бегали по сторонам, видимо отыскивая мой пистолет. Не обнаружив его, Морис нисколько не обеспокоился, он был очень самоуверен.

— Пошли! — приказал он. — Только без фокусов! Иди рядом, бэби, вот так. И не волнуйся.

Я слегка приподнял руки и последовал за ним к телефону. Я мог без труда его убрать. Но что-то сдерживало меня: надо постараться побольше узнать у него.

Морис поднял трубку и что-то тихо сказал, не отрывая от меня взгляда.

— Через сколько времени они будут здесь? — спросил я. Морис прищурился, не отвечая. Трубку он уже положил на рычаг.

Я тоже решил промолчать.

Наконец он не выдержал и со смехом произнес:

— А зачем тебе знать, мальчик, когда мои друзья сюда придут?

— Может быть, пока их нет, мы успеем договориться?

— Да, — кивнул головой Морис, — мы можем отлично договориться. Ты будешь петь громко и внятно, и тогда, возможно, я велю своим ребятам побыстрее покончить с тобой.

— Морис! Неужели ты до того глуп? Ведь сейчас у тебя в руках козырной туз. Не трать же его напрасно!

Морис похлопал дубинкой по ладони.

— Что ты задумал, бэби?

— Я думаю о тебе, — ответил я. И тут меня осенило: — Держу пари, ты не знаешь, что у Брайана есть брат-близнец. Он, правда, полностью порвал со мной, хотя я думаю, что сейчас…

Глаза Мориса заблестели.

— Дьявол, — прошептал он. — Но ты, видно, давно не видел своего любимого братца, верно?

Он ухмыльнулся. Мне очень захотелось узнать, что именно его насмешило.

— Давай уйдем отсюда, — предложил я. — Нам надо переговорить с глазу на глаз. А сюда скоро придут.

Морис взглянул на мертвого Пине.

— Забудь о нем, — сказал я. — Он уже ничего не значит.

— Тебе хотелось бы, чтобы и я был мертв, не так ли, бэби? Внезапно он прорычал:

— Ей богу! Ты хотел убить меня, мелюзга соломенная… Он наклонился ко мне, сжав кулаки. Я понял, что он безумен и в припадке ярости может убить меня.

— Сейчас увидишь, кто из нас убийца! — кричал Морис. Глаза его сверкали, когда он замахнулся своей дубинкой.

Больше ждать я не мог. Пистолет снова оказался в моей ладони. Я прицелился и вдруг, как и Морис, ощутил жажду крови. Я ненавидел его! И все, что от него исходило.

— Ты глупец, Морис, — процедил я сквозь зубы. — И через минуту умрешь. Но сперва ты мне скажешь, как ты узнал, что я не Байард.

Морис подскочил ко мне, но был отброшен пулей и упал навзничь. Я почувствовал в руке боль от отдачи. Обращение с этим крошечным пистолетом требовало особой сноровки. Но нельзя то и дело пускать его в ход, иначе я и дня не продержусь. Пистолет рассчитан на пятьдесят выстрелов.

А сейчас надо поскорее убираться отсюда. Я схватил настольную лампу и запустил в люстру, чтобы хоть на несколько секунд задержать преследователей. Затем выскользнул в коридор и двинулся вперед. Проходя мимо шахты, я услышал шум поднимающейся кабины лифта и постарался как можно быстрее скрыться за поворотом. Они были уже здесь! Тут я увидел лестничную клетку, осторожно открыл стеклянную дверь и стал тихо спускаться по ступенькам, отказав себе в удовольствии посмотреть на физиономии врагов, когда они обнаружат мертвых Мориса и Пине.

Я вспомнил о своем коммуникаторе, но решил им не пользоваться. Пока сообщать было нечего.

Пробежав три марша лестницы, я очутился в каком-то зале и огляделся. В это время из комнаты в противоположном конце зала вышел человек. Мое сходство теперь не столько помогало, сколько служило помехой. Человек что-то сказал и исчез за дверью.

В углублении я заметил небольшую дверь и толкнул ее. Дверь была заперта, но я приналег и теперь уже с силой толкнул. Хрустнула филенка, и я оказался на лестнице, ведущей вниз.

Мне ничего не оставалось, как покинуть дворец. Было очевидно, что мое перевоплощение кончилось провалом. Единственное, что я мог сейчас сделать, это укрыться в безопасном месте и запросить дальнейших инструкций.

Я уже спустился на два пролета по лестнице, когда услышал сигнал тревоги. Первое, что было необходимо, это освободиться от своего мундира. Я сбросил сюртук и принялся срывать погоны и галуны с рукавов. Лацканы я не трогал, так как в них был вмонтирован микрофон.

Этой лестницей, видимо, пользовались нечасто, но ведь куда-то она вела? Я продолжал спускаться, проверяя по дороге каждую дверь. Все они были заперты. И это меня успокоило. Лестница привела в тупик, заваленный бочонками и заплесневелыми картонными коробками. Я поднялся на один пролет выше и прислушался. Из-за двери доносились громкие голоса и топот. Я вспомнил, что по плану дворца этот выход на лестницу находится с главным входом в старый дворец. Кажется, я попал в ловушку.

Я снова спустился вниз, отодвинул один из бочонков и стал рассматривать стенку — и вдруг увидел дверь. Отодвинул другой бочонок и обнаружил ручку. Повернуть ее было невозможно.

Я подумал, что лучше не производить шума, чтобы не быть обнаруженным. Заглянул в одну из коробок и увидел целую кучу покрытых плесенью бухгалтерских книг.

В следующей коробке хранилась старая кухонная посуда, сосуды, миски. Тут же я нашел большой нож для разделки мяса и просунул его в дверную щель. Но дверь была необычайно прочной, как в банке. Я еще раз попробовал, но на мое счастье… Пришлось отступить. Единственное, что остается, это, презрев осторожность, попробовать взломать филенку. Я налег плечом и тут же отпрянул к стене, держа пистолет наготове.

Медленно, очень осторожно, дверная ручка повернулась…

Глава VIII

Итак, я был загнан в угол и впал в отчаяние! У меня была тьма инструкций, как действовать после того, как я убью диктатора, что делать в случае неудачи — этого я не знал.

Скрипнула дверь, и от сквозняка поднялась пыль. Я отступил на несколько шагов и стал ждать. Возникшее было желание выстрелить подавил. Сейчас важнее всего было — ждать и смотреть.

Дверь слегка приоткрылась, и мне стало не по себе — я чувствовал, что меня разглядывают, а сам ничего не видел. Хорошо, что оружия моего не было видно. Впрочем, неизвестно, было ли это преимуществом?

Неопределенность тяготила меня.

— Вот что, — сказал я. — Закройте дверь и идите сюда, а то сквозит.

Я говорил, как и они, с гортанным парижским акцентом.

Дверь распахнулась, и появился парень с вымазанным сажей лицом, сощурившись, он глядел наверх, на лестницу. Тряхнув головой, парень сказал:

— Сюда, пожалуйста, — голос у него был хриплый. В создавшейся ситуации вряд ли был смысл отказываться. Я прошел мимо бочонков и, пригнувшись, нырнул в низкий дверной проем.

Парень привел меня в сырой мощеный туннель, освещенный стоявшим на полу электрическим фонарем.

Я старался держаться в тени, чтобы не было видно лица.

— Кто вы? — поинтересовался я.

Парень прошел вперед и, едва взглянув на меня, подхватил фонарь.

— Я не люблю болтать, — сказал он. — Не люблю задавать вопросы и на них отвечать. Идемте же!

Я не стал спорить и последовал за ним. Мы прошли по высеченному вручную проходу, спустились вниз и очутились в помещении без окон.

За сломанным столом, на котором потрескивала свеча, сидели двое мужчин и темноволосая девушка.

— Все в порядке, Миче, — сказал парень. — Вот этот голубок. Миче развалился на стуле и сделал мне знак подойти. Он взял со стола что-то похожее на нож для открывания писем и, косясь на меня, стал ковырять в зубах.

Я решил не подходить слишком близко.

— Судя по форме, он один из этой псарни, — сказал Миче.

— В чем дело, ты укусил кормившую тебя руку? — Человек весело рассмеялся.

Я промолчал, пусть говорит, что хочет.

— Судя по шнуркам — унтер-офицер, — продолжал он. — Что ж, там, наверху, все будут удивляться, куда это ты делся?

— И уже совсем другим тоном приказал:

— Выкладывай, зачем явился?

— Пусть этот мундир не смущает вас — я одолжил его. Там, наверху, мой вид не очень-то понравился, — сказал я.

В этот момент в разговор вступил еще один из сидевших за столом:

— А ну парень, подойди ближе к свету.

Тянуть с этим было бесмыссленно. Я подошел к столу, взял свечу и поднес к лицу.

Миче так и застыл с ножом в руке. Девушка стремительно вскочила и перекрестилась. Второй мужчина как завороженный уставился на меня. Все получилось весьма правдоподобно. Я поставил свечу на место и небрежно опустился на стул.

— Вы можете спросить, — я говорил негромко, но уверенно, — почему не удалось их обмануть?

— В таком виде вы и предстали перед ними? — спросил второй мужчина.

Я кивнул.

Они переглянулись.

— Друг мой, — сказал Миче, — неужели вы не поняли, что здесь вы представляете собой довольно большую ценность? Но вам нужна помощь. Чика, принеси нашему новому другу вина.

Девушка бросилась к закопченному буфету, пытаясь нашарить бутылку и то и дело поглядывая на меня через плечо.

— Что же случилось наверху? — спросил Миче. — Сколько времени вы были во дворце? Сколько человек вас видело?

Я вкратце рассказал о случившемся, опустив только способ моего проникновения во дворец. Казалось, это вполне их удовлетворило.

— Похоже, только двое видели его лицо, Грос, — заключил Миче. — Их уже нет в живых.

Он повернулся ко мне.

— Хорошее дело — пристукнуть Соувета. Да и Пине вряд ли кто-нибудь пожалеет. Кстати, где ваш пистолет? Может быть, отдадите его мне?

Он протянул руку.

— Пришлось оставить его там, — ответил я. — В темноте обо что-то споткнулся, выронил его, а искать не было времени.

Миче недовольно хмыкнул.

— Боссу будет очень интересно с вами переговорить, — сказал Грос. — И чем скорее, тем лучше.

Кто-то, тяжело дыша, вбежал по лестнице в комнату и выпалил:

— Знаешь, шеф, мы навели шороху в башне…

Он весь напрягся. На лице появилось удивление. Рука шарила по бедру в поисках пистолета.

— Что… что…

Грос и Миче хрипло расхохотались…

— Успокойся, Паук, — сказал Миче, — Байард перешел к нам!

Тут даже Чика хихикнула. Паук пробормотал, озираясь:

— Ничего не пойму.

Миче вытер лицо платком и плюнул на пол.

— О'кей, Паук. Не волнуйся. Это двойник. А теперь веди сюда ребят.

Паук стремительно выскочил из комнаты. Я пришел в замешательство. Почему некоторые из них сразу раскусили меня, а этот парень был в полном недоумении? Я должен был знать причину!

— Может, в моем костюме что-то не так? Объясните, пожалуйста!

Миче и Грос переглянулись.

— Что ж, друг мой, — сказал Грос, — мы обо всем позаботились. Смотрите на вещи проще, и мы доставим вас куда надо. Вы проникли во дворец, чтобы шлепнуть старика, не так ли? Организация вам поможет.

— Какая организация? — изумился я. Миче покачал головой и сказал:

— Не забывайте, что вопросы задаем мы! Итак, ваше имя? Чем занимаетесь?

Я перевел взгляд с Миче на Гроса. Очень хотелось знать, кто из них старший.

— Мое имя Байард, — сказал я.

Миче встал и начал прохаживаться вдоль стола. Это был крупный парень с большой головой и маленькими глазками.

— Я спросил ваше имя, мистер! — повторил он. — Обычно я дважды не спрашиваю, зарубите это себе на носу.

— Пусть будет так, Миче, — вмешался Грос. — Он должен играть свою роль до конца. Уверен, он вполне способен на это. Мы тоже будем звать его Байардом.

Миче взглянул на меня.

— Что ж, возможно, в этом есть смысл.

Я почувствовал, что с этим человеком будет трудно поладить.

— Кто вас поддерживает, э… Байард? — спросил Грос.

— Я — одиночка. Во всяком случае, был им до этого. Но, кажется, я кое-что упустил. Примите меня в вашу Организацию, и мы договоримся.

— Порядок, мистер. Мы принимаем вас, — кивнул головой Миче.

Эти бандиты не внушали мне симпатии, но не мог же я рассчитывать встретить здесь аристократов. Насколько я понял, Организация была подпольной антибайардовской партией. Я огляделся. Комната, казалось, была выдолблена в стенах дворца. По-видимому, они развернули шпионскую деятельность по всему зданию, используя потайные ходы.

Комната стала наполняться людьми, одни приходили по лестнице, другие — через дверь в дальнем углу. По всей вероятности, они получили приказ явиться. И теперь смотрели на все с любопытством, переговаривались друг с другом, но не удивлялись.

— Вот и ребята, — сказал Грос. — Стенные крысы.

Я пробежал взглядом по дюжине головорезов с пиратской наружностью. Грос дал им точное определение. Я снова взглянул на него.

— Итак, — сказал я, — с чего начнем?

Не на таких друзей я рассчитывал в этом мире, но, по крайней мере, они помогут мне приобрести самое точное сходство с Байардом, и я был благодарен судьбе за такую удачу.

— Не спеши, милый, — засмеялся Миче. — Подготовка потребует довольно много времени. Надо потренироваться на макете дворца, где-то за городом. Не забудь, впереди масса работы, прежде чем ты снова попытаешься проникнуть сюда.

— Но ведь я уже здесь, — обратился я к Гросу. — Почему бы не попробовать сегодня? Зачем уходить?

— Над вашей внешностью необходимо слегка поработать, — ответил Грос. — Кроме того, операцию надо тщательно спланировать. Застраховаться от измены.

— И никакого плутовства, милый, — добавил Миче. Тучный, заросший волосами человек выступил из толпы и сказал:

— Не по душе мне этот пень, Миче. Лучше отдай его мне, я укокошу его и похороню под полом.

К поясу у него был пристегнут большой нож, и, без сомнения, он жаждал пустить его в ход.

Миче взглянул на него и покачал головой:

— Не сейчас, Гастон. Грос потер подбородок.

— Не беспокойтесь, ребята, — сказал он. — Мы не будем спускать с мистера Байарда глаз.

Он посмотрел на Гастона:

— Ты, конечно, мастер своего дела, парень, но мой тебе совет — не торопись. Если с ним что-нибудь случится, тебе не поздоровится.

Меня успокаивала мысль о пистолете. Видимо, Гастон не единственный в этой толпе, кто терпеть не может чужаков.

— Для вас важно время, — сказал я. — Давайте что-то делать.

Миче подошел вплотную ко мне, указательным пальцем постучал по моему плечу и произнес:

— У вас, мистер, рот как хлопушка. Здесь отдают приказы Грос и я.

— Да, — усмехнулся Грос. — Нашему другу еще многому предстоит научиться. Но время — деньги. И тут он прав. Байард должен вернуться сюда завтра же. А это значит, что сегодня мы уходим, если не хотим, чтобы эти герцоги верховодили среди кадровых военных. Миче, пусть ребята шевелятся. Все должно быть собрано и уложено быстро и тихо. Не забудьте выделить надежных людей в резерв.

Пока Миче отдавал распоряжения своим людям, Грос повернулся ко мне и сказал:

— Неплохо было бы всем перекусить. Путь предстоит долгий. Я был озадачен. Полагал, что сейчас ночь. Посмотрел на часы и отметил, что прошел всего час десять минут с того момента, как я очутился во дворце. Да, чертовски медленно движется время.

Чика вынула из буфета буханку хлеба и головку сыра и поставила на стол. Нож лежал рядом. Я насторожился.

— Можно воспользоваться ножом? — спросил я.

— Конечно, — ответил Грос. — Ешьте.

Он вытащил из-под стола короткоствольный пистолет и положил перед собой.

Подошел Миче. Я как раз с наслаждением жевал хлеб. Он был отличным. Попробовал вино. Неплохое. Отличным был также и сыр.

— У вас хорошая еда, — отметил я. — Это прекрасно. Чика с благодарностью на меня посмотрела.

— Мы все делаем хорошо, — согласился Грос.

— Пусть лучше этот нахал снимет свой шутовской наряд, — сказал Миче, кивнув в мою сторону. — Кто-нибудь может его пристрелить. Наших ребят раздражают мундиры подобного рода.

— Правильно, — сказал Грос. — Миче даст вам какую-нибудь одежду, мистер. Такие мундиры у нас просто не терпят.

Нельзя сказать, чтобы я был в восторге от подобного предложения. В лацкане сюртука был вмонтирован коммуникатор. Поэтому я наотрез отказался, несмотря на уговоры и даже угрозы.

В конце концов мы сошлись с Гросом на том, что поверх мундира я надену плащ.

Миче это не понравилось. Я заметил, что он собирается пнуть ногой мой стул, и успел вскочить, прежде чем стул опрокинулся.

— Раздевайтесь, мистер, — сквозь зубы процедил Миче, поглядев на меня в упор, — слышали, что я сказал?

Наступила тишина. Я посмотрел на Гроса, надеясь, что он вступится за меня. Но Грос с любопытством за нами наблюдал.

— С какой стати я должен исполнять ваши приказы? — усмехнулся я.

Выхватив нож, Миче рванулся вперед.

— Я изрежу твой мундир, молокосос, — прохрипел он.

— Убери нож, Миче, — спокойно промолвил Грос. — Ты же знаешь, это наше секретное оружие. А мундир пусть останется целым.

— Что же, — проворчал Миче, — может, ты и прав.

Он швырнул нож на стол и двинулся на меня. Шел он легко, наклонившись вперед, и я понял, что имею дело с профессионалом.

Я решил его опередить. Развернулся и со всего размаху ударил по скуле. Застигнутый врасплох, Миче отлетел назад. Я последовал за ним и снова нанес удар. Миче был мастером драться. Весь подобравшись, он мотнул головой и изо всех сил ударил прямо в висок. Я пошатнулся, едва не потеряв сознание. Он еще раз ударил, теперь в переносицу. Хлынула кровь.

Я понял, что долго не продержусь. Все отошли в дальний конец комнаты и с восторгом наблюдали за дракой. Слышались ободряющие возгласы, призывавшие Миче показать класс. Грос продолжал сидеть. Чика смотрела на меня, прижавшись к стене. Но как вытащить пистолет, чтобы никто не заметил? Миче не отпускал меня. Мой удар, да еще при всех, лишил его рассудка. И это мне было на руку. Забыв правила ведения боя, он размахивал руками, стараясь нанести мне как можно больше ударов и свалить на пол. Я же пытался попасть туда, где потемнее, за буфет, пока наблюдавшая за нами толпа не преградила мне путь.

Я слышал свист кулаков Миче совсем рядом. Еще шаг — и я почти у цели. Теперь нужно было встать между нападавшим и остальными. Я отскочил назад, спасаясь от яростного удара, и сам ударил Миче в правое ухо. Затем развернулся, поймал на лету пистолет и выстрелил Миче в живот, дико вскрикнув и бросившись на него. Он ударился о стену и растянулся во весь рост у моих ног. Я быстро спрятал пистолет и повернулся.

— Ничего не видно, — закричал кто-то. — Посветите там свечой.

Толпа ринулась вперед и замерла.

— Миче на полу, — крикнул кто-то. — Новичок справился с ним.

Грос протиснулся вперед, подошел к распростертому Миче, присел на корточки и попросил свечу.

Перевернув Миче на спину, он внимательно осмотрел его, поизучал пульс. Затем резко поднялся.

— Он мертв! Миче мертв!

Он как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Ну и удар у вас, мистер!

— Я не часто прибегаю к нему. Лишь в случае крайней необходимости, — ответил я. — Не советую вынуждать меня к этому.

— Обыщите его, ребята, — приказал Грос. Они щупали меня всего, не коснулись только запястья.

— У него ничего нет, Грос, — сказал кто-то.

Грос осмотрел Миче, надеясь отыскать след ран. Люди окружили его.

— Нет никаких следов, — наконец сказал Грос. — Только ребра сломаны и внутренности выворочены.

Он взглянул на меня и добавил:

— Он это сделал голыми руками!

Я надеялся, что они поверят, и подобное больше не повторится. Надо держать их в страхе, и вопросы этики здесь ни при чем.

— Довольно, — Грос повернулся к толпе. — Возвращайтесь к своим делам. Миче сам напросился. Обозвал новичка нахалом. А я назову его Молот!

— Лучше скажите им, что я займу место Миче, — заявил я.

— Думаю, нам надо работать рука об руку!

Грос покосился на меня и, поразмыслив, ответил:

— Согласен.

Мне показалось, что он что-то задумал.

— Кстати, — добавил я, — мундир останется на мне. Ведь мы договорились с вами об этом.

Грос пожал плечами, внимательно посмотрев на меня, и усмехнулся.

— Он останется в мундире, — обратился Грос к своим людям.

— Через тридцать минут нам надо отсюда уйти. Торопитесь!

* * *

В конце туннеля показалась неровная полоска света. Грос дал команду остановиться. Люди сгрудились, заполнив тесный проход.

— Большинство из вас прежде не ходило этим путем, — начал Грос. — Отсюда можно выйти на Оливковую аллею, маленькую боковую улочку у дворца. Выход прикрывает небольшая лавчонка, в которой торгует древняя старуха. Не обращайте на нее внимания. Выходить будем по одному, из лавки пойдете направо. Помните, документы в порядке. Если у ворот спросят — покажите. Держитесь спокойно. Что бы ни случилось, не останавливайтесь, продолжайте идти. Место встречи — воровской рынок.

Откинув рваный брезент, все по очереди прошли через лавку. Я подошел к Гросу и тихо спросил:

— Зачем было приводить сюда столько людей? Это все осложняет.

Грос покачал головой:

— Надо присматривать за этими слюнтяями. Неизвестно, что может взбрести им в голову. И тогда все пропало. Без моей подсказки они ничего не способны сделать.

Мне это показалось сомнительным, но я виду не подал. Все спокойно прошли мимо нас и исчезли за брезентовым пологом.

— Порядок! — удовлетворенно сказал Грос, когда все прошли через лавку. — Идите за мной, мистер!

Он проскользнул под брезент, я за ним — мимо колченогого стола, заваленного горшками. Старая карга сидела на табуретке и не взглянула на нас. Грос выглянул на узкую пыльную улицу и нырнул в толпу прохожих. Я следовал за ним по пятам. Мы шли мимо громко разговаривающих, жестикулирующих покупателей и мелких торговцев, прислонившихся к облепленным мухами лоткам со снедью, мимо обшарпанных магазинчиков, ковыляющих нищих, чумазых мальчишек. Улица была завалена мусором и пищевыми отходами, то и дело попадались голодные собаки. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания — мы выбрались без всякого затруднения.

Я вспотел под тяжелым плащом, который дал мне Грос. Мухи жужжали у моего распухшего лица. Какой-то нищий, скуля, протянул ко мне изможденную руку. Грос проскользнул между двумя оживленно спорившими толстяками. Я хотел последовать за ним, но в это время толстяки отправились дальше, пришлось их обойти.

Вдруг я увидел парня в желтоватом хаки с суровым лицом, протискивавшегося сквозь толпу. Передо мной прошмыгнула собака, и я невольно отпрянул назад. Раздался крик, люди побежали в разные стороны, толкая меня. Тут я увидел Гроса. Он смотрел на солдата. Солдат в два прыжка очутился возле Гроса, схватил за плечо и повернул к себе. Заскулил щенок, попав мне под ноги. Солдат наносил Гросу удары тяжелой дубинкой по голове.

Прогремели два выстрела, и я увидел убегающего Гроса. Голова его была окровавлена. Солдат лежал в пыли навзничь и бился в конвульсиях.

Я пошел вдоль стены, стараясь перехватить Гроса или хотя бы не потерять его из виду. Толпа расступилась, давая ему дорогу.

Внезапно передо мной вырос еще один солдат с дубинкой. Я бросился в сторону и поднял вверх руку. Солдат отскочил и отдал честь, сказав: "Извините, сэр". Должно быть, он мельком видел мою форму сквозь развевающийся плащ.

Грос в этот момент упал на колени в пыль, голова его безжизненно повисла. Из переулка выбежал солдат и выстрелил Гросу в голову. Грос свалился на спину и затих. Пыль смешалась с кровью на его лице. Толпа сомкнулась. С того момента, как его опознали, Грос был обречен.

Я остановился, пытаясь вспомнить, что говорил Грос своим людям. Я совершил непростительную ошибку, всецело на него полагаясь. Он говорил о каких-то воротах, о документах… Но я не знал никаких ворот и у меня не было документов. Теперь понятно, почему эти бандиты торопились покинуть свое подземелье до захода солнца. Очевидно, с наступлением ночи ворота закрывались, и не так-то легко было покинуть город.

Я продолжал идти, стараясь не привлекать внимания и придерживая плащ, чтобы не был виден мундир.

Грос назначил своим людям место сбора на воровском рынке. Я пытался вспомнить Алжир, где провел несколько дней года два назад, но все, что осталось в памяти, это Казбах и ярко освещенные улицы в европейской части города.

Я быстро прошел мимо места, где, окруженный толпой, лежал убитый солдат, затем мимо Гроса, тоже окруженного толпой. Повсюду были солдаты, размахивающие дубинками.

Они протискивались сквозь толпу. Пригнувшись, я наконец выбрался из толпы на открытое место. Улица поворачивала влево и стремительно уходила вверх. Здесь уже была какая-то мостовая, магазинчиков и лотков поменьше. На балконах висело белье.

Впереди виднелись ворота. Перед ними толпились люди, солдат проверял документы. Еще трое в форме, наблюдая, стояли рядом.

Я шел по направлению к воротам. Обратного пути не было. К древней кирпичной стене примыкала новая деревянная сторожевая вышка. Под ней была канава со стоячей водой. На вышке стоял прожектор с дуговой лампой и часовой с ружьем на плече. Мне показалось, что в толпе перед воротами я увидел парня из Организации.

Я бросился было вперед, но тут же остановился. Один из солдат обратил на меня внимание и толкнул в бок другого. Тот посмотрел на меня. Единственное, что оставалось, — это смело идти им навстречу. Я кивнул одному из солдат, отвернув полу плаща, чтобы на мгновение мелькнула форма. Все еще колеблясь, солдат пошел ко мне. Я надеялся, что мое опухшее лицо не покажется ему знакомым.

— Не спеши, солдат, — сказал я, стараясь подражать интонациям выпускников Эколь Милитари. Он козырнул, а я, не дав ему опомниться, продолжал:

— Лучшая часть добычи уйдет через ворота прежде, чем вы, дурачье, затянете сетку. Я щелкнул пальцами: — Пропустите побыстрее и не привлекайте ко мне внимания. Не ради забавы затеял я этот блошиный цирк. Я прикрыл плащом форму.

Он вернулся к воротам и что-то сказал другому солдату, указав на меня. Этот второй, с нашивками сержанта, глянул в мою сторону.

Я выразительно на него посмотрел и прошептал:

— Делай вид, что не замечаешь меня, солдат. Не то тебе придется стрелять, и ты все испортишь.

Я быстро миновал ворота, которые открыл первый солдат, и вышел из города! Пот лил градом под моим сюртуком, ноги казались ватными, сердце учащенно билось. Впереди я заметил дерево и под ним спасительную тень. Не знаю, хватит ли у меня сил дойти до этого дерева.

Я дошел и только теперь перевел дух.

У меня еще оставались проблемы, много проблем. Прежде всего надо было отыскать воровской рынок. Я весьма смутно представлял себе, где этот рынок, но знал точно, что он существует. Я прошел мимо облупленного кирпичного здания с харчевней внизу и перекошенными окнами, с обвалившейся от удара бомбы стеной. Ворота остались далеко позади.

Впереди были разбомбленные многоквартирные дома, развалины, а дальше… открытое поле. Справа виднелась река. Здесь было немноголюдно. Шум там, за городской стеной, сюда не доносился.

Я не мог рисковать, спрашивая дорогу. Ведь любой из этих людей мог оказаться полицейским осведомителем или же сыщиком. Взять хотя бы Гроса. Вряд ли его можно было считать хорошим конспиратором, как он сам о себе думал. Полиция могла бы прикрыть его группу, но не захотела. Гроса терпели до поры до времени. Засада была организована четко. Вряд ли кому-нибудь из парней Гроса удалось пройти через ворота.

Приказа следить за человеком, переодетым в офицерскую форму, судя по всему, не было. Не знаю, что успел сказать Морис по телефону своим людям, но о моей внешности, видимо, ничего.

Я остановился. Может быть, зайти в харчевню и послушать, о чем говорят люди. Никаких признаков опасности вокруг не было.

Я вернулся и вошел в бистро, едва различая в полумраке столики и стулья. Окна были плотно занавешены. Я отыскал бар и подошел к стойке.

— Красного вина! — попросил я.

Бармен поставил стакан, который только что протирал, на стойку и налил из жестяного кувшина вина. Я отпил немного. Ну и дрянь! Обстановка здесь позволяла плюнуть прямо на пол.

Я отодвинул стакан и сказал:

— Я просил вина, а не выжимки из ковра, парень. — Положил на стойку тысячефранковую ассигнацию и стал ждать.

Бармен вышел куда-то и вскоре вернулся с запечатанной бутылкой и бокалом. Он наполнил наполовину бокал и протянул мне, а тысячефранковую бумажку положил в карман и не собирался давать сдачу.

На сей раз вино оказалось сносным. Я стоял, потягивая его, стараясь привыкнуть к царившему здесь полумраку. Бармен отошел и, чертыхаясь, стал возиться с поставленными один на другой ящиками.

Я совершенно не представлял себе, что предпринять. Даже если удастся отыскать уцелевших после облавы членов Организации… Главное — это узнать, что следует изменить в моем костюме. А потом уже с помощью Организации снова проникнуть во дворец.

Можно было бы обратиться за помощью через коммуникатор, но мне не хотелось. Пока остается хоть капля надежды, отступать нельзя!

В дверях появился человек, заслонив собой свет, и подошел к стойке. Бармен не обратил на него внимания.

Вошли еще двое и остановились у соседней стойки. Бармен продолжал возиться с ящиками. Мне это показалось странным.

Тот, что вошел первым, пододвинулся поближе ко мне.

— Эй, вы, — он кивнул в сторону городских ворот, — слышали вы там стрельбу?

Я пробормотал в ответ что-то невразумительное.

— За кем погоня? Случайно, не знаете?

Я пытался рассмотреть говорившего, но лицо его было в тени.

Худой и костлявый, он стоял, облокотившись о стойку.

— Откуда мне знать, за кем погоня, — пожал я плечами.

— Не жарко тебе, а, парень? — спросил незнакомец и потянулся к моему плащу. Я отпрянул, но тут же две пары рук схватили меня сзади.

Тот, что стоял передо мной, отдернул полу плаща и внимательно осмотрел мой мундир.

— Вшивый герцогский прихвостень! — крикнул он и наотмашь ударил меня по лицу. Я сразу почувствовал солоноватый вкус крови.

— Обыщите его, ребята, — обойдя меня сзади, сказал бандит, которого я еще не видел. Неизвестно, сколько их собралось здесь.

Бандит сорвал с меня плащ и заорал:

— Смотрите! Мы захватили паршивого генерала!

Он с силой дернул за лацкан моего сюртука, но оторвать не смог. Я стал вырываться — как бы они не оборвали мой коммуникатор. Освободиться от них я не надеялся, но хотел несколькими пинками отвлечь их внимание от лацкана. Я ударил костлявого в колено, он взвыл от боли и отскочил, затем подскочил, намереваясь ударить меня в лицо. Я увернулся от удара и рванулся назад, стараясь вывести из равновесия держащих меня бандитов.

— Держите его! — закричал костлявый, приблизился ко мне и ударил в живот. Меня прижали к стене, и один из бандитов подступил ко мне с ножом в руке. Я задыхался под тяжестью их тел. Бандит схватил меня, и мне показалось, что сейчас он перережет мне горло. Но вместо этого он стал отрезать лацкан и выругался, когда лезвие наткнулось на провод.

— Пуговицы отрежь, красавчик Джо, — сказал кто-то сиплым голосом.

Боль поутихла, и я стал оседать, будто совсем ослаб, хотя почувствовал облегчение. Коммуникатор исчез, во всяком случае передатчик. Все, что я теперь пытался спасти, — это жизнь.

Вмиг я остался без единой пуговицы. Парень отошел от меня, засовывая нож в чехол, и я смог разглядеть его лицо. Ему вполне подходило прозвище Красавчик!

— Порядок! Пусть катится, — сказал парень.

Я опустился на пол. Руки у меня оказались свободными. Теперь, пожалуй, у меня появился шанс: пистолет все еще был при мне. Я привстал на колени, не спуская с Красавчика взгляда. Он намеревался ударить меня ногой по ребрам.

— Вставай, генерал, — сказал он. — Я научу тебя не лягать своих благодетелей.

Все засмеялись, заговорили, выкрикивая советы и образовав круг. Пахло пылью и кислым вином. Кто-то сказал:

— Этот генерал — настоящий боец. Он даже сидя будет бороться.

Раздался взрыв хохота.

Я вцепился в нацеленную на меня ногу и попытался швырнуть нападающего на пол. Он выругался и бросился ко мне.

Я успел подняться на ноги и стал пятиться назад. Круг разомкнулся, кто-то толкнул меня. Я сделал вид, будто потерял равновесие, и стал еще ближе к темному углу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я отчетливо видел кинжалы и пистолеты в руках бандитов. При малейшем подозрении, что я вооружен, они пустили бы их в ход не раздумывая. Поэтому я должен был торопиться.

Красавчик Джо вновь напал на меня, нанеся удар слева. Я увернулся, пропустил пару тычков и отступил еще на два шага, наблюдая за зрителями. Все они были от меня на почтительном расстоянии. Наступило время моей игры. Прикрываясь Красавчиком, я направил в ладонь свой пистолет, но в этот момент Джо яростно ударил меня. Я попытался увернуться, однако мой крохотный пистолетик отлетел, кружась в угол. Теперь я решил все время быть начеку.

Я нанес левой рукой удар в лицо Джо, а правой своротил ему челюсть. Боксером он был неважным.

Остальным это не понравилось. Они опять схватили меня, нанеся несколько ударов в челюсть и в спину. Затем опрокинули у самой стены. В ушах звенело. Я упал на пол, после чего меня оставили в покое. Это было весьма кстати. Я нуждался хотя бы в небольшой передышке.

"К черту все", — подумал я, стал на колени и пополз в угол. Все смеялись и кричали.

— Ползи, генерал! Ползи, ползи, паршивый шпик!

— Раз, два, три, солдатик!

Шутка понравилась. Все хохотали, хлопая друг друга по спине. Красавчик Джо пришел в себя и снова взялся за меня. Куда подевался пистолет???

Красавчик Джо схватил меня за грудки и приподнял. Голова закружилась, видимо, у меня было сотрясение мозга. Джо снова меня толкнул, но я повис на нем и не дал ему размахнуться. Его неуклюжесть вызывала приступы смеха, драка доставляла массу удовольствия зрителям.

— Следи за ним хорошенько, Красавчик, — крикнул кто-то. — Будешь так его и дальше бить, то, чего доброго, разбудишь. А уж тогда, держись, парень.

Красавчик Джо отошел назад и развернулся, целясь мне в подбородок, но я снова сел на пол и пополз в угол. Именно там, вероятно, находится сейчас мой пистолет. Джо снова стал целиться мне в ногу, я увернулся, и рука нащупала оружие.

Красавчик рванул меня за плечо, повернув к себе, и отступил. Я привстал и следил за каждым его движением. Он наслаждался моим безвыходным положением и даже осклабился, показав зубы, хотя лицо его было в крови. Загнав меня в угол, Красавчик намеревался забить меня насмерть; но только он подошел ко мне, как я выстрелил ему в лицо.

Красавчик перевернулся и рухнул на пол с изуродованным лицом.

Я держал пистолет у бедра, ожидая следующего. Парень, тащивший меня к стенке, в один прыжок очутился рядом и хотел размозжить мне череп. Но я выстрелил ему в живот, и он тоже упал.

Еще трое бросились на меня. В комнате было полутемно, и они не могли понять, что происходит, полагая, видимо, что я кулаками уложил тех двоих.

— А ну-ка, кролики, замрите! — внезапно раздался у дверей голос. Там стоял здоровенный детина с пистолетом в руке.

— Не двигаться, вы, крысы! Я отлично вас вижу, даже в темноте.

Он пропустил кого-то перед собой. Один из троих, собиравшихся меня прикончить, засмеялся и повернулся ко мне, но тут же был сражен выстрелом.

— Выходи, Молот, — сказал детина. — Надо побыстрее убираться отсюда.

Он плюнул.

Я узнал голос Гастона, того самого, который хотел схоронить меня под полом. Оказывается, Грос приказал ему меня охранять. Но он опоздал… Я был зверски избит.

Кое-как спрятав пистолет, я едва не уткнулся в пол носом.

— Держись, Молот, — крикнул Гастон, бросаясь вперед, чтобы поддержать меня. — Не ожидал, что кролики так тебя отделают. Думал, ты с ними легко справишься.

Он взглянул на мертвого Красавчика и восхищенно присвистнул.

— Вон как ты его! Эй, Уше, прикрой Молота и пошли. Он еще раз оглядел комнату и ухмыльнулся:

— До скорого свидания, кролики!

Глава IX

Не знаю, как мы добрались до одного из убежищ Организации, где-то далеко за городом. Помню лишь, что шли мы бесконечно долго, а потом Гастон нес меня на себе.

И еще помню жару и нестерпимую боль во всем теле, а потом — прохладную комнату и мягкую постель. Я долго не приходил в себя, грезил наяву, мучили кошмары.

Я лежал на спине, на огромных пуховых подушках. Позднее послеполуденное солнце пробивалось сквозь широкое окно, наполовину задернутое плотной занавеской. Я мучительно пытался вспомнить, где нахожусь, и постепенно ко мне вернулось сознание.

Гастон добросовестно выполнял приказ, хотя и Миче, и самого Гроса в живых уже не было. Видимо, Гастон забыл, что собирался меня укокошить.

Попробовал шевельнуться и задохнулся от боли. Откинул стеганое одеяло и увидел из-под краев бинта багровые кровоподтеки, особенно на правом боку.

Наклонив голову, я ощутил резкую боль в затылке и чуть снова не потерял сознание. Больше я не делал никаких движений.

"Полностью обанкротился, — подумал я о себе. — Как тайный агент больше не гожусь.

Моя маскировка не смогла одурачить никого, кроме, пожалуй, Паука. За всю свою жизнь не терпел я таких побоев и не слышал столько угроз. И в конечном итоге ничего не добился. Я лишился коммуникатора, а теперь и пистолета. Но в моем положении он все равно не мог мне помочь. Я не в силах был шевельнуть даже пальцем.

Но ведь чего-то я все же достиг! Убедился, что проникнуть во дворец Байарда мне не удастся, несмотря на внешнее с диктатором сходство. Узнал также, что диктаторский режим под угрозой свержения, так как породил множество недовольных. Возможно, в дальнейшем мы сможем это использовать.

Если бы только я мог вернуться в Империум с такой информацией! Но как это сделать? Надо подумать. Связь потеряна. И эта важная задача полностью ложится на меня.

Когда у меня был коммуникатор, я по крайней мере мог связаться с Империумом и ждать спасения. Рихтгофен установил круглосуточное дежурство на волне моего коммуникатора. Теперь же о помощи не могло быть и речи. Чтобы вернуться в Империум, придется украсть один из неуклюжих шаттлов этого мира или, что еще лучше, пользуясь правом диктатора, реквизировать. Либо я исправлю допущенную в костюме оплошность и проникну во дворец, либо закончу дни свои в этом кошмарном мире.

Дверь открылась, и послышались приглушенные голоса. Я притворился спящим, почувствовал, что несколько человек стали у моей кровати.

— Сколько времени он спит? — спросил кто-то, чей голос показался мне знакомым.

— Док сделал ему несколько уколов, — ответил другой голос. — Мы привели его сюда вчера вечером.

Наступила пауза, и снова знакомый мне голос произнес:

— Лучше бы он совсем не проснулся. Впрочем, он может нам оказаться полезным.

— Грос не собирался его убивать, — произнес Гастон сердито. Я сразу узнал его голос. — Он возлагал на Молота большие надежды.

Тот, кто разговаривал с Гастоном, проворчал:

— Пока не заживут раны на его лице, проку от него никакого. Пусть остается здесь до дальнейших инструкций.

Признаться, разговор этот мне не понравился, но в данных обстоятельствах выбирать не приходилось. Я должен был отлежаться и набраться сил. Во всяком случае, должен был испытать благодарность к людям, уложившим меня в эту удобную постель…

Когда я проснулся, рядом со мной сидел Гастон и курил. Он сразу же выпрямился, потушил сигарету и наклонился ко мне.

— Как дела, Молот?

— Отдохнул немного, — ответил я шепотом. На большее не хватило сил.

— Да, задали они тебе трепку, Молот! Не знаю, почему сразу ты не прибег к своему смертоносному удару? Впрочем, об этом позже… Я тут принес тебе немного еды…

Гастон снял поднос с прикроватной тумбочки, поставил себе на колени и предложил мне ложку бульона.

Я был чертовски голоден и с готовностью открыл рот. Вот уж не думал, что сиделкой у меня окажется эта горилла, Гастон.

Как ни странно, Гастон хорошо справился со своими обязанностями. Три дня он кормил и поил меня, менял простыни, — словом, был настоящей нянькой. Силы быстро возвращались ко мне, но я старался это скрывать. Ведь неизвестно, что может еще случиться, надо кое-что иметь в резерве.

Гастон рассказал мне довольно много об Организации. Я узнал, что группа, руководимая Гросом и Миче, была одной из многочисленных ячеек этой разветвленной оппозиции. В Организации было несколько сотен членов, проживавших по всей территории Алжира. Конечной целью оппозиции было свержение правления Байарда, что дало бы ей возможность получить свою долю в награбленном.

Каждая группа имела двух руководителей, которые, в свою очередь, подчинялись Большому Боссу, чужеземцу, о котором Гастон знал крайне мало. Он появился неожиданно, и никто не знал ни его имени, ни места жительства. Я инстинктивно почувствовал, что этот таинственный незнакомец не пользуется любовью у Гастона.

На третий день я попросил Гастона помочь мне приподняться и немного размять ноги, изображая при этом крайнюю степень слабости. Хотя, к великому удовольствию, обнаружил, что чувствую себя гораздо лучше. После того как Гастон помог мне снова лечь в постель и вышел из комнаты, я продолжил упражнения в ходьбе. Голова кружилась, слегка подташнивало, я делал передышку и продолжал ходить. Походив с четверть часа, я лег и крепко уснул. Теперь, стоило мне проснуться, днем или ночью, я вставал и ходил, пока за дверью не раздавались шаги.

Когда же Гастон заставлял меня ходить, я симулировал слабость. Вызвали врача, он осмотрел меня и сказал, что на выздоровление потребуется не меньше недели, учитывая большую потерю крови. Это меня вполне устраивало. Необходимо было время, чтобы более досконально изучить обстановку.

Я пробовал выспросить у Гастона, что он думает о моей внешности, стараясь не вызвать его подозрений. Но был чересчур осторожен. Гастон избегал этой темы.

Попробовал найти свой мундир, но шкаф был заперт, а взломать дверь я не решился.

Через неделю я совершил прогулку по дому и прелестному саду за ним. Дом был просторный, без часовых. Казалось, уйти из него ничего не стоит, но…

На десятый день я вдруг ощутил смутное беспокойство. Дальше притворяться было невозможно. Это могло вызвать подозрения. Бездействие вызывало у меня раздражение. Я проводил ночи без сна, то и дело вскакивая. И ходил по комнате, обдумывая свое положение.

Я должен был что-то предпринять!

Однажды после завтрака, когда Гастон унес поднос, я решил еще раз обойти дом. Из верхних окон хорошо просматривались окрестности. Фасад выходил на шоссе, видимо, главную дорогу в Алжире, позади простиралось на четверть мили вспаханное поле, а дальше виднелись деревья. Возможно, там протекала река. Никаких других домов поблизости не было.

Я подумал о бегстве. Пожалуй, лучше всего перелезть через стену, когда стемнеет, и двинуться в направлении деревьев. Мне казалось, что деревья и дорога сливаются где-то на западе, и я смогу выйти на дорогу в некотором отдалении от дома. А уж потом доберусь до города.

Я вернулся к себе и стал ждать.

Время перевалило за полдень, когда за дверью раздались шаги. Вошли Гастон и доктор. Врач был бледнее обычного и избегал смотреть на меня, по лицу его струился пот. Придвинув к кровати стул, он начал осмотр, не отвечая на мои вопросы, будто не слыша. Я замолчал и не проронил больше ни слова. Закончив осмотр, врач резко встал, собрал свои инструменты и вышел.

— Что это с ним, Гастон? — поинтересовался я.

— Что-то затевает, — хмуро ответил мой телохранитель. Даже Гастон сегодня присмирел. Что-то должно было произойти, и я не мог оставаться спокойным.

Гастон упорно молчал, лишь пожимая плечами.

— Что же это все-таки значит? — не отступал я, и когда совсем потерял надежду на ответ, Гастон сказал:

— Они собираются совершить то, что замышлял ты. Готовы поставить тебя на место Байарда.

— Вот и прекрасно! — воскликнул я. — Как раз этого я и добивался. Но почему такая таинственность? — Видимо, есть еще новости. — Но почему от меня все скрывают? Почему Большой Босс избегает меня? Я бы хотел переговорить с ним.

Гастон не знал, что ответить. Может быть, он хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Нужно уладить еще кое-какие мелочи, — наконец вымолвил он, стараясь не смотреть на меня.

Я больше не настаивал.

Гастон покинул комнату. Выждав немного, вышел и я. В открытое окно доносились голоса. Я подошел ближе и прислушался.

По саду прогуливались трое. Один из них был врач. Двух других я не мог рассмотреть.

— Я учился не для того, — говорил врач, возбужденно жестикулируя, — чтобы осуществить ваши планы. Поймите, я не мясник.

Ответа я не мог разобрать.

Я сошел вниз. Все было тихо. Прошел по коридору и услышал тиканье часов.

Вошел в гостиную. Стол был накрыт на троих, но еду еще не принесли. Вернулся, приоткрыл дверь в приемную — пусто.

Прошел мимо двери, обычно запертой, и вдруг заметил пробивающийся из-под неплотно прикрытой двери свет. Я остановился и осторожно приоткрыл ее, думая, что это кладовка.

Но то, что я увидел, заставило меня насторожиться. Посреди комнаты стоял обитый белой тканью стол. В углу на штативах стояли два светильника. На маленьком столике сверкали аккуратно разложенные инструменты. Рядом на стеллаже лежали скальпели, большие изогнутые иглы и еще какие-то хирургические инструменты. Там же была отличного качества пила, скорее даже ножовка, и большие ножницы. На полу под столом стояла лохань из нержавеющей стали.

Я недоумевал, как вдруг услышал шаги. В один прыжок я очутился у двери, распахнул ее и остановился в тени. В комнату вошли двое.

Ярко вспыхнули и снова погасли лампы, послышался скрежет металла.

— Положи на место, — раздался гнусавый голос. — Здесь полный набор. Я сам все проверил.

— Какие-то чокнутые, — продолжал гнусавый. — Почему бы им не подождать до утра? Ведь лучше все делать при солнечном свете, чем при фонарях.

— Никак не возьму в толк, — ответил другой, тонкий голос, — что у этого парня с ногами, раз они хотят их оттяпать? Как это можно, если он…

— Ничего ты не знаешь, Мак, — сказал гнусавый. — Это важное дело. Этим простаком собираются подменить Старика.

— Э… так вот, оказывается, в чем дело! Но зачем же отрезать ноги?

— Эх ты, молокосос, — засмеялся гнусавый. — Послушай, что я тебе скажу. Ты умрешь от удивления.

Наступила пауза.

— У Байарда нет ног, от самых колен, — едва слышно произнес гнусавый. — Ты не знал об этом, не так ли, малыш? Вот почему по телеку его не показывают во весь рост, а только сидящим за столом. Это известно немногим. Так что особенно не распространяйся.

— Вот так штука, — удивился парень. — Нет ног? Обеих?

— Точно! Я был с ним за год до высадки. Потом наши пути разошлись. Со временем от друзей из его отряда я узнал, как это случилось. Пулеметная очередь прошла через оба колена. А теперь забудь, что я сказал!

— Да… и где они раздобыли такого болвана, который согласился на это?

— Откуда я знаю, — ответил гнусавый с досадой, видимо сожалея, что выболтал тайну. — Все революционеры не в своем уме.

Мне стало дурно, подогнулись колени. Теперь я понял, почему никто не признавал во мне диктатора и почему Паук попался мне на удочку, когда увидел меня сидящим за столом в компании Гроса и Миче.

Надо уходить. Не завтра, не ночью, а сейчас же, сию минуту. У меня не было ни оружия, ни документов, ни карты, ни даже плана действий, но я не мог больше ждать.

Почти стемнело, когда я вышел в заднюю часть дома. Через окно я видел людей, которые продолжали свой разговор. Я нащупал дверь и рассмотрел ее в полутьме. Дверь состояла из двух секций. Верхняя была заперта, нижняя тихо открылась — ниже линии, которую могли заметить те трое, в саду. Я пригнулся и вылез наружу.

Короткая дорожка вела к дому, но я прополз вдоль стены через цветник прямо к полю. Вдруг появилась чья-то тень. Я вскочил и отпрянул к деревьям. Я был слаб и безоружен. Силуэт принял угрожающие размеры.

— Уходим, Молот. — Это был Гастон.

— Да, я ухожу, — запинаясь, произнес я. — Только не вздумай мне помешать.

Я тихо двинулся с места, совершенно не зная, куда идти. Главное, не останавливаться, не выдавать своего страха.

— Я пойду с тобой, — прошептал Гастон. — Хотелось бы знать, куда именно ты направляешься? Последние несколько дней ты не давал себе отдыха.

— У меня не было никаких шансов.

— Ты еще больше боишься, чем я, Молот, — заявил Гастон. — На твоем месте я ушел бы еще неделю назад. Должно быть, ты очень хотел взглянуть на Большого Босса, иначе зачем бы торчал здесь?

— По-моему, я достаточно насмотрелся за сегодняшний день, — хмуро ответил я. — Не желаю больше никого видеть.

— А его видел? — в голосе Гастона звучало любопытство.

— Нет, — сказал я, — лица не видел. Но я перестал быть любопытным.

Гастон тихо рассмеялся.

— О'кей, шеф, — сказал он и протянул мне какую-то карточку. — Может, пригодится. Это адрес Большого Босса за пределами города. Я украл карточку у него. Это все, что я смог сделать. А теперь давай побыстрее убираться отсюда.

Я сунул карточку в карман. Мне было не по себе.

— Погоди, Гастон. Ты хочешь помочь мне бежать?

— Грос велел не спускать с тебя глаз, чтобы с тобой не случилось несчастья. А я всегда выполнял и буду выполнять приказы моего брата. Пусть даже его нет в живых.

— Твоего брата? — я в изумлении остановился.

— Грос был моим братом, — повторил Гастон. — И хотя мне далеко до него, он всегда обо мне заботился. А я всегда его слушался.

— А как же они? — спросил я, кивнув в сторону дома. — Им может здорово не понравиться, когда они обнаружат, что мы сбежали!

— К черту этих обезьян! — Гастон плюнул в сердцах. — Меня трясет от ярости при виде их!

У меня вдруг стало радостно на душе.

— Послушай, Гастон, не можешь ли ты вернуться и принести мне мундир?

Гастон показал на висевший у него на плече узел.

— Я подумал, что тебе может пригодиться этот мундир, Молот, — сказал он, протягивая мне узел.

— Гастон! — воскликнул я. — Ты молодец! А не принес ли ты вместе с мундиром такую маленькую штуковину, которую я прятал за запястьем?

— По-моему, я кинул ее в мешок, — кивнул Гастон. — Кто-то украл перчатки, которые ты держал за поясом. Поверь, мне их очень жаль.

Я склонился над сюртуком и нащупал в кармане что-то плотное. С пистолетом в руке я был готов покорить весь мир.

— Можешь не вздыхать об этих перчатках, — сказал я, пристегивая пистолет к предплечью.

Я снял пижаму и натянул мундир, обернулся — в доме как будто спокойно. Уже настолько стемнело, что мы могли безопасно пересечь поле.

Вскоре дом уже не был виден. Стена и высокие кусты не пропускали свет из окон на первом этаже, а верхняя часть тонула во мраке. Я выбрал в качестве ориентира яркую звезду, и, спотыкаясь, мы побрели по полю. Я и не предполагал, как трудно идти в темноте по пахоте.

Через четверть часа впереди показались деревья — я все еще предполагал, что там должна быть река.

Миновав деревья, мы пошли медленнее. Дорога опускалась вниз, и через мгновение я соскользнул с грязного берега в мелководье.

— О! — обрадовано зашептал я Гастону. — Река что надо!

Я выбрался на берег и стал вглядываться в западном направлении. Ничего не было видно. Иди мы между деревьями, вряд ли одолели бы до зари больше двух-трех километров, в этих не освещенных луной зарослях.

— Куда течет эта река, Гастон? — спросил я.

— Туда, — он показал рукой. — К Алжиру, к городу.

— Плавать умеешь?

— Конечно, — кивнул Гастон, он отчетливо вырисовывался на светлом фоне реки. — И даже неплохо.

