Архитектура для начинающих (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



В привычную серость февральского дня непривычно ворвалось совершенно апрельское солнце, заставляя взрослых щуриться, котов на подоконниках жмуриться, а детей и прочую молодежь радоваться чему-то необъяснимо и неотвратимо приближающемуся, о чем космические лучи разграфитили светотенью все, без исключения, стены многоэтажек, расплескались бликами, брызгами света из-под машин, раздразнили обещанием неминуемой и невыносимой легкости бытия, и вовсе уже непрофессионально заблудились в ресницах двадцать восьмой весны, неуверенно сейчас ступающей на каблуках по предательски ледяному крошеву тротуара. Кутаясь в меховой ворот зимнего пальто и изо всех сил пытаясь проморгать солнечных зайцев, Рита едва не налетела на другую девушку, так же ослепленную внезапной атакой небесного светила.

– Ой! – земля опасно зашаталась под итальянскими каблучками.

– Держитесь, – неожиданно отозвалась обладательница стильных ботинок, крепко стоящих на любой поверхности, помогла Рите восстановить почти утерянное равновесие, вежливо кивнула и зашагала дальше.

– Спа… сибо… – выдохнула вслед ей Рита. Адреналин встряхнул все тело, до последней родинки одной-единственной мыслью – «не упала!» – это на самом деле было бы ужасно нелепо. Рита еще раз поискала глазами ту, что спасла ее от «минутки позорной славы», но хулиганистое солнце, видимо, вошло во вкус и не соглашалось отпустить теперь «так просто», грозя усложнить непростую ситуацию еще и потоком слез.

«Спасибо», – улыбается еще раз Рита вслед невидимой/неведомой героине и аккуратно продолжает путь в обыденность среднефевральского полудня, где в супермаркете она выбирает пакет замороженной клюквы, к нему же в корзину кладет два лимона, мускатный орех, корицу и упаковку морской соли. Заходит в хозяйственный отдел взять средство для мытья посуды, зубочистки и освежитель воздуха. Уже двигаясь к кассе, вспоминает о канцелярии, где список покупок пополняется детским альбомом для рисования, акварельными красками, кистью и банкой «непроливайкой».


На улице тем временем заметно прибавилось людей. Сначала неспешный трафик Городка взорвали своими голосами школьники и студенты – парами, группками, гурьбой повалившие на и с обучения. Затем всевозможные «офисники» потянулись в кафе за бизнес-ланчами, оккупировали исторически сложившиеся места для курения, сплетен и перемалывания новостей. Мамаши с колясками вышли на тротуары тяжелой бронетехникой, рассчитывая захватить в свои копилки витаминов как можно больше солнечного света…

Лавируя в разноликом потоке прохожих, Рита чертит свой путь домой, предельно осторожно ступая по-предательски скользкому подтало-замерзшему асфальту тротуара. В руках пакет с покупками, в глазах отражение предвесенней кутерьмы.

«Она Солнечная», – вновь улыбнулась Рита микроскопическому жизненному эпизоду, поблескивающему снежинкой на рукаве памяти. Еще чуть и бесследно растает, исчезнет фантазийный орнамент, заключенный в математически точно выверенных кристальных гранях.

«И чужая», – прячет за прозрачной улыбкой тайну женщина, с завидной, по простым человеческим меркам, действительностью. Будь это средний российский, американский, европейский или даже азиатский городок – формула неизменна: крепкий дом, ценящий муж, здоровый ребенок и немного личного времени «для себя».

К основным составляющим непременного женского счастья некоторые дамы иногда добавляют наличие шубок, дорогих украшений, машин или, на худой конец, выездов к чистому морю. За Ритой же, родственниками, близкими, коллегами вежливо и надежно закреплено звание «не от мира сего». Она не достает мужа всевозможными требованиями «звездочек с неба», никогда ни на что не жалуется и ничем не хвастается, ни с кем не соревнуется уровнем семейного дохода, кулинарными успехами, собственными или талантами подрастающего дитяти, не следит за новыми пираньями-секретаршами в супружнем окружении, как и не обращает совершенно никакого внимания на меткие взгляды мужчин. Она словно вообще живет где-то в другом измерении, а здесь просто исполняет роль счастливой домохозяйки.


В отличие от нее, в своем кругу общения, Ольга слывет расчетливой, целеустремленной, часто циничной и еще чаще язвительной штучкой. За обсуждение своей непохожести и невписываемости в чужие стандарты может запросто вкатать в асфальт. Это, однако, не останавливает охотников до экстремального сведения счетов с жизнью, и они вьются вокруг нее на почтительном расстоянии, подобно планетам и астероидам солнечной системы, иногда вступают в коалиции «обиженных коллег», иногда образовывают пояса сплетников или пролетают мимо холодными кометами и растворяются в бесконечности ледяного вакуума вселенной. Другая часть – «избранные», это хорошие знакомые, личные знакомые и «неплохие» сослуживцы – они считают Ольгу этаким человеко-генератором неиссякаемого тепла и энергии, каждый, получая свои порции жизнеутверждающего внимания в зависимости от приближенности и удаленности, радио-кругами расходясь в вакууме повседневки. Сама же Кампински, уверенно шагая вперед, молчит о себе даже с самой собой, когда глядит в иссиня-черное ночное небо, опрокинутое над переливами огней никогда не засыпающего мегаполиса, даже ныряя сознанием на глубочайшее дно бокалов корпоративных или клубных загулов, или даже возносясь к вершинам чувственных страстей…

«Нетипичная для этого места», – на ходу отметила «про себя» Ольга, едва избежав столкновения с незнакомкой, автоматически оглянулась вслед, отмечая на ходу – ослепленная солнцем девушка не видит ее, но очень мило прячет улыбку, продолжая свой опасный путь.

Ольга кладет пакет с покупками на соседнее пустующее место, садится за руль и не спеша выводит машину с парковки торгового центра. Прибавляет скорость – за окном ускоряются крашеные бульварные ограждения, ёлки, облетевшие кусты, разноэтажные дома. Ее мысли бегут впереди автомобиля. В них уже не осталось и тени мимолетного происшествия, только легкое чувство грусти светлой, невесомой и непонятной.

«Впрочем, – мысленно продолжает свой монолог сильная и независимая женщина, – отставить хандру. Ибо все временно. Мое пребывание здесь, ваше в карте текущей реальности. Пан Пересмешник зачем-то смешал мои карты и вновь вернул в Городок, от которого я бежала…» – размышляя, она вскидывает брови и пожимает плечами. – «Так не дадим же ему обыграть нас на собственном поле!»

Ольга притормаживает, сворачивает во двор новой многоэтажки и аккуратно останавливается в миллиметре от носа еще более новенького «пежо».

– Ну, привет, – смотрит в глаза бывшему однокласснику.


– Ленинграда?! – ехидно, издевательски рассмеялся пацан. Вокруг шумит праздник имени «первого сентября». Школа украшена цветами, слезами, улыбками. Вокруг спорщиков собирается компания семилетних знакомцев. Незнакомая им темноволосая девочка со смешной, как у Марины Цветаевой, стрижкой, исподлобья глядит на признанного заводилу. За ее спину отступает Джамала, которую здесь тоже никто еще и никогда не видел.

– Из Ленинграда, – твердо звучит голос человека, решившего стоять на своем во что бы то ни обратилось.

Мишка Золотарев смеется:

– Нет такого города! Нам еще в саду это говорили!

– А вот и есть! – не сдается Оля.

– Вруша! Вруша! – ржет группа поддержки.

– Вовсе нет, – авторитетно вступает Катя. – Вовсе не вруша. Просто этот город теперь называется Санкт-Петербург, но многие пожилые люди по-прежнему говорят Ленинград.

– Заучка! – обидно кричит Мишкин друг и корчит рожицу.

– А ты выскочка и дурак! – Катя гордо отворачивается. Мишка с Олькой испепеляют друг друга взглядами.


– Шестая аудюха! – вместо приветствия восхищенно тянет Золотарев, когда не находит достойного определения. Сказать, что подруга детства мажорит, не скажешь – вот на «тэтэшку» можно, а шестая… – он ревниво/любовно проводит ладонью по теплому капоту – это же совсем другое дело!


– Я сначала не поверил, когда услышал, что именно ты на проект приедешь, – вместе шагают к подъезду, поднимаются по ступеням, открывают железную дверь.

– Почему? – Ольга входит в подъезд первой, спрашивает Мишку и сама себе отвечает: – Думаешь, завалюсь?

Третий этаж – лифт ни к чему, шаги гулко отдаются в почти первозданной тишине подъезда.

– За полгода четверо ваших слились, – Миша тащится позади. Ольга злится, понимая, что он непременно пялится на ее задницу, плотно обтянутую американскими джинсами. Потому что и задница хороша и Мишка вполне себе половозрелый мужчина, и то, что он в курсе о негласной, темной стороне Олькиной души, не изменит законов биологии, физиологии или анатомии.

– Я слышала, ты хотел за проект взяться, – она разворачивается на верхней площадке, он спешно отводит взгляд от причинного места.

– Думал, – пожимает плечами, достает связку ключей. – Да передумал.

Ольга смотрит, как он открывает дверь, почти верит ему – «забил?».


Корпоративная квартира пуста – дом только в прошлом месяце сдали, тут даже жильцов еще больше половины не заселилось. Кто ремонты делает «под себя», кто еще оформляется…

Компания проектировала целый микрорайон, но в процессе опять что-то пошло не так и возведено было только три из тринадцати запланированных домов. Четвертый по счету ведущий архитектор, тире, инженер злосчастного проекта написал по собственному и сделал ручкой. Филиальщики, которые должны были отвечать за «работу на местах», валили все шишки на офис, его «оторванность» от «тутошних реалий». Офис хватался за голову генерального, тот выискивал очередного камикадзе, но фактически это уже ничего не меняло – район оставался лишь на бумаге и, может быть, еще в чьих-то светлых мечтах, а компания, тем временем, несла убытки.

– Слушай, а тут неплохо! – Мишка оглядывается по сторонам и на Ольгу. – Только пусто совсем. Давай я тебе хоть стол привезу, диван…

Она кладет пакет с покупками на подоконник, открывает окно, комната заполняется свежим воздухом, далеким шумом машин, отзвуками голосов. Внизу, чуть поодаль, площадь перед торговым центром залита солнечным светом и талой водой – по этому расплавленному золоту ходят люди, над ними, до слез слепящее ультрафиолетом, небо, а вдалеке чернеет февральский лес.

– Ну, если ты действительно к нам всерьез и надолго… – фоном звучит Мишкин голос. Золотарев, наверное, обладает врожденной коммуникабельностью. Ему никогда не составляло сложности разговорить даже самого закостенелого буку-интроверта, причем последний чувствовал бы себя вполне комфортно, но только не Кампински: во-первых, она слишком хорошо знала этого повзрослевшего соседского мальчишку, а во-вторых, с некоторых пор стала ставить каждое его, особенно искреннее слово, под сомнение.

«Именно за этой инфой отец тебя отправил?» – вертится на языке. – «Узнать, какого хера я здесь делаю и как долго буду притворяться, что без ума от назначения?».


Ольга смотрит так, словно мысленно прикидывает траекторию полета. Мишка еще заполняет вакуум комнаты словами, когда Кампински поворачивается, цепко отслеживает реакцию на:

– Я не буду продолжать старый проект. Вы еще не в курсе, но он в заморозке.

Миша удивленно замолкает и с минуту просто смотрит на Ольгу. – То есть… эээ… совсем? – на языке его явно вертится куда больше вопросов, но все их одновременно не задашь.

– Я могу тебе верить? – негромко звучит Ольгин голос. Глаза внимательно следят за Мишкиными зрачками. Они всегда выдают самые тайные чувства, а, следовательно, и мысли. – «Он, конечно, сын своего отца, но что-то свое ведь в нем должно еще остаться?».

Мишка в ответ пытается прочесть в Ольгином взгляде истинность или ложность прозвучавших слов.

– Серьезно? – сказать, что он удивлен, ничего не сказать. – В смысле, вполне, можешь. Только объясни…

– Окей, – подытоживает, Ольга. – Кое-что, я думаю, ты и сам понимаешь, поэтому не буду ходить вокруг. Согласен, что локальные застройки в Городке удобны Филиалу, но ни фига не выгодны Центру?

Миша не отводит взгляд, хмыкает и кивает.

– До Семенова долго это доходило, – продолжает Кампински, – но, четверо подряд слившихся профи – это слишком. Даже очень занятой человек начнет подозревать неладное.

Она делает паузу, давая ему время собраться с мыслями и сделать новые выводы.

Мишка задумчиво потирает позавчерашнюю щетину:

– Ты на место генерального? – предполагает он.

Теперь хмыкает Ольга, переводит взгляд с золотящимися в почти весеннем солнце ресницами – ее «нет», звучит словно «да» – она возвращается взглядом к Золотареву.

– Мне оно не нужно. Оно должно стать твоим, – разводит руками, – если только пошевелишься. – Решение еще не принято. Но, сам понимаешь, что основные варианты уже есть.

Примолкший Золотарев согласно кивает. Такие разговоры не ведутся, когда «по воде писано». «В Центре действительно есть железный кандидат».

– А ты чего хочешь? – Мишка, в свою очередь, ищет правду в Ольгином взгляде. «Она не из тех, кого можно просто „поставить/назначить“ в угоду любой политике Компании. В ней слишком много амбиций и честолюбия. У нее, наверняка, в этой ситуации свой интерес».

– Я хочу «Северо-Запад», – подтверждает она его догадку. – Помнишь?

– А… утопия, которую, по легенде, зарубил мой отец сто лет назад?


Вдвоем Золотарев и Кампински стоят у раскрытого окна, глядят поверх крыш Городка на черное, далекое редколесье. Отсюда не видно, но они знают, что лесные колки межуются с болотистыми заливными лугами. За ними пролегает железная дорога с гигантским просто пассажиро- и грузопотоком, энерго- и газовая магистрали. Под ними настоящий слоеный пирог из торфяного слоя, суглинка и скального основания. В архиве Компании данные за десяток лет геологических изысканий, наблюдений за данным участком, противоречивых мнений и тот самый замороженный проект.

Ветерок теребит отросшие Ольгины волосы. На последнем фото в новостях «портала» о назначениях Мишка видел ее с экстремально короткой стрижкой.


– Отец не одобрит, – озвучивает старую, очевидную истину. – Ему не нужны революции и прорывы. Только стабильность, надежность.

Молчаливый Ольгин взгляд в ответ красноречивее тысячи слов. Компания не может быть статичной (если она жива). Надежность в бездействии – читай, болото, а это губительно.

– Я понял тебя, – остается в воздухе, когда Золотарев уходит, унося с собой вереницу планов, возможностей, свежие сплетни.

Вирус запущен, дальше дело техники и монотонного, нелегкого, каждодневного труда.

Ольга достает из кармана куртки мобильный телефон с десятком пропущенных. Оставленный на «беззвучном», он трепещет в руках вибровызовом абонента под записью «Опера № 5».

– Здравствуй, – отворачиваясь от опустевшей комнаты к раскрытому в будущее окну, с облегчением выдыхает молодая женщина. – Да нет. Как ты? У меня хорошо…


– Глупости! Зачем тебе? Марго! – искренне удивляется красиво стареющая дама. В пространстве большой профессорской квартиры ее голос оттеняет мелодичный звон стенных часов, которым уже под двести лет.

Гостиная, круглый стол, чайные чашки. В вазочках мед и варенье – сконцентрированные до сиропа оттенки лета.

– Мам, мне всегда этим хотелось заниматься, – с мягкой улыбкой отвечает Рита. Простое темно-зеленое платье идет к ее глазам, цвета уральского малахита, но почему-то именно сегодня навевает совсем уже неожиданные мысли об исламе и мусульманских женщинах…

Диана Рудольфовна отводит взгляд. Делаясь серьезной, она поднимается. Удаляясь на выверенное количество шагов, становится строгим, темным абрисом на фоне светлого окна и там замирает.

Рита тоже не спешит со словами. На языке послевкусием разнотравье медового сбора, отражением в глазах музейная эстетичность гостиной.


Спустя почти тридцать лет у ее матери, наконец, появилось место, где можно расставить портреты и фотографии в рамочках. С комодной полки на свою взрослую дочь смотрит детсадовская «снежинка» Динка. Черноглазая и черноволосая с непосредственной улыбкой «до ушей». Ее бабушки и дедушки однажды отправились осваивать казахстанскую целину по своей и государственной воле, ее родители еще помнят саманные бараки, а сама она гордо рассказывает стих о советской родине. Октябренок. Пионерка. Комсомолка… а затем «перестройка, гласность», талоны, парад суверенитетов и долгий путь из бывшей союзной республики на абсолютно незнакомую родину «историческую».

Где-то в Городке теряются последние упоминания об их фамильной корневой системе. Однако Диане искать эти древности было не с руки – гордая, с несгибаемым характером, острым умом и неисчерпаемой жаждой жизни, она оставила здесь клан своих братьев, сестер, дядь и теть, дабы отправиться прямиком в Москву. Поступать, ковать собственное счастье и будущее.

– Ты же знаешь, – негромко произносит Диана Рудольфовна тоном снежной королевы, – мы далеко не всегда можем делать только то, что хотелось бы.

С черно-белого фото на Риту глядит, не мигая, роковая темноокая красавица и говорит об обратном – она всегда поступала именно так, как сама считала правильным, или необходимым, или просто желанным. Она никогда не кусала губы, дабы не произнести лишних слов, и не отводила глаза…

– Мам, я пойду, – собирается Рита. Она не боец и не будет спорить. Просто без боя отступит и сдаст позиции. – Мне еще за Сонькой, и у тебя куча дел.

– Не вздумай, Марго, – на всякий случай еще раз предостерегает Диана Рудольфовна «контрольным выстрелом в спину», – цени то, что у тебя есть. А у тебя есть абсолютно все, что нужно женщине…

«Кроме петли» – улыбаясь, мысленно произносит Рита, кивает на «поверь моему опыту» и, торопясь попрощаться, выходит в подъезд.


«Заяц, я не приду на обед, не успею», – отправив сообщение, Мишка с головой погружается в изучение набросков проекта: от руки, на бумаге, чернилами и карандашом, по старинке. «В этом Кампински вся! – хмыкает он. – Ленинград!»

Городок стоит на холмах, на природном возвышении, чуть в стороне от разветвленной сети местных мелких речушек, обрамленных лесами с севера и болотистыми лугами на западе, чуть в стороне большая федеральная развязка, ж/д узел. Там некогда был поселок, который медленно обескровел до трех домов с пятью восьмидесятилетними стариками и их четырьмя огородами.

Ольга предлагает сеть каналов, водохранилище, которое обеспечит водой не только огромный будущий жилой район с сити-центром и современной желдор станцией, но и старый город. Район займет северо-запад. Каналы отведут лишнюю воду и создадут определенный стиль.

В «зеленой» зоне встанут жилые микрорайоны с детскими садами, школами и спортивным центром. Ближе к ж/д станции – деловой центр, между ж/д и авторазвязкой огромный торговый. К его созданию предлагается подключить компанию партнера, которая занимается исключительно торгово-развлекательными комплексами.

«Передам тебе поесть с отцом», – прилетает ответное смс, в которое отправитель никак не вкладывал звучащий угрозой смысл. – «Лови. Он уже собирается».

Мишка теребит щетину.

Отец – это жуть.

Он никогда не поддержит.

И пусть проект составлен грамотно, профессионально и даже в чем-то гениально. Отец приложит все усилия, поднимет все связи в градоуправе и прочих смежных местных организациях, чтобы заблокировать любую попытку Центра претворять здесь свои идеи в жизнь. Это противостояние уходит корнями в разноликое прошлое. Во-первых, внутреннее – прирастая регионами, одна известная московская Компания поглощала те из местных строительных организаций, которые были сильнее остальных, но слабее ее. Грубо говоря, Компания оценивала местных игроков и старшего «обращала» в свою сеть/веру, делая его собственным Филиалом. В отличие от незадачливых «коллег» из некоторых других Городков, поплатившихся после своими местами, Золотарев-старший поступил по-восточному мудро. Он не вступал в конфронтации, принял условия Центра. Вследствие чего стал (любимой женой) главным застройщиком в Городке по благословению и от имени Компании. Он умел повернуть так, что двигались лишь, по его мнению, выгодные проекты, «центровые» висли где-нибудь в процессе согласований с горпланом и прочих организаций (благо, в этом случае, их море можно найти), и новый день сменялся новой ночью.

Застой в Городке оправдывал локальные застройки в один-два, реже три-четыре многоквартирника, пока градообразующий монстр-комбинат не получил новую «путевку в жизнь» в виде транша и госзаказа.

«В своей войне с Центром отец тупо не видит этот момент!» – злился Мишка, пытаясь некоторое время назад доказать отцу целесообразность развития старого проекта строительства нового района под кодовым названием «Северо-Запад». Он готов был сам его разрабатывать, но отец ослом упирался в «нам это не выгодно» и тихой сапой выживал из Городка очередного ставленника Центра. Двое первых Мишке нравились – отличные, интересные были ребята. Жаль, им не хватило характера против скалы Золотарева-старшего. Последние, один за другим, просто «отрабатывали номер», спешили исчезнуть.

– Но не будет это продолжаться бесконечно! – пытался он донести до отца после очередного «исчезнувшего», на что Никита Михайлович смотрел со спокойствием старого индейского вождя. «Мал еще», – говорил этот умудренный жизнью взгляд.


Назначение Кампински Золотарев-старший также не принял всерьез. Скорее, посмеялся. Отправил сына на встречу/разведку узнать между делом, зачем новоявленный специалист, изо всех сил рвавшийся прочь из Городка в Центр, возвращается обратно. Да еще не куда-нибудь, а ведущим на «проклятый» участок.

– Это жжж неспроста, – хмыкал он, строя свои версии.

Про которые Мишка сейчас понимает – диаметрально далеки они от истины.

– Семенову нужен прорыв здесь. Городок скоро треснет по швам, странно, что вы этого не замечаете, – она бросала слова точно в цель и не глядя. – Или игнорите, но, тем хуже.

– Официальная версия сплетен, – я спала с генеральным, об этом узнала его жена, и меня сослали сюда в наказание, – выдала негласный расклад бывшая одноклассница.

– Проклятый проект, с которого все бегут. Семенов ждет одного из двух – либо я сольюсь – не дождется! Либо устрою здесь революцию.

Рассказывая, Ольга не смотрит на Мишку. Ее лицо серьезно и очень похоже на ту девочку, что упорно стояла со своим «Ленинградом» против всего остального мира.

– Пока я поддерживаю эту его официальную сплетневую версию, он подпишет мне практически все. Это карт-бланш.

– Это похоже на правду, – признает Мишка, окидывает взглядом предоставленную ему Ольгой копию ее проекта по «Северо-Западу». Либо пан, либо пропал.

– А… – Мишка глуповато хихикнул в окончании диалога, – ты правда спала с ним?


«Какая, в попу, разница?» – Ольга глядит на кровать, наиболее приглянувшуюся в этом мебельном магазине. Широкая. Мягкая.

– Да, вместе с матрацем, – диктует продавцу-консультанту. – Вместе с доставкой и сборкой. Кухонным уголком, шкафом-купе и вешалкой в прихожую. Оплата безналом. Реквизиты сейчас все сброшу… Где у вас в Городе лучшая бытовая техника?

Ушлый продавец тут же звонит другу/родственнику, и тот заверяет, что встретит прямо на пороге своего магазина и оформит все в лучшем виде.

«Круговая порука, родство и просто выгодные связи – наше все. Наш монолит. Наша правда, библия, истина в одном лице».

Мишка vs. Отец. Молодость или Опыт?

Ее проект – безумие, рассчитанное досконально. Оформленное «в лучшем виде» и, что называется, «с полным фаршем».

Ольга досадливо морщится:

– Я терпеть не могу эту фразу.

Продавец тут же меняется:

– Леди, я не хотел вас обидеть, впредь буду выражаться на исключительно чистом питерском. Этот светильник, поверьте, просто мечта! Белые ночи, эро… романтика в вашем доме. Прибавить его к холодильнику, стиралке и микроволновке?

Новым спецам и их будущим семьям, наводняющим сейчас Городок мало «просто жилья». Миллениалам нужен комфорт, нужна эстетика. Легкость в подъездных путях, экологичность и просто что-то новое, интересное.


Старое vs. Новое.


Традиции и устои против новаторства, буйства фантазии, смелости идей.

«Икар тоже стремился вверх», – время от времени кто-то обязательно говорит ей это. Она давно стала циником. Икар был значительно до. С тех пор можно было сто раз усовершенствовать его крылья и утереть нос, наконец, всем вместе взятым Дедалам.

Оформив часть необходимых покупок, Ольга садится в машину. Впереди ее ждет «общий сбор» и разговор с начальником филиала – Мишкиным отцом, человеком, который знает о ее происхождении больше, чем она сама.


Олька держит палку в руках. Кряжистую, царапающую ладони и довольно увесистую, судя по тому, как отчаянно Мишка пытается потереть ободранную под рубашкой спину.

– Еще шаг и по башке, – мрачно обещает девочка на его угрожающий взгляд. За ее спиной все та же Джамала с черными косами, белыми бантами и в слезах.

Им по восемь лет. Новая осень и новое первое сентября кончается прямо за школьным забором, где Мишка в глумливую шутку хотел стянуть с Джамалы трусы, да больно получил по спине корявой дубиной.

– Я убью тебя! – Мишка ищет прищуром слабое место в Олькиной обороне. Он не слышит ребят, галдящих вокруг. Он видит врага – непреодолимое и неожиданное препятствие – девочка с палкой! Что может быть более нелепым и дурацким?

– Рискни здоровьем, – хмыкает в ответ неправильная отличница. Она должна бы быть как Катя – нудная, высокомерная, в скучных очках и обязательно зубрящая какой-нибудь стих перед началом урока.

– Кто твой отец, девочка? – смешно выговаривая слова, спрашивает отчим Джамалы, кривоногий, щуплый садовник, прибежавший на детский крик и совершенно непонимающий сейчас, что ему делать.

Над Мишкой тоже вырастает неоднозначная, широкоплечая фигура.

– Мой отец – адмирал! – отвечает фигуре Кампински и предостерегает. – Не подходи.

– Даже пытаться не буду, – басит Мишкин отец. Золотарев-младший прячет голову в плечи, предчувствуя хорошую трепку, а старший внимательно смотрит на Ольгу.

– Дедушка твой – Федор Игнатьич?

Девочка молчит и утвердительно кивает, не опуская, однако, палки.

– А мама, дочь его, Даша?

Ребятня затихает. Пытаясь понять, в чем подвох, Оля вновь подтверждает – да.

Старший Золотарев согласно кивает со странной своей, взрослой ухмылкой – так мы соседи. На одной улице живем!

– Она из Ленинграда! – выкрикивает кто-то из толпы.

– Правильно, – подтверждает Мишкин отец. – Там адмиралов много. – Легко подталкивает сына вперед. – Шагай, давай, оболтус. С тобой дома поговорим.

– Пойдем, пойдем, – уводит за руку Джамалу перепуганный садовник. Ребята, шумя, тоже начинают расходиться по своим делам и домам, а Оля все смотрит вслед удаляющейся фигуре Мишкиного отца.


– Здравствуй… те, – ей идет эта блузка. Белоснежно-шелковая, бесконечно-нежная красиво обнимает трепетные плечи, уходит в глубокое декольте, оттеняя бронзу по-восточному мягкой кожи. Ассоциируя с кофе, корицей, гаремом…

– Здравствуй… те, – Ольга смотрит в глаза. Большие, карие, честно-пречестно-лживые.

Ничуть не смущаясь, Джамала держит в руках какие-то папки, приглашает в конференц-зал, поясняет:

– Все собрались, нет только вас и Никиты Михайловича, – ее голос бархатный с колокольчиками. В ее ушках по бриллиантику, а пальцы в золоте, все, кроме безымянного. В последнюю их встречу, на школьном выпускном, она была так же прекрасна.

– А Михал Никитич? – интересуется Ольга, не торопясь проходить мимо.

Ресницы Джамалы едва заметно вздрагивают, зрачки расширяются.

– Здесь я, – хмыкает из-за Ольгиной спины Мишка, подходит с бумажным стаканом «эспрессо» в руках. – Секретарша здесь вредная. Не наливает мне кофе, пришлось самому.

Осуждающе-милая улыбка Джамалы очаровательна. Целовать эти губы, должно быть, одно удовольствие, как и прижимать к столу эти бедра.

– Придется нам задержаться, – интимно понижает голос Золотарев. – Повторить еще раз корпоративные правила. А? Как у вас с этим, Кампински? В Москве?

Ольга переводит взгляд с Джамалы на Мишку. Он победителем смотрит поверх граней бумажного стаканчика с кофе. В давнем споре этих двоих поставлена очередная жирная точка.

– В СССР секса нет, – пожимает плечами девушка, вспоминая глупую фразу, облетевшую мир в каком-то лохматом году. – Только работа. Только хардкор!


– Таким образом, за три недели мы пройдем с вами краткий курс – что такое Автокад, как он работает и как, собственно, работать в нем… – шагая вправо и влево, монотонно объясняет сутулый, лысоватый мужчина. Рита, в числе еще двадцати человек, большинство из которых местные студенты, рассеянно слушает «вступительное слово», скользит взглядом по вечеру, словно по бегущей мимо нее прозрачной воде.

Она хотела бы быть внимательнее, но за последние несколько лет так привыкла абстрагироваться от происходящего (жизни), что уже не помнит, как «выныривать» или где.

Жизнь за стеклом – где все эмоции и желания спрятаны за зеркальной стеной/границей между реальным миром людей и своим собственным, внутренним. Камера-одиночка за маской вежливости и благополучия.

«Как же мешает сосредоточиться сама эта аудитория!» – досадует Рита, подсознательно цепляясь сознанием за стены, лампы, потолок и миллион прожитых мгновений, глядящих прошлым «важно» из каждой трещинки в неважности сего часа.

«Так горячо здесь было тогда, волнительно и свободно!»…


– …по окончании курса мы с вами выполним контрольное задание… – вещает лектор. Студенты слушают вполуха, копаются в смартфонах или откровенно скучают, глядя в окно, выискивая за его прозрачной гранью рисующиеся пунктиром карты свой собственной «настоящей» жизни. Взрослая часть пришедших на курс старательно записывает предполагаемый учебный план – они в этой «настоящей» живут, и только Рита, зависшая в моральной невесомости, растерянно чертит на последнем тетрадном листе квадратики и треугольники. Острыми углами они колют в сердце, ладони, глаза:

«Я ведь помню еще! Вооон за тем столом было написано, рассчитано, выполнено не одно сложнейшее задание того времени, – мысленно отмечает позавчерашняя студентка. – И тогда это казалось таким важным! Таким жизненно необходимым! И таким, позже, до слез бессмысленным!»

От осознания странной цикличности, от бессилия что-либо изменить, хочется плакать. Рита больно кусает губы, и это странно удерживает неконтролируемый поток слезоизвержения. Остается только немое – «неужели это на самом деле происходит сейчас, и я старухой вздыхаю о „том времени“, как они о своей призрачной юности?»

Сгущаясь, сумерки превращают оконное стекло в темное зеркало. В нем отражается Рита. В ее глазах отражается вечер и этот бесконечный зеркальный коридор вопросов без ответа.

«Когда/как я умудрилась втянуться в кабалу? Зачем?»


«Мне почти 28. У меня есть образование. Ребенок. Дом. Муж. Мама, наконец нашедшая свое счастье. Список повседневных дел, соответствующих моему статусу матери, замужней жены и хорошей дочери. Этакие должностные инструкции соответствия, от которых отступать я не имею права, ибо – так положено. Так правильно. На этом самом порядке стоит мир».

«Хотя, по мне, он скорее похож на гранитную могильную плиту, одновременно являющуюся фундаментом этого самого патриархального мира».

– И это не отвечает на мой вопрос, – тихо шепчет Рита.

– Хорошо, я выскажусь проще… – долетают до сознания слова лектора из-за кафедры.

«Знаки, – уголки губ молодой женщины трогает легкая горечь улыбки. – В какой-то момент я перестала читать их, стерла, свернула со своей личной тропы на общий тракт, который веками вымащивался каменными глыбами традиций. Зазоры между ними затирались раствором устоев, житейско-бытовой „мудрости“».

«О чем же мне теперь плакать? Мама права – у меня действительно есть все, что нужно любой хорошей женщине этой вселенной, а раз так, то не к чему больше стремиться. И мне сейчас здесь не место».

Душа в невидимой камере-одиночке приникает лбом к ледяным, стеклянным граням. От их холода немеют чувства и мысли.


По окончании вступительного слова шумно/беспокойная студенческая часть слушателей спешно покидает аудиторию. Рита же остается в числе тех, кто не торопится, не спеша складывает тетради и планшеты в сумки. Несмотря на онемевшее бытие, что-то еще очень больно и горячо стучит в висках (или ПОКА стучит).


Дежавю – сколько раз уже она покидала и возвращалась на это самое место с самыми разными эмоциональными составляющими – вступительный экзамен, посвящение в студенческое сообщество, курсовые, планы на будущее… академ, который в эти планы не входил, и спустя два года заочное обучение, которое она могла бы уже не проходить. Работа по специальности, как и работа в принципе – ей не грозит. С некоторых пор ее работа и сфера ответственности – это уютный дом, ухоженный муж и здоровый ребенок (от перемены мест слагаемых, как известно, сумма не изменится). У мужа по умолчанию впереди карьерный рост до уровня отеческого генерального положения в Филиале всесильной Компании. У нее?

Рита идет гулкими коридорами.

«Светлое семейное будущее – ибо это великое предназначение женщины! А любовь… – просто глупое слово, не имеющее ничего общего с жизнью настоящей, повседневной, истинной. У меня есть все, что нужно женщине».


– Па, я задержусь, не жди, – Миша собирает в портфель предварительный план-проект. Эту ядерно-водородную бомбу, взорвавшую навсегда тихий мир Филиала и вывернувшую его наизнанку.

Уже собираясь покинуть конференц-зал, Никита Михайлович останавливается, тяжело оглядывается и указывает пальцем.

– Нет уж, сынок, хватит, – его голос начинает фразу почти ласково, а заканчивает свирепым рычанием загнанного в угол хищника. – Хватит здесь якшаться с этой своей, прости господи… Пока весь свой ум ей в п…одол не спустил, хоть иногда включай верхнюю голову! – он не скрывает ни усталости, ни злости, ни раздражения. – Сейчас ты отвезешь меня домой, завтра с утра за мной заедешь и расскажешь по дороге, почему нам не выгоден этот проект!

На последних словах Мишка начинает трясти головой.

– Нет! Нет! И нет! Нам выгоден Олькин проект! Он нам нужен! Он нам просто жизненно необходим! И ты сам это понимаешь! – по мере слов Мишка поднимается за столом. – Нужен всему Городку, а не горстке ретроградов из филиала! Вам, конечно, так спокойнее…

– Что-о?!..

Этот рев на повышенных даже подслушивать не нужно было, он разносился по пустым коридорам офиса, рикошетил о закрытые двери кабинетов и летел дальше.

Закрыв красивые ушки красивыми пальцами, Джамала в сердцах спешит прочь, в замеченную приоткрытую дверь импровизированной курилки.

– Оксан? – в запрещенном месте для курения, устроенном прямо на пожарной лестнице, всегда царит очень густой полумрак.

– Уже ушла, – отвечает другая девушка. По мере привыкания глаз к тени, Джамала различает сотрудницу в традиционной «пионерской» одежде секретарей – белый верх, черный низ. Рядом с ней стоит, прислонившись спиной к стене, бывшая одноклассница. Становясь ярче, огонек сигареты освещает ее лицо и гаснет вновь, уступая место темной неизвестности.

– Оль… – как-то испуганно и нерешительно звучит голос Джамалы. – А ты на машине?

Темный силуэт чуть заметно поворачивает голову в ее сторону.


– Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти? – спросила Алиса.

– А куда ты хочешь попасть? – ответил Кот.

– Мне все равно… – сказала Алиса.

– Тогда все равно, куда и идти, – заметил Кот.

Сонечке пять. Она мирно и сладко спит, вряд ли понимая, о чем мамина сказка.

Рита поднимается, поправляет одеяло у своего ангелочка, выключает ночник и тихо покидает детскую.

По полутемной лестнице спускается вниз, к свету, горящему в кухне и гостиной. Видит взъерошенного Мишку, а он сердито смотрит в холодильник на обилие контейнеров, бутылочек, чего-то еще…

– Ужин на столе, – Рита выключает лишний свет. Миша оглядывается на нее, на стол, где его привычно ждет что-то свежеприготовленное.

– Угу, – он угрюмо тащится мыть руки. Она наливает в чайник воду и зажигает газ. Затем достает из стенного шкафа маленький «заварник».

– Ты будешь? – поворачивается к Мишке через плечо. Она не видит его, но слышит и знает, что он там, за столом, с аппетитом очень голодного человека уничтожает остывший ужин.

– Холодное, – «для порядка» бурчит Мишка.

Рита пожимает плечами и всыпает в фарфоровый чайничек двойную порцию заварки.

– Мог бы предупредить, что сильно задержишься, тогда ел бы горячее.

– Это отец все… – вскипая, большой чайник прерывает Мишкины возмущения своим свистом. Рита выключает газ, заливает кипяток в маленький и закрывает крышечкой.

– Не веришь, у матери спроси! – мешая досаду с раздражением, голодом и едой, бурчит обиженным ребенком вполне себе взрослый мужчина. – Он заставил меня домой его везти сегодня, и завтра с утра его на работу забирать тоже буду.

– А что случилось? – Рита садится за стол напротив мужа. Отстраненность в ее глазах сменяется интересом и теплом, которое согревает Мишку изнутри. Магия, которой никогда не научат в Хогвартсе, незаметно и верно превращает смертельно опасное чудовище в мирного, доброго человека. Только очень усталого.

Чувствуя, как спадает непосильный груз напряжения, Миша тяжело вздыхает, ковыряется вилкой в остатках ужина и не знает, с чего начинать свой рассказ.


Может быть, с того, что Олька никогда не давала ему покоя?

С самого первого момента их знакомства. Словно айсберг, появившийся из сумерек белой Ленинградской ночи, она стала фатумом Титаника его успешной жизни. Разрушив первую иллюзию его детства о том, что он знает все.

– Я сам над ним работал, – говорит он сейчас себе и жене. – Только… не получалось все, не складывалось, и отец… – Миша с досадой отодвигает тарелку, принимает от Риты кружку. – Если бы он поддержал меня, понимаешь? Я бы сам перебрал «Северо-Запад». Но я точно знал, что он зарубит…а вот ее вряд ли!

Рита кивает, смакует чуть терпкий с легкой горчинкой настой.

– …теперь она задаст ему! – тем временем распаляется в эмоциональных откровениях муж. – О! Ты даже представить не можешь, что она за человек! И он не представляет, он предлагает мне плагиат! Это глупо! – в громких восклицаниях страх и страсть. – А я ее поддержу! Ради него же! Ради, мать ее, Компании…

Иногда даже «в доску» свои люди показываются с неизученной, изнаночной стороны, о которой не подозреваешь. Рита с растущим удивлением наблюдает сейчас неожиданное явление Золотарева, возбужденного от уверенности в собственной неуверенности. Руки трясутся, глаза бегают, в голосе вообще петушиный хор.

– Кто она? – тихо спрашивает молодая женщина, никогда не ревновавшая мужа, даже имея неоспоримые доказательства измен и неверности. Миша удивленно замолкает на полуслове. Смотрит так, словно впервые, неожиданно увидел Риту. Словно здесь ее не должно было быть, или до этого он объяснял ей таблицу умножения, а она спрашивает, не это ли причина зеленой травы.

– Кампински, – нелепо звучит его голос, произносящий нелепую фамилию. – Мы в школе учились с ней, я тебе не рассказывал. Она не человек просто, а танк.

По мере его слов Рита начинает отрицательно качать головой.

– Нет! Не рассказывай мне и сейчас! Я не намерена обсуждать твоих фавориток за вечерним семейным ужином! Вздыхать, подпевая тебе – ах, какая женщина!

Глаза Михаила выдают растущее прерванным возбуждением бешенство.

– Дура! Я не о том! Вы вообще похожи с ней… – рявкает, психует и ошарашено замолкает, удивленный какой-то своей внезапной догадкой.

– Сам дурак! – иронично и зло отвечает Рита. – И еще одна твоя дурацкая мечта про любовь втроем! – она поднимается, выплескивает остатки чая в мойку, автоматически ополаскивает кружку и ставит на место.

– Ага, с бревном и феминисткой! – бесится Золотарев. Она не дает ему договорить, покидая столовую, роняет обидные фразы.

– Forever alone, дорогой! И не забудь позвонить своей гейше!


Не дождавшись звонка, Джамала, засыпая, обнимает медведя. Большого такого, плюшевого и розового. Его подарил ей Мишка в прошлом году. Его она прячет в шкаф, когда Зоолотарев приходит…

Он приходит несколько раз в неделю. Иногда реже, иногда чаще, не исключая дни месячных – мы же всегда можем что-то придумать? И Джамала непременно придумывает, развлекает, ублажает – ведь она хочет и впредь жить в этой квартире, большую часть ипотеки за которую он исправно оплачивает. Работать в Компании (имея лишь базовое среднее образование). Покупать себе новые украшения или получать их от него в подарок. Быть независимой – как бы по-дурацки смешно в ее положении это ни звучало.


– Спи, спи, мой хороший, – прячутся слезы в розовый плюш. – Мы еще победим их всех! Вот увидишь. Просто надо быть чуть хитрее, надо чуть подождать, потерпеть и улыбаться…

Словно ребенок, она сворачивается клубочком под защитой своего мишки. Ей снится сад, цветущий розово-белым облаком, благоухающий, словно шербет. Дворик с мозаичным полом и стенами. Странная печь-нора во дворе. Лепешки с вареньем из лепестков роз. Чужой язык и красивые песни, которые поет красивая своим счастьем девушка Малика. С невыносимой любовью она смотрит на мужчину с непривычным для этих мест цветом глаз и волос. Загорелый в черное, белобрысый, сероглазый Алексей высок, широк в плечах, силен, как бык, хитер, как лис, циничен и воспринимает любовь-обожание юной восточной красавицы, как должное. Он всегда берет то, что хочет по праву сильного. История и мать умалчивают о том, как в обход армейского устава и жестких местных традиций, они с Алексеем могли спокойно прожить четыре года в глухом таджикском селении. Об этом Джамала после делала собственные выводы на основе недомолвок и случайно всплывающих слов о «русском отце», трибунале, наркотрафике через границу, спешном замужестве девятнадцатилетней Малики с вдовцом Салимом, конкурентным преимуществом которого против всех местных женихов стал его скорый отъезд в Российскую Федерацию. Похоронив всех своих, он уезжал навсегда. Джамале было три года. Она еще не понимала, что больше никогда не увидит свой двор, свои персики и того, кто оставил незаживающий шрам в душе ее матери.

Салим перевозил их из города в город. Сменялись общежития, вагончики, коммуналки с миллионом чужих, неприветливых лиц. Не изменялась тоска в глазах матери, с которой она каждый раз смотрела на схожий цвет волос или фигуру с тем призраком, что иногда снился Джамале. Не изменялись страх и ненависть, с которой Салим смотрел на маленькую Джамалу.

– Ты не нужна мне, – сказал он однажды ее матери. – Я возьму себе другую, не такую красивую, но она родит мне детей и будет довольна, а ты можешь и дальше тосковать о том, кто никогда не любил ни тебя, ни твою дочь.

– Хорошо, – ответила Малика. – Я не буду больше тосковать о нем. Я буду улыбаться тебе и рожу тебе столько детей, сколько захочешь. Но им нужен дом, а не эти бесконечные переезды.

Джамала впервые остро чувствовала ложь в каждом слове и взгляде матери. В ее красивых песнях, которые она теперь пела в старом беленом доме с хлипким забором из деревянных палочек. Она впервые стала стесняться мать из-за большого, круглого живота, с которым та повела «свою красавицу» на праздник первого сентября, и впервые, переборов стеснительность, сама подошла к незнакомой девочке, так же одиноко стоящей в стороне от остальных ребят. Лишь бы только мама не пошла ее знакомить и рассказывать, какая трусишка у нее дочь.


– Здравствуй! – почти правильно выпалила Джамала, улыбаясь изо всех сил. Девочка со смешной стрижкой «горшком» повернулась и удивленно посмотрела на нее, а потом неуверенно улыбнулась.

– Привет.

– Я здесь новенькая, а ты? – сердечко бедной Джамалы готово было выпрыгнуть из груди от страха и непривычной смелости.

– Я тоже, – ответила девочка. – Как тебя зовут? У тебя необычное имя, – она еще раз улыбнулась и потрогала пальцами толстенную косу Джамалы. – И необычные волосы.

– А… – растерялась первая. – А у тебя очень красивое платье! Ты откуда?

– Из Ленинграда.

– Из Ленинграда?! – походя, громко рассмеялся белобрысый пацан с загорелой дотемна кожей и удивительно серыми на ее фоне глазами. – Нет такого города!


– Есть такая буква! – сказал Петрович, нажимая кнопку звонка искомой квартиры.

Новое утро принесло грузчиков, новую технику, мебель, сборщиков и снег. Трудно сказать чему/кому из них Ольга порадовалась больше, но спустя буквально полчаса она поспешила сбежать из квартиры, ставшей маленьким заводом по производству большого количества шума. Подготовиться здесь сейчас к очередному совещанию просто никак не представлялось возможным, и она решила воспользоваться свободным временем в ознакомительных целях. Как изменился Городок за последние несколько лет? Что в нем появилось нового или осталось старым. К примеру, раньше в этом здании находился небольшой магазин цифровой техники, а теперь типография, рекламное агентство, «фото за 4 минуты» и канцелярская лавка одновременно.


Припарковав машину у вытянутого двухэтажного строения, отделанного новеньким дешевым сайдингом, Ольга поднялась по скользким ступеням, присыпанным свежим снегом.

Предприимчивый бизнесмен не стал париться, а сделал на все свои организации разные вывески и одну общую «приемную», заодно служащую магазином и «быстрым фото».

– Здравствуйте, – дежурно произносит молодая женщина, не отрываясь от работы за компьютером. Она обрабатывает изображение сорокапятилетнего городчанина для последней в его жизни замены паспорта. Сам он сидит тут же и разглядывает преимущественно томных красоток в образцах фоторамок. По Ольге скользнул оценивающим взглядом, явно присвоил ей один из предпоследних баллов по собственным предпочтениям и вновь вернулся к созерцанию стандартных красотковых прелестей.

– Здравствуйте, – улыбнулась Ольга, узнав в местной сотруднице свою вчерашнюю незнакомку на каблуках. Сегодня она предпочла кроссовки, джинсы и теплый свитер крупной вязки, который бессовестно повторяет контуры ее красивой фигуры. И если вчера, в мельтешении слезоточивых солнечных лучей, Ольга запомнила лишь неустойчивость положения летящей (почти в прямом смысле) девушки, ее милую, испуганно/извиняющуюся улыбку и темно-блестящие волны волос, то сегодня без суматохи и ледяного крошева под ногами Ольге хватило одного взгляда рассмотреть/отметить милый овал лица, красивые губы, где верхняя чуть тоньше нижней, из-за чего постоянно кажется, что незнакомка улыбается, аккуратный носик, немного несимметричные брови, нисколько не портящие общее впечатление, скорее, наоборот, заставляют еще раз взглянуть внимательнее и, конечно, глаза – два загадочных темно-зеленых озера.

Подняв их на Ольгу, девушка почему-то страшно смутилась.


– Здрв… да… – она вновь поспешила вперить взгляд в электронное фото со сменным костюмом. Почти физически ощутив волну ее смущения, Ольга улыбнулась приятности и тайне, которая все еще осталась не раскрытой – почему же эта девушка «нетипичная» для Городка? Что в ней такого, не бросающегося ни на первый, ни на второй взгляды, но уверенно сообщающего (Ольге) сигналы пришелицы с другой совершенно планеты?

Мужик, тем временем, скучая, изучил время на циферблате больших стенных часов с логотипом чего-то рекламного, шумно вздохнул, поскреб в затылке.

«Напряжение и тебя коснулось?» – мысленно хмыкнула Кампински и поинтересовалась вслух:

– У вас есть возможность отсканировать или снять копии с А3?

Тонкие пальчики Риты задают команду «сохранить» и «распечатать». Черный принтер в углу начинает сердито фырчать и оживает бурной деятельностью.

– Да, есть, – не глядя на Ольгу, отвечает ей девушка. – Практически любой формат можно.

Новоиспеченные фото городчанина аккуратно кладутся в белый конверт и отдаются страждущему клиенту. Суетливо потоптавшись, поправив шапку и шарф, мужчина покидает мир рекламы и прочих бытовых услуг. За громко хлопнувшей дверью наступает звенящая тишина. В ней Ольга и Рита стоят друг против друга, внезапно окаменев в неловкой паузе. Так странно иногда складывается минутное молчание посреди оживленного разговора. Оно оглушает. Оно на миг лишает ориентации во времени, пространстве… Секундомером бьется жилка у виска. Рита смотрит в глаза Ольге – обе уже не помнят о «чем речь».

– Не сейчас, – наконец, находится вторая, – я на будущее. Она вдруг ощущает себя нарушителем, вторгшимся в чужой заповедник. Но, незнание законов, как известно, не освобождает от ответственности.

– Ясно, – Рита выдавливает из себя дежурную улыбку, поворачивается к столу, неловко задевает лежащую на краю папку, из которой тут же на пол высыпаются разнокалиберные готовые снимки. Пытаясь их поймать, роняет подставку с маркерами, карандашами, ручками. Краснеет.

– Я зайду позже, – сбегает Ольга, чувствуя себя препротивно.

На улице все тот же серый февраль и Городок, который теперь кажется еще более унылым, чем прежде.


Доставив мрачного, как повелителя темных сил, отца в офис, Мишка сослался на дела и поспешил улизнуть из серого здания, ставшего в последнее время тюрьмой, а не фундаментом надежности и стабильности жизни.

Сначала он хотел позвонить, но потом понял, что уже поздно – уже припарковался у подъезда нового дома, где со вчерашнего дня должна обретаться Кампински. Только вот машины ее нет на привычном (со вчерашнего дня) месте. А значит, нет и ее самой.


В четвертом классе они неожиданно подружились. Заклятые враги – Золотарев и Кампински единодушно были выбраны учителями для защиты чести класса и школы на городской физико-математической олимпиаде.

Неожиданно для самих себя они составили потрясающий дуэт, сплоченный экстремальной ситуацией. Они понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. Дополняли и поддерживали. Они стоили сотни участников и завоевали самый высший балл. Но самая большая победа для обоих состояла в том, что они научились слышать друг друга. Это же стало и их бедой в новых сложившихся отношениях. Ибо под дружбой «не разлей вода» скрылось от посторонних глаз дикое и безумное соперничество буквально во всем, усложняющееся тем, что и Золотарев и Кампински легко могли просчитать каждый следующий шаг друг друга и успеть сделать этот шаг первым.

Последующие несколько лет Мишкины родители только успевали удивляться многообразию интересов собственного сынули, а Олины бабушка с дедушкой устало вздыхали – это не девочка, это черт в невинном обличии!

В отчаянной и интересной гонке незаметно пролетели несколько лет, когда Мишка внезапно обнаружил новые и странные оттенки чувств к заклятой своей подруге. Проснувшиеся гормоны ехидно-доверительно подсказывали ему новые способы и плоскости, в которых тоже можно было бы посоревноваться, и он с воодушевлением принялся просчитывать новые ходы, вынашивать радужные планы об их с Кампински романе. Да! А почему нет? Она привлекательна. Она надежна. Она друг, в конце концов!


Глядя сейчас на пластиковые окна третьего этажа, Мишка усмехается себе прошлому.


Это был ее шестнадцатый день рождения. Он готовился к нему, как вся советская армия готовилась к штурму Берлина. Выбирал подарок и цветы, продумывал стрижку, одежду, свою речь. Отрабатывал перед зеркалом жесты и интонации. В мечтах он не раз уложил ее на все, что хоть как-то могло послужить опорой в этом нелегком деле, и в назначенный час получил жесточайший отказ.

– Я не люблю тебя, Золотарев! И не хочу! – едва сдерживая слезы, кричала она после его объяснения так, словно он действительно предал ее. – Ты же был моим другом! Как ты мог?! Как ты мог такое подумать?!

В одночасье Мишка лишился верной подруги, нежной возлюбленной и предполагаемого первого в своей жизни секса. Но так и не понял в тот день – почему?


Телефонный звонок отвлек от тени воспоминаний – Джамала позвонила сообщить о списке текущих дел и между делом узнать – Куда ты вообще пропал? Все хорошо? Что-то случилось?


– Я без звонка, – Оля растерянно пожимает плечами. Бабушка хлопочет, что это неважно, и врасплох ее еще никто никогда не заставал. – И не застанет!

– Уж единственную свою внучку я всегда найду, чем угостить! – настойчиво усаживая за стол, успевает заметить. – Хотя, ты всегда была худовата, этим не удивишь. А в остальном похорошела. Повзрослела. Посерьезнела. А где твои вещи-то?

– Она и впрямь на сестру мою в молодости стала похожа, одно лицо! – не давая Ольге ни шанса вставить хоть слово, замечает дед. – А Соня – копия наш отец была, а отец был весь в моего деда-исследователя, который ушел с экспедицией в Гималаи, да так и не вернулся…

Пользуясь тем, что старики все сами за нее себе расскажут, Ольга на минуту останавливается у старого трюмо. С полочки на нее внимательно и серьезно смотрит странная женщина в строгой военной форме. Она не попадает ни в один из признанных канонов женской красоты и вместе с тем она завораживающе прекрасна, как яхта, автомобиль или межконтинентальная ракета перед стартом. Стремительные и вместе с тем плавные линии – собранное, сильное тело, спортивная по-спартански фигура в одновременно напряженной и изящной позе. В детстве и юности Ольга почти каждый день сравнивала свое лицо со старыми фотографиями Софьи Игнатьевны, после – забыла. Сейчас же удивленно смотрит на собственное отражение. Ее всегда раздражала в себе эта слишком светлая кожа (там, где у смуглых ничего не заметно, я же открыто демонстрирую каждый прыщ или эмоцию), слишком темные на ее фоне глаза с золотисто-русыми, в цвет волос, ресницами и непередаваемо-фамильная посадка головы.

«Так и есть!» – теперь это не просто «прямые брови, высокий лоб и классический, римский нос», это некая совокупность, как признак породы у собак.

Иронично скривив красивые губы, Ольга все равно осталась похожей на свою гордую двоюродную бабку, отвернулась.


– Дед недавно фотографии все старые разбирал, – доверительно делится бабушка, собирая на столе целый чайный пир с пирожками, конфетами, вареньем, зефиром и бог знает, чем еще.

– Хочу в порядок привести семейный архив, – соглашается Федор Игнатьич. – И тебе оставлю после. Ты, точно знаю, всю эту память сохранишь. Ты наша кровь и наша фамилия, не то что Дашутка…эх…

Бабушка прикусывает кончик языка, ждет, пока муж покинет гостиную.

– Совсем осерчал он тогда на Дашеньку, – вполголоса жалуется внучке, едва крепкая, с армейской выправкой фигура, пропадает за портьерами. – С тех самых пор так и не знается ни с ней, ни с зятем, и даже Дениску не признает. Ты-то сама мать давно видела?

В глазах бабушки и строгом ее голосе укор, за которыми прячется житейская, бабья такая вина за непутевую дочь.

– Давно. Я не хочу об этом говорить, – твердо отвечает Ольга. Спустя много лет, она научилась отвечать на этот вопрос не лукавя. – И встречаться нам незачем.

– Она твоя мать, – звучит убийственный житейский довод.

– У меня еще и отец есть, теоретически, адмирал, – отвечает детская обида. – Но он хотя бы не выгонял меня из собственной квартиры…

– Ты здесь по работе? – громкий голос деда отправляет в тень прозаичные дрязги. Федор Игнатьевич заполняет своей персоной гостиную. – Ты без вещей, но на машине.

– Да, дедуль. Мне компания предоставляет квартиру, – с облегчением отвечает Оля. – Буду проектировать новый район.

– Ишь ты! – хмыкает дед, садится напротив. – С Золотаревыми? – в восемьдесят семь его взгляд прям, тверд и ясен. Бабушка наливает ему чай в старую, большую, глиняную кружку.

– Где-то с ними, а где-то и против, – в голосе девушки слышен задор. – Только я все равно своего добьюсь! Вот увидите!

– А район-то где? – интересуется бабушка.

– Что-то у них не идет толк в последнее время, – сомневается дедушка. – Что ни возьмут, все потом стоит долгостроем.

– На болотах, – серьезно отвечает внучка и изо всех сил скрывает, что всерьез боится услышать неодобрение. Ведь это действительно сумасшедшая идея и действительно близкие люди. – Там самое удобное и выгодное во всех отношениях расположение.

– Кроме только болот, – бабушка озадаченно замолкает.


Ольга переводит взгляд. Из глаз деда Федора на Ольгу смотрит целая эпоха. Больше чем полвека назад он приехал сюда в команде молодых инженеров-конструкторов для проектировки и строительства огромного завода. Городок в то время был в несколько раз меньше нынешнего, а кое-где из-за скопления строительных вагончиков-времянок напоминал невиданных масштабов цыганский фестиваль. На «подъем» завода со всей страны слетались будущие специалисты, энтузиасты, невесты, что привело к первому строительному буму. Заводской район поднялся в считанные месяцы – стандартные двух-трехэтажные дома, расставленные, словно солдатики на широком плато, продуваемые всеми ветрами и с перебоями в работе водопровода. Тогда и это жилье было роскошью!

– Потом было принято второе решение – Октябрьский район. То, что позже назовут «хрущевками», выткалось «коробками-микрорайонами». Он аккуратно и гармонично вписался между Заводским и Мещанским (историческим) центром. На мой взгляд – это был самый вменяемый проект за все годы до и после. Потому что потом девятиэтажками подняли Светлый – кластер зомби, – дед Федор поморщился. – Однотипные, серые панельки у черта за пазухой. Ни подойти, ни подъехать. Вечно замусоренный и задымленный.


– Его крестный отец Никитка Золотарев – на нем он пришел инженером и поднялся выше. – Федор Игнатьич берет паузу на глоток остывшего чая. Ольга молчит, систематизируя услышанное, многое из прозвучавшего она знает, но все же это не умаляет интереса. – Тогда тоже звучали предложения об освоении «Северо-Запада», – задумчиво продолжает дед, глядя в относительно близкое прошлое. – Их громче всех высказывал Юра Афанасьев, хотя, в то время он был уже далеко не Юрой.

– Он тебе в отцы годился, – вставляет бабушка.

– Он до самого конца не выглядел так, – отмахивается дед Федор. – Это не человек был, а ходячая атомная станция. От него можно было всю городскую энергосистему подпитывать в случае ядерной войны.

Бабушка только отмахивается – ладно, ладно.

– Жаль, но в то время решения принимались не целесообразностью, а какими-то «партийными» соображениями. Впрочем, тебе это ни о чем не скажет и не поможет, – Федор Игнатьич испытывающе смотрит на внучку. – А ведь я помню, как ты там пропадала.

– Чуть свет, Оленька на озеро, – улыбается воспоминаниям бабушка.

– Только там была абсолютная тишина, – Ольга связывает их с текущим временем. – Это очень важно. Я не понимаю, как можно было упустить, что доминирующее направление ветра там к заводу и железной дороге, а не обратно, как в Заводском или в Светлом. Ни шума, ни дыма, ни затхлости в мыслях и мозгах, – она тихо смеется.

– И с водой там получше, чем в Заводском-то будет, – согласно кивает дед, бабушка ворчит, что с водой там будет даже слишком хорошо. – Она там везде, у нас в детстве столько скота там потонуло на заливных лугах. Хоть рис сажай!

– Венеция вообще стоит на сваях, и ничего! – провокатором усмехается Ольга. Бабушка строжится, а потом тоже прыскает со смеху, один Федор Игнатьич остается серьезным.

– Не по зубам эти болота Золотаревым. И всему их Филиалу тоже, – он кивает, словно соглашается сам с собой. – Никита чувствует это, потому трусит, – смотрит на Ольгу. – А вот тому, в ком живет дух Петровского города, (Бог с ней, с Венецией, наш-то тоже не прост) есть смысл попробовать. Ты – наша смелость, гонор всей нашей фамилии – дерзай! Не зря мне Софья со своим адмиралом на днях снились. Не зря!


/Закусив губу, Рита закрывает глаза, чтобы не расплакаться.

Тихо журчит вода в фаянсе общественного типографского туалета. Лампа дневного света жужжит где-то в вышине потолка. Пестрый, казенный кафель рикошетит эти два звука и уносит их в вентиляцию.

Склонившись над умывальником, Марго считает пять на вдох, пять на выдох, а в сознании неуправляемо колотится обида и досада на себя саму.

«Неудачница! Дура неуклюжая! – кричит что-то с самого темного дна души. – Ты просто ходячий позор! Зачем ты вообще есть в этом мире?!», – и по щеке быстро-быстро сбегают слезы – не удержала даже их!

Капают с подбородка в мойку, в темноту склизких канализационных труб.

Кто-то дергает входную дверь. Шпингалет неуверенно шатается, но удерживает позицию.

Рита ладонью закрывает собственный рот. Хочется выть волчицей. Излить душу в этом, полном тоски, вое морозной ночи при полной луне, но даже этого права у нее нет – у нее все хорошо. В этой жизни лучше, чем у всех. Только позавидовать./


Второй раунд переговоров начался ровно в три. Вернее, он начался в тот момент, когда Ольга Кампински столкнулась в коридоре с Золотаревым-старшим и после приветствия поинтересовалась, к какому выводу он пришел. Сверху вниз смотреть на «эту девочку» у него больше не получалось по причине роста и немалого гонора последней, поэтому он набрал в грудь воздуха и ответил – идем!

Заметив, как эти двое с решительным видом дуэлянтов прошествовали в актовый зал, Джамала посчитала своим долгом оповестить всех заинтересованных и высокопоставленных местных лиц, начиная с Золотарева-младшего. Которому, кстати, не очень понравился тот факт, что минувшим вечером ее домой подвозила Кампински.

– Могла бы такси взять, – пожал плечами он. – Надеюсь, ничего лишнего вы… не сказали друг дружке.

– Лишнее ты ей сказал за вчерашним кофе, а я молчала, – постоянный баланс между стервозностью и уступчивостью выматывал, но и добавлял жизненного тонуса.

Голоса в актовом зале повысились до критической отметки.

Слушая гневную тираду о том, что такое строительство в данном месте в принципе невозможно по множеству явных и косвенных причин, Ольга вежливо кивала и улыбалась.

– А теперь, коллеги, – она окинула взглядом собрание местных «авторитетов», остановилась на Золотареве-старшем, – я расскажу вам как и почему этот район не только может, но и должен быть построен именно там, на Северо-Западе. Михаил Никитич, документация с вами?


Она действительно родилась в Ленинграде, в этом северном городе, раскинувшемся на болотах. Явившем свидетельство целеустремленности одного великого человека и укрепившемся коллективной несгибаемостью истинного духа многих других, озаренных, окрыленных, вовлеченных.

Ленинградом звала его Софья Игнатьевна, двоюродная бабушка, заменившая маленькой Оленьке мать и отца и весь остальной мир до пяти с половинкою лет. Отдавшая «чаду» все – свою любовь, знания, нежность и чувство сопричастности к «застывшей музыке» архитектуры, каналов, мостов. Своими прогулками и рассказами она создала в памяти маленького человечка крепчайший фундамент для прекрасного замка воображения с крепкими стенами характера. В него вложила все тепло своего одинокого к преклонным годам сердца. Ее муж давно умер. Ее сын хорошо устроился в Австрии и хотел бы забрать мать к себе и внукам, но больше всего на свете Софья Игнатьевна любила свой город, не могла с ним расстаться. Любовь к нему она концентратом вводила в каждую бутылочку с детским питанием, в каждый взгляд, обращенный к новорожденной жизни в ее тихой и старой квартире.


Софья Игнатьевна с большим скепсисом отнеслась к беременной семнадцатилетней племяннице, которую брат попросил приютить у себя до времени. Даша не нравилась Софье, но родственный долг она исполняла достойно. Вежливо, терпеливо, где-то участливо. А когда появился в доме сопящий комочек, то неожиданно привязалась к нему всем сердцем.

Дочь не нужна была слишком юной матери. Родив от трусливого и непостоянного Ромео, Джульетта хотела бы вычеркнуть этот эпизод из поэмы своей жизни. Поэтому ни секунду не препятствовала Софье Игнатьевне, неожиданно решившей взять полное шефство над неугодным младенцем…


Золотарев-старший тяжело смотрит на Ольгу. Она прямо смотрит в ответ.

– Кто твой отец, девочка? – спросил когда-то давно кривоногий отчим Джамалы.

– Мой отец – адмирал! – гордо ответила девочка надвигающейся тени Золотарева-старшего, а он странно усмехнулся и согласился.

– Значит, строишь здесь свой личный Ленинград? – проскрипел он сейчас усмешкой. – Или Санкт-Петербург.

Ольга чуть вправо склоняет голову:

– Он смог, и я смогу, мы с ним заодно, одной соленой крови.

– Говорить красиво ты мастер! – мужчина тяжело выдохнул. – Хорошо. Готовь проект. С предварительным согласен. Но учти, утверждать его буду не только я.


Башня из деревянных кирпичиков дрогнула, но устояла. Мишка затаил дыхание, Ольга еще раз осторожно потрогала один из нижних блоков, с поджаренной на боку надписью «дженга». Джамала ахнула и засмеялась:

– Вы как маленькие!

– Несущую не трогай! – азартно советует Мишка.

– Погоди, – Оля упорно тащит блок. Башня шатается, но стоит. Под аплодисменты, по правилам игры, блок водружается на верхний этаж. За него выпивается очередной глоток текилы, заедается лаймом, и очередь переходит к Золотареву, да Джамала нечаянно шатает не очень устойчивый кафешный столик. Вавилонская башня летит вниз под хохот троих друзей детства. На них кто с улыбкой, кто без, оглядываются другие посетители «кафе-пиццы», официанты вежливо снуют с заказами ароматного изобретения итальянских крестьян, заодно убирая опустевшие тарелки.

И что-то тоскливое чувствуется Ольге в этом дурашливом веселье, ненастоящее и неуловимое. Словно сквозняки по ногам или двоящиеся от фонарей тени – обманчивые ощущения, непонятно даже, существующие на самом деле или надуманные?


Катая на языке кисло-острый вкус текилы с лаймом и перцем вместо соли, Ольга очень естественно морщится – «просто усталость, завтра пройдет, только выспаться и врубиться в проект».

– Может, еще по одной? – Мишка собирает блоки в картонную коробку. – Пахнет очень! – его тень явно скрывает свои оттенки тоски, издеваясь, смотрит на Ольгу прозрачными глазами.

«Или меня просто глючит!» – мысленно предлагает себе заткнуться Кампински. Помогая Мишке собирать деревянные блоки, кивает на его обручальное кольцо, хмыкает вслух:

– А тебе разве домой не пора? Ты ж вроде в официальном у нас?

Поджимая пальчики, Джамала отвлекается на тихо звякнувшую в ее айфоне новость.

Мишка закрывает коробку, отодвигает ее от себя и развязно обнимает Джамалу за плечи.

– Мы к Джаме сейчас поедем. Мне надоело здесь, – он глядит с непонятным Ольге вызовом, а она, по каким-то микроскопическим приметам: движению ресниц, оттенку взгляда и другого неуловимого, понимает – Джамале его действия и озвученная перспектива крайне неприятны/нежеланны. Мишке, судя по аналогичным невербальным приметам, происходящее тоже доставляет мало удовольствия. Скорее, эта дурацкая ситуация выматывает обоих, но оба настойчиво продолжают свою игру.


Отводя взгляд, Ольга искренне не понимает – «зачем?» – садится на переднее сидение в такси, Джамала с Мишкой устраиваются позади. Водила слушает радио «Энерджи» и уверенно рулит вперед по занесенному бульвару.

«А впрочем, это точно никак меня не касается», – Ольга думает о том, что сама она предпочитает свободу и честность – отношения, не напрягающие друг друга бытом и ответственностью. Принцип – нам хорошо здесь и сейчас. Мы свободны и счастливы, а как надолго, покажет время. Неделя, месяц, пару месяцев… Как только становится «плохо» – лучше сразу расстаться друзьями и в путь, к новым свершениям.

– Всем счастья! – желает она, прощается с бывшими одноклассниками, не доезжая до дома Джамалы, выходит на углу – они почти соседи. Договариваются завтра созвониться, и теплый, душный мирок радио «Энерджи» рулит дальше – с ним уходит странно/тоскливый морок нарочитого веселья.

Вздохнув с облегчением, Ольга наматывает на шею шарф, идет по колено в пушистом, рыхлом, свежевыпавшем снегу. Дурачась, ловит его на язык, испытывая свободу на вкус, а он сыплет и сыплет с ночного неба.


Сидя на подоконнике, Рита и Соня глядят вниз и вдаль. Снег валит как из ковша экскаватора, если верно такое сравнение, засыпает город, заглушая все случайные звуки. Наряжает дома, деревья, елки последним зимним нарядом русской сказки.

– А мы в домике! – говорит Соня, закрывая шторки в комнату. Рита укутывает дочку в шаль и обнимает, прижимает к себе это маленькое и самое родное тепло на свете.

Стенные часы бьют позднее время.

– А нам разве спать не пора? – Соня шепотом.

– И пропустить самое интересное? – шепчет, улыбается Рита. – Мы никому не скажем, мы будем сидеть тихо-тихо и подглядывать за появлением снежных зайцев.

Соня щурится на заоконный снегопад.

– А уже скоро?

– Я думаю, да, – серьезно отвечает Рита. – Видишь, вон те снежинки закручиваются у фонаря? Это верный знак – зайцы где-то рядом.

Девочка с интересом вглядывается в снежные вихри, ее мама в причудливый танец свето-тени.

– У Алисы кролик жил в саду, а у нас в снегу – в снеговоротной норке! – увлекается дочка. – Мы сейчас в нее прямо провалимся!

Шторка едва колышется, нагнетая жуть. На подоконник бесшумно взмывает полосатый Василий, распускает хвостище и серьезно смотрит на Риту с Соней.

– Улыбнись, – шепчет ему женщина. – Мы же знаем, что ты добрый. Просто у тебя работа такая.


Затаившись в маминых руках, Соня с любопытством наблюдает – Вася щурит желтые катафоты, зевает и улыбается в полый рот – ррработа такааая, за поррррядком следить. Тени падающих снежинок мельтешат по всем троим.

– И мы летим вместе с ними, – шепчет Рита. Они с Сонькой вдвоем летят над засыпающим городом. Васька ждет их на окне. Улицы пусты. Огни домов, рекламы витрин, снегоуборочные «аварийки» мигают оранжевыми огоньками.

– Снег такой теплый, – трогает Соня руками. Она засыпает в маминой сказке и шали.

Рита видит в ее сне их двоих с дочкой – босиком в пустом и ночном городе, в свете его фонарей и витрин, в теплом пухе летящего свежего снега. Хохоча, Соня разгоняет сугробы снежинок. Искрясь, они оседают на ее волосы и плечи.

– Снежная королева совсем не злая! – кричит девочка.

За ее восторгом и пеленой снегопада Рита угадывает незнакомую тень. Тень наблюдает за ними. Сонька дурачится с Васькой, который, оказывается, несмотря на почтенный возраст, тоже любит побеситься. Тень смотрит на Риту сквозь снег. Внимательно. Напряженно. И непонятно.

– Кто ты? – просыпаясь на своем подоконнике, шепчет женщина. Ее сердце встревожено бьется.


– Здравствуйте! – спустя несколько дней солнце вновь светит во все глаза. Вновь время ланча, площадь перед торговым центром запружена прохожими и талой водой, вновь знакомая незнакомка на каблуках торопится по своим делам. Она чуть замедляет шаг, поднимает глаза и уже чуть меньше смущается прямому Ольгиному взгляду.

– Здравствуйте, – в уголках губ затаилась неуверенная улыбка.

– Я заходила на днях, хотела оставить заказ, – Ольга равняет свои шаги Ритиным, – но, похоже, без вас там неразбериха.

Она смотрит чуть искоса, отчего фразы кажутся лишь наполовину серьезными.

– Да? – Рита осторожно ступает по мокрому от талой воды асфальту. Ей жизненно важно правильно выбирать места для всех следующих шагов.

– Молодой человек так и не понял, что мне нужно, хотя слова «копия» и «А3» я говорила на чистейшем русском, – уверяет Кампински, советует. – Вон там суше и безопаснее.

Переходя на указанную траекторию, Рита смеется:

– Это, видимо, был Лешка, он не сотрудник, он сын нашего монтажника.

– Немного шепелявит? – Ольгины шаги чуть шире, поэтому она постоянно на шаг впереди и для поддержания разговора ей приходится оглядываться.

– Леша страшно этого стесняется, – догоняет Рита. Дальше вдвоем проходят через широкий вход с крутящейся дверью и оказываются перед большой картой-указателем, украшающей стену холла.

– Я шла в кафе, – поясняет Ольга.

– Я тоже, – вновь улыбается Рита.


Обрученные согласием, девушки направляются в сторону «Эспрессо», где в этот час наблюдается аншлаг. Людно, шумно и как-то бестолково/радостно – надвигающейся ли весной, солнечным светом или не менее солнечным запахом кофе.

– Я могу угостить вас? – внезапно спрашивает Ольга, когда они оказываются в непосредственной близости от барной стойки со снующими за ней работниками кафе. Рита удивленно хлопает ресницами. Очередь относительно быстро движется.

– Не смущайтесь, – в улыбке Ольги нет подвоха. – Я жила в Городке, знаю, что здесь это звучит несколько… нетипично. Но вы ведь тоже не отсюда? Интересно пообщаться с новым здесь человеком.

– И давно вас не было? – чуть громче вставляет Рита между посторонних «свободная касса, два латте, бургер…», ее удивление трансформируется в интерес и почти побеждает смущение.

– Последних… восемь? – Ольга задает вопрос собственной памяти. – Больше?

– Выходит, что я теперь более местная, чем вы. Я как раз прожила здесь эти последние восемь-десять, – Рита внимательнее смотрит на Ольгу и негромко, задумчиво отмечает: – Но вас не назвала бы городчанкой.

– Это комплимент? – Ольга, в свою очередь, замечает плавный переход от смущенных улыбок к интересу из тех, что для самой Ольги «норма жизни», а для Риты явно из категории скрываемых в самом потайном месте самого темного угла души.

– Так, кофе? – подняв брови, спрашивает Кампински, решая про или для себя, что – «Темных сторон мы пока касаться не будем».

Словно подслушав тайный ее голос и соглашаясь с непроизнесенным предложением, Рита доверяется:

– Угощайте!


Латте, американо и два каких-то невесомых десерта. Столик у окна в самом дальнем углу. Музыка в стиле «Европы+».

– Продолжаем разговор, – оставив верхнюю одежду на вешалке, девушки садятся друг против друга.

– Итак, что привело вас сюда? – несколько развязно спрашивает Ольга.

– А что заставило вас отсюда уехать? – улыбается в ответ Рита.

– Так нечестно! – смеется Ольга. – Но я отвечу. Тяга к знаниям!

– Вы уехали поступать?

– «Вы» звучит несколько дико сейчас. Вы не находите? – озвучивает она общую мысль. – Либо меня слишком много, либо нам по пятьдесят лет. Я Ольга, – то ли по-пацански, то ли по-деловому протягивает руку.

– Рита, – вновь неуверенно отвечает девушка. Рукопожатие сбивает ее с толку и одновременно добавляет реальности происходящему – теплая, крепкая ладонь (должно быть, пахнет крепким кофе).

– А я, напротив, училась здесь, – откровенность за откровенность. – Мы с мамой больше не могли оставаться в Москве.

«Вот еще одна затаенная грустинка», – отмечает про себя и продолжает как ни в чем не бывало.

– Политехнический?

– Да.

– С бессменным ректором Павлом Юрьичем во главе?

– Осторожнее, – смеется Рита. – Он мой отчим все-таки…

– Не может быть! – громко восклицает Ольга, удивленная до глубины души. Спохватывается: – Ваша мама, должно быть, потрясающе-отчаянная женщина!

Рита лукаво смеется:

– Ваша?

– Прости, на «ты» после этого язык не поворачивается, – Ольга разводит руками. – Как ей это удалось?

Рита пожимает плечами:

– Говорят, что с первого взгляда. Она преподает там высшую математику.

– Ууу, царица наук! – шутит Ольга. – Тогда понятно, и это самая потрясающая новость о Городке за все последние восемь-десять лет!

Обе в диалоге открыто смотрят друг другу в глаза, что не свойственно для обеих в обычной, повседневной жизни. Обеим до странности легко, несмотря на нестандартность ситуации.

«А что такого?» – запоздало задается вопросом Рита.

«Мы просто пьем кофе», – сама себе отвечает Ольга.

– У ва… тебя здесь родные?

Ольга подтверждает и попутно честно кается:

– Да, бабушка с дедом, но я их очень редко навещала. Иногда звонила.

Рита сочувствует и словно снимает ее вину:

– Значит, причина возвращения…?

– Работа. Черт! – телефонный звонок резко ставит разговор на паузу.

Считав имя абонента, Ольга досадливо морщится, но не сбрасывает. Рита воспринимает намеком.

– Не буду мешать, – она поднимается, дарит прощально-теплую улыбку. – Спасибо за кофе. Я очень рада знакомству!

– Спасибо, Рита. Хорошего дня, – досада в Ольгином голосе прячется за дежурный холод. – Але.


– Она спала с генеральным! – шепчутся за кофе сотрудницы офиса.

– С нашим Михалычем? – удивляются те, кто еще не в курсе.

– Нет, – поясняют другие, – с московским, с Семеновым!

– Их застукала его жена, – поясняют третьи. – И ее в ссылку сюда отправили. А с сыном нашего они учились в школе.

– Да, мы все учились в одном классе и дружим с детства, – компетентно вставляет Джамала. О ее «дружбе» с замом главного все давно и в деталях знают, но, соблюдая правила игры, вежливо соглашаются.

– Но если это ссылка и ненадолго, то зачем ей тогда заваривать такую кашу с новым проектом? – резонно вопрошают скептики. – С ним она застрянет здесь на гораздо более продолжительное время.

– Интерес, – предполагает кто-то. – Может быть, ей действительно нравится ее работа и ее «прет».

– Азарт, – поддерживает некто.

– Карт-бланш, – повторяет Мишка отцу Ольгины слова. – Было там у них с Семеновым или нет, но она уверена, что ей он все подпишет. И почему-то я тоже не сомневаюсь в этом.

Золотарев-старший задумчиво изучает карту Городка и области, висящую на стене.

– Да, – признает он. – Ты изначально был прав.

Мишка проходит по кабинету, выглядывает в приемную, где тихо и нет никого. Возвращается к отцу с одним-единственным вопросом, который не дает ему покоя уже очень давно.

– У нее твой характер? – в отсутствие Ольги этот вопрос замылился и почти забылся, но сейчас он заболел с новой силой.

Никита Михайлович удивленно и недобро смотрит на сына.

– Я слышал однажды, как ты говорил матери, что хорошо знаешь того «адмирала», – теперь Мишка решает идти до конца. – И помню, как мать испугалась, когда я сказал, что хочу жениться на Кампински.

Никита Михайлович одновременно удивлен, не удивлен и раздосадован. «Зачем это сейчас?» Миша молчит. Вопрос прозвучал, ответ непременно последует.

– У нее, скорее, характер твоей бабушки, царство ей небесное, – отвечает Никита Михайлович. – Это была женщина-кремень! Если что не по ее – искры летели! – он по-старчески кивает сам себе, делает несколько шагов, увеличивая расстояние между собой и сыном. – Да, я… знаю того «адмирала», но она не моя дочь, если ты это имеешь ввиду. Я никогда не отказывался от ответственности – это закон.

Между строк и в голосе отца Миша слышит откровенное сожаление. «Он, наверняка, гордился бы ей такой».

Становится стыдно за нелепые подозрения, а после и вовсе приходит.

«Отец не "гулюн"».

Последняя мысль сутулит Мишку чувством собственной вины другого характера.

– Значит, мы кровные? – заглушает вопросом неприятные голоса.

Никита Михайлович подтверждает:

– Кровные. Я никогда не позволил бы вам жениться, – при этом в его взгляде добавляется тяжести. – Я и с Ритой ваш брак не одобрял, но здесь… – он бессильно разводит руками. – Сам себе хозяин.

Мишка отворачивается. Как же он ненавидит эти разговоры.

– Как не одобряю и твое блядство, – предсказуемо продолжает отец.

– Ритку я не брошу! – резко отвечает сын. – Семья есть семья, а то, что она фригидная, кто ж знал тогда?


– Ты сегодня прямо светишься, – отмечает Диана Рудольфовна, навещая дочь на рабочем месте. В фотостудии в это время обычно немного посетителей, и в данный момент ими занимаются другие сотрудники.

– Мама? – солнечно удивляется Рита. – Здравствуй! Как ты здесь?

Женщина невзначай заглядывает в монитор компьютера, там фотошопные «наброски» поздравительного календаря для чьей-то свадебной годовщины.

– Мимо шла, – следует загадочный ответ.

– Мама. Математик и случайность – вещи несовместимые, – не верит дочь. – Это я могу случайно оказаться у тебя на работе в середине рабочего дня, но только не ты. Так что колись.

– Сама колись, – обижена женщина. – Могла бы и подыграть. Думаешь, легко всю жизнь математиком быть?

Рита смеется – странный сегодня день.

Диана улыбается, но с некоторой настороженностью, действительно, странный.

– Может, в кафе? – предлагает дочь. – Я могу отойти на полчаса. У меня здесь не срочно.

– Нет. Дело как раз касается твоей… работы, – в этом месте Диана всегда затрудняется, так как назвать занятие Риты профессией у нее язык не поворачивается. – «Что это за профессия фотограф-самоучка?»

– Интересно, – произносит Рита.

– Мне очень понравился портрет, который ты сделала Золотаревым-старшим, и я хочу такой же с Пал Юрьичем, – это равносильно негласному принятию поражения в старом споре, когда Рита отказалась от работы в офисе мужа и зачем-то отправилась осваивать фотошоп в маленькой студии, где ни зарплаты, ни карьеры не сделать.

– Хорошо, – соглашается девушка. – Мне нужно будет сделать несколько ваших фото.

– Чему ты так улыбаешься? – Диану не оставляют подозрения, и еще она очень не любит признавать свою неправоту.

– Одна моя новая знакомая сегодня назвала тебя потрясающе-отчаянной женщиной, когда узнала о вас с профессором.

– Вот как?! – целая гамма чувств, подозрений мгновенно отразилась в маминых глазах. – Кто она? Что за знакомая?

– Не знала, что ты так ревнива, – смеется дочь. – Да и Павел Юрьевич вроде не давал тебе поводов.

– Потому что знает, я за ним зорко слежу. Павел очень интересный, харизматичный мужчина. У нас половина института девчонок по нему сохнут.

– А остальная половина просто очень хорошо скрывают свои желания!


Собираясь уходить, Диана поправляет шапку, пальто.

– Мне никогда не приходило в голову ревновать твоего отца, – вполголоса. – Он всегда был для меня просто еще одним большим ребенком. Не от мира сего. Мечтатель с чистейшей душой. У меня дух захватывало от нежности к нему, – она смотрит на дочь. – Внешне ты на меня похожа, внутренне же вылитый твой отец. Ревновать вас – просто кощунство, – «И, может быть, это не совсем хорошо», – осталось висеть в воздухе непроизнесенным.

После ухода Дианы Рудольфовны Рита поднимается, заваривает себе пакетик чая и возвращается к рабочему столу, но не торопится начать прерванную работу.

«Я действительно идеалистка, как мой отец. Он всю жизнь преданно и самозабвенно любил мою маму. В их отношениях не было страсти, но была умопомрачительная нежность, – ушедший в дежурный режим экран призрачно отражает лицо задумавшейся Риты. – Во всяком случае, он был счастлив. И ему действительно не нужна была никакая другая. Другая изначально нужна была Мишке!»


– Вер… Я… нормально… – разговаривая по телефону, Ольга босиком, в одних плавках и майке выходит в кухню. В квартире полумрак. Минимум всего нужного, максимум функционального и ничего лишнего. – Днем не очень удобно было…

С темных небес в окно заглядывает любопытный молодой месяц.

Ольга ставит на плиту чайник, заодно зажигает свечу в аромалампе, гасит спичку и отправляет ее в пепельницу, полную угасших собратьев.

– Извини… работаю сутками, готовлю проект…

В этом небе, в отличие от московского и тем более от питерского, миллион звезд.

– Как там Вечный город?.. Шумит? – улыбается. – Итальянцы вообще шумный народ… Здесь?.. Хрустальное-хрустальное небо… Становлюсь романтиком?

По второй линии пытается пробиться Джамала. Оля равнодушно смотрит на мерцающие буквы и продолжает прежний диалог:

– Что значит, не важен?.. Вер, это мой проект, и я серьезно! – скука на лице перерастает в досаду. – Разумеется, он задержит меня здесь… Чего ты не понимаешь? Мне этим интересно заниматься! Это мое дело, Вера, я к нему, черт побери, всю жизнь свою шла! – нервничая, она начинает мерить шагами кухню, окончательно меняется, слушая монолог далекой Веры. Досада перетекает в раздражение и откровенную ярость. – Только попробуй хоть слово Семенову!.. Это будут последние. Поверь! Это мое личное с ним дело! Ты здесь ни при чем!

Сжимая и разжимая кулак на свободной руке, Ольга смотрит в окно, видит в собственном отражении лицо собеседницы и убивает ее леденящим душу взглядом.

– …будь довольна тем, что я вообще с тобой разговариваю…

– …никогда тебе не обещала!

– …сука!

– …мне только по чужим койкам скакать?

Не дослушав абонента, она в бешенстве кричит:

– Иди к черту тогда! – швыряет испуганный телефон в темень угла, открывает окно. – Сука! Сука! Сука! – разносится тревожной ночью в застывшем от холода районе.


– Не могу дозвониться, – отвечает Джамала, отнимает в очередной раз айфон от ушка и посылает Мишке бархатный взгляд. – Ты уверен, что она никуда не уехала?

Закинув руки за голову, он, абсолютно голый, лежит посредине широкой кровати, олицетворяя собой лень и вселенское спокойствие.

– Да куда она денется? Проект свой рисует… – голос сходит на нет, глаза закрываются сами по себе, еще немного – и он действительно захрапит глубоким сном.

– Мишань, может, давай я кофе сварю? С коньячком? – она ласково проводит ладонью по его животу. Ночник создает двойственность, освещая красивое тело метиски под полупрозрачным пеньюаром, но только сегодня, как ни старается Джамала, а победить лиричное настроение Золотарева у нее не получается.

– Я за рулем, – не открывая глаз, отзывается Миша. – Скажи, вот чего ей надо, а?

За секунду воздух в комнате меняется, словно становясь тяжелым и спертым от этих слов.

Джамала ненавидит разговоры о его жене. Каждый раз они начинаются именно так, не предвещают ничего хорошего, а заканчиваются и вовсе ужасно.

– Кому? Кампински? – играет дурочку с очень слабой надеждой на верное попадание.

– Да нет, – Миша досадливо опровергает неверную догадку. – Ритке моей. Вот ей, суке, что еще надо? Я уже перепробовал все…

Собрав распущенные по плечам черным морем волосы в хвост, Джамала бросает украдкой взгляд на захандрившего любовника.

– Мы уже обсуждали это, она просто не любит секс, а я люблю… тебя, – последнее слово звучит на два тона ниже, почти неслышно.

– Врешь ты все, – в тихо разгорающейся ярости Мишка открывает глаза. Она сидит перед ним, на краю собственной кровати в луче рассеянного света. Такое милое, невинное личико, нежные плечи, укрытые в призрачную защиту белого кружева, под ним бронзовеет идеальное тело… «Разорвать к черту эту импортную паутинку, до истерического «что ты делаешь?!», намотать волосы на кулак, прижать вон к тому высокому креслу… – чувствуя, как просыпается в нем интерес, Мишка усмехается своим мыслям. – Ей бы понравилось, наверное». – Его голос становится хриплым: – Вы все со мной играете. Врете! Сколько их до меня у тебя было?

Жуткая злоба просыпается в его глазах. Джамала облизывает пересохшие от испуга губы:

– Ты же знаешь, никого, только тот, за которого меня отчим выдал… – сейчас он все-таки поймает ее волосы, будет тянуть вниз, пока ее лицо не окажется у него между ног.

– Я не вру тебе, это правда… – успеет выкрикнуть она, прежде чем он впихнет ей в рот свой главный аргумент силы и права. Превозмогая обиду, отвращение и тошноту, Джамала будет послушно делать все, что он захочет, где он захочет, как он захочет. При этом стараясь не разбирать его слов, ибо проще после отмыть тело от его присутствия, чем душу от селевого потока грязных и мерзких оскорблений.

Он ненавидит свою жену. Она не дает ему, презирает его, но оба продолжают жить вместе, потому что дочь, семья, родители, соседи, родственники, общий дом и еще миллион дурацких причин.

Удовлетворившись, Золотарев с омерзением оставит измученную Джамалу лежать в кровати. Она же давно знает – лучше молчать, не шевелиться в это время и самое главное – не открывать глаза, не смотреть на него. Он оденется второпях, уходя, харкнет последними ругательствами. С щелчком дверного замка наступит долгожданная тишь.


Лунная ночь над Городком сменится очередным утром. Оно поднимет большую часть городчан мелодиями будильников и отпустит меньшую с ночных смен домой.

Небо в наступающем дне будет таким же голубым, несмотря на чьи-то человеческие обстоятельства, снег – холодным, вода – мокрой.

Рита приготовит мужу завтрак, дочери какао, себе легкий перекус на работу и поведет Сонечку в детский сад.


Мишка проснется в отличной физической форме, отягощенный лишь привычным грузом вины по отношению к Рите, Соне, Джамале, отцу. Скомкает и сунет это чувство в карман до поры до времени. На столе его ждет вкусный завтрак, в гараже новенький «пежо», на работе намечаются очередные свершения. А Рита?.. Не пошла бы она к черту со своими закидонами!


Джамала понежится в шелке простыней, восстанет из них и, переступив через ворох перепачканного прошедшей ночью постельного белья, отправится в кухню варить кофе. По пути она непременно бросит внимательный взгляд на свое отражение в большом зеркале. Оценит стройность фигуры, точеность бедер, округлость грудей и гибкость рук. Для двадцати восьми она более, чем идеальна!


Ольга устало поднимется из-за компьютера, чтобы только выключить белый свет ламп, дотащиться до кровати со скомканным одеялом и завалиться спать, так и не вспомнив о валяющемся за кухонным столом телефоне.

Телефон погасит цветной экран с последним китайским предупреждением об иссякающем аккумуляторном заряде, пропоет отбой и разорвет на время сотовое соединение внешнего мира с абонентом, так и не прочитавшим покаянное смс от «Оперы№ 5» – «Прости меня, пожалуйста. Скоро увидимся. Я очень-очень тебя люблю».


«Городок» сродни «любви» – такое же вечное и абстрактное понятие с весьма относительным определением о своей сущности.

Что такое любовь?

Миллион определений и все субъективны.


Городок – универсальный социальный объект с собственным условным набором качеств/свойств. Где объективно – он еще не мегаполис и уже не деревня. И если в первом всем откровенно по фигу друг на друга, на странности, сексуальную ориентацию или религиозные пристрастия соседа – главное, чтобы этот условный сосед не портил «мой личный жизненный ландшафт»; а во втором о всей соседской личной жизни осведомленность лучше, чем о своей собственной. То Городок – промежуточный вариант. Где с одной стороны у тебя есть определенная свобода воли/выбора, а с другой куча «неравнодушных» знакомых, близких или соседей, которые непременно явно или косвенно сунут нос в твою кровать.

Городок условен. Меняются диалекты, местность, суть остается прежней, бессмертной в своей формуле «уездного города N». Где, к примеру, Ярославль и Барнаул, находясь в разных часовых поясах, прошиты единой иглой, каким-нибудь «московским проспектом». И пусть в одном любимая приставка городчан ко всему что угодно «хоть», а во втором «поди», единый смысл существования, непременно достичь неких «московских» высот, прокатившись по своей жизни, как по проспекту. Стать «не хуже», выполнить основную программу и непременно проследить за соседом, тонущем из года в год в том болоте. А любое инакомыслие непременно зарубить на корню "ибо нефиг быть счастливее окружающих", нельзя отличаться/высовываться. На этих принципах держится весь мировой порядок.


– Здравствуйте, – Дежавю. Спустя пару дней Рита вновь стоит перед Ольгой. Кафе «Эспрессо». Правда, нет ни солнца, ни ланча и время «ближе к вечеру». Народ вокруг – все больше замерзшая на улице молодежь. Да и сама Рита, собственно, ни себе, ни Ольге не ответила бы точно, зачем оказалась здесь сейчас. Просто отступила от привычных, неписанных правил по неясному велению сердца (любопытства?), просто шла с учебы и сделала немалый крюк до кафе, как никто из ее местных знакомых никогда не стал бы делать…

«Может быть, только Ольга…» – она сидит за тем же самым столиком, но мысли ее явно где-то очень далеко. Поднимает глаза на голос Риты, и две противоположные вселенные неожиданно для обеих сливаются в одну – слишком глубокие, личные, не успевшие перекраситься в официальное, взгляды. Впервые для Риты и внезапно даже для Ольги ее взгляд оказывается слишком глубок, открыт и честен, такой, что Риту охватывает странное и жуткое ощущение то ли полета, то ли свободного падения. Ольга проваливается следом во временную кроличью нору. Неожиданно, до щекотки в животе и перехваченного дыхания, но, в отличие от Риты, все-таки испытано не раз, и Ольга знает, как планировать в восходящих потоках экспромта на картонных крыльях случайности.

– Здравствуй, – ее голос становится ниже, губы теплеют намеком неофициальной улыбки, словно подтверждают не шапочное знакомство с подобной случайностью, а полное, взаимное согласие.

В глазах Риты, напротив, аварийные сигналы «системный сбой», – она всю жизнь подсознательно ждала и искала такого именно, как у Ольги взгляда, ответа, реакции, а теперь, встретив, испугалась и резко выставила непробиваемый щит. – «Не смотрят так незнакомые женщины на незнакомых женщин!»

– Видимо, кофе был сегодня крепок, – отвечает, списывая для себя и для Ольги эту странность на не совсем трезвое состояние последней. – В нем было больше коньяка, чем кофе?


И пока Рита разыгрывает стандартную роль, Ольга не делает и даже не планирует попыток объяснить и просто ответить что-то. Она со своей этой полуулыбкой читает растущие с каждой минутой неловкость, сомнения в душе Риты. – «Остаться ли ей теперь или идти дальше? И куда вообще идти, и что будет, если останусь?»

«Хорошо будет и интересно» – соблазнительно обещает вечер.

– В прошлый раз нам помешали… продолжим? – Ольга жестом предлагает сесть напротив. Ее голос опускается еще чуть ниже по шкале тембра/бархата. Осознанно или нет, но она уже включилась в игру. По венам пробежал огонек азарта. Он же тайным кодом вплелся в голос и в слова, что микроскопически точно теперь попадают в нужные соединения, задевают тайные струны, отчаянно скрываемые Ритой глубоко в душе.

«Либо еще не осознанные ею до конца. Из страха признаться самой себе в некоторой «неправильности», – догадывается Ольга.

– Не знаю, – выдыхает в ответ женщина, не в силах контролировать учащающееся сердцебиение, умножаемое самой настоящей внутренней паникой. Кровь приливает к вискам, зрачки расширяются. Ольга почти физически ощущает зарождающийся в сознании Риты двенадцатибальный тропический шторм. Он приятен, нравится ей, откликается ленивым теплом в руках, а затем резко обрывается дурацкой неизбежностью, где «городок» неистребим в душе каждой его жительницы/жителя.

Ольга опускает взгляд, чтобы скрыть от обеих Ритин побег. – Не садятся незнакомые женщины вечером за столик к незнакомым женщинам.


– Здравствуй! – за временно Ольгин стол порхает Джамала с избитым: – Какие люди и без охраны!

Ольга выгибает бровь. «Сколько лет этой дурацкой фразе? Бесит она меня», – последнее замечание двусмысленно намекает и на саму Джамалу.

Джамала красиво поправляет локон, коварно выбившийся из общей прически. Трогает сережку и дарит самую милую из запаса своих улыбок:

– Холодно там! Мороз! – разумеется, она чувствует негласный Ольгин намек.

– Как же тебя отпустили проветриться? – иронично усмехается последняя. – Да еще в полной боеготовности.

– С корпоратива сбежала, – поясняет Джамала, достает из рукава фляжку. – Ну, не будь злюкой, – делает глоток и протягивает старой подруге. – Давай трубку мира?

Вот что всегда Ольге действительно нравилось, так это Джамалина способность сглаживать острые углы и гасить многие ненужные конфликты еще в стадии искорок.

Фляжка из чеканного серебра, зловеще булькнув, переходит в Ольгину ладонь. Содержимое приятно обжигает язык, нёбо, горло историей не менее тридцатилетней выдержки и, оставив на губах легкую горчинку, разливается в сознании бархатом из множества вкусов.

– Все должно быть на высшем уровне? – Ольга возвращает фляжку. До конца погасить искры разноликих чувств в Ольгиной душе ни Джамале, ни коньяку не удалось, поэтому с сарказмом звучит следующий вопрос:

– Его ни с чем не перепутаешь, но ты сама-то знаешь ли ему цену? – Ольга смотрит, как Джамала делает маленький глоточек, невольно морщится и честно отрицательно качает головой.

– Начальству сегодня подарили. Они до этого водки уже напились, так что никто не заметит.

Эта честность убивает.

Ольга прячется вновь в свой невидимый панцирь, вертит в руках телефон, хранящий неподобающе много личного. Например, легкие трещины на дисплее, оставшиеся после одного из недавних вечеров.

– Еще по одной? – соблазняет Джамала.


Ольга не хочет задаваться вопросом – «Зачем она здесь и сейчас такая красивая, мирная?» Фляжка делает новый круг, щедро раздаривая золотое тепло одного из старинных коньячных домов Франции.

– Не сердись на меня, – чуть вправо склоняет голову красивая женщина, по-своему истолковывая задумчивое молчание подруги. – Я тогда была глупой, перепуганной девочкой, – в ответ на ее слова Ольгина память подгружает нужные слайды с эхом старых ощущений.

– Я сама была немногим умнее, – признает Кампински, отвлекаясь от иных мыслей. – Надеюсь, сейчас… – она разводит руками, подыскивая нужные слова, но обращенные к другому человечку, слова-предатели прячутся по углам, как испуганные дети, и не хотят выходить на свет для развлечения нежеланной гостьи.

– Сейчас все хорошо, – утвердительно кивает Джамала. – И я очень рада встретить тебя.

Ольга делает очередной глоток из фляжки, закручивает крышку, отдает хозяйке.

– Не стоит злоупотреблять. Он слишком хорош для банальной пьянки, – поднимается. – В местном кафе.

– Продолжим в другом где-то? – следом за Ольгой Джамала выходит в сумерки вечера. – Надеюсь, ты пешком? Я провожу тебя. Помнишь, как мы гуляли здесь в темноте?

– Фонари горели через два, и я страшно хотела поцеловать тебя где-нибудь за очередным темным столбом, – хмель развязывает лишние подробности.

– Я понимала, что с тобой что-то творится, но никак не понимала, что именно, – Джамала берет Ольгу под руку, вдвоем идут по оттаявшей и замерзшей аллее. Все, без исключения, фонари исправны. Их свет подобен гигантской качели, то озаряет лица девушек, то угасает вновь, оставляя их в матовом полумраке.

– К тебе? – подходя к дому, сладко/заманчиво спрашивает Джамала. Обе живут на одной улице, через дом. Останавливаются на углу. Ольга смотрит в честные-пречестные лживые глаза и улыбается. «Ты ведь никогда не была с женщинами, не ври мне». – Ты безумно соблазнительна, сказка моя несостоявшаяся, – произносит вслух, ласка в голосе стелется шелком и бархатом.

– Все хотят меня, – многообещающе улыбается другая. – Все хотят сказку, но я к тебе… Сейчас нам не помешает никто…

– Не сомневаюсь, – шепчет Ольга в самое ушко. – И нам было бы хорошо, нереально. Но прошлое мы не изменим, а будущее друг другу подпортим.

Джамала хлопает ресницами, отстраняется:

– Не понимаю!

– Спокойной ночи, – издеваясь, желает циник. Уходя, Ольга слышит темпераментные проклятья в свой адрес, вызывающие в ней безудержный смех.


На темной улице Риту догоняет автомобиль, резко останавливается, слегка скользя на предательской наледи.

– Ну ты бегаешь! – открыв дверь, восхищается Миша. – Еле догнали!

В машине кроме него еще Соня и Золотаревы-старшие. Играет музыка, пахнет чесночными салатами, баней, духами, самогоном.

– Садись давай, – раскрасневшаяся свекровь подвигается на заднем сидении.

– Я к маме! – Сонечка живо перебирается через бабушку. В этой кутерьме свекор успевает бросить внимательный взгляд на невестку.

– За тобой будто гнались, – хмыкает он. Дверь закрывается, Миша ведет машину дальше.

– Здесь в горку, – унимает дыхание Рита. – И домой торопилась.

– А чего так поздно задерживаешься? – вступает свекровь. Сонька обнимает маму за шею, а Рита изо всех сил пытается скрыть свою дрожь. Ее словно озноб колотит.

– Заказ интересный. Засиделась.

– Сколько стоит тот заказ? – скептически настроена женщина.

– Мам, я хорошо зарабатываю, – отвечает Мишка за жену. – Рита может вообще нигде не работать.

– Так и взял бы ее к себе в контору вместо этой таджички. Там тоже ничего делать не нужно, только ногти красить, да начальству кофе варить.

– Бать, надо нам Нину Андреевну начальником отдела кадров посадить, – хохочет сын. – Секретарши будут по струнке ходить и перестанут решать личные дела в рабочее время.

– Она за моей зарплатой шпионить начнет. Нет уж, – хмыкает в ответ Никита Михайлович.

– Мам, я видела королеву, – шепчет Соня на ушко. – Сегодня, когда в садике все спали, я видела ее в рисунках на окне, а потом они исчезли. Ты веришь мне?

– Конечно, солнышко. Мы же барахтались в теплом снегу.

– А другие не верят.

В полутьме Рита улыбается Соне:

– Они просто знают, что "этого не может быть", и поэтому, даже когда видят что-то необычное, просто не видят его, потому что его…

– Не может быть! – по-заговорщически тихо смеется девочка.

Машина останавливается у больших темных ворот. Золотаревы-старшие и младшие живут по соседству, через забор.

Соня и Рита спешат домой, Миша остается загонять машину в гараж, а Никита Михайлович подозрительно глядит вслед невестке. – «Не такая уж она и фригидная, как ты думаешь».

– На какой такой работе она у тебя шляется по ночам? – не выдерживает все-таки и хмыкает сыну. Миша любовно проводит ладонью по капоту машины и отвлекается на голос отца.

– А?

– Дурак, – с чувством отвечает Михаил Никитич. – То, что она с тобой не спит, еще не значит…

– Перестань, бать! – Мишка резко меняется в лице. – Не начинай! Ритка проверена уже и не раз. Ее просто вообще секс не интересует ни с кем.

– Я тебе говорю, – не унимается отец. – Она сегодня с кем-то была! Мне-то со стороны виднее!

– Спокойной ночи, – давно оставив надежду переубедить отца, Мишка стремится покинуть семейное «поле боя». – Закрой дверь плотнее, когда пойдешь.


Глядя в черное зеркало на дне медной турки, Ольга варит кофе. В ответ на нее хмуро косится собственное отражение. После выпитого коньяка неприятно, тупой болью давит виски. Нужно было либо совсем не усугублять, либо набраться в синий блюз, ибо все летит к чертям.

Честно – Ольга в данный момент откровенно сожалеет о капитуляции Золотарева-старшего. О своей, «так называемой», победе.

Лучше бы он зарубил, как других, еще там, в самом начале, но, нет!

Поднимаясь пеной, солнечный напиток грозит вулканической лавой обрушиться на языки синего пламени, доводящие его же до кипения, погасить их и застыть самому в отсутствии огня.

– Как аллегорично! – вовремя снимая кофе с плиты, саркастично усмехается Кампински.

Впрочем, если быть до конца честной, проект еще не одобрен. Его попросту нет в конечном своем варианте. Он еще не родился. Она на сносях, мается бесплодными потугами, а мешает всему вынос мозга, именуемый «личной жизнью», бьет по нервам, выбивает из колеи, проваливая незадачливого архитектора в творческий кризис, когда из всех идей в голове остаются только матерные. Они не рифмуются с новым районом на проблемной земле. Они убивают любое доброе Ольгино начинание в личном, что приводит к вышеозначенному выносу мозга, он – к отсутствию творчества. Порочный замкнутый круг.

Налив кофе в чашку, Ольга делает маленький глоток на пути в комнату. Кофе обжигающе горек. Разложенные на столе чертежи – скучная скатерть исчерканных бумаг. Мертвых. Абсолютно.

«Как и все мои чувства к кому бы то ни было».

Завернувшись в плед, Ольга впадает в какое-то оцепенение, словно зародыш в тесной и темной яичной скорлупке.


Лежа в темноте с закрытыми глазами, Рита слышит, как в спальню тихо на цыпочках входит муж. Притворяясь спящей, она дышит на счет – так более правдоподобно и менее нервно, что крайне необходимо после сегодняшней мимолетной встречи с Ольгой. Рита панически боялась признаться себе в том, что пошла туда вечером с тайной надеждой на эту самую встречу, что Ольга словно поймала ее на месте преступления своим взглядом, и теперь Рите смертельно стыдно за свой глупый, наиглупейший побег.

Тихая, невидимая возня в темноте – Мишка раздевается, старательно складывает свои вещи.

«Сейчас он уляжется, наконец!» – растет снежным комом раздражение.

Тяжесть здорового, мужского тела продавливает соседнюю сторону широкой супружеской кровати.

«Один, два, три, четыре, четыре, три, два, один», – на вдох и выдох бесстрастно считает Рита, завернутая, словно мумия, в свое личное одеяло. Время от времени Миша еще пытается требовать супружеский долг, но с каждым годом все реже, все четче и нерушимее негласная «государственная» граница, старательно выстраиваемая Ритой.

Прошло время, когда она пыталась переспорить себя, свои «неправильные» желания «правильными». Искала удовольствие в интимной близости с дурашливым Золотаревым. Пыталась доказать самой себе, что он хорош, ведь не зря же все его бывшие хоть и ненавидят, но до сих пор готовы простить. Но никогда она не хотела его так, как сходила с ума от одного только взгляда некоторых женщин. Как горела сегодня в глазах Ольги – воспоминание тут же волной дрожи прошило тело.

– Ты чего? – полусонно буркнул Мишка.

– Спи. Простыла. Наверное, – из-под своего одеяла отозвалась Рита. Отвернулась.

Спорить с собой бесполезно, а изменить что-либо невозможно.

«У меня есть всё, что нужно любой женщине», – так все считают. Все, кто только желал ей простого женского, старался, прилагал усилия… а ее собственно-придуманное счастье это миф, зло, блажь (кому как больше покажется правильным).

«Инфантилизм чистой воды – выполнять чужую волю, а потом этих «условно-чужих» обвинять в собственных неудачах, снимая с себя ответственность», – признает Рита, чувствуя себя еще более глупой, еще менее недостойной чего-либо иного. За это свое «иное» нужно уметь воевать и отстаивать собственное на него право!

Собравшись в позу «зародыша», привычно сдерживая слезы, Рита обещает себе в следующий раз бежать без оглядки от того кафе и даже от мысли еще одной возможной встречи с Ольгой.

«Я не достойна ее. Не достойна этих встреч… глупая домохозяйка», – убеждает себя, дрожа то ли от страха, то ли от странного чувства без названия, очень похожее на смесь из противоречия эмоций.

Ни к чему хорошему не приведут игры с тем глупым «я», которого, возможно, больше нет давно. Только разрушат и без того шаткое равновесие, выстроенное/выстраданное с огромным трудом.

«Я не смогла, не успела уйти в жизнь собственную, а теперь не смогу/не посмею разрушить чужие. Моей же… все равно нет больше. Только в отражении жизни дочери».


– Угу, – шумит кто-то над головой.

– Прости, пожалуйста. Я была не в себе вчера, – негромко произносит знакомый, почти официальный голос. В фотостудии сегодня людно. Всем срочно понадобились фото на документы, сканы документов, формы документов. Как вошла сюда Кампински, Рита не успела заметить, а теперь спешно пытается придать лицу обычное свое отвлеченное выражение. Теперь Кампински стоит над ее столиком и делает «хорошую мину», или Рите только это кажется?

– Мне нужна твоя помощь, – продолжает Ольга, когда первый испуг в глазах Риты успокаивается. – Больше никто в Городке не сможет помочь. У меня проблема. Нет камеры, но очень нужно сделать несколько хороших снимков на профессиональный аппарат. Понимаешь?

«Провокационный вопрос!» – тая в глазах Ольги, мысленно кричит Рита. – Я не могу! Я обещала им, дочери, маме…» – и понимает, что абсолютно не помнит формулировки своего никогда не звучавшего вслух обещания, произносит вслух, слегка заикаясь:

– П-прямо сейчас? – и благодарит стечение обстоятельств за то, что, по крайней мере, сидит, ибо слабость в ногах поистине приобретает угрожающие размеры. Лицо Ольги, напротив, не выражает ничего, кроме вежливого, живого внимания. За ее мысли и ощущения Рита не может поручиться. Представлять, что в них есть хоть тень сочувствия ее собственным, Рита просто не решается.

– Да, – подтверждает Кампински, явно намереваясь добиться своего. – Если это платная услуга, я плачу двойной тариф за срочность. Если нет, то любое твое условие.


«Что же ты делаешь, жизнь, со всеми нами?!» – спустя несколько минут Ритины обещания самой себе с треском летят в мусорную корзину, а Ольгина машина прочь из Городка. Что-то отчаянно-радостное и волнующее есть в ее полете/побеге. Рита сидит впереди, рядом с Ольгой, проверяет уже проверенный десять раз уровень заряда батареи, карту памяти.

– Мне нужны будут панорамы железнодорожного узла, автомобильной развязки и целины, – безусловно, чувствуя зашкаливающе-высокий эмоциональный фон, тем не менее совершенно спокойно Ольга скашивает взгляд на Ритину обувь. Сегодня Рита в не очень высоких зимних кроссовках. – Хотя, в саму целину же нам лезть не обязательно?

Подобно эквилибристу Рита делает очередной маленький шаг по странной грани между невидимым волнующим и очевидным спокойствием:

– Думаю, нет, – заключает, чуть прикусывая губу.


Дома заканчиваются, начинается загородное шоссе, пролегающее сквозь заснеженный лес. За окном мелькают деревья, с ног до головы одетые в поблескивающий на солнце иней. Машина легко и почти бесшумно летит вперед к свободе и неизвестности – «той самой, которой нет… у меня…», предательски шепчет кто-то в Ритином подсознании. – «Или на которую у меня нет морального права», – ибо тут же в эфире сознания встревоженно поднимают голоса ответственность, обязанности и куча невидимых/неподъемных долгов.


– Не холодно? Если что, говори обязательно, – идея о панорамах пришла Ольге спонтанно, стремительно, сама собой. Изначально Кампински лишь хотела извиниться и, может быть, пригласить на чашечку кофе. Но не удержалась! Бабушка сказала бы «черт попутал», да Ольга была слишком хорошо знакома с тем самым лукавым, практически на «ты», и зачастую носила его собственное имя. Ей до жути приятно было свое собственное и Ритино, в унисон, легкое волнение, наполнившее тело/сознание, что – не удержалась!

В этой сейчас непосредственной близости волнение усилилось, стало глубиннее.

– Обязательно, – повторяет другая. «Опасным любопытством» еще в детстве она сама для себя назвала странный щекоток, что рождается в солнечном сплетении из смеси страха, интереса, возбуждения, передающегося трепетом всему телу, а за ним и вселенной. Он мешает говорить Рите, делает ее фразы рваными, односложными, либо вовсе грозит заиканием.

Легкая улыбка едва касается Ольгиных губ:

– Спасибо, что согласилась, – она смотрит вперед на серебряную ленту дороги. Ее голос, напротив, вселенски спокоен. – Я очень боялась, что откажешься, и тогда не знаю даже, что бы я делала. Это просто адски важно и срочно.

У Риты же никак не вяжется оксюморон из спокойствия Ольгиного голоса и тревожного смысла слов о едва не пережитом ею крахе «дела всей жизни».

– П-правда? – скусывает с губ заикание. – Так невозможно? Для чего?

Ольга включает музыку. Приятно-инструментальное созвучие незаметно растворяет избыток напряжения, заполняет невесомым, невидимым, но осязаемым эфиром неловкие пустоши в диалоге.

– Для работы, Рит. Для всего Городка.

Психологи утверждают, что самое сладкое слово для человека, это имя его. В данном случае Рита будто услышала его впервые из Ольгиных уст. Оно ей понравилось. Они с Ольгой словно стали еще на пару шажочков ближе, несмотря на то, что сидят в соседних креслах.

– А что… чем ты занимаешься? – теперь она смелее смотрит на спутницу и даже пытается шутить. – Там находятся полезные ископаемые?


Кампински на миг встречается с Ритой глазами (в них улыбается солнце).


– Надеюсь, что нет, – ее голос вновь не вяжется со словосодержанием. – Иначе мой проект коту под хвост, а ваши земли под ковш экскаватора.

Расшифровка для Риты занимает несколько секунд. Она удивленно-испуганно хлопает ресницами:

– Ужас какой!

– И я о том же, – кивает Ольга. Впереди показывается нагроможденность ж/д узла. – Давай здесь несколько кадров, а потом ближе.

Машина паркуется у обочины, девушки выходят на воздух (Рита хватает его глотками). Не холодно. Пахнет весной, и дышится так легко, что кажется, сейчас взлетишь.

– Так чем ты занимаешься? – заметно успокоив волнение, повторяет вопрос Рита. – Ты так и не ответила.

Привычные движения отвлекают, снимают неловкость. Она «пристреливается», делает несколько панорамных снимков, оглядывается на Ольгу, стоящую чуть поодаль.

– Хотела пошутить, что ворую государственные секреты, – отвечает та. – Но, думаю, это была бы не лучшая моя шутка.

Ее слова сегодня прямо иезуитская пытка для незадачливого фотографа из Городка. Рита неуверенно улыбается. – «Она всегда такая? Или это я сегодня мисс придурок номер один?»

– Я архитектор, – признается Ольга. – Проектирую жилые районы, – ветер слегка треплет ее волосы и относит слова в сторону. Рита подходит ближе. С тем же успехом Ольга могла бы сказать ей – я Бог, просто Бог.

– Вот это да! – в голосе Риты удивление соперничает с восхищением и тушуется легкой тенью недоверия. – Правда? Здесь будут дома? – позади нее искрится снежная целина, над ней в серо-синее перистыми, далекими облаками, небо, взмывает ветер.


– Целый район с магазинами, школами, фитнес-центрами, – Ольга ведет машину дальше. Рита греет руку об руку, трет ладони и пальцы. Фотоаппарат лежит у нее на коленях.

– Но… Здесь же болота, – несмело высказывает расхожее мнение, пытается вспомнить, почему, собственно, здесь никогда и ничего не строили раньше. Ольга не смотрит на Риту, но улыбается именно ей и еще тысячам городчан в ее лице.

– В этом для меня весь интерес! Понимаешь? – она совершенно искренне на миг ловит Ритин взгляд. Теперь нет городчан в эфире, только Ольга и Рита. Творец-хулиган и восхищенные глаза красивой женщины. – Кроме всего прочего, о чем тебе сейчас долго и нудно объяснять. Про ветры, почвы, технологии – помимо этого всего – это вызов такой! Мой родной Ленинград тоже стоит на болотах и ничего, неплохо стоит уже несколько сотен лет! Там не осталось ничего для меня, только пример от великого предка, как строить нужно. А здесь, звучит издевательски, но непочатый же край работ! – слушая Ольгу, Рита по-новому смотрит/видит целину, простирающуюся по обе стороны дороги. – Я «Северо-Запад» в дипломной рассчитывала, потом побоялась и переиграла на другой, теперь же не брошу! Теперь или никогда! – она смеется, Рита улыбается, латино-музыка танцует в облачных просветах неба и солнца.


– Значит, ты все-таки не из Городка? – говорит Рита, когда машина несет их обратно, неотвратимо приближает момент расставания, уже зарифмованный Ритой в свой собственный час расплаты за украденное удовольствие у… она теряется в определении, чего именно. Будь любой другой человек на месте Ольги, у Риты не было бы и намека на что-то подобное, но Кампински действовала на нее как удав на кролика, при этом сама-то понимает ли?

– Я родилась в Питере и прожила там до шести лет, – отвечает Ольга. – Моя мать отсюда. Здесь ее родители живут, здесь я училась в школе. Потом уехала. А ты?

Признаться, по некоторым обрывкам фраз Ольга уже составила определенную «карту» Ритиной жизни до. Теперь остается проверить.

– А я, наоборот, приехала после одиннадцатого. Рождалась и училась в Москве, – отвечает Золотарева. – Не считая политеха, его здесь заканчивала.

– Я там живу последние несколько. Год минус или плюс в опыт – был в Питере и просто между небом и землей.

– А Москва тебе нравится?

– Очень.

– Многие фыркают, живут там, работают и ненавидят.

– Я не такая.

Рита улыбается Ольге.

– А какая Москва тебе нравится больше?

Ольга улыбается Рите.

– А знаешь… всякая, от старых улочек до ультрасовременных высоток.

Заснеженный лес вдруг приобретает очертания милых Ритиному сердцу московских двориков, сквериков, одной ей известных «фишечек». Ольга словно видит их в Ритиной ауре, любуется исподволь ими и мечтательной соседкой. Ее улыбкой, блеском восхищенных глаз, смешным носиком, заколотыми второпях кучеряшками.

Почувствовав, Рита поворачивает голову, но Ольга глядит на дорогу.

«Мне показалось?» – Рита исподволь любуется новой странной знакомой. Ее образ в целом притягивает, завораживает внутренней энергией, чем-то невидимым и оттого, наверное, грандиозным. Черты ее лица правильные, как у античных богинь, при этом волосы вносят определенный хаос в человеко-перфекционизм.


– Если тебя еще не потеряли, заедем ко мне, скинем фотки сразу в комп? – предлагает Ольга, подъезжая к месту отправления. В глазах пляшут чертики, заманивая все дальше, глубже. – С меня кофе и поесть. Мне так очень хочется… кушать.

«…не отпускать тебя. Мне интересно с тобой, приятно», – слышит Рита в Ольгиных словах свой собственный смысл, верит в него, спорит с собой, что «и омут не так уж страшен, и его обитатели вполне себе симпатичны».

– Кать? – Рита узнает коллегу, ответившую на телефонный вызов студийного «городского». – Как у вас?.. Отстрелялись?… – жестом показывает Ольге ехать дальше, мимо студии. Кампински прибавляет скорость, машина пробегает мимо поворота. – Я еще задержусь здесь немного… – прощается с невидимой Катей Рита. – Хорошо, я потом посмотрю, отправь мне в локалке, ну или на «ц» скинь… Пока.

Впереди, чуть на отшибе от пятиэтажного квартала, высятся три двенадцатиэтажки серо-стального цвета, выбивающиеся по всем параметрам из всего Городочного пространства. Словно специально именно этого эффекта добивались.

– Ты в Шукшинских живешь? – риторически произносит Рита, когда машина въезжает на территорию крайнего дома. Здесь все еще так ново, что в некотором смысле режет глаз.


– Почему Шукшинские? – ожидая лифта (хотя обычно ходит пешком до своего третьего), Ольга удивленно выгибает бровь. Рита поднимает глаза. Странная дрожь снова мешает ей говорить, угрожая косноязычием и заиканием.

– Потому, как три тополя, – отрывисто поясняет меткий народный юмор. Ольга в это время как себя чувствует Риту. Ее волнение, неуверенность, возбуждение…

– Шутники, – с улыбкой предлагает войти в открывшиеся двери лифта.


«Почему бы и да?» – Ольга смакует фривольное размышление, уже давшее телу команду на лень и жар. – «Она прекрасна, я ценитель прекрасного», – перекатывая на языке собственные ощущения, Ольга из-под ресниц следит за Ритой, словно кошка с мышью играет и оправдывает собственные действия неизменными законами дикой природы. – «За все время поездки и предыдущих диалогов ни разу не проскользнуло ни единого намека на личную жизнь. Ни звонков, ни сообщений, ни колец… В конце концов, нам обеим уже не 15».

Рита, напротив, прячет взгляд. Ее сердце стучит в висках, ее нервы натянуты куда сильнее лифтовых канатов одним-единственным вопросом – «как далеко я готова зайти? или… все только надуманно? Кажется?»


В прихожей незнакомой квартиры Рита вслед за Ольгой скидывает обувь, куртку и шарф, проходит в комнату. За Ольгиной спиной Рита чувствует себя спокойнее. Нервный озноб почти отпускает, пока она знакомится с новым пространством.

В комнате два окна – одно большое с балконной дверью, второе обычных средних размеров.

Примятая кровать, два стола – один длинный и прямой, как для мини-банкета, завален листами А3 с различными чертежами и чертежными инструментами. Второй – компьютерная этажерка с моноблоком, проектором и чем-то еще.

– Карту, – произносит Ольга, оборачивается. Рита не успевает остановиться. Столкновение неизбежно. Следствием ощутимого соприкосновения рождается обжигающе-невидимая волна. Она проходит сквозь обеих, сквозь их одежду, не оставляет сомнений в том, что обе уже давно на взводе.

– Сейчас… – Рита путается в ремне фотоаппарата, последнего пассивного препятствия между. Ольга помогает Рите снять его с себя. Возвращаясь обратно, волна бьет с новой силой. Теряя равновесие, Рита обнимает Ольгу за талию. Теряя самообладание, Ольга жадно целует ее в губы, так, словно они первые и последние в ее жизни. Разрушив табу, тайну, нельзя, Рита обнимает Ольгу за плечи, запускает пальцы в шелковый хаос ее волос. Ольгины руки пробегают по спине Риты, оказываются под свитером, обжигают прикосновением к коже и замирают…

– Только не останавливайся, – выдыхает бессилием Рита. – Или я умру.

Свитер летит к чертям. Она оказывается на кровати, Ольга стаскивает свою водолазку и оказывается над Ритой. Глядя прямо в глаза, она медленно склоняется и со вкусом целует ее в губы. Перед глазами Риты плывут облака. От невыносимой истомы хочется кричать, но с губ, учащаясь, срывается только дыхание, переходящее в стон. Кровь превращается в яд, яд превращается в мед, сочится потом со сладковато-терпким запахом. Стекая языком с холмиков в ямочку, Ольга пьет эту соль, чувствуя истерию желания в своих руках, управляет ею, изматывая Риту. Расстегивает молнию ее джинсов, ныряет пальцами в горячее ожидание и ощущает, как предательская волна, столкнувшая их у стола, теперь топит обеих, вознося сначала к звездам, а затем стремительно роняя в бездонную пропасть. Впиваясь ногтями в Ольгину спину, Рита кричит ее имя, словно древнее заклинание, бушует, извивается. В пальцах Ольги после стихает пульс уходящего шторма.

– Ты нереальна, – шепчут пересохшие губы. Медленно, нирваной наползает полнейший штиль.


– И что теперь будет? – подпирая кулачком подбородок, Джамала смотрит, как оголяются стены ее кабинета, вернее, приемной кабинета заместителя начальника филиала. Двое соотечественников в синих робах советуют сходить на обед или в любое другое место.

– Сейчас тут будет очень грязно и пыльно, – поясняют они. На днях в злополучной приемной лопнула труба отопления со всеми вытекающими из нее последствиями.

Миша решил воспользоваться несчастьем и заполучить новый капитальный ремонт, в это время честно увиливая от работы. А Джамале осталось неприкаянно слоняться по офису и помогать тем из сотрудниц, кому особенно делать нечего.


С самого первого момента их знакомства Золотарев занял в ее душе обособленное место, то, в котором до этого негласно проживал образ отца. Соединившись в единое целое, этот образ и мальчишка-одноклассник возымели двойную силу воздействия на маленькую, а затем и на подрастающую девушку. Джамала боялась Мишку, ненавидела его за этот свой страх, но одновременно не могла сказать ему ни слова против. Впрочем, как и многие в их классе. Вряд ли у всех них образ Золотарева складывался с чем-то большим или тайным. Обычная ребячье-дворовая иерархия. В которую никак не вписывалась Кампински со своим Ленинградом. Ее Джамала ненавидела за свое безумное восхищение ею же. Оля олицетворяла собой все, о чем Джамала могла только мечтать – смелость, решительность, ум, своеобразное чувство юмора и врожденное чувство стиля. Ощущая рядом с ней себя в безопасности (относительно Золотарева), в младших классах Джамала копировала жесты и произношение ненавистного кумира, старалась учиться так же. Для этого приходилось много зубрить. В старших классах проблем добавили взбесившиеся гормоны, и теперь страх перед Золотаревым грозил обернуться в страсть.


В одиннадцатом классе Ольга стала совсем странной. Она скрывала причины внезапного разрыва отношений с Мишкой. Она иногда начинала дрожать, оставаясь наедине с Джамалой, и говорила, что мерзнет, хотя вовсе не было холодно. На выпускном они договорились станцевать вальс. Репетировали его у Ольги дома, а потом Оля провожала подругу, собирая недобрые взгляды соседа по улице. Мишка свистел им вслед, Оля зло плевала ему под ноги. Джамала немела от непонимания и беспричинного страха.

– После выпускного все изменится, – в последний вечер сказала ей Оля. – Как бы глупо это ни звучало, но мы станем считаться взрослыми. И им придется считаться с нами, – она ждала выпускного, как освобождения от тюрьмы, собиралась в свой Ленинград, в котором ее должна была ждать наследственная квартира.

– Я заберу тебя с собой, – пообещала, прощаясь с подругой у хлипкой калитки старого домика. – Если захочешь. Завтра ответишь мне на выпускном.

Впрочем, обе тогда уже знали ответ. Джамала тайком приготовила вещи (она уже решила непременно, несмотря ни на что, ехать с подругой).

В назначенный день мама помогла ей надеть красивое платье и уложить волосы, а потом шла позади, переживая, что дочь украдут по дороге в школьную столовую, где должно было состояться торжество (ибо в то время она уже нашла ей хорошего жениха, и у нее были свои планы на взрослую дочь). У столовой ее встретил Мишка – как всегда высокомерен и очарователен.


– Ты офигительна! – присвистнул он, поедая Джамалу глазами. Это символизировало потерю слов от восхищения неземной красотой, признание ее превосходства над всеми остальными смертными и просто наивысший бал из всех существующих.

Боясь оступиться, Джамала гордо продефилировала мимо. «Наконец-то она победила извечного врага, Мишка сражен ее красотой, повержен гордостью и неприступностью и вообще, теперь будет вечно где-то там, у слегка припыленной подошвы туфелек на высоченном каблуке».

– Подожди! – Мишка удержал ее, давая понять, что все-таки «он здесь мужик», огляделся по сторонам и взволновано, сбивчиво зашептал о том, как все эти годы она ему нравилась. Как он не знал, что делать, и доставал ее лишь для того, чтобы она обратила на него внимание. Как теперь он точно знает – «после выпускного им придется с нами считаться, и я смогу тебя представить своей маме, как мою девушку, а потом и как мою… ну, ты понимаешь?» – он проникновенно смотрел ей в глаза, думая о том, что после никто не подкопается, ведь что она там себе «поняла», это лишь ее собственные фантазии.

«Он показал лишь мне свою слабость!» – лихорадочно запрыгали мысли в голове юной девушки. – «Этот всесильный Золотарев на самом деле очень милый, мягкий и бессилен против меня. Я пойду с ним, чтобы показать это всем!» Разрешив взять себя под руку, Джамала вместе с «золотым мальчиком» гордо вступила в нарядный актовый зал.

Они, несомненно, произвели фурор. Такого точно никто не ожидал – золушка стала принцессой, ее принц галантен, учтив и влюблен!

Плывя под руку с мальчиком-мечтой всех местных девочек, Джамала точно знала – счастье выглядит именно так. Они танцуют вдвоем с Мишкой отрепетированный с Ольгой вальс – одноклассники, родители, учителя смотрят, затаив дыхание от удивления и восхищения (девочки отчаянно скрывают в слезах «не может быть!», мальчики кусают локти друг другу). Миша и Джамала по-взрослому целуются после танца у всех на виду и закрепляют эффект, свои отношения, что-то еще… Обводя гордым взглядом толпу простых смертных, она останавливается на белой, как мел, Кампински, мысленно с превосходством шепчет «прости» и едва унимает волнение от того, что обошла теперь даже ее, великую, гордую и всесильную. Оля и Мишка глядят исключительно друг на друга. В тот момент Джамала никак не могла понять их странный молчаливый диалог. Мишка словно мстил Кампински за что-то. Оля выглядела так, словно ей всадили пулю в лоб или нож в спину. В ту ночь Мишка с Джамалой сбежали с праздника в тайное место, о котором знали лишь трое, чтобы скрепить свои отношения первым сексом. В ту ночь Кампински уехала в Питер на проходящей электричке-призраке.

Сказка кончилась.

Утро пришло осознанием жестокости – кто тебе сказал, что этот мир райский сад, в котором сбываются все мечты? За мечты надо платить – это первое правило взрослой жизни.


Джамала авансом сполна оплатила все мыслимые будущие счета, а потому позже, оплакав (слезами счастья) преждевременную смерть престарелого мужа, без каких-либо зазрений совести строила глазки и планы на Золотарева, нисколько не принимая в расчет женатый его статус.

Сидя в тихом филиальном кафе сегодня, она подсчитывает остатки ипотечного долга, свои личные накопления и предстоящие денежно-золотые поступления от Золотарева. Сейчас его время оплачивать проценты по основному долгу. Он использовал ее, как приманку, как неодушевленный предмет, как Олькину игрушку, которую можно просто взять и сломать, чтобы напакостить не оценившей его хозяйке. И какое кому после дело до этой игрушки? Ольга просто сбежала, Мишка выбросил…

«Еще три взноса, и квартира моя» – расставляет галочки та, чьи чувства давно выгорели – «ему знать не обязательно. Ему сейчас не до этого, и деньги еще как минимум полгода будут поступать на мой счет, после он не отзовет их и не вернет – только я смогу воспользоваться. И только деньги в этом мире дают свободу, власть, имя».


После выпускного, посчитав его своеобразным аттестатом взросления или подтверждением полного совершеннолетия, перепуганную этим самым совершеннолетием Джамалу торжественно выдали замуж за «большого человека» – престарелого Исмаила, начальника отчима с собственным хорошим домом, тремя детьми от предыдущего брака и садистскими наклонностями. Так родители позаботились о благополучии дочери в довершении своего родительского долга.

«Теперь только я сама собой распоряжаюсь, и меня интересует Оля Кампински», – составляется новый бизнес-план. – «Ты очень вовремя появилась. Здесь месторождение исчерпано, а ты – Москва, головной офис, другие зарплаты и люди другие, не эта семейно-круговая порука местного филиала, а реальная возможность отловить настоящего олигарха».

Техникой выживания в мире, которым правят основные инстинкты, Джамала в совершенстве овладела, попав в полное и безраздельное пользование Исмаила.

«Надеюсь, черти в аду хорошо подтапливают твой котел!»

После него любые выбрыки Золотарева, самоутверждающегося за ее счет – детский лепет, оплачиваемый недетскими подарками и суммами.

«Твое слабое место – это проект», – перебрав кучу видимых и невидимых фактов, выносит заключение внутренний аналитик для файла «Кампински».

«Разузнать детали ее непонятной истории с Семеновым», – стратег составляет план будущих действий. – «И, видимо, придется попортить свое доброе имя странной связью со странной девушкой, как бы сама эта девушка не выпендривалась!»

Внешне выглядит так, будто Джамала очень серьезно и ответственно разбирает какие-то работы по заданию своего непосредственного начальника. – «Впрочем, – она ручкой постукивает по столу и ставит в своем блокноте плюсик. – Этот пункт скорее будет изюминкой в моей „карьере“, полезным опытом, потому что мужчины очень любопытны и любят пофантазировать на эту тему. В любом случае, лишний опыт всегда не лишний».


Незнакомое, непривычное ощущение, словно держишь в руках новорожденную вселенную и одновременно этой вселенной являешься. Оно плавно перетекает сознанием, становясь из внутреннего ощущения внешним, а первозданная легкость приятно разливается тельной тяжестью, отпускает грехи и дарит чувство полета.

Долгожданное примирение внутреннего с внешним и наоборот.

Рита не спит. Лежит с закрытыми глазами, мысленно медленно и тщательно исследуя себя изнутри: свои ощущения, очертания, настроение – откровение, произошедшее минутами раньше, в равной степени теперь изменит все. Изменит привычный уклад ее тоскливо-размеренной жизни, больше похожей на постоянное самопожертвование (по крайней мере, для нее самой), отношение к миру, к людям (родным и не очень), к сексу и в первую очередь – к себе.

«Как же хочется жить! – бьется сердце колокольными перезвонами. – Любить, мечтать, дышать, умирать от страсти и от нее же возрождаться вновь!»


– Рит, – выждав достаточное время (по собственному мнению), шепчет Ольга, растягивает гласную. Ее дыхание касается лица, а губы едва уловимо целуют в висок. – Ты здесь? – Взгляд скользит по сомкнутым ресницам и, падая с них, тонет в нежной линии Ритиных губ. Ольга далека от каких-либо чувственных откровений, она в них живет, они давно стали нормой ее привычной жизни. Хороший секс – это всегда оригинальный коктейль из интриги, страсти, нежности и еще каких-нибудь приправ/ингредиентов, соответствующих случаю, но это еще не повод к фундаментальным, серьезным отношениям или изменениям.

– Я счастлива, – едва приоткрыв глаза, Рита отдает бездонный океан своей нежности в тихой улыбке. – Так хорошо мне еще никогда не было, прости… если это звучит банально.

– Это звучит приятно, – мурлычет Ольга, ей интересна и очень симпатична эта зеленоглазая вселенная. Тешит самолюбие, предлагает продолжить… после кофе.

«Назад все равно пути больше нет!» – забавляется кто-то невидимый в ее душе.


… Осторожно, кончиками пальцев Рита касается склонившегося над ней лица Ольги, отражаясь в ее глазах, вдруг остро и безвозвратно понимает, что такой не видела себя никогда… нигде… ни с кем…

Ольга нежно целует ее ладонь, а после касается губами губ, на пару секунд задерживаясь, словно решая «продолжить сейчас?». В ее дыхании Рита чувствует очертания слов наверняка на родном, но еще не достаточно изученном языке, прикрывает глаза и улыбается:

– Ты просто не представляешь… как я жила…


Омлет, салат, пара бутербродов, вафли по-венски и свежесваренный кофе – завтрак, приготовленный в четыре руки под обоюдно выбранную музыку, вышел на славу, тем более, что такого зверского чувства голода Рита не испытывала уже очень давно. Ольга тоже очень непротив перекусить.

Устраивать пир девушки решили в комнате на столе, с которого началось их интимное знакомство. Поставив тарелки, сели друг против друга и с аппетитом принялись за еду, мешая с ней короткие фразы, вопросы, ответы.

– Планы на вечер? – между салатом и омлетом переспрашивает Рита, одновременно отчаянно отгоняя пугающие мысли о неминуемом возвращении в «колею». – У меня занятие в политехе по автокаду.

– Вот как? – Ольга мастерски расправляется с бутербродами с кофе. – Изучаешь? – ее голос не только стал мягче и глубже (хотя куда еще мягче), сколько более «кошачьим». В нем Рите слышится довольное урчание почти сытого хищника, отчего мурашки толпами снуют по собственной спине от поясницы к плечам и обратно.

– Я давно хотела его освоить. Просто не складывалось…


Странные две сущности в сознании и теле Риты негласно сейчас примеряют себя друг другу, все еще оставаясь в определенной растерянности, словно из черного и белого теперь обе равномерно пятнисты. С одной стороны их бьет ознобом эхо медленно отступающего напряжения, с другой жаром расслабляет странная вселенская нега. Спокойствие, разлившееся во внутреннем Ритином океане после секса, гасит адреналиновый пожар и этим накапливает новую силу где-то в темно-синей глубине подсознания, снова зовет странными, неслышными песнями, закручивающейся в животе в канаты, почти физической тоски. Она обостряет восприятие, дробя действительность на фрагменты, словно соединяя микро-снимки в странный диафильм с волнами звука, смысла, запаха.

– Если хочешь, я тоже могу провести тебе краткий курс, – Ольга подливает дополна в кружку Риты из кофейника, остальное выливает в свою. Ее улыбка, голос, взгляд – вся она сплошная двусмысленность и провокация.

Словно подшофе, Рита медленно оглядывается на чертежи и комнату в целом, будто ища у них поддержки, боясь/желая снова утонуть в неконтролируемом потоке собственных прихотей.

– У тебя будет время? – в ее вопросе поверхностно-вежливое сомнение, а в глазах стихия, сила трех тысяч сгорающих одновременно солнц.

«Интересно, а они не причиняют тебе физической боли – эти фантомные светила, обреченно пылающие сейчас без возможности возродиться позже заново?»

– Это будет нелегко, но для тебя найду, – продолжает свою игру Ольга. Из-под ресниц она смотрит на Риту, физически ощущая взаимосвязь, обоюдную созависимость. Она полностью в ее власти, им обеим сейчас это доставляет великое удовольствие – одной явно, другой неосознанно. Рита будет послушной и мягкой, если Ольга сумеет справиться с ее диким темпераментом. Их обеих ждет головокружительное приключение, если только Рита доверится Ольге полностью, без остатка и без оглядки на какие-то там страхи и приличия.


– А… Ты бы… хотела… – эти слова даются Рите с немалым трудом. – Чтобы я…

– Еще раз пришла? – лукаво подсказывает Ольга, мысленно потешаясь над необходимостью зачем-то обличать очевидное в человеческие слова, продолжает свою игру, возвращая вопрос. – А ты? – она не отводит прямого взгляда, не отпускает Ритин.

Рита смело и гордо вскидывается в:

– Хотела бы! – понимая краем сознания, что отвечает не столько Ольге, сколько самой себе, своим «нельзя».

«Она так похожа сейчас на юную пионерку, которую разводят на «слабо», – смеется в свою очередь чертик в Ольгином подсознании, но, даже осознавая это, она не спешит (или не может, не хочет) остановиться (это ведь только игра!). – А почему в сослагательном? Передумаешь?

Провокации, словно движения, изучающие глубину допустимой боли, пульсируют, странное чувство бьется в сердце/висках. Рита кусает губы и прячет глаза. Еще немного и весь ее невысказанный мир хлынет потоком слез, смывая все и всех на своем пути.

«А вот этого нам не нужно!» – вовремя решает изменить тактику Кампински.

– Мне будет жаль, – полушепотом звучит Ольгин голос. Губами она касается кончиков Ритиных пальцев, чуть склоняется и заглядывает в глаза, смотрит прямо, серьезно. – Жаль, если ты не придешь больше. Понимаешь?

В душевной пытке появляется привкус крови из прокушенной губы. Не смея отвести взгляд, Рита прячется глубже и глубже в себя, насколько это вообще возможно.

– Нам повезло с тобой встретиться, понимаешь? Мне повезло. Ты фантастически чувственна, – негромко, мягко продолжает Ольга. – Любить тебя – привилегия избранных. Именно так я себя ощущаю рядом с тобой. Ты нереальна, обалденна… и мы не дети, поэтому не будем смущаться, называя личные качества своими именами. Ведь…так?…

Теряясь в Ольгином взгляде, в тщательно выстроенном лабиринте негромких слов, Рита просто боится поверить ей/им до конца. Но ориентиры все сбиты, а новые меры добра и зла пока не найдены, не утверждены. В паузе меняется музыка. Мелодичная баллада на еще более проникновенную. Ольга не торопит, но непременно ждет ответа, и Рита знает об этом. Знание обязывает…

– Так, – едва слышно звучит голос Риты. Ее внутреннее падение в бездну вынужденно замедляется в странной точке невозврата. Обе, Рита и Ольга словно в невесомости, заполненной музыкой, солнечным светом и обещанием новой близости. Будто в первый раз, словно до этого ни разу еще не касалась, Ольга едва уловимо, кончиками пальцев очерчивает овал лица Риты, манит к себе, перетекая взглядом в поцелуй, где, прикрыв глаза, ощущает мир иначе – изнутри и одновременно снаружи.

– Я хочу тебя, – шепчет в ушко. – Без лишних вопросов о том, кто на самом деле мы там, за этой дверью. Это неважно здесь и сейчас… Ты согласна? …Я вижу, что да…


Изголодавшись достаточно долгим воздержанием, Ольга смаковала девушку, как хорошее вино, которое можно, конечно, выпить залпом, но куда приятнее по глоточку, по сантиметру, не торопясь исследовать руками географию тела. Чувствовать, как сначала в нем успокаивается напряжение страха, дрожь неуверенности и смущения, а затем волнение переходит в иное русло – возбуждения, жара, желания именно ее, Ольгиных, касаний.

Истосковавшись в пожизненном своем заключении в тюрьме самоограничений, внешних приличий и правил, Рита сначала несмело и недоверчиво выглядывала во вдруг приоткрывшиеся двери, ведущие к неизвестности свободы. Первый шаг, как разверзшаяся бездна у ног. Дух захватило от стремительного падения вниз. В глазах темнело головокружительным страхом – что я делаю? Это не я!

– Доверься мне, – шептала Ольга. – Все хорошо, мы не падаем, мы летим.

Небесный атлас стелился их второй кожей, скользил мягко и нежно. Ольгины ласки становились откровеннее, а дыхание Риты окрашивалось легкими стонами, когда, перестав себя сдерживать, она услышала/ощутила Ольгу иначе, и тогда удовольствие удвоилось взаимностью.

Понимая, что ничего подобного в жизни Риты еще не случалось, Ольга не торопилась, словно заново переживала с ней свои ощущения от первого собственного открытия мира чувственности, с той лишь поправкой, что теперь она гораздо точнее знала маршруты удовольствий. Впрочем, этот опыт нисколько не умалял ее собственного интереса, а был лишь инструментом в арсенале исследователя.

Выписывая вензеля своих тайных знаков на теле доверившейся ее желаниям Риты, Ольга теряла голову, а Рита в какой-то момент перестала удивляться реакциям собственного тела, этой ее личной терра инкогнита. У нее захватывало дух от смелости, щемящей нежности и чего-то еще, на что не хватало пока словарного запаса для описания самой себе и определения. Она лишь глубоко выдыхала эмоции голосом, когда Ольга очередной раз погружалась в нее резко/глубоко, хватала на вдох странный кленовый запах и впивалась вдруг заострившимся когтями во влажные, напряженные плечи…

Где-то там, в мифическом пространстве, где нет времени и морали, Рита растворилась океаном чувственности, потеряла границы и стала первозданной стихией в чутких руках странной, почти незнакомой женщины.


Рита смутно помнит, как в сумерках, вместо занятий по автокаду едва добралась до дома. По дороге звонила маме, сказалась больной, попросила забрать Соню из сада. Рухнула в кровать и уснула так крепко, словно умерла.


Она родилась на границе зимы и весны в странной квартире-коммуне своего творческого дедушки – свободного художника.

Ее будущие родители встретились на вступительных в Московский ВУЗ, и, как гласит семейная легенда, полюбили друг друга с первого взгляда. Жгучая, черноокая красавица Диана и молчаливый мечтатель с небесно-голубыми глазами поэта. До противоположности разные, они идеально дополнили друг друга недостающими качествами, уравновесили и спустя совсем немного времени пришли к выводу, что больше в этой жизни никто иной им не нужен.


Лежа на животе, Рита свободно растянулась по всей длине кровати. Привычно строгое, серьезное или грустное выражение лица – маски, носимые ею даже во сне, сменились сейчас на легкое сияние умиротворения. Так на фресках выглядит Будда, достигший просветления.

Удивленный (если не сказать больше), Мишка стоит в полумраке комнаты над спящей женой. Обычно чутко реагирующая на любой звук, сейчас она не слышит его. Не реагирует на свет и даже на осторожное касание. Она спит так крепко, словно… Мишка нервно одергивает руку. На прикроватной тумбочке полувыпотрошенные блистеры незнакомых таблеток, пустой стакан с каплей воды на самом дне.


– Невинный! – смеялась Диана, узнав дословное значение имени любимого и сходя с ума от нежности к нему. К его пушистым ресницам и теплым, доверчивым объятиям. К его улыбке, нерешительности в ее присутствии и непоколебимой твердости во всем, что касается обучения. Двухметровый ангел и математический гений, он весь был собран из противоречий, которым не хватало только одного – ее неиссякаемой энергии, ее страсти.


Мишка поискал пульс на руке у спящей Риты, понял, что не помнит, где и как его искать.

Бьющаяся жилка на ее виске, издеваясь, символизировала жизнь.

На всякий случай он проверил чистоту вен (на доступной руке, другую Рита держала под подушкой, и извлечь ее оттуда не представлялось возможным), понюхал дыхание на наличие алкоголя – чисто!


Мать Иннокентия стала тем камнем преткновения, о который обычно проверяются чувства влюбленных. Возненавидев Диану с первого упоминания о ней, она просто представить себе не могла, как ее единственный сын, ее кровь и плоть, надежда и гордость мог выбрать в жены эту варварку с черными глазами и несносным, диким нравом.

«Прогресс прогрессом, а цыганские заговоры никто не отменял!» – отчаявшись переубедить сына, решила про себя несчастная женщина и потомственный педагог, выплачивая колоссальные суммы денег всевозможным колдунам и гадалкам, дабы они отворотили чары Дианы от несчастного зачарованного Кешеньки ибо по-другому просто не могла ни объяснить себе, ни представить его влюбленности. Тем временем ее бывший муж, Кешин отец, приютил молодую беременную пару в своей трехкомнатной квартире – богемной коммуне с десятком творческих обитателей. Им выделили целую половину комнаты с двустворчатым окном (которое Кеша время от времени использовал как дверь, благо, первый этаж), со странным укладом жизни, запахами красок и гашиша, песнями на всех языках мира, музыкой, стихами, танцами и, конечно же, картинами, некоторые из которых сложно было таковыми назвать. В этом великолепном безобразии маленькая Рита впервые сказала свое «агу», впервые сделала шаг, впервые увидела мир.


В непонятной тихой ярости Миша покинул спальню жены. Спустился в кухню. Сам себе разогрел ужин, при этом спалив половину съедобной его части. Махнул двести грамм водки и обиженный отправился спать в гостиную, под звук неумолкающего телевизора.


Рита настояла на том, чтобы Ольга отвезла ее только к студии.

Там деловито попрощались.

После она видела, как Рита, словно отработав три смены на заводе, едва покачиваясь, пошла домой. Одна.

«Сладко», – потягивалась Ольга. Впереди ночь, чертежи и расчеты. Неожиданная интрижка взбодрила лучше любого допинга. Разрешила все сомнения и душевные метания нескольких последних суток. Теперь они показались Кампински досадным недоразумением, словно с глаз спала повязка из нудного, призрачного сна. Захотелось творить!


– Сумасшедшая! – когда-то восхищенно прошептала первая Ольгина девушка и во многом очень верно определила характер всех будущих отношений Кампински. Они все носили характер легкого или временного безумия. Не признавая рамок и границ, сама Ольга признавала только вседозволенность.

«Секс – моя религия. Искусство – вера и смысл жизни, а что может быть искуснее, чем любить женщин? Пусть даже недолго…» – девиз времени абсолютно свободной любви и полного разврата.


Складывая план будущей работы в логическую цепочку, Ольга тонко улыбается прошлому.


В двадцать три ее девиз вседозволенности сменился периодом абсолютной верности своей «единственной», это был период иных открытий, не менее важных, чем первый чувственный опыт. Они обогатили её внутренний, душевный мир не только удовольствием, но и болью.


В двадцать пять, после душераздирающего расставания циничным перебором – «кто на новенькую?»

В ледяной пустыне живет снежная королева и ворует горячие человеческие сердца, чтобы заморозить их, сделать фигурками сверкающих украшений для своей тронной залы.

Двадцать восемь, рефлексия, зависшие в неопределенности отношения без будущего и именно здесь, теперь – Городок, Рита – заблудшая фея сказочного леса, спящая красавица, лань из королевского заповедника. То, что с ней «что-то не так», Ольга поняла еще при первой встрече. Укрепилась в этой уверенности при второй, но вовсе не планировала последующих событий. Они свалились/сложились сами собой.

«Хотя… если верить герру Воланду, то даже кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не сваливался».

Время за работой для Ольги в эту ночь летит незаметно.

«Так что хватит оправдывать стодвадцатибальный шторм детским «она первая начала»!»

«Признай уже, что ты сама ее довела до этого своими голосовыми играми и полувзглядами».

«Но зачем?»

«Жила себе девочка спокойно. Справлялась худо-бедно с тем непонятным, о чем не принято говорить и даже думать в нашем обществе. И уж, наверное, были причины, по которым она именно жила спокойно и справлялась».

– Заткнись, – сама себе тихо советует Кампински, когда мысли «второго канала» начинают мешать работе «первого». – Ее жизнь точно не твоя проблема. Никто никого ни к чему не принуждал, а все остальное – это игра, повышающая общий тонус, уровень адреналина и серотонина вместе взятых. Их у тебя сейчас в избытке, так и займись делом, вместо рассуждений в стиле мыльных опер «быть или не быть?»

«Вероятность вашей будущей встречи тает с каждой проходящей минутой. Сейчас девочка вернется домой, сходит в душ, поговорит с мамой о вечном и позвонит мальчику, с которым у них явно пауза в отношениях. Она хотела узнать, как это бывает с девочками, теперь можно и умереть… Дурочка! – Дальше жить спокойно!»

На столе из сети чертежей в двухмерном пространстве поднялся вдруг голографией новый городской район. И ничего, что его сейчас видела только Ольга. Отступив на шаг, она мысленно вертела его так и эдак, разглядывая со всех сторон, ныряя внутрь и проникая в структуру.

«Спасибо Рита, за эту твою очень своевременную сказку. Ты даже не представляешь, что этот Городок продолжением своей жизни будет обязан именно тебе».


Утром Рита проснулась сама. Без будильника.

Потянулась. Посмотрела в окно, на первое в этом году весеннее небо. В его сини оставили росчерки самолеты.

Тело, словно перышко – легкое-легкое. В голове тишина, на душе пустота.

Первый день от сотворения вселенной – бестелесный дух летает между небом и водной гладью. Нет ни земли, ни опоры – лишь две ненадежные, живые стихии. Вода и воздух, и солнца свет.

Теплый душ напомнил вчерашний день – Ольга так же тепло, легко и везде касалась губами ее тела.

Смущение, уже готовое захлестнуть сознание Риты при первых намеках на воспоминание, вдруг остановилось. На смену ему пришло другое чувство – осознанности своего Я. Вопрос – «Почему и зачем я сама себя смущаюсь/стесняюсь?»

«Это мое тело и моя душа. Так разве я не могу ими распоряжаться по собственному желанию и отдать их тому, кому хочу, несмотря на общепринятые догмы? Я ничего не нарушаю. Я просто счастлива. Эфемерное, расхожее определение химической реакции, дающее физическому телу состояние легкой эйфории или особенное состояние души?

Недосуг сейчас заниматься философией. Знаю лишь одно – я воровка. Я много лет воровала счастье у самой себя, жила не так, как хотела бы! Не там, не с тем и вообще, вся наша жизнь – явление временное… мысль запуталась, как спагетти».

Рита выключает душ, заматывается в банное полотенце. Из запотевшего зеркала на нее смотрит счастливая, новорожденная женщина, еще не понимающая, что этот мир вовсе не райский сад.


– Ты не выглядишь больной, – подозрительно произносит помятый Мишка.

Он не выспался, он голоден и зол.

Рита готовит завтрак – легкий салат и паста с острым соусом, и постоянно натыкается на сковороду с горелыми остатками вчерашнего Мишкиного ужина. Переставляет ее, передвигает… В очередной раз просто выбрасывает в мусорное ведро.

– Ты с ума сошла? – возмущается муж. – Она ж… ее ж отмыть еще можно!

Рита поднимает глаза, и становится ясно, что она только сейчас заметила его присутствие. А еще становится ясно, что мысли ее далеки и солнечны.

– Отмыть? – она оглядывается на сковородку, потом на Мишку, пожимает плечами. – Но я не хочу.

Это уже не первый звоночек, это целый колокольный набат.

– То есть… как? – офигевает Михаил, не верит собственным ушам. – Она же новая и ты это… должна.

В глазах взрослой женщины истинно детское удивление:

– Убирать за тобой грязь?

С минуту они пристально изучают друг друга.

– ПМС? – с надеждой произносит Михаил. Перед ним знакомая и абсолютно чужая женщина.

– Сротапанна, – ровно отвечает Марго, изо всех сил стараясь сохранять серьез и не расхохотаться ему в лицо. – Буквально означает «тот, кто вошел в поток», согласно традиционной метафоре, сравнивающей достижение просветления с переходом бурной реки. Тот, кто входит в поток, открывает свои глаза дхарме. Вошедшим в поток гарантируется просветление не больше чем через семь перерождений, а может, и скорее, – она могла бы еще долго цитировать последнюю прочитанную статью по введению в буддизм, но Мишка сбежал, обозвав напоследок Риту нецензурным выражением, которое она ему простила, ибо – войти в поток можно, став праведным человеком, узнав о дхарме, добившись правильного состояния ума и живя в соответствии с дхармой.

Тот, кто вошел в поток, получает подкрепление своему интеллекту от учения Будды «правильное воззрение», он следует буддийской морали (шила) и почитает Три драгоценности… – их Рита не помнит, но, не суть. Сейчас для нее открылась первая собственная драгоценность – собственное Я, которое она непростительно долго отодвигала на десятый план. Пришло время узнать его.


– Мама! Мама! Наша тетя Света пришла! – кричит маленький Мишка своей маме, бежит через двор, лавируя между кладками кирпичей, связками бревен, штабелями досок. Их дом еще строится, семья ютится в «летней кухне». Следом, натыкаясь на все подряд, продирается пьяная женщина в легком платье – тетя Света, в тридцать выглядящая на 45, двоюродная сестра Мишкиной мамы.

– А почему она такая странная? – спрашивает он, когда мама, уложив родственницу спать, выходит во двор вешать стиранное белье.

– Потому что болеет, – нехотя отвечает сыну.

Мишке около шести. Он головаст, крепок, смышлен и бесстрашен (не боится даже дедова Полкана).

– А почему она болеет?

Мать встряхивает его рубашечку, цепляет на прищепки и тянется за новой.

– Потому, что у нее мужа нет.

Мишка деловито сопит, вспоминая всех знакомых в таком статусе. Но получается, что у каждого мужа уже есть жена, а если жены нет, то он не муж.

– От горя болеют, – продолжает свои размышления мать.

– Если нет мужа, это горе? – делает свой вывод сын.

Женщина усмехается его сообразительности и подтверждает.

– Для женщины первейшее горе. Если у нее нет мужа, то не будет и детей, а если нет детей, то незачем и жить.

– У тебя есть я, и тебе есть, зачем жить, – размышляя вслух, Мишка ковыряет босым пальцем сырую глину. – И ты не заболеешь, потому что у тебя есть муж. А я, когда вырасту, тоже стану чьим-нибудь мужем?

Его звонкий вопрос останавливает женщину, идущую к старой баньке с опустевшим тазом. Она оборачивается и усмехается.

– Ишь! Чьим-нибудь! Тоже мне! – ее интонацию Мишке сложно понять, вроде ругается, а вроде нет. – Ты будешь самым лучшим мужем, и это мы еще повыбираем, кого из девок осчастливить! Но с такими ногами в дом не пущу! Кыш на колонку!

Поливая пальцы ног холодной, колодезной водой, Мишка смотрит, как слоями с них сходит рыжая глина.

«Значит, я – это хорошо. Я буду выбирать, кого осчастливить – это тоже хорошо. Катька-зануда не сможет меня выбрать, и это просто здорово! Когда она в следующий раз в саду встанет рядом со мной в отряд, я так ей это и скажу, что я никогда не буду ее мужем!»

«Да и вообще, я пока еще никого не хочу осчастливливать».


– Мам, Ритка приболела, Сонька пока у ее мамы, – торопливо бросая фразы в телефонный разговор, Мишка ведет машину по знакомой с детства улице. Она изменилась с тех пор – дома стали больше, заборы моднее. Неизменным остался только угловой дом Олькиного деда Федора. Который, впрочем, почти не виден за высоким, глухим забором и двумя огромными, древними соснами.

– Мам, не знаю, чем! – «Мужа у нее нет», – всплывает в памяти. – Простыла, наверное! Все, я за рулем, давай!


<i>В первом классе он с сомнением глядел на одноклассницу из Ленинграда – «неужели найдется дурак, который захочет стать ее мужем? Она же не больная даже, а вообще сумасшедшая».


Во втором был уверен – мужа ей не видать, как своих ушей! Она палкой дерется, лучше любого пацана! Это не жена, а убийца. Приходишь домой с работы, а она тебя палкой!


С четвертого по десятый о семейных узах временно было забыто. Все силы уходили на непосильное соревнование – кто круче?


В одиннадцатом он вполне серьезно намекнул матери о том, что ее снохой, скорее всего, станет Кампински – у нее ноги длинные, и вообще, она ничего, настоящий друг!

Мать тогда перепугалась не на шутку.</i>


– Джам, я сейчас подъеду, сваргань мне чего-нибудь пожрать, – не слушая ответ, он уверен, Джамала сейчас дома. Сейчас начнет метаться по кухне и сочинять, чем его порадовать. Для таких случаев у нее всегда что-нибудь заготовлено. В тайне она наверняка считает себя более достойной быть ему женой, чем Ритка.


Когда не сложилось с Олькой, он долго не мог понять – ПОЧЕМУ?

Он ходил за ней кругами. Маньячил круглыми сутками у дома, школы, везде, где только мог быть в пару метрах досягаемости. И она сдалась – открыла ему свою дурацкую тайну. Она никого не любит, и нет у неё никаких бойфрендов ни в голове, ни на стороне, потому что ей вообще нравятся девочки, и замуж она никогда и ни за кого не выйдет.

– Как это? Тебе…? – обалдел тогда Золотарев. – Не, я слышал вроде…

– Так же, как и тебе, – хмуро ответила Олька. Тяжело вздохнула и посмотрела на друга, словно тогда уже прощаясь с ним. – Такие дела.


Несколько дней Мишка «приходил в себя», так и эдак переворачивая эту новость. Все сходилось – слишком другая была Кампински с самого начала. Не мальчик и не девочка, а то и другое одновременно.

Он следил за ней, как партизан из Беловежской пущи – как она общается с одноклассниками и одноклассницами, чем отличается и чем схожа с ними, и на кого из девок как смотрит. Но Кампински была такая же, как всегда и только смотрела на него укоризненно – «блин, Золотарев, ты же хоть и бывший, но друг!»

Он уже готов был ее простить и продолжить дружбу заново, когда понял, что неравнодушна она к Джамале.

К слову, последняя на тот момент сказочно похорошела. Обзавелась грудью, фигурой и попкой. И если бы она не была таджичкой (пусть даже наполовину), то он, возможно, задумался бы о ней всерьез.

А пока просто нашел способ отомстить за свое униженное эго.


– Слушай, Ритка с ума сошла! – рычит с порога. – Какую-то хрень мне цитировала утром и сковородку выбросила.

Джамала жарит котлетки, кромсает салат.

– Какую сковородку? – удивляясь, она округляет глаза.

– Новую! Почти. – Он топчется в дверях кухни, не зная, как и куда примоститься. – Я ее только немного того вчера… прижарил.

– Кого прижарил? – еще больше удивляется девушка.

– Ну не Ритку же! – хмыкает Михаил. – Где тут у тебя сесть?

Джамала выключает газ, мурлычет:

– Можешь в комнате, где тебе удобно. Я сейчас туда все принесу.

Между строк улыбается свое:

«Надо же, как удачно складываются события. Сейчас я тебя накормлю, а после ты и сам не заметишь, как между сплетен о жене расскажешь мне все про свою ленинградскую подружку, – улыбаясь, она выставляет тарелки на маленький столик в комнате. Тоже мне новость – Ритка с ума сошла. Да она всегда была немного того, как и ты, придурок»

– Ешь, солнце, потом расскажешь. – «Скоро я уже от вас избавлюсь!»


– Пока – пока, Сонечка! – машет рукой бабушка Диана единственной своей любимой внучке. Она похожа на нее, как и дочь, но не только внешне – в отличие от Риты, Соня унаследовала еще и бабушкин характер – решительный, настойчивый, твердый, как гранит, при этом открытый и зачастую излишне прямолинейный.

«Поэтому мне с ней легко находить общий язык. Намного легче, чем с молчаливой и мечтательной Марго». То, что Диана когда-то отчаянно полюбила в ее отце, после всегда раздражало в родной дочери. Потому что послушная, покладистая непредсказуемость – это просто кошмар! Когда Диана объясняла как, что сделать, поступить в той или иной ситуации и прочее, Рита никогда не спорила, внимательно слушала, соглашалась, а потом оказывалось, либо она не так поняла, либо мама не так объяснила, либо что-нибудь еще уму Дианиному непостижимое, приводящее к совершенно неожиданным последствиям (подозрительно удовлетворяющим саму Риту).

Единственное, что Марго исполнила/оправдала из маминых надежд/стараний – это очень удачно вышла замуж. Хотя в самом начале отношений дочери с «золотым мальчиком», Диана очень сомневалась в удачном исходе дела.

«Это все наследственность», – неопределенно оправдывала она непонятный мир дочери, когда настойчивый Золотарев пришел к ней для предварительного разговора о «руке и сердце» несравненной Маргариты. Разница лишь в том, что при всей своей мечтательности и нерешительности, Ритин отец действительно самозабвенно любил Диану, а вот Кешина дочь… просто позволила любить себя.


– Мам, забери Сонечку из сада, я приболела, – сказала она вчера странным голосом. Диана вслушивалась сквозь телефонные помехи – сотовая связь всегда вносит некоторые коррективы в звучание голоса, какой бы идеальной она ни была.

– Ничего страшного, мам, – судя по всему, Рита идет по улице, и ей действительно «тяжело»?


– Она спит, – позже сердито дал отчет Миша. – Нет у нее никакой температуры. Не знаю я ничего. Просто спит, и все! Соньку сами завтра отведете?


Удачно выдав дочку замуж, Диана впервые за последние двадцать с лишним лет вздохнула легко и свободно.

Вспомнила о своей личной жизни, благо о своей внешности не забывала никогда. И даже позволила себе влюбиться, с головой уйдя в поздний и неожиданно страстный роман с завзятым (до встречи с ней) холостяком Павлом Юрьевичем.


– Все хорошо, – обычно/привычно ровно отвечает Рита.

Шесть лет примерной супружеской жизни без скандалов и кризисов.

И вот теперь это странное «приболела», после которого спится богатырским сном.


Поглядывая на часы, Диана прибавляет шаг. Впереди показалось здание, отделанное новомодной жестью. Там прозябает (иначе не назовешь), ее странная дочь, вместо того, чтобы блистать в управлении собственного мужа, который занимает далеко не последнюю ступень в большой компании.


Положив руки на стол, а голову на руки, Рита пребывает в полузадумчивом, полулежащем состоянии. В наушниках играет музыка. В крови еще покалывает легкая газация от вчерашних встреч – этакая фантомная память, словно ее обнаженной кожи еще касаются Ольгины невидимые руки…

Уже не утро, но еще и не день – время ланча. В это самое время они однажды встретились с Ольгой. Из мысленного сумбура наконец возникает одна более-менее определенная идея – собраться сейчас и отправиться в ТЦ по соседству. В надежде встретиться там опять случайно, на нейтральной территории, ибо очень хочется вновь увидеться с ней, поговорить, посмотреть в глаза и, быть может, даже вновь оказаться в ее теплой власти, но «я никогда не пойду к ней сама!»


В студии немноголюдно, все заняты своими делами, у каждого свой личный проектик. На новую посетительницу Рита обратила внимание последней, да и то лишь тогда, когда Диана вплотную приблизилась к ее столу.

Матерью за это время анамнез был собран – Рита выглядит лучше обычного, задумчивость соответствует норме, но явно не соответствует содержанию – нежно-мечтательная улыбка вместо привычно отсутствующего взгляда в себя выглядит по меньшей мере необычно, хоть и весьма мило.

– Мам? – удивленно произносит молодая женщина, снимая наушники. – Привет… не ожидала.

Женщина постарше изображает теплую улыбку, за которой прячет подозрительность с волнением. Как же она могла не прийти после вчерашнего странного звонка? Как самочувствие, погода в доме? И я не отказалась бы от горячего кофе…

– …все хорошо. – Рита подвигает свободный стул к своему столу, убирает мамино пальто на вешалку, готовит в кофемашине мокачино. – Нет, мы не ругались. Нет, я не беременна. Кстати, я сама к тебе собиралась, показать первые наброски вашего фотопортрета…


В общении сложности обоюдны – если Диану иногда бесила задумчивая ненадежность/непонятность дочери, то Рите тяжело приходилось с маминой настойчивостью, дотошностью в добывании информации «непосредственно из моей головы!».

«Причем даже получив информацию открытым текстом, мама все равно делает неправильные, часто противоположные выводы! Я тебе думаю-думаю, ну почему ты меня не слышишь/не понимаешь?!» – возмутилась однажды еще маленькая Риточка, удивительно верно очертив разность восприятия. Позже каждая нашла свой личный способ получения/передачи информации с поправками на собственный темперамент. Одно осталось неизменным – Диана не любила рассказывать Дочери о ее собственном детстве, о тех годах, которые Рите запомнились отрывками, цветными картинками/картинами деда. Тем удивительнее редкие минуты откровений, появление и логику которых сама Рита до сих пор не смогла постичь, но обычно ловила их жадно и с удовольствием.


«Это была какая-то неправильная, больная зависимость…» – сегодня Ольга появилась в самый разгар Диано-Ритиного диалога о делах двадцативосьмилетней давности. Обсуждалась встреча, искра и фатальная влюбленность потомственного москвича с яркой представительницей дружбы народов. С экрана монитора за происходящим одним глазом подглядывает Павел Юрьевич. Второй у него, конечно, имеется. Просто увеличенный портрет остался именно в таком положении, отчего монитор показался Ольге гигантской замочной скважиной.

– Первое, что я помню, – негромко говорила Рита, – это запахи, шкаф, который отделял нас от других, и картины.

Диана отвлеченно смотрела вдаль, в окно, словно пыталась разглядеть за ним прошлое.

– Они вечно курили в доме, – полусердито-полугрустно вставила она. – Твой родной дед, три его гражданские жены-натурщицы и их вечные гости.

«Ого!» – Ольга мысленно усмехнулась.

– Да, таких откровенных картин я больше никогда не видела, – воспоминание явно смутило и развеселило Риту.

– Он талантливо писал, – заключила Диана. – Сейчас я могу, наконец, это признать. Он не только передавал красоту тела, каждая его картина была словно живая. Это меня и бесило в то время, представь, с каждой стенки и из каждого угла на меня, тебя и Кешу неизменно смотрели эти его живые нимфы, прикрываясь одними фиговыми листочками или не прикрываясь вовсе. Этого ты не помнишь, но я ему в то время постоянно устраивала выставки-продажи, чтобы только распродать срам.

– Ты не рассказывала!

Диана тихо вздыхает.

– Я сидела дома в академе, и мне чем-то нужно было заниматься в перерывах между стиркой твоих ползунков и готовкой борщей…

Рассеянным взглядом Рита замечает Ольгу, закусывает губу. Ольга демонстративно изучает прайсы типографии.

– Характер и мировоззрение ребенка закладывается до шести лет, неудивительно, что ты у меня такая странная, – продолжает рассуждение Диана Рудольфовна. – Богемно-цыганский образ жизни в квартире твоего гениального деда не мог не оставить свой след. Явление его жуткой матери позже всех нас едва не отправило на тот свет. Так что цени, доча, то, что у тебя есть сейчас. И хоть иногда выныривай из своего заоблачного мира.

Слушая мать, Рита отчаянно косит взглядом на Ольгу. Ольга тоже слушает рассказ Дианы Рудольфовны, улыбается и в определенный момент все же решает поднять глаза.

– Привет… – удивленно произносит в это время Катя, еще одна бывшая одноклассница Кампински и Золотарева. – Ольчун?

Она только что вошла в студию. На ходу снимает шапку и поправляет волосы:

– Как ты здесь?


Проезжая мимо студии, которую жена предпочла его офису, Миша замечает Ольгину ауди, припаркованную у входа. С того самого дженга-вечера (когда праздновали негласную победу над Золотаревым старшим) они не виделись и не общались.

Джамала даже думала, что Кампински и вовсе уехала обратно в Москву. Но Мишка точно знал, что это не так.

«Она сутками будет корпеть над проектом и представит его точно в срок, хотя сделает за пару дней до намеченной даты».

«Может, зайти? Поздороваться?» – он даже притормозил и уже прикинул разворот, но вовремя вспомнил, что в студии первое – работает его бывшая дура-отличница-одноклассница, а во-вторых, Рита, и как она поведет себя сейчас, он абсолютно не представляет.

«Она никогда не устраивала сцен, тем более на людях, но сейчас время странного ПМСа».

Поэтому Мишка едет дальше. Машина Кампински выпадает из его поля зрения, пропадает за городскими домами. К ней, тем временем, выходят Ольга с Ритой.


– Составишь мне компанию?

Рита оглядывается на спокойный, недвусмысленный вопрос. Отвечает. – Я не знала, что вы с Катей знакомы.

Ольга открывает дверь ауди.

– Я же говорила, что отсюда. Мы учились вместе. Садись.

Глядя на Ольгу, Рита садится на переднее сидение.

– А куда мы?

– Спасать мир, – вторая обходит машину. – Договариваться с инопланетянами, – садится за руль. – И на обратном пути в «Ашан».

Рита тихо смеется. Смех звучит слегка нервозно, но искренне.

Ольга заводит машину и смотрит на попутчицу:

– Хотя… Может, в «Ашан» сразу? Расскажешь, где он тут у вас?


Осеннее утро, желтый сквер, над ним геометрия многоэтажек. Люди спешат по делам. Мать ведет в школу своего взрослеющего сына, а он случайно замечает Нимфу. В игре свето-тени стволов и веток полуоблетевших деревьев – полувидимая девушка. В косых солнечных лучах абрис полуобнаженной красавицы, подвернувшей красивую, босую ножку. Она досадливо трет лодыжку, другой рукой держась за ствол рябины. Из одежды только чеканные украшения и волосы, черными кучеряшками рассыпанные по белым плечам, гибкой спине, едва прикрывают грудь. Нимфа никого не видит. Непонятно, как и откуда она здесь одна в такой час и в таком виде. Собственно, видит ее только мальчик, которого мама на ходу тянет за руку. На нем курточка, школьные брюки, сумка через плечо. Ему лет тринадцать. В свободной руке он держит сборник экзаменационных билетов, где на измочаленных углах страниц видны чернильные рисунки уходящей в небытие сказки.


– А если посмотреть внимательнее, то становилось понятно, что все деревья вокруг них – это тоже полусказочные персонажи. Полулюди, полу- что-то еще. Старый дуб, такой сурьезный, кряжистый мужичище с задумчивым взглядом. Хулиганского вида кусты и скромно-осуждающие Нимфу приличные девушки березки и липы. А солнце на самом деле не просто светит, а ловит Нимфу шелковой сетью. И непонятно, какой из двух миров более реален – тот, в котором мама ведет сына в школу, или другой, который никто, кроме сына, не видит. Но от этого он не становится ненастоящим. Он есть – этот мир, и они не видят нас, они живут рядом, не ощущая людей и их города, – рассказывая, Рита не заметила, как машина уже подкатила к вытянутой, гигантской коробке гипермаркета. – Эту картину написал мой дедуля, и она очень долго висела у нас дома, даже когда мы переехали в малосемейку. Можно сказать, что я рассматривала ее шестнадцать лет подряд и взрослела вместе с ней. Мы все рассматривали ее, и каждый видел нечто свое, помимо общего. Я думаю, мама с папой намного раньше меня заметили их собственное сходство с нарисованными персонажами. В разные годы они относились к ним по-разному. Мы даже менялись этим персонажным ощущением.


– Как это? – Ольга, наконец, обретает дар речи. Рассказ Риты захватил ее настолько, что она тоже не заметила, как успела довести машину по совершенно незнакомому маршруту до пункта назначения.

– К примеру, изначально Нимфа – это моя мама, какой увидел ее мой папа, которого его мама упорно вела по жизни в нужном направлении. Задумчивый дуб, это мой дед в период созерцания. А потом, гораздо позже, мальчик – это я, я вижу мир иначе. Вижу живые деревья, хулиганское солнце, а моя мама упорно ведет меня в «правильный» человеческий, где всё это только фантазии и глупости. Мой папа становится задумчивым, статичным дубом…

– А… Нимфа? – все же решается спросить Ольга. Любопытство перевешивает.

Рита грустно улыбается и пожимает плечами.

– Она не видит мальчика, она случайно здесь, проездом, мимоходом, и ей нет до этого мира никакого дела.

– Где сейчас эта картина? Я бы хотела ее увидеть.

На что Рита только отрицательно качает головой.

– Одна интеллигентная дама изодрала ее в клочья.

– Совсем? – удивляется Ольга и едва верит.

– В конфетти.

– В творческом экстазе?

– Если бы! В приступе праведного гнева.

– О, как!

– Картину нарекли дьявольской иконой, и в топку.

– Жуть!

– Не говори.

Ольга смотрит на Риту, Рита глядит в ответ. Мир вокруг странен, непривычен.


Диана провалилась на вступительных экзаменах, но возвращаться к родственникам в Городок была не намерена, устроилась на тот из московских хлебзаводов, где предоставляли общежитие. – «Я не сдамся! Не дождетесь!» – твердила она воображаемой приемной комиссии. У проходной ее неизменно встречал долговязый Кеша с любовью в глазах. Он поступил, что называется, не парясь, но только не представлял теперь жизни без непоступившей иногородней Дианы. – «Без тебя моя формула жизни не имеет ни решения, ни смысла» – говорил он. Диана соглашалась, не соглашалась, а все без толку, ибо она была уже смертельно им больна. Близость принесла щемящую нежность, невесомость, чувство полета. Жизненная неопределенность выбивала почву из-под ног, и этот же факт позволял воспарить над земным и привычным, вынуждая искать свои собственные решения древних формул созидания, создания одного на двоих теперь мира.


– Судя по количеству макарон, ты к нам надолго. – Девушки толкают полузаполненную тележку между стеллажами с продуктами. Ольга отправляет в нее пакетики приправ и бутылочку оливкового масла.

– Один дом спроектировать – это не быстро, а я планирую увековечить свое имя в целом городском районе.

Рита смеется:

– Макароны здесь сыграют ключевую роль, из них можно склеить макеты!

Ольга откровенно хохочет:

– Это я понимаю, видеть мир иначе и творчески подходить к техническому заданию!


Тем временем Джамала звонит в квартиру Ольги слушает тишину в ответ.

Часть утра она провела, тщательно продумывая собственный образ. То, что привлекает/нравится Золотареву, не подходит для Кампински – этот гениальный факт пришел ей в голову еще вчера, но окончательно сформулировался лишь сегодня. Слушая сбивчивые жалобы Золотарева на собственную жену, она представила себе Риту – эту вечно отстраненную, странноватую женщину. К примеру, Джамала так ни разу и не смогла представить, как у Риты с Мишкой вообще возможен был секс, настолько они разные, зато очень хорошо понимала, чем нужно привлекать Золотарева и чем его удерживать возле себя и на расстоянии.

Теперь же, тоннами просматривая фото в интернете, Джамала ищет новый образ, подходящий для Кампински. «А еще он, образ, не должен всех сейчас шокировать и резко привлекать к себе внимание».

Измениться, не изменяясь – вот девиз и философия нового дня!


В квартире Кампински тишина. Не дождавшись ответа, Джамала нехотя ретируется на улицу, оглядывается по сторонам. – «Как же я не заметила, что ее машины нет!» – ругает сама себя. Часики напоминают о необходимости поторопиться и не гневить начальство опозданиями. Гордая, красивая, независимая женщина начинает свой стремительный путь к автобусной остановке. Она не замечает людей и прохожих, при этом отчаянно скрывая немаловажность каждого случайного взгляда, каждого этого случайного прохожего вне зависимости от возраста и пола последнего. Мужчины, женщины, дети – абсолютно все невербально и по-своему должны подтвердить ей – Джамала красива, горда, независима.

«Вот ты-то мне и нужна!» – видит ее из окна студии Катя. Среди рабочих файлов на студийном Ритином компьютере она как ни искала, не нашла ничего подозрительного. Папки проектов, базы фактур, рамок, счетов – обычный хлам не отвечающий внезапно разыгравшейся интуиции/нюху на что-то этакое, о чем непременно и со вкусом после можно будет сплетничать.

«Или даже использовать в виде козыря в той самой не объявленной войне, которую эта дура тупо не видит. Чего только Золотарев в ней нашел?» – вновь натягивая шапку, Катя оглядывается на единственную остающуюся в студии коллегу.

– Аль, где Ритка вчера была целый день? – кричит ей уже от двери, мысленно торопит с ответом.

Девушка из-за дальнего стола поднимает затуманенный работой взгляд, моргает и пожимает плечами.

– На выезде, а что?

– Так, – отмахивается Катя, исчезает с не совсем понятным, – в ее бардаке никогда ничего не найдешь! Я на пару минут!

Алина хлопает глазами на захлопнувшуюся за Катей дверь, пожимает плечами и возвращает взгляд в монитор собственного компьютера, скользнув по пути о Ритин стол, царапнувшись о маленький кактусик на Катином и пропрыгав по нескольким фото в рамочках – Катя и сын, сын, Катя, котики.


– Тебе какую? – табло в гипермаркетовском кафе подсвечивает названия пицц и перечисление ингредиентов. Рита, читая, облизывает губы, а Ольга исподтишка наблюдает за ней.

– Не смущай меня, – розовеет первая под этим внимательным и несерьезным взглядом.

– И лишить себя такого удовольствия? – шепчет на ушко вторая, нисколько не думая что-либо менять.

Рита понимает ответ по-своему, удивленно поднимает бровки:

– Ты… – поворачивается и краснеет окончательно. – Со мной флиртуешь?

«Девятнадцатый век. Тургеневская девушка», – изо всех сил сдерживается не рассмеяться Ольга. Ей приятна эта Ритина искренняя, «детская» непосредственность, но так забавна.

– Не пали нас, – подыгрывая, доверительно шепчет она подруге.

– Выбрали? – неожиданно вступает в разговор третья сила в лице работницы пиццерии.


– Знаешь, я никогда и никому не рассказывала, – задумчиво отвечает Рита на размытый Ольгин вопрос «о себе». – И не потому, что скрытная. Просто… «некому?» – спрашивает сама себя.

Оля сидит напротив за крошечным столиком, едва вмещающем одну на двоих пиццу и два высоких бумажных стакана с трубочками.

– Твоя мама виновата. Зачем она так интересно рассказывала про «богемно-цыганский» образ жизни и трех натурщиц? – лукаво озвучивает истину.

– Мама очень не любит говорить о прошлом, – чуть склоняет голову Рита. – Сегодня ты застала уникальный момент.


Помимо нежности, близость неожиданно принесла еще один жизненный аспект – беременность. Конечно, и Диана и Кеша знали, откуда берутся дети, но наивно считали, что это как смерть – бывает не с ними.


– