Младшая неврастения (СИ) (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



========== часть 1 ==========


Птицы. Эти странные создания надоедливо и так громко чирикают, усевшись на ветке дерева возле моего окна. Раздражает. Вроде уже не весна, а они продолжают петь. Сейчас август, кажется. Или сентябрь? Если так, то я пропустил школу. Надо бы посмотреть на календарь. Странно, я не ошибся, август. А вчера был июнь. Где я?


В комнату неожиданно входит брат, отвлекая меня от своих мыслей. Ну вот, я потерял нить размышлений.

- Егор, где я?

Старший брат посмотрел на меня скептически и горестно вздохнул.

- Что значит, где? Ты дома, дурак, в своей комнате, сидишь на стуле и опять пугаешь меня своими странными вопросами.

Виновато улыбаюсь. Брат не привык к моим странностям, и никогда не привыкнет, наверное. Мне кажется, что он просто хочет верить в то, что я нормальный. Почему он продолжает думать об этом даже тогда, когда я уже смирился? Не хочу думать, устал. Брат продолжал стоять в центре комнаты, уперев руки в бока.

- Мама зовёт на обед, идём.

Не хочу есть, не хочу думать, я устал и хочу отдохнуть. Так и говорю брату. Он недоволен. Конечно, его раздражают мои постоянные капризы.

- Ничего не знаю. Поднимайся и пошли на кухню. Мама приготовила борщ.

Он мне перечит. Перечит мне. Чувствую, как внутри медленно начинает просыпаться что-то нехорошее. Знаю, это злоба. Очередной беспричинный всплеск агрессии, который я не могу контролировать. Умом понимаю, что не нужно срываться на брата, потому что он просто хочет помочь, но рефлексы срабатывают быстрее. Тело не слушается, будто само рывком поднимается со стула, и, сжав кулаки до побеления костяшек пальцев, кричу брату прямо в лицо:

- Не хочу ничего! Так ей и передай, в гробу я видел ваш борщ! Чего вы пристали ко мне, неужели нельзя дать человеку просто отдохнуть?!

Щёку обожгло. Хлёсткий звук пощёчины догнал меня уже позже. Ноги совсем не держат меня, потому с грохотом падаю на пол. Брат сразу меняется, подхватывает меня на руки, обнимает, прижимая к себе, просит прощения, но я уже ничего не слышу. В ушах только шум, а глаза защипало, предупреждая подкатывающие слёзы. В горле ком стоит, и я начинаю плакать, глотая вырывающиеся наружу всхлипы. На шум приходит мама, видит моё состояние, говорит брату что-то, чего я опять не слышу. Меня бережно укладывают на кровать и накрывают пушистым одеялом, моим любимым. Мама остаётся со мной, держит мою руку, гладит своими нежными пальцами, успокаивая, и слух постепенно возвращается ко мне. Слёзы уже давно высохли, остался только шок от очередного пережитого приступа.


- Тише-тише, Или. Всё хорошо. Ты не хочешь кушать?

Отрицательно мотаю головой, а мама только тепло улыбается и продолжает меня успокаивать.

- Ну, ничего. Если захочешь – кастрюля в холодильнике, только налей и разогрей. Хорошо?

Согласно киваю. С мамой проще разговаривать, она всегда находит компромиссы. Приподнимаюсь на кровати, чтобы обнять её. От неё приятно пахнет сладкими духами, а ещё разными приправами. Такой запах только её и мой, отец с братом совсем не такие. Хочу видеть папу. Почему-то это желание появилось совершенно спонтанно, и именно в тот момент, когда рядом мама. Более, чем странно.

- Мам, а когда папа вернётся?

- Милый, он каждый день возвращается в семь вечера.


Точно, я всегда забываю. Он ведь работает до шести, и ещё час занимает дорога от офиса до дома. Почему я никак не могу запомнить элементарных вещей? Раздражает. Мама вспоминает, что на плите у неё вообще-то ещё варится компот, и поспешно уходит из моей комнаты. Ладно, надо найти телефон. Где он? Я только утром видел его на столе, а сейчас его нигде нет. Как же это утомляет. Я ни на секунду не могу удержать нужную информацию в памяти. Даже забыл, куда сам положил свой телефон. Да где же он? Перевернул вверх дном все ящики, но безрезультатно. В итоге он нашёлся на кресле в углу комнаты. От досады хотелось разломать его вдребезги, но вовремя вспомнил, зачем вообще его искал. Быстро нашёл нужный номер в телефонной книге.

- Илиан?

- Привет, пап.

Он удивлён, не ожидал, что я позвоню ему в середине рабочего дня.

- Привет. Что-то случилось?

- Я соскучился. Ты, может, вернёшься сегодня пораньше?

- Извини, сынок, не получится. Много работы. Я приеду как обычно. Подожди до вечера.

- Ладно, - тяну в трубку немного обиженно. Я понимаю отца, но ничего не могу с собой поделать. Хочу видеть его, видеть прямо сейчас. К сожалению, не все мои желания могут сбыться.

- До вечера, пап.


Кладу трубку и зашвыриваю телефон обратно на кресло. Потом ведь опять забуду, где он лежит, но это потом. Что-то кушать хочется. Шлёпаю босыми ногами по полу в кухню. Брат сидит за столом, мама что-то варит. Делаю всё молча: наливаю себе ароматный борщ в свою тарелку со Спанч Бобом, разогреваю, молча ем. Брат, глядя на меня, ухмыляется. И чего он так ликует?

- Ты, наконец, кушаешь, - его улыбка теперь мягкая, ни следа усмешки.

- Ты о чём?

- Ты не ел три дня, Или, - напоминает он, а я сам удивляюсь так, словно и не со мной это было. И, правда ведь, я ничего не ел, просто не хотелось. Такое часто происходит, отчего я стал совсем похожим на скелет. Опускаю пристыженный взгляд на свои тощие ноги, весьма неприятное зрелище.

- Простите, вы из-за меня волновались.

Две пары удивлённых глаз направлены на меня, и первой решается ответить мама.

- Ну что ты такое говоришь, Или? Мы волновались, конечно, но тебе не за что извиняться. Нельзя же заставлять человека делать что-то насильно, кушать в том числе. Не переживай.

- Не переживаешь? – присоединился к ней брат.


Я отрицательно помотал головой. Хорошо, что они не обижаются. Я странный человек, и только они могут спокойно переносить мои заскоки. Брат всё ещё пытается разуверить меня в том, что я болен. Самое главное ведь самому человеку поверить, что он здоров, верно? Но у меня не получается, хотя бы просто потому, что я ясно знаю о себе всё. Бывают дни, когда я могу контролировать свой гнев, и разум побеждает над эмоциями. Но я всё ещё учусь этому, так же как учусь терпению. Мне нужно уметь подавлять эти волны изнутри, не давая им вырваться наружу. У меня получится, я знаю. Может, я не излечусь, но я буду контролировать ситуацию. Ох, устал. Хватит думать, от этого начинает болеть голова. Вкусный борщ был съеден мной за какие-то жалкие десять минут, и я благополучно отправился обратно в свою обитель, чтобы отдохнуть. Ноги гудят, хотя я прошёл то всего один коридор. Обессилено падаю на кровать, зарываясь носом в пушистое одеяло, своё любимое. Лежу просто так, не удручая себя ничем. Не знаю, сколько я так провалялся, но потом зашёл брат, аккуратно прикрыв за собой дверь. Видимо, хочет поговорить. Он ложится рядом со мной и обнимает.


- Или, как ты себя чувствуешь?

- Хорошо. Почему ты спрашиваешь?

- Ну, ты так похудел. Тебе не плохо?

- Нет. Только ходить труднее, но в целом неплохо.

- Не хочешь сегодня сходить в парк? Я куплю тебе всё, что попросишь, - братик знает, как меня задобрить. Говоря о парке, он имеет в виду центральный парк, где сейчас остановился кочующий парк аттракционов. Там наверняка продают сахарную вату, а он знает, как сильно я её люблю.

- Пойдём, только пораньше. Хочу вернуться до папиного возвращения, - Егор кивает, и мы продолжаем молча лежать в объятиях друг друга. Сам не замечаю, как засыпаю. Поспать мне пришлось недолго, всего пару часов, но это уже хорошо. Редко мне удаётся вот так просто поспать.


Меня будит брат, зовёт гулять. Время почти шесть, и нам уже нужно идти. Он знает, что больше часовой прогулки я не выдержу, потому и разбудил минута в минуту. Мы быстро собираемся и так же быстро добираемся до парка, до него всего метров сто от нашего дома, а то может и меньше. Ноги сильно ноют, и я присаживаюсь на первую попавшуюся скамейку, чтобы отдохнуть. А Егор уходит покупать мне сладкую вату. Я плохо вижу, но ту огромную очередь возле палатки с едой не заметил бы только крот. Ждать мне приходится мучительно долгие минут десять-пятнадцать, а потом брат возвращается, довольный и с ватой на палочке. Он совсем не любит сладкое, поэтому такое чудо достаётся мне одному. Уплетаю её медленно и со вкусом, попутно стараясь подышать вдоволь свежим воздухом. Недавно на этой аллее посадили маленькие ёлочки, поэтому запах здесь теперь кажется совсем как лесной, очень приятно. Неожиданно моё лакомство заканчивается. Ничего, в любом случае я доволен. Каким-то образом я умудрился измазать все руки и лицо в сахаре, поэтому был весь сладкий и липкий. Егор рассмеялся, увидев моё измазанное обиженное лицо. Пришлось ему покупать ещё и воду, чтобы я смог умыться. В ТЦ идти совсем не хотелось, хоть он и недалеко, так что мы справились и таким способом, но в итоге я оказался мокрым. Зато по пути обратно я обсыхал на вольном ветру, отчего было немного прохладно. Я был доволен прогулкой. Брат тоже, это было написано на его лице. Хорошо, что мы вот так вместе провели время, не часто такое бывает.


Мы не успели перешагнуть пороги своих комнат, как услышали звук открывающейся входной двери. Папа вернулся. Я обрадовался, словно ребёнок, и понёсся на слабых ногах в коридор, там с разбегу обнял его, а он рассмеялся своим хриплым голосом.

- Неужели так соскучился?

Я согласно кивнул и продолжил жаться к нему, как котёнок, довольно улыбаясь и чуть ли не мурча. Папа потрепал меня по волосам и поприветствовал маму и брата.

- Эй, боец, дай мне хоть в дом зайти, а то стоим на пороге, - шутливо предложил папа, попутно стягивая обувь и ослабляя галстук. Он поставил меня на свои ноги, прижав к себе крепче, и так и пришёл в зал. Когда я был маленьким, он часто так «ходил» со мной. Сейчас я уже не такая пушинка, как раньше, но он продолжает так делать. Он не как обычные отцы, совсем не строгий, не требовательный. Для него самое главное, чтобы нам было хорошо. Единственным его минусом была странная черта его характера вести долгие и нудные разговоры. Но это бывало только тогда, когда с ним заговоришь на серьёзные темы. В детстве я часто на такие разговоры напарывался, когда задавал ему разные вопросы о том, чего не знаю или не понимаю. Сейчас я намного осмотрительнее.

- Как ты себя чувствуешь? – спрашивает отец, пытаясь сесть на диван и держать меня в столь неустойчивом положении одновременно. Отлично, он уже наслышан о сегодняшнем срыве, мама рассказала. Его хочется беспокоить своими проблемами меньше всего. Пусть он будет, как брат, уверен в моём здоровье.

- Отлично, просто отлично, - улыбаюсь ему почти искренне. Устал. Устал постоянно оправдываться.

- Как провели день, что делали?

- Мы с Егором ходили в парк, гуляли, он меня даже покормил.

Папа удивился, услышав, что я поел, но удивление быстро сменилось радостью в его глазах. Ненавижу себя за себя. Ну почему я постоянно заставляю близких мне людей переживать? Как же бесит. Почему именно мне досталась такая глупая болезнь? Жизнь из-за этого ни рыба ни мясо. А скоро ведь ещё учебный год начнётся, это тоже будет большая проблема напополам с постоянной головной болью.

- Здорово, хорошо, что вы погуляли. Устал, сынок?

- Не то чтобы сильно, но отдохнуть не отказался бы.


Нужно оставить их и прилечь и отдохнуть. Снова окунаюсь в объятия махрового одеяла. Мысли лезут в голову, отчего началась мигрень. Нужно найти причину моих срывов. Это понятно, просто беспричинные взрывы агрессии из-за раздражения, а раздражает меня всё, что движется. Непонятно только, как с этим бороться. Я ведь не могу всю жизнь жить на родительском попечении, и на брата всегда рассчитывать не могу, у него тоже далеко не железные нервы. Представляю, как ему тяжело иметь брата-психопата. Всё, достало, я устал и хочу спать, но сон это что-то невыполнимое для меня. Хотя, в прошлый раз я и уснул, но это была лишь счастливая случайность. Не думаю, что в ближайшие четыре-пять дней мне снова так повезёт.


В комнату тенью проскальзывает брат. Присаживается на краешек кровати, он знает, что я не сплю. Я вообще почти никогда не сплю. Может, пару часов раз в четыре дня, не больше.

- Или, не можешь заснуть?

- Угу. Хорошо, что хоть днём подремал.

Он тихо ложится рядом со мной, кладёт тёплую ладонь мне на макушку и мягко поглаживает по волосам. Сразу так спокойно. Только чёртовы птицы за окном всё никак не замолкают, как же раздражает.

- Закрой глаза и постарайся уснуть, я буду рядом.

Брат, прости меня за то, что я для тебя не могу быть нормальным, прости, что я такой, я проблема для тебя, одна сплошная проблема. И, тем не менее, он всегда заботится обо мне и никогда не напоминает о моей болезни. Егор классный старший брат, лучше я и пожелать бы не мог. Удивительно, его рука такая тёплая, так хорошо. Закрываю глаза, как он и просил, и от меня ускользает тот момент, когда я вновь проваливаюсь в сон, на удивление спокойный и безмятежный.


Открываю сонные глаза и первым делом пытаюсь определить своё место нахождения. Правда, где я? Смотрю в белый белёный потолок и не узнаю ничего вокруг. Что происходит? Из открытого окна слышен шум машин, такой сильный, что режет даже мой притуплённый слух. Боже, да почему же так громко?! Раздражает! Вскакиваю с кровати слишком резко, слабые ноги не держат меня и я с грохотом падаю на пол, максимально смягчая падение. Вижу, как перед глазами расплываются чёрные круги, и чувствую, стоящий в ушах звон. Чуть не потерял сознание, со мной такое часто, даже слишком. От любого резкого движения я впадаю в предобморочное состояние. Медленно встаю и подхожу к окну, громко его захлопывая. Это всё из-за него! Видимо, шум привлёк внимание, приходит брат. Такой милый, взъерошенный со сна.

- Или, ты чего? Что-то случилось?

- Нет, просто шум с улицы, я закрыл окно.

- Мне показалось, что-то упало.

- Это, наверное, соседи шумели. Не парься.

Брат рассеянно кивает и потирает сонные глаза. Взрослый, а повадки всё ещё детские, это смотрится невозможно мило.

- Кстати, Егор, сколько время?

Он смотрит на часы, что висят на стене. Чёрт, у меня же есть часы, зачем я спрашиваю? Неужели я не могу запомнить даже этого? Я не могу запомнить даже собственную комнату, а проснувшись, не узнал её!

- Восемь часов.

Я сильно удивился. Я, правда, столько проспал? Я ведь лёг вчера вечером часов в семь, а сейчас уже утро. Нужно посчитать, сколько это будет в часах. Как считать? Я не знаю, как считать, или, вернее, я не помню. Я не помню!

- Сколько я спал?

- Часов 12-13 примерно.

До брата не сразу дошёл смысл его собственных слов. Он посчитал чисто на автомате, не обращая внимания на получившееся число. Завидую ему, он может делать такие вещи, даже не задумываясь. Я ведь раньше тоже мог, мог же! Он резко обернулся, глядя на меня, а на лице его было написано небывалое удивление.

- Ты так долго спал? Ты ночью не просыпался?

- Не просыпался вроде. Хотя, я не помню. Нет, кажется.

- Это же здорово! Ты, наконец, выспался нормально. В таком случае сегодня обязательно идём гулять.

Мне кажется, брат был рад за меня больше, чем я сам. Я, правда, ничего не испытывал по поводу этой новости. Хорошо, что поспал, да, но не более. Смотрю в окно и расплывчато вижу серое хмурое небо и бесцветные людные улицы. Сразу вдруг ничего не хочется. Я стою тут уже несколько долгих минут, ноги почти подкашиваются, но я предусмотрительно переползаю обратно на кровать. Хоть я и устал, но не хочу расстраивать братика, так что нужно будет выбраться с ним на улицу. Но сегодня совсем не хочется в парк. Пойдём куда-нибудь ещё.


Родители за завтраком тоже были оповещены моим достижением. Мама облегчённо выдохнула, а отец просто тепло улыбнулся и потрепал меня по волосам. Мама приготовила яичницу с колбасой и помидорами, мне тоже положили кусочек. Пахнет очень приятно, во мне проснулся аппетит, что странно для меня, ведь ем я раз в день-два. Может, вчерашняя прогулка так меня вымотала? Хотя, не знаю, я даже предположить не могу, что случилось. Может, я иду на поправку? Было бы неплохо. Голова из-за мыслей разболелась сразу, как я доел свою порцию яичницы. Но мне не давал покоя ещё один важный вопрос, почему все дома?

- Мам, пап, а вам разве не надо на работу?

Родители посмотрели на меня удивлённо и даже переглянулись. Наверное, я спросил что-то очень глупое, знать бы ещё, почему.

- Сегодня суббота, сынок, - спасибо папе, он разрешил мою проблему. Суббота это самый мой любимый день недели. В этот день вся семья дома, и никто никуда не торопится. Можно сегодня выбраться куда-нибудь вчетвером, если папа, конечно, не против.

- Егор сегодня звал меня гулять, но я хочу, чтобы мы все вместе куда-нибудь сходили. Как вам предложение?

Родители были очень даже рады пойти куда-нибудь всей семьёй. Ближе к полудню начались всякие сборы, я долго не мог выбрать себе одежду, и в итоге мне в этом помог брат. У него хороший вкус, он у меня вообще молодец. Дольше всех собиралась, конечно же, мама. Женщинам всегда нужно больше времени на сборы. Мы втроём сели в зале перед включенным телевизором и ждали её. Не люблю смотреть телевизор, от него болит голова, да и полезного ничего не показывают. Настенные часы в зале тикали слишком громко и надоедливо, чтобы просто не обращать на это внимания. Как же раздражает! Скорее бы мама уже собралась, а иначе я разломаю эти часы в клочья. Пришлось сильно сжать руки в кулаки и несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы подавить в себе очередной приступ. Нужно просто быть спокойнее, меланхоличнее, хотя в моём случае дальше некуда.


Мы решили сходить в кино. Мне удалось уговорить всех взять билеты именно на «Ледниковый период 4», понятия не имею, как мне удалось это, видимо, я обладаю даром убеждения. Посмеялись мы все вместе от души, особенно нравилось маме. Единственный минус кинотеатров – слишком громкий звук. Я уже даже привык к большому изображению, которое раздражает мои глаза с большим минусом зрения. Но к громким звукам я привыкнуть никак не мог. Это снова вызвало приступ мигрени, и оставшуюся половину фильма я просидел, старательно вникая в суть сюжета и постоянно борясь с пульсирующей болью в висках. Моё подавленное состояние заметил брат на обратном пути домой. Родители сразу спохватились и зашагали быстрее, чтобы как можно скорее оказаться дома. Там я смог, наконец, окунуться в покой и долгожданную тишину. Вспомнил вдруг, что забыл купить попкорн, вот ведь досада. Опять я забыл про самое важное. Нет, сейчас самое главное снова не завестись. Просто лежу, уткнувшись носом в махровое одеяло, и бездумно брожу взглядом по своей комнате. Спать совсем не хочется, поэтому я просто наслаждаюсь тишиной и покоем. Устал сегодня, нужно отдохнуть и как следует приготовиться к ночным бдениям.


Ночью, как я и думал, мне совсем не спалось. Поэтому я проводил своё время, гуляя по просторам интернета. Самым моим любимым занятием было слушать музыку. Благодаря ей такие ночи довольно быстро заканчиваются, а утром я уже иду встречать родителей на кухне. Эта ночь была такой же. Слушая музыку, я внимательно следил за тем, как меняется небо на протяжении всей ночи. Красивее всего оно было примерно часов в пять-шесть утра, когда ярко-рыжие лучи солнца начали заливать горизонт. Это просто непередаваемое зрелище, бессонные ночи стоят того, чтобы это увидеть. Это, пожалуй, одно из немногих явлений, что могло меня успокоить. Утром снова начали раздражающе чирикать птицы, и мне снова пришлось закрыть окно, лишая себя приятного морозного утреннего ветерка. Я решил больше не сидеть без дела в комнате, так что пошёл и сварганил для всей семьи завтрак. Сделал такую же яичницу, как мама делала вчера. Сегодня есть совсем не хотелось, так что приготовил только на троих.


Первым, как обычно, проснулся брат. Странный он, в будни его по утрам не добудишься, а в выходные подскакивает раньше всех, ну, кроме меня. Он сразу принялся заваривать себе чёрный чай с ароматом груши и чего-то ещё сладкого. Люблю этот запах, но напиток просто терпеть не могу, хотя бы потому, что от него у меня подскакивает давление и сразу начинает болеть голова. Он пытался утащить у меня из-под носа свою порцию завтрака, но я попросил его дождаться родителей, чтобы все вместе собрались утром за столом. Я люблю такие посиделки, тёплая семейная атмосфера меня успокаивает. Сегодня чувствовал себя действительно хорошо, несмотря на все раздражающие факторы вокруг. Родители проснулись не немного позже Егора, поэтому он даже не успел заскучать, а лишь прихлёбывал свой чай, сидя на пуфике. Мама была очень мне благодарна за вкусный завтрак и заботы, так же как и отец, и брат. После вчерашнего я удивительно быстро отошёл, но сегодня выбираться на улицу совсем не хотелось. Знаю, на неделе подобный шанс выпадет вряд ли, но сегодня, правда, слишком лениво. Я устал, хочется просто отдохнуть, просидев весь день дома.


Я рано обрадовался, когда решил, что сегодня обойдётся без происшествий. Я сорвался. Сорвался, потому что соседи сверху, наверное, растеряли остатки своего разума и сверлили сегодня весь день, начиная с раннего утра. Уже возле дверей брат поймал меня, взъерошенного и злого, вооружившегося сковородой. Я был, честно, готов их всех ей поубивать. Накричал на брата из-за того, что он пытался меня остановить. Но он, как всегда, не обратил внимания на мои невменяемые вопли. Как хорошо, что он знает, что всё, что я говорю в таком состоянии, это просто эмоции и одна сплошная агрессия. Уткнувшись лицом в мягкое махровое одеяло и нежась в тёплых объятиях брата, я смог успокоиться. Остаток дня прошёл вполне неплохо, за исключением того, что вечером я впал в апатию. Ничего не хотелось, совсем ничего, даже отдохнуть. Я просто не находил себе места, бесцельно ходил по квартире, и ничто не могло меня занять. Хотелось заинтересоваться хоть чем-то, но такого не нашлось. От безысходности я, не говоря никому ни слова, выпил пару таблеток снотворного. Удивительно, но оно меня сморило, и мне удалось заснуть на ближайшие час-полтора.

Проснулся я глубокой ночью, оглядывая мрачный потолок и незнакомые стены. Где я? Егор, где я?


п/а: могут быть опечатки. публичная бета включена.


========== часть 2 ==========


Проснулся я глубокой ночью, оглядывая мрачный потолок и незнакомые стены. Где я? Егор, где я?


Паника охватила меня, но нельзя было ей поддаваться. Меня может одолевать гнев, но уж точно не страх, этому я не поддамся, а иначе стану совсем параноиком. Вставать и идти куда-то слишком боязно, да и ноги почему-то совершенно отказываются двигаться. А вот это уже очень страшно. Отчаянно пытаюсь пошевелить ногой, но ничего не получается, даже пальцы не реагируют. Вот поэтому-то на меня и накатила истерика, слёзы сами покатились из глаз. Я не могу двигаться, почему? Хлюпаю носом и пытаюсь найти выход из этой ситуации. Нужно позвать кого-нибудь, позвать на помощь. Судорожно простонал имя брата, голос совсем не слушался, и потому вышло лишь жалкое шипение, которое он вряд ли бы услышал. Пытаюсь позвать уже громче, попытки с пятой всё-таки получается, и, к своему великому облегчению, слышу быстрые шаги брата в коридоре. Он буквально влетает в комнату, весь взлохмаченный и напуганный, видит меня, лежащего солдатиком всего в слезах; представляю, зрелище не из приятных.

- Егор, где я?

Он подбегает к кровати и прижимает мою голову к своей груди.

- Тише, Или, тише. Ты дома, в своей комнате.

- Да? Это хорошо. Только… Только я ног не чувствую.

Плакать больше не хочется, когда рядом брат, мне становится спокойно, и даже потеря чувствительности меня перестаёт пугать. Брат понимает, о чём я, такое случается уже не в первый раз. Он начинает аккуратно массировать мои ступни, и спустя несколько мучительно долгих минут я чувствую, как ноги начали отмирать и приходить в движение. Слава господу, я не инвалид. Несколько раз облегчённо вздыхаю и с благодарностью смотрю на брата. Он улыбается, обнимает меня.

- Хочешь, я останусь с тобой?

- Нет, мне уже не уснуть. Иди к себе, спи, ещё полночи впереди.


Брат кивает и уходит к себе, а я, правда, не могу больше заснуть. Это хорошо, лучше музыку послушать, и то будет продуктивнее. Очередной ярко-рыжий рассвет я встречаю с играющей в наушниках Happy no Theme Таканаши Ясухару. Чувствую себя спокойно и даже как-то хорошо. Птицы этим утром не поют под окнами, что безмерно радует, ещё одним раздражающим фактором меньше. Накатили мысли: о мире, о жизни, обо мне и моём предназначении. Как я буду жить в этом мире потом, когда буду один? Как я реализуюсь в этом обществе? Я ведь даже не полноценная его частичка, а так, ущербный малый. Не представляю, кто бы захотел взять на работу такого человека, или уж тем более, кто бы хотел работать с таким начальником. Я мечтаю умереть молодым, может даже юным, это было бы просто и красиво, немного трагично, но не так уж и плохо. Тогда проблем на мою голову и других людей было бы куда меньше. Например, таких, как школа. Близится учебный год, а я не представляю, как буду посещать школу, я ведь могу сорваться и ударить кого-нибудь, или ещё чего похуже. Домашнее обучение тоже проблемная штука, но, думаю, в моём случае это оптимальный вариант. Другое дело, примет ли моё решение семья. Брат ведь верит, что я нормальный, он не одобрит этого, а вот насчёт родителей я ничего конкретного предположить не могу. Понятия не имею, как они отреагируют.


От мыслей разболелась голова, думать дальше сразу расхотелось. Нужно бы сделать завтрак, но я слишком устал. Прилягу, отдохну, а то совсем плохо станет. Преодолевая пару метров от подоконника до кровати, почувствовал, как голова опять начинает кружиться, а перед глазами мелькают чёрные круги. Ну вот, опять чуть не отключился, хорошо хоть до кровати добраться успел. Моё любимое одеяло куда-то пропало, а потому я не смог нормально успокоиться. Куда оно делось? Я его разве убирал? Не помню, чёрт, как же бесит. Бесит, если кто-то берёт мои вещи без спроса. Краем разума понимаю, что оно может лежать на кресле в углу комнаты, и оглядываюсь. Оно, и правда, там. Вставать совсем лень, поэтому просто лежу, успокаиваясь мыслью, что моя собственность не тронута. Пролежал я так очень долго, даже удивился, почему никто не просыпается. Но на часах было всего шесть утра, а значит, уже скоро все начнут просыпаться. Егор утром был помятым и выглядел очень сонным и даже растерянным. Наверное, он не мог уснуть из-за меня, поэтому я перед ним извинился за ночное происшествие. Он улыбнулся и погладил меня по голове, как обычно это делает. Сердце почему-то застучало быстрее, отчего даже сделалось дурно. Что со мной? Это мало похоже на приступ. Глупости какие-то, ненавижу, когда не могу понять, что со мной. Настроение снова испортилось. Пришлось огорчить маму, ведь я ни куска не съел на завтрак, да и на обед тоже.


День проходил как-то бездарно, я сидел один в пустой квартире и не знал, чем можно себя занять. Выйти гулять один я не решусь, а дома делать совсем нечего, хотя можно фильмы посмотреть. У папы в коллекции нашёлся замечательный фильм с Томом Крузом «Последний самурай», очень трогательный, в финале я даже хлюпал носом, чуть не расплакавшись. Но просмотр фильма занял у меня всего пару часов времени, поэтому дальше я опять не знал, что делать. В итоге спасла меня моя любимая музыка и мысли. Я думал о том, что было утром, очень хотелось в себе разобраться. Что за неожиданный всплеск стеснения и трепета? Егор всегда так делает, и вдруг на семнадцатом году жизни я начинаю стесняться простых братских жестов? Глупость какая, начинает раздражать. Птицы за окном словно услышали мои мысли и противно зачирикали. Пришлось мне высунуться на улицу и прикрикнуть на них, тем самым спугнув надоедливую стайку.


У Егора, видимо, было сегодня две пары, он вернулся очень скоро после моего птичьего конфликта. Брат сумел найти мне занятие по душе, он же умный. Он принёс мне схемы плетения всяких браслетов из шерстяных ниток и, собственно, сами нитки. Я хотел уже возмутиться, что я не девчонка, чтобы браслеты плести, но он посмотрел на меня умоляющим взглядом и сказал, что хочет себе чёрный с красным браслет в полоску. Мне ничего не оставалось делать, кроме как начать плести для него эту штуку. Это дело действительно лёгкое и занимательное, мне понравилось. Сплёл себе тоже, фиолетовый с жёлтым, получилось неплохо, но надо бы ещё поучиться. Боже, о чём я думаю, мне нравится плести браслеты. Убейте меня кто-нибудь. Как же меня раздражает собственная глупость. Я с хмурым и недовольным лицом отдал брату его браслет, а он был так рад, что всё моё плохое настроение куда-то исчезло, и я сразу простил и его и себя за это девчачье хобби.


Мама вернулась, как обычно, в пол шестого, а вот папа на работе задержался. Он очень долго извинялся, когда я позвонил ему, но приехать вовремя не смог, поэтому ужинать нам пришлось без него. Я опять не взял в рот ни крошки, есть совсем не хотелось, только безумная жажда мучила меня, и я бесстыдно выпил целый пакет молока в одно лицо. Отец вернулся ближе к девяти, очень уставший, так что мы с братом не решились приставать к нему с какими бы то ни было вопросами и разговорами, только мама помогла ему раздеться, и он сразу закрылся в спальне. Как же меня безмерно бесит то, что людей вот так бессовестно заставляют задерживаться на работе и делать что-то сверх меры. Ему хоть платят сверхурочные? Нет, конечно, о чём я, мы же в России живём. Посмотрел вместе с мамой и братом новости, отчего ещё больше взбесился. Егору тоже это не понравилось, и в итоге мы разбрелись по своим комнатам.


Брат зашёл ко мне, как обычно, перед тем, как лечь спать. Пожелал мне спокойной ночи, хоть и прекрасно знал, что мне не уснуть. Мы обнялись, как делали это всегда, а мне вдруг стало так неловко, и даже щёки покраснели, я чувствовал, как моя кожа буквально горит. Я опускал глаза, стеснялся на его вопросы о моём состоянии, так ничего ему и не ответил. Он просто потрепал меня по волосам и ушёл к себе. Да что со мной такое творится? Ненавижу! Пульсирующая боль в висках начала раздражать, а потому музыку в наушниках слушать уже было невозможно. Прекрасно, я лишён последнего спасения в своей жизни. Ночь была долгой, я выпил шесть или семь кружек чая, исходил вдоль и поперёк всю квартиру, отчего даже ноги заболели. Уже под утро додумался заняться плетением, и, слава богу, это заняло у меня несколько спасительных часов до подъёма родителей и брата.


Вся рабочая неделя пролетела, как в тумане. Один день был похож на другой, и я путался в числах и днях недели. Долгожданная пятница подкралась незаметно, и я был безмерно счастлив, ведь, наконец, можно выбраться погулять вместе с братом, самое главное, дождаться его с занятий.

У него было три пары, поэтому он вернулся за пару часов до прихода мамы. Мы с ним посидели на кухне, поболтали, он отдохнул, а я не мог отвести от него глаз всё это время. Он красивый. Эта новость, как молния, ударила мне в голову. Я никогда раньше о таком не задумывался, но ведь это правда. У него чёрные, как смоль, волосы, ни длинные, ни короткие, мне нравится. Тёмно-карие, почти чёрные, глаза, обрамлённые длинными густыми ресницами, это у него от мамы. Губы, такие пухлые, ярко-алого цвета, не знаю, почему и от кого ему досталось такое сокровище. Он очень высокий, стройный, но мускулатура у него отчётливо видна везде. Он постоянно так мило прикусывает губы во время разговора, а ещё, когда он пьёт, его кадык так сексуально дёргается, что я прям места себе не нахожу.

Так, стоп. О чём я? О чём это я?! Красивый? Сексуальный? Я места себе не нахожу? Я, что, совсем идиот?! Голова разболелась не на шутку, так что мне даже пришлось уползти в свою комнату до прихода мамы. Какого чёрта, что я там себе навыдумывал? Что ещё за плотоядные взгляды на брата? Это очень хорошо, что я признаю его привлекательным, думаю, любому мужчине это было бы лестно, но мои мысли уже выходят за грани нормального. Засматриваться на брата это уже слишком. Не хочу об этом думать, ничего не хочу. Остаётся просто уткнуться носом в махровое одеяло и просто отдыхать, лёжа на любимой кроватке.


Я успокоился с приходом мамы. Она, как всегда, была счастлива и несла счастье всем вокруг, так что мои странные мысли быстро мной самим позабылись. Мы с братом выскочили на улицу, не дожидаясь шести часов. Дошли до парка, но там меня ждало большое разочарование, сахарная вата закончилась. Брата не устраивало то, что я останусь без сладенького, поэтому он предложил дойти до ТЦ и купить там что-нибудь. Мне купили мороженое, с целыми тремя шариками, брат отдал за него больше ста рублей, а мои глаза чуть из орбит не вылезли, когда я услышал цены, но отказываться было уже поздно. По дороге домой я, уставший, но довольный, не торопясь ел мороженое, облизывая, причмокивая. Мимолётом удалось поймать на себе взгляд брата, какой-то заинтересованный что ли. Я предложил ему мороженку, но он только повертел головой и отказался. Ну а чего тогда было смотреть на меня, как на инопланетянина? У меня на голове что-то не так? Но с волосами, к моему удивлению, всё было в порядке. Я устал думать, так что просто забыл об этом. Потом спрошу, если не забуду, а я забуду.


Поход сначала в парк, а потом ещё и в ТЦ это не так уж и легко. Ноги сильно болели, да и голова тоже. Вечером я был весь раздражительный и вялый, так что домашние не решились меня лишний раз беспокоить. Только брат разок заглянул, чтобы позвать меня смотреть фильм, на что получил не самый мягкий отказ, зато быстро понял, что я совсем не в духе. Зря я так с ним, он ведь так добр ко мне. И он совсем не виноват в моих глупых мыслях, это всё только из-за меня и моей больной фантазии. Выдумал себе чёрт знает что, а на Егора из-за этого все шишки. Надо будет извиниться перед ним после того, как я достаточно успокоюсь. Нужно найти что-то, на что я смогу изливать свой гнев. Предмет какой-нибудь, например. Нашёл в недрах шкафа своего старого зайца, он всегда меня раздражал, странная игрушка, фиолетовый заяц. Потрепал его немного, потискал, поколотил и почувствовал себя полным идиотом. Раздражение никуда не ушло, видимо, это не самый подходящий способ справляться со своими демонами. А на душе кошки скребли всё настойчивее, нужно срочно извиниться перед братом. Иду в зал, но там его не оказывается, значит, он у себя. Я не часто захожу в его комнату, так уж сложилось, я вообще очень трепетно отношусь к личному пространству и никогда его не нарушаю, но сейчас крайний случай. Тихо приоткрываю дверь и чувствую, как сердце заплясало, словно сумасшедшее. Да что же это? Брат сидел за компьютерным столом и сейчас смотрел на меня. Дыхание сорвалось окончательно, а я совсем забыл, зачем пришёл вообще сюда, я ведь хотел что-то сказать, но не помню, что именно.

- Или?

Люблю, когда он меня так называет. Так делает только он, и ещё мама, отец зовёт меня всегда полным именем.

- Егор, я это…

Да вспоминай же ты, чёрт дери твою дырявую голову, что хотел сказать. Я же вроде хотел извиниться, да.

- Ты прости меня, я тебе нагрубил. Что-то я сегодня слишком раздражительный. Извини.

Виновато опускаю голову и смотрю на брата исподлобья. Он улыбается, прощает, говорит, что на самом деле и не обижался на меня. Замечаю у него на запястье тот самый браслет, что я сплёл. Так он его носит, как приятно. Да что опять за глупые мысли лезут мне в голову? Брат скоро ляжет спать, так что я собираюсь уйти, чтобы не мешать ему. На моё удивление, он приглашает меня остаться и поспать сегодня у него.

- Ты же знаешь, Егор, я не сплю.

Он забыл, виновато улыбается.

- Ну, тогда просто полежи рядом, а когда я засну, уйдёшь к себе, если самому уснуть не получится. Хорошо?


Это не просьба капризного маленького ребёнка, которому страшно засыпать одному. Скорее, он боится именно за меня, не хочет оставлять одного, не хочет, чтобы я чувствовал себя одиноким. Жаль, он не может мне по-настоящему в этом помочь, ведь я и так на всю жизнь одинок. Послушно ложусь на его кровать поверх одеяла, чтобы потом было легче выбраться и уйти, знаю ведь, что не усну. Наблюдаю, как брат снимает с себя домашнюю одежду, скольжу взглядом по изгибам его тела, и на душу словно мёд полился. Глупости всё это, я просто завидую светлой завистью, вот и всё! Но он, правда, очень красивый, я ведь совсем не такой, а как мне хотелось бы быть хоть каплю на него похожим. Когда он перелезает через меня, чтобы лечь у стены, я снова неожиданно покрываюсь румянцем и стесняюсь. Да что за глупости со мной творятся, ненавижу, когда сам не понимаю. Егор удобно устраивается у меня на плече и устало закрывает глаза, вымотался за сегодняшний день, да и от моих капризов, должно быть, устал. Шёпотом желает мне спокойной ночи, а через несколько минут я уже слышу, как он сопит. Такая приятная тяжесть, я, правда, очень дорожу своим братом. Он, кстати, такой милый, когда спит. Он всегда лучезарно улыбается, такой радостный и целеустремлённый, но спящим он нравится мне чуточку больше, ведь на его лице такое спокойствие, ему идёт.


Я пролежал так совсем недолго, дождался, пока он не уснёт крепче, и сразу ушёл. Мельком заглянул в зал и обнаружил там родителей за просмотром какого-то старого, видимо их любимого, фильма, и не стал им мешать, разрушая романтическую атмосферу. Пусть они тоже отдохнут от меня. А мне вот пора отдохнуть от всего. Мягкое одеяло приветливо приняло меня в свои объятия. Стало так спокойно, я рад, что моя семья такая хорошая и дружная. Все они любят и заботятся обо мне, жаль, что я не могу достойно им ответить. Голова затрещала в самый неподходящий момент, но на этот раз не так сильно, как могло бы быть, так что вполне неплохо. Ночь я провёл, слушая музыку, и нашёл попутно в интернете пару интересных книг, одну даже начал читать. Обе книги о военных искусствах, в сущности, о том, чего я никогда не смогу. Но чисто гипотетически представлять, как всё это происходит, было очень интересно и занимательно. Думаю, я нашёл себе увлечение по душе. Вот и задание на завтра. Нужно найти больше подобной литературы, хоть просвещаться как-то начну. Я, кстати, опять забыл, какой сегодня день. Посмотрел, сегодня, оказывается, семнадцатое августа, пятница. Точно, пятница, я ведь очень её ждал.


Я чувствую, как снова начинаю забывать элементарные вещи, и это как затишье перед бурей. Я знаю, что надвигается очередной срыв, самое главное мне быть к этому готовым, нужно постараться сдержать себя, чтобы не вышло, как в прошлый раз.


Утро пролетает так же быстро, как и ночь. Родители и не собираются просыпаться, так что мы с братом, не дожидаясь их, собираемся и отправляемся в ближайший книжный магазин. За завтраком, который, кстати, приготовил на этот раз Егор, я рассказал ему о своём новом увлечении, а он одобрил, был так рад, что я, наконец, заинтересовался чем-то стоящим. Удивительно, но в ближайшем книжном нашлась необходимая нам литература, её было даже в избытке, на любой вкус и цвет. Я искал целенаправленно, только про холодное оружие и искусство боя на мечах. Думаю, если, когда вырасту, я буду в состоянии таким заниматься, то уж точно не упущу свою возможность. Дома я, не медля, принялся за изучение купленных мне братом книг. Он, кстати, потратил на них уйму денег, за что был щедро отблагодарён поцелуем в щёку. Не знаю, что на меня нашло, просто захотелось вдруг так сделать, а он только рассмеялся и потрепал меня по волосам. Не представляю, как смотрелось это со стороны, да и не хочу представлять. Мы, должно быть, создали о себе обманчивое мнение у работников книжного, но сейчас это уже не важно, так как я весь погрузился в чтение. Вообще-то я не люблю читать, но если меня что-то заняло, то я уже не оторвусь от этого, пока не завершу. И всё же я решил оставить себе занятие и на ночь тоже, так что закрыл книгу и принялся плести браслеты из ниток, что принёс мне Егор. Решил, что хочу, чтобы все руки были ими увешаны, так же вроде сейчас модно.


Егор извинялся за то, что забыл купить мне что-нибудь вкусненькое, пока мы гуляли до книжного и обратно. Я, правда, даже и не задумывался об этом, он ведь не обязан каждый раз это делать. Но в извинение он всё равно приготовил мне молочно-банановый коктейль. Было очень вкусно, я так ему благодарен. Он всегда знает, как поднять мне настроение. Егор попросил меня сделать ему ещё браслет, на этот раз зелёный с белым и жёлтым. Я нашёл это приятным, значит, ему понравилось, это хорошо. Пока я плёл, разные мысли сочились в голову. Что за неожиданный всплеск ласки там в магазине? Люди ведь вправду могли неправильно нас понять. Я создаю брату плохую репутацию, я совсем дурак. Раньше я и не задумывался о том, что могу пагубно влиять на его жизнь таким образом. Надо просто засунуть все свои странные мысли и желания в отношении него куда подальше, и быть для него нормальным младшим братом, а не ходячей катастрофой. Началась лёгкая мигрень, а я как раз заканчивал плести браслет. Закончил и поспешил отдать брату, чтобы как можно скорее прилечь и отдохнуть. Но в свою комнату мне не дали уйти, Егор заметил моё состояние и предложил помощь. Не представляю, чем он тут может помочь. Он усадил меня к себе на колени, мы всегда так делали, когда были младше, потому что стул в его комнате только один, а за моим идти лень и ему, и мне. Мы порубились в Танчики, как всегда делали в детстве. От души отлегло, а головная боль куда-то исчезла, хорошо, что у меня есть брат. Пока мы так сидели, я заметил, что брат мимолётно, будто случайно, касается пальцами моего запястья, легонько обнимает за талию, якобы чтобы я не упал. Но я, к сожалению, находил в его действиях какой-то подтекст, а возможно, мне просто хотелось, чтобы он был, не знаю. Но это было очень приятно, чувствовать его прикосновения. У него горячая кожа, совсем не как у меня, мои ледяные руки всех отталкивают и пугают, всех, кроме него.


========== часть 3 ==========


Ночь. Случайно вспомнилась одна забавная шутка из младшей школы. Мы тогда с моими друзьями бегали по коридорам с выпученными глазами и кричали: «Мы ночные создания, мы совы!» Не вспомню уже, почему нас это так забавляло, но сейчас мне смешно только от того, что я представляю, как это выглядело. Теперь я научился находить в ночи что-то притягательное и очаровательное, даже завораживающее. Думаю, я бы никогда не узнал об этом, если бы не мой внезапный недуг, назовём это так. Ну вот, уже хорошо, что я начинаю искать положительные стороны в том, что со мной происходит. Хотя на самом деле этого положительного большая масса, я просто этого не замечал. Мурашки пробегают по телу, когда я понимаю, что приобрёл намного больше, чем потерял. Раньше я боялся признаться сам себе, что это правда, а теперь понимаю, что нечего тут бояться, я просто не такой, как остальные, я просто уже не такой, каким был до. Но это не плохо, я думаю.


Рассвет подкрался незаметно. Сегодня он вновь не похож на все предыдущие. Именно поэтому мне жаль пропускать даже один единственный, ведь больше именно такой я никогда не увижу, все они уникальны, как люди. Небо было ярко-розовым, а на его фоне сильно выделялись бледно-голубые облака. Такой удивительно гармоничный контраст, я такого ещё не видел. Из окна в кухне вид был точно такой же, но небо казалось выше, поэтому я перебрался туда и продолжил наблюдать. Время было ещё раннее, но я решил взяться за приготовление завтрака, чтобы совсем уж не сидеть без дела. Решил сделать что-нибудь особенное, и содержимое холодильника сузило мой выбор до шарлотки, давно её не ел. Пришлось повозиться, да и из-за моих неуклюжих рук я оказался весь в муке, но оно того стоило. К пробуждению всего семейства румяная горячая шарлотка была уже готова. Восторгу мамы не было предела, она, видимо, не ожидала от меня такого сюрприза, да и я, если честно, сам от себя не ожидал.


Завтракали все вместе, хоть я и не хотел есть, но всё же решился попробовать маленький кусочек собственного творения, получилось, правда, очень вкусно. Теперь я хоть буду знать, что я не совсем уж никудышный повар. Я знаю, сегодня есть отличная возможность сходить куда-нибудь, например, в цирк, что недавно приехал. Говорят, там тигры и медведи. Чёрт, я же ненавижу цирки с животными, как я мог забыть?! Ну почему я даже этого не могу запомнить, даже того, что я сам люблю или не люблю? Бред, сущий бред. Настроение куда-либо идти пропало, хотя вариантов было предостаточно. Ещё и брат расстроил меня окончательно, сказав, что уходит к друзьям. Почему он смывается к ним с утра пораньше? Наверняка, решили устроить грандиозную пьянку, только не понимаю, что он там забыл, не пьёт же. Родители несколько часов слонялись по дому, собираясь ехать в мебельный магазин за новой кроватью, в итоге вышли только в полвторого. Хоть они и занимали моё внимание до этого времени, но их мышиное копошение вызвало мигрень.


До самого возвращения мамы с папой я занимал себя, чем только мог и не мог тоже. Сплёл четыре браслета, но забросил это дело на сегодня, потому что мне показалось, что руки скоро просто отвалятся. Дочитал ту книгу, которую начал читать вчера, оказалось очень интересно, но следующую я открывать не стал, от букв уже рябило в глазах. В итоге меня спас мой же шкаф. Не думал я, что когда-нибудь докачусь до того, что от безделья буду перемерять весь свой гардероб. Нашёл пару вещей, которые считал безнадёжно утерянными. Собрал на полу кучку из того, что пора бы уже выбросить. Зато можно сказать, что я сделал хорошее дело – убрался. И, о счастье, я нашёл в шкафу толстовку брата, которую в своё время отобрал у него, потому что она мне понравилась, а он её не носил. И не важно, что она больше на 100500 размеров, зато мне в ней уютно и спокойно. Немедленно напялил её на себя и почувствовал себя как минимум Дином.


Раз заняться мне совсем нечем, я решил убраться не только в своём шкафу, но и в квартире в целом. Но, как назло, не было воды. Никакой. Такое за всю мою жизнь случается второй раз. А что самое интересное, не было никакого предупреждения об отключении воды. Что за бред? Вдруг вспоминаю, что, когда мы с братом гуляли вчера, я видел, как в очередной раз ремонтируют трубы на соседней улице, там у них вечный ремонт, никогда не прекращается. Только новые трубы и асфальт положат, всё, полгода прошло – заново. Неужели нельзя один раз на совесть сделать, чтобы потом миллион раз заново не раскапывать? Хотя, кого я спрашиваю, мы же в России живём. Короче, идея с уборкой накрылась медным тазом, так что я просто побездельничал, слушая музыку.


Родители вернулись примерно в полседьмого, а брата ещё не было, но они не волновались за него, не маленький уже. А вот я волновался! Где его черти носят, утром ведь ушёл? Заметил, глянув в окно, что небо начинает хмуриться, и буквально почувствовал, что у меня замедляется пульс. Отлично, давление упало, и дождь собирается, кстати. У меня всегда так.


Егор вернулся в девять, не так уж поздно, как можно было ожидать, и, на удивление, трезвый. Наверное, были простые посиделки, а то я уж грешком подумал… Я ничем не занимался, просто, как всегда, рылся в интернете, попутно глядя «Легенду о четырёх Стражах небесного владыки». Серии большие, как и во всех дорамах, примерно по часу. Грузилась каждая серия недолго, но сюжет меня не сразу заинтересовал, так что я ещё и Noblesse решил почитать, чтобы совсем не заскучать. И вот уж чего я не ожидал, так это того, что на самом интересном моменте сражения Франки с главами кланов экран компьютера, как и свет во всей комнате, неожиданно погаснет. Снимаю наушники и слышу, как за окном оглушающе гремит гром, а ветер вперемешку с крупными каплями дождя хлещет в окно. Я не боюсь ни грозы, ни грома, но этот скрежет действительно напугал меня, так громко это никогда раньше не было. Слышно даже, как компания молодёжи на улице испуганно вскрикнула от раската грома и куда-то быстро ушла. Но гром был не так страшен, как темнота, её я с детства боялся. Зрение и так было ни к чёрту, а уж в темноте я вообще был неповоротлив, как беременная корова на льду. Наверное, поэтому в мою комнату сразу забежал Егор, держа в руках телефон и освещая им путь. Он заботливо вывел меня в зал, где сидели родители и тоже негодовали по поводу воды и света, которых теперь мы были лишены. Фонариков в доме сроду не водилось, поэтому даже немного осветить комнату было нечем. Странно, что я, который всегда всё забывает, вдруг вспомнил, что дарил маме три года назад на День рождения красивые свечи, которые, кажется, стояли в шкафу за стеклянными дверцами. Оттуда-то я их и достал, зажигая одну в зале и одну на кухне. Мама похвалила меня за находчивость, ведь теперь она могла продолжить варить суп, чего в кромешной темноте сделать было невозможно, а вот со свечкой пойдёт.


Это, конечно, всё замечательно, но теперь мысль о том, что все мои загрузки полетели к чертям, решила посетить мою голову, от чего я чуть не заматерился на всю квартиру. Ну почему так? Я же только начал смотреть серию, я же не дочитал, как там Франки, всё, мать его, накрылось! Об этом был оповещён брат, на что он ответил мне тем же, ибо, я могу себе представить, что у него всё обстоит примерно так же, если не хуже. Света не было примерно час, за который я от скуки успел посидеть в аське с телефона, послушать музыку и даже вздремнуть. Потом гроза за окном немного поутихла, а во всём доме снова загорелся свет.


Я молился на Гугл Хром, когда он предложил мне восстановить все вкладки, да что там, я влюбился в Хром! Но, умом понимая, что подобное может повториться, сохранил все открытые окна в закладки и закрыл браузер, решив посмотреть Шерлока Холмса, хоть как-то расшевелить свои мозги. Этюд в розовых тонах, да, давно я не смотрел эту серию, хотя ведь там самое интересное – знакомство Шерлока и Джона. Не знаю, сколько длится одна серия, но её я посмотреть успел, а вот когда включил Большую игру, не прошло и пяти минут, как экран и свет снова погасли. Да что же это такое! Свечку из зала я предусмотрительно забрал к себе в комнату ещё тогда, когда дали свет, и так же предусмотрительно не гасил её, так что испугаться я не успел, блёклый свет озарял комнату.


Гроза за окном, которая ранее обманчиво пошла на убыль, вновь вошла во вкус. А меня колотило. Только сейчас обратил внимание на то, что пульс совсем медленный и слабый, а голова ужасно болит. За что мне это? Давление, давай ты не будешь падать? Но на моё предложение никто не откликнулся. Пришёл на кухню, там была только мама, так что я попросил у неё таблетку от головной боли. Она сразу поняла, что со мной, так что, отдав мне лекарство, посоветовала идти спать. На часах было чуть за одиннадцать, так что я решил, что нужно последовать её совету. Всё равно я не дождусь включения электричества. Но «спать» я и мама понимали по-разному. Для неё это, и правда, спать, а для меня – просто сидеть на подоконнике или кровати и плевать в потолок, слушая музыку. Стоило только включить свой MP3, как Jen Titus – O Death «несказанно порадовал» меня. Меланхолия захлестнула с головой, не хотелось ничего, хотелось отдыхать. Как давно я этого не делал? Неделю? Примерно так. С кресла перебрался на кровать и лёг, уткнувшись лицом в махровое одеяло, которое пахло мятой и чем-то ещё. Кажется, мама постирала его, ну и ладно. Всё равно запах был приятным, и я быстро успокоился. Люблю это ощущение покоя, когда можно просто лежать, ничего не делая, и отдыхать. Но моё спокойствие быстро закончилось, ибо боль сильно резанула по ногам. Сколько я ходил за эту неделю, сколько времени провёл на ногах? Не знаю, да это и неважно теперь. Вот она, моя расплата за то, что пытаюсь жить, как обычный человек. Обычно в таких случаях брат делал мне массаж, втирая в кожу какой-то охлаждающий гель с обезболивающим эффектом, но сейчас он спит. Мне оставалось только лежать и покорно терпеть эту боль. Я знаю, это пройдёт. Завтра ничего не будет болеть, но и силы в ногах не будет.


Ночь пролетела быстро, чего нельзя сказать про утро. Все быстро собрались и разбежались, кто куда, кто на работу, кто на учёбу. А я остался один в квартире, замёрзший и совершенно без сил. Сам не мог даже встать, чтобы воды попить. Ненавижу такое состояние, просто терпеть не могу! От безысходности швырнул подушку в потолок, но она быстро прилетела обратно, чуть не задев меня. Как же бесит. Утро тянулось и тянулось, от восьми к девяти, от девяти в десяти, и так далее. Пока, наконец, не настали долгожданные три часа и брат вернулся с занятий.


Он сразу стал суетиться вокруг меня, едва увидев, в каком я состоянии. Странно, что он не забеспокоился, когда я не вышел на завтрак. Хоть я и кушаю редко, но всегда за столом сижу. Но это было не так важно. Я ощутил райское блаженство, когда меня напоили чаем, укутали в любимое махровое одеяло и даже принесли ноутбук, чтобы я мог заняться своими будничными делами.


Брат учил что-то в своей комнате, нарезая по ней круги, я слышал, как он ходит. Наверное, у него скоро зачёт. Я не стал его отвлекать, просто досмотрел серию Холмса, которую не успел посмотреть вчера. Дочитал Noblesse, помолился на Мастера. Делать было больше нечего, так что мысли услужливо полезли в голову. Почему я готов делать всё, что угодно, только не читать список литературы? Вон ведь на подоконнике две стопки книг стоят, мама взяла в библиотеке. Но мной не было прочитано ни страницы. Не любил я читать то, что нам задают. Единственные писатели, чьи произведения меня захватывали, это Горький, Гоголь и Лермонтов, конечно же. И как я всегда имел пятёрку по литературе? Жалко, не было сейчас под рукой томика лирики Лермонтова или Пушкина, вот это я бы почитал, а не Войну и Мир, я что, на стукнутого похож? Хотя да, похож.


Пришлось прогнать неприятные мысли об учёбе и школе, но вместо них полезли не самые приличные мысли о брате. Егор, он, можно сказать, идеальный парень, любая девушка хотела бы быть рядом с ним. Умный, целеустремлённый, красивый, из недостатков у него только зверский аппетит и всё, пожалуй. Хотя, можно ещё поискать, но мне как-то не хочется. Да, любая хотела бы иметь такого парня или мужа, и я хотел бы… Что?! Что за бред я тут подумал? Пришлось постучать по голове и даже пошлёпать по губам, чтобы такого больше никогда не приходило в голову и уж тем более не сорвалось с языка. О чём я только думаю? Я хочу встречаться с братом? Бред полнейший, просто он очень хороший человек. Это, наверное, от недостатка общения с другими людьми, мне просто нужно найти девушку или хорошего друга и тогда мысли о брате быстро забудутся. Точно, так и надо сделать, да вот только кто захочет общаться с таким, как я? Вопрос риторический.

Да и как мы с ним сможем быть вместе, мы же оба парни. Хотя, в наше время это уже не проблема. Но ведь мы же братья. Да и вообще, о чём я думаю? Почему ищу оправдание? Мы не можем быть вместе не потому что мы братья или ещё что-то, мы просто НЕ МОЖЕМ и всё тут! Хватит, хватит об этом думать!


Слава богу, вернувшиеся родители спасли меня от моих сумасшедших мыслей. Странно, что они вернулись вместе. Хотя, большие пакеты в их руках объяснили всё. Брат принялся сразу помогать им раскладывать всё по местам. Обычно это делал я, но сил не было даже чтобы выйти и поздороваться. Мама заглянула чуть позже, просто спросила, что я делаю, но ответ был очевиден. Я просто отдыхал, пытаясь привести мысли в порядок и отвлечься от режущей боли в ногах.


Думаю, я уже достаточно взрослый человек для того, чтобы контролировать свои мысли и не допускать в них всяких глупостей. Тогда почему же я не могу перестать размышлять о такой глупой и несуразной мысли, как мой брат и его личная жизнь. А, может, я просто завидую ему? Ведь он может нормально общаться со своими сверстниками, может запросто начать встречаться с девушкой, да и вообще может много ещё всего, чего не могу я. Наверное, поэтому я так много думаю о его личных качествах, просто потому, что ищу то, чего мне не хватает. Если бы я мог быть таким же, как он, дружелюбным, трудолюбивым, ответственный, здоровым, да и нормальным вообще. Хотя, почему-то мозг подсказывает, что это всё – лапша на мои уши, я ведь просто думаю о брате. О, боже мой, заберите кто-нибудь мой мозг, лишите меня возможности мыслить, ибо мои мысли меня совсем не радуют.


Как я люблю маму, особенно когда она неожиданно заходит в комнату, прерывая бесконечный поток ненужной информации в моей голове. Мама выглядела уставшей, но я поначалу не предал этому особого значения.

- Или, пойдём к столу.

Обычно мы всегда всей семьёй собираемся за столом, но сейчас у меня не было сил даже рукой пошевелить. Да и там будет брат, не хочу, чтобы он заметил моё странное поведение.

- Прости, мам, я совсем без сил. Ужинайте без меня.

- Ну что ты постоянно запираешься у себя? Побудь с нами хоть немного.

- Ну, мам, я не запираюсь. Я сегодня, правда, нехорошо себя чувствую…

Мама меняется в лице. Я уже и не припомню, когда мы с ней последний раз ссорились, ведь раньше я был совершенно не конфликтным человеком, и у неё не было повода повышать на меня голос, но теперь… Я знал, что она не сможет вечно терпеть. Как жаль, что и у меня не хватает сил сдерживать свои эмоции, хоть я и миллион раз давал себе слово научиться, хотя бы рядом с ними, моими самыми близкими.

- Да что это такое?! Ты как затворник! Сидишь целыми днями в четырёх стенах, ничего не делаешь! Хоть бы занялся чем-то интересным, раз ни с кем общаться не хочешь!

Щелчок, поворот рычага, поезд трогается с бешеной скоростью, я это буквально чувствую. Не хочется, очень не хочется начинать скандал, но слова снова срываются с языка быстрее, чем я успеваю осмыслить, что говорю, а дальше я уже не слышу сам себя, отключаясь от реальности.

- Что тебе не нравится?! Ну и что, что я сижу дома! Я что-то плохое делаю? Чем мне, по-твоему, заняться? Чем может заняться ущербный?! Чего ты хочешь от меня? Действий?

Вскакиваю с кровати и несусь на больных ногах в коридор, попутно стуча изо всех сил кулаками по стенам, создавая шум.

- Вот тебе действия!

Кричу на мать, вышедшую вслед за мной из комнаты. Хватаю вазу, что стояла на комоде в коридоре и швыряю на пол, запоздало улавливая звук бьющегося стекла.

- Вот тебе действия! Хорошее занятие, правда?!


Не слышу себя, не понимаю, что происходит. Мне совершенно не хочется это делать, но моё тело словно само движется, а говорит за меня кто-то другой. Мне жаль маму, она не должна всё это выслушивать, но моя истерика не остановится, нет.

- Достали меня! Врёте мне в лицо, что я нормальный, но это не так, вы знаете! Не могу я находиться среди людей, не могу! А если я причиню кому-то вред? И вообще, я хочу учиться на дому в этом году! Иначе меня заживо в школе съедят, они уничтожат меня…


Ноги подкашиваются, и я падаю на пол, но боли не чувствую, я вообще ведь почти ничего не чувствую. Уши заложило опять, а голова будто налилась свинцом.


Не сразу осознаю, что выбежавшие на шум папа и Егор пытаются развести нас с мамой по разным комнатам. Только странно, что в этот раз со мной идёт не брат, а папа. Он укладывает меня обратно на мою кровать, укрывая уютным махровым одеялом, и нашёптывает что-то успокаивающее. У него приятный голос, надеюсь, мне перейдёт по наследству. Хотя, мне кажется, я сейчас не о том думаю. Лёгкие сильно болят из-за глубоких всхлипов, которые я не могу прекратить, как бы ни старался. Папа гладит меня по волосам, успокаивает. Он не станет меня ругать, я знаю, он очень добрый и душевный человек в кругу своей семьи. Отец садится на краешек кровати, наклоняется, чуть обняв меня, и я чувствую колючую щетину, прижимаясь своей щекой к его. Не знаю, сколько мы так сидим, но меня это сейчас мало волнует. На душе промозгло, как после грозы, так всегда бывает. В комнату входит брат и просит отца побыть с мамой.

- Я её, вроде, успокоил, но тебе бы с ней поговорить тоже.

- Сейчас приду. Ты сделай пока нам всем чай.


Егор молча уходит, коротко улыбнувшись мне. Значит, не сердится, это хорошо. Он чаще всех обижается на меня за мои срывы, всё-таки для него осознать мою ненормальность сложнее, чем для меня самого.

- Илиан, ты много всего маме наговорил и ты должен извиниться, думаю, это понятно.

Я послушно киваю и зарываюсь лицом в одеяло, чтобы прикрыть стыдливый румянец на щеках. Мне, правда, стыдно за то, что вот так сорвался на маму. С другой стороны, это было предсказуемо. Жаль, я не смог почувствовать надвигающейся бури.

- И давай поговорим о том, что ты сказал. Что ещё за обучение на дому?

Так, а вот теперь я понимаю, что мямлить нельзя, иначе папу не убедишь. Нужно взять себя в руки и аргументировано доказать ему, что в данной ситуации это необходимость.

- Пап, ну ты же понимаешь, что я не смогу нормально учиться в школе.

- Это ещё почему?

- Да потому что я обязательно сорвусь. Если уж приступы застают меня дома, где количество раздражителей сведено к минимуму, то там я и дня не протяну. Все будут считать меня психом и будут либо избегать, либо издеваться.

Отец хмурится несколько минут, обдумывая мои слова, и вздыхает. Думаю, я донёс до него то, что хотел.

- Я понял. Мы ещё поговорим об этом. А сейчас отдыхай, больше тебя сегодня беспокоить не будем, обещаю.

Он по-доброму улыбается, разряжая обстановку. Мне, и правда, очень повезло с отцом. Он понимающий и не слишком строгий, это замечательно. Папа выходит, мягко прикрывая за собой дверь, а я остаюсь наедине со своими мыслями и скребущимися на душе кошками.


Стыдно перед мамой, да и перед всеми вообще, очень стыдно. Нужно будет извиниться, обязательно. Но, наверное, лучше сделать это завтра, не думаю, что она сегодня ещё захочет меня видеть.


Лежу долго и жалею о том, что не могу просто заснуть, чтобы отвлечься от своих гнетущих мыслей. Не сразу улавливаю, как дверь в комнату открывается и заходит Егор. Брат принёс мне успокаивающий чай с мелиссой, как внимательно с его стороны. Он улыбается, велит мне выпить чай и не расстраиваться, говорит, что мы с мамой помиримся. Это очевидно, но почему-то его слова придают мне больше уверенности в себе. Невольно заглядываюсь на брата, у него красивая улыбка, добрая, а глаза смотрят с заботой и нежностью. На секунду допускаю мысль, что это совсем не та нежность, которая может быть по отношению к брату, но тут же отбрасываю её, ведь это всё моя больная фантазия.


Егор ждёт и внимательно следит за тем, чтобы я обязательно выпил весь чай, а потом уходит. Я опять утыкаюсь носом в мягкое одеяло и краем уха слышу, что дверь закрылась далеко не сразу. Как будто Егор остановился и смотрит, смотрит на меня. Через несколько долгих секунд я перестаю чувствовать на себе его пронзительный взгляд и слышу, как почти бесшумно закрывается дверь. Хотя, думаю, мне всё это показалось, я ведь не могу нормально ни видеть, ни слышать, ни уж тем более чувствовать. Здоровье совсем покинуло меня, да и жизненные силы тоже. Безвольно лежу на кровати, не пытаясь даже пошевелиться. Спустя несколько часов смотрю в окно и вижу мерцающие на фоне тёмно-синего неба звёзды. Ночь красива, но летом она кончается слишком быстро. Утро нового дня встречает меня раздражающим пением глупых птиц.


========== часть 4 ==========


Время летит слишком быстро, или, может, мне это только кажется? Скоро уже первое сентября, а мы с папой так и не договорились толком о том, как я буду учиться в этом году. Надеюсь, он, как обычно, проявит своё понимание и не станет заставлять меня ходить в школу и общаться с людьми. Мне со своей семьёй бы для начала научиться нормально общаться, не то, что с посторонними.


Утро теперь начинается уже не так рано, как это было в начале июня. Я дожидаюсь солнца до пяти утра, хотя раньше мог себе позволить выйти на балкон покурить часа в три ночи, в это время солнце как раз озаряло небо первыми лучами. Курить я не любил, да и не умел, если честно, но в какие-то моменты меня это успокаивало и помогало дорыться до сути проблемы, которую я находил в себе. Вот и сейчас я стою на балконе, закутавшись в любимое махровое одеяло, и неспешно вдыхаю едкий дым. При каждом вдохе лёгкие неприятно саднит, а я не могу перестать удивляться, ведь вроде уже не в первый раз, и даже не в десятый, а я всё никак не привыкну. Должно быть, это просто не для меня. Но именно сейчас это бездумное состояние помогло мне осознать, что сегодня должен состояться важный разговор с отцом, ибо дольше откладывать уже нельзя, да и надо ещё с мамой помириться, нехорошо всё-таки вышло.


Спешно выкидываю сигарету, когда слышу чьи-то шаги в зале. Я всегда оставляю дверь балкона открытой, чтобы слышать, если кто-то вдруг подойдёт. Да, я боюсь, что меня застанут за этим занятием, хоть вроде и не маленький уже, но по шее получу это точно. Рядом со мной через несколько секунд оказывается растрёпанный и заспанный Егор. Он растрёпывает свои и без того непослушные ото сна волосы и смачно зевает.


- Доброе утро, - брат чуть улыбается. Странно, он всё ещё говорит мне так, хотя знает, что для меня ни утра, ни ночи не существует. Думаю, он просто не может привыкнуть и отделаться от старой привычки.

- Доброе, - приветливо отвечаю, пытаясь сохранить дистанцию между нами. Если он поймёт, то мне тоже не поздоровится. Он ведь весь такой правильный, а мне всыплет по самое не хочу, - Ты чего так рано встал?

- Не знаю, выспался, - тихо отвечает он, а потом одаривает меня каким-то странным взглядом.

- Может, ещё поспишь?

Брат не перестаёт странно на меня смотреть и ничего не отвечает. Что с ним? Он делает шаг ко мне, а я шаг от него, нельзя мне быть так близко к нему, и не только из-за запаха сигарет. Он стоит тут такой привлекательный, в одних трусах, да ещё и милый со сна. Боже, что за бред я несу? Пусть лучше он всё поймёт про мою пагубную привычку, чем про мои глупые мысли. Кажется, я пророк.

- Или, ну-ка дыхни, - строго говорит брат, подойдя в плотную ко мне, а мне уже просто некуда больше отступать.

- Егор, ты чего?

Он без слов берёт мою руку в свою, а у меня чуть сердце не выскакивает из груди. Ничего, это просто от страха. От страха же? Он подносит руку близко к своему лицу, а потом его глаза сужаются, по чему можно судить, что он разозлён. Брат не конфликтный человек, и я видел его злым или грубым не часто, но зато в точности запомнил, каким он становится в такие моменты.

- Ты курил?

- Н-нет, что ты, - предательская дрожь в голосе выдаёт меня с потрохами. Брат резко отстраняет мою руку и укоризненно смотрит мне прямо в глаза. Не могу выносить вот такой его прямой взгляд, так что опускаю глаза в пол. Мне стыдно и неуютно одновременно.

- А ну марш на кухню, - вновь строго и сухо произносит брат, пропуская меня вперёд. Послушно иду на кухню, как он и сказал, там сажусь на стул возле окна и старательно пытаюсь избежать осуждающего взгляда брата. Ну почему я должен был попасться ему, а?

- Ну и что это значит?

- О чём ты?

- Не ломай комедию, - шипит на меня брат, хотя обычно не позволяет себе грубость в мою сторону. Ну вот, кажется, я действительно сильно его разозлил и, не дай бог, ещё разочаровал.

- Понимаешь, просто… Я не курю на самом деле, просто сегодня настроение такое. Мне надо было подумать, понимаешь…

- Нет, Или, я определённо этого не понимаю. Что ещё за выходки? Ты отличаешься сильным здоровьем, что ли? И так еле на ногах держишься, так решил себя ещё и этой гадостью травить?

Молчу, мне нечего ему ответить, он ведь прав, меня и самого посещали такие мысли, но когда мне действительно надо было подумать, я просто делал это, не задумываясь о последствиях. Я не был зависим, нет, мне это даже немного не нравилось, но когда на душе было совсем погано, я делал так, чтобы моему телу было ещё хуже, чем душе, ведь от этого дыма меня всегда мутило. Брат укоризненно смотрит на меня, потом тяжело вздыхает, понимая, что от меня бесполезно ждать ответа, и, наконец, присаживается напротив меня, пытаясь немного успокоиться.

- Отдавай пачку, - блёкло говорит он, не глядя на меня. Разочаровался.

- Это мамины.


Егор молча поднимается и идёт в свою комнату, а я продолжаю сидеть на кухне. Почему-то меня совсем не мучает совесть, только жаль, что брата расстроил. Я знаю, что мне нужно, я ведь уже всё решил. Надо поговорить с отцом и попытаться заставить брата забыть о маленьком инциденте.


Пока брат не пришёл, я ставлю чайник. Надо приготовить ему завтрак, чтобы загладить свою вину. Я знаю, что он любит горячие бутерброды, хоть и ест их нечасто. Но, думаю, как раз сегодня я могу его побаловать. Вздрагиваю от шума, услышав, как внезапно загорается колонка, значит, брат пошёл в душ, отлично, теперь мне хватит времени, чтобы всё приготовить. Пока родители спят, я вожусь на кухне, а Егор плещется в душе, и мои мысли упорно крутятся вокруг да около наших с ним отношений. У нас ведь всё нормально? Мы просто братья, неплохо ладим, несмотря на разницу в четыре года. Жаль, что мы такие разные, но ведь Егор хороший пример для подражания. Думаю, я смог бы на него ровняться, если бы не тот случай… Ай, ну всё, хватит себя жалеть, это раздражает. И вообще, надо меньше думать о брате, а то я становлюсь параноиком.


Брат выходит как раз к накрытому столу. Его, что, не учили одеваться? Вышел из душа в одном лишь полотенце на бёдрах, да что же он со мной делает? Я невольно засматриваюсь, как поблёскивает его влажная кожа, как мышцы выступают сильнее с каждым его движением, кажется, я схожу с ума. Нет, я смотрю на него вовсе не потому, что он меня привлекает, просто я завидую… Да, завидую, что у меня нет такого же тела, вот…


- Что? - Егор замечает мой заинтересованный взгляд.

- Здорово ты натренировался, я тоже так хочу, - бессовестно вру, но блаженно вздыхаю при взгляде на такую красоту. Боже, да что же я делаю? Это ненормально, определённо ненормально.

- Ты тоже так сможешь, если захочешь, - добродушно улыбается брат, кажется, он на меня больше не злится.

- Если… - вздыхаю. Нет, надо перевести тему, это не дело, - Садись, чего стоишь, как не родной. Я тебе завтрак сделал.

Он, кажется, только сейчас заметил любимое лакомство, и глаза у него сразу заблестели, так что он спешно присел напротив меня.

- Спасибо, - вновь добродушно улыбается брат, принимаясь за первый бутерброд и громко прихлёбывая чаем. Вот странно, он не любит кофе, всегда пьёт только чай, а я наоборот, ещё одна противоположность в наших характерах.

- Егор, - неуверенно позвал я, виновато глядя на брата, - Ты не злишься на меня?

Он немного как будто размышляет над моим вопросом, - Не злюсь, но чтобы больше я этого не видел, бросай это дело.

Так хорошо становится на душе, всё-таки у меня лучший брат на свете.

- И даже отчитывать не станешь? – Егор отрицательно мотает головой, - Ты только родителям не говори, хорошо? – он смотрит на меня как-то укоризненно и в то же время иронично.

- Мы в детском саду, что ли, родителям жаловаться?

Не могу удержаться, смеюсь. Он ведь прав, давно уже не было такого, чтобы мы жаловались друг на друга родителям, да и поводов-то не было.


Примерно через час просыпаются родители, и в доме начинается бурная деятельность: они собираются на работу, Егор на учёбу, все ходят, разговаривают, шуршат. Именно в такие моменты я чувствую себя дома по-настоящему уютно. Пусть я и не люблю суету, но именно вот такая домашняя суета поутру мне кажется уютной.


Не дожидаюсь, пока мама позовёт всех к столу, ибо не хочу, чтобы этот разговор состоялся при папе с братом, и подхожу к ней, обнимая сзади. Она немного вздрагивает, но не отстраняется, глубоко вздыхает.

- Мам, прости меня, пожалуйста. Я вчера на тебя сорвался, я был неправ.

Она оборачивается и обнимает меня в ответ, улыбаясь.

- Я не обижаюсь, сынок. Ты меня тоже прости, я зря вспылила.

- Ну, вот ещё чего, тебе не за что извиняться, мам, - безумно люблю маму. Она лучшая, такая добрая, с ней всегда можно поговорить, она не умеет долго обижаться. Хорошо, что она поняла, что все мои слова были сказаны на эмоциях. Обнимаю её крепче, звонко чмокаю в щёку, она смеётся, но потом вежливо просит не мешать ей, а иначе завтрак подгорит. Прекрасно её понимаю, так что послушно выхожу их кухни, настроение попутно взлетает до небес. Думал, будет сложнее. Чуть позже все собираются за столом. Я привычно ничего не ем, только слушаю разговоры домашних о планах на день и тактично молчу, ибо какие могут у меня быть планы? Думаю, сейчас не стоит докучать отцу своими разговорами, лучше дождаться вечера. Вскоре все уходят, а брат обещает вернуться сегодня рано, потому как только три пары. Мне везёт.


И вновь несколько долгих часов бездельного хождения по дому, и моя подруга – тишина. Пытаюсь хоть как-то отвлечься, включаю музыку. Это занимает меня на пару часов, но не более. Руки так и чешутся что-то сделать, так что принимаюсь опять плести браслеты, у меня их уже несколько штук, так что даже отвёл для них отдельную коробочку, чтобы не потерялись. Всё-таки нужно признать, что силы у меня нет не только в ногах, пальцы тоже довольно быстро устают, а времени ещё навалом, не знаю, чем бы себя занять. Читаю книги, те, что купил недавно. Техника боя, холодное оружие, тематика пути, это всё действительно очень интересно, но, видимо, природа решила сыграть со мной злую шутку, ибо болен я был абсолютно всем и везде. Глаза после продолжительного чтения болели, отчего следом разболелась голова. Не смешно, совсем, усаживаюсь на подоконник, обнимая свёрнутое в комочек любимое махровое одеяло. Не могу я так, что за жизнь. Вообще-то пейзаж за окном моей комнаты меня всегда завлекал и выводил из действия довольно надолго, но сегодня на улице было, как назло, пасмурно и сыро, поэтому наблюдать за этим совсем не хотелось.


Я совершенно не знал, куда себя деть, так что просто шатался по квартире, ища себе воображаемые дела. На самом деле было действительно нечем заняться, совсем. Ожидание мучило меня. Я был бы рад сейчас видеть рядом кого-то, кого угодно. Ждать, когда Егор придёт, было невыносимым, что уж говорить о родителях, они возвращаются вечером. От беспрестанного хождения ноги болезненно загудели, увеличивая мою головную боль. Ничего не оставалось, кроме как лечь на свою кровать, уткнувшись носом в одеяло, и попытаться успокоиться. К счастью, это всегда меня спасало, и на этот раз тоже.


Я не сразу услышал, как кто-то настойчиво звонит в нашу квартиру. Наверное, это Егор, так чего же он не заходит? Не пойму, чего так трезвонить? В следующую секунду меня буквально подбросило на кровати, и я помчался в коридор, но предательская дрожь в ногах выдавала мой приступ, а потому я запаниковал. Ладно, Или, соберись, брат уже за этой дверью, нужно только открыть ему, и он поможет. Я стою и смотрю на замок, как последний идиот, а руки упорно не хотят меня слушаться. Я забыл, забыл, как открывается замок, и тем более, я забыл, что вообще-то утром я закрыл за уходящей семьёй дверь. Дурак, зачем ты это сделал?


Егор постучал кулаком в дверь, и я услышал его обеспокоенный голос из-за двери: «Или, открывай!» Боже, руки, ну давайте, просто откройте эту чёртову дверь! Делаю глубокий вдох и резко выдыхаю, неуверенно касаюсь пальцами замка, ощупывая, но совершенно не представляю, что делать дальше. Эта маленькая железная ручка, с ней ведь надо что-то сделать, но я не помню, что. Ноги дрожат так сильно, что я едва стою, дышать становится всё труднее. Соберись, мать твою, Илиан, и открой эту дверь уже, тогда твои муки закончатся!


«Поверни ручку!» - вновь слышу голос брата, и меня осеняет. Немедленно делаю так, как он сказал, а в следующее мгновение дверь резко распахивается, и меня сжимают в крепких родных объятиях. Уже не тружусь держаться на ногах и просто расслабляюсь, отстранённо чувствую, как меня бережно берут на руки, несут в мою комнату, а там так же бережно укладывают на кровать, накрывая махровым одеялом.

- Подожди, я сейчас приду, - брат пулей вылетает из моей комнаты, слышу, как он возится в коридоре, разуваясь и снимая пиджак, а затем так же почти бегом возвращается к моей комнате. Он немного задерживается возле двери, но потом резко открывает её, проходя внутрь, и присаживается возле кровати.

- Сильно плохо?

Киваю. Он понимает, ложится рядом, обнимает меня. Чувствую себя сейчас не шестнадцатилетним парнем, а маленьким ребёнком, который вечно нуждается в утешении. Чего я тут сопли распускаю? Это был всего лишь очередной приступ… Всего лишь приступ… Вдруг начинаю плакать, совсем непроизвольно. Это последствие испытанного страха, я ведь, правда, испугался, когда подумал, что так и не смогу открыть дверь, и останусь один по эту сторону.


Проходит несколько минут, и мне удаётся успокоиться. Шмыгаю носом и вытираю щёки, скрывая признаки прошедшей истерики. Становится очень тоскливо. Спасает только ощущение тёплой руки брата на макушке.

- Что случилось?

- Я забыл, как открывать дверь…

Стыдно, мне безумно стыдно за то, что я забыл даже такую элементарную вещь. Ну что за дурак? Поищи ещё такого.

- Ничего, всё прошло, всё уже хорошо, - успокаивающе шепчет Егор мне на ухо, сжимая крепче в объятиях. Мне уютно и спокойно, только тоска в глубине души немного портит всю прелесть ситуации. Всем телом чувствую, как брат прижимает меня к себе, чувствую его мышцы и горячую кожу, касающиеся меня через ткань наших рубашек, чувствую даже биение его сердца, почему-то сильно учащённое. Перенервничал, наверное, тоже, как и я. Поворачиваюсь к нему лицом и краснею, посмотрев в его глаза и прочитав там безграничную нежность. Я когда-нибудь перестану трактовать его заботу о младшем брате так, как не следовало бы? Пора прекращать придумывать себе разные глупости. Егор касается губами моего лба и отстраняется. А вот так он никогда не делал, никогда не целовал меня, разве что может в детстве. Хотя, он ведь сейчас тоже немного не в себе, испугался за меня. Отчётливо слышу, как моё сердце после этого начинает биться, как сумасшедшее, и мне становится стыдно перед братом за свой нездоровый интерес. Так нельзя, он ведь ничего подобного не подразумевал, а я тут напредставлял себе, думаю, ему было бы неприятно, узнай он, о чём я думаю.


Мы лежали так ещё несколько минут, пока я не отодвинулся немного от брата, улыбнувшись ему.

- Всё нормально, мне уже намного лучше. Иди, переоденься, а то неудобно ведь так.

- Точно всё в порядке?

- Точно, можешь быть спокоен.

Егор обеспокоенно на меня посмотрел, но решил всё же последовать моему совету, поэтому встал с кровати и направился в свою комнату.

- Лежи и не вздумай вставать, я тебе чай принесу, - послышался его голос из коридора.

- Хорошо, - довольно тихо отозвался я, но, надеюсь, он меня услышал. Эх, он ведь знает, что я не люблю чай, но кофе мне точно не сделает, потому что считает, что именно из-за него я не сплю, хотя все мы знаем, что это не так.


Едва слышу, как брат шуршит в своей комнате, переодеваясь, потом проходит мимо моей комнаты на кухню, шуршит чего-то там, а через десять минут он уже опять возле меня с тёплым чаем и моими любимыми конфетами.

- Ты чего себе-то чаю не сделал?

- Зубы мне не заговаривай, а пей давай.

Хмурюсь, но послушно потягиваю сладкий чай. Интересно, почему он это так любит? Мне интересно узнать больше о нём, о его привычках. Я, конечно, и так знаю очень много, но некоторые вещи недоступны даже мне. Странно, он не любит сладости, но в чай всегда добавляет три ложки сахара, почему так? Почему он решил заняться именно спортом, а не музыкой или рисованием? Почему он так хорошо относится к такому, как я, ведь я всё равно обуза для него, как ни отрицай. Эх, слишком много вопросов, у меня от этого того гляди опять голова начнёт болеть.


Хорошо, что Егор не дал мне заскучать, так что время до прихода родителей пролетело быстрее, чем я ожидал. Мы с ним смотрели телевизор, наткнувшись на какой-то ужастик, и постоянно отпускали язвительные комментарии по поводу тупости главной героини. В общем-то, типичный американский фильм ужасов, без особого сюжета и смысла, да к тому же совсем не страшный. На самом деле я не люблю такие фильмы, боюсь, но вместе с Егором просмотр любого фильма превращается в комедию.


Я опять начал думать о нём не в том русле. Да ещё и частенько ловил на себе его взгляды. Да что с тобой, Илиан? Он просто волнуется, поэтому и поглядывает на тебя, проверяет, всё ли в порядке! Хотя, огонёк в его глазах говорит об обратном… Да, что за чушь, просто это свет так падает, придурок!


От моих метаний меня спасла вернувшаяся мама. Я в очередной раз был безмерно ей благодарен. Мне надо сходить к психологу, ну или хотя бы с кем-то об этом поговорить. Думаю, это от недостатка общения со мной творится что-то настолько странное. И ладно, если бы я только пускал слюни на родного брата, так мне ещё и мерещится, что он проявляет ко мне интерес. Какой же бред!


- Мам, а где папа? – обеспокоенно спрашиваю я, целуя маму в щёку.

- Или, он возвращается позже меня, не забыл?

Забыл. Чёрт возьми, я опять об этом забыл. Самое главное, не забыть поговорить с ним о том, о чём хотел. Что я за склеротик, не пойму.


Голова всё-таки начала болеть, так что спасение от лишних вопросов я нашёл в своей комнате. Прежде, чем уйти к себе, я шепнул брату на ухо, чтобы он промолчал о моём сегодняшнем приступе. Егор понимающе кивнул и проводил меня до комнаты внимательным и настороженным взглядом. Волнуется. Вечно я доставляю всем неприятности, заставляю всех переживать за меня. Почему это должно было случиться именно со мной? Хотя, раз уж случилось, значит, я заслужил.


Наконец-то, моя любимая кровать и мягкое махровое одеяло. Именно здесь все глупые и ненужные мысли покидают меня, как хорошо. Даже головная боль не кажется такой страшной, и ноги, кажется, не так уж и болят.


Долго поваляться мне не дали, вскоре пришёл с работы отец, а я, лишь услышав звонок в дверь, глубоко вздохнул, храбрясь, я был абсолютно готов к серьёзному разговору с ним. Он, конечно, может оттягивать эту тему сколько угодно, но я больше ждать не намерен, нужно что-то решать, причём срочно.


- С возвращением, пап, - приветствую отца, выходя на ватных ногах из комнаты. Странно, как только встал, голова неожиданно закружилась, хотя, мне не привыкать.

- Привет, Илиан, - не успевает он сказать что-нибудь ещё, как я крепко обнимаю его.

- Я скучал, а ещё мне надо с тобой поговорить.

Отец добродушно улыбается и обещает выслушать меня, но только после ужина. Понимаю, он устал. Но ведь и мне не к спеху, часом раньше, часом позже, всё равно сегодня.


Мама быстро накрыла на стол, и все мы собрались за ним вместе, как и всегда. Всегда в такие моменты мне хорошо, но немного неуютно. Чувство дежавю, оно преследует меня. Ведь каждый раз всё повторяется по кругу, все разговаривают, делятся впечатлениями о сегодняшнем дне, а я снова тактично молчу, ибо мне нечего рассказать. Поспешно отгоняю от себя хмурые мысли и продолжаю с удовольствием слушать чужие рассказы об этой жизни там, за стенами. Всё так интересно, если верить их словам, только меня одного это всё обходит стороной… Ну, Или, дурак, соберись, тряпка, хватит ныть, наплакался сегодня уже!


После ужина сразу ловлю папу в коридоре, мы садимся в зале, чтобы поговорить. По его глазам ясно, что он понял, о чём именно будет наш разговор. Он серьёзен и даже немного напряжён, такая атмосфера меня пугает, но отступать я и не думаю. Разговор у нас вышел совсем не лёгким и довольно долгим. Он приводил мне множество аргументов, по которым я мог бы учиться в школе, как все нормальные дети, а я в ответ приводил ему обратные доводы. В итоге моя взяла, ведь это бессмысленно отрицать очевидное, мы оба понимали это с самого начала. Я ненормален, так что и режим мне нужно подобрать подобающий, с как можно меньшим ущербом для окружающих и меня самого. Когда так говорю, чувствую себя психом, но на самом деле мои слова не так уж и правдивы и не так уж и лживы. Парадоксальность моей личности гнетёт меня самого. В глупую я попал ситуацию, однако. Папа согласился со мной и пообещал всё уладить, за что я был ему очень благодарен. Теперь главное, чтобы мама и Егор смирились с этой мыслью тоже.


Сегодняшний день меня сильно вымотал, так что, едва дойдя до своей комнаты, я сразу рухнул на кровать, накрываясь любимым одеялом, и сам не заметил, как, наконец, уснул.


========== часть 5 ==========


Тёмной, на удивление, прохладной ночью меня буквально выкинуло из пелены сна. Глянув на часы, я не смог сосчитать, сколько спал, хотя было и так понятно, что мало, но для такого, как я, это было уже везением. Глаза всё ещё не хотят полностью открываться, но сам я уже полностью проснулся, правда, непонятно только, отчего же. После того, как, едва дошагав до ванной, наскоро умылся, вернулся к себе и погрузился в царство музыки. Недавно друг по переписке посоветовал одну хорошую группу, и их творчество действительно пришлось мне по душе. Кажется, миры мой и солиста совершенно совпадали. Я прогонял некоторые треки по кругу несколько раз, но не уставал вслушиваться в текст, ни одного слова из которого я не мог перевести, но совершенно точно понимал. Этот человек был так же одинок, как и я, потому мелодия его срывающегося голоса стала музыкой моей жизни. Plastic Tree – Joumyaku. Я не мог перестать бесшумно нашёптывать слова губами, вторя солисту. Время текло слишком быстро, что было неожиданным для меня, и рассвет уже алел за окном, а это значило, что скоро дом оживёт.


На слабых заплетающихся ногах добираюсь до кухни. Странно, но, кажется, моё состояние сегодня хуже обычного, несмотря на то, что я всё же поспал. Присаживаюсь на стул, отворачиваясь от окна, потому что солнце неожиданно непривычно слепит глаза. Да что такое? Отгораживаясь от своих мыслей, утыкаюсь взглядом в стену, а в моём сознании царит полный вакуум, совершенное отсутствие мыслей. Впадаю в некий транс, где никто и ничто не отвлекает меня. Со мной такое довольно часто случается, брат говорит, что я выгляжу в такие моменты, как выпавший из реальности, хотя, думаю, он прав, и так и есть. Из этого состояния меня выводят тихие шаги и мужчина, появившийся рядом со мной. Он потянулся, сонно зевнул и посмотрел прямо на меня.

- Илиан, ты чего так рано встал?

Я открыл, было, рот, но не нашёлся, что ответить, ведь я не знал ответа на заданный вопрос ровно так же, как не знал этого мужчину. Кто это? Что он здесь делает? Да и где это «здесь»? Я повертел головой, окидывая взглядом пространство вокруг себя, но не нашёл ничего знакомого в этом помещении. Это, судя по всему, была обычная кухня, но что я делаю здесь, да ещё и рано утром, если верить словам незнакомца.

- Илиан, - немного протянуто позвал мужчина, наклонившись ко мне и заглянув прямо в глаза. Я не знал его и не понимал, что ему надо, но он точно был настроен доброжелательно.

- А вы кто? – наверное, это самое глупое, что я мог спросить в сложившейся ситуации, но для меня это являлось очень важным. Думаю, мы с ним уже встречались, просто я его забыл.

- Что? – в его глазах пробежал сильный испуг напополам с тревогой. Почему он так странно отреагировал? Не знает о моей болезни? Наверное, поэтому он так всполошился.

- Я спросил, кто вы. Мы, судя по всему, знакомы, но, простите, я вас не помню. Это всё из-за моей… - договорить мне не дают крепкие объятия этого самого мужчины. Он судорожно сжимает меня и как-то отрывисто дышит мне в висок, поглаживая при этом по затылку. Эй, это ещё что значит?!

- Илиан, ты не помнишь?

Да боже мой, что я должен помнить? Этого мужика? Меня сейчас больше волнуют его странные замашки. Если он меня сию же секунду не отпустит, я закричу.

- Сынок, - отчаянный шёпот заставил меня вздрогнуть. Одно только слово, а меня словно пробило током. Осознание нахлынуло волной, и я будто начал задыхаться. Папа. Мои руки сомкнулись за его спиной, обнимая в ответ. Что это только что было? Я не узнал собственного отца? Не может быть, такого просто не может быть…

- Папа, - хриплым шёпотом отвечаю ему и, чуть отстранившись, смотрю в его перепуганные глаза. – Всё нормально, - дышать неимоверно трудно, но сейчас это не самое главное. Стыд это единственное, что я чувствую. Мне так стыдно, что я не узнал его, не узнал собственного дома. Почему это произошло? Я ведь всего лишь пришёл сюда посидеть и дождаться пробуждения семьи. Бред, такой бред у меня в голове.

- Ты меня напугал, - честно признаётся он, всё ещё сжимая мои плечи.

- Я и сам себя напугал, - виновато улыбаюсь, а сам не знаю, куда себя деть, мир словно с ног на голову перевернулся за пару минут. – Прости, временная прострация…

Не знаю, что ещё можно сказать. Как вообще можно отмазаться в такой ситуации? Я знаю, что ни в чём не виноват, но отец точно разнервничается, если узнает, что начали проявляться какие-то новые симптомы. Чушь, ничего это не симптомы, просто я залип и не смог вовремя, так скажем, очнуться. Сижу тут и ищу себе оправдания, когда как самого бьёт дрожь от этого безумия. Я схожу с ума? Теряю память? Что со мной? Нет, Или, вдох-выдох, тебе просто нужно дождаться брата.

- Ты в порядке?

- Да, пап, точно, нормально. Ты иди пока умывайся, а я кофе сделаю. Тебе как обычно?


Дожидаюсь неуверенного кивка, а внимательный взгляд всё никак не отлипает от меня. Наконец, отец скрывается за дверью в ванную, а я остаюсь наедине с чайником и своими мыслями.


Со мной творится что-то странное и неприятное. Надеюсь, это не маразм на ранней стадии или склероз, не хотелось бы ещё больше отяготить жизнь своим близким. Корю себя за никчёмность, попутно слабыми руками еле-еле передвигая чайник на плиту и зажигая газ. Копошусь в ящиках, ища кофе, всё никак не запомню, где он лежит, но, наконец, нахожу, заваривая именно папин любимый. Чуть не выронил из рук ложку, когда сзади меня кто-то неожиданно обнял, хитро улыбаясь и довольно посапывая мне в шею. Ох уж этот Егор, в гроб меня сведёт своими шуточками, особенно по утрам.

- Ты чего пугаешь? А если бы я кофе рассыпал? – стараюсь казаться суровым, глядя в его бесстыжие глаза, но он продолжает довольно улыбаться, и по нему сразу видно, что никакие угрызения совести этого обормота не мучают.

- Ой, да ладно, не рассыпал бы, - брат смачно зевает, оглядываясь в поисках завтрака. - Кстати, кто там в ванной заперся с утра пораньше?

Он, кстати, прав, папа необычно для себя рано встал. Может, ему нужно по делам раньше уехать?

- Папа. Встал ни свет ни заря, я тоже удивился. Сегодня какой-то особенный день?

Егор посмотрел на меня с нескрываемым недоумением и пожал плечами. От него никакого толку, ничего не знает.

Тяжко вздыхаю, понимая, что зря ругаю его, просто день у меня сегодня не задался. Хорошо хоть он поднимает мне дух своим настроем. Надо поговорить с ним, пока нам не помешали.

- Егор, тут такое дело… Сядь, короче.

Брат с первого слова улавливает мой тон и понимает серьёзность намерений, так что беспрекословно садится напротив и смотрит на меня весьма сосредоточенно.

- Что-то случилось?

Какой он проницательный, киваю в ответ, а он едва заметно мрачнеет.

- Тут такая хрень сейчас произошла. Я, в общем, папу не узнал.

- Что, прости? – удивлённый взгляд, брошенный в мою сторону, а я отвожу глаза, на брата тоже смотреть почему-то стыдно.

- Я вообще его не узнал. Он со мной говорит, а я думаю: «Что за мужик?» Он потом меня сыном назвал, а меня как ведром воды окатило, и я всё вспомнил. Я тут, понимаешь, просто залип на пару минут, а когда он неожиданно зашёл, видимо, не сразу оклемался, ну вот и… - замолкаю на полуслове, тайком взглянув на напряжённое лицо Егора. Он не на шутку обеспокоился, сидит весь такой загруженный. – Но ты не беспокойся, сейчас уже всё нормально, - даже помахал руками перед его лицом, чтобы он наглядно, так сказать, увидел мой бодрый настрой.

- Да ничего это не нормально, Или, - он смотрит на меня с укором. Не из-за произошедшего, а из-за того, что я опять отказываюсь воспринимать это всерьёз.

- Ты сам говорил, что я нормальный, - вздыхаю, смотрю на брата, а ему нечего ответить, только открывает и закрывает рот, как рыбка, удивлённо на меня глядя. – Ну, что?

- Ты нормальный, - как-то неуверенно это сейчас прозвучало. – Извини…

Прекрасно. И даже не знаю, с сарказмом это говорить или от всего сердца. Меня постоянно бесило, что он не хочет принять реальность, какой бы неприятной для него она ни была, но теперь, когда он сдался, рухнул и мой последний рубеж, правда, я ещё не понял, какой.


От неловкого молчания нас спасает зашедший отец. Он только успевает сесть за стол и притронуться к своей чашке с кофе, как я сразу отправляю Егора в ванную, якобы чтобы не задерживать маму, когда она проснётся. Папа молчит, но сейчас уже не кажется таким хмурым. Думаю, ему удалось подумать и отпустить эту ситуацию, но это совершенно не значит, что он не обратил на неё внимания. Теперь остаётся только надеяться, что он не начнёт рыть в глубь проблемы и разбираться во всём этом. Во-первых, мне это будет неприятно, во-вторых, не хочу снова доставлять близким неудобства. Что я за человек проблемный такой?


- Всё нормально? – спрашивает папа, доедая свой завтрак, должно быть, заметил мой напряжённый взгляд в никуда.

- Да, не беспокойся, - стараюсь отогнать от себя гнетущие мысли. Сегодня у меня ещё будет много времени надо всем этим подумать, но утро в кругу семьи должно быть безоблачным, как и всегда.


Отец уходит собираться, чёрт, а я ведь всё-таки забыл спросить у него, почему он сегодня так рано. Из спальни практически выползает мама. Выглядит сонной, волосы растрёпаны, как грива льва, а глаза сощурены в тонкие щёлочки, чуть ли не хихикаю при виде неё. Она приземляется напротив меня, где только что сидел отец, и смотрит своими щёлками.

- Доброе утро, - приветствует, почти зевая.

- Доброе, мам, - улыбку сдержать всё-таки не получается. – Егор в ванной, скоро выйдет. Чай будешь?

После одобрительного кивка начинаю снова копошиться, заваривая маме чай. Достаю её любимое печенье из шкафчика, а она делает такое довольное лицо, что я давлюсь смехом, глядя на эту детскую радость. Хорошо, что она осталась непосредственной в своём возрасте, даже при всей своей серьёзности.

Разговаривать нам в принципе пока не о чем, да и она не смогла бы, забивая рот любимыми печенками. Завтрак прошёл совсем не как обычно, все были как-то порознь. Не то чтобы меня это прям взволновало, но чувство незаконченности осталось. Как только Егор вышел, мама убежала в ванную. Отец, уже одетый и при всём параде, зашёл в кухню, взял со стола какие-то документы и под удивлённые взгляды нас с братом быстро скрылся в коридоре, явно торопясь на работу. Не стали его задерживать своими расспросами, но сильно заинтересовались, что же это за день сегодня особенный.


Спустя всего час моей любимой утренней суеты дом затихает, а я остаюсь совершенно один. Мрачные мысли куда-то испарились, ну и слава богу, но им на замену пришли не менее странные. Надо было разобраться в моём отношении к людям. Я и сам давно заметил, но обеспокоился только сейчас, тем, что ни с кем, кроме семьи, не общаюсь. Нет, я не страдаю недостатком внимания или общения, я других людей вообще воспринимаю довольно трудно, но ведь это всё могло возыметь серьёзные последствия. У меня вообще-то были друзья, точнее друг, один. Одноклассник Артём, с которым мы раньше всё время в школе проводили вместе. Он тоже мог бы показаться постороннему довольно сложным человеком, но я-то знал его, как облупленного, поэтому мне в этих дебрях его характера было легко ориентироваться. Сам он редко мне звонил, назначал встречи, вот и за это лето ни одного ответа-привета, но в школьных коридорах мы были прямо-таки не разлей вода. Странные у нас отношения, хотя, по-моему, тут уже просто нечему удивляться, как говорится, встретились два одиночества.


Лениво заползаю в комнату, с удивлением отмечая, как болезненно ноют не только ноги, но и руки, хотя такого ещё не бывало. Падаю на кровать, утыкаясь носом в любимое махровое одеяло и чувствуя себя абсолютно защищённым в этом замкнутом пространстве, где от всего веяло уютом. Тянусь к столу и нащупываю там свой телефон, не глядя, набирая номер Артёма, но тут же сбрасываю, коря себя за собственную глупость. Мы не виделись почти четыре месяца, он ничего не знает и, скорее всего, элементарно не готов к такому повороту событий. Что он скажет, глядя на такого меня? Пожалеет? Начнёт презирать? Может, вообще не захочет больше общаться с таким неполноценным идиотом? Не успеваю додумать, как раздаётся тихая трель телефона, он перезванивает. Чёрт, а я ведь даже забыл, что время раннее, он, наверное, спал. Чувствую вину и немного стыд, но не взять трубку не могу, совесть не позволяет.

- Привет, - с ходу здороваюсь, нам ни к чему все эти «да» и «алло».

- Утречко, - раздаётся в трубке его хриплый со сна голос, который далеко не плещет бодростью или радостью. – Ты чего звонил в такую рань? – конечно, сразу посыпались претензии, хотя от него другого ожидать и не следовало, но я привык, так что пропускаю недовольный тон мимо ушей.

- Забыл, что сейчас утро, - ни к чему мне извиняться, мы всегда как-то без этого жили, без излишних любезностей. – Как ты?

На том конце трубки недовольное сопение и шуршащие звуки: Артём сел на кровати, тяжело выдохнув.

- Нормально, - он даже кряхтит, как старик, чтобы я почувствовал себя виноватым, но сейчас все мои недавние чувства отхлынули, только азарт снова взыграл в крови в предчувствии очередной авантюры. – Так что хотел-то?

- Приходи ко мне сегодня.

- Нахер?

- Ну, допустим, просто так. Мм?

- Ну, эм, кхм… Ну, нет, - выдаёт друг после небольшой паузы.

- Окай, жду тебя у себя к десяти, и не опаздывай, - кладу трубку прежде, чем он успевает что-то возразить, но отчётливо слышу недовольный возглас, и трубка замолкает. О да, коварный план приведён в исполнение. Так и хочется злобно похихикать и потереть руками, как чокнутый профессор, но я не привык переигрывать.


Вообще-то, не думаю, что к его приходу стоит готовиться как-то особенно, но моя природная благовоспитанность взяла верх, так что пришлось искать по всему дому разные вкусняшки, чтобы угостить Артёма, и заново греть чайник. Он большой любитель сладкого, совсем не как Егор.


Артём пришёл, чего и следовало ожидать, дико недовольный, но и радостный вместе с тем, мы ведь давно не виделись. А он совсем не изменился, или это я уже просто перестал что-либо замечать? По крайней мере, роста мы остались одинакового. После счастливых обнимашек в коридоре мы засели на кухне и, прихлёбывая чаем, пустились в обсуждения.

- Ты, кстати, какой-то жёсткий стал, мужик, - сказал он с набитым конфетами ртом. Он, должно быть, думает, что я подкачался, хотя на самом деле твёрдыми ему показались мои кости, ибо я сам был похож на чёртов скелет. Ладно, я хоть предусмотрительно оделся так, что моей худобы не было видно невооружённым взглядом. Как мне ему всё рассказать? Но я не привык пасовать…

- Тёмыч, послушай, у меня большие проблемы, - он насторожился, даже есть перестал, только нервно сжимал чашку с чаем, пристально глядя на меня. – Тут такое дело, я не вернусь в школу.

- В смысле? – он не на шутку удивился, но, к его несчастью, это были ещё далеко не все новости. – Ты в техникум что ли собрался?

- Нет, я на дурака похож, по-твоему? – из такой школы, как наша, да уходить в колледжи и техникумы? Верх глупости.

- Ну как тебе сказать… - эта сволочь ещё и улыбается. Ну, собственно, поэтому-то я им и заинтересовался. Уникальный по своей нахальности человек.

- Да пошёл ты, - улыбаюсь, как обычно, надо разрядить обстановку перед тем, как оглушить его этой новостью. Вдох-выдох, поехали, - Всё очень серьёзно, мужик. Я болен.

Замечаю, как он весь напрягается, и волнение промелькнуло в его взгляде, но он пока ничего не спрашивает, мне же на руку.

- Помнишь, я ведь весь май в школе пропустил, болел, - Тёмыч кивает и продолжает сверлить меня взглядом. – Ну так вот, я не просто болел гриппом. Ты меня только не перебивай, это долгая история. Короче… Мы попали в аварию, - ловлю на себе его шокированный взгляд, но прежде, чем он успевает вставить своё возмущённое замечание, закрываю его рот рукой, и парень понимает, молчит. – И всё вроде обошлось без травм, но… Я больше не могу нормально есть, нормально спать и, тем более, нормально смотреть на автомобили. Врач сказал, что на почве послестрессовой депрессии, недоедания, переутомления и недостатка сна у меня начала активно проявляться неврастения. Я не могу контролировать свои эмоции, свои слова и действия. А ещё у меня эта самая, как её… Дистрофия. Я еле по дому передвигаюсь. Из-за всего этого я не могу вернуться в школу. Прошу, пойми меня.

Поднимаю виноватый взгляд на друга, а он сидит, как в воду опущенный. Смотрит на меня неверяще, наверное, даже думает, что это всё шутка, но моё лицо ясно даёт понять, что он ошибается. Я не сопротивляюсь, когда он спускает широкую кофту с моего плеча и ужасается от вида выпирающих костяшек и синюшно-бледной кожи. Думаю, для него это мерзко, но не оставляю надежды, что ради меня он это вытерпит, ради меня он останется.

- Почему ты мне раньше не позвонил? – он говорит тихо, но внятно, а в голосе ни грамма спокойствия, такое ощущение, что он сейчас забьётся в истерике. Могу себе представить, что он сейчас чувствует. Боль, разочарование, беспокойство, сочувствие, несправедливость. Кому, как не мне, знать? – Почему ты не сказал? Я всегда всё должен узнавать последним, да ещё и в самый последний момент?

Молчу, а что я могу ему ответить? Он прав, совершенно прав. В принципе, у меня не было явных причин, чтобы скрывать от него, но я ведь так и не сказал.

- Мне нужно было время самому свыкнуться, - замечаю, как он ещё с большим вниманием рассматривает меня. Его взгляд скользит везде: по лицу, останавливаясь на синих кругах под глазами, по рукам, замечая исхудавшие запястья и даже пальцы, абсолютно везде. Друг только тяжело вздыхает, а мне остаётся наблюдать за его жалкими потугами вернуть себе спокойствие.

- И что ты собираешься делать?

- В смысле?

- Это ведь нельзя просто так оставлять, тебе нужно в больницу, нужно лечиться, а не сидеть тут и гнить потихоньку!

- Не ори, - одёргиваю его, потому что уши непривычно резануло его высоким скрипучим голосом.

- Прости… Но ведь должен же быть выход. Врач сказал, как это лечится? Тебе надо в стационар.

- Да никуда мне не надо, Тём, - накрываю его руку своей и чуть сжимаю, пытаясь тем самым успокоить. – Всё и так будет нормально, я справляюсь. Отец согласился перевести меня на домашнее обучение.

- Кстати, что с семьёй? Никто не пострадал? Авария же.

- Не волнуйся, они в порядке. Это просто я неудачник, - улыбаюсь иронично. В последнее время я всё чаще убеждаюсь именно в этой истине.

- Совсем нет, просто так получилось. Ты хоть лечишься, придурок? – за своими колкостями опять пытается скрыть искреннее волнение.

- Конечно, - усмехаюсь, подыгрывая ему, так для него будет проще. – Эй, мы ведь останемся друзьями? – смотрю на него очень серьёзно, это самый важный вопрос на сегодня, вообще-то. Я даже пойму, если он не захочет.

- Чё за вопросы тупые? Совсем с катушек съехал? – Тёмыч отвешивает мне свой фирменный подзатыльник и смеётся. Хорошо, что так, и, надеюсь, он честен сейчас.

- Я тут книг новых купил, пошли, покажу, интересные такие.

- Книги? – меня обдаёт его скептическим взглядом с ноткой насмешки. – Ты серьёзно?

- Пошёл на хрен, скотина, я тоже книги читаю, или, думаешь, ты один это умеешь? – смеюсь, необычайно резво срываясь бегом в свою комнату, и ноги, на удивление, меня не подводят. Слава богу, не хватало ещё при нём шлёпнуться, будет подкалывать всю оставшуюся жизнь, а, может, и дольше.

Позади себя слышу топот чужих ног, и Артём залетает в комнату, с разбегу падая на постель. Он тоже любит мою кровать, потому что его раскладной диванчик прелестью не блещет, это я на себе испытал. Пока он, довольный, валяется, уткнувшись в подушку, достаю книги и сразу демонстрирую ему ту, что про мечи и холодное оружие в целом. Он действительно заинтересовался, но сегодня, видимо, чтение в его планы не входило, так что спустя несколько минут он благополучно утащил меня обратно на кухню доедать обделённые вниманием конфеты и печенье. Я совершенно теряю счёт времени, ведь рядом с другом даже начал чувствовать себя, как прежде, полноценным и здоровым, что странно, ведь утром меня одолевало жуткое недомогание, наверное, из-за давления.


Несколько часов пролетают совсем незаметно, поэтому, когда хлопает входная дверь, я даже на минутку испугался, но вошедший в кухню Егор вызвал во мне прям всплеск радости.

- Привет, - поздоровался брат, кивая Артёму. Они были знакомы, но близко не общались, да и зачем им? – Как дела? Всё нормально?

- Да, всё отлично. Я заставил Тёмыча прийти, потому что устал уже один дома сидеть, - улыбаюсь, но замечаю настороженность брата, он, наверное, волнуется из-за того, рассказал ли я другу обо всём.

- Правильно, хватит тухнуть тут целыми днями. Вытащи его как-нибудь погулять, а то он уже плесенью покрылся, - брат совершенно непосредственно ведёт себя с Артёмом, и тот, кажется, даже не против, утвердительно кивает в ответ на его просьбу.


Егор устал на учёбе, это видно по его лицу, и он быстро скрывается в своей комнате, решив, скорей всего, вздремнуть. Мы с Артёмом всё так же сидим на кухне и болтаем обо всём и ни о чём, вновь забывая о времени. Удивительно, как может измениться мир, если рядом с тобой всего пара человек, которые искренне о тебе заботятся. Думаю, я не понял бы этого, если бы не моя болезнь. Опять же, я начинаю находить в ней ещё и плюсы, помимо минусов.


========== часть 6 ==========


Я по натуре человек, которого сложно чем-либо увлечь, но Артём умудрился занять все мои мысли обычной болтовнёй настолько, что я даже не заметил, как стрелка часов подкралась к пятёрке, и мама вернулась с работы домой. Мы с другом всё так же сидели на кухне и разговаривали. Мама была приятно удивлена, увидев «Тёмочку», так что тоже присоединилась к нам и сразу же засыпала парня вопросами о лете, семье и многом другом. О приближающейся учёбе она спрашивать не стала, естественно, из-за меня, и я снова почувствовал себя обузой, а ощущение уюта куда-то мгновенно испарилось.

- Ну, ладно, Ольга Викторовна, я пойду уже, - вежливо улыбнувшись, Артём прошёл в коридор.

- Какая я тебе Ольга Викторовна? – мама не любила, когда её так зовут. – Просто тётя Оля, - улыбается так счастливо, явно рада тому, что ко мне пришёл друг.

- Хорошо, тётя Оля. Ну, пока, ещё увидимся, - говорит и обнимает меня на прощание.

- Пока, мужик.

- Ты к нам ещё заходи, - предлагает мама, когда Тёма уже нажимает кнопку лифта.

- Обязательно, - отвечает, и я закрываю за ним дверь.


- Вот видишь, Тёмочка пришёл тебя проведать, а ты ему за всё лето, наверное, и не позвонил ни разу.

- Мам, ну, вообще-то он пришёл как раз потому, что я его позвал, - скептически смотрю на мать, а она не находит, что мне ответить, должно быть, удивлена. – Ладно, я к себе пошёл, устал что-то.


В комнате меня ждёт любимая кроватка и махровое одеяло, которое Тёма успел изрядно помять. Ну что за человек? Подарить ему такое же что ли? Утыкаюсь лицом в одеяло и думаю о том, что мне действительно несказанно повезло. Мне везёт, что рядом такие добрые и понимающие люди, которые, несмотря на мои загоны, стоически выдерживают мои выпады и всячески меня поддерживают. Не думаю, что многие люди, оказавшиеся в беде, могут похвастаться таким.


Шиплю от неожиданной резкой боли в ногах, и что ещё страннее, в руках. Пытаюсь перевернуться на бок, но из этого ничего не выходит, только чувствую ужасную боль ещё и в рёбрах, настолько сильную, что хочется вырвать ноющие кости к чёртовой матери. Глубоко вдохнуть очень трудно, ибо каждый вздох приносит неимоверную боль. Да что такое со мной? Утром было чуть не по себе, но днём-то всё было отлично. А теперь, стоило Артёму уйти, я чувствую себя, словно по мне танк проехался. Не знаю, что и делать. Хорошо бы сходить на кухню и выпить обезболивающего, но, чувствую, я подняться-то не смогу, не то чтобы пойти куда-то. Боже, ну не могу же я пасть ниже некуда и позвать маму, ну, правда же? Боль не утихает, хотя прошло уже полчаса, и обычно за это время всё успокаивается, но, видимо, не в этот раз. Предпринимаю ещё одну попытку подняться, но лишь мычу от волны боли по всему телу и падаю обратно. В глазах стали слёзы, даже не от боли, а от обиды. Почему я такой слабый? Я что, не могу даже ломоту выдержать? И вообще, почему вся эта дурь происходит именно со мной? А ну-ка, Илиан, соберись, хватит ныть, тряпка. Тебе просто нужно успокоиться. Не знаю, какой ещё может быть выход в такой ситуации, так что тихо-тихо зову:

- Егор…

Ответа не последовало, так что зову чуть громче, ещё раз и ещё. Он не идёт, а боль во всём теле, кажется, даже нарастает. Хнычу, как ребёнок, уже от страха. А вдруг отключусь из-за болевого шока? Хотя, бывает ли такое в жизни? Не важно, знаю только, что начала подкатывать истерика. Зову брата уже во весь голос, странно даже, что мама не слышит. Не сразу различаю быстрые шаги в мою комнату, дверь резко распахивается, и практически вбегает растрёпанный Егор. Спал, наверное. Прости, брат, прости, что тебя разбудил. Но ты мне сейчас нужен, как никогда.

- Или? Что случилось? – брат мгновенно подлетает ко мне, видя моё состояние, и пытается обнять, прижать к себе, на что я только шиплю от боли, и он аккуратно опускает меня обратно на кровать.

- Где болит, Или? Где? – делаю в ответ неопределённый жест рукой, и он сразу понимает, что болит у меня везде. Не знаю, отчего эти состояния, знаю только, что за ними сразу же следует новый приступ. Страх окутывает меня с головы до пят.

Брат уносится на кухню в поисках обезболивающего, а, возвратившись, даёт мне выпить сразу три таблетки, ведь мы оба, наученные опытом, знаем, что меньшая доза не возымеет на меня никакого эффекта. Выпиваю без возражений и устраиваюсь удобней на постели, мысленно уговаривая себя, что всё обойдётся, что скоро станет легче. Чувствую позади себя прогибающийся матрац, и Егор выпутывается пальцами в мои волосы на затылке. Знает же, хитрюга, что я обожаю, когда так делают. Гладит меня по волосам, перебирая прядки, чем заставляет стаи мурашек пробегать по всему телу, пытается меня таким образом успокоить, и у него, кстати, неплохо получается. Когда боль немного стихает и становится более или менее терпимой, я могу полностью сосредоточиться на приятных ощущениях, даже позволив себе прижаться спиной к груди брата, на что он совершенно не возражает. Лежим так ещё примерно четверть часа, а потом Егор приподнимается на локтях и шепчет мне в затылок:

- Легче?

Киваю, и он целует меня в макушку, поднимаясь и накрывая меня любимым одеялом.

- Полежи, а я схожу сделаю чай.


Мне кажется, что каждый день становится всё более похож на предыдущий. Как будто это уже было. Да оно всегда так: мне становится плохо, я зову брата, а он успокаивает меня и отпаивает чаем. Я великая обуза на его плечах, но что же делать… Что мне делать? Кажется, постепенно я начинаю пропитываться ненавистью к самому себе. Чёртов проблемный. А брат, он такой хороший. Идеальный человек, с какой стороны ни посмотри. Заботливый, умный, старательный и такой красивый. Что-то меня опять не в ту степь понесло, но это уже неважно. Он, правда ведь, очень привлекательный, даже сексуальный. Почему я не могу быть таким? Бесит, безмерно бесит то, что я чего-то не могу. Да и почему именно я? Никогда не перестану задавать себе этот вопрос.

Брат ещё и сильный, как в физическом, так и в моральном плане. Он смог нормально пережить ту аварию, по сути-то она и не была слишком серьёзной, это просто я впечатлительный. Егор ещё и меня до сих пор умудряется волочь на своей спине. Иногда даже в прямом смысле.


Хочется быть рядом с ним всегда. Я, конечно, понимаю, что братья не могут жить вместе вечно. Мы же не Винчестеры, чёрт возьми, но… Он мне нравится. И я хочу быть с ним. Егор нравится мне как парень, и наплевать на правильность или неправильность моей ориентации. Если бы это было единственной причиной, меня бы это не остановило, но ведь мы ещё и братья. Мы просто не имеем права чувствовать друг к другу больше, чем положено. Хотя только с ним мне так уютно, только на него я обращаю такое внимание, только на него я смотрю под таким углом. Иногда так сильно хочется прикоснуться к нему, к его идеальному телу, почувствовать в полной мере его горячую кожу, упругие мышцы…


Так, стоп, хватит. Кажется, три таблетки это всё-таки перебор. Из-за них на меня нахлынули глупые мысли. Мне нужно просто отвлечься, а ещё лучше было бы уснуть, но это не про меня. Сна до сих пор ни в одном глазу, и, чувствую, в эту ночь я снова буду коротать время, слушая музыку. Бог мой, как же хорошо, что она вообще существует, а иначе бы такие бедолаги, как я, совсем свихнулись.


Егор возвращается в комнату с горячим чаем, чувствую его внимательный взгляд на себе, хотя сам этого не вижу. Оборачиваюсь и натыкаюсь на встревоженную маму, выглядывающую из-за приоткрытой двери.

- Ты чего, мам?

- Или, ты в порядке?

- Да, всё хорошо, не беспокойся. Просто мышцы опять разболелись, это из-за перенапряжения, ничего серьёзного.

- Уверен? Смотри у меня, - мама шутливо грозит пальцем, и я улыбаюсь, чувствуя, что ей удалось разрядить атмосферу; смотрю на брата, и он тоже улыбается. – К ужину чтобы был.

- Есть, мой генерал! – я бы сейчас, конечно, встал, отдал честь и цокнул каблуком, но сил совсем нет.


Мама, видимо, успокоившись, уходит обратно на кухню готовить. Думаю, это хорошо, что она именно такая, какая есть. Она не лезет в мою личную жизнь, в мои мысли, а просто поддерживает всегда и во всём, идеальная мать.

- Давай пей, пока не остыл, - реплика брата заставляет меня вынырнуть из океана собственных мыслей.

- Да, конечно.

Чай, как всегда, невкусный, я ведь его вообще не люблю, но в принципе уже привык, потому что только тогда брат успокаивается, когда моя кружка становится пуста.

- Спасибо. Я тебя отвлёк, наверное, извини. Всё нормально, можешь вернуться к своим делам.

- Нет уж. Я и так не был особо занят. Посижу с тобой.

- Я что, дитё малое? – смотрю на него, иронично улыбаясь, а у брата взгляд серьёзный, опять слишком сильно волнуется за меня. – Сам справлюсь. Уже, правда, не болит.

- Ничё не знаю, ничё не слышал, - пропел брат, приземляясь на кровать рядом со мной. Лёг, заложив руки за голову, улыбается. А меня, как последнего идиота, безмерно тянет его сейчас поцеловать. Толи я дурак, толи лыжи не едут. Когда он улыбается, как будто солнце светится в его глазах, это так нереально здорово, что даже сердце начинает биться быстрее.


Хватит думать о всякой чепухе, Илиан! Соберись уже. Ложусь на бок рядом с братом. Он большой, занимает почти всю кровать, но моим косточкам места везде хватит. В комнате совершенно тихо. Мы молчим не потому, что нам не о чем говорить, просто Егор тот человек, с которым я могу душевно помолчать. Думаю, он чувствует то же самое.

Вообще-то я мало знаю, ну или мало помню о его предпочтениях. Тем более о его жизни и интересах. Из-за этого невольно ощущаю неловкость. Странно, он вот заботится обо мне, а я никогда не проявляю к нему ничего подобного. Всё потому, что я эгоист, но пора уже это исправлять.

- Егор, как в универе дела? – пока что не придумал больше, что ещё спросить, но этого достаточно, чтобы удивить брата; он поворачивается ко мне и смотрит немного растерянно.

- Ну, нормально всё… Ты это к чему?

- Да ни к чему, просто спросил. Ты на каком курсе?

- На третьем, забыл, что ли?

Киваю, я, и правда, забыл. Ну что за дурак, ничего упомнить не могу. Ладно, отвлеклись от самобичевания, будет ещё время.

- Ну и как, трудно учиться? – придвигаюсь чуть ближе к брату, чувствуя, что могу упасть, из-за чего дышу ему в плечо. Так приятно лежать рядом с ним в такой уютной обстановке. Бог мой, что за бред я несу?

- От сессии до сессии, как говорится, - он смеётся, и я вместе с ним, хотя ведь и понятия не имею, как это, только с его слов и узнаю.

- А у тебя есть девушка? – спрашиваю полушёпотом, этот вопрос меня на самом деле сейчас волнует поболе всех остальных.

- Чего это ты вдруг устроил мне допрос с пристрастием?

- Ничего не допрос. Мне же интересно. Ну, так есть или нет?

- Да нету у меня никакой девушки, - немного расстроено пробубнил брат, а у меня от сердца отлегло, отчего сразу стало и хорошо и стыдно в один момент. Вот как я могу радоваться одиночеству близкого человека, да ещё и называться при этом хорошим братом? Я неисправимый эгоист. С другой стороны, это просто невообразимо странно.

- А почему?

- В каком смысле? – брат поворачивается ко мне лицом и позволяет положить голову на свою руку, смотря при этом пристально в глаза, и мне становится не по себе, а сердце, кажется, готово выпрыгнуть прямо сейчас и ускакать далеко-далеко.

- Ну, ты же классный. Как у такого, как ты, может не быть девушки? Пачками же, наверное, вешаются… - надеюсь, своими словами я не выдал себя. Господи, пусть он примет это за обыкновенный комплимент от младшего брата, пожалуйста.

Егор смеётся, хриплым низким голосом, так интимно, что у меня даже пальцы начинают дрожать. Я веду себя, как девчонка, честное слово. Идиотизм, глупое половое созревание, ненавижу. Верно, это всё возраст. В критической ситуации мне и фонарный столб сексуальным покажется. Брат ерошит мои волосы и щёлкает по носу в своей привычной манере.

- Не знаю, Или. Вот как-то нет её, и всё тут. Многие бегают, но ни одна не нравится мне.

- Не нравится – это одно, а встречаться – совсем другое, знаешь ли. Ты ведь можешь любую девушку заполучить.

- Эх, какой же ты ещё маленький, - вздыхает брат, обнимая меня. – Это как раз одно и то же. Ничего ты не понимаешь пока.

- Всё я понимаю.

- Как ты можешь понимать, ты же Фрося, - смеётся, дурачок, и я вместе с ним. – Фрося Пирожкова.

- Да ну сам ты Фрося! – вообще-то я уже давно не обижаюсь, если он зовёт меня так. Это прозвище из далёкого детства, когда он называл меня так из-за косынки на голове, что повязывала мама, чтобы мне голову не напекло.


Переворачиваюсь на спину, потому что от лежания на боку уже всё затекло, и невольно бросаю взгляд на часы. Не могу вспомнить, какой час показывает стрелка, зато точно осознаю, что уже довольно много времени прошло, и папе пора бы вернуться, а нам всем сесть за стол. Как будто отозвавшись на мои мысли, в коридоре хлопает входная дверь, и я слышу, как мама с отцом о чём-то тихо разговаривают.


- Мальчики, через полчаса ждём вас на кухне.

- Хорошо, мам, - ответил Егор, и мы продолжили праздно валяться, думая каждый о своём.

Уж не знаю, о чём там думал брат, но я - явно не о том, о чём надо, тем более в его присутствии. Излишнее внимание со стороны и без того проблемного младшего брата для него, должно быть, необычно, а может даже и неприятно. Хорошо, хоть он не знает, в каком русле я думаю о нём, пока он заботится обо мне.


Домашние не дали мне вечером впасть в уныние. Мы всей семьёй как обычно вместе поужинали, потом несколько часов каждый занимался своими делами, а там уже и настало время ложиться спать, для всех, кроме меня, конечно же. Перед этим брат по обыкновению заходит ко мне пожелать спокойной ночи. Он снова ерошит мои волосы, обнимает немного крепче, чем стоило бы, и непривычно долго задерживает мою ладонь в своей, но потом отпускает и уходит. Лыжи опять не едут, видимо, ибо мне снова везде и всюду мерещится что-то небывалое. Никаких ведь подобных жестов от брата в мою сторону просто не может быть, и вовсе он не смотрит на меня слишком нежно и заботливо, это просто я озабоченный мелкий пацан, который ничего не видит дальше своего носа, во всех смыслах этого выражения.


Должно быть, я ещё недостаточно вырос, потому что до сих пор так и не научился контролировать свои мысли. Как только начинаю думать о Егоре, сразу становится стыдно из-за того, что я плохой брат, и как-то волнительно из-за того, что он такой классный; и я совершенно не знаю, на которые из этих мыслей мне больше отвлекаться. Он умный, красивый, перспективный, он идеал. И такому как мне не место рядом с ним ни в качестве брата, ни в каком либо другом тоже. Нужно поскорее выкинуть все глупые мысли из головы, потому что это странно – любить парня, и тем более странно любить собственного старшего брата. Он ничем не заслужил такой подлости с моей стороны. Я перетерплю, я переживу, это всё просто переходный возраст. Не хочу обременять его ещё какими-то проблемами.

Музыка этой ночью снова моя верная спутница. Ночь начинается раньше и заканчивается позже, всё-таки уже завтра первое сентября, а соответственно и день идёт на убыль. Как только часов около семи утра солнце показалось из-за горизонта, озаряя первыми рыжими лучами мою комнату, сразу завели свои песни глупые птицы. С каждым днём меня всё больше раздражает их бестолковое чириканье. Обидно то, что всю ночь я продержался почти без происшествий, а утром разболелась голова, и как раз из-за этих чёртовых птиц, будь они неладны.


Наверное, именно потому, что школа это зло, утро первого сентября встретило меня ужасной головной болью. Только после того, как выпил таблетку, смог успокоиться. Чувствую, что сегодня будут жара и полный штиль, да и пульс у меня замедлился, быть упавшему давлению.


С трудом дожидаюсь пробуждения семьи и помогаю маме приготовить завтрак. Брат блистает, как начищенный пятак, должно быть, решил сегодня отметить праздник. Но больше всего меня волнует то, как я теперь буду учиться, ведь папа обо всём договорился уже, верно ведь?


- Ты чего такой хмурый? – интересуется брат, собираясь уже выходить.

- Просто нет настроения.

- Не кисни тут, я приду – проверю. Кстати, сегодня вернусь поздно, не жди меня, ложись спать.

- Сам понял, что сказал? – недовольно тяну, глядя на него исподлобья, а Егор лишь делает виноватый вид и чешет затылок.

- Точно, извини.

- Иди уже, а то опоздаешь.

Брат уходит в коридор, и оттуда я отдалённо слышу его копошение, а затем, как открывается входная дверь.

- Я ушёл.

- Удачки! – успеваю пожелать ему прежде, чем захлопнется дверь.

Дальше неспешно прощаюсь с родителями, когда они уходят на работу. Папа треплет меня по волосам и добродушно улыбается, тоже велит не киснуть. Ну не кефир же я, ребята, в самом деле. Хотя забота всегда приятна, что ни говори.


День проходит не так уж и бездарно, по телевизору крутят много интересных передач, так что время до обеда пролетает незаметно. Единственная неприятная вещь – пониженное давление. Я чувствую это всем телом, даже если не хочу этого. Очень странное ощущение – чувствовать, как сердце бьётся медленнее, но тяжелее обычного, я до сих пор не могу привыкнуть. Всё бы было хорошо, если бы неожиданно меня от просмотра телевизора не отвлёк звонок в дверь. Слава богу, в этот раз я не застрял с замком, но зато после этого впал в реальный ступор. На пороге моей квартиры стоял довольно улыбающийся Артём и Андрей, наш общий друг, с которым я не общался, кажется, ещё дольше, чем с Тёмой. Стоят и улыбаются так хитро, а по глазам видно, что что-то точно задумали. Из транса меня выводит низкий насмешливый голос Андрея.


- Ну что, хозяин, пустишь?


========== часть 7 ==========


На пороге моей квартиры стоял довольно улыбающийся Артём и Андрей, наш общий друг, с которым я не общался, кажется, ещё дольше, чем с Тёмой. Стоят и улыбаются так хитро, а по глазам видно, что что-то точно задумали. Из транса меня выводит низкий насмешливый голос Андрея.


- Ну что, хозяин, пустишь?

С ума они, что ли, сошли? Придти сюда в полдень вместо того, чтобы быть сейчас на торжественной линейке. Но что бы я там себе сейчас ни думал, просто отправить их восвояси нельзя, так что послушно отхожу от дверного проёма, пропуская незваных гостей внутрь.

- Вы в своём уме? Вам сейчас надо быть на площади, а не шастать по чужим домам.

- Мы как раз туда и собирались, - низким хрипловатым голосом спокойно проговорил Андрей, проходя сразу в мою комнату, - Да вот только по пути решили, что без тебя будет совсем не круто.

- И именно поэтому, мужик, давай быстрее собирайся, и пойдём, - подхватил Артём, начиная бесцеремонно рыться в моём шкафу в поисках парадного костюма, вот бесстыжий.

- С дуба рухнули оба? Никуда я с вами не пойду, Тём, ну ты-то должен понимать… - смотрю на него немного осуждающе, чтобы он понял, ибо не хочется поднимать эту тему открыто в присутствии Андрея. Не то чтобы я ему не доверяю, просто не хочу, чтобы ещё один человек смотрел на меня снисходительно.

- Один единственный выход на улицу на пару часов тебя не убьёт. Постоишь с нами там, с людьми поболтаешь, а потом мы сами проводим тебя домой. Идёт? – выудив-таки из шкафа белую рубашку с чёрными брюками, Тёмыч демонстрирует мне их совместное сочетание.

- Нет, не идёт. Давайте вы будете воплощать все свои бредовые фантазии в жизнь как-нибудь без меня?

- Ты всё равно мне должен, так что одевайся молча, - задорно почти пропел Артём, кидая в меня поочерёдно штаны и рубашку, и направился к выходу из комнаты, топая дальше на кухню. – Дрон, иди сюда, тут конфеты есть!

Андрей, по-идиотски улыбнувшись, кинул на меня шальной взгляд и вихрем умчался из комнаты, предоставив мне возможность спокойно переодеться и собраться, наконец, с мыслями. Эти двое не отстанут от меня, это уж точно, так что лучше уделить им пару часов времени. Нехорошо только то, что мы будем находится на улице под палящим полуденным солнцем, из-за которого у меня обычно резко подскакивает давление. Хотя, наверное, я сам себя больше накручиваю. Уж одна единственная непродолжительная прогулка с друзьями должна пройти нормально, я думаю.


Спустя десять минут мы уже покидали мой дом, неспешно направляясь в сторону центральной площади. Жара ударила по мне сразу, отчего ноги стали тяжёлыми, и идти становилось всё труднее с каждой минутой, и, естественно, это не осталось незамеченным Артёмом, отчего он специально чуть замедлил шаг, за что ему большое спасибо. Не скажу, что был не рад увидеть своих одноклассников, но и в особом восторге тоже не был, потому что знаю, что никто из них искренне по мне не скучал, да и скучать вряд ли будет. Здороваясь с учителями, ловлю на себе их удивлённые взгляды, конечно, они же не ждали увидеть меня сегодня на торжественной линейке, ведь весь преподавательский состав был уже в курсе моей особой программы обучения на этот год. Единственным человеком, поприветствовавшим меня с искренней радостью, была моя классная руководительница. Приятной внешности женщина, чуть за пятьдесят, высокая, статная, она чем-то неуловимо напоминала мне маму, которая всегда также грациозно держалась на людях, сохраняя при этом вокруг себя уютную атмосферу. Я был не обделён традиционным штампом в виде красного следа от её помады на своей щеке, который, кстати говоря, не так уж и хотелось стирать. Я был безмерно ей благодарен также за то, что она не задавала мне лишних вопросов и, видимо, сохранила до сих пор втайне от одноклассников то, что они меня в этом году вряд ли ещё увидят.

Что ни говори, а мне всегда нравилась эта атмосфера школьных мероприятий, где бы они ни проходили. Пусть директор произносил долгую и малосодержательную речь о планах на этот учебный год, пусть ученики создавали гул своими разговорами, слушая выступления в пол-уха, всё равно мне нравилось то, что происходило вокруг. Здесь всё было такое родное, такое светлое. Наверное, я окончательно свихнулся со своей лирикой, но это не сильно меня огорчает.


Солнце начало довольно сильно припекать, как только время перевалило за час дня. Парни парились в своих строгих костюмах, девушки изнемогали из-за неудобных, но безумно красивых нарядов, и всем уже очень хотелось разойтись по домам, но ведь все мы прекрасно знаем, что экзекуция ещё не закончена. После торжественной части на площади нас ожидали классные часы в своих кабинетах в здании школы. Но до него нашей троице не суждено было дойти, потому что парни так решили.

- Лучше в кафе посидим, - предложил Артём, уводя нас в совершенно противоположную сторону от школы.

- Но ведь Марина Васильевна сейчас проводит для вас классный час.

- Да на них же каждый год одно и то же, чего мы там не слышали, - лишь фыркнул на моё беспокойство Артём и подбежал к свободному столику забегаловки под открытым небом, каких много стояло летом по всему городу.


Спорить с ним настроения больше не было ни у меня, ни у Андрея. Мы просто согласились с тем, что есть, и довольно потягивали свои коктейли из стаканов. Если честно, то мне вообще не хотелось ничего заказывать, потому что не хотелось ни пить, ни есть, да и денег я с собой не взял, но Артём, видимо, решил основательно взяться за моё здоровье, так что всё оплатил, да ещё и пристально следил, чтобы я всё выпил. Странно, наверное, но в последнее время я почему-то плохо ощущаю вкусы. Раньше это распространялось лишь на блюда из морепродуктов, но теперь я понял, что не различаю и некоторые фруктовые вкусы. Хотя, наверное, это всё из-за жары, я просто перегрелся.


- Так что там насчёт учёбы? – тихо спросил Андрей, и я сразу заметил, насколько ему неловко. Кидаю неодобрительный взгляд на Волкова, который делает безучастный вид, будто он тут не при чём. Надеюсь, он не разболтал слишком многого, иначе неудобно получится.

- Ну, вот особая программа у меня, представляешь, - из-за нервов начинаю грызть трубочку, но при этом стараюсь не меняться в лице, чтобы ничем себя не выдать.

- По какому поводу? Не просто так оно ведь.

- Да там фигня такая, не парься, короче. Это из-за нервов.

- Нервов? Серьёзно? – парень саркастически улыбнулся, демонстрируя мне свою руку с вечно трясущимися пальцами. Да-да, он тоже имел некоторые отклонения в нервной системе, но это сказывалось лишь на внешних факторах, его, например, постоянно мелко трясло, и это не прекращалось даже во сне. Так что, думаю, ему было действительно странно слышать от меня о проблемах схожего рода.

- У меня другое, моя проблема здесь, - стучу пальцем по собственной голове, на что Андрей многозначительно хмыкает, а Волков вдруг раскатисто смеётся, наверное, пытаясь разрядить обстановку, что у него, слава богам, всегда хорошо получалось, и этот раз не стал исключением.

Не успеваю понять, отчего, моя голова кружится, но это совсем не как обычно, а очень даже приятно, сразу лёгкость и свежесть разбегаются по всему телу. Наверное, такое бывает после выпивки. Думаю, это жара так странно действует на меня. Мир вокруг кружится, голоса становятся немного отдалёнными, а взгляд упорно не желает фиксироваться на чём-то определённом. Первым моё странное состояние замечает Андрей и спрашивает, нормально ли всё со мной, хотя для меня и неожиданно слышать от него такой вопрос, я понимаю, что он пока ничего так и не понял.

- Пора вести тебя домой, мужик, - всё так же задорно посмеивается Артём и, буквально беря меня под руки, ведёт в сторону дома. Такие резкие перепады самочувствия не случались со мной ещё никогда. Точнее, столь неожиданно, конечно, бывало, но чувства, что я испытываю сейчас, для меня новы. Быть может, это обострение или новая стадия, не знаю.


До дома мы добираемся вовсе не быстро, так как Артёму приходится буквально тащить меня на себе, как груз, хотя я и пытался казаться нормальным и даже предпринимал попытки идти вовсе без его поддержки, но потерпел неудачу, о чём не трудно догадаться. Андрей постоянно косился на меня, я чувствовал его взгляд, проживающий дыру в моей спине, обеспокоенный взгляд. Я молился всем богам, чтобы он ни о чём не догадался и списал это на что угодно, только не на реальную причину. Я растеряю последние остатки своей гордости, если увижу в глазах друзей сожаление и сочувствие. Не знаю, что мне делать, как быть, хоть и понимаю, что эта ложь не может продолжаться вечно, но пока я ещё не придумал, как более выигрышно обыграть эту ситуацию. Погодите, о чём я, какой ещё выигрышнее, я тут загибаюсь, как вообще о таком можно сообщить нормально? Всё, хватит думать, от этого у меня начинает болеть голова, и кажется, что весь этот шум вокруг меня, несмотря на мой притуплённый слух, сейчас в три раза громче обычного, сигналы машин и говор прохожих сбивают меня с толку, полностью дезориентируют, и если бы не Артём, я бы уже потерял сознание. Господь, почему ты сделал меня настолько слабым?


Ощущение спокойствия и защищённости мне дарит только тишина моей квартиры. Друг сбагривает меня на кровать, а сам уходит с Андреем на кухню, забрав при этом мой телефон, что, кстати говоря, не очень вежливо по отношению к хозяину квартиры. Хотя, сейчас меня уже ничего не волнует, просто залезаю под мягкое махровое одеяло, и не важно, что на улице жара, ведь это единственный способ успокоиться. Хочется закрыть окно, как только слышу, что надоедливые птицы щебечут совсем рядом, но совершенно нет сил на то, чтобы встать и сделать это. Моё внимание отвлекает приглушённый разговор друзей на кухне. Надеюсь, они там шепчутся не обо мне, а даже если и обо мне, то, надеюсь, Артём не выкладывает всё сейчас Андрею, не расставляет по полочкам, верно? Потом я слышу, как он говорит уже громче и явно не с Андреем. Говорит по телефону, судя по всему. Не с моего же мобильника он звонит, да, это величайшее хамство, что я видел в жизни. Но даже злиться на него сейчас нет сил, чувствую только, как раскалывается голова и гудят ноги. Чёрт возьми, почему я согласился пойти с ними, если знал, чем вся эта затея закончится, неисправимый придурок просто.


- Ил, спишь? – шёпотом спрашивает Волков, заходя вместе с Андреем в комнату.

- Нет. Вы чего там делали?

- Чай пили. Тебе так резко стало плохо. Почему не сказал, что простыл? – обеспокоенно спрашивает Андрей, и я улавливаю в его голосе нотки обиды и в то же время наставления.

- Да ведь я и рот открыть не успел, а вы уже выпихали меня наружу, - стараюсь усмехнуться как можно непринуждённее, отчего голова взрывается новой вспышкой боли. – Чёрт. Таблетки от головы в ящике стола. Достань, пожалуйста, - обращаюсь к Волкову, хватаясь за голову. Он трогает мой лоб и выносит ложный вердикт, якобы у меня температура, это только показуха для Андрея, я знаю, а через минуту уже запиваю спасительную таблетку водой, услужливо принесённой другом с кухни.

- Слышь, мы тут посидим немного, подождём, пока твои не вернутся. Ты, может, поспишь? – дурак Волков, я ведь не могу спать. Но положительно киваю в ответ лишь для их успокоения.

- В комнате брата комп стоит, если что, - бросаю, прежде чем дверь в мою комнату за ними закроется. Проваливаюсь в дрёму, чему сам удивляюсь, хотя сам вовсе не собирался спать. Выхожу из этого состояния полусна только тогда, как слышу звук поворачивающегося в замке ключа. Кто-то из домашних вернулся.

Слышу, как шаги направляются мимо моей комнаты по коридору, а потом возмущённый возглас:

- Какого чёрта вы тут делаете, сопляки?!

Стало даже стыдно за братишку и его невежливость, что, кстати, странно, но ожидаемо. Я ведь даже не смог предупредить его об этой неожиданности, так как телефон у меня изъяли и отдавать не собираются, как я понимаю.

- Егор, - зову хриплым со сна голосом и слышу, как три пары ног быстро топают ко мне в комнату, а потом наблюдаю забавную донельзя картину, как брат втаскивает моих друзей за шкирки.

- Это ещё что такое?

- Егор, это не «что», а Андрей и Артём, отпусти их, - хихикаю, высунув улыбающуюся морду из-под одеяла. – Не притворяйся, что не знаешь их.

- Я, может, и знаю, но что они делали в моей комнате?

- Рубились в контру, разве не очевидно? – иронично выдаёт Волков, за что ловит смачный подзатыльник в исполнении брата.

- Егор, ну хватит. Я ходил сегодня гулять и мне стало нехорошо, - вижу, как брат напрягается, но стараюсь вести себя естественно, чтобы никто ни о чём не догадался, - И парни привели меня домой, полечили и даже любезно дождались родственника, а ты тут затрещины направо и налево раздаёшь, - смотрю на него укоризненно, и это срабатывает. Он неуверенно мнётся, но всё же благодарит парней и сразу же пытается быстрее их спровадить.

- Или нехорошо, я за ним присмотрю. Потом его ещё навестите, - спокойно болтает он, умудряясь при этом незаметно выталкивать их из моей комнаты и продвигать ближе к двери по коридору. Не могу больше терпеть это шоу и через силу поднимаюсь, чтобы нормально проводить друзей, иначе, чувствую, они на меня обидятся.


- Ладно, парни, спасибо за сегодня. Было реально весело. В следующий раз обещаю быть полностью здоровым, - пытаюсь весёлым голосом говорить с ними, при этом немного натянуто улыбаясь.

- Ловлю на слове, - немного не в своей манере хмыкает Андрей, и я закрываю за ними дверь. Разворачиваясь, натыкаюсь на стоящего в дверном проёме брата, который обеспокоенно на меня смотрит, и вымучено улыбаюсь и ему, ибо не хочется его сегодня расстраивать. Надеюсь, он поверил в мой блеф.


- Что случилось, пока вы гуляли? – спрашивает он, следуя за мной в комнату. Падаю обратно на кровать, чувствуя, как ломит в теле каждую косточку, но сдерживаюсь от сильного порыва застонать от этих ощущений.

- Да ничего особенного, на солнце перегрелся, наверное, вот и стало немного дурно. Уже всё хорошо. Кстати, как всё прошло? – спрашиваю, стараясь вложить в голос как можно больше заинтересованности, лишь бы перевести тему разговора в другое русло.

- Неплохо, были сначала в универе, торжественная часть, все дела, потом посидели в кафе. Я сейчас как раз оттуда, - весело улыбаясь, рассказывает брат, а я только радуюсь, что моя затея удалась. С другой стороны, начинаю немного нервничать, так как чувствую что-то необычное. В его глазах что-то плещется такое незаметное, моё подсознание уже угадывает, что именно, но мне не сильно хочется об этом думать. Перевожу взгляд на часы и понимаю, что время много, но память настырно отказывается вспоминать цифры.

- Егор, сколько время? – всё так же не отрывая взгляда от часов, спрашиваю я у него тихим голосом, боковым зрением наблюдая, как он, озадаченно нахмурившись, смотрит на циферблат.

- Полдесятого. А что?

- Долго же ты.

- Я ведь тебя предупреждал, - тяжело вздыхает брат. – У тебя совсем рыбья память.

- Спасибо хоть, что не девичья, - иронично ухмыляюсь. – Кстати, это они так долго тут сидели?

- Ну, видимо, да. Ждали чьего-нибудь возвращения.

- Вот задроты, а, - недовольно тяну, но тут же неожиданная мысль будто выбивает весь воздух из моих лёгких. – Где родители? – чуть повысив голос, спрашиваю, уставившись на него обеспокоенным взглядом.

- Кстати об этом, они тебе звонили, но ты не ответил. Их пригласили на чей-то там день рождения друзья, так что они вернутся только утром, я так думаю.

- Понятно. Этот придурок отдал мой телефон?

- Он лежит на моём столе, вроде бы, - задумчиво тянет Егор, поднимаясь с кровати и направляясь к себе в комнату немного неровной походкой. Нет, ну я так и думал. Неспроста же он был так несдержан. Наверняка, напоили силком эти его тупые одногруппники. – Вот он, - отдаёт мне мою прелесть, и обнаруживается, что она выключена. Я убью Волкова при первой встрече.

- Егор, - я, конечно, не мама, чтобы заводить с ним подобные разговоры, но на душе слишком странно от этого, - может, пойдёшь спать? Ты повеселился сегодня, надо отдохнуть, а то завтра нехорошо будет.

Брат лишь смеётся, наваливаясь на меня и падая вместе со мной на кровать. Его объятия такие тёплые, но сейчас мне почему-то немного неуютно в них, ведь когда он так близко, я даже чувствую едва уловимый запах коньяка или чего-то подобного и думаю, что бурно же они, наверное, отпраздновали. Хорошо хоть, что кому-то здравому из них пришла в голову мысль разойтись до того, как все будут в состоянии нестояния.


Он залезает на кровать с ногами, даже забирается вместе со мной под одеяло и прижимается своей щекой к моей. Не могу этого видеть, но ощущаю, как румянец заливает мои щёки из-за этого ничего не значащего действия. Боже, да я ведь сам люблю так делать и обычно никакого дискомфорта не испытываю, а тут. Это всё Егор, надышал на меня своим перегаром, вот я и опьянел слегка, ну или это из-за того, что я сегодня явно перегрелся на солнце. Чуть отворачиваюсь от него, чтобы избавиться от этого глупого наваждения, но меня снова ненавязчиво разворачивают к себе, а в следующее мгновение чужие мягкие губы мимолётно касаются моих, и я слышу сопение брата, который отключился и теперь ровно дышал, провалившись в пьяный сон. Господи, это ведь не может быть правдой!


========== часть 8 ==========


Естественно, после подобной выходки брата ни о каком сне речи и не шло. Я бы и так не уснул даже при всём желании, но этот нахал ещё и обременил меня странными мыслями на всю предстоящую ночь, хотя сам уже бессовестно спал, шумно посапывая мне в затылок. Да, пришлось отвернуться от него, чтобы хоть немного избавиться от смущения, захватившего меня. И вроде бы ничего особенного не случилось, ведь он просто был немного пьян, а я оказался рядом, тем более близкий и родной человек, ну вот он и чмокнул меня по-братски.

Господь, бог, какой ещё по-братски, Илиан, ты сам-то в это веришь? Бесконечно вздыхая и ворочаясь, в таких мрачных и тошных мыслях я провёл почти всю ночь, чувствуя, как собственнически меня прижимает к своей груди брат, не давая ни единой возможности высвободиться и покинуть его. Мне пришлось лежать возле него до тех пор, пока он не соизволил открыть свои покрасневшие с похмелья глаза и не умчался на кухню глушить крепкий чай.


Я остался лежать на своём месте, укрывшись мягким покровом махрового одеяла, вдыхая свежий аромат лавандового кондиционера. Я всегда был и буду бесконечно благодарен маме за то, что она создаёт в этом доме такую уютную атмосферу, ведь именно благодаря различным мелочам, созданным её рукой, дом оставался всегда всё таким же родным и даже немного особенным среди всех остальных. Хотя, о каких остальных я говорю, можно подумать, мне есть с чем сравнивать, я ведь сто лет уже не бывал у кого-то в гостях. И вот опять мои мысли побежали не туда, в принципе, как всегда, я уже начинаю привыкать к тому, что постоянно запутываюсь в собственных размышлениях. От процесса самобичевания меня отвлёк зашедший в комнату брат, который звал на завтрак. Зайдя на кухню, я с удивлением заметил, что родителей всё ещё нет, а значит, мы сейчас одни, и у меня есть все права приструнить этого обормота.

- Не хочешь передо мной извиниться? – произношу это как можно более недовольным тоном, но в ответ ловлю лишь удивлённый донельзя взгляд Егора, который от шока даже перестал жевать свой бутерброд.

- За что? – спросил он, шумно сглотнув образовавшийся в горле комок, и тут в его глазах промелькнула молния настоящей паники. – Я что, сделал что-то? – он уже даже собрался вскочить и вскрикнуть от ужаса, но я предупредил эти его действия беспечным взмахом руки.

- Да ничего особенного, просто немного пьяненький нёс мне всякую околесицу.

- Да? – облегчённо вздохнул он, но всё же взглянул на меня с толикой недоверия. – И всё? Я не сказал ничего такого?

- Ничего такого. Просто полупьяный бред.

- Я знаю, что ты сейчас скажешь, что все мои друзья с университета идиоты, а я и сам не лучше, раз позволил им себя напоить, - недовольно пробурчал Егор, вернувшись к поеданию, видимо, самого вкусного бутерброда на свете.

- Заметь, я ничего не говорил, - я почти пропел это хитрым голосом и, избегая угрюмого взгляда брата, принялся колдовать себе в чашке вкуснейший кофе.


- Тебе родители не звонили? – бесцеремонно ворвавшись в мою комнату примерно через час после завтрака, Егор уставился на меня, сложив руки на груди, пытаясь выглядеть при этом отстранённо, но в его взгляде я заметил волнение.

- Успокойся, они кинули смс, что будут примерно к двенадцати, так что прекрати нервничать, - хмыкнув, довольно спокойно отозвался я, но что-то внутри меня так и требовало съязвить по поводу его наглости. - И кстати, невежливо вот так врываться в чужое личное пространство, а вдруг я бы тут дрочил? – сам не понимаю, как из моего рта могла вырваться такая пошлость, да ещё и в столь насмешливой форме в адрес брата. Он удивлённо похлопал глазами, уставившись на меня, затем залился стыдливым румянцем и тут же набросился на меня с наигранной обидой, щекоча по выпирающим рёбрам, что приносило и ощущение щекотки и боль одновременно.

- Ах ты, мелкий гад. Совсем страх потерял? – поддельно злым тоном шипел он, пока я захлёбывался собственным смехом и дыханием, безуспешно пытаясь отстранить от себя его сильные руки и ловкие пальцы. – Дрочилку сначала отрасти, а потом возмущайся. Тебе, может, ещё и замок на дверь повесить? – протянул он и, злорадствуя, рассмеялся, тем не менее, не отпуская меня и продолжая свою пытку.

- Ахахахаха, Егор, перестань, отпусти меня, кому говорю! Я сейчас умру! Ну, Егор! Ахха, я не дам тебе спать ночью, я буду стучать ложкой по батареям! – прерываясь на судорожные всхлипы и вздохи, я всё же пытался угрожать брату, рисуя в уме картину предстоящей мести, полностью открывая, чем чревато его поведение.

- Стучать он будет, ага, как же, - смеясь, воскликнул брат и, уткнувшись лицом в мой впалый живот, со всей силой выдохнул, вызывая новую волну мурашек и смеха, так ведь обычно делают отцы маленьким детям. – Я тебе потом сам по голове настучу!

- Ну да, конечно, встанешь, отряхнешься и ещё раз настучишь! – смело выкрикнул я на выдохе, со всего размаху заезжая брату попавшейся под руку подушкой по морде.

Он встряхнул головой, на время даже перестав мучить мои рёбра, а потом посмотрел на меня загоревшимся взглядом, в котором блистали детская наивность и настоящий азарт, - Ты ещё и бой подушками решил устроить? Ну, я тебе покажу! – он мгновенно умчался в свою комнату и вернулся с самой огромной перьевой подушкой из всего своего арсенала, который у него был велик, прям как у принцессы на горошине. Направив властным жестом руку, держащую подушку, в мою сторону, он торжественным голосом произнёс, - Сэр, я вызываю вас на дуэль. Если вы настоящий рыцарь, вы не сможете отказаться, - и он поклонился мне, как и следовало по рыцарскому кодексу. Я лишь успел обратить внимание на его ровную, идеальную осанку, крепкую спину и широкий разворот плеч, прежде чем он разогнулся и бросил на меня насмешливый взгляд.

- Двадцать лет, ума нет и не надо, - заливаясь смехом, я всё же принял его вызов, встав напротив него в подобную позу, краем глаза заметив, как его губы скривились в усмешке от моих слов, но вслух он ничего так и не сказал.


Наш не успевший начаться бой прервал звук поворачивающегося в дверном замке ключа. На моё удивление, брат кинул на меня растерянный взгляд и выпалил довольно громко, - Быстрее, пока они не зашли, у нас есть время, - и прежде, чем я успел что-либо сообразить, меня буквально оглушил неожиданный удар довольно тяжёлой подушки по голове, отчего я даже на секунду потерял контроль над ситуацией, но быстро очнулся и с победным кличем кинулся на брата, замахиваясь собственной подушкой. Наша перепалка не смогла длиться больше пары минут, потому что в комнату вскоре заглянул встрёпанный отец и мгновенно пожалел об этом, так как выскользнувшая из моих рук подушка угодила ему прямо в живот, и он, согнувшись даже скорее от неожиданности, чем от боли осел на пол возле косяка.

- Что тут происходит? – ошалевшим голосом спросил отец, взглянув сначала на меня, потом на Егора.

- Нет времени объяснять, пап, бей его! – я кинулся в сторону папы и брата, безумно размахивая руками, и, к моему счастью, первый понял меня правильно, так что Егор, явно того не ожидавший, моментально словил подушкой по плечу, отчего завалился на бок и разразился громким хохотом на всю квартиру.

- Что тут творится? Немцы? – заглянувшая на шум мама могла лицезреть картину того, как все мужчины её семьи сидели на полу, раскрасневшиеся и довольные, с подушками в руках. – С ума сошли? Решили мне всю квартиру разгромить? Или, тут же перья теперь повсюду. Вы хоть ничего не разбили? – она сразу начала суетиться, нарезая круги по моей комнате и ревностно осматривая каждый уголок, а мы с братом всё не могли перестать смеяться, хотя я заметил, что папа уже собрался с духом, поднялся и оттряхнул свой костюм от перьев.

- Оль, пошли, парни сами тут всё уберут, - и подмигнув нам, отец поспешил увести маму из комнаты.


- Ну вот что ты наделал? – наигранно укоризненно смотрю на брата, который сейчас выглядел не на много умнее меня, шестнадцатилетнего идиота, несмотря на нашу разницу в четыре года.

- А что я? Я тут не причём. А, между прочим, вы, сэр, играли нечестно, привлекая на свою сторону союзника, так что по кодексу, я выхожу из этой схватки победителем, - даже сидя, он умудрялся сохранить свою прекрасную осанку и горделивый вид, вежливо кивая мне в знак собственной победы.

- Ну и ладно, - показываю ему язык и забираюсь на кровать, всё ещё пытаясь привести в норму сбившееся дыхание. – А ведь это ты всё первый начал.

- Кто? Я? Когда это?

- А кто, по-твоему, первым начал меня щекотать?

- Ты ничего не докажешь, - он выпалил это с такой насмешкой в голосе, что я действительно понял, что ничего не докажу, и пулей вылетел из моей комнаты, прихватывая с собой своё орудие и прикрывая дверь.


Несколько бурных дней и ночей, чрезмерная активность и приподнятость настроения просто не могли не сказаться на моём самочувствии в один прекрасный момент. Я знал это, я чувствовал приближение беды, но поделать ничего не мог. Заранее предупреждать семью, принося им только больше тревог, совсем не хотелось. В тот день, когда я почувствовал, что вот-вот сорвусь, всё не задалось как-то с самого утра. Семейный завтрак за столом не особо получился, так как Егор проспал, а папа этим утром куда-то срочно торопился, из-за чего даже умудрился забыть пару важных документов дома, и маме пришлось его догонять и вручать их вместе с подзатыльником расторопному трудоголику. Брат умчался, сетуя, что опаздывает, на пару чуть позже того, как за дверью скрылась мама. Я снова остался один дома на целый день, который, кстати, всё скорее и скорее с каждым днём шёл на убыль. Солнце стало заходить всё быстрее, оставляя больше времени ночи и тёмному небу, а рассветы больше не были такими красивыми и чистыми, лишая меня радости наблюдать первые лучи солнца по утрам.


Я совершенно не знал, чем можно себя занять, впрочем, как и обычно. Единственное, что приходило на ум сделать домашнее задание, которое я начал исправно получать по почте каждый день, как только в школах началась учёба. Процесс выполнения заданий занимал у меня уйму времени, а самое главное – душевных сил. Мозговая деятельность, как известно человечеству, отнимает очень много энергии, так что после выполнения всего заданного меня неумолимо клонило в сон, но спать я так и не стал больше, ибо сновидения покинули меня давно и бесповоротно. Я лишь мог лежать на своей уютной постели совершенно без сил, уткнувшись носом в любимое махровое одеяло. Этот день не был исключением, так что закончив с домашним заданием, я провалялся на кровати пару часов, но ведь и это занятие может сильно надоедать, так что я решил развлечь себя своим хобби. Полный положительного настроя, я сел за плетения, намереваясь создать новый красивый браслет для брата, который, кстати говоря, носил на своих прекрасных руках все мои творения, что я ему дарил, и был при этом доволен. Но в этот день всё пошло не так, как было ясно, с самого утра. Нитки не желали слушаться, ровно так же, как и руки. Пальцы дрожали, губы вытягивались по привычке в трубочку, а дыхание срывалось из-за того, что я слишком сильно концентрируюсь на одном кропотливом занятии. В итоге я всё бросил, едва успев начать. Мне кое-как удалось дождаться брата с учёбы и я сразу насел ему на уши, лишь бы не быть одному, не ощущать этого тянущего чувства.


- Или, ты себя нормально чувствуешь? – обеспокоенно спросил брат, прикладывая ладонь к моему лбу. – Выглядишь слишком бледным. Ты как?

Я только неопределённо мотнул головой, попросив его продолжать. Он как раз рассказывал мне о том, как вся их группа сегодня здорово повеселилась в столовой, посмеиваясь над зелёными первокурсниками.


Родители вернулись вечером порознь, с разрывом буквально в полчаса, оба уставшие и немного раздражённые, что сразу дало понять, что этот рабочий день выдался для них обоих нелёгким.

Постучав в мою дверь, мама уставшим голосом позвала на ужин, а я почувствовал, как по всем венам под моей кожей пробегает электрический разряд тока. Волна гнева захлестнула меня до того, как я успел это понять и взять под контроль. Чёрт, а ведь я собирался научиться контролировать всплески своих эмоций, но, видимо, не судьба мне в этот раз…


- Я не хочу есть, оставьте меня в покое, - собственного голоса было не узнать, это было даже больше похоже на рычание дикого зверя, посаженного на цепь и гневающегося.

- Ну хватит упрямиться, выходи, мы тебя ждём, - её лёгкие шаги быстро отдалились от моей комнаты в сторону кухни. А внутри раскатилась новая молния ярости. Я не потерплю к себе столь пренебрежительного отношения. Моё мнение тоже должно учитываться! Если я сказал, что никуда не пойду, значит, никуда не пойду. И ладно, если бы мне хватило самоконтроля оставить это просто в своих гневных мыслях, но нет, это рвалось наружу, как и нахлынувший приступ. Пытаясь остановить своё тело, я потерпел поражение, и я буквально проорал в сторону кухни, как только оказался в коридоре, - Я не буду делать того, чего не хочу.

На меня удивлённо уставились три пары глаз, беспокойство мигом мелькнуло лишь в одной из которых, и брат моментально вскочил и оказался рядом со мной.

- Или, успокойся, - мягким и в то же время уверенным тоном попросил он меня, явно пытаясь свести ситуацию в мирное русло. Я был точно с ним согласен, хватит ведь, но рот будто сам открывался, отказываясь слушать воспалённый мозг.

- Я сам знаю, что мне делать, а чего не делать. Может, вы уже перестанете указывать мне?

- Сынок, что случилось? – понимание пришло уже и к родителям, и на этот раз видно, что они не собираются повторять случившийся однажды скандал, но моя ярость не желала угасать, не выплеснувшись наружу.

- А ничего не случилось! Сколько можно тыкать меня носом, как котёнка, в мои же поступки? Или, делай то, Или, делай это. Я сам знаю, что мне нужно. Ты же знаешь, что я не ем и не сплю, но всё равно пытаешься изобразить из меня нормального! – указав пальцем на мать, я тяжело дышал и шепотком матерился, но лишь так, чтобы никто меня не услышал.

- Илиан, прекрати, - властный голос отца оказался как-то неожиданно близко рядом со мной, и меня сразу же силой уволокли в ванную комнату, где брат изнутри закрыл дверь на щеколду, а папа тем временем затолкал меня в ванну и выкрутил со всей силы холодную воду. Обжигающе холодные струи больно били по молочно-белой коже, я даже негромко вскрикнул от этих ощущений, зато это помогло в долю секунды охладить мой пыл, прогнать истерику и вернуть мне контроль над собственным телом. Невидящим взглядом я посмотрел на родственников, а затем всё вокруг начало постепенно исчезать в нагнетающемся мраке, и последнее, что я услышал, обеспокоенные голоса отца и брата и чьи-то тёплые, сильные руки.


Пришёл в себя я буквально через несколько минут, но уже в своей комнате, лежа на кровати, заботливо накрытый одеялом и сжатый в горячих объятиях. Думать много было не нужно, чтобы догадаться, что это Егор.

- Я снова сорвался?

Мне ничего не ответили, даже не кивнули, лишь сильнее сжали, показывая, что я не один, что я не виноват. Я был рад, что брат рядом со мной и что он не спит.

- Знаешь, я не могу это контролировать, - немного сбивчиво начал я, - Это происходит само собой. Я отчётливо вижу, как вы все пугаетесь, пытаетесь меня успокоить, и мне безумно не хочется говорить все те ужасные вещи, но они как будто сами из меня вырываются. Я не знаю, откуда во мне столько гнева. Я не понимаю, Егор… - прежде, чем я сам понял это, я расплакался. Да, пусть, как маленький ребёнок, но мне слишком плохо и больно, чтобы думать об этом. Я повернулся в объятиях брата, уткнувшись таким образом в его широкую тёплую грудь, и беззвучно ронял слёзы на его футболку, отчего на ней расползалось влажное пятно.

- Ну перестань, всё хорошо. Мы все тебя любим, Или, - брат гладил как обычно мои волосы и шептал мне на ухо слова успокоения, что показалось мне в этот момент каким-то слишком интимным жестом, хотя такое происходило уже далеко не первый раз.

- Егор, мне так жаль. Я не хочу причинять никому из вас боль своими словами, но всё равно делаю это. Всё это против моей воли, ты же понимаешь? Во всём том, что я говорю во время приступов, нет ни доли правды, ты же это понимаешь?

- Конечно, понимаю, малыш, - он продолжал со смущающей нежностью гладить мои волосы и так тяжело дышать возле моего уха, что я даже не сообразил, что сам потянулся к его губам за поцелуем. Это было совершенно не похоже на тот раз. Я без стеснения сминал его губы своими, чувствуя, как он отвечает. Мне сносило крышу от этих ощущений. Мы не заходили далеко, ни один из нас не решался углубить поцелуй, но эти ненавязчивые ласки продолжались. Я чувствовал, как эти горячие и потрескавшиеся из-за холодного ветра губы отвечают мне, перехватывая инициативу на себя, как властные тёплые руки, забираются под мою футболку, нежно поглаживая спину. Я льнул к брату, льнул всем телом, хотел большего, но и боялся не меньше. Когда мы прервались лишь на мгновение, я заглянул в его глаза и прочёл там страх. Настоящий ужас и даже стыд. Я понимал, несмотря на скудность своего состояния, я прекрасно понимал, что он сейчас чувствует. Отчасти я ощущал то же самое, но немного в меньшей степени, ведь из нас он старше.

