КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Русская весна (fb2)


Настройки текста:



Норман СПИНРАД РУССКАЯ ВЕСНА

Михаилу Горбачеву,

вызвавшему эту книгу к жизни,

и Н. Ли Вуд,

давшей ей жизнь

Часть первая. АМЕРИКАНСКАЯ ОСЕНЬ


Госсекретарь Годдард: Рано или поздно, Билл, нам придется взглянуть в лицо неприятному факту – Латинская Америка просто не в силах выстоять одна.

Билл Блэйр: Одна – против чего, господин секретарь?

Госсекретарь Годдард: Выстоять на собственных ногах. Создать грамотную экономику с устойчивой валютой, накормить людей и привести к власти сколько-нибудь стабильное демократическое правительство. У них это не получается сейчас, да и в прошлом не было повода для оптимизма. Пассивная роль в истории – это своего рода уклонение от ответственности.

Билл Блэйр: Вы считаете, мы должны открыто вмешиваться в дела латиноамериканских стран, раз их внутренняя политика нам не нравится?

Госсекретарь Годдард: Я считаю, мы должны приложить все усилия, чтобы привести к власти стабильные демократические правительства, готовые присоединиться к нам для образования Общего рынка Западного полушария. Только это предотвратит превращение нашего полушария во вторую Африку! И если вы называете это дипломатией канонерок, что ж, тогда я буду гордиться, если вы и меня назовете дипломатом канонерок.

«Ньюспик», ведущий Билл Блэйр

На пути к катастрофе или прибылям


Американцы, по-видимому, намереваются влезть в еще один мини-Вьетнам в Латинской Америке. Разъяренная, но бессильная европейская общественность, судя по всему, склоняется к мысли, что это приведет, как всегда случалось в подобных ситуациях, к новой катастрофе.

Но, может быть, мудрецы ошибаются? Безусловно, очередная интервенция станет бедствием для несчастных костариканцев, и, скорее всего, Соединенные Штаты снова погрязнут в бездонной военной трясине.

А что, если американцы намерены использовать иной урок, полученный во Вьетнаме? Ведь для них в конечном итоге вьетнамская война обернулась экономическим процветанием. Что, если втягивание своих войск в бездонные военные болота Латинской Америки и есть цель, к которой все время стремился американский экономический истэблишмент?

«Либерасьон»

Америка для американцев


Общеевропейский парламент, в котором взяли верх фарисеи – германские "зеленые" социалисты, лицемерно осудил наши старания избавить Коста-Рику от ультралевых фанатиков и ультраправого хаоса. Это, а также угроза намечаемых экономических санкций должны наконец убедить даже самых еврофильски настроенных скептиков, что полувековое американское великодушие цинично предано в угоду экономическому гегемонизму Европы.

Когда объединенную Германию намертво впаяли в сеть конфедеративной Объединенной Европы, по обе стороны Атлантики раздавались громогласные восклицания, что так называемый германский вопрос наконец-то решен. Советы вывели свои войска в обмен на несметные миллиарды немецких марок в грантах, кредитах, займах и капитале совместных предприятий, а значит, и Соединенные Штаты могут теперь отправить свои войска домой.

Сейчас мы видим, как нам отплатили за сохранение европейской демократии, стоившей нам в течение последних пятидесяти с лишним лет немалого количества наших собственных жизней и денег.

Мы оказались отделены от крупнейшего экономического рынка, который когда-либо знал мир. Мы оказались лицом к лицу с Европой, в которой экономически доминирует германский колосс, решивший саботировать наши усилия по созданию Общего рынка Западного полушария.

Мы имеем чудовищную дебиторскую задолженность за океаном – со стороны тех, кто пользовался нашими благодеяниями, нашей щедростью и доброй волей. А в итоге мы остались с расшатанной экономикой, и в наше полушарие вторгается зловещий альянс – чванливая, самодовольная Германия вкупе с аплодирующим ей Советским Союзом.

Америка осталась одна. И если обратить печальный взор в прошлое, мы увидим, что так было всегда. Когда требовалась помощь, народы Европы были нашими лучшими друзьями. Теперь же, когда они получили все, что хотели, мы не имеем даже возможности возделывать наш собственный палисадник без их вмешательства.

Но – довольно! У нас нет иного выбора. Мы должны построить и сохранить для будущего экономически свободную, интегрированную Америку, которая вместит всех американцев – как северных, так и южных. И если потребуется, мы пойдем на любые жертвы ради того, чтобы неодолимая, казалось бы, европейская экономическая мощь была уравновешена в этом полушарии абсолютной неуязвимостью американской военной машины.

Мы должны дать отпор европейскому гегемонизму и, затянув потуже пояса, в конце концов развернуть "Космокрепость Америка", чего бы это ни стоило.

«Вашингтон пост»

Акции оборонной промышленности, особенно те, что были выпущены аэрокосмическими фирмами, пребывавшими последние десять лет в состоянии застоя, взлетели, словно подброшенные взрывом. И, несомненно, ранней птахе достался самый жирный и самый свежий червяк.

Тем не менее осталась масса возможностей для тех, кто приобрел акции второго и особенно третьего выпусков. Более того, даже при нынешних, резко возросших, ценах на бирже есть немало акций крупных аэрокосмических концернов – по крайней мере, их больше, чем думают пессимисты. Вопреки мнению, бытующему на Уолл-стрит, мы верим, что проворные вкладчики еще не опоздали вложить деньги в золотую жилу, именуемую "Космокрепость Америка". Мы убеждены – лучшие времена еще впереди. Подумайте о независимых, субподрядчиках.

«Вести с Уолл-стрит»

Есть ли система в американском безумии?


Принято считать, что решение американского Конгресса финансировать промышленное изготовление основных элементов "Космокрепости Америка" – оборонительного ядерного щита – было актом коллективного безумия. Однако в безжалостном свете реальной политики американская точка зрения, возможно, выглядит иначе.

От кого собирается обороняться Америка? От Советского Союза, не составляющего военной угрозы? От миролюбивой и процветающей Объединенной Европы, переживающей экономический бум?

На этот вопрос, конечно, нет рационального ответа. Возможно, он просто неверно поставлен. Ибо только тот, кто спросит, чего хотят добиться американцы, возводя стапели для "Космокрепости Америка", – оставим в стороне неуклюжие официальные оправдания, – получит простой и ясный ответ.

Сооружая "Космокрепость", Соединенные Штаты вливают новую жизнь в свою оборонительную промышленность, без которой их и так уже расшатанная экономика может впасть в глубочайшую депрессию.

Сооружая "Космокрепость", американские политики овеществляют миллиарды, которые они десятилетиями вкладывали в разработку космической оборонной программы.

Сооружая "Космокрепость Америку", Соединенные Штаты дают понять латиноамериканским странам, что над Западным полушарием простирается американское могущество, что США готовы прибегнуть к любым интервенционистским акциям – никто не сможет и не осмелится выступить против Америки в ее собственной, ею самой провозглашенной сфере влияния.

Когда-то давно Михаил Горбачев посулил американцам ужасную вещь. Мы лишим вас врага, пообещал он – и выполнил обещание.

Теперь мы видим американский ответ. Лишившись врага, образ которого поддерживал их экономику и придавал смысл внешней политике на протяжении пяти с лишним десятилетий, правительство США просто-напросто поискало и нашло замену.

Если бы даже Объединенной Европы вкупе с Германией не существовало в природе, американцам пришлось бы выдумать нас, чтобы навязать нам роль врага. И в определенном смысле они нас на самом деле выдумали.

«Ди вельт»

I

Свинцовый удар, протестующий визг резины по бетону, неприятный стон уставшего металла – старенький "Боинг-747" плюхнулся на взлетно-посадочную полосу. Взревел реверс, хлопнули, откинувшись, полдесятка крышек багажных отделений, расположенных над головами, и замигали световые табло.

Это был воистину ужасный перелет из Лос-Анджелеса – четырнадцать часов в воздушном скотовозе, с терморегуляцией, которая, кажется, давно забыла, как поддерживать постоянную температуру, с двумя еле теплыми, пресными обедами под унылый телевизор, с неработающей киноустановкой. Кресло весь полет не хотело откидываться, мерзкая вибрация шла от левого двигателя, но самолет каким-то образом осилил расстояние, и Джерри Рид оказался в Париже – во всяком случае, официально прибыл на французскую землю.

Для инженера, рожденного и воспитанного в Калифорнии, весь предыдущий заграничный опыт которого сводился к знакомству с проститутками в Тихуане, это был долгий путь, тем более если смотреть из Дауни [1].

Еще восемь недель назад Джерри планировал провести свой трехнедельный отпуск в горах Сьерра-Мадре, с рюкзаком за плечами. У него даже не было заграничного паспорта.

И вот теперь он на борту самолета, ползущего по рулежке к зданию аэропорта Шарль де Голль. Вздох огромного облегчения вырвался из груди Джерри – ему-таки удалось добраться до Европы, и рейс не отменили!

– …Нет, ну конечно же, нет! Тут нет ничего незаконного, – уверял его тогда Андре Дойчер. – Худшее, что может случиться, – тебя просто не пустят в самолет.

Андре улыбался своей знаменитой улыбкой, пуская тонкую струйку дыма сигарой "Упманн", за десять ЭКЮ штука.

– Допустим, у тебя отберут паспорт за попытку выезда из страны, но ведь он тебе и не нужен в том месте, куда ты собирался поначалу, n'est-ce pas [2], Джерри?

– Верно, – с горечью признал Джерри. – Но если за это у меня отберут допуск, я, как и бедняга Роб, больше никогда не смогу работать в Программе.

– Роба раздавили, Джерри. Печально, но это факт, – холодно произнес Андре Дойчер. – А поскольку перед людьми, подобными Робу Посту, у вас двери больше не открывают, мы вправе относиться так же к американской космической программе…

– Но ведь наши тяжелые ракеты-носители, челноки, космосани, наша материально-техническая база… Все это не так уж отстает… – слабо запротестовал Джерри и тут же почувствовал, как уныло и глупо звучат эти слова.

– А тем временем Советы строят три космограда и летят на Марс, а мы создаем прототип космоплана…

– Когда политика здесь переменится, все, что даст нам опыт создания "Космокрепости Америка", – это…

– Джерри, Джерри… Принимаешь ты мое предложение или нет – дело твое, – проговорил Андре, уставив на него свои загадочные серо-зеленые глаза. – Для представителя ЕКА я и так сказал слишком много. Но не обманывай себя, как это делают все участники сегодняшней пьянки, разглядывая по утрам свои физиономии в зеркальцах для бритья. Подобное уже случилось – с Робом. Я бы не хотел, чтобы это произошло и с тобой. Прислушайся к словам нового друга, человека, который мечтал о том же, что и ты, и очень хорошо понимает, что это такое – иметь несчастье родиться в Америке, а не во Франции в эту историческую для нее эпоху. "Космокрепостъ Америка" – сама по себе проблема, а вовсе не решение. Роб в глубине души осознавал это, да-да, и думал, что сможет вести борьбу изнутри. Не попадайся на этом же.

Джерри познакомился с Андре Дойчером лишь три недели назад – встретил его на прошлой вечеринке у Роба Поста. Роб самолично представил Андре как инженера ЕКА, который приехал в отпуск в США, чтобы осмотреть достопримечательности и, для пущего удовольствия, повстречаться с американскими единомышленниками-"космиками".

Джерри, конечно, ни на миг не поверил в это, он принял француза за промышленного шпиона и с ходу принялся вышучивать его. Андре тут же возразил, что гражданская космическая программа США как таковая практически не существует, по крайней мере, в ней нет промышленных секретов, достойных кражи, и что он, Андре, в действительности работает на французскую военную разведку. Какое-то время они жонглировали этим собачьим бредом, и в итоге совершенно неожиданно высеклась искорка дружбы.

Джерри свозил Андре в Диснейленд, показал ему Лесную Лужайку и даже сумел организовать экскурсию по открытым зонам завода "Роквэлл интернэшнл" в Дауни, а француз, в свою очередь, поил и кормил американца за счет ЕКА в таких ресторанах, о существовании которых Джерри и не подозревал.

…В тот вечер Андре совершил серьезный, с калифорнийской точки зрения, проступок – он раскурил в центре переполненной гостиной большую сигару, вручил Джерри другую и настоял, чтобы тот последовал его примеру. С океана дул неожиданный для сезона бриз, в воздухе висел холодный туман, поэтому, когда жена Роба Элма прогнала их наружу курить свою гаванскую отраву – а Андре не сомневался, что именно так она и поступит, – терраса ветхого каменного дома Постов на вершине холма в Гранада-Хиллз – единственное, что удалось сохранить Робу из недвижимости от старых добрых времен, – была пуста.

И вот когда Андре с Джерри остались наедине в холодном вечернем тумане Южной Калифорнии, французский инженер наконец приоткрыл, или сделал вид, что приоткрыл, завесу тайны и признался, зачем он в действительности приехал в Америку.

В Андре Дойчере не было ничего зловещего – он не являл собой ни агента французской военной разведки, ни даже промышленного шпиона. Он был всего лишь охотником за мозгами для Европейского Космического Агентства.

– По-моему, Джерри, ты из тех, кем ЕКА может заинтересоваться, – сказал Андре. – Пойми, я не предлагаю тебе работы, но ты сам говорил, что приближается твой трехнедельный отпуск, и я уполномочен пригласить тебя в Париж, где ты будешь гостем ЕКА, встретишься кое с кем из интересных людей, побольше узнаешь о нашей программе и позволишь нам поближе познакомиться с тобой.

Он повел плечами и улыбнулся.

– Ну, по крайней мере, проведешь бесплатный отпуск в Париже по первому классу – поверь, шум смерти не помеха, n'est-ce pas?

Джерри всегда чудилось, что Андре что-то скрывает под липовыми секретными масками, но теперь, глядя в его глаза здесь, в холодной мгле, в свете далеких огней долины Сан-Фернандо, которые едва пробивались сквозь пелену тумана, Джерри показалось, что Андре наконец говорит искренне. Может быть, он и пытается его в чем-то надуть, но отрицать, что все сказанное Андре было горькой правдой, Джерри не мог. Если он останется в Проекте – в том, что когда-то было Проектом, – то так или иначе, раньше или позже, но неприятности, обрушившиеся на Роба Поста, подстерегут и его. Если уже не подстерегли.

Веселье в доме начало выдыхаться. Вокруг угасающего камина устало сидели гости с полупустыми бумажными стаканчиками в вялых пальцах. Выдохся и сам Роб Пост, он осовело глядел с порога кухни на следы разгрома – как бы глядел на гибнущий Проект в безнадежном ожидании перемен…

Роб Пост и Рид-старший подружились еще до рождения Джерри. Самым ярким детским воспоминанием Джерри было следующее. Отец поднял его с постели посреди ночи, а Роб вручил огромную вазу с шоколадным мороженым, обильно политым липким сиропом "Хершиз", а потом Джерри сидел между двумя мужчинами на старом пыльном диванчике в темной комнате, сонно пялился в экран телевизора и, держа на коленях вазу с мороженым, жадно ел его, черпая большой разливательной ложкой и заливая свою пижаму, – для четырехлетнего малыша это было все равно что проснуться в каком-то поросячьем раю.

– Сэнди обязательно устроит мне выволочку, но ты, Джерри, все равно не поймешь этого, пока не вырастешь, – сказал отец. – Как ты думаешь, почему я позволил тебе сегодня ночью съесть столько мороженого с сиропом, сколько влезет?

– Потому что ты любишь меня, папа? – спросил Джерри, с блаженным видом зарываясь в мороженое.

Отец обнял его и поцеловал в щеку.

– Чтобы ты помнил этот момент всю жизнь, – произнес он грубовато-торжественным тоном. – Ты еще слишком мал, чтобы осознать увиденное сегодня ночью, но уже достаточно вырос, чтобы осознать целую пинту мороженого.

– Это эксперимент, Джерри, – сказал дядя Роб. – В истории человечества происходит величайшее событие, ты уже живешь на свете и можешь наблюдать его, но еще слишком мал, чтобы осознанно запомнить. Вот мы с отцом и пытаемся впечатать сенсорную энграмму в твою долговременную память, чтобы в будущем, когда вырастешь, ты мог бы вызывать ее и оказываться здесь, в этом времени, но уже со взрослым сознанием. – Он усмехнулся и добавил: – А если объешься и тебя стошнит, для твоей памяти это даже лучше.

Джерри не стошнило, но он все запомнил. Горько-сладкая холодная мягкость и двойная порция шоколадного сиропа поверх шоколадного мороженого – это воспоминание еще ни разу не подводило Джерри и всегда бросало сквозь время назад, на тот самый диванчик в темной комнате, где он с отцом и Робом смотрел по телевизору репортаж о высадке на Луну.

С тех пор Джерри влюбился в шоколадное мороженое – эта пагубная страсть заставила его вести бесконечную битву с весами, но зато он мог бывать в теле блаженного от счастья четырехлетнего малыша, смотреть, сидя на диванчике, как Нил Армстронг ступает на поверхность Луны, и при этом сознавать себя взрослым человеком, сумевшим превратить память о плотской радости в куда более глубокую радость истинного понимания.

Странный жемчужно-серый ландшафт, разворачивающийся перед телевизионной камерой посадочного модуля, лаконичный треск далеких голосов из Хьюстона… Глухой свист тормозных ракет на спуске, проникающий сквозь металлическую оболочку… И короткий доклад: "Игл" совершил посадку". А затем неуклюжая фигура, медленно спускающаяся по лесенке… И неуверенный голос Армстронга, пославшего к черту сценарий в тот самый миг, когда его нога коснулась серой пемзы и судьба человека разумного как вида изменилась навсегда. "Этот… э-э… маленький шажок одного человека… э-э… гигантский скачок человечества" [3].

О да, будучи уже подростком, Джерри достаточно было ощутить вкус шоколадного мороженого, чтобы перенестись назад, к моменту, память о котором сформирует всю его жизнь, а позднее ему стоило лишь вообразить вкус этого мороженого, политого горько-сладким шоколадным сиропом "Хершиз", чтобы заново прокрутить высадку на Луну в сознании взрослого человека. Он от всего сердца благодарил отца и Роба за лучший подарок, который когда-либо получал четырехлетний ребенок, за то, что, будучи взрослым, он сохранил это ясное и радостное воспоминание, за мечту, которую они с великим пониманием – великой любовью заронили ему в душу.

Вот как много значила для отца и Роба космическая программа, и если отец продвинулся не очень далеко, лишь вступил в "Общество Л-5", "Планетное общество" и стал завсегдатаем всех прочих космических кулуаров, то Роб Пост не уставал гнаться за мечтой и отдал ей всего себя. Он попал в Проект прямо из Калифорнийского технологического института и, зарекомендовав себя блестящим техником-конструктором, принял участие в программе "Маринер". Он был рядовым инженером, но по мере того, как он поднимался по служебной лестнице, стало ясно, что у него талант к управлению Проектом и к привлечению к совместной работе инженеров еще более талантливых, чем он сам. Человечество представлялось ему особым родом непорочных космопроходцев, он верил в их судьбу, переносил эту веру на сам Проект и, когда загорался, заражал всю команду своей страстной наивностью.

Он должен был работать над "Вояджером" и "челноками" и, когда взяли моду у всех сотрудников проверять мочу и ему пришлось сдавать анализы, оставил привычку покуривать травку; он совершал долгие переходы в Сьерра-Мадре с рюкзаком за плечами, ежедневно тренировался – ему не было еще пятидесяти, и он копил силы. Вопрос о Марсе еще даже не вставал, но у него сохранялись весьма неплохие шансы слетать на лунную базу, если, конечно, построят хотя бы один из таких кораблей до того, как ему стукнет шестьдесят, и если он сохранит форму. Это была идея-фикс всей его жизни вплоть до катастрофы "Челленджера".

Отец допустил Джерри до своей беспорядочной коллекции научной фантастики, собранной впрок – чтобы читать ее на пенсии. С помощью отца, его книг и Роба Поста, "любимого дяди", Джерри рано усвоил, кем будет, когда вырастет, – задолго до того, как стал понимать, что означает "вырасти".

Он должен стать астронавтом – познать невесомость в безграничной бездне, пройтись по бледно-серой щербатой поверхности Луны. Он должен отправиться в пояс астероидов и к Титану, и, может быть, это еще не предел. Он молод. Программа разворачивается быстро, горизонты жизни необъятны, и он вполне мог успеть оказаться среди первых, кто ступит на планеты, вращающиеся вокруг иного солнца.

– Марс – если невероятно повезет, Луна – возможно, но это, малыш, для старика вроде меня, – бывало, говаривал Роб, когда Джерри продирался сквозь дебри школьных премудростей. – Тебе повезло родиться в нужное время, Джерри. Так что щелкай свои книги, а как закончишь университет, у нас уже будет база на Луне. До Марса, должно быть, мы доберемся раньше, чем тебе исполнится тридцать, до Титана – к твоим пятидесяти. Ты сможешь увидеть пуск первого звездолета. Даже сам сможешь полететь на нем. Тебе жить в золотой век освоения космоса, малыш. Это произойдет при твоей жизни. И ты можешь стать одним из тех, кто сделает все это.

Итак, Джерри заложил основы для выбранного им пути еще в школе; со своими оценками и восторженным рекомендательным письмом от старого проныры Роба Поста он поступил в Калифорнийский технологический, где выбрал специальность аэрокосмического инженера.

Первые три студенческих года Джерри по-настоящему вкалывал. Учиться было нелегко, однако он стал ушлым, всецело преданным идее студентом, так что пребывать в числе первых не составляло для него большого труда. Он знал: чтобы попасть в астронавты, требуется много больше, чем просто быть лучшим в классе. Нужна прекрасная физическая форма – но зубрежка, отсутствие интереса к спорту, природное рыхловатое телосложение, наконец, пристрастие к шоколадному мороженому делали это весьма непростым делом.

И опять на помощь пришел Роб Пост. Он приучил Джерри к долгим пешим походам в Сьерра-Мадре. Он купил ему набор гантелей. К середине второго курса Джерри избавился от полноты, накачал мускулы, да и с девочками дела пошли куда лучше прежнего. Но когда Джерри заканчивал последний курс, взорвался "Челленджер", а вместе с ним вся гражданская космическая программа: за время между катастрофой "Челленджера" и запуском следующего челнока все встало на свои места.

Светлое космическое будущее, которое казалось неминуемым, так и не наступило. Никаких космических станций к 1975 году. Никакой лунной базы к восьмидесятому. И никакого Марса к восемьдесят пятому. Да, семидесятые и начало восьмидесятых стали золотым веком автоматической разведки космоса – с невероятными фотографиями Марса, лун Юпитера, колец Сатурна, но настоящая космическая программа, с работой человека в космосе, – программа, истинный смысл которой – превратить человечество в новый вид – космопроходцев, за десятилетие сделала лишь один оборот колеса: от последнего "Аполлона" до космических челноков "Шаттлов".

Президентом к тому времени стал Рональд Рейган. Военный бюджет взлетел вверх, началось финансирование "звездных войн", военно-воздушные силы глубоко внедрились в НАСА, и еще до того, как взорвался "Челленджер", около сорока процентов выводимого на орбиту полезного груза уже принадлежало военным.

Прошло еще два года бюрократических проволочек, и наконец НАСА набралось смелости запустить "Дискавери", но дух агентства уже был уничтожен, а его административная структура насквозь милитаризирована: огромные обязательства по военным перевозкам, гражданский бюджет обрезан до костей. Судьба любой программы, имеющей отношение к освоению космоса человеком, была предрешена.

Даже исчезновение военной угрозы со стороны Советского Союза ничего не изменило; к тому времени, когда Джерри окончил институт, сама идея делать карьеру гражданского астронавта стала предельно нелепой.

И снова появился Роб Пост – чтобы предложить Джерри совет и помощь, но теперь это была помощь иного, несколько печального свойства. Хотя контракты на гражданские космические проекты фактически прекратили существование, Роб Пост успел забраться на самый верх администрации "Роквелла": занимал пост руководителя проекта космического корабля и имел неплохие перспективы. Когда Джерри еще учился на старшем курсе Технологического института, Роб почесался, повздыхал и принял предложение возглавить проект Упреждающего Маневрирующего Носителя.

– Выбирать не приходится – либо браться за это, либо стать безработным, – вяло оправдывался Роб. – Кроме того, черт меня побери, если у этой проклятой штуковины не найдется какого-нибудь гражданского применения…

УМН был одним из бесчисленного множества дешевых проектов, которые поддерживали жизнь '"звездным войнам" во времена тихого угасания "Сверкающих линз" – до той поры, когда интервенции в Латинской Америке и вызванная ими буря в Европе не позволили наконец "оборонке" протащить через Конгресс проект "Космокрепость Америка". По конструкции УМН была усиленной ракетой-носителем "Эм-Экс"; предполагалось использовать ее для запуска целых дюжин маленьких дешевых орбитальных противоракет (по крайней мере, так доложили Конгрессу).

На самом деле это была дымовая завеса: военные заказали платформу,, которую можно вывести на низкую околоземную орбиту, загрузив, по крайней мере, двумя десятками возвращаемых аппаратов и (или) теми же противоракетами. Платформа должна была год без дозаправки оставаться на орбите, при необходимости орбиту изменить, уклоняться от противоспутниковых ракет и запускать свой груз с высокой степенью точности.

– Выкинуть это дерьмо – боеголовки и противоракеты, – добавить большой топливный бак и двигатели, установить герметичную кабину, и получится настоящий космический джип, способный переходить с околоземной орбиты на геосинхронную, – мечтал Роб.

Джерри закончил учебу, и Робу удалось пристроить его на работу в проект УМН с поистине невольничьей стартовой зарплатой. Даже Джерри не мог не понять, чем на самом деле занимается Роб в "Роквелле". В этом обмане все были с ним заодно – не сомневаясь, что Роб Пост примет огонь на себя, если военные когда-нибудь разберутся. Он, как и военные специалисты, работал по собственной тайной программе. Он пользовался фондами ВВС для разработки гражданского транспортного корабля, космического парома для доставки людей на космические станции – под видом УМН.

Ракетные двигатели были мощнее, чем требовалось для боевого применения. Конструкция так называемой "подзаправочной станции" давала возможность разместить большой топливный бак, чтобы он уравновешивался по длинной оси, а на самой платформе с четырьмя десятками противоракет оставалось место для герметичной кабины. И так далее.

Возможно, все это было связано с тем, что Роб вновь пристрастился к "травке", от которой отказался, когда у служащих стали брать на анализ мочу. Как-то раз приехал к себе домой в Гранада-Хиллз, перекусил и засел за компьютер – на свободе поконструировать кабину и увеличенный модуль топливного бака, которые превращали УМН в космический паром, способный доставлять десять человек с низкой околоземной орбиты на геостационарную. Тогда-то он и взялся за старое…

Но в конце концов случилось неизбежное.

Прежде чем запускать УМН в производство, военные тщательно изучили конструкцию, и какой-то умник все понял. Однажды туманным утром, в понедельник, нагрянула медицинская служба, и каждого участника Проекта заставили помочиться в пробирку. Потом, когда взяли пробы крови, всем стало понятно, против кого направлена эта поголовная проверка чистоты рядов. Моча у Роба Поста случайно оказалась в порядке, но его все-таки подловили на следах канабинола в крови.

Этого могло хватить, чтобы раз и навсегда отстранить Роба от участия в Программе, а возможно, и нет – если бы он стал оспаривать увольнение в суде. Поэтому его не накрыли сразу, а поступили куда хитрее. ВВС расторгли контракт, что стоило "Роквеллу" больших денег, а затем недвусмысленно дали понять: покуда Роб Пост значится в платежных ведомостях "Роквелла", шансы получить контракт на другую программу весьма призрачны, если вообще не равны нулю. Более того, ему нельзя просто уйти в отставку, его надо уволить именно за ненадлежащее использование фондов ВВС.

"Роквелл" не слишком упорствовал, прикинув, сколько он потерял на деле с УМН. Роба с треском выперли, за что "Роквелл" получил контракт на "космические сани". Роб, как говорили, перебивался техническими консультациями в других фирмах и проектах, используя свои многочисленные связи в калифорнийских университетах и космических обществах. И каждый месяц он устраивал вечеринки наподобие сегодняшней – ради печальных контактов с людьми вроде Джерри, пока еще остававшимися в Программе.

Такие вот дела.

…Джерри отвернулся от стеклянной двери, от грустной вечеринки за стеклом, от понимающих глаз Андре Дойчера и посмотрел в вечернее небо Южной Калифорнии. Поднимающийся с побережья туман скрыл звезды, словно их не было.

Он снова взглянул на Андре. Тот стоял, облокотившись на перила, курил свою роскошную гаванскую сигару и пускал длинные, медлительные струи дыма, растворявшиеся в тумане.

– Невеселые наступили времена для таких, как ты и Роб, невеселые времена для всех вас, – сказал Андре и кивнул в сторону гостиной. Роб шел к ним.

– Не думай, будто я ничего не понимаю, Джерри, – добавил Андре соболезнующе. – Ты – американец и упрямо веришь в то, чем ваша страна больше не занимается…

– Ну я-то пока еще в космическом бизнесе, – протянул Джерри, подражая Грочо Марксу. Он помахал контрабандной "гаваной" стоимостью в пять долларов и затянулся, сам понимая, что глупо подражает щегольству Андре.

На деле Джерри не нравился табачный дым; курение было хоть малым, но бунтом против ханжеских запретов, которым большинство из присутствующих, и он в том числе, должны были следовать, чтобы не вылететь с работы. Никотин пока еще не отыскивали в моче служащих, но кубинский табак можно было курить с трепетом, почти как марихуану.

О да, Джерри был в космическом деле – пока что. Он еще работал в "Роквелле" – по иронии судьбы в прежней команде Роба. Сейчас она разрабатывала маневровые двигатели для "космических саней", заменивших отвергнутый УМН. Словно в пику Робу: это была его конструкция – но он был лишен авторства. Его конструкция универсальной платформы и породила безумную идею "саней" (хотя в ВВС никто этого не признавал).

Почему бы и нет? Почему бы не соорудить нечто такое, что сможет перемещать полезный груз с низкой околоземной орбиты на геостационарную? И работа над УМН не пропадет даром. Роб уже разработал стыковочный узел и большой топливный бак; теперь требовалось добавить регулируемые двигатели разгона и торможения, фиксаторы грузовых модулей, систему управления и основательную платформу, чтобы все это разместить.

Voil? [4]: «космические сани», способные не только крутить на околоземной орбите противоракеты. Эта штука вдобавок может уворачиваться от спутников-убийц и переводить спутники-шпионы на геосинхронную орбиту, причем ее стоимость ненамного выше, чем у УМН, предназначенной для одной-единственной цели.

И теперь, когда Конгресс заинтересовался этим и развязал кошелек, говорят уже о втором поколении "саней", способном выводить на геосинхронную орбиту космические челноки, или, в соответствии с целями "Космокрепости Америка" – большие отражатели, чудовищные лазеры, высокоскоростные противоракеты и ускорители элементарных частиц. Там они будут неуязвимы, они станут хозяевами на геосинхронной орбите, а Америка – хозяином околоземного пространства.

Бедняга Роб хотел перековать меч УМН в орало, этакий космический плуг – без договоренности с высшими кругами Пентагона он хотел создать нечто противоположное тому, чего хотели они.

Такие вот дела.

И теперь Джерри стоял на террасе дома Роба Поста и наблюдал снаружи за вечеринкой Роба, хотя, если посмотреть с другой стороны, он сам находился внутри чего-то и выглядывал наружу.

На террасу вышел Роб Пост, Какой-то он был одеревенелый, словно ему было очень много лет.

– Что, от табака тоже балдеют, а, парни? – спросил он взамен приветствия.

С тех пор как его уволили из "Роквелла", он окончательно пристрастился к курению "травки", несмотря на риск получить срок. Его седые волосы были даже длиннее тех, что отпускали в конце шестидесятых. Он носил голубые джинсы и ковбойку, словно прятал свою горечь под оболочкой настоящего прожженного хиппи. "Отчего бы и нет, – говорил он, когда Джерри пытался его образумить. – Что мне терять из того, чего я еще не потерял?"

– Отличная "гавана". – Андре достал сигару из кедрового портсигара и предложил ее Робу.

С притворно испуганным видом Роб огляделся по сторонам.

– Элма меня убьет, – сообщил он, но сигару принял и позволил Андре зажечь ее вычурной серебряной зажигалкой "Данхилл". Так они и стояли в неловком молчании, облокотившись на перила мамонтова дерева, вдыхая дорогие канцерогены. Было холодно, и туман был пропитан ароматом сигарного дыма.

Джерри думал, что его познакомил с Андре Роб, и ЕКА следовало пригласить самого Роба – если в мире существует хоть намек на справедливость. Но Андре сказал, что с Робом покончено – во всяком случае, со стороны ЕКА.

Джерри очень хотелось посоветоваться с Робом: стоит ли рисковать карьерой ради бесплатной поездки в Париж? Но он предпочитал не спрашивать. Во-первых, он не знал, как это воспримет Андре, а во-вторых, боялся нанести Робу удар. Старику будет больно услышать, что Джерри, а не ему, Робу, предложена работа в программе ЕКА.

Неожиданно Роб Пост опять выручил его.

– Слушай, малыш, – произнес он, помахивая своим "Упманном", – ты смог бы переправить мне контрабандой коробку этих штуковин? Из Парижа?

– Ты знаешь? – выпалил Джерри, посмотрев сперва на Роба, потом на Андре. – Ты сказал ему?

– Ну конечно, – ответил Андре. – Если быть точным, Роб тебя и рекомендовал.

– Но почему…

– Я не еду сам? – закончил за него Роб. – Никого не интересует человек, уже несколько лет не работающий в Программе. Им хочется молодой крови. Что вполне естественно…

Он вздохнул, отвернулся и посмотрел на ущелье, которое прорезало склоны гор Санта-Моника и спускалось к скрытому в тумане Сан-Фернандо Вэлли, откуда сквозь мерцающую дымку пробивался свет миллионов огоньков. Роб резко затянулся и медленно выпустил дым.

– Кроме того, – сказал он, – мне шестьдесят, я слишком стар для ЕКА, моя мечта кончилась, малыш, и я знаю это. И я люблю эту страну, не старые Соединенные Штаты Америки или тупоголовое вашингтонское правительство, а Калифорнию, Сьерру, секвойи, вон те холмы… Я прожил здесь жизнь, и я – часть этой земли, а она – часть меня, и даже если бы мне предложили выбирать…

Он пожал плечами, усмехнулся и повернулся к Джерри.

– Самое скверное, что никто не предлагал мне выбирать, а самое замечательное – что мне не нужно делать никакого выбора.

– Ты считаешь, мне нужно ехать?

Роб Пост взглянул на него налившимися кровью, изрядно помутневшими глазами. Его седые волосы стали редкими. У рта и глаз появились глубокие морщины, и все его дубленое лицо было в морщинках и проступающих пятнах, говоривших о нездоровой печени. Джерри впервые заметил все это. Действительно впервые. И впервые понял, что его герой, покровитель его детства, юношества и начинающейся зрелости, постарел.

Он – Роб Пост – должен стать стариком, болезненным и слабым, должен умереть, так и не ступив ногой ни на Марс, ни на Луну, не ощутив даже свободного полета в звездной мгле – хотя бы на одно счастливое мгновение.

Джерри сжал кулаки, глаза застлались слезами. Он затянулся поглубже и закашлял, притворяясь, что кашляет и вытирает слезы от дыма, попавшего в глаза.

– Ну, малыш, я ничего не рекомендую, – сказал Роб. – Какого черта, я ни разу не был в Европе и понятия не имею, чем это дело может кончиться, если вообще закончится чем-нибудь. Но если тебя интересует мое мнение…

– Меня всегда интересует твое мнение, Роб, ты прекрасно это знаешь.

Роб улыбнулся – словно слетела старческая маска, и открылось молодое, такое знакомое Джерри лицо.

– Если уж хочешь знать, Джерри, то мое мнение – а какого хера?

– Какого хера – что?

– Какого ж хера! Бесплатный трехнедельный отпуск в Европе, вот что это такое, – сказал Роб и прошелся перед Джерри, описав аккуратный эллипс.

– Значит, стоит согласиться?

Роб засмеялся.

– Почему бы и нет? Какой американский парень, если у него в жилах не рыбья кровь, откажется от дармовой поездки в Париж? Какой курсант-космик не захочет сунуть нос в программу ЕКА?

– Который не хочет потерять допуск к нашей, – ответил Джерри.

– Это не исключено, – произнес Роб довольно мрачно.

Андре Дойчер во время их разговора стоял, прислонившись к перилам, и курил свою сигару. Теперь он заговорил:

– Дело можно уладить, как мы считаем, надежным и безопасным способом. Ты попросишь о выдаче паспорта. Либо его выдадут, либо нет, n'est-ce pas? Если нет, сиди тихо и не спорь. Вряд ли скромная просьба о паспорте отзовется на его допуске, верно, Роб?

– Но я не вижу, как тогда…

– Тогда он попросит тридцатидневную туристическую визу в Объединенную Европу через обычное бюро путешествий, сядет в первый класс самолета "Эр Франс" и полетит со мной в Париж…

– У-у, – протянул Роб, – это глупо, а они не дураки. Ему лучше лететь одному, на американском самолете, а не на европейском, и не в первом классе, иначе они заподозрят, что он летит за чужой счет, и могут просто не пустить парня в самолет.

Андре пожал плечами.

– Боюсь, он прав. Лучше тебе лететь в одной телеге с крестьянами. – Он улыбнулся и подмигнул. – Ты, Джерри, не огорчайся. Мы скомпенсируем это злополучное неудобство, как только ты окажешься в Париже. Это я тебе обещаю, и плюс к тому – первый класс в "Эр Франс" на обратном пути. – Он выпустил струйку дыма. – Если таковой будет.

– Ну, я до смерти рад, что вы все за меня решили, мужики, – огрызнулся Джерри. Но больше для виду. На деле Роб был прав.

Какого хера, они не лишат меня допуска за просьбу о выдаче паспорта. Какого хера, я же смогу изобразить невинную овечку, если меня задержат у самолета, не правда ли? Я всего-навсего желаю провести отпуск в Париже, это вас не касается, господа…

И словно знамение с неба, внезапно загрохотало вдалеке и появилась едва заметная огненная точка – она с поражающей воображение скоростью уходила вверх, прошивая туман, – как будто на небеса восходил грозный ангел.

– Alors! – воскликнул Андре Дойчер. – Qu 'est-ce que c'est?? [5]

Джерри перехватил взгляд Роба, и они оба рассмеялись. В этот момент решение было принято.

– Ничего страшного, Андре, – сказал Роб. – Запуск из Ванденбурга, рядовое испытание противоракеты наземного базирования.

Почти такой же грохот, раздавшийся куда громче и ближе, оторвал Джерри от этих воспоминаний. Он очнулся и прижался носом к иллюминатору, тщетно пытаясь что-нибудь разглядеть.

– О, Господи, что это? – воскликнула пожилая дама в соседнем кресле.

– "Антонов-300" идет на взлет, – предположил Джерри. Он знал, что никакой другой гражданский самолет не орет так ужасно при взлете.

До тех пор, пока рев ускорителей "Антонова" не встряхнул его, Джерри дремал в заколдованном мире, где интерьер одного самолета или аэровокзала не отличается от другого и все воздушное пространство кажется связанным в единое целое неким грандиозным аэропортом – с отростками по всей стране, как у амебы, – замкнутый мир, совершенно немыслимый вне Америки.

Но сейчас старинный "Боинг-747" компании "Пан Уорлд" выруливал к главному терминалу аэропорта Шарль де Голль, и на гудронированной рулежке, соединяющей терминал со взлетно-посадочными полосами, Джерри увидел еще двух "Антоновых". Самолеты были окружены поездами багажных тележек – точь-в-точь как "боинги" на земле Лос-Анджелеса. Один "Антонов" был выкрашен в красно-бело-голубые цвета Британской авиакомпании, другой – украшен крылышками, серпом и молотом "Аэрофлота", – и только теперь Джерри уразумел, что он уже не в Канзасе.

"Антонов-300", самолет, давший русским долгожданный выход на мировой рынок, когда-то возил на себе космические челноки. И вот на этого монстра – до того переделанного из старого военного транспорта – дополнительно установили два двигателя. Самый большой в мире самолет стал самым крупным авиалайнером. С полным запасом горючего в гигантских баках он мог перевезти тысячу пассажиров с багажом на расстояние в десять тысяч километров, при скорости восемьсот километров в час – с сомнительным, правда, комфортом. Но плюс к тому – сто человек в просторном и роскошном первом классе на верхней палубе, на месте опор для челнока. Все это делало самолет самым рентабельным в мире – самая низкая стоимость одного пассажиро-километра.

Понятно, что столь тяжелая машина нуждалась в длинной взлетно-посадочной полосе – таких не было в большинстве коммерческих аэропортов. Русские решили проблему в своей примитивной и неумной силовой манере: они установили выносную консоль за основным шасси и водрузили на ней батарею твердотопливных ускорителей – очевидно, двигателей от старых ракет средней дальности. Они-то и грохотали при взлете.

В "Роквелле", где создавали гиперзвуковые бомбардировщики, исполняющие "Полет валькирий" под многоголосый аккомпанемент кассетных бомб, над "Антоновым'' потешались.

Но оказалось, что этот реликт эпохи технологического средневековья вблизи чем-то привлекателен. Было в нем нечто такое, чем непременно восхитились бы Жюль Верн и Раби Голдберг. Старенький "Боинг-747", сам когда-то считавшийся крупнейшим авиалайнером, теперь бочком пробирался к терминалу мимо "Антонова" и казался рядом с ним маленьким – как самолеты внутренних линий рядом с "боингами" на лос-анджелесской земле всего четырнадцать часов и полмира назад.

Напоминает какую-то карикатуру на русскую технологию, подумал Джерри, когда "Антонов" оказался вблизи. Огромный, мощный и грубый, будто собранный из деталей, найденных на помойке, – склеенных жевательной резинкой и прикрученных проволокой. Но зато он дешев, и он работает, напомнил себе Джерри. Ты, конечно, можешь смеяться над тем, как русские его делают, но они-то смеются всю дорогу к банку.

Если американцы способны создавать неуловимые гиперзвуковые бомбардировщики, почему же "Роквелл" или кто-нибудь подобный не построил первоклассный лайнер и не перехватил рынок дальних перевозок за счет скорости и комфорта?

Почему он работает над проклятыми "санями", вместо того чтобы делать пилотируемые корабли? Почему русские снарядили экспедицию на Марс, а американцы до сих пор топчутся вокруг базы на Луне? Почему ЕКА, а не "Роквелл" или "Боинг" создает прототип космоплана?

Ответ содержался в двух словах – они отравляли Джерри жизнь: "Космокрепость Америка".

Вот куда два десятилетия кряду шла львиная доля бюджета – и при республиканской и при демократической, администрации. Джерри вспомнил историю, рассказанную Робом, когда Джерри учился на втором курсе, а программа еще называлась "Стратегическая оборонная инициатива".

"Сижу я как-то на полудохлой вечеринке с компанией инженеров-космиков, и все они несут бодягу насчет контрактов своих компаний – на разработки для СОИ. Лазеры с ядерной накачкой, орбитальные отражатели, электромагнитные пушки и прочее дерьмо. О'кей, говорю я для веселья, – как насчет крюкозахватного оружия? Кувыркается себе на орбите и поджидает запуска русских, а когда надо, посылает связку крюков, и те пристегивают русские ракеты к стартовым конструкциям в аккурат перед запуском. Мужики посмеялись, но у двоих – из "Локхида" – вроде лица оживились. Да, сказал один, думаю, удастся получить тысяч двадцать на предварительную проработку. Через годик узнаю – они это сделали. Пентагон отвалил им миллионов сто, прежде чем понял, что его надули".

Америка становилась самой обороноспособной страной третьего мира; лучшие и умнейшие делали ее такой и мочились в бутылочки, чтобы сохранить эту привилегию, а русские пока летали к Марсу и продавали своих "Антоновых", а Объединенная Европа подумывала о шикарных отелях на геосинхронных орбитах.

"Ладно, оставим это, – с раздражением подумал Джерри, когда пассажиры толпой двинулись к выходу. – Я все равно люблю космическое дело".

Он вытащил сумку из-под сиденья и теперь стоял в проходе, набитом людьми, как банка – сардинами.

Наконец после обычного неизбежного, бесконечного ожидания дверь открылась, и Джерри вместе с медлительным людским потоком двинулся через взлетную полосу, потом очутился в автопоезде, миновал голографические рекламы с неистовым обилием гологрудой красоты и непонятными французскими надписями и попал в людской хаос зоны прибытия. Из автопоездов текли другие потоки пассажиров – от всех радиальных отростков огромного вокзала.

Вдали, за бесконечной толпой, виднелся ряд строек. За ними помещались чиновники в вычурной, на военный лад униформе. Таблички над стойками извещали: "Паспорта Объединенной Европы" и "Все прочие". В четырех первых люди шустро предъявляли паспорта и мгновенно неслись дальше, а у двух последних стоек томились длинные очереди. Похоже, чиновники проверяли каждый иноземный паспорт на компьютере.

Джерри был потрясен такими антиамериканскими действиями. Было ясно, что не менее часа займет паспортный контроль; после него придется сыграть в багажную рулетку, а затем, уже с багажом, отстоять еще более длинную очередь в таможне. Бессонница, усталость и назойливая непонятная речь вокруг обессилили его – колени подгибались, во рту был вкус меди, гудело в голове. Хуже всего было то, что добрая половина пассажиров курила какие-то ядовитые сигареты; дым от них был вонючий и удушливый.

"Добро пожаловать в Объединенную Европу", – пробормотал Джерри и, помогая себе локтями, стал неловко пробираться к хвосту одной из медлительных очередей.

Monsieur Jerry Reed, pr?sentez-vous ? la caisse sp?ciale sur la gauche de la salle… – произнес по трансляции женский голос, едва различимый за шумом, и к тому же на непонятном французском языке! "Господи Иисусе, что же мне теперь…"

– Мистер Джерри Рид, мистер Джерри Рид, подойдите, пожалуйста, к особой проходной в левом крыле зала…

Джерри бросило в холодный пот. Господи Иисусе, неужели рука Пентагона протянулась в такую даль, а он было решил, что освободился от них?

Оцепенело и испуганно, ловя сердитые взгляды, получив не один тычок и даже наткнувшись ладонью на зажженную сигарету, Джерри протолкался в левое крыло.

– Джерри, Джерри, сюда!

Окликнул его Андре Дойчер. Джерри поплыл в ту сторону. Андре стоял у конторки, которую Джерри до этого не замечал. За конторкой сидел мужчина, одетый в форму – но не аэропортовскую, а рядом с Андре стоял штатский – на его костюме не было значка или карточки, но он явно был не из пассажиров.

– Добро пожаловать во Францию, дружище, – сказал Андре. Он оглядел зал с гримасой высокомерного отвращения. – Не будешь ли так любезен дать мне свой паспорт и багажную квитанцию, чтобы мы поскорей вырвались из этой свалки?

Джерри достал документы. Андре передал квитанцию человеку в форме, который тотчас исчез.

– Марсель позаботится о багаже, – прокомментировал Андре, передавая паспорт штатскому, тот мгновенно проштамповал документ и вернул его Джерри со словами: "Bienvenu ? Paris, monsieur Reed" [6].

Андре немедля повлек Джерри по коридору в маленький лифт, который за секунду доставил их в другой коридор, ведущий к служебному выходу на внешнюю сторону терминала. Там ждал овальный "ситроен", сверкавший под резким светом утреннего солнца. Низкая посадка, обтекаемые формы и дымчатые стекла делали машину похожей на личное летающее блюдце "дона" марсианской мафии.

– Super bagnole, eh? [7] – сказал Андре.

Шофер в униформе, такой же, как у Марселя, выскочил из машины и элегантно распахнул заднюю дверь.

– Ходит не на бензине, – сказал Андре. – Теперь во Франции девяносто процентов энергии дает атом, и нам хватает электричества для автомобилей.

Заднее сиденье "ситроена" было похоже на уютный диван, обтянутый темно-синим велюром, того же материала были коврики и мягкие валики – чтобы упираться ногами. Маленькие галогенные лампы в потолке накрывали каждого пассажира конусом мягкого, как бы солнечного света. Стенки салона были обтянуты пастельно-голубой кожей и отделаны блестящими металлическими накладками, похожими на серебряные. Под стеклянной перегородкой, отделявшей пассажиров от шофера, помещался предмет, непохожий на все остальные – явно недорогой экранчик с клавиатурой. Андре прикоснулся к одной из кнопок – заиграла тихая музыка, что-то в восточном стиле. Он нажал другую кнопку и рассмеялся – Джерри вцепился в подлокотник, потому что перед ним, в спинке переднего сиденья, с хлопком распахнулась дверца, открыв миниатюрный холодильник с двумя бокалами и бутылкой шампанского – раскрылась и снова захлопнулась.

– Это твое, Андре? – воскликнул Джерри.

Андре ухмыльнулся.

– Не больно-то хотелось! Это дипломатический лимузин, ЕКА одолжило его у Министерства иностранных дел. После всех тягот, на которые мы тебя обрекли, удалось убедить министерских, что честь Франции требует хоть такой малости.

Но самым удивительным было другое. Всего через десять минут, когда Андре еще демонстрировал встроенный видеофон – он же терминал компьютера, связывающего автомобиль с телефонной сетью, общей службой информации и с отделами ЕКА, – появился Марсель с багажом Джерри. Эта стремительность была чудом, поразившим Джерри больше, чем мгновенный проход через паспортный контроль или этот маленький дворец на колесах…

Когда Марсель уселся на переднее сиденье, Андре сказал в переговорное устройство: "Avanti" [8], – и автомобиль рванулся вперед без единого звука, по крайней мере, различимого на фоне тихой музыки.

Они выехали из аэропорта и помчались по шоссе, прорезавшим зеленые луга и коричневые поля колосящейся пшеницы. Только теперь до Джерри окончательно дошло, что он в чужой стране – не только потому, что встречные автомобили выглядели чужими и странными и неслись невероятно быстро, а надписи на дорожных знаках были французские. Главное, здесь не было придорожных забегаловок, никаких "Бюргер Кингов" и "Макдональдсов", торговых комплексов и автостоянок, бесконечных дешевых построек, бесконечной пригородной пошлятины, ничего того, что видишь по дороге из аэропорта в любой крупный город Америки.

…Пригороды Парижа начались сразу, словно машина пересекла невидимую границу. В некотором смысле они были отвратительны, но по-иному, совсем не так, как мог вообразить себе Джерри. Кварталы огромных многоквартирных домов с балконами, на которых сушилось белье, мрачный серый бетон – очень много бетона, – но попадались дома, раскрашенные в навязчивые яркие цвета, порой несовместимые, например, зеленый и розовый с пятнами фиолетового. Затем пошли промышленные строения, газовые заводы и сортировочные станции, которые можно видеть в любой стране, потом появились плакаты, пестрящие голыми грудями и задницами, рекламирующие какие-то непонятные товары.

А когда автомобиль повернул и переехал через мост, Джерри увидел вдали неясный силуэт, который нельзя было не узнать, – Эйфелеву башню.

– Et voil?! [9] – воскликнул Андре и снова открыл холодильник, но на этот раз достал бутылку и снял с нее золотистую фольгу.

– По мне, рановато, – пробормотал Джерри.

– Mais non! [10] – весело воскликнул Андре. – В твоем Лос-Анджелесе поздний вечер.

Он обождал, пока автомобиль не выехал с шоссе на кольцевую развязку, забитую машинами, которые рывками продвигались вперед, и выдернул пробку. Шампанское вспенилось и залило коврик. Андре безразлично пожал плечами.

– Ковру на пользу, так вы говорите в Америке?

Теперь лимузин пробирался по улицам, запруженным машинами, – мимо кафе со столиками на тротуарах, мимо громоздких помпезных домов XIX века и людских толп – городская жизнь кипела с такой интенсивностью, какой Джерри никогда не видел. Он был измотан, ему хотелось спать, но все-таки было приятно выпить шампанского утром, как в старое доброе время.

Когда лимузин наконец-то подъехал к отелю, Джерри едва удалось подняться.

– "Риц", – сообщил Андре. – Хемингуэй и все такое… Несколько театрально, peut ?tre [11], но мы решили, что тебя это развлечет.

Да, тут было от чего обомлеть. Джерри ввели в холл – точь-в-точь декорации дворца в старом фильме Сесиля Б. де Милля [12]; препроводили в лифт из того же кинофильма и, наконец, в номер…

– Чтоб я сдох!.. – пробормотал Джерри, когда Андре дал коридорному на чай и закрыл за ним дверь.

Здоровенная зала, бронзовая кровать, задернутая парчовыми портьерами, стол, уставленный цветами, корзинками с фруктами, подносами с petits fours [13]. Тут же – серебряный поднос с вазочкой икры и разными закусками. В номере еще наличествовал бар с холодильником.

Ко всему этому великолепию – лепнина на потолке, вызолоченные карнизы, обои в красных, золотых и голубых пупырышках. На стенах – писанные маслом картины в массивных рамах.

– Господи, у меня такое чувство, словно я влез в королевскую спальню… – выдохнул Джерри.

Андре Дойчер рассмеялся.

– Понимаю, понимаю – ничего лишнего сверх необходимого, а? Нет, дружище, смотреть кино – значит жить им, как однажды сказано.

Он подошел к высокому, от пола до потолка, окну и раздвинул шторы. Окно открывалось наподобие двойных дверей. Андре поклоном пригласил Джерри на балкон.

– Ну вот, – сказал Андре, – теперь это настоящий Париж.

Джерри, пошатываясь, вышел на теплое утреннее солнце. Обзор с балкона был прекрасен. Крыши и верхушки деревьев остались внизу, и были видны сверкающие воды Сены. Потоки машин пересекали ее по разукрашенным каменным мостам. Редкие, похожие на белых овечек облака отбрасывали на землю пятна тени, и солнце высвечивало знаменитый Левый берег – он был похож на его собственную фотографию, из тех, что печатают на открытках. По правую руку красовалась Эйфелева башня, она была как восклицательный знак на этой сказочной картине.

Наверное, каждый видел эту картину сотню раз в кино, на фотографиях и в живописи; она как бы отпечаталась в памяти, но сейчас Джерри слышал музыку города, ощущал тонкий пьянящий его аромат; это была не картина и не фотография на открытке, это было нечто неожиданное. Ошеломляюще красивое и ошеломляюще реальное. Город пел Джерри свою манящую песню.

– Говорят, – задумчиво произнес Андре, – у каждого человека два родных города: тот, в котором он родился, и Париж.

Джерри Рид, американец, космический курсант, был в странном состоянии; он сомневался, может ли Андре его понять. Он упивался неожиданным чудом этой чужеродности, осознавая, что все это – правда, опасная и восхитительная правда. Только сейчас он понял, что впереди, возможно, не трехнедельный отпуск; здесь таилось искушение, способное навсегда изменить его жизнь. И каким-то образом он знал, что она уже изменилась.


Новости бизнеса: сегодня в Мюнхене "Красная Звезда" сообщила о закупке 35% продукции пивоваренной империи "Лёвенбрау".

– Это откроет советскому потребителю доступ к хорошему немецкому пиву и ослабит наше дикарское пристрастие к водке, вызывающей болезни печени. Сверх того мы получим рынок для излишков зерна и средства для создания солидного производства хмеля на Украине, – заявил Валерий Жорес, председатель "Красной Звезды". – Нам даже не придется платить валютой, – добавил он. – "Лёвенбрау" поставляет нам оборудование в обмен на поставку зерна со скидкой пятьдесят процентов от уровня мировых цен в течение десяти лет.

В Великой Красной Машине – новый кавалер ордена социалистической предприимчивости!

Программа «Время» 

«Красная Угроза» в Лондоне


Они молоды, они швыряются деньгами, они намереваются сделать всех лондонских девушек шлюшками! Как говорили наши деды об американцах – они всегда платят "сверху", они эротоманы и смотрят на нас свысока. Вы поняли – мы говорим о притче во языцех, о "Красной Угрозе", об этих душках-грубиянах – о еврорусских. Лондон для них – клуб или бардак, в общем, место для уик-энда.

Они -радость барменов и гроза вышибал, у них у всех свидетельства о прививках против СПИДа, а платят они так, что половина шлюх в Сохо живет на их деньги. "От меня – по способностям, вам – по потребностям" – вот сегодняшняя линия партии, и товарищи послушно становятся партией стахановских животных.

Перечитайте "Ивана Грозного или "Электрический самовар" и полюбуйтесь на красную гласность в бою[14].

«Тайм аут»

II

Слава Богу, Марксу, Горбачеву или кому там еще – святому покровителю детей Русской Весны – за этот отпуск, думала Соня, пока ТЖВ [15] мчался на скорости в четыреста километров в час, мимо сельских ландшафтов – которых она сейчас не замечала, – уносил от Брюсселя, от «Красной Звезды», работы и Панкова, человека-осьминога, к Парижу и двум неделям свободы.

Последняя неделя каторги в офисе – переложение нуднейших машинных переводов, целых кип проспектов и отчетов на вразумительный французский и английский и сверх всего – слюняво-патетические атаки Панкова – была ужасна. Соне казалось, что вся ее жизнь состоит из работы, без просвета, с одним лишь ожиданием: когда же веселье, которого она заслуживает, наконец начнется. Правда, случались передышки – каждую пятницу в 17.30 офис закрывался и начинался уик-энд. Прекрасно было и сейчас: сверхскоростной поезд приближается к Парижу, а ты сидишь и превосходным "Кот дю Рон" [16] вымываешь изо рта запах офиса. Соня ощущала прилив счастья, радость оттого, как удачно разыгрывается ее собственный жизненный сценарий.

Брюссель – всего лишь Бельгия, а "Красная Звезда" – не дипломатическая служба, а она сама, Соня, всего лишь преуспевающая секретарша, но она молода, она русская, и она – обратите внимание – живет в Европе. Многие ли могут похвастаться, что в двадцать четыре года они воплотили в жизнь свои девические мечтания? И она добилась этого сама, собственными стараниями!

Соня Ивановна Гагарина не была в родстве со знаменитым космонавтом. Но гласность гласностью, перестройка перестройкой, а престиж семьи и связи очень много значили в новой России, как, впрочем, и на загнивающем Западе, и повсюду. Соня была дочерью водителя троллейбуса и кассирши ГУМа, она провела детство в двухкомнатной квартире, на десятом этаже мрачного огромного дома в Ленино, в районе, который и Москвой-то можно считать с трудом. Связей у нее не было, и она не могла отказаться от легких намеков на свое знатное происхождение – при всей своей фанатической приверженности правде. Конечно, если ее спрашивали прямо, была ли она родственницей героического Юрия, она признавала, что нет, ибо ложь могла быть раскрыта, и это испортило бы ее характеристику – с весьма неприятными последствиями. Но если учителя, молодежные вожаки и школьные товарищи тешились фантазиями о родне Сони Ивановны Гагариной, стоило ли разрушать их иллюзии?

Она собиралась стать одной из немногих, пробиться на Запад, и ей необходимо было использовать все свои козыри – и, кроме ее мрачной красоты, не по годам развитой груди и трудолюбия, ее козырем было имя. Когда она начала мечтать о жизни на Западе? Когда еще ребенком увидела в программе "Время" репортаж об открытии французского Диснейленда и на экране прыгали девочки с Дональдом Даком и Микки-Маусом? Когда на ее шестилетие отец принес домой кассету с "Кроликом Роджером"?

Это было старое и глубокое чувство, без всякой политики. Все началось с Дональда Дака, Микки-Мауса, Кролика Роджера, программы "Кинопутешествия", а дальше были видовые открытки, коллекции марок, уроки географии, программа "Друзья по переписке", уроки английского и французского в передачах Евровидения и журналы. Сценарий карьеры начал формироваться задолго до того, как Соня поняла смысл слов "сценарий" и "карьера".

Штука в том, что перестройка началась не с выпуска товаров, не с наполнения магазинных полок, пищей телесной, а с расцвета гласности. Единомыслие сменилось интеллектуальной свободой и официальным одобрением иностранной экзотики. Поэтому Соню не укоряли за ее восторги перед удивительным всемирным Диснейлендом за границами Советского Союза. Это не считалось уже непатриотичным и реакционным. Наоборот! Отец поощрял ее увлечение марками и географией, а мать помогала в переписке с английскими и французскими друзьями. Все это одобрял и умный пионервожатый; он считал, что страсть к Западу, направленная в нужное русло, будет движителем в Сониных школьных занятиях.

Так и вышло. Соня стала прилежной ученицей и с энтузиазмом бралась за пионерскую работу, хоть малость относящуюся к зарубежным связям. К тому времени, когда старшие начали говорить с ней о высшем образовании и выборе карьеры, у Сони уже было твердое решение и она была готова принять любую поддержку на пути к цели.

Соня Ивановна Гагарина решила связать свою судьбу с дипломатической службой. Каким иным способом можно гарантировать жизнь с частыми поездками на Запад? У нее ведь не было семейных связей, выдающихся способностей в спорте, театральном искусстве, танцах и музыке, а ведь без этого молодой советский гражданин не может раскатывать по всему миру. Так что ее решение, принятое в пятнадцать лет, не имело отношения к политике. Она попросту создала себе имидж идеалистической комсомолки, стремящейся к членству в партии и жаждущей применить свои способности в патриотическом служении Отечеству. Она получила отличные комсомольские рекомендации, оценки у нее были высокие, а интереса к точным наукам и математике не было. Она поступила в Университет имени Ломоносова и специализировалась в английском и французском языках, всемирной истории, сравнительной и практической экономике. И здесь она впервые познакомилась с молодыми людьми, близкими ей по духу.

Молодежь, не имевшая связей, попадала в Ломоносовский университет примерно так же, как Соня. Это считалось как бы триумфом советского равноправия. Верно – отпрыскам партийных функционеров, чиновников, академиков и прочей элиты карьера была обеспечена с рождения, однако дети рабочих и крестьян тоже могли пробиться в люди, если они хорошо закончили школу и имели безупречную репутацию у учителей и молодежных лидеров.

Студенты из "золотого круга" обычно держались вместе, а "рабоче-крестьянская прослойка", как сардонически именовало себя Сонино окружение, не общалась с ними и называла их "детьми проклятых".

"Меритократия" [17] – этот оборот стал употребляться, когда перестройка начала выбивать кресла из-под отвислых седалищ прежних бюрократов. Подразумевалось, что дети «золотого круга», буде они унаследуют власть своих аппаратных родителей, все окончательно загубят, и, напротив, «рабочие и крестьяне» – меритократы – куда больше годятся на высшие посты новой эпохи, как верные «дети Горбачева».

Когда Соня все это поняла, в ней пробудилось наконец политическое чувство или – вернее – особая разновидность карьеризма. Эти ее стремления укрепились за два последние университетские года. У нее началась связь с Юлием Владимировичем Марковским, первым серьезным ее другом, притом во многих отношениях.

В отличие от москвички Сони, которая вынуждена была жить с родителями, провинциал Юлий имел право на место в университетском общежитии. Он презрел это и снял крошечную комнатенку в Никулине, на которую у него едва хватало средств, но зато он жил в «трех перегонах метро от университета. Он притворялся, что не живет в общаге по идейным мотивам, а на деле все это было рассчитано на девушек-москвичек, живущих в семье, для которых сама возможность ночного свидания была куда важнее, чем личность партнера. Даже в сексе Юлий умел представляться идейным человеком.

Подобно Соне, он сделал ставку на дипломатическую карьеру, но поездки за рубеж как таковые его не интересовали. Прорыв в дипломатическую службу будет первым шагом на долгом марше к креслу министра иностранных дел, а там уж он сумеет служить интересам Советского Союза и своим лично, будет вести жизнь большого босса – со всякими вертолетами и визитами в разные страны по высшему разряду. И уж само собой, он будет служить новому идеалу – восходящей еврорусской идее.

Он очаровал Соню тем, что в его устах такие речи не казались софистикой. Он действительно верил.

– Так или иначе, двадцать первый век станет веком Европы, – как-то заявил он после грандиозной возни в постели. – Если нам не удастся вступить в Объединенную Европу, верх над всеми возьмут немцы, а Советский Союз превратится в страну третьего мира. А с другой стороны, Европа, в которую вошел бы Советский Союз, неизбежно стала бы центром нового мирового порядка, в котором мы, а не немцы были бы первыми среди равных. Эти мужланы из "Памяти" называют себя русскими националистами, но все эти простаки не понимают, что назначение России – руководить, а не стоять у витрины кондитерского магазина, заглядывая через стекло внутрь.

Окончательно убедив Соню, что он – надутый осел, Юлий усмехнулся, глотнул болгарского коньяка – лучшего напитка он не мог себе позволить – и стал другим парнем, сыном смоленского сталевара, пробившимся в столицу и, кажется, надежно там закрепившимся.

– От меня – по способностям, то есть по моей способности осуществить нашу национальную судьбу, – заявил он. – Мне же – по моим равнозначно огромным потребностям – дачу на берегу Черного моря, целый этаж в доме на улице Горького, вертолет и "мерседес" с шофером.

– Ну ты законченный лицемер!

– Совершенства не бывает, – проговорил Юлий, наваливаясь на Соню, – но я постараюсь.

И он старался – в постели, и в классе, и в комсомоле, и на студенческих вечерах, где склонные к еврорусизму профессора и прочие интеллектуалы общались с избранными студентами. Он всегда водил с собой Соню. К последнему году учебы их иронически называли "пионерами" – в том смысле, что они станут "комсомолией", обручившись после конца учебы, а потом, поженившись,– "полноправными членами партии".

Если честно, то Соне не хотелось выходить замуж до того, как она попробует на зуб европейскую жизнь. Но она жила в России, в стране, где, несмотря на социалистический феминизм, принятый в интеллигентных кругах, патриархат был в крови. И за несколько недель до окончания университета они обручились.

Соня получила неплохой диплом; во всяком случае, ее оценки позволяли ей поступить в дипломатическую академию, а характеристика у нее была образцовой, можно сказать, исключительной. Она была довольна жизнью. Оставалось всего три ступеньки до цели – той, что она наметила в детстве, когда захотела увидеть воочию французский Диснейленд. Сначала – два года учебы в дипакадемии, потом – год или два за столом в московской конторе и, наконец, – назначение в какое-нибудь захолустье вроде Бангладеш или Мали. И после этого – если повезет – работа в Объединенной Европе. Расчет простой: Соне еще не будет тридцати лет.

Она постоянно держала в уме этот сценарий, но, увы, в нем не было места для Юлия Марковского. Конечно, она использует его знакомства, чтобы поступить в дипакадемию; плохо было то, что ей приходилось учитывать чужие желания, прикидываться кем-то иным, чем она была, – как и прежде, когда она притворялась добропорядочной пионеркой и комсомолкой.

То, что она не любила Юлия, не имело большого значения; на деле она просто не могла сказать, любит она его или нет. С одной стороны, любить его было несомненно выгодно, а с другой – возможно, поэтому она его и не любила – сплошная глупость и путаница, в которой невозможно было разобраться. Впрочем, за время учебы в дипакадемии положение может естественным образом измениться – правда, по желанию Юлия они уже были помолвлены комсомолом… Ну, ничего, у нее есть целых два года – решить, хочет ли она на самом деле стать женой Юлия Марковского, а когда эти годы истекут, может оказаться, что сердце ее свободно.