— Отлично. Раздевайся и свяжи в узел одежду. Что не хочешь намочить, положи в серединку. Узел ремнем привяжи к спине.

Закончив приготовления, я вошел в воду. Погода стояла теплая, и вода приятно холодила тело. Пистолет находился на прежнем месте.

Вокруг была кромешная тьма — только звезды сверкали бриллиантами в небе.

— Все в порядке? — спросил я у Гастона, услышав тихий всплеск воды за спиной.

— Конечно, шеф!

— Сейчас поплывем побыстрее, а потом не будем торопиться, — прошептал я. — Пусть река на нас поработает.

Глава X

Течение реки было спокойным. На другом берегу виднелся вдали крохотный огонек. Мы медленно проплыли мимо него.

Все было тихо. От нервного напряжения я начал зевать, но понимал, что теперь не скоро доберусь до постели.

Впереди я видел отражение огней в воде. Оглянулся, а это засветились окна на втором этаже дома. Я показал Гастону на огни.

— Эге, — сказал он. — Я это еще раньше заметил. Кончилась у нас, видно, спокойная жизнь.

Они могли легко проследить наши следы до самой воды. Для этого нужен был простой карманный фонарик. И как бы в ответ на мои мысли между деревьями замелькал луч света. Он двигался по направлению к реке. Все ближе, ближе. Вот он затанцевал на поверхности воды в том месте, откуда мы поплыли. Следом за первым лучом появился второй, потом третий.

Видимо, все, кто был в доме, присоединились к погоне. Они, должно быть, предполагали, что я прячусь где-то на берегу, в полном изнеможении после прогулки по пахоте, и готов лечь на операционный стол.

Огоньки развернулись веером, двигаясь вдоль берега. Мы были довольно далеко от них.

— Гастон, — спросил я, — у них нет лодки?

— Нет, — ответил он.

Огоньки становились все меньше и меньше и вскоре исчезли из виду.

Мы проплыли, пожалуй, час, а может, и больше. Вокруг было тихо, лишь под руками плескала вода.

Вдруг впереди по воде заскользили огни.

— Тьфу, черт, — прошептал Гастон. — Я совсем забыл о мосте Салан. Ведь они могут быть там.

Я различил очертания моста. Он был в сотне метров от нас.

— Плыви к противоположному берегу, Гастон, — сказал я. — Только быстро и тихо.

Плыть кролем я не стал, чтобы не поднимать шума, и плыл по-собачьи, не поднимая рук из воды.

Они легко перехватили бы нас, если не зажгли огни на мосту. Но ведь в темноте ничего не видно. Они, наверное, прикинули, какова скорость течения, и вычислили, где примерно мы можем оказаться через час. Они ненамного ошиблись. В сущности, вообще не ошиблись.

Я старался плыть как можно быстрее и вдруг почувствовал ил под ногами и оцарапал лицо о камни. Я перевернулся и сел, тяжело дыша. Гастон барахтался в нескольких метрах от меня.

— Сюда, — шепнул я. — Только не шуми.

Огни на мосту внезапно погасли. Интересно, что они дальше предпримут? Если пойдут вдоль берега, нам придется снова забраться в воду. И если один из них останется на мосту и посветит фонарем…

— Надо уходить, — сказал я и, пригибаясь, тихо пошел к берегу. И вдруг увидел свет фонариков. Повернулся к Гастону: — Смотри, на противоположном берегу тоже огни. — Гастон стоял, затаив дыхание.

Огоньки стали удаляться. Слышно было шлепанье ног, голоса. Мои мокрые ботинки, связанные шнурками, болтались на груди.

Короткими перебежками мы добрались до берега и остановились. Земля здесь была потверже.

Оглянувшись, я подумал, что они легко обнаружат наши следы, если только вернутся. Надо спешить. Узел с одеждой очень мешал, но одеваться не было времени.

— Идем, — прошептал я и побежал.

Шагов за пятьдесят до обрыва мы легли на землю и стали ползти, чтобы наши силуэты не выделялись на фоне неба.

Пыхтя и ругаясь, мы ползли и ползли. Лишь на самом верху остановились и осмотрелись. Дорога, ведущая на мост, делала поворот.

— Там не город, а армейский склад, — сказал Гастон.

Я приподнялся и взглянул на реку. Два огонька рядом покачивались на воде, а затем стали медленно удаляться. Раздался негромкий крик.

— Они напали на наш след, — сказал я и побежал вниз, вдоль дороги, стараясь глубоко дышать. Четыре шага — вдох, четыре — выдох. Если так дышать, можно бежать очень долго. Камни впивались мне в ноги.

Я решил выйти на шоссе — по асфальту бежать легче. Но Гастон схватил меня за руку.

— Нельзя! У них есть здесь машина.

Я не понял, о чем это он, но тут услышал шум заводимого мотора. Тьму пронзил свет зажженных фар, заигравший на верхушках деревьев, пока автомобиль поднимался на мост с другой стороны реки.

Еще несколько секунд, и автомобиль будет на нашей стороне.

Впереди показалась изгородь. Мы остановились. Все кончено. Изгородь огибала дорогу, соединявшуюся с нашей в семи метрах от нас. Может быть, на развилке будет дренажная труба…

Проржавевшая стальная труба диаметром около полуметра шла вдоль основной дороги, как раз на развилке. Я лег на землю и, цепляясь за траву, забрался в это укрытие и пополз вперед, производя невообразимый шум. Гастон старался не отставать от меня. Я перевел дух и обернулся. Гастон лежал на спине, продвинувшись всего на метр. В свете блеснувших фар в руке у него сверкнул крупнокалиберный пистолет.

— Дружище, — шепнул я, — не стреляй без крайней нужды. Фары автомобиля рыскали по верхушкам деревьев. Вдруг я увидел кролика, сидящего всего в метре-полутора от дальнего среза трубы. Услышав шум приближающегося автомобиля, он ускакал.

Автомобиль медленно пересек мост и поехал дальше. Я с облегчением вздохнул. И только было собрался повернуться к Гастону и немного успокоить его, как вдруг в канаву рядом со мной скатился камешек. Я замер. Тихое шарканье ног по гравию — и покатился второй камешек. Луч карманного фонарика, скользящий по траве вдоль кювета, переместился и замер возле противоположного среза трубы. Я затаил дыхание. Шаги стали ближе, луч фонаря упал мне на плечо. Наступила напряженная тишина. Я не заметил, как пистолет оказался у меня в руке. В полусотне метров от меня автомобиль остановился и заглушил мотор. Через мгновение я услышал совсем рядом чье-то дыхание. Я направил пистолет чуть правее фонарика, и отдача едва не выломала мне руку. Фонарик перелетел через груду булыжников и погас. Человек рухнул и больше не двигался. Я схватил его за ноги и стал тащить к трубе.

— Гастон, — прошептал я, — дай руку!

Я помог ему вылезти из трубы, и мы вдвоем затолкали мертвое тело в трубу.

— К автомобилю, — сказал я. Эта мысль казалась мне очень заманчивой. Я устал от погони. Я жаждал из жертвы превратиться в охотника.

Пригнув голову, я бежал по кювету, Гастон — за мной. Автомобиль уже находился метрах в тридцати. На краю поля я насчитал три фонарика.

— Еще немного, — прошептал я. — Я пересеку дорогу и зайду с противоположной стороны, а ты подойди вплотную к автомобилю. Следи за мной и не вешай носа.

Я рванулся через дорогу — голый, с узлом на спине. Фары автомобиля были включены, но мы уже оставались в темноте. Я залег в канаве, морщась от боли — колючка впилась мне в ступню. Я видел, как фонарик, тот, что ближе ко мне, описывал большие круги, высвечивая обочину шоссе и поле на расстоянии двадцати метров. Без умолку трещали кузнечики, им ни до чего не было дела.

Автомобиль чуть отъехал назад, развернулся и двинулся вперед.

Они, видимо, решили вернуться к реке, обыскивая метр за метром. Видимо, еще не хватились того, кто навсегда остался в трубе.

Автомобиль медленно ехал по мосту, заливая светом дорогу. Я прижался ко дну кювета, но вот автомобиль остановился, как раз надо мной. Мне был хорошо виден водитель, выглядывавший из-за ветрового стекла. Видимо, он искал того, кто имел несчастье осматривать кюветы. Водитель вышел из автомобиля, длинного, с тяжелым верхом. В ярком свете фар клубилась пыль и роилась мошкара.

Я поднял тяжелый камень, присел на корточки и выполз из канавы. Водитель продолжал стоять, держась за дверцу и глядя поверх нее. Я подкрался к нему сзади и изо всей силы стукнул камнем по голове. Человек вскрикнул и упал на сиденье. Я затолкал его в кабину и закрыл дверцу. В темноте было очень трудно снять с убитого пиджак, но мне удалось это сделать. Я натянул его на себя. Все по-прежнему было тихо. Кто-то с фонариком продолжал рыскать по окрестностям.

Мотор был включен.

Я осмотрел механизмы управления: рулевое колесо, три педали. Я легонько нажал на центральную — машина тронулась с места. Я подрулил к правой обочине шоссе и медленно двинулся вперед. "Гастон должен быть где-то здесь", — подумал я, напряженно всматриваясь в темноту, но ничего не мог различить.

Пришлось остановиться. Неподалеку покачивался фонарик, двигаясь к мосту. Я погасил подфарник и теперь видел несколько лучше. Фонарики, направленные на меня, замерли. Я помахал руками, решив, что вряд ли они смогут разглядеть мое лицо в кромешной тьме. Однако поиски продолжались. Фонарик не иссяк. Вдруг я увидел с криком бегущего ко мне Гастона. Все лучи скрестились на нем, когда он пересекал дорогу.

— Быстрей, Гастон, — закричал я, забыв об осторожности.

Гастон выстрелил в ближайший луч фонарика. Он мигом погас. Я рывком распахнул дверцу, Гастон вскочил на сиденье. Раздался крик одного из преследователей и следом выстрел. Пуля с силой ударилась о массивный кузов и с визгом отскочила в сторону. Я нажал на педали. Автомобиль рванулся вперед и вдруг остановился. Еще одна пуля попала в боковое стекло, и в меня полетели осколки. Я снова нажал на педали. Машина рванулась вперед. Я включил фары, переключил скорость. Вдруг я заметил впереди человека. Он перемахнул через канаву и, спотыкаясь, побежал к нам. Всего на мгновение я увидел в свете фар холеное белое лицо, прежде чем оно навсегда исчезло. От удара нас сильно тряхнуло.

Впереди над водой вырисовывался мост. Мы с ходу вылетели на самую высокую часть его и зависли на своих сиденьях, когда машина, не сбавляя скорости, устремилась вниз. Сразу же за мостом дорога поворачивала влево, обрамленная с обеих сторон рядами деревьев.

На повороте взвизгнули шины.

— Ну, Молот, это великолепно! — закричал от восторга Гастон. — Никогда прежде не ездил на таких машинах!

— Я тоже! — крикнул я в ответ.

Глава XI

Ночь выдалась темная. Главной нашей задачей было попасть в город. Гастон сказал, что шоссе ведет прямо в центр. Собственно, это был не город, а часть его, которую диктатор обнес стеной и превратил в свою крепость. Снаружи к стене лепились лавки и дома, как обычно в средневековом городе, своего рода общине, которая обеспечивает всем необходимым жителей замка. Территорию за стеной было очень легко патрулировать и в случае необходимости перекрывать все ходы и выходы. Это, конечно, не защищало от нападения враждебного войска, но от убийц и бунтовщиков спасало.

— А мы и есть убийцы и бунтовщики, — ответил я, услышав слова Гастона.

— Это точно, шеф, — засмеялся Гастон. Впереди то тут, то там виднелись огоньки. Окрестности казались безлюдными.

Мы проехали еще минут двадцать и очутились на разрушенной бомбардировками окраине города. Среди развалин ютились бараки, построенные на скорую руку. Справа высился замок. К первоначально выстроенному массивному зданию Байард пристроил множество флигелей, напоминавших крылья и приземистую башню.

Я выключил фары.

— Как же мы доберемся туда, Гастон? — первым нарушил я молчание. — Перемахнем через стену?

— Знаешь что, Молот, — ответил он, — я пойду на разведку, а ты жди меня здесь. Я хорошо знаком с этой частью города и помню расположение домов. Попробую отыскать местечко, из которого можно туда пробраться. Будь осторожен, тут много уличных банд.

Я поднял стекла и запер на защелку дверцы. Меня окружали разбитые стены без малейших признаков жизни. Лишь где-то мяукал кот.

Наконец я проверил свою одежду. Исчезли лацканы. Крохотная рация, все еще прикрепленная к поясу, сохранилась, но без микрофона и репродуктора была бесполезной. Я нащупал зуб, где был спрятан цианистый калий, он мне мог пригодиться.

Я задремал, но вскоре проснулся от легкого стука в лобовое стекло. Это был Гастон. Я открыл дверь, и он плюхнулся на сиденье.

— Порядок, Молот, — произнес он. — Кажется, я нашел подходящее место. Дойдем вдоль водосточной канавы туда, где она уходит под стену, протиснемся как-нибудь и, если повезет, очутимся по ту сторону стены.

Мы вышли из машины и пошли по выщербленным булыжникам к канаве. По ней протекал ручей, от которого исходило зловоние.

Мы прошли метров сто, пока над нами не нависла стена, утонувшая в темноте. На верхней площадке башни стоял часовой. Рядом с ним — два больших прожектора.

Гастон шепнул мне на ухо:

— Хоть и вонь здесь, Молот, но стена довольно шершавая, так что, я думаю, мы сможем пройти.

Он соскользнул в канаву и исчез. Я скользнул за ним, стараясь зацепиться ногой за какой-нибудь уступ. Стенная кладка была грубая, с большим числом трещин и торчащих камней, но очень скользкая. Я двигался на ощупь, очень осторожно, чтобы не поскользнуться. Мы прошли мимо освещенного места, стараясь держаться в тени. Затем снова оказались под стеной, где громко журчала вода. Посмотрев вперед, я увидел Гастона, осторожно спускавшегося вниз, точнее, не Гастона, а его силуэт, по колено стоящий в зловонной жиже. Я подошел ближе и заметил железную решетку, перекрывавшую проход. Полез на решетку, цепляясь за железные прутья. В решетке не было ни единого просвета, на что мы так надеялись. Гастон спустился вниз и нырнул в канаву, пытаясь найти нижний конец решетки. Может быть, мы сможем нырнуть под нее?

Вдруг я почувствовал, что опускаюсь вниз. Гастон беззвучно ругался. И вдруг я понял, что это не я, а решетка скользит. Она со скрежетом опустилась по крайней мере на четверть метра. Ржавый металл не выдержал нашего веса. На левой стороне прутья сломались, но освободившееся пространство было чересчур узким, правда его можно было сделать пошире.

Гастон уперся руками в стену и приналег. Я стал рядом с ним. Решетка слегка повернулась, но потом заклинилась.

— Гастон, — сказал я, — может, подлезть под нее и налечь с другой стороны? Попробую.

Я погрузился по грудь в вонючую жижу и стал толкать решетку. Металл царапал лицо, рвал одежду, но я все же подлез под решетку.

Потом выполз наверх, весь в грязи, и перевел дух. Вдруг я услышал пулеметные очереди, увидел, как Гастон схватился за решетку и… повис на одной руке. Стрельба продолжалась, и на каменный гребень стены выскочило несколько человек. Гастон выхватил пистолет.

— Гастон, — позвал я, — скорее под прутья…

Но он был слишком велик, чтобы пролезть. Один из стражников стал осторожно спускаться к проему. Он высветил нас фонариком, и Гастон, продолжая висеть на одной руке, выстрелил. Стражник упал прямо в воду, подняв тучу брызг.

Гастон, задыхаясь, крикнул:

— Это… все…

Пистолет выскочил у него из руки и исчез в мутной воде.

Я скользил, судорожно цепляясь за прутья, и только чудом удержался. Мне даже удалось обернуться, как только я очутился на открытом месте. Двое солдат старались вытащить застрявшее в проеме тело. Даже мертвый, Гастон прикрывал мой отход.

Я прильнул к стене, держа пистолет наготове. Улица была пустынной. Часовые, видимо, решили, что мы в западне, и по эту сторону стены никого не было. Только тот часовой, которого мы первым заметили, он, должно быть, и поднял тревогу.

Выглянув, я узнал Оливковую аллею и ту улицу, по которой уже имел счастье пройтись десятью днями ранее. Она спускалась вниз и поворачивала направо. Именно туда я должен пройти под огнем пулемета. Очень не хотелось выходить на открытое место, но оставаться было нельзя.

Я и побежал, только так можно было спастись. На меня упал луч прожектора и отбросил тень на пыльные стены и шаткие булыжники. Я невольно рванулся в сторону, и тотчас же затрещал пулемет, засвистели пули, ударяясь о камни слева от меня. Я был в тени и мчался под защиту стены, маячившей впереди. Прожектор все еще искал меня, когда я нырнул за поворот. Я бежал в полной тишине. Обитатели этих убогих домов научились тихо сидеть за закрытыми ставнями, пока шла стрельба.

Я миновал место, где погиб Грос, и помчался дальше. На значительном расстоянии от меня снова и снова свистел часовой. Случайный выстрел поднял пыль впереди.

Вдруг я услышал топот ног. Скользнул взглядом по темным лавчонкам, пустым и жалким, пытаясь отыскать ту, где сидела безучастная ко всему старуха со своими пожитками. Эта лавчонка, насколько я помнил, была совсем крохотной, с обшарпанным серым навесом и черепками разбитых горшков у дверей.

Я уже пробежал мимо, но вовремя спохватился и нырнул под навес. Едва справился с жестким брезентом, с трудом отыскал проем, и тотчас меня поглотила тьма.

Я никак не мог отдышаться. Снаружи доносились крики и топот ног. Я получил короткую передышку. Этот ход им не был известен.

Я взглянул на часы. В этом мире все происходило молниеносно — еще не было половины девятого. А ушел я из дому в половине седьмого. За два часа я убил двоих и одного убили из-за меня. Я подумал, как быстро может человек превратиться в первобытного охотника, жестокого, кровожадного, если тому благоприятствуют обстоятельства.

В этой кромешной тьме на меня вдруг навалилась смертельная усталость. Я зевнул и сел на пол. Так хотелось вытянуться и уснуть, но вместо этого я встал и на ощупь двинулся по проходу. Я еще не завершил дела, хотя многого достиг — я во дворце, цел-невредим и с оружием.

У меня появилась надежда сразиться. Это был мой единственный шанс. Из нетерпеливого, неопытного новичка я превратился в закаленного бойца, способного на убийство, если понадобится.

* * *

Через полчаса я уже был в том самом коридоре, куда меня высадили так опрометчиво две недели назад из шаттла Империума. В коридоре ничего не изменилось. Я вышел, осторожно закрыл дверь и двинулся вперед, прислушиваясь, чтобы не попасть в ловушку. Я запомнил, в какой стороне лифт, и пошел в противоположную.

Дойдя до первой двери, я осторожно нажал на ручку и, к своему удивлению, обнаружил, что она не заперта. Заглянул внутрь и понял, что спальня. Вошел и при слабом свете светильников увидел широкую кровать, большой письменный стол у дальней стены, встроенный шкаф, небольшое кресло и через слегка приоткрытую дверь — просторную ванную комнату. Закрыв дверь, я пересек комнату и заметил, что на окнах стальные ставни. И ставни, и шторы, и стены выкрашены были в зеленый цвет. Я закрыл ставни, подошел к столу и включил настольную лампу. Мне чертовски надоело двигаться на ощупь, впотьмах.

Комната была просторная и великолепно отделана. На полу — серо-зеленый пушистый ковер, две скромные акварели на стенах. Вдруг я почувствовал, как дурно от меня пахнет. Одежда задубела от пота и была вся в грязи. Я не задумываясь сбросил сюртук и все остальное и отправился в ванную.

Мытье заняло у меня полчаса, но надеть мундир в том виде, в каком он был, я не мог. Я выстирал все и развесил на батарее. Затем облачился в висевший здесь отличный купальный халат и вернулся в спальню.

Я плохо соображал, но все же подумал, что поступаю опрометчиво. Попробовал встряхнуться, не смог. Я почему-то чувствовал себя в полной безопасности, нет, так не годится. Но ведь, даже если я встану, то могу и стоя уснуть. Как бы в подтверждение этому я снова зевнул, после чего сел на стул напротив двери и приготовился ждать. Последнее, что я помню, это как я встал и выключил свет.

Глава XII

Мне приснилось, будто я на берегу моря и солнечные блики весело играют на воде. Солнце слепит глаза, и я стараюсь не смотреть на него. Наконец мне это надоело. Я заерзал на стуле и открыл глаза. В голове нестерпимо гудело.

Я взглянул на бледно-зеленые стены комнаты, на серо-зеленый ковер. В комнате было тихо, и я не решался пошевельнуться, чтобы не разбудить дремавшую где-то в теле боль.

Дверь была открыта!!!

Я помнил, что выключил свет, — ничего больше. Кто-то включил свет, открыл дверь! Я пробрался сюда как убийца, и кто-то нашел меня спящим, совершенно измученным после стольких испытаний.

Я осторожно выпрямился в кресле и тут же понял, что в комнате кто-то есть. Обернулся и вижу: в кресле красного дерева, обитого черной кожей, сидит человек, вытянув ноги и слегка сжав подлокотники. Человек улыбнулся, немного наклонился вперед, и мне показалось, что я смотрю в зеркало.

Я не двигаясь смотрел на него. Лицо его было худее моего и более морщинистое, покрытое загаром. Волосы выцвели под лучами африканского солнца. И все ж я смотрел на себя. Не на близнеца, не на двойника, не на прекрасного актера — на себя самого, сидевшего в кресле.

— Вы крепко спали, — сказал он. И мне показалось, что я слышу магнитофонную запись собственного голоса. Только этот голос безупречно говорил по-французски.

Я слегка шевельнул рукой. Пистолет при мне, человек, которого я собирался убить, сидит всего метрах в трех от меня — одинокий и беззащитный. Но я пока не готов стрелять. Возможно, никогда не буду готов…

— Вы хорошо отдохнули? — спросил мой двойник. — Или еще немного поспите, прежде чем поговорить со мной?

— Я хорошо отдохнул, — твердо ответил я.

— Не знаю, как вы сюда попали, — сказал двойник, — но достаточно того, что вы здесь. Трудно сказать, к счастью это или к несчастью, но что может быть лучше, чем найти брата.

Не могу сказать, что я представлял себе диктатора Байарда негодяем, ловким интриганом или маньяком. Но я не ожидал встретить во плоти своего двойника, с добродушной улыбкой и поэтической манерой речи, человека, назвавшего меня своим братом.

Он посмотрел на меня с нескрываемым любопытством.

— Вы отлично говорите по-французски, но английский акцент все же слышен, — усмехнулся он. — Или американский? А? Простите мою назойливость. Лингвистика мое хобби, ну а вы мне вдвойне интересны.

— Я — американец!

— Забавно. Я мог бы и сам родиться в Америке — но это длинная скучная история, расскажу как-нибудь в другой раз.

"А стоит ли!" — подумал я и вспомнил, что, когда был мальчиком, отец мой часто рассказывал эту историю.

— Мне говорили, — продолжал мой двойник, — когда я вернулся в Алжир, десять дней назад, что здесь видели человека, очень похожего на меня. В моем кабинете найдены были два трупа. Начался переполох, и как это часто бывает — поползли всякие слухи. Но больше всего меня заинтересовал человек, как две капли воды похожий на меня. Я хотел встретиться с ним, побеседовать, я здесь так одинок! И вдруг — двойник! Конечно, я не знал, что привело этого человека сюда. — Байард развел руками. — Но когда я увидел вас в этой комнате спящим, сразу же понял, что вы пришли сюда с добрыми намерениями, вверив себя в мои руки, и был глубоко тронут.

Я ничего не мог сказать в ответ, да, по правде говоря, и не пытался.

— Когда при свете лампы я увидел ваше лицо, сразу же понял, что здесь не только внешнее сходство. Я увидел собственное лицо, правда не ожесточенное войной, не изборожденное, как мое, морщинами. С особой остротой я ощутил кровное родство и понял, что вы — мой брат!

Я облизнул пересохшие губы, сглотнул слюну. Байард наклонился, крепко сжал мою руку, посмотрел мне в глаза и со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Простите меня, брат. В последнее время я часто бываю вспыльчивым и слишком красноречивым, скорее даже напыщенным. От этого очень трудно избавиться. У нас впереди много времени, чтобы обсудить планы на будущее. Расскажите лучше о себе. Уверен, в вас течет кровь Байардов.

— Да. Я ношу фамилию Байард.

— Вы, должно быть, очень сюда хотели прийти, раз рискнули явиться в одиночку, без оружия и соответствующих документов. Никто прежде на такое не отваживался.

Я не мог рассказать этому человеку об истинной цели своего прихода. На память пришли рассказы Бейла на встрече у Бернадотта, в частности рассказ о том, как принял Байард имперских послов.

Нет, Байард не был тираном. Напротив, своим дружелюбием он вызвал симпатию.

Но надо было что-то сказать. Я призвал весь свой дипломатический опыт — и стал без запинки врать.

— Вы правы, я и в самом деле могу помочь вам, Брайан, — сказал я, удивляясь тому, что так легко назвал его по имени. Но сейчас мне это казалось вполне естественным.

— С другой стороны, вы заблуждаетесь в том, что ваше государство — единственный уцелевший очаг цивилизации в этом мире. Есть еще одна, сильная, держава, которая хотела бы установить с вами дружественные отношения. Я эмиссар правительства этой державы.

— Почему же вы пришли тайком? Это очень смело с вашей стороны, но и очень рискованно. Должно быть, вы узнали, что меня окружают предатели, опасались, что они вас ко мне не допустят?

Он задавал мне вопросы и сам на них отвечал, не дожидаясь ответа. Настал момент напомнить Байарду о дипломатической миссии Бейла. Ее двух представителей пытали, били и потом уничтожили. Быть может, ответ диктатора что-нибудь прояснит.

— Помню, к вам были посланы двое наших людей, год назад, и им был оказан не очень теплый прием, — заметил я. — И я не знал, как со мной обойдутся. Поэтому я и решил повидаться с вами лично, без свидетелей, с глазу на глаз.

Лицо Байарда вытянулось.

— Впервые слышу о каких-то ваших послах, — промолвил он.

— Их встретил генерал-полковник Янг, — ответил я, — а потом, насколько мне известно, с ними имел беседу лично диктатор.

Байард покраснел.

— Тут есть один пес из разжалованных офицеров, он главарь шайки головорезов, дестабилизирующих ту жалкую торговлю, которую я в состоянии поощрять. Его-то и зовут Янг. Если я установлю, что это он сорвал вашу дипломатическую миссию, сделаю все, чтобы его изловить и подарить вам его голову.

— Я слыхал, что вы сами застрелили одного из наших дипломатов.

Байард буквально вцепился в подлокотники, глядя мне прямо в лицо.

— Клянусь тебе, брат, честью семьи Байардов, что впервые слышу о ваших посланниках и сам лично не причинял им никакого вреда.

Я верил ему. Он так искренне приветствовал союз с цивилизованной державой. И собственными глазами видел кровавую бойню, учиненную во дворце его молодчиками, и атомную бомбу, которую они пытались взорвать.

— Очень хорошо, — сказал я. — От имени моего правительства принимаю к сведению ваше заявление, но где гарантия, что налеты и бомбардировки больше не повторятся?

— Налеты? Бомбардировки? — он был в полном недоумении.

Наступило молчание.

— Слава богу, что вы пришли ко мне ночью, — произнес наконец Байард. — Теперь ясно, что я выпустил из рук контроль за происходящим в стране.

— Было семь налетов, — сказал я, — четыре сопровождались атомной бомбардировкой, и это все за один год. Самый последний налет случился меньше месяца назад.

— По моему приказу все, что имело отношение к атомной бомбе, до последнего грамма было захоронено в море в день основания этого государства. Я знал, что у меня на службе немало предателей, но что есть безумцы, даже представить себе не мог.

Он обернулся и устремил взгляд на висевшую на противоположной стене картину с изображением солнца, играющего в листве деревьев.

— Я дрался с ними, когда они сжигали библиотеки, плавили алмазы работы Челлини, топтали Мону Лизу в руинах Лувра. Спасал все, что мог, утешаясь тем, что еще не поздно. Но шли годы, и перемены не наступали.

Пришли в упадок промышленность, сельское хозяйство, рушились семьи. Людей заботили только три вещи: золото, вино и женщины — вот все, что интересовало людей.

Признаюсь, я почти потерял надежду, пытаясь возродить дух созидания, чтобы не дождаться дня, когда будут разграблены все склады. И тогда я понял, что только жестокое военное правление может спасти мир от хаоса. Вокруг полное разложение… даже в моем доме. Ближайшие советники только и говорят о вооружении, карательных экспедициях, войнах. Бессмысленные войны, сверхгосподство ныне мертвых наций. Они надеялись потратить остатки наших скудных ресурсов на полное уничтожение следов цивилизации лишь для того, чтобы все склонились перед нашей верховной властью.

Он устремил на меня взгляд, который иначе чем лучезарным не назовешь.

— С твоим появлением я воспрянул духом. Вдвоем мы победим.

Я задумался. Империум дал мне все полномочия. И я мог воспользоваться ими по своему усмотрению.

— Верьте мне, — сказал я. — Самое страшное — позади. У моего правительства неистощимые людские ресурсы, снаряжение, оборудование. Вам все дадут, что нужно. Мы же у вас просим дружелюбия и справедливости.

Он откинулся назад, закрыл глаза и прошептал:

— Долгая ночь кончилась.


Еще много пунктов следовало обсудить, но в одном я был уверен: в превратности нашего представления о Байарде. Каким же образом имперская разведка была введена в заблуждение и с какой целью? Ведь у Бейла, по его словам, была группа лучших агентов. Непонятно, зачем ставился вопрос о моей переброске в мир Ноль-Ноль, мир Империума. Байард ни словом не обмолвился об аппаратах Максони — Копини. Будто они вовсе не существовали. Возможно, несмотря на внешнюю искренность, он что-то утаивал от меня?

Байард открыл глаза:

— Пожалуй, хватит о делах, — смеясь, сказал он. — Неплохо бы отметить нашу встречу. Вы не против?

— Мне нравится есть ночью, — полушутливо произнес я. — Особенно если днем не успел пообедать.

— Вы истинный Байард, — в тон отозвался Брайан и нажал кнопку на столике рядом со мной. Затем откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев перед грудью.

— Прежде всего надо обсудить меню, — задумчиво проговорил Брайан, сжав губы. — Не возражаете, если в качестве хозяина я сам выберу блюда. Посмотрим, похожи ли наши вкусы так же, как мы сами.

— Отлично! — кивнул я.

Кто-то осторожно постучал в дверь. Вошел человек лет пятидесяти, невысокий, с печальным лицом. Увидев меня, пришел в замешательство, но тотчас лицо его приняло бесстрастное выражение. Он подошел к диктатору, вытянулся и произнес:

— Я к вашим услугам, майор.

— Чудесно, чудесно, Люк. Вольно! Мы с братом очень голодны. Распорядись на кухне! И пусть наши повара не ударят в грязь лицом перед дорогим гостем!

Люк покосился в мою сторону.

— Мне кажется, господин чем-то похож на майора, — сказал он. — Точнее, поразительное сходство! Что ж, — он поднял голову, — полагаю, можно начать с сухой мадеры 1875 года, чтобы разыгрался аппетит. Потом устрицы под белым соусом "Шабли Вудезар" 1929 года. Их еще осталось немного.

Все это звучало весьма заманчиво. Устрицы я и раньше пробовал. А о столь изысканном виде только слышал.

— … Двойной бульон из печени. К первому блюду подадим красное бургундское, "Конти", 1904 года.

Брайан внимательно выслушал и одобрил меню. Если только Люк все это запомнит, то он, несомненно, официант самого высокого класса.

— Люк давно при мне состоит, — заметил Брайан, перехватив мой взгляд, направленный вслед удаляющемуся Люку. — Очень верный, преданный слуга. Обратили внимание, что он называет меня майором? Это было мое последнее официальное звание во французской армии перед крушением. Позже меня назначили командиром полка, после Гибралтарской битвы, когда мы поняли, что брошены на произвол судьбы. Спустя некоторое время я осознал, что необходимо возрождение, и принял эту задачу на себя. Хотя получал от своих врагов все более и более высокие титулы. Признаюсь, некоторые из них присваивал себе сам, поверьте, это было необходимой психологической мерой. Но для Люка я так и остался майором. Сам же он был старшим поваром в полку.

— Мне мало что известно о событиях в Европе в последние годы, — сказал я. — Не могли бы вы мне рассказать?

Он задумался и стал говорить:

— Это были годы упадка. Все началось с самого первого дня того памятного Мюнхенского мира в 1919 году. Одна Америка противостояла Срединным державам и потому пала после массированного нападения в 1932 году. Казалось, мечта Германии о господстве над миром близка к осуществлению. Но вскоре в покоренных странах вспыхнули восстания. Я получил звание старшего лейтенанта французской армии, которая начала партизанскую войну. Мы стали передовым отрядом организованного сопротивления в Европе, и нашему примеру последовали во многих странах. Люди больше не желали оставаться рабами. В те дни мы были полны радужных надежд.

Но шли годы, и безысходность положения становилась невыносимой. Наконец, во время одного из дворцовых переворотов, кайзер был свергнут, и мы решили использовать представившуюся возможность для совершения последнего штурма. Я вел свой батальон на Гибралтар и у самого берега попал под пулеметную очередь.

Никогда не забуду часы агонии, когда лежал в полном сознании в палатке хирурга. Морфий давно кончился, и врачи старались поскорее вернуть бойцов на поле боя, занимаясь лишь легкими ранеными. Я же не мог больше принимать участие в бою, и мною занялись после всех. Это было логично, но тогда я не хотел понимать.

Я с восхищением слушал его.

— Когда вас ранило?

— Этот день я запомнил навсегда, — ответил он, — 15 апреля 1945 года.

Я был ошеломлен. Ведь я тоже был ранен из немецкого пулемета под Йеной и долго дожидался медицинской помощи, как раз 15 апреля 1945 года. Пожалуй, это было важнее, чем внешнее сходство. Что за странное родство, соединившее наши жизни через всю невообразимую пропасть Сети?

Мы покончили с бренди 1855 года, но продолжали беседовать. Излагали друг другу честолюбивые планы возрождения цивилизации. Наслаждались обществом друг друга. Напряженности как не бывало. Я прикрыл глаза и не заметил, как задремал. Что-то разбудило меня.

Заря уже занялась, небо посветлело. Брайан сидел, сердито нахмурившись. Весь в напряжении.

— Слышите?

Я прислушался. Мне почудился крик и отдаленный взрыв.

— Не так уж все ладно, — ответил Брайан на мой немой вопрос.

Я принялся ходить по комнате. После вчерашнего кружилась голова. Вновь раздался крик, уже громче. В коридоре что-то хлопнуло. Звук показался знакомым.

Через мгновение дверь с треском высадили.

Еще более худой, в туго затянутом черном мундире, на пороге стоял главный инспектор Бейл, бледный от возбуждения, с длинноствольным маузером в руке. Он взглянул на меня, отступил на шаг, прицелился и выстрелил. Брайан успел заслонить меня своим телом и рухнул, сраженный пулей. Я невольно взглянул на его протезы, про себя отметив, до чего они несовершенны. Я наклонился, поднял его. Под воротником было большое красное пятно, которое все увеличивалось. Жизнь покидала его. Он смотрел мне прямо в лицо до тех пор, пока взор навсегда не угас.

Глава XIII

— Убирайся, — прорычал Бейл. — Что, черт побери, за невезение! Мне нужна была эта свинья живой, для виселицы.

Я медленно встал. Инспектор смотрел на меня, кусая губу.

— Я целился в тебя, а этот дурак поменялся с тобой жизнью. Казалось, он разговаривал сам с собой, слишком поздно я узнал этот голос! Большим Боссом оказался Бейл! И ввело меня в заблуждение то, что он говорил по-французски.

— Хорошо, — заявил Бейл. — Думаю, вы можете поменяться и смертями. Ты будешь повешен вместо него. Толпа жаждет зрелищ! Помнится, ты хотел занять его место, теперь у тебя будет такая возможность.

Бейл прошел в комнату, жестом позвав остальных. В дверь ввалились отъявленные бандиты. Они рыскали глазами по комнате, ожидая приказов шефа.

— Отведите его в камеру, — приказал Бейл, указав на меня рукой. — И смотри, Кассу, пальцем его не тронь! Мне он нужен для хирурга! Понял?

Кассу что-то хрюкнул в ответ, схватил меня за руку так, что затрещал сустав, и потащил мимо мертвого Байарда.

Меня провели по коридору, впихнули в лифт, снова провели через толпу беснующихся бандитов, поволокли по каменным ступеням, через сырой туннель в стене и швырнули в темную камеру.

Мой мозг лихорадочно работал, стараясь постичь случившееся. Бейл? И не двойник! Ему было известно, кто я. Вот почему с такой точностью было определено местонахождение дворца и время нападения на него. Вот почему у Бейла не нашлось времени меня разыскать. Он надеялся, что я буду убит. Это облегчило бы ему задачу. Теперь я понял, почему глава разведки так хотел убить меня на дуэли, несмотря на то что я был необходим для осуществления замысла в отношении диктатора. И вся эта ложь о тиране Байарде из мира В-1-два была сфабрикована Бейлом, чтобы не допустить установления дружеских отношений Империума с этим несчастным миром.

"Но зачем? — спрашивал я себя. — Неужели Бейл сам замышлял стать правителем этого ада, сделав его своей личной вотчиной? Что ж, возможно, что и так…"

Бейл, разумеется, не намеревался удовлетвориться одним этим миром. Это была только база для расширения его замыслов. Здесь он получал все: солдат, оружие, включая и атомное. Именно Бейл был организатором нападения на Империум. Ему удалось, видно, выкрасть аппараты или их комплектующие части и переправить сюда, в мир В-1-два, и сначала заняться пиратством, а потом уже приступить к штурму самого Империума — широкомасштабному нападению, несущему атомную смерть. Солдатам Империума пришлось бы идти в бой против атомных пушек в ярких мундирах, с кортиками и саблями в руках…

Как же я раньше не понял этого? Фантастически малая вероятность разработки МК-аппаратов без внешней помощи в этом превращенном в руины мире В-1-два казалась сейчас очевидной. В то время как мы планировали ответные действия против налетчиков, их вдохновитель сидел вместе с нами! Неудивительно, что вражеский шаттл подстерегал меня, когда я начинал свою миссию.

Потом он обнаружил меня в доме, куда я пришел с Гастоном, и сразу сообразил, как можно меня использовать. А когда я сбежал, сделал все, чтобы меня изловить.

Сейчас можно было только догадываться, что все государство в его руках, но зачем же тогда убеждать жителей в возможности смены правительства и устраивать показательную казнь диктатора?

Теперь мне болтаться вместо Байарда на веревке. Я запомнил слова Бейла: "Он нужен мне для хирурга!" Значит, лоханка все-таки пригодится. Здесь многие знали, что у диктатора нет ног. Кто же поверит, что на виселице диктатор, если повесят меня?

Они накачают меня наркотиками, сделают операцию, пристегнут протезы, наденут на меня мундир и повесят. Мертвого диктатора повесить нельзя. Должны быть признаки жизни на лице, когда на шею набросят петлю. Я услышал шаги и сквозь зарешеченное окошко в двери увидел мерцающий свет. Может быть, уже готовят пилы и ножницы?

В камеру вошли двое. Один что-то бросил на пол и сказал:

— Надень это, прежде чем пойти на виселицу.

Это был мой старый мундир. Теперь, по крайней мере, он чистый, ведь я его выстирал. Странно, что я сейчас думаю о таких пустяках.

Меня пнули ногой.

— Надевай же, тебе говорят!

Я снял халат и облачился в легкий шерстяной китель и брюки, пристегнул пояс. Башмаков не было. Видимо, Бейл считал, что они мне уже не понадобятся.

— О'кей, — сказал один из них другому. — Пошли.

Я слышал, как щелкнул замок. И снова воцарилась кошмарная тьма.

Я расправил оборванные лацканы. Коммуникатор теперь не поможет мне. Нащупал оборванные провода — крохотные волоски, торчавшие из оборванных краев материи. Как ругался Красавчик Джо, когда отрезал лацканы!

Взгляд мой скользнул ниже. На лбу выступил пот. Я боялся пошевелиться. Боль надежды была страшнее предстоящей смерти.

Мои руки тряслись. Я вертел провода, прикладывая их друг к другу. Искра. Еще одна.

Я пытался сосредоточиться. Коммуникатор все еще был прикреплен к поясу, динамик и микрофон исчезли, но источник питания был на месте. Можно ли, соединяя друг с другом проводки, дать сигнал? Я мог только попробовать.

Я не знал ни азбуки Морзе, ни другого кода, но знал сигнал СОС. Три точки, три тире, три точки. Надежда становилась все мучительнее.

Не знаю, как долго пытался я соединить проводки. Я едва не свалился с койки, видимо задремав. Но пробовал снова и снова, пока было время.

Я услышал шаги, звон металла. Во рту пересохло, ноги дрожали. Я провел языком по полому зубу. Интересно, каков на вкус яд? И будет ли больно? Неужели Бейл об этом забыл? Или не знал?

Послышались громкие голоса, шаги, лязг, скрежет. Уж не собираются ли они поставить операционный зал прямо здесь, в камере? Я подошел к двери, посмотрел в узкое окошко, но ничего не смог разглядеть. Кромешная тьма.

Вдруг вспыхнул яркий свет, я подскочил, ослепленный.

Поднялся шум, кто-то завопил. Им, видно, слишком долго пришлось тащить по узкому проходу всякие причиндалы. Резкая боль пронзила все тело. Напала икота. Только бы выдержать. Надо вытащить яд. Представляю, как будет разочарован Бейл, когда обнаружит в камере труп. От этой мысли стало немного легче. Но я не хотел умирать.

И вдруг кто-то громко крикнул за дверью:

— Гончая!

Мое кодовое имя! Хотел закричать, но не хватило сил.

— Здесь, — прохрипел я, метнувшись к двери.

— Гончая, куда тебя черти…

— Сюда! — завопил я. — Сюда!!!

— Внимание, полковник! Пройдите в угол и прижмитесь к стенке!

Я прилип к стене, прикрыл голову руками. Раздался резкий свистящий звук, и от мощного взрыва задрожал пол. Меня обсыпало штукатуркой и пылью, песок заскрипел на зубах. Дверь с грохотом рухнула.

Чьи-то руки сгребли меня и поволокли сквозь клубы пыли наружу, на свет. Я то и дело спотыкался, натыкаясь на обломки стены, валявшиеся под ногами.

Какая-то масса перегородила проход, везде сновали люди. Образуя со стеной угол, возвышался огромный ящик с широко распахнутой дверью, из которой вырывался яркий свет. Чьи-то руки подхватили меня и затолкали в дверь. И тут я увидел провода, катушки, соединительные коробки, прикрепленные скобами к некрашеному светлому дереву, обитому по углам стальными пластинами.

— Все по счету, — закричал кто-то. — Жмите кнопку, да побыстрей!

Раздался выстрел, и пуля отколола от дерева несколько щепок. Дверь со звоном закрылась, ящик задрожал. Оглушительный грохот перешел в вой.

Кто-то схватил меня за руку.

— Бог мой, Брайан, какие, должно быть, кошмары перенесли вы в этом ужасном мире?

Это был Рихтгофен в своем сером мундире, со шрамом на лице.

— Теперь я вами доволен, — засмеялся я. — Вы прибыли удивительно точно, сэр.

— Мы круглосуточно прослушивали вашу волну, надеясь поймать хоть какой-нибудь сигнал от вас, — кивнул головой Манфред. — Мы не теряли надежды. Четыре часа назад наш оператор услышал на вашей волне какой-то писк. И вскоре мы обнаружили, что исходит он из винных подвалов. Патрульный шаттл здесь не уместился бы, он довольно громоздкий. Поэтому мы сколотили этот ящик и прибыли сюда.

Я подумал, как опасно путешествие через Зону Поражения в этом наспех сколоченном из сосновых досок ящике, и почувствовал гордость за людей Империума.

— Дайте место полковнику Байарду, — сказал кто-то. Мне освободили место на полу, подстелив чей-то китель. Я улегся на этот импровизированный матрац и в тот же миг отключился, уже сквозь сон услышав голос Рихтгофена.

Спал я тревожно, то и дело просыпался, порываясь что-то сказать, и снова засыпал.

Глава XIV

Я лежал в чистой постели, в залитой солнцем комнате, откинувшись на подушки. Эта комната чем-то напоминала другую, где я не так давно находился, с той только разницей, что сейчас у моей кровати сидела Барбро и вязала спортивную шапочку из красной шерсти. Ее высоко взбитые волосы пронизывали лучи медно-красного солнца.

Мне нравился ее нежный взгляд, безукоризненные черты лица, и я с удовольствием смотрел на нее. Она каждый день приходила ко мне, читала вслух, беседовала, кормила меня бульоном, взбивала подушки. Выздоровление шло быстро.

— Будь умницей, Брайан, — как-то сказала она, — выпей бульон, и завтра у тебя хватит сил принять приглашение короля.

— Ну, что ж, — засмеялся я. — Договорились.

— Императорский бал, — пояснила Барбро, — самое выдающееся событие года. На праздник прибудут все три короля и Император со своими женами.

Я не ответил. Существовало нечто, чего я никак не мог осознать. Все проблемы по миру В-1-два я оставил людям из Разведки Империума, но о Бейле я знал несравненно больше, чем они! Подумав об имперском празднике, я не мог не подумать о возможном нападении. Полагаю, на этот раз у каждого будет крохотный пистолет, такой, как у меня, под запястьем. Но тогда схватка в зале была отвлекающим маневром, чтобы спрятать в саду атомную бомбу.

Ту бомбу передали Бейлу!!! Поскольку сейчас Империум организовал наблюдение за неопознанными аппаратами Максони, возможность неожиданного нападения полностью исключалась. Но теперь бомбу не нужно было привозить сюда. Она была здесь!

— Что с тобой, Брайан? — спросила Барбро.

— Что сделал Бейл с тем устройством? — в свою очередь спросил я. — Тем, что пытались установить в летнем дворце? Где оно сейчас?

— Не знаю. Его передали инспектору Бейлу…

— Когда прибывают королевские семьи на императорский бал? — перебил я ее.

— Они уже в городе. Во дворце Дроттинхольм.

Сердце у меня учащенно забилось. Бейл не упустит возможности. Раз три короля здесь, в городе, и где-то неподалеку атомное устройство, он будет действовать. Одним ударом он уничтожит все руководство Империума и пойдет на штурм. И тогда сопротивление будет бессмысленным.

— Позовите Манфреда, Барбро, — попросил я. — Скажите ему, что необходимо найти устройство. Короли пусть покинут Стокгольм, а бал должен быть отменен. Иначе…

Барбро бросилась к телефону на маленьком столике.

— Его нет на месте, Брайан, — сказала Барбро. — Может быть, позвонить Берингу?

— Звоните!

Я начал было ее торопить, но она уже разговаривала с кем-то из конторы Беринга. Барбро все понимала с полуслова.

— Беринга нет, — разочарованно сказала она. — Кому же еще позвонить?

Я был вне себя. И Манфред, и Беринг поверили бы мне. Но их нет. А что скажут другие — не знаю. Отменить празднества, побеспокоить королевские семьи, взбудоражить весь город — ведь это не шутка. Вряд ли кто-то решится на это без веских аргументов.

Я обязан был как можно скорее разыскать своих друзей или же найти Бейла.

Я знал, что императорская разведка уже начала поиски предателя, но пока безуспешно. Ни на квартире, ни на маленькой даче в живописном пригороде Стокгольма его не было. Дежурные наблюдатели не засекли ни одного не принадлежащего Империуму шаттла, двигавшегося по Сети.

Предположений было несколько. Во-первых, Бейл мог вернуться одновременно со мной, прежде чем все выяснилось, еще когда на станции наблюдения работали его люди. Во-вторых, он мог спланировать свое прибытие так, чтобы задержать атакующих, пока он не взорвет бомбу. Впрочем, за него это мог сделать сообщник.

Почему-то мне по душе было первое предположение. Это больше всего походило на Бейла — хитро, но не очень опасно. Окажись я прав, Бейл должен был бы находиться сейчас где-то в Стокгольме, чтобы именно в тот момент, когда прибудет император, взорвать город.

— Барбро, — крикнул я, — когда прибывает император?

— Точно не знаю, Брайан, — ответила она, — возможно, вечером, но, скорее всего, днем.

Значит, времени у нас совсем мало. Я вскочил с кровати, меня шатало.

— Я пойду, несмотря ни на что, — заявил я твердо, зная, что Барбро будет протестовать. — Я не могу спокойно лежать, дожидаясь, когда город взлетит на воздух! Ты на машине?

— Да, машина внизу. Только позволь, я помогу тебе одеться. Она пошла к шкафу, принесла коричневый костюм и сказала:

— Это все, что здесь есть. Мундир диктатора, в котором тебя доставили в госпиталь.

— Отлично. Годится!

Барбро помогла мне одеться, и мы покинули комнату. По дороге нам попалась сестра милосердия, взглянула на нас и пошла дальше. У меня все плыло перед глазами, и я непрестанно вытирал пот со лба.

В лифте мне стало лучше. Я сел, тряхнул головой. И вдруг нащупал в нагрудном кармане что-то жесткое. Так ведь это карточка, которую мне дал Гастон, когда мы в темноте убегали из этого страшного дома в окрестностях Алжира! На ней был адрес загородной резиденции Большого Босса. Я схватил этот кусочек картона и в тусклом свете лампочки прочел: ОСТЕРМАЛЬМСГАТЕН, 71.

Адрес был нацарапан плохо отточенным карандашом. Тогда это было несущественно, но сейчас…

— Что это, Брайан? — прервала мои размышления Барбро.

— Не знаю, — задумчиво ответил я. — Может, тупик, а может, и нет!

Я передал ей карточку и спросил:

— Знаешь, где это?

Она прочла адрес и ответила:

— Где-то недалеко от порта, в районе складов.

— Поехали, — нетерпеливо сказал я, моля Бога, чтобы не было поздно.


Автомобиль завернул за угол и немного замедлил ход. С обеих сторон дороги на нас угрюмо смотрели слепые окна складов, построенных из красного кирпича, с метровыми буквами — названиями владевших ими судовых компаний.

— Вот эта улица, — сказала Барбро. — Нам нужен дом номер 71?

— Точно, — ответил я. — А это — 73.

Мы вышли. Вокруг было тихо. Пахло морем, смолой и пенькой.

Прямо передо мной стоял склад, читать название компании не хотелось, уж слишком оно было длинным. Перед погрузочной платформой я заметил небольшую дверь, подошел и нажал ручку. Заперто.

— Барбро, — попросил я, — принеси-ка мне ручку от домкрата или монтировку.

Мне не хотелось впутывать Барбро в эти дела, но ничего другого не оставалось. Одному не справиться.

Она вернулась с металлической лопаткой длиной в полметра. Я просунул ее в щель между дверью и рамой и нажал. Что-то щелкнуло, и дверь рывком распахнулась.

В полумраке видна была лестница, ведущая наверх. Я взял Барбро за руку, и мы двинулись вперед. От напряжения я забыл о том, что в любую секунду над Стокгольмом может появиться второе солнце.

Пройдя пять пролетов, мы очутились на площадке и увидели выкрашенную красной краской дверь, очень прочную и с новым замком. Петли были похуже.

Добрых четверть часа мы провозились с дверью.

— Подожди здесь, — сказал я девушке и бросился в коридор.

— Я пойду с тобой, Брайан, — заявила Барбро. У меня не было сил с ней спорить.

Мы очутились в просторной комнате, роскошно обставленной, с персидским ковром на полу, сквозь ставни пробивалось солнце, и его блики играли на полированной мебели тикового дерева. На темных полках над японскими миниатюрами стояли тщательно отполированные статуэтки из слоновой кости. Комнату перегораживала богато украшенная ширма. Заглянув за нее, я увидел на легкой подставке из алюминиевых стержней бомбу.

Две тяжелые литые детали, соединенные болтами с центральным фланцем, несколько проводов, идущих к небольшому металлическому ящику сбоку. В центре одной из выпуклостей виднелось четыре небольших отверстия, образующих квадрат. Вот и все. Но если пустить это в ход, на месте города остался бы гигантский кратер.

Я не мог определить, есть ли внутри заряд, и, наклонившись к бомбе, стал слушать. Тиканья слышно не было. Я решил перерезать провода, которые могли оказаться своего рода предохранительными устройствами, но это было рискованно: а вдруг начнет действовать спусковое устройство?

— Бомба найдена. Но как узнать, когда она взорвется? И я вдруг почувствовал себя частицей раскаленного газа.

— Барбро, — попробуй отыскать какое-нибудь помещение, — сказал я. — Может быть, что-нибудь наведет тебя на мысль о том, как поступить, а я позвоню специалистам, пусть скажут, не рискованно ли трогать эту штуковину.

* * *

Я позвонил в имперскую разведку. Манфреда все еще не было, и парень у телефона не знал, что ответить.

— Пошлите группу спецов, — вопил я, — кто хоть что-нибудь понимает в этом устройстве.

Дежурный посоветовался с каким-то генералом.

— Когда прибывает Император? — поинтересовался я.

Он извинился и сказал, что не имеет права отвечать на это неизвестному лицу. Я в отчаянии швырнул трубку.

— Брайан, — позвала Барбро. — Подойди-ка сюда.

Я подошел к двери в соседнюю комнату. Все пространство там заполнял двухместный МК-аппарат.

Я заглянул. Внутри все утопало в роскоши.

Бейл не мог отказать себе в этом, даже при таких коротких перемещениях в Сети. Именно в этом шаттле он, по-видимому, перемещался в мир В-1-два. То, что этот аппарат был сейчас здесь, давало основание предполагать, что Бейл в городе и на этом аппарате собирается бежать.

А может быть, сейчас идут наши последние секунды, а сам Бейл далеко, в безопасном месте? Если это так, то я ничего не смогу предпринять. Но если он рассчитывает вернуться сюда, активировать бомбу, включить отсчет времени и покинуть город с помощью шаттла — тогда, возможно, я смогу ему помешать.

— Барбро, — позвал я девушку. — Ты должна найти Манфреда или Германа. А я буду здесь дожидаться Бейла. Если удастся их разыскать, скажи, чтобы послали сюда как можно больше людей, способных обезвредить эту пакость. Я не отваживаюсь даже прикоснуться к ней, а перенести ее смогут не менее двух человек. Хорошо бы запихнуть ее в аппарат и отправить в какой-нибудь из миров Зоны Поражения. Я буду снова и снова звонить Манфреду или Берингу, может быть, повезет. А куда тебе ехать, надеюсь, ты знаешь лучше меня.

— Я бы охотно осталась здесь, Брайан, — ответила девушка, взглянув на меня, — но понимаю, что не вправе так поступить.

"Впервые вижу такую замечательную девушку", — мелькнула мысль.

Глава XV

И вот я остался один, не считая зловещего шара за ширмой. Хоть бы кто-нибудь пришел. Поднял высаженную дверь, надел на петли, закрыл на замок. Вернулся, заглянул за портьеры, порылся в бумагах на столе, надеясь наткнуться на что-нибудь, что могло бы хоть в какой-то мере раскрыть Бейла. Ничего подобного я не обнаружил, зато нашел длинноствольный пистолет 22-го калибра. Он был заряжен. Это меня успокоило. А то как поступить, если появится Бейл? Драться с ним не было сил. Но теперь я в безопасности.

Случайно я обнаружил кладовку и решил спрятаться там, как только услышу его шаги. Подойдя к бару, я налил полрюмки ликера и опустился в мягкое кресло.

В моем нынешнем состоянии я, пожалуй, потратил слишком много энергии. Мне виден был краешек бомбы. Интересно, заявит она как-нибудь о том, что собирается бабахнуть? Я знал, что бомба безмолвна, но все же невольно прислушивался.

Вдруг скрипнули половицы за дверью. На мгновение я замер. Затем бросился в кладовку и затаился, сжимая в кармане пистолет.

Шаги все приближались, шумно отдаваясь в мертвой тишине. Вот повернулся ключ в замке, и на пороге появилась высокая, худая фигура предателя — главного инспектора Бейла. Он вошел, втянув в плечи свою маленькую лысую головку, опасливо озираясь. Затем снял пиджак. Я весь напрягся. А вдруг Бейл захочет повесить его возле моего убежища. Но этого не произошло — он швырнул пиджак на спинку стула и сел, переведя дух. Но через мгновение вскочил и заглянул за ширму. Мне ничего не стоило его пристрелить, но какой смысл? Надо узнать у него все, что можно, о бомбе… Он единственный в Империуме знал, как обращаться с этим адским устройством…

Бейл склонился над бомбой, вынул из кармана небольшую коробку, посмотрел на часы и подошел к телефону. Он говорил так тихо, что разобрать слов было невозможно. Затем прошел в соседнюю комнату и, как только я приготовился помешать ему воспользоваться шаттлом, вернулся. Снова посмотрел на часы, сел в кресло и открыл коробку с инструментами, лежавшую на столе. Покрутил отверткой в металлическом ящике на полу, видимо зарядном устройстве. Я стоял, затаив дыхание, стараясь не думать о боли в ногах.

Зазвонил телефон. Бейл удивленно посмотрел на него и положил в ящик отвертку. Он долго стоял у телефона, кусая губы, но трубку не снял. Когда телефон умолк, Бейл вернулся к столу и снова стал орудовать отверткой.

Интересно, кто бы это мог быть?

Теперь Бейл, нахмурившись, стал снимать с ящика крышку. Снял, подошел к бомбе, склонился над ней. Видимо, собирался перевести ее в боевое положение. Я больше не мог ждать.

— Стой, Бейл, не шевелись! — спокойно произнес я, выходя из своего убежища. — Не то пристрелю как бешеную собаку.

Глаза Бейла полезли на лоб, голова откинулась назад, он ловил ртом воздух, силясь что-то сказать.

— Что, не ожидал меня здесь увидеть, а, Бейл? — усмехнулся я. — Сядь! Вон туда!

— Байард? — только и смог прохрипеть Бейл.

Я ничего не ответил. Я был уверен, что бомба сейчас неопасна. Единственное, что мне оставалось, это дождаться подкрепления и передать Бейла по назначению. После этого можно будет отправить бомбу в Зону Поражения.

Вдруг голова у меня закружилась, ноги стали ватными, сильная боль в желудке заставила скорчиться. Я опустился в кресло, стараясь, чтобы Бейл ничего не заметил.

Откинувшись на спинку кресла, я дышал глубоко, через нос.

"Если начну терять сознание, немедленно пристрелю Бейла, — мелькнула мысль. — Его нельзя оставлять на свободе, иначе он снова будет угрожать Империуму".

Мне стало немного легче. Бейл продолжал стоять неподвижно, глядя на меня с изумлением.

— Послушай, Байард, — выдавил он наконец из себя. — Давай заключим соглашение. Поделим все поровну. Управляй этим В-1-два, а я оставлю за собой этот мир. Клянусь не нарушать слова.

Он облизнул губы и стал медленно приближаться ко мне.

Я повернул пистолет и нечаянно нажал на спуск. Пуля задела рукав Бейла и ударилась в стену. Бейл упал в кресло.

"Слишком близко к цели. Так можно было его убить, подлеца. Но пока рано. Я еще могу продержаться. Впрочем, хорошо, что я припугнул его", — подумал я, а вслух сказал:

— Как видишь, я умею обращаться с этой хлопушкой. Всего на один сантиметр от руки, стреляя с бедра! Неплохо, согласен? Попробуй-ка шевельнуться.

— Выслушай меня, Байард, — взмолился Бейл. — Что нам за дело до этих попугаев? Мы можем править как абсолютные монархи!

Бейл что-то еще говорил, но я не слушал. Главное — не потерять сознания и дождаться помощи.

— … воспользуемся случаем и заключим соглашение. Как ты на это смотришь?

Бейл смотрел на меня, не в силах скрыть своей алчности. Я не желал отвечать, он же решил, что я колеблюсь, и снова направился ко мне.

В комнате стало темнее. Я протер глаза. Мне сейчас было особенно плохо, силы покинули меня. Сердце бешено колотилось, живот нестерпимо болел. Я чувствовал, что теряю сознание.

Видимо, это заметил Бейл, пригнулся и, рыча, бросился на меня. Не оставалось ничего другого, как его убить. Дважды прозвучал выстрел, Бейл отпрянул, но все еще стоял на ногах.

— Не надо, Байард, ради всего святого! — завизжал он.

Я снова выстрелил. Закачалась на стене картина. Бейл отскочил в сторону. Попал я в него хоть раз или нет? Я был в полном изнеможении.

Но допустить, чтобы он ушел, не мог.

Выстрелил еще раз, затем еще.

И вдруг понял, что это темнеет не в комнате, а у меня в глазах.

Раздался вопль Бейла. Он не решался пересечь комнату в направлении двери, за которой его ждал шаттл. Съежившись за креслом, продолжал увещевать меня. Я приподнялся и, стараясь унять дрожь, прицелился.

Бейл закричал и метнулся к входной двери. Я несколько раз нажал курок, и выстрелы эхом прокатились в моем отключенном сознании.

* * *

Через несколько минут сознание вернулось ко мне, и я обнаружил, что ширма упала прямо на бомбу. Может, Бейл успел ее активировать? Но где же он сам? Я помнил лишь, что он рванулся к входной двери. Попробовал встать и снова бухнулся в кресло. Опять поднялся и с трудом двинулся к двери.

Вдруг до меня донесся какой-то странный звук. Я заглянул в большую комнату, надеясь увидеть там убитого Бейла. Но в комнате никого не было.

В открытое окно струился свет, и колыхалась на ветру портьера.

"Должно быть, Бейл выпрыгнул вниз, обезумев от страха", — подумал я и подошел к окну. Раздался пронзительный вопль.

Бейл повис на руках, вцепившись в карниз здания напротив, в четырех с половиной метрах отсюда, и вопил. На левой штанине расплывалось большое красное пятно: на мостовую с высоты пятого этажа лилась кровь.

— Боже праведный, Бейл! Бейл, — закричал я. — Зачем ты это сделал?

Я был потрясен. Несколько минут назад я хотел его застрелить, но сейчас это было совсем другое!

— Байард! — вопил Бейл. — Я больше не могу держаться! Ради бога…

Я не знал, что делать. Для героических поступков вряд ли хватило бы сил.

Я быстро осмотрел комнату. Сдернул с постели простыню — она оказалась чересчур коротка. Даже две или три простыни не помогли бы делу. Я просто не смог бы их удержать. Я снова набрал единственный известный мне номер — офиса Манфреда — и закричал.

— Дежурный! Здесь человек вот-вот с крыши сорвется. Пришлите пожарных с лестницей, да побыстрее. Адрес? Остермальмсгатен, 71, пятый этаж.

Я положил трубку и вернулся к окну…

— Держись, Бейл, — крикнул я. — Помощь в пути.

Он, видимо, пытался перепрыгнуть на ближайшую крышу, чтобы спастись от моего преследования. Но с раной в ноге это ему не удалось.

Я стал размышлять. Это Бейл послал меня на верную смерть, зная, что обман не пройдет, потому что у меня есть ноги. Это он устроил засаду в Зоне Поражения, потом хотел лишить меня ног для достижения своих гнусных целей. И разве не Бейл застрелил моего новообретенного брата, а меня бросил в холодный подвал. И все же я не желал Бейлу такой смерти.

Он снова начал кричать, отчаянно дрыгать ногами. Даже умудрился дотянуться одной ногой до карниза, но она соскользнула.

Интересно, как долго я был без сознания? Вот уж не предполагал, что этот слабак Бейл так долго продержится в подобном положении!

— Держись, Бейл! — подбодрил я его. — Уже недолго. Только не дрыгай ногами!

Он умолк. Кровь продолжала капать на мостовую. Но вот загудела сирена.

Я бросился к двери, открыл и прислушался. Внизу зазвучали тяжелые шаги.

— Сюда, сюда! — кричал я. — На самый верх.

Я снова побежал к окну. Теперь Бейл уже держался на одной руке, вторая соскользнула.

— Вот они, Бейл. Еще одна-две секунды…

Он молчал и не шевелился. Потом медленно стал сползать вниз…

Я закрыл глаза, но слышал, как он дважды стукнулся о мостовую.

Я отшатнулся от окна. По комнате сновали пожарные, выглядывали из окна, что-то кричали. Я опустился в кресло. Какие-то люди входили и выходили из комнаты, что-то делали, переговаривались друг с другом. Но я с трудом соображал, что происходит.

Прошло довольно много времени, прежде чем я увидел Германа и Барбро. Я попытался встать, но силы покинули меня. Барбро склонилась надо мной, и я схватил ее руку.

— Отвези меня домой, Барбро! Герман, прошу тебя… Тут я заметил Манфреда.

— Бомба, — прошептал я. — Она неопасна. Затолкайте ее в шаттл и вышвырните вон.

— Мои люди как раз этим занимаются, Брайан, — кивнул Рихтгофен.

— Только что ты сказал о доме, — подал голос Герман. — Думаю, Манфред меня поддержит, и мы самым решительным образом будем требовать, чтобы за особые заслуги перед Империумом тебя доставили в твой родной мир! Как только тебе позволит здоровье и если, конечно, твое желание не изменится. Хотел бы надеяться, что ты останешься с нами. Но это решать тебе.

— Я уже решил, — твердо ответил я. — Я сделал свой выбор. Мне нравится у вас. По многим причинам. Во-первых, все избитые фразы и шутки моего мира здесь окажутся новыми. А во-вторых, что касается дома…

Я взглянул на Барбро:

— Дом там, где сердце!

ОБРАТНАЯ СТОРОНА ВРЕМЕНИ Роман


Глава I

Это был один из тихих июньских вечеров в Стокгольме, когда закат горел в небе дольше обычного. Я стоял у окна, любуясь бледно-розовыми, коричневато-золотистыми и синими красками, всем существом своим предчувствуя неминуемо надвигавшуюся беду.

В комнате резко зазвонил телефон. Я с реактивной скоростью подбежал к нему, схватил трубку.

— Алло?

— Полковник Байард? — услышал я на другом конце провода. — Вас беспокоит Фрейхерр фон Рихтгофен; одну минутку, пожалуйста.

Через открытую дверь столовой я мог видеть блеск рыжих волос Барбро, когда она кивнула Люку, показывавшему ей бутылку вина. Свечи в люстре тонкой работы над ее головой отбрасывали мягкий свет на белоснежную скатерть, искрящийся хрусталь, старинный фарфор, сверкающее серебро. Завтрак, обед и ужин превращались для Люка в настоящее событие. Но сейчас есть мне не хотелось. Даже не знаю почему. Рихтгофен был моим старым другом и к тому же главой имперской разведки…


— Брайан, — голос Рихтгофена с легким акцентом лился из телефонной трубки. — Рад, что застал тебя.

— Что случилось, Манфред?

— М… м… м, — он казался слегка смущенным. — Брайан, ты весь вечер был дома?

— Мы пришли час назад. А ты звонил мне?

— О, нет. Понимаешь, возникла небольшая проблема. Пауза.

— Брайан. Не найдешь ли время заглянуть в Управление имперской разведки?

— Конечно! Когда?

— Сегодня вечером… Сейчас…

Снова пауза. Рихтгофена, видимо, что-то сильно тревожило — а это уже само по себе было странно. — Мне очень жаль, Брайан, — продолжал он, — что я беспокою тебя, но…

— Через полчаса буду, — прервал я его. — Люк, конечно, расстроится, но ничего, как-нибудь переживет. Может быть, ты все же мне скажешь, в чем дело?

— Нет, нет, Брайан. Это не телефонный разговор. Пожалуйста, извинись за меня перед Барбро… и перед Люком тоже.

— Кто это звонил, Брайан? — Ее, наверное, взволновало выражение моего лица. — Что-нибудь случилось?

— Не знаю. Постараюсь вернуться как можно быстрее. Должно быть, что-то важное, иначе Манфред не стал бы звонить.

Я прошел через холл в свою спальню, переоделся и вышел в прихожую. Люк стоял наготове, держа в руках мой крошечный пистолет.

— Это мне вряд ли понадобится, — сказал я. — Обычный визит в Управление. Вот и все.

— На всякий случай возьмите, сэр. — На угрюмом лице слуги было, как всегда, недовольство, за которым скрывалась исключительная преданность.

Я улыбнулся, взял пистолет. Широкий рукав верхней одежды позволил проверить его действие. При резком движении кистью пистолет (по форме и цвету напоминавший обточенный водой камень) соскользнул на ладонь. Я вернул его на прежнее место.

— Только для тебя, Люк. Вернусь через час, а может быть, и раньше.

Спустившись по широким ступеням к ожидавшей меня машине, я сел за руль. Мотор уже был включен. Проехав по посыпанной гравием тополиной аллее, я через железные ворота выехал на улицу. В это же время тронулась с места машина с потушенными фарами, стоявшая за углом. В зеркале обзора я увидел, как вторая машина пристраивается за мной. Свет фар отражался на замысловатой эмблеме имперской разведки, прикрепленной к радиатору машины. Видимо, Манфред прислал за мной эскорт.

Это была десятиминутная поездка по широким, залитым мягким светом улицам старой столицы, чем-то напоминавшей Стокгольм. Но здесь, в Ноль-Ноль мире Империума, центре широкой Сети параллельных миров, краски были несколько ярче, вечерний бриз — нежнее, а сама жизнь — ближе.

Я пересек мост, резко повернул вправо и помчался по широкой аллее, проехал через несколько массивных ворот, мимо часовых, бравших "на караул" при моем появлении. Наконец я подъехал к широким дверям, обитым железом, с медной табличкой, на которой было написано:

"ИМПЕРСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ".

Машина позади меня резко затормозила, просигналила — и дверь распахнулась. Четверо как бы невзначай окружили меня. Среди них один из моих охранников — оперативник Сети, который как-то возил меня в пункт, называвшийся "Трущобы". Это было несколько лет назад… Он заметил, что я его узнал, и вежливо кивнул. — Вас ждут, полковник, в апартаментах генерала барона фон Рихтгофена, — сказал он и отвернулся.

Я поднялся вверх по ступеням с таким чувством, что не эскорт сопровождает меня, а группа переодетых полицейских.

Манфред поднялся мне навстречу и как-то странно на меня посмотрел, видимо колебался: сказать или не сказать.

— Брайан, будь снисходителен, — сказал он. — Пожалуйста, садись. Создалось несколько затруднительное положение…

Он озабоченно посмотрел на меня. Это был не тот, обходительный, всегда спокойный, барон фон Рихтгофен, каким я привык его видеть, выполняя обязанности начальника одного из отделов имперской разведки.

В кабинете, в определенном порядке, стояли четыре вооруженных агента и те четверо, которые привели меня сюда.

— Продолжайте, сэр, — сказал я сухо и официально. — Я понимаю, дело есть дело. Надеюсь, вы скажете мне, что произошло.

— Я должен задать тебе несколько вопросов, Брайан, — расстроенным голосом произнес Рихтгофен. Он показался мне сразу постаревшим. Рихтгофен провел рукой по седым волосам, решительно выпрямился и откинулся на спинку стула.

— Не назовешь ли девичью фамилию твоей жены? — выпалил он.

— Ландейн, — спокойно ответил я.

Я не знал, что это за игра, но решил в ней поучаствовать. Манфред знал Барбро раньше, чем я. Отец ее служил с Рихтгофеном агентом Империума на протяжении тридцати лет.

— Когда ты встретил ее?

— Лет пять тому назад — на королевском балу. В тот вечер, когда я приехал сюда…

— Кто еще был там?

— Вы, Герман Беринг, капитан Винтер… — я назвал с десяток гостей, принимавших участие в этом веселом мероприятии, закончившемся нападением бандитов из кошмарного мирa В-1-два. Винтер погиб от ручной гранаты, предназначавшейся для меня.

— Какова была твоя профессия… раньше?

— Я был дипломатом, дипломатом США, до тех пор, пока ваши парни меня не похитили и не доставили сюда. — Я решил напомнить моему старому другу, что нахожусь в Империуме по его инициативе, хотя он учинил мне допрос. Рихтгофен это понял, пришел в замешательство и не сразу задал следующий вопрос:

— А чем занимаешься здесь, в Стокгольме Ноль-Ноль?

— Вы предоставили мне прекрасную работу в разведке в качестве офицера надзора Сети.

— Что такое Сеть?

— Это континиумы параллельных миров, матрица одновременной действительности…

— Что такое Империум?

Это был один из тех молниеносных допросов, которые призваны сбить человека с толку. Не самый лучший способ беседы двух друзей.

— Правительство всех вероятных миров линии А, находящееся в мире Ноль-Ноль, в котором был создан генератор МК.

— Что значат буквы МК?

— Максони — Копини — ребята, которые изобрели эту штуку в 1893 году.

— Каким образом используется эффект МК?

— Создан привод, с помощью которого приводятся в движение шаттлы Сети.

— Где осуществляются операции Сети?

— Во всех мирах линии А, кроме Блайта, или, как мы говорим, кроме "Трущоб".

— Что такое Блайт?

— Каждая линия А в пределах тысяч параметров линии Ноль-Ноль представляет собой адский мир радиации или…

— Что вызвало появление Блайта?

— Неправильное обращение с Эффектом МК. Ваши парни, сэр, здесь, на линии Ноль-Ноль, единственные, кто научился правильно управлять…

— Что такое линия Ноль-Ноль?

Я нарисовал в воздухе круг. — Это мир, в котором мы находимся. Мир, где поле МК…

— Есть ли у вас шрам на правой ступне?

Я улыбнулся. Этот вопрос рассмешил меня своей неожиданностью.

— Ага. В том месте, куда попал главный инспектор Бейл, между большим пальцем и…

— Почему тебя доставили в мир Империума?

— Я нужен был вам, сэр, чтобы выдать меня за диктатора района, известного под названием "Островные Трущобы-2".

— Имеются ли другие жизнеспособные линии А в пределах Блайта?

Я кивнул.

— Две. Одна — это опустошенное войной место с датой общей истории около 1910 года, другая — мой родной мир, известный под шифром В-13.

— У тебя шрам от пули на правом боку?

— Нет, на левом. Еще есть…

— Что такое дата общей истории?

— Это дата, когда истории двух различных линий А разошлись, образуя параллельные миры.

— В чем заключалось твое первое задание в качестве полковника разведки?

Я ответил на этот вопрос и на множество других. В течение следующих полутора часов он осветил все аспекты моей личной и общественной жизни, забираясь в те отдаленные уголки, которые были известны только мне и ему. И все это время восемь вооруженных молодчиков молча стояли рядом со мной.

Терпение мое кончилось, когда генерал вздохнул, положил на стол руки (у меня вдруг возникла мысль, что он только что опустил в ящик стола пистолет) и посмотрел на меня с улыбкой.

— Пойми, Брайан, профессия у нас интересная, но чем только не приходится заниматься! Вызвать тебя сюда таким образом, — он кивнул на вооруженных людей, которые незаметно один за другим покидали комнату, — и допрашивать словно преступника — что может быть неприятней? Но это было необходимо, и верь мне, я рад, что все разрешилось благополучно.

Он поднялся и протянул мне руку. Я ответил на рукопожатие, с трудом подавив вспыхнувший гнев. Рихтгофен это, видно, заметил.

— Позже, Брайан, возможно завтра, я смогу объяснить тебе этот фарс, — сказал он. — Сейчас прошу принять мои извинения. Уверяю тебя, я это сделал исключительно в интересах Империума.

Я холодно произнес несколько вежливых слов, попрощался и вышел. У Рихтгофена, несомненно, была веская причина так поступить. Но от этого не становилось легче, к тому же мучило любопытство. Но будь я проклят, если стану сейчас задавать вопросы.

Никто не встретился мне, пока я шел к эскалатору. Но когда очутился на первом этаже в холле с белым мраморным полом, услышал быстро удаляющиеся шаги, затем хлопнула дверь, и все стихло. Я стоял и принюхивался, как зверь, попавший в незнакомое место. В этот час здание Управления казалось окутанным дымкой таинственности.

Внезапно я уловил запах гари и дыма. Пошел в ту сторону, откуда он доносился, и у широкой парадной лестницы, которая вела в приемный зал, замер на месте: на белом мраморном полу темнел след. В двух ярдах от него еще один. В шести футах дальше по коридору, которым я шел, — третий. Казалось, кто-то случайно ступил в горячую смолу, прежде чем идти по этому белому полу. Следы поворачивали налево, в слабо освещенный коридор. Там было тихо, как в морге.

Я прошел через небольшой холл, остановился у другого коридора и огляделся. Запах стал резче и напоминал теперь запах горящей краски. Идя по следам, я повернул за угол. В двадцати футах от меня на полу виднелось чем-то выжженное углубление, а вокруг него — множество отпечатков ног, следы крови, на стенах — отпечатки кровавой пятерни, куда больше моей.

Такой же отпечаток виднелся над табличкой с надписью: "Служебная лестница", только с контуром вздувшейся потемневшей краски. Рука моя конвульсивно дернулась — я вспомнил о пистолете, который взял по настоянию Люка.

До двери было не больше двух шагов. Я взялся за блестящую латунную ручку и отпрянул назад — ручка была нестерпимо горячей. Тогда я обернул руку носовым платком и открыл дверь.

Узкие ступеньки вели куда-то вниз, в темноту, и запах гари все усиливался. Я попробовал нащупать выключатель, но потом передумал. Тихо прикрыв дверь, я стал спускаться по лестнице. В неясном свете, исходящем от стен, дошел до подвала, на мгновение остановился и выглянул из-за угла. Увиденное меня поразило.

На стене в красноватом свете плясали какие-то тени. Я подошел к повороту направо и снова выглянул. В пятидесяти футах от меня двигалась светящаяся фигура, похожая на раскаленную докрасна железную статую. Фигура метнулась в сторону, проскочила узкий проход и исчезла в открытой двери.

Я держал пистолет наготове, и это придало мне чувство уверенности. Взгляд мой скользнул ниже, и я увидел на деревянном полу обуглившиеся отпечатки ног. Надо бы вернуться, поднять тревогу… но… я уже шел к двери. Нельзя сказать, чтобы мне это нравилось, но медлить было нельзя…

Теперь уже пахло не горелым деревом, а гладильней, кузницей и костром. Я подкрался к двери, вплотную прижался к стене и рискнул заглянуть за дверь. Видно, здесь еще не успели убрать.

Посреди комнаты человек, от которого исходило красное свечение, в неуклюжих перчатках и бесформенном комбинезоне, склонился над кем-то, распростертым на полу, и тряс свою жертву. Наконец он выпрямился. У меня не было времени смотреть на этот страшный спектакль. Может быть, жертва его еще не мертва, и если вовремя нанести удар… Я проскочил в дверь, совершенно забыв о пистолете, и бросился к огненному чудовищу, от которого исходил жар, как от доменной печи. Чудовище повернулось, вскинуло светящуюся пятерню, отступило на шаг…

С его руки на меня посыпались искры. Я увидел ослепительное электрическое свечение, услышал хлопок разряда, но ничего не мог сделать, крошечные молнии стали замыкаться на мне…

Беззвучный взрыв превратил мир в слепящий белый свет, ввергнувший меня в небытие.


Я долго лежал. Не хотелось просыпаться, угнетали воспоминания о заброшенной кладовой, огненном чудовище, его жертве. Я застонал и хотел вновь погрузиться в сон, но тут ощутил прикосновение холодного бетона к лицу, почувствовал тошноту и привкус меди во рту. Собравшись с силами, я приподнялся и огляделся.

В комнате было темно, тихо и пусто, как в ограбленной гробнице. Провел языком по пересохшим губам и невероятным усилием воли заставил себя сесть. Голова гудела.

Еще одно усилие — и я поднялся. Запах гари исчез. Исчезли и чудовище, и его жертва.

В комнате было полутемно. Я извлек из кармана зажигалку и при ее свете попытался разглядеть следы на полу.

СЛЕДОВ НЕ БЫЛО!!!

Только толстый слой пыли. Ничто не напоминало о трагедии, разыгравшейся в этой комнате.

Уж не сплю ли я? Я даже ущипнул себя, хотя считал это сущей глупостью, — и едва не вскрикнул от боли. Но это ничего не объясняло!

Я вышел в коридор. Свет был включен. Лишь от стен и пола исходило тусклое, фосфоресцирующее свечение. Но следов и здесь не было!

Я поднялся в холл первого этажа, уже не ощущая такого сильного шума в голове.

В затхлом воздухе коридора повисла, казалось, черная дымка, придававшая оттенок траура знакомым очертаниям дверей и мраморному полу.

Щелкнул замок, и закрылась дверь подвала. Я принюхался: запаха гари не было.

В одном из кабинетов, куда я прошел через зал, стоял на столе глиняный горшочек с затвердевшей, словно закаленной огнем землей. Возле горшка валялся засохший листочек. Настольные часы показывали 12 часов 05 минут. В какой-то момент они, видимо, остановились. Я снял телефонную трубку. Тишина на том конце провода была глухой, как бетонная стена.

Я вышел на крыльцо — машина стояла там, где я ее оставил. В будке часового у ворот было темно. Фонари на улице не горели. Но ведь отключение электроэнергии не могло повлиять на карбидные лампы постов внутреннего караула? Почему же они не горели? Даже звезд не было видно…

Я сел в машину, хотел включить зажигание, но тщетно. Сигнал тоже не работал, как и выключатель освещения.

Выйдя из машины, я постоял в нерешительности и направился к гаражам в конце двора, все время замедляя шаг — в гаражах тоже было темно. На воротах висели замки.

Я тяжело вздохнул, силясь унять возбуждение, только сейчас ощутил, что пахнет мертвечиной.

Пройдя мимо пустой будки часового, я вышел на улицу. Там было безлюдно, темно и тихо. Несколько машин стояло у поворота. Я направился к мосту и на самой его середине заметил что-то темное — это была машина. Вид ее почему-то неприятно поразил меня. Даже засосало под ложечкой. В машине я никого не увидел, но она была заведена. Это я понял, заметив ключ зажигания в замке.

На улице Густава Адальфангорта было еще много пустых машин, все они стояли на проезжей части. Сломанные машины, поврежденная электростанция — все это, разумеется, не радовало.

Я обошел несколько улиц и площадей — ни души! Город вымер! Ни ветерка, ни шума моторов, ни звука шагов, ни эха голосов. Меня охватило отчаяние. Я весь покрылся холодным потом.

Я пересек парк и лишь на выходе заметил, что он голый: ни травинки, ни цветка, ни листочка, ни деревца — ничего! В панике я побежал. Хоть бы скорее добраться до дома!

* * *

Запыхавшись, я вбежал в ворота. Взглянул на темные окна — и ощутил одиночество…

Еще несколько часов назад аллея утопала в зелени. А теперь на месте тополей зияли глубокие ямы. Лишь сухие листья напоминали о том, что здесь когда-то росли деревья. Поднялся по ступенькам и огляделся — лишь мои следы на превратившейся в пыль почве свидетельствовали о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Открыв дверь, я остановился на пороге, чувствуя, как сильно колотится сердце.

— Барбро! — крикнул я. Мой голос в этой неестественной тишине прозвучал, как крик попугая.

Из неосвещенной прихожей я влетел в гостиную, потом в спальню. Везде царило безмолвие, нарушаемое звуком моих шагов.

С трудом передвигая ноги, я снова вышел в прихожую и позвал Люка. Ответа я не ожидал, просто хотел нарушить эту страшившую меня тишину.

Никто не ответил мне!!!

В комнате был полный порядок, мебель стояла на своих местах, лишь часы на каминной полке остановились. А в горшочках с цветами осталась мертвая сухая земля. Я стоял, пытаясь осознать страшную истину: Барбро исчезла, так же как и все живое в столице Империума.

Глава II

Сначала я не слышал этого звука. Я сидел в пустой комнате, глядя в окно на пустую улицу, и прислушивался к биению своего опустошенного сердца. Затем до меня донесся слабый шум, показавшийся очень сильным в этом вымершем городе. Я вскочил и вышел за дверь, когда подумал о том, что надо соблюдать осторожность. Шум становился все явственней, все отчетливей, и я различил в нем стук шагов марширующего отряда.

Через мгновение я их увидел. Я бросился в комнату и наблюдал из темноты, как они идут мимо, по четверо в ряд, здоровенные парни в бесформенных балахонах. Их было человек двести. Некоторые несли тяжелые свертки, другие — оружие, похожее на винтовки. Кого-то поддерживали товарищи. Видно, отряд этот возвращался с поля боя. Когда отряд прошел мимо, я тихо побежал по аллее (под прикрытием зданий) и устремился за ним, стараясь держаться на почтительном расстоянии.

Теперь, когда первое потрясение миновало, у меня появилось чувство человека, уцелевшего после страшного катаклизма.

Отряд двигался вдоль улицы Мигавитем. Мрачные, здоровые солдаты на голову выше меня (а мой рост — 6 футов), они не пели, не разговаривали, просто шли, квартал за кварталом, мимо пустых машин, пустых зданий, пустых парков. Затем повернули налево, на улицу Ансадевегем, и я понял наконец, что они направляются на станцию. Я наблюдал за ними, пока отряд не вошел в украшенные орнаментом ворота и не исчез за массивным порталом, сорванным с петель. Один боец вышел из строя и встал на пост у ворот.

Я осторожно пересек улицу и направился к задней части здания. Спотыкаясь о комья земли на заброшенных клумбах, я пошел вдоль стены, видневшейся в призрачном свете, исходящем не с неба, а скорее из земли, ухватился за ее край, подтянулся, перемахнул через нее и спрыгнул прямо на мощеный двор станции.

Здесь было припарковано около полудюжины шаттлов. Это были машины специального типа, которые использовались только для работы на ближайших А-линиях, то есть в мирах, дата общей истории которых отличалась всего несколькими столетиями, там, где существовали другие Стокгольмы, с улицами, на которых замаскированный шаттл не привлекал бы внимание.

Одна из машин стояла совсем близко к стене. Я забрался на колесо, подтянулся и попытался поднять тяжелое двойное стекло в металлической раме. Попытка моя не увенчалась успехом.

Я спустился вниз, порылся в багажнике шаттла, нашел молоток и постарался осторожно выбить стекло из рамы. Сделать это тихо не удалось. Я замер, прислушиваясь. Но ничего не услышал, кроме собственного дыхания и скрипа амортизаторов шаттла, осевших под тяжестью моего тела.

Комната, в которую я проник через окно, оказалась ремонтной мастерской. Вдоль стен стояли длинные верстаки, на них валялись различные детали шаттлов. На стенах были развешаны инструменты. Через дверь в дальнем конце мастерской я вышел в коридор, ведущий к гаражам. Изнутри доносились какие-то приглушенные звуки. Я приоткрыл дверь и скользнул под высокий сводчатый потолок ангара. Двойной ряд шаттлов Сети виднелся в полумраке. Тяжелые машины, рассчитанные на десять человек, машины-разведчики, поменьше, на трех человек. В дальнем конце стояли две одноместные машины новой модели. Они выглядели букашками на фоне огромных машин замысловатой конструкции, уродливых и массивных, как баки для мусора или кучи металлолома среди элегантных установок имперской службы безопасности. Между этими странными машинами двигались темные фигуры, выполняя то и дело раздававшиеся команды.

Я спрятался между двумя шаттлами Империума, откуда удобно было наблюдать за происходящим. Дверцы первых пяти устройств были открыты, в них друг за другом забирались солдаты. Чьи это были солдаты, не знаю, но они явно перебазировались. Неуклюжие, тяжеловесные существа в темно-серых балахонах и шлемах с забралом из темного зеркального стекла. Одна из имперских машин загородила путь небольшому отряду, двое подошли к ней и перевернули на бок. Я невольно сжался в комок. Ведь шаттл весил без малого две тонны.

Первый транспорт был, очевидно, уже загружен, так как солдаты перешли к следующей установке.

Минут через десять приготовления будут закончены, и пришельцы вернутся в тот мир, откуда явились. А явились они из Сети. Я это понял. Люди, неизвестные Империуму, владевшие своим собственным приводом МК. Они стали единственным связующим звеном между мною и "исчезнувшими" обитателями Стокгольма 0–0.

Ждать дальше нечего. Необходимо следовать за ними и выяснить, что приключилось с обитателями Стокгольма 0–0, где Барбро???

Я вдохнул полной грудью и вышел из своего укрытия, чувствуя себя незащищенным, как крыса, вытащенная из норы. Я пошел вдоль стены, увеличивая расстояние между собой и пришельцами, пробираясь к одному из шаттлов-разведчиков, быстрой маневренной машине с соответствующим вооружением и новейшим оборудованием. Но только я открыл дверь, раздался такой щелчок, что желудок мой прилип к ребрам: сработала задвижка. И снова наступила тишина.

Внутри было достаточно света, чтобы осмотреться. Пробравшись в отсек управления, я сел на место оператора и попробовал включить главный привод. Никакого результата. Нажал другие кнопки — то же самое. Привод МК был мертв, как и машины, брошенные на улицах города. Я тихонько покинул шаттл.

Пришельцы работали в нескольких футах от меня, заслоненные рядом шаттлов. И у меня созрела мысль, не сказал бы, что блестящая. Но что поделаешь. Ничего другого я придумать не мог. Первым делом следовало пробраться на противоположную сторону ангара. Я обернулся…

Он стоял в пяти футах от меня, возле заднего крыла шаттла. И с близкого расстояния казался еще выше. Широкоплечий, руки в перчатках, каждая величиной с небольшой чемодан. Он шагнул ко мне, я попятился. Он опять шагнул, еще немного — и я окажусь на виду у всех. Я остановился. Пришелец продолжал двигаться, протянув ко мне свою огромную пятерню, чтобы схватить.

В мгновение ока пистолет оказался у меня в руке. Я прицелился чуть пониже груди и нажал курок. Великан рухнул на пол, как падает лошадь на полном скаку. Я перешагнул через него и укрылся за следующим шаттлом. Казалось невероятным, что никто ничего не слышал. Зато отчетливо доносился шум из дальнего конца ангара, ни на секунду не прекращавшийся. Я затаил дыхание и чувствовал, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

Все еще сжимая в руке пистолет, я подошел к мертвому пришельцу. Он лежал ничком и напоминал огромную медвежью шкуру. Я перевернул его на спину и через разбитое забрало увидел грубое лицо, с пористой кожей и широким безгубым ртом, обнажившим желтые зубы. Маленькие глазки бледно-голубого цвета безжизненно смотрели из-под кустистых светлых бровей, образовавших единую линию. У виска пробивалась жирная прядь волнистых белокурых волос.

Я отошел от него и снова укрылся в тени шаттла. Следующим на очереди был пришелец, стоявший последним. Чтобы добраться до него, надо было пересечь открытое пространство, примерно футов 50, тускло освещенное. Я осторожно пошел вперед, стараясь не производить шума и замирая всякий раз, когда кто-либо из пришельцев поворачивался в мою сторону. Я уже почти достиг цели, когда вдруг один из пришельцев, командовавший отрядом, направился в ту сторону, где лежал убитый солдат.

В запасе у меня было полминуты, прежде чем он поднимет тревогу. В тени шаттла-заправщика я быстро добежал до последней машины и, оглядевшись, забрался внутрь.

Здесь стоял тошнотворный, удушливый запах. Все предметы были непропорционально велики для человеческого глаза. Я осмотрел пульт управления, экраны и кресло оператора. Все было, в общем-то, знакомым, хотя очень отличалось от привычных шаттлов Империума в части размеров и форм. Я взгромоздился на высокое жесткое сиденье и стал внимательно рассматривать квадраты и круги из пластика, светящиеся различными оттенками коричневого и фиолетового. Странные символы были на некоторых изогнутых рычагах, торчащих из пульта управления, выкрашенного в темно-желтый цвет. Пара педалей под пультом была до блеска отполирована ногами операторов. От напряжения я весь покрылся холодным потом. Сейчас поднимется тревога, и, если я допущу ошибку, гибели не миновать. Внимание мое привлек рубильник в центре пульта управления. Вокруг него были потертости и царапины. Это свидетельствовало о частом применении рубильника. Ничего не оставалось, как нажать на него.

Снаружи донеслись громкие крики. Офицер поднял тревогу и сейчас… Я резко дернулся и ударился коленом об острый угол пульта. Боль придала мне решимости. Я стиснул зубы, схватился за рубильник и нажал. В то же мгновение огни стали меркнуть. Дверца машины захлопнулась, и плохо закрепленные предметы внутри установки стали сильно вибрировать. На пульте замигали какие-то лампочки, на светившихся экранах плясали какие-то линии. Я почувствовал легкий удар по корпусу шаттла. Видимо, один из пришельцев хотел попасть внутрь машины, но не успел.

Спустя мгновение после того, как я нажал на рубильник, изображение на экранах наружного обзора стало четким. Я увидел картину полного опустошения под небом без единой звезды — это были Трущобы. Поле МК начало действовать! Похищенный шаттл понес меня через Сеть параллельных миров с огромной скоростью, судя по быстрой смене пейзажа снаружи.

Итак, побег удался. Теперь необходимо было выяснить, как управлять этой незнакомой мне машиной.

Вполне хватило получаса, чтобы получить общее представление о назначении клавиш. Теперь можно попытаться управлять шаттлом.

Я потянул рычаг управления, но он не сдвинулся с места. Я снова дернул. На этот раз удалось немного сдвинуть его. Я встал и всем телом налег на рычаг. Рычаг сломался. Я сел в кресло и в отчаянии уставился на мерцающие огоньки пульта. Управление машиной, очевидно, было заблокировано. Владельцы шаттла приняли меры предосторожности против потенциальных угонщиков, пытающихся направить машину в какую-нибудь произвольно выбранную ими А-линию мира. Курс моей машины был предопределен. Я был бессилен что-либо изменить.

Глава III

Прошло два часа, а шаттл все двигался в неисследованные, не отмеченные на карте участки Сети. Я сидел, наблюдая смену пейзажей на экранах, которую капитан Винтер обычно называл А-энтропией. Империум не знал скорости, с которой я сейчас двигался. На экранах обзора невозможно было даже различить живые существа. Человек исчезал из поля зрения за доли секунды, улицы и здания сменяли друг друга с молниеносной быстротой. Мелькали дверные проемы, гранит превращался в пыль. Буквы на вывесках и рекламах расплывались, теряя форму и смысл. Хижины и лачуги сливались с огромными зданиями и сравнивались с землей. Балконы и террасы, возникая, тотчас же исчезали. Рушились колонны…

По мере того как мой шаттл мчался сквозь линии вероятностей, целые цивилизации расцветали передо мной и через мгновение превращались в прах.

Я сидел в полном оцепенении, наблюдая, как меняется у меня на глазах Вселенная. Вскоре меня стало клонить ко сну, и я вспомнил, что давно не ел и не спал. Сколько же прошло часов???

Я обшарил отсек и нашел одеяло, от него отвратительно пахло стойлом. Но я так устал, чтобы перебирать. Расстелил одеяло между креслом оператора и силовым отсеком и с наслаждением растянулся на нем…

Вдруг я проснулся… Равномерный гул шаттла перешел в прерывистое жужжание. Судя по моим часам, я находился здесь уже около трех часов. Хотя, по меркам Империума, это путешествие было недолгим, машина пришельцев проникла за это время в такие районы Сети, о которых имперские разведчики понятия не имели.

Я с трудом поднялся, открыл пошире глаза и устремил взгляд на экраны. И то, что я там увидел, напоминало кошмарный сон. Странные кривые башни среди темных пустых каньонов, узкие дорожки, бегущие среди куч мусора, арки ворот, разрушенные здания. Повозки на высоких колесах, груженных кучами металла, дерева и кожи.

С высеченных из камня пилястров на меня смотрели огромные лица существ, напоминающих дьяволов ацтекских племен. Шум шаттла становился все тише и в конце концов вовсе исчез. Постоянно меняющаяся картина на экранах внешнего обзора превратилась в неподвижную реальность. Я куда-то прибыл. На улицах, если можно так назвать заваленную мусором дорогу, никого не было. Тот странный свет, что я видел на улицах Стокгольма 0–0, слабо исходил от каждой поверхности, лежавшей под чистым и чужим небом над моей головой.

Вдруг на меня волной накатилась тьма. Казалось, шаттл ходит подо мной ходуном. Неведомая сила скрутила меня, как медную проволоку, протащила через игольное ушко и бросила в беспамятстве.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на спине в полном изнеможении. Владевшая мною сила отпустила меня. Я дышал полной грудью, свободно шевелил руками и ногами, отчетливо видел мигание огоньков на пульте управления. Колено нестерпимо болело, и сквозь брюки проступала кровь.

Я посмотрел на экраны внешнего обзора. Улица, еще недавно безлюдная, была наводнена толпами приземистых, неуклюжих длинноруких созданий, которые толкались и шумели.

Позади раздался грохот металла. Я обернулся и увидел, что защелка отошла в сторону, дверца шаттла распахнулась и в нее ввалилось чудовище. Клыкастое, обросшее волосами, с бугристой, лысой головой, широким безгубым ртом и огромными ушами. Чудовище было затянуто ремнями и увешано звенящими браслетами, так не вязавшимися с волосатым телом этой гориллы.

Я уже готов был схватиться за пистолет, но в ту же секунду опустил руку. Ну убью я одно чудовище, потом еще одно, но ведь их всех мне не одолеть. На карту поставлено значительно больше, чем моя жизнь. Минуту назад это тихое пустынное место на моих глазах превратилось в заполненную толпой улицу, залитую солнцем. Если мне удастся узнать у этих обезьян секрет подобного превращения, я смогу вернуть к жизни мой Стокгольм 0–0, если только удастся…

— Хорошо, хорошо, парень. Я буду вести себя спокойно… — произнес я примирительно.

Рукой, похожей на механическую лопату, чудовище впилось мне в плечо и швырнуло в открытую дверь. Я ударился о косяк и вылетел наружу, сразу ощутив запах гнилья.

Толпа косматых чудовищ при моем появлении зарычала. Передние отскочили назад, возбужденно переговариваясь. Я поднялся на ноги, стряхивая вонючий мусор, прилипший к одежде, когда сзади подошел тот, кого я первым увидел. Не говоря ни слова, он сбил меня с ног, а когда я попытался подняться, что-то ударило меня в спину, и я плюхнулся ничком прямо в вонючую грязь. Перед глазами вспыхнули огни, похожие на салют, который видел давным-давно в своем родном мире…

Очнувшись, я обнаружил, что две гориллы куда-то волокут меня, зажав словно в стальных тисках. Их глаза, похожие на голубые камешки, смотрели на меня как на чумного.

Пока меня тащили, я старался привыкнуть к мысли, что попал в плен к великанам-людоедам, о которых прежде читал только в сказках. Но сейчас это была реальная жизнь, только вонючая и грязная. Обезьяны без конца чесались своими пальцами, каждый величиной со ствол молоденького деревца. Из зловонной пасти с желтыми клыками текла слюна.

Вскоре улица сменилась более широкой и чистой, с многочисленными лавками, очень странными, многоярусными. Торговцы, присев на корточки на верхнем ярусе, предлагали свои товары и спускали их покупателям вниз, а плату поднимали наверх — толстые квадратные монеты из какого-то странного металла. Здесь были горы фруктов, странной формы глиняные горшки всевозможных размеров, мотки серой пряжи, листы металла, кожа, упряжь и еще много, много всего. Здесь было много всякого люду. Разного роста, разного цвета кожи, с большими пучками густых волос, с ярко-красными лицами. Некоторые, покрытые темной блестящей шерстью, поражали своей худобой, короткими ногами и плоскими ступнями… другие — с круглыми плечами и непомерно длинными носами.

Одни носили большие медные кольца на длинных медных цепочках. У других к кожаным полоскам, заменявшим одежду, пристегнуты были всякие безделушки, а третьи вообще не носили никаких украшений, руки у них были покрыты мозолями. И над всей этой пестрой толпой летали, громко жужжа, сине-зеленые мухи, образуя живой навес.

Мы дошли до конца улицы и, оттеснив толпу любопытных, очутились перед широкой, засыпанной мусором, лестницей. Меня протащили по ступенькам, втолкнули в дверной проем и передали двум неуклюжим низкорослым существам, лишь отдаленно напоминавшим людей. Затем откуда-то из темноты появились еще существа. Они принялись меня рассматривать, трогать одежду своими длинными, негнущимися, уродливыми пальцами. Я невольно отпрянул, прижавшись к стене. Но тут меня подхватили под руки и поволокли по проходу, напоминавшему туннель, пробитый в скале. Я попытался было запомнить все эти повороты — в надежде на то, что мне удастся бежать, но вскоре прекратил это бессмысленное занятие. Здесь было почти темно, свет исходил от маленьких желтоватых лампочек накаливания, расположенных через каждые 50 футов. В их неверном свете можно было рассмотреть грязный пол и грубые стены.

Приблизительно через две сотни ярдов туннель расширился, и мы оказались в мрачном, небольшом зале. Один из сопровождающих, порывшись в груде мусора, извлек широкую полосу толстой темной кожи, прикрепленной узким кольцом к стене, обмотал ее вокруг моего правого запястья и, хлопнув по плечу, отошел к дальней стене. Его напарник что-то прорычал, кивнул головой и пошел дальше по коридору, вскоре исчезнув в темноте.

Я разгреб влажный мусор, сел и стал ждать. Рано или поздно, кто-то из правителей этого мира непременно захочет меня допросить…

Только я кое-как устроился на этом каменном полу, оказавшимся против ожидания не таким уж жестким, как кто-то пнул меня в бок ногой. Я вскрикнул, открыл глаза и попытался было встать, но меня уже подняли на ноги, дернув за кожаное кольцо на моей руке. И снова меня повели по мрачному туннелю. Я едва волочил ноги, живот нестерпимо болел. Я сбился со счета, стараясь определить, как долго я нахожусь без еды и питья. Мозг мой работал медленно, как часы, погруженные в масло.

Мы долго шли вверх и наконец достигли цели. Зал с куполообразным потолком имел форму неправильного круга. В грубых стенах темнели ниши. Стоял тошнотворный запах навоза. Мне захотелось оглянуться и, может быть, в последний раз посмотреть на туннель, из которого я только что вышел.

В некоторых нишах у входа в туннель лежали кучи ветоши. Вдруг одна из них зашевелилась, и я понял, что это живое существо, совсем дряхлое, один из представителей той расы, которая пленила меня. Охранники подтолкнули меня к этому живому трупу. Сейчас они вели себя гораздо вежливее, как и подобает в присутствии важных персон.

В скудном свете, пробивавшемся из отверстий в потолке, я увидел, как рука, похожая на клешню, в серой перчатке начала лихорадочно ворошить скудную растительность на груди. Теперь я разглядел его: тускло-голубые глаза из-под полуопущенных век в упор рассматривали меня. Из широких ноздрей торчали пучки седых волос. Тонкие губы плотно сжаты. Он весь зарос грязными, сальными волосами. Только уши торчали, розовые и голые. Я вдохнул и едва не потерял сознания от запаха гнили.

Старец что-то прокаркал, и охранники тотчас отреагировали, основательно тряхнув меня.

— Простите, ребята, что происходит? — умоляюще произнес я.

Старец подскочил как ужаленный и, тыча в меня пальцем, заверещал. Затем начал прыгать с немыслимой для его лет энергией. Вдруг умолк, сделал охраннику знак, и тот подтолкнул меня к старцу. Я смотрел в его голубые глаза, совершенно человеческие, как и мои, глубоко посаженные на этом карикатурном лице. Видел его нос с крупными порами, каждая величиной со спичечную головку. Видел струйку слюны стекавшую из приоткрытого рта на подбородок…

Внезапно старец повернулся и что-то сказал. После этого откуда-то слева донесся тонкий голосок. Я обернулся и увидел, как еще одна куча тряпья зашевелилась в одной из ниш. Стражники подтолкнули меня к этому старцу, еще более уродливому, чем первый, и держали до тех пор, пока тому не надоело меня рассматривать. Я же в это время успел заметить расположенную несколько выше остальных нишу. Из нее торчали ноги скелета, разглядел я и пустые глазницы, массивные челюсти и тонкую полоску кожи на шейных позвонках. Видимо, высшие посты в этом храме были вечными.

Резким рывком за руку меня вернули к действительности. Старец рядом со мной снова заверещал, задергался, завизжал. Это разбудило еще двух старейшин — послышались вопли и карканье. Меня подвели к еще одному старику — толстяку с огромным волосатым животом и единственным сохранившимся желтым клыком длиной в дюйм. Он что-то прошамкал, откинулся назад, затем подался вперед и ударил меня длинной, как портальный кран, рукой. Я непременно упал бы, не поддержи меня стражники. Несмотря на преклонный возраст, старик вполне мог бы свернуть мне шею.

В этот момент донеслись какие-то звуки из ниши, расположенной высоко в темном углу, и мы направились к ней. Из ниши сначала показалась рука без двух пальцев, затем половина лица и уставившийся на меня глаз. Из правой щеки, покрытой шрамами, торчали кости. На месте правого глаза была пустая глазница. Рот плотно не закрывался, что создавало впечатление улыбки, страшной на этом лице.

Я стоял посреди зала, а совет старцев, очевидно, решал, что со мной делать. Один из них так разозлился, что в сердцах плюнул в лицо толстяка, который в свою очередь швырнул в обидчика пригоршню грязи. Вероятно, это послужило сигналом к окончанию обсуждения. Меня снова поволокли в туннель, и началось долгое путешествие по его извилистым проходам.

Спустя некоторое время я оказался в длинном коридоре. Там стояла каменная скамья, висели на стенах грубые полки, и на них я с содроганием заметил предметы, похожие на гробы.

Меня привязали за лодыжку и разрешили сесть на пол, поставив передо мной плошку с какой-то бурдой. Но я отставил ее, такой отвратительный от нее шел запах.

Прошел приблизительно час. Я чего-то ждан. Моя охрана сидела в противоположном углу, пожирая скудные припасы. Вдруг я с удивлением обнаружил, что начинаю привыкать к этому тошнотворному запаху.

Вскоре из темноты коридора появилось еще одно существо и властно закаркало. Охранники снова куда-то меня повели, то поднимаясь вверх, то опускаясь вниз, поворачивая то вправо, то влево. Мы миновали какие-то залы и вдруг оказались на улице, возле лестницы. Но спускаться не стали, вошли в какую-то дверь и снова стали петлять по темным коридорам, после чего в конце концов уперлись в тупик. Страж слева схватил меня за руку и подтолкнул к круглому отверстию, которое я только сейчас заметил. Отверстие находилось дюймах в восемнадцати от пола и имело около двух футов в диаметре. Протиснуться туда можно было лишь с огромным трудом.

На мгновение я заколебался. Это было похоже на ловушку. Можно ли из нее выбраться? Теперь о побеге и мечтать было нечего.

Удар по голове отбросил меня к стене. Я упал навзничь. Но второго удара решил не допустить и, не думая о последствиях, нанес противнику резкий удар ногой в пах. Тот скрючился и завизжал. Второй удар пришелся ему прямо в челюсть. Противник упал и начал кататься по полу, вопя от боли. Но тут другое чудище схватило меня и швырнуло в узкое отверстие в стене. Я быстро вполз внутрь и сразу ощутил сырость, холод и острый запах, напоминающий запах хорошо выдержанного сыра. Я встал на колени, держа в руке пистолет, решив пустить пулю в лоб первому, кто сюда сунется. Но меня, очевидно, решили оставить в покое, потому что через секунду я увидел их тени, исчезающие в конце коридора. Старейшины, видимо, запрещали наносить пленникам слишком большой вред.

Глава IV

Обычно первое, что приходит на ум человеку, оказавшемуся в замкнутом пространстве, — это определить размеры пространства. Конечно, я мог выбраться в коридор, но вспомнил, какими ударами сюда меня загоняли… Да если бы я выбрался даже, как найти дорогу назад, к солнечному свету? Поэтому пока (заметьте: пока) я решил остаться.

Сделал от входа шаг фута в три и сразу наткнулся на стену. Вернулся, сделал шаг в противоположную сторону и вдруг услышал из темноты какие-то звуки. Я так и замер с поднятой ногой, затаив дыхание, прислушался.

— Мен за па. Стам зи? — услышал я довольно мелодичный тенор, произносивший какие-то бессмысленные фразы.

Я отступил на шаг, держа пистолет. Но у незнакомца было передо мной преимущество: он меня видел, а я его — нет — на меня падал слабый свет лампы из входного отверстия.

При этой мысли я бросился на пол.

— Бон жур, ами, — снова произнес тенор. — Э ву…

Скорее всего, таинственный незнакомец тоже был пленником. Говорил не на языке горилл, но идти на сближение с ним особого желания у меня не было.

Снова раздался голос, и на этот раз я почти понял сказанное. Это был шведский язык, хотя с ужасным акцентом.

— Может быть, ты англичанин? — донеслось из темноты.

— Может быть, — скорее каркнул я, чем ответил. — А вы кто?

— О! Хорошо! — произношение незнакомца напоминало венгерское. — Почему они тебя поймать? Откуда ты приходил?

Я отполз на несколько футов, чтобы не быть на свету. И пока полз, пол подо мной приподнимался. Хотел посветить себе зажигалкой, но передумал, чтобы не стать мишенью. Кто знает, что на уме у этого малого. Я в этом мире пока не встретил ни одного хорошего человека.

— Не надо меня бояться, — произнес голос. — Я друг.

— Я спрашиваю, кто вы? — Нервы мои были на пределе. Я был измотан побоями, голодом. И это в мои-то годы! А тут еще таинственный незнакомец.

— Сэр, имею честь представиться! — произнес незнакомец.

— Полевой агент Дзок!

— Кто? Полевой агент?

— Для взаимного доверия предлагаю поближе познакомиться, — сказал неизвестный Дзок. — Пожалуйста, говорите еще. Может быть, я смогу вас понять.

— Я говорю по-английски, — сообщил я.

— По-английски? Ага. Теперь я буду говорить лучше. Хотя не очень хорошо знаю английский. Надеюсь, мне помогут мои лингвистические познания. В этом смысле никто из агентов класса А не может сравниться со мной. Теперь вы меня понимаете?

Сейчас незнакомец говорил правильней и уверенней.

— У вас прекрасно получается, — заверил я незнакомца, снова переместившись на пол, но не рассчитал и стукнулся головой о стену, потеряв от боли сознание. Очнулся я от прикосновения чьей-то руки.

— Простите, старина, — голос звучал совсем рядом, — мне надо было предупредить вас. В первые дни моего пребывания в этом склепе я то и дело проверял крепость этих стен своей головой.

Я сел и спрятал пистолет в кобуру. Вряд ли незнакомец мог оказаться врагом, если несколько дней провел в этом каменном мешке.

Я потрогал ссадину на локте и едва не крикнул от резкой боли.

— Я вижу, вы повредили руку? — сказал мой новый товарищ.

— Позвольте, я смажу мазью.

Что-то зашуршало. Я зажег зажигалку и рот раскрыл от удивления.

Агент Дзок, скрючившись в ярде от меня, держал на коленях сумку. Из-под не очень свежих белых манжет виднелись короткие и толстые, покрытые густой рыжеватой шерстью руки. Маленькая круглая головка, темная кожа, длинный нос. Дзок моргал своими желтоватыми, близко посаженными глазами и улыбался, обнажив ровные зубы.

— Свет чересчур яркий, — сказал он своим мелодичным голосом. — А я так давно в темноте…

Я погасил зажигалку и промямлил:

— Извините меня. Кто вы все же, скажите!

— Вы, кажется, немного испуганы, — с недоумением произнес Дзок. — Вы, видимо, никогда не встречались с представителями моей расы — расы гуманоидов?

— Знаете, я полагал, что мы, гомо сапиенс, являемся единственной разумной ветвью нашего семейства, — сказал я. — Потом я встретил этих ребят и был потрясен. А теперь вы!

— Понятно… Думаю, обе ветви гуманоидов разошлись в своем развитии на уровне начала плейстоцена. Хегруны несколько позже отделились, пожалуй… в конце этого периода, скажем, полмиллиона лет назад. — Дзок засмеялся. — Так что, как видите, они вам более близкие родственники, чем мы. Впрочем, такая новость вас, видно, не очень обрадовала.

Дзок смазал мою рану какой-то ароматной мазью, и боль сразу прошла.

— Как им удалось вас поймать? — поинтересовался Дзок. — Уверен, вы из группы, которую они захватили во время рейда.

— Насколько я знаю, в этом мире я единственный человек. Дзок показался мне вполне миролюбивым созданием, но очень он был волосат. И я подумал, что он отстоит от "гомо сапиенс" еще дальше, чем хегруны. Я невольно связал их в одно целое. Хотя, если разобраться, Дзок больше походил на мартышку, чем на гориллу.

— Любопытно, — проговорил Дзок. — Обычно они берут в плен не меньше пятидесяти человек, чтобы провести необходимый анализ культуры, языка, науки и социального строя.

— Необходимый для чего?

— Для того, чтобы полнее использовать пленников. Хегруны — охотники на рабов. И это естественно.

— Почему — естественно?

— Я думал, вы догадаетесь об этом, тем более что сами оказались в плену. — Дзок сделал паузу. — Но может быть, вы относитесь к другой категории? Вы говорите, что были единственным, кого они взяли в плен?

— А вы? — Я сделал вид, что не расслышал его вопроса. — Как вы попали сюда?

Полевой агент вздохнул.

— По неосторожности. Я думал, что смогу остаться незамеченным в этом скоплении народов. Но я ошибся — меня мгновенно обнаружили, избили и бросили сюда. Представ перед трибуналом старцев, учинивших мне допрос, я сделал вид, что не понимаю, о чем меня спрашивают.

— А вы разве знаете язык этих созданий? — перебил я его.

— Естественно, мой дорогой друг, а как же иначе? Чего стоит агент класса 4 без знания туземного языка?

Я пропустил эти слова мимо ушей.

— Какие вопросы вам задавали?

— А, всякую ерунду. Некосмополитическим расам очень трудно общаться на уровне общих значений. Основные культурные позиции наших цивилизаций резко отличаются друг от друга.

— Но, по-моему, мы с вами нашли общий язык, — заметил я.

— Да, но не забывайте, что я агент 4-го класса Власти! И прошел специальную подготовку коммуникабельности.

— А что было до этого? — не вытерпел я. — О каких Властях вы говорите? Как попали сюда? Откуда? Где научились английскому?

Дзок уже кончил возиться с моей раной и добродушно рассмеялся. Казалось, его ничуть не волнует нынешнее, далеко не веселое положение.

— Можно, я буду отвечать на ваши вопросы по порядку? — спросил он. — Придвигайтесь ко мне. Я нашел сухое местечко и натащил сюда тряпья. И к тому же, я думаю, вы не прочь перекусить после той бурды, которую вам предлагали.

— Перекусить? — изумился я. — А у вас что-нибудь есть?

— Да, своего рода НЗ. Я использую его очень экономно. Пищи немного, зато она калорийна.

Мы взобрались на кучу тряпья. Я растянулся на спине и принял из рук Дзока капсулу величиной с наперсток.

— Проглотите, — сказал Дзок. — Это сбалансированный рацион на два часа. Концентрат переваривается не менее десяти часов. А это вода, — он протянул мне толстенную глиняную чашку.

Я с трудом проглотил капсулу.

— Ваше горло, видимо, пошире моего, — сказал я. — Ну а теперь прошу вас ответить на мои вопросы!

— Ах, да! Власть! В общем, пользуясь вашими понятиями, Власть — это великое правительство Сети, которое главенствует над всеми параллельными мирами этого района… — Дзок замялся.

Я представлял себе, как воспримут эти новости власти Империума, если я вернусь, вернее, если будет куда вернуться.

Оказывается, не одна раса путешествует по Сети. Сейчас, по крайней мере, мне стали известны еще две. Обе чуждые друг другу, как и мне. И все эти расы, включая нашу, стремятся к дальнейшему расширению своих территорий.

Дзок продолжал рассказывать:

— Работа в секторе англиков была ограничена по совершенно понятным причинам.

— Каким же?

— Наши ребята вряд ли могли бы долго быть незамеченными среди вас, — сухо ответил Дзок. — Потому этому сектору мы уделяем очень мало внимания.

— Но вы были у нас?

— Да. Но это обычный надзор, и только в нулевое время, естественно.

— Вы слишком часто повторяете слово "естественно, — заметил я. — Но продолжайте, продолжайте, я вас слушаю.

— Наши карты этого района весьма схематичны. Мы знаем, там расположена обширная пустынная область — зона, как мы ее обычно называем, — но без всяких миров. Зона окружена широким спектром соотнесенных линий вероятности. Все они имеют единый источник культуры, так называемое Северо-Европейское Техническое Ядро. Технология, надо сказать, примитивная, но кое-какие проблески все же есть.

Он продолжал рассуждать о широких просторах А-линий, составлявших сферу деятельности Власти. Я не стал ему возражать и доказывать, что жизнь в Зоне есть, что существует еще и третья раса, которая может путешествовать по Сети. Все это я решил держать при себе.

— Сфера деятельности Властей последние пятнадцать столетий постоянно расширяется, — говорил агент, — и довольно значительно. Конечно, уникальные возможности перемещений по Сети налагают на нас определенную ответственность. Мы преодолели тенденцию вмешиваться в дела всех миров. В компетенции Властей в настоящее время лишь политика поддержания мира, надзор за преступностью, а также сырье и готовая продукция.

— Понятно, — кивнул я. Когда-то я слышал нечто подобное из Винтера, Рихтгофена и других, едва прибыл в Стокгольм 0–0.

— Моя миссия, — продолжал Дзок, — заключалась в том, чтобы выяснить, кто стоит за этими рейдами хегрунов. Знали бы вы, сколько хлопот доставляет властям эта охота за рабами. Ведь они часто заходят на нашу территорию. В мои обязанности входило дать рекомендации по ликвидации этих рейдов. Но, видимо, я недооценил хегрунов. Через четверть часа после прибытия меня арестовали.

— А английский вы изучили во время визита в наш сектор? — поинтересовался я.

— Я лично никогда не был в Зоне, но библиотеки нашего Центра располагают всеми вашими диалектами.

— Вашим друзьям известно, где вы находитесь? Дзок вздохнул.

— Боюсь, что нет. Я наказан за то, что хотел выслужиться. Но теперь поздно в этом раскаиваться. Я надеялся вернуться в штаб и представить готовое решение. А вместо этого… Ну что ж, через некоторое время они хватятся меня и начнут поиски. А тем временем…

— Что — тем временем? — встрепенулся я.

— Хотелось бы надеяться, что мои друзья окажутся здесь раньше, чем придет моя очередь.

— Ваша очередь?

— А вы разве не знаете, старина? Да, конечно, не знаете. Ведь вы никогда не слыхали о хегрунах. И не знаете их языка. Дело в том, что они ощущают недостаток продовольствия. Ненужные им пленники уничтожаются и идут в пищу.

— Сколько же времени нам отпущено? — спросил я.

— Я нахожусь здесь, по вашим подсчетам, около… трех недель… Здесь уже находились двое бедняг, когда я пришел. Рабы с низким уровнем интеллекта. Их продержали две недели и увели. Как раз в это время давали обед в честь высокого начальства. Так что, мой друг, недели две мне отпущено…

Я начинал понимать Дзока. За его беспечностью скрывалась тревога, как бы не попасть в глотку хегрунов.

— В таком случае надо что-то придумать, — заметил я.

— Кое-какие идеи у меня есть, — кивнул Дзок, — но одному с этим не справиться.

— Что же вы предлагаете?

— Нас охраняют двое хегрунов. Они в коридоре. Одного надо сюда заманить и уничтожить. Думаю, это будет не трудно.

— А как же второй?

— Это сложнее, но вполне осуществимо. Я здесь припрятал кое-что из моего снаряжения. По памяти нарисовал план этого храма. Главное — преодолеть около двух сотен ярдов и попасть в боковой проход, при условии, что мы не встретим ни одного хегруна. Иначе он сразу поймет, что это маскарад.

— Маскарад? — Мне казалось, что я вижу кошмарный сон. — Кем же я наряжусь? Дракулой или волком?

Голова у меня кружилась, глаза слипались. Я свернулся калачиком на куче тряпья. Голос Дзока доносился откуда-то издалека.

— Хорошенько отдохните, а я пока все приготовлю для осуществления нашего плана.

Я проснулся от звука голосов и сел, протирая глаза. Дзок говорил вполне миролюбиво, а ему отвечал кто-то визгливым голосом, больше похожим на писк крысы. Я почувствовал тошнотворный запах. Он исходил от хегруна. Я рассмотрел его — он стоял у входа, причем с внутренней стороны. Как сумел он сюда пролезть?

— Лежите тихо, англик, — сказал Дзок тем же спокойным и тихим голосом, которым обращался к хегруну. — Это за мной, мое время, кажется, истекло.

Дзок перешел на визг. Хегрун заворчал и плюнул. Я видел, как протянулась его рука к Дзоку. Как Дзок изловчился и нанес удар в грудь охранника. Тот едва устоял на ногах, но Дзока держал. Я вскочил на ноги, пистолет оказался у меня на ладони, и тотчас раздался выстрел. Хегрун стал медленно оседать на пол. С полминуты он корчился, выл, но вскоре затих. Я вытер лицо и почувствовал запах крови. Дзок, распластавшись, лежал на полу, держась за руку.

— Ты обманул меня, англик, — прошептал он. — Но это было здорово! Оказывается, у тебя есть оружие.

— Не болтайте лишнего, — потребовал я. — Давайте лучше попробуем осуществить наш план.

— Этот зверь сломал мне руку, — сказал Дзок. — Чертовски не повезло. Придется вам одному попытать счастья.

— Не говорите глупостей. Я помогу вам. Что нужно делать? Дзок издал звук, похожий на смешок.

— А вы сильнее, чем мне показалось. Хорошо, что у нас есть оружие, англик. Вот что мы сделаем…

* * *

Не прошло и получаса, как я уже корпел над замысловатой маской, которую и в кошмарном сне не увидишь. Дзок напялил на меня полоски кожи и тряпки, взятые с наших постелей, и к ним привязали пучки волос, которые должны были прикрывать мое тело. Как объяснил Дзок, он отдавал часть своего рациона пленникам, а те срезали волосы со своего тела и отдавали ему. С помощью клея он соорудил мне костюм, напялил на меня.

— И вы надеетесь, что этот маскарад введет в заблуждение хегрунов? — засмеялся я. — Да ведь так не обманешь даже идиота, на расстоянии ста ярдов, при плохом освещении.

Но агент Дзок не слушал меня. Он засовывал остатки своего НЗ под то, что осталось от его униформы.

— Ты выглядишь достаточно мощным и волосатым, — проговорил он. — Это самое лучшее, что мы можем сейчас предпринять. Надеюсь, никто не будет тебя пристально рассматривать. А теперь пошли.

* * *

Дзок стал двигаться к выходу, прижимая к груди поврежденную руку.

Высунув голову, он обернулся и прошептал: — Никого нет. Видимо, второй часовой совершает прогулку.

Я вылез и вдохнул полной грудью. Воздух был прохладным и не таким отвратительным, как в нашей норе. Лишь слабое свечение стен и потолка позволяло нам хоть как-то ориентироваться в кромешной тьме этих лабиринтов туннеля. Где-то через сто футов дорога свернула налево, а затем пошла вверх. Часовой, вероятно, был впереди.

Вдруг Дзок остановился и стал прислушиваться.

— Черт побери, оказывается, их двое, — прошептал он.

Я напряг слух, но напрасно. Мне оставалось лишь ждать, обливаясь потом в этом наряде из дурно пахнувших волос и грубой кожи.

— О, — прошептал через некоторое мгновение Дзок, — один, кажется уходит. Должно быть, смена караула.

Я кивнул. Дзок подмигнул мне. Затем громким хриплым голосом, подражая хегрунам, что-то прокричал и быстро пошел вперед по туннелю, приказав мне считать до десяти. Я стоял и считал. Исчезая за поворотом, Дзок обернулся, снова прокричал что-то на языке хегрунов и скрылся. Я продолжал считать. Вдруг услышал голос часового, затем голос Дзока.

"Пять, шесть, семь…"

Хегрун снова что-то спросил, даже сердито."… девять, десять…"

Я набрал полные легкие воздуха и шагнул за угол. Футах в десяти от меня под лампочкой стоял Дзок, здоровой рукой указывая на меня часовому. Затем подскочил к нему и вовремя увернулся от удара. Я подходил все ближе и ближе. Дзок проскользнул мимо часового, а я в это время приготовил пистолет. Тут часовой, видно, заметил меня и хотел броситься, но не успел. Я выстрелил, и пуля пронзила широкую грудь хегруна, вырвав клок шерсти. Он покачнулся и рухнул на пол с таким шумом, будто это был слон.

— Ну, что ж, пока все идет хорошо, — усмехнулся Дзок. — У тебя неплохое оружие. В изготовлении его вы, люди, весьма искусны. Из-за вашей физической слабости…

— Полагаю, этот вопрос мы обсудим позднее, — перебил я его. — Лучше скажите, что делать дальше!

— Теперь путь к мусорному люку открыт. Это недалеко. Мы пошли по одному из лабиринтов туннеля, поднялись по крутому пандусу и свернули в более широкий проход, где пахло помойкой.

— Здесь рядом кухня, — прошептал Дзок. — Осталось совсем немного.

Я услышал громкие голоса. Видимо, хегруны не умели разговаривать тихо. Прижавшись к шероховатым стенам, мы ждали. Двое с покатыми плечами вышли из кухни и направились туда, откуда мы только что пришли.

Дзок потянул меня за собой. Еще через два прохода мы наконец подошли к мусорной камере. Я усмехнулся, подумав, что мог бы сейчас без труда получить степень бакалавра по определению различных остро-пахнущих веществ.

Потолок снизился.

— Над нами, кажется, крыша, — буркнул я. — Должно быть, эти хегруны натащили сюда сначала камни, а потом уже возвели стены.

— Именно так оно и было, — заметил Дзок. — Может быть это и не совсем правильно, но не забывай, там, где избыток рабочей силы, изящество архитектуры не играет никакой роли.

Я ничего не ответил и спросил:

— Куда идти? Вверх или вниз?

Дзок оценивающе оглядел меня и выпалил:

— Вверх, ты сможешь одолеть стену?

— Не знаю, — отрезал я в тон ему. — Мне придется просто это сделать. Ясно? А вот ты как со своей рукой? — спросил я.

— Я? Ничего! Как-нибудь справлюсь. Ну что, пошли?

Он протиснулся в отверстие в стене, фута в два, и исчез из поля зрения.

Я сразу почувствовал себя одиноким. Вдруг послышался шум шагов и голоса — кто-то шел в нашу сторону. Я быстро залез в отверстие, в котором исчез Дзок. Подтянулся и выглянул наружу.

Моя голова окунулась в ночную прохладу, в небе блестели звезды, то тут, то там темнели очертания зданий немногочисленными точками света.

— Почему вы задержались? — спросил Дзок.

— Решил бросить прощальный взгляд на нашу тюрьму. А теперь помогите мне избавиться от этого костюма.

Вдвоем мы быстро сняли с меня тряпье, успевшее впитать в себя немало грязи. Дзок же не мог сбросить свою униформу и выглядел еще хуже, чем я. Волосы на теле слиплись и пахли кислятиной.

— Когда я попаду домой, в город Зай, — сказал он, — залезу в ванну и буду сидеть, сколько возможно.

— Охотно присоединюсь к вам, — буркнул я. — Если только нам удастся отсюда выбраться!

— Выберемся! Главное — энергично действовать, — заметил Дзок и направился к мостку, переброшенному на соседнюю крышу.

Спустя три четверти часа, получив несколько синяков и царапин, свалившись с высоты пятнадцати футов и пережив еще несколько неприятностей, мы оказались наконец на сумеречной аллее.

— Это место — сущий рай для археологов, — пробормотал я. — Здесь можно найти все — начиная от циновок, сплетенных, очевидно, еще первыми обитателями этого города, и кончая кожурой вчера очищенных фруктов.

Дзок в это время извлек из-под одежды пакет и принялся его открывать. Я помог ему прикрепить полоски кожи и побрякушки, принадлежавшие хегруну, убитому в камере. Видимо, снова нужен был маскарад.

— Мы распределим роли так, — сказал наконец Дзок. — Я буду странником, если нас кто-нибудь остановит, я смогу объясниться. Вы же возьмете на себя роль пленника и проводника одновременно. Вы еще не забыли, где находится… где остался шаттл? (Он использовал какое-то другое слово, но я все понял.) Вы говорили, что он не более чем в полумиле отсюда?

— Да. Примерно так. Если он все еще там.

Мы пошли по аллее, параллельной главной улице, ведущей к храму. Дорога петляла то вправо, то влево. Через полчаса я предложил отдохнуть.

— Эта аллея так петляет, — заметил я, — что мы можем потерять ориентацию. Надо рискнуть и выйти на главную улицу. Там я смогу сориентироваться.

Узенький переулок вывел нас на главную улицу, и тут я понял, что мы близки к цели. Услышав это, Дзок предложил пройти к станции окольным путем.

В конце концов нам удалось добраться до шаттла. Но до этого пришлось пережить немало злоключений. Погоню хегрунов, стычку с ними, в которой одного из них пришлось прихлопнуть на месте. В машине нас тоже ждала неприятность: рычаг управления был сломан, и Дзоку пришлось его спешно ремонтировать.

Но вот шаттл ожил, загудел, и мы, вконец измученные, стартовали в неведомое.

Глава V

Дзок лежал на том месте, куда я его оттащил, — в высокой густой траве под невысоким деревом. Он дышал часто и неглубоко.

Шаттл находился футах в пятидесяти от нас, у обломка скалы, из-за которого выглядывала, почесываясь, серая обезьяна размером с шимпанзе. Нашу одежду я расстелил на траве, предварительно прополоскав в ручье. Затем осмотрел себя. К счастью, серьезных ран не было — ссадины, царапины и синяки.

Дзок зашевелился, повернулся на бок и застонал, навалившись на забинтованную руку. Глаза его открылись.

— Поздравляю с вызволением, — сказал я.

Он снова застонал, облизнув тонкие почерневшие губы.

— Как только вернусь домой, тут же подам в отставку, — прохрипел он и, устроившись поудобнее, стал раскачивать, словно баюкать, свою раненую руку.

— Такое впечатление, что рука не моя, — попытался усмехнуться Дзок.

— Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Он покачал головой.

— Где мы находимся, англик?

— Между прочим, меня зовут Байард, — сказал я. — Где мы, это вы должны знать лучше меня. Я обшарил окрестности, пока вы были без сознания, и ничего не обнаружил. В течение пяти часов я вел шаттл, но потом что-то сломалось, и мы вынырнули здесь. Помочь вы ничем не могли, ибо состояние ваше оставляло желать лучшего.

Дзок произнес:

— Да. Все правильно. И физически, и духовно я был истощен. Во-первых, меня трижды почти до потери сознания избивали, во-вторых, питательные таблетки были у меня на исходе, и последнюю неделю я сидел на ограниченном рационе.

— Но послушайте, как же вам удавалось бежать, драться, ползти, и все со сломанной рукой?

— В этом нет моей заслуги, старина. Все дело в неиспользованных резервах моего организма плюс самовнушение.

Он огляделся вокруг:

— Симпатичное местечко. Кстати, вы не обнаружили здесь во время разведки наших бывших хозяев?

— Пока нет. Мы здесь уже четыре часа. Вряд ли стоит опасаться их вторжения. Тем более что они весьма слабо владеют техникой перемещения по Сети.

Дзок посмотрел на изломанную скалами линию горизонта и спросил:

— Как же вам удалось сориентировать шаттл на станцию? Или же… постойте… Похоже, мы оказались где-то в дебрях.

Я покачал головой.

— Эти скалы, — я показал на возвышавшиеся вдали вершины из кроваво-коричневого камня, — производят вблизи довольно неприятное впечатление. Они чем-то напоминают разрушенное жилье. Хотя ничего определенного сказать нельзя. Может быть, это игра природы.

— Да, — кивнул Дзок. — Каким бы путем ни двигаться по перемещающимся мирам, изменения прогрессивны. Лужа всегда превращается в пруд, пруд — в озеро, озеро — в болото, где обитают двадцатифутовые змеи. Деревья растут и вверх, и вширь. Расцветают и плодоносят. Старятся и погибают. В энтропической цепи нет разрыва, исключая, конечно, вызванные человеком аномалии, как Зона.

— Вы догадываетесь, куда нас занесло?

Серая обезьяна на верхушке скалы подозрительно поглядывала на меня.

— Позвольте мне собраться с мыслями. Дзок закрыл глаза и несколько раз вздохнул:

— Я должен ввести свое сознание в мнемоническое состояние, иначе невозможно определиться во времени и пространстве.

Я ждал. Дыхание его стало ровным. Он открыл глаза.

— Порядок, — наконец произнес он. — Все не так уж плохо. По-моему, мы сейчас находимся в шести часах езды от административцентра Зас.

Он сел, потом с трудом поднялся.

— Надо двигаться. Предстоит большая работа по приведению в порядок приборов. Не очень-то приятно двигаться со сломанными приборами.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Я хотел бы задать вам один вопрос, англик. Скажите, как вам удалось управлять шаттлом?

Я не знал, то ли сердиться, то ли смеяться.

— Открою вам небольшой секрет, Дзок. Дело в том, что я тоже кое-что понимаю в управлении шаттлом.

Он выжидающе смотрел на меня. В его взгляде была настороженность.

— Дело в том, — продолжал я, — что ваша власть не единственная, обладающая контролем над Сетью. Я представляю верховную власть Империума.

Дзок кивнул:

— Хорошо, что вы мне сами об этом сказали, Байард. Во всяком случае, это укрепит наше взаимное доверие.

— А вы разве догадывались?

— Да. Я понял это, еще когда мы находились с вами в плену. Легкий гипноз — и все стало ясно. Кроме того, я предопределял ваши поступки. Нет, нет, ничего особенного. Некоторое смягчение вашего симптома тревоги плюс команда полностью следовать моим указаниям.

Мы пристально посмотрели друг на друга и я саркастически улыбнулся:

— Я рад слышать подобные речи от вас, Дзок, особенно после того, как поработал над вами, пока вы были без сознания.

Он растерялся, но тут же взял себя в руки.

— Мне не хочется огорчать вас, старина, но я не подвержен подобного рода вещам, — выпалил он с таким видом, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

Я кивнул:

— Я тоже!

Неожиданно он рассмеялся, обнажив чуть ли не все свои тридцать шесть зубов. Он хлопнул себя рукой по колену и, схватившись за живот, стал хохотать, приближаясь ко мне.

Я подался назад.

— У вас очень заразительный смех, Дзок. Но не настолько, чтобы я, забыв осторожность, позволил вам подойти ко мне хотя бы на расстояние вытянутой грабли!

Он выпрямился и невесело усмехнулся.

— Уверен, что мы можем договориться, — продолжал я. — Только не надо на мне экспериментировать. Все эти фокусы для начинающих я давно изучил.

Он сжал губы.

— Я все думаю, почему вы остановились именно здесь? Почему не двинулись дальше и не оказались на своей собственной базе, пока я был без сознания?

— Я уже вам говорил, Дзок, об этом. Дело в том, что я не мог сориентироваться. Эта территория мне незнакома, а на борту шаттла карт Сети нет.

— Ага. А теперь вы надеетесь, что я вас доставлю домой, а сам окажусь в положении, когда…

— Помогите привести шаттл в порядок, и все, — перебил я его. — А уж домой я сам постараюсь добраться.

Он покачал головой.

— Я и сейчас сильнее вас, англик. Несмотря на раненую руку и физическое истощение. Поэтому не представляю себе, как вам удастся заставить меня сделать это.

— Не забывайте, что у меня есть оружие, — улыбнулся я, — и я им неплохо владею.

— Да. Но это вам вряд ли поможет. Моя смерть повлечет за собой и вашу смерть. — Он широко улыбнулся. Видимо, разговор этот ему очень нравился.

— Давайте лучше я доставлю вас к нам, а уж там позаботятся, чтобы вы получили необходимую помощь, — предложил он.

— Я уже имел счастье испытать на себе гостеприимство "волосатых", — покачал я головой, — и повторения этого не хочу.

Дзок обиженно скривил губы.

— Надеюсь, вы не хотите приравнять нас, австралопитеков, к каким-то хегрунам — лишь потому, что тела и у них, и у нас покрыты волосами.

— А можете вы гарантировать мне функционирующий шаттл и координаты моего мира?

— Ну… — он развел руками, — я не уполномочен… — он вскрикнул от боли в сломанной руке.

— Подумайте, в каком положении оказались бы вы, оставь я вас здесь!

— Я постарался бы не допустить этого!

— И потерпели бы поражение!

— Возможно. Но я слишком ценный пленник для вашего Империума, чтобы умереть без борьбы.

Он напрягся, словно готов был прямо сейчас вступить со мной в борьбу. Но это не входило в мои планы.

— Я могу сделать вам еще одно предложение, — начал я быстро. — Вы дадите слово офицера Администрации, что мне будет предоставлена возможность связаться с соответствующими высокопоставленными чиновниками в Зай, а я даю согласие сопровождать вас.

Он торопливо кивнул:

— В этом могу вас заверить и дать любые гарантии, что вас ждет самый теплый прием и самое лучшее обращение.

— Значит, договорились. — Я шагнул Дзоку навстречу и протянул руку с самым миролюбивым видом.

Дзок не понял моего жеста, но ответил на рукопожатие. Ладонь его была горячей, сухой и жесткой, словно собачья лапа.

— Рука без оружия — замечательный символ! — пробормотал он и снова широко улыбнулся: — Я рад, что мы договорились.

— Судя по всему, вы достойный парень, Байард, хотя… — он перестал улыбаться, — у меня такое чувство, будто вы каким-то образом обвели меня вокруг пальца. Не знаю, каким именно, но чувствую это.

— Я ломал голову, как уговорить вас отправить меня в Зай, — сказал я, тоже улыбаясь. — Спасибо, что помогли решить эту задачу.

— Хм-м. Должно быть, у вас дома что-то случилось, а?

— Что-то случилось? Мягко сказано. Дзок нахмурился.

— Ладно, мне нужно работать. А вы пока расскажите мне все поподробнее.


Через час, оцарапав пальцы и получив удар током, Дзок наладил шаттл. Он сел за пульт управления и, повернувшись ко мне, спросил:

— Скажите, Байард, странный свет, о котором вы говорили, появляется даже в тех местах, куда не могли проникнуть лучи обычных источников света?

— Именно так, призрачное голубоватое свечение.

— В вашем рассказе есть много необъяснимого, — заметил наконец Дзок. — Но что касается эффекта света, то мне совершенно ясно, что вы были мгновенно перемещены на нулевой уровень времени. Хегруны очень любят действовать именно так. Свет возникает при определенных эманациях, вызванных вследствие осцилляции элементарных частиц при сильно пониженном энергетическом уровне, и частично действует на глазной нерв. Не замечали ли вы, что этот свет исходит только от металлических поверхностей?

— Я бы не сказал…

Дзок, нахмурившись, покачал головой.

— Чтобы перенести тело через энтропийный порог, необходима сверхчувственная энергия. Гораздо большая, чем для перемещения через А-линии, например. Вы говорите, что оказались там без всякой механической помощи?

Я кивнул.

— А что это за нулевое время?

— О, это очень сложное понятие. — Дзок внимательно следил за работой приборов, снимая показания и занося данные в записную книжку. Тут он был на голову выше меня.

— При нормальных условиях мы движемся в направлении, которое можно для удобства назвать движением вперед. Перемещаясь по Сети, мы движемся перпендикулярно этому вектору, иными словами, вбок. А нулевое время… Ну представьте себе, что оно расположено под прямыми углами к обоим перемещениям. Это безжизненный континиум, в котором энергия течет странным образом.

— Значит, это не город преобразился, а я сам? То есть вышел из своего нормального континиума и попал в состояние нулевого времени?

— Именно так, — сочувственно произнес Дзок. — Представляю себе, в каком состоянии вы находились, думая иначе.

— Теперь я начинаю осознавать случившееся, — сказал я. — Хегруны, готовясь к вторжению, изучают Империум из нулевого времени. И их техника гораздо сильнее нашей. Поэтому нам понадобится помощь. Как вы думаете, Дзок, окажет нам ее ваша Администрация?

— Не знаю, Байард, — пожал плечами Дзок. — Но, будьте уверены, сделаю все, зависящее от меня.


Я спал беспокойным сном прямо на полу за сиденьем пульта управления, когда Дзок разбудил меня. Я встал за его спиной и уставился на экран. Мы находились теперь среди витых башен и минаретов — розовых, желтых, светло-зеленых, устремленных в ясное утреннее небо.

— Боже, как хорошо! — только и мог вымолвить я. Но тут же рассудок взял верх, и я спросил:

— А ваш дом, Дзок, уже близко?

— О, башни Зая! — почти пропел Дзок. — Ничто не может с ними сравниться!

— Надеюсь, и прием будет соответствующим, — буркнул я.

— Послушайте, Байард, — нерешительно начал Дзок, — я должен вам кое-что сказать. Э-э… откровенно говоря, у наших чиновников существует предубеждение против представителей "гомо сапиенс". И с этим придется считаться.

— Предубеждение? — я не мог скрыть своей тревоги. — На чем же оно основано?

— У вас репутация жестоких, властолюбивых существ.

— Понимаю. Вот хегруны нежные, мягкие. Где уж нам с ними тягаться! Но позвольте спросить вас, Дзок, — кто ввязался в драку с хегрунами и овладел этим шаттлом?

— Да, да, и мы тоже не лишены агрессивности. Но вы, наверное, заметили, что даже хегруны стремятся скорее захватить в плен, чем убить. Их жестокость вызвана скорее равнодушием, чем ненавистью. Я видел, как вы пнули одного из них, когда вас бросили в камеру. Но он даже не попытался вам дать сдачи?

— Любой станет мстить, если с ним обращаться жестоко.

— Но только вы, сапиенсы, постоянно истребляли все другие формы гуманоидной жизни в своих естественных континиумах. — Дзок уже стал волноваться. — Вы, лишенные волосяного покрова, в каждой линии существуете в одиночестве! Давным-давно, еще при первом столкновении "лысого" человечества с нормальными волосатыми антропоидами, движимые чувством стыда от своей наготы, вы стали уничтожать "волосатых" братьев. И поныне вы не избавились от чувства вины и стыда и продолжаете истреблять ни в чем не повинных существ.

— Вы считаете нас, нынешнее поколение, ответственным за то, что случилось или могло случиться тысячи лет назад?

— В моей части мира, — пожал плечами Дзок, — мирно сосуществуют три человеческие расы. Австралопитеки, как вы нас называете, родезианцы — отличные работники, сильные и трудолюбивые, хотя и не слишком умные, и пекинезы — производные, вы, наверное, знаете — синелицые парни. Мы живем вместе в полном согласии, каждый народ живет в своем социальном секторе и вносит свой вклад в общую культуру. Вы ж, сапиенсы, живете в одиночестве, так как остальных уничтожили.

— А как же я, Дзок? Я тоже в ваших глазах маньяк-насильник? Разве я выказал к вам свое презрение? Или отвращение?

— Ко мне? — Дзок удивленно уставился на меня и расхохотался. — Вы? — Он так и покатывался со смеху.

— Что вас так рассмешило, Дзок?

— Вы, с вашим лысым лицом, хилыми конечностями и патологическим телосложением, могли питать ко мне отвращение? — Он чуть не свалился с кресла от смеха.

— Ну, если я и питал к вам отвращение, то у меня хватило порядочности скрыть это, — обиженно проговорил я. — Не забывайте, с моей точки зрения, вы выглядите довольно… необычно.

Дзок перестал смеяться и виновато взглянул на меня:

— Да, это верно. Но ты перевязал мне руку и выстирал форму!

— И умыл твою старую рожу, не так ли? Дзок улыбался теперь уже пристыжено.

— Прости меня, старина, просто занесло. Я махнул рукой.

— Все мои разговоры — сплошная чушь. Забудь о них, Байард. О человеке надо судить по его поступкам, не так ли? Но сколько еще у нас чиновников, которые не могут избавиться от своих расовых предрассудков.

Он нерешительно протянул мне руку.

— Пустая рука, без оружия, а? — он улыбнулся и пожал мне руку. — Ты хороший парень, Байард. Если бы не ты, гнить бы мне в этой страшной камере. Я всегда буду помнить об этом и постараюсь сделать для тебя все, что в моих силах.

Он нажал на рычаг управления, переключил реле переноса в нерабочее состояние, и шум генераторов поля стих. Дзок обернулся:

— Вот мы и прибыли. Этот день может оказаться памятным для наших обеих рас.

Мы вышли на широкую площадь, окруженную деревьями, с яркими клумбами и фонтанами, искрящимися в лучах солнца.

Площадь была запружена австралопитеками, одни прогуливались парами, другие с важным видом куда-то спешили, наверняка это были чиновники — они везде одинаковые. И у нас дома тоже. Не странно ли?

Одежда была пестрая и разнообразная: балахоны, похожие на арабские джеллабы, разноцветные панталоны и жакеты. В толпе сновали в белой форме агенты. Наше появление в самой гуще толпы вызвало замешательство, которое перешло в глухой ропот. Одни, глядя на меня, презрительно морщились, другие смотрели с открытой неприязнью. Кто-то громко обратился к Дзоку. Дзок ответил и крепко взял меня за руку.

— Извините, Байард, — пробормотал он и помахал рукой маленькому самолетику, кружившему над нами. Я подумал было, что это вертолет, но потом заметил, что у него нет несущих винтов. Аппарат начал снижаться и выбросил большой прозрачный парашют. Пилот, очень похожий на Дзока, блеснув ослепительно белыми зубами, посмотрел на меня, и у него буквально отвисла челюсть.

Они обменялись с Дзоком несколькими словами, и Дзок увлек меня за собой.

— Не обращайте внимания, Байард. Какой спрос с этого простака?

— О, не беспокойтесь, старина. Я ведь не понимаю, что он говорит. — Я натянуто рассмеялся, мучимый недобрыми предчувствиями.

Пилот догнал нас и стал что-то горячо доказывать Дзоку. Тот молча выслушал, кивнул головой и повел меня к самолетику.

Я взобрался на кожаное сиденье. Дзок сел рядом и, похлопав летчика по спине, что-то сказал, очевидно адрес.

— Кажется, наше приключение не так уж плохо закончилось, — очень довольный, заметил он, откидываясь на спинку кресла.

— Возвратиться целым и невредимым, с захваченной машиной и удивительным… гостем. Разве это не удача?

— Я рад, что вы не сказали "пленником", — с горечью произнес я, глядя на великолепную панораму парков и площадей, проплывавших под нами.

— Куда мы направляемся, Дзок?

— В штаб Администрации. Я должен незамедлительно отчитаться. Да и вы тоже спешите, не так ли?

Говорить было больше не о чем. Я разглядывал город, наблюдая, как приближается высокая белая башня. Мы направлялись, очевидно, к ней. Сделав круг, пилот сказал что-то в микрофон, и вот мы мягко сели на небольшую площадку, расположенную на крыше в саду с высокими пальмами, желтыми и голубыми цветами на клумбах. Посреди сада был неправильной формы водоем с ярко-голубой водой. Птицы в клетках и разные зверьки придавали саду сходство с джунглями.

— Вот что, Байард, — сказал Дзок, — позвольте мне вести разговор, — и заторопил меня поскорее выйти из самолетика.

— Поверьте, — продолжал он, — я представлю ваше дело в самом лучшем виде. Все образуется. Через несколько часов вы будете на пути домой.

— Надеюсь, вы настроены не так, как те люди в толпе, — заговорил было я, но тут же умолк, уставившись на клетку с двуногим существом без хвоста и шерсти, ростом около двух футов, с низким лбом и редкой бородкой. И столько тоски было в глазах этого существа!

— Боже мой! — воскликнул я. — Но ведь это же карлик! Это человек!!!

Дзок резко обернулся.

— Что? — Он махнул рукой и усмехнулся: — О, Байард, это обыкновенное животное, очень забавное, но дикое, не имеющее ничего общего с человеком.

Существо забеспокоилось и издало жалобный звук. Теперь я шел, совершенно потеряв надежду на благополучное возвращение.

Мы очутились в большой комнате под открытым небом, с бассейном, клумбами, столами и креслами. Дзок подошел к настенному экрану, что-то сказал в микрофон и повернулся ко мне: — Все в порядке. Совет сейчас рассмотрит наше дело.

— Как быстро! Признаться, я думал, что мне придется по крайней мере неделю болтаться здесь, заполняя всякие формы и анкеты.

— У нас так не бывает! — высокомерно заявил Дзок. — Дело чести местных властей решать все дела в срок.

— Местных властей? Я полагал, нас встретит высшее начальство.

— Это и есть высшее начальство. Не бойтесь, Байард. Они способны должным образом оценить ситуацию, вынести разумное решение и издать соответствующие приказы.

Он посмотрел на циферблат. Я сразу понял, что это местные часы.

— У нас есть еще немного времени, так что мы успеем освежиться и переодеться, чтобы ликвидировать запах тюрьмы хегрунов.


В комнате были еще посетители. Они прохаживались вдоль бассейна или сидели в шезлонгах, с любопытством посматривая на нас. Дзок на ходу заговорил с одним, потом с другим. Затем подошел к окошкам в стене, нажал на кнопки, обмерил меня сантиметром, прикрепленным тут же на стене, и повернул рычаг. Из окошка вылетел плоский пакет.

— Чистая одежда, Байард, — сказал он. — Правда не совсем то, к чему вы привыкли, но, я думаю, вам будет в ней удобно. И потом, в этой одежде вы, пожалуй, не будете вызывать… э-э… неприязнь членов Совета.

— Жаль, что мы выбросили мой обезьяний наряд, — сказал я. — Тогда я смог сойти за хегруна.

Дзок внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал.

Затем повернулся к стене и еще раз проманипулировал кнопками и рычагом. Выбрав и для себя одежду, он повел меня в душевую. Теплая вода с ароматизированными добавками била из отверстий в потолке.

Вымывшись, мы высохли под струями горячего сухого воздуха. В новом костюме из синего, с серебристым отливом атласа, туфлях из мягкого кожзаменителя и белой шелковистой рубашке я выглядел довольно прилично. Дзок хмыкнул, увидев, что я причесываюсь, видимо считая это занятие бессмысленным. Он взглянул в зеркало, поправил новую белую фуражку с золотым кантом и сказал не без гордости:

— Не часто агент выполняет задание в ситуации 4П класса 2.

— Что это за 4П? Хегруны или я? Дзок натянуто засмеялся.

— Ну, ну, не волнуйтесь, Байард, уверен, советники учтут необычность вашей ситуации…

Я вышел вслед за ним в коридор, размышляя над его словами.

— Допустим, ситуацию сочтут обычной. Что тогда?

— Тогда Администрация поступит согласно своей политике.

— А какова в этом случае политика? — продолжал я расспрашивать.

— Давайте подождем и будем действовать по обстоятельствам, Байард. Договорились?

Дзок поспешил вперед, и по мере его приближения к двери в конце коридора его уверенность в благополучном завершении моего дела, казалось мне, постепенно испарялась.

Часовые в белой форме с серебристым кантом отдали нам честь. Дзок обменялся с ними несколькими словами, и один из них нажал на кнопку. Дверь открылась. Дзок набрал в легкие воздуха и знаком велел мне следовать за ним.

Я увидел перед собой длинный стол, за которым сидели в основном австралопитеки, но были среди них и представители других разумных рас, по меньшей мере трех, причем все либо совсем седые, либо начинавшие седеть.

— Встаньте слева от меня, — отступив на шаг, прошептал Дзок. — И делайте все, что я скажу.

Он шагнул навстречу старейшинам. Я изобразил на лице смирение и последовал за ним.

Двенадцать пар желтых глаз следили за мной из-за черного полированного стола без тени улыбки.

Узколицый седобородый старец что-то сказал скрипучим голосом соседу слева.

Дзок поклонился и, указывая на меня, что-то сказал, после чего уже по-английски произнес:

— Представляю вам некоего Байарда, аборигена английского сектора. Как видите, достопочтимые, это сапиенс.

— Где вы его поймали? — завопил узколицый советник.

— Я не поймал его, господа, — начал Дзок.

— Вы хотите сказать, что это существо само прибыло сюда? — спросил еще кто-то.

— Можете не отвечать на этот вопрос, агент, — раздался голос круглолицего советника. — Советник Сфонджил просто упражняется в риторике. Но ваше утверждение, что это не пленник, все же нуждается в пояснении. Ознакомлены ли вы, агент, с политикой Администрации в отношении безволосых антропоидов? — вмешался в разговор третий.

— Обстоятельства, при которых я встретил англика, не совсем обычны, — заявил Дзок. — Лишь благодаря его помощи мне удалось избежать длительного тюремного заключения. Мой доклад…

— Заключения? Агента Администрации?

— Я думаю, нам лучше всего заслушать сейчас полный отчет агента, — сказал советник, прервавший Сфонджила, и что-то добавил на своем языке.

Дзок долго говорил, жестикулируя своими длинными руками. Я молча стоял позади, не вызывая ни малейшего интереса.

Члены Совета буквально засыпали Дзока вопросами. Он, бедняга, даже вспотел. Выражение лица Сфонджила оставалось бесстрастным. Наконец круглолицый советник махнул рукой и обратил свой взгляд на меня.

— Наш агент Дзок рассказал нам об обстоятельствах, при которых вы, англик, отдали себя в его распоряжение…

— Сомневаюсь, чтобы Дзок сказал вам нечто подобное, — оборвал я его. — Он наверняка сообщил, что мне необходимо отправиться в свою временную линию!

— Совет это мало интересует! — выпалил Сфонджил. — Мы знаем, как обращаться с подобными вам!

— Вы ничего не знаете о мне подобных. Наши народы никогда не вступали в контакт.

— Существует только одно правительство, сапиенс, — прервал меня Сфонджил, в усмешке открывая поразительно розовые десны и множество зубов. — Мы хорошо осведомлены о ваших деяниях в отношении других разумных рас.

— Подождите, Сфонджил, — вмешался еще один советник.

— Пусть он сначала расскажет о своих злоключениях. Действия хегрунов, пожалуй, заслуживают внимания.

— А я говорю, пусть хегруны делают что хотят, пока это нас не касается! — снова вмешался Сфонджил.

Все ясно — он не хочет, чтобы я говорил. И я решил немедленно вмешаться.

— Нравится вам это или нет, Сфонджил, но Империум — первоклассная держава, способная передвигаться по Сети. Поэтому рано или поздно обе наши культуры должны были встретиться. Так пусть наши отношения начнутся мирно.

— Передвигаться по Сети? — оживился толстый советник.

— Вы об этом не упомянули, агент. — Он в упор посмотрел на Дзока.

— Я как раз собирался, ваше превосходительство, — спокойно ответил Дзок. — Байард заявил, что был перенесен в линию хегрунов на их шаттле, хотя Империум располагает собственным средством перемещения по Сети. И действительно, позже я убедился, что Байард немного знаком с техникой управления машиной.

— Это несколько меняет дело, — произнес один из членов Совета, — и я, господа, предлагаю не принимать поспешных решений, чтобы дурно не повлиять на контакты с этой расой сапиенсов.

— Почему вы думаете, что мы непременно вступим в контакт в ними? — заверещал Сфонджил, вскочив с места. — Наша политика…

— Оставьте в покое политику, Сфонджил, — закричал толстяк, подбежав к узколицему советнику. — Сядьте! Я прекрасно знаю, что делать в подобной ситуации. И хотел бы, чтобы вы пока об этом не распространялись…

— Какой бы ни была ваша политика в прошлом, — вмешался я, — вам придется пересмотреть ее в свете нынешней ситуации. Империум — держава Сети, но это вовсе не предполагает конфликтных ситуаций.

— Он лжет! — заверещал Сфонджил, уставившись на меня.

— Мы провели обширные исследования всего квадрата IV-4, включая и так называемый английский сектор, и не обнаружили никаких признаков перемещения по Сети, исключая, конечно, нас.

— Линия 0–0 Империума лежит в районе, который вы называете Зоной Опустошения, — проговорил я.

Сфонджил зашелся в приступе смеха.

— Вы имеете наглость упоминать об этом зловещем памятнике вашего варварства, стремления вашей расы к разрушению! Одного этого достаточно, чтобы исключить вас из общества достойных гуманоидов.

— Возможно ли это? — удивился неизвестный советник. — Ведь нам точно известно, что в пределах Зоны никто не живет!

— Вот еще одна ложь сапиенса! Какой спрос с его расы! — выпрямившись, уже спокойно произнес Сфонджил. — Я требую немедленного исключения этого дегенерата из жизни и занесения замечаний второго класса в карточку этого агента!

— Тем не менее, — перешел я на крик, — в зоне существует целый ряд обычных мировых линий. И в одной из них находится правительство Сети. Как официальный представитель Империума, я прошу помочь мне возвратиться домой.

— Просьба более чем скромная, — удивился толстый советник. — Сядьте, Байард, и расскажите вашу историю.

Сфонджил оскалил зубы, но ничего не сказал, лишь щелкнул пальцами.

Часовой, молодой австралопитек в белой форме, выслушал произнесенные шепотом инструкции старца и удалился. Сфонджил фыркнул:

— Я протестую, но подчиняюсь.


Через полчаса я окончил свое повествование. Меня буквально засыпали вопросами, и вполне разумными, как, например, вопрос советника по имени Никадо, и ехидные, типа: вы все еще избиваете своих жен?

Я старался отвечать как можно яснее.

Наконец один из советников заключил:

— Судя по вашим словам, вы оказались в нулевом времени собственного континиума, прибыв туда неизвестным способом. Потом заметили, скорее всего, хегрунов, готовившихся к отправке. Одного из них вы убили, украли их примитивный аппарат для перемещения по Сети и оказались в ловушке. Вас взяли в плен. Вы снова убили разумное существо и бежали. Теперь просите предоставить вам средство передвижения и отпустить, чтобы вы и дальше могли убивать.

— Это не совсем так, ваше превосходительство, — начал было Дзок, но его прервали.

— Он сам признался, что с легкостью лишил жизни двух разумных существ! — закричал Сфонджил. — Полагаю…

— Пусть сапиенс скажет, — перебил его Никадо.

— Хегруны что-то замышляют. Нападение на Империум, похоже, совершено из нулевого времени. Если не хотите оказать мне помощь, так хоть одолжите мне шаттл, чтобы я смог попасть на родину и предупредить о грозящей опасности.

Вошел австралопитек в белой форме, подошел к Сфонджилу и передал лист бумаги. Тот внимательно посмотрел на бумагу, потом на меня, и в его желтых глазах вспыхнул зловещий огонь.

— Так я и знал! — закричал он. — Сапиенс солгал. Ты говоришь, Империум — держава Сети? — Сфонджил пододвинул бумагу соседу слева.

Тот внимательно ее прочел и передал следующему. Наконец, послание прочел Никадо, нахмурился, взглянул на меня и перечитал написанное.

— Ничего не понимаю, Байард. — Он сверлил меня взглядом.

— Зачем вы обманываете Совет? — Лицо его побагровело.

— Это недоразумение, — я пожал плечами. — Откуда взялись такие обвинения.

Мне передали лист бумаги с многочисленными кривыми линиями. Я покачал головой:

— К сожалению, я не могу этого прочесть. Не владею вашим языком.

— Это лишний раз доказывает, что вы лжете, — проговорил Сфонджил. — Нельзя перемещаться по Сети, не владея многими языками.

— Советник Сфонджил проверил ваше заявление, сапиенс, — холодно произнес Никадо. — Вы утверждаете, что линия 0–0 расположена примерно на координатах 857–259 в районе Зоны. Наши сканирующие устройства действительно нашли три нормальных мира в пределах этой пустыни, и тут вы сказали правду. Но что касается координат, сообщенных вами…

— Ну и?.. — Я с трудом сдерживал волнение.

— Такой линии не существует. Весь этот район Сети покрывает сплошная пелена уничтоженных миров.

— Надо еще раз посмотреть!

— Убедитесь сами, — Сфонджил протянул мне черную блестящую фотографию, более точную, чем те, которыми пользовались в Империуме. Я сразу узнал знакомую овальную форму Зоны — и в ней — светящиеся точки, представляющие собой миры, известные под номерами 11 и 111. Кроме того, я обнаружил здесь еще неизвестную мне линию А. Но в том месте, где должна была находиться линия 0–0 Империума, было пусто.

— Полагаю, Совет и так потратил достаточно времени на этого шарлатана, — раздался чей-то голос. — Уведите его.

Дзок пристально посмотрел на меня:

— Почему вы солгали, Байард?

— Цель ясна, — торжествующе изрек Сфонджил. — Он хотел выдать себя за представителя высокоразвитой технической цивилизации, внушить нам уважение к великой державе Сети. Таким образом, отвлечь Совет от внимательного рассмотрения его дела! Жалкая уловка! Но чего можно ждать от такого ничтожества?

— Ваши приборы, возможно, ошиблись, господа, — сказал я взволнованно.

— Молчите! Вы — преступник! — вновь вскочил на ноги Сфонджил, продолжая тактику неожиданного удара.

— Сфонджил что-то замышляет втайне от других! — закричал я. — Он подделал фотографию…

— Он не мог этого сделать, — покачал головой Никадо. — Нелепые обвинения вас не спасут, сапиенс.

— Все, о чем я просил вас, это дать мне возможность вернуться домой! — Я бросил фотографию на стол. — Помогите мне и тогда убедитесь, лгу ли я.

— Этот самоубийца хочет, чтобы мы пожертвовали техникой и экипажем для выполнения его прихоти, — заметил кто-то.

— Вы много говорите о кровожадных инстинктах моих соплеменников, — возразил я. — А где содержатся представители сапиенсов в вашем прекрасном мире? В концентрационных лагерях, слушая лекции о братской любви?

— Разумных безволосых форм, родственных нам, в этом мире нет! — отрезал Никадо.

— Как это нет? — удивился я. — Может быть, вы скажете, что они вымерли?

— Видите ли, сапиенс, они с виду… э-э… хилые, — промолвил Никадо. — Не приспособленные к трудностям слежения. Никто из них не дожил до настоящего времени.

— Значит, вы их истребили! В моем мире все происходит наоборот — а может быть, в обоих случаях здесь были замешаны силы природы. Предлагаю еще раз попытаться проверить справедливость моего рассказа.

— Я требую прекратить этот фарс! — застучал по столу Сфонджил. — Давайте проголосуем. Немедленно!

Никадо подождал, пока стихнет шум, и сказал:

— Советник Сфонджил воспользовался своим правом. Сейчас проведем голосование по этому вопросу, в том порядке, в котором предложил советник.

Сфонджил встал.

— Итак, предлагаю, — сказал он, — исполнить просьбу сапиенса, — он оглядел сидящих за столом.

— Он рискует своим положением, — прошептал мне на ухо Дзок. — Он либо все потеряет, либо займет самый высокий пост. В зависимости от голосования.

— … или наоборот, — Сфонджил обратил свой взгляд на меня, — переместить его в дотехническую линию мира, где он и проживет в изоляции отпущенный ему срок.

Дзок тихо охнул. Вздохнули и члены Совета. Никадо громко сказал:

— Если бы вы, сапиенс, были с нами честны…

— Голосование! — вскричал Сфонджил, — выведите преступника из зала, агент!

Дзок вывел меня в коридор. Тяжелые двери захлопнулись.

— Ничего не понимаю, — проговорил Дзок, пристально глядя на меня. — Рассказывать им всю эту чушь о державе Сети. Этим вы настроили против себя весь Совет. А зачем?

— Попытаюсь объяснить вам, Дзок, — ответил я. — Не думаю, что Совет ваш нуждался в моем рассказе. Они и без того имели представление о "гомо сапиенс".

— Не скажите, Байард, — покачал головой Дзок. — Никадо очень хотел вам помочь. И он очень влиятельный член Совета. Но эта ваша бессмысленная ложь…

— Послушайте, Дзок, — я схватил его за руку. — Я не лгал! Попытайтесь втемяшить это в свою бестолковую голову! Меня не интересует, что показали ваши приборы. Империум существует, поймите же!

— Но наши приборы не могут ошибаться, сапиенс! — холодно произнес агент. — Извинитесь и попросите снисхождения.

— Что? Снисхождения? — я рассмеялся. — От добрейшего советника Сфонджила? Вы без конца твердите о близости рас, но в политике вы так же безжалостны, как и все обезьяноподобные.

— Об убийстве речи не было, — поморщился Дзок. — Вы можете прожить жизнь в достаточном комфорте.

— Не о своей жизни я толкую, Дзок! Три миллиарда человек живут в том мире, который, как вы утверждаете, не существует! Неожиданная атака хегрунов будет не чем иным, как резней.

— Ваш рассказ лишен смысла. Линия Империум, о которой вы с таким жаром говорите, не существует!

— Ваши приборы нуждаются в проверке, да, да! Еще сорок часов назад этот мир существовал!

Внезапно двери зала открылись. Вышел молодой австралопитек и подозвал Дзока. Агент встревоженно взглянул на меня и пошел вперед. Двое вооруженных часовых встали по обе стороны от меня.

— Что они решили? — спросил я, кивнув в сторону зала. Никто не ответил. Прошла минута, вторая, третья…

Потом двери снова открылись, и вышел Дзок. За ним стояли двое членов Совета.

— Решение принято, Байард, — подавленно произнес Дзок.

— Сейчас вас проводят в помещение, где вы и проведете эту ночь. А завтра…

Сфонджил выступил вперед.

— Вы собираетесь нарушить свой долг, агент? — завопил он. — Скажите этому существу, что все его интриги напрасны! Совет проголосовал за переселение!

Этого я и ожидал. В руке у меня очутился пистолет — но тут Дзок нанес, словно топором, удар по предплечью. Пистолет упал на пол. А когда я попытался выхватить оружие у часового, мне надели наручники. Перед моим носом рука, обросшая шерстью, раздавила какую-то ампулу. Я ощутил острый запах, закашлялся, задержал дыхание. Ноги стали ватными, и я рухнул на пол. Надо мной склонился Дзок.

— … сожалею… не моя вина, старина… Сделав над собой усилие, я произнес:

— Все правда!

Кто-то оттолкнул Дзока в сторону. На меня смотрели близко посаженные желтые глаза. Послышались голоса:

— … глубокая мнемоника…

— … заканчивайте работу…

— … слово чести офицера…

— … англик есть англик…

Я куда-то летел, легкий, как воздушный шарик, передо мной все плыло, кружилось, мелькало. Потом все исчезло.

Глава VI

Я долго наблюдал за игрой света на воздушных занавесках открытого окна, прежде чем подумал о том, где нахожусь. Воспоминания с трудом приходили на ум, как давным-давно забытый урок. Видимо, во время одной деликатной миссии в Луизиану у меня произошел нервный срыв — подробности этой миссии я никак не мог вспомнить, — и теперь я отдыхал в пансионе добрейшей миссис Роджерс, в Харроу.

Я сел, чувствуя легкое головокружение, и вспомнил о том, как недавно провел почти неделю в засаде, выполняя одно довольно-таки трудное задание в… в…? На мгновение в памяти возникло смутное воспоминание о каком-то городе, каких-то людях, будто бы мне знакомых, и…

И вдруг все исчезло. Я снова лег. Вот отдохну здесь и потом где-нибудь поселюсь и займусь садоводством. Это моя давнишняя мечта. В моем воображении возникла чековая книжка с 10 ООО золотых наполеондоров на счету Лондонского кредитного банка — моя пенсия.

Но чего-то все недоставало, однако думать об этом сейчас было трудно. Я принялся осматривать комнату. Маленькая, залитая солнцем, с яркой мебелью, коврами на полу и покрывалом на кровати, изображавшим сцену охоты. Дверь была узкая, из темного дерева, с блестящей латунной ручкой. Ручка повернулась, и в комнату вошла женщина, вся седая, щечки как румяные яблочки, смешной чепец из кружев и пестрая, до самого пола юбка.

Увидев меня, она просияла будто от самой высокой похвалы.

— Мистер Байард! Вы проснулись??!! — Голос у нее был тонкий, и говорила она с акцентом, которого я не смог сразу определить.

— Вы, наверное, проголодались и не прочь съесть тарелочку супа, да, сэр? А потом немного пудинга, а?

— Я предпочел бы хороший бифштекс под грибным соусом, — ответил я. — И еще… я хотел было спросить, кто она такая, но потом вспомнил, что это добрейшая миссис Роджер, конечно же!

— … я хотел бы выпить стакан вина, если можно, — закончил я и снова лег.

— Конечно, конечно, сэр, — засуетилась старушка, — но сначала примите ванну. Это так замечательно, мистер Байард. Я сейчас позову Хильду…

Опять в голове туман. Я слышу женские голоса. Меня касаются чьи-то руки. Я открываю глаза. Надо мной склонилась симпатичная девушка с пижамной курткой в руке. Позади пожилая женщина следила за мужчинами, переносившими какие-то тяжести. Девушка выпрямилась, и я успел заметить тонкую талию, приятно округленную грудь, свежее лицо, обрамленное волосами медового цвета. Мужчины окончили работу и ушли, вместе с ними и старуха ушла и женщины. Девушка задержалась еще на мгновение, а затем последовала за ними, оставив открытой дверь. Я приподнялся на локте и увидел небольшую ванну, наполовину наполненную водой. Она стояла на овальном коврике, а на табуретке рядом лежало махровое полотенце и кусок мыла. Все это выглядело довольно заманчиво. Я спустил ноги с постели, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы избавиться от головокружения, натянул пижаму.

— О, вам еще нельзя вставать, сэр! — услышал я глубокое контральто. Медовые волосы были теперь откинуты со лба, и я разглядел прекрасные черты лица. Я схватил брюки, чуть не упал и плюхнулся на кровать. Девушка подошла ко мне и взяла за руку.

— Ганвор и я очень волнуемся за вас, сэр. Доктор сказал, что вы очень больны, но когда вчера вы проспали целый день…

Я не слушал, что она говорила. Одно дело — проснуться в незнакомой комнате и как-то сориентироваться, и совсем другое — осознать, что ты — среди совершенно незнакомых тебе людей и совершенно не помнишь, как сюда попал…

Я подошел к ванне, остановился и вопросительно посмотрел на девушку.

— Залезайте, и все, — сказала она с улыбкой.

Я последовал ее совету и погрузился в горячую воду. Девушка уселась рядом на табурет и коснулась моей руки.

— Я Хильда, — проговорила она. — Мой дом у дороги. Было так интересно, когда Ганвор сказал, что вы приехали. Здесь не часто увидишь луизианца, да еще дипломата. Вы, должно быть, ведете беспокойную жизнь! Наверняка побывали во всех странах мира. О, как бы я хотела побывать хотя бы в Египте, Австрии или Испании.

Она болтала и мыла меня так же спокойно, как бабушка маленького внука. Желание протестовать быстро испарилось. Я был слаб, как ребенок, и наслаждался прикосновениями этого очаровательного создания, теплом солнечных лучей, проникающих в комнату через открытое окно, и дуновением теплого ветерка, колышущего занавески.

— … ваш несчастный случай, сэр? — услышал я последние слова Хильды, видимо она задала мне вопрос. Мне стало неловко. Было неприятно думать, что я потерял память. Кое-что я все же помнил, но подробности случившегося улетучились.

— Хильда, — обратился я к девушке, — человек, который доставил меня сюда, что-нибудь говорил? Упоминал о несчастном случае?

— Письмо!!! — Хильда вскочила, подошла к столу и вернулась с конвертом.

— Доктор оставил это для вас, сэр. От волнения я чуть не забыла о нем.

Я вскрыл конверт и извлек из него листок белой бумаги с отпечатанным на машинке текстом: "Мистер Байард.

С чувством глубокого сожаления и выражением глубочайшего личного участия подтверждаю сим вашу отставку из дипломатического Корпуса Его величества Императора Наполеона-V по состоянию здоровья…"


Там было еще что-то — о верной службе, о преданности долгу, о невозможности устроить мне пышные проводы из-за того, что я окончательно еще не вылечился, а также пожелания скорейшего выздоровления. Упоминалось также имя моего поверенного в Париже, который может ответить на все мои вопросы. Подпись в конце письма мне была незнакома, но потом я, конечно, вспомнил — кто же не знает графа де Манина, заместителя министра иностранных дел по вопросам безопасности. Старина Риджи…

Я прочел письмо дважды и снова вложил в конверт. Руки у меня дрожали.

— Кто вам его дал? — от волнения я даже охрип.

— Доктор, сэр. Вас привезли две ночи назад в карете, и господин доктор был очень внимателен к вам, сэр. К сожалению, ваши друзья, сэр, очень спешили, им надо было успеть на пароход, идущий в Кале.

— Как он выглядел?

— Доктор? — Хильда снова принялась меня массировать. — Довольно высокий джентльмен, сэр, хорошо одетый, с приятным голосом. Брюнет. Я видела его всего две-три минуты и в темноте не могла как следует рассмотреть. — Она засмеялась. — Но я успела заметить, что глаза у него очень близко посажены.

— Он был один?

— Нет, с кучером. А в карете сидел еще один джентльмен, но…

— Миссис Роджерс видела их?

— Всего несколько мгновений, сэр. Они очень спешили. Хильда вытерла меня полотенцем, помогла надеть пижаму и лечь в постель. Мне хотелось о многом ее расспросить, но сон тут же овладел мною.

В следующее свое пробуждение я чувствовал себя уже лучше. Встал с постели, добрался до шкафа и обнаружил там странный наряд: узкие брюки, рубашку с рюшами вокруг шеи и на манжетах и туфли с маленькими блестящими пряжками.

"Впрочем, ничего странного, — сказал я себе. — Просто новая и очень модная одежда — из нагрудного кармана торчит ярлык".

Я закрыл шкаф и подошел к окну. Послеполуденное солнце освещало горшки с геранью, стоявшие на подоконнике. Внизу я увидел ухоженный садик, кирпичную дорожку, белый забор и вдалеке — купол церкви. В воздухе стоял запах свежескошенного сена. Из-за угла с корзиной в руке вышла Хильда. На ней была плотная юбка до щиколоток и деревянные красно-синие сабо. Хильда широко улыбнулась.

— Хелло, сэр! Вы уже выспались?

Она подошла ближе и подняла корзину, чтобы показать мне лежащие в ней помидоры.

— Правда, хороши? Несколько штук принесу вам к обеду.

— Это будет замечательно! — с деланным восторгом откликнулся я. — Да, кстати, как долго я спал?

— В последний раз?

— Нет. Вообще.

— Ну, вы прибыли около полуночи, проспали весь следующий день и всю ночь и проснулись сегодня около полудня. После ванны вы снова уснули и спали до сих пор.

— А сколько сейчас времени?

— Около пяти вечера, — она засмеялась. — Вы спали, будто после снотворного, сэр…

Тяжесть свалилась с моих плеч, как подтаявший снег с крутой крыши. Снотворное? Вот оно что!

— Я хотел бы поговорить с миссис Ганвор. Где она?

— В кухне, сэр. Готовит вам к обеду гуся. Сказать ей…

— Нет. Не надо. Я сейчас оденусь и сам ее отыщу.

— Сэр, вы уверены, что в состоянии…

— Я чувствую себя прекрасно, милая Хильда, — заверил я ее. Все еще борясь с дремотой, я подошел к шкафу, оделся и пошел по коридору на звон посуды. Вскоре я оказался в помещении с низким потолком. Девочка мыла посуду, а у стола стояла, разделывая гуся, матушка Ганвор.

— О, мистер Байард! — воскликнула Ганвор.

Я прислонился к столу, чтобы не упасть, и постарался унять шум в голове.

— Ганвор, доктор не оставлял вам для меня каких-нибудь лекарств?

— Да. Конечно же, сэр, капли. Он велел добавлять их в суп и еще порошки для других блюд.

— Принесите-ка мне их, Ганвор, — приказал я. — И больше не давайте. Понятно?

Внезапно в голове у меня помутилось. Но усилием воли я справился с собой.

— Мистер Байард, вы еще недостаточно окрепли. Вам трудно ходить, — мягко заметила матушка Ганвор.

— Мне нельзя лежать! Нельзя! Надо… ходить. Выведите меня наружу, пожалуйста.

Ганвор подхватила меня под руку, что-то говоря взволнованным голосом. Я шел словно в тумане, потом ощутил прохладу. Вздохнул глубоко один раз, потом другой, чтобы разогнать туман в голове.

— Мне стало гораздо лучше, — прошептал я. — Походите со мной, пожалуйста, матушка.

— Лучше бы вам лечь в постель, сэр, — настаивала Ганвор. Но я не слушал и старался, как мог, передвигать ноги. Сад был отличный, с дорожками между овощных грядок, розовых кустов и фруктовых деревьев. Скамья под раскидистым дубом так и манила к себе.

— Давайте еще раз пройдемся, — предложил я. — Я постараюсь не опираться на вашу руку, матушка Ганвор.

Я чувствовал себя все лучше и лучше, даже проголодался слегка.

Солнце быстро садилось, отбрасывая на траву длинные тени. После третьего круга я остановился у дверей кухни и подождал, пока Ганвор принесет мне стакан холодного сидра.

— А теперь сядьте, пожалуйста, и ждите обеда, сэр, — взволнованно проговорила старая женщина.

— Все в порядке, — я похлопал ее по плечу.

Она с тревогой наблюдала за мной, когда я встал и пошел. Я глубоко дышал, пытаясь собраться с мыслями. Кто-то доставил меня сюда, накачал наркотиками и устроил так, что мне их дают по сей день. Сколько это могло продолжаться, не знаю, по запасам лекарств у Ганвор трудно определить. Кто-то пошутил с моей памятью. Но кто и зачем??? Этот вопрос требовал незамедлительного ответа.

Я напряг свою память, пытаясь прорваться сквозь пелену тумана. Судя по молодой листве и бутонам роз, сейчас, видимо, июнь. Где я был в мае или, скажем, зимой???

Холодные улицы, высокие здания, тепло и радость, смеющиеся лица друзей и улыбка красивой рыжеволосой женщины по имени… по имени…

Я не мог вспомнить! Ниточка воспоминаний ускользнула от меня, как колечко дыма, унесенное ветром. Кто-то хорошо потрудился (используя, несомненно, гипноз), надеясь похоронить мои воспоминания под слоем сфабрикованного! Но это не удалось. Потребовалось всего несколько часов, чтобы отбросить эти вымышленные воспоминания несуществующего прошлого.

А может быть…

Я повернул к дому. Ганвор "колдовала" над тарелкой со свежеиспеченными пирожками и, едва завидев меня, спрятала что-то под фартук.

— Ох! Как вы меня испугали, сэр!

Я взял у нее из рук склянку с белым порошком и выбросил в мусорное ведро.

— Никаких лекарств, матушка Ганвор, — произнес я, — несмотря на указания доктора. Они больше не нужны! Но скажите, есть ли здесь…

Я задумался, подбирая нужное слово. Мне не хотелось пугать ее вопросом о психиатре, да и вряд ли она знала это слово.

— Да, есть ли у вас здесь гипнотизер? — Я посмотрел на нее: поняла или нет. — Человек, который успокаивает людей…

— Ах, вы имеете в виду месмериста? — Матушка заулыбалась и закивала головой. — Увы, сударь, здесь в деревне таких нет… Разве что матушка Гудвил, — добавила она с сомнением.

— Матушка Гудвил?

— Я ничего не имею против нее, сэр, но поговаривают, будто она занимается колдовством. Я как раз прочла вчера в "Пари матч", что неквалифицированные люди могут вызвать серьезный невроз.

— Пожалуй, вы правы, Ганвор, — согласился я. — Но на психику я не жалуюсь. Только нередко память подводит.

— Вас тоже это беспокоит? — Женщина просияла. — Я и сама забывчивая. Случается, не помню, что хотела сделать…

— А что, матушка Гудвил далеко отсюда живет? — перебил я ее.

— На другом конце деревни, сэр. Но я не советовала бы вам с ней связываться. Это не для такого культурного джентльмена, как вы. Жилище у нее убогое, да и саму ее в деревне не жалуют. А об одежде и говорить не приходится.

— Я не слишком придирчив, Ганвор. Отведите меня, пожалуйста, к ней.

— Лучше я позову ее сюда, сэр. Раз уж вы так настаиваете… но тут, в часе езды, в Илимге, есть настоящий специалист.

— Матушка Гудвил меня вполне устраивает. Как скоро можете вы ее пригласить?

— Если не возражаете, сэр, после обеда, я только сейчас поставлю жарить гуся, да и пироги уже подрумяниваются.

— Хорошо. А я пока погуляю в саду. Надо нагулять аппетит, достойный вашего кулинарного искусства, Ганвор.


После второго куска пирога с черникой, чашечки кофе и глотка выдержанного бренди, я закурил новоорлеанскую сигару, наблюдая, как Хильда и Ганвор зажигают масляные лампы в гостиной.

Внезапно раздался негромкий стук в дверь, и Ингалиль, кухонная прислуга, заглянула в дверь.

— Старая ведьма пришла по вашему приглашению, — пропищала она. — Курит трубку!

— Тише ты, ведь она услышит, — прошептала Хильда. — Вели ей подождать, пока позовут.

Не успела Хильда это сказать, как Ингалиль взвизгнула и отскочила в сторону, а в комнату вошла скрюченная старуха с клюкой в руке. Блестящие черные глаза пробежали по комнате и остановились на мне. Я внимательно осмотрел гостью: крючком нос, беззубые десны, тяжелый подбородок и прядь седых волос, падающих на лицо.

Трубки я не увидел, заметил лишь кольцо дыма, вырвавшееся из ноздрей.

— Кто здесь нуждается в целительном прикосновении матушки Гудвил? — прошамкала старуха. — Ну конечно же это вы, сэр. Вы, проделавший странный и долгий путь со странником, которому предстоит путь еще более долгий…

— Я не сказала тебе, что это и есть новый джентльмен, — подала голос забившаяся в угол Ингалиль. Осмелев, она подошла к старухе и потянулась рукой к ее корзинке.

— А что у тебя там?

Но тут же последовал удар палкой по пальцам, и служанка, взвизгнув, шмыгнула в свой угол.

— Не лезь, куда не надо, — почти ласково прошамкала матушка Гудвил, села на стул и поставила корзинку у ног.

— Так вот, матушка Гудвил, — начала Ганвор, — нашему гостю, этому джентльмену, надо помочь…

— Он хочет отодвинуть завесу прошлого, чтобы яснее прочесть будущее, — старая карга попыталась улыбнуться. — О, он хорошо сделал, что позвал старую матушку Гудвил. А теперь… Ты мне нальешь рюмочку, чтобы я могла подкрепить свои силы, а потом пусть все удалятся, кроме самого джентльмена.

Старуха бросила на меня хищный взгляд.

— Меня не интересует будущее, — начал было я.

— Неужели, сэр? Тогда вы самый странный из всех смертных, которых мне доводилось видеть.

— Но некоторые вещи мне нужно вспомнить, — продолжал я, пропустив слова старухи мимо ушей. — Может быть, под гипнозом я мог бы…

— Так… значит, вы хотите заглянуть в прошлое. Впрочем, я так и думала, — невозмутимо заявила Гудвил.

Ганвор подала старухе стакан, а потом с Ингалиль и Хильдой принялась убирать со стола.

Матушка Гудвил, причмокивая, выпила бренди и махнула своей неестественно большой, в коричневых пятнах, рукой.

— А теперь прочь отсюда, мои цыпляточки, — прошамкала она. — Ко мне нисходит дух. Я вижу что-то удивительное… О, что это? Что это? Духи шепчут мне…

— Оставь эти сказки о духах! — воскликнула Хильда и рассмеялась. — Все, что хочет от тебя мистер Байард…

— Прочь отсюда! — повысила голос старуха. — Или я сделаю так, что ты никогда не разомкнешь колен. Прочь отсюда!

Когда все ушли, старуха повернулась ко мне.

— А теперь к делу, сэр. Что вы дадите старухе за горсть утраченных воспоминаний? Что вы забыли — свою любимую, порывы юности, ключ к счастью, казалось уже достигнутому?

Я усмехнулся:

— Вам хорошо заплатят, матушка Гудвил. Только давайте отбросим все ненужное в сторону. Никакой мистики! У меня есть основания полагать, что у меня отняли память, что я утратил ее, возможно, под влиянием гипноза. Не могли бы вы тоже гипнозом вернуть мне память?

Старуха подалась вперед и стала пристально меня рассматривать.

— В вас есть нечто такое, сэр, чего я не в силах постичь до конца. Ваши глаза устремлены к горизонту, недоступному взору других.

— Допустим, — возразил я. — Но ведь загипнотизировать меня можно?

— Вы говорите, у вас отняли память, да? Кто же мог это сделать? Да и зачем?

— Это я и надеюсь узнать с вашей помощью! Она кивнула:

— Я слышала о таких вещах, сэр. Бездны мрака, осененные светом кроваво-красной луны…

— Матушка Гудвил, — не выдержав, перебил я старуху, — мы же с вами договорились. Будете вести речь о бездне, магии, темных силах и прочем, снижу вам плату. Делайте все по науке. О'кей?

— Что, сэр? Вы собираетесь учить Хозяйку Тьмы ее ремеслу? Это начинало мне надоедать.

— Наверное, нам лучше забыть об этом разговоре. — Я полез в карман за монеткой. — Я ошибся…

— Вы хотите сказать, что матушка Гудвил — шарлатанка, да? — голос старухи стал подозрительно ласковым, а глаза еще ярче засверкали.

— Думаете, старуха пришла подурачиться, сэр? Обмануть вас? — голос ее стал затухать… Слова доносились словно издалека. Я как будто услышал шум морского прибоя.

* * *

— … десять!

Я открыл глаза. На меня смотрела женщина с бледным, довольно симпатичным лицом и сигаретой во рту. Ее темные волосы были стянуты на затылке в тугой узел. Расстегнутый воротник белой блузки открывал крепкую изящную шею.

Я внимательно осмотрел комнату. Снаружи было уже темно, где-то громко тикали часы.

Женщина улыбнулась, взмахнула рукой с наманикюренными ногтями и указала на ворох какого-то тряпья, лежавшего рядом со мной на стуле и на прислоненную к нему палку.

— В этом жарко работать, — произнесла она низким грудным голосом. — Как чувствуете себя?

— Прекрасно! — ответил я после минутного колебания. Тут я заметил торчавший из-под вороха тряпья клок седых волос, и когда стал его поднимать, увидел резиновую маску и пару перчаток с ногтями.

— Зачем весь этот маскарад?

— Это помогает мне в моем… бизнесе!

— Здорово вы надули меня и, как я понимаю, Ганвор и остальных тоже?

Она покачала головой.

— Меня никто никогда не видел в моем настоящем облике, мистер Байард. Никто никогда не заходил ко мне, разве что только по делу. Люди живут здесь простые. В их представлении мудрость неотделима от морщин — поэтому я должна соответствовать их понятию о деревенском месмеристе. Иначе ко мне никто никогда не обратится. Вы — единственный, кто знает мой секрет.

— Но почему?

Она изучающе на меня посмотрела.

— Вы человек необычный, мистер Байард. Можно сказать, загадочный. Вы рассказали мне много странных вещей о других мирах, о людях, похожих на животных, покрытых шерстью…

— Дзок! — воскликнул я. Мои руки потянулись к голове, словно пытаясь выжать из нее воспоминания, как зубную пасту из тюбика… Хегруны и…

— Спокойно, спокойно, мистер Байард, — произнесла женщина. — Ваши воспоминания, если только это не игра больного воображения, целы, и их можно вызвать к жизни. А сейчас отдыхайте. Это далось нелегко — и вам и мне. Поверьте, очень трудно было снять пелену с вашего мозга. Тот, кто пытался вырвать из вашей памяти образы чудесного рая и страшного ада, несомненно, искусный месмерист. Но теперь он изобличен. Я тоже не дилетант. Но сегодня мне пришлось призвать на помощь все мое мастерство.

Она поднялась, грациозным движением поправила прядь волос перед зеркалом в раме.

Я смотрел на нее невидящими глазами. Мысли о Барбро, светящейся в темноте фигуре, бегстве с Дзоком от хегрунов роились в моей голове, требуя расставить все по своим местам.

Матушка Гудвил набросила на плечи свое тряпье, сгорбилась, надела маску, перчатки и парик и снова приняла облик старухи. Только по-прежнему молодо блестели живые черные глаза.

— Отдыхайте, сэр! Отдыхайте, спите, мечтайте, и пусть ваши беспокойные мысли найдут каждая свое место. Я завтра снова приду — есть еще много такого, что должна узнать матушка Гудвил. Узнать о вселенных, которые существуют за пределами этого мира. Спите и просыпайтесь освеженным, сильным, с обостренными чувствами. Понадобится все ваше мужество, чтобы выдержать то, что ожидает вас в будущем.

С этими словами женщина вышла. Я вернулся к себе, бросил на стол одежду, лег на мягкую пуховую перину и погрузился в тревожный сон.

Глава VII

Прошло три дня, прежде чем я достаточно окреп, чтобы нанести визит матушке Гудвил.

Она жила в крытой соломой лачуге, спрятанной от посторонних глаз зарослями алых роз.

Я проскользнул в ржавую калитку, прошел по дорожке, окаймленной неухоженными рододендронами, и постучал в темную дубовую дверь.

Сквозь маленькое окошко был виден угол стола, вазочка с незабудками и толстая книга в кожаном переплете. Неумолчно жужжали пчелы, пахло цветами и свежесваренным кофе. "Как же это не вяжется с колдуньей", — подумал я.

Дверь открылась. Матушка Гудвил в белоснежной блузке и черной юбке жестом предложила мне войти.

— Сегодня вы без маскарадного костюма, — заметил я.

— Вы, очевидно, чувствуете себя несколько лучше, — произнесла она довольно сухо. — Не хотите ли чашечку кофе? Или это не принято в ваших краях?

Я пристально взглянул на нее.

— Вы скептически настроены по отношению ко мне. Почему? Она пожала плечами:

— Я просто привыкла доверять своим ощущениям. Хотя иногда они бывают противоречивыми.

Я сел к столу и оглядел комнату. Здесь было тщательно убрано.

Матушка Гудвил принесла кофе, разлила в чашки, поставила на стол и села напротив меня.

— Ну, мистер Байард, ваша голова сегодня ясна. Поэтому я хотела бы задать вам очень важный вопрос. Ваша память восстановилась?

Я отпил кофе и кивнул. Кофе был очень хорош, как, впрочем, я и ожидал.

— Нет ли у вас другого имени? — спросил я хозяйку. — Как-то не вяжется с вами "матушка Гудвил".

— Зовите меня Оливией.

У нее были изящные белые руки, на одном пальце мерцал красивый зеленый камень. Она потягивала кофе и смотрела на меня, видимо решая, говорить или не говорить.

— Вы собирались задать мне какой-то вопрос? И, если я на него отвечу, кое-что объяснить?

— Вы поведали мне о стольких чудесах в своем полусне, — проговорила она, и руки ее задрожали, заметив мой взгляд. Она быстро поставила чашку на стол и убрала руки.

— Я часто думала, что существует еще что-то, кроме всего этого, — она нарисовала в воздухе круг. — В своих снах я часто видела прекрасные холмы, леса, города, всем сердцем стремилась к ним и просыпалась с чувством утраты чего-то прекрасного. В ваших бредовых речах была надежда, давно забытая вместе с другими надеждами юности. Скажи мне, чужеземец, эти рассказы о других мирах, похожих друг на друга, как две свежеотчеканенные монеты, но все же имеющие какое-то отличие, эти твои рассказы об экипажах, которые могут перелетать из одного мира в другой, — все это игра твоего воображения, да?

— Нет, Оливия, это правда. Но ее трудно сразу осознать. Мы убеждены, что знаем все на свете, и не склонны верить в то, что не соответствует нашим предположениям.

— Вы говорили о какой-то беде, Байард, — она произнесла мое имя с легкостью, как будто оно было ей хорошо знакомо. Видимо, проникновение в сокровенные мысли сближает людей. Я не имел ничего против этого. Оливия была очаровательной женщиной, несмотря на излишне вычурную прическу и тюремную бледность. Ей бы немного солнца и косметики…

Она внимательно выслушала мой рассказ, начиная от странного допроса Рихтгофена до последнего приговора ксонджилианцев.

— Так что я влип, — закончил я свой рассказ. — Без шаттла я здесь в ловушке до конца своих дней.

Она покачала головой.

— Все это так странно, Брайан. В это невозможно поверить. Все настолько невероятно, неправдоподобно… но тем не менее я не могу вам не верить.

— Судя по тому, что я узнал об этой линии мира, она весьма отсталая в техническом отношении.

— Ну почему же? Мы очень современные люди, — запротестовала Оливия. — У нас есть паровая энергия, пароходы пересекают Атлантику за девять дней, воздушные шары, телеграф и телефон, современные автомобили на угле, которые начинают вытеснять повозки, запряженные лошадьми.

— Конечно, конечно, Оливия. Поверьте, я не хотел вас обидеть. Давайте считать, что в некоторых отраслях мы вас немного опередили. Не забывайте, что Империум владеет МК-приводом. В моих краях также есть атомная энергия, реактивные самолеты, радар и простейшие программы исследования космоса. Вы же движетесь немного в другом направлении. Дело в том, что здесь я связан по рукам и ногам. Меня выслали в континиум, из которого я не смогу сбежать.

— Но разве это так плохо? — спросила она. — Здесь перед вами целый мир, и теперь, когда искусственные барьеры сняты с вашего мозга, вы легко вспомните все, все чудеса, которые оставили в своем мире.

Она говорила убежденно и горячо.

— Вы упомянули о самолете! Так постройте его! Как прекрасно лететь по небу, словно птица! Ваше пребывание здесь может ознаменовать начало нового Века Славы для нашей империи!

— Нет, — я покачал головой. — Все, что вы хотели бы здесь иметь, это великолепно. Ну а что будет с моим миром? Возможно, хегруны уже начали боевые действия, и моя жена вместо жемчуга носит цепи. — Я подошел к окну и выглянул наружу.

— А я в это время гнию в этом убогом мире!

— Брайан, — тихо произнесла женщина за моей спиной. — Вы не столько обеспокоены угрозой вашим любимым друзьям, сколько невозможностью быть сейчас с ними.

Я повернулся.

— Что вы хотите этим сказать? Поймите же, Оливия, что мои друзья, моя жена, все, что мне дорого, может попасть в руки обезьяноподобных.

— Те, кто работал над вашим мозгом, Брайан, стремились стереть все это из вашей памяти, — усмехнулась Оливия. — Но мое искусство помогло все восстановить. Ничего удивительного нет в том, что прошлое кажется вам таким далеким, будто прошла тысяча лет. Да, я сама дала вам команду, чтобы боль утихла…

— Будь проклята эта боль потери! — вскричал я. — Не будь я таким дураком и не поверь Дзоку…

— Бедный, Брайан. Вы еще не знаете, что именно он работал над вами, когда вы спали, и внушил вам желание отправиться с ним в Ксонджил. И все же он сделал для вас все, что возможно, по крайней мере, так говорят ваши воспоминания.

— Я мог бы отбить у них шаттл, — сказал я. — Был бы сейчас там и помог отбить атаку этих негодяев!

— Но ведь старейшины из Ксонджила сказали вам, что ваш мир 0–0 больше не существует!

— Они сошли с ума! — я начал нервно шагать по комнате.

— Слишком многого я не понимаю, Оливия. Как человек, блуждающий во тьме и натыкающийся на неизвестные еще предметы. И теперь…

Я поднял руки и бессильно опустил их.

— У вас еще впереди целая жизнь, Брайан. Вы и здесь найдете себе место. Принимайте все таким, как есть. Ведь ничего нельзя изменить.

Я пожал плечами и снова сел.

— Оливия, я не стал задавать Ганвор и остальным никаких вопросов, чтобы не возбуждать их любопытство. Сведения, которыми меня снабдил Дзок и его парни, не слишком обширны. Наверное, они полагали, что я отправлюсь в библиотеку, чтобы просветиться. Но сейчас я просил бы вас рассказать хоть немного об этом мире. Прежде всего о его истории.

Она засмеялась — неожиданно весело.

— Как это замечательно, Брайан, рассказывать об этом старом и прозаичном мире, как будто он — вымысел мечтателя, а не надоевшая реальность.

Я кисло улыбнулся:

— Действительность всегда скучновата для тех, кто в ней живет.

— С чего же начать? С Древнего Рима? Со средневековья?

— Первое, что я хотел бы знать, это дату общей истории, то есть момент, когда истории наших континиумов стали различаться. Вы упомянули слово "империя". Что за империя? Когда основана?

— Что за империя? Ну конечно, французская, — Оливия растерянно заморгала, покачав головой.

— Впрочем, никаких "конечно", — сказала она. — Французская империя была основана императором Наполеоном в 1799 году.

— Понятно, — протянул я. — У нас тоже был свой Наполеон. Но его империя просуществовала недолго. Его сместили и выслали на Эльбу в 1814 году…

— Да! — воскликнула Оливия. — Но он сбежал оттуда, вернулся во Францию и привел свои армии к славной победе.

Я покачал головой:

— Он был на свободе около ста дней, пока британцы не разбили его при Ватерлоо. Потом его снова выслали, на этот раз на остров Св. Елены, и несколько лет спустя он умер.

Оливия уставилась на меня.

— Как странно… как неправильно и как странно! Император Наполеон правил в Париже еще двадцать три года после своей великой победы при Брюсселе и умер в 1837 году в Ницце. На престоле его сменил сын, Луи…

— Герцог Рейхштадтский?

— Нет. Герцог умер в юности. А Луи был шестнадцатилетним юношей, сыном императора и принцессы Дании.

— И его империя все еще существует? — удивился я.

— После свержения английского тирана Георга было разрешено включить Британские острова в состав империи. С объединением Европы свет науки был принесен в Африку и Азию. Сейчас эти континенты являются полуавтономными провинциями, управляемыми из Парижа, но со своими собственными палатами депутатов, уполномоченными решать все их внутренние дела. Что касается Новой Франции, иными словами, Луизианы, то разговоры о восстании скоро утихнут. Туда послана королевская комиссия, чтобы разобраться в жалобах местных жителей на вице-короля.

— Ну что ж, полагаю, что дату общей истории мы определили достаточно точно, — сказал я. — Это 1814 год. И похоже, с той поры в нашем мире не было почти никакого научно-технического прогресса.

Тут на меня обрушилась масса вопросов. Оливия была женщиной умной и образованной, и ее привела в восторг картина мира без Бонапарта, которую я ей нарисовал.

Когда я закончил, уже наступил день. Оливия предложила мне ленч, и я согласился. Пока она хлопотала у плиты, я сидел у окна и разглядывал этот любопытный анахронический пейзаж из полей, дорог и фермерских домиков.

Здесь царила атмосфера умиротворенности и изобилия, превратившая мои воспоминания об угрозе Империуму в полузабытую, по словам Оливии, давно прочитанную историю — подобно книге в красном кожаном переплете, лежавшей на столе.

Я взглянул на заглавие:

"КОЛДУНЬЯ ИЗ ОЗА!!!"

Автор:

Лилиана Ф. Баум!!!

"Забавно", — подумал я.

Оливия смущенно улыбнулась.

— Странное чтиво для колдуньи, не так ли? — спросила она. — Но мои сны и мечты бывают похожи на эту сказку. Я ведь тебе говорила, наш мир мне кажется таким маленьким, таким тесным…

— Я о другом, Оливия! Мы довольно четко установили дату общей истории — начало девятнадцатого века, верно? Баум тогда еще не было на свете. Она ("а может быть, он", — отметил я про себя) родилась только… в 1855 году. Так было, по крайней мере, в моем мире. Как видишь, здесь тоже есть человек с таким именем…

Я раскрыл книгу и посмотрел выходные данные: "Уилли и Катон. Нью-Йорк и Париж, 1896 год".

— В твоем мире эта книга известна, Брайан? — спросила Оливия.

— В моем мире Фрэнк Баум написал книгу "Волшебник страны Оз", — ответил я. — Однако я слышал, что он собирался написать продолжение как раз под таким названием.

Я с удовольствием разглядывал обложку с изображением Белоснежки и гномов. Так, по крайней мере, мне показалось.

— В детстве это была моя любимая книга, — сказала Оливия. — И как чудесно было бы прочесть "Волшебника из страны Оз".

— Да. Это единственное, что Фрэнк Баум написал, — сказал я. — Он умер в 1896 году.

1896-й! Туман у меня в голове стал быстро рассеиваться. Дзок и его друзья переместили меня в линию мира, близкую моей собственной? Они были очень гуманны, но не так умны, как им представлялось. И к тому же не до конца добросовестны.

Я вспомнил фотодиаграмму, виденную мною на Совете, и светящуюся точку мира, неизвестную картографам Сети Империума, точку, означавшую четвертый неоткрытый мир в пределах Зоны Опустошения. Тогда я решил, что это ошибка, как и то, что на этой фотодиаграмме отсутствовала линия 0–0. Но, значит, ошибки не было. Линия В-1-4 существовала — мир с датой общей истории в начале девятнадцатого века! И если существует человек, известный в обоих наших мирах, то почему бы не существовать и другому? Или, скажем, двум другим Максони и Копини, изобретателям привода МК!!!


— О чем ты задумался? — голос Оливии вернул меня к действительности.

— Так, ничего особенного. — Я положил книгу на стол. — Мне пришло в голову, что, хотя и минуло после общей даты немногим более полувека, больших изменений не произошло и некоторые люди могли и здесь родиться.

— Брайан, — начала Оливия, — я не прошу тебя довериться мне, но позволь хотя бы помочь.

— Помочь? Но в чем? — Я попытался придать своему лицу выражение невозмутимости, но тут же почувствовал, что это мне не удалось.

— Мне кажется, ты что-то задумал. Но в одиночку можешь не справиться. Здесь для тебя все чужое, на каждом шагу подстерегают ловушки. Поэтому я и хочу тебе помочь.

— А с какой стати?

Она помолчала, задумчиво глядя на меня.

— Всю жизнь я ищу ключ к какому-то другому миру… миру грез. И чувствую, что у тебя, Брайан, существует связь с таким миром. Если самой мне туда попасть не удастся, я с радостью буду осознавать, что кому-то помогла в этом.

— Все эти миры одинаковые, Оливия. Одни лучше, другие хуже. Там есть и люди, и дома, и земля, и законы, и обычная природа. Нельзя просто собрать вещи и переселиться в мир грез, его надо строить там, где ЖИВЕШЬ! Невежество, коррупция, падение нравов, ложь и обман тех, кому верят миллионы… — все это будет существовать до тех пор, пока мы живем по законам этого общества. Но дай срок, Оливия, проводим эксперименты с культурой всего несколько тысяч лет. Еще несколько тысячелетий — и все будет по-другому. Поверь мне.

Она рассмеялась.

— Ты говоришь так, словно вечность — это мгновение!

— Да, это так, если принять во внимание время, которое потребовалось на превращение амеб в обезьян. Но не стоит отказываться от своей мечты — это та сила, которая влечет нас вперед, какова бы ни была конечная цель.

— Тогда позволь мне превратить мечту в реальность. Позволь помочь тебе, Брайан. Мне сказали, что ты заболел от переутомления, когда работал чиновником Колониального управления, и потому нуждаешься в отдыхе — но ведь ясно, что это ложь. И еще, Брайан, — она понизила голос, — за тобой следят.

— Следят? Кто же? Бородатый карлик в черных очках?

— Это не шутка, Брайан. Вчера вечером я видела человека, прятавшегося у ворот дома Ганвор, а через полчаса, когда вы пили свое пиво, поблизости прошел какой-то человек с шарфом на шее.

— Это ничего не значит, Оливия. Она нетерпеливо покачала головой.

— Ведь собираешься отсюда бежать, из этой тюрьмы? Верно?

— Тюрьмы? Я свободен, как птица!

— Ты напрасно теряешь время, — Оливия рассмеялась. — За что тебя заточили в наш мир — не знаю, но всегда буду на твоей стороне. Знай это. А теперь говори, Брайан! Куда ты собираешься отправиться и каким образом?

— Подожди, Оливия. Ты слишком торопишься!

— И тебе надо спешить, Брайан. Чтобы избежать погони. Опасность готова обвиться вокруг твоей шеи, словно змея. Я это чувствую.

— Я говорил тебе, Оливия, что был выслан сюда ксонджлианским советом. Они не поверили моему рассказу или сделали вид, что не поверили. И вот забросили меня сюда, чтобы избавиться, — убивать не стали, потому что считают себя гуманными. Хотя сделать это им было легко.

— Они под гипнозом уничтожили твою память, а теперь наблюдают, каковы результаты. И когда узнают, что ты водишь знакомство с колдуньей, то не оставят тебя в живых. Не настолько они глупы, Брайан!

— Но ты не колдунья!

— Но меня считают колдуньей. Напрасно ты пришел сюда днем.

— Не все ли равно — днем или ночью, если за мной, как ты говоришь, следят. К тому же они прекрасно знают, что я не поверю их лжи о моем прошлом.

— Как бы то ни было, они снова тебя заберут и попытаются лишить памяти.

— Да, ты права, — согласился я. — Не для того же они переместили меня в этот мир, чтобы я распространял технические знания среди слаборазвитых сапиенсов.

— Куда же отправишься, Брайан?

Я заколебался. Но черт возьми! Оливия была права. Придется к ней обратиться за помощью. И если она задумала меня предать, то улик для этого предостаточно.

— Куда отправлюсь? Конечно же в РИМ!

Глава VIII

Она кивнула:

— Очень хорошо. А в каком состоянии твой бумажник?

— У меня счет в банке…

— Оставь это. Тебе не придется им воспользоваться. Как только ты потребуешь свои деньги, тебя тут же накроют. К счастью, у меня есть некоторый запас золотых наполеондоров, они зарыты в саду.

— Я не возьму твоих денег.

— Ерунда. — Оливия махнула рукой. — Они нам обоим понадобятся. Ведь я еду с тобой. Ты забыл?

— Ты не можешь…

— Могу и поеду! — отрезала она. — Приготовься, Брайан, мы едем сегодня ночью!

— Это безумие, — прошептал я. — Тебе незачем вмешиваться…

— Т-сс, — сказала Оливия, стоявшая рядом в плаще с капюшоном. — Он зашевелился. Видишь, вон там? Сейчас постарается подойти к нам поближе.

Я пристально вгляделся в густую тень и различил мужской силуэт. Мужчина перешел дорогу в сотне ярдов от коттеджа и исчез среди деревьев. Я переминался с ноги на ногу, лицо нестерпимо чесалось под гримом, который наложила Оливия, сделав меня морщинистым седым стариком. Теперь меня можно было принять за старшего брата матушки. Сама же Оливия приняла облик вульгарной девицы с тройным слоем краски на лице, в рыжем парике и плотно облегавшем ее стройную фигуру фиолетовом платье.

— Он подходит к коттеджу, — прошептала Оливия.

Мы медленно двинулись с места. Когда до конца ограды оставалось около полуметра, я показал Оливии на освещенное окно в доме. На занавесках четко вырисовывалась тень человеческой головы.

Зашуршал гравий, луч фонарика скользнул по мне и остановился на Оливии:

— Эй, женщина, — произнес низкий голос. — Что ты здесь делаешь ночью?

Оливия подбоченилась, тряхнула головой и вызывающе улыбнулась:

— О, капитан, — громко произнесла она, — вы разве не видите, что я провожаю друга на поезд?

— Друга?

Луч задержался на мне и метнулся к пышной груди Оливии. — Что-то я тебя раньше не видел в деревне, — произнес незнакомец.

Набравшись духу, я выпалил:

— А я путешественник, точнее, турист.

— Значит, путешествуете среди ночи, приятель, ха-ха! Странное развлечение, не находите? Покажите-ка мне ваши документы. И вы тоже, мадам.

— О, — запричитала Оливия, — я так спешила, мсье, что, наверное, я их забыла.

— Куда же вы спешили, позвольте узнать? Может быть, унести подальше награбленное?

— Ничего подобного, капитан, я честная проститутка, занимаюсь своим делом, да еще приходится помогать этому старому другу, я его единственная опора в жизни.

— Ну, ну, крошка. Не волнуйся, я не стану забирать тебя в участок. Дай только потрогать твои прелести, и я забуду, что видел тебя.

Он потянулся рукой к груди Оливии. Она вскрикнула и отскочила назад. Полицейский наступал. Тогда я, не долго думая, ударил его ребром ладони по шее. Полицейский охнул, выронил фонарик и упал на колени. Попытался подняться на ноги, но я снова нанес ему удар по затылку. Он упал навзничь и потерял сознание.

— Ну как он? — спросила Оливия, когда я, подняв фонарик, направил луч света на полицейского. Из уголка его рта медленно стекала струйка крови.

— Пару недель придется ему пожить без взяток, к которым так привык, — усмехнулся я.

Вскоре мы добрались до окраины городка и подошли к станции как раз в тот момент, когда паровоз, пыхтя, подошел к платформе. Проводник указал нам наше купе, и поезд тронулся. В вагоне мы были единственными пассажирами.

— Вот и все, — с облегчением вздохнула Оливия.

— Пока что мы едем в Рим, а не в страну чудес, — засмеялся я. — Кто знает, куда ведет дорога в будущее.

Глава IX

В римской гостинице мы поселились в смежных номерах, где окна выходили на городскую площадь, а днем и ночью звучали возбужденные голоса итальянцев.

Мы сидели у меня в комнате и завтракали пиццей, запивая ее красным вином, доступным местному нищему, таким оно было дешевым.

— Те двое, что меня заинтересовали, родились где-то в Северной Италии около 1850 года, — сказал я Оливии. — В молодости они приехали в Рим, изучили инженерное дело и в 1893 году изобрели средство перемещения по Сети.

— И если Баум (неважно, мужчина это или женщина) родился здесь и в девяностых годах написал в этом мире нечто подобное тому, что было написано в моем, то, может быть, Максони и Копини тоже существовали здесь.

Оливия слушала молча.

— Они, конечно, не смогли усовершенствовать привод МК так, чтобы можно было с его помощью осуществлять полеты по Сети, а если и усовершенствовали, то их тайна умерла вместе с ними. Но, возможно, подошли вплотную к решению этого вопроса. Может быть, даже оставили что-нибудь, что я смог бы использовать для своего возвращения…

— Брайан, — разве ты не говорил мне, что все миры, расположенные вокруг твоей линии 0–0, опустошены и превращены в руины этими же силами? Не опасно ли опять экспериментировать?

— Я неплохой техник и научился разбираться в наших аппаратах, созданных для путешествия по мирам. Мне известны все их недочеты. Максони и Копини не представляли себе, что играют с огнем, и натолкнулись на это силовое поле совершенно случайно.

— Насколько я тебя поняла, почти все вероятностные миры (99 %) погибли именно из-за того, что не умели управлять вызванными силами. Верно?

— Верно.

— Но если ты хорошо разбираешься в этих своих аппаратах, зачем тебе Максони и Копини?

— Дело в том, Оливия, что я не могу построить аппарат перемещения по Сети, так как не знаю конструкции основного генератора поля. Это особым образом намотанная катушка, являющаяся сердцем генератора поля. Я никогда не пробовал разобраться в ее устройстве. А если бы здесь оказались Максони и Копини, сделали бы те же случайные открытия, да еще вели записи, и если бы записи еще существовали, и если бы я смог их найти…

Оливия рассмеялась.

— Дай Бог, чтобы все твои "если" сбылись. Тогда нет проблем. Можно рискнуть. Видение изумрудного города все еще влечет меня.

— Давай сначала попытаемся хотя бы найти этих людей. Потом у нас наверняка будет достаточно времени, чтобы разобраться в их биографии.


Час спустя в городском архиве усталый молодой служащий принес мне толстый том, где старомодным почерком были записаны тысячи имен с указанием дат рождения, адресов и дат смерти, не приведи Бог.

— Предупреждаю вас, сеньор, — произнес клерк, — муниципалитет предоставляет вам эти записи, но читать их и разбирать придется вам самому.

— Объясните мне только, как здесь ориентироваться, — тихо попросил я. — Меня интересуют данные о Джулио Максони и Карло Копини.

— Да, да, помню. Так вот, перед вами регистрационная книга с именами прибывших в город на жительство за период с 1870 по 1880 год. А теперь извините, я должен вернуться к своим прямым обязанностям.

Я вздохнул и с помощью Оливии принялся за работу.

Минут за двадцать мы просмотрели записи за 1870 год и взялись за 1871-й. Оливия читала быстрее меня, и вскоре раздался ее взволнованный голос:

— Брайан, смотри! Джулио Максони, родился в 1847 году, в Палермо.

Я страшно разволновался, вчитываясь в эти строки, хотя внутренний голос подсказывал мне, что это, может быть, вовсе не тот Максони. Если записано около сотни Максони, почему не может быть хоть с десяток Джулио Максони?

Я похвалил Оливию и записал адрес Максони в записную книжку. Поиски Карло Копини пока не увенчались успехом.


Максони жил на улице Карлотти, в доме номер 12, на четвертом этаже. С помощью карты города мы нашли эту улицу, узкую и необычайно грязную. Да, в более чем скромных условиях начинал свою карьеру Максони, если только это был он. Даже сто лет назад это был район нищих.

Войдя в дом номер 12, мы сразу ощутили резкий запах лука, сыра и постного масла.

Одна из дверей открылась, и показалось заплывшее жиром женское лицо оливкового цвета.

— Простите, мадам, — начал я почтительно, — мы иностранцы, впервые приехали в вечный город и хотим найти квартиру, в которой некогда жил один наш покойный родственник, осчастливленный возможностью дышать воздухом солнечной Италии.

У мадам буквально отвисла челюсть, но тотчас широкое лицо расплылось в любезной улыбке.

— Добрый день, сеньор и сеньора, — выпалила она и поинтересовалась, чем может быть полезна столь дорогим гостям.

Я назвал номер комнаты, где около ста лет назад жил Максони, и она, пыхтя и переваливаясь с боку на бок, пошла нас проводить. На лестнице было столько мусора и пыли, что среди них вполне могли сохраниться записи Максони. Когда мы остановились у двери, хозяйка сказала:

— Жилец сейчас на работе.

— Мы можем его подождать, — сказал я, но хозяйка, махнув рукой, перебила меня и пустилась в рассуждения о неблагодарности жильцов. Я прервал ее излияния, вытащив из кармана банкноту в сто лир.

Она впустила нас в комнату:

— Вот!

Это была убогая грязная каморка с кроватью, застеленной грязным одеялом, с разбитым зеркалом, сломанным стулом, столом и целой батареей пустых винных бутылок на окне и на полу.

— Мы хотели бы побыть здесь некоторое время, чтобы пообщаться с духом нашего умершего предка, — сказал я.

Брови мадам поползли вверх:

— Но ведь комната занята!

— Мы ничего не тронем, только посмотрим. Поймите наши чувства, — Оливия всхлипнула.

— Ну ладно, ладно, — мадам выжидающе на меня посмотрела. Я вытащил еще сто лир, и мадам просияла:

— Я понимаю, сеньор, вы и ваша сестра хотите побыть наедине с духом вашего родственника. Еще сто лир — и можете общаться с любым духом, с каким пожелаете.

Я молча протянул деньги, она взяла их и тоже молча пошла прочь.

Дойдя до лестницы, хозяйка обернулась:

— Мне бы не хотелось вас торопить, но постарайтесь окончить ваши общения, скажем, часа через два. Жилец часто обедает дома, и вряд ли ему понравится, если он увидит здесь посторонних.


Полчаса спустя, после безуспешных поисков, Оливия, устало опустившись на колченогий табурет, произнесла:

— С самого начала было ясно, что это напрасный труд. Давай уйдем отсюда.

— Мы обыскали все, что на виду, — возразил я, стряхивая пыль с рук, — но ведь могут быть и тайники.

— Пустая трата времени, Брайан. Этот человек был бедным студентом, а не конспиратором. Зачем ему могли понадобиться тайники?

— Не знаю… Ведь бывают мелочи, которые можно просто уронить, потерять… Например лист бумаги вполне мог застрять в ящике стола.

— Где? Мы перерыли все ящики и… — она вдруг остановилась на полуслове.

Мы одновременно посмотрели на радиатор под окном. Отодвинув батарею бутылок и груду окурков и открепив болтающееся на двух ржавых болтах ограждение радиатора, мы увидели использованные билеты, бечевки, шпильки для волос, окурки и листки бумаги.

Оливия, став на колени, выгребла смятые меню какого-то ресторанчика, обрывок пожелтевшего листка с цифрами, конверт с маркой, адресованный некоему Марио Пинотти, две открытки с видами города и совершенно чистый листок.

— Это была хорошая идея, — пожал я плечами, — жаль только, что она не дала нужных результатов. Ты права, Оливия, здесь больше нечего делать.

— Брайан! Посмотри, — Оливия стояла у окна, разглядывая чистый листок бумаги на свету. — Чернила выцвели, но кое-что можно разобрать.

Я взял у нее листок.

Знаки были едва различимы. Я с великим трудом прочел следующее:

"Университет Галилея. Среда. 7 июня…"

— Г-м. Интересно, — заметил я. — Какой же это год?

— Я знаю, как определить дату, — произнесла Оливия. — Минутку…

Она задумалась.

— Да! Это было седьмое июня тысяча восемьсот первого года, среда. Но это может быть и 1899 год, и 1911-й…

— О, это уже что-то! — воскликнул я. — Давай проверим. Университет Галилея? Будем надеяться, что он еще существует.


В университете нас встретил пожилой мужчина с рыжеватыми усами.

— 1871 год. С тех пор прошло столько времени. Многие выдающиеся ученые вышли из стен этого университета.

— Послушайте, сеньор, — прервал я, — мы ведь не просим вас принять нас в университет. Все, что нам нужно, это взглянуть на данные о Джулио Максони. Конечно, если в вашем архиве их нельзя отыскать, вы так и скажите, и я напишу об этом факте в своей статье, которую сейчас готовлю.

— Сеньор журналист? — поинтересовался он, поправил галстук и что-то быстро спрятал в ящик стола, после чего вышел и вскоре опять появился с объемистым томом, похожим на регистрационную книгу муниципалитета. Он водрузил ее на стол и сказал:

— Вы говорите — Максони?.. Какой год? Ага. 1872-й… Так какой Максони вам нужен? Джулио Максони? Тот самый Джулио Максони? — он подозрительно посмотрел на меня.

Я на всякий случай кивнул.

— Так вам нужен Джулио Максони, выдающийся изобретатель? Изобретатель телеграфного ключа, маслобойки и гальванического элемента?

Я улыбнулся с видом ревизора, которому не удалось найти ошибку в отчетах.

— Очень хорошо, — кивнул я. — Вижу, что у вас в университете полный порядок. Позвольте взглянуть.

— Вот, пожалуйста. Его первоначально зачислили в электротехнический колледж. Тогда он был простым писарем из бедной семьи. Здесь он начинал…

Я не слушал его болтовни и перелистывал записи. Здесь тоже был его адрес на улице Карлотти. Во время поступления в университет ему было двадцать четыре года, сообщалось также, что он католик и холост. Увы! Этих сведений было мало…

— Известно ли сеньору, где жил Максони, когда сделал свое знаменитое открытие? — обратился я к служителю.

— Вы шутите, сеньор? Местонахождение Музея известно даже туристам! — Архивариус как-то странно посмотрел на нас.

— Музей? Какой музей?

— Тот самый, который находится в бывшем доме и лаборатории Джулио Максони. Там же все свидетельства его замечательной карьеры!

— А у вас нет под рукой адреса музея?

Он улыбнулся с выражением превосходства.

— Улица Алланцио, номер двадцать восемь. Любой ребенок покажет вам дорогу.

Мы поблагодарили служителя и пошли на выход.

— Кажется, нам повезло, — сказала Оливия.

— А… какую газету представляет сеньор? — спросил, догоняя, клерк.

Мы остановились, и служитель, запыхавшись, подбежал к нам. Я услышал смешок Оливии. Надо было отвечать не раздумывая.

— Видите ли, приятель, мы представляем лигу умеренности, — начал я импровизировать. — Вопрос о Максони был просто уловкой. На самом деле мы пишем статью под названием "Распитие спиртных напитков на работе, и во что это обходится налогоплательщику". Вы поняли?

Клерк обалдело кивнул головой и, когда мы вышли на яркий солнечный свет, все еще стоял, хлопая глазами.

Дом Максони был солидным старинным зданием с латунной табличкой, сообщавшей, что Дом-музей-лаборатория изобретателя Джулио Максони открыт с 9.00 до 16.00, а по воскресеньям — с 13.00 до 18.00.

Я позвонил.

Через несколько минут дверь открылась, и оттуда выглянула заспанная женщина.

— Вы что, не видите? Закрыто! Сейчас же убирайтесь!

Я успел вставить ногу в пространство между дверью и косяком.

— Но на табличке написано… — начал я.

— Мало ли что написано. Приходите завтра.

Я засмеялся и налег плечом на дверь. Женщина попыталась мне помешать и уже открыла рот, чтобы сказать что-то явно неприятное.

— Прошу вас, не надо! — остановил я ее. — Графиня не привыкла к образности здешней речи. Представьте, она долго жила на берегу озера Констанс. — Я показал глазами на стоявшую за моей спиной Оливию.

— Графиня? — Женщина изменилась в лице. — О, если бы я знала, что ее милость окажет нам честь своим посещением…

— Страж — дракон у входа! — усмехнулась Оливия. — И храбрый рыцарь, одним словом уничтоживший дракона.

— Я прибег к маленькой лжи. Теперь ты графиня. Смотри чуть-чуть свысока и снисходительно улыбайся.

Мы прошли по коридору в зал. Просторный, с высокими потолками и матовыми окнами. Вдоль стен тянулись стеллажи, прогнувшиеся под тяжестью книг.

— Интересно, где же лаборатория? — шепнул я Оливии. Она пожала плечами и я продолжал осматривать комнату. На корешке одной из книг было написано: "Эксперименты с попеременными токами высокой частоты". Автор — Никколо Тесла. Интересно! Я взял книгу и полистал. Сплошная бредятина — одни математические знаки.

Я просмотрел остальные книги. Вряд ли здесь было то, что нам нужно.

Смотрительница вернулась, успев переодеться и нанести косметику на лицо. Она заискивающе посмотрела на Оливию, а та довольно холодно ей улыбнулась. Я подмигнул своей спутнице и обратился к смотрительнице:

— Ее милость хотела бы осмотреть лабораторию великого ученого, где он работал над своими изобретениями.

Смотрительница, стараясь держаться поближе к "графине", провела нас через сад к лаборатории.

— К сожалению, мастерские еще не полностью отреставрированы, — проговорила она, включив свет.

Здесь лежали под брезентом какие-то предметы, и везде была пыль. И на брезенте, и на окнах, и на полу. Толстый слой пыли.

— Он здесь работал?

— Конечно, но тогда кабинет выглядел совершенно иначе. Не был так захламлен. У нас нет средств, ваша милость, на восстановление лаборатории. Мы даже не можем составить опись предметов и убрать весь этот хлам.

Почти не слушая ее, я старался тайком все внимательно осмотреть. Здесь может оказаться то, что нам так нужно! Например, журнал наблюдений, рабочая модель или еще что-нибудь…

Я приподнял край брезента и увидел неуклюжие, тяжелые трансформаторы, примитивные электронные лампы, мотки проволоки…

Внимание мое привлек массивный объект в центре стола. Я попытался придвинуть его поближе.

— Но, сэр, прошу вас ничего не трогать, — обратилась ко мне смотрительница. — Здесь все осталось в том виде, как было в тот роковой день…

— Извините, но для меня это ненужная куча железа, — безразлично произнес я.

— Да, профессор Максони был человеком эксцентричным.

Он собирал самые разные вещи и пытался приладить их друг к другу. Была у него мечта, и он часто делился своими мыслями с моим покойным отцом…

— Ваш отец работал с Максони?

— А вы не знали? Да, он долгие годы был его ассистентом.

— А не остались ли у вас воспоминания вашего отца о профессоре?

— Нет, мой отец не был склонен писать мемуары. Зато сам профессор аккуратно вел свой дневник. После него осталось пять объемистых томов. Это просто трагедия, что у нас нет средств их опубликовать.

— Средства могут появиться, мадам, — многозначительно произнес я. — Графиня как раз заинтересована в издании подобного рода воспоминаний.

— О, ваша милость, — простонала смотрительница.

— Так что несите эти тома сюда, чтобы графиня могла хотя бы взглянуть на них.

— Они в сейфе, сеньор, у меня, кажется, есть ключ… или был еще в прошлом году.

— Поищите его, милейшая, — попросил я. — А мы подождем здесь, где великий Максони так плодотворно работал.

— Но может быть, лучше вернуться в зал? Здесь так пыльно.

— Нет, нет. Мы подождем вас здесь.

Смотрительница кивнула головой и бросилась вон из лаборатории.

Оливия вопросительно на меня посмотрела — она не знала итальянского, — и я сказал:

— Я отправил ее за дневниками Максони.

— Брайан, что это?

Я снял брезент и среди прочих предметов увидел тяжелое устройство.

— Это, — торжественно произнес я, — та самая катушка, сердце привода МК. Имея ее и дневники Максони, я уж как-нибудь построю шаттл.

Глава X

Мастерская, которую я снял, была двадцать на двадцать футов и в прошлом принадлежала какому-то механику. В углах валялись ржавые детали парового двигателя, болты и гайки, металлическая стружка. Старик, сдавший мне это помещение, ворча выгреб мусор и поставил обитый металлом стол. Еще за весьма солидную сумму выпросил у смотрительницы на время катушку генератора МК и дневники. Вот и все мое лабораторное оборудование. Для начала не так уж плохо.

Оливия сняла неподалеку комнаты, более дешевые и удобные, чем в гостинице. Там стояла маленькая плита — в целях экономии мы питались дома.

Я прочел все пять дневников профессора, большая их часть была посвящена критике существовавшей тогда политической ситуации — столицу Италии перенесли из Флоренции в Рим, из-за чего мгновенно подскочили цены. Было здесь также множество заметок о магнетизме, электричестве, математические расчеты. Второй том почти весь занимали финансовые расчеты, вызвавшие у меня горячее сочувствие.

Только в последнем журнале я нашел то, что меня интересовало, — намеки на "Большой секрет". Максони экспериментировал с обмотками, пропуская через них токи различной частоты и силы и пытаясь систематизировать результаты. Знал бы он современную физику, не стал бы этого делать, но неведение делало его настойчивым. Он сам не знал точно, что ищет, и когда нашел — не мог понять, что же это такое. Кроме того, в этом мире не было Копини. Я не знал, какова его роль там, в мире 0–0. Было бы интересно почитать об этом, когда вернусь — если, конечно, вернусь, если будет куда возвращаться…

Вряд ли стоило об этом думать. В последнем журнале содержались скудные фрагментарные сведения о намотке катушек и редкие строчки о странных явлениях, возникающих с помощью тока при использовании некоторых катушек, намотанных определенным образом.

Через неделю я был уже готов к экспериментам. Несмотря на несколько источников электричества, в городе оно было еще не всем доступно в этом мире. Я запасся разнообразными батареями, осциллографами, катушками, конденсаторами, электронными лампами — большими и неуклюжими, размером и формой напоминавшими молочные бутылки родного мира — Земли. Оливия под гипнозом сделала записи всех моих знаний в области технологии производства шаттлов Сети, которые сохранились в моем подсознании, — и это оказалось куда полезней, чем все записи Максони.

Это были чудесные дни. Я рано вставал, после завтрака шел в мастерскую и до обеда работал, занося результаты наблюдений в рабочий журнал, подобно Максони.

К обеду приходила Оливия, похорошевшая и посвежевшая на итальянском солнце. Она приносила корзинку с едой, и мы ели, расположившись за рабочим столом.

Затем — снова работа, прерываемая лишь приветствиями и вежливыми расспросами случайных прохожих, заглядывавших в открытую дверь мастерской.

К концу месяца все считали меня сумасшедшим иностранцем, а Оливию колдуньей. Но относились к нам по-прежнему дружелюбно.

В конце рабочего дня я запирал мастерскую, возвращался домой, принимал ванну, и мы с Оливией отправлялись куда-нибудь ужинать. Вернувшись домой, мы расходились по своим комнатам. Это были странные отношения, хотя в то время они казались нам вполне естественными. Мы были заговорщиками, полудетективами, полуисследователями, изолированные от окружающей среды таинственной сущностью нашего предприятия. Она — в силу свойственного ей романтизма, я — движимый желанием вырваться из этой тюрьмы…

Мои представления о возрасте Оливии постоянно менялись. Сначала, когда я увидел ее без маски матушки Гудвил, мне казалось, что ей лет сорок. В наряде девицы легкого поведения ей можно было бы дать лет тридцать пять. Теперь же, в простой аккуратной одежде, подчеркивающей ее стройную фигуру, она выглядела гораздо моложе — лет на двадцать пять, двадцать семь… От Оливии не ускользнуло, что я ее разглядываю.

— Ты красивая девушка, — сказал я, заметив ее смущение. Зачем тебе было изображать старую ведьму?

— Я ведь тебе говорила зачем. Иначе никто из сельчан не стал бы ко мне обращаться.

— Допустим. А почему ты не замужем? — Я начал было распространяться о том, сколько на свете достойных молодых людей, но, взглянув на выражение ее лица, осекся, а потом быстро проговорил:

— Ну хорошо, хорошо, это меня не касается. Я не хотел тебя обидеть, Оливия, ты же знаешь… — Мы оба умолкли.

* * *

Еще через три недели я накопил значительный объем данных, позволивших начать конструирование наиболее знакомой мне части механизма шаттла.

— Самое главное, — сказал я, — осуществить калибровку катушки — выяснить, какая требуется мощность и какая при этом создается сила тока. После этого останется лишь собрать усилитель и аппарат фокусировки.

— Послушать тебя, Брайан, — заметила Оливия, — так это так просто.

— Это совсем не просто и к тому же не безопасно, — усмехнулся я. — Таким образом я уговариваю себя взяться за это дело. А сделать то, что я задумал, все равно что уравновесить чашку с кофе со струей фонтана, причем у меня сейчас не одна, а около десятка таких чашек… и если я запущу эту штуку на полную мощность, не умея как следует ею управлять… — тут я развел руками.

— Что тогда?

— Тогда я устрою непредсказуемый, боюсь, необратимый катаклизм — может быть, титанический взрыв, и он будет повторяться неоднократно. Или же произойдет гигантская утечка энергии из нашей Вселенной, представь себе Ниагарский водопад… примерно такая… которая, лишив энергии наш мир, может превратить его в ледяную пустыню…

— Хватит! Я все поняла, Брайан. Ты играешь с огнем!

— Не беспокойся, я ничего не сделаю, пока не буду в себе уверен. Катастрофа, которая привела к возникновению Зоны Опустошения или Трущоб, произошла потому лишь, что Максони и Копини тех, других мировых линий забыли об осторожности, не представляя себе масштабов возможной трагедии.

— Сколько еще времени понадобится тебе на эксперименты?

— Сколько… думаю, еще несколько дней, не больше.

— А если ксонджлианцы правы и мир, который ты ищешь, находится совсем в другом месте?

— Тогда я окончу свой путь в Зоне, и ты будешь молиться, чтобы смерть моя была мгновенной, вот и все, — резко ответил я.


Через три дня после разговора мы сидели в кафе и болтали о разных пустяках.

— Теперь уж скоро, — заметил я, не выдержав отчуждения, возникшего между нами. — Корпус ты уже видела. Завтра займусь проводкой пульта управления…

— Смотри, Брайан, — воскликнула вдруг Оливия, схватив меня за руку, — это он!

Я увидел в толпе пешеходов высокую фигуру во всем черном.

— Ты уверена, что это ОН?

— Уверена. То же лицо, борода. Надо быстрее уходить!

Мне удалось уговорить Оливию, что бегство ничего не даст и единственный наш шанс побыстрее закончить работу над шаттлом.


Мы добрались до мастерской, незаметно проскользнули в дверь и начали работать. Каждые полчаса Оливия выходила посмотреть, не появился ли поблизости человек в черном.

Было уже за полночь, когда нам с грехом пополам удалось все наладить. Сооружение выглядело хрупким и ненадежным. Оливия, разглядывая этот псевдошаттл, попыталась было отговорить меня от этой опасной затеи, но через несколько минут поняла, что я глух к ее уговорам остаться с ней в этом мире, и буквально на глазах подурнела и постарела.

Тут снаружи раздались шаги, и едва я успел выключить свет, как дверь распахнулась, и на пороге появился наш преследователь.

— Байард! — крикнул он хриплым ксонджлианским голосом. В темноте я нащупал тяжелый металлический прут, подкрался к нему сбоку и ударил по голове.

Он упал.

Оливия бросилась ко мне, схватила за руку:

— О, боже! Ты ведь убил человека, Байард!

— Перестань, — резко оборвал я ее. — Ты ведь знаешь, что на карту поставлена моя жизнь. Ты что же хотела, чтобы я покинул тебя по милости этих вот? — Я пренебрежительно махнул в сторону лежавшего на полу ксонджлианца. — Раз так, живи как хочешь, а меня забудь! — Я чувствовал, что поступаю как последняя свинья.

— О Байард! Позволь мне последовать за тобой…

— Пойми! Это невозможно! Слишком опасно, и, кроме того… ты вдвое уменьшаешь мои шансы добраться до линии 0–0 из-за повышенного расхода энергии, воздуха… — Я незаметно опустил бумажник в карман ее плаща, зажег свет и отстранил ее от себя.

— Мне пора, дорогая, — я направился к шаттлу.

За спиной послышались сдавленные рыдания женщины, с которой я так много пережил. Я поспешно повернул выключатель запуска шаттла.

— Отправляйся как можно дальше отсюда, Оливия. Ну хотя бы в Луизиану, и начни все сначала. Прости меня, если можешь. Не думай обо мне плохо. Поверь, иначе я не мог поступить. Прощай.

Передо мной замерцали экраны. Приборы показали, что момент прыжка настал. Я нажал на рычаг управления.

Глава XI

Перемещение в неумело сконструированном шаттле было связано с множеством неприятностей: это и отсутствие карты (не считая смутных воспоминаний о фотодиаграмме, показанной мне на судилище ксонджлианцами), и постоянное искрение проводов, едва не приведшее к пожару в кабине. И нарушения в показаниях приборов, и опасность задохнуться без кислорода.

И вот после сорока минут этого немыслимого полета я оказался в совершенно незнакомой мне части Зоны Опустошения и понял, что сбился с пути. Охваченный отчаянием, я остро ощутил разлуку с Оливией, подумав о том, какую прекрасную мы могли бы с ней прожить жизнь. Но у меня не было выбора, точнее, права на выбор…

Уже час мой шаттл двигался вслепую. Кабина постепенно наполнялась дымом. Становилось все труднее дышать. С приборами уже невозможно было работать. Я лег на пол, пытаясь вдохнуть хоть немного чистого воздуха. Нестерпимо мучил кашель, голова гудела, как изношенный трансформатор, сквозь пелену на глазах я с трудом различал через иллюминатор быстро меняющийся пейзаж Зоны.

Вдруг мне показалось, что на общем серо-черном фоне мелькнула зелень. Через мгновение я понял, что зрение не обмануло меня. Растительность становилась все гуще, постепенно превращаясь в настоящие джунгли.

Видимо, шаттл вновь оказался на краю Зоны Опустошения.

Собрав последние силы, задыхаясь от кашля, я встал и дотянулся до рычага управления. У меня был единственный выход: посадить шаттл в этом совершенно незнакомом мне мире, попробовать починить приборы и сделать еще одну попытку. В противном случае я просто-напросто задохнусь.

Когда в сумерках я пришел в себя, то увидел, что лежу в лесу на полянке, а останки шаттла, застрявшие в развилке большого дерева, горят, и от них валит густой дым.

Напрасно пытался я погасить пожар, надеясь спасти основную обмотку. Вскоре огонь охватил соседние деревья. К счастью, пошел дождь и потушил пожар. Разгребая золу, я с горечью рассматривал куски обгоревшего металла.

Наступила ночь, и я погрузился в беспокойный сон, укрывшись в развилке раскидистого дерева.

Придя утром на пожарище и еще раз осмотрев то, что осталось от шаттла, я потерял последнюю надежду на возвращение домой.


Следующие несколько дней и ночей я провел, как современный человек, внезапно оказавшийся в каменном веке. Измучился в поисках чего-либо пригодного для изготовления примитивного оружия и инструментов, пытался добыть огонь и пищу, чтобы утолить голод.

Первую ночь я почти не спал и решил сплести что-то вроде гамака, благо длинных и прочных лиан тут было предостаточно.

И вот, на второй день моего пребывания в этом мире, закинув за спину гамак, я двинулся в путь. Оставаться на месте, сетуя на свою несчастную судьбу, не имело смысла. Впереди лежала совершенно незнакомая страна, в которой мне предстояло провести оставшуюся жизнь.

Продираясь сквозь заросли лиан и низкорослого кустарника, питаясь в основном незнакомыми ягодами и плодами, рискуя отравиться, я на третий день вышел к реке, за которой расстилалась похожая на саванну равнина, где бродили несметные стада животных, похожих на наших земных антилоп, только значительно меньше.

Переправившись на другой берег, я попытался было убить какое-нибудь животное, но усилия мои оказались тщетны. При моем приближении животные обращались в бегство, и я, совершенно обессилев, опустился на траву, с ужасом размышляя о том, что моя жизнь закончится в одиночестве, но произойдет это еще не скоро.

Перебрав в памяти все не использованные мною возможности, я решил все же вернуться к шаттлу, лелея слабую надежду, что, может быть, удастся использовать металлические детали хотя бы для изготовления наконечников для копий.

Велико же было мое удивление и страх, когда, подобно Робинзону Крузо, я обнаружил неподалеку от места "посадки" следы, очень похожие на человеческие, только чуть меньше. После некоторого раздумья я решил напасть первым, для чего вырыл яму, забросал ветвями и затаился в зарослях.

Существо шло по моим следам и, значит, скоро непременно будет здесь.

После долгого ожидания-полудремы, я услышал наконец треск ломавшихся веток и чей-то вопль.

И когда с копьем в руке подбежал к яме, то не поверил своим глазам — внизу барахтался и страшно ругался… Дзок.

— Послушайте, Байард, — морщась от боли, воскликнул полевой агент. — Ну и задали же вы мне работенку бегать за вами.

Глава XII

Дзок угостил меня напитком, по вкусу напоминавшим кофе, и долго рассказывал о том, что случилось после того памятного заседания Совета. Радуясь, что меня оставили в живых, Дзок вместе с группой ученых отправился в ту же временную линию, в которую сослали меня. Оказывается, человек в черном, которого Оливия приняла за шпиона, был не кто иной, как Дзок, вынужденный соблюдать конспирацию, чтобы не привлечь своей странной внешностью внимание жителей деревни. Наш неожиданный отъезд сбил Дзока со следа. И ему пришлось снова возвратиться в Ксонджил, выяснить наше новое местонахождение и последовать за нами в Рим. Теперь мне стало ясно, что неизвестный человек, проникший в мастерскую перед самым моим стартом, был тоже Дзок. Он не успел назвать себя и получил отличный удар по голове, надолго выведший его из строя.

Обнаружить меня в этом районе Сети Дзоку помогла "колея", которую пропахал во временной канве Сети мой шаттл. Выслушав Дзока, я не без иронии поинтересовался:

— Вы прибыли сюда возместить мне моральный и материальный ущерб, Дзок?

Агент оскалил зубы, что означало у его расы улыбку, и покачал головой:

— Я прибыл сюда, старина, чтобы помочь вам. Кажется, я знаю, как вас вернуть домой.

— Но почему "кажется"?

— Видите ли, Байард, — ответил Дзок, — повторная фотодиаграмма со всей очевидностью доказала, что линии вашего мира в природе нет, хотя несколько дней назад она еще существовала.

Я изумленно уставился на агента, а потом наконец сказал:

— Что значит несколько дней назад? Куда же делся мой мир?

— По нашим наблюдениям, старина, ваш мир 0–0 около месяца назад был уничтожен хегрунами. Теперь всем понятно, что они делали в вашем нелепом времени! Наше предположение о нападении этих негодяев подтвердилось.

— Но как могли они уничтожить целый мир? — с трудом вымолвил я.

— Для этой цели существует специальный прибор, так называемый прерыватель. Этот прибор они наверняка украли у нас, ибо сами вряд ли смогли бы его сконструировать. Этот прерыватель может…

— Постой-ка, Дзок, — перебил я агента. Мой мозг лихорадочно работал. — Если бы для меня все было потеряно, вы вряд ли, рискуя собой, старались бы отыскать какого-то безволосого сапиенса.

Дзок ухмыльнулся.

— Все правильно, старина. У вас есть единственная возможность, единственный шанс. Дело в том, что мой друг создал одно устройство, и с его помощью вас, пожалуй, можно спасти. Появилась возможность перемещаться по Сети не только в определенных направлениях, а путешествовать как бы во Времени. То есть вы, Байард, можете попасть в свой мир еще до того, как тот был уничтожен хегрунами.

— Но где же этот аппарат? Как его достать?

— Вот зачем, старина, я и прибыл сюда! — Дзок встал, прошел в грузовой отсек своего шаттла и вынес комбинезон из легчайшей черной ткани.

— Сюда, — Дзок указал на спину комбинезона, — встроен генератор поля новой конструкции, весом всего несколько унций. В этом костюме-скафандре можно перемещаться по Сети без всякого шаттла.

— Я натянул на себя костюм, и Дзок начал инструктаж. Он объяснил, что перемещаться в костюме можно не больше двадцати трех дней. А поскольку линия 0–0 была уничтожена двадцать один день назад, то у меня оставалось два дня, чтобы предупредить власти Империума о грозящей опасности, предотвратить нападение хегрунов.

Я не представлял себе, как воспримут мое предупреждение власти Империума, особенно если учесть последние разговоры и встречи с руководством, включая и моего ближайшего друга. Неизвестно, станут ли меня вообще слушать. А уж о том, что меры будут незамедлительно приняты, и говорить нечего. Но не о том сейчас речь. Главное — благополучно добраться до Дома. А там видно будет.

Дзок объяснил, как пользоваться кнопками костюма, и предупредил об ощущениях во время перемещения по Сети. Воздействие силы тяжести ощущаться не будет, но инерция сохранится.

— Ну вот и все, — наконец сказал он. — Удачи, старина! Поверьте, мне очень жаль, что наш Совет так обошелся с вами. Будем надеяться, что дни добрых взаимоотношений между нашими расами впереди. Счастливо вам.

Я со слезами на глазах обнял этого славного парня, пожал ему руку и отправился в неизвестность.

Глава XIII

Это было долгое и утомительное путешествие. Путешествие через вероятностные миры, во время которого моему взору открывались то бесплодные пустыни Зоны Опустошения, то джунгли менее пострадавших районов. Но вот однажды передо мной мелькнуло что-то совершенно непохожее на этот однообразный ландшафт. Какой-то город, с низкими одноэтажными домами, скорее напоминавшими сараи, сложенными из черного камня, каждый длиной около ста метров, и низкое серое небо, все в грозовых тучах. Это длилось всего десять — пятнадцать секунд, а потом снова потянулась выжженная пустыня. Что это было? Не знаю. По крайней мере, сооружения эти по своей архитектуре не соответствовали культуре ни одной из известных картографам Империума разумных рас.

Следуя курсу, установленному Дзоком на автопилоте, я через четыре часа оказался у цели — в районе Стокгольма. И поскольку было бы неразумно появиться на оживленных улицах столицы, я выбрал место посадки в нескольких километрах от города. После того как вызванные внезапной потерей скорости темные круги в глазах исчезли, я обнаружил, что нахожусь на заросшей травой равнине, залитой солнцем, и вдохнул воздух родины — двадцать два дня назад.

Невдалеке виднелась дорога, и я направился к ней. По моим подсчетам, до Стокгольма было от силы с десяток километров. Я решил пройтись пешком, наслаждаясь тем, что живой и снова дома. Надо было, конечно, спешить, но час-другой пока ничего не решал.

Минут через сорок меня догнала повозка, запряженная лошадью, и я попросил меня подвезти. Отрекомендовался начинающим парашютистом и сказал, что меня отнесло ветром далеко от места приземления. Всю дорогу возница распространялся о том, насколько пустое и опасное занятие — прыгать с парашютом и что он ни за что, даже в случае крайней нужды, не пошел бы на такой сумасшедший риск. Я молчал, наслаждаясь тем, что я опять дома.

Вскоре показалась деревушка Инельсон, и, когда мы проезжали мимо почты, я соскочил с повозки, попрощался с возницей и, толкнув дверь, оказался в полутемном помещении Государственной почтовой службы Империума. За столиком с телефоном сидел человек и выжидательно смотрел на меня.

— Извините, пожалуйста, сэр, мне срочно необходимо связаться со службой Безопасности Империума, вот по этому телефону. И я, отчеканивая цифры, продиктовал:

— 124-72-ЦБ.

Человек кивнул, протянул руку к телефону и вдруг спросил:

— А кто вы такой, сэр?

— Полковник Байард, милейший, — отрезал я.

— Сейчас, сейчас, — засуетился почтовый служитель и стал набирать нужный номер.

Связи не было. В ожидании разговора с бароном Рихтгофеном я случайно взглянул на календарь, висевший на стене, и холодный пот выступил у меня на лбу.

Дзок ошибся в расчетах, ошибся на один день — таким образом, до катастрофы, нависшей над Империумом, осталось всего несколько часов.

Я вскочил со своего места, бросился к чиновнику и стал как сумасшедший вырывать у него трубку, будто это могло помочь делу.

Внезапно входная дверь с шумом распахнулась — и в помещение с важным видом вошел невысокого роста полный мужчина. Он был в мундире почтового ведомства Империума, на рукаве блестели лейтенантские шевроны. Он внимательно посмотрел на меня и служителя, замерших от неожиданности, и стал с любопытством разглядывать мой комбинезон, после чего обратился к служителю:

— Кто этот человек? Что ему нужно?

Не дав служащему рта раскрыть, я выпалил:

— Я полковник разведслужбы Байард, лейтенант. Имею важное сообщение для барона фон Рихтгофена. Дело касается жизни и смерти государства.

— Ваши документы, полковник! — потребовал мужчина, судя по всему, начальник почты.

— Видите ли, лейтенант… я выполнял важное государственное задание и потому не брал с собой никаких документов, удостоверяющих личность, — стал я объяснять. — Но чтобы окончательно развеять ваши сомнения, вот вам номер моего домашнего телефона — 127-17-ЦО. Вы можете сейчас же позвонить, и вам скажут, кто я такой. Кроме того, лейтенант, разве в ваши обязанности входит проверять документы посетителей почты?

Начальник побагровел, выпучил глаза, стал открывать и закрывать рот, словно рыба, вытащенная из воды. Так ничего и не сказал.

Я спокойно наблюдал за происходящим.

Наконец лейтенант справился с собой и хриплым голосом произнес:

— Хорошо. Сейчас позвоним вам домой, полковник.

Он прошествовал к двери с табличкой: "Начальник почты", а через несколько минут распахнулась входная дверь — на пороге появились двое полицейских и уставились на меня.

В тот же момент начальник почты выскочил из своего кабинета и, тыча в меня пальцем, закричал:

— Арестуйте его! Это шпион!

Один полицейский подскочил ко мне, скомандовал: "Руки вверх!" — и начал обыскивать, другой — с пистолетом в руке стоял наготове.

— В чем дело, господа? Это какое-то недоразумение! — удивился я.

— Что? Недоразумение? — толстяк рассмеялся. — Ну и шутник же вы!

— Что вас так рассмешило, лейтенант? — недоумевал я. — Вы, может быть, мне объясните, что тут за цирк. Вы звонили ко мне домой?

— В том-то и дело, что звонил, — торжественно заявил начальник почты. — А мне ответили, что господин полковник как раз сейчас изволит обедать!

Глава XIV

Камера, в которую меня поместили, по стандартам хегрунов наверняка считалась бы "люксом", но это не помешало мне без конца колотить по тяжелой, обитой железом двери, требуя, чтобы меня немедленно препроводили к начальнику полиции.

У меня был с собой мой маленький пистолет (Дзок отдал его, повстречав меня в джунглях). По крайней мере, я мог пустить его в ход, но ситуация пока этого не требовала. У меня в запасе было еще несколько часов.

Мою просьбу все же удовлетворили, начальник полиции вежливо выслушал меня и обещал тут же соединиться со штабом ближайшей войсковой части.

Уже стемнело, когда дверь открылась, и на пороге показался знакомый мне агент, раза два мы с ним встречались на службе.

Я напомнил ему, что мы знакомы, только я забыл его фамилию.

Офицер повернулся к полицейским чинам, стоявшим у двери, и произнес:

— Этот человек и в самом деле очень похож на полковника Байарда. Но могу поклясться, что настоящий полковник сейчас у себя дома. А потому совершенно бессмысленно вести с этим самозванцем какие-либо переговоры. Впрочем…

Офицер еще раз внимательно на меня посмотрел.

— Если вас не затруднит, "полковник", — он сделал на этом слове ударение, — я хотел бы услышать историю, которую вы собирались рассказать барону Рихтгофену.

Терять мне было нечего, и, попросив разрешения сесть, я стал рассказывать, надеясь, что на сей раз мне поверят… Но этого не случилось.

Офицер внимательно меня выслушал и собрался уходить. В отчаянии я схватил его за руку и закричал:

— Неужели вы мне не верите? Как вас убедить? Взгляните на этот костюм, может быть, он заставит вас призадуматься?

Офицер повернулся и, вероятно, только сейчас внимательно разглядел мой комбинезон.

— Давайте его сюда, приятель. Это то, что нам нужно. Если вы говорите правду, не знаю, как мы выкарабкаемся.

После ухода офицера я еще с полчаса нервно ходил из угла в угол, изнывая от неопределенности.

Наконец дверь открылась, и я увидел маленького человечка в очках с толстыми стеклами. Он назвался профессором Ринг-вистом и сообщил, что внимательно ознакомился с конструкцией моего костюма-скафандра, и хотя находит его довольно забавным, но абсолютно бессмысленным с научной точки зрения. Я попытался втолковать профессору, что он не прав, что костюм действует. Что механизмы и приборы комбинезона неразрывно связаны с семантическими особенностями организма, а поэтому в чужих руках абсолютно инертны…

Мою тираду прервал вопль сирены. В коридоре послышался топот шагов, слова команды, возбужденные голоса, и через мгновение в дверях появился уже знакомый мне офицер в сопровождении полицейского.

— А ну, приятель, выкладывай все начистоту! — закричал он, наставив на меня пистолет. — По законам военного времени я могу расстрелять тебя на месте.

— Какого, черт возьми, военного времени?! — в свою очередь закричал я, предчувствуя недоброе.

— Стокгольм атакован неизвестным противником, применившим газовую атаку.

* * *

Близилась полночь. Офицер, который представился капитаном Бурманом, запер дверь камеры, приказав никому к ней не приближаться. А мне объяснил, что кричать бесполезно, все равно никто не откликнется.

Вскоре капитан снова появился, а с ним — двое в штатском.

— Повторите все, что вы мне рассказали, приятель, — потребовал Бурман и обратился к своим сопровождающим: — Выслушайте его внимательно, господа. Это довольно интересно.

Они сели на скамейку, а я так и остался стоять. Времени для размышлений не оставалось. На столицу Империума, несомненно, напали хегруны.

Я вытащил пистолет, направил на сидящих и заявил:

— Очень сожалею, господа, что должен прибегнуть к силе, но мне надо срочно связаться со Стокгольмом. Дело не терпит отлагательства. Взгляните повнимательней на этот пистолет, и вы убедитесь, что он того самого образца, который выдается лишь избранным офицерам надзора Сети! Вдумайтесь хорошенько в происходящее, господа! Я ничего особенного не прошу — только связать меня со штабом.

Лица этих двоих оставались бесстрастными, несмотря на направленный на них пистолет.

Бурман очень спокойно произнес:

— Перестаньте валять дурака, приятель. И рассказывайте свою историю. А начнете стрелять, живым отсюда не выберетесь. Кстати, мы пытались связаться с бароном Рихтгофеном, но это не удалось. Связи нет, а посыльный до сих пор не вернулся. Помолчав, он продолжал:

— Стокгольм захвачен противником. Пришельцы в скафандрах предприняли газовую атаку и без труда захватили столицу…

— А что с людьми?

Бурман печально посмотрел мне в глаза и пожал плечами:

— Как вы думаете, что случается с людьми во время газовой атаки? По данным разведки, все погибли — и император с семьей, и правительство.

* * *

В это время в коридоре снова послышался грохот, топот ног, выстрелы. И наконец чей-то крик:

— Обезьяна!

Я навел пистолет на дверь, уже прогнувшуюся под тяжелыми ударами, намереваясь выстрелить в первого же хегруна, который появится на пороге. Дверь вывалилась, и в проеме показалась фигура, одетая во все белое.

Я остолбенел, а потом с радостным криком бросился вперед. Передо мной стоял, скаля зубы, Дзок!

Он явился, чтобы помочь мне!!!

Через минуту я вкратце обрисовал ему ситуацию. Агент сокрушенно качал головой. Когда я закончил, заговорил Дзок.

Как оказалось, он был с весьма деликатной миссией в одной из линий вероятности и по возвращении в столицу Администрации Зай с удивлением обнаружил, что попытка хегрунов захватить его мир увенчалась успехом. Власти ксонджлианцев парализованы, и об отпоре захватчикам не могло быть и речи. Дзоку со своим отрядом пришлось отступить, и он решил отправиться вслед за мной — в надежде получить помощь у властей Империума.

Обнаружив, что здесь на помощь рассчитывать не приходится, он совсем было пал духом, но я подбодрил его и уговорил присоединиться к нам, поскольку наша победа давала и ему шанс на успех.

После десятиминутной беседы мы (вместе с Дзоком, капитаном Бурманом и двумя штатскими, которые, кстати, оказались учеными-физиками) разработали план действий. Не самый лучший, конечно, но все же план. Согласно ему, я должен был снова надеть свой костюм-скафандр, после того как Дзок его усовершенствует, пробраться в город и перенестись в то любопытное временное состояние, которое ксонджлианцы называли "обратной стороной времени".

Глава XV

И вот я снова на улицах Стокгольма. Все предметы окружены каким-то странным ореолом. В городе ни души, как в тот памятный день встречи со светящимся человеком в подвале службы безопасности Империума.

Но тогда, кажется, часы показывали 12.05, а сейчас — 12.25, и уже нельзя помешать этому странному человеку совершить то, что он совершил. Но еще можно определить местонахождение хегрунов, выяснить, где находится установка разрыва непрерывности пространства, и благополучно вернуться…

Странное это состояние — НУЛЕВОЕ ВРЕМЯ!

Позади следов не остается, зато впереди — целая цепочка. Часы на церковной башне показывали 12.01 — время двигалось в обратном направлении.

Усовершенствование моего комбинезона достигло нужного эффекта. Уже через секунду я осмыслил происходящее. То, что я нахожусь в нулевом времени, показывало это странное свечение. Однако мы упустили из виду предыдущую регулировку костюма! Регулировку, направленную на перемещение назад во времени!

Неподалеку от меня появилась фигура, двигающаяся мне навстречу задом наперед — словно кинопленку крутили в обратном направлении. Я прижался к стене и замер, узнав в незнакомце хегруна. Вытащил пистолет и приготовился к бою, но хегрун прошел мимо, даже не повернувшись в мою сторону. Это уже было интересно! Я решил немного поэкспериментировать и, когда появился еще один хегрун, направил на него пистолет, сделав шаг навстречу. Никакой реакции!!! Значит, я стал невидимкой для захватчиков, в то время как сам их отлично видел.

Очевидно, это был один из эффектов пребывания в нулевом времени. А может быть, причина в том, что я нахожусь сейчас в обратном времени?

Этого я не знал, но такой эффект, несомненно, давал мне значительные преимущества.

* * *

Уже более получаса я шел по следу хегрунов. Сначала попадались хегруны-одиночки, потом целые группы. Затем появилась колонна из двадцати — тридцати людей-обезьян, и все они двигались задом наперед, направляясь в сторону вокзала Сети, из района расположения штаба разведслужбы Империума.

Я пересек Северный мост, двигаясь сквозь толпы хегрунов, заполнивших все дороги. Теперь я уже вернулся на три четверти часа назад во времени с момента своего старта. Неизвестно, сколько прошло времени в линии 0–0 Империума.

В вестибюле с высоким потолком, который я покинул всего несколько недель назад, тоже было множество хегрунов. Усиленно жестикулируя, они разговаривали друг с другом. Движимый любопытством, я смело стал пробираться через толпу, чтобы выяснить, откуда взялись все эти хегруны.

Свернув в коридор, я подошел к маленькой двери с табличкой: "Служебная лестница". Из нее-то и выходили непрерывным потоком толпы хегрунов. Выходили задом наперед. В эту же дверь я вошел тогда, преследуя огненного человека.

Поток хегрунов постепенно иссякал. Я стал в стороне и с удивлением следил за этим удивительным зрелищем. Все хегруны, которых я встретил за время своего пребывания в нулевом времени, исчезали (а может, появлялись?) в той маленькой комнатке за дверью. Этого не могло быть, если только… если только там не установили устройство, позволяющее переходить из нулевого времени в нормальную временную последовательность.


Когда вышли из комнаты два последних хегруна, я последовал за ними и остановился, пораженный.

Мерцающий диск футов десять в диаметре свободно парил в воздухе в нескольких дюймах от пола.

Один из хегрунов спиной подошел к нему, слегка пригнулся и исчез… Исчез, как исчезает заяц в цилиндре фокусника.

Второй хегрун сказал что-то в маленький микрофон у него на шее и через мгновение тоже исчез.

Это было истинным чудом, в сравнении с которым все наши шаттлы и прочее казались детскими игрушками.

Я расслабился на секунду, чтобы собраться с мыслями, проанализировать увиденное и попытаться понять смысл действий хегрунов.

Постепенно картина происходящего стала проясняться. Поскольку я находился в обратном потоке времени, то видел заключительные факты трагедии, разыгравшейся в моем мире.

Очевидно, хегруны, сделав переброску в нулевое время посредством механизма-диска, вышли в обычное время и предприняли газовую атаку, захватив таким образом спящий город. Спрятав прерыватель непрерывности, они воспользовались опять-таки диском, перенеслись в нулевое время и отправились на вокзал Сети, чтобы вернуться к себе домой… Некоторые детали были пока недостаточны ясны, и пора было перестать удивляться и заняться диском. С его помощью хегруны установили прерыватель времени, а вот где он, этот прерыватель, можно было узнать, лишь последовав за ними.

* * *

Я сразу ощутил, что нахожусь в нормальном времени. В каком-то коридоре, наполненном светом люминисцентных ламп. Призрачного мертвенного мерцания нулевого времени не осталось и в помине. Я продолжал находиться в обратном времени — как еще можно было объяснить то, что я остался невидимым?

Среди множества хегрунов я узнал того, что последовал из нулевого времени самым последним, но тогда он был первым, посланным на разведку.

Шесть недель назад — а может быть, сегодня ночью (и тот, и другой взгляд на эти вещи был одинаково справедлив) — я видел, как они садились в свои шаттлы, чтобы вернуться в свою линию мира после завершения чудовищной миссии. Но сейчас я видел это в обратном направлении, видел, как они, полные решимости, готовились предпринять газовую атаку на спящий город.

Я снова и снова перебрал в памяти все события, но так и не понял, зачем им понадобилась газовая атака, если город обречен погибнуть вместе со всей планетой?

Но через мгновение и это стало понятно. Хегрунам понадобилось спокойное место для механизма разрыва непрерывности времени, пока они не уничтожат линии мира 0–0.

Необходимо как можно быстрее найти эту адскую машину (взрыва я не опасался), иначе ее унесут — я уже свыкся с мыслью, что живу в "обратной стороне времени".

* * *

Я осмотрелся — хегруны в беспорядке двигались по коридору, подгоняемые офицерами. Внезапно я заметил хегруна без шлема, который в сопровождении нескольких солдат вышел из какой-то двери, пошел по проходу, в стороне от меня.

Ему почтительно уступали дорогу.

Недолго думая, я подошел к двери, из которой он вышел, толкнул ее и оказался в небольшом помещении. Здесь четверо хегрунов склонились над треногой, на которой стояло какое-то массивное устройство.

"Это и есть механизм разрыва непрерывности времени", — решил я не колеблясь.

Я подбежал к треноге, снял конструкцию прерывателя и прижал к себе, ощущая всем телом тиканье таймера внутри.

Выбежав из комнаты, я устремился по коридору, прошел через мерцающий диск и помчался по улицам нулевого Стокгольма к вокзалу Сети.

Минут через двадцать я был у цели, надеясь, что мой костюм защитит меня от газа. Так, во всяком случае, говорил Дзок.

Достигнув ангаров, я проник внутрь и подошел к уже знакомому мне шаттлу, стоявшему последним в ряду машин. Я знал, что этот аппарат имеет автоматически запрограммированное устройство, позволяющее вернуться на линию мира хегрунов. И потому, открыв дверцу машины, поставил механизм прерывателя на пол, посмотрел на часы и облегченно вздохнул.

Дзок мне сказал, что, согласно расчетам, механизм разрыва непрерывности был приведен в действие около двух часов ночи. Именно в это время наш мир 0–0, по данным картографической службы Администрации ксонджлианцев, перестал существовать.

Сейчас было 19 часов 45 минут. Поскольку перемещение из мира Империума в линию хегрунов заняло у меня около трех часов, следовало подождать еще минут десять, прежде чем отправить этот шаттл, с его смертоносным грузом, в последний полет.

Я присоединил к рычагу управления кусок веревки, которую нашел на пути сюда, прикрыл дверцу машины, протянул веревку до ближайшего укрытия и стал ждать…

Прошло семь минут… восемь…

И вот, с силой дернув за провод, я услыхал слабый гул и увидел, как задрожал шаттл, как на мгновение стал прозрачным. Но через секунду он приобрел свои прежние вещественные очертания. Непосвященный мог подумать, что произошла непредвиденная поломка, но я-то хорошо знал, что все идет как надо. Шаттл был уже в полете, а передо мной находилась его производная реальность.

Глава XVI

Оказавшись на улице, я снова направился в штаб разведки Империума.

Одна мысль не давала покоя: как бы не ошибиться в своих действиях! Ведь это могло привести к гибели целой Вселенной!

Необходимо было срочно отыскать устройство, посредством которого хегруны проникли в нулевое время Империума. Дзок сказал, что прибор надо искать в нормальном времени линии 0–0 Империума. "Вот еще одна причина для газовой атаки", — отметил я про себя, продолжая двигаться сквозь мерцающий свет нулевого времени.

В дверях штаба, в силу обратного течения времени, исчезали последние хегруны. Когда не осталось ни одного, я, следуя инструкциям Дзока, одну за другой нажал кнопки на своем комбинезоне-скафандре, чтобы возвратиться в обычное время. Ощутив головокружение — верный признак того, что произошел временной скачок, — я крадучись вошел в вестибюль. Дзок утверждал, что первые лазутчики хегрунов установили механизмы нулевого времени где-то в подвалах штаба, обеспечив тем самым начало операции по захвату и уничтожению нашей Вселенной.

В штабе стояла тишина. Согласно плану, я должен был, пользуясь индикатором "ноль-времени" (на левом рукаве моего комбинезона), определить местонахождение установки хегрунов, но не забывать, что где-то в здании скрываются вражеские лазутчики. Вдруг я с удивлением обнаружил мерцающий ореол вокруг всех предметов — верный признак того, что я все еще в нулевом времени!

Это было настолько неожиданно для меня, что едва не повергло в отчаяние. С временными проблемами я до сих пор не сталкивался и несколько минут не мог прийти в себя.

То ли мой костюм не сработал (но я ведь явственно ощущал переход!!!), то ли произошло что-то мне неведомое. Может быть, я нахожусь сейчас в нулевом времени, созданном самой установкой хегрунов? Но смогу ли я ее отыскать?

Через полчаса безуспешных поисков я, совершенно измученный, сидел в одной из комнат подвала, обдумывая дальнейший ход действий.

И тут в голову мне пришла одна мысль: пойти в помещение, где я недавно похитил хегрунский "прерыватель пространства".

Через несколько минут я уже был там и в углу, за каким-то ящиком, покрытым брезентом, обнаружил то, что искал, — маленький металлический ящичек — механизм нулевого времени хегрунов. Он тихо гудел, ожидая хозяев, которые вот-вот появятся и унесут его с собой.

Я взял отвертку, осторожно открыл ящичек, увидел знакомые схемы и детали и вскоре обнаружил то, что является главным в моем костюме. И у меня тут же возникла идея, правда несколько фантастическая, поскольку для осуществления ее могло не хватить знаний, но надежду она все же давала.

Минут двадцать спустя я все же добился, чего хотел: поменял в механизме контакты, как это сделал с моим костюмом Дзок. И теперь механизм мог устанавливать связь не с настоящим временным уровнем, а с уровнем будущего — примерно через одну-две недели. Имея в запасе время, я надеялся убедить разведку Империума в том, что я не маньяк, имеющий сходство с полковником Байардом, а настоящее, вернее, второе его "я" и что выводы мои правильны.

В тот момент, когда я снял крышку прибора, у меня появилась некоторая уверенность, слабый проблеск надежды, что, вернувшись в прошлое до начала нападения хегрунов, я смогу изменить ход событий.

А теперь пора было уходить. Я переключил управление костюма в надежде вновь оказаться в реальном времени, поднялся по лестнице в коридор первого этажа и, к своей радости, увидел знакомых людей из разведки. Я с трудом подавил в себе желание окликнуть их (ведь я жил еще в обратном времени, и они все равно не услышали бы меня!)

Переключить управление костюма на нормальный прямой ход времени было недостаточно, чтобы люди с распростертыми объятиями бросились мне на грудь. Ведь в прямом времени уже существовал один Байард — шестинедельной давности, который именно сейчас на своей вилле обедал. Кроме того, появившись здесь в этом странном одеянии, грязный и заросший щетиной, новый Байард вряд ли вызвал бы к себе доверие и расположение.

Но я надеялся на лучшее. Вошел в один из пустующих кабинетов и, не подумав о возможной ошибке в расчетах при регулировке, отключил питание комбинезона и откинул шлем.

Сначала все, казалось, шло нормально. Но когда я взял со стола нож для разрезания бумаги, то с удивлением обнаружил, что он по-прежнему лежит на столе. Опять что-то не так! Через мгновение нож со стола все же исчез, и тут я понял, что, хотя питание костюма отключено, я продолжаю жить в обратном времени. Защелкнув шлем, я снова стал манипулировать контактами комбинезона, жалея, что в спешке не записал инструкции Дзока по регулировке времени.

И вдруг произошло что-то ужасное. Тошноты и головокружения, что бывает при переходе из одного времени в другое, я не почувствовал, но появился страшный шум в ушах и тяжесть в ногах, а воздух показался плотным, как вода.

Мой костюм стал на глазах покрываться льдом, а сам я постепенно превращался в ледяной столб, вмерзший в пол. Теперь я начал кое-что понимать.

Регулируя механизм костюма, я восстановил нормальное направление во временной прогрессии, изменив, однако, при этом уровень энтропии в сторону уменьшения.

Попытавшись оторвать ногу от пола, я потерял равновесие и упал. Мой ледяной панцирь раскололся, и я смог закоченевшими пальцами произвести манипуляцию с кнопками управления.

Лед растаял, осталось только облачко пара и капельки воды.

Я попытался отрегулировать механизм энтропии, но с ужасом обнаружил, что фиксатор управления не работает.

А тем временем уровень энтропии постепенно повышался. Мое тело (вернее, костюм) разогрелось настолько, что краска на полу вздулась в том месте, где находились мои ноги.

Я толкнул дверь в коридор — и в ужасе отпрянул. Передо мной стоял хегрун. Очевидно, это был разведчик, посланный для проведения рекогносцировки. Времени для размышлений не было — огромный хегрун лез вперед, явно собираясь поиграть со мной. Я успел подумать, что все же оказался прав. Пришелец в прошлое может изменить уже виденное будущее, уничтожив его!

Стычка с хегруном была короткой. Получив страшные ожоги груди и живота (после объятий со мной), хегрун бежал, воя от боли.

Я огляделся. Следы на полу от моих ног дымились.

Жара, усталость, голод, жажда (сорок семь часов без сна и отдыха!) сделали свое дело. Мысли путались, я не мог сосредоточиться. Собрав последние силы, двинулся вперед, спотыкаясь и падая.

Я должен предупредить! ДОЛЖЕН!!! Снова на пути возник хегрун.

Я навалился на него всей своей тяжестью, и хегрун рухнул, ударившись головой об угол стального ящика.

Возле одной из дверей послышался шум. Я обернулся и увидел какого-то человека, было в нем что-то знакомое.

Человек приблизился и протянул мне руку. Я протянул свою… между нашими руками сверкнула молния. На мгновение передо мной мелькнуло какое-то странное лицо… и все исчезло. Наступил мрак.

Глава XVII

Я лежал в чудесной постели, свежей и прохладной. И мне снился замечательный сон. Лицо Барбро точь-в-точь как у богини охоты, в обрамлении медных волос. В глубине сознания роились мрачные мысли, но я гнал их от себя… Потом разберусь. Только не сейчас…

Барбро склонилась ко мне, в ее дымчато-серых глазах стояли слезы, но губы улыбались… Я целую их, это уже явь, а не сон! Я поднимаю руку и вижу, что она забинтована.

— Барбро, — услышал я свой хриплый голос.

— Манфред! Он проснулся! Он узнал меня! Слышишь? Он узнал меня!

— Он был бы совсем уж плох, если бы не узнал тебя, дорогая! — Я увидел уже другое лицо, не столь прекрасное, но довольно симпатичное и крайне озабоченное. Это был барон фон Рихтгофен. Он улыбался мне.

— Что случилось, Брайан? — пальцы Барбро коснулись моего лица. — Когда ты не вернулся домой, я позвонила Манфреду, и он сказал, что ты исчез. Обыскали все здание и нашли загадочные обуглившиеся следы…

— Может быть, не надо его сейчас волновать? — проворчал барон.

— Да, да, конечно. Но сейчас все хорошо, и это главное. Отдыхай, Брайан. Расскажешь нам обо всем после.

Я хотел возразить, но почувствовал, как сон накатил на меня теплой волной, и я утонул в его зеленых глубинах.

* * *

Проснувшись, я почувствовал сильный голод. У постели сидела Барбро, устремив взгляд в окно, на пышную крону дерева.

Я лежал тихо, любуясь ее нежной щекой, изящным изгибом шеи, длинными ресницами. Она улыбнулась мне. И эта улыбка была словно солнце после весеннего дождя.

— Кажется, я в полном порядке, — прозвучал мой, уже обычный голос.

Мы целовались, шептали друг другу ласковые слова. Потом пришел Манфред, Беринг и Люк.

— Скажи, Брайан, — с деланной суровостью произнес Рихтгофен, — как тебе удалось исчезнуть на несколько часов и потом оказаться без сознания рядом с чудовищем-обезьяной? Откуда взялся этот маскарадный комбинезон? Почему ты оброс щетиной, как будто три дня не брился? Откуда взялись твои ссадины и кровоподтеки? Не говоря уж об ожогах второй степени, обморожении и выбитых зубах?

— Какой нынче день? — спросил я. Манфред ответил.

Значит, я был без сознания около сорока восьми часов. Два дня прошло с момента предполагаемого нападения хегрунов… а они до сих пор не появились!

— Послушайте, друзья! Тому, что я расскажу, довольно трудно поверить, но вы видели труп рядом со мной и, надеюсь, постараетесь…

— Это действительно весьма странное существо, Брайан, — перебил меня Герман. — Оно на тебя напало, вот откуда ушибы и раны.

Я выложил все начистоту.

Все молча слушали. Я дважды умолкал, чтобы перевести дух, но старался не упустить ни единой детали.

— Вот так! — очень довольный, закончил я свой рассказ. — А теперь скажите, что все это мне просто приснилось, только не забудьте объяснить, как появился этот мертвый хегрун.

— Твой рассказ — сущий бред, плод больного воображения, галлюцинация, вызванная сотрясением мозга, — сказал после некоторого молчания Герман. — Но я почему-то верю каждому твоему слову. Специалисты доложили мне о странных показаниях приборов надзора Сети. То, что ты сейчас рассказал, совпадает с нашими наблюдениями. Но самое интересное — это то, что тебе удалось переместить нападение пришельцев на несколько недель в будущее.

— Не знаю, как далеко удалось мне переместить их, — но, надеюсь, вы хорошенько подготовитесь к их появлению.

— Я как раз к этому подхожу, Брайан, — сказал Герман. — Ты говорил о своем неумении регулировать механизм МК, кстати, я от него в восторге… но вернемся к делу. Так вот, ты сказал, что собирался перебросить хегрунов, ты, кажется, так их назвал, в будущее. Но, боюсь, вместо этого ты перебросил их в уровень прошлого нашей линии 0–0… Воцарилось молчание.

— Что-то я не совсем тебя понимаю, Герман, — хрипло произнес я. — Ты хочешь сказать, что они уже нападали на нас? Что, скажем, месяц назад уже воевали с нами?

— Точного расположения их во времени я не могу тебе указать. Но совершенно ясно, Брайан, что они были отброшены во времени назад, а не вперед!

— Это уже не столь важно, дорогой, — улыбнулась Барбро.

— Где бы они сейчас ни были, нас они уже не тронут. Благодаря твоей храбрости, мой герой!

Все рассмеялись, а я покраснел до ушей. Тут вмешался в разговор Манфред, упомянув об огненном человеке.

— Странное, должно быть, чувство — встретиться лицом к лицу с самим собой! — произнес он.

— Кстати, — заметил я во внезапно наступившей тишине, — а где же… другой я? Никто не ответил.

— Мне кажется, — сказал после паузы Герман, — я могу дать ответ на этот вопрос. Это довольно интересная проблема в физике континиума — но можно, пожалуй, считать аксиомой факт, что парадоксы столкновения лицом к лицу двух вариантов одной личности несовместимы с сущностью единовременной реальности. Поэтому, когда возникает подобная конфронтация, кто-то должен уступить. В твоем случае непреодолимая энтропическая перегрузка была снята путем перемещения одного варианта этого единого "я" в плоскость, которую ты назвал "нулевым временем", там ты встретился с хегрунами и пережил свое странное приключение.

— Но твой друг Дзок, — сказала Барбро, — надо как-то помочь его народу избавиться от монстров, захвативших его мир. Мы могли бы послать туда войска, Манфред…

— Боюсь, ты не совсем поняла то, что сказал Брайан о местонахождении механизма разрыва непрерывности, дорогая, — перебил ее Герман. — Судя по точности, с которой он произвел отправку шаттла с механизмом в линию мира хегрунов, механизм сработал своевременно, избавив всех нас от опасности.

— Дзок был прав, — печально произнес Манфред. — Мы действительно любители геноцида. Но нас сделали такими законы природы.

— Наша задача помочь слаборазвитым, я имею в виду технически, народам этих А-линий, — настаивала Барбро. — Бедная Оливия! Она мечтает о лучшем мире, но не может его познать, потому что мы эгоисты и держим наши богатства при себе.

— Согласен с тобой, Барбро, — кивнул Манфред. — Необходимо менять политику. Но надо бы тебе знать, что не так-то легко принести отсталым народам то, что мы называем просвещением. Всегда найдутся противники. Как ты думаешь, воспринял бы этот Наполеон V предложение стать вассалом нашего императора в положительном смысле?

Барбро взглянула на меня.

— Ты был немного влюблен в эту Оливию, Брайан. Но я прощаю тебя, — сказала она. — Однако я не настолько глупа, чтобы приглашать ее в гости. И все же ты должен устроить так, чтобы она приехала сюда. Слышишь? Сюда приехала!

На лестнице послышались шаги, и в комнату, запыхавшись, вбежал молодой человек в белом сюртуке.

— Вас к телефону, герр Беринг, — произнес он. Герман вышел, а мы продолжили разговор.

— Немного досадно, — сказал Манфред, — что эти хегруны были так тщательно аннигилированы благодаря твоему старанию, Брайан. Новое племя людей, лишь отдаленно напоминающих нашу расу, но обладающих довольно высоким уровнем развития техники…

Вернулся Герман. Он тер виски и растерянно моргал.

— Я только что разговаривал с лабораторией Сети, — произнес он прямо с порога. — Им удалось приблизительно вычислить местонахождение незадачливых захватчиков-хегрунов. Расчеты сделаны на основании некоторых следов, зарегистрированных нашими приборами за пять лет.

— За пять лет? — хором переспросили мы.

— Да, за пять лет. Считая с момента установки нашего нынешнего усовершенствованного оборудования. За этот период в показаниях приборов было отмечено несколько аномалий. Теперь в свете того, что удалось установить Брайану, мы сможем их хоть как-то объяснить.

— Ну же, Герман! — заторопил его Манфред. — Избавь нас от драматической паузы! Выкладывай все скорее!

— Короче говоря, джентльмены, хегруны оказались отброшенными на пятьдесят тысяч лет назад! Благодаря регулировке, которую произвел Байард.

Наступила тишина. Потом я услыхал свой собственный смех.

— Значит, они все же сделали это, только чересчур поспешили!

— Думаю, они благополучно достигли эпохи неолита и остались в ней, — кивнул Манфред. — И хоть с трудом, но все же приспособились к своему неожиданному превращению в технически отсталую расу. И еще думаю, что они никогда не утратят ненависти к безволосым сапиенсам, которых повстречали на холодной Земле пятьдесят тысяч лет назад.

— Видимо, так и было, — согласился я. — Они благополучно прибыли в эпоху мамонтов и ледников. Но поскольку у них не было с собой техники, постепенно деградировали и выродились, оставив свои кости на нашей грешной земле. Впоследствии эти кости были найдены археологами и названы неандертальскими.

КОСМИЧЕСКИЙ ЖУЛИК Роман


1

В Артезии был полдень первого осеннего дня. Лафайет О'Лири, бывший гражданин США, а сейчас сэр Лафайет О'Лири, после того, как он был официально посвящен в рыцари принцессой Адоранной, развалясь, сидел в кресле своей просторной библиотеки у высокого, с богатыми портьерами окна, которое выходило в сад дворца. Он был одет в пурпурные бриджи, рубашку белого тяжелого шелка и туфли с золотыми пряжками. На его пальце гигантский изумруд сверкал в серебряном кольце, на котором были отчеканены топор и дракон. У его локтя стоял высокий хрустальный фужер с прохладительным. Из нескольких динамиков, расположенных под гобеленами, доносилась музыка Дебюсси.

О'Лири похлопал ладонью по рту, не пытаясь сдержать зевок, отложил в сторону книгу, которую лениво перелистывал. Это был толстый, в кожаном переплете том Искусства Волхования, в котором была куча мелкого шрифта, но, увы, никаких специальных наставлений. В течение трех лет — с тех пор, как Централь изменила беспокоящий континуум вероятностный стресс, переместив его сюда из Колби Корнерс — он пытался, но безуспешно, вернуть себе так недолго бывшую у него способность фокусировать свою физическую энергию, как это было описано в массивном томе Практики Месмеризма профессором Хансом Иозефом Шиммеркопфом. "Да, вот это была книга, в которую можно было вгрызаться зубами", — с сожалением подумал Лафайет. А он прочитал всего лишь часть первой главы. Какая жалость, что он не успел захватить ее с собой в Артезию. Но в последний момент все как-то пошло кувырком, а когда представился выбор между комнатами в наем миссис Мак-Глин и дворцовыми покоями с Дафной — кто стал бы раздумывать?

"Ах, что за веселые были денечки", — с нежностью подумал Лафайет. Все эти годы, живя в Колби Корнерс, он подозревал, что жизнь уготовила для него нечто большее, чем карьеру мелкого торговца без гроша за душой, живущего сардинами и мечтами. И тогда он наткнулся на массивный том д-ра Шиммеркопфа. Слог был несколько тяжел и старомоден, зато было ясно: немного концентрации, и твои мечты могут сбыться или, по крайней мере, могут показаться сбывшимися. А если с помощью самовнушения можно превратить свою жалкую комнатенку в роскошную спальню со свежим ночным воздухом и отдаленным звучанием музыки — почему бы не попытаться сделать это?

Он и попытался — с поразившим его самого результатом. Полный успех. Он представил себе странную старую улицу в странном старом городе — и нате вам! Там он и очутился, вместе со звуками и запахами, которые делали иллюзию полной. Даже знание того, что все это — внушенный самому себе сон, ничуть не уменьшило прелести происходящего. А затем, когда события приняли довольно угрожающий для него характер, он сделал второе удивительное открытие: если это был сон, то проснуться он уже не мог. Артезия была реальна, так же реальна, как Колби Корнерс. Честно говоря, можно было даже предположить, что это Колби Корнерс был сном, а когда он проснулся, он увидал, что опять находится в Артезии, где ему и должно быть.

Конечно, прошло довольно много времени, прежде чем он понял, что здесь был его настоящий духовный мир. Некоторое время ему казалось, что он нашел ответ на старый вопрос: проснется ли когда-нибудь человек, которому приснилось, что он упал со скалы. В его случае это была, конечно, не скала, но, пожалуй, падение со скалы было единственной опасностью, которой он не подвергался. Сначала ему пришел вызов от графа Алана, и от последствий дуэли спасла его Дафна, аккуратно и в нужный момент бросившая с верхнего этажа дворца свой ночной горшок. Затем король Горубль стал настаивать, чтобы он убил дракона — если не хочет, чтобы ему просто свернули шею. А после этого его жизни угрожало множество всяких других опасностей, которые завершились тем, что ему пришлось отделаться от Лода, двухголового великана. А затем — открытие того, что Лод был переброшен в Артезию из другого измерения вместе со своим любимцем аллозавром, и все это по приказанию фальшивого короля Горубля.

И скорее по чистой случайности, это уже Лафайет знал точно, ему даже удалось доказать, что узурпатор убил бывшего короля и транспортировал его наследника в другое измерение, используя незаконный Путепроходец, который он прихватил с собой, бросив свой пост агента Централи, где он занимался межизмеренческими делами. И он успел как раз вовремя, чтобы помешать Горублю обеспечить свое положение путем избавления от принцессы Адоранны. И эта была чистая случайность, что Го-рубль, считая себя смертельно раненным, признался Лафайету, что он — О'Лири — и был истинным королем Артезии.

После этого некоторое время ситуация была поистине неловкая — но затем Горубль сам уготовил себе судьбу, разрешил все проблемы, случайно наткнувшись на Путепроходца, который в ту же секунду вышвырнул его из жизни, после чего Лафайет отрекся от престола в пользу принцессы и начал вести роскошную и спокойную жизнь с нежной и верной Дафной.

Лафайет вздохнул и поднялся с кресла, глядя в окно. Там, внизу, в садах дворца, готовилось нечто вроде послеполуденного чая. "Или, по крайней мере, все уже закончилось", — внезапно подумал он, потому что не было слышно ни болтовни, ни смеха, замолкших несколько минут назад, а лужайки и тропки были почти пустынны. Несколько задержавшихся гостей направлялось к воротам, одинокий дворецкий торопился на кухню с подносом пустых чашек, тарелок и смятых салфеток. Служанка в короткой юбке, из-под которой торчала пара неплохих ножек, стряхивала крошки с мраморного стола у фонтана. При виде ее несколько открытого наряда Лафайет почувствовал укол ностальгии. Если он чуть расфокусирует свое зрение, то можно представить себе, что это Дафна, такая, какой он увидел ее впервые. "Как-то раньше все было веселее, ярче, проще", — меланхолически подумал он. Конечно, были и свои неприятности в те времена: старый король Горубль очень уж хотел отрубить ему голову, у Лода-великана были похожие намерения, да и к тому же еще эта история с драконом, не говоря уже о запутанных проблемах графа Алана и Красного Быка.

Но сейчас Лод и дракон были мертвы — плохой дракон, конечно. Любимец Лафайета игуанодон жил вполне счастливой жизнью в стойле, переделанном из бывшего порохового склада, съедая свою обычную порцию из двенадцати стогов свежей соломы ежедневно. Алан был женат на Адоранне и был вполне лицеприятен, после того, как ему уже не надо было ревновать. А Красный Бык опубликовал свои мемуары и после этого стал настоятелем маленькой гостиницы на окраине столицы, которую он назвал "Одноглазый мужчина". Что же касается Го-рубля, вообще не было известно, куда он делся с тех самых пор, как его вышвырнули из этого измерения. Дафна была все той же неглупой и очаровательной женщиной, что и всегда. То, что она из служанок стала графиней, не вскружило ей голову, но что-то с некоторых пор она почти все время проводила в светских развлечениях и веселых забавах. Не то, чтобы он действительно хотел, чтобы он был объявлен преступником вне закона, а она была дворцовой служанкой, бескорыстно любившей его, но…

Да, в последнее время ничего особенного не происходило, да и неособенного тоже — разве что обычный веселый ужин, как, например, сегодня вечером. Лафайет опять вздохнул. Как приятно было бы просто посидеть с Дафной в каком-нибудь кабачке тет-а-тет, и чтобы играла музыка.

Он тряхнул головой, как бы избавляясь от наваждения. В Артезии не было кабачков, не было музыки. Здесь были только таверны, которые назывались гостиницами, где можно было выпить кружку пива, съесть сочный кусок свежего мяса и посидеть при дымном свете высоких свечей. Кстати, почему бы им и не пообедать в одной из них? Не так уж обязательно было участвовать им еще в одном роскошном дворцовом пиршестве?

Внезапно возбужденный этой мыслью, Лафайет пошел к двери, зашел в другую комнату, открыл шкаф, ослепивший его нарядами, схватил куртку вишневого цвета с серебряными пуговицами. Не то, чтобы она ему была нужна по погоде, но этикет этого требовал. Если он появится на людях в рубашке с короткими рукавами, на него будут смотреть, Дафна расстроится, Адоранна поднимет свою идеально натянутую бровь…

"Вот к чему бы все это привело", — подумал Лафайет, натягивая куртку на ходу и спеша через зал. Рутина. Скучные формальности. О, боги, а разве не этого он хотел, мечтая избавиться от жизни мелкого торговца в Штатах, по крайней мере, географически, напомнил он себе. Артезия была расположена на том же месте на карте, что и Колби Корнерс. Просто он был в другом измерении, где предполагалась другая жизнь.

Но что это за жизнь была у него в последнее время? Королевский бал, королевская охота, королевская регата. Нескончаемые блестящие праздники, в которых участвовало блестящее общество, которое вело блестящие разговоры…

Ну и что? Что в этом было плохого? Разве не об этом он мечтал в снимаемой им комнатенке, открывая очередную коробку сардин на очередной ужин?

"Об этом", — признался он себе. И все же… все же ему было скучно…

Скучно. В Артезии, земле его мечты. Скучно.

— Но… это же бессмыслица! — воскликнул он вслух, спускаясь по широкой спиральной лестнице в Гранд Зал, увешанный зеркалами в золотых рамах. — У меня есть все, о чем я мечтал, а то, чего у меня нет, — стоит только приказать, как тут же будет. Дафна нежна, как маленькая пташка, не женщина, а мечта мужчины; я могу выбрать себе любого скакуна в королевских конюшнях, не говоря уже о Динии; в моем гардеробе двести костюмов, каждый вечер дается банкет… и…

Он шел по черно-красному гранитному полу, и его шаги отдавались эхом, и у него возникло внезапное чувство усталости при мысли о завтрашнем банкете, еще одном банкете, еще об одном дне ничегонеделания.

— Но чего, в конце концов, я хочу? — громко потребовал он вслух сам от себя, проходя мимо своих отражений в высоких зеркалах. — Ведь работаешь, как собака, только для того, чтобы заработать деньги, которые дадут возможность делать то, что захочешь. А я уже делаю то, что мне хочется.

Он искоса посмотрел на свое вишневое и пурпурное с позолотой отражение.

— Разве нет?

— Мы уедем отсюда, — бормотал он, торопливо идя по саду. — В горы или куда-нибудь в пустыню. Или на берег моря. Могу поспорить, что Дафне никогда не приходилось купаться в лунном свете голой. По крайней мере, не со мной. И мы возьмем с собой немного съестного и сами будем готовить, ловить рыбу, смотреть на птичек, заниматься ботаническими исследованиями и…

Он остановился у широкой террасы, глядя на зелень снизу, пытаясь отыскать глазами изящную фигурку Дафны. Последний из гостей вышел в ворота, исчез дворецкий. Один престарелый садовник ковырялся в дальнем углу сада.

Лафайет замедлил шаг и пошел по тропинке, почти не замечая одуряющего запаха герани, ленивого жужжания пчел, мягких вздохов ветерка по красиво подстриженным верхушкам деревьев. Его энтузиазм постепенно сменился апатией. Что хорошего в том, чтобы куда-нибудь уезжать? Он останется тем же самым Лафайетом О'Лири, а Дафна — той же девушкой, что и здесь. Возможно, после первой новизны он начнет скучать о своем удобном кресле и доверху набитом холодильнике, а Дафна начнет переживать по поводу своей прически и задумываться, что происходит во дворце во время ее отсутствия. А потом их будут кусать насекомые, они будут обгорать на горячем солнце и мерзнуть по ночам, есть подгоревшую пищу, да еще куча всяких неудобств, от которых он так отвык.

На мгновение в конце тропинки показалась высокая фигура: граф Алан куда-то торопился. Лафайет позвал его, но когда он подошел к перекрестку, там уже никого не было. Он повернулся обратно, теперь уже в совершенно подавленном настроении, как он сам подумал. Впервые за три года у него возникло то же самое чувство, что и в Колби Корнерс, когда он шел вечером прогуляться вокруг городского квартала и смотрел на желтые фонари в темноте, думая о вещах, которые ему когда-нибудь удастся сделать…

Лафайет выпрямился. Он вел себя, как мальчик. Ему повезло больше всех в мире — в любом мире — и ему только и оставалось, что наслаждаться всем этим. К чему рубить сук, на котором сидишь? Обед был через час. Он пойдет на него, как всегда, и будет слушать застольную беседу, тоже как всегда. Правда, пока его еще не тянуло возвратиться во дворец — вряд ли из него получится прямо сейчас блестящий собеседник. Лучше ему некоторое время посидеть на любимой мраморной скамейке, прочитать страничку-другую текущего выпуска "Популярного волшебства" и настроить себя на нужный лад для веселой и остроумной беседы за обеденным столом. Только надо не забыть сказать Дафне, как потрясающе она выглядит в ее артезианском наряде по последней моде, а после обеда они смоются в их спальню и…

Теперь, когда он подумал об этом, ему пришло в голову, что давно уже он не нашептывал подобных предложений в нежные ушки Дафны. Он был слишком занят своим вином и своими разговорами, а Дафна, конечно, была вполне довольна тем, что сидела с другими высокопоставленными женами, обсуждая их рукоделие или что там обычно обсуждают леди, в то время как джентльмены глушат бренди, курят сигары и обмениваются неприличными анекдотами.

Лафайет остановился и посмотрел на стоящий перед ним куст азалии. Он был настолько поглощен своими мыслями, что прошел любимый уголок своего сада — тот самый, где рядом со скамейкой цвело миндальное дерево и раздавалось мягкое журчание фонтана, где большие вязы отбрасывали глубокую прохладную тень и откуда можно было видеть прекрасную лужайку, мягко спускающуюся к тополям на берегу озера.

Он пошел назад и очутился на том самом перекрестке, где видел Алана. Забавно! Опять он здесь. Он посмотрел на пустынные тропинки, в одну и другую сторону, затем покачал головой и решительно пошел вперед. Через десять шагов он очутился перед широкой террасой, с которой недавно сошел.

— Я совсем разболтался, — пробормотал он. — Я же знаю, что это первый поворот за фонтаном.

Он остановился, неуверенно глядя на внезапно уменьшившуюся лужайку. Фонтан? Никакого фонтана не было, просто усыпанная гравием тропинка с опавшими листьями, деревьями по бокам и кирпичная стена по другую сторону. Но ведь кирпичная стена должна быть значительно дальше, через несколько поворотов, за утиным прудом…

Лафайет поспешно пошел вперед, свернул за поворот…

Тропинка кончалась, в каком-то грязном месиве рос тростник. Он повернулся и оказался перед сплошной стеной кустарника. Острые колючки кололи его, раздирали одежду, и когда он, в конце концов, выбрался, то оказался на небольшой лужайке с одуванчиками. Никаких цветочных клумб нигде не было. Не было скамеек. Тропинок тоже не было. Дворец имел покинутый, заброшенный вид и возвышался на фоне внезапно посеревшего неба. Окна с выбитыми стеклами были как слепые глаза. На террасе ветер сдувал опавшие листья.

О'Лири быстро взбежал по ступеням террасы и через высокие двери вошел в увешанный зеркалами зал. На мраморном полу лежал толстый слой пыли. Его шаги отдавались глухим эхом, когда он быстро пересек зал и распахнул двери в караульню. Кроме затхлого запаха плесени, в ней ничего не было.

Вернувшись обратно в коридор, Лафайет закричал. Он открывал двери, заглядывал в пустые комнаты.

Потом он остановился, склонил голову набок, прислушался — но услышал лишь отдаленный крик какой-то птицы.

— Это нелепо, — услышал он собственный голос, пытаясь побороть тошнотворное ощущение в желудке. — Ведь не могли же все вот так взять и уйти, ничего не сказав мне. Дафна никогда бы так не поступила…

Он пошел вверх по лестнице, перепрыгнул сразу через три ступеньки. Ковров в верхних коридорах не было, картины придворных прошлых лет тоже были сняты со стен. Он распахнул двери в свою комнату и уставился на голый пол и окна без портьер.

— Великий боже, меня обчистили! — воскликнул он. Повернувшись к платяному шкафу, он чуть не разбил себе нос об стену. Шкафа не было, а стена была на двенадцать футов ближе, чем ей полагалось быть.

— Дафна! — взвыл он и кинулся в зал.

Зал был явно меньше, чем раньше, а потолок значительно ниже. И было темно — половины окон вообще не было. На его крик в полной пустоте откликалось только эхо. Никто не отвечал.

— Никодеус! — громко сказал он. — Мне надо позвонить Никодеусу в Централь. Он знает, что надо делать…

Лафайет кинулся к двери в башню, помчался по узкой винтовой каменной лестнице к бывшей лаборатории Придворного Мага. Никодеуса, конечно, там давно не было — он был отозван Централью для исполнения своих обязанностей в каком-то другом месте, но телефон все еще был там, запертый в стенной шкаф, если только он успеет добежать туда прежде… прежде…

О'Лири поспешно выкинул эту мысль из головы. Он даже представить не хотел, что сейф может оказаться пустым.

Тяжело дыша, он добежал до верхней площадки лестницы и ворвался в узкую комнату с гранитными стенами. Здесь стояли рабочие скамьи, полки с чучелами сов, будильниками, бутылками, обрывками проволоки, какими-то странными конструкциями из меди и хрусталя. С высокого потолка в паутине свисал позолоченный скелет, теперь весь в пыли, а перед ним находилась длинная черная панель с циферблатами и счетчиками, теперь тоже молчаливая и неподвижная. Лафайет повернулся к запертому сейфу рядом с дверью. Дрожащими пальцами достал он маленький золотой ключик, сунул его в замочную скважину, задержав дыхание, открыл дверцу. С глубоким вздохом облегчения он схватился за старинный, с бронзовой отделкой телефон. Слабо, еле слышно, до него донесся гудок.

О'Лири облизнул пересохшие губы, сосредоточенно нахмурившись.

— Девять, пять, три, четыре, девять, ноль, ноль, два, один, один, — набрал он, произнеся каждую цифру вслух.

В трубке потрескивало. Лафайет почувствовал, что пол под его ногами зашевелился. Он поглядел вниз: грубые каменные плиты исчезли и вместо них появились не менее грубые крашеные доски.

— Звони же, черт тебя побери! — простонал он.

Он затряс телефон и был вознагражден мягкими звоночками.

— Ответьте хоть кто-нибудь! — взвыл он. — Вы моя единственная, последняя надежда!

Струя прохладного воздуха взлохматила его волосы. Он вздрогнул и увидел, что находится в комнате без потолка, в которой не было ничего, кроме опавших листьев и птичьего помета. Пока он смотрел, изменилось и освещение. Он резко обернулся — степа, в которую был вделан сейф, исчезла вся целиком, а на ее месте стоял единственный столб.

Что-то дернуло его за руку, и телефон сейчас стоял на конструкции, напоминающей крыло ветряной мельницы, на вершине которой, казалось, сидел он сам. Схватившись изо всех сил за балку, в то время как эта странная конструкция раскачивалась под порывами ледяного ветра, скрипя от натуги, он посмотрел вниз, на то, что с первого взгляда казалось помойкой.

— Централь! — завопил он придушенным голосом, как будто чья-то рука внезапно что было силы сжала его горло. — Вы не можете взять и вот так бросить здесь!..

Он изо всех сил затряс телефон. Ничего не произошло. После трех безуспешных попыток он повесил трубку с такой осторожностью, словно она была сделана из яичной скорлупы.

Вцепившись в мельничное крыло, он уставился на окружающий его пейзаж: покрытый кустарником склон холма, спускающийся к полуразрушенному городу, примерно в четверти мили от того места, где он находился — какие-то странные жалкие строения вокруг озера. Топография, заметил он, была такой же, как и в Артезии — и, уж если на то пошло, такой, как и в Колби Корнерс — но исчезли башни, исчезли аллеи и парки, как будто их и не было вовсе.

— Исчезли… — прошептал он. — Все, на что я жаловался… Он замолчал и сглотнул слюну.

— И все, на что я не жаловался… Дафна, наши комнаты, дворец… а ведь я уже почти пошел обедать.

При этой мысли что-то резко кольнуло его чуть ниже средней пуговицы той самой прекрасно сшитой куртки, которую он натянул всего часом раньше. Он задрожал. Становилось холодно, опускалась ночь. Первым делом надо было умудриться как-то спуститься на землю, а потом…

Его оцепенелый мозг не желал развивать эту мысль дальше.

— Прежде всего надо заняться первоочередной задачей, — сказал он себе, — а позже я подумаю, что же делать дальше.

Он попытался опустить ногу на деревянный выступ внизу.

Выступ казался непрочным, колени — какими-то слабыми. Грубое дерево ободрало ему руки.

Когда он начал потихоньку спускаться, вся конструкция как-то осела под ним, тревожно заскрипев; несмотря на холодный ветер, его лоб стал потным. Да, несомненно, легкая жизнь не пошла ему на пользу.

Прошли те дни, когда он мог подниматься на заре, завтракать сардинами, работать в запарке целый день, обедать сардинами и все еще быть в состоянии вечерами экспериментировать с пластиками и пенициллиновыми культурами.

Как только он выберется из этого дурацкого положения — если он когда-нибудь из него выберется, — ему придется серьезно подумать о физических упражнениях: долгих прогулках, йоге, карате, джиу-джитсу и жесткой высококалорийной диете.

Телефон издал звяканье, почти не слышное на открытом воздухе. Лафайет замер, слыша его эхо в своем мозгу, соображая, вообразил ли он его себе, или это просто далекий звон колокольчика в деревне, или колокольчик коровы, если в этой местности были такие животные, как коровы, и если они носили колокольчики.

При втором звонке Лафайет сломал два ногтя, рванувшись наверх. Нога соскользнула, и мгновение он висел только на руках, чего, впрочем, даже не заметил.

Дзинь-дзинь…

Мгновением позже он схватил телефонную трубку и прижал ее к уху вверх тормашками.

— Алло! — задыхаясь, выкрикнул он. — Алло! Да? Говорит Лафайет О'Лири…

Он быстро перевернул трубку, услышав пронзительный скрипучий голос где-то в районе своего рта.

— …Это Пратвик. Субинспектор континуума, — говорил скрипучий голос. — Простите, что пришлось нарушить ваш покой таким образом, но у нас в Централи возникла аварийная ситуация, и мы призываем на действительную службу наш персонал на определенный, надеюсь, короткий период времени. Согласно нашим данным, вы сейчас находитесь вне дел на Локус Альфа 93. Измерение В-87. Лиса 22 1-б, известная также под названием Артезия. Это верно?

— Да, — пробормотал Лафайет, — то есть нет, не совсем. Видите ли…

— Теперь же ситуация требует, чтобы вы немедленно оставили свое настоящее положение и перешли работать в подполье в качестве заключенного в лагере строгого режима, отбывающего девяносто девять лет за убийство при отягчающих обстоятельствах. Понятно?

— Послушайте, мистер Пратвик, вы не совсем разобрались в ситуации, — торопливо прервал его О'Лири. — В настоящий момент я сижу на мельнице — и, по-моему, это все, что осталось от королевского дворца…

— Так что вам немедленно надлежит явиться в нашу подпольную секцию, расположенную на пересечении дворцовой водопроводной и канализационной систем в двенадцати футах под Королевским Заводом по переработке отбросов, в двух милях к северу от города. Вы, конечно, будете замаскированы: лохмотья, вши и все такое. Наш человек проведет вас тайком в рабочий лагерь, после того, как снабдит вас необходимыми искусственными струпьями, шрамами…

Лафайет закричал:

— Подождите! Я не могу исполнить никакого секретного поручения в Артезии!

— Почему?

Голос звучал удивленно.

— Потому что я НЕ в Артезии, черт ее дери! Я вам все уши об этом прожужжал! Я вишу на лестнице в ста футах над болотом! Я хочу сказать, что я тихо-спокойно гулял по саду, когда внезапно скамья исчезла, а за ней весь сад, а потом…

— Вы говорите, что вы не в Артезии?

— Почему вы не хотите меня слушать? Произошло нечто ужасное…

— Будьте добры, отвечайте, да или нет, — отрезал скрипучий голос. — Может быть, вам неизвестно, что возникла аварийная ситуация, которая может затронуть весь континуум, включая и Артезию!

— Но ведь об этом я и говорил! — взвыл О'Лири. — Нет! Я не в Артезии!

— Фу, — скрипуче сказал голос. — В таком случае прошу простить за звонок…

— Пратвик! Не вешайте трубку! — заорал О'Лири. — Вы — моя единственная связь! Мне необходима помощь! Они все исчезли, вы понимаете? Дафна, Адоранна, все! Дворец, город, все королевство, насколько я могу судить…

— Послушайте, мой мальчик, допустим, я включу вас в список Пропавших Без Вести и Найденных и…

— Нет, это вы меня послушайте! Я когда-то помог вам! Теперь ваша очередь! Заберите меня отсюда и отправьте обратно в Артезию!

— Об этом не может быть и речи, — отрезал скрипучий голос. — Сегодня вечером мы обслуживаем только агентов с секретностью 9, а у вас жалкая тройка. Но…

— Вы не можете просто взять и бросить меня здесь! Где Никодеус? Он скажет вам…

— Никодеус был переброшен в Локус Бета 2–0 в обличье капуцинского монаха, занимающегося алхимическими исследованиями. Он будет вне сферы деятельности последующие 28 лет плюс-минус 6 месяцев.

Лафайет застонал.

— Не можете ли вы хоть что-нибудь сделать?

— Гм… Видите ли, О'Лири, я только что посмотрел ваше дело. Похоже, вы занимались раньше недозволенным использованием Пси-энергии, пока мы не сфокусировали на вас подавитель. Но все же я вижу, что вы действительно оказывали нам важные услуги одно время. А теперь послушайте: у меня, конечно, нет полномочий отключить подавитель, но, между нами говоря — неофициально, не забудьте — я могу обронить намек, который поможет вам. Только не вздумайте проболтаться, что я это сделал.

— Валяйте… Роняйте ваш намек, только скорее…

— Гм… как же это… О'кей, слушайте: "Смешайте конину и ножки свиньи, чтоб стали они, как веревки, туги. От Бронкса миллионы едят до Майями. Ключ к этой загадке, конечно…" Ох, ох, ну, вот, О'Лири. Так я и знал! Это шаги главного инспектора! Я должен идти! Желаю счастья. Не забывайте о нас, дайте о себе знать, если, конечно, останетесь в живых!

— Подождите минутку! Вы не сказали, что это за ключ к загадке!

Лафайет бешено затряс телефон, но в ответ услышал только короткие гудки. Затем, словно плюнув, телефон замолк вообще, и в трубке наступила зловещая тишина. Лафайет застонал и повесил ее на место.

— Ножки свиньи, — пробормотал он. — Конина… И это единственное спасибо, которое я получил за все годы преданной службы, когда я делал вид, что полностью поглощен жизнью с Дафной, и празднествами, и обедами, и охотой, а на самом деле все время был наготове к немедленным действиям в любое время, когда зазвонит этот проклятый телефон…

Он перевел дыхание и заморгал глазами.

— Опять ты несешь чушь, О'Лири, — твердо сказал он себе. — Признайся, все эти годы ты наслаждался жизнью, как никогда. Ты мог набрать номер Централи в любое время и добровольно вызваться на трудную работу, но ты этого не сделал. Так что не скули, коли попал в переплет. Затяни пояс потуже, правильно оцени обстановку и составь план действий.

Он посмотрел вниз. Земля, окутанная сумерками, выглядела еще более далекой, чем раньше.

— Итак… с чего же начать? — спросил он себя. — Какой первый шаг надлежит сделать, чтобы убраться из этого мира в другое измерение?

— Ах ты, тупица, ну конечно же! — воскликнул он внезапно. — Пси-энергия! Разве не с ее помощью ты вообще попал в Артезию из Колби Корнерс? И хватит разговаривать самому с собой, — добавил он уже про себя. — Люди подумают, что ты совсем свихнулся.

Уцепившись за крыло мельницы, О'Лири закрыл глаза, сконцентрировавшись на Артезии, на ее запахе, на романтических старинных улицах, причудливых дворцовых башенках, тавернах, деревянных домиках и красивых аккуратных лавочках, паровых автомобилях и сорокаваттных электрических лампочках…

Он открыл глаза. Никаких перемен. Он все еще восседал на вершине мельницы, склон холма, поросший кустарником, все еще спускался к деревне у озера. Там, в Артезии, это озеро было зеркальным прудом, в котором росли белоснежные лилии и плавали лебеди. Даже в Колби Корнерс это был довольно аккуратный пруд, в котором плавали лишь несколько оберточных бумажек из-под конфет, чтобы никто не забывал о цивилизации. Здесь же пруд был большим, грязным поросшим тростником. Пока он смотрел, какая-то женщина вышла с заднего крыльца хижины и вышвырнула отбросы из большой корзины. Лафайет поморщился и сделал вторую попытку. Он представил себе идеальный профиль Дафны, толстого шута Иокобампа, мужественное квадратное лицо графа Алана, аристократическое лицо принцессы Адоранны, ее элегантную фигуру…

Ничего. Никаких перемен в ровном течении времени не происходило. Он, конечно, знал, что не может больше использовать свою пси-энергию, с тех пор как Централь обнаружила, что он был тем самым преступником, который вызвал вероятностные стрессы во всем континууме, и сфокусировала на нем подавитель, но он надеялся, что здесь он может обрести свои былые способности. И…

Что там говорил ему по телефону этот бюрократ? О каком-то намеке? И потом эта китайская грамота о какой-то загадке, как раз перед тем, как он повесил трубку. Нет, от этой печки ему плясать не удастся. Только он сам мог помочь себе, и чем скорее он это поймет, тем будет лучше.

— Ну, так что же делать? — громко спросил он у холодного ночного воздуха.

— Для начала надо слезть с этого вороньего гнезда, — посоветовал он себе. — Прежде чем ты не окоченел до такой степени, что не в состоянии будешь пошевелить рукой.

С сожалением посмотрел он последний раз на телефон и начал свой долгий спуск на землю.

Было уже почти темно, когда Лафайет спрыгнул вниз и последние десять футов пролетел по воздуху, свалившись в густой кустарник. С жадностью принюхавшись, он понял, что не ошибся и что из города до него действительно доносился восхитительный аромат жареного лука. Он побренчал монетами в кармане. Не плохо бы было найти подходящую таверну, в которой можно слегка перекусить и, может быть, выпить небольшую бутылочку вина, чтобы успокоить разгулявшиеся нервы, а затем уж осторожно порасспросить, что к чему — конечно, максимально дипломатично. Что именно он будет спрашивать, он пока еще не знал, но уж что-нибудь придумает. Он пошел вниз по холму, чуть прихрамывая от слегка растянутой лодыжки из-за не совсем удачного падения. Что-то уж больно хил стал он с годами.

Казалось, целая вечность прошла с тех пор, когда он прыгал, как акробат, бегал по крышам, забирался по веревкам, воюя с разбойниками, усмиряя драконов, а также ухаживая и добиваясь прекрасной Дафны. При мысли о ее очаровательном личике он ощутил на мгновение какое-то щемящее чувство. Что она подумает, когда выяснится, что его нигде нет? Бедная девочка, сердце ее будет разбито, она с ума сойдет от беспокойства…

Да полно, так ли? То, как он пренебрегал ею все последнее время — ведь она может просто не заметить его отсутствия несколько дней. Возможно, в эту самую минуту ее убалтывает один из молодых придворных, которые всегда шляются по дворцу якобы для того, чтобы научиться рыцарскому поведению, а на самом деле все свое время проводят за бутылкой, игрой и с бабами…

Кулаки Лафайета сжались. Они накинутся на бедную маленькую беззащитную Дафну, как стервятники, как только поймут, что его нет. Бедная невинная девочка, она и не знает, как защититься от этих волков в овечьей шкуре. Возможно, она будет слушать все их утешения и…

— Ну, ну, хватит, — резко дернул себя Лафайет. — Дафна — женщина верная, лучше не бывает, разве что чуть-чуть неосмотрительна. Но она засветит в глаз первому же ухажеру, который позволит себе лишнее! Слишком много лет она махала метлой, и удар у нее что надо, да и все последнее время она держала себя в форме: скакала верхом, играла в теннис, плавала — ведь теперь она стала аристократкой.

Лафайет вспомнил ее изящную фигурку в купальном костюме, застывшую на вышке для прыжков в бассейн…

— Я же сказал — хватит, — приказал он сам себе. — Займись-ка лучше настоящей проблемой! Конечно, когда выяснишь, в чем она заключается, — добавил он.


Главная улица города была грязной, немощеной, в рытвинах, с дорожкой, достаточно широкой разве для того, чтобы по ней проехала телега, с кучами мусора и отбросов на обочинах. В окнах виднелся тусклый свет. Один-два подозрительных местных жителя оглядели его с ног до головы из тени, прежде чем скрыться в аллеях между деревьями, еще более узких и темных, чем главная дорога. Впереди скрипела грубо намалеванная вывеска, раскачиваясь над обветшалой дверью, находившейся на две ступеньки ниже улицы. На вывеске был изображен корявый человек в серой куртке и штанах, с чугунком в руке. "ТВОЯ НИЩАЯ ДОЛЯ" — было написано грубыми готическими буквами над фигурой. Лафайет почувствовал тоску, невольно сравнивая эту унылую картину с гордым рисунком топора и дракона там, в Артезии, где он неоднократно проводил вечера с группой собутыльников… оставляя Дафну дома одну, — пришла ему в голову мысль.

— По крайней мере, надеюсь, что одну! — простонал он. — Какой я был дурак. Но теперь, как только вернусь, я займусь ею по-настоящему… — он сглотнул комок, застрявший у него в горле, и толкнул дверь.

От жаркого чада заслезились глаза. В ноздри ударил запах кислого пива, смешанный с дымом угля, пригорелого картофеля и другими еще менее приятными запахами.

Он пошел по грязному неровному полу, наклоняя голову, чтобы не удариться о низкие перекрытия потолка, щели в котором были заткнуты мхом, к грязной стойке, за которой тоненькая женщина в сером домашнем переднике и запачканной косынке стояла спиной к нему, начищая черный от копоти котелок и что-то напевая себе под нос.

— Э-э-э… не могу ли я немного перекусить у вас? — спросил он. — Чего-нибудь простенького, скажем, дичи с артишоками и бутылочку легкого вина, хоть Пулли-фиизи, примерно 59-го…

— Ну-ну, — сказала женщина, не поворачиваясь. — По крайней мере, ты не лишен чувства юмора.

— В таком случае, хотя бы простой омлет, — торопливо исправился Лафайет. — К нему очень подойдут сыр и фрукты, я думаю, и, скажем, еще кружку сладкого пива.

— О'кей. Ты своего добился. Я уже смеюсь, ха-ха.

— Может быть, у вас найдется бутерброд с ветчиной? — сказал Лафайет с отчаянием в голосе. — Швейцарская ветчина на баварском ржаном хлебе — мое любимое кушанье…

— Сосиски и кружка пива, — отрезала женщина. — Хочешь бери, хочешь нет.

— Только, пожалуйста, жареные с корочкой, — торопливо сказал Лафайет.

— Эй, Халк! — повернулась женщина. — Зажарь-ка джентльмену сосисочку, так, чтобы сгорела — это ему нравится.

Лафайет уставился на ее огромные голубые глаза, маленький прямой носик, непричесанные, но прекрасные светлые волосы, выбивающиеся из-под косынки на лоб.

— Принцесса Адоранна! — вскричал он. — Как вы сюда попали?

2

Официантка бросила на Лафайета усталый взгляд.

— Меня зовут Свайхильда, мистер, — сказала она. — А как я сюда попала, это долгая история.

— Адоранна, разве вы не узнаете меня? Я же Лафайет! — его голос поднялся до визга. — Я разговаривал с вами всего лишь сегодня утром, за завтраком!

Дверь позади нее внезапно открылась с глухим стуком. Показалось сердитое, с квадратной челюстью и правильными чертами, но небритое лицо.

— За завтраком, а? — взревело лицо. — Придется тебе объясниться по этому поводу, дрянь!

— Алан! — вскричал Лафайет. — И ты тоже!

— Ты что хочешь этим сказать — тоже?

— Я имею в виду — я думал, что я один… Адоранна и я, то есть… конечно, я не понимаю до сих пор, что она… я имею в виду, что ты…

— Опять мне изменяла, да?

Длинная мускулистая рука, принадлежащая небритому лицу, попыталась схватить девушку, но промахнулась, так как та с неожиданной живостью отпрыгнула в сторону и схватилась за сковородку.

— Только дотронься до меня, образина, и я растоплю тот жир, которым ты пользуешься вместо мозгов! — завизжала она.

— Ну, ну, спокойнее, Адоранна, — успокаивающе произнес Лафайет. — Сейчас не время для любовных ссор…

— Любовных! Ха! Если бы ты знал, чего только я не натерпелась с этим ублюдком!

Она прервала свою речь, потому что в эту минуту предмет их обсуждений выскочил из кухни, чуть не сломав дверь. Она быстро отскочила в сторону, размахнулась тяжелой чугунной сковородкой на длинной ручке и с грохотом опустила ее на его нечесаную голову. Сделав два шага на негнущихся ногах, он сел за стойку, и лицо его оказалось в шести дюймах от Лафайета.

— Так что тебе приготовить, парень? — пробормотал он и куда-то соскользнул, исчезнув из поля зрения.

Девушка отложила в сторону свое грозное оружие и одарила Лафайета раздраженным взглядом.

— Чего это тебе пришло в голову дразнить его? — требовательно спросила она.

Потом она нахмурилась и внимательно осмотрела его сверху вниз.

— Да и вообще, солнышко, я тебя не помню. Ты кто? Могу поспорить, что с тобой я вообще никогда ему не изменяла!

— Неужели не помнишь? — изумленно выдохнул Лафайет. — Я хочу сказать, не помнишь, что произошло? Как вы с Аланом попали в это свиное стойло? И Дафна — вы не видели Дафну?

— Даффи? Есть тут один такой бродяга, у которого не все дома — так он заходит и клянчит выпивку. Но я не видела его уже пару недель…

— Да не Даффи, а Дафна. Это девушка, — моя жена. Она небольшого роста, но не очень маленькая, вы понимаете, что я хочу сказать, с хорошей фигуркой, таким приятным личиком, темными вьющимися волосами…

— Это мне подойдет, — раздался глубокий несвязный голос откуда-то с пола. — Только вот соображу, в какую сторону тут качается палуба…

Девушка опустила ногу на лицо Халка и толкнула, пробормотав:

— Проснись, битюг.

Затем она посмотрела на Лафайета, приподняв бровь, и чуть подняла свои волосы рукой сзади. Затем холодно спросила:

— У этой твоей дамы есть что-нибудь, чего нет у меня?

— Адоранна! Я говорю о Дафне — графине — моей жене!

— Ах, ну, конечно, графине, что ж, по правде говоря, солнышко, мы сейчас мало принимаем графинь. Мы слишком заняты, пересчитывая наши жемчуга, сам должен понимать. А теперь, если ты, конечно, не возражаешь, я должна втащить этот хлам обратно на кухню.

— Разрешите помочь вам, — быстро вызвался Лафайет.

— Да брось ты! Я и сама с ним управлюсь.

Лафайет поднялся и перегнулся через стойку, пытаясь рассмотреть упавшего шеф-повара.

— Но с ним все в порядке?

— С Халком? Его череп не пробить и подковой, даже если она будет на ноге у лошади.

Она схватила его за ноги и попятилась в дверь кухни.

— Адоранна, подождите, послушайте меня, — позвал Лафайет, перебираясь через стойку.

— Я тебе уже сказала — меня зовут Свайхильда. Что это еще за Одер и Анна?

— Неужели вы действительно не помните? — Лафайет уставился на знакомое прекрасное лицо, так непривычно запачканное копотью и жиром.

— Я тебе все честно говорю, милый. А теперь, если ты кончил валять дурака, выметайся отсюда — мне надо закрывать харчевню.

— Разве еще не рано? Свайхильда подняла бровь.

— У тебя есть другие предложения?

— Мне надо поговорить с вами! — с отчаянием произнес Лафайет.

— Не бесплатно, — отрезала Свайхильда.

— С-сколько?

— По часам или всю ночь?

— Да мне надо всего несколько минут, чтобы объяснить, — с готовностью заговорил Лафайет. — Начнем с того…

— Подожди-ка минутку, — девушка бросила ноги Халка. — Сейчас, только переоденусь.

— Да у вас и так все хорошо, — торопливо сказал Лафайет. — Так вот…

— Ты что, пытаешься научить меня моему ремеслу, незнакомец?

— Нет… то есть… Я вовсе не незнакомец! Мы знаем друг друга много лет! Неужели вы не помните нашей первой встречи на балу короля Горубля, когда я согласился убить дракона? На вас было голубое платье с жемчужным ожерельем, а на поводке вы держали тигренка…

— А… бедный ты мой сосуночек, — с внезапным сочувствием сказала Свайхильда, — у тебя просто немного шариков не хватает, да? Что же ты сразу не сказал? Послушай, — добавила она, — когда ты сказал, что хочешь поговорить, ты ведь действительно имел это в виду, а?

— Ну, конечно, а что же еще? Но слушайте же, Адоранна, я не знаю, что случилось — может быть, какое-нибудь постгипнотическое состояние — но я уверен, если вы постараетесь, то вспомните. Ну, попытайтесь же, подумайте, представьте себе большой розовый каменный дворец, кучу рыцарей и придворных дам в нарядных платьях, ваши комнаты в западном крыле, отделанные розовым и золотым, с видом на сады, веселые компании…

— Помедленнее, милый.

Свайхильда вынула из-под прилавка бутылку, выбрала два относительно чистых стакана из груды грязной посуды в раковине и налила две большие порции. Она подняла свой стакан и вздохнула.

— Твое здоровье, милый. Ты такой же псих, как пара танцующих белок, но уж больно складно у тебя получается, что верно, то верно.

Привычным движением кисти она опрокинула стаканчик. Лафайет отхлебнул из своего, поморщился от ожога, потом проглотил все сразу. Свайхильда с сочувствием смотрела на его попытки отдышаться.

— Думается мне, жизнь сейчас такая, что любой тюфячок, вроде тебя, может свихнуться. Кстати, ты откуда? Уж явно не из этих мест. Слишком уж странно ты одет.

— Дело в том, — начал Лафайет и остановился. — Дело в том… я и сам не знаю, как это объяснить, — закончил он беспомощным голосом.

Внезапно он в полной мере ощутил боль от царапин и нытье в своих непривычно долго работавших мускулах, необходимость хорошего обеда, горячей ванны и теплой постели.

Свайхильда потрепала его руку своей маленькой твердой ладошкой.

— Ну-ну, ни о чем не надо беспокоиться, все будет казаться тебе в другом свете, хоть я в этом и сомневаюсь, — добавила она опять своим резким деловым тоном.

Она снова налила себе стаканчик, осушила его и поставила на место, пристукнув ладонью.

— Ничего не будет лучше, пока это старый козел Родольфо сидит в герцогском кресле.

Лафайет налил полный стакан и проглотил его содержимое одним глотком, даже не заметив этого.

— Послушай, — с трудом выдохнул он. — Может быть, ты лучше расскажешь мне, что здесь происходит, я хочу сказать, я явно сейчас не в Артезии. И тем не менее, параллели очевидны. Ты и Алан, и общее расположение земли. Может быть, мне удастся уловить хоть что-нибудь знакомое, а там уж я постараюсь установить, что к чему.

Свайхильда рассеянно почесала себе бок.

— Что я могу тебе сказать? Раньше здесь было довольно приличное герцогство. Правда, мы не роскошествовали, но у нас было все, что надо, ты понимаешь, что я хочу сказать. Но если раньше было просто плохо, то последние несколько лет стало еще хуже: налоги, постановления, законы. Потом погиб урожай табака, затем какое-то грибковое заболевание погубило двухлетние запасы вина. Мы пили привозной ром, но потом и он кончился. С тех пор так и живем — на пиве и сосисках.

— Вот, кстати, я совсем забыл, — сказал Лафайет. — Сосиска — это звучит совсем неплохо.

— Милый, как ты, должно быть, голоден!

Свайхильда взяла тут же сковородку из-за двери, перетряхнула угли на жаровне, кинула на сковородку топленый жир и какое-то несколько странно выглядевшее мясо.

— Расскажи мне побольше об этом герцоге Родольфо, — предложил Лафайет.

— Я видела этого ублюдка, только когда уходила из военных герцогских бараков в три часа ночи — просто навещала больного друга. Старый сводник прогуливался по своему саду, а так как было еще не так поздно, я перемахнула через забор и попыталась завязать с ним беседу. Не скажу, что мне нравится такой тип мужчин, но я подумала, что такое знакомство никогда не помешает.

Свайхильда бросила на Лафайета взгляд, который можно было бы назвать игривым, если бы он исходил от кого-нибудь другого.

— Но старый козел отказался наотрез, — закончила она, разбивая какое-то яйцо о ручку сковородки. — Он промямлил что-то насчет того, что я так молода и гожусь ему в племянницы, и крикнул своих легавых. Я спрашиваю тебя, какого еще хорошего управления государством можно ждать, если эта старая развалина уже ни на что не годится?

— Гм, — задумчиво сказал Лафайет. — Скажи мне, э-э, Свайхильда, как бы мне получить аудиенцию у этого герцога?

— И не пытайся, — посоветовала ему девушка. — Он славится тем, что скармливает своих гостей львам.

— Если кто-нибудь и знает, что здесь, в конце концов, происходит, — пробормотал Лафайет, — то это он. Видишь ли, я только сейчас сообразил, что Артезия никуда не исчезла, это я исчез.

Свайхильда посмотрела на него через плечо, поцокала языком и покачала головой.

— Ведь мужчина средних лет, в самом соку, и надо же, чтобы так, — сказала она.

— Средних лет? Мне еще и тридцати нет, — сказал Лафайет.

— Хотя должен признаться, что сегодня я чувствую себя столетним старцем. Все же надо составить план действий — это поможет.

Он понюхал хрустящее месиво, которое Свайхильда выложила на битую тарелку.

— Ты говоришь, это сосиска? — с сомнением спросил он, глядя на подношение.

— Я и говорю, что сосиска. Кушай на здоровье, мистер, я только этим и живу здесь.

— Послушай, почему бы тебе не называть меня Лафайет? — предложил он, осторожно пробуя месиво на тарелке. По виду оно напоминало крем для чистки сапог, но было абсолютно безвкусно — может, оно и к лучшему.

— Это слишком длинно. Как насчет Лэйфа?

— Лэйф — это что-то похоже на нижнее дамское белье, но без застежек, — запротестовал О'Лири.

— Послушай, Лэйф, — твердо сказала Свайхильда, кладя перед ним локоть на стол и одаривая взглядом, который явно говорил: хватит с меня глупостей. — Чем скорее ты выкинешь эту дурь из головы и начнешь соображать, что к чему, тем лучше. Если люди Родольфо ущучат, что ты иностранец, они из тебя сделают черепаху, прежде чем ты успеешь сказать "Хабеас корпус", и выбьют из тебя все твои тайны семихвостой плеткой.

— Тайны? Какие тайны? Моя жизнь — открытая книга. Я — невинная жертва обстоятельств.

— Все верно: ты безвредный псих. Но попытайся убедить в этом Родольфо. Он такой же недоверчивый, как старая дева, которая пытается унюхать лосьон для бритья в своей ванной.

— Я уверен, что ты преувеличиваешь, — твердо сказал Лафайет, выскребая свою тарелку. — Прямой подход — всегда самый лучший способ, Я просто пойду к нему, как мужчина к мужчине, и скажу, что я по случайности был перенесен из моей естественной вселенной непредвиденными обстоятельствами, и я спрошу его, не знает ли он кого-нибудь, кто занимается неразрешенными экспериментами в области пси-энергии. А может быть, даже, — продолжал он, воодушевляясь по мере того, как разыгрывалось его воображение, — он связан с самой Централью. Не может быть такого, чтобы в этом месте не было дежурного субинспектора континуума, присматривающего за событиями, и как только я объясню, что произошло…

— И ты собираешься рассказать ему все это? — спросила Свайхильда. — Послушай, Лэйф, это все, конечно, не мое дело, но на твоем месте я бы этого не делала, понимаешь?

— Отправлюсь туда первым делом утром, — продолжал бормотать Лафайет, вычищая тарелку. — Где, ты говоришь, живет этот герцог?

— Ничего я не говорю. Но могу сказать, могу сказать, потому что ты все равно узнаешь. Резиденция герцога в столице, милях в двадцати отсюда к западу по прямой.

— Гм. Это, примерно, в том же месте, где была штаб-квартира Лода в Артезии. В пустыне, да? — спросил он у девушки.

— Нет, милый. Город находится на острове, в середине Одинокого озера.

— Это просто удивительно, как водные поверхности варьируют из одного континуума в другой, — прокомментировал Лафайет. — В Колби Корнерс вся эта площадь на берегу залива. В Артезии она безводна, как Сахара. А здесь вроде бы нечто среднее. Ну, да ладно, как бы там ни было, мне лучше всего сейчас хоть немного отдохнуть. Честно говоря, я совсем не таков, как был раньше, и все эти треволнения меня утомили. Ты не можешь указать мне, где здесь гостиница, Свайхильда? Не надо ничего сверхшикарного, мне подойдет простая комната с ванной, желательно с окнами на восток. Я люблю просыпаться с первым светом веселой зари, когда…

— Я могу бросить немного свежей соломы в козлиное стойло, — сказала Свайхильда. — Не беспокойся, — добавила она, видя изумленный взгляд Лафайета, — оно пустует с тех самых пор, как мы съели козла.

— Ты хочешь сказать, в этом городе нет… отеля?

— Ты исключительно быстро все понимаешь, как будто и не псих. Пойдем.

Свайхильда пошла вперед, выходя сквозь боковую дверь, которая вела на задний двор дома, к какой-то полуразвалившейся постройке у ворот. Лафайет шел сзади, пытаясь плотнее запахнуться в куртку, чтобы хоть как-то уберечься от порывов ледяного ветра.

— Просто перебирайся через ограду, — предложила она. — Можешь забраться в сарай — за те же деньги.

Лафайет уставился сквозь темноту на проржавевшую крышу, нависавшую над гнилым тростником по колено, покоящуюся на четырех прогнивших столбах. Он втянул носом воздух, уловив определенный запах, напомнивший ему о бывшем обитателе покоев.

— Не можешь ли ты подыскать мне что-нибудь другое? — с отчаянием спросил он. — Я буду вечно у тебя в долгу!

— Ни за какие коврижки, пупсик, — сурово ответила Свайхильда. — Деньги вперед. Два медяка за сосиску, еще два за прочие услуги и пятак за беседу.

Лафайет сунул руку в карман и вытащил пригоршню серебряных и золотых монет. Он протянул ей толстый артезианский пятидесятицентовик.

— Этого хватит?

Свайхильда посмотрела на монету, лежащую на ладони, надкусила ее, затем уставилась на Лафайета.

— Это настоящее серебро, — прошептала она. — Клянусь всеми святыми! Что же ты не сказал, что нафарширован, Лэйф, — я хочу сказать, Лафайет? Пойдем, дорогуша. Для тебя все только самое лучшее.

О'Лири послушно пошел за своей проводницей обратно в дом. Она остановилась, чтобы зажечь свечу, и пошла вверх по лестнице в небольшую комнату с низким потолком, резной позолоченной кроватью и круглым окном из бутылочных донышек, на подоконнике которого стояла герань в цветном горшке. Он осторожно принюхался, но не уловил никаких других запахов, кроме Октагонского мыла.

— Великолепно, — прогудел он, глядя на свою хозяйку. — Мне это вполне подходит. А теперь ты покажешь мне ванну…

— Лохань под кроватью. Пойду нагрею воды.

Лафайет вытащил из-под кровати медную сидячую ванную, стянул с себя куртку и уселся на кровати, чтобы снять сапоги. За окном поднявшаяся луна высвечивала далекие холмы, похожие на холмы его родины и в то же время совсем другие. В Артезии Дафна, скорее всего, шла сейчас обедать под руку с каким-нибудь сладкоречивым денди, удивляясь, куда он делся, возможно, даже утирая украдкой слезы одиночества.

Он заставил себя прекратить думать об ее изящной фигурке и, чтобы успокоиться, глубоко вдохнул несколько раз подряд. Нечего ему опять приниматься за старое. В конце концов, он сделал все, что мог. Завтра все будет еще яснее. Было бы желание, а путь всегда найдется… А в его отсутствие ее сердечко полюбит его еще больше…

— Меня? — пробормотал он. — Или кого-нибудь поближе к месту действия?

Дверь приоткрылась и появилась Свайхильда с дымящимися бадьями в каждой руке. Она вылила воду в ванну и попробовала ее локтем.

— В самый раз, — сказала она.

Он закрыл за ней дверь и снял с себя одежду, с сожалением глядя на порванную и испачканную богатую ткань, а затем с блаженством окунулся в зовущее тепло. Никакого полотенца он поблизости не увидел, но кусок коричневого мыла был под рукой. Он намылился, сложил руки ладошками, чтобы полить сверху на голову, начал вымывать мыло из глаз. Щипало отчаянно, и он поднялся, бормоча про себя, пытаясь вслепую найти полотенце.

— Черт, — пробормотал он, — я забыл попросить…

— Держи.

Голос Свайхильды прозвучал рядом, и ему в руки сунули грубую ткань. О'Лири схватился за нее что было сил и тут же завернулся с ног до головы.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросил он, вылезая из лохани на холодный пол.

Он использовал уголок полотенца, чтобы вытереть себе один глаз. Девушка как раз снимала с себя голубую полотняную сорочку.

— Эй, — пробормотал О'Лири. — Что ты делаешь?

— Если ты кончил мыться, — ядовито ответил она, — то я собираюсь принять ванну!

О'Лири быстро отвел глаза — не из эстетических побуждений, скорее, наоборот. Тот быстрый взгляд, который он бросил на ее обнаженное тело с поднятой ногой, пробующей воду, был на изумление приятен. Несмотря на спутанные волосы и обгрызенные ногти, тело было у Свайхильды, как у принцессы Адоранны, если уж на то пошло. Он быстро вытер спину и грудь, промокнул ноги и прыгнул в постель, натянув одеяло до подбородка.

Свайхильда что-то невнятно напевала себе под нос, весело плещась в лохани.

— Поторопись, — сказал он, глядя в стену. — А если Алан — я хочу сказать, Халк — войдет сюда?

— В таком случае ему просто придется подождать своей очереди, — сказала Свайхильда. — Правда, я не припомню, чтобы этот скобарь когда-нибудь мылся ниже подбородка.

— Но ведь он твой муж!

— Называй как хочешь. Никто не произносил над нами волшебных слов, и мы не совершали никаких гражданских актов. Но ты сам знаешь, как это бывает. Если мы туда обратимся, это может напомнить им о наших налогах, говорит это ублюдок, но если ты спросишь меня…

— Ты еще не готова? — взвизгнул О'Лири, изо всех сил сжимая веки, чтобы побороть искушение широко открыть глаза.

— Ум-м, почти вся помылась, кроме…

— Прошу тебя — мне надо выспаться, ведь завтра предстоит идти целых 20 миль.

— Где полотенце?

— На кровати.

Мягкий звук женского дыхания, шуршание ткани по обнаженному женскому телу, шлепанье босых женских ножек…

— Подвинься, — продышал женский голосок в ухо.

— Что? — Лафайет подскочил и сел в постели. — Великий боже, Свайхильда, не можешь же ты спать здесь!

— Ты хочешь сказать, что я не могу спать в своей собственной постели? — возмущенно сказала она. — Может быть, ты считаешь, что я должна спать в стойле для козла?

— Нет… конечно, нет… но…

— Послушай, Лэйф, либо мы делимся, причем поровну, или можешь отправляться спать на кухонный стол, несмотря на все твое серебро!

Он почувствовал, как ее теплое нежное тело скользнуло в постель, перегнулось через него, чтобы задуть свечу.

— Дело не в этом, — слабым голосом ответил Лафайет. — Дело в том…

— Ну?

— Э-э-э… мне не припомнить сейчас, в чем дело. Все, что я знаю — что это очень неловкая ситуация, если учесть, что твой муж храпит внизу, а отсюда только один выход!

— Кстати, насчет храпа, — неожиданно сказала Свайхильда. — Я что-то не слышала ни звука по меньшей мере последние пять минут…

От удара дверь распахнулась настежь, и из нее полетели щепки. При свете высоко поднятой лампы Лафайет увидел разъяренный облик Халка, отнюдь не ставший менее свирепым от огромного синяка под глазом и шишки величиной с гусиное яйцо на голове рядом с ухом.

— Ага! — заорал он. — Прямо под моей крышей, ты, Иезавель!

— Твоей крышей! — заорала на него Свайхильда, не оставаясь в долгу, в то время как О'Лири вжался как можно глубже в стену. — Мой старик все это оставил мне, насколько я помню, и по доброте душевной я приютила тебя, когда ты шлялся по улицам в поисках своей обезьяны, которая утащила твою шарманку! Или ты это тоже мне наврал?

— В ту самую минуту, когда я увидел эту разодетую обезьяну, я понял, что вы с ним что-то затеваете! — тоже не остался в долгу Халк, указывая пальцем, размером с сардельку, на О'Лири.

Он повесил фонарь на крючок у двери, закатал рукава рубашки за бицепсы толщиной с коровыю ляжку и в прыжке ринулся на кровать. Лафайет отчаянным усилием оттолкнулся от стены вместе с кроватью и соскользнул на пол, запутавшись в одеяле. Голова Халка соответственно угодила в стену; вся картина напоминала нападение быка на тореадора. От силы удара Халк свалился на пол, как мешок с картошкой.

— Ну и ударчик у тебя, Лэйф, — восхищенно сказала Свайхильда откуда-то сверху. — Так ему и надо, этому бульдогу, получил по заслугам.

Лафайет, окончательно запутавшийся в просторах своего одеяла, наконец выполз из-под кровати, прямо на глаза изумленно глядящей на него Свайхильды.

— Какой ты забавный, — сказала она. — Сначала вырубил его одним ударом, а потом спрятался под кроватью.

— Я просто искал свои контактные линзы, — высокомерно заметил Лафайет, поднимаясь. — Но все это неважно, мне они нужны только для работы вблизи, как, например, для составления завещания.

Он схватил свою одежду и принялся напяливать ее со всей возможной скоростью.

— Я думаю, ты прав, — вздохнула Свайхильда, откидывая прядь прекраснейших белокурых волос на голое плечо. — Когда Халк очнется, он будет не в лучшем настроении.

Они поискала в развороченной постели свою одежду и тоже принялась одеваться.

— Не беспокойся, можешь не провожать меня, — торопливо сказал Лафайет. — Я знаю дорогу.

— Провожать? Ты что, шутишь, дорогуша? Ты что, считаешь, что я здесь останусь после того, что произошло? Давай-ка уберемся подобру-поздорову, пока он не пришел в себя, а не то тебе придется еще раз вырубить его — уж больно он страшен в гневе.

— Ну… может быть, это и не плохо, если ты действительно погостишь у своей матушки, пока Халк немного остынет, и ты сможешь объяснить ему, что все это было не так, как выглядело.

— Не так? — на лице Свайхильды сквозило явное удивление. — Тогда как же? Ну, да ладно, можешь не отвечать. Ты какой-то странный, Лэйф, но я думаю, ты не хотел ничего плохого — чего уж я никак не могу сказать о Халке, этом шимпанзе!

Лафайету показалось, что он увидел слезинку, блеснувшую на самом краешке ее голубых глаз, но она отвернулась, прежде чем он успел в этом убедиться.

Она кончила застегивать пуговицы на своем платье, открыла дверцу грязного стенного шкафа у двери и вынула оттуда тяжелый плащ.

— Сейчас, только возьму с собой чего-нибудь перекусить на дорогу, — сказала она, выскальзывая из комнаты в темный зал.

Лафайет покорно пошел за ней, взяв с собой фонарь. На кухне он беспокойно стоял, переминаясь с ноги на ногу, внимательно вслушиваясь в звуки наверху, пока Свайхильда запаковывала в корзину грубый хлеб, связку черных колбасок, яблоки и желтый сыр, засовывая туда же разделочный нож и бутылку с сомнительно выглядевшим пурпурного цвета вином.

— Ты очень заботлива, — сказал он, принимая корзину. — Надеюсь, ты разрешишь мне заплатить еще немного, в знак моей признательности?

— Да брось ты, — ответила Свайхильда, когда он сунул руку в карман. — Деньги нам понадобятся во время путешествия.

— Нам? — брови Лафайета полезли вверх. — Где же живет твоя мама?

— Тебя послушать, так прямо какой-то маменькин сыночек, ей-богу. Моя старуха умерла, когда мне и года не стукнуло. Давай-ка сматываться отсюда, Лэйф. Нам надо умотать подальше, пока он не проснется и не отправится нас разыскивать.

Она толкнула заднюю дверь, и их обдал очередной порыв ледяного ветра.

— Н-но не можешь же ты пойти со мной!

— Это еще почему? Мы идем в одно и то же место.

— Ты хочешь повидать герцога? Мне показалось, что…

— Да хрен с ним, с герцогом! Я просто хочу пожить в большом городе, увидеть яркие огни, немного позабавиться, прежде чем стану совсем старухой. Лучшие годы своей жизни я провела, стирая эти слоновьи носки, да и те приходилось отнимать у него с боем, а что я за это получала? Только руку себе чуть не вывихнула, когда дала ему по голове сковородкой!

— Но… что скажут люди? Я хочу сказать, Халк ведь не поверит, что я тобой не интересуюсь, то есть в другом смысле не интересуюсь…

Свайхильда вздернула подбородок и выпятила нижнюю губку — выражение, с помощью которого принцесса Адоранна в свое время разбила тысячи сердец.

— Прошу простить меня, благородный сэр. Теперь мне кажется, что я только буду вам обузой. Так что идите-ка своей дорогой. А я уж как-нибудь сама доберусь…

Она повернулась и пошла вперед по освещенной луной улице. На сей раз О'Лири был уверен, что видел в уголке ее глаза блеснувшую слезу.

— Свайхильда, подожди!

Он кинулся за ней и уцепился за край ее плаща.

— Я имел в виду… я имел в виду…

— Да брось ты, нужны мне твои утешения, — сказала она, и Лафайету показалось, что она с трудом удерживается от слез. — Жила я на свете до того, как ты появился, и ничего, не умерла, и когда тебя не будет, тоже как-нибудь проживу!

— Свайхильда, по правде говоря, — запинаясь, пробормотал О'Лири, торопливо шагая рядом с ней, — я колебался, гм… не решаясь, гм, отправиться вместе, только по той причине, что я, э-э-э, что меня очень сильно тянет к тебе. Я хочу сказать, кха-кха, что не могу обещать вести себя по-джентльменски все время, а ведь все-таки я женатый мужчина, а ты замужняя женщина, и… и…

Он остановился, окончательно запутавшись и ловя ртом воздух, в то время как Свайхильда повернулась, испытывающе глянула ему прямо в глаза, затем радостно улыбнулась во весь рот и закинула ему руки за шею.

Ее мягкие бархатные губки изо всех сил прижались к его губам, ее восхитительные округлости приникли к его телу…

— А я уж боялась, что начинаю стареть, — доверительно призналась она, покусывая его за мочку уха. — Ты какой-то смешной, Лэйф. Но я думаю, это от того, что ты весь из себя такой благородный, что даже думаешь, что можно обидеть этим девушку.

— Совершенно верно, — торопливо согласился Лафайет. — И еще мысль о том, что может сказать моя жена и твой муж.

— Если это все, что тебя беспокоит, выкинь-ка это из головы. — Свайхильда потрепала его волосы. — Пойдем, если мы поднажмем, то будем в порту Миазма до петухов.

3

Поднявшись на небольшой каменистый холм, Лафайет поглядел вниз, на пейзаж, залитый лунным светом, туда, где широкое озеро простиралось до самого горизонта, и его гладкая поверхность прерывалась длинной цепью островов, которые как бы являлись продолжением низких холмов, тянущихся по левому берегу. На последнем из островов отдаленно мигали огоньки города.

— Трудно поверить, что когда-то я прошел всю эту землю пешком, — сказал он. — Если бы я не нашел оазиса с автоматом газированной воды, то от меня не осталось бы ничего, кроме кучи высушенных костей.

— У меня ломит ноги, — простонала Свайхильда. — Давай передохнем.

Они уселись на землю, и О'Лири начал распаковывать корзинку с продуктами, из которой сильно запахло чесноком. Он нарезал колбаски кусками, и они стали жевать, глядя на звезды.

— Смешно, — сказала Свайхильда. — Когда я была девочкой, я воображала, что на всех этих звездах живут люди. Мне казалось, что все они живут в прекрасных садах и целыми днями танцуют и играют. Я воображала, что я на самом деле сирота и что когда-нибудь придут мои настоящие родители с этих звезд и заберут меня туда с собой.

— Самое забавное то, — ответил ей Лафайет, — что я вообще ни о чем таком не думал. А потом однажды я понял, что стоит мне только сфокусировать свою психическую энергию, и — бац! Я очутился в Артезии.

— Послушай, Лэйф, — сказала Свайхильда. — Ты хороший человек, поэтому лучше бы тебе опомниться и не болтать всех этих глупостей. Одно дело о чем-то мечтать, совсем другое, когда начинаешь в это верить. Так ведь действительно свихнуться не долго. Забудь-ка лучше обо всех своих энергиях и посмотри правде в глаза: находишься ты на самом проклятом Меланже, нравится тебе это или нет. Не могу сказать, что здесь так уж хорошо, но, по крайней мере, это не бредни, а реальность.

— Артезия… — прошептал Лафайет. — Я мог бы быть там королем — только я отказался от престола. Слишком много забот. Но ты была принцессой, Свайхильда, а Халк — графом. Чудесный человек, если узнать его поближе.

— Это я — принцесса? — Свайхильда рассмеялась, но не слишком весело. — Я кухарка и домашняя хозяйка, Лэйф. Это все, на что я гожусь. Разве ты можешь представить меня всю в кружевном наряде, с презрением на лице и еще с каким-нибудь пуделем на веревке?

— Тигренком на поводке, — поправил Лафайет. — И у тебя не было никакого презрения на лице, ты ко всем относилась просто очаровательно. Конечно, ты рассердилась на меня один раз, когда решила, что я пригласил служанку на Большой Бал…

— Конечно, и я была права, — сказала Свайхильда, — еще не хватало, чтобы на моем королевском балу танцевали всякие служанки и кухарки! Что, других баб тебе мало?

— Нет, не скажи, — горячо запротестовал Лафайет, — Дафна была такой же чистой и прекрасной, как и все остальные женщины на балу, кроме, может быть, одной. Все, что ей нужно было, чтобы засверкать во всем блеске, это горячая ванна и красивое платье.

— Н-да, чтобы сделать их меня настоящую леди, этого было бы явно мало, — сокрушенно сказала Свайхильда.

— Ерунда! — запротестовал Лафайет. — Если бы ты приложила хоть немного усилий, то была бы не хуже, чем все — даже лучше!

— Ты считаешь, что если я напялю на себя красивое платье, да буду ходить на цыпочках и не марать своих рук, то буду лучше, чем сейчас?

— Я не это имел в виду. Я имел в виду…

— Ох, Лэйф, хватит. Сколько можно болтать! У меня есть тело, сильное и не без желаний. Если я с его помощью ничего не смогу добиться, то на кой ляд мне кружевные трусы?

— Знаешь, что я тебе скажу: когда мы доберемся до столицы, мы пойдем к парикмахеру, чтобы он уложил тебе волосы в прическу и…

— Зачем это портить мои волосы? Прекрати, Лэйф. Пойдем-ка лучше. Смотри, сколько еще идти, а впереди треклятое озеро, и перебраться через него — это тебе не языком трепать.

После каменистого склона холма шел болотистый берег озера, состоящий из грязи, гнилых водорослей и гнилой рыбы. Лафайет и Свайхильда стояли, дрожа, по щиколотку в грязи, оглядывая берег в поисках средства, которое могло бы перевезти их на острова в город, огоньки которого весело сверкали и перемигивались далеко за черной водой.

— Наверное, старый баркас затонул, — сказала Свайхильда. — Раньше он перевозил всех в город каждый час, полчаса в один конец.

— Похоже, нам придется найти другое средство передвижения, — прокомментировал О'Лири. — Пойдем. Вон те избушки вдоль берега, видимо, рыбачьи хижины. Наверное, нам удастся нанять человека, который перевезет нас на остров.

— Слушай, Лэйф, я должна предупредить тебя: с этими рыбаками поосторожней. Они могут просто дать тебе по голове, обчистить, а труп бросить в озеро.

— Ну, тут придется рискнуть. Не можем же мы просто стоять на месте и мерзнуть.

— Послушай, Лэйф, — она схватила его за руку. — Давай просто пойдем по берегу и найдем лодку, некрепко привязанную, а?

— Ты хочешь, чтобы я украл единственное средство пропитания у бедного рыбака? Свайхильда, мне стыдно за тебя!

— О'кей, тогда ты жди здесь, а лодку добуду я.

— Твое поведение не делает тебе чести, Свайхильда, — твердо сказал Лафайет. — Мы будем действовать прямо и открыто. Честность — лучшая политика, запомни это.

— У тебя какие-то странные идеи, Лэйф. Но валяй, речь ведь идет о твоей шее.

Он пошел по грязной дороге к ближайшей хижине, полуразвалившейся постройке из прогнивших бревен, с проржавевшей печной трубой, почему-то торчащей сбоку, из которой в ледяной воздух поднимался черный дым. Слабая полоса света виднелась из-под единственного крохотного заколоченного окна. Лафайет постучал в дверь. После недолгого молчания внутри заскрипели пружины кровати.

— Ну? — отозвался хриплый голос, в котором не слышалось никакого энтузиазма.

— Э-э-э, нас тут двое путешественников, — сказал Лафайет, — нам нужно перебраться в столицу. Мы готовы хорошо заплатить… — локоть Свайхильды болезненно ткнул его под ребра. — Так хорошо, как только сможем, я хочу сказать.

Раздалось какое-то бормотание, послышался звук отодвигаемого засова. Дверь открылась на шесть дюймов, и бессмысленный покрасневший глаз под поднятой бровью уставился на него на уровне плеча.

— Тебе чего? — сказал голос, явно принадлежащий глазу. — Псих, что ли?

— Поосторожней с выражениями, — сурово сказал Лафайет. — Здесь присутствует леди.

Бессмысленный глаз посмотрел мимо О'Лири на Свайхильду, рот растянулся в ухмылке, показывая удивительное количество больших желтых зубов.

— Шо же ты сразу не сказал, голуба? Это совсем другое дело. Глаз оценивающего посмотрел вниз, потом вверх, потом поднялся на прежний уровень.

— Да, хороша птичка. Так чего тебе, говоришь, надо?

— Нам нужно попасть в порт Миазму, — сказал Лафайет, делая шаг в сторону, чтобы скрыть от обитателя хижины Свайхильду. — Это очень важно.

— Ага. Ну, утром…

— Мы не можем ждать до утра, — прервал его Лафайет. — Кроме того, что в наши намерения вовсе не входит провести ночь в этом болоте, нам необходимо убраться отсюда — я хочу сказать, достичь столицы — как можно скорее.

— Ну… я тебе вот что скажу. Я человек добрый и разрешу леди провести ночь со мной в хижине. А тебе брошу плащ от ветра, а утром…

— Ты не понимаешь! — опять прервал Лафайет. — Мы хотим отправиться сейчас… сию минуту… немедленно.

— Угу, — сказал туземец, зевая во весь рот и закрывая его гигантской ладонью, на тыльной стороне которой росли жесткие волосы. — Тебе для этого нужна будет лодка, шеф…

— Послушай, — отрезал О'Лири. — Я стою здесь на холодном ветру и предлагаю тебе вот это…

Он сунул руку в карман и вынул толстый артезианский пятидесятицентовик.

— …Чтобы ты перевез нас отсюда! Или, может быть, тебя это не интересует?

— Эй! — сказал человек. — Похоже на чистое серебро.

— Естественно, — сказал Лафайет. — Хочешь ты его получить или нет?

— Ух ты, спасибо, голуба…

Толстая рука протянулась из-за двери, но Лафайет быстро отдернул монету назад.

— Ну, ну, — с упреком произнес он. — Сначала ты должен перевезти нас в город.

— Угу.

Рука протянулась назад и залезла в голову, почесывая толстые волосы с таким звуком, какой бывает, когда плотник водит рубанком по сучку.

— Здесь есть одна заковырка, ваша светлость. Но, может, мне удастся все устроить, — добавил он более деловым тоном. — Только цена моя будет — эта серебряная монета плюс совсем немного удовольствия от прелестной леди. Но это уж опосля.

Рука опять вытянулась, как бы намереваясь смести О'Лири с дороги, и он резко ударил ее владельца по костяшкам пальцев, после чего рука во второй раз отдернулась и потревоженное ее место было засунуто в рот.

— У-ух! — сказал туземец, с упреком глядя на О'Лири. — Больно, мастер!

— Жаль, что мало, — холодно ответил Лафайет. — Если бы я так не торопился, я бы выволок тебя из дома и задал настоящую трепку.

— Ну? Мог при этом малость зашибиться, шеф. Я — мужик тяжелый для трепок.

Внутри хижины что-то зашевелилось, и из-за двери высунулась голова, за которой появились плечи размером с добрую копну сена, массивный торс, и обитатель избушки на четвереньках выполз на улицу. Поднявшись на ноги толщиной с телеграфные столбы и выпрямившись во весь рост, он оказался примерно семи футов шести дюймов ростом.

— Я ж ничего не говорю, могу получить плату и после того, как переедем, — сказало это трехметровое чудовище. — Может, и к лучшему, если сначала разогреюсь. Подожди здесь, я быстро.

— Должна отдать тебе справедливость, Лэйф, — прошептала Свайхильда, когда фигура гиганта исчезла в тумане. — Ты не из пугливых. — Она с сожалением посмотрела вслед великану и добавила: — Но какие-то животные прелести в нем есть.

— Если он дотронется до тебя пальцем, я оторву ему голову и запихаю в его собственную глотку! — отрезал Лафайет.

— Эй, Лэйф, да ты ревнуешь! — с восхищением сказала Свайхильда. — Ты смотри, только не очень, — добавила она. — Хватит с меня скандалов каждый раз, когда какому-нибудь бродяге взбредет в голову посмотреть на мои титьки.

— Ревную? Я? Ты с ума сошла!

Лафайет сердито сунул руки в карманы и принялся вышагивать взад и вперед, пока Свайхильда напевала что-то себе под нос, накручивая волосы на палец.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем великан вернулся крадучись, двигаясь удивительно тихо для такой огромной туши.

— Все готово, — сказал он хриплым шепотом, — пошли.

— Чего это ты крадешься и шепчешься? — громко и требовательно спросил О'Лири. — Что?..

Молниеносным движением великан заткнул ему рот ладонью, жесткой, как седельная кожа.

— Потише, голуба, — прошипел он. — Нам не к чему будить соседей. Ребятам надо выспаться — и так они вкалывают с утра до вечера.

О'Лири вырвался из стальных объятий, отфыркиваясь от резкого запаха дегтя и селедки.

— Да нет, я вовсе не хотел никого беспокоить, — прошептал он.

Он взял Свайхильду за руку и повел ее за их проводником по болотистому берегу до полуразвалившегося каменного причала, в конце которого была привязана неуклюжая широкая плоскодонка. Она опустилась на шесть дюймов в воду, когда великан забрался в нее и сел на скамейку гребца. Лафайет пропустил Свайхильду, заскрипев зубами, когда великан поднял ее за талию и перенес мимо него на корму.

— А ты садись на нос, голуба, и следи, чтобы мы не наткнулись на бревна, — сказал великан.

Лафайет едва успел усесться на свое место, как весла опустились на воду мощным рывком, и он чуть было не полетел в воду. Он угрюмо вцепился в борт, слушая скрип уключин, плеск небольших волн под носом лодки, глядя, как быстро исчезает причал в густом тумане.

Поглядев через плечо, он увидел огни города в дымке тумана, плавающие далеко-далеко над черными водами. Сырой ветер, казалось, пронзал его до костей.

— Долго нам плыть? — хрипло спросил он, плотнее закутываясь в одежду.

— Шшш, — прошипел великан через плечо.

— А сейчас в чем дело? — резко спросил Лафайет. — Или ты боишься разбудить рыбу?

— Будь ласков, друг, — настойчиво прошептал великан. — Знаешь, как звук разносится по воде…

Он наклонил голову набок, как бы прислушиваясь. Очень слабо с берега до Лафайета донесся крик.

— Вот видишь, не все так чувствительны, как мы, — высокомерно сказал он. — Так можем мы сейчас поговорить? Или…

— Да заткнись ты, падла, — зашипел великан. — Они нас услышат!

— Кто? — громко спросил Лафайет. — Что здесь происходит? Почему мы ведем себя, как преступники?

— Потому что тому парню, у которого я занял лодку, эта мысль могла прийтись не по душе, — пробормотал великан. — Но сейчас уже все одно. У этих ребят слух, как у летучих мышей.

— Какая мысль могла не понравиться тому парню, у которого ты занял лодку? — удивленно спросил Лафайет.

— Мысль, что я занял у него лодку.

— Ты хочешь сказать, что взял ее без разрешения?

— Стану я будить человека, чтобы спрашивать у него всякие глупости.

— Ах, ты… ты…

— Можешь называть меня Хват, голуба. А свои ласковые прозвища прибереги для тех, кто сейчас пустится за нами в погоню.

Хват что есть силы наклонился вперед и сделал глубокий гребок, сразу пославший лодку далеко вперед.

— Великолепно! — простонал Лафайет. — Вот наша награда за честность: приходится удирать ночью от полиции, которая идет по нашему следу.

— Я от тебя ничего скрывать не буду, — сказал Хват. — Эти ребята — не легавые. И у них нет всех этих твоих предрассудков. Если они нас поймают, то мы получим от них не повестку в суд!

— Послушай, — быстро сказал Лафайет. — Мы повернем назад и объясним им, что все это просто недоразумение…

— Может, вам и понравится, ваше сиятельство, что вас скормят рыбам, но это не по мне, — отрезал Хват. — И нам надо подумать о маленькой леди. Эти ребята слишком подолгу обходятся без девочек.

— Ты бы лучше поберег дыхание, — сказал Лафайет. — И не болтал бы, а греб посильнее.

— Если я буду грести сильнее, сломаются весла, — возразил Хват. — Похоже, они догонят нас, голуба. Надо бы облегчить наш корабль.

— Хорошая мысль, — согласился Лафайет. — А что мы можем выбросить за борт?

— Да вроде бы здесь нет ни сетей, ни удилищ, а мне надо оставаться на месте, чтобы грести. И ведь не можем же мы вышвырнуть за борт маленькую леди, то есть, пока в этом нет необходимости. Значит, остаешься ты, приятель.

— Я? — недоуменно отозвался Лафайет. — Послушай, Хват, ведь я тебя нанял, или ты уже забыл? Не можешь же ты всерьез…

— Боюсь, что так, голуба…

Великан положил весла на корму, ударил ладонью о ладонь и повернулся на своей банке.

— Но… кто же заплатит тебе, если я окажусь в озере? — попытался вразумить его О'Лири, отступая в самый дальний конец носа.

— Угу, это верно, — согласился Хват, почесывая свой широкий подбородок. — Может, сначала ты отдашь мне капусту?

— Еще чего! Куда я, туда и деньги!

— Ну… некогда мне с тобой возиться. Раз уж ты такой несправедливый, то придется мне получить с маленькой леди вдвойне, вот и все.

Хват быстро поднялся, и его массивная рука вытянулась по направлению к Лафайету. Тот нырнул под нее и изо всех сил, оттолкнувшись ногами, кинулся головой вперед в живот великану, но внезапно натолкнулся на кирпичную стену, которая почему-то оказалась в этом месте. Отчаянно цепляясь за дно лодки, он услышал какой-то свист и глухой удар, как от молота, вбивающего сваю, а мгновением позже лодку завертело во все стороны. Ледяная вода обдала его целиком.

— Спокойно, Лэйф! — крикнула ему с кормы Свайхильда. — Я дала ему веслом по голове, а он упал на подбородок. Чуть не утопил нас. Надо бы побыстрее перекинуть его через борт.

Лафайет с трудом сфокусировал глаза и увидел неподвижные формы великана, лежащего лицом вниз на борту. Одна его рука, толщиной с дуб, свешивалась за борт, оставляя след на воде.

— Мы… мы не можем этого сделать, — с трудом выдохнул Лафайет. — Он без сознания, он утонет…

Он взял у нее весло, пробрался к гребной банке, отбросил слоновью ногу Хвата в сторону, вставил весла в уключины, сделал гребок.

Весло сломалось с громким треском, и Лафайет полетел вверх тормашками.

— Эх, слишком сильно я ударила, — с сожалением сказала Свайхильда. — Сковородка была гораздо удобнее…

Лафайет вскарабкался обратно на банку, не обращая внимания на боль в голове, шее, глазах и вообще всюду.

— Придется мне грести одним веслом, — тяжело дыша, сказал он. — В каком направлении?

— Понятия не имею, — ответила Свайхильда. — Но, по-моему, это теперь не важно. Смотри.

О'Лири посмотрел в том направлении, куда указывал ее палец. Туманное белое пятно, как привидение, грубо треугольных размеров, виднелось сбоку, быстро приближаясь к ним сквозь густой туман.

— Парусный баркас! — воскликнул Лафайет, когда преследователь показался целиком.

Он разглядел с полдюжины людей на верхней палубе. Увидев дрейфующую плоскодонку, они подняли крик, и тут же баркас переменил направление. Лафайет разбил оставшееся весло о голову первого, кто попытался перепрыгнуть в лодку, но затем айсберг, которого он до сих пор не замечал, упал на него, погребая под сотнями тонн льда и мамонтовых костей.

О'Лири пришел в сознание, стоя на голове в ледяных капустных щах; в его ушах стучал и звенел громкий гонг. Пол под ним поднимался все вверх и вверх по какой-то никогда не кончающейся кривой, но когда он попытался уцепиться за что-нибудь, оказалось, что обе его руки отрезаны у плеч.

Он изо всех сил заработал ногами, добился того, что еще больше окунулся лицом в ледяную воду, которая прокатилась между его воротником и шеей, прежде чем отхлынуть обратно в озеро при очередном наклоне палубы.

Он завозился еще сильнее, перевернулся на спину и заморгал глазами, чтобы лучше видеть.

Его руки все-таки были на месте — слишком уж сильно они заболели в туго перевязанных кистях.

— Эй, мазурик-то проснулся, — высказался веселый голос. — Может, наступить ему пару раз на морду?

— Подожди, сначала потащим соломинки за шкуру.

О'Лири затряс головой, вызвав новую волну самых разнообразных болевых ощущений, но слегка прояснил свое зрение. С полдюжины ног в резиновых сапогах стояло под светом фонаря. Над ногами находились такие же неказистые тела. Свайхильда стояла рядом, а руки ее держал сзади мужчина с изрытым оспой лицом и отрезанной мочкой уха. Она неожиданно ударила ногой назад, в удобное для нее место. Заслуживший это внимание человек подпрыгнул и выругался, в то время как его приятели расхохотались.

— Надо же, какая живая, — сказал беззубый матрос с длинными жирными волосами. — У кого соломинки?

— Нет на борту соломинок, — отозвался другой. — Придется взять рыбу.

— Ну, не знаю, — пробормотал невысокий коренастый мужчина с иссиня-черной бородой, которая скрывала все его лицо, кроме глаз. — Никогда не слышал, чтобы за какую-то шкуру тащили рыбу. Мы должны все делать по правилам.

— Да бросьте вы, ребята, — предложила Свайхильда. — Я как-то привыкла сама выбирать мальчиков. Вот ты, красавчик… — она бросила многообещающий взгляд на самого большого из всей команды мужчину с челюстью, похожей на фонарь, соломенными волосами и фигурой свиньи. — Ты больше всех в моем вкусе. И ты позволишь, чтобы эти недоноски становились между нами?

Выбранный таким образом красавчик изумленно вздохнул, потом ухмыльнулся, расправил свои широкие плечи и выпятил грудь.

— Ну, что же, ребята, вот все и решилось…

Кинжал, брошенный неизвестно чьей рукой, просвистал у похожей на фонарь челюсти, владелец которой подпрыгнул на месте и через мгновение скрылся из виду.

— Ты это прекрати, — скомандовал хриплый голос. — Оставь свои бабьи штучки. Мы все делим поровну. Правда, ребята?

Слушая согласный хор голосов, Лафайет умудрился принять сидячее положение, опершись головой о румпель, находившийся как раз над ним. За ним никто не присматривал и он был просто закреплен в одном положении, держа баркас строго по ветру, надувавшему высокий парус над волнами озера. Лафайет напряг руки: веревки, стягивающие их, были прочны, как стальные наручники. Матросы весело смеялись, поддразнивая Свайхильду, пока один из них зажимал в кулаке несколько копченых селедок, высунув от усердия язык. Предмет этой лотереи стоял в совершенно мокрой одежде, прилипшей к ее изящной фигуре, высоко вздернув подбородок и с синими от холода губами.

О'Лири застонал про себя. Хорошим же защитником для девушки он оказался. Если бы он не настаивал с таким ослиным упрямством, чтобы все было так, как он хотел, они бы никогда не вляпались в эту историю! А сейчас было неизвестно, удастся ли ему вообще унести отсюда ноги. Свайхильда предупреждала его, что туземцы с удовольствием скормят его рыбам. Может быть, они оставили его в живых только потому, что еще не успели ограбить, а затем он отправится в воду с ножом в сердце. А Свайхильда, бедное дитя, — ее мечта о большом городе кончится прямо здесь, среди этих головорезов. Лафайет из всех сил напряг руки. Если бы только ему освободить хоть одну руку, если бы только он мог захватить с собой на дно хоть одну из этих осклабившихся обезьян, если бы только у него была хоть маленькая толика его прежнего умения концентрировать пси-энергию…

Лафайет сделал глубокий вдох, выдох и заставил себя расслабиться. Хватит биться головой о каменные стены. Он не мог высвободиться из полудюймовых веревок одними только голыми руками. Хоть что-нибудь, даже самое маленькое чудо — ведь не о том речь, чтобы вернуться в Артезию, или вызвать дракона, или даже получить коробку вкусных конфет по первому требованию… Нет, он согласен на самое крошечное изменение обстоятельств, на что-нибудь, все равно что — лишь бы у него появился шанс!

— Это все, о чем я прошу, — пробормотал он, изо всех сил зажмурив глаза. — Хоть один шанс!

"Но мне надо задумать что-то определенное, — напомнил он себе. — Фокусирование пси-энергии — это, в конце концов, не волшебство. Это просто взятие у Вселенной энтропической энергии, с помощью которой можно манипулировать событиями по желанию. Как, например, если бы веревки были слабыми…"

— Но они отнюдь не слабые, — сурово сказал он себе. — Нельзя изменить уже известный элемент ситуации. В лучшем случае, можно подействовать на событие, которое должно произойти, вот и все. А может быть, и это не получится.

"В таком случае — если бы на палубе лежал нож, старый ржавый нож, небрежно отброшенный кем-нибудь в сторону. Я мог бы взять его руками и…"

— Эй, проснись, мурло! — прогремел чей-то голос, и носок сапога ударил его в ухо, после чего целые красочные планеты заплясали в глазах Лафайета.

Лафайет проморгался, уловил острый запах сыра и чеснока изо рта наклонившегося к нему матроса. Что-то похожее на колючую проволоку царапало ему шею. Он отвернул голову, почувствовал, что под ним что-то перекатилось. Яблоко, понял он, ощутив запах раздавленного фрукта. И сыр, и колбаски…

Он задержат дыхание. Да ведь это же их корзинка с провизией. Пираты бросили ее на борт вслед за пленниками. А в корзинке был нож.

Лафайет открыл глаз и проверил, где находятся в настоящее время пираты. Четверо стояли головами друг к другу, тщательно изучая рыбьи головы, торчащие из кулака пятого. Шестой лежал и храпел у их ног. Свайхильда скрючилась на палубе, брошенная туда ударом одного из ее будущих поклонников.

Очень осторожно О'Лири стал ощупывать палубу за собой связанными руками, передвигая их по дюйму. Он нащупал мокрый ломоть хлеба, второе яблоко, раздавленное ногой. Он потянулся к корзинке, упал на нее спиной, обнаружил, что она пуста. Колбаски лежали наполовину под корзинкой. Лафайет продвинулся еще на шесть дюймов вперед, давя сыр своими лопатками. И, пока волны раскачивали корпус баркаса под ним, он, наконец, нащупал пальцами нож. Его пальцы сомкнулись на рукоятке.

Нож был совсем небольшим, с лезвием всего дюйма в 4, но он вполне подходил для задуманного. Матросы все еще увлеченно занимались своей лотереей. Лафайет перекатился на палубе, поднялся на колени, с трудом привалился спиной к румпелю. Крепко держа нож, он нащупал крепящие румпель веревки и начал пилить их ножом.

Это были две минуты сплошной агонии, но, наконец, раздалось музыкальное "бенц", и внезапно освободившийся румпель болезненно ударил под ребра Лафайета, поворачиваясь на 90 градусов. В ту же секунду баркас резко накренился, уваливая под ветер. Матросы, для которых все это было неожиданностью, попытались ухватиться за борт, чтобы не упасть. Баркас сильно дернулся, парус обвис, когда ветер ударил прямо в мачту. Заскрипели ванты, парус вновь надулся с треском, напоминающим пистолетный выстрел. Деревянная нижняя балка паруса пролетела по всей палубе точно на высоте человеческой головы, как заметил Лафайет, потому что именно силой ее удара все четыре матроса были выброшены за борт, упав в воду с громким плеском, в то время как неуправляемый баркас помчался вперед по озеру.

4

— Бедная твоя голова, — сказала Свайхильда, кладя холодный компресс, сделанный из куска ее нижней юбки, на одну из шишек на голове О'Лири. — Эти ребята швырнули тебя, будто ты мешок с брюквой.

— По-моему, у меня печеная картошка вместо уха, причем той же температуры, — простонал Лафайет. — Разве что не светится в темноте, — он посмотрел сквозь туман в направлении, в котором вел баркас. — Определенным образом, эти ребята оказали нам услугу, — заметил он. — Нам никогда бы не удалось добраться так быстро на веслах.

— Прямо раздражает, как ты в самом плохом умудряешься увидеть хорошее, — вздохнула Свайхильда. — Ты бы подумал об этом.

— Ну, ну, Свайхильда, сейчас не время для мрачных мыслей, — подбодрил ее Лафайет. — Правда, мы промокли, продрогли и ломит все тело, но худшее позади. Из труднейшего положения мы выпутались всего лишь с незначительными неприятностями для моей головы и твоего достоинства. Через несколько минут мы будем есть вкусный суп и пить что-нибудь горячительное, а потом отправимся отдыхать в лучший городской отель.

— Тебе легко разговаривать. Тебя послушаешь, так ты и герцога уболтать можешь до такой степени, что он подыщет для тебя непыльную работенку, вроде придворного предсказателя или еще там кого-нибудь.

— Мне не нужна никакая работа, — справедливо указал ей Лафайет. — Я просто хочу убраться из твоего Меланжа и вновь вести ту уютную монотонную жизнь, которую так по-идиотски ругал всего несколько часов назад.

О'Лири ловко повернул баркас по ветру, направляя его к огням города впереди. Они проплыли мимо большого колокола, одиноко звенящего из тумана, мимо берега с высокими строениями, чем-то напоминающими амстердамскую гавань, обогнули квартал домов, сгрудившихся за гранитной набережной, приблизились к освещенному причалу, к которому было привязано несколько небольших суденышек. Свайхильда бросила причальный канат служителю, который поймал его и закрепил за каменный кнехт. Газовые фонари бросали неровный свет на мокрую набережную, на которой валялись всякие отбросы. Несколько рабочих без всякого интереса наблюдали, как Лафайет помог Свайхильде сойти с баркаса, бросив служителю никелевую монетку. Пес-дворняга с поджатым хвостом прошмыгнул мимо них и скрылся между домами в том же направлении, куда пошли они сами.

— Да-а, большой город, — с сомнением сказала Свайхильда, откинув локон, упавший ей на глаза. — Порт Миазма, какой он большой и величественный, — я даже не ожидала.

— Гмм, — невыразительно отозвался Лафайет, ведя ее за руку к освещенному входу небольшой таверны, над которым висела засаленная вывеска "ПИЩА НА СЛАВУ".

Внутри дымной, но теплой комнаты они заняли угловой столик. Заспанный хозяин молчаливо принял их заказ и ушел.

— Вот это больше похоже на дело, — со вздохом сказал Лафайет. — Мы провели тяжелую ночь, но сейчас как следует поедим горячего, потом заберемся в теплую постель, — так что жаловаться не приходится.

— Большой город пугает меня, Лэйф, — сказала Свайхильда. — Он какой-то бездушный, все куда-то спешат и нет времени на те маленькие хитрости, которые так важны для тела.

— Спешат? Да он мертв, как гробница, — пробормотал Лафайет.

— Вот возьми это место, — сказала Свайхильда. — Открыто в середине ночи. Никогда такого не видела.

— Да сейчас еще и десяти часов нет, — сказал Лафайет. — И…

— И, кроме того, мне надо выйти, — добавила Свайхильда. — А поблизости — ни одного куста!

— Для этого есть специальная комната, — торопливо сказал Лафайет. — Вон там, видишь, написано: "Леди".

— Ты хочешь сказать — внутри?

— Ну, конечно, ведь ты сейчас в городе, Свайхильда, тебе придется привыкать к…

— Ладно, неважно. Я просто быстро прошмыгну в аллею…

— Свайхильда! Будь любезна. В женский туалет!

— Тогда пойдем со мной.

— Я не могу, он только для женщин. Вон там другой — для мужчин.

— Это ж надо! — Свайхильда с удивлением покачала головой.

— Беги скорее, наш суп принесут через минуту.

— Пожелай мне удачи.

Свайхильда поднялась с места и неуверенно двинулась вперед. Лафайет вздохнул, отвернул намокшие кружевные манжеты рукавов, вытер влажное лицо салфеткой, лежащей рядом с тарелкой, принюхался к аромату цыпленка и лука на кухне. Его рот наполнился слюной при мысли о том, что его ожидает. Кроме нескольких кусочков салями и тарелки сомнительной свинины, которую ему подала Свайхильда, он ничего не ел с самого завтрака…

Завтрака — 10 часов и миллионы лет назад: резной столик, накрытый на террасе, белоснежная скатерть, начищенное серебро, безупречный официант, наливающий легкое, как перышко, вино из замороженной и обернутой в салфетку бутылки, деликатесные ломтики ветчины со специями, пшеничный пирог со взбитыми сливками, тоненькая, как бумага, фарфоровая чашка черного кофе…

— Эй, ты! — загремел глубокий голос из другого конца комнаты, вдребезги разбивая сладострастные воспоминания О'Лири.

Он оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, к кому это так грубо обращаются, и увидел двух высоких мужчин в голубых, отделанных золотом сюртуках, белых бриджах до колен, туфлях с пряжками и треугольных шляпах. Мужчины уставились на него от дверей таверны.

— Точно, это он, — сказал маленький, хватаясь за эфес своей шпаги. — Ох ты, это надо же — всю неделю за ним гонялись, а теперь награда наша, вся наша. Снардли, только не упусти его!

Шпага со свистом вылетела из ножен. Ее владелец помахал ею О'Лири.

— Ну-ка, не двигайся с места, приятель, — сказал он стальным голосом. — Мы тебя арестуем именем герцога.

Второй мужчина в форме вынул из-за пояса длинноствольный пистолет, который почему-то ассоциировался со сценическими ковбоями, и небрежно направил его в голову О'Лири.

— Ну, мерзавец, сам пойдешь, или тебя подстрелить, как сопротивляющегося аресту?

— Вам, должно быть, нужен какой-нибудь другой мерзавец, — неторопливо ответил Лафайет. — Я только что прибыл сюда, и у меня не было времени нарушить ваши законы — разве что у вас есть закон, по которому нельзя дышать.

— Пока еще нет, но это мысль. Ты смотри, какой ты умный! Держащий шпагу легонько кольнул Лафайета.

— Уж лучше пойдем по-хорошему, мы с Иоквелом получим одинаково что за живого, что за мер