Я просто уткнулся снова в его грудь, пытаясь успокоить сбившееся дыхание и выделывающее сальто сердце. Не давая ему ни малейшей возможности отстраниться, оставить меня одного, я вцепился руками в его футболку на груди до побеления костяшек пальцев, но я держал его. Сколько мы так с ним пролежали в молчаливом ужасе, я не знаю, но дальше было ещё веселее. Я почувствовал дикую головную боль, которая начала буквально разрывать мою черепную коробку изнутри. Внимательно посмотрев на циферблат, я так и не смог там ничего разглядеть, так что спросил о времени у Егора, который ответил мне севшим голосом, что уже перевалило за два ночи. Голова гудела, вокруг всё ходило ходуном, о чём я и сказал брату, попросив у него помощи в виде таблетки. Выпив принесённую им таблетку от головы, я снова прилёг, но через полчаса конвульсивных ворочаний по взмокшей простыни, я понял, что эффекта не последует, так что вновь потревожил брата, попросив самого сильного обезболивающего, что есть в этом доме. После того, как я запил уже вторую за эту ночь таблетку кружкой воды, я вернулся в исходное положение, хватаясь то за живот, то за горло, к которому неумолимо подкатывала тошнота. Боль в голове лишь усиливалась, отдавая волнами при каждом движении и даже вздохе, ком в горле поднимался всё выше. В итоге я буквально бегом сорвался в ванную, где ещё полчаса, склонившись над белым другом, я наблюдал, как выходят из меня те пол-литра воды из выхлебанной мной кружки. После этого тело стало совсем лёгким, а голова перестала болеть, или же та боль просто ушла на второй план, оставляя место лишь отвратительным ощущениям внутри моего живота.


Неожиданно для всех я уснул под утро. Пусть, мой сон составлял лишь полтора часа, но это несомненно очень мне помогло. Я чувствовал себя уставшим, но здоровым. Я даже мало беспокоился о необычном для себя приступе, так как был слишком рад его завершению.

Пойти на учёбу Егор просто физически не смог, потому что всю ночь он провёл возле меня, успокаивая и помогая справиться с болью. Родители, несомненно, слышали всё, что происходило, но утром лишь облегчённо вздохнули, увидев нас в полном здравии. Как только они ушли, Егор завалился спать, а я остался наедине с музыкой и своими мыслями. А пищи для размышлений у меня было много. Несмотря на своё почти невменяемое состояние, я помнил все события прошедшей ночи, включая нашу с братом неожиданную близость. Меня даже не столько волновало собственное поведение, сколько то, что он мне действительно ответил, не оттолкнул. Что мне делать дальше? Как себя вести? Да и почему я вообще тянусь к собственному брату? Это ведь неправильно. Моё поведение ещё можно списать на половое созревание или что-то подобное, но оправдания ему я так и не нашёл, как ни старался. Но и винить его я ни в чём не мог, пока что.


Егор спал довольно долго, так что я успел передумать себе много всякого разного, вдоволь наслушался музыки и собственного внутреннего голоса, так что от безысходности я просто принялся готовить брату завтрак. Жара всё ещё не отступила, несмотря ни на что, так что открыв окно нараспашку, я, довольно посвистывая себе под нос какую-то хорошую песню, стоял на кухне в одних трусах и майке-алкоголичке и со всей любовью и благодарностью жарил брату его любимые оладьи. Удивительно, но я даже не забыл рецепт. Выключив плиту, когда закончил, я обернулся и подпрыгнул от испуга, так как неожиданно для себя увидел в проёме брата, встрёпанного после сна, но уже осознанно смотрящего вокруг себя, и эта его осознанность прошибала меня дрожью. Он смотрел на меня. Он смотрел на меня очень внимательно, скользя взглядом по моему телу, изучая, непроизвольно облизнув свои губы, и из-за этого жеста мне стало ещё жарче прежнего. Брат одним рывком приблизился ко мне, обнял за талию, притягивая очень тесно к себе, сделал пару шагов в сторону, вжав мои бёдра в поверхность стола, чуть надавливая, заставляя подчиниться. Его руки ощущались очень сухими и горячими, они обжигали меня, зарождая внутри постыдное желание.

- Егор… - боязливо выдохнул я, а тот воспользовался этим, накрыв мои губы глубоким страстным поцелуем.


========== часть 9 ==========


- Егор… - боязливо выдохнул я, а тот воспользовался этим, накрыв мои губы глубоким страстным поцелуем.

Мне было странно, какая-то необычная дрожь прокатилась волной по телу. Егор вжимался в меня, заставляя чувствовать, как его напряжённый член, скрытый сейчас от меня только тканью белья, трётся о мой живот, вызывая мурашки. Я не отвечал брату на его действия просто потому, что не мог, умел, но не мог, так как понимал, что сейчас происходит нечто странное, нечто неправильное, то, чего мы делать не должны, но и оттолкнуть его я был не в силах. Егор вжимал мои бёдра в холодную жёсткую поверхность стола, отчего болезненно выпирающие кости отзывались ноющей болью. Я пытался что-то промычать ему в губы о том, чтобы он отпустил меня, что мне больно и вообще мы не должны, это неправильно, но получалось у меня плохо. Когда брат, наконец, оторвался от меня, окидывая моё тело затуманенным взглядом, у меня появилась возможность отрезвить его.

- Егор, прекрати! Отпусти меня! – кажется, звук моего громкого возмущённого голоса привёл его в чувство, так как брат посмотрел уже более осмысленным взором и медленно отпустил, отходя на несколько шагов назад, ближе к выходу из кухни.

- Я… Или, это… чёрт, как же? Прости… - затравленно взглянув на меня, он почти бегом направился в ванную комнату.


Сказать, что я был шокирован его поведением, значит, ничего не сказать. Я давно замечал в себе самом странноватую тягу к брату, частенько глупые мысли по поводу него, что порой было даже настолько неприятно, что я начинал ненавидеть себя. А теперь, когда я меньше всего ожидал бы подобного, он неожиданно ведёт себя так… Я даже слов подобрать не могу, каково это. Его действия отзывались в моём теле приятной сладкой дрожью, отчего становилось противно за себя и свою развратную природу. Думаю, я бы накинулся сейчас на любого, кто проявил ко мне интерес, половое созревание ведь, но… Неосознанно тянуться к собственному брату было уже слишком. Он ведь понял, не мог не заметить, что я не отталкиваю его, хоть и не отвечаю. Я остановил его лишь тогда, когда появилась возможность, а до того только терпеливо ждал, хотя другой бы на моём месте начал сопротивляться с первых же секунд. Таким дураком, как сейчас, я не чувствовал себя давно, из-за мрачных мыслей снова накатило плохое настроение и апатия.


Когда Егор показался, выйдя из ванной, я стоял на балконе и курил, и наплевать, что он сейчас скажет, пусть только посмеет наорать на меня. Но на моё удивление, брат только молча встал рядом и уставился туда же, куда смотрел я, - на шумный город. Ветер стал холоднее в последнее время, намного холоднее, так что стоять сейчас здесь было уже не так приятно и успокаивающе, как раньше, да и присутствие брата нервировало.

- Дай, что ли, - севшим голосом попросил он, беря сигарету из моих пальцев и затягиваясь, он даже не закашлялся, что вызывало подозрения.

- А как же твой правильный образ жизни? – я, правда, не удержался от того, чтобы съязвить.

- Один раз можно. Ну и дерьмо, - наморщив нос, он всё же вернул мне сигарету, оставаясь всё равно рядом. – Зачем ты куришь?

- Говорят, это помогает собраться с мыслями, - отвечаю, как есть, но ловлю на себе его взгляд, выражающий «но?», - Но, по-моему, всё это бред. Мне ни капли не помогает, просто вызывает лёгкость в теле и головокружение, - Егор взглянул на меня обеспокоенно, но затем взгляд сменился на виноватый.

- Прости меня, Или, - по привычке он растрепал мои волосы, - Я не хотел, чтобы так вышло. Я, правда, не знаю, что на меня нашло. Наверное, у меня давно никого не было, - я видел, насколько ему трудно и немного даже стыдно говорить со мной на такую откровенную тему, но теперь он развеял мои сомнения, наводя хоть какой-то порядок в мыслях. Всё верно, у брата просто давно никого не было, а у меня созревание, я и так на любого наброситься готов. Естественно, если двоё таких людей останутся наедине, это может быть чревато.

- Нормально. Просто найди себе уже девушку, - произношу это укоризненным тоном, чтобы он понял действительную необходимость этого, и он утвердительно кивает. Сигарета дотлевает до фильтра, обдавая жаром кончики пальцев, так что я шикаю, выпуская её из рук. Мы возвращаемся на кухню, где Егор всё-таки уплетает приготовленный мной завтрак, а я не в силах находиться рядом с ним из-за неловкости скрываюсь в своей комнате, погружаясь вновь в мир музыки и собственной фантазии.


Когда времени было, не скажу сколько, так как давно разучился вычислять время по часам, но был точно день, сидя в своей комнате, я услышал, как Егор хлопнул дверью, очевидно, покидая квартиру. Куда вот он мог направиться? Нет бы спать, отдыхать себе. Хотя, мало ли, какие у него могут быть дела. Скорее всего, дело даже не в них, просто он сбежал от меня и всей этой глупой ситуации, пошёл проветрить мозги, так скажем. Не могу представить, как он сейчас нагружен своими невесёлыми мыслями из-за случившегося, ведь он старше и думает, наверное, что вся ответственность на нём, когда как я виноват не меньше: не оттолкнул, не вразумил, да и вообще довольно давно допускал странные мысли. От собственного поведения с каждой секундой всё противнее, но ведь мысли не заставишь замолчать, они всё мечутся в голове, некоторые из них твердят, что мы поступаем по своему желанию и это правильно, некоторые – что это аморально и низко. Я не могу разорваться надвое, впервые в жизни внутри меня возник настолько мощный конфликт, ещё никогда мои мысли не расходились так кардинально. Я не знал, что делать дальше и что делать с «нами», которых вообще-то нет, но я знал наверняка только одно: я обязан поддержать брата, это не только его ноша, мы с ним должны разобраться в этом вместе.


Наверняка почти у каждого человека красный цвет ассоциируется с кровью, ну так и я не являюсь исключением. Взяв в руки красные нитки, я с головой погрузился в плетение нового браслета, но занятие это было не трудное, скорое, так что один был готов уже через полчаса, после чего я сразу взялся за второй, а потом и за третий, и уже почти сбившись со счёту, я остановился лишь тогда, когда пальцы онемели, а вместо красивых одинаковых узелков выходили лишь грубые затяжки и бугры, тогда-то я и бросил своё дело, решив отвлечься на кофе и телевизор. Но кофе спокойно налить мне так и не удалось, руки предательски дрожали, отчего я не смог ни нормально его насыпать в кружку, ни нормально залить водой, потому что горячий чайник попросту упал на пол, но, слава богу, не мне на ноги, иначе бы это был самый худший день в моей жизни. Единственное, что мне оставалось, это забыть о своём кофе, и вот я отправляюсь за ведром и тряпкой. Подняв и поставив на место уцелевший чайник, я протираю тряпкой мокрый пол, попутно замечая, как ускоряется сердцебиение. Всё верно, молодец Или, ещё и подскок давления себе обеспечил, больше задницей вверх стоять надо, а ведь если бы держал чайник нормально, ничего бы не произошло. Из-за давления с мыслями о кофе пришлось распрощаться окончательно, так что я просто ложусь, зарываясь носом в мягкое одеяло, на свою кровать и включаю мягкую музыку на фоне, что всегда способствовало релаксации.


Через некоторое время возвращается с работы мама. Заметив на батарее мокрую тряпку, она удивлённым тоном спрашивает, не мыл ли я случайно полы, на что я лишь неопределённо хмыкаю, оставляя её наедине со своими догадками, ибо нет ни сил, ни желания объяснять ей произошедший инцидент. Однако выйти на кухню мне всё-таки приходится, потому что давление, как я понял, само в норму приходить не желает, но это ничего, нам не впервой, мы ему поможем сейчас. Пока наливаю в стакан воды и ищу нужную мне таблетку, на кухню заходит мама и сразу принимается за готовку ужина.

- Или, поможешь мне порезать овощи? Иначе я не успею с курицей повозиться, а папа придёт уже скоро.

- Да, конечно, мам, - стараюсь отвечать ей бодрым тоном, чтобы не вызывать подозрений. Хотя, и на самом деле не против помочь ей, мне ведь всегда нравилось резать что-то, но это исключительно из-за тяги к холодному оружию, только и всего. Я же не девчонка, чтобы любить готовить. Что за бред я несу? Илиан, просто заткни свои мысли и режь уже эту чёртову морковь. Что-то в последнее время в моей голове, и правда, слишком много противоречий.

- Когда папа вернётся? – спрашиваю как бы между прочим, пока мелкими кубиками нарезаю яйца в салат.

- Скоро. Или, он всегда возвращается позже меня, забыл?

Смотрю на мать пустым взглядом, пока в голове что-то не щёлкает, и мне сразу хочется самому ударить себя по лицу за тупость. Ну точно же, что за дурак? Я каждый день буду задавать ей один и тот же вопрос?

- Да, прости. Яйца порезаны, что-то ещё?

- Яйца порезаны, пирожки испёктаны, - мама поворачивается ко мне и задорно смеётся, прикрывая рот рукой, а я не могу понять, о чём она, однако это не мешает мне заразиться её позитивом, так что широко улыбаюсь, глядя ей в глаза. – Ты в детстве так говорил, когда вы с бабушкой вместе пекли пироги.

- Ну, мама, опять за своё, - кажется, я вспомнил, о чём она. Да уж, смешных моментов в моём детстве было не мало. – Только про Фросю не даже не думай упоминать! – шуточно грожу ей пальцем и тут же вновь расплываюсь в улыбке. – Давай ещё, что порезать нужно.

Мама кладёт передо мной на доску несколько помидорок и ахает:

- Кстати, а помидору ты называл банобой. Мы с папой не могли понять, что за «баноба» такая, и давали тебе бананы, пока не поняли, что это на самом деле.

- Ну и что! Зато Егор лет до десяти говорил вместо чупа-чупс «ачипук», - бормочу себе под нос и надуваюсь, как обиженный малыш, потому что знаю, что мои выражения в детстве были далеко не так эпичны, как выражения брата. Мама на самом деле молодец, что запомнила, иногда есть, что вспомнить и посмеяться.

- Да-да, а ещё, когда я звала его в ванну, чтобы искупаться, он говорил «пук-пук», а не «куп-куп», но он тогда был совсем маленький, тебя ещё не было.

А вот это уже что-то новенькое, мне никто ничего про это не говорил раньше. Что же, дорогой братик, теперь у меня есть новое оружие против тебя в моём арсенале. Чёрт возьми, была бы возможность, при друзьях его об этом сболтнуть, вот бы было зрелище, даже руки зачесались от желания потереть ими, как коварная муха. Но отвлекаться нельзя, сейчас у меня очень важное пионерское задание – порезать помидоры, так что я полностью отдался этому делу, пока, по закону подлости, не порезал палец. Ну что за день-то сегодня такой, что мне так не везёт, неужели нельзя уже даже дать мне помочь маме с готовкой, а? Хотя, к небесам обращаться бесполезно, они как всегда молчаливы, впрочем, как и белый потолок.


Наскоро заклеив порез пластырем, я поспешил скрыться в комнате, чтобы не портить маме настроение своей кислой мордой, думаю, после тяжёлого рабочего дня это далеко не то, что ей нужно. Просто лежу, накрывшись мягким махровым одеялом и с некоторой злостью думаю о том, когда вернётся Егор и что мне следует ему сказать, как подбодрить, да и как в принципе себя вести, ведь этот инцидент ни в коем случае не должен быть замечен родителями. Наверное, нужно вести себя, как обычно, но забывать я ни о чём не собираюсь, или собираюсь? Чёрт меня поймёт, я запутался в собственных мыслях опять. Короче, нужно просто поговорить с братом, подбодрить, а возможно даже постараться найти ему девушку, хорошую, скромную, которая не будет им просто пользоваться, а по-настоящему любить, как я. Так, стоп, какое ещё «как я»? Сошёл с ума, Илиан? Вмазать себе неслабой пощёчины пока что было самым мудрым моим решением за весь этот сумасшедший день. Давление, к сожалению, даже после выпитой таблетки давало о себе знать, так что шумящий пульс в ушах не даёт сконцентрироваться на чём-то одном, и лучший способ спастись от колоколов в голове – включить на полную в наушниках музыку, благо, я недалеко забросил их и телефон. The Gazette – Red расслабляет. Не знаю, почему, но чем громче и агрессивнее музыка, тем больше спокойствия и порядка она наводит в моей голове. Пусть это далеко не самая жестокая песня в моём телефоне, но она какая-то правильная, что ли, действительно расслабляющая. И, кажется, я понял, как мне поступить. Нужно просто поговорить с Егором после ужина и не забыть попросить Волкова с Андреем найти ему хорошую девушку, иначе он начнёт не только на меня, но и на всех людей бросаться. Самое главное – дать ему понять, что я не обижаюсь и не переживаю по этому поводу.

Ну да, не переживает он, как же… Илиан, ты сам-то себе веришь? Открой глаза, слепец, ты всё ещё чувствуешь тёплые руки брата на своей бесстыжей заднице. Когда я успел стать настолько извращенцем, что даже влечение к родному брату кажется мне не таким уж диким? Это пугает меня и одновременно заставляет адреналин бить в голову. Я сумасшедший. А самое удивительное – то, что я за всеми этими странными и стыдными мыслями даже начал забывать о своей проблеме. Я перестал жалеть себя, постоянно думать о несправедливости этого мира, перестал задаваться глупыми вопросами, которые раньше постоянно мучили меня, теперь мои мысли заняты лишь братом и тем, что сейчас есть между нами и чего я на самом деле хочу. Брат заставляет меня отвлечься от мыслей о собственной никчёмности. Пусть не самым приятным образом, но заставляет же. Хотя, наверное, когда он осознал, что сделал, ему стало противно, не то, что мне. Я совершенно точно полный идиот.


Пока я занимался вновь самобичеванием, но уже немного на другую тему, чем обычно, пришёл отец. Насколько я мог судить по его шагам в коридоре, он устал, сильно устал и, возможно, за ужином мне не удастся его увидеть, так что лучшим вариантом было выйти и поприветствовать его сейчас, пока он не закрылся в спальне.

- С возвращением, пап! – стараюсь бодро улыбнуться отцу, хотя сам чувствую себя, как дважды сваренный пельмень.

- Здравствуй, Илиан, - он приветственно раскрывает свои объятья для меня, и я прижимаюсь к нему, чувствуя, как сильно напряжена его спина, да и всё тело в целом, то является верным признаком усталости и перенапряжения. – Как прошёл день?

- Да как обычно, ничего особенного. Не мог тебя дождаться, - поднимаю взгляд на отца и вновь ему улыбаюсь, получая в ответ измученную улыбку. – Ты сильно устал, может, сразу ляжешь спать?

- Да вот ещё, я не пропущу ужин.

- Хорошо, я тебя позову.


Я всегда уважал стойкость отца в его решениях, обещаниях, словах и поступках, за всё то время, что я себя помню, он лишь несколько раз пропускал вот такие «семейные мероприятия», и думаю, не каждый отец может похвастаться такой верностью своей семье. Мне искренне хочется в будущем стать таким же, как он, хотя о каком будущем я могу задумываться сейчас, когда на меня свалилось и так слишком много проблем, которые требуют немедленного разрешения.

И, кстати, какого бы порой самостоятельного и «плохого» парня не пытался изображать из себя мой старший брат, привычку от отца он перенял, пусть даже после совершеннолетия он заявил все свои права на свободу действий и даже их получил, он старался не задерживаться допоздна на разных вечеринках, а когда задерживался – предупреждал. Ну, и этот раз не стал исключением, пусть наш с ним инцидент хорошенько встряхнул нас обоих, заставил его понервничать и даже выйти проветриться, но пропустить ужин в кругу семьи он не мог себе позволить, а точнее не могла ему позволить его совесть, хотя он и не выглядел слишком напряжённым по возвращении.


Я позвал отца, как и обещал, брат с мамой уже сидели на кухне, ужин прошёл на удивление легко даже после такого трудного дня. Егор, как оказалось, ходил к другу, который работает в магазине дисков, чтобы просто повидаться и поболтать, и я его в этом понимал, мне бы тоже сейчас хотелось чьей-то поддержки со стороны, но позвонить Артёму или Андрею я так и не решился. Егор говорил с папой о какой-то работе, я слушал вяло и в пол-уха, так что почти ничего не понимал, мама постоянно кому-то что-то подкладывала в тарелку, кроме меня, естественно, потому что я и так с трудом старался влить в себя этот слишком большой стакан апельсинового сока. А потом всё как-то быстро закончилось, и папа пошёл спать, мама взялась за уборку, а брат посмотрел на меня странным взглядом, не решаясь просто встать и уйти.

- Я тут кое-что раздобыл… - если бы я не знал брата, то подумал бы точно, что он что-то задумал, но он всегда был слишком спокойным на такие вещи, так что даже заговорщицкие нотки в его шёпоте говорили, что это «кое-что» вполне легально и должно мне понравиться. Прежде, чем я успел задать вопрос о том, что же такого особенного он раздобыл, пока навещал друга в магазине, он залез рукой в стоящую рядом со столом сумку, выудил оттуда маленькую коробочку с диском и помахал ею прямо у меня перед носом. Не завизжать от радости было практически невозможно, но, приложив титанические усилия, я всё же сдержался, просто пуская слюну на представший моему взору новенький диск DmC, о котором я мечтал последние недели две с тех пор, как последний мой диск ни с того ни с сего полетел. Схватив брата за руку, я сам и не понял, как, но силой утащил его в его же комнату, где мы с ним обычно и играли вместе.


- Я тебя обожаю, ты даже не представляешь насколько! – я уже порывался обнять брата, как неожиданно в мою голову пришла идея поиграть прямо здесь и сейчас, вместе с ним.

Спросите, почему я играю с братом? На самом деле я никогда не был слишком хорошим игроком, да и меня не любая игра могла захватить достаточно сильно, но эта была исключением. Брат помогал мне в том, чего я ещё не умею, был наставником, если можно это так назвать. Поэтому я и любил играть с ним вместе.

- Поиграем? – предлагает он, отдавая мне диск и автоматически давая разрешение на установку, а сам начинает переодеваться в домашнюю одежду, в этот раз это старые широкие спортивные штаны и обычная алкоголичка, что странно, ведь я думал, что уже все их у него отобрал. Да-да, я любил отбирать у Егора вещи, которые мне нравились, хоть в основном они и были старыми и поношенными, сам не понимаю, в чём суть этой моей привычки, но я обожаю носить его вещи, которые мне вообще-то велики. Пока включал комп и засовывал диск в дисковод, не отказал себе в удовольствии понаблюдать краем глаза за тем, как брат переодевается. Да уж, что ни говори, а тело у него шикарное, не то, что у Падалеки, конечно, но вполне недурно. Хотел бы я быть таким же когда-нибудь, но пока что это всё мечты.


Подходя, брат садится всей своей с ног до головы красивой и увесистой тушкой мне на колени, после чего я подумал, что на меня свалился с многоэтажки как минимум беременный слон.

- Ай, чёрт возьми! Какого хрена?! Егор, слезай, мне больно! – я, честно, и сам поразился высоте и громкости своего голоса в этот момент.

- Да чего это тебе больно?

- Ты мне на ноги сел, идиот, ты не пушинка, слезай! У меня и так ноги болят, - уже стараясь не кричать, только бурчу ему прямо на ухо недовольным тоном, чтобы вызвать хотя бы чувство вины.

- Ну не обе же болят.

- Да какая разница? Ну нет, только правая.

- Вот я на неё и сел, - и опять эта противная улыбка чеширского кота, которая брату совершенно не идёт. Я просто не мог оставить положение дел как есть, поэтому прибегнул к последнего способу избавления своих коленок от скорого разрушения – просто завозился на стуле, как уж на сковородке, тем самым скинув брата на пол, как следует тряхнул стол, из-за чего кола чуть не выплеснулась из его стакана. С грохотом упав, Егор быстро поднялся, а я уже успел уступить ему место, так что когда он на него приземлился уже нормально, я наглым образом залез ему на колени, как делал это обычно, чуть поёрзал, чтобы устроиться получше, и успокоился, запуская игру.


Я очень и очень сильно пожалел, что не ношу с собой диктофона или блокнота с ручкой, потому что за те полчаса, что мы с братом играли, он успел обматерить меня и весь свет вдоль и поперёк и, по-моему, ни разу не повторился. Видимо, за две с лишним недели я успел порядком отвыкнуть от игр, даже не так, от их динамики. Мне сложно было поспевать за всем, что происходит, хотя в основном действия я предпринимал правильные. Когда я, совсем устав, предложил сделать небольшой перерыв, брат сразу же согласился и поставил игру на паузу, после чего, тяжело выдохнув, откинулся на спинку кресла, а я в свою очередь откинулся на спинку своего альтернативного кресла под названием «плечо брата». И в этот момент я впервые по-настоящему почувствовал, какой же я маленький в сравнении с ним и какой слабый. Его грудь была шире моей спины, так что я, и правда, умостился на нём, как в кресле, его руки были сильными и в меру мускулистыми, что было заметно, даже когда они расслабленно лежали на подлокотниках, его ноги были сильными, так что, наверное, даже не затекали после того, как я часами сидел на его коленях. Как мы, братья, можем быть настолько разными? Эта разница в силе, его явное превосходство заставляло внутри меня пробуждаться некому трепетному страху. То был не плохой страх, не такой, как обычно, это было даже приятно. Приятно с одной стороны, когда понимаешь, что есть кто-то такой большой и сильный, кто будет защищать тебя, и горько с другой стороны, когда понимаешь, что и сам хотел бы быть таким же, следовать примеру брата. В этом наши с ним мнения сходились: Егор всегда старался быть для меня примерным братом, и именно это подстёгивало его всю жизнь, а я был ведом и увлечён, поэтому следовал во всём его примеру, и это воспитало меня таким, какой я есть.


Но сейчас философствовать совсем не хотелось, ведь и так слишком много странных мыслей побывало в моей голове за сегодняшний день. Сейчас хотелось просто вот так сидеть и расслабиться, просто чувствовать тепло родного человека рядом, чувствовать себя защищённым в этой крепости его рук. Егор не обнимал меня, поэтому я сам взял его руки и переместил с подлокотников на себя, складывая их в жесте объятий, на что брат ответил одобрением, чуть сжав меня и подтянув повыше к себе, отчего мне стал открываться прекрасный вид на его шею, а она была у него тоже совершенно особенной: широкой, с выпирающими мышцами и заметными паутинами синих вен сквозь загорелую кожу. Чуть ниже была эта замечательная ямочка, по обе стороны от которой были видны прямые, как крылья парящего сокола, ключицы. Помнится, как-то давно он говорил, что хочет сделать татуировку на одной из ключиц. Не знаю, почему он этого не сделал, но, по-моему, он поступил правильно, не став портить такой прекрасный вид. Пытаясь приблизиться к этой прелестной ямочке между ключицами с чётким желанием её лизнуть, натыкаюсь лбом на такую преграду как подбородок брата, и отчётливо чувствую щетину на его лице, которая не заметна с виду, но достаточно ощутима, если к ней прикоснуться. Отогнав моментально от себя все глупые наваждения, чуть отстраняюсь, взглянув на лицо брата, и тот тоже лениво приоткрывает глаза, косясь в мою сторону. Не думал, что когда-либо скажу это вновь, но не признать очевидного было просто невозможно… Блять, он же такой красивый, что, сука, аж сводит колени, и хочется целовать его, целовать и целовать, сминая эти охуенно шикарные губы. Мысленно я уже сто раз дал себе по голове за то, что матерюсь, пусть даже и только в собственной голове, но это было верным признаком того, что я возбуждаюсь. Да, материться я начинаю только в моменты злости или возбуждения, а эрекции у меня вообще-то не было уже довольно давно из-за сильного истощения. Но речь сейчас не об этом! Я смотрю в глаза Егора, ясно чувствуя, как внизу живота всё скручивается в плотный клубок, как будто электрические разряды проходят по всему телу, заставляя колени подгибаться, как румянец начинает заливать мои щёки, а ладони потеют, но я всё смотрю в его глаза, на эти полуопущенные веки с густыми ресницами, смотрю в этот блеск карих добрых и таких родных глаз, и мне стыдно, но взгляд оторвать кажется просто невозможным. Я чувствую, насколько горячая у него кожа, насколько гулко бьётся его сердце, чувствую его тяжёлое и жаркое дыхание, и мне не приходит ни на секунду в голову мысль, что это неправильно – сидеть на коленях старшего брата, чувствуя ягодицами его возбуждение и быть самому не менее заведённым, хотеть поцеловать его, лизнуть шею, оставить на ней алую метку, вылизать его всего, всю эту блестящую бронзовую кожу и много ещё чего с ним сделать. Егор тоже смотрит на меня, не отрываясь, и в его глазах явно читается полное понимание сложившейся ситуации. Мне почему-то кажется, что в комнате слишком жарко, слишком мало места, да и сексом пахнет, можно сказать. Хотя откуда мне вообще знать такие вещи? Но я это чувствовал. Прежде, чем я успел подумать о чём-либо или понять неправильность своих действий, брат чуть склонился к моему лицу, касаясь кончиком носа моего, обдавая горячим вздохом мои губы и застывая вот так, не двигаясь дальше, не предпринимая дальнейших попыток на сближение, и я понимаю, что тем самым он даёт мне выбор.


========== часть 10 ==========


Прежде, чем я успел подумать о чём-либо или понять неправильность своих действий, брат чуть склонился к моему лицу, касаясь кончиком носа моего, обдавая горячим вздохом мои губы и застывая вот так, не двигаясь дальше, не предпринимая дальнейших попыток на сближение, и я понимаю, что тем самым он даёт мне выбор.

Он, что, спрашивает у меня таким образом разрешения? Ну, чёрт, у тебя на коленях сидит маленький возбуждённый, похотливый и уже на всё готовый пацан, раздвинув ноги и прижимаясь к тебе всем телом, конечно, нельзя меня целовать, а ты что подумал! Недовольно фыркнув, я сам прижимаюсь губами к губам брата, касаюсь их языком, не встречая сопротивления, проникаю внутрь, но он моментально перехватывает инициативу, затягивая меня в самый страстный поцелуй из всех трёх, что были в моей жизни и были, кстати, с ним же. Он с напором сминает мои губы, проводит языком по нёбу, зубам, играет с моим языком, и мне кажется, что мой разум засасывает в какой-то водоворот, меня просто уносит из-за того, что рядом он, из-за близости его тела, из-за этого одуряющего запаха и ощущения сильных рук, требовательно прижимающих меня. Мир моментально сужается до размеров этой душной комнаты, до одного лишь человека. Я даже, кажется, слышу на грани сознания хрустальный звон колокольчиков, как отзыв на мои физические ощущения. Никаких бабочек в животе, только пружина, всё больше закручивающаяся, ноющая, до сладости болезненная и тянущая. Когда не дышать становится уже невозможно, он отрывается от меня, судорожно дыша, а я, не насытившись вдоволь близостью с ним, прихватываю его нижнюю губу, посасываю, облизываю и вновь вынуждаю его меня поцеловать, на этот раз более сдержанно и нежно, лишь осторожно касаясь губами, ловя томные вздохи.

- Или… - севшим голосом прошептал Егор, отстраняясь от моего лица, и, жарко выдохнув, провёл языком за ушком, отчего волна дрожи прокатилась по всему телу, заставляя чуть выгнуться в спине. Боже, я и не знал, что это может быть настолько приятно. Брат забирается рукой под мою футболку и, щекоча, гладит лишь кончиками пальцев кожу у самой кромки штанов, отчего я и сам не успеваю уследить, когда начинаю вполне недвусмысленно двигать бёдрами, касаясь при этом ягодицами его напряжённой плоти.

- Мм… Егор… - непривычно высоковатым для себя голосом выдыхаю и закусываю губу, чувствуя, как брат целует и покусывает шею, оставляя единственный, но весьма заметный след. Надежды на то, что засосов не будет, окончательно рушатся.

На самом деле мало осознаю, как ответить на его ласки, ведь у меня совсем нет никакого опыта, поэтому мне остаётся только томно постанывать под его вызывающими жар прикосновениями, поцелуями, укусами.

В коридоре раздаётся отчётливый звук шагов, которые минуют комнату брата и направляются в зал, но это всё равно здорово отрезвляет, так что я спрыгиваю с его колен и буквально отлетаю к противоположной стене со скоростью света. Прижимаясь спиной к твёрдой поверхности, которая служила мне сейчас единственной опорой, я затравленно смотрю на брата, чьё тяжёлое дыхание эхом прокатывалось по всей комнате на пару с моим собственным. Ещё минуту его глаза остаются затуманены желанием, а затем просветляются, и в них мелькает то же отчаяние, что и в моих, взгляд становится виноватым и испуганным одновременно. Он сильно вжимается в спинку кресла, хватаясь за подлокотники, как за спасательный круг

- Убирайся, - его голос срывается, но в нём ни капли гнева, только бесконечный страх и отчаяние. Незамедлительно следую его указанию, выбегая из комнаты и стараясь тихо прикрыть за собой дверь, а затем падаю на кровать уже в своей комнате, утыкаясь лицом в мягкое махровое одеяло и роняя на него одинокую слезу. Это не от обиды на брата, не от зла на себя, не от досады, что нас прервали, а от какого-то разрывающего чувства безысходности внутри. Как такое может быть? Почему? Как мы могли, Егор, как мы могли?! Кусаю подушку до боли в скулах, пытаясь сдержать рвущийся из меня крик. Крик боли и отчаяния. Почему всё так? Почему с нами? Зачем так больно?


Вечером и ночью небо чёрное, усыпанное паутиной звёзд, среди которых одиноко светит луна. Это звёздное небо забирает у меня все силы, высасывает все мысли, заставляя только блуждать по аккордам, вливающимся в моё сознание через маленькие шарики наушников. Если убрать звёзды и луну, то небо будет похоже на бескрайнюю бездну, на чёрную пустыню, в которой не жарко и страшно, а свободно и немного тоскливо. Мне бы хотелось погулять по ковру чёрного беззвёздного неба. Говорят, если долго смотреть в бездну, она начинает вглядываться в тебя, и это абсолютная правда. Сейчас в моей душе было просто огромная дыра, в которой не было ни мыслей, ни чувств, только бесконечная пустота без проблеска света. Больше не крутились в голове глупые вопросы, больше не дрожали пальцы из-за эмоций, больше не горело от вожделения тело. Только тишина в комнате, прерываемая ровным, мерным глубоким дыханием, только пустошь внутри меня и бескрайняя пустыня над головой. Эти яркие точки на фоне чёрного небесного холста почему-то приносили мне успокоение и даже облегчение, хотя дела обстояли хуже некуда. Мне просто не хочется думать, не хочется говорить, что-то предпринимать, действовать или решать, я мечтаю лишь пролежать вот так вечность, в полном спокойствии и одиночестве, где нет проблем, мнения окружающих, их самих и глупых взаимоотношений с ними. Ну кто бы мог подумать, я впервые в жизни зол на то, что выжил, что всё ещё хожу по земле, дышу и ношу за собой эту бездну. Хочется крикнуть о помощи, чтобы кто-то пришёл, помог выбраться из этой пучины, заполнил бы, утешил. Но голоса нет, вместо него срывается с губ только отчаянный шёпот; а над головой всё ещё крутится звёздное небо, и луна бросает свой бледный свет на моё лицо, которое я забыл и не хочу видеть. Ночь длится бесконечно долго, но я бы и рад чтобы она вовсе не заканчивалась, никогда. В голове ни одной мысли, в сердце ни единого чувства, тело совсем не хочет двигаться, только в воздухе скользит дикое желание, даже призыв – к спасению. Если кто-то не вытащит меня из этого состояния, я никогда не смогу выбраться сам.

Утреннее солнце рыжими зайчиками пляшет в отражениях, алыми лучами скользит по предметам, заставляя их отбрасывать тень. Такой юркий лучик проскальзывает и по моему лицу, слепя глаза, что и выводит меня из состояния транса, возвращает телу возможность двигаться, а мыслям – свободно течь в привычном ритме. Остро и неожиданно приходит осознание того, что необходимо что-то делать, хотя всего несколько часов назад мне совершенно этого не хотелось. Позвонить Артёму пока что оставалось самой разумной - вообще-то единственной – мыслью в моей голове, но пока что ещё слишком рано, он спит, как и спят все мои домашние, так что мне остаётся только ждать. «Надейся и жди» как говорится в одной песне, название и исполнителя которой я, к сожалению, не помню.


После рассвета проходит ещё несколько десятков мучительных минут прежде, чем дом начинает оживать. Первыми, к моему удивлению, встают родители: папа сразу занимает душ, это я определяю, услышав, как неприятно скрипнула дверь и щёлкнула за ней щеколда, а мама направилась прямиком на кухню, напевая что-то себе под нос и принимаясь готовить завтрак, шурша разными пакетиками и изредка несильно гремя посудой. Присутствия Егора нигде не замечается, он не встаёт, не возмущается, почему он проспал или почему занят душ, просто абсолютная тишина из его комнаты и ничего больше. Его нет, даже когда папа выходит из душа, когда родители в непривычном молчании завтракают, собираются и выходят из квартиры, отправляясь на работу. У меня нет ни сил, ни желания выходить к ним, тем более, что они будут задавать вопросы насчёт Егора именно мне, а я понятия не имею, что им отвечать.


Мне совершенно не хочется видеть брата, говорить с ним или даже молчать. Не из-за обиды, презрения или чего-то ещё, просто мне нужно как следует подумать перед тем, как бросаться в омут с головой. Я не знаю, как вести себя с ним, что говорить. Скажу, что мне жаль, и он решит, что мне не понравилось и я хочу всё пресечь на корню, скажу, что я растерян, и в нём взыграет натура старшего брата-защитника, и тогда точно ничему не бывать, скажу, что понравилось, и мне не избежать лекции о том, как всё это неправильно, грязно и пошло. Хотя, я не могу знать этого наверняка, он не я и среагировать может совершенно по-другому. Вот поэтому я и не хочу его сейчас видеть, по крайней мере, ближайшие пару часов, потому что они нужны мне как воздух, чтобы собраться с мыслями и подобрать нужные слова, а ещё позвонить Артёму, ибо сделать это надо обязательно, вне зависимости от исхода нашего с братом предстоящего разговора.


Несмотря на гудящие ноги и раскалывающуюся голову, я стремительно второй час подряд нарезаю круги по своей комнате, пытаясь расставить все мысли по полочкам, но у меня это получается очень и очень скверно. Постоянно что-то не так и не то, что-то не сходится, и из-за этого рушится вся пирамида, весь пазл. Не знаю, чем оправдать то, что мы с ним братья, не имею понятия, чем это оспорить, доказать, что это неважно, а важны лишь наши чувства, но, чёрт возьми, какие чувства, если намёк о них есть только у меня. А вдруг для него это было просто мимолётное желание, похоть, что тогда мне прикажете делать? Я уже не могу, как бы ни старался, отрицать того, что Егор мне нравится, по-настоящему нравится как парень, он привлекает меня абсолютно всем: характером, внешностью, манерами, даже просто своим приятным, проникающим низким голосом. А что у него может быть ко мне? Как вообще можно испытывать симпатию к ходящему почти трупу с впалыми щеками, синяками под глазами, исхудавшим телом и капризным характером, как? Если уж я противен сам себе, то и для остальных совершенно точно непривлекателен. И не стоит ни на секунду забывать, что кроме моей паранойи у меня нет ничего за душой. Есть только моя дистрофия и неврастения, изгадившие последние несколько месяцев моей когда-то счастливой жизни, которая теперь могла называться лишь жалким существованием, прожиганием времени от понедельника до понедельника. Сколько себя любимого не жалей, лучше от этого не становится, а лишь только усиливается тянущая боль в груди.


Не выдержав больше ни минуты, хватаю лежавший на столе телефон и судорожно набираю номер Волкова, который отвечает привычным недовольным и сонным голосом.

- Какого чёрта?

- Мне нужна твоя помощь.

- Да? В девять утра? А подзатыльник тебе не нужно, нет? – бурчит он обречённым тоном, потому что уже заранее смирился с тем, что придётся меня как минимум выслушать.

- Не нужно, спасибо, только помочь. Слушай, ты же наверняка знаешь много симпатичных и умных девчонок.

- Угу, - задумчиво и немного удивлённо тянет друг на том конце провода.

- Найди мне такую, только желательно старше восемнадцати.

- Может, ещё и параметры укажешь? – возмущается он, тяжко вздыхая.

- Надо будет – укажу. А пока что просто подыщи хорошую девчонку для моего брата, только чтобы хорошую, а не как обычно.

- Стой-стой, я не ослышался? Твоему брату? Чего это вдруг?

- Нет времени объяснять, потом расскажу. Короче, я рассчитываю на тебя, удачи, - и сбрасываю вызов, не давая ему задать мне ещё какой-нибудь глупый вопрос. Просто сейчас не до этого, сейчас нужно поговорить с братом, потому что он уже совершенно точно давно проснулся, но просто не выползает из своей комнаты.


- Егор, - тихо шепчу, неуверенно стуча в его дверь, но ответа не следует, хотя отчётливо слышно его копошение на кровати, красноречиво подтверждающее мои догадки о том, что он давно не спит, а просто прячется.

- Можно войти? – всё так же тихо дрожащим голосом спрашиваю, но, не дождавшись ответа, просто вхожу, прикрыв за собой дверь и застывая возле неё, заметив на постели ссутулившуюся фигуру брата и поймав на себе его цепкий взгляд, который полон интереса и чего-то ещё, неуловимо плохого.

- Я не разрешал, - хрипит он и смотрит как-то сверху вниз, так, как обычно мучители смотрят на свою жертву – с пренебрежением. И от этого взгляда и тона становится тошно, весь мой боевой настрой мгновенно схлынул.

- Мне уйти? – интересуюсь немного разозлено, потому что он сейчас должен быть рядом со мной, просто обязан, он моя опора, лишившись которой, я просто погибну, и он прекрасно это знает.

- Нет, - его взгляд меняется на виноватый, и брат безвольно опускает голову, вздыхая.

- Нам надо поговорить, - пусть мой голос и звучит уверенно, но в голове всё ещё куча вопросов: к нему, к себе, к богу даже. Мысли всё ещё не пришли в порядок, а я так и не решил, что именно скажу брату, да и что я могу ему сказать, а что должен? Как мне рассказать родному брату, человеку, который всю жизнь вытирал мне сопли, исправлял мои ошибки и решал мои проблемы, что я испытываю к нему далеко не здоровый интерес, не такой, какой может испытывать брат к брату. Как мне рассказать ему, что я хочу его поцеловать, что я хочу касаться его тела, что я хочу, чтобы все его улыбки предназначались только мне, чтобы только для меня он иногда готовил завтраки и целовал в щёку, уходя на учёбу или позже на работу? Как мне сказать ему, что он человек, с которым я хочу каждый день вместе ложиться, спать и просыпаться, для которого я хочу стать самым важным, с которым я хочу провести всю свою жизнь, не расставаться ни на секунду? Разве я настолько эгоист, чтобы сказать ему такое? Разве я настолько эгоист, чтобы не оставить ему выбора, чтобы навсегда привязать его к себе? Я не достоин даже находиться с ним в одном помещении, дышать с ним одним воздухом, смотреть вместе с ним на одно солнце, я не достоин такого хорошего человека, как он. Кто-то более нежный, хрупкий, любящий, благодарный, честный и чистый должен быть рядом с ним, и на кого-то такого должны быть направлены все его силы, а не на меня. И всё же сомнения у меня в душе настолько сильные, что начинает снова болеть голова, а в висках стучит, сердце бешено колотится, и мне, кажется, срочно нужен корвалол. Вместе со стыдом перед братом я испытываю ещё и жгучую вину перед родителями, родственниками, знакомыми, друзьями, перед всем обществом в целом, за то, что я такой неправильный, что я такой мерзкий. Как можно хранить столь низкие мысли в своей голове, мысли о своём родном брате? Я падший человек, низкий, простите меня мама и папа, ваш Илиан вырос не таким, каким вы хотели, я не достоин и вас тоже.

- Да, верно, - его тихий шёпот выводит меня из оцепенения. Смотрю на Егора, а вид у него такой, словно он как минимум убил человека – вина во взгляде, руки дрожат, и даже негромко, но чётко стучат зубы, а губы подрагивают из-за нервного дыхания.

«Да, верно», но я не знаю, что ему сказать. Хочется сказать так много, и в то же время ничего не сказать, потому что, кажется, в моих мыслях нет ни одной достаточно обоснованной или важной, достойной быть озвученной. Пусть я всю жизнь считал, что могу быть откровенным с этим человеком, могу рассказать ему абсолютно всё, но именно в этот момент это оказалось не так. Я слишком стыжусь и стесняюсь поведать ему обо всём, что я думаю. Сейчас он для меня не любимый родной брат, к которому я бегал по ночам, когда просыпался из-за кошмаров, сейчас он для меня не тот, кому я рассказывал о своих небольших детских подвигах, нет… В этот момент он для меня мужчина, к которому я испытываю симпатию, скорее всего невзаимную, но всё же хочу выразить ему свою чувства. Да, хочу, но всё ещё сомневаюсь, будет ли это правильно, будет ли это принято им. Как мне признаться в своей осквернённости этому красивому, умному, сильному, перспективному, доброму парню, у которого без меня, скорее всего, впереди столько путей, столько возможностей, как? Разве могу я сказать этому человеку о том, насколько грязные мои мысли и я сам? Наверное, всё-таки могу, раз я уже стою здесь, а ладони мои сжаты в кулаки. Прости меня, брат. Нет, не так. Прости меня, Егор. Всё, хватит, довольно мыслей, нужно открыть уже рот и сказать что-нибудь, что угодно, первое, что придёт в голову, лишь бы начать уже этот разговор.

- Знаешь… тут такое дело… - полушепотом начал я, медленно приближаясь к его кровати и осторожно пристраиваясь на самый краешек, как можно дальше от Егора, чтобы не давить на него своим присутствием. – Это… - на какое-то мгновение все мысли в голове превратились в кашу, так что выловить оттуда хотя бы что-то теперь казалось просто невозможным, и я замолчал ненадолго. – Просто я… - сложно, чёрт возьми, как же это сложно! – Е… – начал, было, я, но вновь запнулся, бросив затравленный взгляд в сторону брата и сразу же опустив его на сжавшиеся в кулаки ладони. Почему, чёрт возьми, почему я не могу назвать его по имени? Это ведь не сложно. Егор. Моего брата зовут Егор! Идиот, ты же постоянно обращаешься к нему так, но почему сейчас не можешь выдавить из себя ни звука? Что не так, что изменилось?

Становится трудно дышать, сердцебиение усиливается, а руки начинают предательски дрожать. Я опять попытался взглянуть на брата, словно это бы что-то могло изменить в данной ситуации, но как только столкнулся с его карими глазами, полными какого-то пугающего непонимания и жалости, вновь опустил взгляд на его колени и сжавшиеся кулаки.

Впервые в жизни мне было настолько страшно, и этот страх не был сравним ни с чем другим, что я испытывал раньше. Словно я внезапно оказался посреди минного поля, где один шаг, одно неверное слово, и мне конец.

- Я… мне нужно сказать тебе кое-что важное, - вдох-выдох, давай, Илиан, не будь тряпкой, не смей молчать! – То, что произошло вчера… - от смущения лицо залилось краской, голова потяжелела, видимо, от внезапно нахлынувших, а точнее, вернувшихся мыслей. – Прости… - моя тощая дрожащая рука на автопилоте потянулась к шее, это у меня уже нервное. Почувствовав холод на коже, я снова собрался с мыслями. – Тебе, наверное, неприятно вспоминать вчерашнее…

Егор всё так же продолжал буравить меня своим немигающим взглядом, и мне казалось, что он хотел что-то сказать в ответ, но не мог, просто не мог ни морально, ни физически. А мне же из-за его молчаливого бездействия становилось все труднее излагать собственные мысли, я то и дело останавливался и закрывал глаза, уходя в себя, собираясь с силами. Наверняка Егору впервые доводилось видеть столь глупое и невнятное признание в любви. Ну, да в любви. Я хочу, просто безумно хочу признаться ему в собственных чувствах, потому что уже осточертело держать всё в себе. Не могу больше, хватит с меня! Я хочу, чтобы он знал об этом, и мне всё равно, что будет с нами потом. Мне уже, правда, всё равно.

- Егор, – с трудом выдохнул, вернувшись из омута мыслей, – Ты… - судорожный вздох и резкий рывок вперёд. – Я! Я люблю тебя! – выкрикнул я, вскочив с кровати, словно ошпаренный, и тут же повернулся к брату спиной, с неимоверной силой сжимая руками края своей домашней футболки.

Зачем я отвернулся от него? Ну же, повернись, посмотри ему в глаза, ты, грёбаный извращенец! Ты уже наступил на эту самую мину, так имей же храбрость закончить начатое! Хотя, куда уж мне… Я же просто больной на всю голову братец, что ещё от меня можно ожидать? Что я в порыве страсти, не спрашивая разрешения, брошусь целовать эти желанные губы? Нет, вместо этого я просто застыл столбом, словно на стоп-кадре, в ожидании реакции Егора. Но её не последовало. Тишина начала давить на виски. Из-за того, что вскочил, да ещё и заорал в придачу, как полный придурок, адски разболелась голова. Я совершенно точно полный идиот. Егор молчал, и я тоже не смел снова открыть рот, лишь бы не ляпнуть ещё что-нибудь. Да мне и нечего было больше ему сказать. Оправдываться теперь уже не было совершенно никакого смысла. Это всё, просто всё, финиш. Я поставил между нами жирную точку. Это конец. Егор никогда не сможет ответить на мои больные чувства. Хотя, я знал это с самого начала, всё равно признался ему, так глупо. Я разрушил всё, что имел, всего одной долбанной фразой, всего тремя глупыми словами. Ну, зачем, боже, зачем я это сказал? По лицу вдруг покатились горькие, обжигающие слёзы - слёзы полные непонимания, отчаяния и безысходности. У меня просто не нашлось сил сдержать их. Я молча стоял спиной к брату, а по лицу градом катились эти предательские слёзы, но я сдерживал всхлипы, не давал плечам очевидно трястись, потому что не хотел выдать своей истерики, это сломит его, сломит. Внутри дрожащие стыд и страх. Захотелось немедленно пойти в собственную комнату и удавиться где-нибудь в самом тёмном углу. Я ничтожен, просто ничтожен и омерзителен.

- Я… - прошептал сквозь дрожь в голосе, на губах повисла болезненная, кривоватая улыбка. Зачем я пытаюсь улыбаться? Кого пытаюсь обмануть, себя или его? Мне больно, ужасно больно, до ломоты во всём теле, но больно морально, намного сильнее, чем могло быть когда-то физически. – Я не заставляю тебя принять мои чувства, – виновато опустив голову, я попытался незаметно вытереть лицо трясущимися руками, которые отказались меня слушаться. – Я просто… Просто хочу, чтобы ты знал. Мне всё равно, примешь ты их или нет. Мне, правда, всё равно, – из кома, застрявшего в горле, стали порываться какие-то истеричные смешки. Тело начало передёргиваться вместе с руками. – Ты можешь ненавидеть меня, презирать. Я приму это. Я приму всё, что ты скажешь, потому что это правильно. А я… Я всего лишь больной… грёбаный больной брат.

Довольно, Илиан. Прекрати нести чушь. Захлопнись! Захлопнись сейчас же и вали обратно в свою комнату!

- Прости, – выпалил я сквозь слезы, – Я… Я зайду позже, - на этом ноги стремительно понесли меня к выходу. Дверь за спиной непривычно громко захлопнулась. Я исчез из комнаты брата, даже не дав ему вставить ни единого слова. Точнее… Я боялся услышать его ответ… Боялся услышать страх в голосе, слова презрения, негодование, что-то такое, что бы ранило меня ещё сильнее моих собственных слов. «Я люблю тебя». И как я посмел сказать это собственному брату? Как, чёрт возьми?!


Только с размаху рухнув на родную постель и зарывшись лицом с мягкое махровое одеяло, приятно пахнувшее луговыми цветами, я обретаю покой, и мне даже начинает казаться, что всё недавно случившееся было вовсе не со мной, будто я просто посмотрел странный фильм. Но, к сожалению, это не так. Только что состоялся, по-моему, самый важный разговор в моей жизни, пусть это и был по большому счёту лишь мой монолог. Становится страшно, и я понимаю, что стоит мне покинуть свою маленькую крепость из четырёх стен пять на три метра, я сразу же окажусь снова в том мире, где мои мысли могут быть осуждены, где за мои поступки общество влепит мне смачную пощёчину, где брат, возможно, возненавидит меня за то, какой я есть. Но всё это будет потом, через час или два, а может, даже завтра, но сейчас вокруг меня только тишина и молчаливое отчаяние, и часы всё так же противно и нарочито громко тикают в глубине комнаты, а я всё так же не могу вычислить по циферблату время. Спросить бы сейчас Егора, который час, но сегодня я и так наговорил ему лишнего…


Погрузившись в тишину, я совершенно перестаю замечать, как течёт время. Может, с того момента, как я приземлился на кровать, прошёл всего лишь час, а может, уже поздний вечер, и семья с нетерпением дожидается меня за ужином. Но это не так, и я могу подтвердить свои мысли лишь рыжими бликами солнечных зайчиков, отскакивающих от окон здания напротив и прокрадывающихся в мою комнату размытыми мазками по мебели и стенам. Если свет всё ещё в моей комнате, значит, мама ещё не пришла с работы, но скоро уже будет дома, так как день теперь быстрее идёт на убыль. Удивительно, а я и не успел заметить, как незаметно подкрались первые числа октября; на улице становилось прохладно, так что из открытого окна на меня дул не самый приятный ветерок, но вставать и прикрывать створку было слишком лень, так что я продолжил лежать и пялиться в пустоту до тех пор, пока последний рыжий зайчик незаметно не выскользнул из моей комнаты, а в двери послышался звон ключей. Дождался.

Мама вернулась чуть уставшая, но довольная, держа в руках пару внушительных пакетов с логотипом местного супермаркета. К нашему с ней общему удивлению, Егор так и не показал носа из комнаты, так что матери помог донести тяжёлые пакеты до кухни я, хотя такая задача и оказалась для меня трудноватой. Но сейчас я не имею права жаловаться, когда свалил на его плечи такую тяжёлую ношу. Хоть вагоны за него разгружать буду, лишь бы почувствовать малую толику той тяжести, что теперь висела над ним тёмной тучей лишь бы мало-мальски искупить свою вину.


- Мам, когда папа вернётся?

- Или, он заканчивает в шесть, а вернётся ближе к семи.

- Да, точно, - неуверенно шепчу, краем сознания вспоминая, что уже сотню раз задавал ей этот глупый вопрос. А мама, как обычно добродушно улыбаясь, раз за разом с вежливой терпеливостью отвечает на мои вопросы.

- Или, я пока пойду и переоденусь, а ты разложи всё по местам, ладно? – мама вновь благодарно улыбается в ответ на мой безвольный кивок и выходит из кухни, ласково добавив напоследок, - Спасибо, солнышко.

- Спасибо, солнышко, - шевелю одними губами, даже не пытаясь выдавить из своего горла звук, повторяя за мамой её тёплые слова. Странно, для неё и для всех домашних я солнышко, но разве может свет приносить столько боли и страданий? Мама, прости, я не солнышко, а настоящее затмение.


Лениво принимаюсь раскладывать покупки по надлежащим им местам, стараясь ничего не напутать и не поставить снова стиральный порошок в кухонный шкафчик, а муку на полку в туалете, как это однажды случилось. Думаю, получилось у меня в итоге недурно, я всё ещё раз перепроверил и успокоился, решив, что нигде не успел напортачить. Время, пока мама готовила ужин, тихо напевая себе под нос что-то из репертуара Аллегровой, текло для меня много медленнее, чем те несколько часов, пока я дожидался её возвращения. Я успел посидеть на кухне и подоставать её своими бессмысленными философскими разговорами, поторчать в интернете, устроившись на подоконнике и всё-таки закрыв окно, послушать музыку и даже посмотреть пару серий «Волчонка», пока, наконец, не дождался скрежета ключей в замочной скважине и вымученного хриплого вздоха где-то далеко в коридоре.


Да, папа вернулся уставший и немного растерянный, он отчего-то не мог сконцентрироваться на чём-то одном и, стоя прямо в коридоре, принялся развязывать галстук вместо того, чтобы расшнуровывать ботинки, но к нему на помощь оперативно подоспела мама. Наверное, сегодня у него была какая-нибудь важная встреча или даже совещание, потому что обычно он так сильно выматывался именно после подобных мероприятий. Несмотря ни на что, отец появился за ужином уже более бодрым, но немного молчаливым, так что сегодня он, как и обычно я, предпочитал слушать, а не говорить. Но, к сожалению, рассказывать о прошедшем дне пришлось только маме, так как Егор всё же не решился выйти из своей обители. Наверное, ему было тяжело смотреть мне в глаза, тем более в присутствии родителей. Думаю, мне бы это было тоже сложно, так что отчасти я был ему благодарен. Мама, облегчённо выдохнув, забрала у нас с папой из под носа тарелки и принялась привычно наводить порядок на кухне. Да уж, надоели мы порядком ей своим напряжённым молчанием, ведь Егора с нами не было, а соответственно и эту гнетущую тишину скрасить тоже было некому.


Направляясь уже к своей комнате, я остановился на минуту возле двери брата и, приникнув к ней ухом, прислушался, но совершенно ничего не было за ней, кроме тишины. Только диким отчаянием веяло от этого дверного проёма, будто там сейчас происходит что-то ужасное, что-то, что я мог почувствовать лишь на подсознательном уровне. Не знаю почему, но мне кажется, что сейчас я нужен ему, что ему сейчас без меня тяжело. Тихо приоткрываю дверь и мышкой прошмыгиваю внутрь комнаты, где непривычно темно и душно из-за плотно закрытого окна и задёрнутых штор. Егор так и остался сидеть на кровати, прижав колени к груди и безвольно опустив голову.

- Егор, - зову снова неуверенно и как можно более тихо, чтобы не напугать его своим неожиданным появлением, и замираю прямо напротив него, смущённо опуская взгляд в пол.

Он поднимает на меня свой невидящий взгляд и глубоким хриплым голосом, который напоминает звук перекатывающихся булыжников или, например, умиротворённый сонный рокот дракона (хотя, откуда мне о таком знать), совершенно неожиданно озвучивает мне принятое им за это время решение, которое будто ведром ледяной воды окатывает меня, заставляя замереть, словно статуя:

- Я, наверное, уйду с осенним призывом.

Пусть я и решил, что соглашусь со всем, чтобы ты ни сказал, но, брат, это слишком. Ты буквально выбиваешь у меня почву из-под ног. Какой осенний призыв? Тебе учиться нужно. Я обещал принять любое твоё слово, но в ответ на оглашённое заявление внутри меня что-то загрохотало праведным гневом, а в голове чётко и молниеносно оформилась мысль: “Нет, этому не бывать, я не смирюсь. Лучше презирай меня, ненавидь, но будь рядом.”


Комментарий к часть 10

Часть написана в соавторстве с Sayuri Asurami. За сцену признания благодарим эту прекрасную девушку.


========== часть 11 ==========


Внутри что-то яростно заклокотало. Как он может? Как он может говорить такие вещи после всего случившегося?! Я ожидал чего угодно, но только не этого. Какая к чёрту армия? Какой призыв? А как же учёба? Как же я?

- Егор, что ты… говоришь такое? – голос сел, превращаясь в срывающийся шёпот. Глядя на брата, за его непроницаемым выражением лица я совершенно не могу понять, о чём он думает, а самое главное, чем он думает вообще.

- Я решил. Ты сказал, что поймёшь меня, - он зол на меня, я чувствую это буквально кожей, как раздражение витает в воздухе. Этот тон, не требующий возражений, этот взгляд, направленный будто сквозь меня, словно меня тут и вовсе нет. Во всём этом я узнал стену, одну из таких, какие я и сам строил между собой и людьми вокруг. И мне ли не знать, что до человека за такой стеной почти невозможно достучаться, пока он сам не захочет сбросить эту ношу. Это вызывает страх, заставляет поджилки трястись. «Что мне делать?» Слёзы сами собой наворачиваются на глаза, хотя мне и не хочется выглядеть сейчас перед братом слабым, но и остановить их я не в силах.

-Ты! Ты просто дурак! – обида жжёт в груди, всеобъемлющая горечь. Неужели ему меня не жалко? Ни капельки? Неужели он не понимает, какую боль приносит мне этим решением? Выбегаю за дверь быстрее, чем успеваю это осознать. Лишь оказавшись у себя, понимаю, что снова трусливо сбежал, и из его комнаты и от него самого. Я трус.

В висках стучит, глаза бешено бегают по комнате в поисках чего-то, за что можно зацепиться и успокоиться, а слёзы всё катятся и катятся, подбородок мокрый из-за этого. «Он хочет оставить меня одного» - только и крутится в голове. За что? Из-за признания? Надо было молчать, безмозглый ты идиот, Илиан. Нет сил двигаться. Прижимая руки к груди в районе сердца, так и стою у двери на дрожащих ногах и с опущенной головой, не в силах дойти хотя бы до кровати. Сердце не колит, как обычно, тысячами маленьких иголок, а оно лишь попеременно сильно сжимается, принося невероятную боль, от которой темнеет в глазах и закладывает уши. Хочется прямо сейчас пойти, обнять его и умолять не уезжать, но ноги не слушаются. Пальцы дрожат, и с подрагивающих губ срываются вздохи и всхлипы. Я всё сделаю, всё, что угодно, лишь бы он не уезжал, не бросал меня вот так, словно сбегая. Внутри всё скручивается в жгут, очень больно сжимается. От жалости к себе становится ещё омерзительнее, ведь я не люблю этого. Ноги, совсем ослабев, перестают держать меня, и я падаю на колени возле двери, хватаясь за голову, дёргая с остервенением себя за волосы и стараясь не выть в голос. За что это происходит со мной? Почему я?


Не помню, как добрался до кровати и уснул, уткнувшись в любимое махровое одеяло, сжимая в руке мобильник с играющими в наушниках Sigur Ros. Проснулся через пару часов, когда была уже глубокая ночь и луна ласково облизывала своим холодным светом моё лицо. Голос Ёхана врывался в мой разум, заставляя одновременно успокаиваться и впадать в ещё большее отчаяние. Истерики больше не было, но внутри меня рушился мир, сердце трещало по швам и билось, как сумасшедшее, а дыхание было прерывистым и отчего-то очень медленным. Глядя на луну, я улыбаюсь, как последний идиот, понимая, что теперь уже больше ничего не будет хорошо, что нет больше моей привычной жизни, что ко всем прочим проблемам добавилось ещё и полное моральное разрушение. Сильная, не терпящая сострадания и помощи личность во мне сломалась, хрустнул позвоночник, и она сложилась пополам, как сломанная кукла. Вцепившись до побеления костяшек в одеяло, я смотрю на луну и понимаю, что мне и из этого всего теперь придётся выкручиваться самому.

Прокрасться почти неслышно на кухню для меня как человека маленького и лёгкого не составило труда, и там я сразу зашарил по всем ящикам в поисках, как ни странно, спиртного, хоть какого-нибудь, притязателен я из-за отсутствия опыта не был. Сигареты и не нужно было долго искать, мама всегда хранит их на холодильнике. Достав парочку женских сигарет и прихватив с собой в комнату бутылку найденного коньяка, недолго думая, отправился обратно на кухню – заваривать себе крепкий чёрный кофе. Этой ночью я точно доведу себя до неузнаваемого состояния, лишь бы телу стало хуже, чем душе.

Быстро вскипятив чайник и налив полкружки кофе, отправляюсь обратно в комнату, где оставшиеся полчашки заливаю коньяком и размешиваю получившуюся бурду. Запив пару таблеток сильного обезболивающего этой адской смесью, закуриваю, обжигая горло и лёгкие, закашливаясь. Курить я так и не научился, но всегда мог достичь желанного результата – словно разодранных изнутри горла и груди, тошноты и головокружения. Из-за шума в голове хочется смеяться и орать матерные песни, включив музыку погромче, но сейчас ночь, а здравый смысл пока что не покинул меня, так что просто ложусь на пол посреди комнаты, раскинув руки и ноги в стороны, и смотрю в потолок, глупо улыбаясь и глубоко затягиваясь, впуская едкий дым в своё тело. В комнате стоит омерзительный запах яблочных сигарет, кофе и дорогого коньяка. Сочетание ядерное и не самое приятное. Включаю в наушниках погромче Asking Alexandria и прикуриваю вторую сигарету, прихваченную с собой, запивая втянутый дым странной бурдой. Обезболивающее уже подействовало, и я совершенно перестал чувствовать своё тело, не мог заставить ноги пошевелиться, двигая только правой рукой. Когда чашка была допита, а сигареты докурены, заглушил всё это ещё несколькими глотками коньяка и привстал, чтобы вернуть всё на свои места и не спалиться утром перед семьёй. Но мир вокруг неожиданно завертелся, и последнее, что я увидел, полная луна, кокетливо выглядывающая из-за тучи, а затем темнота и тишина поглотили меня.


- Илиан! – гневный шёпот возле уха опалил горячим дыханием кожу, что оказалось весьма приятным, и я медленно приоткрываю тяжёлые веки, фокусируя взгляд сначала перед собой, и вижу идеально белый потолок. – Ты что творишь, засранец?! – повернув голову чуть влево, сталкиваюсь взглядом с гневными глазами отца, которые метали в меня молнии. Папа сидел на коленях возле меня, дверь за ним была закрыта. Как ни странно, первая мысль, которой я испугался, это то, что папа опоздал на работу и, не дай бог, из-за меня. Он аккуратно приобнял меня за плечи и поднял на руки, укладывая на кровать, сохраняя при этом суровое выражение лица, в то время как я всё ещё приходил в себя. Оказавшись на кровати, окидываю взглядом комнату и понимаю, что сильно попал, так что сразу смотрю на отца милым и виноватым взглядом, но его это совершенно не трогает.

- Что ты тут устроил, сын? Скажи спасибо, что первым зашёл я, а не мама. С ней бы было плохо, - строго говорит папа, возвышаясь надо мной, сложив руки на груди, и мне становится действительно неуютно и стыдно от его слов. Пытаюсь приподняться на локтях, но он нажимает на мои плечи, укладывая обратно и погрозив пальцем.

- Пап, я… Я просто… - дальше придумать не могу, открывая и закрывая рот, как рыба.

- Я просто взял коньяк и сигареты и довёл себя до невменяемого состояния, пока вы все спали. Так? – его тон осуждающий, и я стыдливо прячу глаза за чёлкой, уши горят, а все мысли улетучиваются из головы, так что я даже не могу найти слов оправдания.

- Ну и в честь чего весь этот цирк? – присаживаясь на край кровати рядом со мной, отец носком тапка отпинывает чуть в сторону бычки и недовольно морщится, не глядя при этом на меня.

Я молчу. Мне нечего сказать. Что я могу? Оправдываться перед ним? Глупо. Вчера мне просто было плохо, и я хотел сделать своему телу больно. Не могу я сказать ему такое, не могу. Но его сурово сведённые брови убеждают меня в обратном. Соврать я ему не смогу.

- Ну? – произносит нетерпеливо, поворачиваясь ко мне.

- Я… Просто мне было плохо… Это было глупо. Пап, прости, - смотрю в его глаза, полные осуждения и строгости, с надеждой и смущением. Отец должен меня понять, он всегда меня понимал. Он вглядывается в мои глаза ещё с минуту, а затем тяжело вздыхает, понимая, что я не вру, но точно чего-то недоговариваю.

- Ладно, - явно нехотя соглашается отец, обнимая меня за плечи и прижимая к своей груди. – Но чтобы больше я такого не видел, - и в доказательство серьёзности своих слов смотрит на меня таким взглядом, от которого я понимаю, что точно никогда не ослушаюсь.

Киваю ему в ответ и смущённо улыбаюсь. Отец впервые увидел своего младшего сына в похмелье, думаю, он от этого не в восторге, но всё же не ругается, а предпочитает использовать свой дар убеждения. За это я его и люблю.

- Ну и где благодарность за то, что мама ничего не узнает? – с хитрой улыбкой спрашивает папа, и я не могу не улыбнуться ему в ответ. Обнимаю его крепко за плечи и благодарю шёпотом, про себя в этот момент думая, что у меня всё-таки самый классный папа на свете. – Спасибо в карман не положишь, Илиан, - и он смеётся таким смехом, от которого и я не могу сдержаться и начинаю судорожно хихикать ему в шею. – Я потом придумаю, что бы тебе такого поручить.

Согласно киваю и продолжаю сидеть, вцепившись в отца обеими руками и уткнувшись носом в его шею, потому что не знаю, как смогу иначе отблагодарить его. Мне повезло, что зашёл он, иначе была бы мне истерика в исполнении либо мамы, либо Егора, а приступов в этом доме и без них хватает, чего только один я стою.

- Мне нужно идти, Илиан. Я позвоню тебе с работы, - благодушная улыбка отца – последнее, что я вижу, прежде чем откидываюсь на кровать и упираюсь взглядом в белый потолок, который снова наводит на странные мысли.


Нет, я этому идиоту не дам уехать, какие бы там доводы он ни приводил, ведь без него я просто перестану существовать, и моя жизнь потеряет смысл. Этот отрезок май-октябрь я и так еле выжил, хоть Егор и был рядом со мной и поддерживал всё это время, а что будет со мной целый год без его поддержки – страшно представить вообще.

Сна ни в одном глазу, голова раскалывается, а руки и ноги всё ещё немеют, и даже похмелиться не могу – папа забрал бутылку, зато остальной срач оставил, так что придётся потом самому убирать. Хотя, всё верно, сам нагадил – сам убирай. Лежу и пялюсь в потолок, обдумывая план своих действий после того, как все уйдут и я останусь дома один. Во-первых, надо умыться и привести себя в порядок, во-вторых, нужно разгребать весь этот бардак у себя в комнате, в-третьих, необходимо подумать о разговоре с Егором, это не должно быть таким же мямляньем, как в прошлый раз. Всё это, конечно, замечательно, но думать – это одно, а делать – совсем другое. Я не нахожу в себе сил встать или хотя бы просто подвигать конечностью, но врагу не сдаётся наш гордый варяг, как говорится. Главное – встать, а там уже само как пойдёт.

После долгой и упорной борьбы сначала со своим телом, а потом и с окружающими меня предметами добираюсь до ванной комнаты, где умываюсь и принимаю быстро прохладный душ, чтобы, не дай Бог, ещё и давление не подскочило, ведь на сегодняшний день у меня наполеоновские планы. Либо сегодня, либо никогда! Есть совсем не хочется, а вот от кофе я не откажусь, но обычный растворимый это для слабаков, так что сварю я себе, пожалуй, молотый. Удивительно, но мне даже удалось не разнести в пух и прах кухню, и я не рассыпал ни кофе, ни соль. Я сегодня в ударе прям. Рассвет я уже безнадёжно проспал, так что на кухне задерживаться надолго смысла нет – залпом выпиваю свой кофе и направляюсь в следующий пункт своего плана – комната. Убирание чашек, таблеток и бычков не заняло так много времени, как могло бы показаться, зато с проветриванием пришлось повозиться, ибо запах стоял такой, будто здесь заседала компания как минимум из десяти человек. В общем, выбрызгал на свою комнату весь отцовский одеколон, который годами раньше стоял на полке в коридоре и никем не использовался.

Дальше будет только сложнее. Поговорить с братом. И что я ему скажу? Буду упрашивать или извиняться? Глупо, да и от своих слов отказываться не хочется. Пусть уж он знает, что я к нему чувствую, тем более я вижу, что и он ко мне неравнодушен. Да, это неправильно, осуждается обществом, законами морали и нравственности и все дела, но кого это волнует, когда между двумя людьми происходит такая сильная химия? Меня уж точно не волнует. Эх, вот бы мне хватило смелости сказать всё то же самое ему в лицо. Решение приходит как-то само по себе и совершенно внезапно. Университет брата находится в нескольких остановках от нашего дома, доехать туда на автобусе – пять минут, вот только есть одна загвоздка. С самого момента аварии я больше никогда не ездил на транспорте, каком бы то ни было в принципе, потому что боялся, при виде колёс и прочих составляющих у меня подгибались колени. Именно поэтому на улицу я выходил всё это время строго под присмотром брата или родителей, в последний раз – друзей. Что уж говорить про поездки на общественном транспорте. Любые машины, автобусы, троллейбусы и маршрутки вызывали у меня истерику. Если сейчас тот самый момент, когда я должен преодолеть свой страх, то будь, что будет. Да, я мог бы спокойно дождаться брата с пар и поговорить с ним наедине, но к тому времени моя решительность испарится, будто её и не было, а упускать такой прилив сил просто нельзя.


Долго стою на остановке, пропуская мимо себя все подряд маршруты и медленно вспоминая, который из них куда едет. Оказывается, я успел забыть за такой короткий промежуток времени даже настолько элементарные вещи. «91» едет до пляжа, а потом по обводной в другой район. «93» едет по шоссе до ТЦ, а потом тоже в другой район. Я бы так ещё долго залипал на маршруты, но, к счастью, какая-то дамочка немного толкнула меня, извинившись, чем и вывела из этого транса. Дождавшись первого попутного автобуса, запрыгнул в него и на своих хилых ногах проехался до нужной остановки стоя.


Здание университета брата – это просто произведение искусства какое-то. Помнится, был тут всего пару раз, когда нужно было срочно что-то принести брату или что-то взять у него. Но сейчас не до архитектуры, конечно же, первым делом нужно узнать, когда у него заканчиваются пары или хотя бы, в каком кабинете он находится сейчас. Это было сложно. Сначала охранник не хотел меня пускать, потому что у меня, видите ли, нет студенческого. Пришлось долго ему объяснять, что я пришёл к брату, чтобы забрать у него ключи. Пожилой мужчина окинул меня скептическим взглядом, но всё-таки пропустил в здание. Боже, это же концлагерь, а не высшее учебное заведение. Дистрофичный парень-подросток, безусловно, является террористом и несёт на себе килограммы взрывчатки под обычной осенней курткой. Подойдя к расписанию, залипаю я надолго, потому что понятия не имею, как там называлась группа, в которой учится брат. Безрадостная картина, господа. Наконец, к расписанию подошёл какой-то очень высокий и крепкий парень, хотя парнем его и язык не поворачивался назвать, мужик скорее. Одет он был не слишком официально и во рту гонял туда-сюда маленький чупа-чупс. Смотрелось это весьма и весьма забавно. Хоть он и был большим, но не вызывал опасений, так что я решился с ним заговорить, пока он не ушёл.


- И-извините, - от неуверенности немного заикаясь, обращаюсь к парню, поворачиваясь в его сторону. Он тоже оборачивается ко мне и смотрит сверху вниз таким удивлённым взглядом, как будто перед ним как минимум НЛО. – Вы случайно не знаете Егора Хоффмана? – я изо всех сил стараюсь смотреть на него глазами Бэмби, чтобы парень не послал меня, а помог мне, чем сможет. Его лицо надо было видеть, я еле сдержался от смеха – шокированный взгляд и открывшийся рот, из которого чуть не вывалился чупа-чупс.

- Ааа… Эмм… Что? – парень встряхивает головой и смотрит на меня всё так же – как баран на новые ворота. У меня что, рога на голове? Чего он так уставился? Или у меня вместо милого взгляда получился опять злобный прищур? Как знать.

- Егор Хоффман в какой группе учится, Вы не знаете? – парень, соображай быстрее, я тебя умоляю, иначе мы так дождёмся конца пары. Он чешет репу, глядя на меня удивлённо, и спустя минуту выдаёт номер группы брата. Ха, значит, они знакомы! Как мне повезло-то! Хвала небесам, я не начал прыгать по коридору от радости.

- А ты кто? – всё так же удивлённо спрашивает парень, глядя на меня, пока я нахожу в расписании группу брата и их нынешнее место нахождения – кабинет 223, экономика.

- Дракон в пальто, - выдаю без задней мысли, разворачиваясь от расписания и замирая при виде огромного коридора, на всём протяжении которого находятся три лестницы, ведущие, как я понимаю, в совершенно разные части здания. Ступор. Куда идти-то? Обычно брат всегда встречал меня на крыльце или в холле первого этажа, а сейчас мне самому предстоит найти его, и это задачка не из лёгких. Парень… - А Вы не подскажете, где кабинет 223? – разворачиваясь обратно к нему с вежливой улыбкой, спрашиваю вкрадчивым тоном, чтобы он не послал меня из-за «дракона».

- А тебе зачем? – совершенно по-еврейски, вопросом на вопрос, отвечает он, продолжая катать во рту чупа-чупс, и смотрит на меня таким пронзительным «мужским» взглядом, как я это называю. В такие моменты обычно становится очень неуютно, и начинаешь чувствовать себя наглой малолеткой. Снова делаю глаза Бэмби. Мне нужно найти этот кабинет как можно скорее.

- Егор – мой брат. Он взял кое-что, что мне сейчас очень нужно. Он в кабинете 223, но я понятия не имею, где это.

- Аааа, вот оно чё. Ну, так бы сразу и сказал. Так, 223 это, вроде, экономика. Пошли, провожу тебя что ли.

Понятия не имею, зачем, но этот парень похлопал меня по плечу и с добродушной улыбкой повёл в противоположном направлении от тех лестниц, на которые я смотрел. Ну, Илиан, он хотя бы не страдает топографическим кретинизмом, в отличие от некоторых.

- Я знал, что у него есть брат, но раньше тебя никогда не видел, - бросая на меня странные взгляды, елейным голосом говорит парень. – Я Женя, его друг. Рад знакомству, - и он протягивает свою огромную лапищу для рукопожатия. Кладу свою ладонь в его, неуверенно пожимая, а он улыбается и сжимает несильно мою руку. Боже, сколько в мире странных людей.

- Угу, взаимно.

- А чего ты ему не позвонишь?

- Телефон забыл дома, - да чего он докопался-то до меня? Чувак, просто доведи меня, куда надо, и отстань.

- Он, значит, не в курсе, что ты пришёл? – а вот этот вопрос мне уже совсем не нравится.

- Он в курсе. Просто я пришёл раньше, чем планировал.

- Мм, понятно… И сколько тебе лет, Илиан?

- Шестнадцать. Стоп! Откуда ты знаешь моё имя?

- Егор о тебе рассказывал, - эта лисья улыбка, так похожая на хитрый оскал моего друга, не предвещает ничего хорошего.

- Неудивительно.

- Ты чего какой хмурый? Такой милый мальчик и такой замкнутый, - какой у него «искренне расстроенный» тон, Господи. За что мне это? Просто доведи меня до кабинета, извращенец.

- Устал просто, - на очередном лестничном пролёте мои бедные ноги всё-таки не выдерживают, и колени подгибаются. Но прокатиться кубарем по всей лестнице мне не даёт этот парень, вовремя подхвативший меня и прижавший к себе. В его объятиях вовсе не уютно, а наоборот несколько страшно. Я чувствую, что он нехороший человек, что он, возможно, даже не друг Егору. Но он поймал меня, не дал разбить или сломать что-либо в очередной раз, за что тихо благодарю его и стараюсь делать вид, что ничего не случилось.

- Осторожней, малыш, - от его «малыш» вздрагиваю, и внутри растекается какое-то липкое чувство. Неприязнь. – Сильно же ты устал. Чего тощий такой?

- Я не тощий, - отрешённый тон и ничего больше. Надо дать ему понять, что я не собираюсь продолжать знакомство.

- Хорошо-хорошо, не тощий. Мы, кстати, пришли, - останавливаясь возле очередной приоткрытой двери, оповещает меня парень, довольно улыбаясь и не убирая своей руки с моего плеча. – Пара закончится только минут через десять. Тут будешь ждать? – киваю, не хочется с ним говорить. – Я могу его позвать. Мм?

- Не нужно, я подожду.

- Ну, я тогда с тобой тут постою. А то украдут, - ласковая улыбка, за которой ничего хорошего искать не приходится. Он меня взглядом уже всего облизал. Фу…

- Тебе разве никуда не надо?

- Не-а, - беззаботно отвечает парень, облокотившись на подоконник, - У меня следующая пара только.

Безразлично хмыкаю и становлюсь в стороне от него. Эти десять минут показались мне, воистину, вечностью. Я мог часами сидеть дома без дела, но никогда не чувствовал, чтобы время текло настолько медленно. Он то смотрел на меня, то не смотрел, с характерным звуком катая во рту этот чёртов чупа-чупс. По сравнению с ним я просто полторашка, так что, если он вздумает меня где-нибудь зажать, я не смогу даже пискнуть. От таких мыслей стало жарко и холодно одновременно. Ничего, скоро выйдет брат, и всё будет хорошо.


Спустя, кажется, целую вечность, из кабинета начали выползать люди. Среди них я своими полуслепыми глазами не сразу разглядел Егора, зато этот сомнительный Женя приметил его и громко окликнул.

- Жек, ты чего тут? – хриплым голосом, как раз таким, от которого у меня дрожат поджилки, спрашивает брат, не заметив меня, и только потом бросает на меня мимолётный взгляд, впадая в ступор.

- Да вот привёл тебе братишку. Он потерялся здесь, - беззаботно смеясь, бодро сообщил парень, бросая взгляды то на меня, то на ошарашенного брата.

- Ты чего тут забыл? – недовольно спрашивает Егор, подходя ко мне и ровняя своим суровым взглядом меня с землёй. Я знал, что он не будет в восторге от моего неожиданного появления, но мог хотя бы сделать вид, что рад меня видеть.

- К тебе пришёл. Что, не рад? – капельку дерзости в тон, и вот он уже немного расслабляется, но строгости не убавляет.

- Ладно, пошли со мной, - кладя свою широкую ладонь на моё плечо, он разворачивается в сторону лестницы, на ходу оглядываясь и кидая своему другу благодарность, на что тот кивает и снова хитро улыбается, окинув меня своим пошлым взглядом. Мамочки, противно-то как.


Спустившись по лестнице, где брат меня постоянно придерживал, мы прошли по каким-то коридорам и вышли с другой стороны здания на широкий двор, где сейчас никого не было. Остановившись у самого выхода и прикрыв за нами дверь, Егор сложил руки на груди и посмотрел на меня с укором:

- Ну?

- Что ну?

- Чего пришёл?

- Поговорить пришёл.

- А дома этого сделать было нельзя? Дождаться сложно было?

- Сложно.

- Ты как сюда добрался вообще?

- Как все люди – на автобусе.

- На автобусе? – вот тут из его тона окончательно пропало всё наигранное равнодушие. Ему ли не знать, что значит для меня поездка на транспорте. – С ума сошёл?

- Я, между прочим, специально ради тебя приехал.

Брат вздыхает и опускает руки, медленно подходя ко мне и обнимая очень бережно, прижимая меня к своей широкой груди, от чего я млею.

- Ты такой дурак. Надо было подождать, когда я закончу. Или хотя бы позвонить.

- Это был секундный порыв, - тихо смеюсь, уткнувшись в его плечо, и чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Похоже, он больше не злится на меня. Как же хорошо. Мог бы стоять вот так с ним долго-долго, лишь бы он не отпускал меня.

- Что за порыв-то?

- Хотел отговорить тебя от армии. Скажи спасибо, что я не сразу в деканат побежал предупреждать их, чтобы не давали тебе академический, - бурчу недовольно, чтобы он осознал всю степень своей вины и моей решительности одновременно. Брат смеётся, прижимая меня сильнее к себе и прикасаясь своей щекой к моей. От него приятно пахнет. Запах резкий, но мне нравится.

- Тогда меня бы точно выперли. Спасибо, что не пошёл туда.

- Егор, тебе совсем-совсем нельзя в армию, - тихим голосом говорю неуверенно, а он напрягается, я чувствую это всем телом, но не отпускает меня. – Я без тебя умру, - брат ощутимо дёргается на этих словах. Это хорошо, значит, ему небезразлично. – Каждый мой день похож на предыдущий и на следующий. А ты всегда меня выдёргиваешь, когда мне плохо, успокаиваешь, когда я срываюсь. Что я буду делать без тебя?

- Или, - начал, было, брат, но я не дал ему договорить. Нет, он не перебьёт меня, не собьёт меня с намеченного курса.

- Подумай, как со мной будут мучиться родители, как мне самому будет плохо. Я сойду с ума из-за этого однообразия. Или убью себя. Я без тебя сорвусь, Егор…

- Или, - прижимая меня к себе, брат приподнимает меня, причём, совсем без усилия. Либо я в конец отощал, либо он сильный очень. Уткнувшись в мои волосы, он шумно дышит и что-то там решает для себя. Лишь бы в мою пользу. – Нам нельзя, понимаешь?

- К чёрту все «нельзя»! Я люблю тебя, - говорю совсем шёпотом ему на ухо, сам дрожа от страха и смущения, что только что сказал это снова и не убежал. – Любить всегда можно, - захотелось после этих слов провалиться сквозь землю, но зато, я надеюсь, это смогло хоть немного переубедить брата. Зачем мне общественное мнение, если из-за него я останусь одиноким и несчастным? Ни в одной книге не сказано, что любить – это плохо, а уж кого люблю я – это только моё дело. Егор вздыхает, но перечить мне, очевидно, не собирается.

- Ты у меня очень смелый, Или, - от его ласкового тона и «у меня» я улыбаюсь, наверное, по-идиотски, но я настолько счастлив, что мне на это наплевать. – За это я тебя и люблю, - сердце пропускает удар, замирает, а потом пускается вприпрыжку. Я не ослышался?


========== часть 12 ==========


Сердце пропускает удар, замирает, а потом пускается вприпрыжку. Я не ослышался? Мой брат, Егор, он… Признался мне в любви? Чуть отстранившись, смотрю на него с робкой надеждой, чувствуя, как по-идиотски счастливая улыбка расползается на моём лице сама по себе. Он улыбается в ответ смущённо и немного виновато, за что хочется его срочно обнять и никогда уже не отпускать. Ни армия, ни предрассудки общества, ни осуждение – ничто не отнимет его у меня. Обняв его снова, чуть крепче, кидаю невольно взгляд в сторону здания, и улыбка моментально слетает с моего лица – в проёме входной двери, сложив руки на груди, стоит тот самый его странноватый друг, с недоброй ухмылкой наблюдая за нами. Становится неуютно и страшно, невольно вздрагиваю, что не укрывается от брата.

- Что такое? – заботливо спрашивает Егор, чуть отстраняясь и глядя в мои глаза.

- Этот парень… Он смотрит. Он странный… - немного теряюсь под этими контрастными взглядами и опускаю голову, начиная рассматривать землю. Неуютно. Безумно.

- Жека, ты чего там встал? – кричит ему брат, обернувшись. Тот примирительно поднимает руки вверх и подходит к нам.

- Братишка твой до дома-то доберётся сам? Он по лестнице еле поднялся.

- Доберётся, - Егор смеётся и хлопает меня по плечу, стараясь разрядить обстановку.

- Может, нам проводить его?

- Каким нам, Жека? Ты и так загибаешь по-чёрному. Иди учись. А вот если я испарюсь с последней пары, ничего плохого не случится.

Этот Жека странно хмыкает, я слышу в этом степень его недовольства, но потом снова напускает на себя равнодушие и весёлость и смеётся, потирая затылок.

- Ты прав, брат. Схожу я, пожалуй, хоть на одну пару. А ты его проводи-проводи, а то хиленький такой. Не кормишь ты его, что ли?

- А тебе всё возьми и расскажи. Бегом, пока не опоздал, - брат сделал наигранно суровый тон, и Евгений, засунув руки в карманы, практически бегом и ретировался обратно в здание университета.

- Пошли домой. Намотал ты сегодня метража по городу, - приобняв меня за плечи, брат заходит обратно в здание, там мы на минутку заглядываем в гардероб забрать его куртку и выходим из здания через центральный вход, брат со вздохом, полным облегчения, я – немного растерянный и всё ещё нервничающий. Нехорошо получилось, что нас увидел тот парень, даже если он ничего особенного себе не подумал, тем не менее, это было довольно опасно.

- Только давай пешком?

Егор понимающе кивает, ему ли не знать, как сильно я боюсь всего транспорта на колёсах. Люблю в нём эти черты – внимательность и понимание.

- Ты как вообще доехал сюда? Сердце не выпрыгнуло? – пожав плечами, я тряхнул головой в неопределённом жесте.

- Вообще не помню, как ехал, если честно, - брат смеётся и, похлопав меня по плечу, спускается почти вприпрыжку с крыльца.

- Заглянем в кафе? Давно я тебя сладким не угощал.

Бегу за Егором уже более воодушевлённый и весёлый, обожаю, когда он в таком хорошем расположении духа, ведь обычно в такие моменты между нами и возникает такое особенное единение. Не сказал бы, что это родственное единение, но точно очень интимное, когда можно понять друг друга, не сказав ни слова. В памяти сразу всплывает лето, наши с Егором вылазки в парк, сладкая вата, мороженое и царящее в воздухе веселье, это было прекрасно. С тех пор всё так усложнилось, обстановка между нами обострилась в последние дни, но винить мне в этом некого, кроме самого себя, ведь именно в моей больной голове вдруг возникли совсем не братские чувства к нему. Но, думаю, я всё-таки не должен держать их в себе, особенно теперь, когда виден, пусть и неуверенный, но намёк на взаимность. Кроме нас двоих об этом знать, конечно же, никому не нужно, так как я прекрасно осознаю даже своим отупевшим от влюблённости мозгом, что в обществе подобные чувства осуждаются, а отношения – подавляются на корню.

Пока мы идём до кафе в уютном, совсем не неловком молчании, я рассматриваю природу вокруг, ту, которую я последние несколько месяцев наблюдал по большей части из окна, нежели вживую. Жёлтые, красные и тёмно-коричневые листья летели с деревьев, всё вокруг было золотистым, солнце – всё ещё тёплым, а вот ветер уже холодным, северным. В этот год мне перестало нравиться лето, возможно, именно потому, что оно ассоциируется у меня с болезнью, слабостью и обречённостью, это было самое несчастливое лето в моей жизни. А осень со своим золотым листопадом стала напоминать мне исцеление, момент истины, момент любви. Да, пожалуй, именно с любовью она у меня и ассоциируется. Что за глупые романтичные мысли лезут мне в голову? Рассуждаю совсем, как влюблённая восьмиклассница. Хотя, не всё ли равно? Могу я себе хоть раз в жизни это позволить? Думаю, да, особенно в такой момент, когда улыбка идущего рядом со мной брата является самой сияющей в мире драгоценностью. Хочу быть с ним всегда, и здесь не место грустным мыслям.


Оказавшись в семейном кафе, я выбираю уютный столик возле окна с прекрасным видом на оживлённую улицу, и Егор не возражает, сразу заказывает мне что-то вкусное из меню, не обратил внимания, что именно. Немного заглядевшись на вид улицы, не с первого раза расслышал, как он зовёт меня.

- Или, вернись на грешную землю. Ты меня слышишь?

- Да? Да, прости… Я отвлёкся. Что ты спросил? – брат смеётся, растрепав немного волосы на моей макушке.

- Спросил, сколько баранов в небе.

- Что? Каких баранов? Ты сошёл с ума? – смеюсь вместе с ним, на мгновение поймав его ладонь своей и прижавшись щекой к его тёплой коже. Всего лишь мгновение, но этот интимный, безумно тёплый и откровенный жест нежности заставляет стаю мурашек пробежаться по спине, а во взгляде брата проскальзывает нечто иное, не похожее на светящееся в его глазах секунду назад веселье. Что-то наподобие нежности или страсти, я так и не понял – он осторожно отстранил руку и принялся с независимым видом листать меню. Отчасти я его понимаю, наши действия могли привлечь внимание персонала или посетителей. Даже если сейчас более или менее лояльно относятся к однополым отношениям, к возрасту всё ещё остались сильные притязания, а на совершеннолетнего я точно не тяну. Сложив руки на столе и положив на них голову, смотрю на лицо брата и его лёгкую улыбку.

- Эй, Егор, - брат поднимает на меня взгляд, полный внимания, и чуть приподнимает брови, - ты когда-нибудь думал о том, чтобы съехать от родителей? – в его взгляде проскальзывает удивление, брат неопределённо хмыкнул и задумался на пару минут.

- Да, я думал об этом, не могу же я всё время сидеть на их шее. Но пока что я не представляю, куда мне переезжать. Когда получу диплом и найду нормальную работу, сниму квартиру.

- Пусть это будет нескоро, но… - становится немного неловко спрашивать его об этом, я даже как-то застеснялся, но всё же решил спросить. – Я ведь смогу жить с тобой?

По лицу брата видно, как он опешил от такого предложения, и от растерянного выражения его лица мне становится смешно.

- Или, это… Я не думал о таком. Я о самом переезде-то ещё мало думал. А загадывать мы не можем… Если родители отпустят тебя, то… - не дав ему договорить, я тихо смеюсь, подняв одну руку вверх, жестом прося его не продолжать.

- Я понял-понял. Неожиданный вопрос. Я просто поинтересовался. До всего этого ещё дожить надо, верно? – брат с выражением полной растерянности кивает и оборачивается к подошедшему официанту. Тот сгружает с подноса на наш столик какой-то чизкейк и чашку кофе для брата и ставит перед моим носом красивую вазочку с десертом. Поначалу я даже не сразу понимаю, что это такое, вся эта пирамида из фруктов, ягод, крема и сока напоминает больше волшебный воздушный замок, но на самом деле это оказывается мороженое с фруктами. Думаю, из уголка моего рта побежала слюна, а глаза светились, потому что Егор, взглянув на меня, широко улыбнулся и хотел даже, было, сфотографировать мою «моську», как он выразился. Но он не успел, потому что я сразу же набросился на всё это великолепие, начиная уничтожать его по старой детской привычке с макушки.

- Вместе с ложкой смотри не съешь, - смеётся брат, неспешно отправляя в рот очередной кусок чизкейка и запивая его маленьким глотком кофе. Эта аккуратность выглядит довольно элегантно, учитывая его фигуру и внешность. Весь из себя загорелый, спортивный и обворожительный мачо так осторожен и сдержан в своих движениях. Это всегда было его способностью – держать лицо на людях. Ещё одна его черта, к которой я всегда стремился и старался догнать и постичь. Не знаю, насколько хорошо у меня получилось, но сейчас мы, наверное, выглядим довольно странно. Я, с упоением и невероятной скоростью уплетающий десерт, и он, весь такой элегантный и снисходительный. Не думаю, что мы красиво смотримся, как пара, скорее, именно братьев и напоминаем. Красивая и утончённая девушка рядом с ним сейчас смотрелась бы уместнее. Хотя, мы ведь и есть братья, верно? Думаю, именно я причина того, что мы никак не можем выйти за эту черту. Я должен этому как-то поспособствовать, но детство всё ещё играет у меня в одном месте, хотя давно пора бы уже начать соответствовать Егору. Когда думаю о том, что однажды, если повезёт, нам придётся показаться на людях вместе, меня дрожь берёт. Я должен поучиться манерам. И пусть это именно он с утра пораньше показывается на кухне растрёпанный и сонный в порванных трусах, но в обществе ему нет равных. Девушки штабелем падают, я знаю. Но обломитесь, коварные ведьмы, я скорее слопаю его, как это мороженое, чем отдам его вам.


- Ну, вкусно хоть?- спрашивает брат с довольной улыбкой, осторожно отодвигая от себя опустевшую чашку.

- И ты ещё спрашиваешь? Я думал, на всё помещение слышно, как у меня за ушами трещит.

Брат смеётся, щурясь по привычке, а я не могу налюбоваться этими маленькими складками возле его глаз, этими длинными пальцами, которыми он потирает виски, этими волосами, которые немного растрепались, потому что непривычно отросли. Он осторожно протягивает ладонь к моему лицу, и я теряюсь, не знаю, что он хочет сделать. Подушечкой большого пальца он осторожно касается уголка моего рта и шепчет одними губами: «Крем остался». Не совсем обдумывая свои действия, кончиком языка слизываю крем с его пальца, а затем легонько прихватываю его губами, немного всасываю его в рот, совсем чуть-чуть, на полфаланги, глядя Егору прямо в глаза, видя, как расширяются его зрачки, затапливая радужку. Моргнув, он словно опомнился, немного резко одёрнув руку. Я смущаюсь, ещё бы, такая откровенность практически на глазах у всех посетителей. Осторожно оглядываясь, убеждаюсь, что моя выходка осталась незамеченной, но всё равно чувствую, как стыдливый румянец расползается по груди, шее, щекам и даже ушам, отчего вжимаю голову в плечи.

- Чего нахохлился? – немного неловко улыбаясь, спрашивает брат и жестом подзывает официанта. Он быстро расплачивается, и мы выходим из кафе. Особенно резво оттуда выскочил я, стараясь быстрее покинуть место своего, пусть никем и не замеченного, но всё же позора. Как я мог быть таким неосмотрительным? Забылся? Это в очередной раз доказывает мою незрелость. Пока что я не могу соответствовать Егору в полной мере. Вывод: мне надо скорее взрослеть и перестать уже творить подобные глупости. Брат быстро нагоняет меня и с непринуждённой улыбкой успокаивающе хлопает по плечу.

- Прямиком домой? – оглядывая улицу и прохожих бодрым взглядом, интересуется он, а я лишь отвожу глаза, сильнее «нахохливаясь».

- Да. Я немного устал…


Оставшийся путь до дома мы проводим в молчании, но я не сказал бы, что оно было тяготящим, скорее, просто задумчивым. По брату было не сказать, что он сильно обеспокоен инцидентом в кафе, а я вот продолжал грузиться мыслями о том, что я незрелый малолетний озабоченный идиот. Самобичевание всегда давалось мне с огромным успехом.


Едва переступив порог дома, где по обыкновению в такое время никого не было, кроме меня, я оказываюсь прижатым к стене в коридоре, и горячие сухие губы накрывают мои собственные, утягивая в умопомрачительный поцелуй, от которого в животе всё скручивается в тугую пружину, дрожь пробегает в коленях, а мурашки приятной волной прокатываются по спине. Цепляясь за его плечи, я уже мало что понимаю, только стараюсь прижаться ещё ближе, почувствовать его в полной мере, хочется даже залезть ему под кожу, но это невозможно, а хочется ещё ближе, ещё сильнее, ещё откровеннее. Егор крепко обнимает меня за талию, поглаживает тёплыми ладонями поясницу, прижимая меня к своей груди, тяжело дыша. Я чувствую, как вздымается его грудь, как жаркое дыхание опаляет мои губы в перерывах между поцелуями, как нетерпеливо он задирает мою куртку, забираясь под неё ладонями и касаясь ими кожи. Кто бы мог подумать, что однажды вот такие скомканные объятия на пороге собственного дома, когда я буду прижат к первой попавшейся стене, принесут мне столько удовольствия? Неважно. Опустив ладони с его плеч на грудь, нетерпеливо расстёгиваю его куртку, распахивая её, прильнув к нему ещё ближе. В ответ он немного отстраняется, заставляя меня протестующе промычать что-то, потому что безумно не хочется отстраняться от его губ, но он делает это только для того, чтобы стянуть свою куртку, отбросив её куда-то назад, и расстегнуть и снять с меня мою куртку. Прильнув снова к нему, позволяю себе сделать то, чего раньше никогда не делал, считая этот жест очень и очень интимным, - зарыться пальцами в его волосы, взъерошить их, с улыбкой глядя ему в глаза, и снова поцеловать, на сей раз самому проявляя инициативу и беря власть в свои руки, направляя его движения. Чёрт возьми, становится так хорошо, что даже ноги подкашиваются от этой предвкушающей дрожи, хочется запрыгнуть на него сейчас же, в чём я себе и не отказываю. Для Егора совершенно не составляет труда подхватить меня, прижав к себе, и отнести в свою комнату. По пути меня прижали практически к каждой стене, расцеловали во все щёки, вылизали шею и плечи, так что я уже думал, сойду с ума от этой дрожи. Прижиматься горячим пахом к его вздыбившейся ширинке сейчас не кажется чем-то пошлым или стыдным, а наоборот, таким естественным и правильным, будто так и должно было быть всегда, а вся эта дистанция между нами прежде – одна сплошная ошибка. Разве можно как-то по-другому? Разве можно не чувствовать, как он зарывается носом в мои волосы над ушком, обдавая его своим сбивчивым дыханием и заставляя мурашки в очередной раз пробежаться вдоль позвоночника? Разве можно не ощущать, как он усаживает меня к себе на колени, нажимает ладонями на мои ягодицы, прижимая меня теснее к своему паху? Разве можно не выгибаться по-кошачьи, без тени стыда потираясь о него, прильнув ласково поцелуями к его шее? Не понимаю, как я жил без этого столько лет. Для чего я вообще жил? Если эта авария была послана мне судьбой для того, чтобы я осознал свои истинные чувства к брату, то я благодарен ей, искренне благодарен. Я совершенно не испытываю чувства, будто что-то не так, когда задираю его водолазку, стягиваю её и прижимаюсь к его голой груди. Совсем не смущаюсь, когда он расстёгивает мою ширинку, нетерпеливо оттягивает край белья и накрывает своими прекрасными пальцами напряжённую плоть, лаская подушечкой большого пальца впадинку уретры. Не сдерживаясь, издаю такой пошлый стон, что даже на мгновение становится стыдно за столь откровенный звук, но сразу же забываю об этом, как только чувствую, что мой член прижимается к не менее напряжённому и жаждущему ласки члену брата. Он накрывает их вместе своей широкой ладонью, неторопливо водит вдоль стволов, заставляя меня выгибаться, стонать, закусывать губы, нетерпеливо царапать короткими ногтями его плечи и что-то сбивчиво шептать, честно, даже не знаю, что именно. Хочется ближе, сильнее, откровеннее, хочется больше. Не знаю, что это за «больше», но оно есть, точно есть, и мне его надо. Прижимаясь губами к мочке его уха, шепчу что-то, то ли прошу его о большем, то ли прошу быстрее, не знаю. Егор начинает двигать ладонью резче, мои пошлые полу-всхлипы-полу-стоны дополняются его судорожными выдохами и редкими сдержанными стонами, хриплыми и раскатистыми, такими, которые заставляют меня дрожать сильнее. В одно мгновение перед глазами сначала становится темно, потом начинают скакать разноцветные пятна, по всему телу словно проходится волна электрического тока, а потом оно становится будто бы ватным или напоминает желе. Это настолько приятно, что я даже забываю о том, где я, с кем я и что я вообще делаю. Ноги сами собой разъезжаются в разные стороны. Лбом утыкаюсь в плечо брата и дышу сбивчиво, не сразу осознавая, что вовсе не дышу, а скорее стону, выдыхая. Стону довольно громко и пошло, двигая при этом совсем недвусмысленно бёдрами ему навстречу. Следом по спине пробегается другая волна, и за наслаждением приходит стыд. Хочется сразу забиться в какой-нибудь дальний угол и не вылезать из него до конца своих дней. Такой же стыд я чувствовал, когда впервые испытал оргазм во время мастурбации. Со временем это чувство вовсе исчезло, но сейчас, когда я делаю это не своими руками и не один, ощущения такие, будто всё снова в первый раз - так же стыдно и так же хорошо одновременно. Чувствую, как пробегается волнами дрожь по телу брата, как он хрипло дышит где-то над моей головой, как безумно мечется сердце в его груди, и меня накрывает теплотой, усталостью и почему-то уютом. Ощущения сменяются на безумно приятные, будто меня накрыли пледом, дали вкусный кофе и включили хороший фильм. Егор ласково гладит ладонями мою поясницу, приводя в порядок дыхание, и шепчет мне на ушко немного сбивчиво:

- Или, малыш… Или…

Мне настолько хорошо, что ничего не хочется. Хочется только сидеть вот так подольше и жаться к нему, не отпускать, гладить ладонями его грудь и слушать, как он дышит. Едва приоткрывая глаза, поднимаю на него взгляд, и мои губы тут же накрывают поцелуем, неспешным, отчасти ленивым, тягучим и сладким, напоминающим мёд или патоку. Чувствую, как касаются моих щёк кончики подрагивающих ресниц брата, и это безумно приятно.

- Нам надо в душ, - тихо говорит он, а я лишь киваю – мне уже всё равно, пусть делает со мной всё, что захочет. Он поднимается вместе со мной, точно так же, как и до спальни, доносит меня до ванной комнаты. Мне всё лень, состояние нахлынуло сонное и умиротворённое. Брат сам раздевает меня, залезает вместе со мной под тёплые струи душа, прижимает меня спиной к своей тёплой груди, целуя в намокшую макушку, а я только довольно жмурюсь, мурлычу что-то ласковое и жмусь к нему крепче. Как во сне я наблюдаю за тем, как он выдавливает ароматный гель для душа на мягкую мочалку, оглаживает ей мои плечи, руки, спину и поясницу, осторожно проводит ею по бёдрам, стараясь голой кожей не касаться этого места. Не совсем понимаю, почему, но так, наверное, надо. Он целует сзади мою шею, осторожно, сдержанно, даже несколько целомудренно, как обычно целуют супруги, прожившие много лет в браке. Егор выдавливает несколько капель шампуня на свои ладони, размыливает их до пены и зарывается пальцами в мои волосы, массируя кожу, заставляя блаженно прикрыть глаза и чуть откинуть назад голову. Осторожно вымыв меня всего, он быстро ополаскивается сам, пока я наблюдаю за ним, прижавшись спиной к холодной кафельной стене, затем он бережно заворачивает меня в полотенце, тщательно высушивает маленьким полотенцем мои волосы, затем, прижав к себе, немного неуклюжим шагом доходит со мной до моей комнаты и опускает меня на кровать. Открытыми участками кожи чувствую приятные прикосновения к любимому мягкому махровому одеялу, по-прежнему приятно пахнущему ополаскивателем для белья, и уют окутывает меня с головой, я совершенно доволен, впадаю в некое состояние полудрёмы. Брат ложится рядом, обнимает меня за талию, прижимая к себе, и я проваливаюсь в долгожданный, на удивление спокойный сон, чувствуя, как тихо сопит Егор, уткнувшись носом в мои волосы.


Просыпаюсь я через несколько часов, в прекрасном настроении. Просыпаюсь от того, что слышу, как возвращается домой папа. Удивительно, что я так долго проспал, даже пропустил возвращение мамы с работы. Егора рядом нет, но это вполне понятно. Было бы довольно странно обнаружить нас в одной кровати, совершенно раздетыми, обнимающими друг друга. Заглянув под одеяло, обнаруживаю, что Егор натянул-таки на меня пижамные штаны, пока я спал. Невольно хихикаю, когда в голове проскальзывает мысль: «Ох, какая забота, это так мило». В памяти не сразу всплывают события этого дня. Только когда я уже был полностью одет и собирался уже, было, выйти к отцу, натягивая носки, воспоминания окатили меня, как ведро холодной воды. Будто иголки впились в кожу, и я застыл, поледенев. Как я теперь покажусь на глаза родителям? Руки начинают трястись, а взгляд в бессилии заметался по комнате. Как же так? Что я буду делать? Слышу, как мимо моей комнаты проходит отец, Егор бодрым голосом приветствует его на кухне, мама что-то щебечет воодушевлённым тоном, и мысль о том, что я тут совершенно не к месту, мечется в голове, давя на виски ноющей болью. Как Егор может быть таким спокойным сейчас? Как он смог абстрагироваться от этого? Почему я не подумал о последствиях раньше? Хотя, что я мог? Ничего… Я бы всё равно не отказался от того, что произошло сегодня. Это словно был сладкий сон. Если это, конечно, не был просто сон. Не был же? Голова отчего-то кружится, ноги немного дрожат, а пальцы не слушаются. В целом это состояние напоминает мне ощущения, как после трёх-четырёх дней совершенной голодовки, а со мной и такое бывало ведь. Чувствую себя то ли рыбкой в аквариуме, то ли космонавтом в невесомости, то ли частицей в вакууме. Слух притупился, зрение непривычно обострилось, тело слушалось плохо, и меня беспрестанно шатало, даже пока я шёл до двери. Дальше я старался выровнять свою походку, пока шёл до кухни. Там моё присутствие заметили не сразу.


- Илиан, да ты бледный, как простыня, - удивлённым тоном обращается ко мне отец, забыв про приветствие, и быстро встаёт со своего места, поддерживая меня за плечи. – Тебе нехорошо?

Отрицательно мотаю головой, сдвинув брови, и усаживаюсь на табуретку, чтобы меня хотя бы шатать перестало.

- Нет, пап, всё нормально. Просто немного кружится голова, - обеспокоенно глядя в мои глаза, мама ласково гладит меня по щеке и проверяет ладонью температуру.

- Точно, малыш? – она стоит вся такая милая и домашняя, в фартуке и с венчиком в руке.

- Точно, мам, всё нормально. Скоро пройдёт. Просто я спал.

Отец привычным жестом взъерошивает мои волосы, садясь обратно на своё место, и продолжает разговаривать с мамой о том же, о чём и раньше. Я их почти не слышу, их слова доносятся до меня, как из-под толщи воды. Всё, что для меня сейчас важно, это поймать взгляд брата, найти в нём поддержку, и тогда, быть может, мне станет хотя бы немного лучше. Егор сидит у окна, переводя улыбчивый взгляд с мамы на отца, и внимательно их слушает. Затем бросает на меня короткий, но уверенный и полный ласки взгляд, и с моих губ срывается тихий вздох облегчения. Всё хорошо, он не жалеет. В его взгляде только уверенность и поддержка, он ведёт себя совершенно естественно, и это вселяет в меня силы. Пелена и вправду спадает. Я начинаю нормально слышать голоса родителей, зрение притупляется, и всё вокруг становится привычно немного расплывчатым. Я с не меньшим вниманием, чем Егор, начинаю слушать их разговор. Всё как обычно: мама жалуется на казначеев, отец смеётся и просит её не горячиться.

- Сегодня у нас пюре с курицей. Или, даже не отпирайся, тебе придётся съесть его. Хотя бы маленькое блюдечко, - мама смотрит на меня серьёзно и одновременно ласково, ставя передо мной чайное блюдце с ароматным горячим картофельным пюре. Я улыбаюсь благодарно и совершенно не собираюсь спорить. Пусть я сегодня уже и наелся, но сделать маме приятно никогда не жалко.

За ужином Егор воодушевлённо рассказывает родителям о моей сегодняшней поездке, после чего мама привычно начинает суетиться и беспокоиться, а отец с выражением гордости на лице хлопает меня по плечу и довольно кивает.

- Без предупреждения больше таких поездок не устраивать! Ты понял меня, Или?

- Да, мам. Прости за беспокойство. Но со мной, правда, всё в порядке, - широко улыбаюсь, отодвигая от себя уже опустевшее блюдце.

После ужина все разбредаются по своим делам: мама с папой заседают в зале возле телевизора, погружаясь в свой любимый сериал, а Егор уходит в свою комнату, оставляя дверь приглашающе открытой. Не могу не воспользоваться такой возможностью. Тихо захожу в его комнату и аккуратно прикрываю за собой дверь. Брат сидит перед компьютером и, обернувшись ко мне, обворожительно улыбается, протягивая мне руку.

- Иди сюда.

Вложив свою ладонь в его, немного смущаюсь от такого жеста, но всё же послушно забираюсь к нему на колени, привычно прижимаясь худой спиной к его широкой, горячей и уютной груди. Снова накрывает это ощущение защищённости и покоя, будто я нахожусь как раз там, где и должен. Мы ничего не делаем, ничего пошлого. Егор просто перехватывает одной рукой меня поперёк живота, прижимая ближе к себе, а второй рукой сжимает мою ладонь, переплетая наши пальцы. Он включает довольно хороший детективный фильм, и мы так и сидим в молчании и в полном внимании к тому, что происходит на экране, он – прижавшись подбородком к моей макушке, я – полностью растворившись в его тёплых объятиях.


========== часть 13 ==========


Из-за полного моего погружения в счастливые будни с Егором я напрочь забыл о том, что не совсем, вообще-то, здоров. Я иногда ел, пару раз в неделю спал и до сих пор не предчувствовал и не предчувствую приступов. Это странно. Снова становится похоже на затишье перед бурей.

В тот вечер мы с Егором в уютной обстановке досмотрели фильм, после чего я не стремился выбираться из тёплых и надёжных объятий брата, но тот был непреклонен и отправил меня «спать» в мою комнату, хотя я и не злился на него за это, ведь знал, что утром ему снова на учёбу. Бессонные ночи я проводил тихо и мирно, вглядываясь в усыпанную звёздами бездну неба под прекрасные звуки пост-рока. Дни стали проходить куда как интереснее в компании книг Ницше, например, или Кастанеды, которые порой отвлекали меня настолько, что я забывал о такой маленькой детали, что всё ещё являюсь учеником школы, пусть и заочно. Читать параграфы и учить формулы было совсем неинтересно, за исключением, пожалуй, истории и обществознания. Экономика нагоняла на меня тоску, право иногда заставляло поломать голову, биология не переставала удивлять, но вот учебник по истории по-настоящему захватывал, в то время как физика и алгебра вызывали почти физический зуд раздражения. Учёба в принципе стала занимать слишком большую часть моей жизни, даже, кажется, куда большую, чем раньше, когда я ходил в школу каждый день. В любом случае я знал, что не будет легко, так что старался справляться, иногда обращаясь за помощью к всемогущему братцу. Он же сразу принимал образ умудрённого годами старца, когда я с жалостливым видом заходил в его комнату с очередным учебником в руках. По большей части он помогал мне с точными и непонятными науками вроде физики или химии, которые мне давались не слишком хорошо, но и не слишком плохо вследствие моей необыкновенной удачливости. Музыкальные ночи, философские книги, учебники, тёплые объятия брата – всё это составляло мой досуг не более трёх с половиной недель, но счастье ведь не может длиться вечно. Чем дольше всё было спокойно, тем больше я стал нервничать: руки тряслись, глаза, уставшие от чтения, отказывались фокусироваться на предметах, ноги всё чаще подкашивались из-за нервной дрожи, а внутри что-то билось раненой птицей. То ли было это предчувствием, то ли чем ещё, я не знаю, но сегодняшнее утро стало одновременно похожим и не похожим на все предыдущие.


За окном пасмурно и хмуро, небо серое, но дождя нет, да и быть его не может, ведь гидрометцентр обещал сегодня облачную, но сухую погоду. Едва улавливая что-то своими куриными глазами, вижу, что от дыхания прохожих на улице вырываются клубки пара, а это означает, что похолодало достаточно сильно. Ослабевшие от непогоды и холода (и нервозности на пустом месте) руки отказываются держать горячий и довольно-таки тяжёлый чайник, так что я плюю на это дело и попытки его приподнять – встанут и сами нальют, моё дело – вскипятить. Приготовить что-либо становится также нереальным, так как дрожащие руки и плохое зрение не дают нормально держать нож в руках, в чём я достаточно убедился вчера, пару раз несильно проехавшись лезвием по собственным пальцам в попытке порезать обычное яблоко. Вздыхаю и усаживаюсь возле окна, бездумно глядя на хмурый вид природы, готовящейся к морозам. Жаль, что моя золотая осень закончилась так же быстро и неожиданно, как и началась. Теперь о визитах на улицу стоит позабыть – холод убьёт меня, стоит мне лишь показаться на пороге. Тело стало совсем слабым и вряд ли будет радо даже простейшей простуде.


От всяких грустных мыслей меня отвлекает негромкий топот за спиной и смачный зевок. Оборачиваюсь и ласково улыбаюсь показавшейся на кухне маме, которая выглядит заспанной, растрёпанной и слегка растерянной – по утрам у неё всегда такой беззащитный и милый вид.

- Доброе утро, мам. Иди умывайся, завтрак сегодня на тебе, - в ответ на не совсем успокаивающие новости мама тяжело вздыхает и таким же неуклюжим шагом добредает до ванной.

Нда, мир посерел, опустел и стал сложнее почему-то, а всё из-за осени. Не хотелось бы впадать в осеннюю депрессию, но, зная мою непростую психику, это едва ли возможно. Вздыхаю тяжко, наподобие мамы, и сразу одёргиваю себя – нечего вздыхать, как старая дева на выданье. Отчаянно тянет что-то сделать, даже кожа зудит от необходимости действия, но физическое состояние тела не может мне этого позволить, так что я продолжаю сидеть, с виду расслабленный, а внутри весь напрягшийся, готовый к немедленному прыжку, на который буду едва ли физически способен.

Следом за мамой просыпаются отец и брат, они смешно и так по-семейному пререкаются, кто раньше или позже положенного встал и должен первый занять ванную, но в итоге побеждает отец, отвесив Егору подзатыльник в качестве веского аргумент в свою пользу. Насупившись, как детсадовец, Егор садится за стол, скрестив руки и умостив на них подбородок.

- Несправедливо, - бурчит он совсем, как ребёнок, на что я в ответ улыбаюсь.

- И тебе доброе утро, - я возвращаю бездумный взгляд в окно, продолжая одним ухом слушать, о чём говорят мама с братом.

- Егор, ты проспал что ли?

- Да решил подремать ещё пять минут и провалился. Ничего страшного, я успею.

- Или, ты нехорошо себя чувствуешь? – обеспокоенно взглянув на меня, спрашивает мама, в то время как разбивает яйца и выливает их на сковороду, даже не глядя. Высший пилотаж.

- Да это всё погода. Давление, наверное, упало. Ничего особенного.

Обиженно оттопыренная нижняя губа брата подбирается, как и он весь, и он хмурится. Окатывая меня внимательным взглядом с головы до пят.

- Я правда в порядке, - брат и не думал верить мне, ведь выражение его лица не изменилось, но от странных вопросов его отвлёк звонок телефона, донёсшийся трелью из комнаты. Усердно подражаю топоту стада мамонтов, брат неуклюже умчался в комнату, поздоровавшись в пути с кухонным косяком. Неповоротливый болван.

- Кто станет звонить в такую рань? – снова зевая, спрашивает скорее сама у себя мама и продолжает заботливо возиться с нашим завтраком, а точнее – с их завтраком. Я обойдусь чашкой кофе.


- Я никогда не просыпаюсь один, со мной ещё два этажа вниз и два этажа вверх, да Егор? – не глядя на вернувшегося с таким же оглушительным топотом, с каким он убегал, брата, я хитро улыбаюсь, подначивая его. Потому что нечего шуметь по утрам.

- Чё? Чё не так-то? – хмурится Егор, явно не разобрав моего юмора.

- Говорю, носишься ты по утрам, как слон в посудной лавке. Соседи снизу скоро вызовут либо полицию, либо скорую.

- Сам ты носишься, мелкий, - шипит брат, смешно скалясь, и кидает с досады в меня смятую салфетку. О, нет, я не переживу такой атаки.

- Чтобы вызвать на дуэль, кидаются перчатками, а не салфетками, вообще-то. Я не стану принимать подобный вызов.

- Так, рыцари ордена Обалдуя, брейк, - мама треплет брата по волосам, шутливо одёргивая.

- Он первый начал, мам, - обиженным детским тоном тянет Егор и снова оттрюндивает нижнюю губу. Кажется, я запутался, кто тут старший – я или он. Сейчас братец едва ли напоминает шикарного, облитого дорогими духами и одетого в дорогую фирменную одежду самца. Слава Богу, он такой балбес только по утрам.

- Ню-ню-ню, «он первый начал», - передразниваю его, скривив гримасу, - Детский сад, штаны на лямках! – и смеюсь тихонько в кулак, наблюдая, как его сонные с прищуром ото сна глаза разлепляются, а рот открывается в удивлении наподобие буквы «о».

- А ну сюда иди, паршивец мелкий! - кричит Егор, подрываясь со своего места и только чудом не задевая стоящую позади него маму, и огибает стол, в это же время я вскакиваю со своего места, убегая за другую часть стола. Это очень похоже на догонялки, движущиеся по кругу.

- Хватит носиться по утрам, как кони! – мама взмахивает полотенцем и хмурится, впрочем, по-доброму. Мы с Егором стоим друг напротив друга по разные стороны стола, он смотрит с азартом и вниманием, я – с задором. Ну давай, нападай.

Брат срывается с места предсказуемо и слишком медленно, так что я, находясь ближе к арке в коридор, выбегаю туда и несусь, сломя голову, в зал, а оттуда, трясущимися руками открыв дверь, на второй балкон. Изнутри его закрыть не представляется возможным, так что, считай, я сам загнал себя в ловушку. Егор залетает следом за мной, и мы оказываемся в уединении. Мама за нами уж точно не придёт, знает – сами вернёмся, когда набесимся.

Егор шагает ко мне, сверкая глазами, и буквально хватает, сгребая в свои объятия, больше похожие на плен.

- Я тебя поймал, мелкий, - выдыхает он мне на ухо, а затем переходит на интимный шёпот. – Как спалось?

- Когда ты уже отвыкнешь спрашивать у меня это? – смеюсь, ерошу его волосы, и без того находящиеся в беспорядке после сна, и улыбаюсь, почти касаясь своими губами его губ.

Егор целует, медленно, нежно и в то же время невинно, как-то по-утреннему, что ли, обнимает в это время некрепко и совсем ненавязчиво, а я только больше путаю его волосы своими пальцами. Он почти урчит в ответ на эту ласку. Чёрт, заберите у меня кто-нибудь мозг - в нём поселилось слишком много неподобающих мыслей.

- Пойдём, не то нам головы отгрызут, - брат отстраняется и берёт меня за руку, ведя за собой обратно на кухню. С виду это выглядит вполне обычно и по-семейному, но для меня прикосновение его ладони к моей означает куда как больше. Ощущение его горячей кожи ни с чем не сравнить, и оно заставляет мурашки пробегать по спине. На кухне мама уже разделяет завтрак по тарелкам, так что я спешно отгоняю от себя все недозволительные мысли и с виноватой улыбкой прошу её налить мне кофе.


Через несколько минут папа выбирается из душа, и его занимает Егор, впрочем, не более пяти минут. Он успевает к общему завтраку и спешно уплетает свою порцию утренней яичницы.

- Торопишься? Могу подвезти, - предлагает в полголоса отец, наблюдая за тем, как брат поминутно косится на настенные часы.

- Правда? Было бы здорово. Спасибо, пап, - Егор весь будто просиял. Как начищенный пятак, честное слово. Он уносится в свою комнату, в спешке и шуме одеваясь и складывая сумку.

- Взволнованный он сегодня. Зачёт у него? – спрашивает папа, деловито сложив руки в замок, обращаясь сразу ко всем и ни к кому одновременно. Я лишь пожимаю плечами, да и мама тоже.

- Ничего-то вы не знаете. Тоже мне, родственнички. А вдруг у парня свидание? – папа принимает осуждающий и в то же время очень мудрый вид. Сразу видно, в кого Егор такой. Гены – страшная штука.

- Он бы мне сказал. Не свидание у него, - кажется, мой голос звучит слишком уж недовольным, на что отец удивлённо приподнимает брови.

- Завидуешь? – я хмурюсь, сложив руки на груди, и отворачиваюсь, не намереваясь отвечать на глупый, пусть и шутливый вопрос. – Или ревнуешь? – отец смеётся, а я почти поперхнулся собственным возмущением. Что за люди!


Обратно на кухню брат вернулся уже в полной боеготовности и со счастливой улыбкой приземлился своей божественной задницей обратно на стул.

- Мог бы и не торопиться. Сейчас я соберусь и поедем.

Мама уходит вместе с отцом в спальню – прихорашиваться самой и готовить ему костюм. Всегда удивлялся, как у неё выходит делать всё это так быстро. Мы с братом остаёмся на кухне одни как минимум на ближайшие минут пятнадцать. Он пододвигает свой стул ближе к моему и позволяет мне сложить мои тощие бледные ноги на его колени. Он улыбается и поглаживает мои волосы, я потягиваю из чашки ароматный кофе. Семейная идиллия, куда ни глянь.


Через двадцать с хвостиком минут я закрываю дверь за шумным и спешащим каждый по своим делам семейством и снова остаюсь один на один с самими собой, а также со своими делами – уроки, книги и музыка. Из-за нервозности рук и плохого зрения плетение стало для меня временно невозможным. Первым делом я занимаюсь уроками, чтобы быстрее отмучиться и заняться действительно интересующими меня вещами. Начиная с больших зол – точные науки – и переходя постепенно к меньшим, я расправляюсь с домашним заданием на два дня вперёд всего за три с половиной часа. Но это смертельно малая часть от того времени, которое семья проводит вне дома, оставляя меня в одиночестве. Так что оставшееся до их прихода время я трачу по выработавшейся за последнее время привычке на книги. Взгляды великих исторических личностей на мир, философию, идеологию, социум и прочие вечные вещи стали мне неожиданно интересны, что отец, кстати, не преминул похвалить и поддержать, тихонько подсунув мне в комнату “Mein Kampf”. Нет, папа вовсе не сторонник фашистской идеологии, но он посчитал, что и с точкой зрения этого человека я тоже должен быть знаком, с его путём, с его борьбой. Возможно, я каждое слово из прочитанных мною книг пойму превратно в силу своего возраста, но что-то мне подсказывает, что этого не произойдёт, раз я уже задумываюсь над этим. Болезнь состарила меня? Глупости, ни в коем случае. Но, надеюсь, она заставит меня хотя бы немного повзрослеть, чтобы побыстрее нагнать Егора. В помощь себе я откопал в интернете несколько довольно-таки полезных книжек по этикету, подробно описывающих даже каждый столовый прибор в сервировке стола. Подобная щепетильность отбила у меня аппетит на ближайшую пару-тройку дней, зато в следующий раз я уже точно не буду, как детсадовец, накидываться в ресторане на мороженое. Боже, что я несу? Я брежу.


Часы стали тикать непривычно громко, а буквы перед глазами всё больше расплываться, сами глаза словно опухли из-за повышенной температуры тела, но это ведь всего лишь усталость. Завернувшись по самые уши в любимое махровое одеяло, я разлёгся в зале в центре пушистого ковра, как гусеница, лёжа рядом с раскрытой на середине книгой. Взгляд отчаянно пытается сфокусироваться на белёном потолке, но попытки его тщетны. Зная, что мама всегда хранит капли для глаз в своей маленькой прикроватной аптечке, я целенаправленно пополз в родительскую спальню. Правда, процесс оказался довольно затруднительным, так что я быстро встаю и, продолжая укутываться в одеяло, захожу в спальню, довольно быстро находя там маленький флакончик. Капать в глаза, признаюсь, не совсем приятно, но в моём случае почти жизненно необходимо, иначе я, подобно Егору, подвергнусь опасному знакомству с косяком. Читать более не представляется возможным, так что, забрав из зала раскрытую книгу, я снова заседаю в своей комнате, наслаждаясь великолепными звуками пост-рока и ленивым голосом Йохана. Думая о нём, я немного завидую. Им с Алексом здорово повезло найти друг друга, воплотить свою мечту, стать знаменитыми, а после этого остаться вместе, несмотря ни на что, и сохранить интерес к своему делу. Вот бы нам с Егором так… Хотя, мы с ним и не мечтаем стать ни звёздами, ни сколотить общее дело, но у нас совершенно точно есть общая (пока что недостижимая) цель – преодолеть преграду родственных отношений, преодолеть эту аморальность, по мнению общества, добиться хотя бы элементарного понимания.


Погрузившись в поток собственных мыслей, я выпадаю из этого мира и не сразу слышу назойливую трель дверного звонка. Быстро стянув наушники и добежав до двери, я глубоко вдыхаю, чтобы снова не застрять на элементарном повороте замка, и на выдохе открываю. Улыбаюсь брату ласково и сходу обнимаю его за шею, утыкаясь носом в плечо. Надеюсь, с его приходом мне полегчает, а состояние необоснованной паники, наконец, схлынет. Егор, однако, не торопится меня обнимать в ответ и прижимать к себе, как обычно это делает. Он лишь хлопает меня по плечу, неловко смеясь, и даже отстраняет.

- Не раздави меня, мелкий, - хмурюсь, глядя на неловкую улыбку брата, искренне не понимая, почему он такой… Сердце замирает на секунду, когда я встречаюсь с хитрым лисьим взглядом за плечом Егора, который сверлит меня, заглядывает через мои ни в чём не виноватые глаза прямо в душу и будто бы читает её. Ослабленные осенней непогодой ноги снова начинают дрожать, а колени неприятно ныть. Этот парень скалит лицо в неприятной улыбке и смотрит на меня, как волк на загнанного им зайца. Я его добыча. Мамочки.

- Или? Ты тут? Вернись на Землю. Помнишь Жеку? Вы в универе тогда познакомились.

Вопреки всем правилам хорошего тона, вычитанным из книг по этикету, я продолжаю стоять оловянным солдатиком, буквально загипнотизированный и до самой последней косточки в теле испуганный этим взглядом. Продолжаю стоять до тех пор, пока парень, встряхнув головой, не меняет выражение лица на миролюбивую улыбку и обращается ко мне очень уж ласково, почти, как к маленькому ребёнку.

- Привет, малыш Илиан. Уже успел забыть меня? – я едва удерживаюсь, чтобы не шарахнуться от парня в сторону, когда он сжимает мои ладони в своих и улыбается обыкновенно и добродушно.

- Н-нет, - выдавливаю из себя, сглотнув и переведя дыхание, - Я помню. Женя. Ты мне тогда помог. Большое спасибо.

- Да не стоит, всегда рад помочь заблудшим овечкам. Напоишь чаем бедных студентов? – весело и непринуждённо болтая, парень просачивается мимо меня в коридор и уже разувается, по-свойски занимая одну из вешалок своей курткой. Так, будто он в этой квартире не первый раз, так, будто они с Егором близкие друзья.

Оборачиваюсь к Егору, одаривая его более чем выразительным взглядом, на что он улыбается непринуждённо и треплет меня по волосам. Идиот. Клинический.


Когда мы втроём оказываемся на кухне, Женя болтает без умолку, активно жестикулируя и меняя гримасы на своём мужественном, обросшем двухдневной щетиной лице со скоростью света. Я терпеливо вожусь у плиты, нагревая чайник, насыпая нужнее количество чая в маленький заварочник. Егор смеётся, хлопает этого здоровенного парня по плечу совсем, как друга. Не обращать внимания. В конце концов, я дракон в пальто, а этот парень всего лишь Жека. Боже, что я несу?

Попытка поднять тяжёлый горячий чайник, как и утром, закончилась неудачей, и он с характерным скрипом металла о металл грохнулся донышком обратно на плиту. Первым ко мне успел подлететь Женя, обняв со спины и накрыв мои ладони своими лапищами, осторожно трогая их и готовясь уже на них дуть.

- Обжёгся, малыш? – опять это, казалось бы, ласковое обращение вызывает у меня приступ тошноты и паники, заставляет внутри всё застыть, а живот скрутиться.

- Нет. Всё нормально. Просто не удержал, - слышу облегчённый вздох Егора над своей макушкой, и он отодвигает парня от меня, обнимая заботливо за плечи. Прижиматься к нему откровенно прям на глазах у этого Жени совершенно не хочется, так что я, выдавив неловкую улыбку, хлопаю его по спине, успокаивая.

- Нехорошо себя чувствуешь, Или? Слабость? – в ответ я только киваю рассеянно и, чувствуя подкатывающий приступ паники и головокружения, ненавязчиво отстраняю брата от себя, стремясь скорее покинуть кухню и закрыться у себя в комнате.

- Закончите тут с чаем без меня. Настаивать двадцать минут, - шагнув в проход, я уже, было, понадеялся завершить навязанный контакт с этим неприятным типом, да и успокоить заодно расшалившиеся в последние дни нервы, но судьба, видимо, распорядилась иначе. Он поймал меня своей широкой ладонью за предплечье и удержал, настойчиво, но не грубо развернул к себе лицом и, состроив выражение беспокойства на лице, спросил:

- Даже не попьёшь с нами чай? Мы принесли вкусное печенье. Егор говорил, тебе такое нравится.

И всё. В моей голове что-то с тихим хлопком лопнуло. Глаза заволокло привычной красноватой дымкой гнева, руки затряслись, максимально напрягшись, а язык снова отказался повиноваться разуму, неся всё, что ему вздумается.

- Убери от меня свои грязные руки, чёртов извращенец! И можешь запихнуть себе своё печенье поглубже в глотку, ясно тебе?! – говоря это, я отцеплял довольно грубо каждый палец парня от себя, а последние слова и вовсе прокричал противным фальцетом, весь трясясь от напряжения и злости. Господи, останови это.

Я шарахнулся от него, наблюдая, как глаза мерзкого ублюдка расширяются уже в неподдельном удивлении. Егор после секундной заминки сообразил, что происходит, и широко шагнул ко мне, несильно замахнувшись и отвесив отрезвляющую пощёчину. В ушах зазвенело, глаза заволокло уже чёрной дымкой, из-за чего остались видны лишь силуэты. Я искренне понадеялся, что сейчас успокоюсь и просто уйду в свою комнату, но негнущиеся ноги отказывались уносить меня с кухни - буквально приросли к полу. Против моей воли и отчаянных попыток достучаться до мозга, голова вскинулась, я окинул брата гневным, прожигающим взглядом и, ко всеобщему удивлению, ответил ему тем же – заехал раскрытой ладонью по лицу. Ладонь обожгло, но даже уголки рта не дёрнулись в гримасе боли. Что происходит? Это не прекращается…

- Этот дружок тебе дороже меня, братишка? Он мне не нравится. Мне в принципе извращенцы не нравятся! – выкрикнул я брату в лицо, сжимая ту самую ладонь, которой только что залепил ему, в кулак.

- Что ты несёшь? – Егор гневно прорычал и встряхнул меня за плечи.

- Он меня вечно взглядом раздевает и ухмыляется мерзко! Не говори, что не замечаешь!

Разум уходит всё дальше и дальше от меня, я что-то кричу, уже не разбирая собственных слов, потому что в голове вакуум. Чувствую отстранённо, как Егор подхватывает меня на руки, закидывает себе на плечо и почти бегом достигает ванной. Там он меня прямо в одежде запихивает под ледяной душ, бьёт по щекам, трясёт снова за плечи, а я всё продолжаю ругаться, пока губы не теряют возможность шевелиться, окончательно замёрзнув. Зубы стучат друг о друга, глаза закрыты, и я бессознательно тянусь озябшими руками с негнущимися пальцами к штанине брата, чтобы одёрнуть. Хватит, Егор, хватит. Мне лучше, всё прошло. Он выключает душ и, тяжело дыша, смотрит на меня сверху вниз. Ледяная вода стекает с волос по телу вниз, продолжая обжигать. Я, кажется, плачу. Брат, будто очнувшись ото сна, спохватывается, заворачивает меня в сорванное с сушилки полотенце и прижимает к себе. Я сжался в комок, прижав колени к груди и уткнувшись в них лицом. Он держит меня на руках, доносит до комнаты, укладывает на кровать и просит подождать всего пару секунд, но мне всё равно, я уже почти ничего не слышу. В ушах лишь стоит звенящая тишина, а глаза, к великому сожалению, обрели снова способность фокусироваться. В коридоре за дверью какая-то возня, тихий и взволнованный шёпот, затем хлопок двери, и вот Егор снова рядом. Тянусь к нему. Егор. Егор… Он обнимает меня, заставляет сесть на кровати, разворачивает полотенце и спешно стягивает с меня всю одежду вплоть до белья, а затем снова закутывает в полотенце. Он суетится, бегая по комнате, собирая мои промокшие до нитки вещи, уносит их в ванну, затем возвращается с другим полотенцем, ведь это уже вымокло и не помогает. Он укутывает меня, снова уходит, снова возвращается. Картинки мелькают перед глазами, как стоп-кадры. Я не могу сосредоточиться. Смотрю на часы, отчётливо видя и большую, и маленькую стрелку, но не могу сказать, сколько сейчас времени. Я забыл время, опять. Из омута меня вырывают тёплые руки Егора, обнимающие за плечи. Он укладывает меня на кровать, укутывает поверх полотенца моим любимым махровым одеялом, ароматным и родным. Егор ложится рядом, продолжая обнимать, прижимая к себе, и целовать в висок заботливо. Он даже шепчет мне на ухо что-то успокаивающее, но я не слышу. Я проваливаюсь в темноту. Нет, это не сон, это обморок.


Я медленно открываю глаза, чувствуя, как тёплые ладони брата несильно шлёпают меня по щекам, иногда гладят и снова шлёпают, совсем слабо. Он зовёт меня нежным шёпотом по имени.

- Или, очнись. Открой глаза, - этот тон, почти умоляющий, заставляет меня побороть своё желание снова погрузиться в небытие, и я открываю глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом Егора.

- Я в порядке, - вышло невнятно и сипло – губы всё ещё были замёрзшими и, наверное, синими. Проморгавшись, я с удивлением обнаруживаю, что рассудок чист и разум вполне со мной, даже более со мной, чем пару часов назад, когда я был один наедине с собой и книгой.

- Нихрена ты не в порядке, - выдыхает он сдавленно и утыкается лбом в моё плечо. Брат хмурится, это нутром чувствую.

- В порядке, Егор. Всё хорошо. Я уже пришёл в себя. Это был приступ, да. Сейчас всё нормально, - я глубоко вдохнул, что оказалось не таким простым. – Женя ушёл?

Брат посмотрел на меня как-то затравлено и кивнул:

- Давай не будем о нём? Мы потом об этом поговорим. Сейчас ты хочешь чего-нибудь?

Я повозился, заставляя одеревеневшие от холода суставы заскрипеть и снова заработать.

- Не особо, если честно. Мне нужно побыть одному.

- Хорошо, - Егор вздыхает и садится на кровати спиной ко мне, - Я пока сделаю тебе чай. Полежи.

Я киваю, хотя он и не видит этого. Он уходит, оставив дверь приоткрытой, а я продолжаю лежать закутанный и опустошённый, бездумно глядя в идеально ровный белый потолок. Теперь ясно, почему потолки всегда делают именно такими. Тут и сигареты никакие не нужны – потолки заставляют задуматься ничуть не хуже. Мыслей нет, совсем. В голове вакуум. Ни сожаления, ни стыда, ни желания побыть рядом с братом – ничего. Хочется просто лежать в тишине. Желательно, вечность.

Слушая, как Егор гремит чем-то на кухне, я просто пялюсь в белую бездну. Но мой провал прерывается неожиданно пробежавшей мыслью. Нашариваю ослабевшей рукой телефон где-то рядом с собой и, не глядя на экран, набираю номер. Длинные гудки раздражают, но быстро сменяются обеспокоенным и неуверенным голосом.

- Привет.

- Артём… Забери меня отсюда…

Друг начинает взволнованно что-то спрашивать, но я только отключаюсь и отрываю взгляд от потолка, встречаясь со взглядом обескураженного брата, застывшего в проёме двери. Чёрт возьми.


========== часть 14 ==========


Друг начинает взволнованно что-то спрашивать, но я только отключаюсь и отрываю взгляд от потолка, встречаясь со взглядом обескураженного брата, застывшего в проёме двери, и это, чёрт возьми, не предвещает ничего хорошего.

- Далеко собрался? – спрашивает он, прислонившись к косяку, встав в дверном проёме и сложив руки на груди, брови его нахмурены, а хмурый взгляд сверлит меня, как металлоискатель.

- Соскучился по Артёму, представляешь? – совсем не пытаясь прикрыть собственную ложь, улыбаюсь иронично и треплю свои холодные мокрые волосы, стараясь так скрыться от взгляда брата.

- Представляю, - он окатил меня снова недовольным взглядом с головы до ног – я почувствовал – и зажмурился ненадолго, цокнув языком неодобрительно. – Ладно, иди, если хочешь.

- Спасибо, - от души отлегло, когда я осознал, что брат просто-напросто понял то, насколько я сейчас нуждаюсь в чьей-то ещё поддержке, в чьём-то совете и в том, чтобы побыть в другой обстановке, он понял, вот и всё, и не стал держать, разбираться, выяснять что-то. Наверняка, он ещё поговорит со мной насчёт сегодняшнего, но позже, а сейчас мне нужно собраться до прихода Артёма, если этот оболтус, конечно, не решил оставить меня на произвол судьбы.

Приподнявшись на локтях, я пытаюсь спустить свои ноги с кровати, чтобы встать, но выходит, мягко говоря, скверно, что не скрывается от взгляда брата, на что он молча подходит ко мне и, держа бережно и надёжно за плечи, приподнимает, усаживая на кровати, затем почти усаживает к себе на колени и осторожно касается моих ног. Однако прикосновения я почти не чувствую. Что с моими ногами опять? Егор берёт мою ступню в свои ладони и начинает осторожно её массировать, согревая теплом своих пальцев, а я могу лишь смущаться, уткнувшись носом в его плечо. Чёрт, ну кто бы ещё стал делать для меня такое? Только брат. Его прикосновения осторожные, предельно нежные и очень заботливые, его глаза закрыты, а брови нахмурены немного, так же, как нахмурены обычно мои, когда я концентрируюсь на каком-то одном кропотливом занятии. Постепенно я начинаю чувствовать, как тепло разливается по ногам от ступней и выше, а затем и по всему телу. Наверное, слишком долго он держал меня под холодной водой, вот я и закоченел, хотя, быть может, дело не в этом, а в расшатавшихся не на шутку нервах, ведь всё-таки нервная система это не только моральное состояние, моё тело тоже в полной от неё зависимости.

- Спасибо… Я уже согрелся, - с трудом подбирая подходящие слова, тихо шепчу Егору куда-то в шею и подтягиваю ноги к себе, обнимая их, а брат открывает глаза и смотрит на меня открытым и в то же время нечитаемым взглядом, отчего я почти кожей чувствую его подавленное состояние, его отчаяние и грусть.

- Ты останешься у него на ночь? – Егор, сложив руки на груди, выпрямился, расправив мускулистые широкие плечи, отчего я снова сжимаюсь - его аура подавляет меня, даже когда он расстроен или не в духе.

- Думаю, да. Если его семья не будет против, - спустив-таки босые ноги с кровати, я, забывшись, встаю, и влажное полотенце, не слишком-то крепко замотанное на мне, спадает с плеч, оставаясь на кровати поверх одеяла. Не то чтобы Егор там чего-то не видел, но становится всё же неловко, я стараюсь прикрыться руками, что со стороны, наверняка, выглядит жалко, моментально сажусь обратно и заворачиваюсь в одеяло. Брат смотрит на меня сначала всё так же подавлено, но затем коротко улыбается. Фух… Надеюсь, он не сильно обиделся, ведь моё желание покинуть дом на продолжительное время никак не связано с братом, я вовсе не хочу убежать или скрыться от него, наоборот, я хочу всегда быть рядом, но для этого мне нужно разобраться сначала в себе, в чём мне должен подсобить мой верный друг.


Не имея ни малейшего представления о том, как скоро соберётся и придёт Артём, да и придёт ли вообще, я медленно стал собираться, заранее выпроводив братца из комнаты, чтобы он не смущал меня своими взглядами, пристойными и не очень. Зная своего друга, могу с уверенностью сказать, что у меня есть время принять душ, покушать, поиграть в игру, отрастить бороду… Потому что он та ещё копуша, на самом деле, собирается дольше любой девчонки. Ни на покушать, ни на игру сил нет ни физических, ни моральных. Одевшись в первое, что выпало на меня из недр шкафа, и вытерев волосы вновь уже влажным полотенцем, я выхожу на кухню, где Егор сидит за столом, потягивая из своей кружки горячий чай, а моя кружка стоит рядом. Шумно вздыхаю. Хоть бы он сейчас не начал никакого серьёзного разговора, Боже, пожалуйста, мне и так очень стыдно, да и я перенервничал.


- Чего застыл там, как призрак отца Гамлета? Садись, - он махнул рукой, улыбнувшись тепло и ласково, во взгляде поддержка, хоть я и знаю, что ему это всё даётся не просто, и потому я безмерно благодарен брату.

- Опять чай и опять сладкий? – беря тёплую снаружи кружку в ладони, грею о неё заледеневшие из-за нервоза пальцы, а носом втягиваю приятный аромат, который сулит далеко не такой же приятный вкус.

- Не опять, а снова. Пей, Или, - брат отпивает маленькими глотками свой чай, глядя на меня прямо, без укора или вопроса, просто несколько ласково. Приятно…

- Я к Артёму ненадолго… - наконец, оттаяв и придя до конца в себя, начинаю чувствовать зарождающееся в сердце чувство вины перед братом за то, что вот так бросаю его, хотя именно он помог мне справиться с приступом. – Скорее всего, его родители не будут против, поэтому я останусь на ночь. Но не волнуйся. Я уйду утром, - да, я откровенно пытаюсь оправдаться и задобрить брата, хоть и знаю, что это совершенно не нужно – он и так понимает меня без слов.

- Если вдруг почувствуешь себя нехорошо, сразу звони мне, ты понял? – Егор не суров и не строг в своих наставлениях, он лишь предусмотрителен. Наверное, мы сейчас думает об одном и том же:

- Понял. Я знаю, если приступ застанет меня в чужом доме… - я замолчал на полуслове, потому что ни одному из нас не нужно было даже представлять, что будет после этого «если». Будет катастрофа. Не столько для той семьи, сколько для меня – ещё одно моральное потрясение, которое не пойдёт на пользу.

- Этого не случится, Или, - ласково шепнув, брат тянется ко мне через весь стол и нежно касается горячей сухой ладонью моей щеки, поглаживая её. – Всё будет хорошо. Вы повеселитесь, и ты вернёшься.

- Да… - неуверенно улыбаюсь, отчего уголки губ дрожат, а улыбка через несколько секунд покидает лицо.


Я не успеваю сказать что-либо ещё, так как в комнате раздаётся трель моего телефона. Бегать у меня сил нет, поэтому лишь надеюсь, что тот, кто пытается мне дозвониться, проявит терпение и подождёт, пока я доковыляю до своей обители.

- Внемлю, – не гляжу на экран, всё равно не смогу различить букв сейчас, после приступов всегда так, а в трубке в ответ раздаётся недовольный голос Волкова, который пыхтит и шумно дышит.

- Я уже иду. Ты собрался?

- Почти да. Через сколько будешь? Примерно.

- Минут через пять максимум. Какая там у тебя квартира?

- Рыба ты… Тридцать пятая.

- Сам рыба. Отбой, - и он кладёт трубку. Я знаю, что друг совсем не обиделся, наши с ним разговоры зачастую и бывают такими – отрывистыми, но ёмкими.


Естественно, я ещё ни черта не собрался. Не решил, что мне взять в качестве «пижамы», не сложил зубную щётку и всё необходимое, но в этом мне помогает брат, вновь оказавшийся в проёме двери, прямо за моей спиной.

- Иди пей чай, я соберу тебе сумку, - лишь благодарно улыбаюсь в ответ на его помощь и киваю, уходя обратно на кухню, где, обессиленный, сажусь за стол и допиваю, еле цедя сквозь зубы, свой чай. Брату я доверяю всецело – он прекрасно знает, где находятся какие-то мои вещи, знает, что нужно брать с собой, если идёшь на ночёвку, а что лучше оставить, поэтому со сбором сумки он управляется как раз к тому моменту, когда в дверь нетерпеливо звонят. Ещё одна не совсем хорошая черта Артёма – давить на дверной звонок так, словно это кнопка для спасения мира.


Брат, оказавшись ближе к двери, открывает её и радушно впускает гостя, тот, на фоне Егора выглядя беспомощным подростком, окидывает весь мой внешний вид хмурым взглядом и кивает в сторону двери.

- Ну, здравствуй, снег в середине лета.

- Спасибо, что пришёл. Я соскучился, - встав с насиженного места, подхожу к другу и обнимаю крепко, насколько позволило ослабшее тело.

- Пошли, горемычный. Мама уже в нетерпении – хочет тебя увидеть.

- Я по ней тоже соскучился. Давно у вас не был, - улыбаясь друг другу и шёпотом переговариваясь, мы дошли до двери. Артём не снимал с себя куртки, как пришёл, но разулся, поэтому сейчас зашнуровывал осенние ботинки, как всегда, все из себя модные. Я же, обуваясь и одеваясь под пристальным взглядом брата и его наставлениями, чуть не запутался в лёгком шарфе, и в итоге Егор сам поправил его на моей шее.


Протягивая мне собранный небольшой рюкзак, с которым я обычно ходил раньше просто прогуляться, но никак не в школу, Егор выглядел печальным, но спокойным, потому что отпускал меня с надёжным человеком. Шепнув брату одними лишь губами «спасибо» за то, что помог справиться с приступом, сделал чай, собрал рюкзак, да за то, что он просто есть рядом со мной, я улыбнулся легко, по-настоящему легко, и попрощался с ним, выходя за дверь.


На улице стояла уже по-настоящему осенняя погода: дул лёгкий прохладный ветерок, деревья были различной степени ободранности, небо было немного пасмурным, хотя точно не из-за приближающегося дождя, просто осенью и зимой оно всегда такое. Мы с Артёмом молча прошли почти половину пути от моего дома до его, но остановились одновременно, видя, как возле одного из магазинов потягивается и урчит, просыпаясь, рыжий кот-подросток. Мы с другом очень любили кошек, у него дома была уже трёхлетняя Мася – пушистая, красивая, но с характером, а вот у меня так и не хватило духа спросить у родителей разрешения завести в доме какую-то живность. За животным некому было бы ухаживать, хотя, так было раньше. Сейчас, с моим нынешним ритмом жизни, скорее всего, я вполне смогу присматривать за питомцем. Нужно будет поговорить с семьёй об этом, когда вернусь.


- Ты уверен, что всё в порядке? Выглядишь дерьмово, дружище, - в ответ на замечание Волкова лишь улыбаюсь. Знаю. Я знаю, что выгляжу, как ходячий труп, которого кто-то сначала обескровил, затем зарыл на несколько дней на двухметровой глубине, а после снова выкопал и заставил ходить. Особенно плохо я выгляжу после приступов.

- Всё будет в норме. Я тебе дома расскажу.

Понятливо кивнув в ответ на мой хриплый еле слышный шёпот, друг неспешно зашагал дальше, оставляя рыжего милашку позади нас. Я был благодарен ему так же, как и брату, за молчаливое понимание, за отсутствие сострадания или жалости в глазах, за такую простую дружескую поддержку. Единственное, что у меня по-настоящему получалось, чем я мог бы гордиться, так это умение находить хороших людей. Артём относился к таким людям. Да, были недомолвки, недопонимания, ссоры порой, но это всё юношество, это пройдёт, даже, наверное, уже прошло.


- Или, мальчик мой, ты так вырос! Я так рада тебя видеть, наконец! Проходите-проходите, - хлопотала милая тётя Ира – мать этого оболтуса, моего друга – приглашая нас в тёплую уютную квартиру. Гордо виляя пушистым хвостом, навстречу выбежала кошка Мася.

- Я тоже рад, тётя Ира, - улыбаясь, я ничуть не играю – я действительно рад видеть эту добродушную хозяйственную женщину, которая лишь на пару лет моложе моей мамы.

- Как хорошо, что ты всё-таки пришёл нас навестить, а то ни слуху ни духу от тебя с прошлого учебного года.

Признаюсь, мне стало действительно совестно за то, что я почти всё лето игнорировал друзей, да и вообще людей, целиком с головой зарываясь в свои проблемы, ведь были же люди, которые по-настоящему волновались обо мне всё это время.

Оправдываться мне не дал настойчивый Артём, который уговорил свою маму вместо расспросов сделать нам вкусный поздний обед, а меня за руку буквально волоком утащил в комнату.

- Ну, рассказывай, - сделав серьёзное лицо и сложив руки на груди, потребовал парень.

- Да нечего, в сущности, рассказывать. Просто мне захотелось побыть в другой обстановке. Переварить все свои мысли без вмешательства заинтересованных сторон.

- А я, значит, незаинтересованная сторона? – вскинув выразительные брови, друг хмыкнул неодобрительно.

- Ты нейтралитет, который мне сейчас так нужен, - вымученно улыбнувшись настороженному другу, смотрю в его глаза, находя в них понимание, но некоторое огорчение.

- А я уж было подумал, что ты соскучился… - сделал самую обиженную мордочку из всех обиженных мордочек, Артемий (так я его иногда в шутку называю) стал переодеваться из тёплого свитера и брюк в домашние растянутые штаны и смешную футболку отчима.

- Ну, Тём, - тяну виноватым и немного ласковым голосом, чтобы показать ему, что он неправ и я действительно скучал.

- Не называй меня так, а то я чувствую себя трёхлетней девочкой с бантиками на голове, - проворчал друг и обернулся, окинув меня наигранно недовольным взглядом. – Переодевайся давай, мама нас уже ждёт за накрытым столом.

Киваю, улыбаясь парню счастливо, хоть и немного устало, зато искренне.


Дом Волковых – странное место, безусловно, уютное благодаря стараниям тёти Иры, немного захламлённое (в определённых местах) из-за небрежности Артёма и чуточку мрачноватое из-за его отчима. Сергей не был плохим человеком, но вот с пасынком, которого он растил с младенчества, отношения у них испортились в тот самый момент, который все взрослые называют переходным возрастом. Помнится мне, друг в то время много мне жаловался на частые ссоры с отчимом. Я видел, что мужчина интересуется жизнью парнишки, хочет быть полезным и причастным, но Артём в силу одному ему известных обстоятельств был абсолютно против. Что ж, это не моё дело, в конце концов. Однако уютную и тёплую атмосферу в этом доме нарушали именно их натянутые отношения.


Хозяйка дома накрыла для нас с парнем скромный стол, хотя я всеми правдами и неправдами пытался намекнуть ему, что съесть из того, что было мне предложено, не смогу и десятую часть. Благо, друг знал о моём недуге, поэтому потихоньку, когда тётя Ира хлопотала возле плиты или холодильника, отвлёкшись от нас, он таскал еду из моей тарелки на свою, облегчая мою участь. Вот что значит хороший друг.

- Или, ты же останешься на ночь? – хоть вопрос и адресован был мне, с нажимом хранительница очага посмотрела именно на Артёма, на что тот утвердительно кивнул.

- Ну, конечно, останется, мам, он же пришёл почти под вечер.

- Это хорошо. Допоздна не засиживайтесь, а если засидитесь – не шумите, - приложив указательный палец к от природы пухлым розоватым губам без грамма косметики, добродушная женщина подмигнула нам, совсем как девочка. В этом она и моя мама были очень похожи – вечно молодые душой, забавные, не отягощённые думами о своём возрасте и положении; они просто радовались жизни, наблюдая, как взрослеют их дети.


- Я так понимаю, этой ночью сон отменяется, - сидя уже вечером в комнате на разложенной кровати в позе лотоса и читая какой-то журнал про космос, деловито поинтересовался Тёмыч.

- Я, конечно, не сплю, но ты не обязан со мной сидеть всю ночь. Ляжешь, когда захочешь, а я найду, чем себя занять, - кинув взгляд на друга из другого конца комнаты, а затем многозначительно кивнув в сторону компа, который я всегда мог оккупировать, пока парень будет спать, я продолжил терзать струны гитары. Ничего путного из моего занятия, однако, не выходило, поэтому Артём, растеряв всё своё напускное терпение, вскочил с места и отнял у меня истерзанный инструмент.

- Жопоручка ты, отдай. Что тебе сыграть? – с царственным видом усевшись на край дивана с гитарой в руках, друг что-то там где-то подкрутил и провёл кончиками пальцев по струнам.

- Сыграй «Оборотня», - быстро поняв мою просьбу, парень немного поразмыслил, вспоминая, как же начать, а затем его тонкие пальцы пианиста (да-да, он закончил музыкальную школу по классу фортепиано) запорхали над струнами так же грациозно, как раньше порхали над клавишами. Всё-то человеку даётся…

Мелодия успокаивала, уносила на окраины сознания и заставляла тревожные мысли улечься в голове, не мешая покою проникать во всё тело. Вот за что я люблю музыку, так за её целительное свойство. Она всегда помогает найти необходимый человеку именно в этот момент оттенок эмоции, погрузиться в него, насладиться, расслабиться и забыться. Музыка – лучший лекарь, намного лучший, чем время.


Когда мелодия стихла, а струны перестали дрожать, тихий шёпот достиг моих ушей:

- Так ты расскажешь? – по тону было ясно, как день, что друг не настаивает – именно спрашивает, поделюсь ли я с ним очередным заскоком своей судьбы, расскажу ли о том, что на душе. Я не знал, стоит ли рассказывать ему.

- Ты так и не нашёл девушку для брата, как я тебя просил… - стараюсь уйти от темы разговора, на который он меня склоняет, хоть и понимаю, что рассказать придётся в любом случае.

- Не юли, Ил. Лучше расскажи, что у тебя случилось.

Тяжело вздохнув, собираюсь с мыслями так, чтобы не рассказать другу лишнего, но и так, чтобы он понял суть сложившейся ситуации.

- У меня сегодня случился приступ… - гляжу в его обеспокоенные глаза и прикладываю палец к своим губам – пусть лучше молчит, так я быстрее выпалю всё, что на душе. – Приступ паники и гнева, когда к Егору пришёл один его «друг». Этот парень… С головы до пят меня липким взглядом облизал, а брат будто и не видит ничего. Ну, я и сорвался.

Закончив говорить, выдыхаю с облегчением, затем перевожу дыхание и смотрю на друга, который задумался, приложив пальцы к губам – всегда так делает, привычка.

- Он от тебя что-то хочет? – спросил он шёпотом, немного хмурясь из-за не самой приятной принятой информации.

- Что-то конкретное, я думаю, - кинув многозначительный взгляд на парня, приподнимаю брови. Мимика мой конёк.

- Ёбушки воробушки. Приехали, - стонет он и, отложив гитару в сторону, падает спиной на кровать, устремляя потрясённый взгляд в потолок.

- Мне не нужен совет или помощь, просто хочу отдохнуть в другом месте. Дома скопилось слишком много отрицательных эмоций, - да, неплохая ложь, к тому же, даже не совсем ложь. Всяко лучше, чем рассказывать другу, что я хочу отдохнуть и набраться сил перед встречей с братом, что испытываю стыд перед ним из-за сегодняшней выходки, что у нас с братом… Нет, нельзя. Тёмыч друг, но нельзя – не поймёт.

- Ясненько, - парень чмокает губами, как Осёл из Шрэка, намекая на то, что разговор затянулся, и его пора заканчивать – съезжать с темы. – А зачем мне искать твоему брату девушку?

- Кстати об этом. Можешь не искать. Я просто напомнил тебе о невыполненном обещании, - хихикаю тихо, наблюдая за недовольно вытянувшимся лицом Артемия, который сводит брови на переносице и смотрит на меня с укором.

- Надеюсь, это не проблема? – парадирует он Дина, который передразнивал девушку в одной из серий сериала.

- Правда, уже не надо. Брат сам справится. Для него найти девушку, было бы желание, - раз плюнуть.


И ведь действительно. Почему Егор жаловался мне в тот раз, что ему не нравится ни одна девушка? Никак не пойму, ведь он может заполучить любую, если захочет и постарается. Высокий, загорелый, в меру мускулистый, с чёрными, как смоль, волосами и глазами цвета горячего тёмного шоколада. Он – брутальная мечта многих девушек, стереотип идеального мужчины, да к тому же ещё и спортсмен. Совсем не то, что я… Вот мне было бы сложно в поиске девушки. Кого может привлечь чрезмерно тощий, бледный коротышка, с серыми невыразительными глазами, которые когда-то были голубыми, (но это было давно и неправда), светлыми волосами, свисающими до основания шеи, как пакля, без намёка на стрижку, без достижений в спорте или науке? Никому я такой не нужен, сам знаю. Так что не Егору жаловаться мне на то, что девушки нет. Хотя, я несильно и хочу эту самую девушку, но хоть чьё-то внимание мне польстило бы…


- Лэтс посмотрим зэ фильм «Ной»? – с наигранным русским акцентом по-английски предлагает мне друг, доставая из-под подушки свой ноутбук.

- «Лэтс посмотрим»? – передразниваю его, и мы смеёмся. Да, мы часто прикалываемся над такими вот, казалось бы, совсем глупыми вещами.

Но прежде, чем я успел приземлиться на кровать к Артёму, мой телефон зазвонил на другом конце комнаты, а приглушённый звук доносился из сумки. Звонил отец. К чему бы это?

- Да, пап? Что-то случилось?

- Илиан, у вас там всё хорошо? Ты нормально себя чувствуешь? – вопросом на вопрос отвечает отец, а я надеюсь, что Егор всё-таки не додумался рассказать ему о сегодняшнем приступе, ведь у папы и так много забот на работе.

- Да, пап, всё хорошо. Самочувствие отличное. Мы тут фильм собрались смотреть, - бросаю взгляд на друга, который, махнув рукой, шёпотом просит меня передать отцу привет, а затем отворачивается к экрану, ища на просторах интернета нужный нам фильм. – Артём тут тебе привет передаёт.

- Да-да, спасибо, ему тоже привет, - голос отца спокойный и даже несколько весёлый, что не может не радовать. – Но вообще-то я звоню тебя поругать.

- Вот это заявление! – действительно удивляюсь словам отца, но при этом стараюсь сдержать рвущийся наружу смех. Отец, и поругать? Это две несовместимые вещи.

- Ты почему никому не сказал, что уходишь? Хоть бы позвонил или смс написал. Не мне, так хоть маме. А то отпросился он, видите ли, у Егора. Ты у меня должен отпрашиваться. А то кто тогда главный в этом доме? - ну, всё ясно. Картина маслом, как говорится. В отце воспела уязвлённая гордость главы семьи.

- Я думал, я уже взрослый мальчик, и могу не отпрашиваться, - елейным голосом говорю в трубку, стараясь задобрить отца и одновременно напомнить ему, что мне уже, чёрт возьми, шестнадцать! Какое ещё «отпроситься»?

- Индюк тоже думал, Илиан, - специально противным и скрипучим старческим голосом протянул папа и засмеялся уже естественно, как он обычно это делает.

- Ладно, пап, я понял. Давайте там без меня не скучайте. Заранее доброй вам ночи, - попрощавшись и обменявшись с отцом тёплыми пожеланиями, я положил трубку, быстро буквально взлетая на кровать к другу, который уже включил фильм.


Естественно, к середине фильма это ходячее недоразумение уже уснуло, лёжа на пузе и храпя, уткнувшись мордой в подушку. Пришлось аккуратно забирать у него ноутбук из ослабевших рук, перебираться тихо на пол, искать наушники и досматривать фильм одному. Утром буду ему мстить – спойлерить. Он-то позже посмотрит. Ближе к рассвету сильно похолодало, но закрывать окно я не решился, чтобы не шуметь и не будить друга, лишь укрыл его одеялом поплотнее, дабы не простыл. Заботливый я. А вот самому мне с наступлением рассвета стало плоховато: ноги начали неметь от кончиков пальцев, и дело было совсем не в морозе, стелющемся по полу. Конечно, я попытался сделать сам себе массаж, как это обычно делает для меня брат, разминал ноги, массировал пальцами кожу, стараясь разогнать кровь под ней, но ничего не выходило – болезненное покалывание поднималось всё выше от стоп к коленям. Стало по-настоящему страшно, ведь я обещал, что приступ не застанет меня в чужом доме. Но ведь это и не приступ – меня лишь в очередной раз подводит моё ослабевшее тело, ноги начинают дрожать в коленях, предвещая то, что покалывание вот-вот переберётся и на бёдра тоже. От страха сердце начинает колотиться быстрее, бьётся будто в самом горле, дыхание сбивается, становится учащённым, срываясь иногда. Не паниковать, не паниковать! Где там был мой телефон? Мне нужен Егор. Егор…


========== часть 15 ==========


Не паниковать, не паниковать! Где там был мой телефон? Мне нужен Егор. Егор…


Руки начинают мелко подрагивать, совсем как у Андрея, но не из-за подкрадывающейся слабости, а лишь от страха, что приходит вместе с новыми волнами колких иголок по ногам. Мне лишь нужно позвонить ему и спросить, что делать, хоть и будить брата в предрассветное время не хочется. Если я позвоню сейчас, он уже больше никуда и ни к кому в гости меня не отпустит, потому что слишком заботливый, слишком беспокоится обо мне. Мысли о телефоне пропадают в момент – нельзя отрезать себе пути отступления. Совсем рядом со мной ведь лежит ноутбук, я могу посмотреть в интернете, что следует делать, когда ты мелкий псих и твои ноги отказывают. Смеюсь про себя, хотя это и вовсе не смешно. Открываю крышку и включаю технику, надеясь, что Артём не проснётся из-за звуков, появившихся в тишине комнаты, отворачиваю экран от кровати, сам немного перемещаясь на слабых руках, лишь бы свет от экрана не разбудил парня.


Поисковик выдаёт тысячу и один вариант о том, что может вызывать покалывания ног, как можно с этим справиться, но это всё не то. Я ума не приложу, как спросить у всезнающего интернета то, что мне сейчас нужно. «Я неврастеник и дистрофик, мои ноги покалывает так, словно они сейчас откажут»? Очень забавно, не спорю, но по такому запросу всё равно ничего не находится. Большинство статей сводятся к одному – нужно уколоть кожу на ноге, желательно, на стопе, якобы это разбудит нервы и заставит их работать, как положено. Да у меня и так всё колет, какие ещё к чёрту иголки? Их тут рядом даже нигде нет. Хотя… Вообще-то, есть одна: мама всегда прикалывает к моей одежде с внутренней стороны по одной маленькой булавочке, куда-нибудь на шов или вроде того, якобы от сглаза. Никогда не понимал её этой дурной привычки, поэтому всегда снимал эти булавки со своих вещей, но, Боже, пожалуйста, пусть я не снял хотя бы одну. К счастью, булавка находится на майке, на боковом шве, так что мне приходится немного повертеться, чтобы достать её. Маленькая золотого цвета булавка острым кончиком отсвечивает из-за экрана. И мне нужно вот этим себя уколоть, серьёзно? Ладно, другого выхода у меня всё равно нет, так что я с трудом, скрипя всеми суставами, подтягиваю к себе одну из онемевших ног и нахожу на стопе местечко с самой нежной кожей, осторожно примеряясь, куда бы уколоть. Наверное, со стороны я напоминаю наркомана, хотя сейчас никто и не смотрит на меня со стороны. Только в моей голове могут крутиться столь глупые мысли в тот момент, когда руки дрожат от паники, а ног я уже почти не чувствую. Браво, Илиан, первое место за кретинизм получаешь ты.


Аккуратно колю иголкой в большой палец на ноге, не слишком хорошо чувствуя это, потому колю ещё раз, только уже в центр стопы. Ощущения приглушённые, будто бы ноги замёрзли и перестали чувствовать, поэтому решаю ещё раз проделать сию процедуру, но, неожиданно для самого себя, останавливаюсь. Покалывание прошло. Пусть это и произошло совсем незаметно, в тот момент, когда я отвлёкся на укол булавкой, но это случилось. Нога теперь просто немеет, но ужасное покалывание прошло, а кровь, очевидно, начала медленно приливать обратно к конечности. Это что, какой-то психологический трюк? Похоже на то, но времени рассуждать нет, ведь вторая нога всё ещё не спасена. Пока с трудом и кряхтением подтягиваю её к себе, выбираю место для укола иголкой и проделываю всё то же самое, что и раньше, покалывания уходят, вновь оставляя после себя только лёгкость и неполные ощущения того, что нога всё-таки принадлежит именно тебе, а не кому-то другому. Это странно. Нужно будет найти больше информации об этом трюке с иголкой, ведь это точно, я уверен, нечто психологическое, игра с разумом. Когда ноги стали уже совсем мои, встаю и несколько раз, скрипя сердце и скрипя суставами, а также стараясь не скрипеть полом, приседаю, чтобы разогнать кровь по венам.


Оставшееся время до пробуждения друга, который является той ещё соней-засоней и любит в свободные выходные подольше поспать, часов эдак до двенадцати, я провожу в форсировании великой сети интернет. Захожу на разные сайты, посвящённые историческим фактам и культурным достижениям человечества. В последнее время мне почему-то стала очень интересна история Древнего Египта, отчего-то я заинтересовался их культурой, письменностью, особенностями языческой веры. Больше всех из их Богов мне приглянулся почему-то Тот – Бог мудрости и знаний, хотя его изображения и не были столь же эпическими, как, например, изображения Анубиса. Хотелось больше узнать о нём, но количество информации, конечно же, было ограничено.


- Ты так и не ложился? – неожиданно раздаётся позади меня хриплый со сна голос Артёма, заставив невольно вздрогнуть от неожиданности, а после миру является его светлый лик с вмятинами от подушки на щеках и влажным следом на подбородке. Ха-ха, он во сне ещё и слюни пускает, вот умора!

- Нет, друг мой, не ложился. Давай пока просыпайся, а я пойду, умоюсь, - я оставляю друга в комнате медленно приходить в себя, а сам направляюсь в ванную комнату, где нехитрые манипуляции по приведению себя в вид «нет, я ещё не умер» не занимают больше пятнадцати минут. Когда я возвращаюсь, то натыкаюсь на смешную до колик картину того, как Артём пытается доспать то, что, видимо, недоспал, лёжа мордой в подушку, а попой – кверху. Ну, страус, страус писаный, что с него взять?

- Доброе утро, Вьетнам! – тяну задорным голосом нараспев от самого входа в комнату, предварительно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить заодно с Артёмом и его родителей, а тот, узнав фразу, фигурирующую не только в старом американском фильме, но и в нашем с другом любимом сериале, подрывается со своего облюбованного места и с хмурым видом отмахивается от меня, бурча себе под нос:

- Люси, заткнись!

- Нет уж, вставай, я не дам тебе уснуть. Иди умываться, - смотрю на его плоское после долгого сна лицо и добавляю наигранно презрительным тоном, тщетно пытаясь спародировать голос Кроули, - Лосяра.

Артём почти правдоподобно дуется на меня и уходит в ванную приводить себя в порядок, а я не решаюсь выходить из его комнаты, не зная, проснулись ли уже его родители или нет, – не хочется их невольно будить своими телодвижениями.

- Ты чего тут сидишь? Гоу на кухню, я создал! Там мама уже курник сделала, – вполне бодро сообщает Волков, вернувшись из ванной без боевых ранений и с боевым настроем.

- Так она уже встала? Боялся её разбудить.

- Она у нас жаворонок, всегда рано встаёт, - лишь отмахивается друг, одеваясь вновь, как и вчера, в странные растянутые штаны и огромную футболку, которую когда-то давно отобрал у отчима. Иногда я начинаю думать, что их отношения не такие уж и холодные, просто Артемий вредничает из-за, как это называют взрослые, юношеского максимализма. Возможно, они правы.


- Доброе утро, тётя Ира.

- Доброе утро, мам! – хором заявляемся мы на кухню, а хозяйка дома в милейшем на вид махровом домашнем халате в ответ тепло улыбается нам и принимается усердно закармливать своими курниками, пирожками и печеньями. Накормить она, конечно, в большей степени старается меня, ибо этот-то оболтус и так всегда в родном доме ест до отвала, а вот мою худобу даже тётя Ира, которая длительное время меня не видела, не могла не заметить. Я старался избегать этой темы. Да и вообще, мало ли, почему я похудел, может, спортом занялся, хотя сам понимаю, что такая отмазка звучит совсем неправдоподобно.

- Ну, я, наверное, уже пойду, - неуверенно мнусь, как восьмиклассница на первом свидании, когда мы с Артёмом, вдоволь накушавшись (я еле-еле запихнул в себя один кусок курника - остальное за меня с превеликим удовольствием слопал мой друг), завершили уже третий раунд в игре, в которую я сроду не умел толком играть и постоянно продувал.

- Уже? Чего так рано? – недовольный тон друга заставляет на сердце потеплеть - приятно, что он не хочет, чтобы я уходил, приятно, что кто-то вот так просто скучает по мне и ждёт нашей встречи.

- Я обещал брату вернуться в первой половине дня, а скоро уже двенадцать. У него сегодня в кои-то веки свободный день, и мы хотели куда-нибудь дёрнуть из дома, - озвучиваю только что созревший в моей голове план на сегодняшний день, который ещё не является ни правдой, ни ложью.

- Эх, ладно, собирайся. А насчёт того говнюка… - Тёма неловко жмёт плечами, стараясь не смотреть мне в глаза, а я целиком и полностью понимаю его. – Что ты решил делать?

- Да ничего особенного. Просто не буду больше с ним никак пересекаться, это не так уж и сложно сделать. Не думай об этом слишком много, просто мне вчера нужны были поддержка и смена обстановки, - хлопаю друга по плечу, а сам явственно чувствую, что сейчас это у меня получается совсем не так же крепко и сильно, как раньше. В былое время он бы непременно пожаловался, что я бью, как Годзилла, и вознамерился изжить со свету Его Императорское Величество, но теперь он лишь тепло улыбается в ответ и так же хлопает меня по плечу, и мне думается, что пришла моя очередь жаловаться на его поистине нечеловеческую силу.


Мы тепло попрощались, и домой я вернулся, когда время чуть-чуть перевалило за полдень. Брат был дома, давно проснувшийся, но так и не удосужившийся сменить свою футболку со страшенной мордой волка, в которой он обычно спит, на нечто более приемлемое и менее пугающее. Он, растрёпанный и совершенно счастливый, с улыбкой встречает меня, чмокая в губы, а я не могу не смущаться, опуская глаза. Я, наверное, никогда не привыкну к тому, что у нас теперь вот так всё легко и просто. Чмок в губы – и как будто так и надо. Как люди к этому привыкают так просто? Не пойму.

- Ты завтракал? – интересуется брат и на буксире тащит меня за собой в комнату, где был включен компьютер, а на экране – заставка из игры, в которую мы с ним в последнее время стали часто играть вдвоём.

- Завтракал. И, нет, друг мой, сегодня никакого задротства! Мы идём в книжный, мне надо пополнить мои запасы, они стремительно иссякают, - сделав самое скорбное лицо из всех скорбных лиц, выразив на нём страдания всех евреев, которых Моисей сорок лет таскал по пустыне, я быстро убедил брата сводить меня в торговый центр. Заодно он накормит меня мороженым, хоть и не сезон уже для него.

Пока эта детина великовозрастная собиралась, затягивая своё шикарное смуглое тело в привычные строгие брюки и рубашку без галстука (на его отсутствии уже я настоял), я слонялся по квартире без дела, проверяя, всё ли осталось таким же, как было, со вчерашнего дня. Вроде бы, всё на своих местах, слава Богу.


- Ты нормально себя чувствуешь? – обеспокоенно шепчет Егор мне на ухо, когда мы едем в тесном автобусе, стоя, плотно прижавшись друг к другу, а я вздрагиваю из-за этого хриплого возбуждающего голоса и поднимаю на него взгляд.

- Не очень. Всё-таки мне сложно находиться в транспорте. Но терпимо. Не это напрягает, - оглядываюсь вокруг, натыкаясь на серые и однообразные фигуры людей, которые спешат каждый по своим делам или же и вовсе не спешат.

- А что? – мою талию сжимают в объятиях сильнее, а в нос забивается до безумия приятный запах его одеколона. Вот ведь пикап-мастер восьмидесятого уровня!

- Слишком много народа. Кажется, я стал пугаться социума, - с неудовольствием для брата и самого себя озвучиваю неприятную мысль, которую осознал в полной мере за последние несколько минут, вслух.

- Глупости, Или. Такая толкучка кому угодно будет неприятна, дело не в тебе, - не знаю, старается ли он просто меня успокоить или же правда не придаёт значения моим словам, приняв их за простой дискомфорт, но сам-то я чувствую, что мне неуютно в этом автобусе так же, как неуютно было в нашем большом дворе, когда мы только-только вышли из подъезда, и на людной остановке, ближайшей к нашему дому.

На широкой площади, лежащей перед входом в торговый центр, мне также неуютно, а в самом магазине и вовсе неприятно, но я изо всех сил стараюсь не подавать вида, чтобы не огорчать и не волновать лишний раз Егора. Более-менее спокойно начинаю себя чувствовать, только оказавшись в привычном книжном: это единственный магазин, куда мне не лень и не страшно сходить, здесь меня многие продавцы уже знают. Егор забредает куда-то в сторону фантастики, а я усиленно роюсь на полках в поиске книги, касающейся истории Древнего Египта. Ничего нужного мне я не могу найти, а потому отправляюсь совсем в другой отдел – отдел науки, там мне почему-то приглянулась книжка о медузах и из той же серии книга о космосе. Две довольно увесистые книги буквально прилипли к моим ладоням, и я уже не мог просто взять и оставить их здесь скучать без меня, поэтому под моим напором брат сдался. Он же схватил с полки новое издание Сильмариллиона, на что я лишь закатил глаза – брату, кажется, никогда не надоест его перечитывать. По-моему, он настолько задрот, что сможет по памяти нарисовать всю карту Средиземья. Он нормальный, нет?

- Ты ничего не понимаешь в этом, мелкий пакостник, так что завидуй молча, не то отправишься попивать чаёк к Мандосу*, - с наигранным превосходством ответил брат на мой недовольный фырк в сторону очередного (уже, наверное, тысячного) издания этой книги, которое он покупает.


Когда покупки были совершены, а новенькая кассирша в книжном очень многозначительно и до неприличия зазывно улыбнулась брату, нарвавшись на мой презрительный взгляд, я, наконец, озвучил Егору свою идею зайти в кафе и поесть мороженого.

- Давно я тебя ничем вкусным не баловал, правда, Или? – он треплет меня по волосам, улыбаясь совершенно обворожительно и до безумия тепло, и я даже чувствую, как это самое тепло разливается у меня в груди.

- Я обязательно закажу что-нибудь такое, чтобы ты окончательно обанкротился, - угрожаю ему пальцем и прикрываюсь меню, чтобы не показать брату хитрой улыбки.

На самом деле я просто заказываю обычное мороженое с кусочками фруктов, а мне снова приносят какую-то аномально большую порцию, и я даже не знаю, радоваться этому или огорчаться, ибо я не уверен, что смогу сам всё это съесть. Егор заказывает себе сладкий чай, как обычно. Приходится тянуться через весь стол и кормить его мороженым с ложечки, а он только улыбается хитро-хитро и облизывается, как сытый кот. Мне нестерпимо сильно хочется его поцеловать в этот момент, но вокруг люди, а потому нельзя. Пусть они не знают, что мы братья, но отрицательное отношение к однополым союзам ещё никто не отменял.

- Скоро вечер, Или, пойдём домой, - и я понимаю его с полуслова, с полу-взгляда, такое трудно не понять - он смотрит на меня так, как будто сейчас съест, как будто, если не съест, то умрёт от голода. В его глазах искры, а по моей спине вдоль позвоночника пробегают мурашки, ноги становятся слабыми.


Пока мы едем обратно домой в точно таком же тесном автобусе, брат прижимает меня намного крепче, чем по пути сюда, утыкается носом то в волосы на макушке, то вообще в ухо, заставляя краснеть, бледнеть и сбиваться с дыхания. Напала на него хотелка, а Илиан отдувайся теперь и старайся обуздать бурю, зародившуюся внутри. Домой мы практически влетаем, громко захлопнув за собой дверь. Пакет с купленными книгами глухо падает на пол, шуршит верхняя одежда, которую Егор нетерпеливо стаскивает сначала с меня, затем с себя, а после подхватывает меня под ягодицы и, прижав к себе, как и в прошлый раз, несёт в свою комнату, попутно захватывая в плен мои губы. Его язык всё ещё сладкий от мороженого, но тёплый и приятный, я таю под его напором, разрешая делать со мной всё, что только ему вздумается. Каждый раз, когда мы с братом становимся близки, я превращаюсь в какое-то безвольное и совсем уж податливое желе, повинуясь любому его полуслову, любому едва уловимому жесту. Не скажу, что мне это не нравится, скорее даже меня это сильно заводит, но мне и самому хочется иногда брать инициативу в свои руки, хочется смотреть, как Егор получает удовольствие, как оно зависит только от меня и моих действий. Это эгоистично с моей стороны, но подобные мысли никак не отпускают. Кружась по комнате в каком-то непонятном танце, мы раздеваем друг друга: я с несвойственным для себя остервенением стягиваю с брата рубашку, едва не выдрав половину пуговиц с корнем, затем долго вожусь с ремнём, в то время как Егор уже запускает руки под моё бельё, беззастенчиво сминая в ладонях ягодицы. Он не может не провести ребром ладони по впадинке между ними, а я не могу не вздрогнуть, вдохнув судорожно и забыв, что можно, вообще-то, ещё и выдыхать. Пока что я не готов к такому, не знаю уж, как насчёт Егора. Уверен, у него большой опыт в сексе, но со мной ведь всё по-другому. По крайней мере, я надеюсь, что со мной у него действительно всё совершенно по-особенному, не так, как было со всеми теми девушками, с которыми он встречался раньше. Перешагнув через оставленные лежать на полу брюки, он вжимается в меня пахом, прикусывает губы, отчего мне хочется лишь жалобно заскулить и попросить его. О чём? Не знаю. О большем. Хочется чувствовать его не просто всем телом и каждой клеточкой, хочется, чтобы он стал для меня всем миром, чтобы каждый глоток воздуха, который я сделаю, был и его воздухом тоже. Хочется забраться к нему под кожу, соединиться окончательно и бесповоротно, хоть я и осознаю, что так не бывает.

Егор осторожно опускает меня на свою кровать, которую так и не удосужился застелить с самого утра, а я буквально тону в его аромате, который эта постель впитала в себя за многие годы, что он проводил здесь каждую ночь. Я чувствую себя, как в уютном тёплом коконе, как в тёмной воде, - передо мной словно туман, вижу лишь лицо брата и его горящие страстью глаза. Хочется в них утонуть, хочется ими захлебнуться, хочется насытиться его губами и руками, жадно оглаживающими и ласкающими моё тело. Он в очередной раз болезненно сладко целует меня в губы, а после неохотно отрывается от них и спускается поцелуями вниз по шее, заставляя меня выгибаться под этими интимными и столь будоражащими прикосновениями. Я раньше ничего такого не испытывал, каждая наша с братом близость для меня как новое открытие, как новый горизонт. Когда его тёплые и мягкие, чуть влажные от поцелуев губы смыкаются на моём соске, вбирая его в рот и нежно посасывая, я практически схожу с ума, едва успев стиснуть зубы, чтобы не застонать в голос, но удержать стон, даже приглушённый, мне целиком не удаётся. Егор легонько царапает кромкой зубов бусинку напряжённого соска, и мои бёдра непроизвольно взлетают, вжимаясь теснее в его пах. Мне настолько хорошо, что даже плохо. Хочется, чтобы этот момент закончился, чтобы наступила долгожданная разрядка, и в то же время хочется, чтобы это никогда не кончалось, чтобы минуты блаженства и нежности были вечными, всепоглощающими.

- Перевернись на живот, малыш, - шепчет брат мне на ушко и прикусывает мочку, облизывает её, всасывает в рот, и я теряюсь где-то между тем миром и этим, не могу ни понять его слов, ни тем более выполнить просьбу. Тогда его руки заботливо оплетают мою талию и сами предельно аккуратно переворачивают меня, совсем не сопротивляющегося, на живот. Ягодицами я совершенно явственно чувствую напряжённую плоть Егора, ощущаю, как она трётся по впадинке, но не смеет пока тронуть заветное местечко. Неужели Егор… Неужели он хочет сейчас?

- Егор, нет… - шепчу испуганно и одновременно взбудоражено, не совсем понимая, готов ли я действительно отказаться или же могу согласиться, в то время как брат зацеловывает мою спину. Слова, донёсшиеся до него, заставляют его остановиться ненадолго.

- Конечно же, Или. Не сейчас, - я буквально кожей чувствую, как он улыбается этой своей белозубой улыбкой, как опускает взгляд на мою кожу, смущаясь нашего разговора. Рано, мы не готовы, мы оба. Хотим, но пока не можем. И хочется, и колется, как говорится.

Его обжигающе горячие ладони стискивают как-то по-особенному нежно мои бёдра, и он шепчет, тяжело дыша:

- Сожми ноги крепче, - от его слов по телу снова проходится разряд тока, принося с собой стыд и смущение, но вместе с тем новую порцию жара и желания. Безграничное тепло затапливает меня изнутри, как масло, и мне остаётся только послушно сдвинуть ноги и прижать бёдра сильнее друг к другу.

Когда нечто горячее и влажное проезжается по моей мошонке, я тону в блаженстве, не совсем ещё понимая, что именно происходит. Осознание происходящего приходит ко мне толчке на третьем или четвёртом: брат скользит своим напряжённым членом между моих плотно сжатых бёдер и задевает им мои судорожно поджимающиеся яички. О Господи, это настолько хорошо, что не может быть правдой, я не верю, так не бывает. Он бережёт меня, он не хочет торопить события, но дойти до такого изобретательного метода занятия любовью, это же… С ума можно сойти. Я таю из-за ощущений, стону, вгрызаюсь немилосердно в подушку, закатываю глаза от удовольствия, когда его горячая ладонь накрывает мой истекающий смазкой член, и толкаюсь бёдрами навстречу его руке. Он каким-то волшебным образом подстраивает ритм своих толчков и движения ладони, и тогда я совсем пропадаю: комкаю ладонями простынь, приподнимаюсь на локтях над постелью, не сдерживаясь больше, в голос стону, прошу, нет, умоляю его. О чём умоляю, сам не знаю. Прошу его «ещё» и «быстрее», иногда даже «сильнее». Егор зацеловывает моё плечо, иногда чуть прикусывая кожу, и стонет мне в затылок, а я из последних сил через стоны и всхлипы прошу его дать мне кончить. Иду на хитрость, не совсем осознавая свои действия, - сжимаю ноги чуть сильнее и начинаю подаваться не вперёд, в руку брата, а назад, навстречу его мощным толчкам. Тогда-то он и не выдерживает, сбивается с ритма на какую-то безудержную скачку, сжимает мягкое кольцо своих пальцев вокруг моей плоти чуть сильнее, и я улетаю в космос. Дрожу, кричу, зажмуриваясь до красных кругов, пляшущих под закрытыми веками, чувствую, кажется, каждую мышцу в своём теле. Меня так трясёт, что даже Егор не может обеими руками удержать меня на месте, отчего кончает не между моих плотно сжатых ног, а на поясницу – я отчётливо чувствую, как по ней пару раз нетерпеливо проезжается горячий пульсирующий член, а после тёплые капли падают на сверхчувствительную в данный момент кожу. О Боже, о Боже, о Боже, о Боже… Кажется, я шепчу это вслух, натягивая простынь на себя, не понимая, зачем. Просто пальцы всё ещё судорожно сжимают её, а руки и вовсе меня не слушаются. Тёплые пальцы брата проходятся мимолётной лаской по моим бокам, а горячие губы оставляют засос на лопатке, я чувствую. Хочется позвать брата, что-то ему сказать, о чём-то попросить, но я не чувствую языка, не могу даже рта раскрыть, губы всё ещё предательски дрожат, а ноги ватные.

Сверху чуть наваливается сильное и приятно тяжёлое тело брата, он держится на локтях, стараясь совсем не придавить меня к кровати, но я и не был бы против.

- Егор, - наконец, совладав со своей речью, я оборачиваюсь к нему, глядя через плечо, встречаюсь с его затуманенными глазами, вижу лёгкий румянец на загорелых щеках и не могу сдержать улыбки. Брат тянется ко мне за поцелуем, он выходит жадным и влажным, с какими-то слишком пошлыми хлюпающими звуками, отчего мне становится не по себе, и я краснею. Наверное, я дурак. От собственных криков и стонов мне стыдно не было, а от простого звука поцелуя я краснею, как кисейная барышня. Но это всё неважно.

- Или, - выдыхает Егор в мою шею и, приподнявшись немного, проводит с нажимом ладонью по моей спине вниз, к пояснице. Я кожей чувствую, как он стирает с меня капли своего семени, и почему-то мне кажется, что от того зрелища, которое сейчас предстало перед его глазами, он непомерно доволен и счастлив. Почему? Не знаю, просто мне так кажется. Подушка и простынь подо мной безбожно промокли, и я не знаю, что нам с этим делать, но пока что думать об этом не хочется. Егор слезает с меня и ложится рядом, обнимая за плечи и притягивая к себе. Удобно пристраиваю голову на его груди и решаюсь вновь заглянуть ему в глаза. Он улыбается, и я не могу сдержать ответной тёплой улыбки. Слова не нужны. Мы дремлем совсем недолго, минут пятнадцать, а после, кое-как собрав свои разомлевшие тела в кучу, вместе отправляемся в душ. Пока я смываю с себя следы нашей страсти, Егор засовывает простынь, наволочку и пододеяльник, который тоже пострадал, в стирку и запускает машинку. Когда я вылезаю из душа, брат перехватывает меня руками, чмокает звонко в нос и в щёки и, обольстительно улыбнувшись, отпускает, сам скрываясь за шторкой душа.


Зайдя в его комнату, замотанный в своё большое полотенце, я замираю, прикрыв глаза. Здесь пахнет сексом, серьёзно. Приходится открыть окно и дверь, чтобы проветрить комнату. Пока приятный сквознячок стирает улики нашего преступления, я переодеваюсь в свои шорты и футболку брата, которая более или менее подходит мне по размеру, то есть не спадает с плеч из-за огромного ворота, который одному только Егору в самый раз.

- Ты ничего не потерял? – появляется мой личный Аполлон в проёме двери и поднимает руку с пакетом, в котором томятся купленные нами обоими книги.

- Неужто мы оставили их у двери? – спрашиваю, хотя прекрасно знаю ответ, а брат лишь хитро улыбается. – Почитать тебе вслух про медуз?

И занимательная книжка про медуз действительно была прочитана вслух. Не мной – братом. Он перестелил постель, и мы удобно устроились на ней, он держал книгу одной рукой, а другой перебирал мои волосы, наматывая отросшие пряди на свои божественно длинные и красивые пальцы. Иногда, когда они подбирались достаточно близко к лицу, я ловил их зубами, прикусывая самые кончики, или же мягко прихватывал губами. Несмотря на свои игры, я внимательно вслушивался в то, что читал мне брат. Оказывается, есть медузы, считающиеся бессмертными**.

Я и сам не заметил, как провалился в неглубокий, но очень тёплый и приятный сон, больше похожий на дрёму. Краем сознания я слышал, как в один момент домой пришла мама, и Егор пошёл её встречать, затем мама чем-то тихонько шуршала на кухне, готовя ужин, после вернулся отец. А между всеми этими звуками и отголосками разговоров передо мной мелькали странные картинки: медузы проплывали где-то под облаками, а я стоял на поле, полном маковых цветов. Маки пахли как-то странно, очень сильно, но не неприятно, а по небу продолжали плыть медузы. И тогда ко мне вдруг пришло странное осознание, что молнии – это электрические разряды, которые исходят от медуз, ведь есть медузы, которые бьются током. Вот, так оно всё и есть. Молнии из-за них существуют. Когда одна из медуз подплыла слишком близко ко мне, я попытался отстраниться, но она лишь ловко коснулась моего предплечья своим холодным мягким телом, и лёгенький разряд тока прошёлся по всему моему существу, заставив проснуться. Ну и бред же мне снится, честное слово.


За предплечье меня трогает брат, а вовсе не медуза. После ужина он прилёг рядом на кровать и не отрывал от меня взгляда, а когда едва дотронулся, я сразу же проснулся.

- Что-то плохое приснилось, малыш? – обеспокоенно спрашивает он, и его шоколадные глаза в полумраке комнаты сверкают тревожно.

- Нет, скорее странное. Медузы летали по небу и швырялись молниями, как Зевс. А потом одна меня ужалила, говнюха, - обиженно соплю и тону в ласке глаз брата, когда вижу, как в них начинают плясать смешинки.

- Ты поспал несколько часов. Это хорошо, - тёплыми пальцами он касается моей щеки, затем отводит в сторону упавшую на лицо прядь волос и заправляет её за ушко. Ах, если б мир на секунду замер и не было бы никого, кроме нас с ним. Что за романтические мысли лезут ко мне в голову, я и сам понять не могу, но хочется только вечно быть рядом с Егором, и чтобы не было между нами никаких преград.

- Я обязательно выздоровею, обещаю, - несильно бью своим хлипким кулаком по мощному кулаку брата и получаю в ответ уверенный кивок – Егор нисколько не сомневается в моих словах, это приятно.


Дальше дни снова полетели за днями так же, как последние сухие листья полетели с деревьев. Осень постепенно стала терять свои права, в середине ноября было уже по-зимнему холодно, но облаков на небе не было, поэтому снег не выпадал, как и какие-либо другие осадки. Егор ходил на учёбу, родители – на работу, а я сидел дома, выполняя регулярно присылаемые мне на электронную почту домашние задания, иногда подходил с очередной задачкой к брату, и он терпеливо рассказывал мне, как именно её решать, а бессонными ночами я зачитывался приобретёнными книгами, черпая дополнительную информацию по этой теме в интернете. В один из дней, когда у брата было пять пар, и первой домой должна была вернуться мама, я сильно заскучал, дожидаясь родных дома в полном одиночестве, и со скуки даже скрал у Егора с полки то самое новое издание Сильмариллиона. Язык был приятен, но в целом не многое-то и изменилось.

Пару раз я застывал возле двери в комнату брата, услышав, как он по телефону разговаривает с тем самым неприятным типом Женей. Да, пусть мне не нравился этот парень, но я не имел права заставлять Егора прекратить общение с ним, ведь они, как-никак, друзья. Попробуй мне кто-нибудь скажи, что Андрей или Артём – плохие ребята, с которыми мне не следует общаться, я как минимум рассмеялся бы этому человеку в лицо. Да, мне не понравилось, как этот подозрительный парень с хитрой лисьей улыбкой на меня смотрел, но это не значит, что теперь брат должен рвать с ним все связи. Егор больше не расспрашивал меня о том, что мне там показалось, про всякие пошлые взгляды и прочее, а я не стремился сам рассказать, ведь, в конце концов, мне могло просто показаться.


* Мандос – Валар, владыка царства мёртвых, которое также называется «Чертоги Мандоса».


** Бессмертная медуза - Turritopsis Nutricula, на данный момент генетики изучают её. Предположительно она является единственным бессмертным существом на Земле.


========== часть 16 ==========


К концу ноября сильно похолодало, за окном постоянно была пурга и завывал ветер. В те редкие моменты, когда мне, измотанному постоянными ночными бдениями, удавалось на час-полтора провалиться в больной беспокойный сон, это жуткое, совершенно нечеловеческое завывание будило меня, не давая нормально набраться энергии. Не понимаю, как обычные люди вообще могут спать в такую погоду. К началу декабря всё стало только хуже: я потерял в весе ещё пару килограммов и перестал выходить на улицу, от слова совсем. Я так и знал, что в тот раз в автобусе вместе с Егором мне не показалось, я действительно стал бояться общества и большого скопления народа. Восхитительно и великолепно, ещё один пунктик в моей истории болезни. К тому же, врач, которому меня показали, рассказав об участившихся приступах агрессии, поставил мне подозрение на СДВГ. Ну, конечно, недостатком внимания-то я и страдаю. В очередной раз убедился, что в этой стране проще сдохнуть, чем болеть.


Егор больше не приводил Женю к нам домой, но я заметил, что тот парень стал проявлять чрезмерную инициативу в общении с братом: то в кино его позовёт, то в боулинг, то на вечеринку. И что ему надо? Прилип, как банный лист.

Егор же учился, готовился к зимней сессии, что-то там зубрил, решал, чертил и выписывал. Только от одного взгляда на его метания у меня пропадало всякое желание идти учиться в университет, хотя куда я от этого денусь.


Однако, несмотря на моё постепенно ухудшающееся состояние, мы с Егором раз за разом становились всё ближе и ближе друг другу. Первый раз у нас был смущающим, на кровати Егора: он нависал надо мной, широко раздвигал мои ноги и входил в моё тело аккуратно и медленно, сантиметр за сантиметром, чтобы не причинить боли, а я обвивал его ногами за пояс и цеплялся за сильные плечи, царапая лопатки; я закусывал губы, краснел, жмурился, вертел головой и шумно пыхтел, а он счастливо улыбался, целовал мои ресницы и шептал на ухо всякие глупости.


Второй раз был в душе, который мы принимали вместе: он смазал меня ароматным гелем и долго входил лишь пальцами глубоко и до дрожи сладко, пока я не заматерился в голос: “Блять, Егор, давай уже!” Но я ругал себя, не позволяя больше не то что в голос или шёпотом себе под нос, но и в мыслях даже так выражаться. “Илиан, не веди себя, как разнузданная шлюха!” - и мысленно шлёпал себя по губам. Он прижимал меня щекой и грудью к кафельной стене и входил мучительно медленно, а я мял в ладонях его ягодицы и отчаянно тянул их на себя, лишь бы было быстрее и глубже.


Третий раз был диким и странным: наша стиралка всегда очень громко прыгала во время отжима, и мы устроили ярые скачки вместе с ней. Я сидел на ней задницей и, помимо члена Егора в себе, чувствовал восхитительную вибрацию по всему телу, а он закинул мои ноги себе на плечи и вколачивался в меня с той же скоростью, что отжимала машинка. Я царапал стену ногтями и шептал ему в губы: “Еще!”, - а он шлепал меня по заднице, заставляя краснеть и стонать громче.


Когда он резался в очередную игруху, я медленно сползал с его колен, устраивался под столом у него между ног и с упоением отсасывал, а он безбожно каждый раз проигрывал, хоть и в искусстве отсоса я был новичок, а в играх он - профи.


Как-то раз мама с папой с вечера пятницы и на все выходные уехали в пригород погостить к нашей с Егором тётке, а мы с братом занимались любовью без продыху, как кролики, на родительской кровати - она была большая и мягкая, с удобным кованым изголовьем. Потом мы перестирали всё бельё и застелили всё, как было.


Иногда, когда брату было ко второй паре и родители уже уходили на работу, а он, сонный, сидел на кухне и медленно потягивал кофе, я приходил туда в Егоровой футболке, достававшей мне до середины бедра, и совсем без белья, забирался на его колени к нему спиной и раскачивался, как на качелях. Я кожей чувствовал его нарастающее возбуждение, раздвигал ягодицы и вбирал его в себя, седлая брата в таком темпе, какого мне самому хотелось.


Когда Егора звали на всякие ночные мероприятия, я не ревновал, а ждал и скучал: я натягивал на голову его футболку, утопая в родном запахе, и сам вводил в себя пальцы. Они у меня были совсем не такими длинными и ловкими, как у брата. Моё тело враз будто проснулось от долгого сна.


Егор часто целовал мои ресницы и оставлял засосы в самых неожиданных местах, а я расцарапывал ему спину, лопатки и плечи, иногда оставляя собственнические укусы на запястьях.


Это была бесконечная сказка до тех пор, пока ему не нужно было уезжать на пару дней на какие-то спортивные соревнования. Я знал, что брат – тот ещё активист и массовик-затейник, но зачем ему было нужно участвовать в соревнованиях практически одновременно с сессией, ума не мог приложить. Однако, так оно и случилось, он собрал свои вещи и, попрощавшись со мной и родителями, убежал в университет, где его ждал организованный специально для таких поездок автобус. Мама и папа тоже вскоре ушли на работу, оставив меня одного и наказав квартиру сохранять в чистоте и порядке, хотя оно, вообще-то, всегда так и было. Ничего не предвещало беды, пока в дверь не позвонили. Мне нечего было предположить, в такое время обычно никто не приходит, это не мог быть ни почтальон, ни уборщица, но я всё же пошёл посмотреть в глазок. За дверью стоял неприятного вида Евгений, улыбаясь на один бок совершенно пугающе.


- Кто там? – сделал вид, что не знаю его. А что мне оставалось делать?

- Малыш Илиан, ты даже до дверного глазка не достаёшь? – хохотнул он своим скрипучим голосом по ту сторону. – Это я, Женя, друг твоего брата.

- Егора нет дома, он уехал на соревнования.

- Правда? Жаль. Но мне очень нужно забрать у него одну вещь. Впустишь?

- Дома нет взрослых, и мне велели никого не пускать.

- Да брось, ты же не маленький! Я не стану вас грабить, только заберу свои конспекты.

И я по доброте душевной поверил ему. Всё-таки у человека сессия, а конспекты мой нерадивый брат, видимо, одолжив ненадолго, вернуть забыл. Не могу я человеку подлянку устраивать, надо помочь. И я открыл ему.


Евгений вплыл, да, именно вплыл, в квартиру с сытой улыбкой Чеширского кота, моментально прилепляясь своим взглядом ко мне.

- Где комната брата, ты знаешь. Бери, что нужно, и уходи, - сложив руки на груди, я пытался изобразить из себя неприступность, но тогда я ещё не знал, что ему нет до этого никакого дела.

- Как негостеприимно, малыш Илиан. Даже не предложишь мне чаю? – шелестела эта змеюка, обвивая свои руки вокруг меня, на что я не успел среагировать и предотвратить, но зато активно стал вырываться из этого стального захвата.

- Нет, не предложу… Отпусти! – мой возмущённый возглас был на корню задушен самым неприятным и мерзким поцелуем в моей жизни. Егор никогда не засовывал мне язык в самую глотку и никогда так сильно не сжимал меня в объятиях. Потому что мне от этого больно, потому что у меня все косточки выпирают так, что их можно пересчитать. А этот неотёсанный мужлан-извращенец делал всё мерзко и настойчиво, заставив меня содрогнуться от ужаса. Вот сейчас он сделает всё, что ему захочется, а я даже не смогу об этом рассказать. Как тут расскажешь? «Мам, пап, меня изнасиловал друг Егора по университету, пока никого из вас не было дома», так что ли? На мою голову сразу посыплются бесконечные вопросы: зачем ты открыл ему дверь, мы ведь говорили тебе не открывать незнакомцам, и так далее.


Я хотел было закричать, даже успел открыть рот, но он быстро заткнул меня своей широченной ладонью, которая могла бы мне всё лицо закрыть, такая была огромная. Стало по-настоящему страшно. Я дёргался и пинался, пытался бить его кулаками по бокам, старался попасть коленкой в живот - в общем, делал всё, что успел извлечь из видео-уроков самообороны. Но ничего не выходило. Рядом с ним я был, как Моська рядом со Слоном. Зачем-то он затащил меня в комнату брата. Когда он прижал меня всей своей тушей к кровати, стало ясно зачем. Я стал сопротивляться сильнее, и единственное, чего мне хотелось, это высвободить хотя бы рот, потому что сейчас меня хватило бы не только на истошный крик, но на вопль, мигом всполошивший бы всех соседей. Никогда я не чувствовал себя таким сильным, сдерживая его натиск, как в этот момент, и никогда не чувствовал себя таким слабым, когда он явно пересиливал меня. Стало до слёз обидно, что дома я обычно не ношу ничего, кроме домашних штанов, белья и футболки. Хотелось быть одетым, как капуста, чтобы этот урод никогда не прикасался своими отвратительными пальцами к моей коже. Её ведь трогал Егор, и только он имеет вообще право к ней прикасаться. Но Евгения всё это не волновало, у него была своя совершенно определённая и кристально ясная цель.


Я не был сильно верующим, но мне пришлось поверить хотя бы в Ангела-Хранителя, когда в комнату, сломя голову, ворвался брат с обеспокоенным возгласом:

- Или, у тебя почему дверь нараспашку?!

И он увидел нас, лежавших на его кровати, увидел мои перепуганные мокрые глаза, увидел мерзкую ухмылку Жени, которая мгновенно слетела с его лица, стоило ему обернуться на брата. Вот теперь стало по-настоящему страшно.


Я видел Егора испуганным, я видел его подавленным и в отчаянии, в детстве я, кажется, даже один раз видел, как он плачет от досады, но я никогда ещё не видел его в таком праведном всепоглощающем гневе. Казалось, сейчас вся комната запылает синим пламенем и замёрзнет ад от того, сколько одновременно огня и холода было в его глазах. Холода – из-за разочарования в друге, вроде бы, близком человеке, и огня – из-за гнева на то, что этот «друг» пытался со мной сделать. Егор просто стряхнул его с меня одним махом и швырнул в противоположную стену, а я отполз к самому изголовью кровати, прижав колени к груди и натянув одеяло до подбородка. Мне ничего не оставалось, кроме того как трястись от страха, глотая непрошенные слёзы, следя за тем, как брат, медленно но верно, превращает Евгения в фарш. Не знаю, сколько продлилось всё это безумие, но в какой-то момент в комнату влетел ещё и папа. Он-то откуда здесь взялся?


- Вы чего тут устроили, сволочи?! – ревел папа, оттаскивая этих двоих друг от друга. Хотя, скорее ему приходилось оттаскивать Егора от Жени. – Это ещё кто?! Егор! Кто этот парень?

- Этот! – выплюнул сквозь зубы брат, норовя вот-вот снова наброситься на скрючившегося на полу Евгения. – Этот выродок! Пошёл вон, пока я тебя не убил на хер!

Женя рассмеялся. Рассмеялся и сплюнул кровью на ковёр. Он, пошатываясь, поднялся и уставился в глаза брату совершенно безумным взглядом, улыбаясь, как обычно, только одним уголком рта.

- А ты расскажи папаше, расскажи, - он перевёл взгляд с Егора на папу, договаривая уже ему в лицо, - зачем я пришёл к твоему младшему братишке. Расскажи. Или, может, сначала расскажешь, как ты сам его потрахиваешь?! – после этих слов я вздрогнул и закрыл глаза, потому что по лицу ему прилетело уже не от брата, а от папы. Папин удар это тебе не удар Егора, несмотря на то, что Егор молодой и спортивный. После папиного удара, я уверен, можно и не встать.

- Вон из моего дома, - рявкнул папа так, что я снова вздрогнул и икнул, захлёбываясь слезами страха и горечи. Страшно было от всего сразу: от того, что этот парень мог со мной сделать, от того, что Егор его побил, от того, что папа кричит, от того, что наша тайна может оказаться раскрытой. Было страшно и горько, и хотелось забиться в самый далёкий и тёмный уголок Вселенной и просидеть там долго-долго, чтобы меня никто не нашёл.


Я слышал, как папа вышвыривал этого козла из нашего дома, слышал, как они о чём-то говорили с Егором, затем услышал шаги в коридоре, которые остановились возле комнаты с настежь открытой дверью. Я знал, чувствовал, что это брат. Он подошёл к кровати и, аккуратно сев на край, протянул ко мне руку, убирая одеяло от моего лица. Представляю, какой у меня был вид, отнюдь не самый приятный. Но брат лишь приподнял моё лицо за подбородок, стёр со щёк мокрые дорожки и подтянулся ближе, обнимая меня крепко-крепко за плечи. Захотелось ещё сильнее расплакаться от досады и страха, обуявших меня, но я только уткнулся ему в плечо и пару раз громко шмыгнул носом. Затем в проёме двери выросла широкая папина фигура.

- Егор – на кухню, Илиан – к себе. Нет. Умойся и потом к себе.

Мне нечего было ответить, так что я просто кивнул. Папа был зол, как чёрт, и в этом была только моя вина. Было так стыдно перед ним, сам не понимаю, за что. Я послушно ушёл в ванную, проводив Егора тоскливым взглядом до кухни, умылся и ушёл к себе.


Всё по старой схеме: любимое мягкое махровое одеяло с ароматом лаванды, наушники в уши, невидящий взгляд в белый потолок. Мыслей не было, была пустота, пустота внутри меня и вокруг меня. Я чувствовал, что плыву в какой-то тёмной-тёмной воде. Если смотреть сверху, то эта вода была похожа на усыпанное звёздами небо. Возможно, просто небо отражалось в этой воде, я не знал. Было плохо, снова хотелось курить, или пить, или и то, и другое вместе. Было тихо. Но это не было затишье перед бурей, как затяжное спокойствие перед моими срывами. Это было оцепенение, которое сковало меня всего страхом, отчего даже давление упало, и руки мигом стали ледяными.


Иногда сквозь наушники мне было слышно монотонный разговор на кухне. Я не мог знать, о чём именно они говорят, как не мог и не переживать за Егора. Что он ответит папе на вопрос о том, правду ли сказал тот парень? Как он станет выкручиваться из всей этой ситуации? Что будет со мной самим? Обычно ведь потерпевших в результате нападения насильника отправляют к психологу, верно? Впервые в жизни мне не хотелось ни к какому психологу, мне совсем не хотелось разбираться в своих внутренних распрях. Хотелось лишь одного – чтобы никто ни о чём не узнал. И я мог это обеспечить, главное – сделать вид, что всё просто прекрасно. Нет у меня никакого посттравматического стресса и депрессии, я совсем не напуган. Конечно же.


Вечером вернулась вся дёрганная и на нервах мама. Я слышал, как она ахала и охала при виде разгромленной комнаты брата, о чём-то громко шепчась с папой. Ко мне никто не заходил, очевидно, они решили, что я в шоке и нуждаюсь в одиночестве какое-то время. Хоть одно верное решение с их стороны. Хотя, тёплый Егор под боком сейчас совсем бы не помешал, вот уж точно. Но его ко мне, видимо, тоже пускать не хотели. Чёрт знает почему.


Но мы с братом не дураки, с наступлением ночи мы списались в аське. Оказалось, что соседи, услышав шум, первым делом позвонили папе, а он, не размышляя долго, мигом примчался домой. Шум, услышанный соседями, как мне кажется, был нашей с Женей борьбой, а вот то, что застал папа по прибытии, было уже совсем другой ситуацией. Егор оказался совершенно кстати Машей-растеряшей: он забыл дома свой пропуск, без которого его бы элементарно не пустили ни на какие соревнования, поэтому и вернулся за ним. Если бы он не забыл пропуск… Мне было страшно думать, что было бы после этого зловещего «если».


За всю ночь мне не удалось сомкнуть глаз ни на минуту, хотя впервые за долгие месяцы хотелось, наконец-то, хорошенько поспать. А утром брат открыл дверь в мою комнату, по привычке желая доброго утра и зовя меня к столу. Очевидно, родители затеяли серьёзный разговор, потому что лицо у Егора было мрачнее тучи.


- Или, милый, это ведь неправда? То, что тот мальчик сказал, - намазывая на хлеб масло, наигранно спокойным и чуть высоковатым для себя голосом спросила мама, а я всё равно видел, как дрожит в её руке нож.

- О чём ты? – хотел было состроить из себя дурачка, но в ответ услышал лишь, как папа громко скрипнул чайником по плите, злясь на меня. Вот ведь я дурак. Как я могу заставлять маму говорить такое?

- Нет, мам, это неправда. Как вы вообще могли ему поверить? Он пришёл сюда, чтобы меня… - последнее слово я проглотил, не смог договорить и заметил, как у мамы навернулись слёзы на глазах. – А вы ещё и слушали, что он говорит. Он бы что угодно сказал в своё оправдание.

Мама кивнула. Егор потянулся через моё плечо за готовым бутербродом.

- Егор, не тесни Илиана, отсядь, - попросила мама, на что брат в ответ лишь неопределённо хмыкнул, не собираясь двигаться с места.

- Рассядьтесь, - куда настойчивее и внушительнее сказал папа, не поворачиваясь к нам, продолжив манипуляции с чайником, отчего мы оба вздрогнули. Он был напряжён и явно зол, и мне казалось, что уж кто-кто, а он не пропустил слова Жени мимо ушей.

- Вы же братья, - следом за ним улыбчиво добавила мама, но я видел, что в её глазах больше боли и слёз, чем улыбки. – Зачем вам сидеть так близко?

Завтрак мы заканчивали в гробовой тишине. Мне кусок в горло не лез, я только хлюпал остывшим кофе, а Егор, сев напротив, не поднимал на меня глаз, сосредоточенно уставившись в свою тарелку. Мне раньше было и не ума, что он переживает не только за сложившуюся в нашей семье непростую ситуацию, но и за соревнования, за команду, которую он подвёл, потому что не явился вовремя. Так что сегодня вместо того, чтобы где-то там бить рекорды и получать медали, он снова здесь, дома, и снова идёт на скучные пары. Думаю, из команды его теперь выкинут, а всё по моей вине. Глупый маленький беспомощный Илиан, который ничего не может сделать, не может за себя постоять, зато виртуозно рушит всё вокруг себя, что другие люди так долго с титаническими усилиями создавали. Семья, нормальные отношения, сам этот дом – всё грозилось вот-вот рухнуть лишь из-за моей прихоти.


Мыслей было много, и все они были одна мрачнее другой. Особенно сильно они затянули меня, когда я снова остался один после ухода семьи. Никогда, никогда раньше приступы не заставали меня, когда я был дома один. Это был первый раз. Я распсиховался, мне казалось, что вся моя кожа грязная, а сам я насквозь провонял этим мерзким и отвратительно липким типом Женей. Мне было противно не то что прикасаться к самому себе, но даже смотреть на себя в зеркало. Я выкрутил кран с горячей водой на полную и набрал себе полную ванну, она едва не переливалась за края, залез в неё и, взяв мочалку, стал остервенело теперь всего себя мылом, гелем для душа, а затем снова мылом. Пока на коже не появились красные полосы, пока она в особенно нежных местах не закровилась и не окрасила воду в ванне в розовый цвет. Я тёр себя и мёрз, мёрз и снова тёр. Я набирал себе кипяток снова и снова, продолжая лежать в воде час, другой и третий. Я так просидел в ванне до тех пор, пока не вернулся с пар Егор. В таком вот состоянии он меня и обнаружил, перепугавшись насмерть.


Брат вытащил меня из ванны. Закутал в несколько полотенец и унёс на кровать в мою комнату, укутав ещё и любимым одеялом в придачу. Он принялся хлопотать вокруг меня, как курица-наседка, а мне было всё равно, мои мысли до сих пор роились вокруг того, что я грязный и весь пропах каким-то чужим, совершенно посторонним и неприятным человеком.

Брат буквально влил в меня тёплый сладкий чай с парой таблеток успокоительного, лёг рядом со мной на кровати, обняв, как он обычно это делал, и зашептал на ушко, стараясь меня успокоить:

- Или, всё будет хорошо, малыш. Не переживай. Всё будет хорошо.

Но ничего не было хорошо. С этого дня наша жизнь превратилась во что-то ужасное и мрачное, во что-то, не имеющее конца.


========== часть 17 ==========


Родители устроили нам тотальный контроль, и мы с Егором не могли остаться наедине дольше пары минут, наши встречи стали мимолётными, когда мы пересекались в ванной или на кухне. Осторожные касания подальше от чужих глаз становились всё реже и реже, потому что их было всё сложнее скрывать, про какую-то иную близость речи не шло совсем. Пару раз случалось, что Егору удавалось сбежать с последней пары поскорее и вернуться раньше мамы, которая стала отпрашиваться домой на часок-другой раньше с работы, чтобы проследить за нерадивыми отпрысками, и тогда мы с братом не отрывались друг от друга до тех пор, пока не слышали шум за дверью. Егор сразу же делал вид, что только-только зашёл, медленно разуваясь, а я ураганом уносился в свою комнату. Из-за искрящего в воздухе напряжения и нехватки рук и губ брата на своём теле я стал впадать в апатию и ещё более глубокую депрессию, чем прежде. Ничего не хотелось, я лишь целыми днями слушал музыку и пялился в карту звёздного неба, висящую на стене, которую Егор подарил мне до Нового Года, так как просто не утерпел. Иногда я брался читать книги или плести фенечки, но всё валилось из рук, а сфокусироваться на чём-либо не представлялось возможным от слова совсем. Гоняя на репите саундтрек из фильма «Вечное сияние чистого разума», я медленно, но верно шёл ко дну. Что ждало меня там, внизу, я не знал, и осознание неизвестности заставляло меня инстинктивно сжиматься. От каждого очередного скользящего прикосновения к ладони Егора меня прошибало, словно током. Пока никого не было дома, я целыми днями наворачивал круги по его комнате, зарывался с головой под его одеяло, напяливал на себя его одежду и дышал его запахом. Было тоскливо до желания выть на луну.


В последний учебный день, тридцатого декабря, Егор вернулся с занятий очень рано, после второй пары. Оказалось, преподаватели на радостях отпустили безмерно благодарных студентов по домам. Едва он шагнул на порог, мы сорвались друг к другу, как сумасшедшие. Он целовал мою шею и плечи, а я шёпотом просил его ни в коем случае не оставлять засосов, иначе мы пропадём. Я целовал его ладони и сухие потрескавшиеся губы, с остервенением стаскивая мешающую одежду. Я совершенно ничего не соображал, в голове билась только одна мысль: «Мой! Он, наконец-то, мой!» Не знаю, сперма мне в мозг ударила, или же у меня мозг изначально напрочь отсутствовал, но я забыл про все мысли о родителях, о тотальном контроле, о подозрениях и всём остальном. Для меня в этот момент существовал только Егор, только его ласковые руки и горячие губы.

- Или, - его хриплый шёпот был таким отчаянным, будто он прямо сейчас был готов накинуться на меня, как хищник на добычу, и растерзать. Но я совсем не был бы против оказаться растерзанным.

Мы кое-как дошли до моей комнаты, раздевая друг друга, упиваясь этим подаренным судьбой мгновением, но при этом стараясь не оставить друг на друге ни следа нашей близости. Было неимоверно сложно не царапать лопатки Егора, как и ему трудно было не оставлять синяков на моей коже, на которой они обычно расцветали даже от малейшего ушиба. Он старался не впиваться пальцами в мои бёдра, а я – зубами в его плечи. Было трудно. Воздуха не хватало. После долгого перерыва мне было сложно принять его вновь в себя целиком, поэтому мы много времени потратили на подготовку. Из-за параноидального страха попасться я пытался даже не кусать губы, чтобы они, не дай Бог, не показались родителям слишком красными.


Если бы я знал, что во всех наших стараниях нет никакого смысла, если бы только догадывался о том, что последует за этим прекрасным поворотом судьбы, клянусь, я бы не сдерживался ни на минуту и не заставлял бы сдерживаться Егора. Я бы кусал и целовал его так, как мне хотелось, царапал бы, где захочется, и зацеловывал любимые губы до одури. Но откуда мне было знать?

Неожиданно, среди всей этой страсти и трогательно нежной близости, в комнату влетел разъярённый папа. Моё сердце упало куда-то в пятки и замерло. Отступать было некуда, да и как тут отступишь? Вот мы, двое братьев, лежим на кровати: я под Егором с раздвинутыми ногами, он – надо мной, взмокший и немного запыхавшийся. Я почувствовал, как брат мгновенно похолодел, обернувшись на звук открывшейся двери, и едва-едва успел отодвинуться, соскользнув с его опавшего члена, как папа буквально сдёрнул его с кровати. Эффект дежавю: снова я, перепуганный и раздетый, отползаю к изголовью кровати, натягивая одеяло до самого подбородка, в то время как на моих глазах дерутся двое. Я вскрикнул и закрыл рот ладонью, когда папа впервые ударил Егора по лицу, ударил по-настоящему, сильно, зло.

- Пап, не надо! – жалобный всхлип – это всё, на что меня хватило, прежде чем папа выволок Егора за шкирку из моей комнаты. Я хотел побежать вслед за ними, потому что было страшно от того, что папа мог сделать с братом, скрывшись с моих глаз, но ноги одеревенели и совсем не хотели слушаться меня. Они снова стали ледяными и начали покалывать, а рядом не было никого, чтобы помочь. В коридоре был слышен жуткий грохот и удары. Я не знал, сопротивлялся ли Егор. Что-то шелестело, гремело, падало, а потом, после злого крика: «И не смей возвращаться!» - оглушительно громко хлопнула входная дверь.

Папа влетел в мою комнату, пыша гневом, и я не решался поднять на него взгляд, мне хотелось провалиться под землю в эту самую минуту, чтобы никогда в жизни больше не попадаться ему на глаза. Это совершенно ужасное чувство, когда ты разочаровываешь своих родителей, самых близких, по сути, людей, разъедает тебя изнутри, не оставляя ничего, за что можно было бы зацепиться, никакого якоря. Я почувствовал жжение на щеке раньше, чем услышал шлепок. Голова закружилась, и только после я понял, что мне отвесили пощёчину. А потом ещё одну – по другой щеке. Я только закрыл руками голову, вжимая лицо в прижатые к груди колени, и прошептал едва слышно: «Не надо». Я дрожал, как осиновый лист, потому что внутри было столько разных чувств: страх, горечь, обида, стыд, вина, разочарование, бессилие. Больше всего убивало осознание собственной беспомощности. Я не мог ничего сделать, Егор стоял там, за дверью, на холодной лестничной клетке, возможно, совсем без одежды, а я не мог ничего сделать. Я даже с кровати подняться не мог. И папа всё не уходил из моей комнаты, сверлил меня взглядом сверху вниз, заставляя чувствовать себя ничтожнее и ничтожнее с каждой проползающей секундой.

- Пап… - губы дрожали, и мне было страшно обращаться к нему так. Вдруг я для него больше не сын? Вдруг я разозлю его своими словами ещё сильнее? Мне хотелось совсем не этого. – Ты дал ему одежду? – спросил я на грани слышимости, чтобы лишний раз не раздражать и без того взвинченного папу. Он что-то злобно процедил в ответ сквозь зубы и вышел из моей комнаты.

Стало тихо. Холодно и тихо. От этой леденящей тишины у меня мурашки побежали по спине. Кое-как я нашёл в себе силы спустить ноги с кровати и встать; бесшумно выйти в коридор и дойти до входной двери было неимоверно трудно. Я едва-едва успел посмотреть в дверной глазок, убедившись, что Егора уже нет в подъезде, как сзади был моментально схвачен за шкирку и закинут обратно к себе в комнату. Папа с силой буквально швырнул меня на кровать, из-за чего я больно ударился локтём об изголовье, и накинул сверху одело, закрывая меня им с головой. Он ушёл, а я молча трясся и глотал слёзы, перепуганный, уверенный в том, что сейчас и мне могло достаться по голове. Но больше всего было страшно за Егора. Он хоть одет, обут? На улице декабрь, отметка на градуснике опустилась до минус тридцати. Как он там?


Папа захлопнул дверь в мою комнату с такой силой, что мне показалось, сейчас окна вылетят, и подпер её с той стороны чем-то, наверное, стулом с кухни. Зачем были нужны все эти манипуляции, я не понимал, да и не хотел понимать. Единственное, что мне хотелось знать, это как там Егор. Он ведь без денег, без мобильника, возможно, даже без одежды. Куда он пойдёт, к кому? Я закрывал рот ладонью и утыкался лицом в подушку, чтобы не было слышно моих завываний.


Не знаю, сколько я так пролежал, но потом хлопнула входная дверь, и с работы пришла мама. Она ещё ничего не знала. Папа, громко топая, вышел встречать её в коридор, и я слышал, как он буквально уволок её в комнату. А потом они долго кричали. Что странно, кричали друг на друга. Неожиданно в мою дверь требовательно постучали.

- Или?! – голос мамы был совсем не похож на её обычный. Он у неё не бывал таким, даже когда она плакала. Это было больше похоже на истеричный крик. – Или, ответь мне! Ты там? С тобой всё хорошо? Или, скажи, это ведь неправда?! Скажи, что папа просто всё не так понял!

Мне стало страшно вдвойне. Господи, да мне за всю мою жизнь не было так же страшно, как за один этот день. Как, чёрт возьми, я должен был сказать женщине, которая нас обоих с Егором выносила под сердцем и вырастила, что мы с ним, с моим родным старшим братом, действительно трахались? Как?! Я бы предпочёл застрелиться, чем сказать ей об этом, только жаль, никто не предложил мне пистолет.

Я медленно поднялся с кровати и подошёл к двери, бессильно прижавшись к ней лбом. Перед смертью не надышишься, верно ведь?

- Мам, это правда. Мы с Егором… - я проглотил слова. Не было сил и не хватало духа сказать это вслух. – То, что сказал тот парень о нас, правда.

Я слышал, как она всхлипнула и ударила ладонью по двери с обратной стороны, а после папа увёл её в другую комнату. Весь вечер и до глубокой ночи я лежал под любимым махровым одеялом, глядя на маленькую щёлку под дверью, через которую пробивалась полоска света и были отчётливо видны тени от папиных ног. Он бродил вдоль моей комнаты всё это время, меряя шагами коридор из одной стороны в другую. Сейчас как никогда было жаль, что я не могу спать. Я бы предпочёл просто лечь и уснуть, потому что мысли, роившиеся в голове, заставляли желать смерти.


Что я натворил? Вот он, мой папа, успешный человек и примерный семьянин, ходит кругами по своей собственной квартире, сторожа нерадивого младшего сына в его же комнате. Я не мог знать или видеть, но сердцем чувствовал, что седых волос на его голове резко прибавилось. Вот она, моя мама, тоже успешная красивая женщина, лежит на кровати в своей спальне и, наверняка, глотая валерьянку, тихо плачет в подушку. Это я с ней сделал. Единственное, чего я не знал совсем, так это что с братом. Звонить ему было бессмысленно – его телефон остался в его комнате. Пытаться связаться с его друзьями казалось подставить нас ещё больше. Да и мне было элементарно страшно просто двинуться, хоть чуть-чуть шевельнуться, потому что казалось, при малейшем шорохе папа влетит в комнату и пришибёт меня насмерть. А мне всё ещё надо было увидеться с Егором.


Поздно ночью папа всё же отошёл от двери, уходя в спальню. Я всё так же не решался шевелиться или вставать, хотя надо было, надо было срочно что-то делать. Завтра тридцать первое декабря, Новый Год, а я, зарёванный и всё ещё раздетый, лежу под одеялом и глотаю слёзы, силясь хоть что-то придумать. Как вообще до такого дошло? Это ведь мы, идеальная любящая семья. Как такое могло случиться с нами? Новый Год – семейный праздник, который нужно встречать всем вместе за одним столом, пить шампанское и загадывать желания под бой курантов. Но вместо этого мы разлетелись все по разным углам и вряд ли соберёмся в одно целое к завтрашнему вечеру. Я, как всегда, всё испортил, это всё моя вина. Слёзы текли, не переставая, тремор рук не желал проходить, а ноги заледенели до ломоты. К утру вся моя подушка была сырой насквозь, так что её можно было выжимать.


Утром никто меня к столу, слава Богу, не звал. Родителям не на работу, Егору не на учёбу, мне вообще никуда. Да вот только брат шляется по холодным улицам чёрт знает где, а родители в гробовом молчании завтракают на кухне без меня. Не было сил выйти из своей комнаты и взглянуть им в глаза. Не хватало духу.

Первым ко мне зашёл папа. Я всё так же полусидел-полулежал на кровати, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в подушку. Из-за согнутых коленей я уже почти не чувствовал ног. Папа молча достал что-то из шкафа, а мне не то со страхом, не то с радостью подумалось, что он сейчас станет собирать мои вещи. Со страхом, потому что было действительно до мороза по коже страшно, что меня просто вышвырнут из дома самые родные и близкие сердцу люди. И с радостью, потому что такой исход дела даст мне возможность отыскать Егора. Не знаю, чего мне хотелось или не хотелось больше, но в итоге папа только достал из шкафа какие-то мои вещи и кинул их на кровать рядом со мной. Я почувствовал, как они упали где-то рядом с подушкой, обдав меня ветерком.

- Оденься, - скомандовал папа ледяным тоном, от которого я, казалось, сейчас поседею, хотя это было невозможно, ведь мои волосы и без того были почти прозрачными. И он так же молча вышел, не желая, должно быть, даже мельком видеть меня. Я его прекрасно понимал.

Мне ничего не оставалось, кроме как послушно одеться и уже в более-менее приличном виде забраться обратно под одеяло. Весь день дома была какая-то суета: мама бесконечно бегала на кухню и чем-то там звенела. Мне думалось, что она раз за разом накапывает себе валерьянку. Хотелось сказать ей, что от такого количества лекарства она только сильнее посадит здоровье, но разве имел я право теперь учить её жизни или элементарно заботиться о ней? Нет. Папа лавировал по дому совершенно бездумно, как беспилотник, и постоянно кому-то звонил, о чём-то договаривался, шелестел бумажками. Я ничего не мог понять. Что происходит? Без зрительного восприятия ситуации информации оказывалось катастрофически мало.


Вместо тёплых вечерник посиделок на Новый Год в нашей семье случился самый тяжёлый вечер за всю мою недолгую жизнь. Папа постучался в мою дверь и потребовал, а не как он обычно ласково просил, придти на кухню. Вылезать из-под одеяла совершенно не хотелось. Да, мне не двенадцать лет, чтобы, как ребёнку, прятаться от монстров под одеялом, но страх был сильнее меня. Я бы сейчас предпочёл съесть тысячу живых пауков, которых я до смерти боялся, чем придти на кухню, сесть перед родителями и посмотреть им в глаза. Но делать было нечего, голос папы не оставлял никаких надежд на спасение. Кое-как поднявшись и наспех размяв затёкшие ноги, я поплёлся на кухню, не отрывая взгляда от пола, потому что взглянуть в лица родителям значило сгореть заживо прямо на месте.

Я опустился на стул и сложил руки в замок перед собой, упершись в них невидящим взглядом. Я знал, что мама сидит передо мной, а папа – сбоку. Я знал, но не смотрел на них. Папа начал первым:

- Я поговорил с одним своим коллегой. Он посоветовал мне хорошую клинику в Нью-Йорке. Там как раз занимаются с людьми с посттравматическим синдромом и депрессией. Нельзя и дальше отрицать, что твоя травма после аварии никак не пройдёт. Нужно этим заняться.

От его слов у меня вся спина покрылась холодным потом. Нью-Йорк. Это же… Это же чёрт знает где, на том конце Света… Так нельзя!

- У нас вполне хватит денег на твоё лечение. Ты будешь проходить курс реабилитации в течение шести месяцев. При необходимости курс могут продлить или же сократить. Учиться будешь там же, в Штатах. Естественно, на дистанционном обучении.

В голове никак не хотели укладываться его слова. Какая, к чёрту, Америка? Какая клиника? Какие ещё шесть месяцев? Я не могу так надолго уезжать! Не могу! Егор… Он ведь останется тут.

- Я уже обо всём договорился. Твой курс начнётся с пятнадцатого января, так что в ближайшее время нам нужно будет заказать билет. Мы с мамой не сможем полететь вместе с тобой, но там тебя встретят и отвезут прямо в клинику.

Я сидел, как в воду опущенный, и только и мог, что открывать и закрывать рот, не произнося при этом ни слова, как рыба. Что я мог сказать? «Где Егор»? «Пусть он вернётся домой»? Меня снова за шкирку зашвырнут обратно в комнату и запрут. Никто не станет меня слушать. Они уже всё решили, обо всём договорились. Я только послушно кивнул и продолжил впиваться взглядом в собственные костлявые запястья.

- Можешь возвращаться в свою комнату, Илиан, - холодно отрезал папа, намереваясь встать из-за стола, но я тихим шёпотом заставил его сесть обратно:

- Пап, позволь Егору хотя бы забрать некоторые вещи. Хотя бы одежду и кошелёк. На улице минус тридцать, - пальцы сжимались в замок всё сильнее и сильнее, пока костяшки не побелели, а паутины голубых вен не выступили пугающе явно. Папа в ответ молчал, игнорируя мои слова, но я не собирался сдаваться. Во всём, что касалось брата, я был на удивление упёрт. – Егор не виноват, пап. Это я его… - слова снова застревали в горле, кололись тысячами иголок на самом кончике языка, но сейчас было не время трусить и отступать. Всё и так уже ясно, скрывать больше нечего. – Это я его соблазнил. Он не виноват. Пожалуйста, разреши ему забрать хотя бы…

Договорить мне не дали, схватив сильными жёсткими пальцами за подбородок и вздёрнув лицо вверх. Я непроизвольно поднял глаза на папу и столкнулся с его испепеляющим взглядом. В этот момент весь мой маленький мирок рухнул, вся моя никчёмная, ничтожно короткая жизнь закончилась. В этих глазах было всё: отвращение, презрение, гнев, боль, злость, отчаяние, недоверие, вина. В них было столько всего, что мне впервые в жизни захотелось просто умереть. Мгновенно, вот прямо сейчас. Чтобы не видеть этого, чтобы не чувствовать, чтобы не знать, что причина всему этому лишь я.

- Это правда? Это правда, Илиан?! Скажи это! Скажи ещё раз! – он чеканил слова одеревеневшими губами, зло и немного растерянно. Рядом мама выскочила из-за стола и стала трясти его за плечо, крича: «Не надо! Слышишь?! Не надо! Отпусти его!»

Терять было нечего. Вот он, мой крах. Что ещё нужно для того, чтобы желать разрушить остатки нормального, кроме разочарования в глазах родителей? Ничего, этого вполне достаточно.

- Егор. Не. Виноват, - почти по слогам выговорил я, не отрывая взгляда от больных глаз папы. – Это я его соблазнил. Он просто поддался. Он не причём. Поэтому разреши ему забрать всё необходимое. Пожалуйста, отец.

На последних словах папа дёрнулся. Отец. Это как клеймо. Отец – это кто-то далёкий и абстрактный, который появляется дома раз в месяц в перерывах между командировками, треплет тебя по волосам, скользнув невнимательным взглядом по твоему лицу, и снова уезжает. А папа это папа. Но мы больше не были нормальной семьёй. Это я понял, увидев его взгляд, направленный на меня. Осознание, что нашей семьи больше нет, поселило во мне, помимо бесконечного страха, тоски и отчаяния, чёткое осознание: теперь единственное, для чего я должен жить, это Егор. И наплевать, каким путём я добьюсь его благополучия.

- Возвращайся в свою комнату, Илиан, - припечатал отец, и я, кивнув, послушно поднялся и на ватных ногах еле-еле дошёл до заветной двери. Едва успев закрыть её, я прижался к ней спиной и сполз вниз. Всё. Теперь совсем всё. Вот он, наш конец.


Время потекло бесконечной рекой, я не знал, утро сейчас, день, ночь или же вечер. Я закрыл шторы наглухо, забрался поглубже в своё кресло, отыскал в недрах шкафа настольную лампу и несколько старых книг и читал, читал, без конца читал. Поглощал строчку за строчкой, страницу за страницей, книгу за книгой. Мне казалось, что дни всё тянутся и тянутся, и что прошла уже как минимум вечность с момента моего разговора с родителями. Я знал, что пятнадцатого числа я уже буду должен обтирать подошвой асфальт в аэропорту Нью-Йорка, но мне казалось, что я умру быстрее, чем это чёртово пятнадцатое число наступит. Из бесконечной темноты и апатии меня вытащил знакомый голос. Где-то в коридоре послышалось родное, заставляющее всё внутри сжаться: «Здравствуй, пап», - и я сорвался с места, подлетая к двери, которая оказалась наглухо запертой с обратной стороны.

- Собирай нужные вещи и уходи, - послышался жёсткий голос отца где-то совсем рядом с моей комнатой, и я поскрёбся в дверь.

- Егор! – меня хватило лишь на жалостливый писк, и я не смог сдержать рвущихся наружу всхлипов. Он был жив. Он был жив и здоров, слава Богу! Он был снова дома.

- Быстро! – прикрикнул на брата отец, когда тот остановился возле моей двери, услышав голос. И шаги Егора удалились – он ушёл к себе.

Собирался он совсем недолго, а я всё это время не мог отлепиться от двери – жался к ней ухом и внимательно прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из комнаты брата. Через несколько минут он чеканным шагом промаршировал обратно по коридору, ни на секунду не задержавшись около меня. Я снова окликнул его, ударив ладонью по двери:

- Егор!

Но отец, очевидно, очень быстро выставил брата за дверь, потому что после оглушительного хлопка всё стихло. В сердце что-то оборвалось. Они его выгнали, совсем. Где он будет жить? Боже мой, что же мне делать? Неужели я не увижу его перед вылетом? Но просить отца о чём-либо сейчас было бы просто бесполезно. Он не станет слушать. Вместо того, чтобы хоть что-либо мне объяснить, он ураганом ворвался в мою комнату, отодвинув меня от двери, собрал всю технику, включая ноутбук, планшет и телефон, и просто молча ушёл, снова заперев дверь снаружи, не желая ни на секунду прислушаться ко мне. Он отнял у меня последнюю возможность хоть как-то связаться с братом, узнать, где он, как он, и что нам дальше делать. Я никогда ещё не был так зол на отца, как в тот день, но моя злость не имела никакого значения.


И минуты снова потянулись за минутами, превращаясь в часы, а часы – в дни. В один из таких «прекрасных» дней, который я в очередной раз проводил за чтением книг под светом настольной лампы, сидя в глубине своей ставшей мрачной и затхлой комнаты, отец постучался ко мне громко и требовательно.

- Илиан, бери свой паспорт и выходи. Нужно заказать тебе билет на самолёт.

Признаться, паспорт я отыскал с трудом. В такой темноте да и в таком беспорядке, который успел образоваться в моей комнате за дни затворничества, это оказалось практически непосильной задачей. Я кое-как нашёл нужный документ и неуверенно толкнул рукой дверь, которая, на удивление, оказалась не заперта.

Отец ждал меня в зале, сидя с моим ноутбуком на коленях. Не мудрствуя лукаво, мы просто заказали билет на нужное число в онлайн режиме. Вылет был назначен на дневное время, так что добраться до аэропорта не составило бы никакого труда. Заполняя бездушными цифрами не менее бездушные пустые поля, я чувствовал, как сам себе в этот момент обрезаю трос от якоря, который мог бы удержать меня дома. Больше не оставалось ничего, что подарило бы мне хотя бы крошечную надежду на то, что я смогу остаться, что вся эта ситуация разрешится. Нет. Ничто не пройдёт.

Отцу практически мгновенно перезвонили, уточнили про бронирование билета. А в моей голове в этот момент зрел совершенно гениальный и одновременно совершенно невозможный к осуществлению план. Говорить с отцом в этот же момент не хотелось, чтобы, не дай Бог, он ничего не заподозрил.


Я позвал его на разговор на следующий день вечером, после ужина, на котором я, как обычно, отсутствовал.

- Мне нужно увидеться с друзьями перед тем, как я улечу в Америку, - начал было я осторожно, изображая из себя смирившегося покладистого ребёнка.

- Нет, - строго отрезал отец и сложил руки на груди, буравя меня тяжёлым взглядом. Сразу стало тоскливо из-за воспоминаний о том, какими раньше были наши отношения. Больше всего я всегда ждал именно прихода отца с работы. А он первым делом шёл ко мне, когда возвращался. Помнится, он ставил меня на свои ноги, как в детстве, и так шёл до зала, а там, присев на диван, устраивал меня у себя на коленях и спрашивал, как прошёл мой день. И что мы имеем теперь? Вот он сидит передо мной, весь одна большая колючка, к которой невозможно подобраться, не поранившись. Но я сам всё испортил, так что не было смысла сожалеть теперь.

- Это очень важно для меня. Если ты действительно хочешь, чтобы я вылечился, то ты должен позволить мне встретиться с друзьями напоследок. Я не так уж и много прошу, - мне с трудом удавалось выглядеть спокойным и убедительным, что сложнее всего, рассудительным. Если он действительно хочет моего скорейшего выздоровления, то позволит это.

Отец напрягся, но неохотно всё же кивнул и сказал, что пока что я могу возвращаться в свою комнату. Конечно же, я могу возвращаться туда. Я теперь только в ней и проживал, а всего остального мира как будто просто не существовало.


Утром следующего дня мне было разрешено обзвонить друзей и попросить их придти к нам домой. Мне едва-едва удалось под бдительным наблюдением отца вставить в разговор нужные наводящие слова, не неся при этом полную околесицу, чтобы просигнализировать Артёму и Андрею о том, что дела плохи и меня надо вытаскивать. Эти глупые сигналы мы придумали сто лет назад непонятно зачем, но сейчас они были как нельзя кстати. Я слышал, как Тёма на том конце трубки напрягся, но разговор в опасное русло не повернул и, беззаботно попрощавшись и пообещав скоро быть, отключился.

Они пришли практически одновременно. Волков даже не успел стянуть с себя куртку, как в домофон позвонил Андрей. Отец, сложив руки на груди, хмурил брови и наблюдал за нами очень внимательно. Ему ли было не знать, что зачастую именно такие друзья втягивают в неприятности и, в случае необходимости, вытягивают из них. Он им явно не доверял, но мне и не нужно было его доверие, за него всё сделала мама. Она ходила последние дни по квартире бледная, как простыня, и старалась на меня лишний раз не смотреть. Но она была действительно расположена к моим друзьям, ведь именно она, хозяйка дома, обычно встречала их и угощала разными вкусностями. Вот и в этот раз всё прошло, как по маслу. Увидев пришедших друзей, мама расцвела, засияла, её щёки перестали быть мертвецки-бледными, и она захлопотала вокруг них, как заботливая курица-наседка.

- Тётя Оля, да мы ненадолго! – улыбаясь во все тридцать два зуба, сказал Артём, обратно застёгивая свою куртку. – Мы хотели Ила вытащить погулять. Там на площади ярмарка, столько всего! Он должен увидеть это достояние русской культуры, прежде чем свалит в свою Америку, - и этот кретин додумался даже отвесить мне подзатыльника для убедительности. А мне было совсем не смешно.

Естественно, отец не захотел нас никуда отпускать, но сказать это просто так он не мог, поэтому мама увела его на кухню, и даже я услышал, как она шепчет ему, явно злясь: «Перестань! Дай ему прогуляться по городу перед вылетом! Он ведь так надолго улетит…» Естественно, мы с пацанами времени зря не теряли, и за пару минут отсутствия родителей я успел просигнализировать всё, что хотел. Меня поняли вполне ясно и уверенно кивнули.

С тяжёлым вздохом отец всё же отпустил нас гулять, но велел возвращаться не позже шести вечера. У меня даже в восьмом классе не было такого глупого комендантского часа. Парни, естественно, не могли этого не заметить, но сделали вид, что всё нормально, и клятвенно пообещали родителям вернуть меня вовремя в целости и сохранности.


- Ну и что за херня у вас творится? – нетерпеливо выпалил Волков, как только мы вышли из двора, а мой дом пропал из виду.

- Парни, я объясню всё по дороге. Нам надо в аэропорт. Кто знает, как нам добраться до Шереметьево?

- Чего?! – почти закричал Артём, но, наткнувшись на мой серьёзный взгляд, быстро заткнулся.

- Я знаю, - сказал Андрей и полез в карман за телефоном. – Сейчас позвоню брату, он тут недалеко. Отвезёт нас.

Вот люблю Андрея, вот честно. У него всегда всё кратко, ёмко и по существу.

- А мы его не сильно обременим?

- Нет, - отрезал друг и отвернулся от нас, заговаривая с братом. Честно, я его старшего брата побаивался. Тот, как и сам Андрей, увлекался мотоциклами, участвовал в гонках и вообще был брутальным таким мужиком.

- Что произошло? – настойчиво зашептал мне на ухо Артём, пока Андрей был занят разговором по телефону.

- Меня отправляют в Америку, чтобы я в клинике прошёл курс реабилитации. Я разосрался с родителями из-за этого. Хочу поменять билет и улететь втихаря. Не хочу с ними прощаться, - ложь во благо – самая глупая вещь на свете. Но и благими намерениями тоже, как говорится, выложена дорога в Ад. – Мне нужно было как-то ускользнуть из дома. Ну и, конечно, попрощаться с вами, придурки. Хотя, я сваливаю всего-то на полгода, - снова ложь, но об этом им знать не обязательно. В конце концов, мы всегда сможем с ними пересечься, если захотим, даже если речь будет стоять о двух разных континентах.

- Ну ты Индиана Джонс, блин, парень. Ладно, поможем тебе, - хлопнул меня по плечу друг и ослепительно улыбнулся.

Подъехавший вскоре старший брат Андрея действительно согласился отвезти нас в аэропорт. Я не знаю, сколько времени заняла эта поездка, потому что мы с парнями не закрывали рты ни на секунду, делясь впечатлениями за последние месяцы, что мы не виделись. Тем для обсуждения было бесконечное множество, так что, думаю, мы успели изрядно поднадоесть старшему брату Андрея за время поездки.


В аэропорту я, кое-как совладав со своим страхом больших пространств и скопления народа, подошёл к стойке с твёрдым намерением поменять билет. Оказалось, что это не такая большая проблема, как я себе представлял. Миловидная женщина бальзаковского возраста вежливо объяснила мне, что к чему, и через несколько минут с помощью некоторых махинаций с техникой, мой билет поменяли на утренний рейс того же числа. Это было мне только на руку. Родители в это время будут беззаботно отсыпаться, думая, что меня в аэропорт нужно везти только днём.


После обмена билета я, совершенно довольный собой, но немного измотанный, вернулся с парнями обратно, ближе к центру. Естественно, на время нашей прогулки мне вернули телефон, так что первым делом я попытался дозвониться до Егора, однако брат оказался недоступен. Я всё звонил и звонил, но его телефон был предательски выключен, и это чертовски обидно. Мне выпал такой шанс повидаться с ним! Но вместо этого я болтаюсь со своими друзьями по городу, понурив голову и совершенно не вслушиваясь больше в их слова. Вот такого, подавленного и немного уставшего, они вернули меня домой. Естественно, ни на какую ярмарку мы не ходили, так что вопрос матери о ней поставил меня на пару секунд в тупик. Но я отмахнулся привычным «нормально» и ушёл к себе в комнату. Телефон у меня снова забрали.


Я снова принялся запоем читать книги, сидя во всепоглощающей темноте, и вновь потерял счёт времени. Очнулся я лишь тогда, когда последняя оставшаяся в моей комнате книга была прикончена. Я оторвал красные глаза от страниц и словно бы вынырнул из длительного сна. На электронных часах было четырнадцатое число, раннее утро. Родителя тихонько гремели чем-то на кухне, только-только проснувшись. А в моей голове со скрипом завертелись шестерёнки. Завтра утром я уеду, но перед этим я не могу не увидеть Егора. Я просто не могу. Я должен увидеться с ним. Рычаг давления был найден быстро, и он оставался неизменным. Мама.

- Мама, - прокравшись мышкой на кухню, зашептал я, уличив момент, когда отец скрылся в ванной.

- Что? – немного неловко спросила она в ответ, встав ко мне вполоборота. Я понимал, понимал, что ей сложно смотреть на меня, сложно говорить со мной после того, как она знает о нас с Егором.

- Я завтра уже улетаю. Можно Егор вернётся домой сегодня? Я не хочу улетать, не попрощавшись с ним, - знаю, знаю, как ей больно слышать эти слова и понимать, что в них живёт иной, более глубокий и непозволительный смысл. Но мне не оставалось ничего другого. Всё, что я мог делать теперь, это дёргать за нужные ниточки, заставляя всех вокруг делать то, что нужно мне. Потому что иначе у того, что осталось от нашей семьи, - у меня и Егора – не было будущего.

- Ох… - она вздохнула немного испуганно и опустила глаза, - Я поговорю с папой, но… Ничего не могу обещать.

- Меня не будет минимум полгода, мам. Я должен его увидеть. Мы же братья, - Господи, прости меня хотя бы ты за то, что я сейчас делаю, потому что сам я себя ни за что не прощу. Никогда.

- Я поговорю с ним, - уже более уверенно и твёрдо сказала мама, ведомая материнским инстинктом и своей обычной и такой природной любовью к нам обоим. Мы же её дети, и она никогда не сможет нас бросить в беде. Жаль, что приходится пользоваться этим оружием против отца.


- Отец, ты можешь поставить себе кресло между нашими комнатами хоть на всю ночь! – не выдержав больше этих пререканий, я хлопнул ладонью по столу, выходя из себя. – Мы будем спать в разных кроватях! Но мне нужно увидеть его перед отлётом. Он часть нашей семьи, это и его дом тоже. И я хочу, чтобы он был тут перед тем, как я улечу.

- Он больше не часть этой семьи! – кричал в ответ отец и, похоже, был готов меня ударить. – Он мне больше не сын, и этот дом больше не его, понял меня?!

- Я никуда не полечу, если его не будет здесь сегодня! Ты думаешь, мы на твоих глазах станем что-то делать? – отец дёрнулся и отпрянул от меня. – Он в первую очередь мой брат, и я хочу его видеть перед тем, как улечу на другой конец Света!

Мама, взяв отца под локоть, увела его из зала, где мы с ним последние несколько часов спорили, срывая глотки. Я был готов уже на всё: кричать, спорить, говорить какие угодно обидные слова. Всё ради того, чтобы увидеть Егора.


Родители недолго шептались на кухне, а потом отец, весь дёрганный и раздражённый, пошёл за своим мобильником. Он звонил Егору и разговаривал с ним сухо и коротко, велел тому возвращаться домой и не преминул сообщить о моём переезде в Америку. Брат примчался домой через полчаса, не больше, весь встрёпанный и раскрасневшийся с мороза. С порога он громко спросил: «Где Или?» - и наткнулся на колкий взгляд отца.

Я вышел к нему из-за угла, где прятался, надёжно прикрываемый спиной отца, хотя совсем в этой защите не нуждался.

- Оставаться у меня в поле зрения, ясно? – отчеканил отец и, получив наши согласные кивки, нехотя отошёл в сторону, пропуская меня к брату. Я шагнул к нему ближе и остановился в нескольких сантиметрах, будто наткнувшись на невидимую стену. За спиной стоят мама и папа, и если мы сейчас даже просто обнимемся, кто знает, что произойдёт. Вдруг они снова выгонят его из-за этого? Вдруг… Что будет после зловещего «вдруг», думать не хотелось. Я лишь мимолётно коснулся ладони брата, чуть сжав её в своей руке, и отошёл на пару шагов назад, давая ему нормально освободиться от обуви и верхней одежды.

Я не отходил от него ни на шаг, весь день я был как приклеенный к нему. Ходил по пятам, останавливался в дверных проёмах, садился рядом, но не слишком близко. Егор смотрел в ответ тоскливыми глазами, но всё равно ободряюще улыбался. Он рассказал мне о том, что сначала пожил немного у друзей, а потом ему удалось снять квартиру. Я совершенно не представлял, насколько сложно ему было всё это время, пока мы были порознь. Я хотя бы был дома, в тепле и уюте. А он? Сначала на улице, без денег и документов, даже без телефона. А потом? Мотался со спортивной сумкой от одного друга к другому, судорожно пытаясь найти квартиру с более-менее приемлемой арендой.

Я совсем не хотел уходить к себе в комнату, когда отец дал команду «отбой». Я стоял, прижавшись спиной к своей двери, и смотрел на брата, точно так же подпирающего спиной свою дверь. Всё, что я мог, это протянуть к нему руку и, коснувшись кончиков его пальцев напоследок, шёпотом пожелать спокойной ночи.


За всю ночь я не сомкнул глаз ни на секунду, потому что все мои мысли вместе с неугомонным сердцем рвались к брату, который лежал в соседней комнате, отделённый от меня всего парой дверей, но всё равно такой далёкий, практически недосягаемый.

Утром я поднялся ни свет ни заря. Вызвал себе такси, вытащил из-под кровати заранее приготовленную спортивную сумку, оделся. Взял все необходимые вещи: телефон, паспорт, билет, некоторые другие документы. Напоследок зашёл в комнату брата. Егор спал без задних ног, должно быть, до этого его ночи, как и мои, были беспокойными и бессонными. Я наклонился к нему тихо, стараясь не разбудить, и поцеловал в уголок губ на прощание. Беззвучно прошептал: «Я люблю тебя». Пока, братишка, я улетаю в большую страну далеко-далеко отсюда для того, чтобы вылечиться, запудрить мозги родителям, будто наша с тобой связь была мимолётным юношеским всплеском гормонов, вырасти, стать достойным тебя и вернуться обратно. Представляю, тогда мы будем куда более гармоничной парой. Надеюсь, там я действительно вырасту. Хотя бы в психологическом плане. Чтобы стать таким же, как ты, каким я всегда мечтал стать.

Я заметил лежавшие на столе наручные часы Егора. Брат практически всегда носил их, очень редко снимая. Они были сделаны из какого-то камня и оттого были невозможно тяжёлыми. Но мне очень хотелось иметь там, на другом конце Света, хоть что-то, что будет напоминать мне о нём. Я надел часы на руку и вернулся в свою комнату за сумкой. Оставив на столе заранее написанную записку, я мышью прокрался в коридор и предельно тихо оделся. Так же тихо я выскользнул за дверь и сбежал вниз по лестнице, игнорируя лифт. Возле подъезда меня уже ждало такси, которое довезло меня до аэропорта. Я без лишних заминок прошёл посадку и через некоторое время заворожено наблюдал, как в окне иллюминатора постепенно исчезает залитая утренним солнцем Москва.


========== часть 18 ==========


В самолёте было свежо и пахло обивкой, а ещё там было слишком много народу. Такая толпа людей, собравшихся в маленьком пространстве, толкающихся, прижимающихся, недовольных, всех со своими проблемами, напрягала меня неимоверно. Становилось не по себе и немножечко страшно. Перед взлётом стюардесса попросила всех отключить мобильные телефоны. В этот момент я почувствовал себя по-настоящему взрослым, ведь я в первый раз летел на самолёте, да ещё и совсем один. Вот что значит самостоятельность. Планы, выстраивающиеся в голове по полочкам, были воистину грандиозными. Я пройду курс терапии и приложу все усилия для того, чтобы действительно вылечиться, а после останусь в Америке. Буду работать, там с этим намного проще, чем у нас, где тебя даже дворы не возьмут мести без диплома. А потом, заработав достаточно и получив нужный опыт, вернусь обратно. К тому времени я уже буду взрослым, не зависящим от родителей человеком, и смогу сам распоряжаться своей жизнью. Никто не заставит меня держаться от брата подальше, пока в законодательстве это не является уголовно наказуемым преступлением. Я действительно хочу стать достойным человеком, кем-то, кто будет достоин такого идеального парня, как Егор. Естественно, я никогда не смогу стать таким же высоким и сильным, но я обязательно научусь вести себя на публике, держать лицо, вести светские беседы на отвлечённые темы, идеально пользоваться всеми столовыми приборами и всяким другим премудростям и мелочам, которые так необходимы в повседневной жизни. Мы с Егором и так не похожи, про нас нельзя сказать, что мы братья, если просто посмотреть со стороны. Кто-то из нас сможет запросто сменить фамилию, и тогда мы станем для общества не какими-нибудь братьями-извращенцами, а вполне обычной однополой парой. Да, в России к таким парам всё ещё остаётся весьма предвзятое отношение, но кто знает, что случится через пару лет? Может быть, всё изменится в лучшую сторону? Странно, не замечал в себе раньше склонностей к оптимизму.

В полёте меня немного укачало, и чтобы не нервировать других пассажиров криками умирающих китов, которые издавал мой живот, я попросил у стюардессы воды. Молодая миловидная девушка заботливо принесла мне стакан и спросила, не нужно ли мне чего ещё. Странно, вроде бы вот она, идеальная девушка: наверняка умная, красивая, работящая, милая – но вместо симпатии я испытывал лёгкий дискомфорт от её присутствия. Мизантропия – не тот диагноз, с которым мне хотелось бы прилететь в клинику в Нью-Йорке, если честно.

От полёта прошёл всего час, а я уже весь измаялся от скуки, не зная, куда себя деть. Теперь я понимаю людей, которые специально в интернете ищут кого-то, с кем они могли бы вместе куда-то полететь. Летать одному чертовски скучно! В интернете не посидишь, потому что связь включать нельзя, а в режиме полёта ничего, кроме игрушек, которых отродясь не было на моём телефоне, использовать не получается. Я уже решил от скуки встать и пройтись по салону якобы в туалет, но самолёт неожиданно тряхнуло, и я упал обратно в своё кресло.

***

Егор


Утром того дня, когда Или должен был улетать в США, меня подкинуло ни свет ни заря, хотя его вылет был лишь днём. На часах было девять, для меня не свойственно самому просыпаться так рано, но на душе отчего-то было неспокойно. Едва продрав глаза, я поднялся с койки и пошёл в комнату брата. Слава Богу, хотя бы в такой день родители разрешили мне переночевать дома. Хотя, они бдительно проследили за тем, чтобы мы легли в разных комнатах. Удивительно, что отец себе раскладушку в коридоре между нашими комнатами не поставил. Наверное, будь у него эта самая раскладушка, он бы так и сделал.

Мельком заглянув в комнату через щель в двери, я увидел сжавшийся на кровати комок и облегчённо вздохнул. Малыш Или, наконец-то, уснул. В последнее время ему очень редко удавалось поспать из-за постепенно ухудшающегося самочувствия. Прикрыв за собой дверь, я вышел на кухню, где, как оказалось, уже бодрствовали родители. Находиться с ними в одном помещении было крайне неловко, стыд и вина грызли изнутри, стоило только поднять глаза на маму или отца. И неясно, что было хуже, мамина покладистая молчаливость или тихий отцов гнев.

Я осторожно, на пробу, присел за стол и, к удивлению, не был тут же выгнан из-за него. Через пару минут мама поставила передо мной кружку ароматного чая и маленькую тарелку с творожными блинчиками. Как же я соскучился по всему этому. В той квартире, которую я снимал, мне приходилось просыпаться каждое утро в полном одиночестве, самому готовить себе завтрак и заваривать чай, в полном молчании умываться, бриться и приниматься за дела. А дел у меня никаких особых не было. Даже на подработке на время новогодних праздников были выходные, директор сам торжественно заявил, что не желает нас видеть до самого одиннадцатого числа. Честно, до одиннадцатого числа я оброс, как моджахед, но на работу явился, как солдатик. На сегодняшний день я взял отгул, так как причина была более чем весомая. Не каждый день у меня брат улетает куда-то за океан.

Идиллию завтрака разорвал звонок телефона на моём мобильнике, доносившийся из комнаты. Я быстро добежал туда, поднял трубку, не глядя на экран, и приложил телефон к уху, стремительно возвращаясь обратно на кухню, потому что совсем не хотелось, чтобы блинчики остыли.

- Егор… - послышался перепуганный голос Или на том конце провода, заставив меня, как громом поражённого, застыть на месте.

***

Самолёт затрясло сильнее, а стюардесса по громкой связи передала всем, что это просто небольшая зона турбулентности, которую мы скоро преодолеем, и что нам нужно всем занять свои места и пристегнуться во избежание неожиданных травм. Я прирос к своему креслу, как гриб-паразит к дереву, наспех пристёгиваясь и зажмуривая глаза. Ну вот, глупый маленький Илиан хотел стать взрослым и самостоятельным человеком, а в итоге оказался всё таким же маленьким трусишкой, который испугался рядовой, в общем-то, ситуации при полёте. И как я с таким пугливым характером собрался стать для Егора хорошей партией? Глупости всякие лезут в голову.

Но нас всё не переставало трясти, ни через пять минут, ни через десять. Стюардесса взывала к спокойствию, но дети, находившиеся на борту, уже начинали плакать, едва не заставляя меня поддаться тому же порыву.

После к нам по громкой связи обратился сам капитан корабля. Напряжённый голос взрослого мужчины, доносившийся из колонок, заставил меня всего сжаться и похолодеть. Он сообщил нам, что связь с диспетчерской была потеряна, и поэтому мы вынуждены сделать временную посадку для того, чтобы все проблемы были улажены.

Час от часу не легче! Если самолёт потерял связь с диспетчером, значит, он совершенно не представляет, куда лететь. По крайней мере, мне так думалось. С другой стороны, они собирались сделать посадку, значит, где-то рядом должен был быть аэропорт, а это значило, что пилоты всё-таки знают, куда им лететь. Жаль, я совсем ничего в этом не понимаю. Будь здесь Егор, он бы обязательно объяснил.

Я почувствовал, как уши постепенно начинает закладывать, а пожилая женщина на соседнем сидении сказала, что это из-за того, что мы снижаем высоту. Мне почему-то подумалось, что мы должны были давным-давно покинуть эту «зону турбулентности», но нас всё не переставало трясти. Неужто эта зона такая большая?

Когда самолёт тряхнуло сильнее, дети начали громко плакать, а затем весь борт как будто накренился вперёд. Я почувствовал это, потому что сильно навалился грудью на ремень безопасности. Всё такой же спокойный и ласковый голос стюардессы попросил всех пассажиров занять свои места и пристегнуться. Я думал, что мы просто снижаемся, ведь мне неоткуда было знать, как обычно самолёты снижают высоту. Это же был мой самый первый полёт. Но вскоре самолёт завыл, как раненный зверь, и я уже буквально кожей почувствовал, что мы падаем. Плакать начали все: дети, женщины, старики, даже мужчины. Откуда-то сверху нам на головы высыпались кислородные маски. А я до побеления костяшек сжимал в руке телефон и не мог вдохнуть – от страха меня парализовало. Когда в салоне раздался какой-то пронзительный скрежет, а следом за ним истошный крик, я словно очнулся. Застучал дрожащими пальцами по экрану. Тремор был жуткий, попадать с первого раза почти не получалось. Единственная мысль, бившаяся в голове, была «срочно позвонить Егору!» Кто-то позади меня истошно выкрикнул: «Мы падаем!» И это было первой же фразой, которую я прошептал в трубку, после того, как окликнул брата по имени.

- Егор… Мы падаем… - вокруг стоял такой лязг, что мне показалось, будто я уже в преисподней. Вот он, мой личный Ад, где всё гремит цепями и лязгает.

- Или? Что? Ты о чём? Зачем ты звонишь?

- Егор, я в самолёте. Самолёт падает, - из глаз катились слёзы, но всхлипов не было. Я не мог всхлипывать и даже нормально дышать, потому что чёртов ремень безопасности давил на грудную клетку с каждой секундой всё сильнее.

- Малыш, что ты такое гово… - брат сам замер на полуслове. Мне некогда было думать. Было страшно и холодно, а мозг как будто атрофировался. Нужно было что-то сказать или сделать, передать какую-то невозможно важную информацию, но на ум не шло ничего, кроме несусветной глупости.

- Дай мне родителей! Егор, сделай громкую связь! – выкрикнул я отчаянно, моля всех Богов, лишь бы он послушал меня с первого раза и не задавал тысячи вопросов.

- Сделал, малыш… - загробным голосом прошептал брат, и я слышал в этом голосе страх, совершенно непередаваемый страх, какой охватывал и меня самого. – Что происходит?

- Самолёт падает… - я больше не мог кричать, потому что с трудом вбирал в лёгкие очередную порцию воздуха. Слёзы на глазах высохли, но их всё равно жгло, как если бы у меня резко поднялась температура. С губ срывался только хриплый полушёпот. – Мы, кажется, сейчас разобьёмся. Мам, пап… - позвал я, и губы у меня задрожали от застрявших в горле рыданий, которые не находили выхода. – Простите меня… Егор, я люблю тебя. Очень люблю! – последнюю фразу я выкрикнул из оставшихся сил, услышав, как вокруг меня всё с ужасным грохотом разваливается на части.

***

Егор


Из оцепенения меня вывел надрывный голос Или: «Мы падаем». Кто падает, куда падает? Я понять не мог. Мозги ещё не начали варить с утра.

- Или? Что? Ты о чём? Зачем ты звонишь? – я застыл в проёме между коридором и кухней, взглянув на родителей мельком, а затем развернулся обратно, подходя к комнате брата и распахивая дверь. Зачем он звонит мне на сотовый, если он дома? Неужели опять ноги болят, и он не может встать с постели?

- Егор, я в самолёте. Самолёт падает, - отчаянный голос на том конце провода дрожал и срывался.

- Малыш, что ты такое гово… - закончить фразу я не смог, потому что перед моими глазами встало что-то очень нехорошее: маленький комочек, принятый мной с утра за зарывшегося в одеяло Или, оказался на деле разворочанным и оставленным небрежно лежать постельным бельём. Подушка, одеяло и простынь - всё это превратилось в один общий комок. Так он… сбежал? Но как, когда? Куда? Специально оставил этот беспорядок на кровати, чтобы о его пропаже не заподозрили раньше времени?

- Дай мне родителей! Егор, сделай громкую связь! – отчаянный крик моего малыша меня отрезвил, заставив забыть обо всех глупых мыслях. На том конце провода было отчётливо слышно не только голос Илиана. Плач. Душераздирающий плач и крики, а ещё какой-то лязг. Я на автопилоте нажал на кнопку громкой связи и, на негнущихся ногах вернувшись в проём между коридором и кухней, где сидели родители, еле-еле выговорил в трубку: «Сделал, малыш. Что происходит?»

- Самолёт падает… - после этих слов, раздавшихся из динамика телефона, родители замерли мраморными статуями на своих местах, уставившись на меня нечитаемыми взглядами. - Мы, кажется, сейчас разобьёмся. Мам, пап… Простите меня… Егор, я люблю тебя. Очень люблю! – последние слова малыш Илиан буквально выкрикнул, а затем в трубке послышался какой-то лязг, громкий хлопок и шипение, после чего связь оборвалась. Я стоял там, на пороге кухни, приросший к полу, и не мог даже вдохнуть в лёгкие воздух от страха.


Естественно, отец первым делом сорвался звонить в аэропорт, чтобы узнать, что происходит на борту, где находился Илиан. Это выяснить было сложно, так как мы сами не знали, на какой именно рейс он сел. Но рейс, потерявший связь с диспетчером, был только один. И это был утренний рейс Москва – Нью-Йорк. Работники аэропорта уверяли, что у них нет для нас никакой информации.

Вновь зайдя в комнату брата, я обратил внимание на его рабочий стол. Так и есть, аккуратно сложенный вдвое лист бумаги покоился на абсолютно пустой столешнице. Почему-то руки дрожали, когда я взял это письмо.

«Отец», - так начиналось послание, заставляя меня лишний раз пожалеть обо всём, что происходило в последние месяцы в нашей жизни. Никогда Или не называл папу отцом, он всегда был ласков с ним, как в детстве. «Отец» звучит слишком холодно, слишком отстранённо, это совсем не их отношения друг с другом. И лишь я, я один всё испортил.


«Отец, я улетаю сегодня утром, рейсом SU 3991. Я сам поменял билет. Мне не хотелось долгих прощаний. Вы знаете, в какой клинике я буду проходить лечение, но не нужно меня навещать. После окончания курса терапии я не намерен возвращаться домой. Я останусь жить в Америке, буду работать. Пожалуйста, разрешите Егору вернуться домой. Он также может брать все мои вещи, которые будут ему нужны. Передай маме, что со мной всё будет хорошо.

Несмотря ни на что, Егор, я люблю тебя».


Когда мы, все на нервах, собирались и одевались, чтобы сейчас же поехать в аэропорт, по первому каналу в новостях стали передавать срочный выпуск. Я невольно замер в зале напротив телевизора, где на экране позади телеведущей мелькали кадры обгорающего борта самолёта. Она тревожным голосом передавала экстренные новости:

«Сегодня в семь часов утра пассажирский рейс SU 3991, совершавший полёт из Шереметьево в Международный аэропорт имени Джона Кеннеди, упал во время выполнения аварийной посадки на взлётно-посадочной полосе в Праге. На текущий момент от пресс-службы Чешского правительства поступила информация о гибели всех 83 пассажиров и 7 членов экипажа. Родственники пассажиров, находившихся на борту, могут связаться с авиакомпанией по телефону…»

Дальше я уже не слушал. Пальцы сами застучали по сенсору, ни разу не промазав мимо кнопок, набирая номер, отображающийся на экране телевизора бегущей строкой. Гудок был всего один, а затем на том конце провода мне ответил тревожный и какой-то натянутый голос взрослой женщины.

- Я Вас слушаю…

- Здравствуйте. Я родственник одного из пассажиров рейса SU 3991 Москва - Нью-Йорк. Скажите, Хоффман Илиан прошёл посадку на рейс?

- Подождите минуту, - ответил мне всё тот же напряжённый голос. Очевидно, женщина элементарно старалась не заплакать. Но я не мог думать о ней. Все мысли крутились лишь вокруг малыша Или. Господи, хоть бы он не сел, хоть бы он передумал. Это же он сам поменял билет! Сам! – Кхм-кхм, - покашляла женщина на той стороне, затем тяжело вздохнула и скорбным, почти гробовым шёпотом продолжила, - Боюсь, он прошёл посадку. Он… Он был на борту во время взлёта.

Не дождавшись от меня никакого ответа, женщина дрожащим голосом, едва не плача, зачем-то добавила:

- Мои соболезнования…

Но я бросил трубку, не дослушав её. Нет. Нет, не может быть. Глупость какая-то. Мы же не в кино. И не в Голливуде. Пассажирские самолёты просто так не падают.

Сзади что-то громыхнуло. Оглянувшись на звук, я увидел мертвецки бледную маму, лежавшую на полу, и стоявшего рядом с ней белого, как смерть, отца. У него в глазах блеснул страх напополам с отчаянием, и только спустя пару секунд он кинулся поднимать маму. Он унёс её в спальню и, уложив на кровать, вернулся в зал, подходя ко мне почти впритирку.

- Он…? – я знал, почему отец не может договорить.

- Он прошёл посадку, - я был зол, зол на самого себя, что действительно это говорю, что действительно признаю. Я точно так же раньше злился на себя, когда признавал, что Или не совсем здоров. Это та правда, которую порой так трудно принять.

Мне нечего было больше сказать, как будто все слова в мире разом кончились. Отец выхватил из моих рук телефон и, набрав последний вызываемый номер, стал терпеливо ждать. Он с кем-то о чём-то говорил, спорил, кричал, требовал проверить и перепроверить. А потом бросил трубку.

- Они сказали, что мы можем провести опознание по уцелевшим личным вещам пассажиров. Возможно, его всё-таки не было на борту.

Отец ушёл на кухню и, погремев там чем-то, вышел обратно с аптечкой в руках. Он зашёл в их с мамой спальню и прикрыл за собой дверь. Выйдя в зал только спустя бесконечно долгих десять минут и поймав на себе мой нечитаемый взгляд, он едва слышно прошептал, будто боясь своими словами сломать всё равновесие в этой Вселенной:

- Вколол ей снотворного. Пусть спит, пока мы съездим в аэропорт.


Дальше наша жизнь превратилась в один бесконечный кошмар. В аэропорту нам сообщили то же самое, что сказали отцу по телефону – опознание можно будет провести в Праге по личным вещам пассажиров. Лететь мы туда не могли – дома осталась бессознательная мама, а медлить было нельзя. Нам сказали, что пожар после крушения самолёта уже локализован, и сейчас проводятся поиски уцелевших личных вещей. Я не знал, что мог взять с собой Или из того, что могло бы сохраниться после пожара. Возможно, он взял с собой книги, но наверняка они все сгорели. Скорее всего, он взял с собой и любимый плед. Но тот тоже мог сгореть. Колец Или не носил, как и других украшений из металла. Чемодана у него не было, лишь большая чёрная спортивная сумка, каких тысячи. Я путался в мыслях, не зная, за что зацепиться, но в итоге я вспомнил. Вспомнил, что у Или был китайский смартфон с металлическим корпусом. С него-то он нам и звонил. Телефон мог частично уцелеть, это я понимал. Я каким-то образом вспомнил марку и модель телефона, сообщил работникам авиакомпании, обрекая тем самым себя на вечные боль и страдания. Такой телефон был действительно найден. Об этом нам сообщили через два часа, когда мы промаялись возле стойки в аэропорту, ожидая приговора. Конечно, такой телефон мог быть у кого-то ещё, но ведь этот мир – не сказка. Это точно был тот самый телефон. Все пассажиры и команда мертвы. Выживших нет. Или, наш маленький Или… Мой малыш Или… Умер?


Когда мы вернулись домой, то не стали будить маму. Дождались, пока она сама проснётся. Я не имел понятия, как надо ей об этом говорить. Я и сам бы не хотел этого знать. Знать правды. Лучше бы он был обычным сбежавшим из дома подростком, просто без вести пропавшим. Отец сначала предусмотрительно налил маме валерьянки, а затем увёл в комнату. Я остался сидеть на кухне и через пару минут услышал нечеловеческий вой. Люди так не плачут. Так плачут только матери, потерявшие своих детей. Мама выбежала из комнаты, метнулась в коридор, спешно одеваясь. Кричала, что не верит, что всё это бред, плакала, не переставая. Отец силой увёл её обратно в комнату и, наверное, опять что-то дал или вколол, потому что через полчаса всё стихло.

Я был парализован. Был парализован и совсем не мог двинуться. Я просидел на кухне возле окна, где обычно сидел малыш Или, всю ночь. В голове было совершенно пусто. Никаких «почему?» и «за что?», только пустота. Моего Или больше нет.


Утром, хотя я не совсем уверен, что это было именно утро, из комнаты выбежал насмерть перепуганный отец и стал звонить в скорую. В ту ночь у мамы случился инсульт. Она пролежала в больнице несколько дней, пока мы с отцом, хотя скорее он, чем я, добивались от авиакомпании, чтобы они немедленно привезли все найденные личные вещи Илиана. Их оказалось не так уж много. Телефон, мои наручные часы из натурального камня, о которых я не имел понятия, что он их взял с собой. И больше ничего. Ничего больше не осталось от моего малыша Или. В нём было около метра шестидесяти пяти роста и сорока килограммов веса. У него были светлые, почти прозрачные волосы и умопомрачительные серые глаза. Но больше ничего этого нет. Всё это исчезло.


Мы с отцом вдвоём устраивали похороны. Мама специально отпросилась из больницы в этот день. Гроб был закрытым. В нём лежали уцелевшие в полёте вещи, некоторые вещи из комнаты Или, которыми он особенно дорожил, и моё сердце. Вся моя жизнь была в этой маленькой деревянной коробочке. На кладбище уже была вырыта свежая, черневшая изнутри могила. Когда гроб опускали в землю, мама снова потеряла сознание. С нами по просьбе отца дежурила карета скорой помощи. Маму увезли обратно в кардиологию, на похоронах она больше присутствовать не могла. Мне пришлось кинуть первую горсть земли на могилу моего собственного брата. На могилу моей плоти и крови. И я это сделал. В скромной столовой, где проходили поминки, я наткнулся взглядом на бледных, как смерть, с мокрыми глазами двух подростков – Артёма и Андрея, друзей и одноклассников Или. Они смотрели на меня такими больными глазами, что я мог только отвернуться.


Легенда для всех была следующей: Илиан уезжал в Америку, чтобы поступить в престижный колледж и получить там хорошее образование. Ни о его тщательно скрываемой в последние месяцы болезни, ни о нашей с ним порочной связи не было сказано ни слова. Ещё бы. Такую грязь нельзя выносить на публику. Тем более, о покойниках плохо не говорят. Либо хорошо, либо никак.


Глупый малыш Илиан так по-детски просто и трогательно завещал мне все свои вещи. Я забрал всё. Забрал всё и уехал. В ту квартиру, что снимал, пока был выгнан из дома. После похорон и поминок на девятый день отец велел мне выметаться из квартиры. Я понимал его. Я был ему больше не сын. Я бы и сам не смог оставаться там. Там, где всё, абсолютно всё, каждый уголок напоминает об Или. Я бы не смог остаться, зная, что всё это лишь моя вина.


Да, я винил себя в смерти брата. И да, это лишь я один был в ней виноват. Если бы не мы, если бы не наша порочная связь, к которой я склонил его, ничего бы не случилось. Ничего бы этого не случилось, наша жизнь не разрушилась бы. Больше нет нашей семьи. Её просто больше нет, я всё разрушил. Своими собственными руками. Мы ведь были хорошей семьёй. Мы по выходным часто вместе ходили гулять, родители жили душа в душу. Или рос хоть и сложным, но отличным мальчишкой. Зачем же, зачем я всё разрушил? Хотелось умереть. Пойти, выкопать обратно эту чёртову яму, лечь там рядом с гробом и умереть. Но я не мог. Мне было уже двадцать лет, и я, вроде как, учился на третьем курсе в университете.


Те вещи, которые я забрал из его комнаты, я изучил вдоль и поперёк, от корки до корки. Какой он всё-таки был интересный и многогранный, мой малыш. Его интересовали медузы и совы, самураи и холодное оружие, пост-рок и самые первые немые чёрно-белые фильмы, его интересовала музыка шестнадцатого века и развитие гражданского общества в Камбодже после свержения коммунизма. Его интересовали международные отношения, конфликты Запада и Востока, курсы иностранных валют, английский язык и скандинавские сказки. Я жил им, дышал лишь им, я был им. Я изучил абсолютно всё, что ему нравилось, узнал о нём даже то, чего он мне сам не рассказывал. Не знаю, зачем я это делал.


От моего малыша Или совсем ничего не осталась. Только мои воспоминания о нём, которые со временем угаснут, которые мне некому и незачем будет передавать. Что он оставил после себя, мой младший брат? Неровные буквы на листке бумаги? «Несмотря ни на что, Егор, я люблю тебя». Если бы ты только знал, малыш, как я люблю тебя. Что бы ни случилось, я тоже тебя люблю.