Но жизнь пошла не так, как она предполагала.

За две недели до окончания университета ее вызвали в ректорат. Воображая самое худшее, не пытаясь даже вспомнить, какой грех она совершила, Соня с сердцем, провалившимся куда-то в желудок, шла по нескончаемым коридорам и ехала в бесконечных лифтах громадного здания университета.

Головомойки не было; Соне вручили телефонную трубку, и вежливый голос сообщил, что ее хочет видеть Виталий Куракин, начальник центрального отдела кадров "Красной Звезды". Если у нее есть время, то через двадцать минут к главному выходу будет подан автомобиль… Соня ничего не поняла и что-то пробормотала в ответ, выбралась на ступеньки главного входа и встала там, жмурясь под лучами нежного весеннего солнца и собираясь с мыслями.

На курсе практической экономики она подробно изучала деятельность "Красной Звезды". В советской экономике не было более агрессивного предприятия, и европейцы с некоторым беспокойством окрестили его "большой Красной Машиной". Эта фирма была детищем Русской Весны – "нового мышления" и идеи "Единой Европы от Атлантики до Урала". Она считалась любимицей советской внешней пропаганды. Эта фирма (полное название: "Красная Звезда, акционерное общество с ограниченной ответственностью") ловко вписалась в Объединенную Европу, хотя шестьдесят процентов акций принадлежали Советскому правительству. Остальные свободно обращались на Большой бирже; это было затеяно, чтобы фирма считалась европейской транснациональной компанией. "Красная Звезда" так и работала. Она продавала русское зерно, масло, минералы, меха, мебель, станки, икру, медицинское оборудование, услуги по запуску спутников, рассекреченную аэрокосмическую технологию и, как утверждали некоторые, даже гашиш из Средней Азии. Половина доходов в виде товаров народного потребления переводилась в Союз, половина реинвестировалась в Европе, заглатывая акции европейских корпораций так же эффективно, как японцы – американскую недвижимость. Юлий Марковский еще мечтал о вступлении Советов в Объединенную Европу, а на деле они уже контролировали один из самых крупных и преуспевающих европейских концернов.

На Западе его знали как "большую Красную Машину", а здесь, в Москве, – как "СССР, Инкорпорейтед". Капиталистическая транснациональная корпорация, имевшая за спиной капитал всей нации, – дьявольски успешный пример социалистического предпринимательства, спасшего, как говорили, саму перестройку, начав заполнять магазинные полки и сделав возможной частичную конвертируемость рубля.

Чего же хотела могущественная "Красная Звезда" от скромной студентки Сони Гагариной? Ей не пришлось долго ждать. Двадцать минут еще не прошли, когда подъехал ярко-красный "ЗИЛ" в экспортном исполнении – такие чудища обычно поставлялись правящей элите нищих стран третьего мира. Этот бредовый автомобиль плавно, будто царская карета, вырулил к Ленинским горам, проехал через оживленный центр Москвы и высадил Соню на проспекте Маркса перед фасадом такой же бредовой башни "Красной Звезды", возвышавшейся над Кремлем и Москва-рекой. Это было здание в тридцать этажей, в солидном административном стиле, но русифицированное – со стенами из розового стекла, цоколем черного мрамора и полосатой красно-золотой, как у церкви, луковицей, увенчанной огромной красной звездой. Звезда сияла по ночам неоновым светом, а по цоколю были запущены модернистские барельефы на героические темы. Это безвкусное сооружение напоминало разом архитектуру Токио и рисунок из "Крокодила". Было в нем еще что-то, непонятно откуда взявшееся, раздражающее – наглый юнец среди массивных и тяжеловесных старцев.

Кабинет Виталия Куракина тоже оставлял странное впечатление. Из огромного окна был виден древний Кремль и Красная площадь, и эти символы русского могущества казались архаичными и ненастоящими при взгляде отсюда, сверху вниз, – из мирка современной мебели, хрома, полированного тика, черной кожи и компьютерных терминалов. Вся обстановка противопоставляла кабинет символике матушки-России; так могло выглядеть любое учреждение развитого мира.

Куракин, казалось, чувствовал себя здесь как дома, он и выглядел как посланник извне, наместник интернационального гиганта. На вид ему было лет тридцать пять – сорок. Каштановые волосы с легкой сединой, дорогая стрижка, скрывающая уши до мочек, – этакое консервативное щегольство. Он был одет в модный голубой костюм и шелковую белую, стилизованную под крестьянскую рубашку с расшитой золотом вставкой вместо воротничка и галстука. Он носил антикварные механические часы "Роллекс" и вычурное золоченое пенсне. По-своему он был даже красив, но в то же время внушал некоторый страх – из тех сказочных существ, о которых понаслышке знала Соня, – настоящий еврорусский, утонченный и элегантный советский гражданин мира. Она тоже мечтала стать такой.

Куракин сам, демократично, налил чая из старого серебряного самовара – единственного традиционного предмета во всем кабинете – и перешел к делу.

– "Красная Звезда" расширяется быстро, нам срочно требуется персонал, – сообщил он. – Наш отдел разработал план оптимального пополнения, и мы изучили учебные архивы университета и характеристики выпускников. Вы попали в двадцать пять процентов лучших. Поздравляю вас, Соня Ивановна! Вы приглашены в "Красную Звезду".

– Но… но… но меня уже приняли в дипакадемию и…

– Дипломатическая служба! – фыркнул Куракин. – Нужно еще лет десять, чтобы убрать оттуда динозавров и навести порядок в этой каше. "Красная Звезда" – не дипломатическая служба, это место для умных молодых женщин, позвольте вам сказать.

– Но… но… я для этого пошла на помолвку…

– Ваша личная жизнь не интересует "Красную Звезду", – беззаботно произнес Куракин. – Что хотите, то и воротите. Насколько мы понимаем, с работой вы справитесь, а в выходные, если желаете, развлекайтесь хоть со всем хором Красной Армии или выходите замуж за орангутана.

– Но как же Юлий и моя карьера…

– Ну, не глупите! – заявил Куракин. – Вам целых два года учиться, прежде чем вы туда поступите, и зарплата у них не та. Для начала мы положим вам втрое больше, и заметьте – в валюте, Соня Ивановна, не в рублях.

– В валюте? – вырвалось у Сони.

Эти слова ее поразили. "Валютой" назывались свободно конвертируемые деньги (доллары, ЭКЮ, иены, швейцарские франки), обращающиеся на Западе, в отличие от рублей, конвертировавшихся лишь по отношению к ЭКЮ, да и то при официальных международных расчетах. Каждый, кто хочет ездить на Запад, мечтает о кошельке, набитом валютой, без этого придется довольствоваться нищенской подачкой от "Интуриста".

– В валюте, ясное дело, – сказал Куракин. – Мы превращаем рубли и советские товары в настоящие деньги, и валюты у нас хоть отбавляй. Нам нужно держать марку, детка, и мы не желаем, чтобы наши служащие слонялись по Европе с протянутой рукой, как наши нищие русские, вот так-то. Уверен, при пяти тысячах ЭКЮ в месяц нам не придется краснеть за вас перед бельгийцами!

– Бельгийцами? Пять тысяч ЭКЮ в месяц?

Куракин воспринял ее замешательство на странный манер.

– Вы что, не слышали меня? Я – занятой человек, Соня Ивановна, за сегодня я принял человек пятьдесят и не могу терять время. Вы хотите работать или нет?

– Вы не сказали, какая работа, товарищ Куракин, – пролепетала Соня.

– Разве? – переспросил Куракин. Он застонал, сквозь стекла очков было видно, что он закатил глаза к потолку. Он раскинул руки и улыбнулся ей извиняющейся улыбкой. – Вы правы. Я сегодня нанял столько людей одного за другим, что все слились в одно лицо. Язык заплетается.

Он встал и, словно забью о Соне, налил чая из самовара – себе одному, – сделал глоток, похоже, обжег язык и снова обрел вид самоуверенного и хваткого делового человека.

– Мы предлагаем вам место переводчика с французского и английского языков в брюссельском отделении. Для начала пять тысяч ЭКЮ в месяц плюс подъемные – месячный оклад. Через год – плюс пятьсот, в дальнейшем – по заслугам. Медицинская страховка, разумеется. Выходные – как в Объединенной Европе, плюс Первое мая, день рождения Ленина и годовщина революции.

Он произнес все это гладко и быстро, но чуть застенчиво, словно американский политик, говорящий перед телекамерой с подсказки суфлера.

– Далее: двухнедельный оплачиваемый отпуск после первого года работы, трехнедельный – после трех, месячный – после пяти и дополнительный день за каждый год свыше пяти лет. В выходные – право свободного перемещения по странам СЭВ и Западной Европы с постоянной въездной визой. Бесплатное питание в буфете с вином или пивом…

Он сделал паузу, глотнул чая и, казалось, переключил что-то в своей коробке скоростей.

– С вином или пивом, пойдем и на это. Ну как, принимаете предложение?

– Да, конечно! – не раздумывая, воскликнула Соня.

Это напоминало сказочный сон, приключения героини какой-нибудь американской мыльной оперы. Диснейленд! Брюссель! Объединенная Европа! Пять тысяч валютой! Вольная езда по Европе в выходные, праздники и отпуск, с твердой валютой в кармане!

– Но… но… – возвращаясь в реальность, забормотала Соня. Юлий… дипломатическая служба… замужество… весь сценарий жизни, который она так старательно разрабатывала…

– Что за "но"? – раздраженно отозвался Куракин. – Я думал, вы решились?

– Я не готовилась в переводчики. – Соня пыталась собраться с мыслями. – Я бегло говорю и пишу на этих языках, не сомневайтесь, но опыт, навык…

– Нет проблем. – Куракин махнул рукой, блеснув "Роллексом". – Основные переводы делаются компьютерами, за три недели предподготовки в нашей крымской школе вы все освоите. Я должен заполнить вакансию немедленно и не могу ждать выпускника иняза. – Он взглянул на часы. – Ну-с, да или нет? Следующий претендент по расписанию через пять минут, но мне бы еще выкроить время на туалет…

– Можно подумать несколько дней?

– Нет! – Куракин откинулся в кресле, отпил чая, повертел в пальцах стакан и взглянул на Соню с некоторой симпатией. – Я понимаю, решение серьезное, с ходу его не примешь. Но я должен заполнить двадцать восемь вакансий, а для этого поговорить с тремя сотнями кандидатов, мне некогда ждать, пока они думают… – Он улыбнулся и пожал плечами. – Или принимают беседу за проверку. Мы здесь, в "Красной Звезде", социалистические предприниматели, мы ведем дела с оч-чень оборотистыми капиталистами, и нам надо крутиться быстрее, чем они. Мы имеем дело с товарными оценками, прыжками валютного курса, с электронной экономикой, где зазеваешься или промедлишь – и вылетишь в трубу. Нам не нужны российские тугодумы, маньяки, вечно думающие, а не следит ли за ними КГБ. Нам нужны новые русские – умные, решительные, интуитивные, даже импульсивные.

Куракин встал и посмотрел на Соню с высоты своего роста. За его спиной был вид на Кремль, Красную площадь, реку и на далекую южную часть Москвы. Все казалось таким маленьким и нереальным в ярком солнечном свете, что напоминало макет города во дворце пионеров, освещенный сверху лампами.

– Да или нет? – спросил Куракин. – Брюссель или Москва? Новая Европа или старая Россия? Рубли или валюта? И если вы считаете это трудным выбором, то вы определенно нам не подходите.

Ну что тут Соня могла ответить? Не так уж сильно она была влюблена в Юлия. Она не была уверена, любит ли его вообще. Так ради чего отказываться от такой блестящей возможности?

– Дело сделано, товарищ Куракин, – сказала она. – У вас есть переводчик для Брюсселя и еще есть время сходить в туалет.

Потом все было просто.

Хотя разговор с Юлием – совсем иное дело.

У Сони напрягся живот, стоило ей вспомнить об этом разговоре. Она поскорее глотнула "Кот дю Рон" и попыталась сконцентрироваться на придорожном пейзаже – но ТЖВ мчался сквозь уродливые жилые кварталы на северо-востоке Парижа, мимо огромных многоквартирных домов для рабочих, и это напомнило ей кварталы в Ленине, где она выросла, и московскую жизнь, и даже вкус бордо как будто нарочно напомнил о том, как она принесла две бутылки шато "Мэдок" [18] к Юлию в комнату и потребовала, чтобы одну они распили сразу, прежде чем она расскажет, в чем дело. Она тоже приняла, и как следует, – и, выслушав ее, Юлий осторожно поставил свой стакан на пол, уселся на кровати и молча уставился на Соню.

– Ты ничего мне не скажешь? – спросила она требовательно.

– А что ты хочешь услышать?

– Что ты ненавидишь меня. Что я бессердечная, эгоистичная сука и карьеристка!

Юлий натужно усмехнулся.

– Я ведь всегда говорил, я – не настоящий лицемер, – сказал он очень вежливо, и это укололо Соню в сердце. – Я не притворялся, что могу отказаться ради тебя от цели своей жизни.

– Верно, – согласилась Соня, чувствуя, что за это циничное признание она любит его больше, чем в их лучшие дни.

– Это и было истинной целью твоей жизни, Соня, правда? – Тон его стал жестче. – Жить на Западе, иметь кучу валюты, и все дела? Остальное: учеба, дипломатическая служба – затем и затевалось?

– Но не ты, Юлий, – простонала Соня несчастным голосом.

Он внезапно смягчился.

– Конечно нет, Соня. – Он дотронулся до ее щеки. – Мы в некотором смысле родственные души. Если бы пришлось выбирать между идеалом и любовью, я бы тоже выбрал идеал, но это бы не значило, что я тебя разлюбил. Здесь мы понимаем друг друга, и здесь нет ничьей вины, Соня Ивановна.

– Юлий…

– Однако… однако есть и разница. – Он взял вторую бутылку. – Твоя мечта обращена лишь на тебя, а я служу идее. Да, я карьерист и индивидуалист, но я преданный идеалам коммунист – или буду им, когда меня примут в партию.

Он открыл бутылку, наполнил стаканы и жадно ополовинил свой, словно в нем была дешевая водка, а не благородное французское марочное вино.

– Ты заботишься о себе, а я не отделяю свои интересы от блага матушки-России.

– Что хорошо для Юлия Марковского, то хорошо для Советского Союза! – парировала Соня.

– Вот что хорошо для Юлия Марковского: корабль Советского государства вошел в безопасную гавань Объединенной Европы, – патетически объявил он, и Соня не без язвительного удовольствия поняла, что он сильно пьян.

– И молодому дипломату уготована роскошная жизнь, – сказала она.

– Правильно! Новый Советский Человек – не социалистический монах!

– Пью за это! – объявила Соня и выпила.

– И я, – сказал Юлий, наливая себе еще стакан.

– Ты меня ненавидишь, Юлий? – пробормотала Соня. Голова кружилась, и Соня чувствовала, что становится пьяно-сентиментальной.

Юлий через силу пытался сидеть прямо и пристально смотрел на нее налившимися кровью глазами. И несмотря на пьяный туман – или благодаря ему – вдруг все стало понятно.

– Я просто тебя жалею, – ответил Юлий. – Существует часть жизни, которую ты не видишь. Ты слепа. Твои глаза не различают цвета страсти, истинной преданности чему-то большему, чем ты сама, помыслам, без которых… без которых…

– Опять – Юлий Марковский, бескорыстный слуга народа?! Ну давай ссылайся на Ленина, на идеалы социализма! – закричала Соня. Но что-то было непонятное в глазах Юлия, от чего ей захотелось стать еще пьянее. И хотя комната уже начала кружиться, она выпила еще, не отводя, однако, взгляда от его воспаленных глаз.

– А я не собираюсь, – сказал Юлий. – Просто наступило замечательное время, и быть молодым, русским – значит попасть в потрясающее приключение. Наш час пришел, мы выйдем на авансцену, подтолкнем мир и ощутим его движение; мы оседлаем дикого жеребца истории и направим его к великому добру…

– Верно, замечательное время быть молодым, а удивительное приключение – жизнь в Объединенной Европе, Юлий! – воскликнула Соня, пытаясь освободиться от его взгляда, от диких распутинских глаз, уйти от того, что она страшилась постичь и что делало ее чувства ничтожными и глупыми.

– Ты не понимаешь, о чем я говорю, а? – спросил он и, отпустив наконец ее глаза, выпил еще. – У тебя нет чувства судьбы, ни моей, ни своей.

– Не надо меня поучать, – огрызнулась Соня.

– Я и не собираюсь. – Он встал и, пошатываясь, направился к ней.

– Ты совершенно пьян, – сказала Соня.

– Так же, как и ты…

– Я и не отрицаю.

– Ну тогда, – Юлий навалился на нее, одновременно нащупывая ее груди и пуговицы своих брюк, – тогда не будем ныть как незадачливые интеллектуалы, трахнемся хорошенько и без всякого смысла, как честные пьяные крестьяне.

При сложившихся обстоятельствах ничего другого и не оставалось. Они занимались этим долго и без удовольствия, пока наконец не заснули, обнявшись. Соня проснулась утром с ужасной головной болью и мерзким вкусом во рту и поняла, что это конец.

Через три недели она была в Крыму. Перед завтраком купалась в Черном море, до пяти сидела на занятиях, перед ужином – опять купание, а по вечерам, на берегу моря, – любовные игры с кем-нибудь, кого она никогда больше не увидит. Все складывалось отлично: погода была умиротворяющей, еда – первоклассной, секс под открытым небом – бодрящим и целительно безответственным, а учеба, по сравнению с университетской, – совершенно пустячной. Здесь изучали программное обеспечение компьютеров и поверхностно знакомились с настоящим программированием.

Спустя три недели после Крыма началась новая жизнь – в Брюсселе, в собственной квартире, которая была не так уж велика, по местным меркам, но в сравнении с квартирой ее родителей в Ленине казалась огромной. Правда, работа переводчика оказалась нудной скукотищей: день за днем Соня сидела у экрана в большой душегубке. Рядом работали другие переводчики, превращая безграмотный канцелярит компьютера в пристойные французские и английские тексты. Развлечься удавалось лишь тогда, когда компьютер ляпал что-нибудь совершенно несуразное. Что еще хуже – Соне приходилось отбиваться от приставаний своего надзирателя, Григория Панкова, робкого старого козла. Он с унылым постоянством нарывался на унижения, и с этим ничего нельзя было поделать.

Зато не было домашних заданий, "комсомольской работы", никаких волнений из-за черных пометок в характеристике и никаких родителей. Впервые в жизни ее свободное время принадлежало ей самой. Брюссель далеко от Лондона и Парижа, и даже от Амстердама, но на самолете – или, что много дешевле, на сверхскоростном поезде – попасть куда угодно не сложнее, чем в Москве съездить за город. Это и было главным. Соня действительно была в Европе, вся Европа расстилалась перед ней. Об этом она и мечтала – но теперь она поняла, что фантазии у нее было маловато.

Она училась кататься на горных лыжах в Цурматте, а на водных – в Ницце. Она играла в Монако и пускалась в настоящий разгул в Берлине. Она отправлялась на вечеринки в Париж и посещала театры Лондона. Ее мутило на Октоберфесте в Мюнхене, и она ездила смотреть гонки в Ла-Манше и бой быков в Мадриде. Курила гашиш в Амстердаме, пила "ретсину" в Афинах и конечно же побывала в Диснейленде, причем ухитрилась большую часть этого проделать за счет доброхотов, не знающих, куда девать деньги.

Она была молода, привлекательна и щедро дарила себя партнерам по развлечениям. Ей помогала репутация "Красной Угрозы": свободные молодые еврорусские гарцевали по Объединенной Европе стадом, невинным в своей дикости. Добрую сотню лет они не могли устроить себе такой пикничок и теперь кутили с широко раскрытыми глазами и чарующим энтузиазмом. Соня была такой же, как они, у нее была та же мания: она коллекционировала любовников всех наций – увлечение сродни коллекционированию марок. Некоторые девушки в их офисе вкалывали кнопки в карту Европы… Вспоминать прошлое было некогда – разве что в поезде, как сейчас, или когда заметишь случайное сходство кого-либо с кем-либо, или услышишь обрывок разговора на русском языке – о политике, разумеется… Сейчас вкус бордо – вкус одиночества – вызывал воспоминания о Юлии Марковском и о пути, на котором они разошлись.

Но такие мысли уходили быстро – как тучки с испанского неба или люди с тротуаров Сен-Жермена в начале летней грозы. Как ТЖВ, летя через предместья Парижа, на мгновенье показывал центр города в туманной дали, прежде чем нырнуть в подземный туннель, ведущий к Северному вокзалу.

С такого расстояния Париж напоминал центр Москвы, – то, что ей довелось увидеть из кабинета Куракина в башне "Красной Звезды". Тогда она смотрела с высоты вниз, на зубчатые красного кирпича стены, на церкви и сады, на весело раскрашенный собор Василия Блаженного и главные улицы, сходившиеся к одной точке – Красной площади, на полукруг голубой реки, совсем не похожий на дугу Сены, прекрасно понимая, что отсюда Москва выглядит намного лучше, чем снизу, с городских улиц, где все знакомо и прозаично и нет места для романтических фантазий – даже среди тающих снегов Русской Весны. Разница была в том, что здесь, когда поезд нырнул в темноту туннеля, очарование не исчезло. Остался облик Парижа – белый собор Священного Сердца, викторианское кружево Эйфелевой башни, монолит Монпарнаса, сияющий вдали подобно замкам сказочного королевства, и как завершение – силуэт Диснейленда. Город сулил ей волшебство карнавала на своих таинственных улицах.

О да, из всех городов, где за последний год резвилась Соня Ивановна, Париж был лучшим, и не потому, что она говорила на его языке, просто Лондон, Женева, Брюссель или даже Ницца не поднимали ее дух так, как Город Огней. Он был гвоздем любого туристического путеводителя мира, но чепуха все, что там пишут, чепуха… Париж – это не кафе на тротуарах, не парки и сады, удивительные прогулки по Сене, рестораны, клубы, музеи. Даже не всепроникающие ароматы еды и, конечно, не климат – он хуже, чем в Мадриде, Афинах или Риме.

Париж – это метро, пронизывающее тело города и повсюду раскидавшее свои выходы, разливанное море вин, рекламы всевозможных товаров, маленькие рынки, brasserie [19] на углу, магазинчики вокруг каждой площади, улицы, забитые народом по вечерам, сумасшедшая толкотня вокруг Бобура [20], помпезная пышность бульвара Сен-Мишель – единый городской монолит, как будто созданный для людской радости и суеты, но в то же время– энергетический центр, метрополия европейской экономики.

В сравнении с Парижем Москва казалась Сибирью, Вена – музейным экспонатом, Лондон – хмурым призраком, а Брюссель… Как это сказать по-французски? Бельгией…

…Поезд вылетел из темноты туннеля в пещеру заштатного Северного вокзала: шум, суета, раздраженные пассажиры, волочащие свой багаж. Разноязычная болтовня, смешанный запах озона, жирной жареной колбасы, крепкого табака, бензина, пота – Сонина ностальгия, вся эта меланхолия исчезла в глубинах памяти.

Было лето – время развлечений, – и впереди были две недели свободы. Она была молода, солнце сияло, и перед ней был Париж.


Зигмунсен (республиканская партия): Мы не можем сидеть и смотреть, как сумасшедшие марксисты превращают Перу в американский Ливан. Если мы немедленно не вмешаемся и не восстановим порядок, эти маньяки распространят свою подрывную деятельность на Колумбию, Боливию и даже Бразилию, и, может быть, однажды мы их обнаружим на берегах Рио-Гранде. Моя почта говорит, что избиратели в подавляющем большинстве требуют жестких мер в сложившейся ситуации.

Билл Блэйр: Вы считаете, что в Перу следует послать сухопутные войска?

Зигмунсен: Только ради защиты баз боевых вертолетов и тактических истребителей. Наших военно-воздушных сил хватит, чтобы помочь перуанским борцам за свободу перехватить боевую инициативу.

Билл Блэйр: А если не выйдет?

Зигмунсен: Ну, Билл, как сказал Цезарь, дойдя до Рубикона: "Теперь осталось лишь перейти его".

«Ньюспик», ведущий Билл Блэйр

Вакцина от СПИДа еще не попала в Африку


"Пока западный мир наслаждается своей второй сексуальной революцией, в Африке гибнут миллионы людей, и динамика заболеваемости говорит о начале ухудшения ситуации", – после десятидневной ознакомительной поездки по Африканскому континенту заявил сегодня в ООН Ахмад Джамбади, Генеральный секретарь Всемирной организации здравоохранения.

"У Всемирной организации здравоохранения нет средств, чтобы решить эту проблему, – сказал он. – Говоря проще, мы не можем обеспечить поставку вакцины по твердым ценам. Западные фармацевтические компании должны пожертвовать необходимые средства из огромных доходов, которые они получают на своих местных рынках. Дело в том, что стоимость нужного количества вакцины составит десятую часть от их расходов. Поскольку СПИД больше не является главной проблемой развитого мира, больше нет пристойных предлогов к тому, чтобы мы закрывали глаза на ситуацию в Африке. Мы должны помочь всеми силами всемирного сообщества".

«Ле монд»

III

На адаптацию к разнице во времени у Джерри ушли сутки: Андре Дойчер помог ему с этим справиться.

Андре дал Джерри поспать четыре часа и ровно в час пополудни явился к нему вместе с официантом, который принес кофейник крепкого кофе. Андре распахнул гардины, чтобы солнечный свет разбудил Джерри, и вручил ему чашку кофе и пригоршню пилюль. Тот взглянул на эту медицину с явным подозрением.

– Двести единиц комплексного витамина В, грамм витамина С, пятьсот миллиграммов экстракта колы и триста – фенилолина, все честь по чести, – уверил его Андре. – Если хочешь посильнее, тоже имеется. ЕКА не требует от людей, чтобы они мочились в бутылочки, нам на все это наплевать.

Пилюли, две чашки кофе и горячий душ (ванная была размером с номер в обычном отеле) – и Джерри почувствовал себя почти человеком.

Когда Джерри в голубом купальном халате (отель "Риц") вышел из ванной, Андре сказал:

– Ну пока ты одеваешься, обсудим важное дело. Что едим на ленч? Ты предпочитаешь cuisine fine, cuisine bourgeoise, fruits de mer? [21]

– Ты… э-э… может, знаешь местечко, где подают яичный бенедиктин? – пробормотал Джерри, притворяясь искушенным в таких делах.

Андре Дойчер наигранно возмутился:

– Полно тебе, Джерри! Первая еда мужчины в Париже должна быть достойным событием. Иначе мы оскорбим честь Франции и не потратим деньги ЕКА.

– Тогда выбирай сам, Андре, – сказал Джерри. – По правде говоря, я понятия не имею, что такое cuisine fine.

Вместо "ситроена" у отеля стоял маленький красный "альфа-пежо" – спортивная модель с откидным верхом. Этот тупорылый старомодный демон на бензиновом ходу принадлежал самому Андре.

– Экологический атавизм, peut ?tre [22], – признал он, – но я предпочитаю bagnole [23] с треском, как говорите вы, американцы.

Как бы в доказательство, он учинил сумасшедшую гонку – с опущенным верхом. Автомобиль ворвался в поток машин и выехал на улицу, по ней – к проспекту, с одной стороны которого был парк, а с другой – аркады с магазинами. Они промчались по проспекту на большую площадь, по которой, обгоняя друг друга, неслись сотни машин, – все это напоминало грандиозное убийственное дерби, где никто не мог взять верх. Дальше, дальше – по мосту через Сену; на другой бульвар; потом в невообразимый лабиринт узких улочек; еще один бульвар; еще улочки; снова на проспект, но уже идущий вдоль набережной, и по нему к стоянке, которая, казалось, разместилась точно поперек перехода.

Джерри проснулся окончательно – да разве и могло быть иначе? – и, когда Андре провел его по шаткой лестнице к странного вида шатру, из которого вкусно пахло едой, он понял, что ужасно голоден.

– "Цыгане", – сообщил Андре.

Джерри подумал, что здесь не обязательно будет цыганская кухня – название еще ничего не значит.

Столики, накрытые белыми скатертями, располагались по всем правилам, на открытом воздухе; маркизы были свернуты, чтобы на столы светило солнце. Официанты во фраках так и сновали, то появляясь, то исчезая под таинственным шатром. Метр, который, казалось, знал Андре в лицо, выбрал им столик с великолепным видом на готические шпили и контрфорсы Нотр-Дам, по другую сторону реки.

– Настоящий цыганский ресторан, – сообщил Андре, когда им подали меню с витиевато написанными от руки французскими словами, для Джерри непонятными, как арабская вязь. – У них нет постоянного адреса. Бродят по Парижу, где-то проведут месяц, где-то – сезон. Сейчас они здесь, потом – в Люксембургском саду, на речном пароме или на Монмартре, и никто не знает, где они объявятся после того, как свернут шатер; их адреса нет в почтовом справочнике, они даже отказываются сообщить, куда переедут. Ходит слух, что в этой бродячей кухне стажируются шеф-повары других ресторанов, но здесь утверждают, что это мистификация.

Андре сделал заказ – сплошь деликатесы. Крошечные сырые устрицы в гнездышках из жареной гречки, лапша с грибами, печеный перец в белом крепком вине с зеленым луком, маринованным в уксусе. Тонкие ломтики кабаньего мяса под соусом из свежей малины с приправой из зеленой фасоли с тмином; красный стручковый перец, жареный лук, крошечные печеные картофелины, пропитанные каким-то маслом с тминным привкусом, а к ним – икра, очень крепкое бордо, и сверх всего суфле трех видов: шоколадное, апельсиновое и ореховое, каждое в своем соусе. Сыры. Печеные орехи. Кофе. Коньяк. И гаванская сигара Андре.

Когда они покинули ресторан, Джерри ощущал приятнейшую теплоту во всем теле. Он съел всего понемногу, и потому не было тяжести в желудке. Он с удовольствием принял предложение Андре чуток прогуляться вдоль Сены и по Сен-Жермен. "Небольшая прогулка" вылилась в трехчасовую ходьбу с тремя основательными передышками в уличных кафе; дважды они пили кофе и раз – ароматное ежевичное вино, называемое "кир".

Обитатели Южной Калифорнии плохо знают пешеходов. Опыт Джерри ограничивался десятком кварталов в Венеции, Вествуда, неряшливой Тихуаны и Сан-Франциско. Парижский Левый берег представлялся ему городом на чужой экзотической планете – но вместе с тем казался очень знакомым местом, как бы из полузабытых снов. На деле – из массы телевизионных программ и кинофильмов, в которых обычно показывали именно эту часть города. Она была так же знакома Джерри, как бульвар Голливуд, аллея Малхолэнд или проезд Венчер людям со всего света, никогда не подъезжавшим к Лос-Анджелесу ближе, чем на шесть тысяч миль.

Однако видеть Париж в кино – одно, а вот быть внутри него – совсем другое.

А если еще посмотреть на девушек!..

Не то чтобы парижские женщины поражали воображение сильнее, чем сказочные старлетки или проститутки Лос-Анджелеса – где женская красота везде, в любом кругу считалась главным условием успеха. Но в Париже эти соблазнительные создания принадлежали улице – они не ездили в машинах, а прогуливались по тротуарам, выставляли себя напоказ, сидя за столиками уличных кафе, – десятки, сотни на каждом шагу; это ошеломляло, казалось, что с ними очень легко познакомиться на любой улице Сен-Жермен.

Но они все говорили по-французски…

Разумеется, это не было неожиданностью для Джерри, но он привык ассоциировать неанглийскую речь с людьми извне – иммигрантами и иностранцами. Здесь он сам был пришелец. Французские парни, переходя от столика к столику, болтали с девушками или гуляли с ними по улицам, и делали это легко и раскованно. Так делал бы и он сам, если бы не был во Франции.

Джерри не успел углубиться в размышления о своей лингвистической беспомощности – Андре увел его на берег Сены. Они спустились по старой каменной лестнице к пирсу и сели на прогулочный катер, этакую малютку по сравнению с неуклюжими бегемотами, во множестве пыхтевшими по Сене.

– Безнадега, если считать это туристическим бизнесом, – сказал Андре, когда катер отчалил. – Но должен же кто-то поддержать безнадежное дело, правда?

Катер обогнул остров Сен-Луи, за Нотр-Дам вошел в главный канал под Пон-Луи, двинулся по Сене на запад, прошел под прекрасными мостами – мимо Тюильри, Лувра, музея Д'Орсе, Трокадеро, развернулся вблизи Эйфелевой башни и пошел вверх по реке к докам Пон-Неф.

Затем Андре устроил Джерри еще одну гонку к Эйфелевой башне. Они поднялись наверх, полюбовались закатом и огнями города – потягивая "кир", от которого у Джерри уже начали подгибаться колени.

– Я совсем скис, Андре, – сообщил Джерри, когда они вернулись к машине. – Мне бы забраться в отель и вздремнуть, я ведь спал всего четыре часа…

– Нет, нет и нет, – возразил Андре. – Еще нет восьми, а тебе нужно продержаться до полуночи, или ты не войдешь в ритм, поверь мне! Так… Рановато, но, полагаю, следует подумать об ужине.

– Я совсем не голоден…

– Что-нибудь простенькое, peut ?tre… [24] А, точно, bouillabaisse [25] в «Ле Дом». На сегодня – лучшее место в Париже, но в такой час мы прорвемся без предварительного заказа.

И вот очередная гонка по улицам Левого берега, потом пять минут – направо-налево по переулкам в поисках места для стоянки и еще четыре квартала пешком на подгибающихся ногах к бульвару Монпарнас – большая улица, вечерняя суматоха совсем другая, чем на Сен-Жермен, и, наконец, "Ле Дом", озаренный уютным теплым светом – сплошь старое дерево и медь, – но современный и элегантный. Здесь было шумно, но шум не раздражал ухо; ресторан вбирал в себя энергию улиц и усмирял ее. Джерри усадили, обиходили, и он, вдохнув пряный аромат буйабес, воспрял духом. Однако, одолев похлебку с полубутылкой белого вина, закусив малиновым муссом с шоколадной подливкой и рюмкой коньяку, Джерри снова скис.

– Ну теперь-то я могу поехать в отель? – уныло спросил он, очутившись в машине.

Андре покачал головой.

– Еще пару часиков, mon ami [26], и ты заснешь как убитый, а утром проснешься по парижскому времени, свеженький и готовый к настоящим развлечениям.

– Я этого не вынесу… – простонал Джерри.

– Двигаем в "Банд Дессине", а там уж твои глаза не просто раскроются, вытаращатся, – сказал Андре, и они снова понеслись куда-то, Джерри стал задремывать даже на ветру, в открытом автомобиле; эта поездка превратилась во что-то, не связанное со временем, словно его взяли и телепортировали неизвестно куда. Снова поставили машину, снова пошли пешком – по району развлечений, мимо неоновых реклам, обнаженных тел в витринах, шумных баров. Едва держась на ногах, Джерри прошел мимо швейцара и очутился – о, Господи – в вульгарном тихуанском шоу-баре!

Посредине зала на круглой сцене, освещенной лучом красного прожектора, потрясающая рыжеволосая красавица и черный лоснящийся атлет совокуплялись на красном плюшевом диване.

– Господи, Андре, куда ты меня привел? – спросил Джерри.

Андре рассмеялся.

– Суть вещей не познается с первого взгляда.

– Вот так, – сказал Джерри и начал присматриваться.

Довольно скоро он определил, что публика здесь чересчур приличная для секс-бара – почти все одеты модно, некоторые вполне солидно. Странно… И на сцене происходило странное: рыжая красотка за долю секунды обернулась Минни, подружкой Микки-Мауса, а чернокожего супермена сменил другой персонаж мультфильмов, пес Плуто. И пошло – диснеевские зверюшки толпой повалили на сцену и принялись вытворять черт знает что, и лишь тогда Джерри догадался, что это – голография.

– Триумф французской техники, – невозмутимо сказал Андре.

…Место рисованных персонажей заняли реальные – Мерилин Монро, президент США, Адольф Гитлер, римский папа и другие. Они напропалую совокуплялись друг с дружкой, и публика хохотала до упаду, особенно когда их сменили французские политики и коммерсанты. Джерри тоже веселился, но вдруг все опять изменилось – устроители шоу стали показывать, сколь прекрасной может быть плотская любовь. Оживали эротические барельефы индийских храмов и греческие статуи – боги и герои любили друг друга. За ними – фавны и нимфы с картин эпохи Возрождения, потом появились картины фламандской школы – тоже живые; изысканные японские гравюры; полинезийки Поля Гогена. Музыка была подобрана превосходно – от индийских мелодий до Баха и Равеля.

– Viva la France! [27] – только и мог сказать Джерри Рид.

– Добро пожаловать в Европу, – отозвался Андре Дойчер.

Андре привез его в отель за полночь. Джерри кое-как добрался до номера, залез в постель и заснул мертвым сном на целых девять часов. Наутро он проснулся, чувствуя себя отдохнувшим и совсем не разбитым, заказал завтрак по телефону; это было не так просто – официантка сносно говорила по-английски, но не смогла понять, что такое сосиски и яйца всмятку, и Джерри пришлось обойтись окороком и омлетом с сыром. Он доедал круассон [28]

с малиновым джемом и допивал вторую чашку кофе, когда, словно дождавшись этого момента, позвонил Андре Дойчер. Снизу, из вестибюля. Ему нужно вернуться к работе в ЕКА, и потому он привел гида на следующую пару дней.

Через три минуты постучали в дверь, и Джерри увидел Андре, а рядом с ним женщину. Охнул про себя: он был в халате на голое тело.

– Доброе утро, Джерри, – сказал Андре. – Это Николь Лафаж, она составит тебе компанию.

Николь Лафаж была одной из двух или трех самых ошеломляющих женщин, каких Джерри доводилось видеть в жизни, а не в кино.

Она была примерно его роста; у нее были длинные и стройные ноги; длинные волнистые черные волосы; тонкие брови; пушистые черные ресницы обрамляли светло-зеленые глаза; у нее был маленький рот с пухлыми губами – от всего этого так и веяло чувственностью.

– Мой… э-э… напарник?.. – осторожно спросил Джерри.

– Я должен организовать твои дела – ознакомление с оборудованием и прочее, – сказал Андре. – Понадобится пара дней. Ты ничего не проиграешь – будет время насладиться Парижем, и Николь для такого дела подходит больше, чем я, n'est-ce pas?

Джерри только моргал. Николь улыбнулась ему, показав розовый кончик языка.

– Рада с вами познакомиться, Джерри, – произнесла она чуть хрипловато на превосходном английском.

– Ну ладно, у меня куча дел до ленча. Передаю тебя в опытные руки Николь. – Андре ухмыльнулся и исчез.

Джерри остался наедине с этим фантастическим созданием. Сидел, тупо уставясь на нее и придерживая халат на коленях, – его мужское естество мучительно восстало.

– Э-э… вы работаете на ЕКА, мисс Лафаж?

– Время от времени…

– Время от времени?! – удивился Джерри. – Какую же работу в аэрокосмической области можно делать время от времени? Вы – консультант? Или независимый субподрядчик?

Николь Лафаж удивленно подняла брови.

– Это американский юмор, или вы серьезно?

– Юмор? Я разве сказал что-то смешное?

По-видимому – да, ибо она разразилась хохотом.

– Я не работаю в аэрокосмической индустрии, – проговорила она сквозь смех. – Я – проститутка.

У Джерри отвисла челюсть.

– Вы мне не верите? – спросила Николь Лафаж. – Убедитесь!

Она соскользнула с кресла на пол, проползла на коленях к креслу Джерри, живо распахнула его халат и… Джерри никогда не испытывал такого пронзительного, томительно-затяжного и окончившегося взрывом наслаждения.

…Вечером, когда он попривык к ней и стал ее расспрашивать, она охотно рассказала о своем житейском статусе. Она действительно была проституткой, но не уличной, она работала по контрактам.

– Я молода, красива, неплохо образована; хорошо говорю по-английски, сносно – по-немецки и по-русски, прекрасно знаю Париж, поэтому нахожусь в элите своей профессии. Предложения принимаю только от корпораций, мне очень прилично платят. Я могу выбирать: кого беру в клиенты, кого – нет. И я честно отрабатываю деньги. Тебе понравилось сегодня, а? – спросила она.

Джерри вздохнул:

– Это было чудесно…

Он говорил чистую правду. Днем Николь устроила ему грандиозное турне по Парижу: на такси, в автобусе, пешком, даже на метро, – как было удобней или приятней.

Они провели больше часа в Лувре, прошлись по Тюильри, перешли через Сену к музею Д'Орсе, провели там еще час и проехали на метро к Центру Помпиду, музею воистину вызывающей конструкции, – голые трубы, подпорки, промышленное старье, окрашенное в странные чистые тона. Джерри это напомнило нефтеочистительный завод, атомную электростанцию и Центр Биверли одновременно. Сюда они не вошли.

– Лувр, музей Д'Орсе, Центр Помпиду – самые известные музеи Парижа, и теперь ты можешь сказать, что посетил их, – сказала Николь. – Если захочешь посмотреть живопись, скажи, я тебя свожу. Я хорошо разбираюсь во фламандцах, импрессионистах, сюрреалистах, кубистах, в японской живописи и поп-арте, но вот Ренессанс и французские романтики – это не для меня, но…

В любви она смыслила еще больше, чем в искусстве или топографии Парижа – а город она знала блестяще, особенно злачные места; куда только она не водила Джерри (и все за счет фирмы). Такой женщины у него никогда не было, он и помыслить не мог, что бывает нечто подобное.

И он признался:

– Сегодня был лучший день в моей жизни. Николь. А ты, тебе было хорошо?

– Конечно, мне было хорошо. Из-за того и стоит быть проституткой – на моем уровне, – что можно с удовольствием провести время в приятной компании и делать на этом здоровенные деньги… – Она рассмеялась. – Alors [29], Джерри, если б ты мог делать пять тысяч ЭКЮ в день, полегоньку трахая привлекательных женщин, устраивая им и себе приятное времяпрепровождение, щедро оплачиваемое корпорацией, ты не предпочел бы быть шлюхой?

"Да я уже шлюха, – мрачно подумал Джерри, – пентагоновская шлюха, только я не получаю от этого удовольствия".

Утром они проснулись поздно, позанимались любовью, позавтракали, выпили кофе, шампанского с апельсиновым соком, затем прогулялись через Тюильри к Сене, перебрались на другую сторону, вышли к Д'Орсе и сели там на странного вида маленький прогулочный катамаран с плоской палубой, деревянной рубкой и закопченной трубой. Это сооружение доставило их в парк де ля Виллет – скопище различных музеев: науки, промышленности, музыки и кино – плюс изумительные аллеи для прогулок и элегантные рестораны. Все это было окружено футуристическими отелями и причудливыми домами офисов. Они смотрелись как деловой центр марсианского города – Диснейленд будущего, сделанный как надо, но с французским акцентом. Николь и Джерри перекусили в китайском ресторане и весь оставшийся день ходили по выставкам. Теперь Джерри попал в родную стихию и был бы здесь как дома, если бы все не было по-французски или хотя бы Николь достаточно знала технику, чтобы правильно переводить. Она делала все, что могла, – переводила на английский все слова подряд, а Джерри пытался разъяснить ей все технические чудеса, и в результате он был доволен. По крайней мере, хоть здесь-то наивным новичком была она, а он работал гидом. Подозревая, правда, что такая профессионалка, как Николь, заранее придумала для него это удовольствие.

По молчаливому согласию они оставили выставку Европейского космического агентства напоследок. Каким-то образом Джерри осознал, что это будет последним актом их совместного времяпрепровождения и первым актом в новой пьесе, пьесе, которая свела их, ради которой он приехал в Европу и о которой ни разу не задумался за два предыдущих дня.

Они подкрепились коньяком в баре музея и зашли внутрь. Здесь были модели и голограммы, представлявшие историю космических путешествий. Здесь была настоящая ракета "Ариан" и макет челночного корабля "Гермес", в котором можно было поползать, здесь были спутники, космические зонды, скафандры и система управления космическим кораблем, на которой можно было поиграть самому. Обычный набор, в общем.

Но когда они вошли в Жеоду, круговой театр, где шел рекламный фильм ЕКА – по всей круговой панораме в системе высокого разрешения "Динамакс-видео", – Джерри понял, что это вовсе не обычный набор чепухи. У него перехватило дыхание, а под конец он вроде захотел плакать.

Круговая панорама "Динамакса" мгновенно создала ощущение реальности. Этого не могла бы сделать цветная голография, потому что здесь изображение не было обыкновенным трехмерным, вы не смотрели на него – вы были внутри. Оно заполняло все поле зрения, и не надо было вытягивать шею и крутить головой, как зрителю на теннисном матче, а звук шел из многих точек, давая ощущение единого потока, трехмерного реального звучания.

Джерри смотрел на поле действующего аэропорта – Шарль де Голль, как объяснила Николь. Мимо катился окрашенный в красное, белое и синее – цвета "Эр Франс" – европейский космоплан "Дедал", первый образец которого только готовился к производству. У него были обтекаемые формы старого "конкорда" или американского бомбардировщика "Б-1", но он был вдвое больше и мог взять на борт сто пассажиров. Как и у "Б-1", у него были разводные крылья, расправленные сейчас для полета в атмосфере. За кабиной размещался воздухозаборник главной турбины; в месте соединения крыльев с фюзеляжем – два вспомогательных, и на корме – странно изогнутый выхлопной раструб.

Пока диктор трещал по-французски на техническом сленге – Николь ничего не понимала, – "Дедал" свернул на взлетную полосу, зажег турбины и тяжеловесно ушел в воздух.

Картина изменилась. Теперь Джерри летел на волшебном вертолете, зависшем над белыми пушистыми облаками, а "Дедал" шел к нему – крылья наполовину ушли в фюзеляж, с сотрясающим ревом заработал главный двигатель, выбросив длинный кинжал голубого пламени. Жидкий водород начинал сгорать в атмосферном кислороде, как в обычной реактивной турбине.

Вверх, вверх, подобно стратоплану, поднимался "Дедал", сопровождаемый волшебным вертолетом, быстрей любого так называемого скоростного снаряда. Небо стало глубоким, фиолетовым, затем черным. Земля внизу стала заметно круглой, крылья "Дедала" полностью ушли в фюзеляж. Теперь он шел на жидком кислороде, как ракета.

Потом ракета отключилась, и космоплан стал выходить на орбиту космической станции, смахивающей на русскую: некрасивые сферические модули космограда, неуклюже состыкованные и окрашенные в тусклый грязно-зеленый цвет. Четыре фигуры в скафандрах, маневрируя на "космических санях" нелепого вида, пристроились внизу "Дедала" и зафиксировали его смешными магнитными прихватами – идиотские штуки из дешевого фантастического боевика, – "Дедала" разнесло бы в клочья, если бы он действительно попытался включить ракеты в такой позиции. Но создателей фильма это не смущало – на хвосте неправдоподобного оранжевого пламени космоплан рванулся к геосинхронной орбите.

Вид изменился снова. Джерри стоял в зоне прибытия другого странного и в то же время прозаического аэропорта. Кругом была толпа, газетные и сувенирные киоски, и за его спиной была дверь мужского туалета. Странно было то, что толпа плавала в воздухе, а конторки, киоски и двери были прилеплены ко всем стенам сферического зала ожидания. Не было ни верха, ни низа – обычный зал ожидания, но в космопорте с нулевой гравитацией… Если бы вы не ощущали свой зад, прижатый силой тяжести к сиденью, иллюзия была бы полной. Джерри казалось, что он плывет к большому круглому иллюминатору и наблюдает, как "Дедал" идет к нему от Земли.

Перспектива опять изменилась. Джерри был в открытом космосе, он даже слышал фырканье реактивных двигателей своего скафандра. Он висел над воистину причудливой космической станцией, подвешенной на геосинхронной орбите. Сферы, переходы и модули космограда были слеплены между собой, как модель сложной органической молекулы, набранной из всякого хлама. Металлическая плита палубы торчала под куполообразным модулем. Она походила на вход в отель "Плаза" – и в самом деле, им показывали космический отель будущего.

На этом сеанс закончился, и несколько минут спустя они с Николь стояли снаружи в золотых лучах солнца, щурясь и приспосабливаясь к реальности.

– Все в порядке, Джерри? – спросила Николь, озабоченно глядя на него. – У тебя такой вид, будто ты еще там, в космосе…

– Все в порядке, просто глаза еще не привыкли к солнцу.

Но по правде что-то действительно изменилось. Всю долгую поездку на такси к центру Парижа Джерри мысленно был в космосе, пытаясь припомнить, что он читал о проекте "Дедал". Двигатели "роллс-ройса" применялись уже лет десять, их как будто сконструировали еще до того, как правительство Тэтчер отказалось от проекта. Сейчас над "Дедалом" работало ЕКА: предполагалось, что это будет комбинация космического челнока "Гермес" и гиперзвукового авиалайнера. Коммерческие полеты в отель на орбиту? Это уже из области наркотических галлюцинаций Роба Поста…

С другой стороны, если у вас действительно есть космоплан, вы можете вывести его на геостационарную орбиту с помощью вспомогательной ракеты – конечно, не на той телеге, которую показывали на экране. Вам придется пустить пламя прямо по главной оси, и вам придется убрать выхлопное устройство с фюзеляжа – возможно, на кормовую балку или…

Во время обеда – восхитительная еда в ресторане "Жюль Верн" на верху Эйфелевой башни – продолжалось то же самое. Джерри ел, пил, посматривал на сказочный вид, умудрялся поддерживать несерьезный разговор с Николь и даже возбудился, когда она щупала его под столом, но все его мысли были сконцентрированы на другом.

Вся идея была бы сумасшедшей еще десять лет назад: коммерческая авиация на орбите, космические буксиры, везущие лайнеры в отели на космических станциях, – вообще, набор небывальщины, напоминающий старый фантастический фильм. Но если такая цель была безумием, то безумием божественным, которое, увы, исчезло из американских космических программ. И кроме того, если говорить о технике, все это было исполнимо. "Дедал" строился; из модулей русского космограда на деле можно слепить какую-нибудь задницу, заменяющую отель, и, конечно, вы сможете втащить все это на орбиту – на модификации военных "космических саней", над которыми он сам работал в Дауни. И однажды у вас будет цельная система, способная обеспечивать жизнь отеля на геосинхронной орбите; тогда настоящую лунную колонию устроить легко, и даже Марс станет местом для туризма еще при жизни Джерри…

В отеле его ждала записка от Андре Дойчера, в которой говорилось, что он заедет за Джерри завтра в 11.00 – им назначена встреча в штаб-квартире ЕКА. Джерри показал Николь записку лишь после того, как лифт поднял их наверх.

– Значит, Джерри, сегодня наша последняя ночь, – сказала Николь. – Но, по-моему, мне лучше уйти сейчас.

– Почему? – спросил Джерри.

– Твой приятель, Андре Дойчер, – умный человек. Это должно кончиться до того, как расставание станет слишком грустным. Тебе не следует влюбляться в проститутку, Джерри.

Она была права. Так или иначе, этому не суждено продолжаться, и лучше, чтобы все кончилось сразу. И Джерри заказал самое дорогое шампанское и лучшую икру, и они с Николь еще долго сидели, пили шампанское и почти не разговаривали – о чем было говорить, на самом-то деле? Потом она поднялась, нежно поцеловала его и ушла.

Джерри Рид долго стоял у окна и пытался разобраться в своих чувствах. Ему казалось, что он должен грустить – какая женщина навсегда ушла из его жизни! Да, он жалел об этом, но, к удивлению своему, понимал, что он счастлив.

Джерри открыл окно, вышел на балкон и, как в то золотое утро три дня назад, посмотрел на Париж. Была ночь, и город кипел огнями и янтарно-красными потоками фар на мостовых. Вдали, словно маяк, светилась Эйфелева башня, а на темной воде Сены сверкали белые мигалки прогулочных катеров. Париж стал иным для Джерри, и не из-за темноты. Теперь – Джерри Рид знал, что скрывается под этой картинкой с почтовой открытки: он – пусть малость, но ощущал себя частью города, слышал его речь, хоть и не мог пока что разобрать словa.

Он взглянул на ясное ночное небо, белесое от городских огней, и увидел над Городом Огней лишь серебряный серп Луны, несколько звезд первой и второй величины и Марс с Юпитером. Но когда глаза привыкли, он разглядел еще несколько светлых точек, часть которых неторопливо и целеустремленно плыла по парижскому небу. Советские космогорода. Американская космическая станция. Он знал, что над ними плывут не видимые отсюда спутники-шпионы, спутники связи и только-Пентагон-знает-что. И еще дальше – советская лунная лаборатория, постоянная база на другой планете. Нескончаемый танец огней там, наверху, тоже говорил с ним о мечтах живых, о мечтах утраченных и мечтах, которые могут возродиться. Он вспомнил, что повторял ему Роб Пост:

"Тебе повезло родиться в нужное время, Джерри. Ты будешь жить в золотом веке освоения космоса, малыш. Это – твое. Ты можешь стать одним их тех, кто это осуществит".

Очень долго эта надежда казалась утраченной, ее уничтожила катастрофа "Челленджера", Стратегическая оборонная инициатива, "Космокрепость Америка". Но слова Роба приобретали сейчас новый, пугающий даже смысл, они снова стали верными, но в том смысле, какого Роб, наверное, не мог себе вообразить или иметь в виду. Золотой век космоса возрождался здесь, – здесь и сейчас. А завтра – Джерри был точнейше в этом уверен – он получит Шанс, последний шанс стать одним из тех, кто это осуществит.

И он вспомнил кое-что еще – однажды это сказал ему Роб, когда он впал в уныние и опустил руки. Роб повторил слова одного знаменитого гонщика, обладателя Большого Приза:

"Я точно знаю, что могу научиться ходить по водам, – сказал он интервьюеру. – Мне пришлось бы отказаться от всего остального, но я мог бы ходить по водам".


Подлинный Европейский дом


Предложения англичан и французов, как бы хитроумны и неопределенны они ни были, заслуживают серьезного обсуждения, которое идет сейчас в Верховном Совете. Экономическая выгода для Советского Союза от членства в Объединенной Европе очевидна, и рубль сейчас выглядит достаточно прочным для того, чтобы ввести его в общую корзину ЭКЮ, не устроив разрушительную инфляцию в стране.

Верно то, что примирение законных структур и сложившейся экономической организации, а также некоторые вопросы обороны представляют серьезную проблему. Верно также, что Советский Союз, крупнейшую независимую страну мира с самым большим населением на Европейском континенте, не говоря уж о самых могучих вооруженных силах, вряд ли ждут как члена второго разряда в нынешней структуре Европы. Но несмотря на разведывательный характер предложений, ясно, что Англия и Франция, а также многие другие члены содружества (которых они, кажется, представляют), так же, как и мы, заинтересованы в членстве Советского Союза. Поэтому они могут добиваться изменений в законах Объединенной Европы, чтобы принять наши условия.

При нынешнем состоянии дел ни Англия, ни Франция, ни обе они вместе не в состоянии быть политическим противовесом экономической мощи Германии. Только вступление в ОЕ Советского Союза, с его тройным против Германии населением, с ВНП[30] почти в той же пропорции, лидерством в космосе и престижем Красной Армии способно уберечь Европу от превращения de facto в Великогерманскую Сферу Процветания.

Только вместе с Советским Союзом ОЕ способна остаться воистину домом братства для равных.

«Правда»

«Гейнс» опробует местный рынок


После успеха пробных продаж продукции на Гаити компания "Гейнс" сообщила, что начинает предлагать "Гейнс пипл чау" в своей стране. Продажа основных продуктов со сбалансированной питательностью – продуктов из соевой муки, льняного масла и собственного секретного набора витаминов, минеральных солей и искусственных приправ – в первую очередь должна положить начало новому делу. Уже подписаны контракты с тюремными ведомствами Арканзаса и Род-Айленда.

"Пипл чау" обеспечит сбалансированное питание – при стоимости много меньшей, чем стоимость нынешнего снабжения тюрем. "Гейнс" надеется проникнуть на этот рынок очень быстро. Пока что прямая продажа потребителю будет ограничиваться несколькими странами Латинской Америки, где в ситуации голода главной проблемой становится питательность продукта, а не его вкус и внешний вид. Тем временем "Гейнс" экспериментирует с новыми вкусовыми добавками и концепцией упаковок, чтобы выйти на национальный рынок, в том числе с сахарной пудрой и синтетическим соусом чили.

«Ю.С. ньюс энд Уолд рипорт»

IV

Пьер Глотье владел квартирой на Рю Сен-Жак, в самом сердце Сен-Жермен; у него были средства – семейное дело по производству пищевых упаковок, – об этом он предпочитал не говорить; он был красив – длинные черные волосы и патрицианское лицо; он понимал толк в любви; как журналист бывал на куче важных приемов. Он заключил взаимовыгодное соглашение с Соней Ивановной Гагариной.

Они познакомились на приеме в Монако и через два часа были в постели. Они жили в одном номере на лыжном курорте в Альпах, гостили друг у друга в Брюсселе и Париже, и все это без какого-либо подобия любви или серьезных отношений. Они были друзьями и по временам партнерами по постели.

Жить с Пьером – примерно то же, что делить квартиру с любовником и доброй подругой одновременно: на свой лад Пьер был для Сони и тем и другим. Они могли пойти на вечеринку вместе, а уйти порознь и потом сравнивать эротические впечатления. Несколько Сониных подруг по "Красной Угрозе", к примеру, Таня, Лена и Катринка, имели такие отношения с понимающими парнями в Париже, Мюнхене или Лондоне, но Соне казалось, что ей повезло. С одной стороны, Пьер, несомненно, был хорошим любовником и всегда хотел ее, если не подворачивалось что-нибудь интересное. С другой – он постоянно таскал ее в ночные клубы и на вечера, где все мужчины, увы, интересовались лишь друг другом.

Соня на такси доехала до квартиры Пьера, и консьерж, которому Пьер оставил ключи, впустил ее. Сам Пьер с помутневшим взглядом и с бутылкой холодного шампанского явился на следующее утро часов в одиннадцать.

– Славно провел ночку? – поинтересовалась Соня, чмокнув его в знак приветствия.

Пьер пожал плечами, воздел руки, как бы прося прощения, и проследовал на кухню.

– Довольно приятная маленькая венгерка, – легко сказал он, счищая фольгу с бутылки. Он ухмыльнулся Соне, хлопнул пробкой и разлил шампанское по бокалам в форме тюльпанов. – А это, как-никак, – сказал он, – первоклассное сухое, малышка.

Они чокнулись и в обход буфета двинулись в комнату довольно странного вида. Мебели здесь как таковой не было, не было даже пола – в обычном смысле. Диван, стойки, набитые электронной аппаратурой, грибовидные столики, ковровые дорожки, книжные шкафы, шкафчики, лампы – все это, казалось, плавно перетекает из одного в другое и произрастает из мягких ковров. Большое венецианское окно с видом на внутренний двор и две зеркальные стены делали комнату по ощущению безграничной. Идеальное место для вечеринок или даже оргий, и оно в изобилии повидало все это, по крайней мере, если верить Пьеру.

– Ну, какие планы на большие каникулы? – спросил Пьер, плюхнувшись на пухлый диван.

– Я здесь, не так ли? – спросила Соня, присаживаясь рядом, но в некотором отдалении.

– Ты намерена провести две недели в Париже? Со мной? – с сомнением или, возможно, с опаской спросил Пьер. По правде говоря, им ни разу не пришлось провести вместе больше двух дней.

– Тебя это не прельщает? – Соня смотрела на него широко открытыми, невинными глазами.

– А, ну да, конечно, я польщен, – с заминкой выговорил Пьер. – Mais [31], я не совсем этого ждал, ch?rie [32]

…Выяснилось, что он ждет подружку из Лондона – будущую порнозвезду, по его словам, – которой он обещал устроить рекламу в "Пари-мач" и даже в "Шпигеле" (что было совершенным надувательством).

– Ну и чудовище ты, Пьер Глотье, – воскликнула Соня, салютуя ему бокалом.

– Ты не сердишься на меня, а?

– Ну-ну, я тебя разыгрывала. Ясное дело, я не собираюсь быть все две недели с тобой. Несколько дней, несколько вечеринок, а потом…

– Я иду на три в ближайшие четыре дня…

– …а потом – в дорогу, незнамо куда – с кем встречусь.

– Вот это – моя Соня! – с восторгом воскликнул Пьер, явственно успокаиваясь. – Обещаю сделать все и подобрать тебе что-нибудь интересное.

С точки зрения американского космического инженера, видевшего штаб-квартиру НАСА в Хьюстоне, парижская штаб-квартира Европейского космического агентства была весьма непрезентабельна. Она помещалась в переулке рядом с улицей Суффре, за спиной Эколь Милитер [33] и грандиозного здания ЮНЕСКО. Это был грязно-белый корпус, этакий официальный модерн, затерянный среди больших и солидных жилых домов. Если бы не флаги, украшавшие его голый фасад, его можно было принять за здание средней школы где-нибудь в Сан-Фернандо Вэлли. Правда, школа в Сан-Фернандо имела собственную автостоянку, а здесь Андре Дойчеру пришлось парковаться на улице.

Они поднялись на третий этаж, и Андре ввел Джерри в приемную, большой зал без окон. Одна стена была огромным телеэкраном, на остальных помещались цветные фотографии челнока "Гермес", Земли из космоса и взлетающей со стартовой площадки в Куру ракеты "Ариан-супер". За черным металлическим столом сидели трое мужчин. Они встали, когда Джерри и Андре вошли в зал, и по очереди обменялись с Джерри рукопожатиями. Андре представлял их.

Никола Брандузи – высокий смуглый итальянец в элегантном легком костюме. Йен Баннистер – взъерошенный, тяжеловатый англичанин. Доминик Фабр – еще один француз, как и Андре – смуглый и как будто с примесью арабской крови.

Фабр был руководителем какого-то "Проекта Икар", Баннистер – менеджером того же проекта, а Брандузи представлял отдел кадров. Они прилично говорили по-английски. Джерри объяснили, что это – рабочий язык ЕКА, когда в работе участвует международный инженерный персонал.

– Как вам понравился Париж, мистер Рид? – спросил Фабр. – Андре говорил, что вы здесь впервые. Надеюсь, он устроил вам хорошее времяпрепровождение.

Джерри улыбнулся ему.

– Pas de probl?mes [34], – произнес он одну из немногих французских фраз, которых нахватался у Николь.

Фабр тоже улыбнулся. Андре фыркнул.

– Не приступить ли нам к делу, джентльмены? – сказал Баннистер.

– Без сомнения, Йен, – сказал Фабр. – Вы более или менее знакомы с "Дедалом", мистер Рид?

Джерри кивнул.

– Я читал литературу и видел фильм в де ля Виллет, – сказал он. Ему было интересно – кто на самом деле придумал, чтобы Николь сводила его туда.

– Это следующий гигантский шаг в космос, Джерри, – могу я вас так называть – Джерри? – сказал Баннистер. – Возможно, не такой эффектный, как русское марсианское предприятие, но в итоге куда более важный. Пока что дело обстоит так: хоть убейся, но человек может вырваться из земного притяжения одним путем – на носу огромных чертовски примитивных ракет, которые – не важно, возвращается аппарат или нет, – требуют колоссальных дорогих стартовых комплексов – а их мало, это настоящая драма. На "Дедале" же мы полетим прямо на орбиту с любого крупного аэропорта мира.

– Космические путешествия станут реальностью, хотя бы для тех, кто сможет за это заплатить, – сказал Фабр. – Проблема, конечно, – деловых поездок, как на Земле, не предвидится.

– Уже десятилетие, как у нас есть проклятый двигатель, а насчет корпуса остановка лишь за материалами и сооружением, – раздраженно сказал Баннистер. – Мы бы выкатили первый образец менее чем через два года.

– Мы не можем добиться финансирования, Джерри, – сказал Андре Дойчер. – Парламент Объединенной Европы ради престижа дал санкцию на три "Дедала", но другой конструкции – для доставки спутников на орбиту, – полнейшее расточительство, такая малая партия будет идиотски дорогой.

– Бессмыслица, – сказал Баннистер. – Даже если мы сможем делать их по цене в тридцать процентов от установленной, на потоке, как авиалайнеры.

– Ну почему бы и нет? – возразил Джерри. – Наверняка для такой машины найдется рынок!

– Вы так думаете, да? – сказал Баннистер. – А банкиров интересует лишь стоимость пассажиро-мили. Они смеются над нами, вспоминая крах затеи с "конкордом". Он был втрое быстрее, чем "Боинг-747", и вот вам – полный коммерческий провал.

Андре:

– Они требуют, чтобы мы разместили двести пятьдесят пассажиров и не думали о полетах на орбиты. У нас есть готовое компромиссное решение – суборбитальный самолетик на сто семьдесят пять пассажиров. С дополнительным горючим и жидким кислородом сможем возить на низкую орбиту семьдесят пять человек или очень неплохой груз.

Фабр:

– Но чтобы получить деньги на значащую партию этих машин, мы должны сделать ее высокоорбитальной.

Баннистер:

– Этого пока нет. Мы между молотом и наковальней: либо мы расходуем бюджет ЕКА на три малых орбитальных "Дедала", либо нам финансируют целый флот гиперзвуковых лайнеров, не выходящих на орбиты.

Андре:

– Либо как-нибудь оправдать постройку компромиссного варианта.

– Геостационарная станция! – воскликнул Джерри, уловив наконец смысл их намеков.

Андре:

– Точно, Джерри. Люди из "Меридьен" уже согласились внести двадцать процентов средств для зоны отдыха на геостационарной орбите, если мы гарантируем транспорт. Еще несколько компаний готовы вложить деньги, чтобы устроить интернаты для богатых стариков, больницы с нуль-гравитацией и реабилитационные центры. Такой комплекс был бы идеальной базой для запуска и обслуживания спутников связи.

– И базой снабжения, которая необходима, чтобы колония на Луне стала по-настоящему жизнеспособной, – сказал Баннистер.

– Затем ее можно будет увеличивать, используя материалы с Луны, что обойдется вдвое дешевле, чем доставка с Земли…

– Там можно будет собирать большие корабли, способные обеспечивать постоянную колонию на Марсе…

– И обратным ходом возить железные астероиды из Пояса…

– Возможно, лед со спутников Юпитера…

– Вы говорите о строительстве настоящего города в космосе! – воскликнул Джерри. – Вы говорите об освоении всей Солнечной системы!

Глаза Йена Баннистера буравили его с такой напряженностью, какой Джерри не приходилось видеть много лет; он думал, что огонь инженерной страсти навсегда ушел из этого мира.

На мгновение ему почудилось, будто из далекого прошлого сквозь большую вазу с шоколадным мороженым "Хааген Даазс", плавающим в шоколадном сиропе "Хершиз", на него глядят глаза Роба Поста. Джерри почувствовал, как по телу пробегают мурашки. Но тут Баннистер сказал твердым, решительным тоном:

– Вы чертовски правы, это так, мой мальчик.

– На всю работу уйдет не одно десятилетие, – сказал Фабр.

– Ведь мы знаем, как это сделать, Доминик, – настаивал Баннистер. – Не потребуется никаких эпохальных открытий. Всего-то и нужно – засучить рукава и взяться за работу!

– И получить финансирование, Йен, – сказал Андре. – Из-за этого мы и взялись за проект "Икар", Джерри.

– Недостающая деталь головоломки… – сказал Фабр. – Йен?

– Нам нужен способ выведения "Дедала" с низкой орбиты на стационарную, – заговорил Баннистер. – Что-то вроде ваших проклятых военных "саней", но потяжелее. Самолет поднимается с полосы аэропорта на околоземную орбиту, стыкуется с "санями", и его тащат на синхронную. Вы видели прикидку в парке де ля Виллет.

– Это и есть "Проект Икар"?

Баннистер кивнул.

– Ну?

Все замолчали, и все смотрели на Джерри. Наконец он спросил:

– Что – ну?

– Что ты думаешь об этом? – рявкнул Баннистер.

Джерри посмотрел на него, потом на Андре, на Фабра и снова на Баннистера. Он думал над ответом. Картина, которую ему открыли, была грандиозна. Возвращалась его юношеская мечта; он ощутил в себе энергию, страсть и надежду, он снова был маленьким мальчиком, прижавшимся носом к витрине кондитерского магазина, и он страстно хотел прорваться в этот чарующий круг. Но реальность, как всегда, была несколько иной, и с легким нервическим вздохом Джерри наконец решился.

– Это дерьмо.

Тишина была мертвой. Ни один взгляд не дрогнул. Джерри смотрел прямо в глаза англичанина. Баннистер молчал. Ничего не оставалось делать – только говорить все до конца.

– Сильные магнитные захваты – а нужны сильные, чтобы удержать аппарат при ускорении, – развалят ваши электронные системы, – сказал Джерри. – Выхлоп "саней" будет поджаривать аппарат. Если тягу не направить прямо по центральной оси, шансы на управляемость близки к нулю. – Он пожал плечами. – Простите, Йен, но раз уж просили, получайте. Никто еще не пытался сконструировать аппарат, способный таскать такую махину, но, по существу, это – усиленная конструкция "космических саней". Я проработал над ними несколько лет и знаю, о чем говорю. Что еще? Вся конструкция – херня!

Джерри сжался, ожидая неизбежного взрыва, но ничего не произошло.

– Мы это знаем, парень, – мягко сказал Баннистер. – И знаем – да ты и сам это говоришь, – что ваша группа с ее военными разработками опережает нас на несколько лет. И мы знаем, у тебя есть кое-что полезное для нас, то, что поможет нам перековать этот чертов меч в превосходное орало.

Щедрые траты на его отпуск, отель "Риц", Николь стали понятны. ЕКА не просто вербовало молодого блестящего инженера – былое невезенье, приведшее его в гнусную затею с "космическими санями", превратилось в везенье. Он стал ключом к технологии, которая заставит эту изумительную программу заработать. Вот изысканная ирония судьбы – работа, которую Джерри ненавидел, привела его сюда, к настоящему делу…

Итальянец Никола Брандузи не произнес ни слова в течение всей этой технической беседы, словно говорили по-гречески. Сейчас он придвинулся к Джерри, улыбнулся – теперь все смотрели на него.

– Мы приготовили предложения для вас, мистер Рид. Десять тысяч ЭКЮ в месяц плюс все социальные льготы, с ежегодным пересмотром жалованья. Пятьдесят тысяч подъемных при условии трехлетнего контракта, и, конечно, ЕКА пустит в ход все свои возможности, чтобы помочь вам найти квартиру в Париже.

– Работа в моей команде, Джерри, – сказал Баннистер. – Что скажешь, мой мальчик?

– Безусловно, заманчиво, – пробормотал Джерри.

Очень заманчиво – хотя и не неожиданно, потому что Андре с самого начала прояснил намерения ЕКА – купить его за хорошие деньги; правда, условия оказались соблазнительней, чем он мог себе представить. С другой стороны, за конструкцию "саней", то есть за его часть проекта, можно было заплатить и вдвое больше. И все же, когда контракт оказался на столе, он был потрясен.

– У вас есть время, мистер Рид, – сказал Брандузи. – Мы понимаем: на такой шаг не решишься с легкостью.

– Время есть в любом смысле. – добродушно заметил Баянист-ер. – Погуляй по Парижу, подумай. Не спеши, ты у меня еще отсидишь себе задницу.

– Мы можем обсудить это за ленчем, – предложил Андре. – Есть пристойный марокканский ресторанчик, недалеко от…

– Если ты не против, я бы вернулся в отель, – пролепетал Джерри. – Я пока не голоден, мне бы подумать…

Они затеяли великое дело, эти европейцы, и, если оно удастся, Джерри Рид будет на гребне успеха – главную Машину, буксир, сконструирует он. Его фантазия уже летела дальше, к следующему шагу – о нем они пока не помышляли: согласовать конструкцию буксира с американскими топливными баками – постоянными баками, возвращаемыми на Землю. Получится космоплан, который сможет возить туристов на Луну, может быть, – на Марс, и, если он, Джерри, сумеет войти в этот проект, он станет создателем чуда, и тогда…

Всю свою жизнь он ждал такого случая. Стать одним из творцов золотого века космических исследований, одним из покорителей Луны, и Марса, и неведомых дальних просторов. Всю жизнь он знал, что, когда ему выпадет шанс, он примет его без малейших колебаний. Оставит все, бросит все – примет.

Он сможет пройти по водам.

Он оставит все, чтобы пройти по водам.

…Соня Ивановна Гагарина стала уже интересоваться, сколько ей придется ждать удачи. Пьер Глотье привел ее на второй прием, и дело опять шло к тому, что она останется с ним. Не то чтобы Соня возражала, но через два дня приезжает лондонская порнозвезда, и, если к тому времени Соня не подыщет кого-нибудь интересного, ей придется провести остаток отпуска на собственные средства.

Пьер принимал любое журналистское задание – от рок-музыки и похабщины вроде английского секс-диска до церковных дел, например, избрания нового папы – все что хотите плюс космические программы Объединенной Европы. Прелесть вылазок с Пьером в том, что нельзя предугадать, где ты окажешься. Иногда это раздражало. В последний раз они оказались на приеме в журнале "Ла кюизин юмен", посвященном транснациональному гурманству. Там был невероятный буфет с деликатесами со всех концов света, и Соня ухитрилась идиотски обожраться. А мужчины на этом вечере были, увы, среднего возраста, большинство в сопровождении жен, толстозадые обжоры, понабежавшие на бесплатную еду и выпивку. Пьер обещал, что сегодняшний вечер будет интересней, но забыл объяснить, что тащит ее на прием, устроенный агентством фоторекламы. Демонстрировался соблазнительный живой товар для международных рекламных соглашений.

Пришлось Соне закатить ему взбучку – как обычно, дружескую и веселую. Соня напомнила, что порнозвезда приезжает послезавтра и Пьер будет занят, а никого подходящего для Сони так и не нашли.

Пьер шлепнул себя по лбу и воскликнул:

– Вот дерьмо! Я и забыл! Не волнуйся, завтра будет еще один раут – интернациональный. Англичане, итальянцы, датчане, немцы, бельгийцы, и, кто знает, вдруг албанец, мальтиец, новозеландец или даже легендарный андоррец пополнит твою коллекцию!

После знаменательной встречи Андре Дойчер подбросил Джерри к отелю и оставил его наедине со своими мыслями.

Вечером Андре появился вместе с Йеном Баннистером, и они отправились ужинать в "превосходную копию подлинного английского ресторана" – как объявил Баннистер.

На следующий день Андре повел его на ленч с Никола Брандузи в приличный – правда, едва дотягивающий до стандартов Лос-Анджелеса – бар у Енисейских полей. После ленча Джерри продемонстрировали несколько квартир, которые ЕКА представляло ему на выбор.

Вечером того же дня Андре возил его ужинать, на этот раз в китайский ресторан где-то на северо-востоке Парижа, в месте под названием Бельвилль.

На третий день Андре позвонил ему после завтрака и снова позвал на ленч, заодно пропев дифирамбы некоей Мари-Кристине – она может пойти с Джерри на прием, который устраивает ЕКА. Джерри впервые с тех пор, как "Б-747" сел в Париже, отстоял свою независимость.

– Спасибо, Андре, не стоит, – сказал он. – Я хочу посмотреть, сумею ли я сам устроить себе ленч. Ты можешь отвезти меня на обед, но без шлюшек, ладно? Если нам вечером нужно быть на приеме, я хочу проверить, сумею ли я с собой управляться в своем новом качестве – если ты понимаешь, что я имею в виду…

– Bien s?r, – мягко ответил Андре. – Pas de probl?mes, je comprends [35], – и добавил свободней и непосредственней: – Да, действительно хорошая идея, Джерри.

Джерри оделся, вышел и отправился через Вандомскую площадь к Тюильри и далее по правому берегу Сены к Сен-Жермен.

Он уже бывал в этих местах с Андре и Николь. Повсюду толпились туристы, и ресторанчики попадались на каждом шагу. Во многих меню были на русском, немецком, японском и английском языках дополнительно к французскому, поэтому Джерри решил, что там – самое удачное из всех возможных мест для его первой самостоятельной экскурсии в парижские тайны. Он еще погулял, заглянул в Нотр-Дам – для порядка, чтобы отметиться, перешел на Левый берег и на бульваре Сен-Мишель увидел типичную французскую закусочную.

…Вроде бы все вышло как надо: он заказал – наугад – фирменное блюдо (не стандартную интернациональную дрянь, которая, конечно, тоже была в меню). Сумел заказать и вино – то, что пил с Николь. Еда оказалась съедобной, вино – хорошим. Он прицелился было познакомиться с девушками-соседками, но те не говорили по-английски, а поняв, что он – американец, нахмурились и грубо повернулись к нему спиной.

– Ну и хрен с вами, кобылицы! – негодующе крикнул Джерри.

Он подозвал официанта, расплатился, пересчитал сдачу, оставил положенные чаевые и ушел. Неудача с девушками несколько испортила настроение, но солнце светило ярко, живот был набит, Джерри слегка захмелел; он решил, что плевать ему на этих девчонок, что он будет держаться своего плана, своей игры: поесть настоящей французской еды в настоящем французском ресторане – самому, без посторонней помощи, а потом гулять, не глядя, куда идет, пока не заблудится. И тогда посмотреть, сможет ли он найти дорогу в "Риц", не прибегая тс услугам такси. Он не мог этого объяснить, но знал, что его маленькая затея входит в процедуру окончательного решения.

…Имей он политические убеждения, ему – несмотря на всю антипатию к "Космокрепости Америка" – пришлось бы работать над ней всю жизнь, пришлось бы оставаться в Проекте, разрушившем и карьеру Роба Поста, и надежду на достойную американскую космическую программу. У него не было политических убеждений. Его сердце принадлежало мечте о космосе, мечте, к которой страстно стремилась ЕКА – не НАСА… Так что он мог принять предложение ЕКА с чистой душой – его личная цель и отвлеченная мечта полностью совпадали, и он будет совершенной задницей, если не пошлет подальше "Роквелл" ради проекта "Икар".

Посмотри в лицо правде, говорил он себе, сворачивая с бульвара Сен-Жермен в незнакомые переулки. Единственное, что удерживает тебя от решения, – страх перед одиночеством в чужом городе. Сверх всего, в Париже нет настоящих друзей, да что там – во всей Европе. И он не говорит по-французски…

Париж и манил и пугал его. Джерри страстно хотел стать его частью, быть его уроженцем, изучать его бесконечные лабиринты. Казалось, здесь нет двух улиц, которые пересекались бы под прямым углом, на уличных табличках были французские названия, которые невозможно было запомнить, и он, Джерри, был здесь – в паутине переулков, в толпе красивых женщин, с которыми он не мог заговорить, среди ресторанов, в которых он не мог толком заказать еду или кружку пива. Так он ходил, пока не потерялся – и не только в прямом смысле этого слова.

Итак, в чем была истинная суть его затеи? Вот в чем: если он не способен сам отыскать дорогу в отель, нечего думать о том, чтобы стать парижанином! И вот, заблудившись как следует, Джерри решил отыскать дорогу к Сене, а там найти дорогу будет просто: идти вдоль реки от Нотр-Дам по направлению к Эйфелевой башне, там будет Лувр, затем Тюильри, а там через сад на север к Вандомской площади.

Ладно, где Сена? На севере? А где он?

Джерри бродил кругами и все больше запутывался. Понемногу он стал паниковать. Улочки были похожи одна на другую; он мог поклясться, что на этой, например, он был уже раза четыре. Люди, фланирующие вокруг казалось, обитали в иной реальности, а французское бормотание и непонятные надписи приобрели некий зловещий смысл.

Он заставил себя постоять спокойно и подумать. Рано или поздно подъедет такси, нужно будет произнести магические слова: "Отель "Риц"!" – и он спасен. Паника утихла. Ведь это всего лишь игра, которую он ведет с самим собой. Ну-ка, давай – постарайся ее выиграть! Как выходят из лабиринта? Надо идти вдоль стены, каждый раз поворачивая направо, пока не выйдешь.

Джерри пошел по узкой улочке. На первом перекрестке свернул направо, потом еще раз, и еще, и еще… Этот дурацкий маленький лабиринт с двух сторон ограничен бульварами Сен-Жермен и Сен-Мишель, а с третьей – Сеной. Рано или поздно лабиринт будет разгадан. Он приободрился и вскоре вышел на бульвар Сен-Мишель. На севере в полной красе возвышались шпили Нотр-Дам, а неподалеку виднелась та самая brasserie [36], в которой он обедал. Теперь нужно пройти по бульвару до реки, теперь все просто.

Но почему он не ощутил вкуса победы? Почему он чувствует себя так, словно его обманули? Или действительно обманули? Как ни крути, он здесь чужой, себя не обманешь.

Ну и черт с ним! – подумал он раздраженно.

На другой стороне улицы выстроилась очередь такси. Уже поздно, вечером – прием, и не было толку тащиться пешком к отелю, чтобы доказать то, что он уже – увы – доказал.

– Отель "Риц"! – сказал он, садясь в машину, и его повезли через Сену, к старому красному ковру и старой магии "Рица".

Больше никаких шлюх, обещал он себе, по крайней мере, пока я не стану самостоятельным. Это, по крайней мере, игра, в которой парень знает наверняка, выиграл он или проиграл.

Пусть Германия сделает первый шаг


Любой разговор о приеме Советского Союза в Объединенную Европу – чтобы уравновесить так называемую "германскую экономическую гегемонию", – вызывает вопли ярости. Так что поддержка этого предложения немцами может показаться донкихотской и даже непатриотичной.

Верно, каждый немец от зеленейшего из зеленых до ортодоксов, тайно вышивающих свастики на нижнем белье, может гневаться из-за нашего истинного места в сердцах наших собратьев европейцев.

Верно и то, что мы добились экономического превосходства тяжким трудом, умением и выбором культурных ценностей, а не подлыми интригами. Справедливо также, что у нас нет ни перевеса голосов в Страсбурге, ни военной мощи, которую можно бы использовать для чего-либо более зловещего, чем охрана нашего благосостояния.

Но, увы, верно и то, что мы дали европейским братьям серьезный повод бояться нас. И если сейчас этот страх не имеет больше рациональных оснований, то с эмоциями должно считаться.

Вскоре мы получим возможность для последнего экзорцизма[37], мы сумеем прогнать призрак Третьего рейха навсегда.

Пусть Германия не стоит на пути Советов в Объединенную Европу. Давайте даже поддержим это. Мы лишь выступим на стороне исторической неизбежности и тем самым объявим народам Европы, что у нас нет прежней приверженности военной силе, что мы готовы отказаться от своего несомненного экономического превосходства ради создания более равновесного союза.

Германия, может быть, далеко не готова к такому самоотверженному шагу. Сегодня она чувствует себя оскорбленной, но в конце концов мы должны спросить себя, что мы на деле потеряем при вступлении Советского Союза в ОЕ. Мы – крупнейший торговый партнер Советского Союза. Огромные суммы вложил немецкий капитал в совместные с Советами предприятия. Мы не имеем ни политического, ни военного превосходства в Европе, поэтому, с точки зрения реальности, а не национальной гордости, мы можем выиграть много, не потеряв ничего.

Именно такого будущего Европы Германия должна добиваться. Европу, где бок о бок стоят Германия и Советский Союз, никто не станет бояться; ее будут воспринимать как братский и высоконравственный союз.

«Штерн»

V

– Будет настоящий вечер, – уверял Соню в такси Пьер Глотье. – Европейское космическое агентство дает прием для потенциальных потребителей, там будет народ со всей Европы, Ближнего Востока и Африки, может быть. Ученые, короли печати и черт знает кто еще. Агентство старается собрать побольше народа, чтобы найти грузоотправителей для их космоплана "Дедал", которого, видимо, еще нет, поэтому не сомневайся, все будет по высшему классу и в изобилии!

Насчет размаха Пьер оказался прав. Прием был на улице Фош, номер 16. Вероятно, это был специальный этаж для приемов в особняке плутократа старой школы – необъятный, в стиле XVIII века салон и два зала поменьше и поскромней. В главном зале стены были обтянуты красной с золотом парчой, а на высоких лепных потолках красовались хрустальные люстры. Повсюду стояли антикварные кресла, но на место мрачных портретов, пейзажей и батальных полотен, в тяжелые золоченые рамы, развешанные по стенам, были вставлены эффектные фотографии: кольца Сатурна, грандиозный Юпитер, спираль Галактики и обязательный вид Земли из космоса.

За длинной стойкой команда барменов в смокингах разливала для гостей недурное шампанское, кому сколько надо, и смешивала по заказу коктейли. У другой стены был огромный стол, заставленный нарезанной гусятиной и утятиной, окороками, огромными блюдами с устрицами, мясом крабов и омаров, копченой лососиной. Стояли вазы с русской икрой, бутерброды с анчоусами и тому подобным. Гвоздем этого грандиозного буфета была скульптура из мороженого, метра три в длину, – авиалайнер в момент взлета, с хвостом замороженного пламени.

Прием был воистину интернациональный: немцы, испанцы, англичане, датчане, португальцы, бельгийцы, арабы, даже несколько турок и японцев и неизвестно кто еще. Мужчины всех возрастов, видов и обличья, а женщин было раза в четыре меньше. Но Пьер не побеспокоился предупредить Соню, что все эти люди пришли сюда либо заниматься делами, либо обсуждать технические проблемы, которые Соню не интересовали и не могли интересовать. Как обычно, Пьер предоставил ей самой о себе позаботиться и теперь летал по салону, вынюхивая материал для научно-популярных статей. Соня бесцельно бродила туда-сюда, пила шампанское, ела и ждала какого-нибудь интересного мужчину, который попытался бы к ней подкатиться. На ней была обтягивающая юбка из белой кожи с косым разрезом, так что ее левое бедро было на всем виду, а правая нога закрыта ниже колена. Она надела для контраста черную блузку с разрезом, открывающим правое плечо и верхнюю часть правой груди; вокруг талии – красный пояс; модные блестки звездной пыли в длинных темных волосах.

Даже Пьер отметил, что она выглядит ослепительно. Она могла сказать себе, и не слукавить, что здесь нет другой столь привлекательной женщины. Мужчины должны были крутиться вокруг нее без счета – и не тут-то было. Они занимались своими разговорами, а единственная женщина, окруженная свитой поклонников, была простоватого вида дама – в возрасте, должно быть, лет шестидесяти. Соня нечаянно услышала, что дама рассуждала о каких-то "червоточинах", что, по-видимому, больше относилось к далекому космосу, чем к испорченным яблокам. Правда, несколько мужчин пытались заговорить с Соней, в основном по-французски и лишь один по-английски, а еще один – на совершенно непонятном немецком. Но все они оказались странными типами, по виду вроде бы приемлемыми, но абсолютно неаппетитными в сексуальном смысле. Потому, наверное, что они были невыносимо скучны. Простодушные разговоры о буфете и бормотание на технические темы – о летательных аппаратах, чувствительных элементах, каких-то низких и прочих орбитах. Кто бы ни подошел, разговор выходил пустой.

Соня начала раздражаться; все это ее нервировало. Завтра взойдет лондонская порнозвезда, то есть Соне надо срочно уладить свои дела, а она угодила на прием, где было около двухсот мужчин со всего света или, во всяком случае, со всей Европы, и ничего не получалось.

Но ведь есть здесь хоть один – один мужчина, годный хотя бы для простенького флирта!

И тут Соня его увидела.

Он был примерно ее возраста, неплохого телосложения, не то чтобы красавец, но близко к тому. Но главное – и это Соня поняла сразу – она привлекла его внимание.

Он стоял в одиночестве, прислонясь к бару, держал в руке бокал с шампанским и смотрел вокруг с очаровательным выражением вселенской скуки. Наконец-то нашелся человек, которому тоже смертельно скучно в этом сарае! Можно посчитать это признаком хорошего вкуса. Вот мужчина, на которого стоит обратить внимание.

Это была не лучшая идея – пойти на прием с Андре, тоскливо думал Джерри Рид, стоя у бара. Здесь не обойдешься английским. Эта Мари-Кристина, которую предлагал Андре, наверное, говорит по-английски и могла бы переводить, хотя попробуйте-ка отыскать проститутку, смыслящую в технике…

Возможно, Баннистер был прав, говоря, что английский – рабочий язык ЕКА, но здесь все говорили по-французски. Баннистер не пришел, Андре уединился с потенциальными покупателями ракетных ускорителей – алжирцами или сенегальцами, и Джерри слонялся один уже битый час – ел, пил шампанское и жалел, что не может принять участия в интереснейших – в чем он нисколько не сомневался – разговорах между инженерами разных наций.

– C'est une soir?e un peu grise, hein, beaucoup de cuisine et tr?s bonne aussi, et la boisson aussi, mais les gens… [38]

– Что-что?

О, Господи, самая красивая на приеме девушка, брюнетка со звездной пылью в волосах, одетая в вызывающий черно-белый наряд, с соблазнительными пухлыми губками и огромными зелеными глазами. С очаровательной улыбкой она подошла прямо к нему и – надо же! – принялась болтать по-французски. Что за изощренная пытка!

– Э… не парле ву франсе… – пробормотал Джерри.

– Je ne parle pas fran?ais [39], так будет правильно, – сказала она. – Вы англичанин?

Она говорила по-английски!

Джерри заколебался. Он слышал краем уха, что американцы чертовски непопулярны в Европе из-за каких-то дел в Латинской Америке, торгового баланса, национального долга и так далее, но не задумывался об этом, пока девчонки в закусочной не показали ему спины. Он решил было прикинуться англичанином или канадцем, но девушка, кажется, говорила на хорошем английском – как бы она не учуяла неладное…

– Не-а, американец, – сказал он и внутренне поджался, думая, что ее улыбка сейчас погаснет.

– Американец! – воскликнула она, и улыбка не погасла, а стала еще шире, и глаза засветились, как два изумрудных лазера.

Настоящий живой американец! Вот так удача! Заполучить в Европе американского любовника – это же экзотика, все равно что поймать андоррца. Тем более если ты русская!

…Соня не задумывалась, почему американцы стали экзотикой в Европе, но это действительно произошло. Соединенные Штаты ограничили свои капиталовложения в Объединенной Европе и еще сильней – европейские в Америке. Они дали доллару падать как камню по отношению к ЭКЮ, чтобы девальвировать свой чудовищный внешний долг, переместили капиталы в Латинскую Америку, в военные авантюры там же и в пресловутую "Космокрепость", и крикуны в Конгрессе стали вопить об отказе от зарубежного долга и даже экспроприации европейских вкладов в Штатах. Так что американцы не могли ждать теплого приема в странах Объединенной Европы. Более того, когда доллар свалился по отношению к ЭКЮ, европейская валюта стала не по карману для американских туристов, они теперь не могли массами ездить на континент. 6 Европу ездили лишь богатые капиталисты, имеющие доходы в ЭКЮ, или посланцы крупных корпораций. У них не было контактов с русскими, которые вытесняли их, американцев, с позиции привилегированных иностранцев.

– Меня зовут Джерри Рид, – представился Джерри. – А вас?

– Со… – начала Соня и запнулась. – Саманта Гарри, паренек, я из Лондона, – сказала она, пытаясь подражать выговору лондонских низов. – И я, черт возьми, не понимаю, как меня занесло на эту проклятую лягушачью вечеринку!

Наверное, ей не удастся залучить его в постель, если она признается, что она русская, – всем известно, американцы ненавидят русских. И кроме того, это будет любопытный фокус – убедиться, что она владеет английским настолько хорошо, чтобы парень считал ее британкой хотя бы до завтрака…

– Ваш бизнес связан с космическим пространством?

– Космическое пространство? – тряхнув головой, вопросила Соня. – Единственное пространство в моем бизнесе, миленький, у меня между ног.

– Что?!

Где пенни, там и фунт, как могла сказать себе Саманта Гарри, лондонская порнозвездочка. Раз уж Соня выдумала эту английскую даму, то почему бы не снабдить ее приметами подружки Пьера Готье, сдобной пышечки из Лондона? На парня это может подействовать.

– Старый добрый трах-трах, понимаешь, иду нарасхват, хотя мой звездный номер – концерт на кожаной флейте – уловил, приятель?

– Господи, вы о чем?

– О своей профессии, конечно!

– О какой?

– Вставь-и-вынь, как говорится. Номер почему-то не прошел.

– Ой, нет, никаких шлюх, – простонал мистер Джерри Рид.

– Эй, милок, ты не понял, – сказала Соня. – Я те не дерьмовая шлюха! Я в шоу-деле!

– Шоу? Какого сорта?

– В шоу-деле показывать свое дело, – ответила Соня. – На записи, понимаешь, телепорнуха. Жевать старого трахалу – моя специальность.

– Ты – порнозвезда?! – воскликнул он.

– Ну, пока еще не звезда, парень, – сказала Соня. – Потому-то я и здесь, в этой проклятой Лягушатии. Этот французский журналист наболтал дерьма-пирога, что устроит мне роли в Париже, но устроил только самого себя, а сейчас приволок меня на эту вечеринку и смылся со своими друзьями-лягушатниками пудрить свой драгоценный нос.

Соня схватила Джерри за руку и шлепнула его по заду.

– Что скажешь, если мы тоже смоемся, а, приятель? – предложила она. – Ты мне расскажешь о великом космосе, а я попробую заполнить твою трудовую пустоту. Это, понимаешь, лучше, чем выпендриваться в этом ящике.

Она видела, как он покрывается испариной, стараясь удержать свою челюсть на месте – чтобы она не отвисла до колен. Будь что будет – выиграешь, проиграешь или сведешь вничью, но забава становилась самым смешным из всех ее парижских развлечений.

Оказалось, что эта лондонская девица из простых хорошо говорит по-французски. Возможно, французам, с которыми она так свободно болтала – официантам, барменам, водителям такси, ее французский казался таким же чудным, как Джерри – ее английский. В этом было что-то унизительное: если порнодива Саманта справляется с языком, какого черта не может он? Она и город знала неплохо; по крайней мере, злачные места, в которых Джерри не приходилось бывать ни с Андре, ни с Николь. Она привела его в странный бар в проулке у Елисейских полей, где половина посетителей обоего пола была обрита наголо и имела на черепах замысловатые татуировки и бахала синтезаторная музыка в неоафриканском стиле.

– Зверинец зомби, милок, – сказала Саманта. – Сама такой была в Лондоне, у меня под волосами уродская морда ящерицы и еще Элвис на мохнатке.

– Не ты тянешь меня за штанину?

– Я? – Она сунула руку под стол и неожиданно дернула его за член. – Это не штанина, а что?

Саманта позволила ему один хороший поцелуй в такси, по пути к следующему прибежищу – ночному клубу в арабском стиле где-то на востоке города. Там они сидели на подушках, пили крепчайшее молочно-белое снадобье с лакричным привкусом. Девочка лет десяти исполняла танец живота – она вертела лобком дюймах в шести от носа Джерри. Саманта мягко положила его руку на внутреннюю сторону своего голого бедра.

Из арабского клуба они перешли в подвальный диско-дансинг с весьма подходящим названием "Лондон". Зал был отделан деревом и кожей, исполнялся старый панк-металл – семидесятые годы, если не древней, – и орудовали немолодые бармены в черных кожаных куртках, с крашеными ежиками или стрижками-мохаук и булавками, вколотыми в щеки. Выпивки – никакой, кроме крепкого пива и джина с тоником, а в воздухе висел такой плотный маслянистый туман, что Саманта могла и не заметить, какой Джерри никудышный танцор. Это она вытащила его потанцевать.

Когда они вернулись в бар, Саманта прижалась к Джерри всем телом, обняла его голой рукой и хрипло прошептала ему в ухо:

– Эй, паренек, не желаешь чего-нибудь по-настоящему грязного?

– Что ты имеешь в виду? – с готовностью отозвался Джерри.

– Не то, что думаешь, милок, нет пока, но не волнуйся, когда надо, свое получишь, ведь ты же не хочешь думать, что я – дешевка, а?

И она повезла его на площадь Пигаль.

– Самое блевотно-ужасное секс-шоу в веселом Париже, паренек, – объявила она в такси, – но каждый должен увидеть всё, как сказал себе викарий, встав голой жопой перед зеркалом.

Она не шутила. В непримечательном баре на пьедестале стояла клетка, в которой маленький песик трахал здоровенную кошку.

– Господи Иисусе! – воскликнул Джерри. – Глазам своим не верю!

– Занятная штучка, а?

– Как ты находишь такие места, Саманта?

– О, я таскаюсь в Париж лет с шестнадцати, с помощью большого пальца. От Дувра до Лягушатии рукой подать, из двери в дверь, дошло?

Джерри никогда об этом не думал, но Саманта была права. Лондон ближе к Парижу, чем Лос-Анджелес к Сан-Франциско, хотя они в разных странах и люди говорят на разных языках.

– Поэтому и научилась французскому?

– Проводить время намного лучше, если треплешься поместному, правда? Я нахваталась старого deutsch [40] тоже…

– Ты была и в Германии?

Саманта расхохоталась.

– Эй, янки, здесь ведь Европа, вникни! Большой палец, короткая юбка, похабный вид – и школьница на каникулах может ехать куда угодно. Охочие мужики слоняются по Брайтону постоянно, понял?

– Да, похоже… – сказал Джерри с некоторой ревностью. Такое могло быть и с ним. И он мог бы быть подростком, свободно разъезжающим по всей Европе.

Собаку с кошкой сменили утка с петухом.

– Как они заставляют животных это делать?

Саманта пожала плечами.

– Ты ведь ученый, Джерри, правда? Вот и объясняй!

Джерри задумался.

– Ну, если надушить животных нужными феромонами и впрыснуть обоим биохимический возбудитель, может получиться, если половые органы соответствуют, я так думаю… – сказал он. – С другой стороны, это может быть голография…

– Голография?

Утку с петухом сменили небольшая свинка и обезьяна-развратница.

– Это интересно, а? – деланно-устало проговорил Джерри. – Ладно, я покажу тебе по-настоящему чуднуе зрелище, если смогу найти это место.

Выйдя из бара, они бродили по Пигаль в поисках голографического шоу, пока Джерри не вспомнил название – "Банд Дессине" – и не поручил Саманте спросить, где оно находится.

Как раз когда они вошли, на сцене появился клоун в костюме супермена. Рыжая голая дама ждала его на красном диване.

– Милок, – сказала Саманта с легкой ухмылкой, – я что, должна тебя информировать, что знакома с этим занятием?

Джерри промолчал. Он сидел и ждал, как она будет реагировать на эту порноголографию, и – все в порядке! – она вытаращила на него такие же удивленные глаза, как он два дня назад на Андре Дойчера. Она взвизгивала, она смеялась, и она посмотрела на Джерри странным недоуменным взглядом, когда Хэмфри Богарт, Мерилин Монро, Гитлер и прочие устроили свой непотребный спектакль. Эта оргия превратилась в живой фриз индийского храма, и Саманта совсем притихла, а когда начали заниматься любовью греческие боги и богини, она взяла Джерри за руку. Действие кончилось; лондонская порнозвезда с грязной речью нежно смотрела на Джерри – простодушная молодая женщина, которой она и была на самом деле.

– Ты замечательно придумал, Джерри, – негромко сказала она. – Давай пойдем в какое-нибудь спокойное место? Тихое и романтичное, где можно тихо посидеть и поговорить?

– Вот уж не ждал, – сказал Джерри. – Но я знаю как раз такое место.

Соня слышала про отель "Риц", но никогда в нем не бывала, и ей не пришлось играть в Саманту Гарри, чтобы изобразить изумление. Рядом с этим храмом помпезного рококо XIX века Зимний дворец и Версаль казались скромными и сдержанными. Самое удивительное – "Рид" не был музеем, здесь жили богачи и платили за это огромные деньги. В таких местах Соня с гордостью вспоминала, что она – гражданка социалистической страны. И в некоей связи с этим чувством спектакль "Шлюшка Саманта Гарри" потерял для нее всякую прелесть.

В момент знакомства Джерри был для нее абстракцией, спасением от скуки и в перспективе – первым американским любовником. Заодно она опробовала в этом предприятии свой английский. Она создала себя – Саманту по фильмам и книгам, а основой было ее воображение. Она представила, как вела бы себя на ее месте лондонская подружка Пьера, и принялась таскать Джерри по гнусным заведениям, о которых узнала из статьи Пьера "Грязные дыры Парижа". Ей хотелось посмотреть, как скверная лондонская девка будет шокировать наивного старомодного американца.

Но она забыла, что наивные старомодные американцы терпимы и доброжелательны – Джерри таким и был. Она не ожидала, что он будет обходиться со "скверной девкой" так мило и сердечно, и совершенно уж не ожидала, что сама будет очарована – он так галантно противостоял грубому напору похотливой и распутной бабы… Соне очень хотелось отдаться этому славному парню.

Беда в том, что она хотела творить свою любовь как Соня Гагарина, а не Саманта Гарри. Но она не знала, как сознаться в розыгрыше, не потеряв его, не заставив его ощутить себя дурачком, попавшим впросак из-за этой коварной русской…

…Бар "Хемингуэй" располагался в противоположном крыле отеля и на фоне прущей отовсюду роскоши выглядел на удивление скромно – крошечный зальчик, небольшая стойка, за которой один-единственный бармен; несколько маленьких столиков, бюст Хемингуэя да десяток его черно-белых фотографий на стенах. В дальнем конце бара сидели за столиком две пожилые пары, больше никого не было. Самое подходящее место для задушевного разговора: тишина и уют – Соня даже не ожидала, что здесь такое возможно. Джерри Риду снова удалось удивить ее и очаровать.

– Ну что, милый мой, – сказала она, когда Джерри заказал коньяка, – может, расскажешь немного о себе, прежде чем мы приступим к старой доброй игре "сунь-вынь"? Я уже выложила тебе всю свою подноготную…

Ничего другого ей теперь не оставалось: и дальше играть Саманту – может быть, он разговорится. Джерри, что греха таить, всерьез заинтересовал ее, и не только потому, что ей не доводилось до сих пор встречаться с американцами. Что-то в нем было особенное, притягательное. Вроде бы наивный американский турист, но ведь из-за трудностей с обменом валюты этот тип заокеанских гостей почти перевелся. Явно не богач и уж совсем не похож на представителя крупной корпорации – однако вот он, в Париже.

– Я не уверен, что тебя интересует… – начал Джерри.

Соня вульгарно, по-самантовски, рассмеялась.

– Ну, например, птенчик, скажи мне, что наш славный парнишка делает в таком месте, как Париж?

Джерри тоже рассмеялся.

– Ничего не делаю. Меня здесь соблазняют.

Саманта опустила руку под стол и погладила его по бедру.

– Я имею в виду не сегодня, милок, – проворковала она. – Что тебя привело в Париж?

– Говорю же тебе, меня соблазняют. Охотники за головами.

Саманта уставилась на него широко раскрытыми глазами.

– Ты что, прячешь высушенную голову туземки из Новой Гвинеи и ничего мне не сказал?

Джерри снова рассмеялся.

– Нет, каннибалы тут ни при чем. Это охотники из ЕКА – Европейского космического агентства.

– Да ну?!

– Тебе это интересно? – с сомнением спросил Джерри. – Я в общем-то могу объяснить, но без технической терминологии будет сложно, а мне не хочется тебе наскучить…

Саманта перенесла руку повыше и, глядя ему прямо в глаза, улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на какую только была способна; ее лицо вдруг приобрело, как показалось Джерри, удивительно серьезное выражение.

– На этот счет можешь не беспокоиться, милый, – мягко сказала она.

Джерри молчал, не сводя с нее пристального взгляда. Где-то в глубине его души словно распускался цветок. Глядя в ее большие зеленые глаза, он неожиданно понял, как одиноко ему в Париже, как много с ним всего случилось, какое серьезное решение ему предстоит принять и как сильно ему хочется с кем-нибудь, с кем угодно, обо всем этом поговорить.

– Ну давай, Джерри, – сказала Саманта, – открой мне тайны своей души.

Джерри вздохнул, пожал плечами и заговорил.

Он рассказал о своей работе в корпорации "Роквелл", о проекте "Дедал" и о встрече с Андре Дойчером в Лос-Анджелесе. Рассказал о работе, которую ему предлагают, о жалованье, о квартирах, что ему показывали.

Джерри сидел и рассказывал, время от времени поднося к губам бокал с коньяком, Соня слушала его, затаив дыхание, и тут стало совершаться что-то удивительное, ни с чем не сравнимое. Джерри неожиданно понял, что рассказывает о таких вещах, о которых никогда раньше не говорил с женщинами, да ни одна женщина из тех, кого он знал, не стала бы слушать его, затаив дыхание, и Джерри даже не думал, что когда-нибудь такую встретит.

Ни с того ни с сего он принялся рассказывать молоденькой порнозвезде из Лондона о Робе Посте и кончине гражданской космической программы в своей стране, об отцовской коллекции фантастики, о четырехлетнем мальчишке, который сидит перед телевизором с вазой шоколадного мороженого и смотрит передачу о первой высадке человека на Луну. Он поведал ей о своих несбыточных мечтах. Сказал, что больно сознавать, что ты родился не в свое время, что умрешь задолго до того, как звездолеты с Земли вырвутся на широкие галактические просторы и люди встретятся с цивилизациями, ушедшими далеко вперед, – ведь где-то там, на планетах у далеких солнц, они наверняка есть.

Джерри говорил долго – во всяком случае, ему так казалось, он говорил, забыв, где он и кто с ним рядом, забыв о ее руке, о том, что – как он надеялся – произойдет между ними. Он словно вновь переживал свою жизнь – с того часа, когда "Игл" опустился на поверхность Луны, до сегодняшнего дня.

Саманта Гарри слушала его с широко раскрытыми глазами, все больше наклоняясь над столиком, и, когда у Джерри кончился наконец завод, ее лицо оказалось в нескольких дюймах от него. Он чувствовал ее дыхание, словно по волшебству ему передавался ровный ритм ее сердца.

Джерри умолк, она коснулась рукой его щеки и нежно поцеловала в губы.

– Удивительный рассказ, Джерри, – сказала она, чуть отстраняясь, – и ты совершенно удивительный человек.

Джерри собрался с духом, накрыл ее руку под столом своей, сжал и спросил:

– Ну, будем?..

– Конечно, милок. Меня теперь за уши от тебя не оттащишь.

Номер у Джерри оказался потрясающим. В другое время Соня, наверное, поразилась бы убранству, и скорее всего кричащая роскошь вызвала бы у нее улыбку, но сейчас ей было не до того. Соня знала многих мужчин, и общение с ними обычно доставляло ей удовольствие. Порою любовники, например, тот же Пьер Глотье, становились ее друзьями. Но до сих пор в жизни Сони был лишь один человек, который заставил ее всерьез задуматься, не влюблена ли она, – Юлий Марковский. В свое время она чуть не вышла за него, но предпочла свободу и жизнь на Западе и, сказать по правде, редко сожалела о своем выборе. Однако, слушая Джерри Рида, она вдруг вспомнила Юлия: его увлеченность, его слова в ту ужасную пьяную ночь в Москве, их последнюю ночь. "Существует часть жизни, которую ты не видишь, – раздраженно говорил он. – Ты слепа. Твои глаза не различают цвета страсти, истинной преданности чему-то большему, чем ты сама".

Юлий сказал это в сердцах, тогда Соня не поняла его или не захотела понять, но теперь, когда она услышала трогательный рассказ Джерри о его собственной страстной мечте, ей наконец стало ясно, что имел в виду Юлий.

Джерри вообще напоминал ей Юлия, но чего-то в нем было больше, а чего-то меньше, и от этого он казался ей и душевней и ближе.

Подобно Юлию, Джерри знал радость, которую дарит преданность чему-то большему, чем ты сам, но, в отличие от него, Джерри лишен жгучего стремления к славе, богатству и личной власти. Джерри по-настоящему предан своей великой идее. Возможно, он тоже мечтал сдвинуть мир с места, почувствовать, как мир поддается, – но отнюдь не для того, чтобы, натянув узду, подчинить себе дикого жеребца истории, собственной волей изменить судьбы человечества, нет. Ему просто хотелось стать одним из тех, кто претворит в жизнь его представления о золотом веке и по-детски радуется, что может хоть немного пожить в мире своей мечты. Пусть Соне и не дано разделить его видение будущего, но, в отличие от Юлия, одержимость придавала Джерри какое-то особое, трогающее душу обаяние – это Соня чувствовала, это, если не умом, то сердцем, могла понять, за это могла полюбить.

Если, конечно, щемящая нежность, охватившая ее, когда она обняла Джерри и потянула за собой на широкую кровать под пологом, в самом деле означала любовь.

Джерри Рид не очень хорошо представлял себе, что значит оказаться в постели с восходящей порнозвездой; он ждал какого-то невообразимого сексуального пиршества, но то, что произошло, не имело ничего общего с его фантазиями.

Она сразу взяла инициативу в свои руки – это можно было предвидеть; уверенно и без стеснения раздела его – к этому он тоже был готов. Но когда Соня встала, чтобы он видел, как она раздевается, происходящее приобрело какую-то трогательную окраску – не дешевый стриптиз с порнодиска, нет. Сладостное откровение, чудо – только для него одного, словно никому из безликого множества незнакомцев не доводилось видеть, как она обнажает маленькую грудь с твердыми сосками и манящий треугольник внизу живота.

И совсем не мог представить себе Джерри, что они так долго будут глядеть друг другу в глаза, не произнося ни слова, не дотрагиваясь друг до друга. Что начнется все обычным поцелуем. Джерри даже не сразу понял, что происходит, но все мысли об умопомрачительных экзотических ласках тут же вылетели у него из головы, и он ни капли не жалел об этом: она просто откинулась на спину, сама направила Джерри и обняла его ногами. И оказалось, это как раз то, что надо – взяв ее в самой обычной позе, Джерри почувствовал: все правильно, естественно, как-то по-домашнему.

Поначалу он смущался, что с ним такая многоопытная женщина, от его возбуждения все едва не кончилось сразу; он успел испугаться, что не оправдает ее надежд. Но это прошло, когда она чуть сбавила темп. Спустя несколько секунд он справился с собой, и очень скоро плавный неторопливый ритм вынес ее к первой вершине.

А он продолжал… да, именно любить ее – двигаясь ровно, размеренно, с уверенностью и даже изяществом, которого никогда за собой не подозревал. Опасения исчезли, и он забылся в ее сладострастных вскриках и стонах, неожиданно обнаружив, что владеет какой-то особой техникой, которую понимал умом, но никогда не мог толком освоить. Наконец она улыбнулась и прошептала:

– Давай, милый… Я хочу, чтобы все в меня… Он так и сделал, почти сразу, с чувством признательности и умиротворения, глядя ей прямо в глаза, а потом рухнул без сил на ее мягкую грудь и утонул в теплых объятьях.

Джерри вскоре заснул, но Соня Гагарина долго лежала без сна. Она знала многих мужчин – теперь уже двадцати национальностей, и, хотя от нежности и признательности, которые она испытывала сейчас к Джерри, ей казалось, что он лучше всех, она конечно же понимала: это самообман.

Соня встречала куда более романтичных итальянцев, и куда более выносливых немцев, и французов, которые явно превосходили ее американца в savoir faire [41], и шведа, гораздо лучше понимавшего, что ей нужно, а уж Пьер Глотье знал такие трюки, которые милому мальчику Джерри и не снились.

И тем не менее… Может быть, Джерри Рид не самый искусный партнер и эта ночь не самое выдающееся сексуальное приключение, однако у нее на душе никогда еще не было так хорошо. Джерри так искренне старался доставить ей удовольствие, что ей даже показалось, будто он спрашивает ее согласия получить удовольствие самому. В сущности, еще мальчишка… Но, может быть, здесь есть и еще что-то.

Что-то особенно притягательное, но это отнюдь не невинность; ведь не наивный же он мальчик в самом деле – мужчина со своим видением будущего, который не скрывает, что хочет изменить мир, более того, мечтает построить новые невиданные миры там, в космосе, и отправиться к незнакомым планетам у далеких чужих звезд. Странно даже, что она чувствовала в нем родственную душу, словно Джерри был братом той маленькой девочки из Ленино, которая с детства мечтала о незнакомых сияющих мирах и полной приключений жизни на загадочном восхитительном Западе. Обнимая Джерри, Соня чувствовала, что эта девочка еще жива в ней.

Может быть, это, а не военный потенциал, не экономическая мощь и не инженерное искусство сделало американцев любимцами всего мира? Может, именно это странное нечто помогло им достичь Луны первыми? И не оно ли побуждало русских в глубине души искать у них признания, хотя они по-прежнему боялись и ненавидели "американский империализм"? Может быть, потому и она готова влюбиться в этого парня?

Соня Ивановна Гагарина нежно погладила своего американского любовника. Джерри зашевелился, но не проснулся. Слава Богу, подумала она, чувствуя, как ее прохватывает озноб.

Да, Сонечка, похоже, ты действительно влюбляешься, призналась она себе. Но, строго говоря, этот человек даже не знает о твоем существовании. Хватит ли у тебя духу сказать ему утром правду?


Фронт Освобождения Животных взял на себя сегодня ответственность за вчерашний взрыв в лаборатории фирмы "Агромакс" в Небраске. "Бесклювые куры, вырастающие за три недели, и гигантская форель, которая никогда бы не выжила в естественных условиях, – одно это уже безобразно и преступно, – говорится в разосланном по телефаксу заявлении Фронта. – Но коровы, которых "Агромакс" превратил в бесчувственные "мясофермы", – это млекопитающие, такие же, как мы с вами. Долго ли осталось ждать, прежде нем безумный взор этих Франкенштейнов от генной инженерии остановится на человеческом геноме?"

Си-эн-эн

VI

– Ты что, в самом деле русская? Но… Саманта Гарри… и это произношение…

– А по-твоему, русские не способны скопировать произношение? И кроме того, ты сам никогда не навещал старушку Англию. Откуда же ты, черт побери, знаешь, что это английское произношение, а, приятель? Кино насмотрелся?

Джерри рассмеялся. Он проснулся от поцелуя лондонской порнозвездочки и выслушал признание совершенно другой женщины. Поцеловав его, она села в постели и со странным выражением на красивом лице, срывающимся от волнения голосом, с другим произношением – американским или канадским, только в ритме улавливался едва уловимый акцент – начала свою исповедь.

– Я в самом деле не знаю, как тебе это объяснить, Джерри, я целый час не могла заснуть, пыталась придумать что-нибудь умное, но ничего в голову не идет – я и так уж перемудрила, так что остается рассказать правду и покончить с этим, будь что будет, а правда в том, что зовут меня не Саманта Гарри, а Соня Ивановна Гагарина, и никакая я не порно, а всего лишь переводчица в "Красной Звезде", и приехала не из Лондона, а из Брюсселя, и не англичанка, а русская, но мне было так скучно на приеме, а ты оказался единственным интересным мужчиной, и все началось вроде как в шутку, теперь же я думаю совсем по-другому, только, пожалуйста, не воображай, что я в тебя влюбилась – вот так, теперь, кажется, все, и ты меня прости, если что, но все было так славно вчера…

Выложив это на одном дыхании, она закрыла руками обнаженную грудь и издала глубокий театральный вздох облегчения

– Вот. Теперь с этим покончено, – добавила она более уверенно, тоном Саманты Гарри. – И что ты теперь обо мне думаешь? Хочешь выкинуть из постели, или займемся любовью, а?

Джерри не знал, что думать. Он еще и проснуться-то не успел, когда она все ему выложила, он даже не сообразил, стоит ли на нее обижаться. Теперь, когда Соня заставила его рассмеяться, опять превратившись на несколько секунд в Саманту Гарри, рассердиться было трудно, тем более что она сунула руку под одеяло и, глядя на него своими огромными зелеными глазами, принялась гладить его.

– Должен признаться, роль порнозвезды тебе вчера удалась, – сказал он.

Соня облизнула губы и примостилась поближе.

– Для "орудия Пентагона" ты тоже сработал неплохо.

– Орудие Пентагона?..

– Забыл, что рассказывал о себе Саманте Гарри? Про свою работу в Калифорнии, про эти "сани" для вашей "Космокрепости", и что ЕКА хочет нанять тебя на работу над…

– О, Боже! – простонал Джерри, разом все вспомнив. Он рассказал этой женщине историю своей жизни, полагая, что подцепил английскую деваху, а теперь оказывается, она русская!

Соня рассмеялась.

– Сказать тебе, о чем ты сейчас думаешь? – спросила она. – "А вдруг она русская шпионка?"

Джерри покраснел.

– Чушь, конечно, когда ты сама так говоришь… – пробормотал он.

– Вовсе нет, Джерри, – хитро улыбаясь, сказала Соня. – Я обвела тебя вчера вокруг пальца, разве нет? Может, я и сейчас тебя обманываю, а? Может, я и в самом деле агент КГБ… – Она подмигнула. – А то и хуже – еще и ЦРУ! А в этом случае…

– Что в этом случае?

– В этом случае, милый, поздно что-либо предпринимать, – закончила она, поглаживая его самое чувствительное место. – Так что, как принято говорить в нашем порнобизнесе, ни о чем не беспокойся, ложись на спину и наслаждайся жизнью.

– Но ты ведь не шпионка, правда? – спросил Джерри за вызывающе дорогим ленчем – суп из омаров, сырые устрицы, черная икра, шампанское, – который они, проведя все утро в постели, заказали прямо в номер.

– Нет, конечно, Джерри, – ответила Соня серьезно. – Я всего лишь обыкновенная молодая москвичка, которая работает в Брюсселе, промотала уже половину двухнедельного отпуска и очень хотела развеяться…

– Но это наверняка не все, что ты можешь рассказать о себе.

– Думаешь? – спросила Соня немного рассеянно.

– Уверен.

– Почему?

– Потому что у каждого человека есть что-то за душой.

Когда принесли завтрак, Соня ушла в ванную, а Джерри накинул халат и впустил стюарда. Теперь они сидели за маленьким столиком друг напротив друга: Джерри в халате, а она нагишом. Почему-то ей вдруг стало неуютно и беспокойно.

– У меня нет… – Соня погрустнела. – Во всяком случае… Знаешь, я не похожа на тебя, у меня нет великих идей насчет будущего, и меня совсем не тянет изменять мир…

– А как же девичьи мечты? И их не было?

– Были, конечно. Но ничего грандиозного, ничего такого, чего бы я уже не достигла.

– Расскажи.

– Да не о чем, в общем-то, рассказывать.

Джерри подмигнул, встал и скинул халат на пол.

– Ну вот, у меня ты видела, теперь покажи, что у тебя.

Соня рассмеялась. Джерри снова сел, откинулся на спинку кресла, взял свой бокал и взглянул ей в глаза.

– Как сказала бы наша подруга Саманта, давай, милашка, открой мне тайны своей души, – сказал он с жутким британским произношением, отчего у нее сразу полегчало на сердце.

И Соня начала рассказывать. Как росла в своем Ленино, как много значила для нее возможность свободно ездить по всему "западному Диснейленду" и как эта маленькая мечта, столь невзрачная и эгоистичная по сравнению с его мечтами, заставила ее выбрать службу во внешней торговле…

Соня умолкла на несколько секунд, налила себе еще бокал шампанского, выпила – должно быть, для храбрости – и ни с того ни с сего принялась рассказывать этому голому мужчине, с которым они еще вчера были совсем чужими, этому – подумать только! – американцу о Юлии Марковском, как она предала его, и их любовь, и дело, которому собиралась себя посвятить, все предала, едва люди из "Красной Звезды" поманили ее, предложив жизнь на Западе.

– И знаешь, что во мне хуже всего, Джерри? – спросила она. – Я ни капли об этом не жалею! Я добилась, чего хотела, и все оказалось именно таким, как мне представлялось! Я просто счастлива, что решилась уехать, и сделала бы это еще и еще! – Она вздохнула, поковыряла вилкой в раскрытой раковине устрицы и, отведя взгляд в сторону, тихо добавила: – Видишь, какое мелкое я на самом деле существо…

Джерри встал, подошел к ней, положил руку на плечо, другой нежно приподнял ее голову, чтобы она видела его глаза и мягкую улыбку.

– Эй, подруга, похоже, во всем Париже ты выбрала чуть ли не единственного человека, который точно знает, что это совсем не мелко.

Не понимая, к чему он клонит, Соня выпрямилась и откинула голову.

– Я с детства мечтал о полетах к Луне и Марсу, а ты мечтала о жизни на Западе, – сказал Джерри. – Я всю свою жизнь искал способ отправиться к далеким мирам моей мечты, и теперь, если хватит смелости, мне это может удаться. Ну, в определенном смысле, конечно…

Глаза у Джерри горели так ярко, что ее грусть начала таять, как туман под, лучами восходящего солнца, хотя она и не понимала, почему это так.

– Что-то до меня не доходит, – призналась Соня.

– Я тебе рассказывал вчера про своего дядюшку Роба? Рассказывал?

Она кивнула.

– Роб как-то сказал мне одну вещь, которую вычитал в юности и запомнил на всю жизнь. Мне тоже это запомнилось. "Человек может ходить по водам. Надо отказаться от всего остального ради одной цели – и тогда наверняка получится!"

– И что?

– А то, что мне теперь надо собраться с духом и сделать это, – сказал Джерри, буквально сияя. – Но ты-то, ты это уже сделала, Соня. Все оставила позади, отказалась от всего важного для тебя, чтобы сбылась мечта маленькой московской девчонки, – и прошла по водам!

У Сони на глазах стояли слезы.

– Джерри, ты бесподобный мужчина, – сказала она. – Кто-нибудь из женщин тебе это уже говорил?

– Нет, – ответил он вполне серьезно. – Никто не говорил.

И они обняли друг друга.

Так все и началось.

Именно так.

После полудня они гуляли по парижским улицам и разговаривали. О том, как она росла в Москве, а он – в Лос-Анджелесе. О фильмах, которые они видели. О Париже. О французской кухне. О том, как, должно быть, интересно жить в одном из плавучих домов, что покачиваются у набережной Сены.

Джерри Рид влюбился, чего с ним прежде, в общем-то, не случалось, но он не хотел об этом говорить, потому что не знал, как сказать, да и не нужно было.

Вместо этого он говорил о космосе. Болтал без умолку, а Соня внимательно слушала, и улыбалась, и ни разу не назвала его рассказы космической чепухой, как другие женщины, и ни разу не сказала, что это тоска смертная, и время от времени, доказывая свой неподдельный интерес, задавала наивные с технической точки зрения, но вполне грамотные вопросы, и держала его за руку, и глаза ее говорили, что ей действительно интересно – многого не понимая из объяснений Джерри, она хочет, пытается понять, потому что чувствует, как много это для него значит…

Ближе к вечеру они вернулись в "Риц", открыли настежь окна в номере, наполовину выдвинули столик и два кресла на балкон, и Джерри заказал еще шампанского – чтобы можно было наслаждаться парижским закатом, сидя в кресле и потягивая игристое вино.

– Прямо как в кино! – мечтательно произнесла Соня. – Голливуд! Шампанское на балконе, над Сеной, и этот номер… Боже, сколько же он стоит…

Джерри протянул руку, бокалы отозвались мелодичным хрустальным звоном.

– За Европейское космическое агентство! За тех, кто все это оплатил!

– Наверное, ты и в самом деле им очень нужен, – сказала Соня, и, словно маленькое облачко, закрывшее солнце, появилась беспокойная мысль: странно, что ЕКА тратит такие деньги, чтобы заполучить Джерри; ведь, по его собственным словам, он вовсе не крупный ученый или инженер, да и лет-то ему немногим больше, чем ей самой.

Джерри пожал плечами.

– Я думаю, они просто списывают эти деньги, да еще налогов меньше платят. Не свои же.

Соне уже приходилось сталкиваться с этой причудой капитализма, хотя и не в таких размерах. Но, может быть, их можно раскрутить еще?

– А знаешь, у меня возникла идея… – сказала она. – От моего отпуска осталось восемь дней, а ты из всей Европы видел пока только Париж. Почему бы нам не попутешествовать вдвоем, а? Этакое мини-гранд-турне? Лондон, Баден-Баден, Вена, Будапешт, может быть, немного греческих островов, Рим… – Соня передернула плечиками и рассмеялась. – Не будем ничего планировать, полетим или поедем наугад, остановимся, где захотим…

У Джерри загорелись глаза.

– С ума можно сойти! Бесподобно! – воскликнул он, но тут же нахмурился. – И чудовищно дорого. У меня таких денег…

Незаконченная фраза повисла в воздухе, и он посмотрел на Соню. Она подняла свой бокал – снова звон хрусталя – и улыбнулась.

– За Европейское космическое агентство!

– Ты в самом деле думаешь, они…

Соня пожала плечами.

– В худшем случае они просто откажут. Мы ничего не теряем. Даже в Советском Союзе уже давно никого не расстреливали за просто так.

– Pas de problemes, Джерри, не сомневаюсь, – ответил Андре Дойчер с экрана видеофона, едва Джерри, набравшись храбрости, выложил свою дикую идею. – Я сейчас позвоню Никола Брандузи…

Видеофон зазвонил через двадцать минут. Брандузи на экране буквально сиял.

– Какая замечательная романтическая идея, мистер Рид. Я бы с огромным удовольствием и сам с вами отправился, но это, конечно, в ваши планы не вписывается, хе-хе. Лучше всего пользоваться "Золотой Еврокарточкой" – ее везде принимают, а наличные можно получить в любой автоматической кассе – ЕКА оплатит счет. Хотя, конечно, потребуется время.

– Но… у нас всего восемь дней, господин Брандузи…

– Никола, Джерри, для друзей – Никола, – радушно произнес Брандузи. – Ни о чем не беспокойтесь, мы пришлем карточку с курьером завтра прямо в отель. С утра petit d?jeuner [42] – любовь, ленч, а к трем пополудни карточка будет у вас – успеете отобедать в Лондоне или в Мадриде. Насчет номера не беспокойтесь: никуда он до вашего возвращения не денется. А rivederci [43], Джерри, счастливого пути! И поцелуйте за меня эту леди везде, где положено, хе-хе!

Брандузи не подвел. Вернувшись на следующий день в отель после ленча, они обнаружили, что волшебный кусочек пластика уже ждет их – в элегантном чехольчике из натуральной кожи.

– Так! Где мы сегодня обедаем, Соня? – весело спросил Джерри.

– Твоя "Еврокарточка", Джерри, тебе и выбирать.

– Тогда давай махнем в Лондон. Я больше нигде никого не знаю.

– Я думала, ты там не был.

– Не был, да вот познакомился недавно с порнозвездой…

Соня слышала, что "Савой" в Лондоне – это своего рода британский эквивалент парижского "Рица", – именно там они и остановились. Номер оказался почти такой же огромный и еще более роскошный, чем их парижское пристанище. На следующее утро, едва встав из-за стола после плотного английского завтрака, они отправились смотреть Лондон – что называется, галопом по европам, но с заходом во все обязательные для туристов точки: Вестминстерское аббатство, здание парламента, Букингемский дворец, Гайд-парк… Впрочем, почти до любого из этих мест от отеля было рукой подать.

Обедали они в шикарном индийском ресторане, о котором Соне рассказывал в свое время кто-то из приятелей. Подавали там карри, оленину, перепелов, куропаток, медвежатину, гремучих змей и даже мяса слонов, гиппопотамов и львов, если верить меню. Затем Соня и Джерри обошли несколько пабов в Челси и Бэйсуотере и лишь после этого вернулись в отель.

На следующий день Джерри здорово удивил ее, взяв роль гида на себя. Он потащил ее по салонам суперсовременной электроники на Тоттенхем-Корт-роуд, накормил ленчем в каком-то пабе, купил дорогую сумку из страусиной кожи в "Хэрродз", покатал на лодке по Серпантину в Гайд-парке – видел это когда-то в кино – и отвел в Лондонский зоопарк – ему говорили, что он ничуть не хуже зоопарка в Сан-Диего.

Соня не раз бывала в Лондоне, но прошедший день показался ей совершенно особенным, удивительным, чарующим. Этот мечтатель из Калифорнии сумел заставить ее увидеть город по-новому, его собственным неискушенным взглядом.

Свою признательность она выразила ночью, а утром паром на воздушной подушке доставил их в Нормандию. Устрицы и сидр на ленч, затем – Бордо, а оттуда на местном поезде в Байонну, на бой быков. Дальше – Мадрид, бутылка "Риохи" в уличном кафе, любовь в отеле, паэлья на ужин; около полуночи рухнули в сон. В десять – подъем, перелет в Барселону, где Соня показала Джерри фантастические строения, возведенные Гауди, – Джерри заметил, что они напоминают дома чокнутых кинознаменитостей в Бель-Эр, – а затем первым классом "Эр Франс" с ленчем – в Ниццу.

День они провели на пляже перед отелем – потягивали коктейли, купались в море под лазурным небом, занимались любовью под пляжным покрывалом прямо на берегу, не обращая внимания на людей вокруг, а затем взяли напрокат огромный старинный "роллс-ройс" с откидным верхом, и вечером, при свете звезд, Соня повезла Джерри в Монако. Вопреки всем ожиданиям, Джерри умудрился выиграть в казино – достаточно, чтобы заплатить за ужин с омарами и отличным вином. После ужина он хвастливо заявил, что истинный уроженец Лос-Анджелеса с юных лет способен добраться на машине куда угодно, как бы ни был пьян, и доказал это, пригнав "роллс" без единой царапины к их отелю в Ницце.

Оказавшись в номере, они рухнули без сил на постель, обнялись и проспали до полудня. Затем перелетели в Рим, пробежались по всем положенным историческим местам, вволю наелись пиццы с красным вином и еще успели на рейс до Бриндизи. Городок им не понравился, и ночь они провели на пароме, плывущем к греческому острову Корфу.

Керкира, главный город Корфу, оказался настоящим туристским кошмаром – Джерри сказал, что он здорово похож на Тихуану, – но там оказался аэропорт, и они сразу вылетели в Афины. Как раз успели к ленчу в Плаке, после чего, немного покачиваясь, поднялись к Акрополю побродить среди разрушающихся памятников древности.

Афины им не понравились – душный, шумный, загаженный смогом лабиринт улиц и домов, и Соня решила, что лучше полететь в Мюнхен, пообедать пораньше, перебраться на поезде в Баден-Баден, снять за городом, в Черном лесу, домик с всепроникающим запахом сосен и заняться любовью у камина под шум деревьев, качающихся на ветру.

Засыпая под теплым пуховым одеялом, Соня вздохнула. Рядом, пригревшись, спал Джерри, спальню освещали лишь раскаленные угли камина. Вот бы это продолжалось вечно, думала. Соня. Вот бы не возвращаться через три дня в Брюссель…

Где-то вдалеке грустно ухнула сова – словно звук поезда, уносящего радость в ностальгическое прошлое.

Она прижалась к Джерри. Да, волшебное путешествие скоро подойдет к концу, но это не значит, что нам придется расстаться, милый. Скоро мы потеряем наш чудотворный кусочек пластика, но не обязательно терять друг друга: Брюссель не так уж далеко от Парижа, мы сможем видеться в выходные, и уж наверняка можно будет договориться в ЕКА, чтобы твой отпуск совпадал с моим…

Снова ухнула сова, на этот раз уже вроде бы не так грустно. Нет, она не провожает своим печальным криком поезд, уносящий их золотые дни в ночь прошлого. Похоже, поезд просто тормозит перед станцией, а направляется совсем в другую сторону – в радостное будущее. Что может помешать им сесть в этот поезд? Да ничего!

Как странно и удивительно вновь оказаться в час пик в такси, ползущем по залитым послеполуденным светом улицам Парижа к отелю "Риц" на Вандомской площади – с любимой русской девушкой, с ощущением, будто он возвращается домой.

Вспоминая поездку, он с удивлением осознавал, что они путешествовали всего неделю, а часть Европы, которую за это время довелось увидеть, можно втиснуть между калифорнийским побережьем и Миссисипи. Страна за страной, каждая со своим непонятным языком, со своими достопримечательностями, своими звуками, запахами, пищей, у каждой глубокие корни, уходящие в уникальное историческое прошлое, – прямо как неизведанные планеты из фантастических журналов отцовской коллекции. Можно до конца жизни посещать эти миры один за другим и каждый раз находить что-то новое. Теперь он понимал Соню, ее девичьи мечты о Западной Европе, чувствовал, как близки они его страстному желанию побывать на других планетах, у иных солнц.

И если его мальчишеским фантазиям суждено так и остаться фантазиями, если мужчина, которым он стал, твердо знает, что не доживет до начала великой эры звездопроходцев, судьба, по крайней мере, подарила ему шанс стать одним из тех, чья жизнь и работа приблизит это время. А еще он получил неизведанные миры Европы и женщину, вместе с которой будет исследовать эти миры и которая его понимает.

К концу путешествия Джерри в этом не сомневался. Временами ему казалось, что она понимает его лучше, чем он сам понимает себя. После того как они вихрем пронеслись от Лондона до Мюнхена, Соня мудро сбавила темп и увезла его в тихий домик посреди Черного леса. Половину следующего дня они бродили и разговаривали, а затем на поезде, без спешки, добрались до Вены. Романтический ужин при свечах, постель, разговоры далеко за полночь, а на следующий день ленч в самолете до Парижа.

– Да, Джерри, я знаю, мы не были в Будапеште, Амстердаме, Брюсселе, Женеве, на озере Комо и в Альпах, – говорила Соня в эти последние дни, когда он начинал жаловаться, что их драгоценное время уходит. – Но они никуда от нас не денутся, а если захочешь увидеть слишком много и слишком быстро, ты вообще все пропустишь. Вот как те горы. Посмотри в окно. Разве не чудо?

Она права. Европа никуда не убежит. Соня уезжает всего лишь в Брюссель. Когда самолет из Вены приземлился в аэропорту Шарль де Голль, они все это окончательно поняли и спланировали свое будущее.

Джерри, разумеется, примет предложение ЕКА; ему придется подыскать квартиру – самому, поскольку уже в понедельник Соне надо быть на работе. Она вернется в Париж в следующий выходной, посмотрит квартиры и поможет выбрать: ведь ей придется проводить там немало времени. А еще через неделю она снова приедет и поведет его покупать мебель на улицу Фобур-Сент-Антуан, где, по ее словам, можно найти все и по вполне приемлемым ценам.

А после… К чему загадывать? Они оба молоды, у них еще будут и выходные и праздники, и конечно же нужно позаботиться, чтобы совпали отпуска. Жаль, что придется жить в разных городах, но ничего не поделаешь. Они ведь, в конце концов, пока не собираются пожениться или там что еще; впереди у них годы – можно путешествовать и жить в свое удовольствие. Боже, да они знакомы-то чуть больше недели!

Когда такси подрулило ко входу в "Риц", Джерри улыбнулся и крепко обнял Соню.

– Добро пожаловать домой, – сказал он, увидев высыпавших им навстречу швейцаров. – Меня так и тянет взять тебя на руки и перенести через порог.

– Не стоит, спровоцируешь забастовку гостиничных служащих, – серьезным тоном ответила Соня. – И кроме того, слишком уж этот "дом" роскошный, трудно будет отвыкать. Скоро я окажусь в своей квартирке в Брюсселе, а у тебя будет своя – в Париже. И ни мне, ни тебе уже не удастся заказать в номер шампанское и икру. Так что…

– Так что, пока можно, закажем бутылку "Дом Периньон" и севрюжьей икры. Вспомним старое, а?

Соня рассмеялась.

– Ты способный ученик, Джерри.

Когда они вошли в номер, Соня чуть не запрыгала от восторга: шампанское и икра уже ждали их на столе – правда, "Моэ и Шандон", а икра белужья, но все равно сюрприз удался. Рядом на столе лежала карточка: "С возвращением! Ваши друзья из ЕКА".

Кроме этого, в конверте под дверью их ждала записка. Джерри поднял конверт, прочел записку, и веселое настроение мгновенно улетучилось.

– Что случилось? – спросила Соня. – Что там?

Джерри неуверенно пожал плечами.

– Ничего особенного, в общем-то. Просят позвонить в американское посольство, – ответил он, и по выражению его лица Соня догадалась, что он взволнован.

В записке было всего три фразы:

"Мистер Джерри Рид, звонили из американского посольства. Просили перезвонить, как только вернетесь. Свяжитесь, пожалуйста, с Дорис Стайнер".

Ничего особенного, но тон записки вселял беспокойство. Может быть, виной тому "как только вернетесь".

– Что случилось? – переспросила Соня, подходя ближе.

– Надеюсь, ничего, – ответил он. – Надеюсь… Отец, мама… Боже, я надеюсь, с ними ничего…

Соня взяла его за руку и крепко сжала.

– Что бы там ни было, лучше разобраться с этим делом сразу и не мучить себя.

Джерри кивнул и набрал номер на видеофоне. Ответили сразу, но на экране вместо человека возник герб США.

– Дорис Стайнер, пожалуйста.

– Простите, кто ее спрашивает?

– Джерри Рид. Меня просили связаться.

– Минутку.

В динамике зазвучала музыка. Минуты три или четыре Джерри провел в напряженном ожидании, ему показалось, что прошло не меньше получаса, прежде чем на месте герба появилась женщина средних лет с короткими седеющими волосами и скучным выражением лица.

– Дорис Стайнер… – произнесла она характерным для уроженцев Среднего Запада голосом и вопросительно взглянула на Джерри.

– Джерри Рид.

Женщина несколько секунд смотрела на него непонимающим взглядом, затем спросила:

– И что дальше?

– Вы меня просили позвонить.

– В самом деле? Сейчас я проверю по компьютеру.

Еще минуты полторы мучительного молчания.

– Да, есть. Завтра в одиннадцать утра у вас встреча с Лестером Колдуотером.

– У меня?

– Да, тут так записано.

– И кто такой Лестер Колдуотер?

– Заместитель атташе по коммерции.

– Я не знаю никакого Лестера Колдуотера и ни с кем в посольстве не назначал встреч. И вообще…

– Я не говорила, что вы назначали, – перебила его Дорис Стайнер все тем же противным ровным голосом. – Тут написано, что Колдуотер хочет видеть вас у себя ровно в одиннадцать.

– А если мне не захочется с ним встречаться? – резко спросил Джерри.

– Послушайте, не морочьте мне голову, а? – сердито ответила Дорис Стайнер. – Я тут всего лишь секретарша…

– Это вы не морочьте мне голову, мисс Стайнер! – не выдержал Джерри. – Я исправно плачу налоги американскому правительству, и из моих налогов вам платят жалованье. Я задал вам вопрос и вправе получить ответ. Что будет, если я не явлюсь?

Лицо мисс Стайнер стало холодным, голос – злым и резким.

– Это Франция, мистер Рид, поэтому мы не можем послать за вами двух морских пехотинцев и привести вас силой. Но маркер в вашем досье означает…

– Что к черту за маркер? И что значит "мое досье"?

– …что в случае неявки в посольство через полчаса после назначенного срока ваш паспорт будет объявлен недействительным.

– Что у вас там, черт побери, происходит?

– Я-то откуда знаю? – парировала Дорис Стайнер. – Это не по моей части. Я всего лишь посыльная, и незачем на меня кричать.

– Кричать… Послушайте, вы…

– До свидания, мистер Рид. Всего хорошего, сказала Дорис Стайнер с ядовитой улыбочкой, и экран погас.


Верховный суд утверждает Закон о национальной безопасности


Шестью голосами против трех Верховный суд Соединенных Штатов утвердил четыре вызвавших бурную полемику статьи нового Закона о национальной безопасности. Решено, что отказ от конституционных свобод при поступлении на работу, требующую проверки благонадежности, есть дозволенный гражданским законодательством результат соглашения двух договаривающихся сторон, следовательно, его нельзя рассматривать как нарушение Конституции федеральным правительством.

Выражая свое несогласие с принятым решением, член Верховного суда Карл Вейверли заявил: "Настал воистину черный день для свободы. Допустив подобное торжество софистской логики во имя интересов национальной безопасности, Верховный суд нарушил если не букву, то уж наверняка дух Билля о правах и дал зеленый свет еще более грубому попранию свобод в будущем".

«Нью-Йорк таймс»

Лягушатники закрывают Евротрубу


Из-за несанкционированной забастовки технического персонала на французской стороне сегодня на шесть часов прекратилось движение через туннель под Ла-Маншем, что вызвало заторы на рельсовых путях, сказавшиеся на работе транспорта даже в Париже и Лондоне.

"Бомба? Ни про какие бомбы никто не говорил, – ехидно ответил на вопрос корреспондента Франсуа Деладье, неофициальный представитель бастующих. – Мы лишь хотим сказать, что сегодня в течение шести часов не сможем гарантировать безопасность движущихся через туннель поездов. Однако с увеличением ставки на пять ЭКЮ в час у нас, не исключено, появится возможность сделать так, чтобы подобная ситуация больше не повторилась".

В некоторых случаях дело едва не дошло до драк между возмущенными пассажирами и французскими рабочими. "Если бы со мной были мои приятели, – сказал один из болельщиков "Манчестер Юнайтед", который возвращался домой после выходных на континенте и просил не называть его имени, – мы бы отделали этих ленивых лягушатников не хуже, чем наши парни отделали их в прошлый четверг".

«Новости мира»

VII

Соня не понимала, почему Джерри относится к ситуации так легкомысленно. После вчерашнего звонка в американское посольство он очень расстроился, но даже тогда был скорее зол, чем напуган. Теперь же, собираясь на встречу с заместителем атташе, он посмеивался.

– Они, наверное, думают, что ты шпионка, – сказал он, чмокнув ее в щеку. – Думают, все русские – шпионы.

– Это вовсе не смешно, Джерри.

– Да брось ты, не беспокойся.

– Знаешь, Джерри, мне это совсем не нравится. Может быть, тебе не следует являться в посольство. Я слышала, бывали случаи… .

– Наверное, в ваших телесериалах такое показывают, – сказал Джерри. – Не говори ерунды, это же не КГБ, это американцы. – Он рассмеялся. – Что они могут сделать? Сцапать меня и отправить в Сибирь за то, что я влюбился в русскую? Не волнуйся, к ленчу вернусь.

Он снова рассмеялся, еще раз поцеловал ее и вышел.

Соня вернулась к столу с неубранным завтраком и налила себе вторую чашку кофе. Не волноваться? Джерри так наивен в подобных вопросах. Эти "космические сани", над которыми он работал, возможно, вещь очень ценная для Союза, а что представляет интерес для русских, то наверняка важно и для Америки. Если бы Джерри был советским гражданином и располагал подобной информацией, его бы не выпускали за границу. Мысль о том, что ЦРУ может увезти его обратно в Америку, ужасала. Ноющая пустота в душе – от мысли, что она больше не увидит Джерри, подсказывала ей, что она и в самом деле влюблена. А то, что через сорок восемь часов ей нужно быть в Брюсселе, когда тут заварилась такая каша, ее просто убивало.

Но об этом – как скоро выяснилось – она беспокоилась зря: через пять минут после ухода Джерри в дверь осторожно постучали. Соня открыла дверь. Сердце ее дрогнуло, по спине поползли мурашки, рот открылся от удивления.

На пороге стоял ее начальник, Григорий Панков, тот самый Панков – по прозвищу Осьминог. Он нервно шевелил пальцами, плечи его поникли, на высоких залысинах блестели капельки пота – казалось, он давно ждал, когда уйдет Джерри. Наверное, и в самом деле ждал.

Встретиться с Лестером Колдуотером удалось только без двадцати двенадцать, и не потому, что Джерри опоздал в посольство. Сначала он простоял в очереди у входа: каждого посетителя обыскивали морские пехотинцы и проверяли детектором металла. Потом минут пять пришлось ждать, пока дежурный договорит по телефону и обратит наконец на него внимание. Когда его все-таки направили в кабинет на третьем этаже, секретарша Колдуотера, даже не предложив ему кофе, двадцать минут держала Джерри в приемной, где, кроме старых номеров "Уолл стрит джорнэл" и "Барронс", нечего было почитать. Только после этого Колдуотер его принял.

Стены кабинета были выкрашены в казенный светло-зеленый цвет, довольно мерзкий, на полу – казенный светло-коричневый ковер. Напротив стола – два огромных кресла с дешевой коричневой обивкой. Единственное, что самую малость украшало кабинет, – это американский флаг и портрет президента на стене.

Сам Колдуотер выглядел лет на пятьдесят. Полноватая фигура, синий костюм в полоску, седеющие, не очень аккуратно уложенные волосы, водянистые голубые глаза за стеклами модных треугольных очков.

– Садитесь, – сказал он вместо приветствия. Может быть, на Джерри подействовала обстановка, напомнившая ему кабинет воспитателя в школе, может, вся эта нервотрепка, может, сам Колдуотер. Как бы то ни было, Джерри разозлился и возненавидел заместителя атташе с первой секунды.

Он плюхнулся в кресло напротив стола, сложил руки на груди и сказал:

– Итак?

Колдуотер набрал что-то на клавиатуре компьютера.

– Итак, мистер Рид, я должен поставить вас в известность, что вы едва не нарушили Закон о национальной безопасности, подписанный недавно президентом.

– Каким же образом? – спросил Джерри, уже немного нервничая, но твердо решив этого не показывать.

– Вы знакомы с текстом нового Закона о национальной безопасности, мистер Рид?

– Нет, – ответил Джерри. – Я не юрист и не интересуюсь политикой.

Колдуотер вывел на экран еще что-то.

– По нашим сведениям, вы получили предложение работать на Европейское космическое агентство…

– Откуда вы знаете? – не удержавшись, спросил Джерри и тут же пожалел об этом.

– Вопрос не по моей части, мистер Рид, – ответил Колдуотер несколько неуверенно. – Однако вы не отрицаете?…

Джерри на секунду задумался. Очевидно, они все знают о предложении, может быть, о зарплате и о всяких льготах… Скрывать нет смысла, хотя и рассказывать лишнее тоже ни к чему.

– Не отрицаю. А что, это преступление?

– Нет. До тех пор, пока вы не приняли предложение, – сказал Колдуотер. – Поскольку вы имели доступ к военному проекту средней степени секретности, новый Закон о национальной безопасности запрещает вам работать за пределами Соединенных Штатов или на иностранные компании на территории Соединенных Штатов. Это может быть расценено как шпионаж – со всеми вытекающими последствиями. Поскольку ЕКА официально сделало вам такое предложение, вам необходимо подписать заявление с обязательством это предложение не принимать, иначе ваш американский паспорт будет аннулирован.

Он выдвинул ящик стола, достал бланк и подвинул его через стол Джерри, затем достал из кармана пиджака шариковую ручку и положил ее рядом с листом бумаги.

– А если я откажусь подписывать?

– Тогда я обязан потребовать у вас паспорт.

– А если я откажусь отдать его?

Колдуотер вздохнул и пожал плечами.

– Это опять не мой вопрос, мистер Рид. Достаточно будет, если я скажу, что вам не позволят уйти из посольства с паспортом на руках?

Джерри уставился ка документ перед ним. Разговор немного напугал его, но будь он проклят, если подпишет что-то, не выяснив ситуацию до конца!

– Я не обязан ничего подписывать, не посоветовавшись с адвокатом, – сказал он Колдуотеру. – Это, если не ошибаюсь, конституционное право американского гражданина.

– По новому Закону о национальной безопасности – нет, – возразил Колдуотер. – Получив допуск для работы над "космическими санями" в компании "Роквэлл", вы отказались от своего права получать юридические консультации по таким вопросам.

– Что? Да с тех пор уже Бог знает сколько лет прошло! Вашего закона тогда еще и в помине не было!

– Совершенно верно, – согласился Колдуотер. – Именно поэтому Конгресс весьма предусмотрительно наделил двенадцатую статью закона обратной силой.

– Это неконституционно! – выкрикнул Джерри. Мысли его плыли. – Я ничего не стану подписывать без консультации с адвокатом.

– Как пожелаете, – ровным тоном сказал Колдуотер и нажал кнопку интеркома. – Пригласите, пожалуйста, сюда Эла Баркера. Его ждет мистер Рид. – Колдуотер встал, демонстративно взглянул на часы и, двинувшись к двери, добавил: – Время к ленчу, так что вы с Баркером можете побеседовать в моем кабинете.

– И по какой части этот ваш Эл Баркер? – язвительно поинтересовался Джерри.

Колдуотер открыл дверь и посмотрел на него как на малого ребенка.

– Давайте не будем грубить, мистер Рид, – сказал он, шагнул за порог и закрыл за собой дверь, оставив Джерри одного.

Чувствовал Джерри себя точь-в-точь как в кабинете воспитателя: еще минута – явится директор школы.

Панков добирался до сути дела целую вечность. Он долго утирал ладонью пот со лба, попросил чашку кофе и стал жаловаться, как плохо было лететь из Брюсселя. Затем украдкой бросил взгляд на неубранную постель, на Соню и с серьезнейшим выражением лица уселся на стул, ни словом, ни жестом не выказывая никакого к ней интереса, словно и не пытался никогда подбивать клинья. Не позволил себе ни единой шуточки, и это особенно встревожило Соню.

– Как вы здесь очутились, Григорий Михайлович? – не вытерпела она.

Панков вымученно улыбнулся.

– Как бы мне ни хотелось сказать, что я прибыл сюда, влекомый романтической страстью, Соня Ивановна, но я в вашем будуаре, увы, по поручению компании "Красная Звезда"…

– Я вас не понимаю…

Панков, запинаясь и глядя куда-то сквозь нее, пустился в объяснения – похоже было, он готовил и старательно заучивал свою речь еще в самолете.

– Дело в том, что мы в ближайшее время должны подписать с Объединенной Европой многомиллиардный контракт. ЕКА, как вам, безусловно, известно от вашего… э-э-э… скажем, друга Джерри Рида, готовит в настоящее время опытные образцы своего собственного космоплана "Дедал"…

– Почему вы все это мне рассказываете? – резко спросила Соня. – Какое это имеет отношение…

– Терпение, Соня Ивановна, терпение. Я сам, по правде сказать, в этих вопросах немного плаваю, так что вы, пожалуйста, меня не перебивайте, а то я потеряю нить…

На лбу у него снова появились капельки пота. Он промокнул лоб салфеткой, глотнул чуть теплого кофе и продолжил:

– На чем я остановился… Ах да! ЕКА и один европейский консорциум хотят приобрести модули, из которых собран космоград, и построить на геосинхронной орбите, как ни странно, нечто вроде отеля – с тем чтобы сделать проект "Дедал" экономически жизнеспособным, хотя, убей меня Бог, я не очень понимаю, как тут все работает…

– Да, они хотят построить космическую станцию, чтобы "Дедалу" было куда летать, и тогда ЕКА сможет оправдать расходы на него перед банками, – раздраженно сказала Соня. – Джерри мне все это объяснял…

– Объяснял? – переспросил Панков несколько ошарашенно. – Тогда вы, очевидно, уже знаете, что они хотят также приобрести ракеты "Энергия", с помощью которых можно выводить на орбиту большие емкости с топливом, которые, в свою очередь, будут использоваться для буксировки "Дедалов" к этой их орбитальной станции… – Панков простонал. – Модули какие-то! Космические отели! Буксировщики! – запричитал он и несчастным тоном спросил: – Вы что-нибудь здесь понимаете?

– Все понимаю, за исключением того, почему вы прилетели сюда из Брюсселя и читаете мне лекцию, – сорвалась Соня, уже потеряв всякое терпение. – Может быть, вы объясните, Григорий Михайлович, в чем все-таки дело?

– Дело? Да, дело. Так вот, дело в том, что "Красная Звезда" отказывается продавать им ракеты-носители "Энергия" и настаивает на продаже топлива прямо на орбите, что нам несравненно выгоднее, а европейцы отказываются от такой сделки, так как их станция будет зависеть в этом случае от цены на наше топливо, так сказать, франко-борт на низкой околоземной орбите…

– Суть дела, Григорий Михайлович, ради Бога, суть!

– Да, хорошо, я понимаю. После, как мне было сказано, крайне тяжелых переговоров "Красная Звезда" выбила из Объединенной Европы компромиссное решение. Мы продаем им космоградовские модули и ракеты "Энергия", а прибыль используем на приобретение сорока девяти процентов акций транснационального Консорциума, который будет производить "Дедалы". Отличная сделка для "Красной Звезды", не правда ли?

– Замечательная! Гениальная! Бесподобная! Но какое это имеет отношение ко мне?

– Я как раз к этому и подбираюсь, – сказал Панков уже спокойнее и увереннее, от чего Соне не стало легче. – Видите ли, краеугольной проблемой здесь остаются эти самые орбитальные буксировщики, без которых ЕКА не может выводить космопланы к станции и построить саму станцию. У ЕКА нет необходимой технологии, нет ее и у нас, хотя, мне говорили, наши военные хотели бы ее заполучить, а без буксировщиков весь этот проект – дохлое дело. Сотни миллиардов рублей, как я понял…

– А американцы знают, как их строить, они разрабатывали "космические сани"… – закончила его мысль Соня. – Так вот почему ЕКА тратит кучу денег, чтобы заполучить Джерри!

Панков облегченно вздохнул, словно сбросил с плеч тяжелую ношу, и просиял – не будь эта улыбка на лице такого противного, скользкого человечка, ее можно было бы назвать ослепительной.

– Вот именно, Соня Ивановна, именно. Слава Богу, до вас дошло! – воскликнул он.

– Что дошло? – спросила Соня, на сей раз ей не удалось разыграть недоумение: она уже догадывалась, в чем дело.

– Теперь вы понимаете, почему мы намерены продлить ваш отпуск с сохранением оплаты?

– И на какой же срок? – Она знала ответ, но из мелкой мстительности решила заставить начальника попотеть.

– Я в самом деле должен объяснять это? – расстроенным тоном спросил Панков, не зная, куда деть руки.

Соня смотрела на него, делая вид, что ничего не понимает.

– Видите ли, Соня Ивановна, не я все это придумал, – занудил Панков. – Сделать вам это предложение меня уполномочил Сергей Даколов. Он получил информацию от своего руководства, которому, в свою очередь, ее передали из правления "Красной Звезды" в Москве: в высшем партийном руководстве считают… э-э-э… целесообразным, чтобы вы продолжали э-э-э… отношения с этим Джерри Ридом до тех пор, пока он не переметнется, и сделали все, что… э-э-э… в ваших силах, чтобы убедить его в необходимости такого шага.

– Что значит "переметнется"? Кто сказал, что это необходимо? И – к кому? Насколько я понимаю, речь шла только о его работе на ЕКА.

Покончив наконец с неприятным поручением начальства, Григорий Михайлович Панков воспрянул духом и стал самим собой, то есть опытным бюрократом.

– Нет, не только, – произнес он важным начальственным тоном. – ЕКА, без сомнения, сделает ему общеевропейский паспорт. По сути дела, они хотят, чтобы он помог им разработать их собственную версию ключевого звена "Космокрепости Америка". Американцы же сделают все возможное, чтобы воспрепятствовать этому, – за исключением прямого нарушения французских законов. Если он подпишет контракт с ЕКА, они наверняка не позволят ему оставаться в Европе с американским паспортом.

– Если подпишет…

Панков взглянул на Соню и совершенно официальным тоном произнес:

– Вы обязаны сделать так, чтобы Джерри Рид согласился работать на ЕКА. Это ваш долг – лояльной сотрудницы "Красной Звезды" и патриотки, которую, добавлю, страна одарила неограниченной визой для Западной Европы.

– А если я откажусь играть в ваши гнусные игры?

Григорий Михайлович Панков пожал плечами.

– Если вы откажетесь выполнить пожелание высшего партийного руководства, что ж… Лагерь вам, конечно, не грозит, но у "Красной Звезды" найдется вакантное место секретаря-машинистки во Владивостоке.

На сей раз Джерри долго не мариновали. Минут через пять после того, как ушел Колдуотер, в кабинет влетел Эл Баркер. Дверью он не то чтобы хлопнул, но закрыл ее резко, с этаким властным стуком.

Баркер оказался среднего роста чернокожим с крепкой фигурой, в отменного покроя темно-зеленом костюме, который на нем почему-то производил впечатление военной формы. Высокие скулы, коротко стриженные волосы с сединой, жесткий холодный взгляд, в котором чувствовалась привычка командовать. Не представившись, он быстро прошел к столу, сел, прямой как шомпол, во вращающееся кресло Колдуотера, положил локти на тол и, смерив Джерри взглядом, сразу приступил к делу.

– Я буду с вами откровенен, Рид, – заговорил он жестким безапелляционным тоном. – Вы вели себя как кретин и теперь по уши сидите в дерьме. В вашем распоряжении интеллектуальная собственность, а именно секретные материалы, касающиеся разработки "Космокрепости Америка", и можете не сомневаться, у идиота, который выпустил вас с общеевропейской визой, не появится возможность сделать такую глупость второй раз. – Баркер сцепил пальцы, выпятил губы и уставился на Джерри с плохо скрываемым неудовольствием. – В общем-то, можно сказать, здесь нет вашей вины, Рид, – признал он. – В конце концов, охотники из ЕКА предложили вам оплаченный отпуск, вы не скрывали намерений посетить Францию, но кто-то прохлопал ушами и выпустил вас из страны. Короче, вы, в худшем случае, вели себя лишь как корыстолюбивый болван.

– Откуда… откуда вы узнали…

– Откуда мы узнали об играх ЕКА? – Баркер усмехнулся. – Боже, Рид, не считайте нас идиотами. Вы появляетесь в Париже, поселяетесь, черт подери, в "Рице", сорите деньгами, словно завтра конец света, и думаете, мы этого не заметим? Затем вы показываетесь на приеме, устроенном ЕКА, вместе с Андре Дойчером и, видимо, считаете, что у нас не хватит ума связать одно с другим?

Джерри дрогнул.

– Ну хорошо, – сказал он, – положим, ЕКА оплатило мне отпуск в Париже и предложило работу. Это что, преступление?

Баркер пожал плечами.

– Если бы мы искали, за что надрать вам задницу, мы пришили бы вам сговор, подпадающий под Закон о национальной безопасности. Но теперь нам и когтей точить не надо. Вы, видимо, захотели облегчить нам жизнь и спутались с русской шпионкой!

Это было уже слишком.

– Вы в своем уме? – огрызнулся Джерри. – Соня не шпионка!

Баркер закатил глаза.

– Все ясно, Рид. Вы это точно знаете, да? Держу пари, мадам сама вам это сказала…

– Она переводчица в брюссельском филиале "Красной Звезды", – упорствовал Джерри. – Можете проверить.

– Вы это серьезно? Вы серьезно думаете, что мы не проверяли?

– Ну и что?

– Боже правый, Рид, русские что, по-вашему, значки своим агентам на задницы прикалывают? "Трахни меня – я из КГБ"?

– У вас есть доказательства, что Соня работает на КГБ?

– Нам не нужны доказательства, Рид. Подумайте своей головой! По открытой легенде она работает в "Красной Звезде"! А вы знаете, что это такое?

– По-моему, какая-то русская торговая компания, а что?

– Да, Рид, как вы выразились, "какая-то русская торговая компания". – Баркер говорил усталым голосом, словно преподаватель, разъясняющий ученику азы. – Это крупнейшая русская торговая компания и одновременно рука, придаток советского правительства. Ее задача: проникать на европейский рынок, скупать все что можно, подрывать экономику Объединенной Европы и переправлять передовые технологии на Восток. А как там, в Москве, считают, это придаток КГБ или наоборот, для нас значения не имеет.

– Значит, только потому, что Соня работает в их брюссельском филиале, вы ее зачислили в агенты? По-моему, вы начитались шпионских романов. Чушь! Что может понадобиться от меня русской шпионке?

– А что хочет от вас ЕКА, Рид?

– Они хотят, чтобы я у них работал, вот и все.

– Над проектом "Икар", верно, Рид? – спокойно спросил Баркер.

– Откуда вы… – Джерри умолк и, уже присмирев, добавил: – Глупый вопрос, наверно, да?

Эл Баркер одарил его ледяной полуулыбкой.

– Это самое умное из всего, что вы мне сегодня сказали. От вас требуется, используя ваш опыт работы над "санями", помочь ЕКА в разработке космического буксировщика, который сможет перетаскивать их "Дедалы" на геостационарную орбиту…

– Да, верно, – признал Джерри, – но это не военный проект, и русские в нем не участвуют.

– А вы это наверняка знаете, да?

– Ну, не то чтобы наверняка… Я имею в виду…

Баркер встал и принялся расхаживать по кабинету кругами, вынуждая Джерри вертеть головой.

– Как по-вашему, вы патриот, Джерри?– спросил Баркер, неожиданно меняя тон.

– Да, видимо. Конечно.

– Вы хорошо знаете историю?

– Так, немного.

– Тогда, может быть, вам известно, что Соединенные Штаты спасли однажды Западную Европу от нацистов, а затем еще пятьдесят лет, пока европейцы не научились стоять на собственных ногах, защищали этих неблагодарных засранцев от коммунистов. А когда они наконец окрепли, когда создали свою Объединенную Европу, когда мы, защищая их, задолжали им же триллионы долларов, они вдруг заключают эту подлую сделку с русскими, и мы остаемся ни с чем, по сути, в экономической изоляции.

– Я не понимаю, какое все это имеет отношение…

– А все очень просто, Джерри. Мы сильно опередили их в производстве космического оружия, и теперь они пытаются догнать нас, то есть, как всегда, украсть у нас передовую технологию.

– Но какое отношение все это имеет ко мне? – немного неискренне возмутился Джерри, поскольку уже начал понимать, куда клонит Баркер.

Тот сел за стол, решив, видимо, что лекцию по истории пора заканчивать, и снова стал прежним Баркером.

– Самое непосредственное. Можете забыть о своей романтической любви. Даже если Соня Ивановна Гагарина, как вы считаете, действительно переводчица, мы все равно не позволим вам оставаться здесь, потому что не можем допустить, чтобы разработки по "космическим саням" попали в руки людей из ЕКА. Сейчас они воркуют как голубки, но не думаете же вы, что мы станем передавать подобную технологию потенциальному противнику?

– И поэтому вы настаиваете, чтобы я подписал обязательство не принимать предложение ЕКА?

Баркер покачал головой.

– Нет. Вынудив Колдуотера привлечь к делу меня, вы эту возможность упустили, – сказал он. – Я не настолько вам доверяю, Рид. Теперь условия таковы: вы возвращаетесь в Штаты не позднее чем через сорок восемь часов или же готовьтесь к последствиям.

– Что за последствия?

– Лишение паспорта. Лишение допуска к секретным разработкам, а это означает, что у вас никогда не будет возможности работать в мало-мальски серьезном проекте, то есть вы не будете участвовать ни в одной космической программе. В-третьих, судебное преследование за нарушение Закона о национальной безопасности.

Тут у Джерри в душе что-то не выдержало, лопнуло. Он молчал, когда Баркер обзывал его кретином и болваном, молчал, когда любимую женщину назвали шпионкой, и под наскоками Баркера не мог собраться с мыслями, чтобы вразумительно защитить свою точку зрения на происходящее. Но теперь Баркер говорил с ним совсем как с идиотом, и это развязало ему язык.

– Чего вы добиваетесь, Баркер? – брякнул он не раздумывая. – Чтобы я и в самом деле перебежал к ним?

Слово буквально обожгло язык. Боже, подумал Джерри, что я такое говорю? Но Баркер, похоже, был ошарашен не меньше его самого.

– О чем вы, Рид? – спросил он обеспокоенно, и Джерри почувствовал, что теперь их позиции поменялись.

Может быть, именно любовь прибавила ему храбрости. Или выражение лица Баркера. Или он успел прийти в себя и серьезно оценить положение.

– Вы говорите, что, если я не вернусь в Штаты через двое суток, мой паспорт будет аннулирован…

– Это уже и сейчас для нас не документ, Рид.

– Но если я вернусь, мне предъявят обвинение…

– Эй, подождите-ка, я не хочу, чтобы у вас создалось неверное впечатление, – торопливо заговорил Баркер. – Забудьте, что произошло, будьте пай-мальчиком, Рид, и – никаких обвинений.

– Вы можете дать мне письменную гарантию?

Баркер вытаращился на него, и Джерри показалось, что на его лице промелькнуло что-то новое, может быть, невольное уважение.

– О'кей, почему бы и нет? – медленно произнес Баркер. – Думаю, на это мы можем пойти.

– А как насчет моего допуска?

– Что насчет допуска?

– Вы можете дать мне письменную гарантию, что я сохраню допуск? – спросил Джерри, прекрасно понимая, каким будет ответ.

Баркер смотрел на него непроницаемым взглядом и молчал.

– Так как?

Баркер пожал плечами и впервые отвел глаза.

– Боюсь, у меня нет таких полномочий, – признал он тихим голосом, – хотя я готов буду представить свои рекомендации людям, у которых полномочия есть…

– М-да. Так я и думал…

– Что именно?

– Получается, у меня два пути. Или сдать паспорт и вернуться в Штаты, где меня лишат допуска, уволят из "Роквелла" и никто никогда не возьмет меня на работу, связанную с космическими программами. Или… остаться здесь… устроиться на работу в ЕКА и…

– И предать свою страну, – добавил Баркер, глядя на него в упор. – Это будет называться именно так, Рид, если вы примете предложение, не обманывайте себя. Возможность передумать вам уже не представится. Вас арестуют, едва вы ступите на американскую землю.

– Черт! – выдохнул Джерри.

В лице Баркера что-то смягчилось. Он наклонился через стол, покачал головой, и на мгновение Джерри показалось, будто он хочет протянуть руку, потрепать его по плечу.

– Послушай, сынок, – произнес Баркер почти ласково. – Ты ведь не хочешь предавать свою страну? Не хочешь провести жизнь в изгнании, не имея возможности увидеть родину? Не хочешь, чтобы там, дома, тебя называли предателем, а?

– Нет, – прошептал Джерри.

– Я так и думал, – мягко сказал Баркер.

– Но… но если я вернусь, что мне там делать? – несчастным тоном спросил Джерри. – Мне ведь не удастся получить работу в космической программе, да?

Баркер старательно изучал древесные узоры на крышке стола.

– С вашим опытом, Рид, вы найдете приличную работу. В гражданском авиастроении, может быть, или в автомобильной промышленности. Кстати, у меня есть приятель, он сейчас занимает высокий пост в компании "Пайпер", может, ему удастся что-то для вас сделать…

– Вы не понимаете меня, мистер Баркер, совсем не понимаете…

– Я понимаю одно, Рид, – сказал Баркер не без сочувствия – во всяком случае, Джерри так показалось. – Вы сами поставили себя в такое положение, когда вам придется выбирать между карьерой и русской подружкой, с одной стороны, и вашей страной – с другой. Деваться тут некуда. Я вам не завидую. Но дело обстоит именно так.

Джерри медленно кивнул и повторил шепотом:

– Да, именно так…

Эл Баркер поднялся из-за стола, обошел вокруг и в самом деле по-отечески положил руку Джерри на плечо.

– Вот что я вам скажу. Видимо, я сделаю то, что делать не следовало бы. Я выпущу вас отсюда с американским паспортом в кармане, хотя у меня совсем другие инструкции. И вместо сорока восьми часов дам вам пять суток. – Он убрал руку и пожал плечами. – Буду откровенен с вами, Рид. Мы не можем утащить вас назад в Штаты силой, и, если вы перекинетесь к европейцам, мне, поверьте, придется расхлебывать много дерьма. Но поверьте мне и в другом: я не хочу, чтобы бессовестные европейские дегенераты превратили в предателя такого бесхитростного парня, как вы. Я не хочу, чтобы вы приняли решение, о котором будете сожалеть до конца жизни.

Стены этого кабинета без окон вдруг надвинулись на Джерри, воздух словно загустел у него в горле, и весь мир сузился до немигающих глаз Баркера.

– Вы верите, что я откровенен с вами, Рид? – спросил Баркер. – Как американец с американцем?

Джерри встретился с ним взглядом и едва не всхлипнул.

– Да, – сказал он, чувствуя в горле противный ком, взбухающий, как дикое мясо. – Похоже, верю.

Время ленча давно прошло, и Соня уже на треть опустошила бутылку русской картофельной водки, которую она заказала в номер, чтобы набраться храбрости перед разговором о визите Панкова. О том, чтобы скрыть его посещение, Соня не помышляла: в любом случае пришлось бы объяснять продление отпуска. Панков, дилетант несчастный, не догадался придумать правдоподобное объяснение, и она не собиралась делать это за него. "Такие вещи лучше оставить профессионалам из КГБ", – подумала она после первой рюмки и сама удивилась своим мыслям.

А кроме того, у нее нет никаких причин скрывать что-то от Джерри, так ведь? Это после второй. В конце концов, он сам, по велению своего сердца, решил поступить так, как желало "высшее партийное руководство". После третьей рюмки ей стало казаться, что проблему для всех создал сам Панков, когда заявился сюда, а после четвертой она до предела сузила свою задачу, пытаясь придумать, как начать разговор с Джерри, чтобы рассказать все без стеснения и переживаний. К возвращению Джерри она успела сочинить первую половину вступительной фразы: "Представляешь, Джерри, как замечательно? Мой начальник продлил мне отпуск, потому что…"

Но когда он ворвался в номер, все вылетело у нее из головы. Джерри не заметил, что постель по-прежнему не убрана, что в ведерке со льдом стоит бутылка водки и что Соня основательно к ней приложилась. Глаза его горели, но лицо было пепельно-серым, словно не она, а он напился, – Соня мгновенно протрезвела.

– Ты ужасно выглядишь, Джерри, – сказала она, когда он рухнул в кресло. – Что стряслось в посольстве?

Джерри вытащил бутылку из ведерка, налил себе хорошую дозу и проглотил, как мужик [44], одним махом, словно для него это самое обычное дело.

– Они не разрешат мне работать на ЕКА, Соня, – сказал он наконец.

– Что значит "не разрешат"? Как они могут запретить?

– Они обвинят меня в нарушении Закона о национальной безопасности.

Соня бросила на него пристальный взгляд и сказала:

– Что-то я тебя не понимаю, Джерри. Если ты работаешь на ЕКА в Европе, что может сделать тебе американское правительство?

– Ничего, видимо… – пробормотал Джерри. – Но я не хочу предавать…

– Предавать что?

– Свою страну, черт бы ее побрал!

– А обо мне ты подумал? – строго спросила Соня. – О нас?

Джерри затряс головой и бросил на нее затравленный взгляд.

– Бедненький, они тебе совсем там голову заморочили, да? – Соня погладила его по щеке и налила обоим еще. – Давай по одной, а потом ты расскажешь мне все с самого начала.

Джерри кивнул, глотнул водки, передернулся всем телом и принялся рассказывать.

– …Это чудовищно! – воскликнула Соня, когда он закончил. – Хотя не вижу, из-за чего ты так переживаешь.

– Не видишь? – простонал Джерри. Боже, неужели она ничего не поняла? – Если я вернусь в Штаты, мы никогда больше не увидимся; если не вернусь, мне никогда не работать в космической программе!

– Но, Джерри, ты ведь только что сказал, что они не дадут тебе допуск к работам по американской космической программе, даже если ты вернешься!

Джерри глотнул еще водки, заставил себя успокоиться и думать. Она говорила верно. Самое ужасное, что, как ни крути, он для программы уже мертв – как и Роб Пост.

– Ты права, Соня, – сказал он обреченно. – Я конченый человек. Мне крышка. О, Боже, мерзавцы, сволочи!

На глаза наворачивались слезы, в животе словно разверзлась пропасть, пробирала дрожь. Вот так, что ли, чувствовал себя Роб Пост? Эта жуткая пустота в душе на двадцать, на тридцать, на сорок лет вперед?..

Соня встала, пошатываясь, подошла к нему сзади и принялась массировать напряженные мышцы шеи.

– Нет, Джерри, все не так. Ты совсем не конченый человек. Наоборот! Разве ты не видишь? Лучшая пора твоей жизни только начинается! У тебя есть твоя любимая работа. Перед тобой неизведанная Европа. – Она наклонилась, обняла его и прошептала на ухо: – И у тебя есть я…

Джерри вздохнул. Все верно. Да и что ему делать теперь в Штатах? Даже если бы ничего не произошло, пришлось бы ишачить до конца дней на эти идиотские военные программы. А здесь, в Европе, у него есть и любовь, и надежда, и настоящая работа.

– Но если я останусь, я предам свою страну!

Соня обошла кресло и остановилась перед ним, уперев руки в бока и чуть покачиваясь от выпитого. Глаза ее горели – не только от водки.

– Предашь что? – громко спросила она. – "Космокрепость", программу, которая уничтожила твою мечту и сломала жизнь твоего друга? Страну, которая не позволяет тебе искать другие возможности? Не разрешает тебе остаться с любимой женщиной? Которая требует, чтобы ты отдал все, и ничего не дает взамен? Кто кого предает, Джерри?

– Теперь ты заговорила как русская коммунистка! – выкрикнул Джерри.

– Да, я дитя Русской Весны! – гордо заявила Соня. – И мы, русские, наконец-то поняли то, что вы, американцы, понимали когда-то лучше всех на свете и забыли: страна процветает только тогда, когда у ее граждан не отнимают возможность следовать зову сердца!

Она стояла перед ним, женщина, которую он полюбил, которая любила его как никакая другая раньше, а водка или не водка сделала ее такой раскрасневшейся, взволнованной, рассерженной и совершенно бесподобной – не так уж и важно. В эту минуту он бы все отдал ради нее. И пошел бы за ней хоть на край света. Больше всего ему хотелось прижать ее к себе и никогда-никогда не отпускать.

Но прежде чем он успел это сделать, Соня опустилась перед ним на колени, и пальцы ее нащупали молнию на брюках.

– Не вздумай бросить меня из-за какой-то пустой болтовни и глупой политики, милый, – говорила она, разбираясь с его одеждой.

Затем она без слов, но весьма наглядно показала Джерри, от чего, помимо космической программы, ему пришлось бы отказаться из-за своего патриотизма. Когда после долгих ласк Джерри наконец разрядился, он уже понимал, что всему должен быть предел. Не вправе страна требовать от человека так много, и его страна этот предел давно уже перешла, не предложив взамен ничего.

После они выпили еще по рюмке, и Соня, собравшись с духом, рассказала о визите Панкова и о том, что ей теперь не нужно возвращаться в понедельник в Брюссель. К этому времени она основательно набралась, и мысль о каких-то секретах от Джерри казалась ей совершенно кощунственной.

– Выходит, все твои доводы о велениях сердца пустая болтовня! – заорал пьяным голосом Джерри. – И ты в самом деле работаешь на КГБ!

Соня встала, пошатываясь.

– Я просто тебя люблю, вот и все! – выкрикнула она ему в лицо. – И хочу, чтобы ты остался со мной! И к этой самой матери КГБ! И ЦРУ – к матери! Туда же всю политику! Соня Гагарина следует только зову своей души!

Она посмотрела на своего Джерри, все еще сидящего с расстегнутыми брюками, и никогда он не казался ей таким близким.

– Разве я виновата, что веление моей души так удачно совпадало с долгосрочными планами рабочих, крестьян и космических фанатиков? – спросила она и расхохоталась.

Джерри взглянул на нее, на свою расхристанную одежду и тоже не удержался от смеха.

– М-да, однако, если я – орудие империализма и прислужник крупного капитала, придется потребовать, чтобы рабочие и крестьяне слегка подсластили сделку.

– Что это ты задумал?

Джерри с трудом поднялся на ноги и объявил:

– Если твоему начальству в "Красной Звезде" так неймется, пусть переводят тебя ко мне в Париж, или ты скажешь им, что я отказываюсь!

– У-у-у, Джерри, я и не знала, что ты такой интриган! – Соня взвизгнула от восторга. – А почему бы мне не выбить из них заодно еще и повышение, и интересную работу, и чтобы Осьминог не лапал меня за зад!

– Вот за это и выпьем! – провозгласил Джерри и потянулся к бутылке.

Однако не дотянулся. Вместо этого они оба как-то удачно повалились на кровать, обнялись и мгновенно заснули.


Хулиганство в Верховном Совете


Сегодняшнее заседание сессии Верховного Совета ознаменовалось безобразным инцидентом. Депутаты от Украины и России не нашли общего подхода при обсуждении резолюции по национальному составу офицерского корпуса Красной Армии и затеяли драку.

Сначала депутаты от России не дали Ивану Смоленцу зачитать проект резолюции, после чего несколько представителей Украины принялись отталкивать оппонентов от трибуны и, по свидетельству очевидцев, пустили в ход кулаки.

Не слишком ли далеко мы заходим, копируя манеры западных законодателей? Может быть, подобные методы лучше оставить израильскому кнессету, куда соперники, готовясь к потасовкам, приходят без пиджаков, или сенату Соединенных Штатов, где выяснение отношений на кулаках – давняя традиция.

«Москоу морнинг сан»

Ларри Кругман: Теперь-то уж они точно ничего не смогут поделать, верно? Это маленькая компенсация тех миллиардов, которые наши налогоплательщики вложили в эту космическую эпопею, неспособную собрать и цента. Командный центр дал добро, и спутник "Порноканала" будет наконец под надежной охраной "Космокрепости Америка". Теперь нас никто не остановит, ничто не помешает нам гнать порнуху двадцать четыре часа в сутки на каждую домашнюю антенну от Лиссабона до Москвы.

Билли Аллен: Вы действительно полагаете, что сможете добиться высокого рейтинга популярности на старом замшелом порнокино?

Ларри Кругман: Старые и замшелые, говорите? Да у нас самая большая в мире подборка лент золотого века американского эротического кино, включая такую признанную классику, как "Бездонная глотка за зеленой дверью"; мы уже продали девяносто процентов рекламного времени на первый год – за ЭКЮ и по высшим расценкам. Многие крупные рекламодатели уверены, что наши передачи придутся по вкусу европейскому потребителю с высоким уровнем доходов.

Билли Аллен: Если вы окажетесь правы, старые добрые Штаты покажут этой европейской киноэлите, живущей на правительственных субсидиях, что такое жесткая конкуренция.

«Что может быть лучше шоу-бизнеса?»

VIII

Ранним, но, по правде говоря, не особенно ясным для них обоих утром следующего дня Соня позвонила Григорию Панкову в брюссельское отделение "Красной Звезды". Она не сомневалась, что его еще нет на месте, и, когда его действительно не оказалось, попросила соединить ее с самим региональным директором Александром Кащиковым. Соня знала, что оператор не станет беспокоить столь высокую особу из-за звонка какой-то переводчицы, и ее вполне устроил Дмитрий Белинский, лысеющий, средних лет мужчина, который представился помощником Кащикова. Без сомнения, не главный помощник, а так, человек, в чьи обязанности входило отвечать на звонки вроде этого.

– Я – Соня Гагарина. Я звоню из Парижа и хотела бы обсудить вопросы, связанные с продлением моего отпуска.

Белинский некоторое время разглядывал ее, удивленно выпучив глаза, затем устало спросил:

– А вы не слишком утомились на отдыхе, товарищ Гагарина? Я вас не очень понимаю.

– Товарищ Кащиков знает, о чем я говорю.

– Товарищ Кащиков меня высечет, если я буду беспокоить его подобными глупостями.

– Тогда вам стоит переговорить с вашим куратором из КГБ, – сказала Соня. – Он тоже в курсе.

– Куратор из КГБ? – с деланным удивлением воскликнул Белинский. – Вы же знаете, что "Красная Звезда" ни в коей мере не подотчетна КГБ!

Соня вздохнула и решила, что надо воспользоваться приемом, к которому ей не приходилось прибегать со школьных лет в Ленино, – брать на пушку.

– Значит, так: вы передадите мое сообщение либо Кащикову, либо в КГБ, и передадите все, что я скажу, слово в слово. А именно: Соня Ивановна Гагарина желает обсудить с руководством вопросы, связанные с продлением ее отпуска, – сказала она холодно. – И если мне придется позвонить ради этого кое-кому в Москву – что я обязательно сделаю, если мне не перезвонят в течение часа, – у вас появится возможность лично узнать, подотчетны или не подотчетны КГБ сотрудники "Красной Звезды".

Белинский не успел еще переварить услышанное, как Соня продиктовала ему номер своего видеофона и отключила экран.

– Думаешь, сработает? – спросил Джерри. Он еще валялся в постели, мучаясь с похмелья.

– Я думаю, у меня как раз хватит времени на горячий душ, – ответила Соня.

Расчет оказался точным. Она хорошенько отмокла под душем и только взялась за полотенце, как из комнаты донесся голос Джерри:

– Тебя! Какой-то Кащиков!

Соня заставила Кащикова подождать минуты две – насухо вытерлась, а затем, озорства ради, вышла из ванной нагишом, отключила изображение, взяла трубку, разлеглась поверх одеяла рядом с Джерри и, чтобы дело не сорвалось, запустила свободную руку Джерри между ног.

– Кащиков, – послышался в трубке глубокий мужской голос. – Американец в комнате? Ответьте "да" или "нет".

– Да.

– Вы можете от него избавиться?

– Нет.

– Тогда зачем…

– Товарищ Кащиков, – перебила его Соня, – я позвонила вам не загадки загадывать, а сообщить хорошие новости, а именно: порученное мне задание практически выполнено. Джерри Рид готов работать на ЕКА.

– Готов? Но… Вы говорите об этом в его присутствии?

– Можно сказать, да, – ответила она, сдерживая смех, и прижалась к Джерри еще плотнее. – Нет необходимости скрывать что-либо, потому что я все ему рассказала.

– Вы… вы… что вы сделали!

– Я сделала все, что требовалось для выполнения задания, и, к счастью, оно полностью совпало с моими устремлениями, – спокойно ответила Соня. – Можно сказать, это отличный пример утверждения новых коммунистических идеалов. Социалистический патриотизм не только с человеческим лицом, но и с романтическим финалом. Более русское по духу и представить себе трудно, а?

– Что ж, победителей не судят, – ворчливо согласился Кащиков. – Страна должна быть признательна вам, хотя я подозреваю, вами руководила не преданность идеалам социализма, а совсем иные чувства.

– Страна может выразить свою признательность вполне конкретным способом, – сказала Соня. – Я это к тому, товарищ Кащиков, что остались кое-какие мелочи, которые необходимо уладить…

– Мелочи? Слушайте, мне не нравится ваш тон!

– Джерри согласен принять предложение ЕКА, но при определенных условиях…

– Условия? Это уже не нам решать, а им!

– Простите, но здесь я с вами не могу согласиться, товарищ Кащиков. Дело в том, что Джерри очень хочет работать в ЕКА, но он американец, говорит только по-английски и никого, кроме меня, в Европе не знает. Естественно, он боится, что не вынесет одиночества, приступов ностальгии и отчаяния, если ему придется остаться в Париже одному…

– Кажется, я начинаю понимать, куда вы клоните, – медленно произнес Кащиков.

– По счастью, "Красной Звезде" ничего не стоит устранить это маленькое препятствие на пути к столь важной цели. Нужно лишь перевести меня в парижский филиал…

На другом конце провода сухо, сдержанно рассмеялись.

– Значит, решено? – спросила Соня, затаив дыхание.

– У меня не будет сложностей с вашим переводом, – сказал Кащиков. – Но я не могу решать вопросы приема на работу в парижское отделение. Решение должно исходить от них, через Москву. Разумеется, если Москва прислушается к моим рекомендациям. И на это потребуется какое-то время.

– Американцы дали Джерри на раздумья только пять дней, то есть если он собирается возвращаться в Соединенные Штаты, это нужно сделать не позже, чем через пять дней.

– Я все понял, – сказал Кащиков. – До истечения этого срока мы с вами свяжемся: либо я сам, либо парижское отделение. И позвольте заметить, Соня Ивановна, я считаю, что в "Красной Звезде" вас ждет интересное будущее, независимо от того, останетесь вы в Брюсселе или будете работать в Париже. Весьма приятно было вести с вами переговоры.

С этими словами он повесил трубку.

– Не зря ты ему сказала насчет пяти дней? – спросил Джерри, когда Соня перевела ему разговор.

– Думаю, нет. Шевелиться побыстрей будут. Ты же не знаешь нашу бюрократию. Сейчас Москва не позволит парижскому филиалу тянуть, а они могут затягивать решение, просто чтобы продемонстрировать свою самостоятельность.

– Тебе виднее. – Джерри чмокнул ее в губы. – Но в Америке, покупая дом, ни один человек не скажет продавцу, что сделку нужно завершить к следующему вторнику, потому что его вышибают с прежнего места.

– Не беспокойся, Джерри, – сказала Соня, гладя его по щеке. – У нас в России есть поговорка: "Посади бюрократа жопой на огонь – тогда он зашевелится".

Джерри рассмеялся.

– Сейчас придумала, да? А у нас в Америке есть поговорка – и поверь, не я ее сочинил – "Дерьмо стекает вниз".

Джерри казалось, что прошла уже целая вечность с тех пор, как Соня скрылась за дверями "Тур Монпарнас" – во всяком случае, он допивал третий бокал, а ее все не было.

…Несмотря на уверенность, что ей удалось развести под бюрократической задницей "Красной Звезды" неплохой костер, позвонили им только на четвертый день утром, за сутки до срока, отпущенного Элом Баркером. Эти четыре дня они ели, спали, предавались любви, слонялись по улицам Парижа и, как могли, уклонялись от встречи с Андре Дойчером и Никола Брандузи в напряженном ожидании решения русской стороны.

Заканчивая разговор, Соня улыбалась и кивала.

– Хорошие новости? – спросил Джерри.

– Похоже. Звонили из парижского филиала в "Тур Монпарнас". Хотят меня видеть сегодня в три часа. Если бы мне отказали, то позвонили бы скорее всего из Брюсселя.

Джерри настоял на том, что проводит ее до станции метро "Монпарнас": в отеле пришлось бы ждать и мучиться неизвестностью еще дольше. Устроившись за уличным столиком в большом и довольно дорогом кафе у станции метро, он терпеливо ждал, вдыхая выхлопные газы на одном из самых оживленных перекрестков Парижа, разглядывал спешащих мимо прохожих и время от времени заказывал новый бокал "кира", чтобы не уходить со своего места, хотя официант вовсе не сверлил его взглядом, как было бы в Америке, останься он с пустым бокалом. Все чаще и чаще Джерри поглядывал в сторону самого высокого, как ему говорили, здания в Париже, ожидая, когда появится Соня.

Наконец-то! Соня, явно не торопясь, шла по улице к кафе, так же неторопливо прошла к столику и села. Лицо ее хранило какое-то непонятное выражение – определенно не расстроенное, но и не ликующее тоже. Может быть, мечтательное.

– Ну что? – спросил Джерри.

– Как говорят у вас в Америке, есть хорошие новости и плохие, – сказала Соня. На ее губах играла улыбка, но глаза туманило какое-то смутное беспокойство.

– Ради Бога, Соня, не тяни!

– Минутку. – Она остановила официанта. – Du champagne s'il vous pla? t, la meilleure bouteille de la maison! [45]

– Ты заказываешь шампанское? – спросил Джерри и облегченно вздохнул. – Тогда выкладывай, что там за плохие новости.

– Шампанское как раз для плохих новостей. Может быть… – загадочно произнесла Соня. – Но сначала – хорошие. В общем, я разговаривала с Владимиром Муленко, руководителем отдела экономического планирования, и мы поладили, хотя указания насчет меня он получил из Москвы. Они готовы перевести меня в Париж, в отдел Муленко, и повышают мой месячный оклад на пятьсот ЭКЮ.

– Так это же замечательно! – воскликнул Джерри. – Но… но какие тогда могут быть плохие новости?

Прибыл официант с серебряным ведерком льда на подставке, бутылкой шампанского и двумя бокалами. С изящным поклоном он поставил бокалы перед ними и принялся снимать фольгу с бутылки.

– Non, поп, pas maintenant, s'il vous pla? t, peut ?tre apr?s [46], – сказала Соня, вскидывая руку.

Официант пожал плечами, поставил шампанское в ведерко и удалился.

– Зачем ты его остановила? – спросил Джерри.

– Шампанское – для плохих новостей, Джерри… Если они действительно плохие… Откроем после того, как я все тебе расскажу. Если захочешь.

– Ну что ты все вокруг да около! Рассказывай, – простонал Джерри.

– Плохие новости – если они действительно таковы, – сказала Соня с загадочной улыбкой и чуть передернула плечиками, – заключаются в том, что сначала мы должны пожениться.

– Что?!

– Там был еще один человек, по имени Саша Уланов. Он назвался экспертом ТАСС по связям с общественностью, но не исключено, что он из КГБ. Очевидно, кто-то в Брюсселе, в Москве или в Париже решил, что это хороший способ защитить тебя от гнева американцев и заработать очки, обыграв эту историю в прессе. По словам Уланова, если мы поженимся, американцам невыгодно будет поднимать шум, когда романтики-русские объявят, что готовы перевести свою социалистическую Джульетту в Париж к ее американскому Ромео. Французы будут визжать от восторга, и, что бы ни вытворяли американцы, пресса похоронит вопрос о технологии "саней" под лавиной сопливых рассказиков о несчастных влюбленных.

Соня повернулась к Джерри и робко улыбнулась.

– Уланов сказал, что ТАСС готово оплатить свадьбу. – Она протянула руку и взяла бутылку за горлышко. – Ну так как, Джерри, открываем?

– Это что… предложение? – ошарашенно пробормотал Джерри.

– У нас, в общем-то, нет выбора. В конце концов, если ничего не получится, мы всегда можем развестись.

– Как-то не очень романтично…

– Значит, ты принимаешь предложение?

– Но выбора-то нет, – улыбнулся Джерри.

Соня потянулась к нему, сжала его руку, и на мгновение ее улыбка действительно засияла. Затем она вытащила шампанское из ведерка и открыла, залив пеной стол, свое платье и брюки Джерри.

– Давай на это смотреть так, – сказала она. – Сейчас лето, мы молоды, мы в Париже и празднуем нашу помолвку бутылкой лучшего шампанского в бистро на Монпарнасе вопреки всем бюрократическим препонам и в полном соответствии с нашими мечтами, а? Куда уж романтичнее?! Неужели нам нужны еще цыгане со скрипками и цветы?

Джерри рассмеялся, и они сдвинули бокалы. Только в этот момент он понял, как он ее любит и как они правы – сумасшествие какое-то, но правы, – пусть даже к этому их подтолкнули обстоятельства.

– За это и выпьем! – сказал Джерри.

Они высоко, картинно подняли бокалы и выпили до дна. Затем потянулись друг к другу через стол, обнялись и поцеловались, все еще держа в руках пустые бокалы.

Неизвестно, сколько бы они целовались, но Джерри вдруг услышал аплодисменты и увидел, что посетители кафе поднялись с мест и аплодируют им.

– Если бы только они знали… – пробормотал он, красный от смущения, но счастливый.

– Они знают, милый. Не забывай, это Париж!

…Соня рассмеялась. Она слышала об этом обычае раньше, но как-то не принимала всерьез.

– Ты на этом настаиваешь?

– Безусловно. Это старинный романтичный американский обычай.

– Какое у вас, американцев, патриархальное представление о романтике, – прокомментировала Соня.

Джерри один за другим открыл три замка на двери квартиры на третьем этаже старинного дома на острове Сен-Луи.

Спустя двадцать четыре часа после помолвки они зарегистрировали свой союз в магистрате и в тот же вечер отпраздновали это событие в свадебном зале на вершине Эйфелевой башни в присутствии нового начальника Сони Владимира Муленко, Саши Уланова, троих коллег Джерри по Европейскому космическому агентству и десятка репортеров. Затем укороченный до пяти дней медовый месяц в маленьком тихом отеле, затерянном в нагорьях Шотландии. А теперь они здесь, у дверей своей новой квартиры, готовые начать совместную жизнь.

– О'кей! – сказал Джерри, толкнув дверь. – Готово! Поднатужившись, он подхватил Соню на руки, перенес через порог, прошел, пошатываясь, небольшую прихожую и добрался до гостиной, залитой ярким послеполуденным светом.

– Вот мы и дома. – Джерри опустил ее на пол. – И не так уж это страшно, а?

Мебель, что они заказали у нескольких торговцев на улице Фобур-Сент-Антуан, должны были доставить через несколько часов, и в гостиной, как и во всей трехкомнатной квартире, царила звонкая пустота. Но свежевыкрашенные стены слепили первозданной белизной, паутина с потолочных балок была сметена, отмытые окна сверкали, натертый пол сиял, и все пахло краской, мастикой, стеклоочистителем. В нагретой солнцем комнате было душно, и Джерри двинулся к окну.

– Подожди секунду, милый, – сказала Соня. – Чувствуешь, как здесь пахнет?

Джерри наморщил нос.

– По-моему, пахнет краской и нашатырем.

Соня рассмеялась.

– Тоже мне романтик! Попробуй еще, принюхайся. Разве это не запах новой жизни? Не запах будущего, которое уже на пороге? Эх ты, астронавт-горожанин!

Джерри тоже рассмеялся и поцеловал ее. Соня ответила поцелуем, еще несколько секунд постояла неподвижно, вдыхая волшебный запах застывшего мгновения, которое, она знала, никогда уже не повторится, и пытаясь понять, почему ее счастье приправлено едва уловимым привкусом страха. Вздохнула и сказала:

– Ладно, милый, открывай окна пошире, впусти свежий воздух!

…Обняв одной рукой молодую русскую жену, Джерри Рид стоял у окна своей парижской квартиры с видом на Сену, вглядывался в далекую каменную набережную и какие-то удивительно французские дома на Правом берегу, вдыхал запахи теплого ветерка, и его охватило чувство нереальности происходящего, словно это был не он, а герой фантастического рассказа, стоящий на трапе космического корабля и впервые увидевший вблизи неизведанную планету.

В общем-то похоже, подумалось ему.

Американское посольство действительно аннулировало его паспорт, но шагов к тому, чтобы лишить Джерри гражданства, не предпринимало, посчитав, видимо, что сделанного не воротишь и дешевле будет не трепать самим себе нервы. ЕКА выдало ему какой-то особый общеевропейский паспорт, обладание которым не требовало отказа от американского гражданства.

Глядя на Сену, Джерри вдруг почувствовал, что он как бы плывет вниз по реке, стоя на мостике корабля под названием "Остров Сен-Луи", и корабль этот уходит от знакомых берегов в туманную неизвестность. Всю свою сознательную жизнь он искал возможность испытать это чувство, но сейчас он понял: начало такого приключения всегда омрачено бесформенным, неясным страхом.

Вверх по течению проплыл большой экскурсионный катер с застекленным салоном. Джерри расслышал тоненький голосок гида, тараторившего что-то в мегафон на недоступном ему французском. И иллюзия рассыпалась. Сен-Луи уже не покачивался под ногами, и Джерри снова стоял в гостиной рядом с Соней, с женщиной, разделившей его судьбу. Париж снова стал Парижем, и мир вновь выглядел, как ему положено.

– Плачу рубль, чтобы узнать, о чем ты думаешь, – тихо сказала Соня. – Нет, лучше ЭКЮ, мы же теперь оба граждане Объединенной Европы.

Джерри рассмеялся.

– Так, ничего особенного. Думал о нас с тобой, и как это похоже на конец сентиментального романа…

– Похоже, похоже, – согласилась Соня, прижимаясь к нему. – "И с тех пор они жили долго и счастливо…"

Часть вторая. РУССКАЯ ВЕСНА


Карсон (республиканская партия): давай без обиняков выскажем то, что на уме почти у всего города; слишком уж они любят осторожничать, а нам, Билли, понимаешь, все едино придется расхлебывать кашу, которую заварили тут япошки и европейцы, верно ведь? Они обманом, словно банда подлых ростовщиков, заставили нас назанимать уйму денег, так ведь? И теперь захапали большую часть нашей страны!

Билли Аллен: Но во всех фильмах, что я видел, ростовщики норовят в глотку тебе вцепиться, если попробуешь зажать их денежки!

Карсон: А что им делать – посылать за долгами на Пенсильвания-авеню Красную Армию?

Билли Аллен: Ну что ж, Гарри, коль ты так ставишь вопрос…

Карсон: Бразилия с Аргентиной пошли на это, а мы что, хуже?

Билли Аллен: Но мы-то им этого не спустили!

Карсон: Ха, у них не было столько ядерных зарядов, а у нас – хватит очистить все Восточное полушарие, верно? И "Космокрепости Америка" у них не было, верно?

Билли Аллен: Если у тебя что есть, выставь напоказ, а?

«Ньюспик», ведущий Билли Аллен

IX

Джерри Рид вышел из своей квартиры на авеню Трюден. Дождя еще не было, но, как обычно в феврале, казалось, что он вот-вот польет: над Парижем, превращая его в огромную теплицу, громоздились низкие серые облака, и церковь Священного Сердца маячила в легкой дымке белым призраком.

В это утро, перед встречей, ради которой Джерри трудился целых двадцать лет, его вдруг потянуло на воспоминания, что случалось с ним нечасто, и, шагая привычной дорогой к станции метро "Пигаль", он впервые понял, что теперешняя парижская зима напоминает ему полузабытый Сан-Франциско. Эта часть города неуловимо менялась. Давно, когда они с Соней купили квартиру на Трюден, это был район бедняков, и они, отважившиеся переехать сюда с двумя маленькими детьми, считались чем-то вроде первооткрывателей. Потом агенты по продаже недвижимости догадались окрестить это место "Вторым Монмартром", и тут же подскочили цены; вместо занюханных универмагов стали открываться магазинчики модных товаров, и кондитерские, и опрятные пивные; рынок под открытым небом стал чище, на площади Пигаль выросла новая гостиница, появились дорогие рестораны и новая станция метро, а дрянные лавчонки с порнухой и бардачки уступили более респектабельным заведениям – в общем, нежданно-негаданно Джерри с Соней и ребятами очутились посреди фешенебельного района.

Так и текла его жизнь в Париже. Климат потихоньку становился теплее, окрестности, мало-помалу облагораживались, Джерри освоил французский, и вот он, очутившийся здесь по воле случая, стал своим человеком в кондитерской, и на фруктовом рынке, и в химчистке, и в пивной на углу, стал к тому же отцом двух подростков и научился прогуливаться по бульвару, как истинный парижанин.

Истинный парижанин… По крайней мере, так это выглядело – на тенистой улице у Монмартра, вдали от бесконечных перепалок между Бобом и Франей, от Сони с ее болтовней о политике. Сейчас никто не пристанет к нему с этой политикой, сломавшей ему карьеру.

Политика! Грязные политиканы! Оставьте людей в покое – как говорили в Калифорнии – полжизни назад – и дайте им заниматься своим делом!

Ему и давали заниматься своим делом, пока разрабатывался проект "Икар". Йен Баннистер был толковый инженер, он подходил к членам своей ?quipe [47] с сугубо практической меркой, ценил опыт, приобретенный Джерри в работе с «санями», и Джерри был всем доволен. Грязные политиканы в их дела не вмешивались, пока разработка не была закончена и первый образец космического буксира не получил «добро» в производство, и группу разработчиков не распустили.

В честь завершения проекта в Ле Бурже был устроен большой праздник с морем шампанского. Бар водрузили на козлы перед макетом буксира, было много тостов за венец их долгого труда, и все уже порядком размякли, когда Никола Брандузи поблагодарил присутствующих за хорошую работу и огласил новые назначения.

Баннистер получил пост заместителя руководителя проектной группы по подготовке к созданию "Спейсвилля". Курту Фремеру предложили возглавить разработку головной ступени заправщика для ракет "Энергия". Бризо достались системы управления заправщика. Константену – стыковочное устройство.

Брандузи читал список, а Джерри слушал в приятном ожидании, которое, однако, с каждым новым объявляемым повышением становилось томительнее и томительнее. Все, кто работал в группе "Икар", вплоть до младших инженеров, получали отличные места в проекте "Спейсвилль" или в команде по разработке заправщиков; что ж, они это заслужили. Но что осталось на его долю?

Брандузи продолжал раздавать повышения:

– Ален Пармантье, как я уже говорил, назначается главным инженером группы наземных испытаний двигательных и управляющих систем "Икара", а Джерри Рид станет его ассистентом – с ежемесячной прибавкой в 500 ЭКЮ…

Это сопровождалось глупой улыбкой, будто Джерри предлагали невесть какую конфетку. Брандузи перешел к следующей фамилии в списке, а Джерри стоял как дурак, с разинутым ртом.

Наземные испытания! Проверять готовое оборудование. Это нечестно! Это оскорбление! Он разработчик, а не техник по контролю за качеством! Без него двигателей и систем управления просто не существовало бы!

Брандузи и сам, закончив речь, избегал разговора с ним и попытался улизнуть, когда Джерри прижал его к стойке бара. Но Джерри уперся, и Брандузи, поняв, что иначе он устроит у всех на глазах безобразную сцену, позволил ему затащить себя в укромный уголок и излить свой гнев.

Итальянец вежливо слушал ругань Джерри, что бесило того еще больше, и смотрел не на него, а сквозь него, пока Джерри не наорался вдоволь и не замолк, обескураженный молчанием Брандузи.

– Ну-ну, Джерри, – сказал Брандузи, когда Джерри наконец выдохся, – ты приобретешь богатый и очень полезный опыт. Пармантье бюрократ, так что на самом деле группу возглавишь ты, и это будет твоя первая возможность проверить себя в роли руководителя, поработать с настоящим оборудованием…

– Гонять проверочные тесты на оборудовании, которое я сам и разрабатывал!

Брандузи опять глупо улыбнулся.

– Ты участвовал в его разработке, – поправил он.

– Да без меня…

– Без тебя пришлось бы повозиться еще пару лет, ты внес важный вклад, – сказал Брандузи. – Поэтому тебе и платили больше, чем любому твоему ровеснику с таким же опытом. Но теперь… – Он пожал плечами. – Теперь, когда… особых условий уже нет, что ж, ты все равно получаешь больше, чем иной ветеран, а я ведь должен соблюдать в такой ситуации… ну, скажем, социальную справедливость, понимаешь…

– А что, если я откажусь возиться с этим дерьмом? – спросил Джерри.

Брандузи пожал плечами, вскинул руки, и разговор на этом закончился. Соня только что родила Франю, ему некуда было деваться, и Брандузи знал это и знал, что Джерри это знает, – этакий подонок…

Оставалась лишь одна надежда. Он заметил у бара Андре Дойчера, который давно оставил свою таинственную деятельность охотника за головами и "эксперта по передаче технологий" и включился в работу советско-европейского консорциума, занимающегося производством и продажей "Дедала", который пресса давно переименовала в "Конкордски" [48]. Может, он и не был начальником Брандузи, зато вращался в высших сферах. Наверняка старый дружок Андре замолвит за Джерри словечко.

Но когда он поймал Андре Дойчера, тот замялся.

– Я ведь давно развязался с этой работой, Джерри. Даже не состою в аппарате ЕКА.

– Аппарат, какая чепуха, Андре! Ты же на самом верху, якшаешься с шишками! Замолви за меня словечко, и Брандузи узнает, почем фунт лиха!

Андре нахмурился.

– Хоть это и неприятно, Джерри, но ты вынуждаешь меня быть с тобой откровенным, – сказал он.

– Да уж конечно, откровенность здесь не в чести! – съязвил Джерри.

Андре вздохнул.

– Боюсь, что ты стал жертвой высших соображений, – сказал он. – Технология русских внедрилась в программу ЕКА – на самом переднем крае…

– Ну и что?

Андре посмотрел на него искоса и смущенно.

– Наши партнеры могут разволноваться, если мы подпустим кого-нибудь вроде тебя слишком близко к их космической технологии…

– То есть как это "вроде меня"?

– Сам понимаешь, – стесненно произнес Андре.

– Ничего я не понимаю!

Андре Дойчер вздохнул.

– Ты американец… И причастен, как бы это сказать, к просачиванию технологии к нам… Нечто такое, чем американцы охотно пожертвовали бы, чтобы иметь своего человека в программе ЕКА…

– Чушь собачья!

– Ты-то знаешь это, и я знаю, – сказал Андре. – Но русские… – Он пожал плечами. – C'est la politique… [49]

– Грязные политиканы! – взорвался Джерри. Его французский, может быть, и сейчас оставлял желать лучшего, но он вполне мог разобраться, где кончается оправданная политическая осторожность и начинаются дурацкие бюрократические интриги. – Merde! [50]

Но в дерьме-то сидел он.

… Как ни крути, Джерри постоянно оказывался вовлеченным в какую-нибудь политическую игру и невольно стал докой в политике. Теперь, спускаясь в метро на площади Пигаль, он искренне надеялся, что уж сегодня-то ему за все это воздастся.

Тогда, после пьянки в Ле Бурже, он понял, что выбора нет, надо соглашаться, а чуть позже занял пост, освободившийся после ухода Пармантье на повышение, хотя это была все та же бодяга, только денег побольше. Выбора опять не было. Бобу исполнился год, квартирка на Острове стала мала, и вся прибавка пошла на то, чтобы им с Соней перебраться на новое место жительства – с тремя спальнями – поблизости от Пигаль. Впрочем, они так и остались по уши в долгах.

Спустя два года он стал вторым ассистентом руководителя всех наземных испытаний, потом первым и, наконец, начальником отдела. Затем его назначили главным инженером по сборке головного образца "Спейсвилля", и он реализовывал в его конструкциях идеи других людей.

Наконец, его сделали главным инженером проекта ракетных перевозок с околоземной орбиты на геостационарную; теперь его работа состояла в том, чтобы просто раздувать размеры космических буксиров и конструировать для них грузовые площадки, способные выдержать большой вес при доставке оборудования на место сборки "Спейсвилля".

Там он прохлаждался еще пять лет. Космос отстоял от него дальше, чем когда-либо: после проекта "Икар" ему так и не дали работать на переднем крае; оставалась надежда, всего лишь надежда, что руководство найдет какой-нибудь пустяковый проект, который можно будет доверить эмигранту-американцу, прежде чем он уйдет на пенсию. Лишь одно поддерживало Джерри все это мрачное время – озарение, видение, явившееся ему в самом начале – когда он только бросил "Роквелл" и "сани" ради "Икара".

Подобно Робу Посту, который знал, что роквелловский управляемый доставщик для боеголовок можно превратить в космический джип для перевозок с околоземной на геостационарную орбиту, Джерри был убежден, что космический буксир "Икар" можно переконструировать в космолайнер; в этом не было сомнений: Джерри видел, как Роб перекраивал свой доставщик.

Идея-то была та же.

Увеличить двигатели. Укрепить их на конце длинной стрелы, установленной по оси конструкции. Подвесить к круглому топливному баку каркас с защелками – и можно перевозить и грузовые и пассажирские модули любого типа. Можно быстро и с комфортом доставлять сотню пассажиров с околоземной орбиты в "Спейсвилль" или даже на Луну. Если сделать топливный бак еще больше, можно брать на Марс столько полезного груза, что его вполне хватит для закладки постоянного поселения. А размеры топливного бака не ограничены, можно даже сконструировать корабль для экспедиции на Юпитер. Это будет огромный скачок вперед, в космос, и для этого не нужно ничего мудреного – всего-навсего продолжить разработку уже готовой технологии.

Работая в проекте "Икар", Джерри не пытался развивать эту идею, надеясь, что после сдачи космического буксира в эксплуатацию получит новое назначение и сумеет убедить руководителей создать под его началом группу для проработки своего замысла. Но из этого ничего не получилось, и он начал работать над своей идеей на дому – ведь никто не стал бы слушать простого инженера-испытателя. А если бы и выслушали, отняли бы все, что он успел сделать. Время открыть карты настанет, когда ЕКА вновь переведет его в разработчики.

Вместо этого его назначили главным над наземными испытаниями, и Джерри стал поговаривать о своих идеях в цехе. Пусть на нем всего-навсего проверка оборудования, однако же он как-никак главный инженер, и под его руководством работают молодые ребята, которые не прочь послушать треп своего шефа – по крайней мере, прикинуться заинтересованными. Вскоре специалисты из его команды начали потихоньку прикидывать, как изменить испытываемое оборудование, чтобы его можно было использовать в фантастическом проекте шефа, и проект зажил своей жизнью, тем более что, кроме "Спейсвилля", ЕКА ничем не могло занять пытливые умы своих молодых сотрудников. Как-то раз Джерри отвел в сторонку молодой инженер, бельгиец Эмиль Лурад – он был одной из самых светлых голов в группе и боготворил своего шефа-американца.

– О нашей маленькой выдумке начинают болтать в других отделах ЕКА, Джерри, – сказал Эмиль. – Она становится местной легендой, так что поостерегись…

– Чего мне бояться, Эмиль?

Они сидели в переполненном буфете и говорили по-английски; их окружал разноязыкий гам, в котором, однако, доминировала французская речь – как и во всем ЕКА, доминировали французы. Эмиль подчеркнуто выразительно обвел глазами комнату.

Джерри рассмеялся.

– Я знаю, что французы в шутку путают вас, бельгийцев, с поляками, – сказал он, – но…

– Зато с вами, американцами, шутить не станут, и не только французы, ты же знаешь… – отвечал Эмиль.

– Ну да, да…

Разговоры о вступлении русских в Объединенную Европу уже носились в воздухе: от Вашингтона исходили смутные угрозы; доллар, к огорчению европейских держателей американских бумаг, снова падал; в европейской прессе то и дело мелькали слова "Космокрепость Америка". В Европе на американцев теперь смотрели примерно так же, как на европейцев – в Соединенных Штатах.

– Когда-нибудь ЕКА обратит на твою идею космического лайнера серьезное внимание, – сказал ему Эмиль. – И если ты не позаботишься, чтобы бюрократы ЕКА не выдали ее за свою собственную, то у тебя, американца, нет никаких шансов на главную роль в проекте.

– Да ну, чепуха… – промямлил Джерри, весьма тронутый участием Эмиля.

Но что тут можно было сделать?

Соня тогда неуклонно подымалась все выше в "Красной Звезде", зарабатывала уже больше, чем он, и Джерри редко обсуждал с женой свои служебные неудачи – это было для него слишком мучительно и не породило бы ничего, кроме ненужных споров. Но на сей раз он заговорил, и Соня проявила сочувствие.

– Твой приятель абсолютно прав! – уверенно заявила она. – Тебе нужно немедленно предпринять какие-то шаги, чтобы себя обезопасить. Железное бюрократическое правило – прикрой свою задницу!

– Чудесно, просто чудесно. И как же мне, по-твоему, это сделать?

– Свяжи свое имя с этой идеей в прессе.

– Может, еще дать интервью твоим дружкам из ТАСС? – съязвил Джерри.

– Это уже политика… – вполне серьезно возразила Соня. – Нет, у меня есть мысль получше.

Мысль оказалась неплохой. Она свела Джерри со своим старым другом, журналистом Пьером Глотье. Тот написал нечто среднее между научно-популярной статьей и биографическим очерком под названием "La Grande Tour Navette" [51], его напечатали во французском научно-популярном и научно-фантастическом журнале «Esprit et Espace» [52], и вот, пожалуйста – проект получил пикантное французское название, и имя Джерри накрепко с ним связалось.

Бюрократы из ЕКА не были этим восхищены: рядовые служащие давно ворчали, что "Спейсвилль" съедает львиную долю бюджета, а новых разработок, пусть даже не столь фантастических, как "Гранд Тур Наветт", нет и в помине, – и Никола Брандузи, как Джерри и рассчитывал, вызвал его на ковер.

Но теперь настал черед Брандузи бессильно изливать свою ярость перед свершившимся фактом, а Джерри – спокойно улыбаться, покуда тот не выдохнется.

– Послушай, Никола, – сказал он наивно. – Я-то думал, ты обрадуешься. Разве это не подарок для агентства? Пусть знают, что мы смотрим в будущее, ты сам ведь слыхал разговорчики: мол, ЕКА так завязло со своим "Спейсвиллем", что вся остальная Солнечная система достанется русским…

Брандузи, видимо, попался на удочку.

– Служащим ЕКА не дозволяется обсуждать в прессе планы агентства без специального на то разрешения, ты же знаешь, Джерри… – сказал он преувеличенно терпеливым тоном.

– Ну, конечно, знаю, – сладким голосом отвечал Джерри. – Но я-то думал, что "Гранд Тур" – мое собственное дурацкое изобретение. А ты говоришь, что его разработка входит в официальные планы ЕКА…

– Нет, не входит! – выпалил Брандузи.

– Так что ж плохого, если я об этом говорю? – сказал Джерри. – Если вы теперь станете замалчивать эту тему, разве не подумают, что это проект ЕКА, а не моя маленькая фантазия?

– Нет! Да! – В бессильной ярости Брандузи закатил глаза, но Джерри прекрасно знал, что сделать он ничего не может, потому что кот уже выпущен из мешка, а любая попытка запихнуть его обратно только привлечет к орущему животному лишнее внимание. Они не могут заставить Джерри замолчать, не могут и уволить.

Конечно, они могли отомстить административными методами и не преминули это сделать.

Джерри стал известен всему низшему научному и инженерному составу агентства как отец ГТН, им восхищались, но начальство продолжало мариновать его на посту главного инженера по испытаниям, хотя почти всех ребят из его группы давным-давно перевели на другие, более высокие должности. Его очередное продвижение на пост главного инженера в отделе сборки первых образцов было результатом давления людей вроде Эмиля Лурада, которые открыто критиковали бюджетную политику, превращающую ЕКА в придаток консорциума по постройке "Спейсвилля", а он, по мнению "космических фанатов" – так они вызывающе именовали себя, – только высасывал из Общеевропейской космической программы жизненные соки.

Джерри стал замечать, что все больше и больше втягивается в движение "фанатов": выступает на неофициальных семинарах, время от времени бывает на съездах научных фантастов, иногда дает интервью журналистам и становится в проекте "Гранд Тур Наветт" центральной фигурой – если и не совсем против собственного желания, то уж определенно во вред своей карьере. Ибо чем упорнее "космические фанаты" добивались признания и финансирования его проекта, тем активнее бюрократы отыгрывались на самой доступной мишени – крестном отце "космических фанатов", отце ГТН, прокравшемся в святая святых их владений американце Джерри Риде.

Прошло время, часть "фанатов" – Эмиль Лурад, Гюнтер Шмиц, Франко Нури и Патрис Корно – просочилась в среднее звено высшего управленческого аппарата и получила возможность если не вывести идею в стадию разработки, то хотя бы поставить вопрос об этом, а также о назначении своего наставника руководителем фантастического проекта. Но руководство ЕКА подсунуло Джерри очередную свинью – его назначили главным инженером проекта, в котором он – ирония судьбы, никем не оставшаяся не замеченной, – вынужден был тратить время и силы, упрощая свое фантастическое изобретение до примитивного автоматического перевозчика материалов с околоземной орбиты на "Спейсвилль".

Может быть, они рассчитывали, что он вконец отчается и уйдет из Агентства, а может, просто хотели наказать "космических фанатов". Но Джерри некуда было идти, и он вновь покорился неизбежному, притих и стал ждать своего часа.

И вот теперь его безграничное терпение, по-видимому, наконец должно быть вознаграждено.

Переговоры между русскими и Страсбургом достигли стадии, на которой их вступление в Объединенную Европу стало неизбежным. Оставалось обсудить детали: в какой степени сольются космические программы русских и Европы, кому сколько внести в разные статьи общего бюджета. Тут с русскими оказалось трудновато договориться. Агентство могло многое получить от русских. На околоземной орбите у них были четыре больших "космограда". У них были тяжелые носители нового поколения, которые поднимали вдвое больше, чем "Энергии". У них была постоянная научная база на Луне. Одну за другой они посылали ракеты на Марс и поговаривали о создании там постоянной базы. Европейское сообщество мало что могло предложить взамен. Советы уже участвовали в производстве "Конкордски". Орбитальные танкеры были скопированы с русской – модели, "Спейсвилль" тоже состряпали по русскому образцу, и Советы, понятно, не рвались участвовать в проекте, где нельзя почерпнуть новой технологии. Чуть не единственным, что могла предложить Объединенная Европа, был совместный бюджет, от которого советская сторона оказывалась в чистом выигрыше.

Тогда-то Эмиль Лурад и отправился в таинственную поездку в Страсбург. К тому времени он дорос до поста руководителя отдела перспективного планирования, самого высокого положения, какого удалось добиться кому-нибудь из "космических фанатов"; впрочем, дел у него было немного: на столах конструкторов давно уж не рождалось ничего передового, и бюджет Агентства не позволял в ближайшие годы рассчитывать на это.

Никто не знал, что на самом деле произошло. Эмиль явно поехал на свой страх и риск. Он оставался в Страсбурге неделю. Выступал за закрытыми дверями перед парламентскими комиссиями. Встречался с министрами. Когда он вернулся в Париж, все ждали, что директор ЕКА Арман Лабренн уволит его за нарушение субординации. Вместо этого, ко всеобщему изумлению, Лабренн через неделю вдруг ушел со своего поста "по состоянию здоровья", а директором Агентства был назначен Эмиль Лурад.

И теперь, спустя всего два дня после своего назначения, старый протеже и друг Эмиль вызывал Джерри к себе.

Такие вот дела. Двадцать лет позади, думал Джерри, спускаясь в метро на площади Пигаль; двадцать лет – но теперь все переменится. Когда он подходил к зданию ЕКА, шел дождь, но погода не могла испортить ему настроения. Он не вполне представлял, каким образом Эмиль убедил политиков, зато догадывался, что сулит ему, Джерри, приглашение нового директора. Если один из "космических фанатов" столь внезапно, после таинственной поездки в Страсбург, сменил Лабренна, стало быть, "фанаты" возглавят Агентство и дадут работе новое направление. Наконец-то "Гранд Тур Наветт" станет официальным проектом Европейского космического агентства. И конечно, Эмиль намерен сделать Джерри главным инженером проекта или, быть может, даже его руководителем.

То, что мечта его становится реальностью, было всего-навсего справедливо, но то, что человеком, от которого он услышит добрую весть, оказался старый друг Эмиль – о, это был шоколадный сироп в большой вазе с мороженым.


Сегодня Дмитрий Павлович Смерлак резко осудил тех, кто пытается повлиять на подготовку договора, руководствуясь узкими националистическими интересами.

Распределение советских мест в Европейском парламенте по национальному признаку не может быть и не будет предметом обсуждения между нашим правительством и Объединенной Европой, заявил президент. Пикетирование украинцами и казаками собственного посольства в Женеве – позорный спектакль. Они прибегают к подобной тактике оттого, что не могут сфальсифицировать результаты демократических выборов в Верховный Совет по национальным квотам. Мы не позволим делать наши внутренние дела, законы, по которым проходят выборы в стране, предметом обсуждения европейских парламентариев.

«Время»

Соня Гагарина-Рид торопливо шла через зал обработки данных – опять опоздала, пришлось в очередной раз утихомиривать Франю и Роберта. Ее приветствовали улыбками и кивками.

– Доброе утро, Соня.

– Доброе утро, товарищ Гагарина.

Старые операторы – компьютерные "негры" – звали ее Соней, а новички – "товарищ Гагарина". Соня всегда просила, чтобы ее звали Соней Ивановной Гагариной, словно это могло решить ее проблемы с "московскими мандаринами".

Прежде партийных комиссаров и кагэбэшников было видно за версту, они не стеснялись демонстрировать свою власть: беззастенчиво командовали и сурово карали. Но сейчас на дворе стояла Русская Весна, и теперь было не принято открыто напоминать, кому подчинена "Красная Звезда", а КГБ избегал в открытую воздействовать на служащих. Потому и появились "московские мандарины" – расплывчатая прослойка между правительственными кругами и высшим руководством "Красной Звезды". Официально "Красная Звезда" считалась независимой корпорацией, учрежденной по законам Объединенной Европы, – хотя главным держателем акций случайно оказалось правительство СССР. Формально все вопросы решались на Совете директоров, но в действительности "Красная Звезда" была чистой воды государственной организацией, всецело зависящей от сросшихся друг с другом чиновничьих аппаратов – партийного и правительственного. Невозможно было определить, кто и как дергал за ниточки в Москве, но если "московские мандарины" хотели кому-то выразить свое неудовольствие, это не вызывало у них ровно никаких затруднений.

…Соня зашла в комнату, которую считала своим кабинетом, притворила дверь и села за стол, в вертящееся кресло. На столе, кроме большого видеотелефона и сваленных в кучу писем и распечаток, стояла электрическая кофеварка, и Соня, включив ее, принялась нетерпеливо ждать, пока пройдут полторы минуты и машинка надоит первую за день чашку кофе.

"Красная Звезда" могла позволить себе выстроить свое новое здание именно здесь – на новой авеню Кеннеди, рядом с Трокадеро, в шикарной части 16-го района, но должность ассистента руководителя отдела экономической стратегии не давала права на кабинет с приличным видом из окна. И все-таки отсюда был виден крохотный кусочек Сены, и этот кабинет принадлежал ей, Соне.

Долгонько пришлось ей сюда добираться! Если она и не была в явной немилости, то уж наверняка знала, что лед под ней тонок, потому что достигла нынешнего своего поста совсем недавно – по выслуге лет, упорным трудом, а в "Красной Звезде" карьеру делали иначе. Она давным-давно должна была стать руководителем отдела экономической стратегии: работала дольше всех, знала Францию гораздо лучше любого из своих сменяющихся начальников, которых присылали из России, но никак не могла получить то, что ей причиталось, – и только из-за Джерри. Это ясно продемонстрировали ей два месяца назад, когда Горский уехал в Лондон, и вместо того, чтобы назначить на освободившееся место ее, из Москвы прислали Илью Пашикова.

Впервые встретившись с ней в своем большом угловом кабинете, Пашиков и сам выглядел весьма смущенным. Он с располагающей откровенностью признал, что вместо него за этим старым ореховым столом следовало бы сидеть Соне. "Но так уж сложилось…" – сказал он, избегая ее взгляда. И у нее не хватило характера заставить его выразиться яснее.

Она знала, что ее держат в загоне. Да, у нее был партбилет, иначе она не добралась бы и до своего нынешнего места, но в ее характеристике хватало серых пятен, а может, имелись и большие черные кляксы. Она никогда не работала в Советском Союзе, ее политическая лояльность всегда оставалась под подозрением. Она была замужем за американцем, который, правда, выглядел предателем в глазах Вашингтона, однако же, как ни странно оставался настолько американцем, что не позволял своим детям получить советское гражданство.

После назначения Пашикова она несколько недель бушевала дома, но Джерри и ухом не повел. Взгляд его становился отсутствующим, он бормотал свое "грязные политиканы" и исчезал в иных мирах.

…Кофе со свистом вылился в чашку, и Соня разом выпила половину. Как он не поймет? Это ведь легче легкого. Она же не требует, чтобы он сам отказывался от американского гражданства. Пусть позволит Роберту и Фране стать гражданами Советского Союза, это их законное право…

Зажужжал интерком.

– Соня, это Илья, где вы были, я…

– Извините, товарищ Пашиков, дети…

– Да-да, не зайдете ли ко мне прямо сейчас?

– Если вы дадите несколько минут, чтобы собрать сегодняшние…

– Не стоит заниматься сегодняшними данными сейчас, мы сможем посмотреть их после ленча, – сказал Пашиков. – Я приглашаю вас по другому вопросу.

Соне что-то не понравилось в его голосе, а когда она вошла в директорский кабинет, ей не понравилось и выражение лица Ильи Пашикова.

У них сложились странные отношения: с одной стороны, натянутые, с другой – менее натянутые, чем можно было ожидать в такой ситуации. Пашиков был несколькими годами моложе Сони. Элегантно причесанные светлые волосы, ясные синие глаза, тонкие, выразительные черты лица; дорогой костюм сидел на нем как влитой, а двигался он точно танцор. Очень привлекательный мужчина, Соня не могла не замечать его привлекательности, и он конечно же знал это.

Соня не потерпела бы, если б это сказалось на его поведении, но Илья Пашиков вел себя как безупречно вежливый европеец, гражданин мира; он впервые получил назначение за пределами своей страны и старался работать на совесть. Он явно был любимцем "московских мандаринов"; то, что Соне представлялось вожделенным венцом чиновничьей карьеры, для него было всего лишь остановкой на пути к аппаратным вершинам "Красной Звезды", а может, и выше. Без сомнения, Илья Пашиков был человеком со связями.

Если у Сони квалификации хватало с лихвой, то Пашикову, чтобы руководить отделом экономической стратегии, знаний и опыта недоставало, что, кажется, несколько смущало нового руководителя, по крайней мере, в ее присутствии. Он поручал Соне составлять отчеты и коммерческие прогнозы и посылал их начальству от своего имени, за это он время от времени перед ней извинялся. Он и сейчас выглядел смущенным, но в его поведении сквозили вовсе ему не свойственные скрытность и неискренность.

– Опять проблемы с Робертом и Франей? – спросил он, наливая ей чая из самовара.

– Обычное дело: старшая сестра, младший брат, – сказала она. – Вы же знаете подростков.

Пашиков пожал плечами.

– Боюсь, что нет. Я ведь, увы, одинок…

– Как же, – сухо ответила Соня, – знаю, как тяжело вам приходится.

Илья рассмеялся.

– Кое-как перебиваюсь с помощью своих милых подруг, – заметил он.

– Наверное, мы встретились все-таки не затем, чтобы обсуждать моих детей или ваши любовные приключения, Илья Сергеевич…

Пашиков нахмурился.

– Вы знаете, что я не из тех, кто вмешивается в чужую личную жизнь, – сказал он, – но…

– Но?..

Пашиков нервно забарабанил пальцами по столу.

– Это не я придумал, понимаете, мне очень неловко… – пробормотал он, избегая ее взгляда.

– Есть такая старая-престарая русская пословица, я ее только что сочинила, – сказала Соня. – Если у вас во рту кусок дерьма, лучше или проглотить его, или немедленно выплюнуть, в зависимости от вкуса.

Пашиков усмехнулся.

– Дело касается нового директора Европейского космического агентства…

Соня вскинула голову и выжидательно посмотрела на своего начальника.

– Кажется, Эмиль Лурад?.. Старый приятель вашего мужа, верно?

Джерри как раз сейчас с ним беседует, подумала Соня.

– В некотором роде…

– В Европейском космическом агентстве происходят очень странные вещи. Как жене Джерри Рида, вам это наверняка известно… – медленно произнес Пашиков.

– Вы имеете в виду назначение Эмиля Лурада?

Пашиков кивнул.

– Он едет в Страсбург, и скорее всего – отнюдь не по поручению Армана Лабренна. Ведет частные беседы с делегатами и министрами. Докладывает что-то на закрытых заседаниях парламентских комитетов, куда КГБ проникнуть не может. Когда же он возвращается в Париж, Лабренн уходит в отставку "по состоянию здоровья", хотя результаты его медицинских обследований, до которых КГБ добраться удалось, ничего подобного не подтверждают, и Лурад становится директором…

– Ну и что? – спросила Соня.

– Итак, скажите мне…

– Что вам сказать?

– Что же произошло?

– Не понимаю…

– Вот и мы тоже, – сказал Пашиков. – В этом-то и загвоздка.

– Я, кажется, не так уж бестолкова, Илья Сергеевич, но я все-таки не понимаю, – сказала Соня. – Какое отношение все это имеет к "Красной Звезде"?

Пашиков снова забарабанил пальцами по столу.

– Хотя "Красная Звезда" официально и не имеет касательства к переговорам о включении Союза в Объединенную Европу, нас иногда просят… помочь проинформировать некоторые организации…

– Например, КГБ?

– На сей раз нет, – живо ответил Пашиков. – Эта просьба исходит от Министерства по делам космоса; они ведут переговоры о порядке и условиях слияния космических программ – нашей и общеевропейской – при включении Союза в Европу, переговоры подошли к весьма скользкому пункту – о долях сторон в общем бюджете, и тут… это!

– Что – это?

– Ответ на этот вопрос и хотели бы как можно скорее получить те, кто ведет переговоры!

– Ну, знаете ли, это задачка для КГБ, а не для нашего отдела экономической стратегии…

Пашиков пожал плечами, и в его тоне снова послышалась исчезнувшая было неискренность.

– Вообще-то вы правы… – сказал он. – Но в данной ситуации…

– Да в какой такой…– Соня оборвала себя на полуслове.

Илья Сергеевич глубоко вздохнул.

– Если выразиться поделикатнее, – сказал он, соединяя кончики пальцев, – Министерство по делам космоса неофициально попросило нас составить записку о причинах внезапного возвышения Эмиля Лурада, обратив особое внимание на соответствующие изменения в политике, которые могут повлиять на переговоры… Предполагалось… что именно вы составите эту записку… поскольку у вас… есть свой источник информации…

Он умолк, потупился, потом первый раз за всю беседу посмотрел ей прямо в глаза.

– Ведь мы прекрасно понимаем друг друга, верно, Соня Ивановна Гагарина… Рид? – мягко произнес он.

Соня ответила ему таким же прямым взглядом.

– Боюсь, что да, Илья Сергеевич Пашиков, – в том же тоне сказала она.

– Я не могу приказать вам сделать это, Соня. – Пашиков несколько повеселел. – Конечно, если вы откажетесь, никаких официальных последствий не будет, однако…

Он пожал плечами, вскинул руки, как настоящий француз.

– Но, говоря по-дружески, – продолжал он, – все, что от вас требуется, это, в конце концов, просто записать одну домашнюю беседу ради блага вашей родной страны, использовать возможность, которая случайно вам предоставилась. Не так ли?

Соня по-прежнему глядела на него в упор.

– И если я это сделаю?.. – спросила она со спокойствием, весьма удивившим ее самое.

– Такой поступок прекрасно отразится на вашей характеристике, уж это я вам обещаю, – сказал Илья Сергеевич Пашиков. – Формально дело этим ограничится. Но, Соня Ивановна, мы-то с вами понимаем, как вы в этом нуждаетесь.


Первый знак внеземной цивилизации


Официальный представитель астрономического отделения Академии наук СССР не подтвердил поспешных выводов, появившихся в популярной печати после того, как наблюдатели из космограда "Коперник" обнаружили аномалии на недавно открытой четвертой планете звезды Барнарда.

"Да, это действительно твердое тело, а не газовый гигант в миниатюре, и свечение на его ночной стороне исходит от каких-то источников на его поверхности. Около планеты, на точной стационарной орбите, замечено подозрительно правильное кольцо из тел средней величины, – сказал нашему корреспонденту доктор Павел Бударкин. – Но заявлять, что мы столкнулись с внеземной цивилизацией на основании таких косвенных признаков, было бы явно преждевременно".

ТАСС

В кабинете Эмиля Лурада царил беспорядок. Повсюду валялись наполовину распакованные картонные коробки, полки были как попало забиты книгами, журналами и дискетами, письменный стол и три стула перед ним тоже были завалены всяким барахлом, а на столе для совещаний громоздилось с полдюжины еще не развешанных картин в рамах. Новый директор ЕКА сидел, скинув пиджак, – с видом человека, у которого нет ни времени, ни охоты наводить порядок, потому что сейчас у него более серьезные дела.

Однако, заметив одну деталь, которой Эмиль все-таки позаботился украсить комнату, Джерри ухмыльнулся – это была увеличенная и вставленная в рамку копия иллюстрации из той старой статьи в журнале, из которой мир впервые узнал о "Гранд Тур Наветт".

– Садись, Джерри, садись, – сказал Эмиль, – скидывай барахло на пол, не стесняйся.

Джерри засмеялся, освободил стул и сел.

– Ну вот, я здесь, – сказал Эмиль Лурад с кривой ухмылкой, пожимая плечами. – Из цеха по контролю качества путь сюда неблизкий.

– Сюда неблизкий путь и оттуда, где ты был пару недель назад, у нас только об этом и толкуют, – заметил Джерри. – Что ты там отмочил, в Страсбурге?

– Такой шанс выпадает раз в жизни, Джерри, я все поставил на эту карту, – уже серьезно сказал Эмиль. – И выиграл.

– Да уж, – сдержанно ответил Джерри. – Иначе вместо того, чтобы внезапно расхвораться, Лабренн открутил бы тебе башку. Но что ты наплел этим чертовым политикам?

– Я сказал им, что знаю единственный способ заставить русских вложить в общий космический котел больше денег, чем они намерены урвать для своих собственных программ, – сказал Эмиль.

Джерри посмотрел на изображение своей "Большой башни", в одиночестве украшавшее голые стены директорского кабинета, потом опять на Эмиля Лурада, и сердце его замерло.

Эмиль кивнул.

– Что же еще? Если говорить о русских, то "Спейсвилль" позволит им без всякого риска зашибать деньги, продавая нам модули космоградов и старые носители типа "Энергия". Они думают, что мы сошли с ума, раз тратим на эту тему львиную долю бюджета, и сами, конечно, не хотят в этом участвовать. – Он пожал плечами и криво улыбнулся. – А кому, как не нам, "космическим фанатам", знать, что они правы? – продолжал Эмиль. – Единственная причина, по которой они вообще согласны говорить о совместном бюджете, – это требования политиков с обеих сторон включить Союз в Объединенную Европу. И для Москвы, и для Страсбурга космос – одна из многих проблем, причем отнюдь не самая важная; если наше Агентство не заключит с русскими соглашения по доброй воле, на нас начнут давить политики.

– Грязные политиканы, – пробормотал Джерри.

Эмиль Лурад нахмурился.

– Вот так же рассуждал и Арман Лабренн, – сказал он. – Потому-то я здесь, а он нет. Нужно научиться говорить на языке политиков. И еще нужно научиться тянуть с ними в одной упряжке.

Эмиля Лурада словно подменили, а может быть, Джерри только теперь заметил перемены, которые поизошли в нем давным-давно. Нынешний Эмиль уже не был юнцом, работавшим под его началом; теперь перед ним сидел директор ЕКА.

– Лабренн требовал, чтобы русские внесли в совместный космобюджет ровно половину, – сказал Лурад. – Это здорово сократило бы наши расходы на "Спейсвилль". Русские твердо стоят на четверти, надеясь, что Страсбург, наоборот, станет финансировать их новые программы. Через несколько недель договор будет готов, и Страсбург просто не позволит затягивать дело из-за таких мелочей. Если Советы отсидятся и блокируют наши попытки что-то изменить, все сложится в их пользу, и они это знают.

Лурад презрительно скривил губы.

– Лабренн свалял дурака, надеясь оказаться терпеливее русских, у них каменные задницы со времен Вышинского и Громыко.

– Ты так и сказал в Страсбурге?

– Я им сказал, что нужно включить в сделку новый пункт именно сейчас, и, к счастью, у нас есть подходящая тема, которая как раз ждет ассигнований…

– "Гранд Тур Наветт"?

Эмиль Лурад ухмыльнулся.

– Наш "челнок" – то, что действительно нужно русским, в это совместное предприятие им придется вложить солидную сумму. Более того, как часть совместной программы проект станет наконец экономически оправданным, что раньше было невозможно.

– Как? – воскликнул Джерри. – Ты ведь всегда соглашался, что…

– Что это фантастический проект, который может стать еще одним шагом в освоении Солнечной системы, – холодно ответил Лурад. – Но для ЕКА он превратился бы в новый "Спейсвилль", а то и почище! Почему, ты думаешь, нам никогда не давали под него денег? По-твоему, все политики идиоты?

– Иногда мне действительно так казалось… – сухо заметил Джерри.

Лурад вздохнул.

– Ты что, Джерри, и впрямь такой наивный? – спросил он. – Да что бы мы делали с этими новыми кораблями? У нас уже есть "Конкордски", и "Дедал", и автоматизированные грузовики – стало быть, полная система обеспечения для "Спейсвилля"…

– Ты с ума сошел, Эмиль! – воскликнул Джерри. – Имея "Гранд Тур Наветт", мы сможем основать базу на Луне, колонию на Марсе, доберемся до астероидного кольца, до Юпитера, Титана…

– А чем мы, по-твоему, будем платить за все это, когда просадим все деньги за несколько лет на сам ГТН? – отрезал Лурад. – Как мы окупим такие гигантские затраты?

– Я об этом не подумал… – пробормотал Джерри.

– Зато в Страсбурге думали все эти годы! – резко сказал Лурад. – Лабренн не был против нашей программы. Как мог хоть один работник Агентства, всерьез интересующийся будущим космических исследований, остаться равнодушным? Но ни Лабренн, ни любой другой трезвомыслящий руководитель не отважился бы включить эту тему в бюджет, потому что все прекрасно знали – политики ее не оплатят.

– Но ты это сделал, Эмиль.

Лурад откинулся на спинку стула, сцепил руки на затылке и самодовольно улыбнулся.

– Это и мне бы не удалось, если б переговоры с русскими не зашли в тупик. Тут-то я и понял, что слияние общеевропейской и русской космических программ полностью меняет дело. Им ГТН подходит идеально. У них уже есть лунная научная база, которую они хотят превратить в настоящую колонию. Они уже побывали на Марсе и собираются устроить там постоянную базу. И мечтают добраться до Юпитера. И начали прикидывать, как переправлять лед – направленными ядерными взрывами с лун Юпитера на Марс, чтобы на нем стала возможна жизнь. У них все учтено. Имея "Гранд Тур", они покорят Солнечную систему.

– Ты и об этом говорил в Страсбурге? – воскликнул Джерри; голова у него шла кругом.

– Конечно, – сказал Лурад. – На следующей неделе вопрос о дополнительных ассигнованиях пройдет через Европейский парламент, под проект создадут особый фонд, а поскольку, спасибо тебе, предварительную проработку мы уже сделали, мы представим ее русским, так сказать, в качестве приданого. И если они хотят, чтобы свадьба состоялась, а они хотят этого, им придется пойти на финансирование по меньшей мере сорока процентов совместной космической программы, иначе ГТН так и останется в чертежах. Они поймут, что это наше последнее предложение, и им придется его принять.

– Господи… – простонал Джерри. Мечта его жизни вот-вот должна воплотиться в металле; откуда же это странное ощущение пустоты под ложечкой?

Эмиль подался вперед и с удивлением поглядел на него.

– В чем дело, Джерри? Мы мечтали об этом столько лет!

…Придуманные им челноки покоряют Солнечную систему, летят на Марс, Юпитер, Сатурн, растут лунные города, колония на Марсе, обо всем этом он мечтал, боролся за это, надеялся… Но…

– Ты хочешь отдать все это им? – воскликнул он.

– Кому – им? – простодушно спросил Эмиль.

– Долбаным русским!

Эмиль Лурад пристально поглядел на него.

– Ты что, Джерри, газет не читаешь? – сказал он. – Они – это мы, или вот-вот станут! Мы не собираемся выносить наши мелкие шовинистические дрязги в Солнечную систему, мы будем строить наше будущее вместе – как европейцы!

– Мы… – медленно повторил Джерри. – Как европейцы?

Лурад пожал плечами.

– Если угодно, как представители человечества. Джерри, ты сам, первый, поверил в свою мечту и ради нее уехал из Америки, чтобы работать здесь! Неужто после всего, что тебе пришлось пережить, ты скажешь, что не хочешь поделиться своей мечтой с русскими накануне ее осуществления? Да ты женат на русской! Ты что, вспомнил, что ты янки, превратился в махрового шовиниста?

– Нет… – проговорил Джерри. – Конечно нет. Я на твоей стороне, Эмиль.

В эту минуту своего триумфа он не держал зла на русских, и ощущение, что он вот-вот расплачется, возникло вовсе не из-за них. Просто он вдруг осознал, что будет строить свои челноки и это положит начало великим космическим странствиям. Он представил себе чудесную перспективу и вновь ощутил вкус шоколадного мороженого, политого шоколадным сиропом, и вкус шоколада на шоколаде вызвал у него в памяти картину на телеэкране: бугристая лунная поверхность. И снова донеслись до него – сквозь все эти годы, сквозь космический вакуум и шум атмосферных помех – гордые слова: "Игл" совершил посадку…"

Джерри знал: не за себя ему сейчас обидно до слез. Впервые с тех пор, как он покинул родные края, чтобы служить будущему, входящему сегодня в дверь. Он оплакивал в душе былую Америку.

– Ну как, Джерри? – спросил Эмиль Лурад и на миг стал прежним юным Эмилем, с дружеским участием глядящим на своего наставника, – Ты хочешь работать с нами?

– Конечно, хочу, Эмиль, – быстро ответил Джерри.

И у меня есть на то причины, подумал он, которых тебе, европейцу, до конца не понять.

– Хорошо, – сказал Эмиль. – Без тебя было бы совсем не то.

Перед Джерри снова был директор. Эмиль Лурад нажал на кнопку переговорного устройства, голос его зазвучал бодро:

– Пригласите сюда Патриса Корно.

Джерри встал, чтобы поздороваться с Патрисом, и тот по-французски расцеловал его в обе щеки; это европейское приветствие уже не смущало Джерри, по крайней мере, когда его приветствовал не случайный знакомый, а старый приятель. Корно с давних пор был одним из "космических фанатов": под началом Джерри он начинал как инженер-испытатель, потом вместе с ним готовил головные образцы, после чего резко пошел вверх. Когда-то это был высокий, угловатый, неряшливо одетый юнец с копной нечесаных черных волос и обоймой авторучек в нагрудном кармане. Теперь он стал ассистентом руководителя проекта "Спейсвилль", тронутые сединой волосы были аккуратно уложены, элегантный зеленовато-оливковый костюм сидел на нем безупречно.

– Ты, конечно, будешь работать с нами над "Гранд Тур Наветт", да, Джерри? – спросил Патрис, когда они уселись.

– С вами? – переспросил Джерри. – Ты что, бросаешь "Спейсвилль", Патрис? А я думал, ты скоро станешь руководителем всего проекта… – Его растрогало желание Корно отказаться от блестящей карьеры ради работы под его началом.

Корно удивленно посмотрел на Лурада. Директор ответил ему быстрым, неловким взглядом.

– Ты разве не сказал ему, Эмиль? – спросил Патрис.

– Что он должен был мне сказать?

– Я назначил Патриса руководителем проекта ГТН, Джерри, – ровным голосом произнес Лурад.

Джерри словно ударили в живот. На некоторое время он просто застыл, бессмысленно глядя директору в глаза. Эмиль Лурад отвечал ему тоже неподвижным взглядом, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Пока рассудок Джерри боролся с чувствами, время, казалось, остановилось. Лурад, надо отдать ему должное, не торопил его, давая возможность трезво оценить ситуацию и собраться с мыслями.

– Что ж, Эмиль, если быть честным, не могу сказать, что я совсем не разочарован, – наконец проговорил он и выдавил из себя жалкую улыбочку. – Но, наверное, ты прав. Я конструктор, а не администратор, никогда администратором не был, да, пожалуй, никогда не стану…

Он повернулся к Патрису Корно.

– Нет проблем, Патрис. Ну, был я раньше твоим начальником, что с того? Я с удовольствием буду работать главным инженером проекта под твоим руководством, говорю тебе честно. – Он протянул ему руку.

И когда Патрис Корно, чуть помешкав, пожал ее, Джерри, к своему удивлению, понял, что сказал совершенно искренне. В конце концов, у него нет никакой охоты выбивать деньги и ругаться со смежниками. Проектировать космические корабли и следить за сборкой – вот дело, за которое он возьмется с истинной радостью.

Собственно говоря, подумал Джерри, это мне стоило бы пожалеть Патриса. Ему достанутся все неприятности, а мне – одни сливки.

– Боюсь, ничего не выйдет, Джерри, – грустно сказал Эмиль Лурад.

– Что?

– Боюсь, что я не смогу назначить тебя даже главным инженером проекта, – сказал директор ЕКА, уставившись в стол и не подымая на Джерри глаз. – Ты должен войти в мое положение…

– Ах ты, мать твою, я еще должен входить в твое положение! – заорал Джерри.

– Боюсь, я тоже ничего не понимаю, Эмиль, – сказал Патрис. – Если ты думаешь, что мы с Джерри не сработаемся, ты ошибаешься. Я хочу, чтобы он был у меня главным инженером, это самое логичное.

– Нельзя, – отрезал Эмиль Лурад.

– Да почему, черт возьми?

– По двум причинам, Патрис. Первая и основная: русские никогда не согласятся, чтобы Джерри занял в проекте такой высокий пост. Только не американец, перебежчик он или нет, и уж, во всяком случае, не человек, который… продемонстрировал свою ненадежность, передав нам американскую технологию "саней"…

– Сукин ты сын! – воскликнул Джерри.

– C'est la merde [53], Эмиль, – сказал Патрис Корно.

Эмиль Лурад пожал плечами.

– La merde, peut ?tre [54], но такова политическая ситуация, и я вынужден с ней считаться. И еще с тем, что русские в любом случае захотят иметь в проекте своего человека. Это вторая причина.

Корно поджал губы, нахмурился, кивнул.

– Несомненно, – сказал он.

Джерри вскочил на ноги и закричал не помня себя, как не кричал никогда в жизни:

– Да где был бы этот проект без меня, суки вы все! Где был бы без меня ты, Эмиль? Да если б ты не продал мой проект этим вшивым русским, ты бы вообще не сидел в этом кресле! Меня тошнит от твоих разговоров! Ты же был моим другом, Эмиль! Когда ты успел стать таким говном?

Казалось, Патрис Корно ошеломлен этим взрывом, он вжался в стул и глядел на них выпученными глазами. Но директор ЕКА сидел спокойно и ждал, пока Джерри кончит бушевать. А потом заговорил тихим голосом, без злобы или укора.

– У тебя была мечта, Джерри, – сказал он. – Это была стоящая мечта, и ты поделился ею со мной, и с Патрисом, и со многими другими вроде нас. Ради этого ты покинул свою страну и терпел нападки и унижения, а иногда и презрение – зато делал нужное дело. Вот цена, которую пришлось заплатить тебе… – Он помолчал, вздохнул и заговорил снова: – А вот цена, которую пришлось заплатить мне, чтобы мечта эта наконец стала реальностью. Мне пришлось предать старого друга, которому я стольким обязан, пришлось проглотить его ненависть и свое собственное отвращение. Чтобы "Гранд Тур Наветт" стал реальностью, я должен совершить страшную несправедливость. Я прошу у тебя прощения, Джерри, хотя знаю, что у меня нет на это права, но я знаю и то, что во имя нашей общей веры я поступаю правильно. Иначе мне поступить нельзя. И ты это тоже знаешь, разве не так?

Джерри обмяк на своем стуле, полностью опустошенный. Даже гнев его прошел. Потому что Эмиль, конечно, был прав. Раз русские все равно не согласятся на его назначение главным инженером проекта, то для Эмиля все попытки сделать это значат одно: загубить проект.

– Да, Эмиль, знаю, – устало произнес он. – На твоем месте я поступил бы так же, как это ни гнусно.

– Но это же просто невозможно! – воскликнул Патрис Корно. – Без Джерри нам не обойтись. Я не могу без него работать, и пусть русские катятся к дьяволу!

– Абсолютно согласен, – сказал Эмиль Лурад.

– Как – согласен? – опешил Джерри.

– У меня есть для тебя предложение, Джерри, я хотел сделать его с самого начала, – сказал Лурад, – но знал, что ты наверняка откажешься, пока… пока не прояснятся все эти печальные обстоятельства.

– И какое же?..

– Я хочу назначить тебя консультантом по проектированию системы управления…

– Консультантом? Что еще за чушь собачья?

– Ради твоей же пользы, – сказал Эмиль Лурад. – Уж тут-то русские ничего не смогут возразить…

– Стало быть, я должен оставить место главного инженера проекта и работать каким-то консультантом, – горько сказал Джерри. – У меня ведь жена, двое детей и невыкупленные закладные, Эмиль…

– Одновременно я сделаю тебя старшим специалистом, – сказал Лурад.

– Старшим – кем? Специалистом? Это еще что за чертовщина?

Эмиль чуть улыбнулся.

– Это моя выдумка, чтобы платить тебе столько, сколько руководителю проекта. В конце концов, я все-таки директор и могу сделать для старого друга такую малость…

– Что этот чертов "консультант по проектированию" должен делать?

Улыбка Эмиля Лурада стала шире.

– Разумеется, что попросит его руководитель проекта.

– Гениально, Эмиль! – воскликнул Патрис Корно.

– Ну-ка, дайте сообразить, – медленно произнес Джерри. – Выходит, я буду получать как руководитель проекта и работать более или менее в качестве главного конструктора, прикрываясь этим дерьмовым фальшивым титулом…

– Вроде того, – сказал Эмиль.

– А какой-то русский будет надувать щеки и делать вид, чти все результаты – его заслуга.

Эмиль пожал плечами.

– Уж не обессудь, Джерри, это лучшее, что я сейчас могу для тебя сделать.

– Пакостно это все, – пробормотал Джерри.

– Могло быть и хуже, Джерри, – заметил Патрис.

Лурад встал из-за стола и прошел через весь кабинет к картинке, вырезанной из старого журнала.

– Помнишь, Джерри? – сказал он. – Помнишь время, когда мы были веселыми "космическими фанатами", а твой "Гранд Тур" – сном, дремой? Что ж, теперь сон сбудется – с тобой или без тебя. Все сводится к вопросу: что есть реальная ценность – судьбы мечтателей или их мечты?

Джерри Рид смотрел на рисунок – воплощение мечты, которой он жил все эти годы. И снова почувствовал вкус шоколадного мороженого с шоколадным сиропом. И снова услышал донесшийся до него сквозь годы голос Роба Поста: "Ты будешь жить в золотом веке космических исследований, парень. Ты можешь стать одним их тех, кто сделает все это. Решайся. Ты можешь ходить по водам. Тебе придется отказаться от всего остального, но ты сможешь ходить по водам!"

Джерри вздохнул. Пожал плечами.

– Я с тобой, Эмиль, – сказал он наконец. – И ты знал это с самого начала.

Директор ЕКА посмотрел на него и кивнул. В глазах его стояли слезы.

– Да, старый друг, – сказал он. – Я знал это.


Евангелие для инопланетян


Сегодня преподобный Айк Эккерман сообщил, что обсуждал с видными протестантскими священниками возможность учреждения общественного фонда, чтобы отправить Евангелие к звезде Барнарда.

"Если на ее четвертой планете действительно есть разумные существа, они тоже дети Божьи, и души их нуждаются в спасении, – заявил он. – Раз русские могут отправить им сообщение, то можем и мы, и не только о своем существовании, но о том, что у нас на Земле побывал Иисус Христос, – пусть услышат благую весть и возрадуются в Господе".

«Вэлли ньюс»

X

От постоянной носки рукава обтрепались, подкладку в проймах дважды приходилось подшивать, а молнию заменить на новую, но блестящая, синяя с белым – цвет? бейсбольной команды "Лос-Анджелес Доджерз" – куртка, подаренная ему отцом на шестнадцатилетие, оставалась любимой одеждой Роберта Рида. Он таскал ее в жаркие летние дни, натягивал поверх толстых свитеров в зимние холода, носил под дождем, несмотря на мольбы матери и насмешки Франи, и всегда надевал в школу, хотя его и дразнили за это "гринго". Он любил эту куртку и любил отца за то, что он позаботился заказать ее для него в далекой Калифорнии. Слева на груди было затейливо вышито белым – наподобие эмблемы команды на спине – его имя: Боб.

Роберту Риду, сколько он себя прмнил, всегда хотелось, чтобы его звали Боб. На французском не так-то легко выговорить это имя, оно напоминало имена агрессивных гринго: Джо, Текс, Эл, – поэтому учителя всегда переиначивали его на французский лад – Робер; их примеру следовали и ребята, когда им хотелось его уязвить; они знали, как он это ненавидит. Мать тоже называла его Робером, когда говорила с ним по-французски, то есть когда была на него сердита; обычно она звала его Бобби. Друзья говорили "Бобби-и"; для урожденных французов это был самый удобопроизносимый вариант. Так же его звала и Франя, выговаривая второй слог с противным поскуливанием, когда хотела над ним поиздеваться. Он и мысленно называл себя Бобби.

Только отец звал его на старый добрый американский манер – Боб. Только отец знал, что это для него значит. Только отец понимал, как трудно быть американцем в Европе.

Америку стали презирать в Европе задолго до того, как Бобби подрос и смог понять, почему и за что. Когда он начал замечать, что он не такой, как другие, – ребята, которым Бобби не сделал ничего плохого, издевались над ним и обзывали гадкими словами, – отец попытался объяснить ему, отчего все это.

– Ты гринго, пап?

– Я американец, Боб. Гринго – плохое слово, так здесь называют американцев те, кто нас не любит, вроде как в Штатах иногда говорят: ниггеры, макаронники, лягушатники. От воспитанных людей таких слов не услышишь.

– А я американец?

– Не совсем, Боб, но, когда подрастешь, ты сможешь стать им, если захочешь.

– А что, американцем быть плохо?

– Нет, Боб, американцем быть не плохо, и французом не плохо, и русским, только…

– Так почему тогда американцев не любят?

Отец помолчал, и на лице у него появилось странное отсутствующее выражение.

– Потому что… потому что иногда Соединенные Штаты Америки делают плохие вещи, Боб… – сказал он.

– А другие страны делают плохие вещи?

– Еще как, другие страны натворили столько плохого, куда больше Америки, гораздо, гораздо больше…

– А почему тогда ненавидят нас, а не их?

Тут отец как-то чудно посмотрел на него и не отвечал довольно долго.

– Ты попал в самую точку, Боб, – наконец сказал он, – но кабы я знал, что тебе ответить… – Глаза его заблестели, и показалось, что он вот-вот заплачет. – Когда-то Америку все любили. Америка спасла Европу от самых настоящих мерзавцев. Америка простила своих врагов и на свои деньги отстроила разрушенные страны. И еще, американцы совершили настоящее чудо, Боб, мы были первые, кто полетел на Луну. Нас любили, нами восхищались, мы были гордостью всего мира…

Отец провел рукой по глазам, прежде чем заговорить снова.

– А потом… потом с Америкой что-то случилось, и… Америка перестала делать все эти чудесные вещи, и… начала поступать плохо… может, и не хуже, чем другие страны, но… Не знаю, Боб, я в этом толком не могу разобраться. Ну, представь: всем нравится Пер-Ноэль [55], но если вместо того, чтобы раздавать подарки на Рождество, он вдруг напьется и станет клянчить деньги на улице… это же хуже, чем другой пьяница и попрошайка на его месте, правда?

– Я не пойму, пап…

Но отец только пожал плечами и вздохнул глубоко-глубоко.

– Да и я тоже, сынок, – сказал он. – Я тоже.

Когда Бобби был маленьким, отец часто дарил ему модели самых знаменитых американских ракет, целая коллекция их и теперь пылилась, забытая, в углу комнаты: "Аполлон", "Сатурн-5", "Игл", "Колумбия" и все остальные. Бобби этим особенно не увлекался, но он любил отца и, когда ему было десять лет, взял все свои сбережения – он откладывал деньги, полученные от отца же на карманные расходы, – и купил ему на день рождения отличную модель сверхзвукового бомбардировщика "Терминатор", всю металлическую, с убирающимися шасси, изменяющейся геометрией крыла и даже со снарядиками на пружинах, которые, если нажать на кабину, выстреливали снизу.

Бобби заплакал, когда отец развернул подарок и выругался.

– Тебе не нравится? – сквозь слезы пропыхтел он.

Отец взял его на руки и вытер ему глаза.

– Это замечательная модель, Боб, – сказал он, – и все тут сделано очень здорово, как по-настоящему, надо отдать этим паршивцам должное. И большое-пребольшое тебе спасибо за подарок. Но… но ты, наверное, уже достаточно подрос и поймешь… чем я занимаюсь, и почему я здесь, и почему я так расстроился, когда увидел эту штуку…

И он рассказал ему. Как он, еще в детстве, видел первых людей на Луне, американцев. И про своего дядю Роба. И про несчастье с "Челленджером". И про программу "звездных войн". И как чудесная страна, первой добравшаяся до Луны, постепенно превратилась в плохую. И про то, что "Терминатор", этот бомбардировщик, мог бы стать настоящим космолетом вроде "Конкордски". Про то, как он уехал во Францию строить настоящие космические корабли. И о прекрасном лайнере, который он придумал и над которым ему не давали работать, потому что он американец.

Десятилетний Бобби тогда еще во многом не мог разобраться, но понял своим десятилетним сердцем главное.

Раньше американцы были самым великим народом на Земле и сделали чудесное дело, и папка хотел помочь им сделать еще много чудесного. А потом что-то втянуло или кто-то втянул Америку в плохие дела, и папка так расстроился, что уехал из Америки работать здесь, и вот он попал во Францию и хотел строить ракеты, а ему не дали, потому что ненавидели его за то, что он американец.

И когда отец закончил, Бобби обнял его крепко-крепко.

– Я тоже ненавижу Америку, пап! – объявил он. – Америка плохая! А почему мы не станем французами? Или… или можно русскими, как мама!

– Нет, Боб, – твердо ответил ему отец. – Ты не должен ненавидеть Америку. Не забывай, что когда-то быть американцем считалось очень здорово и почетно. Мы были первыми людьми, которые ступили на другое небесное тело, и никто никогда этого у нас не отнимет. Настоящие американцы – это мы, я да ты, сынок, и, если мы об этом забудем, негодяи, которые убивают мечты, возьмут верх.

Именно тогда отец стал давать ему старые американские научно-фантастические романы, заказывать для него в Штатах календари бейсбольных встреч, подарил ему биту, мячи и бейсбольную рукавицу. Отец выписывал ему американские спортивные журналы и кассеты со старыми американскими фильмами. Он достал ему компьютерную дискету с "Американской видеоэнциклопедией" и игровые программы с бейсболом и американским футболом. И замечательный атлас Соединенных Штатов, тоже на дискете, – только коснись "мыши", и на экране появится цветное изображение любого места в Америке. В комнате Бобби скопилась уйма всего этого добра: и Американская энциклопедия, и настенная карта Штатов, и ковер со статуей Свободы, и звездно-полосатое покрывало, афиши и портреты знаменитых бейсболистов, которых он никогда не видел, груды американских спортивных журналов и старых комиксов, модели классических "кадиллаков" и старых "бьюиков", обломки мотоциклов – дошло до того, что мать поругалась из-за этого с отцом.

Как-то раз, когда ему было лет тринадцать, он подслушал их спор.

– Это противоестественно, Джерри, ты заставляешь его жить в придуманной Америке собственной юности, с тех пор прошло больше двадцати лет, да и тогда Америка такой не была.

– А как насчет этой русской чепухи, которой ты пичкаешь Франю?

– Из моих книг, журналов и пластинок она действительно узнает что-то новое, я не забиваю ей комнату старым хламом! Наверное, ты до того заморочил парню голову, что от Америки ему не избавиться, но уж раз так, позволь мне, по крайней мере, помочь ему разобраться в истории Соединенных Штатов, а не просто копить старое барахло или, как ты говорил двадцать лет назад, все эти милые сердцу реликвии!

– Только если ты не будешь пичкать его антиамериканской пропагандой!

– Ну знаешь, Джерри!

И его русская мать стала давать ему книги о Соединенных Штатах – без антиамериканской пропаганды, но и без оголтелой ругани в адрес Европы, которую изрыгали тогда милитаристы "Американского Бастиона". Это были книги Твена, Мелвилла, Сэлинджера, Керуака, Роберта Пенна Уоррена. Биографии Линкольна, Франклина Делано Рузвельта, Малколма Икса, Мартина Лютера Кинга, Юджина В. Дебса. Исторические сочинения Токвиля, Хэлберстэма, Рэттри. Труды Джефферсона и Пейна. Копии старых американских фильмов: "Аб Линкольн в Иллинойсе", "ПД-109", "Вся президентская рать", "Рожденная четвертого июля"…

Бобби проглатывал все это и сам разыскивал еще – так он осилил "Голый завтрак", "Устремляясь к звездам", "Очерки об отважных", "Жучок Джек Баррон", "Меньше чем нуль", "Проверка на ЛСД с шипучкой"; он проглатывал все что подворачивалось под руку в магазинах, торгующих книгами на английском [56]. Он откопал древние пленки – тут были «Беспечный ездок», и «Кэнди», и «Доктор Стрэйнджлав», и «Американские граффити», и «Пляжная подстилка Бинго». Он собирал старые потрепанные номера «Тайма», и «Плейбоя», и «Роллинг Стоун».

Так у Бобби складывалось свое представление о далекой и многоликой стране, почерпнутое из рассказов отца об Америке золотого века, пославшей людей на Луну, а затем погрязшей в производстве оружия, из книг, рекомендованных матерью, из того, чему его учили во французской школе, и того, что он добывал благодаря собственному ненасытному любопытству.

Годам этак к пятнадцати он решил, что теперь-то уж разобрался во всем. Америка и впрямь была когда-то светочем мира. Она дала ему демократию, и современную промышленную технологию, и телефон, и аэроплан, и кино, и фонограф, и джаз, и рок-н-ролл. Она вступила в страшную войну, чтобы спасти от нацистов Европу. После войны она на свои деньги отстроила Японию и Западную Европу, щитом своих войск и атомных бомб прикрыла полуразрушенные страны от сталинской России. Без Америки не было бы теперь Объединенной Европы, может, не было бы ни Горбачева, ни Русской Весны. Весь мир любил Америку, и не без причины.

Все покатилось под гору, когда люди из ЦРУ убили Джона Кеннеди.

Кеннеди был отцом американской космической программы. Он обещал, что американцы побывают на Луне до семидесятого года, и Америка выполнила обещанное. Но это было ее последнее великое деяние. И ЦРУ, и Пентагон, и военно-промышленный комплекс ненавидели Кеннеди. ЦРУ было замешано в торговле наркотиками в Юго-Восточной Азии, Пентагон злился, что Кеннеди не дает ему завоевать Кубу, а военно-промышленный комплекс хотел и дальше наживаться на продаже оружия, поэтому им всем было выгодно превратить мелкую войну во Вьетнаме в большую, которая тянулась бы подольше. Они знали, что Джон им этого не позволит, что он хочет тратить деньги не на войну, а на космическую станцию, на освоение Луны, на путешествие к Марсу; вот они и убили его.

Они получили свою желанную долгую войну, но поколение американцев, которое было немногим старше, чем он сейчас, не клюнуло на шовинистическую пропаганду: они слушали рок-н-ролл, и он научил их совсем другому. Они отказались воевать и стали устраивать антивоенные демонстрации, а в 1968 году с позором выгнали Линдона Джонсона из Белого дома. Они бы тут же и закончили войну, спасая экономику и честь Америки, когда бы избрали брата Джона Кеннеди, Бобби, но военно-промышленному комплексу и он был как бельмо на глазу, поэтому они убрали и его.

Хиппи попытались начать революцию в Чикаго, Кенте и Вудстоке. Военные легко подавили ее, но это так взбудоражило всю страну, что президентом выбрали Ричарда Никсона, самого главного психопата, который едва не сделал себя диктатором.

После того как спихнули Никсона, война наконец кончилась, но к тому времени вся Америка пошла вразброд и не была уже светочем мира, а единственное, что осталось от мирной космической программы, – это "Шаттл". А потом аятолла Хомейии, который хотел задавить Соединенные Штаты экономически, держал у себя американских заложников, пока шла предвыборная кампания, и Джимми Картер вынужден был мучиться и унижаться по телевизору, поэтому военно-промышленному комплексу опять удалось поставить своего президента, профессионального актера по имени Рональд Рейган, который замечательно умел держаться перед камерами.

Рейган сделал то, ради чего был избран. Хотя вьетнамская война закончилась и президент не в силах был начать новую, он продолжал покупать много дорогого оружия, а поскольку после Вьетнама страна была в упадке, ему пришлось назанимать уйму денег и прикончить гражданскую космическую программу – поэтому даже спустя столько лет в американской экономике царила такая неразбериха, что никто не знал, как заставить ее работать, если не воевать где-нибудь, – вот почему отец уехал из Америки работать в ЕКА.

Тем временем образовалась Объединенная Европа, и Америка оказалась оторванной от самого большого мирового рынка и была вынуждена постоянно девальвировать доллар, чтобы меньше платить европейским кредиторам, и вести вечные войны в Латинской Америке – иначе не удержать на плаву разваливающуюся экономику.

А теперь, когда русские заговорили о вступлении в Европу, Штаты пытаются помешать этому, угрожая, что скорее аннулируют свой долг в Европе, чем согласятся обогащать людей, продавших демократию коммунистам.

Вот почему отцу не давали строить его космические корабли, вот почему ребята-французы издевались над ним самим и обзывали его "гринго" – Роберту Риду трудно было винить их за это.

В тот год Бобби пережил краткий период увлечения антиамериканизмом. Он требовал, чтобы его звали Робером, говорил только по-французски, даже с отцом. Стал играть в европейский футбол. А когда Соединенные Штаты снова вторглись в Панаму, принял участие в антиамериканской демонстрации.

Когда Бобби вернулся с демонстрации домой и за обедом никому не давал слова сказать, рассыпая бесконечные оскорбления в адрес Америки, терпенье у отца лопнуло, и после обеда он остался с сыном за столом, чтобы поговорить как мужчина с мужчиной.

– Вот что, Боб…

– Робер! Et en fran?ais! [57]

Отец схватил его за плечи и хорошенько встряхнул.

– Черт возьми, Боб, мы американцы, – сказал он. Бобби никогда не видел его таким рассерженным. – И мы прекрасно можем обсудить все как американцы, на своем родном английском языке.

– Я родился во Франции, – угрюмо сказал ему Бобби. – И когда мне будет восемнадцать, хочу получить общеевропейский паспорт и французское гражданство!

– Слушай, Боб, я не очень-то разбираюсь во всех этих политических хитростях… – гораздо мягче сказал отец. – Но… дай-ка я покажу тебе кое-что… – И он повел Бобби из столовой в гостиную, а оттуда по коридору в комнату сына.

Несмотря на свои новые антиамериканские настроения, Бобби не дал себе труда изменить что-нибудь в обстановке комнаты. Все оставалось как прежде: и ковер со статуей Свободы, и звездно-полосатое покрывало, и модели американских ракет в углу на книжной полке, и кипы журналов "Роллинг Стоун" и "Плейбой", и книги, и уйма бейсбольных программок, и даже большая настенная карта Соединенных Штатов с условными значками – у городов с командами высшей лиги были нацарапаны маленькие бейсбольные мячики, на мысе Канаверал и в Ванденберге – ракеты, вдоль дорог были прочерчены придуманные им маршруты путешествий, а над Сан-Франциско, Чикаго, Вудстоком, Кентом [58] нарисованы крошечные пацифистские эмблемы.

– Почему ты не избавился от всего этого, Боб? – спросил отец.

Бобби пожал плечами.

– Je ne sais pas… [59]

– Я скажу тебе, сынок, почему, – сказал отец. – Потому что ты собирал эти вещи с малых лет. Это… это модель, вот как твои игрушечные ракеты, только это модель того, что у тебя в голове, и ты не купил ее в магазине целиком, а складывал понемножку. Это Америка внутри тебя, Боб. Программа "звездных войн", вторжение в Панаму, Перу и Колумбию, девальвация доллара, то, что Пентагон сделал со мной и Робом Постом, Вьетнам, анализы мочи, отказ платить долги, экономический шантаж, вся эта дрянь – эта грязная политика, – конечно, заслуживает ненависти…

Отец помолчал. Он развел руки, словно собирая сказанное воедино.

– Но это нельзя ненавидеть, Боб! – с силой сказал он. – Нельзя ненавидеть проект "Аполлон" и хребты Сьерры, "Лос-Анджелес Доджерз", и статую Свободы, и утенка Дональда, нельзя ненавидеть триста миллионов затраханных людей, в голове у которых то же самое, что у тебя. Это и есть настоящая Америка, Боб, и если ты начнешь ненавидеть ее, то в конце концов возненавидишь себя.

Порыв отца угас, и он посмотрел Бобби прямо в глаза – грустный, растерянный и немного смущенный.

– Я не очень-то разбираюсь в политике, Боб, – повторил он. – Но ты понял, что я хотел сказать, а, сын?

– Да, пап, – вырвалось у Бобби. – Мне кажется, да.

Он понял. С тех пор Америка перестала быть и волшебным Диснейлендом, которого он никогда не видел, и злобным, ополоумевшим "Американским Бастионом", как представляли ее французы; она не была ни тем, ни другим, но каким-то образом соединяла в себе и то и другое. Она была тайной, и эта тайна скрывалась внутри него. И тогда же он понял, что ему придется поехать в Америку, чтобы раскрыть ее для себя. Он не поймет, кто он на самом деле – не говоря о том, кем ему хочется стать, – пока не увидит отражения своей внутренней тайны в зеркале внешнего мира.

И тогда началась его борьба за поездку в американский колледж: он объявил об этом за семейным столом. Франя издевательски усмехнулась – она издевалась над Бобби, что бы он ни делал или хотел сделать. Мать ответила уклончиво: тогда она не приняла это всерьез. Но отец кивнул, и видно было, что он понял.

– Я слышал, что Беркли, и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, и Калифорнийский технологический – неплохие учебные заведения… – сказал он.

– Да ну, Джерри, ты это серьезно?..

– И что же ты будешь изучать в Америке, Бобби-и? – пропищала Франя. – Бейсбол?

– А ты что будешь делать в русских университетах, дурья башка, – обкуриваться до невесомости?

– Роберт!

– Я стану космонавтом! А вот кем ты станешь в Америке: шантажистом-любителем или пушечным мясом?

– Франя!

Так и шло. Франя безжалостно измывалась над ним, мать не желала принимать его всерьез, но Бобби стоял на своем, отец поддерживал его, и он даже стал лучше учиться. А на шестнадцатилетие отец подарил ему доджеровскую куртку и открытку, на которой было написано: "Это тебе пригодится, когда в первый раз пойдешь на стадион "Доджер" смотреть бейсбол". Куртка стала его символом и боевым знаменем, и, как только он впервые надел ее, борьба в семье разгорелась всерьез, все больше и больше превращаясь в открытый спор между отцом и матерью.

– Мы не можем позволить, чтобы нашего сына оболванивали в занюханной американской школе, – говорила мать.

– Но мы же отпускаем дочь учиться в Союз, – возражал Джерри. (К тому времени Франя собралась ехать в школу космонавтов.)

– Это другое дело!

– Почему это другое дело?

– Потому что школа имени Юрия Гагарина – очень престижное место!

– Конечно, раз она русская, так ведь?

– Ты хочешь, чтобы твой сын получил третьеразрядное образование?

– В третьеразрядной стране, ты это хочешь сказать, Соня?

– Это ты говоришь, Джерри, я этого не говорила!

– Зато подумала!

– А что, разве не так?

– Откуда ты знаешь, Соня, ты ни разу не была в Штатах!

– Ты тоже там не бывал лет двадцать!

– Вот поэтому мы не вправе объяснять Бобу, что такое Америка. И он имеет право все увидеть сам!

Так оно и шло по кругу два года, никто не уступал, но, когда Франя уже совсем приготовилась ехать в школу космонавтов, Бобби поверил в свою победу. На документах, с которыми Франя отправлялась в Гагаринскую школу, должна была стоять подпись отца, а Бобби давным-давно уговорил его – по крайней мере, он на это надеялся – ничего не подписывать, пока мать не согласится отпустить его в Америку.

Это будет по-честному, разве нет?

Утром, заглянув в почтовый ящик, он нашел там большой пакет с. бумагами для Франи из Космической академии имени Юрия Гагарина. Если он знал свою старшую сестру – теперь, увы, он мог в этом поручиться, – Франя не станет тянуть резину и сегодня же за обедом подсунет документы на подпись родителям.

…Бобби подошел к стенному шкафу и достал доджеровскую куртку – он всегда аккуратно вешал ее на обшитую мягкой материей вешалку. Разложил куртку на кровати, спрыснул очищающим средством, протер замшевой тряпочкой, снова надел на плечики и повесил на край книжной полки, чтоб была перед глазами, – потом включил старинную запись Брюса Спрингстина [60] и принялся ждать.

Совместные трапезы никогда не проходили в семье Ридов торжественно. Однако сегодня Роберт Рид был намерен переодеться к обеду.


Сталинисты получили по сусалам – и поделом!


В субботу вечером в парке Горького можно было наблюдать замечательную сцену. Хулиганы из "Памяти" пытались сорвать пикник, устроенный Московским обществом женщин-социалисток. Однако дамы, предвидевшие нападение, дали знать милиции и вооружились по меньшей мере тремя сотнями пирожных с кремом. Под громовой хохот милиционеров дамы закидали погромщиков пирожными.

Кое-кто из милиции тоже захватил с собой кондитерские изделия: им не терпелось угостить сталинистов, давно уже ставших для правоохранительных органов костью в горле. Однако трезвомыслящие стражи порядка не собирались баловать хулиганов сладким кремом. Они заготовили пирожки с начинкой из свиного навоза.

«Сумасшедшая Москва»

Франя Гагарина-Рид еще не решалась назвать себя Франей Гагариной, хотя ее мать носила на службе эту знаменитую фамилию. Рид – типичное американское имя, и во Франции оно должно было стать обузой, но благодаря Джерри Риду можно было носить его с честью, и за это она любила отца. Такого отца не стыдился бы ни один мечтатель, который, подобно Франс, грезил о полетах на Марс и дальше.

Конечно, у него был любимчик – Бобби; это ему отец хотел передать свои стремления, ему он дарил на Рождество и дни рождения дорогие модели космических ракет, а ей доставались дурацкие куклы и наряды – отец полагал, что девочки в них души не чают, – это ему он рассказывал свои истории, его кормил своим шоколадным мороженым.

Но в мире ее детства все-таки была справедливость. Франя, любимица матери, стала ее русским товарищем в добровольном изгнании, маленькой подругой, Соня говорила с ней о служебных делах – о тех, что Франя могла понять, – рассказывала длинные истории о своем детстве в пробуждающейся России, а иногда, намеками, о том, какой она была в юности – полноправным членом легендарной "Красной Угрозы".

Несмотря на пылкое желание отца, Бобби так и не стал юным "космическим фанатом". Плевал он на это дело. И вот, когда Фране исполнилось двенадцать и она достаточно узнала от матери о бюрократических фокусах, позволяющих добиться успеха, – а отец к тому времени стал понимать, что с Бобби у него дело не клеится, – вот тогда она начала задавать ему вопросы о космосе. Умные вопросы. Продуманные и по смыслу и по форме. Вопросы, которые привлекли его внимание и навели на мысль, что он все-таки сможет передать эстафету – если уж не сыну, то хотя бы дочери.

– Как ты думаешь, папа, у тех, на Барнарде, есть ракеты? – однажды спросила она. – Смогут они снарядить к нам экспедицию, когда получат от нас послание?

Отец с любопытством поглядел на нее.

– Ракеты? – переспросил он.

– Кажется, возле звезды Барнарда есть искусственные объекты – и среди них большие, как будто они построили что-то вроде колоний. Может, это значит, что они посылают в космос экспедиции или, по крайней мере, автоматические станции?

Взор у отца стал далеким, отсутствующим, словно он, как говорила мать, вглядывался в иные миры.

– Когда на это получат ответ, нас обоих давным-давно не будет…

– А вдруг нет? Вдруг они ответят на наше послание. Если так, я, может, и доживу. А если они ответят, мы сумеем послать к ним экспедицию?

– Наверное, ты права, – сказал отец. – Похоже, они больше освоили свою солнечную систему, чем мы, а лет через тридцать-сорок – кто знает… Возьмем и снарядим экспедицию…

– Если повезет, мы до этого доживем! Отец рассмеялся.

– Ну, мне-то на такое везение не рассчитывать. А вот ты, Франя…

После этого Франя получила в подарок телескоп, отец стал говорить с ней о космонавтике – мать называла их долгие беседы космическим трепом – словом, теперь у отца и дочери были общие устремления.

– Мы – вроде древних полинезийцев, которые пустились в плавание по неизведанному океану, на утлых каноэ, от острова к острову, – говорил отец. – И когда-нибудь одна из наших лодчонок войдет в гавань галактического града, ушедшего от нас по пути эволюции на миллион лет вперед, такую гавань, что нам и не снилась. И ты, может быть, окажешься там.

Франя верила в это. Больше чем верила. Она поставила перед собой сияющую цель, решив посвятить ей жизнь, и работала, чтобы достичь ее. Она упорно училась. Не чуралась зубрежки. Внимательно следила за своим питанием и держала себя в форме, подолгу плавала – где-то она услышала, что это помогает подготовиться к невесомости.

Она хотела стать космонавтом. Делала все возможное, чтобы попасть в Академию Юрия Гагарина – единственную настоящую космическую школу в мире. Русские готовили космонавтов больше, чем кто-либо на Земле.

Но когда она с гордостью выложила отцу свои планы, его реакция ее ошеломила.

– Ехать в Гагаринскую школу ни к чему, Франя, – сказал он. – И незачем тебе работать в программе русских. ЕКА сделает доступной для нас всю Солнечную систему! Твое место в ЕКА, Франя, тут я тебе помогу, отсюда ты когда-нибудь полетишь на Марс на построенном мной корабле. Разве это плохо? Кто знает, может, и я полечу с тобой.

– Но, папа, русские уже летают на Марс! А когда еще ЕКА построит "Гранд Тур Наветт"! У Союза сейчас лучшая космическая программа! Положа руку на сердце, папа, разве ты сам не согласился бы стать советским космонавтом?

Отец не хотел признаться, что космическая программа русских с самого начала – с идей Циолковского, с полета Юрия Гагарина – была смелой, фантастичной и шла от романтической русской души. Американцы же высадились на Луну ради политического престижа, а потому их космическая программа выродилась, обернулась милитаристским кошмаром. Европа не могла придумать ничего лучшего, чем бросить все силы на строительство грандиозного курорта для выживших из ума плутократов. Японцев интересовали лишь космические фабрики и энергетические станции. Но русские – русские всегда ставили мечту во главу угла. Почему же отец не признает, что это и его стремления? Торить дорогу к звездам, создавать цивилизацию, которая отправит свои лодки в плавание по океану Галактики!

Она не могла сказать отцу, что его дочери нельзя работать в ЕКА – это был бы крест на ее карьере. Она не могла унизить отца и сама унизиться до того, чтобы выиграть их спор таким способом, как не могла отбросить свою американскую фамилию и оставить только русскую. Американская фамилия сослужила бы ей дурную службу и во Франции, говорить же, что ее отец англичанин, было нельзя – имя Джерри Рида время от времени появлялось в газетах.

Франя – хорошее русское имя, прекрасно быть молодой русской и жить в Париже. Здесь Советским Союзом не просто восхищались; Париж перенимал русскую моду, и стиль, и обычаи: французы готовы были заключить в объятия первого попавшегося – лишь бы из России. Сыновья и дочери работников посольства и "Красной Звезды", составлявшие небольшой круг ее друзей, между собой посмеивались над этим и в шутку говорили по-французски с грубым русским акцентом, но это не мешало им носить стилизованную казацкую справу и разыгрывать перед благодарной французской аудиторией новое пришествие "Красной Угрозы".

Были парни, которые интересовались ею, но они немедленно пускались наутек, услыхав ее полное имя. Другие разыгрывали из себя космополитов, для которых это ничего не значит, пока родители не заставляли их покончить с нежелательным знакомством. Встречались и кретины обоих полов, считавшие ее ответственной за политику США.

По старому русскому обычаю можно было добавлять к имени отчество, но сочетание "Франя Джерриевна" никуда не годится. Впрочем, поднимающаяся волна социалистического феминизма породила новый – современный – обычай. Просвещенная молодежь Русской Весны стала принимать отчества по собственному выбору. Так делали, демонстрируя полную свою перестройку , социалистические феминистки, стонущие под ярмом старой славянской фаллократии, и так делали даже наглые, верные старым обычаям юнцы-фаллократы – ради карьеры и успеха. Выбирались имена знаменитостей – людей, которыми восхищались, которым хотели подражать. Для Франи конечно же выбор псевдоотчества был ясен. Кто мог отрицать, что Юрий Гагарин был самым достойным носителем духа социализма и гордостью России? Так она и решила: будет именоваться Франей Юрьевной Гагариной-Рид. Она будет представляться Франей Юрьевной, потом – пауза, и если ее назовут Гагариной, она не будет возражать – пожалуйста! А в документах она будет использовать только свое полное законное имя.

Так она и заполнила свои документы, посылаемые в Академию Юрия Гагарина. И ее настоящее имя – Франя Гагарина-Рид – стояло на письме, полученном нынешним утром – на сообщении об ее зачислении в Академию.

Ей все равно не удалось бы спрятаться за выдуманным отчеством. Пусть американец Джерри Рид останется ее отцом; но согласно советским законам она не может поехать учиться в Гагаринку без его письменного согласия, а по достижении совершеннолетия – принять без него советское гражданство.

А отец, который так одобрял ее жизненный выбор и хотел, чтобы его дочь попала туда, куда ему не суждено было попасть, кажется, поддался на уговоры Бобби: ничего не подписывать, пока мать не согласится отпустить сына в его драгоценную Америку.

Погубить свою жизнь третьеразрядным образованием в стране, презираемой всем цивилизованным миром, – лучшего, Бобби, по мнению Франи, и не заслуживал. Пусть наймется там в их иностранный легион и катится куда-нибудь в латиноамериканские джунгли, если уж ему так приспичило. Но со всей бессовестностью и нечистоплотностью вашингтонских параноиков, которые хотят помешать вступлению Советов в Европу, маленький хитрюга Бобби изловчился сделать сестру своей заложницей. Отцу бы и в голову не пришло возражать против Гагаринки, если бы Бобби не убедил его воздействовать на мать. Франя боялась думать, что будет, если мать не поддастся на этот блеф.

– Обед готов, – крикнула из кухни Соня.

Франя поморщилась: отец с матерью все время после работы проспорили на кухне, а это означало, что за трапезой состоится разговор еще более неудобоваримый, чем обед, состряпанный на поле боя между родителями. Проходя по коридору, она заметила, что дверь в комнату брата приоткрыта, но комната пуста. Очень на него похоже – проскользнуть в столовую первым; не иначе он успел сегодня утром заглянуть в почтовый ящик и увидеть пакет из Москвы.

И точно, когда она вошла, он сидел за столом и приветствовал ее сладкой улыбочкой и взглядом, говорившим яснее ясного, что ее опасения верны.

В кухне же происходили свои, тоже драматические, события.

Джерри Рид не имел обыкновения вваливаться домой после работы пьяным, как некультурный мужик [61], поэтому Соне не надо было быть ясновидящей, чтобы догадаться: встреча с Эмилем Лурадом не принесла ожидаемого триумфа.

Она резала на кухне говядину, когда он ввалился и бросил на стол у окна бутылку ужасного на вид "бароло" – его умственные способности явно пострадали от выпитого, иначе он не купил бы ее в забегаловке вроде "Феликс Потэн" вместо их излюбленной винной лавочки.

– Что-то мне сдается, новости не шибко радостные, а, Джерри? – сказала она, срезая луковицы со связки, висящей рядом с полочкой для специи.

– Как гласит старая добрая американская поговорка, есть новости и хорошие и плохие, – ответил Джерри, с остервенением отсекая верхушки луковиц, словно это были вражеские головы. – Сначала хорошие: директор ЕКА после работы опрокинул в закусочной на углу пару рюмочек вместе с новоиспеченным руководителем только что открытого проекта.

– Так это же чудесно, Джерри! – воскликнула Соня, потянувшись через стол, чтобы обнять его.

– А плохая новость – я тоже там был, – сказал Джерри, пресекая ее попытку. – Еще вопросы есть?

– Черт побери, Джерри, что случилось?!

И когда Джерри, шмыгая носом, обливаясь слезами от лука, который он не переставал резать, пересказывал ей сегодняшний разговор в кабинете Эмиля; она вдруг с ужасом поняла, что получает от него именно ту информацию, которая так нужна Илье Пашикову. Эти сведения могли бы снизить долю Министерства по делам космоса процентов на десять – в совместном космическом бюджете…

С Джерри поступили ужасно, хотя, если поразмыслить, удивляться было нечему. Но не меньше удручала ее сейчас двусмысленность положения, в котором она оказалась сама. Если рассказать Пашикову о том, что ей стало известно, Союз получит изрядный куш – вполне приличный результат, который неплохо скажется на ее характеристике, а также на репутации отдела экономической стратегии. Если все утаить, Соню никто не попрекнет, что она не сумела раздобыть информацию, но ее политическая лояльность в глазах "московских мандаринов" едва ли повысится. Служебных отношений с Ильей Пашиковым это тоже не улучшит, ведь и он проиграет во мнении своих повелителей.

Она не собиралась говорить Джерри о своей сегодняшней беседе с Пашиковым, но чем больше Джерри проклинал русских, тем сильнее злило ее предательство Эмиля Лурада и тем слаще казалась возможность расквитаться с ним за несправедливость.

…Все валилось из рук. Франя могла бы и не воротить нос от еды, поставленной на стол: Соня и так знала, что "язычки по-романовски" не удались. Макароны разварились в кашу, сметанный соус перекипел и расслоился – получилась клейкая масса, в которой виднелись переваренные куски мяса и недоваренные ломтики помидоров. И, увидев Роберта, напялившего свою нелепую куртку – что всегда было дурным знаком, и Франю, которая беспокойно теребила на коленях какие-то бумаги, Соня с упавшим сердцем поняла, что разговоры за столом будут нынче под стать ее стряпне.

Мать поставила на стол свое коронное блюдо, которое Франя терпеть не могла. Из кухни появился отец с бутылкой, шваркнул ее на стол, сел, оперся локтями на скатерть и с несчастным видом уставился в пространство. Глаза у него покраснели, под ними залегли глубокие круги.

В семье существовал негласный уговор: не обсуждать никаких вопросов, кроме кулинарных, пока все сидящие за столом не наполнят тарелки едой, а стаканы – вином. Сегодня всем было не до того, и раздача гнусных "язычков по-романовски" проходила в глубоком молчании; Франя ерзала на стуле, готовясь подсунуть документы родителям на подпись и покончить с тягостным делом.

Однако вмешался братец Бобби.

– Что это у тебя, Франя? – спросил он, как только все принялись через силу поглощать содержимое своих тарелок. Он наверняка радовался, что отец в унынии, – так легче сыграть на его чувствах.

– О чем ты, Бобби?

– Бумаги-то на коленях, – объявил хитроумный Бобби. – Смотри, соусом заляпаешь – положи лучше на стол.

– Что там у тебя, Франя? – спросила мать, и теперь уж не оставалось ничего иного, как попытаться осуществить задуманное.

…Джерри Рид поглядел на документы так, будто перед ним положили кучку собачьего дерьма.

– Господи помилуй, Франя, – простонал он, когда она объяснила, в чем дело, – ну почему надо лезть ко мне в такой день?

– В какой такой день, папа? – нахмурясь, спросила Франя. Теперь ему некуда было деваться. Он должен был рассказать своим детям, какую свинью подложили ему эти поганые русские. Что ж, рано или поздно это все равно придется сделать, а сейчас, подумал он, сейчас я, по крайней мере, достаточно пьян, чтобы начать.

– Вот сучьи дети! – воскликнул Бобби, выслушав отца. – Не спускай им этого, пап!

– А чту ты предлагаешь, Боб: позвонить в американское посольство и попросить, чтобы Москву разбомбили?

– Может, и стоило бы позвонить в посольство, – неожиданно для себя сказал Бобби. – Может, тебе дадут строить твои ГТН для Америки, чтобы русским не досталась в конце концов вся Солнечная система…

– Бобби, Бобби, – тихо и грустно сказал отец, – те, кто сейчас правит Соединенными Штатами, не интересуются Солнечной системой. А потом, в их глазах я тот самый человек, который передал Объединенной Европе американские "космические сани". Если я опять полезу в Дауни и попрошусь на старую работу, меня запрут в сумасшедшем доме и выкинут ключи.

– Почему ты тогда не хочешь признать, что Гагаринка для меня самое подходящее место? – ввернула Франя.

– Как у тебя хватает совести лезть в русскую космическую программу после того, что эти гады сделали с твоим отцом! – выпалил Бобби.

– Любому дураку ясно, что в ЕКА с дочкой Джерри Рида целоваться не станут! – закричала в ответ Франя.

– Франя! – крикнула мать.

Это было лишнее: не успев договорить, Франя пожалела о своих словах и страшно разозлилась на Бобби, из-за которого все так вышло.

Но отец сидел спокойный, неверной рукой покачивая стакан с вином и легонько кивая; в его глазах, устремленных на Франю, не было ничего, кроме грусти.

– Да нет, Соня, она права, – сказал отец. – В ЕКА моих детей и в сортир не пустят…

– Джерри!

– Так ты подпишешь мне бумаги? – спросила Франя, вынула из кармана ручку и положила ее поверх документов.

– Постой, пап, – выпалил Бобби, – а как же я?

– Ты, Боб? – недоуменно уставившись на него, спросил отец, и занесенная над документом ручка повисла в воздухе.

– Это нечестно! Почему Фране можно ехать учиться в Россию, а мне в Америку нельзя?

– Ради Бога, не надо об этом! – простонала мать.

– Нет, надо, мама! Это нечестно! Если отец отпустит Франю в Россию, то и ты должна отпустить меня в Америку!

– Опять ты его подначиваешь, Джерри? – сказала мать, глядя не на него, а на отца.

– Как это подначиваю?

– Это Бобби подначивает папу! – заскулила Франя.

– Заткнись, Франя!

– Сам заткнись!

– Заткнитесь все, кто орет "заткнись"! – выкрикнул отец в полный голос. И гораздо тише добавил: – Включая меня… – И первый засмеялся над собой же.

Бобби понял, что отец взял ситуацию в свои руки – не потому, что всех переорал, а потому, что всех рассмешил и сам обрел способность рассуждать здраво.

– Мы ведь об этом, по-моему, уже миллион раз говорили, – сказал отец.

– Но тогда перед тобой не лежали документы Франи, пап, – возразил Бобби и принялся вдохновенно врать, намереваясь завтра же утром обратить эту ложь в правду. – Я уже послал заявления в Беркли и Лос-Анджелес. Если я хочу поступить следующей осенью, надо подавать заявление, пока не поздно…

– Он дело говорит, Соня, – сказал отец. – Нам все равно придется решать, где ему учиться.

– Чтобы вы вдвоем шантажировали меня и не пускали Франю в Гагаринку? – огрызнулась мать.

– Это нечестно, Соня…

– Да, Джерри, нечестно! Тебе же нечего возразить против Гагаринской школы. Это был блеф с самого начала! Ты подпишешь ее документы в любом случае, потому что ты тоже любишь свою дочь и не унизишься до того, чтобы в пику мне разбить ее жизнь.

Отец пожал плечами.

– Ты меня знаешь…

– Пап! – закричал Бобби, чувствуя, что победа начинает от него ускользать.

– А мать-то права, Боб, – сказал ему отец. – Ты же и впрямь не захочешь, чтобы я сломал Фране жизнь в отместку за то, что ты не добился своего, разве не так? Поставь себя на ее место!

– Да мне и на своем хреново, – горько пробормотал Бобби.

– Ладно, я попробую поднять тебе настроение, Боб, – сказал отец, прихлебывая из стакана, но ни на секунду не отводя глаз от сына. – Я предоставляю решать тебе. Ты скажешь, подписывать документы или нет. Я не подпишу, пока ты мне не разрешишь…

– Джерри!

Отец жестом велел матери замолчать, но даже не взглянул на нее. Его налитые кровью глаза смотрели в глаза Бобби, пока Бобби не почувствовал, что отец глядит ему прямо в душу.

– Все просто, Боб. Тебе будет лучше жить, если ты поступишь так, как поступили со мной эти русские ублюдки, или ты хочешь поступить как американец?

Бобби украдкой покосился на Франю – о чем она думает? Дрожит от страха, ожидая его мести? Боится, что он ее обездолит?

Сколько он себя помнил, сестра всегда над ним измывалась и не сделала ему ничего хорошего. Разве можно любить такую сестру?

Но ведь дело-то не в этом, верно? Отец преподал ему хороший урок, и Бобби никогда этого урока не забудет. Честная месть – еще куда ни шло, но намеренно совершить несправедливость – нет, к этому он себя принудить не мог.

– Ладно, подписывай, – наконец пробормотал он.

– Молодчина, Боб, – сказал отец, собирая в стопку бумаги. Молча, долгим взглядом он посмотрел на мать. – Ты настоящий американец.

Никогда еще поражение так не смахивало на победу.

…Джерри одну за другой подписывал бумаги, а Соня сидела молча, восхищаясь мужем. После всего, что стряслось с ним сегодня, он нашел в себе силы выбрать правильное решение и вдобавок убедить Роберта. За последние несколько лет, полных труда, конфликтов и карьерных неудач, ее не раз охватывало отчаяние, и Джерри казался ей свинцовым якорем, а замужество – вынужденным шагом, который она совершила ради перевода в Париж. Но такие дни, как этот, напоминали ей, что она вышла за Джерри Рида по любви, напоминали, за что она его любит. Это был тот самый Джерри, который покинул родину, следуя своему призванию, и оставался верен ему, несмотря на долгие годы разочарований.

И, заново осознав это, она поняла, что Эмиль Лурад действительно друг Джерри, что он в последнее время лучше понимал Джерри, чем она сама. Пускай он действовал как изворотливый чиновник, не склонный совершать благородные жесты и тем ставить под угрозу свое положение, но он дал Джерри единственный шанс осуществить заветную мечту – пусть даже поступаясь собственной гордостью.

И еще она поняла, что ничего не передаст Илье Пашикову, хотя еще толком не знала почему. Действительно ли она не хотела предавать Лурада? Или же, предав его, она предала бы и Джерри, пусть и не причинив ему прямого вреда? А может быть, причина была та же, по которой Джерри отдал судьбу Франи в руки Роберта? Та же, что заставила Роберта сказать отцу – подписывай? Она была уверена, что так оно и есть.

Как бы то ни было, она твердо знала, что не изменит своего решения, пусть даже из-за этого возникнут проблемы с Пашиковым, пусть ее еще больше невзлюбят "московские мандарины".

Пока отец подписывал бумаги, Франя краешком глаза поглядывала на Бобби. Нет, он ни капельки не изменился. Сидел в той же своей идиотской куртке, и нимба вокруг его головы не появилось. Хоть убей, она не могла понять, чего он хотел добиться своим поступком. Ох, не верилось ей, что он воспылал к ней братской любовью. Оставалось только одно объяснение, каким бы невероятным оно ни выглядело. Бобби понимал справедливость такого решения.

Но разве это возможно? Неужто ради справедливости Бобби, подобно людям с социалистическими идеалами, способен пренебречь мелкими эгоистическими интересами? Неужто под дурацкой американской курткой у Бобби кроется настоящая русская душа?

Джерри аккуратно положил ручку поверх бумаг и подвинул их через стол к Фране. Соня смотрела на мужа с сияющей улыбкой.

– Нуте, настало время решить насчет Боба, – сказал он. – Он заслужил право выбора. Пусть учится в Америке.

Соня мгновенно перестала улыбаться.

– Да-да, я горжусь его поступком, Роберт имеет право выбирать: Сорбонна, любой университет Европы… Но не Америка.

– Ма-а-ам! – завопил Боб.

И началось. Франя слушала, как мать вопила о подлой политике Вашингтона, о том, что Роберта могут призвать и сгноить в бразильских болотах – и так далее. Бобби орал свое – о том, что Америка лучше, чем эта паршивая Франция. Отец тоже порыкивал: у него больше причин ненавидеть американскую политику, чем у кого-либо другого: советская и европейская – нисколько не лучше, грязные политиканы они все, грязные политиканы… Чепуха какая-то, не о том они говорили… Наконец отец сказал:

– Слушай, Соня… Ты поняла, почему мы с Бобом поступили так, как поступили? Нет? Потому, что это было по чести и по совести. По-американски. Когда-то было так, но кто знает, может быть, и сейчас в Штатах остались такие люди…

– А если нет? – отпарировала Соня.

– Я имею право убедиться в этом сам! – заявил Бобби.

– Где твоя знаменитая романтическая русская душа? – вопросил отец.

Франя сунула в рот ложку проклятого варева – оно встало поперек глотки. Отец говорит дело, правильно – по чести и по совести. Вот так и надо поступать. И она подумала, что американские понятия о добродетели – не такая уж и бессмыслица. Чем они, собственно, отличаются от социалистической морали? Одно и то же: люди и в семье и в обществе должны быть как братья. И еще она подумала: если она сейчас промолчит, то навсегда останется в долгу у этого маленького чудовища, ее братца…

– Мам, отец прав, – сказала она. – А ты неправа. Бобби тоже имеет право решать.

– И ты тоже за них! – закричала Соня.

– Я не знаю. Я думаю – чего стоит Русская Весна, если мы, в своей семье, ведем себя как долбаные сталинисты? Снова – комиссары, снова кто-то лезет в дела других и велит поступать по их указке?!

– Я не диктатор! – сказала Соня.

– Я не знаю, мама. Ты вспомни: каждому по потребностям, а не по команде Центрального Комитета…

Соня посмотрела на улыбающегося Джерри. Русские политики ограбили его, но он подавил в себе отвращение ко всему русскому и отпустил Франю в Россию. Она посмотрела на Бобби, который мужественно пожертвовал собой, чтобы с сестрой поступили по справедливости. И наконец, снова на Франю, на дочь, которая отважилась прочитать ей лекцию о социалистической морали.

Все трое объединены общим духом – нечто для нее новое.

Она почувствовала, что гордится ими. Поняла, что сдается. Она осталась при своем мнении, но была глубоко тронута: ее близкие преподали ей урок духовной демократии, которая выше любой политической мудрости, которая и есть душа Русской Весны. Она вздохнула, пожала плечами.

– Все-таки мне кажется, мы делаем огромную ошибку. Но я в явном меньшинстве. Так что, видимо, придется уступить воле большинства.

– Да, Соня, – мягко сказал Джерри.

– Ну что ж, тогда езжай куда хочешь, Роберт, – вздохнула Соня. – Не так уж легко признать, что твой ребенок имеет право распоряжаться собой. Ты меня понимаешь, Роберт? Понимаешь, каково мне сейчас?

Бобби посмотрел на нее и чуть улыбнулся – ласковой, грустной улыбкой.

– Да, мам, – сказал он. – Наверно, понимаю. Наверно, мы все понимаем.

Наступило долгое молчание, но в нем не было ничего неловкого; Соня почувствовала, что настал миг семейного единения и любви – но это не могло длиться долго, до дурацкой сентиментальности оставался один шаг.

Она перевела взгляд на стол: застывшие макароны, комковатый сметанный соус с кусочками потемневшего мяса. Такую трапезу нельзя было считать подходящей для сегодняшнего вечера.

– Давайте-ка отправим эту кашу в мусорное ведро, а сами пойдем в "Манифик", – объявила она. – Не лучшее место на Пигаль, но даже там найдется что-нибудь повкуснее. И по крайней мере, это решение мы не станем принимать большинством, как на Верховном Совете!


Карсон (республиканская партия): Черт возьми, Билли, мы не блефуем. Мы поедем на заседание Европарламента, у нас в загашнике уйма предложений, и мы не сдадимся, пока не отвоюем для нашего президента возможность дать хорошего пинка в кой-какие задницы. Мы им покажем, кто блефует! У них есть наши бумаги, но пусть-ка попробуют хоть что-то по ним получить! Признаться, мы не для этого работали над программой "Космокрепости", но теперь приятно сознавать, что она у нас под рукой и в случае чего мы можем заплатить славные дивиденды – такие, что не унесут! Русские и европейцы годами измывались над "Американским Бастионом", но мы еще поглядим, кто будет смеяться последним!

Билли Аллен: Говори тихо, но не забудь припасти большую дубинку, не так ли?

Конгрессмен Карсон: Как же, тихо, черта с два! Мы им все скажем громко и внятно, не будь я Гарри Бэртон Карсон!

«Ньюспик», ведущий Билли Аллен

Парламент Объединенной Европы принимает Советский Союз


Сегодня, несмотря на бессильные угрозы воинствующих политиканов из Вашингтона, Советский Союз принят в Объединенную Европу – против были поданы лишь 53 голоса из 561.

"Это самое крупное со времен Великой Отечественной войны историческое событие, – заявил президент Дмитрий Павлович Смерлак. – А историкам следующего столетия оно, видимо, покажется еще более важным. Гигантская рана посреди Европы наконец затянулась. Старая мечта Михаила Горбачева об Общеевропейском доме наконец нашла свое воплощение – Единая Европа, от Атлантики до Владивостока! Перед нами блестящее будущее!"

ТАСС

XI

В приглашении от "Красной Звезды" Соня значилась как Соня Ивановна Гагарина – обычный прием, означающий, что в этом случае ее муж-американец – персона нон грата.

Она не взяла бы Джерри с собой, будь он и приглашен: на вечере, посвященном вступлению Советского Союза в Объединенную Европу, американец мог оказаться мишенью для торжествующих злопыхателей. И выяснению сложных отношений Сони с "московскими мандаринами" он тоже не поможет. А такой случай мог представиться – все сотрудники "Красной Звезды" уже предвкушают, как пойдут в гору дела их фирмы и их собственные после принятия Союза в Европу. Так что шампанское и водка будут литься рекой.

Обычно Соня приходила на приемы с Ильей Пашиковым, а уходил он с кем-нибудь другим – по соображениям этикета это было удобно обоим. Для Сони – явиться в сопровождении шефа; для него, знаменитого донжуана, замужняя женщина, с которой у него только деловые отношения, – отличное прикрытие, чтобы потихоньку удалиться с другой.

Но сейчас было не время себя афишировать.

В тот день, когда Европейское космическое агентство представило советским участникам переговоров свою программу проектирования "Гранд Тур Наветт" и расчеты необходимых сумм, Пашиков уже с утра вызвал Соню на ковер.

– Вы же знали об этом, а? – спросил он вместо приветствия, как только она вошла в кабинет. – Не может быть, чтобы ваш муж ничего не знал.

Что-то в его взгляде подсказало ей, что отпираться бесполезно – этим она только навредит себе.

– Да, Илья Сергеевич, знала, – ответила Соня.

– Почему вы не сказали мне? – процедил Илья раздраженно. – Уж поверьте, Москва теперь наш отдел по головке не погладит!

– Я… я не подставила вас под удар, надеюсь?.. – виновато спросила Соня, только сейчас сообразив, что Илья, не передав в Москву планы Эмиля Лурада, вполне мог навлечь на себя гнев "мандаринов".

– Нет, конечно, нет, – ответил он по-прежнему раздраженно. – Но если бы мы дали Москве эту информацию, то космические программы объединились бы на более выгодных для нас условиях. И парижский отдел экономической стратегии, то есть вы и я, Соня Ивановна, тоже наверняка не прогадал бы!

Он пристально смотрел на нее.

– Если вы знали об этом, Соня, почему вы не сделали так, как надо?

– Я сделала так, как надо, Илья, – вырвалось у Сони.

– Может быть, вы все-таки объясните, в чем дело?

Соня попыталась объяснить.

Она рассказала, как Эмиль Лурад поступил с Джерри. Рассказала, как Джерри, несмотря на это, подписал Фране документы на выезд, – правда, она ни слова не промолвила о сыне, желающем уехать учиться в Америку.

– Может быть, Джерри зря валит вину за свои несчастья на Советский Союз, но все равно, после того, как он отпустил дочь в московский вуз, я ни за что на свете не смогла бы сделать ничего такого, что могло показаться ему еще одним предательством, а узнал бы он об этом когда-нибудь или нет, совершенно не важно…

Она глянула на Пашикова, который тоже смотрел на нее с любопытством.

– Может быть, вы не вполне поймете меня, Илья…

– Почему же? Чту я – какой-нибудь некультурный крестьянин из тундры ? – возмущенно сказал Илья. – Вы думаете, если на мне итальянский костюм, то у меня не осталось русской души?

– Вы не сердитесь?

Илья пожал плечами, и Соня увидела в это мгновение, как подходит этому мужчине его аристократическая внешность. И – что находят в нем другие женщины, кроме длинных белокурых волос и казачьей стати.

– Как я могу сердиться? – ответил Илья. – Вы поступили по велению сердца, как преданная русская жена, уж простите мне мою славянскую патриархальность. За это я еще больше восхищаюсь вами как женщиной.

Но минута откровенности прошла; перед ней был снова ее начальник.

– Однако все это вряд ли положительно характеризует наши с вами деловые качества, Соня, – сказал он. – Если представить "московским мандаринам" такое объяснение, нас обоих спишут как безнадежных буржуазных романтиков. Так что лучше уж пусть посетуют на нашу неумелость, а там и забудут, они беспамятные…

На самом ли деле Москва обо всем забыла, осталось невыясненным. Гнев Ильи хоть и улетучился, и дружеские отношения были восстановлены, но что-то в его поведении все-таки изменилось: он стал вести себя с ней чуть официальное и сдержаннее. Похоже, на него вылилось больше бюрократических помоев, чем порядочный человек может спокойно перенести.

Так что у Сони и в мыслях не было просить Илью сопровождать ее на прием. Она просто дождалась конца работы, сжевала в ближайшей закусочной порцию невкусных устриц, чтобы убить время, и поехала на такси в "Ля Декорюс".

Когда "Красная Звезда" решила найти в Париже подходящее место, чтобы демонстрировать советский шик, она учредила предприятие, в котором ей принадлежало сорок процентов акций, остальные шестьдесят отошли к французским фирмам. И был построен банкетный зал, в котором верхушка корпорации с удовольствием устраивала большие приемы, поднимая тем самым престиж "Красной Звезды". Зал, разумеется, был оформлен в русском стиле, что тоже было в моде и тоже приносило немалую выгоду. Так появился "Ля Декорюс", законодатель мод для всей Европы, а фирмы, подконтрольные "Красной Звезде", принялись беспардонно эксплуатировать популярный стиль во всем – начиная с мебели и одежды и кончая столиками в закусочных и пакетами для завтраков. Была даже построена новая станция метро под названием "Плас Рюс"; в ту пору все кругом было в русском стиле…

Этот форпост советского наступления на рынке был возведен по соседству со старым заводом "Рено", в центре Плас Рюс, нового транспортного узла, окруженного фешенебельными жилыми кварталами. Возведено все это было на земле, которую "Красная Звезда" благодаря давним связям с солидными французскими фирмами приобрела по вполне приемлемой цене. Этот образчик "русского стиля" был построен с оглядкой на традиционную церковную архитектуру и научную фантастику былых времен. Здание увенчивал купол-луковица, скрытые лазерные светильники расцвечивали купол разноцветными рвущимися вверх спиралями. Дом походил и на старинный собор, и на летающую тарелку в мусульманском стиле, и на космический корабль, гротескный славянский фаллос, готовый вот-вот вырваться из пут земного притяжения.

Изысканности в нем не было, да изысканность и не числилась среди эстетических основ "русского стиля", который был призван демонстрировать лишь техноромантический блеск. Интерьеры здания соответствовали его внешнему виду, только были еще лучше приспособлены для современных увеселений. Эстрадная площадка была помещена в прозрачном пластиковом пузыре, описывающем под потолком круги и снабженном, как спутник на карикатурах, парой хромированных орлиных крыльев. Внутри пузыря квартет музыкантов в щегольских асимметричных смокингах негромко наигрывал на синтезаторах и электробалалайках причудливые вариации на темы русских народных песен.

Буфеты и бары располагались по всему периметру зала – круглого, кое-где с нишами для столиков, – а всю его середину освободили для танцев. Стены у зала как бы отсутствовали, его окружали голографические панорамы – рекламные виды Советского Союза: кишащая людьми заснеженная улица Горького переходила в жаркое черноморское побережье, за ним был весенний закат над тундрой , потом рассвет в Ташкенте и еще – вечерний Невский проспект. Высоко наверху, там, где описывала круги эстрадная площадка, громоздились мостики и переходы, вынесенные на кронштейнах с кольцевого балкона; прозрачный пластик, сияющий хром, матовая сталь. Решетки, укосины, имитирующие космические фермы, смотрелись как повисший над головой космоград, и те, кто не страдал головокружением, могли забраться туда, чтобы почувствовать себя настоящими космонавтами.

Верно говорили чьи-то предки: ничто так не приедается, как изобилие, думала Соня, без цели бродя по залу, потягивая перцовку, пробуя бутербродики с икрой и вареных крабов, перекидываясь словечком со знакомыми и наблюдая за публикой.

Здесь было почти все парижское отделение "Красной Звезды", включая секретарш и уборщиков. Был здесь и Илья Пашиков в обществе ослепительной рыжеволосой красотки – по его жестам и взглядам, которые он бросал на толпу, Соня поняла, что ему хотелось бы оказаться со своей спутницей в более укромном местечке и побеседовать с ней гораздо доверительней.

Судя по присутствию посла Тагурского с женой, никогда не посещавшего подобные приемы без сонма приближенных, хватало здесь и служащих посольства. Попадались полковники и генералы Красной Армии. Многие из присутствующих могли быть кем угодно – контрразведчиками, гэбистами, корреспондентами ТАСС, промышленниками, служащими Министерства по делам космоса. Казалось, тут собрались все русские парижане, которые хоть что-то собой представляли. Иностранцев же, видимо, было немного – почти все говорили по-русски, и в зале царила родная, русская атмосфера, какой обычно не бывает на международных приемах. Большинство пило водку, ее было море разливанное. Никто еще не успел заметно напиться, никто не горланил песен и не снимал курток и галстуков, но в воздухе витала непринужденность, официальные костюмы не могли скрыть славянской сердечности и радушия – все говорили громко, размахивая руками, иной раз и задевая соседа, всем было свободно, и никто никого не стеснял.

Все мы еврорусские, подумала Соня, но сегодня больше русские, чем европейцы. Ей понравилась идея сделать нынешний праздник подчеркнуто русским. Хоть сегодня и был великий день для всей Новой Объединенной Европы, но для русских – особенно собравшихся здесь, в этом тесном кругу – в нем была особая прелесть.

Со времен революции, которую Европа и Америка попытались сразу задавить, Советский Союз был парией среди государств – страна полуевропейская, полуазиатская и целиком коммунистическая, а Сталин, Хрущев и Брежнев не способствовали, разумеется, улучшению ситуации. Но сегодня, когда Европарламент раскрыл Советскому Союзу свои объятия, наконец-то завершился долгий-долгий процесс, начавшийся с Горбачева, – гласности и Русской Весны. Лозунг "Единая Европа, от Атлантики до Владивостока", пусть и не совсем географически оправданный, превратился из мечты в реальность. Советский Союз стал членом европейской семьи наций, и не в роли бедной приживалки, а как мощнейшая хозяйственная, военная и техническая держава, первая среди равных. И если вся Европа праздновала сегодня рассвет новой эры, то для русских это был еще и день победы – победы над целым веком остракизма и над темными силами русской истории. А для собравшихся здесь евро-русских, для тех, кто своим трудом вдали от России-матушки приближал эту победу, сегодняшний день был торжеством особенным – их собственным.

Так что, решила Соня, мы не запятнаем своего звания евро-русских, если проведем этот единственный, так много значащий для нас вечер в узком кругу, без иностранцев. И она бродила по залу, потягивая водку, беззаботно болтая по-русски со знакомыми из других отделов, с заведующим отделением ТАСС, с экономистом из посольства, с военным атташе, с секретарским людом, со всеми перекидываясь словечком и нигде не задерживаясь, и душу ее согревало приятное чувство душевного единения с заполнившими зал соотечественниками.

И тут она увидала его .

Или показалось?

Он сидел с кем-то, по лицу и одежде похожим на дипломата, да и сам походил на дипломата – белая сорочка, черный костюм. Волосы у него из черных стали почти совсем седыми, на лице появились морщины, но глаза были прежние, и форма носа, и иронический изгиб рта.

Это был он. Он, Юлий. Юлий Марковский. Здесь, в Париже. Через двадцать лет.

Соня, ошеломленная, замерла на месте. Юлий еще не заметил ее. Что делать? Разве она может не заговорить с бывшим любовником, с человеком, который едва не стал ее мужем? Со своей несбывшейся судьбой? Но, с другой стороны, все ведь кончилось так плохо – той последней пьяной ночью в Москве… Она подошла поближе, надеясь, что Юлий заметит ее и возьмет инициативу в свои руки, но он был поглощен разговором с коллегой. Тогда она повернула к ближайшему бару, взяла новый стакан водки и отпила половину для храбрости.

Повернулась к тому столику. Юлий был один. Что ж, ничего другого не остается. Сделала еще глоток и направилась к нему.

– Юлий? Юлий Марковский?

Юлий посмотрел на нее мутноватыми, покрасневшими глазами. Он был немного пьян. Но кто же сегодня вечером не пил?

– Соня?..

– Можно? – Соня, не дожидаясь кивка, отодвинула стул.

Они долго сидели, в неловком молчании глядя друг на друга.

– Ты еще в "Красной Звезде"? – спросил наконец Юлий.

– Замзав отдела экономической стратегии. Здесь, в Париже. А ты?

Непонятный смешок, по лицу Юлия скользнула тень прежней улыбки.

– Что ж я? Ты, наверное, слышала, министром иностранных дел пока не стал, – сказал он. – Но все еще в этом министерстве, в Москве, чиновник, признаться, средней руки, но надежд не оставил… – Он нахмурился и отпил глоток из полупустого стакана. – Хотя нынешняя политическая ситуация ничего хорошего не сулит.

– Женат? – спросила Соня, не зная, о чем еще говорить. Все получалось как-то натянуто и официально.

Юлий кивнул.

– Трое детей. А ты?

– Двое, – сказала Соня, решив не упоминать о муже-американце.

– Итак, Соня? – сказал Юлий.

– Итак, Юлий?

– Добилась ты в жизни того, чего хотела? Ты счастлива?

– Славный муж, славные дети, славная жизнь в Париже, – ответила Соня. – Разве что по службе могла бы продвигаться быстрее. – Она пожала плечами. – А ты?

Юлий опять усмехнулся, но что-то не очень весело.

– La m?me chose [62], как говорят во Франции, – ответил он.

– Какими судьбами в Париже?

– Дела министерские, – сказал Юлий тоном, показывающим, что он не желает распространяться на эту тему.

Разговор совсем не клеился, и Соня уже жалела, что начала его. Она поняла, что не может сказать ничего путного; наверное, и он чувствовал то же самое. Они были вместе двадцать лет назад, плохо расстались и с тех пор ни разу не виделись. Они стали другими людьми, чужими друг другу, и, пытаясь завязать непринужденную беседу, чувствовали себя страшно неловко. Соня уже искала повод, чтобы распрощаться, как вдруг музыка стихла.

Все взоры обратились вверх, к эстрадной площадке, где неожиданно появился слегка позеленевший от передвижений на головокружительной высоте посол Тагурский. Он сказал что-то одному из музыкантов, тот ему ответил, а в зале между тем замерли последние разговоры и воцарилась гнетущая тишина.

– Я должен сделать не очень приятное, хотя и не совсем неожиданное сообщение, – раздался усиленный динамиками голос посла. – Президент Соединенных Штатов издал указ, приостанавливающий выплату процентов по государственным займам странам, входящим в Объединенную Европу, а также европейским компаниям и частным лицам. Эти долги подлежат переводу на замороженные счета, которые можно использовать для приобретения промышленных изделий и продуктов сельского хозяйства только в пределах Соединенных Штатов…

По залу прокатился ропот.

– Для не искушенных во всех этих тонкостях, – сказал Тагурский, – поясню на простом русском языке. Это значит, что американцы аннулируют свой внешний долг. По крайней мере, ту его часть, которая относится к Европе, а она составляет примерно пятнадцать триллионов американских долларов.

– Они все-таки пошли на это! – воскликнула Соня, когда зал потонул в возбужденном гаме. – Все-таки решились и пошли на это!

– Ты ожидала чего-то другого? – спросил Юлий Марковский. – Поверь мне, это только начало. А вот следующий шаг может причинить нам настоящие неприятности.

– Следующий шаг?

– Конечно. Пока они отомстили только Западной Европе, ведь Советский Союз практически не имеет касательства к этим ценным бумагам, которые теперь годятся только на подтирку. А вот когда начнется экспроприация…

– Экспроприация?

– Какой прекрасный выход для Америки! – сказал Юлий, словно не замечая Сони. Он глотнул еще водки и, уставившись куда-то мимо нее, разразился полупьяным монологом – манера, так хорошо ей знакомая: – Никто точно не знает, сколько именно американской недвижимости, складов сырья, нефтяных месторождений, угольных шахт, фабрик и прочего находится во владении европейских правительств, частных лиц, корпораций и консорциумов, но, по оценкам Министерства иностранных дел, это составляет около тридцати процентов всего их национального богатства – да и неудивительно, ведь туда перекачивали деньги не один десяток лет. Какую поддержку получит их умирающая экономика, если они отнимут все это и продадут своим собственным капиталистам! Даже если правительству придется назначить довольно низкие цены, чистой выручки может хватить еще и на выплату внешнего долга японцам! Нет, молодцы ребята!

– Но это же откровенный грабеж! – воскликнула Соня. Юлий пожал плечами.

– Вполне в духе третьего мира. Было время, Советский Союз поощрял подобные действия.

– Не могут же они всерьез рассчитывать, что это сойдет им с рук!

– Да ну? А кто их остановит? Уж не мы ли? Пока мы были заняты своим великим мирным наступлением и превращались в добрых европейчиков, они военизировали страну и стали практически неуязвимы. Их орбитальные лазеры могут уничтожить всё наше и европейское космическое хозяйство – космограды, "Спейсвилль", всё до последнего спутника, может быть, даже лунную базу, – так, что не успеешь и глазом моргнуть. Они десятилетиями развивали программу "Космокрепости", добились в этом гнусном деле успеха – угрозами их теперь не проймешь. Весь мир вынужден молча наблюдать, как они хозяйничают в Латинской Америке…

– Но есть экономические санкции.

Юлий горько рассмеялся.

– А, ну конечно, Объединенная Европа в отместку национализирует всю здешнюю американскую собственность, какая найдется. Но японцы и пальцем не пошевелят – чтобы не дать американцам удобного повода национализировать их имущество в Америке. Даже нация, которая не слишком сильна в шахматах, поймет, что за ладью и ферзя не жалко отдать слона!

Соня была здорово напугана, чтобы не сказать больше.

– Это только твои догадки, Юлий, или…

Юлий высокомерно пожал плечами.

– Почти все это стало очевидным давным-давно. Плюс необходимый минимум разведданных… У них слово с делом не расходится, они намерены превратить Западное полушарие в свою замкнутую экономическую вотчину, и никто не сможет им помешать.

Юлий бормотал еще что-то, но Соня уже не слушала.

– У них хватит своих ресурсов, угля, железной руды, меди, нефти; сельскохозяйственных угодий у них больше чем достаточно, урана…

В Соне взяла верх профессиональная жилка, и она стала быстро прикидывать, каковы будут практические последствия. У "Красной Звезды" не было в Америке своего имущества, поскольку американцы давно запретили у себя советские инвестиции, но она держит на сотни миллионов акций европейских компаний. Их, наверное, сотни, и у них такое имущество безусловно есть. И когда американцы его конфискуют, курс этих акций резко упадет, а кое-кто и обанкротится.

– Сколько у нас остается времени, Юлий? – спросила она.

– Что? – сказал Юлий, моргая, словно только что очнулся.

– Когда американцы начнут экспроприировать?

Юлий пожал плечами.

– Наверное, это вопрос нескольких недель. Подождут, пока европейцы дойдут до кипения, и сделают какой-нибудь дурацкий шаг. Долго, понятно, ждать не придется – и будет повод для…

– Было очень приятно с тобой побеседовать, Юлий, – сказала Соня, поднимаясь со стула, – но мне нужно идти, извини.

Она нырнула во взбудораженную толпу, высматривая Илью Пашикова. Общее настроение было подпорчено, но из обрывков разговоров Соня поняла, что реакция сводилась в основном к праведному негодованию да к пьяной брани в адрес Соединенных Штатов. По-видимому, мало кто имел доступ к упомянутым Юлием разведданным, а если кто и имел, то не слишком хорошо соображал и не сделал должных выводов.

Наконец она нашла Илью, который по-прежнему токовал вокруг своей рыжеволосой пассии.

– Извините, – сказала она, решительно беря его за руку.

– Соня…

– Нет, Илья! – настойчиво сказала Соня. – Это жизненно важно! Нам нужно срочно поговорить с глазу на глаз.

– Лучше отложим, Соня, – недовольно забормотал Илья. – Я хотел с ней кое-что обсудить…

– Илья, это очень важно! – повторила она, и Пашиков, хмурясь, позволил увлечь себя наверх, на балкон, а потом, по одному из головокружительных переходов – на площадку из прозрачного пластика, висящую высоко над толпой; тут стояли маленький столик и два стула.

– Итак, Соня Ивановна? – спросил Пашиков, сложив руки на груди и глядя на нее в упор, словно любой ценой стараясь не смотреть вниз.

– Итак, Илья Сергеевич, – отозвалась Соня и повторила все, что услышала от Юлия, опуская его политические тирады и держась практической стороны дела.

– Да-да, все это просто ужасно, – отозвался он, когда она закончила. – Но почему вы пристаете ко мне с этим сейчас? В конце концов, наш отдел тут ни при чем, а я как раз дошел до…

– Можете вы на пять минут перестать думать своей палкой и для разнообразия подумать головой? – разозлившись, рявкнула Соня. – Наш отдел, то есть вы и я, впал в немилость с тех пор, как… вы знаете, с каких пор… что, не так? Поймите, у нас есть шанс все поправить! Мы с вами можем сейчас сэкономить "Красной Звезде" миллиарды ЭКЮ!

– Правда?

– Конечно! Мы должны немедленно дать эту информацию отделу торговли ценными бумагами! У нас есть неделя, две, может быть, три, чтобы избавиться от акций тех компаний, которые должны погореть!

Глаза у Ильи блеснули.

– Ох… Конечно, вы правы! Прекрасно, Соня, прекрасно! – Он схватил ее за руку и потащил по мосткам обратно.

– Куда мы?

– За Львом Каминевым! – отвечал Илья. – Он где-то внизу.

Все приглашенные уже порядком набрались – несмотря на плохие новости, а может быть, и благодаря им. Люди уже не потягивали водку, а по старому русскому обыкновению опрокидывали стаканы. Опять заиграли музыканты, появились и танцующие – какие-то пьянчуги пытались плясать "казачка", хохоча, когда кто-нибудь из них шлепался на задницу. Галстуки съехали набок, пиджаки давно были сброшены, в какой-то компании, жутко фальшивя, громко пели хором.

Казалось, отыскать кого-нибудь в этом кавардаке невозможно, но Пашиков закусил удила и громким, командным голосом спрашивал у всех и каждого, где найти главу отдела торговли, пока не обнаружил его у стойки бара.

– На два слова, Лев, это очень серьезно, – сказал Илья, беря его под руку.

Глаза у Льва Каминева заметно покраснели, но на элегантном зеленовато-голубом костюме не было ни морщинки, узел красного галстука прикрывал верхнюю пуговицу безукоризненно белой рубашки и ни одна прядь редеющих седых волос не сбилась с места. Он кивнул и дал Илье отвести себя к свободному столику. Они словно уселись посреди сибирской тундры – у одной из голопанорам, – вполне подходящая декорация.

– Расскажи ему, Соня, – кивнул Илья, и Соня начала говорить.

Пока она говорила, Каминев хмурился все больше и больше; вскоре губы у него задрожали, а к концу ее монолога он заметно побледнел.

– Какой кошмар! – простонал он. – Да мы потеряем миллиарды!

– Если не зевать, не потеряем, – быстро сказала Соня. – Надо немедленно начать продавать, вы должны сейчас же сесть за компьютер и…

Каминев покачал головой.

– Это не так-то просто, – сказал он. – Если мы вдруг кинемся продавать все подряд, тайное станет явным еще до того, как об этом объявят американцы. Нужно действовать как можно тише и осторожнее, использовать окольные пути. Покупать права на продажу. Продавать права на продажу – с премиями, где возможно. Потом постепенно, умеренными порциями, начинать избавляться от акций. Удерживать цену на рынке, продавая пакеты по хорошей цене подставным лицам. Нельзя жадничать и рассчитывать на абсолютный выигрыш, иначе мы посеем панику, но, возможно, удастся снизить пЬтери до двадцати процентов, если… – Он нервно запустил руку в свою ухоженную шевелюру, которая мигом стала похожа на воронье гнездо. – Как все запутано! Нашим отделам придется работать вместе, Илья, работать день и ночь. Нам придется провести полный анализ заокеанской собственности всех компаний, акции которых у нас имеются, включая данные об их взаимном влиянии. Придется смоделировать всю эту дьявольски сложную ситуацию и выработать план сделок. Боже, сколько вылезет переменных! А если мы ошибаемся, если мы заварим кашу, а американцы не станут экспроприировать…

Он повернулся, глянул через плечо на унылые просторы бутафорской Сибири, глубоко вздохнул и уставился прямо на Соню.

– Если мой отдел проведет сделки, опираясь на эту информацию, а она окажется неверной, Верховному Совету придется снова открыть ГУЛАГ, чтобы было куда нас отправить. Вы уверены, что это не пьяная болтовня?

– Ну, – пробормотала Соня, в свою очередь разглядывая панораму и содрогаясь. – Юлий действительно был пьян, не знаю…

– Посол еще здесь, – уверенно сказал Илья. – Выложи ему все без обиняков! Если Тагурский вздумает играть в кошки-мышки или ему ничего об этом не известно, а такое запросто может быть, я сам завтра утром позвоню кое-кому в Москву. Позвоню людям, которые во всем разберутся и, если надо, вызовут на ковер самого министра иностранных дел. Если такую информацию утаили от "Красной Звезды"…

– Да-да! – подхватил Каминев. – Динозавры проклятые! Аппаратные игры завели их слишком далеко! То, что эта информация добыта нашим собственным неустрашимым отделом экономической стратегии, не украсит их в глазах Политбюро. Если мы угадали, такого козыря будет довольно, чтобы раз и навсегда спихнуть с нашей шеи этих обструкционистов. – Он поднялся на ноги. – А пока помалкивайте, ясно? Я пойду переговорю с его превосходительством. Сможете вы завтра к полудню представить мне примерный список наших паев в компаниях, на которых скажется экспроприация? Вместе с их заокеанскими вложениями?

– Придется поработать, – ответил Илья, – но мы справимся!

– Я в этом уверен! – кивнул Каминев и исчез в толпе, отправляясь на поиски посла Тагурского.

Илья Пашиков ухмыльнулся Соне. Соня ухмыльнулась в ответ.

– Да, Соня, вам бы следовало занять мое место, – пробормотал Пашиков.

– Что ж, если мы осилим эту задачку, вас повысят, и я, может быть, и впрямь его займу! – заявила Соня.

– Конечно! – согласился Илья. – Почему бы и нет?

Он взял ее за руки, поднял со стула, обнял и расцеловал в обе щеки.

– Если бы вы не были замужем, я бы поцеловал вас по-настоящему, как вы того заслуживаете! – Он пожал плечами, ухмыльнулся. – А впрочем, с учетом ситуации, почему бы и нет? – И он решительно, крепко поцеловал ее в губы.

Теплая волна удовольствия и легкого возбуждения затопила Соню. И в самом деле – с учетом ситуации, – легкий ответный поцелуй нельзя было считать изменой Джерри.


Новый сталинизм


Совершенно очевидно, что, идя на тотальную экспроприацию иностранной собственности, Соединенные Штаты надолго превратили себя в страну-изгоя, поскольку им не удастся в обозримом будущем получить займы на международном рынке и привлечь в Америку иностранный капитал. Но не менее очевидно, что одним росчерком пера американцы восстановили контроль над своей пошатнувшейся экономикой, прекратили скрытую девальвацию доллара – и все это способом, политически приемлемым для избранного ими руководства. Соединенные Штаты дали ясно понять, что мировое общественное мнение не сможет даже косвенным образом влиять на политику, проводимую ими в Латинской Америке.

Подобным же образом – с помощью прямого акта национального волеизъявления – Сталин превратил Советский Союз в ведущую индустриальную державу. Таким же образом Гитлер спас свою страну от полного экономического упадка. Автаркия во внутренней политике и империализм во внешней – старый и действенный рецепт для кратковременного национального возрождения.

Дальнейший путь, возможно, закончится тупиком. Но разве взгляд американских политиков в будущее когда-нибудь простирался дальше ближайших выборов?

«Аргументы и факты»

XII

Когда Роберт Рид пришел за американским паспортом, посольство США, огороженное со стороны авеню Габриэль новой стеной из шлакоблоков вместо прежней железной ограды, было оцеплено американскими морскими пехотинцами, которые стояли на тротуаре почти плечом к плечу; по верху стены была протянута колючая проволока, явно под напряжением, а через каждые двадцать метров установлены психоизлучатели. По другую сторону узкой улицы – кордон из верховых патрулей французской республиканской гвардии.

Из соображений безопасности даже паспортный стол перенесли на территорию посольства, да и вообще правила безопасности здесь соблюдали отменно. На входе были металлодетектор и бомбоискатель, потом Бобби обшарили вручную и только после этого позволили встать в очередь к будке, в которую запрятали паспортный стол. Наверное, если бы нашлась подходящая комната, с него спустили бы штаны и заглянули в зад.

Бобби хорошо понимал, откуда такая паранойя. Выйдя из метро на площади Согласия, он увидел, что парк от Елисейских полей до авеню Габриэль запружен народом – многие несли свернутые флаги, у других были ведерки, наверное, с навозом. Тут и там размахивали палками, а немногочисленные полицейские явно были заодно с демонстрантами.–

За последнюю неделю Париж захлестнули антиамериканские демонстрации, вызванные экспроприацией европейского имущества. Французская полиция почти бездействовала, следя лишь за тем, чтобы дело не дошло до членовредительства; кто-то из министров даже выступал с речами на демонстрациях.

К счастью, экзамены, а с ними и учебный год, только что кончились, и родителям не пришлось спорить – можно ли Бобби ходить в школу. Но мать настояла, чтобы доджеровскую куртку спрятали пока от греха подальше, и Бобби было велено держаться поближе к дому. Две недели подряд он первым смотрел утреннюю почту, и сегодня утром, когда долгожданное извещение из американского посольства наконец пришло, Бобби спрятал его, никому не показав: знал, что его могут не пустить в посольство за паспортом.

Его приглашали и в Калифорнийский университет, и в Беркли; то и другое – в Калифорнии; он решил подождать до 25 августа с выбором. У него был билет на рейсы индийской авиакомпании до Нью-Йорка – годный неделю после ближайшей пятницы, и даже кредитная карточка для полетов на всех американских внутренних авиалиниях. Так что Бобби не стал откладывать визит в посольство, пока родители не соизволят отпустить его за паспортом. А то мать уже начинала поговаривать, что, мол, ехать в Америку нынче небезопасно и тому подобное.

Он просто-напросто подождал до двух, когда Франя ушла, сел в метро и поехал на площадь Согласия. Когда вернется с паспортом, можно будет прикинуться дурачком. Ему, мол, и в голову не пришло, что из-за такой чепухи надо спрашивать разрешения. А если мать обвинит его в непослушании, то ведь паспорт будет уже в кармане, верно? Не лишаться же нужного документа из-за каких-то идиотских демонстраций!

Судя по тому, что Бобби увидел в посольстве, другие американцы, не успевшие выехать из Парижа, тоже были не из пугливых. Настоящий бедлам. Толпа заполонила весь двор, кое-кто приволок чемоданы. И все вместе орали во весь голос, требуя защиты, требуя убежища, требуя посла, ругая почем зря французов, друг друга, американское правительство, морских пехотинцев, которые обыскивали посетителей, и служащих посольства, пытающихся выровнять очередь. Работники посольства, естественно, тоже были в отвратительном настроении и отвечали бранью на брань. А бедные морские пехотинцы, наверное, с большим удовольствием остались бы на улице перед разъяренной толпой или в кишащих партизанами джунглях Латинской Америки.

По меньшей мере час ушел у Бобби на то, чтобы попасть внутрь, еще час он отстоял во второй очереди, чтобы обменять свою повестку на какое-то дурацкое разрешение, и еще два часа – в третьей очереди. Там ему наконец выдали взамен этого разрешения вожделенный паспорт. В самом отвратительном расположении духа, усталый от бесконечного ожидания, в предвкушении взбучки, которую ему зададут дома, Бобби коленями и локтями проложил себе путь в толпе, напиравшей на паспортный стол, и выбрался во двор.

Здесь творилось что-то неладное.

У ворот была толпа, все смотрели наружу, ворота были заперты, и два морских пехотинца стояли за ними, прижавшись спинами к толстым стальным прутьям, с автоматами М-86 на изготовку. Солдаты расставляли по двору психоизлучатели с дистанционным управлением.

По ту сторону ограды стоял сплошной рев, яростный космический топот. Там что-то кричали – будто запись "макс-металла" прокручивали со сдвигом в сторону низких частот, – Бобби едва разобрал слова:

« А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!

А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!»

Бобби протиснулся ближе к воротам, и от того, что он увидел, в животе у него похолодело и колени задрожали. Все пространство за воротами до самых Елисейских полей было запружено народом, видны были верховые французской гвардии. Море поднятых кулаков, разинутых ртов и красных, с выпученными глазами, лиц. Чучело дяди Сэма с черепом вместо головы, болтающееся в петле на грубо сколоченной виселице. Горящий американский флаг, вознесенный на шесте над толпой. Длинное полотнище с каким-то лозунгом, не разобрать. Еще плакат – огромная, наспех измалеванная копия американской тысячедолларовой банкноты, заляпанная дерьмом и кровью.

« А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!

А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!»

Бобби и раньше видел антиамериканские демонстрации, да и сам когда-то принимал в них участие. Но никогда не сталкивался с такой волной ненависти, какая накатывалась сейчас на стены посольства. Это не укладывалось в рамки политики, в рамки экономики, в рамки здравого смысла. Это был всплеск животной ненависти.

« А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!

А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!»

Бобби стало страшно. Бобби стало стыдно. Вдвойне стыдно – за Америку и за фантастическую картину, которая вдруг представилась ему: сейчас морские пехотинцы начнут поливать это море возбужденных людей длинными автоматными очередями.

« А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!

А-ме-ри-кан-цы у-бий-цы!»

И тут какой-то комок, описав плавную дугу, пролетел над оградой и шлепнулся о стену посольства, оставив на сером камне коричневое пятно. Другой не долетел до здания и упал во двор, забрызгав все вокруг.

Что-то крича, метнулся к охранявшим ворота сержант. "Сволочи!" – громко и отчетливо выкрикнул один солдат.

Еще несколько комков – дерьмо с кровью – перелетели через ограду и шмякнулись о стену посольства. Еще и еще.

Солдаты у ворот направили автоматы на толпу снаружи. "Отойти от ворот! Отойти от ворот!" – кричал один из них. И здесь, во дворе посольства, морские пехотинцы тоже начали оттеснять людей подальше от ворот – делали они это без лишних нежностей. Солдат отпихнул Бобби от решетки. Бобби успел увидеть, как французы – солдаты республиканской гвардии – повернули лошадей и потрусили влево по улице, оставляя посольство наедине с толпой.

Господи, думал Бобби, стоя за цепью автоматчиков. Они начнут стрелять в толпу! Он не знал, кого сейчас ненавидел больше – американцев, готовых стрелять в безоружных людей, или долбаных французских шпиков, своим отступлением толкающих их на это.

Но этого не произошло.

Произошло другое, заставившее Бобби – по крайней мере, сейчас – гордиться, что он американец.

Если французы хотели спровоцировать американцев на злодеяние, они просчитались.

Ворота распахнулись, и две цепи морских пехотинцев стремительно ушли внутрь, не опуская автоматов, направленных на толпу. Весь маневр занял не больше двух минут. Потом отступили охранники – они закрыли за собой ворота и заперли их.

С торжествующим воплем толпа ринулась на прутья ограды – и откатилась назад: по прутьям пустили ток.

Град экскрементов не ослабевал. Бобби оцепенело стоял посреди двора, не зная, что делать и куда бежать.

– Берегись! – крикнул кто-то позади него.

Бобби обернулся на голос, но было уже поздно. Здоровенный ком ударил его в плечо, забрызгав лицо, волосы, всю одежду.

Его вырвало. Он стянул с себя куртку, вытер чистой стороной лицо и шею, повозил курткой по голове и бросил ее прочь. С тупым равнодушием он смотрел, как летели через забор комья дерьма с кровью, пустые бутылки, камни и кирпичи…

– ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИ-МА-НИЕ! – загремел над ошалевшими людьми голос из динамиков.

Из здания посольства вышел морской офицер в черном; он встал у входа и принялся выкрикивать в мегафон, настроенный на полную громкость:

– ВКЛЮЧАЕМ ПСИХОИЗЛУЧАТЕЛИ! ВКЛЮЧАЕМ ПСИХОИЗЛУЧАТЕЛИ! СОЕДИНИТЬ РАЗЪЕМЫ! ГРАЖДАНСКИМ ЛИЦАМ ПРИЖАТЬСЯ СПИНОЙ К СТЕНЕ ЗДАНИЯ И ЗАТКНУТЬ ПАЛЬЦАМИ УШИ! СЕЙЧАС ЭТИ УБЛЮДКИ УЗНАЮТ, ЧТО ТАКОЕ ИЗЛУЧАТЕЛИ!

Бобби забыл о мерзкой грязи на штанах и ботинках и со всех ног кинулся подальше от излучателей. Хоть он никогда не испытывал на себе их действия, но, как и все остальные, прижимавшиеся спинами к посольскому дому, прекрасно знал, чт? сейчас начнется.

Психоизлучатель создает мощный поток инфра – и ультразвукового излучения на специально подобранных частотах. Облучение вызывает безотчетную панику. Оно лишает людей способности мыслить, вызывает вибрацию черепа и слухового аппарата и мгновенный сильнейший приступ мигрени. Оно расслабляет сфинктеры, мышцы-замыкатели, и человек не может контролировать свои естественные отправления.

Это – излюбленное оружие американских вооруженных сил для разгона демонстраций в Латинской Америке. Соединенные Штаты рекламировали его как безвредное и гуманное, а европейская общественность клеймила как унижающее человеческое достоинство – в Европе то и дело показывали кадры, где несчастные латиноамериканцы хватались за животы, сжимали руками голову и визжали от боли.

Бобби и сам, бывало, ругал это оружие. Но вот теперь, когда он, испуганный, обозленный, измазанный в крови и дерьме, прижимался к стене, крепко заткнув пальцами уши, все это воспринималось совсем по-другому.

– ВКЛЮЧИТЬ ПСИХОИЗЛУЧАТЕЛИ!

Их действие было направленным, но небольшой обратный поток возникал, и, зажав уши, Бобби все равно почувствовал такую вибрацию, точно у него на макушке заработал отбойный молоток. Все сильнее и сильнее он вжимался в каменную стену. Внутренности его словно превратились в дрожащее желе, и стоило громадных усилий не налить в штаны. Это не могло продолжаться больше пяти минут, но казалось, что прошли годы. Люди рядом с ним попадали на колени. У некоторых расплывались по брюкам мокрые пятна. Трудно было вообразить, что творится по ту сторону ограды, куда направлено излучение.

– ВЫКЛЮЧИТЬ ИЗЛУЧАТЕЛИ!

И вдруг все прекратилось.

Прошла головная боль и желание бежать сломя голову. Живот успокоился, и уже не надо было бояться наделать в штаны. Наступила странная, мертвенная тишина. Не было шума толпы. Не было комков дерьма и кирпичей. Люди стояли ошеломленные, загаженные и украдкой поглядывали друг на друга.

Охранник отключил пущенный по воротам ток. По команде сержанта два взвода построились в колонну. Ворота открыли, и морские пехотинцы вышли наружу, снова растянувшись цепью перед посольством.

– ТЕПЕРЬ ВЫ МОЖЕТЕ БЕЗОПАСНО ПОКИНУТЬ ТЕРРИТОРИЮ ПОСОЛЬСТВА, – сказал в рупор морской офицер. – ПОЖАЛУЙСТА, ВЕДИТЕ СЕБЯ СПОКОЙНО. ПОМНИТЕ – ВЫ АМЕРИКАНЦЫ.

И действительно, люди, которые только что в панике метались по двору и кричали, спокойно собрались в нестройную колонну по три и, не суетясь и не толкаясь, пошли через раскрытые ворота.

С минуту Бобби постоял на улице, озирая поле битвы и стараясь собраться с мыслями. Мостовая и тротуары были завалены плакатами, флагами, папками, перевернутыми ведерками; валялось растоптанное чучело дяди Сэма; повсюду камни, кирпичи, разбитые бутылки, лужи. Он содрогнулся, представив себе, что творилось здесь несколько минут назад.

Бобби перешел улицу и зашагал вдоль кордона к станции метро. Морские пехотинцы стояли с каменными лицами, глядя прямо перед собой, по стойке "вольно", с автоматами на ремне. Он обернулся. Американское посольство заляпано дерьмом и кровью.

И он тоже.

Но несмотря ни на что, американский паспорт у него в кармане, и, несмотря на провокацию, ни один моряк не открыл огонь, ни один демонстрант не погиб. И над загаженным посольством реяли "звезды и полосы", как бы превращая кровь и дерьмо в некий знак чести. Нелепо, но в этот момент Бобби гордился тем, что он американец, как никогда в жизни.


Карсон баллотируется в сенат


Сегодня член палаты представителей Гарри Б. Карсон выдвинул свою кандидатуру на пост сенатора Соединенных Штатов от республиканской партии и сформировал комитет для предвыборной кампании.

Партийные лидеры не видят на выборах серьезной альтернативы популярному конгрессмену из Далласа, который завоевал общее доверие, провозгласив политику Национального Возрождения. Лидеры демократической партии отказались от публичных комментариев, но их вытянутые лица говорили сами за себя. Предварительный телефонный опрос показал, что популярность Карсона выше популярности сильнейшего кандидата от демократов на целых двадцать семь процентов.

«Далласский стрелок»

– Мы что, будем ждать вечно? – проворчала Франя.

Соня посмотрела через стол на Джерри. Он нервно тыкал вилкой в недоеденный паштет и смотрел в стену.

– Я несу, Джерри? – сказала она.

– Что?

– Я несу лосося?

– Боже мой, как вы можете думать о еде в такое время? – раздраженно огрызнулся Джерри.

Соня пожала плечами.

– Мы ждем уже больше часа. Можно и дальше сидеть и пялиться друг на друга, а можно сидеть и есть. Что же еще делать?

Когда Бобби опоздал к обеду, она прождала десять минут, потом, разозлясь, положила всем утиный паштет, оставив его тарелку пустой. Обойдется без закуски, поделом ему!

Когда прошло еще пятнадцать минут, а он не появился, раздражение сменилось тревогой. Теперь материнское сердце рисовало Соне всякие ужасы. Но если он просто заваландался, она ему покажет!

– Надеюсь, что теперь, когда вы с Пашиковым провернули наконец свою аферу с акциями, ты сможешь позаботиться и о семье! – выпалил Джерри.

– Опять об этом! – простонала Соня.

– Да, опять! Или замруководителя отдела экономической стратегии "Красной Звезды" выше этого?

– Я иду греть лосося! – объявила Соня и, стуча каблуками, отправилась в кухню. Она поставила таймер микроволновой печи на две минуты и сердито нажала на выключатель.

…О Господи, думала она. Так идет уже не первую неделю. Каминев заставил их поклясться, что дело будет делаться в полном секрете, а Илья дал ясно понять, что это в первую очередь относится к ее мужу-американцу. Они с Ильей работали целыми днями, прихватывая и вечера: анализировали вложения европейских компаний, имеющих касательство к "Красной Звезде", готовили бесконечные справки об их экономической стабильности – причем все рассчитывали сами, чтобы исключить утечку информации. Работать было трудно, но приятно, и к тому же это позволяло отдохнуть от бесконечных придирок и нытья Джерри, впавшего в депрессию.

Судя по его рассказам, Борис Вельников, главный инженер проекта, навязанный агентству Советским Союзом, был завзятый бюрократ, уже много лет не занимавшийся практической работой, и вдобавок русский шовинист, открыто презирающий американцев. Джерри не пускали на важные совещания, не давали ему людей. Его доступ к главным файлам компьютерной базы проекта ограничили областью, которая, по мнению Вельникова, имела касательство к "разработке систем управления". Жалобы Джерри старому другу Корно ничего не дали, Эмиль Лурад не отвечал на телефонные звонки.

Когда Соне удавалось выбраться домой к обеду, она выслушивала бесконечные обвинения в адрес Вельникова, а если не удавалось – Джерри пилил ее за то, что она забросила семью.

Теперь Соня иногда обедала после работы с Ильей даже в тех случаях, когда могла поспеть домой вовремя и сесть за стол с Джерри и детьми. Она не могла объяснить Джерри, почему ей приходится работать до изнеможения: он сейчас всей душой ненавидел Советский Союз. Узнав, чем занимаются в "Красной Звезде", он мог бы рассказать об этом Лураду в надежде улучшить свое положение, а уж директор ЕКА не стал бы сидеть сложа руки.

Так что Соне приходилось молчать. Она не позволяла себе распускать язык даже тогда, когда Джерри намекал, что они с Ильей, видать, занимаются по вечерам не только делами. Единственное, что поддерживало ее, была сама работа. За постоянной усталостью крылась радость – радость осмысленного труда, стоящего того, чтобы тратить все силы и принести настоящую пользу своей компании и своей стране. Расчеты показывали, что в самом лучшем случае "Красной Звезде" предстоит потерять около восемнадцати процентов своего имущества. Несмотря на любые старания. Однако была надежда добиться в конечном счете неплохой компенсации.

Каминев начал продавать акции компаний, которым после экспроприации их американской собственности грозило банкротство, – продавать понемногу, на всех фондовых биржах мира через десятки подставных лиц. Когда курс этих акций упал ниже задуманной в "Красной Звезде" отметки, они принялись снова скупать бумаги, чтобы стабилизировать курс. Потом возобновляли продажу – и так уменьшали свой пакет акций постепенно, держа падение цен под контролем. Такие маневры требовали дополнительных затрат, но расчеты показывали, что это оптимальный путь.

У "Красной Звезды" были доли и в компаниях, способных пережить экспроприацию; эти акции они сбывали большими партиями, заранее сбивая их курс до уровня, которого, по их расчетам, он должен был достичь после кризиса.

Когда грянул "американский четверг" и цены на европейских рынках из-за всеобщей паники разом упали на тридцать процентов, "Красная Звезда" уже избавилась от акций всех компаний, которым суждено было всплыть брюхом вверх, и от большой части своих вложений в другие предприятия, поустойчивее. Когда цены упали до нижнего предела, а продавцов акций все равно оставалось вдесятеро больше, чем покупателей, "Красная Звезда", сидящая на груде наличных денег, принялась огромными партиями скупать по дешевке акции тех компаний, которым компьютерное моделирование предсказало благополучный выход из всех переделок. Акции, курс которых сама "Красная Звезда" заранее сбила, теперь упали в цене еще больше. Это позволило скупить их снова по самым низким ценам, а Москва впоследствии получила возможность заявить, что-де братская помощь "Красной Звезды", предпринятая в интересах всей Европы, спасла множество фирм от разорения.

Когда муть улеглась, убытки "Красной Звезды" от продаж составляли около двадцати двух процентов, зато она получила огромный пакет ценных бумаг, купленных во время паники за бесценок, а теперь идущих вверх. С политической точки зрения Советский Союз вышел из передряги, благоухая, словно роза.

…В день кризиса операции затянулись до позднего вечера, потом они с Ильей поставили своим сотрудникам ящик водки, так что Соня явилась домой в четвертом часу ночи. Голова у нее кружилась от усталости, эйфории и выпивки. Обнаружив, что Джерри лег, но не спит, дожидаясь ее, Соня была приятно удивлена. Теперь она наконец расскажет ему всю правду, и туман между ними рассеется – достойное завершение такого важного дня.

Но настроение у Джерри было еще хуже обычного.

– Где ты, черт тебя возьми, шляешься? – вызывающе спросил он вместо приветствия.

– Я была на работе, – спокойно сказала Соня. – Ну и денек!

– Денек? – выпалил Джерри. – Скоро четыре! Что вы там делали с Пашиковым?

– Устроили вечеринку для сотрудников, – сказала Соня, начиная раздеваться. – Ты что, не слыхал новостей?

– Поди не услышь! Меня из-за них целый день дерьмом поливают. А ты заявляешься под утро, да еще такая довольная!

Соня сбросила туфли, стянула с себя блузку, переступила через юбку и, забравшись в постель, придвинулась к мужу.

– Бедняжечка Джерри, – заворковала она, обнимая его за плечи. – Не волнуйся, все гораздо лучше, чем тебе кажется…

– Ты пьяна! – проворчал Джерри, отодвигаясь.

– Ну, выпила несколько рюмочек. Но я их заслужила.

– Вы с Ильей надрались на пару!

– Перестань, Джерри, обычный вечер для сотрудников! Просто отмечали…

– Рынок полетел к чертям, а вы с шефом, в дерьме с ног до головы, праздновать взялись?

– Мы вышли сухими из воды, Джерри! Я как раз хотела сказать…

– Что сказать?

– Зачем мы с Ильей так много работали все эти несколько недель!

– А перекурчиков вы себе не устраивали?

– Прекрати, Джерри, ты же знаешь, что это чушь, я хочу рассказать тебе, почему пришлось провести на работе столько лишнего времени!

– Ну, расскажи, – воинственно произнес Джерри, скрести, руки на груди и скептически глядя на жену, точно следователь КГБ из плохого фильма.

Она рассказала. Но к концу ее рассказа лицо его отнюдь не просветлело. Казалось, оно стало еще мрачней.

– И все это время ты молчала? – медленно, с трудом сдерживаясь, проговорил он.

– Я не могла иначе, Джерри, мне велели молчать, и потом…

– Ты спокойно смотрела, как я тут извожусь, воображая, чем вы там с Пашиковым занимаетесь…

– Но ты мог провалить все дело.

– Провалить все дело? Интересно – как именно? Связаться с ЦРУ? Заложить квартиру и накупить этих ваших бумажек или как их там? Думаешь, меня хоть каплю интересует вся эта чушь?

– А почему ты тогда так разозлился, Джерри? – резонно спросила Соня,

Ярость Джерри вдруг утихла, он был печален и угрюм.

– Потому что мне не доверяет собственная жена, – тихо сказал он. – Потому что твоя преданность "Красной Звезде" оказалась сильней.

Соня молчала, на это нечего было ответить.

– Так ненадолго же, – попыталась она неуклюже оправдаться.

– Для тебя ненадолго, – спокойно сказал Джерри. – А для меня навсегда, ведь какие только гадости про вас с Пашиковым мне не мерещились.

– Прости, Джерри, я и не думала…

– Это верно, не думала!

– Ох, Джерри, Джерри, – заворковала Соня, стараясь привалиться к нему тесней.

Джерри оттолкнул ее.

– Не сегодня, милая, – язвительно сказал он. – Ты напилась, а у меня голова болит.

Он повернулся на бок, спиной к ней.

И любовью они с тех пор больше не занимались.

Джерри Рид ждал сына, молча дымил сигаретой и думал. Ну и неделька выдалась! Пока Соня готовила рыночные спекуляции, Вельников использовал растущую неприязнь ко всему американскому, чтобы заставить Корно посадить над Джерри начальника – главного инженера по системам управления, некоего Штайнхольца.

– Чувство Бориса можно понять, а? – сказал Патрис. – Он – главный инженер проекта, а ты – инженер, чьи разработки легли в основу этого проекта. У него власть, но как профессионала его не уважают, а ты, так сказать, "великий старик", почитаемый метр. Для него естественно стремиться оттеснить тебя от дела…

– А как насчет моих чувств, Патрис? – спросил Джерри.

– Я понимаю, что тебе нынче приходится туго, Джерри, – ответил Корно. – Но в конце концов идет только организационная стадия, сейчас для тебя очень мало работы. Когда перейдем к реальной разработке, все будет иначе.

– Ты уверен, Патрис?

– Bien s?r! [63]

– Но этот самый Штайнхольц надо мной останется?

– Ах, ты забываешь, что твоя должность консультанта – фикция! Развернем настоящее дело, и ты будешь работать непосредственно со мной, по всем темам!

– А Вельников разрешит?

– Во главе проекта все-таки я, а не Вельников! – заявил Корно, но прозвучало это как-то неубедительно. – Может, он и… со связями, как говорят в Москве, но руководитель проекта я! – Он поджал губы. – Впрочем…

– Что "впрочем"?

Корно пожал плечами.

– Из-за нынешней нелюбви к американцам становится нелегко противостоять политическому нажиму – меня заставляют идти на уступки Вельникову. А самым разумным, по-моему, было бы опередить его, а? Допустим, ты сам отойдешь от активной работы в проекте и позаботишься, чтобы все об этом знали…

– Здорово придумано! – хмыкнул Джерри. – Даешь мне бритву и просишь, чтоб я перерезал собственную глотку.

– Да нет же, это вовсе не так, Джерри, – хмуро возразил Корно. – Мне, право, жаль, что ты так это понял. По крайней мере, подумай над этим.

На том разговор и кончился – при полной неопределенности. Но Джерри "подумал над этим". Потом еще раз подумал, и еще, и еще.

Тут пахло той подлой чиновничьей кухней, которую он так ненавидел и в которой так хорошо разбиралась Соня. Но ей он обо всем этом и не заикнется. Он знает, что от нее можно услышать: надо, мол, покориться неизбежному, прикрыть свой зад, по меньшей мере избавиться от парочки темных пятен в этой, как ее там, – характеристике . Или еще хуже: пользуясь тем, что благодаря грандиозной махинации с ценными бумагами они с Пашиковым находятся у Москвы на прекрасном счету, Соня может попробовать воздействовать на Мельникова, и он, возможно, отступит, почувствовав давление «Красной Звезды». Но это значило подключить к делу красавчика Пашикова, и страшно подумать, чего тот может потребовать в уплату. Хотя разум и подсказывал Джерри, что догадки о любовной связи жены с Пашиковым – чистый бред, стоило ему представить, что придется просить через нее милости у этого сукина сына, как все внутри переворачивалось.

А сегодня вечером еще и Бобби…

…Соня вышла из кухни с кислой миной и большим деревянным подносом. На нем блюдо жареного лосося с картофелем и чашка соуса по-голландски. Поставила поднос, разложила еду по тарелкам, снова оставив тарелку Бобби пустой.

Где он, черт возьми? – думал Джерри. Говорил я ему, держись ближе к дому из-за всей этой антиамериканской…

– Мама, рыба сухая, как картон, – застонала Франя.

– Ну что ж, полей ее этим голландским…

Входная дверь открылась и с грохотом захлопнулась. Бобби протопал по коридору в столовую.

– Бобби! – вскрикнула Соня.

Он был в рубашке, без куртки. На штанах у него засохло нечто, смахивающее на дерьмо, волосы с одного боку залеплены, кажется, тем же самым. И ботинки забрызганы чем-то очень похожим на блевотину.

– Где ты был, Бобби? – спросил Джерри. – Что это с тобой стряслось?

Бобби глупо улыбнулся. Выудил что-то из заднего кармана брюк и поднял вверх, словно талисман.

– Я… это… ходил в американское посольство за своим паспортом, – сказал он. – И… это… попал в демонстрацию…

– Ты попал в стычку у американского посольства! – воскликнула Соня, не зная, сердиться или радоваться.

– В какую стычку? – спросил Джерри.

– Ты что, не знаешь? – Бобби даже ухмыльнулся.

– У американского посольства была мирная демонстрация, – вмешалась Соня, – но гринго включили свои нейронные облучатели и превратили ее в…

– Брехня! – воскликнул Бобби. – Они перли на ограду, они швырялись дерьмом с кровью, и бутылками, и камнями, и морские пехотинцы были просто вынуждены…

– Я слышала последние известия!

– Я был там, а ты нет!

– Что ж, тебе наверняка там понравилось! – вступил в дискуссию Джерри.

– Перестаньте, оба! – закричала Соня. – Роберт, сейчас же иди под душ! Поговорим, когда вернешь себе человеческий облик!

– То есть лет через сто! – предположила его сестра.

– Хватит, Франя, – гневно сказала Соня. – Сиди и ешь или выйди из комнаты!

…Бобби вернулся в столовую, облаченный в тенниску, джинсы и в свою старую, потрепанную доджеровскую куртку; но вид он имел победный и вызывающий.

– Придется тебе объяснить свое поведение, Боб, – быстро сказал Джерри, пока Бобби не успел усесться за стол, а Соня – раскрыть рот. – Тебя ведь предупреждали – не уходи далеко от дома.

– Но это было необходимо, пап! – Бобби сел на свое место. – Мне же нужно было взять паспорт, я ведь на следующей неделе еду в Америку, так что…

– Об этом не может быть и речи! – выпалила Соня.

– Что-о? – встрепенулся Бобби.

– А то, что русскую миссию в ООН ограбили какие-то проходимцы! "Космокрепость Америка" привели в состояние боевой готовности! Сенаторы вопят о захвате Бермудов, Кайенны, Мартиники и Кюрасао по доктрине Монро! Сам президент говорит о завоевании Нижней Калифорнии! Худшие представители американского правящего класса используют антиамериканские выступления в Европе, которые сами же вызвали, чтобы оправдать новый всплеск открытой империалистической агрессии!

– Ну и что? – сказал Джерри. – Какое отношение вся эта политическая возня имеет к…

– Ну и что?! – закричала Соня. – Целая страна сошла с ума! В Штатах сейчас не лучше, чем в Латинской Америке, где марионеточные режимы! Мы не можем отпустить сына туда, где царит хаос! Это все равно, что…

– Все равно, что благословить его на поездку в Будапешт перед тем, как Хрущев послал туда танки, чтобы давить венгерских борцов за свободу, – огрызнулся Бобби. – Или в Кабул перед вторжением русских!

– Боб! – воскликнул Джерри. – Хоть ты-то не впутывай сюда политику!

…Соня смотрела через стол на сына – он сидел с мокрой шевелюрой, глядя на нее исподлобья, готовый биться до конца, – и, странное дело, ощутила прилив любви к Роберту. Он не спасовал перед ее политическими выпадами, ответил ей тем же, как взрослый, как равный.

– Нет, Джерри, Роберт прав, – сказала она, по-прежнему не сводя глаз с Бобби. – Без политики тут не обойтись. Да, Бобби, Советский Союз делал в прошлом ужасные вещи, такие же, как сейчас Америка. Ты прав, отправить тебя в Америку теперь – это то же самое, что послать тебя в Будапешт или Кабул под гусеницы русских танков.

– Я не это имел в виду, мам, ты же знаешь!

Конечно, она знала. Но это не меняло дела.

– Я знаю, что ты не поверишь мне, но я делаю это только ради твоего блага, Роберт…

– Ты же обещала! Ты дала слово!

– Да, я дала слово, но обстоятельства…

– Ты обманула меня! Ты обманула отца, чтобы он отпустил Франю в Россию! Ты с самого начала не собиралась меня отпускать!

– Как ты можешь называть свою мать обманщицей? – вознегодовала Франя.

– А тебя никто не спрашивает, заткнись, – завопил Бобби. Весь красный, с набухшими на шее венами, он вскочил и грохнул кулаками по столу. – Все вы одинаковые! – заорал он. – Гады русские, хитрожопые! Всегда все по-своему повернете! Врете, крадете, подглядываете да прикидываете, обманываете собственных детей!

– Хватит, Роберт! – воскликнула Соня. – Я твоя мать, и я не желаю слушать эту империалистическую чушь!

– Ах, не желаешь, мамочка! – заорал Бобби. – А не ты ли тут хвасталась, как лихо вы с "Красной Звездой" провернули дельце на бирже? Тоже мне, новые члены европейской семьи! Советский Союз месяц как приняли в Объединенную Европу, а вы уже успели всех облапошить! И еще называешь американцев империалистами!

– Да как ты смеешь!..

– У меня есть билет, и паспорт есть, и я американец, и поеду в Америку, и никаким долбаным русским меня не удержать! – провыл Бобби в слепой ярости. И бросился вон из комнаты.

– Ну и катись в Америку и подохни со всеми подонками-гринго! – закричала ему вслед Франя.

– Хватит, Франя! – приказал Джерри. – Иди к себе в комнату. Нам с матерью надо поговорить!

– …Парень прав, – ровным голосом сказал Джерри. – Мы дали ему слово, Соня. Это дело чести.

– Чести? – язвительно отозвалась Соня.

"Да что вы, русские, знаете о чести?" – чуть не вырвалось у Джерри, но он совладал с собой.

– По крайней мере, с точки зрения Бобби. – Он старался говорить помягче. – Если мы его не отпустим, он нас возненавидит, разве ты этого не понимаешь, Соня?

– Ничего, переживет.

– Нет. Потому что это действительно будет предательством.

– Патриархальная болтовня! – раздраженно заявила Соня. – И из-за этого ты способен отправить сына прямиком в осиное гнездо?

Джерри вспомнил, как Бобби, испачканный и загаженный, гордо поднял вверх свой американский паспорт.

– Да, если это необходимо ему, чтобы стать человеком, – сказал он. – Лучше пойти на риск, чем отказаться от мечты.

– Что ты говоришь, Джерри!

И Джерри вспомнил другого парня, который много, много лет назад бросил все, чтобы добиться своего, и девушку, которая помогла ему совершить это.

– Ты не всегда думала так, как сейчас, Соня, – мягко сказал он. – Разве ты не помнишь, как кое-кто поставил на карту все ради любви и мечты?

Взгляд Сони смягчился.

– Помню, Джерри, – сказала она, и рука ее протянулась через стол к его руке. – Ты поступил очень смело, и я помню это. Но сейчас все по-другому…

– Все говорили мне, чтобы я забыл о ней, и, если бы я не променял на нее свое благополучие, я не сидел бы сейчас здесь и не просил тебя оставить сыну его мечту.

Сонина рука двинулась на место, удаляясь от его руки.

– А если я этого не сделаю?

Джерри вздохнул. Нужно и теперь быть мужественным, не ради себя, но ради сына. И он собрался с духом.

– Если ты этого не сделаешь, Соня, мне придется проводить его завтра в посольство и передать на их попечение. Он имеет право на американское гражданство, и ему дадут его. И оставят в посольстве, покуда не придет время садиться на самолет.

– Я все-таки его мать, а он несовершеннолетний, – деревянным голосом возразила Соня. – Без моего разрешения они не обойдутся.

– Ты же русская, Соня. Ты серьезно думаешь, что американцы станут заботиться о твоем разрешении? Это теперь-то?..

– Если ты это сделаешь, я уйду от тебя, Джерри! – выпалила Соня.

– Ты меня заставляешь – что ж, я готов, – тут же отпарировал Джерри.

– Это шантаж.

– Называй как угодно.

Наступила долгая, тяжелая пауза – они не отрываясь смотрели друг на друга.

Наконец Соня вздохнула.

– Ладно, только на лето, – сказала она. – Но за это время он подаст заявление в Сорбонну. И вернется домой осенью.

– Это уж ему решать, разве нет?

– Он подает заявление в Сорбонну, или он не получит от меня разрешения уехать, – твердо сказала Соня.

– Уж больно суровые ты ставишь условия.

– Беру пример с тебя, Джерри.

– Я-то прошел суровую школу.

– Moi aussi [64], – сказала Соня.

И она поднялась со своего места и оставила его одного за неубранным столом в пустой комнате.


Новое антиамериканское выступление в Нижней Калифорнии


Не менее сотни мексиканцев, очевидно, находящихся под влиянием алкоголя и марихуаны, ворвались сегодня в торговые ряды "Саншайн-Плаза" в Либертивилле на южной окраине Тихуаны – они запугивали торговцев и успели причинить немалый материальный ущерб, пока их не выдворили силой американские охранники.

"Тихуанская полиция и пальцем не пошевелила, чтобы помочь нам, – сердито пожаловался Элтон Джарвис, управляющий "Санишйн-Плаза". – Раз мексиканские власти отказываются защищать американскую собственность, то как бы нам, жителям Нижней Калифорнии, не пришлось подыскать себе другое, более заботливое правительство".

«Лос-Анджелес таймс»

– Что с вами стряслось, Соня? – спросил Илья Пашиков. – Вы еле ходите, прямо как у Достоевского…

– Простите меня, Илья, – пробормотала Соня. – Я знаю, что работа у меня не очень-то ладится. Дайте мне несколько дней, я наверстаю…

Илья пожал плечами.

– Почему бы и нет? – Он улыбнулся. – Берите хоть целую неделю. Никто не посмеет сказать, что за последний месяц мы этого не заслужили! Вернетесь, прикроете меня, а то моя подружка в Антибе совсем зачахла.

– Отпуск? – удивленно спросила Соня. – Вы это серьезно?

Она ожидала разноса, потому что прекрасно знала, что после того ужасного разговора с мужем о сыне работает из рук вон плохо. Она кое-как добиралась до своего кабинета, закрывала дверь, бесцельно ворошила бумаги, пила чашку за чашкой кофе – одним словом, почти ничего не делала, только думала и думала о своем.

Дело было даже не в том, что Джерри в конце концов навязал ей свою волю; впрочем, если уж быть честной, и она пыталась сделать то же самое… Слова, сказанные ими в тот вечер, средства, пущенные в ход друг против друга, вспоминались снова и снова, не давали покоя.

"Если ты это сделаешь, я уйду от тебя, Джерри!"

"Ты меня заставляешь – что ж, я готов…"

Неужели он говорил правду?

И она?

Конечно, она не думала тогда о словах, да и он тоже. Конечно, оба говорили в запальчивости. К тому же первой стала угрожать она сама.

Зачем? Просто запугивала?

А он?

Что ж, теперь она боялась искать ответ на эти вопросы. Жить с Джерри становилось все труднее. Неудачи на работе превратили его в нытика, в зануду; он возненавидел русских, и то, что его карьера зашла в тупик, а ее – повернула к лучшему, отнюдь не укрепляло их отношений. "Политика кончается у порога спальни" – гласит мудрая пословица.

Но попробовал бы тот, кто это придумал, заглянуть в последние недели в ее спальню! Разумеется, после двадцати лет супружества не следует ждать пылкой любви. Но ведь это не значит, что брак должен выродиться в подобие холодной войны! Постель – вот единственный способ залечить рану, которую наносят семейной жизни ужасные слова, но сама рана препятствует сближению, отсутствие близости питает обиду, обида влечет за собой воздержание – и все это накручивается и накручивается, запутываясь, так что простой выход – взять да и натрахаться как следует – уже не годится…

…Она услышала, как Илья повторяет над ухом:

– Да, так куда же? Канны? Крит? Адриатика?

– Что?

– Куда вы поедете, Соня?

– Поеду?

– Ну, разумеется. Отдыхать! – деловито напирал Илья. – Судя по вашему виду, вы уже за тысячу километров отсюда!

В его голосе не было осуждения, только обычная добродушная насмешка, и Соня, вынырнув из невеселых размышлений, глянула на него и поняла, что за всем этим кроется искреннее участие.

– Сейчас я не могу уехать и оставить Джерри и детей одних, Илья, – уклончиво сказала она, сама не понимая, отчего это ей не удается смотреть ему прямо в глаза.

Илья подался к ней через стол.

– Неприятности дома? Они всему виной?

Соня кивнула.

– Может, расскажете?

– Ох, Илья, – вздохнула она. – Я не могу…

– Да нет же, можете, – сказал Илья. – Иначе зачем вообще нужны друзья?

И тут Соня подняла глаза и прямо, открыто посмотрела на него. Прекрасно сшитый костюм горчичного цвета, романтические татарские черты, длинные золотистые волосы – настоящий донжуан, отнюдь не скрывающий этого. Но за сногсшибательной внешностью таилось что-то еще, и теперь она поняла, что ее притягивало именно это, не показное.

Илья Пашиков был старше ее по должности и младше по возрасту, но всегда вел себя с ней по меньшей мере как с равной. Между ними ни разу не пробежала черная кошка. Они делили друг с другом превратности судьбы, секреты и радости. Они вместе вышли победителями из недавней бури. За долгие часы, проведенные вместе, между ними не было никакого флирта. Илья Сергеевич Пашиков – ее друг. Возможно, единственный настоящий друг.

Илья поднялся из-за стола, подошел к двери и запер ее.

– Илья! Что это вы затеяли!

– Плевать на условности, – объявил он. – Не выпущу, пока не расскажете.

Он вернулся к столу, открыл ящик, достал две стопки и бутылку зубровки.

– Как гласит старая русско-американская присказка, если дело не клеится, надо выпить! – Он устроился в углу на кушетке и похлопал по сиденью рядом с собой.

– Идите сюда, Соня, выпьем по маленькой, и вы мне выложите все беды.

– Ох, Илья, не надо…

– Если угодно, это руководящее указание.

Соня нерешительно подошла к кушетке и села – с противоположной стороны. Илья налил стопки и подал одну ей.

– Пейте!

Соня проглотила теплую, резкую на вкус жидкость и поморщилась.

– Теплая, – сказала она.

– Да? – сказал Илья, изучая свой стаканчик. Опрокинул его разом, как мужик. – Вы правы, – сказал он, наливая снова. – Лучше уж сразу выпить по второй, чтобы не чувствовать вкуса.

Соня засмеялась и выпила. Илья налил еще. И еще. Теперь напиток уже не казался таким противным.

– Ну? – сказал Илья. – В чем проблема?

Водка словно вернула ее в недалекое прошлое – в ту чудесную пору, когда они с Ильей вкалывали бок о бок, и она стала рассказывать – не об экономических факторах и не о торговых операциях, а о Бобби, и Джерри, и о той ужасной домашней ссоре.

Илья слушал спокойно, вроде бы и не слишком внимательно. Говорил мало, изредка кивая и потряхивая золотистым чубом, подливая зубровки, когда стаканы пустели. Соня, сама того не заметив, скинула туфли и устроилась на кушетке удобней, подобрав под себя ноги.

– Я думаю, Соня, вы зря себя казните, – горячо сказал Илья, придвигаясь чуть ближе.

– Почему, Илья? – пробормотала Соня, вглядываясь в глубину его синих глаз.

Илья пожал плечами и как-то незаметно оказался после этого еще ближе, так что она ощущала его запах – одеколон, тальк, отдающее ароматом зубровки дыхание.

– Вы, если по-настоящему, не хотите бросать мужа, верно? И он, если по-настоящему, не хочет бросать вас. Верно?

– Наверное, – сказала Соня. – Но все так запуталось, Илья, так запуталось…

Илья легонько похлопал ее по руке – все ее тело отозвалось мгновенной дрожью. Этот красавец, который слыл среди женщин отчаянным сердцеедом и едва ли встречал у них большое сопротивление, еще никогда не прикасался к ней так, как сейчас.

– Бедная, бедная Сонечка, – сказал он. – Может, беда как раз в том, что еще… Еще недостаточно запуталось.

– Ох, Илья! – Она отпихнула его легким толчком, хихикнув, как девчонка.

Илья потянулся и томно развалился на кушетке.

– Ей-богу, правда, – сказал он. – Я не могу считаться специалистом мирового класса по семейным неурядицам. До сих пор удавалось избегать тенет супружеского блаженства. Ну, а если говорить о разочарованиях чужих жен, тут я, пожалуй, неплохо знаком с явлением. И должен сказать…

– Может, не надо, Илья?

– Может, и не надо. Но, с другой стороны, я порядком напился и могу отбросить благоразумие, если оно у меня есть… А это значит… – Он почесал в затылке. – Так о чем шла речь?

Соня рассмеялась.

– Зная вас, могу предположить, что о сексе, – сказала она.

– Конечно! В этом-то деле я могу считаться экспертом!

– Да вы просто хищник, Илья Сергеевич!

– Это я-то? – надменно сказал Илья. – Ничего подобного! Никогда не навязывался женщине против ее желания.

– У вас просто не было в этом необходимости.

– Это совсем не так! – воскликнул Илья. – Ну, женщины не обделяли меня своим вниманием, верно, но это не значит, что мне не приходилось воздерживаться от запретного плода!

– Да ну! Это от кого же?

– От вас, Соня Ивановна, – сказал он.

– От меня? – чуть слышно промолвила Соня. Приятный испуг вспыхнул у нее в груди, опустился по животу вниз и растаял предательским теплом. – Перестаньте, Илья, – мягко сказала Соня и протянула руку, чтобы опять оттолкнуть его. Но когда ладонь коснулась его груди,– то ли зубровка, то ли еще какая неведомая сила сыграла с ней странную шутку, и она не сразу отняла ладонь, ощутив биение его сердца.

– Я перетрахал не меньше трехсот женщин, – сказал Илья, глядя ей в глаза, – я был настоящим стахановцем !. Как истый герой соцтруда, я в сотню раз перевыполнял пятилетний план. Трахнуть любую для меня раз плюнуть. Но, честно говоря, у меня никогда не было женщины, которую уважал бы по-настоящему, как уважаю вас, мой верный друг…

– Ох, Илья, вы заврались, уши вянут! – томно возражала Соня.

– Я говорю правду! – воскликнул он. – Мы работали вместе, обедали вместе, пили вместе… Все степени близости, кроме одной. За чем же дело стало?

– Вы совсем пьяны, Илья Сергеевич!

– Да и вы хороши, Соня Ивановна!

– Что ж, трудно возразить…

– Тогда покоримся?

– Покоримся чему?

– Космической неизбежности, – буркнул Илья, крепко обхватил ее и прижался губами к ее губам. И на этом пришел конец ее размышлениям.

XIII

Видавший виды грузовичок-пикап стал взбираться на поросшие хвойным лесом отроги Скалистых гор, и Роберт Рид ощутил наконец, что попал в Америку своей мечты. Ту Америку, где битники, бродяги и хиппи голосуют на дорогах, пробираясь на попутных через Континентальный водораздел в сказочную Калифорнию. Как часто он читал об этом в старых романах в Париже! И теперь он здесь…

Позади остались Денвер и Новый Орлеан, Чикаго и Майами, Вашингтон и Нью-Йорк, и ужасные десять дней, избавившие его от многих иллюзий, в том числе от первоначального плана – воспользоваться карточкой компании "Эйр-Америка" и знакомиться со страной, прыгая зигзагами из города в город в общем направлении на Лос-Анджелес.

Ибо все, что он видел, помимо обшарпанных салонов отживающих свой век дозвуковых самолетов, облупленных аэропортов и грязных комнат в вонючих отелях, выстраивалось в бесконечную серию мрачных иллюстраций к современной американской действительности. Пожалуй, и сама сестрица Франя не придумала бы ничего более отрезвляющего.

Нью-Йорк оправдал свою скандальную славу полностью, и хуже того. Сотни воткнутых в небо башен – и закопанные в кишащий крысами мусор подъезды и нижние этажи. Изысканные рестораны – и лотки, с которых торгуют какой-то зажаренной на вонючем масле дрянью. У статуи Свободы каждого входящего ощупывали металлоискателями и обнюхивали в поисках взрывчатки, прежде чем пропускали на бесконечную винтовую лестницу, ведущую наверх, к короне. Центральный парк с палаточными городками и патрульными бронемашинами. Нищие и проститутки на Уолл-стрит, прямо напротив знаменитой биржи. Оживший кошмарный мультфильм о язвах американского капитализма! Побродив день, ночь и еще день, Бобби понял, что с него хватит, и полетел в Вашингтон на допотопном "Боинге-747", у которого через сорок минут после взлета заглох один из двигателей…

Вашингтон оказался попроще. В центре – относительно недорогие, вполне приличные туристские отели; по окраинам, которые Бобби видел из окна автобуса по дороге из аэропорта в город, – жуткие трущобы. Они напоминали лачужные города вокруг сияющих центров африканских столиц, и жили здесь тоже сплошь черные. Столица сделала ставку на туризм – единственный источник дохода, помимо государственных дотаций, и целая армия полицейских бесцеремонно охраняла мраморный центр от жителей окраин. Проверяли каждого чернокожего, если он был одет не по стандартам среднего класса. Так что центр города превратился в своего рода патриотический Диснейленд.

Бобби, как и большинство туристов, записался на двухдневную экскурсию. Его свозили к памятнику Вашингтону и провели по палатам сената. Он увидел мемориал Линкольна и мемориал Джефферсона, Белый дом и Арлингтонское кладбище. Вместе с группой бодро протопал по Национальному аэрокосмическому музею и Библиотеке Конгресса. Пентагон, Вьетнамский мемориал и памятник взорвавшемуся "Челленджеру" почему-то в программу не вошли. Экскурсанты обречены были слушать чванливую шовинистическую болтовню, словно все гиды бубнили по одной бумажке, как оно, наверное, и было. У памятника Джорджу Вашингтону туристам напоминали о его предостережениях насчет контактов с упадочной Европой. Аэрокосмический же музей символизировал новый образ – страны, имеющей на вооружении "Космокрепость Америка" и потому плюющей на весь враждебный ей мир.

Доджеровская куртка Бобби оказалась весьма кстати: экскурсанты, проглотив очередную порцию болтовни, принимались наперебой поносить коварных русских и вероломных европешек. Публика была заодно: Европа продала цивилизацию безбожному коммунизму, а последняя надежда человечества – американская военная мощь. Бобби понял, что ему здесь лучше помалкивать.

К ночи жизнь в Вашингтоне замирала; экскурсоводы недвусмысленно давали понять туристам, что покидать центральные кварталы опасно для жизни. Так что два вечера подряд Бобби смотрел телевизор в своей комнатушке в отеле, пока его не стало тошнить от американских программ – эротика вперемежку с бесконечными сериалами, прославляющими военные подвиги американцев: во второй мировой войне, в Корее, на Кубе…

Но из всех виденных Бобби городов самым впечатляющим оказался Майами. Он кишел солдатами сухопутных войск, моряками, летчиками, торговцами оружием, спекулянтами, шлюхами, политическими беженцами; здесь была главная база США по подготовке военных и политических операций в странах Латинской Америки и Карибского бассейна. Ни для кого здесь не было секретом, что большая группа военных кораблей вот-вот установит блокаду побережья Мексики. В переполненных барах догуливали моряки, галдели парашютисты, со дня на день ожидающие десантов на Веракрус и Мехико; морские пехотинцы уже вернулись из Венесуэлы и Аргентины; обогащенные лихими солдатскими историями, озверевшие от алкоголя, они были готовы выйти из бара и снова убивать – за Бога, за свою страну и просто так.

Здесь грезили о президенте, который сумел бы на деле осуществить доктрину Монро, угодную Господу Богу, и вышибить вонючих европешек с Бермуд, Кюрасао, Кайенны, Мартиники и вообще из Западного полушария. А потом надо будет еще разобраться с Канадой, которая до сих пор смеет входить в Британское Содружество. Бобби пробыл в Америке уже десять дней и, как все туристы из Франции, видел только города. Теперь между ним и Западным побережьем оставались только Феникс, о котором никто не мог сказать доброго слова, Солт-Лейк-Сити, по сей день считающийся оплотом мормонской теократии, да Лас-Вегас, о котором Бобби не хотел даже думать.

Но вот между Денвером и Лос-Анджелесом не было ничего или, как говорили в старину в Америке, "мили, и мили миль, и еще мили". И можно было поднять большой палец и отправиться на поиски другой Америки, которая где-то рядом, о чем неустанно твердило ему его сердце. Скалистые горы и Великая пустыня. Хребты Сьерра-Невады и пески Мохаве с редкими оазисами городов. Там раскинулась страна легенд, земля ковбоев, индейцев, погонщиков скота, кочующих племен хиппи и просто бродяг… До сих пор он был туристом – теперь пришло время искателя приключений, время американской мечты. Ну а если ничего не выйдет, всегда можно отказаться от этой затеи и в любом городе сесть на самолет.

Итак, Бобби вывел слово "Запад" на куске картона, решительно забросил за спину сумку и, встав на обочине шоссе с поднятым пальцем, стал ждать.

Так он простоял в чаду и зное целый час. С ревом проносились, не замечая его, междугородные электробусы, дальнобойные дизельные фургоны и чудовищные грузовики. Наконец, старенький пикап, доверху нагруженный унитазами и прочей сантехникой, съехал на обочину. Бобби кинулся к кабине.

– Куда ты на Запад собрался, дружище? – За рулем сидел крупный мужчина лет шестидесяти в поношенной ковбойской шляпе и грязном комбинезоне.

– До Лос-Анджелеса.

– Давай затаскивай задницу. До Вейла подброшу.

Водитель – он назвался Карлом – искренне посмеялся, когда Бобби спросил, не ковбой ли он.

– Вот уж за кого меня давно не принимали, так это за ковбоя. Уголовник – еще куда ни шло, если, конечно, приглядеться…

– Уголовник?

– Ну, вымогатель. Улавливаешь? Хо!

– А на самом деле?

– Чего там, Боб, я сантехник…

Карл разглагольствовал до самого Боулдера. Бобби помалкивал – разговор по большей части шел о "япошках" и "европешках", которые вечно дурят добрую старую Америку, и уже пришла пора дать им под зад, уж Карл-то знает, как… Уж он-то служил еще во вшивом Никарагуа и в Панаме, и ему повезло в армии – его поставили на туалеты, такая уж специальность хреновая, мать ее… а иначе можно было загреметь в джунгли, а потом крутить гайки на фабрике, зарабатывая, как последний ниггер…

Поеживаясь от таких рассуждений, Бобби помалкивал, хорошо представляя себе, что будет, если выяснится, что он и есть тот самый "европешка", да еще с русской матерью. Но когда пикап нырнул в зеленеющие отроги гор, Карл-сантехник перестал болтать, включил магнитофон – на кассете оказался Бетховен – и откинулся на сиденье. Вдыхая напоенный хвойным ароматом воздух, Карл мечтательно улыбался чему-то и время от времени рассеянно бормотал:

– Такого нигде не увидишь, дружище. Эту землю сотворил Господь. Сам Господь, мать его… Ох, люблю эти места! А представь себе, как раньше было – одни пастухи, ну, еще гризли, эх…

Они поднимались в горы все выше и выше, и Бобби показалось, что Америка, которую он узнал за последние десять дней, отступила, растворилась. Он вдруг ощутил свое родство с этим водителем – ветераном центральноамериканских войн, бывшим сортирным воякой.

Мало что изменилось с тех пор, как Колумб ступил на берег этого континента, здесь, среди легендарных диких просторов… С подъемом ландшафт менялся. Деревья становились все тоньше, потом остался только кустарник, а потом, еще выше, только жирная земля и черный камень, сланец.

– Вот он, Континентальный водораздел, черт побери, – проговорил Карл. – Это – крыша мира, разумеешь? Хребет этого чертова континента. Дальше все ручьи текут на запад. Тысячу раз проезжал здесь, и все равно – ох, здорово… Чертовы пионеры протоптали эту дорогу своими фургонами, на мулах и лошадях, разумеешь? Эти ребята ни хрена не боялись, а? Нам есть чем гордиться, черт побери! Боб, ты разумеешь, о чем я?

Бобби кивнул. В эту минуту он и понял и ощутил, что обретает что-то давно утерянное. И он изо всех сил пытался удержать это чувство.

Были только он, сантехник Карл и эти бесконечные просторы. Так было здесь всегда, и так всегда здесь будет, и ничего подобного нет ни в городах, ни в долинах.

– Да, Карл, – ответил Бобби. – Здесь гордишься, что ты – американец.

Карл довез Бобби до Вейла, некогда курортного местечка, выродившегося в уродливый промышленный городишко, оскорбляющий своим существованием этот величественный горный край. Там они расстались, и Бобби остался на развилке, где узкая дорога уходила с трассы в каньоны, – легендарная дорога в никуда.

Здесь он простоял целый час, нисколько этим не огорчаясь, пока его не подобрал здоровенный тягач с пустым прицепом. Водителем оказалась приземистая женщина с коротко подстриженными светлыми волосами. Поначалу Бобби даже принял ее за мужчину.

– Меня зовут Эсмеральда, хочешь – верь, хочешь – не верь, а раньше я была Эрика, это когда вертелась по барам. Новоарийский стиль, медные свастики и все такое прочее. Посмотрел бы ты на меня тогда, сразу бы лег! А потом я с этим завязала, приехала сюда и взяла свое старое имя, которое дала мне мамочка, и это правильно – ты понял, что я имею в виду…

Она рассмеялась: заметила, как беспокойно поглядывает на нее Бобби.

– Расслабься, мальчик, я тебя не съем, ты не в моем вкусе, меня зовут дизелем, хоть мой грузовик, ей-богу, на бензине, ни на чем другом не ездила… А сейчас я еду за бревнами, сворачиваю на Солт-Лейк, так что тебя только до развилки!

…Солнце уже клонилось к закату, когда водитель следующего грузовика высадил Бобби на берегу горной речушки, у бензоколонки. Еще была здесь лавка, стояло несколько машин и палаток.

– Послушай меня, Боб, – сказал шофер-негр на прощанье. – Сегодня не старайся ехать дальше. И завтра сиди, пока не найдешь попутную до самого Вегаса, иначе изжаришься заживо в пустыне.

Бобби заглянул в лавку, купил пару пластинок сыра, похожих на пластик, розовую колбаску, словно резиновую, яблоко, пшеничную булочку и банку пива – выбор был невелик. У продавца были длинные рыжие волосы, нечесаная борода того же цвета и огромный живот, нависающий над широким поясом. Все вполне в духе представлений Бобби о коренных жителях гор.

– Э… – смущенно заговорил Бобби, – не найдется ли у вас комнаты на ночь?

Лавочник пристально поглядел на Бобби из-за кассы.

– Неужели это место похоже на мотель, Ангелино? Я могу предложить тебе место у реки. Под открытым небом.

– Э… видите ли, у меня нет палатки. Даже спального мешка нет.

– Вот как! Ну и ну! – Трактирщик, похоже, удивился. – Держишь путь по нашим местам налегке? – воскликнул он с негодованием праведника.

– Пробираюсь в Калифорнию.

– Иисусе! – ужаснулся лавочник. – Комнаты у меня нет, – он изучающе посмотрел на Бобби, – но старый спальник найдется. Надеюсь, ты понял, что я не занимаюсь благотворительностью?

– Сколько?

– Я думаю вот о чем, юноша: как насчет несложной работы?

– Наверное, справлюсь.

Лавочник обвел его вокруг дома и открыл заваленную мусорными баками дверь. Внутри все было заставлено картонными ящиками с консервами. На грязном полу валялись старые коробки, ящики, банки и прочий мусор.

– Особой аккуратностью я не отличаюсь, – признался рыжий хозяин. – Вот, собственно, и все дело: картон расправляешь и складываешь в один бак, железки да банки – во второй. Это на сдачу. Все остальное сваливай в третий бак, там мусор. Потом подметешь. За час управишься и можешь устраиваться прямо здесь, а хочешь – бери спальник. По тебе видно, ты еще не спал под звездами в этой стране, не будь идиотом и не упусти возможность!

На самом деле работа заняла побольше двух часов, но Бобби не огорчался. Впервые в жизни он должен был заработать физическим трудом. Он ощущал себя частицей этих просторов, частицей этого западного края и его неторопливой жизни. Разумеется, он выбрал спальный мешок! На берегу реки Бобби съел свой ужин, любуясь пенящимся потоком, забрался в мешок и, блаженно-усталый после такого долгого и полного событий дня, лежал, глядя на звезды сквозь кроны деревьев.

Как же он был прав, что оставил города и аэропорты, подался, голосуя большим пальцем, на Запад по вольным дорогам Америки! Перед ним раскрылась иная страна – перед ним, занесенным сюда на ночь глядя сыном Парижа. Пионеры жили здесь, валили лес, разводили скот, сеяли и помогали друг другу задолго до того, как другие европейцы двинулись на Запад, через великий континент, и тоже стали американцами. Американский Запад и его народ в истинной сути своей не изменились со времен индейцев и ковбоев, и не изменятся, даже когда время начнет разрушать поселения землян на Марсе.

Убаюкиваемый журчанием американской реки под яркими звездами, Бобби впервые, с тех пор как ступил на эту землю, почувствовал себя счастливым. Он понял, что попал домой, что нашел наконец Америку своих снов, страну, которую он будет любить по-настоящему.

Наутро Бобби стал обходить палатки у реки, надеясь, как учил его негр, найти попутчиков через пустыню до самого Лас-Вегаса. Так он добрался до пожилой пары – пенсионеров Эда и Вильмы Карпентер, едущих в Долину Смерти. По их словам, даже в это время года там можно без труда подсесть на машину до Лос-Анджелеса.

– Ты же водишь автомобиль, сынок? – почти утвердительно осведомился Эд. – А то мы с Вильмой порядком намаялись за рулем – с удовольствием передохнули бы…

Бобби поперхнулся: он представился студентом из Лос-Анджелеса; вот влип…

– Боюсь, что нет, – смущенно промямлил он. – Никогда не учился.

Эд удивленно уставился на него.

– Учишься в Л-А и не умеешь водить машину?!

– Э-э… Я, видите ли, живу в общежитии, у меня велосипед…

Европейца это удовлетворило бы. Но, видя, что Эд такое

разъяснение почему-то не воспринял, Бобби поспешно добавил:

– Мои родители э… не очень богаты.

Эд посмотрел на Вильму, Вильма на Эда. Оба пожали плечами.

– Ладно, а почему бы тебе не попробовать? Машина, считай, едет сама, полицейских здесь не бывает. Всегда неплохо, когда есть с кем поговорить в дороге. Ну, как, Боб, сядешь за руль? Ты же калифорниец!

– Эд! – прикрикнула на мужа Вильма.

И Бобби усадили все-таки сзади, а за руль сел Эд Карпентер.

Машина была хорошая и удобная: электрический привод на все колеса, удобные сиденья, охладитель для воды, кондиционер, холодильник – "маленькая дорожная гостиная", как сказала Вильма. История ее хозяев была такая. У них был мебельный магазин в городе Голдене; после десяти лет торговли они едва заработали на оплату здания и в жизни не думали, что смогут накопить себе на старость. Но три года назад стали скупать весь их квартал, чтобы построить торговый центр, они получили хорошие деньги, заплатили по закладным и теперь ушли от дел – и вот, путешествуют, кое-что уже повидали, сейчас едут к своему сыну Биллу, капитану ВВС Соединенных Штатов.

Они казались и, наверное, действительно были симпатичными, добрыми людьми. К тому времени, когда машина спустилась с западных склонов Скалистых гор в пустыню, непритязательный рассказ об их жизни истощился, и они принялись за Бобби.

Этого момента он ждал с опасением; поездка обещала быть долгой, и ему не хотелось изощряться в выдумках перед этими честными и простыми людьми. Но куда было теперь деться? Так что он сочинил себе родителей: мать – учительница, отец – мастер на фабрике; простые люди, скопили немного деньжат и отправили сына в университет в Лос-Анджелес. Ему дали стипендию по основному курсу – всемирной истории, – может, он и сам будет платить за университетское образование, кто знает…

– Всемирная история? – переспросил Эд с оттенком сомнения. – И чему, интересно, они вас учат по этой истории?

– Простите?

– Я слышал, у них в Калифорнии преподают красные. Во всяком случае, так говорит мой Билли.

– Красные? Вы имеете в виду коммунистов?

– Эд! – попыталась придержать дискуссию хозяйка.

– Подожди, Вильма! Об этом болтают черт знает что, а вот мы сейчас узнаем от Боба, как оно есть на самом деле. Как там насчет этого, Боб?

– Насчет чего?

– Ну, например, правда ли, что вам, несмышленышам, яйцеголовые умники, помешавшиеся от любви к Европе, забивают мозги, будто русские победили во второй мировой войне?

– Ну… во всяком случае, они не говорят, что победили немцы, – неуверенно ответил Бобби.

– Конечно нет! Мы пришли туда и хорошенько вломили этому Гитлеру, а европешки только и делали, что подставляли фрицам задницу.

– Эд!

– А план Маршалла? Профессора говорили вам, что европешки выдурили у нас миллиарды и не вернули ни цента?

– Что?..

– Вот видишь, Вильма, Билл прав! Они ни хрена не учат наших ребят!

– Выбирай слова, Эд Карпентер.

– А Вьетнам? А вам рассказывали, как КГБ снабжал хиппи героином и устроил беспорядки в Чикаго?

– Не может быть! – Бобби засмущался.

– Вот-вот, так я и думал! Готов поклясться, – катил дальше Эд, – они не рассказали ребятам, как агенты КГБ в администрации Картера продали Панамский канал коммунистам. И как англичане устраивали тут у нас гражданскую войну, чтобы заграбастать наш хлопок. И как Фидель Кастро убил Джона Кеннеди…

– Не будь наивным, Эд, об этом студенты знают и так.

Хоть в машине и был включен кондиционер, Бобби бросало в пот, когда добряк Эд Карпентер излагал ему избранные места своей версии всемирной истории.

Мексиканцы вторглись в Техас и втянули Америку в мексиканскую войну… Британцы разожгли гражданскую войну, пытались превратить Южные штаты в марионеточное государство. Теодор Рузвельт не дал испанцам во второй раз захватить Латинскую Америку. Агенты коммунизма устроили биржевой крах в 1929 году и протащили в президенты своего Франклина Делано Рузвельта, а его жена Элеонора была сотрудницей КГБ… Старина Рональд Рейган поехал в Москву, где его загипнотизировал Горбачев, прошедший секретную подготовку в институте Павлова. Советские проникли в Объединенную Европу, чтобы создать свою мировую империю, а в космическом Спейсвилле они тайно строят европейскую "Космокрепость", чтобы потом шантажировать Америку…

– Учат вас этому в университете? – сурово вопрошал Карпентер.

– Боюсь, не совсем так, как вы говорите, но…

– Я так и думал, – торжественно провозгласил Эд. – Убедилась, Вильма? Билл был прав, ни хрена они их не учат!

– Я не позволю тебе браниться при мальчике! – строго перебила жена. – Что он о нас подумает?

Бобби чуть не рассмеялся вслух. Но потом погрустнел, чувствуя, что сказанное Эдом тяжело ложится на сердце.

Западные отроги Скалистых гор остались позади. Великая пустыня раскинулась под безжалостным знойным небом. Безжизненные просторы, голый камень, раскаленный серый песок и жуткая пустота, которой нет предела. Дорога здесь шла прямая как стрела, машин почти не было. Спустя час Эд съехал на обочину.

– Ну-ка, Боб, попробуй хоть здесь. Вот уж где ни один фараон не остановит!

Так Бобби оказался за рулем мчащегося через пустыню автомобиля. А Эд и Вильма вели свой нескончаемый разговор; ей, впрочем, лишь изредка удавалось вставить слово. А Карпентер распространялся то о величии пейзажа – американского! – и беспримерном мужестве пионеров, запросто преодолевавших пустыню на своих фургонах, то о продажных европешках, захватывающих американскую собственность. Он было вспомнил о зверях, чудом живущих в этих мертвых песках, но тут же соскочил на мексиканское правительство – они там преследуют честных американских землевладельцев, и очень скоро им всыплют по заслугам…

Бобби помалкивал. Несмотря на весь этот вздор, они ему по-настоящему нравились, Эд и Вильма Карпентеры. Их любовь к Америке была неподдельна и трогательна. Вот они даже позволили ему вести машину… Но ведь разглагольствования Эда дословно совпадали с глупостями, которые в Европе вкладывают в уста карикатурных американцев. Что же случилось с Америкой, если ее граждане и вправду стали такими? Как Америка дошла до того, что милые и добрые люди, Эд и Вильма, уверовали в этот бред?..

Вильма села за руль, когда до пригородов Лас-Вегаса осталось километров пятьдесят; на дороге появились рекламные щиты. Не доезжая до города, она свернула на кольцевую дорогу.

– Мы не поедем через Вегас? – спросил Бобби разочарованно.

– Господи, конечно нет! – ответила Вильма. – В центре кошмарное движение. Там сейчас полно япошек, спускают выдуренные у нас денежки. Да всякие проститутки и секс-лавки для извращенцев.

– Не стоит смотреть на все это такому симпатичному молодому человеку, как ты, – согласился с женой Эд. – Мы тебе покажем Долину Смерти, вот на это стоит посмотреть, ее никогда не забудешь, обещаю тебе, Боб!

Обогнув город, Вильма повернула на запад; там возвышалась гряда выжженных солнцем гор. Промелькнул небольшой городок, они поднялись еще выше, и там, на самом гребне, у Бобби перехватило дыхание. Внизу, среди скалистых склонов Сьерра-Невады, вытянулась эллипсом долина, некогда бывшая дном озера, а сейчас мерцающая в белесом полуденном зное как гигантский неземной мираж. В ее центре, подобно глазу чудовищного насекомого, сверкал и переливался огромный геодезический купол.

– Вот это да! – только и мог произнести Бобби. – Это как… вроде как не на Земле!

Эд Карпентер добродушно рассмеялся.

– Ну как, есть на что посмотреть? Самая низкая точка суши на планете, Боб, а летом здесь жарче, чем у дьявола в пекле.

Он показал рукой на далекий пик среди гор с другой стороны Долины.

– А там, совсем рядом, гора Уитни – самая высокая точка тут у нас, в основных штатах нашей Америки!

– Да, – тихо ответил Бобби. – Этого я никогда не забуду. И вас никогда не забуду за то, что вы мне его показали.

Карпентеры собирались остановиться в "Скотти Инн" – "крошечном отеле, где места заказываются за несколько недель", пояснил Эд.

– Тебе бы все равно там не понравилось, Боб, – добавил он. – Это же вроде приюта для пенсионеров. Молодежь предпочитает "Купол Драй Уэлс", там и комнат много, и утром легко будет с машиной на Лос-Анджелес.

– Мы были рады познакомиться с тобой, – сказала Вильма. – Удачи тебе в университете.

– И не позволяй красным дурить тебе голову! – добавил Эд, пожимая ему руку.

– Не позволю, Эд, – ответил Бобби. – Поездка с вами многое мне открыла.

Он не лицемерил и говорил без иронии, ибо Карпентеры преподали ему важный урок: люди, оказывается, могут верить самым дурацким слухам, сохраняя при этом доброе сердце. Наверное, многие из тех, кто забрасывал американское посольство в Париже дерьмом, были в обычной жизни такими же добрыми людьми, как Эд и Вильма. "Грязные политиканы", говаривал Джерри, его отец, и впервые Бобби показалось, что он понял смысл этой фразы.

Он вылез из машины и замер, обваренный зноем. Другая планета! Бобби показалось, что он ступил на поверхность Венеры. Почувствовал, как начинает саднить кожа, увидел, как горячий воздух струится над раскаленным металлом припаркованных автомобилей. Он простоял несколько секунд, впитывая новые ощущения, последний раз махнул рукой Эду и Вильме и вошел в "Купол".

Конечно, здесь работали кондиционеры, поддерживая приемлемую температуру. Пальмы, кактусы, большой бассейн, грубые хижины под деревьями. Было даже что-то вроде главной улицы, больше напоминающей Диснейленд. Все как в городке золотоискателей Дальнего Запада. Только новенькое.

Кругом толпилась молодежь, щедро демонстрируя густой бронзовый загар. Многие молодые люди были в плавках или пляжных трусах, а девицы прохаживались с обнаженной грудью.

Бобби решил первым делом снять комнату и направился к отелю, но парень за стойкой, нелепый в тесном ковбойском жилете и необъятной шляпе, заявил, что мест нет.

– Что же мне делать? – растерялся Бобби.

Псевдоковбой смерил его взглядом и протянул:

– Пока не застолбишь телку, можешь оставить барахло здесь. У такого симпатичного парня, как ты, не будет проблем с койкой.

– Ты шутишь?

– Это ты шутишь, приятель. А зачем еще было тащиться сюда?

За неимением лучших возможностей Бобби пришлось отправиться в салун. Он и в Париже не был великим сердцеедом, успехи можно было пересчитать по пальцам одной руки. Салун был тоже сработан под Дальний Запад. Деревянные стены, пол посыпан опилками. Длинная стойка из дерева с медью. Все три бармена будто только что сошли с экрана ковбойского фильма. Среди загорелых парней в трусах и молодых полураздетых женщин Бобби чувствовал себя круглым идиотом в своих джинсах и куртке. Нервно оглядевшись, он нашел свободное место с самого края стойки. Бармен глянул на него с усмешкой, но хоть документов не спросил.

Бобби допивал бокал водянистого американского пива, когда женский голос произнес рядом:

– Один "кир".

Впервые после Парижа Бобби услышал знакомый жаргон.

– Один… что? – переспросил бармен.

– Не выдергивайся, гринго: один "кир"!

Через свободный табурет рядом с Бобби перегнулась девушка – ее голые груди покачивались в сантиметре от его руки. У нее были длинные светлые волосы, выгоревшие на солнце, и от нее исходил мускусный запах загара. Она была примерно его возраста.

– Так как же, черт побери, вам готовить? – переспросил бармен.

Бобби решил рискнуть:

– Стакан белого вина и немного черносмородинового ликера.

Девушка одарила его лучистой улыбкой.

– Вот это брэки! – воскликнула она. – Гражданин мира в куртке от Доджера, и где? В самом логове гринго!

– Я… э… жил немного во Франции. – Инстинкт подсказал Бобби лучший ответ.

– Ты жил в Европе? – Девушка тут же уселась рядом с ним.

– Приготовь два, – велела она бармену. – Мне и месье в куртке от Доджера.

– Боб, – представился Бобби.

– Эйлин. Как же тебе, Бобби, удалось вырваться в Европу?

Бобби засомневался. Еще ни от кого в Америке он не слышал про Европу ни единого доброго слова. Нет уж, надо идти до конца!

– Я там родился, – сказал он. – В Париже.

– В Париже? – завопила она, прижимаясь к Бобби. – Вот это дела! Могла ли я подумать, что доведется трахнуться с парижанином!

– Я, собственно, и не француз, – опешил Бобби. – То есть мой отец американец, и у меня американский паспорт, а гражданства нет…

– Ты отлично подойдешь, – объявила Эйлин. – Вот увидишь! Слышишь, Бобби, расскажи-ка мне про Париж!

После трех "киров" он с этим более или менее справился, опустив все, что касалось русской матери, сестры, поступающей в Гагаринский институт, и, конечно, истинных причин отъезда отца из Америки. Зато пересказал подробности парижской ночной жизни и поездок на Лазурный берег, упомянув и общение с изощренными француженками.

– Что же ты делаешь в старой, скучной Калифорнии?

К этому времени они были совсем тепленькие и Эйлин голой рукой обнимала его за плечо.

– Я поступлю в американский университет. В Лос-Анджелес или Беркли, еще не решил.

– Ну ты даешь! Конечно, в Беркли! – воскликнула Эйлин. – К черту Л-А! Я там выросла и лето провожу там у родителей. Тамошние парни – это шайка гринго, ты там всех возненавидишь!

– Ну…

– Слушай, а ты не хочешь накормить меня обедом и послушать обо мне?

– Конечно, – ответил Бобби.

– Колоссально! А вот тебе задаток. – Тут Бобби получил такой поцелуй, что воспалился окончательно.

Они отправились в китайский ресторан, и там за свининой му шу, омаром в черном бобовом соусе и яйцами фу юнг Эйлин взяла разговор на себя. При этом она ловко управлялась одной рукой с палочками для еды, а другой под столом держала Бобби за бедро.

У родителей Эйлин Спэрроу свой дом в Беверли-Хиллз, а сейчас отец, агент по продаже недвижимости, хочет приобрести участок в Нижней Калифорнии. Возможно, скоро так разбогатеют, что переберутся куда получше. Из этого, конечно, не следует, что она сама – гринго. Родителей ведь не выбирают, так? Она поступила в прошлом году в Беркли и сейчас специализируется по английскому языку. Она там сошлась с красными, они не шовинисты-гринго, и настоящий француз из Парижа, особенно если он тоже немножко американец, им очень понравится. Она едет в Беркли в следующий понедельник, а до этого Бобби может пожить в комнате Тода – брат сейчас в армии… А маме с папой они скажут, что Бобби ее однокурсник, и ради всего святого, чтоб он не ляпнул, что был в Европе: папаша ненавидит европешек. И надо обязательно надеть «доджера», папа обожает тип-топ, экстра-класс…

– Отлично! – сказала она за миндальным печеньем. – Давай плати, а то нас не выпустят, и пойдем ко мне, хватит!

Бобби еще не встречал такой девушки и никогда не мечтал о такой девушке, чтобы она сама заплатила за выпивку, сама познакомилась и сама потащила его к себе.

Комната, кстати, была самая обычная – телевизор, шкаф, два ночника и водяная кровать, но Бобби не воспринимал обстановки. Он ошалел, возбуждение достигло болезненного предела, и, казалось, сейчас все у него лопнет.

Едва закрыв дверь, они свалились на кровать, и вскоре Бобби осознал, как неправдоподобно, восхитительно происходящее, он хотел, чтобы это длилось вечно.

– Неплохо, – одобрила и Эйлин. – Можно бы чуть подольше, но для начала неплохо…

Любовью на разные лады они занимались довольно долго. Бобби чувствовал себя хоть и расслабленным, но мужественным и готовым на большее. Лежал рядом с ней, сонный и довольный, и вдруг рассмеялся.

– Ты что, Бобби?

– Я подумал, – ответил он, – что в Париже всегда мечтал поехать в Штаты и узнать, что такое быть настоящим американцем. И вот я здесь, и чему я учусь?

– Ух, какой ты лапушка! – взвизгнула Эйлин. – В Беркли тебя полюбят, лягушонок-гринго!


Билли Аллен: Я не понял, сенатор…

Карсон (республиканская партия): Еще не сенатор, Билли. Народ великого штата Техас будет голосовать за меня только в ноябре.

Билли Аллен: Ну хорошо, конгрессмен или будущий сенатор, кто бы вы ни были, Гарри, как могло получиться, что мы скупили облигации мексиканских займов, хотя известно, что они в цене туалетной бумаги? И почему вы поддержали эту безумную идею, тем более в год выборов?

Карсон: В противном случае пострадали бы многие банки и частные вкладчики в Техасе.

Билли Аллен: Но это сделано за счет налогоплательщиков! Многие просто потрясены тем, что мы помогаем стране, притесняющей американцев в Нижней Калифорнии. И люди убеждены, что мексиканцы не выполнят своих обязательств и нам придется все расхлебывать. Я хочу сказать, не…

Республиканец Карсон: Мы не Объединенная Европа, а Мексика не США. Если у них не найдется наличных, мы всегда возьмем свое на оплате торговых сделок, а может, и недвижимостью.

Билли Аллен: Вы имеете в виду вторжение в Калифорнийский залив?

Республиканец Карсон: О, я бы не стал называть это вторжением, Билли. В конце концов, если вам заложили недвижимость и владелец не выплачивает положенного, единственный способ защитить свои интересы – это забрать свое имущество, не так ли?

«Ньюспик», ведущий Билли Аллен

XIV

Эйлин страшно удивилась, услышав, что у Бобби нет водительских прав, даже европейских; впрочем, они скорее всего сослужили бы плохую службу.

– Ишь, шумный-умный! – заявила она, когда Бобби хотел сесть за руль. – Это тысяча долларов штрафа и тю-тю права на три месяца! Папочка меня просто убьет!

Машину – маленький двухместный "шевроле-электроспорт" – пришлось вести ей самой; когда спидометр показал сто миль в час, она велела Бобби "убрать руку откуда не надо". Выехав на шестиполосную автостраду в сторону Лос-Анджелеса, они словно пересекли невидимую границу. Машин стало гораздо больше, в правом ряду потянулись тягачи, груженные военной техникой. А в небе жужжали патрульные вертолеты, военные самолеты с грохотом рвали воздух на сверхзвуковой скорости.

Через сорок минут после Сан-Бернардино пошли рекламные щиты, потянулись первые домики, проволочные заборы заводов, торговые центры с автостоянками. И смог, словно густая пелена, начал смазывать очертания пейзажа.

– Добро пожаловать в Лос-Анджелес, – пропела Эйлин.

– Это уже Л-А?

Эйлин рассмеялась.

– Можешь считать, да. Дальше будет все то же и еще хуже! Так оно и оказалось. Бобби почувствовал в воздухе нечто новое, с чем он еще не встречался в Америке, и это был не только смог. Еще и сплав маниакальной энергии, лихорадочного движения и безумного желания любой ценой немедленно достичь цели.

– Не похоже на Восток, – пробормотал Бобби.

– Похоже на Южную Калифорнию, – засмеялась Эйлин. – Запомни, это не похоже ни на что. Это другая планета, это деньги ! Пока япошки и европешки разоряли и раскупали остальные штаты, все золото соскользнуло сюда. Видно, карту Штатов приподняли за уголок – за штат Мэн. Там черт-те что, а здесь делают все! Мировая столица шоу-бизнеса. И биотехнологии, к которой правительство никогда не подпустит иностранцев. – Взгляд ее стал злобным. – Но главное, почему здесь золото, – это война! Деньги правительство высасывает по всей стране, а выходит эта труба здесь. Так повелось еще с тех времен, когда добрый старый Ронни Рейган перестал сниматься в ковбойских фильмах. «Космокрепость Америка»! Эдвардс! Ванденбург! Бомбардировщики! Танки! Напалм! Оружие! Мы вытаскиваем его отовсюду и отправляем в Латинскую Америку, там это все сгорает, и они приезжают за новой, еще большей партией. Патриоты-гринго набивают карманы звонкой монетой!

– Ужасно, – пробормотал Бобби.

– Рассказываешь! Ты еще не видел моего папашу!

Миновав еще одну огромную промзону, проторчав полчаса в чудовищной автомобильной пробке, миновав Беверли-Хиллз с его роскошными отелями и невероятно дорогими магазинами и ресторанами, они наконец еще раз свернули на юг и попали в другой мир: безукоризненно прямые тенистые улицы, большие ухоженные дома – в стиле Тюдор, в псевдоиспанском стиле, даже в средневековом. На протяжении нескольких кварталов – ни табачной лавки, ни кафе, ни магазинов. И почти нет людей на тротуарах.

Они подкатили к фантастическому строению; спроектировать такое мог сумасшедший иллюстратор детских книжек. Двухэтажный замок эпохи Тюдоров с башенками и парапетом. У входной двери – имитации подъемного моста, лебедки и цепей.

– Я девушка скромная, – сказала Эйлин, нажимая кнопку звонка, спрятанную среди медных выкрутас, – но такого дома больше нигде нет.

За дверью мрачно ударил чуть не Биг Бен, и спустя несколько мгновений на пороге появилась средних лет дама в асимметричной красно-зеленой юбке и такой же блузе без рукавов. Ровный искусственный загар, прическа, напоминающая римский шлем.

– Эйлин! – воскликнула она и поцеловала дочь в обе щеки. – Киска-кис! А это кто? – Она недоверчиво повернулась к Бобби.

– Это Боб Рид, мой однокурсник из Беркли, он навещал родных на Востоке, и сейчас едет назад, и я сказала, он может у нас остановиться, пока мы не двинем дальше, и все будет в порядке…

– В комнате Хода, – промолвила миссис Спэрроу довольно холодно.

– Ну, мам, – застонала Эйлин. – Я же не притворяюсь девственницей.

– В комнате Тода!

– Все в порядке, миссис Спэрроу! – поскорее сказал Бобби. – Ваш дом – ваши правила.

– Какой приятный молодой человек! – Миссис Спэрроу одарила Бобби вымученной улыбкой и пустила их в дом.

На большом кожаном диване в затемненной гостиной сидел напротив видеоэкрана подстриженный воинственным ежиком человек в зеленой куртке без рукавов и защитного цвета шортах.

– Привет, па! – Это Бобби, он возвращается в Беркли. Он остановится у нас. Бобби, это папа.

Мистер Спэрроу поднялся с дивана и пожал руку гостю.

– Дик Спэрроу. Я смотрю тут новости, все неплохо! Вы не против – досмотрим до конца? – Был он высок, широк в плечах и выглядел весьма спортивно, несмотря на намечающееся брюшко.

Бобби сел в дальний от хозяина угол дивана, Эйлин расположилась между ними. Диктор вещал с экрана с мрачной торжественностью в голосе:

"У мексиканского правительства есть всего месяц для необходимых внешнеэкономических операций по выплате долга либо для предложения приемлемой альтернативы…"

– Альтернативы! – завопил Дик Спэрроу. – Например, пять миллионов тонн дерьма?

На экране возник авианосец в окружении крейсеров и эсминцев.

"Одновременно, – продолжал диктор, – в Сан-Диего прибыли подразделения Тихоокеанского флота. Как нам сообщили, они получат подкрепления морской пехоты и восемьдесят второй воздушно-десантной дивизии…"

На экране разрывы снарядов терзали песчаные дюны; морская пехота высаживалась на берег; самолеты-штурмовики на бреющем полете расстреливали безжизненное побережье.

– Что происходит? – изумленно спросил Бобби.

– Что происходит? – Дик Спэрроу пристально на него посмотрел. – Где ты был, мальчик?

– Уф. Я… был в пути!

Спэрроу неодобрительно покачал головой.

– Происходит то, что мы наконец решили войти!

– Войти? Куда войти?

– Ты что, серьезно, парень? Ты не знаешь? Мы шлем в Залив [65] наших маклеров! Правительство скупило мексиканский долг по двадцать центов за доллар; по-моему, это еще дорого. Сейчас фасольникам придется раскошелиться. А если они не потянут, а они не потянут, у них нет денег даже на собственную армию, мы заберем Залив в качестве компенсации!

"В Мехико президент отказался от комментариев, – вещал экран. – Министр обороны Мексики уверяет, что территориальная целостность страны будет защищена…"

– Хлопушками! – погрозил экрану Дик Спэрроу. – Фасольники не продержатся и недели, ставлю в Вегасе шесть против четырех!

Военно-дипломатические демарши хозяина были прерваны его супругой: миссис Тони Спэрроу вошла с подносом – бутылка, солонка, низенькие бокалы и тарелочка с нарезанным лимоном.

"Одновременно в Страсбурге Европарламент принял…"

– Долбаные европешки! – завопил Дик Спэрроу. – Они тоже свое получат!

"В напряженной гонке на приз Американской Лиги, – спокойно продолжал ведущий, – Конакава одержал победу в девятом заезде, и таким образом Майами…"

Дик Спэрроу хлопнул по кнопке, и экран погас. Он разлил по стаканчикам крепко пахнущую жидкость, лизнул руку, посыпал это место солью, снова лизнул, опрокинул стопку и впился в лимон.

– За великую Калифорнию! – провозгласил он.

– Папа скупает пустыню к северу от Энсенады, – пояснила Эйлин.

– Уж можете в это поверить! – подтвердил хозяин. А что, Бобби, у твоих родителей есть деньги? Я могу устроить вам сотню акров всего в семидесяти милях от Ла Паса, но надо поторопиться, потому что лучшее давно продано, а когда наши мальчики войдут…

– Папа!

– Давай-ка, сынок, выпей! – Дик Спэрроу вручил Бобби стопку и солонку. – За смелых парней, которые принесут нам богатство! За большую Калифорнию! За большие события!

Бобби поморщился, но все же посолил руку, лизнул ее и опрокинул в себя весьма крепкую жидкость, после чего тоже впился в лимон. И не стал отказываться, когда хозяин разлил по второй. Бобби понял, что здесь это будет ему необходимо.

…Обед состоял из огромных порций салата – в основном из незнакомых Бобби тропических фруктов, жареного цыпленка в остром коричневом соусе, шоколадного торта и жутких сентенций оголтелого господина Дика Спэрроу.

После обеда миссис Спэрроу показала ему комнату Тода на втором этаже, увешанную плакатами и фотографиями военной техники. Потом они вчетвером посмотрели кошмарный фильм "Война за свободу" – еще одну версию современной истории, согласно которой Америка одержала победу во Вьетнаме благодаря вполне законному применению тактического ядерного оружия. Дик Спэрроу не умолкал; он орал насчет недвижимости в Латинской Америке, европейского загнивания, американского возрождения, золотого будущего Калифорнии и чтоб япошек поставить на место.

Наконец супруги Спэрроу удалились, оставив Бобби и Эйлин одних.

– Ну и дела, – пробормотал Бобби.

– Папа хорош, а?

– Как ты все это терпишь?

Эйлин рассмеялась:

– Не так уж и терплю. С чего б я, по-твоему, училась в Беркли?

– Пробудем в Л-А еще три дня, и я кое-что тебе здесь покажу; будешь знать, по крайней мере, какая чаша тебя миновала, – сказала Эйлин после завтрака. – Начнем с университета.

Они прошли немного пешком, спустились в подземку и вышли через две остановки напротив входа в обширный кампус*.

*Кампус – территория и здание университета.

– Все задумано так, – пояснила Эйлин, – чтобы приучить студентов пользоваться подземкой, но уважающий себя троянец скорее погибнет, чем поедет на чем-нибудь, кроме собственной машины.

– Троянец?

– Это название бейсбольной команды. Наверное, по имени какого-то древнегреческого шовиниста? А еще это марка презервативов, правда?

Лос-Анджелесский университет являл собой огромное скопление низких зданий и невысоких башен; походило это скорее на заводскую территорию, чем на студенческий центр, как представлял его Бобби. Мрачного вида мексиканцы средних лет за несколько долларов возили студентов из здания в здание на велосипедах с колясками.

– Почему они сами не ездят? – спросил Бобби. – Университет действительно огромен!

– На велосипедах-то? – воскликнула Эйлин. – Это тебе не третий мир, здесь живут американцы. Гринго!

Побродив по городку, они позавтракали чем-то отвратительным в одном из университетских кафетериев.

– Это отобьет у тебя последнее желание тут учиться, – сказала Эйлин.

Бобби уже начал кое-что понимать. Гигантский кампус был набит битком: в нем училось около шестидесяти тысяч человек, по большинству – выходцы из стран третьего мира. Аккуратно подстриженные, в джинсах или шортах и фирменных "троянских" рубашках, они группами, с мрачным видом, маршировали из здания в здание. Поражало количество студентов в военной форме – многие оплачивали четыре года учебы четырехлетней службой в армии.

– Это не совсем то, что я ожидал увидеть… – пробормотал Бобби.

– А что ты ожидал?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Это больше похоже на какую-то фабрику.

– Так оно и есть! – согласилась Эйлин. – Фабрика по превращению инженеров, техников, солдат и всех прочих в колесики Большой Машины Зеленых Бумажек.

Назад возвратились тоже на метро. Матери не было дома – уехала за покупками или еще за чем-то, и они смогли заняться любовью в комнате Эйлин, что несколько скрасило им время. Но мысль о предстоящем обеде наполняла Бобби ужасом.

– Ладно, поедем в город, – согласилась Эйлин.

Они побывали в огромном Чайна-тауне* – скопище восточных лавок, голографических шоу и китайских ресторанчиков, вкусно поели. Прошлись по Голливудскому бульвару, глазея на кинозвезд, гуляющих по тротуарам.

* Чайна-таун – "китайский город" – принятое в США название кварталов, заселенных китайцами.

– Поездка сюда не считается, – заявила Эйлин, – если не посмотреть Малхолэнд Драйв.

Они покатили дальше, в горы, через Голливудские холмы – цепь невысоких гор, застроенных странными домами, иногда висящими над обрывами ущелий. Малхолэнд Драйв оказался дорогой, идущей высоко вверху, по хребту Санта-Моника. Она протянулась отсюда до океана и тоже шла над обрывами. Одно из последних мест в окрестностях Лос-Анджелеса, где ловкачам не дали понастроить всякой халтуры, объяснила Эйлин. Она была убеждена, впрочем, что папаша сюда вот-вот прорвется. Эйлин остановила машину на утрамбованной несколькими поколениями автомобилистов площадке. Они вышли.

Темные плечи гор опускались в обширную долину, от края до края усыпанную миллионами сверкающих огоньков, словно гигантская светящаяся медуза. Нескончаемыми потоками неслись навстречу друг другу красные и белые огни автострады. Над всей долиной сияло золотое зарево, вытесняя черноту ночного неба. И там, в вышине, медленно плыли огни самолетов и вертолетов.

Бобби казалось, что перед ним огромный, сотворенный человеческими руками организм – безмерный, полный энергии, пульсирующий и неизъяснимо живой.

– Ч-черт! – выдохнул Бобби, чувствуя победоносную и безумную силу этого зрелища.

В этот момент он понял, что такое – быть американцем; ощутил себя частью этой страны, ее судьбы, ее будущего – к добру или худу. Страны, сохранившей пусть искаженный и изломанный, но великий созидательный дух.

– Ну, поехали. – Эйлин дернула его за рукав и потянула в машину.

– Чего? – Бобби еще не пришел в себя.

– Поехали! Нам пора испробовать все, что здесь полагается!

– Чего там еще пробовать?

– Трахнуться в машине. Народ ездит сюда для этого уже сотню лет, понял?

Бобби несколько опешил – двухместная машина Эйлин была явно тесновата, но ему, уже в который раз, пришлось подчиниться.

В субботу Бобби уговорил Эйлин сходить на бейсбол. В понедельник они уезжали в Беркли, и это была последняя возможность увидеть Доджер-стадион. Зрелище стоило затраченных усилий, во всяком случае, для Бобби. Стадион Доджера был одним из трех, где большие соревнования проводились на естественном покрытии, да и публика представляла немалый интерес. В центральном нижнем секторе чинно расселись разодетые англосаксы, ошеломительные шлюхи и настоящие телевизионные знаменитости. На открытых трибунах бесновались мексиканцы и черные, благоразумно поделившие между собой секции. Отдельно, наверху, сидели военные, пришедшие на матч за полцены. Остальная часть стадиона досталась организованным болельщикам. Тысячи людей поднимали щитки, из которых складывались картинки – эмблема Доджера, реклама, американский флаг и даже машущий крыльями орел – с герба США.

…В воскресенье один из школьных друзей Эйлин пригласил их на пляж в Малибу. Рано утром они влились в кошмарный транспортный поток, спустя полтора часа с трудом отыскали стоянку, переоделись в машине и отправились бродить по пляжу в поисках своей компании.

– Запомни, Бобби, ни слова о Париже или Европе, – предупредила Эйлин, когда они увидели большой надутый гелием красный шар, под которым их ждали. – С большинством из этих балбесов я училась в школе в Беверли-Хиллз, это шайка гринго, и я не хочу, чтобы все кончилось мордобоем.

Человек двадцать расположились на полотенцах вокруг металлического бочонка с пивом, болтали, загорали, пили и ели под звуки ужасающего военного марша из приемника. Здоровенный светловолосый парень по имени Тэб приветствовал Эйлин тычком и крепким объятием, налил им пива, потом Боба представили компании, и он повторил накатанную версию возвращения в Беркли – после поездки к родным.

Потянулся долгий, ленивый солнечный день – хороший, по представлению Бобби, день на пляже Южной Калифорнии. Бобби плавал. Немного осрамился, пытаясь управлять серфбордом – доской с мотором, постоянно с нее падал, нахлебался тихоокеанской воды. Нырял с Эйлин. Играл в замедленный волейбол огромным мячом, накачанным смесью воздуха с гелием.

И, как все прочие, пил. К тому времени, когда солнце стало клониться к зеркалу океана, компания изрядно нагрузилась. Кому-то стало худо, на игры уже не тянуло, началась пьяная тягомотина. Долго и раздраженно о чем-то спорили; у Бобби от утомления пропал дар речи. Жаловались на каких-то неизвестных ему учителей. Долго и противно перебирали, кто, когда и с кем… Бобби молча лежал на полотенце рядом с Эйлин, выпивая, когда ему наливали, и бездумно глядя в синеющее небо.

– Слышали, Билли в восемьдесят второй десантной…

– Там ему отстрелят толстую задницу!

– Мой отец говорит, фасольники разбегутся без единого выстрела.

– Чушь! Будет такая мясорубка…

– А отец говорит, ветераны Залива получат по сорок акров, он меня чуть не сожрал, когда узнал, что я не записался.

– Да брось ты. Фасольники не выдержат и недели, это уж точно.

– Так у них же коммунистический режим!

– Ну и что? Русские и пальцем не пошевелят. Они даже на своих кубинцев положили! Не подняли ни одной ракеты. Очень носятся с европешками.

– А я говорю, будет мясорубка. Война продлится не менее шести недель. Мой отец говорит, что все уже решено. Фасольников без боя не отпустят.

– Кто?

– Оборонный комплекс, болван! Уже подписаны контракты на содержание армии в условиях войны. Сумасшедшие бабки. Кстати, там позарез нужны люди.

– На временную?

– На несколько недель. Сотня в час – двойной оклад. В выходные – тройной.

– Слушай, а это неплохо…

Перемена темы привлекла внимание Бобби. Он уже немало наслышался циничных мерзостей от Дика Спэрроу и других, но когда это говорят твои сверстники, с которыми ты только что играл в волейбол, плавал, выпивал, – такое не укладывалось в голове. А собутыльники зашевелились:

– Слушай, твой старик сможет меня устроить?..

– Эй, Эдди! Твой папаша ведь работает на "Коллинз", а? Они берут на временную?

– Могу узнать…

Бобби не выдержал:

– Слушайте, ребята, я не верю, что вы это всерьез.

Батч, огромного роста детина с короткой прической, широко улыбнулся:

– Конечно, всерьез. Если хочешь, я и за тебя могу замолвить словечко. Сотня в час – неплохие бабки!

– Чушь собачья! – выпалил Бобби. Эйлин ткнула его в бок. – Вы что, в самом деле готовы идти на оружейный завод?

– Бобби, замолчи, – шипела ему в ухо Эйлин.

– Делать оружие, чтобы им убивали людей за то, что они хотят жить по-своему?

– Чушь! Любому известно, что Мексика оттяпала Залив во время гражданской войны. Это сделал бандит Панча Вилья со своими ублюдками. Мы имеем полное право забрать то, что было нашим, – так говорится в доктрине Монро!

На Бобби наседали уже несколько парней.

– А ты что, коммунист?

– Слушай, Эйлин, твой дружок, похоже, красный из Беркли!

– Да он фасолышк!

Ситуация, похоже, грозила стать неуправляемой.

– Он из КГБ, их в Беркли пруд пруди, мой отец знает…

– Держу пари, этот болван будет защищать и европешек!

– Что скажешь, Бобби, европешки, которые растащили у нас половину Америки и продали долбаным русским, – они тоже люди?

В памяти Бобби всплыли разъяренные лица у американского посольства в Париже. У этих молодых американцев, уставившихся на него под безоблачным калифорнийским небом, – те же лица. Там толпа скандировала у посольства:

«Американцы – убийцы! Американцы – убийцы!»


Здесь кричали:

– Они не люди, они фасольники!

– Бобби, малыш, в пасть долбанные европешки – люди, по-твоему?

– Ядерными их, чтоб горели голубым!!

– Пусть жрут антипротоны!

Это гремело в ушах как эхо парижских воплей. Это его перевернуло. Где же разница между теми шовинистами и этими?! Но засранцы начали убеждать его, что то, что он считал ложью, – правда!

Эйлин схватила его за руку, и он не отстранился. Но бульшая часть его – лучшая часть – не могла молчать; он не мог не ответить этим дерьмюкам. Он должен сделать это для родителей, для себя самого и – каким-то образом – для Америки.

– Как вы можете в это верить? – закричал Бобби, вскочив на ноги. – Вы же сами как безмозглые гринго! Как шовинисты, которыми нас пытаются представить! Американцы не могут быть такими, вы не имеете права быть такими!

– Какой ты, к чертовой матери, американец? Комми, коммунист! Фасольник несчастный! Красный из Беркли! Катись в свою Москву, там тебе место!

– Мальчики! – простонала Эйлин материнским голосом. – Хватит! Вы так надрались, что и подраться не сможете, вы только наблюете друг другу в рожи!

Некоторые девушки рассмеялись, момент для драки был упущен.

– Пойдем, Бобби! – Эйлин потащила его за руку. – Нам пора!

Покачиваясь и осознавая, как он пьян, Бобби позволил увести себя к машине. Одноклассники Эйлин, лежа на полотенцах, опять передавали друг другу бутылки и смеялись чему-то своему.

– Извини, Эйлин, – пьяно бормотал Бобби. – Что случилось с Америкой? Я вовсе не хотел…

– Я же говорила – это шайка шовинистов. Очень даже запросто могли тебя убить! Они долго поднимались по дороге, вьющейся меж бурых холмов. За перевалом открылось плато. Там она остановила машину, они прошли на край утеса. Янтарно-оранжевое солнце уже наполовину скрылось в зеркале океана. В долине загорались огни Лос-Анджелеса. Далеко внизу сумасшедший город еще корчился от жары и страстей. Теперь Бобби знал: что-то повернулось к худу в этом городе, черные дела скрывались под огненным плащом. И все же город был прекрасен – как сама Америка. И когда солнце нырнуло в океан и край тьмы надвинулся по воде на город, показалось, что сверкающие огни двинулись от земли ввысь, бросая вызов звездам – прекрасный свет, великолепный и гордый, как сама Америка. Свет, который совсем еще недавно сиял всему миру как надежда.

Неужели Лос-Анджелес и вся Америка медленно сползают назад, погружаются в первобытную тьму? Чтобы, как легендарная Атлантида, найти забвение под океанскими волнами?

Бобби не знал ответа. Как и предначертанный ему путь, истина терялась в тумане.


Умышленное нарушение суверенитета Мексики


Правительство Мексики не станет всерьез рассматривать американское предложение о погашении нашего внешнего долга в обмен на уступку Калифорнийского залива. Те, кто предупреждает, что это грубо завуалированный ультиматум, абсолютно правы. Но заявлять, будто нам ничего иного не остается, кроме как принять неизбежное, – откровенное предательство! Да, у агрессоров-янки есть самолеты и корабли. За ними военное превосходство, и не исключено, что у них достанет сил осуществить свои грязные планы.

Но если у ста миллионов мексиканцев можно отнять их землю, как уже было в 1845 году, никогда и никто не сможет сказать, что у нас отняли честь. Мы должны стойко встретить невзгоды. И мы будем драться, не щадя жизни, за каждый сантиметр нашей священной земли.

«Известия Мехико»

XV

Дорога в Сан-Франциско оказалась для Бобби сплошным разочарованием. Эйлин не захотела ехать по автостраде вдоль тихоокеанского побережья.

– Это займет вдвое больше времени, – пояснила она, – и там ты не сможешь сесть за руль.

И они помчались по другой дороге, через Сан-Хоакин – по бесконечной прямой автостраде, по ровной, как стол, доли мимо бесконечных полей, на которых колосились под безжалостным солнцем хлеба. Все – от поливки до уборки зерна делали здесь механизмы; люди только наблюдали за ними. Все это никак не отвечало романтическим представлениям Бобби о фермерских хозяйствах и больше походило на гигантскую фабрику продовольствия. Или еще хуже – на войну против cамой природы.

Чем дальше на северо-восток, тем сильнее менялся ландшафт, стало прохладнее и зеленее. Снова потянулись фабричные постройки, торговые центры, заправочные станции, площадки с выставленными на продажу автомобилями, закусочные и плакаты. Они приближались к Сан-Франциско. Наконец, с забитой машинами автострады открылся голубой простор залива золотящийся в лучах вечернего солнца. Далеко внизу белели паруса яхт, двигались, словно игрушечные, катера, оставляя за собой пенящийся прямой след, как самолеты в воздухе. Далеко на северо-западе Бобби различил мост Золотые ворота, призрачно возвышающийся над клубами тумана.

– Вот это настоящая Калифорния! – заявил Бобби.

– Только не здесь, не в Окленде, – откликнулась Эйлин. – Фу!

Между автострадой и голубым заливом открывалась еще одна – поистине отвратительная – картина, которую Бобби старался не замечать. Пристани, доки, хранилища горючего, лабиринт трубопроводов, железнодорожных путей, электропередач. Грузовые фуникулеры, огромные ангары, склады, обшарпанные домики. Гигантские краны опускали на палубу авианосца вертолеты, самолеты вертикального взлета, катера на воздушной подушке. Ждали очереди четыре эсминца и крейсер. Три больших корабля принимали танки и артиллерию. Все площадки у пирсов были забиты бронетехникой, грузовиками, пушками ракетными установками и прочей мерзостью.

– И здесь тоже! – застонал Бобби.

– А ты что думал? Ладно, не волнуйся, Беркли – это другой мир.

И действительно, городок, куда они спустились с гор, чем-то напомнил Бобби Париж. По одну сторону главной улицы был университетский городок, по другую – книжные магазины, рестораны, ателье и супермаркеты, прачечные.

Они свернули с главной улицы.

– Вот Телеграф-авеню, – сообщила Эйлин. – Центр вселенной!

Узенькая улочка была забита гуляющими. Отовсюду неслась музыка – из окон кафе и клубов, из радиоприемников. Большинство публики – подростки и молодежь – выглядело вполне обычно для Штатов: парни в джинсах или шортах, открытых рубашках или футболках, чисто бритые и аккуратно подстриженные; девушки в блузках и коротких юбках или ярких брюках. Но на кое-кого было, что называется, страшно смотреть. Парни в драных с бахромой штанах, с проколотыми ушами. Широкополые ковбойские шляпы, кожаные куртки на голое тело. Шелковые шарфы, бритые головы, украшенные татуировкой или просто размалеванные. Прически – выстриженные гребнем или крестом. Нечесаные патлы до пояса… Настоящий цирк в городе!

Прозрачные распашонки на девицах, футболки с нарисованными грудями. Короткие обкромсанные юбки и разноцветные сапоги – до самой задницы. Девушки в накидках, разрисованных на восточный лад, а под накидкой вроде ничего нет… Девушки в японских курточках, украшенных мигающими лампочками. Эх, как гордо они ходили – любо посмотреть!

Сравнить можно было разве что с Сен-Жермен, с окрестностями Сорбонны, только здесь – всего больше, все усилено, все как-то помпезно американизировано. Бобби наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. Он ощутил зовущий дух улицы, манящей, дразнящей, призывающей потеряться в ее омуте.

Телеграф-авеню кончилась. Дальше шли патриархальные тенистые улочки с аккуратными домиками и гаражами. Бобби вновь обрел дар речи.

– Куда сейчас? – спросил он Эйлин. – К тебе?

– Ко мне? Нет, я живу в общежитии, ко мне нельзя.

– А я думал…

– Слушай, Бобби, я же просто подвезла тебя до Беркли! Ты мне нравишься, и мы можем встречаться, но это не значит, что ты мой постоянный парень или что-то в этом роде. Я здесь со многими встречаюсь и вовсе не хочу себя связывать. А кроме того, – она лукаво на него посмотрела, – судя по тому, как ты глотал слюнки на Телеграф-авеню, ты и сам не очень рвешься, не так ли?

Бобби рассмеялся.

– Ладно, грешен. Так куда ж мне тут податься? У меня не густо с деньгами…

– Не волнуйся. Я тут знаю одно местечко, где можно жить почти даром. Сейчас туда едем – Малая Москва.

– Малая Москва?

– Так это место называют гринго, – засмеялась Эйлин. – А те, кто там живет, говорят "У Ната". Тебе там понравится, Бобби. И ты там понравишься. Эйлин остановила машину перед старым обшарпанным домом в три этажа, среди других таких же домиков с облупившейся краской на дверях.

Здесь не запирали, и они без стука прошли по коридору – мимо уборной, из которой раздался шум сливаемой воды, через гостиную, заставленную ветхой мебелью, где человек шесть сидели перед видеоэкраном, – в захламленную кухню. Газовая плита, микроволновая печь, два старых холодильника, раковина, доверху заваленная грязными тарелками и кастрюлями, и стол красного дерева с двумя длинными, тоже красного дерева, скамьями без спинок… Блондинка в грязной рубахе и коротких джинсах что-то мешала в кастрюле деревянной ложкой. Длинноволосый парень резал зелень и скидывал в огромную деревянную чашку.

– Привет! – бросила Эйлин. – Где Нат?

Девушка обернулась и оглядела Эйлин, словно не могла ее вспомнить.

– У себя, занят бумагами, – не повернув головы, ответил парень.

Бобби снова повели – вверх по лестнице, потом по коридору мимо множества дверей. Некоторые были открыты, в комнатах люди читали, сидели за компьютерами. К двери в конце коридора – она была закрыта – приколот плакат: рука с пятью игральными картами, все пики.

Эйлин постучала, и дверь отворилась. На пороге стоял человек лет тридцати. Курчавые черные волосы, слегка крючковатый нос, толстые губы и темно-карие искрящиеся глаза под густыми бровями. Одет в старые джинсы и темно-красную рубашку дровосека с закатанными рукавами. Рубашка обтягивает намечающийся животик.

– Тебя зовут, – хрипло обратился он к Эйлин, – ну… Ты же знаешь, у меня плоховато с именами, если вообще меня знаешь.

– Эйлин Спэрроу, Нат, – ответила она чуть раздраженно.

– А это? – Нат кивнул на Бобби.

– Это Бобби Рид. Только что из Парижа.

Нат поднял брови.

– И вы хотите?..

– Бобби надо перекантоваться.

– Может платить?

– Кое-что у меня есть, – пожал плечами Бобби.

– Сколько ты можешь платить?

Бобби смутился и неуверенно спросил:

– Три сотни?

– Слишком много. Любую половину.

– Отлично! – обрадовался Бобби.

– Не торопись. Ты согласен помогать здесь?

– Конечно!

– Ты правда француз?

– Не совсем. Я родился в Париже, но мой отец американец, я думаю поступить здесь в университет…

– Играешь в покер?

– Что?

– Я спросил, играешь ли ты в покер, малыш. По семь или пять карт, никакой дешевки.

– В общем, да… Не совсем… То есть я знаю правила, но… – смущенно забормотал Бобби.

– Хочешь научиться?

– Конечно, почему бы не научиться.

– Это по мне. – Нат хмыкнул и потер руки. – Первый урок после ужина. Будут спагетти с мясным соусом, но какое мясо, лучше не спрашивать. Ладно, я пошел проверять это дерьмо. Что за компания задниц! Чту эти детки знают об истории – что Колумб соблазнил острова Девы, а у Ронни Рейгана был дополнительный член под мышкой, и он им пользовался в Конгрессе. Раздолбаи, но полуправда – это еще не так плохо!

С этими словами он закрыл за собой дверь.

– Кто это? – опешил Бобби.

– Это Нат Вольфовиц! – сказала Эйлин и подняла глаза к потолку.

За ужином в тот вечер сидело десять человек, не считая Бобби и Эйлин. Начали, как полагается в Америке, с салата, потом ели спагетти в жидковатом мясном соусе, запивая в больших количествах красным калифорнийским вином, гордо именуемым здесь бургундским.

За столом Бобби спросил:

– А почему этот дом зовут Малой Москвой? Вы же не коммунисты?

Наступило неловкое молчание.

Черная девица по имени Марла Вашингтон посмотрела на Бобби неприязненно:

– А ты шови-гринго? Или боишься, что мы заразные?

– Да брось ты, – повинуясь первому импульсу, ответил Бобби. – Лучшие мои друзья – коммунисты.

– Забавно, – бросил Джек Дженовиз, парень, готовивший салат, когда они пришли.

– Значит, так, – начал было Бобби и замолк. Какого черта, подумал он, если мне здесь жить, они все равно про меня все узнают. – Моя мать – член компартии. И сестра собирается вступить, – закончил он.

– Ты серьезно, малыш? – спросил Нат Вольфовиц. – А я был уверен, что последний американский коммунист вымер вместе с птеродактилями.

– Моя мать русская.

– Русская? Рассказывай.

Эйлин удивленно смотрела на Бобби, и он сообразил, что кое-что он от нее скрыл. Остальные глядели на него с обыкновенным любопытством и без всякой враждебности – как если бы он спустился к ним на летающей тарелке. Бобби подумал, что так он, должно быть, и выглядит в их глазах.

И вот, за спагетти и дешевым красным вином Бобби рассказал им все как есть про себя. Наверное, он был чуть не самым молодым за столом, он не провел в этом доме и трех часов, и тем не менее студенты и даже Нат Вольфовиц – ассистент на кафедре или что-то в этом роде – слушали его, что называется, затаив дыхание. И когда он закончил, ему улыбались, ему подкладывали спагетти и подливали вина, и он чувствовал себя так славно, как никогда в жизни.

– Объясните мне теперь, – сказал он, – почему это место называется Малой Москвой?

– Потому что мы все – красные! – ответила Синди Файнштейн, готовившая спагетти, и все, кроме Эйлин, разразились хохотом.

– Значит, вы – коммунисты?!

– Объясни ему, Нат, – сказал толстяк Карл Хорват, одетый в рубашку с изображением утенка Дональда.

Вольфовиц налил себе еще, наклонился вперед, уперся локтями в стол и заговорил горячо и стремительно:

– В Беркли и еще кой-где есть студенты двух типов. Первый, ты их видел – чисто вымытые американские мальчики и девочки, технари, карьеристы и зубрилы, хотят одного: пристроиться к биотехнологии, еще лучше – к оборонке. Жопы-шовинисты, они вкалывают и устраивают нудные вечеринки и балдеют от пива.

Раздались одобрительные возгласы:

– Так их! Давай! Дави их…

– И второй, наша половина: чудаки, не желающие впрягаться в Большую Машину Зеленых Бумажек. Занимается бессмысленным дерьмом, с точки зрения экономики, – историей, литературой. Мы не восхищаемся "Космокрепостью Америка", нашим бей-хватай в Латинской Америке, и мы не вполне уверены, что европешки – предательская банда лягушатников. Что в глазах гринго делает нас сборищем дегенератов и коммунистов, которых надо вывалять в смоле и перьях и выслать из страны.

– Поэтому мы – красные! – заорал кто-то.

– Поэтому Малая Москва!

– Je comprends…* – пробормотал Бобби.

– О, французский! – застонала Синди, добродушно его передразнивая. – Tr?s chic!**

* Понимаю… (фр.)

** Шикарно! (фр.)

Бобби засмеялся. Ему было хорошо. Он впервые был среди сверстников, которые приняли его таким, какой он есть. Он был здесь среди будущих друзей. Как неожиданно и здорово, что он нашел их здесь, в Соединенных Штатах!

После обеда Бобби посвятили в здешние правила. В доме постоянно живут четырнадцать человек, и раз в две недели каждый отвечает за кормежку. Раз в две недели каждый должен прибрать в гостиной и холлах. Раз в две недели – мыть туалеты и ванные. То же – с мытьем посуды, а поскольку он здесь новичок, начать можно с сегодняшнего дня. После чего он может присоединиться к играющим в покер.

Бобби посчитал все это справедливым и необременительным, записал телефон Эйлин, поцеловал ее на прощание и отправился мыть тарелки. Здешние обитатели уже сложили их в раковину – еще одно правило. Такой горы тарелок и кастрюль Бобби в жизни не видел и вообще не сталкивался с этим делом. Но, оказалось, ничего страшного: не прошло и часа, как он уже расставил все тарелки в сушилке; вытирать их, к счастью, не полагалось.

Вольфовиц, Марла, Джек, Бэрри Ли – долговязый парень восточного типа с выкрашенными в красный цвет волосами, и Эллис Бертон в своих разноцветных джинсах и кожаной куртке уже играли за круглым столом в гостиной. Нат не садился играть, если участников было меньше трех или больше пяти, так что Бобби пришлось ждать, пока кто-нибудь проиграется или сам уступит место.

– Не переживай, малыш, – обнадежил его Вольфовиц, – с таким раскладом ждать недолго.

Очень скоро Бобби хорошо понял смысл слов Ната. Ставки были невелики – не больше десяти долларов, а проигравший две сотни обязан был оставить игру.

– С этими ротозеями сажусь играть, только чтобы не потерять форму, – криво улыбнулся Вольфовиц, тасуя карты. – От каждого по возможностям – это здесь не пустая фраза. Хотя моя жадность и не имеет пределов, я не беру больших денег с друзей, предпочитаю дождаться толстосумов…

Несмотря на то что "покер наполовину зависит от удачи", как заявил Вольфовиц, выигрывал всегда он сам. Прошло совсем немного времени, и Марла Вашингтон, проиграв свои двести долларов, вышла из игры.

– Урок первый, – сказал Вольфовиц, когда Бобби занял место за столом. – Секрет выигрыша состоит в том, чтобы не проиграть.

– Это второй урок, – буркнул Эллис Бертон, тасуя карты. – Первый урок – не играть с Натом.

У Бобби оказались две десятки. Джек открылся, Вольфовиц сбросил карты. Бэрри взял одну карту, Вольфовиц застонал. Бобби прикупил три карты и получил еще одну десятку…

В общем, первую партию он выиграл и, раздуваясь от гордости, придвинул ставки к себе.

…Через час, проиграв полтораста долларов, Бобби чувствовал себя уже по-другому.

– Ах, дети, – говорил Вольфовиц после очередного выигрыша. – Мудрствование – это опиум для народа, играющего в покер…

Игра продолжалась. Вольфовиц ни на секунду не замолкал и – продолжал выигрывать. От потери полных двухсот долларов Бобби спасло только то, что сначала вылетел Эллис, за ним Джек, и осталось только трое игроков – по правилам это означало конец игры.

– Ну что, малыш, что-нибудь понял? – спросил Вольфовиц, поднимаясь с Бобби по лестнице, чтобы показать ему его комнату.

– Не играть в покер против тебя, Нат.

Вольфовиц открыл дверь. Убранство комнатушки состояло из кровати, шкафа, стола и стула, лампы. Судя по виду, все куплено в лавках старья на Телеграф-авеню.

– Ты прав, хотя до конца и не понял, – сказал Нат. – Еще никто не выиграл, играя против настоящего игрока. Когда это усвоишь, сам станешь настоящим игроком. Вот тебе заповедь на сегодня. В этой несчастной стране таких вещей больше не понимают, поэтому мы и сидим в дерьме. Подумай об этом, Бобби, и, может быть, окажется, что ты не зря проиграл свои сто восемьдесят долларов.


Президент Смерлак подтверждает солидарность СССР с Мексикой


Президент СССР Дмитрий Павлович Смерлак принял посла Мексики Педро Фуэнтеса. После завершения встречи президент вновь подтвердил, что Советский Союз поддерживает стремление Мексики к сохранению своей территориальной независимости.

На вопрос о том, предпринимались ли какие-либо конкретные шаги с советской стороны для сдерживания американского вторжения в Мексику, президент Смерлак ответил, что Советский Союз готов заранее внести в Генеральную Ассамблею ООН и Европарламент проект резолюции, осуждающей подобную агрессию, и выразил уверенность в том, что резолюция будет одобрена подавляющим большинством членов этих организаций.

«Новости»

Всю следующую неделю Бобби наслаждался. Долгими солнечными днями шатался он по Телеграф-авеню, выбирая себе подходящие одежки – неровно обрезанные джинсы, вельветовый блузон с вышитым калифорнийским закатом и пальмами, высокие ковбойские ботинки.

Когда пришел его черед, он приготовил большую кастрюлю тушеного мяса с картошкой и капустой, которое всем понравилось, хотя вместо мяса он положил сосиски, немного колбасы и так называемый канадский бекон – ничего лучшего в магазине не нашлось. Возможно, успех блюда объяснялся рекламой: Бобби утверждал, что готовил по рецептам французской кухни.

Он бродил по барам и кафе Телеграф-авеню с Эллисом, Джеком и еще одним парнем из Нью-Йорка по имени Клод; везде его представляли не просто как новенького, но как искушенного в житейских делах парижанина. Дома он убирал в гостиной и холлах, и это было утомительно; он мыл уборные, и это было нелегко, но такая работа, как ни странно, укрепляла его в ощущении принадлежности к "команде", чего он тоже никогда раньше не испытывал. Еще несколько раз он сыграл в покер и окончательно понял, что позволять себе эту роскошь нельзя: проигрался в пух и прах.

После долгих недоразумений Бобби разыскал Эйлин и уговорил ее отправиться с ним в Беркли. По масштабам и архитектуре кампус мало чем отличался от лос-анджелесского, но, однако, кроме гринго, здесь было немало и "красных" с Телеграф-авеню. Они собирались группами, слушали своих ораторов, протестующих против готовящегося вторжения в Мексику, и отчаянно спорили с гринго.

В этом заключалась вся разница, и университет Беркли жил в том же смысле, в котором университет Лос-Анджелеса был мертв. И Бобби сразу понял, что его место здесь.

Он пригласил Эйлин пообедать в недорогой африканский ресторанчик, а потом в свою комнатушку в Малой Москве. Там они часа два предавались любви, после чего она заявила, что ей надо возвращаться в общежитие. Он немного поуговаривал ее остаться – больше для приличия, ибо общаться с ней вне постели было уже не так интересно. Он уже чувствовал себя обитателем Малой Москвы, а Эйлин Спэрроу была здесь чужой. На следующий день была суббота, в Малой Москве намечалась вечеринка, и Бобби мог пригласить ее как законный член общины, но не стал ее звать – ему хотелось быть независимым от всех, даже от нее.

К девяти вечера дом был полон народа, веселье подогревалось вином, водкой и текилой; здешние правила требовали, чтобы спиртное приносили с собой; иначе коммуна не справилась бы – вечеринки происходили каждую неделю. Вольфовиц формулировал это так: "Во всей Америке не осталось понятия бесплатного завтрака, но мы нашли способ обеспечивать себя бесплатной выпивкой".

В гостиной запускали разнообразную музыку – некоторые приносили с собой кассеты. Кое-кто курил самокрутки, и незнакомый тип в кожаной куртке уверял, что это настоящая марихуана – нелегально доставлена в солдатском ранце с венесуэльского театра военных действий…

Бобби расхаживал среди гостей, ожидая, что Эйлин все-таки придет, и надеясь в глубине души, что этого не будет. Вокруг сновали совершенно неправдоподобные девчонки, одетые на смерть мужчинам в светящиеся электроплатья, прозрачные блузки и почти невидимые шорты, в распахнутые рубашечки, из-под которых в нужную секунду выскакивают титьки. И все они, парни и девчонки, расспрашивали его о жизни в Париже, хотели узнать, что он думает о вступлении Советского Союза в Объединенную Европу, и порвет ли Европа отношения с Соединенными Штатами в случае их вторжения в Мексику, и чем отличаются, если отличаются, женщины Европы от них, американок. Бобби оказался кочующим центром притяжения, и все эти разговоры и всеобщее внимание к нему доставляли ему безмерное наслаждение.

Дело было даже не в эгоистическом удовольствии. Бобби ощутил себя принадлежащим не только Малой Москве – всем "красным" в Беркли. Они тоже были своего рода американцами в изгнании, они мечтали об американском возрождении, уповая на давнее радикальное прошлое Беркли. Они мечтали об Америке, отказавшейся от латиноамериканских авантюр, разрушившей стены "Американского Бастиона", присоединившейся к Европе и снова являющей миру свет и свободу.

И вот они слушают его – Бобби Рида. Он в центре внимания этих фантастических и интеллигентных девушек, рассказывает байки о Европе, из которой, честно говоря, не знал, как вырваться. Ему оцепенело внимает красавица Сандра – огромные карие глаза, тонкий профиль, кофейного цвета кожа, черные локоны, ниспадающие на плечи. На ней цветная накидка, почти прозрачная, и ясно, что под накидкой ничего нет. Сандра слушала Бобби дольше остальных, молча пожирая его глазами.

В переполненной комнате Бобби устроился на старом диване, продолжая рассказывать историю о беспорядках у американского посольства:

– Я как раз был там, получал паспорт… Они забросали все стены дерьмом. Толпа штурмовала ограду, и охране пришлось применить излучатели…

– Защищая вонючий флаг и дерьмовых шовинистов! – выкрикнул кто-то.

– Защищая попавших в ловушку людей! – возразил Бобби.

– Лучше бы они выгнали все посольство – был бы хороший урок нашим наци!

Молчавшая до сих пор Сандра спросила нежным голосом, от которого у Бобби закололо в кончиках пальцев:

– А ты, ты сам – ненавидел французов? В смысле, когда это происходило?

Бобби, глядя в ее глаза, пытался догадаться, какого ответа она ждет.

– Нет, – сказал он. – Мне было страшно, и я был зол, но… Я хочу сказать: ведь эти люди были правы. Америка только что устроила Европе такую встряску, что причин ненавидеть нас у европейцев хватало.

– Это мудро, – промурлыкала Сандра, и Бобби показалось, что она подвинулась ближе к нему.

– Так почему ты защищаешь долбаных морских пехотинцев? – закричал кто-то.

Бобби пожал плечами, не отводя глаз от Сандры, и вдруг вспомнил, что говорил ему Вольфовиц.

– Морские пехотинцы играли дерьмовыми картами, – ответил он. – И сыграли так хорошо, как могли. Посольство осталось на месте, никто серьезно не пострадал. Можно было гордиться тем, что ты – американец.

– Гордиться тем, что ты американец? – насмешливо передразнил его парень в ковбойской шляпе. – Тем, что мы сделали с Европой? Собираемся сделать с Мексикой?

– Но мы-то все равно американцы, – вздохнул Бобби. – Если начнем ненавидеть Америку, не придем ли к тому, что возненавидим себя? Неужели мы отдадим страну шовинистам?

Наступило молчание. Сандра медленно поднялась и пересела к нему на диван.

– Ты не против?

– Ну что ты! – Бобби глядел на нее восторженно.

– Ты в самом деле европеец, да?

Бобби пожал плечами и положил руку на спинку дивана, поближе к Сандре.

– Всю жизнь пытаюсь ответить на этот вопрос. В Париже я чувствовал себя американцем, а вот в Нью-Йорке и Майами быть американцем мне хотелось меньше всего…

Сандра придвинулась еще ближе, и Бобби вдруг обнаружил, что вся компания исчезла, оставив их вдвоем.

– У тебя здесь комната, да? – Сандра уверенно предложила новую тему.

– Привет, Бобби! – раздался вдруг звонкий девичий голос.

Бобби вздрогнул – в гостиную впорхнула Эйлин Спэрроу.

– Э… Эйлин, – промямлил он. – Мы всего-навсего…

– Я вижу. Забавно! – обратилась она к Сандре без тени насмешки. – Ты получишь кой-какое удовольствие, я его немного подучила…

Бобби почувствовал, как становится пунцовым, а Эйлин и Сандра откровенно смеялись.

– Эйлин… ты… не возражаешь? – брякнул Бобби наконец.

Эйлин театрально обвела взглядом комнату и облизнула губы.

– Возражаю? Здесь, где столько парней? Бобби, это же Беркли! – И, послав им на прощанье воздушный поцелуй, она исчезла.

Четыре дня подряд Бобби собирался с духом, чтобы позвонить в Париж матери; для себя он решил: что бы она ни сказала, учиться он будет в Беркли. Сандра Кордей оказалась очень хороша – во всяком случае, на его неискушенный вкус, – но не это заставило Бобби принять решение. Сандра откровенно дала понять, что он для нее – приятное приключение, не более того. Она встречается на данном этапе своего развития с тремя мужчинами и не ищет любви на всю жизнь. "В конце концов, это Беркли!" – сказала она ему утром, и они посмеялись.

На его решение, как это ни странно, больше повлиял утренний звонок Эйлин. Они с Сандрой еще не вставали, когда Бобби позвали к телефону на кухню.

– Привет, Бобби! – звонко сказала Эйлин. – Хорошо провел время?

– Хм…

– Я – бесподобно! Нашла такого парня – обалдеть! Он меня затрахал до сотрясения мозга. Слушай, если по правде, ты глупо вел себя вчера. Я ведь не твоя мамочка или что-то в этом роде. И я совсем не хотела тебя обгадить, честно, по правде не хотела. Ладно?

– Ладно. – Бобби был тронут.

– То есть ты мне ничего не должен, я тебе ничего не должна. И пожалуйста – развлекайся и не будь букой. Мы все молоды, нам хочется, и это естественно, к тому же это…

– Знаю, знаю, это – Беркли! – подхватил Бобби.

– Ну, я почапала, Боб! Представляешь, этот чемпион Америки хочет еще!

– Развлекайся! – Он с удивлением понял, что говорит искренне.

– Будь спокоен, развлекусь! Пока!..

Бобби стоял на кухне, Карл и Сэнди разливали кофе, Сандра ждала его в постели, Эйлин занималась любовью с кем-то другим, оставаясь его другом. Его место здесь! Он хочет, чтобы все было именно так. Он поступит в университет. Будет изучать историю, постарается окончить аспирантуру, чтобы преподавать здесь же, как Нат Вольфовиц. И если повезет, останется здесь навсегда.

Так он и не решался позвонить в Париж. Откладывал, тянул, снова откладывал и снова тянул. Наконец, поздно ночью, проигравшись в очередной раз в покер, он подумал, что сейчас родителей наверняка можно застать за завтраком. Пошел на кухню и набрал парижский номер. "Может, уже ушли", – с надеждой подумал после третьего гудка, но…

– Алло? – прозвучал в трубке голос отца.

– Привет, па, это Бобби!

– Бобби, где ты, черт побери? Мы тут с ума сходим! Соня, это Бобби, возьми трубку в спальне!

– Па, я в Беркли, но…

– Роберт! – Это уже решительный голос Сони Ивановны.

– Привет, ма!

– Господи, где ты?

– Он в Беркли, Соня.

– Почему ты не звонишь? – возмущалась мать. – Ни одной открытки! Что там с изображением? У нас пустой экран.

– Мам, это Америка, здесь не все телефоны с видео…

– В любом приличном отеле должен быть!

– Я не в отеле, мам, я тут снимаю комнату. Люди прекрасные, и очень дешево. Если я пойду здесь в университет, это вам ничего не будет стоить, только плата за обучение, и все…

– Нет, Роберт!

– Мама, послушай! Я решил, я хочу учиться в Беркли!

– Только не на наши деньги! Ни одного ЭКЮ, ни одного рубля, ни одного доллара…

– Соня! – крикнул отец.

– Когда кончатся деньги, у него и дурь пройдет!

– Соня, мы не имеем права его шантажировать, он должен сам распоряжаться своей жизнью…

– Это ты во всем виноват, Джерри Рид! Я знала, что его нельзя отпускать в этот сумасшедший дом! Никаких денег, слышишь, Роберт, ты едешь домой и поступаешь в Сорбонну!

– Нет, мама. Я остаюсь здесь. Я найду работу!

– Таким, как ты, недоучкам в Америке особенно много платят! – не унималась мать.

"Разыгрывай свои карты, – сказал себе Бобби. – У тебя немного на руках, блефуй…" И он сказал, как мог, холодно:

– Тогда я пойду в армию. За четыре года службы они оплачивают четыре года учебы. Или вот что… Знаешь, ма, я всегда смогу приторговать наркотиками. Марихуану сюда мешками возят из военной зоны. Вполне надежное дело!

– Боб! – заорал отец страшным голосом. – Бога ради, не натвори глупостей, я достану денег!

– Джерри! – Раздраженный голос матери.

– Черт возьми, Соня! Ты хочешь, чтобы твой сын в двадцать лет попал в тюрьму?

– Роберт, я тебе не позволю нас шантажировать!

– Что, разногласия между Политбюро и Верховным Советом? – съязвил Бобби. Было слышно, как в Париже грохнула об пол трубка.

– Пообещай мне, что не натворишь глупостей, Боб! – взмолился отец. – Дай мне твой номер, я перезвоню, когда немного урезоню мать.

– Хорошо, отец, – ответил Бобби. – Только я серьезно. Я решил остаться здесь. – И стал диктовать номер телефона.

…Два дня спустя отец и мать позвонили ему.

– Твой отец и я нашли компромисс. – Голос матери звучал отчужденно. – Ты приезжаешь в Париж и здесь поступаешь в университет, а лето можешь проводить в Америке.

– Нет, – ответил Бобби.

– Послушай, Боб, – вступил отец, – ты страшно все осложняешь.

– Я согласен на лето приезжать в Париж, если вы будете платить за учебу в Беркли, – выбросил ответную карту Бобби.

– Пожалуйста, Боб, разве ты не видишь, что мама и я…

– Занятия начинаются через неделю, – сказал Бобби. – Если мне нечем будет заплатить, придется взять товар у знакомых… – С этими словами Бобби повесил трубку.

Наконец поздней ночью в воскресенье раздался звонок отца.

– Все улажено, Боб, – сказал он устало. – Завтра я вышлю тебе деньги.

– Гей, пап! Это же здорово! Это просто здорово! – закричал Бобби. – Как тебе удалось уговорить маму? У тебя все в порядке, пап?

Молчание.

– Просто ужасно, – неожиданно сказал отец. – Мир потерял голову… Береги себя, Боб.

– Ну конечно, и ты тоже береги себя, пап!

Разговор закончился. Радость Бобби была омрачена смутным ощущением вины. В чем, он толком не знал.

Мрачное настроение Бобби рассеялось после завтрака. Он сходил в университет, заполнил бумаги, потом до обеда бродил по кампусу и, вернувшись домой, позвонил и Сандре, и Эйлин – сообщить приятную новость. Вечером выиграл целых сорок долларов в покер, а наутро получил на почте перевод. Заплатил за учебу, пообедал с Эйлин, переспал с ней, ночь провел с Сандрой Кордей – одним словом, после грустного разговора с отцом изрядно переключился. А спустя два дня Марла Вашингтон вручила ему письмо.

– Прямо из России!

Письмо от Франи – на конверте был изображен Университет имени Гагарина. Она никогда ему не писала, и Бобби подумал, что радости от этого послания будет, наверное, мало. И письмо оказалось хуже, чем он думал.

"Дорогой Бобби!

Надеюсь, тебе хорошо в гринголенде, младший братец. Полагаю, тебя не очень волнует, как твой подлый шантаж сказался на родителях, но все же я напишу. Отец послал тебе деньги тайком от матери, понял? Жаль, ты не слышал, что было, когда он сказал ей об этом. Они кричали и ругались целый час. Это было ужасно. Они обзывали друг друга страшными словами. Мать назвала отца фашистом и гринго, а он сказал, что она путается с Ильей Пашиковым. И она тогда крикнула, что, наверное, так и надо сделать. Мама теперь спит на диване; когда я уезжала, они почти не разговаривали. Когда ты уговорил отца отпустить меня в Университет Гагарина, я решила, что ты человек порядочный. Я очень ошиблась, какая глупость! Ты ничем не лучше их всех, слышишь, Бобби-гринго! Ты разрушил брак матери и отца ради своих эгоистических целей. Точно так, как Вашингтон собирается уничтожить весь мир ради американской жадности и зависти.

Но ты ведь гордишься, что ты американец?

Привет Красному, Белому и Голубому.

Франя Юрьевна"

Бобби в ярости выскочил из дому и галопом понесся в сторону Телеграф-авеню – он жаждал послать сестрице ответ и был уверен, что вот уже он знает – чту! Он знает, что послать сестренке Фране! Половина лавок на Телеграф торговала "черной дрянью" (Имеется в виду торговля нарочито неаппетитными открытками, игрушками и т.п., распространенная в США.) – он купил цветную открытку и, написав только адрес, бросил ее в почтовый ящик – поскорей, чтобы не передумать. И злорадно представил себе реакцию советского почтальона. На открытке был изображен медведь в сомбреро. Для недостаточно догадливых художник нарисовал на шляпе серп и молот. А медведя насиловал непристойный дядя Сэм.

Больше Франя ему не писала.

Через неделю после начала университетских занятий в Мехико произошел переворот. Еще через два дня поддерживаемый ЦРУ, откровенно марионеточный режим уступил Калифорнийский залив Соединенным Штатам в обмен на погашение мексиканского долга.

На следующий день в столицу Мексики вошли армейские части, верные законному правительству, и казнили предателей. Еще через день авианосцы США вошли в гавань Веракрус, самолеты морской авиации разбомбили город и его заняла морская пехота. С кораблей другой эскадры был высажен десант у Росарито, а две бронетанковые дивизии пересекли границу и заняли Тихуану. Еще одна группа кораблей блокировала тихоокеанское побережье Мексики.

…В Беркли гринго устроили по этому поводу пивной праздник. А в Малой Москве все сидели в гостиной у телевизора: шли репортажи с театра военных действий. Морская пехота подавляла последние очаги сопротивления в Веракрусе; десант на Росарито соединился с частями, взявшими Тихуану; президент США выступил с заявлением, уверяя, что США не имеют территориальных притязаний на континентальную часть Мексики. Президент Советского Союза осудил американский империализм, но ничего не пообещал. Европарламент принял бессмысленную резолюцию, осуждающую вторжение. Мексиканская армия, судя по всему, получила приказ частям рассредоточиться и начать партизанскую войну. Дело заканчивалось, лишь кое-где шла беспорядочная стрельба.

"А в Беркли, штат Калифорния…" – сказал диктор.

– Эй! – закричал Бобби. – Смотрите! Это же Телеграф-авеню!

Телекамера, установленная, наверное, на платформе автомобиля, движущегося по середине улицы, показывала тротуары, забитые пьяными. Судя по освещению, дело было часа два назад. Парни и девки размахивали пивными банками, кривлялись перед объективом, жгли на шестах мексиканские сомбреро. Из окон лавок и ресторанчиков торчали американские флаги. Разогретая пивом толпа распевала: "Боже, благослови Америку".

– Гордишься, что ты американец? – саркастически вопросил Клод.

"Эта мирная демонстрация по случаю победы была испорчена группкой агитаторов…"

– О черт, – простонал Нат Вольфовиц.

Телекамера показала молодых людей – десятка два, – несущих черный гроб и перевернутый американский флаг на бельевой веревке, натянутой между шестами.

"Нарушители порядка принадлежат, как полагают, к экстремистской марксистской группировке, известной под названием Американская Красная Армия…"

– Чушь! – закричала Марла. – Такой организации нет!

– Рассказывай им, рассказывай, – буркнул Вольфовиц.

В демонстрантов швыряли пивными банками. Какой-то тип в белой рубашке подскочил и плюнул в лицо девушке в первом ряду. Завязалась драка. Теперь телекамера продолжала съемку с другой точки.

"…И вынудивших патриотов Америки на решительные действия по спасению национального символа и защите его от поругания…"

Кадр сменился. Ведущий продолжал как ни в чем не бывало:

"В Нью-Йорке Лэнс Диксон принес победу "Нью-Йорк Янкиз" против "Бостон Ред Сокс" со счетом…"

– Обойдемся без идиотского счета, – сказал Джек, выключая телеэкран. Наступило молчание.

– Ну что, Бобби, – мрачно спросила Марла, – ты еще хочешь учиться в старом добром Беркли?

– Ты же можешь вернуться в Париж!..

– В самом деле, Бобби, не хочешь ли уехать?..

– И нас забрать?

Бобби с удивлением обнаружил, что все внимание сосредоточилось на нем. Даже Вольфовиц внимательно всматривался в его лицо.

– Что скажешь, малыш? – спросил он. – Хочешь сбросить карты и начать новую игру? В другом месте? Там ты будешь опытным игроком. Или остаешься новичком здесь?

От Бобби ждали ответа. Он один здесь мог выбирать.

Бобби вспомнил мучительные телефонные разговоры с родителями. Вспомнил злющее письмо Фраки и посланную ей хамскую открытку. Заваруху у американского посольства в Париже. Вспомнил упрек матери: "И в такой стране ты хочешь жить, Роберт?" – спросила она тогда. «Нет, мам. Я хочу жить в Беркли, где люди намерены с этим бороться, – ответил он. – Я не могу оставить Америку тем, другим…»

И он ответил Вольфовицу:

– Можешь называть меня новичком, Нат. Потому что я остаюсь. Я жалею, что меня не было там, на демонстрации, с флагом.

– Чтобы мы видели, как тебе отбивают печенку?

– Кто-то должен идти и на это. Гринго опозорили наш флаг; те, кто вышел с ним на Телеграф-авеню, хотят отмыть его от грязи. Они хотят, чтобы нашим флагом опять можно было гордиться. Они показали всему миру, что еще есть настоящие американцы!

– Пришло время отчаянных поступков? – иронически заметил Вольфовиц, но глаза его глядели серьезно.

– Слушай, Нат, – сказал Бобби, глядя ему в лицо. – С нами ведут грязную игру. Но у нас нет другой колоды, и надо принимать вызов…


Вопрос: Сколько требуется русских, чтобы побрить дикого медведя?

Ответ: Сто тысяч три. Двое держат, один бреет, сто тысяч рапортуют Верховному Совету об успехах в бритье медведей.

«Крокодил»

Герой социалистической парковки


Московская полиция поставила на штрафную площадку новенький "мерседес" Ивана Леонидовича Жуковского в наказание за незаконную парковку на Тверской. Хозяин, однако, решил штраф не платить и вообще не стал улаживать данную неприятность. Взамен он вынес с работы сварочный лазер, в три часа ночи проник в милицейский гараж и расплавил коробки передач у семнадцати патрульных машин, после чего сдался властям, предварительно позвонив в редакцию нашей газеты.

Как удалось понять из пьяных излияний, Жуковский требует суда присяжных по советскому закону.

– Посмотрим, смогут ли эти ублюдки найти достаточное количество присяжных, чтобы вынести мне приговор? Я сделал то, о чем мечтает каждый русский автомобилист, просто никто на это не решается!

«Сумасшедшая Москва»

XVI

Жизнь в Советском Союзе оказалась совсем не такой, какой представляла ее Франя Юрьевна Гагарина-Рид.

Положительные перемены были связаны с вступлением страны в Объединенную Европу. Москва стала совершенно другим городом по сравнению с тем, что Франя видела, когда девочкой приезжала сюда с матерью. В метро и на улицах все так же толкались и пихались локтями, по-прежнему сохранялось ощущение, что здесь – центр мира и все это знают; так же торговали на тротуарах всякой всячиной, но уже заметен был процесс превращения Москвы в европейский город.

С исчезновением экономических барьеров неожиданно возник крупнейший в мировой истории потребительский рынок. Триста миллионов советских граждан впервые в жизни получили возможность пользоваться кредитом на приемлемых условиях. Все мыслимые потребительские товары потоком устремились в Советский Союз, все компании Европы спешили захватить сферы влияния.

Лозунгом дня стало: каждому – пятнадцатипроцентный кредит, от каждого – небольшие ежемесячные отчисления.

Фирмы тратили миллионы ЭКЮ на рекламу, неузнаваемо меняя облик Москвы плакатами, неоновыми вывесками, видеостенами, выставками товаров в витринах. Автобусы были оклеены рекламными афишами изнутри и снаружи. Рекламные листовки взывали со всех деревьев, стен, фонарных столбов. На фасаде ГУМа, напротив усыпальницы бедного Ленина, соорудили гигантскую видеостену. Тверская превратилась в подобие Елисейских полей, с неоновым многоцветьем, уличными кафе, видеостенами, витринами, крошечными сувенирными магазинчиками, бистро. Здесь толпились изумленные туристы из Японии и Центральной Азии, между ними сновали ловкие карманники.

Неосуществимая мечта каждого москвича – иметь машину или мотоцикл – совершенно неожиданно и очень быстро стала реальностью, причем не потребовалось даже денег – все за вполне доступные ежемесячные отчисления. В результате возникли гигантские автомобильные пробки; при этом тротуары всех улиц и переулков, все дворы были забиты машинами, припаркованными в большинстве случаев вопреки правилам. Повсюду можно было видеть милиционеров, управляющих движением. Они беспрерывно и чаще всего тщетно размахивали белыми жезлами: новое поколение советских мотоциклистов предпочитало не обращать на них ни малейшего внимания. Для этой категории нарушителей с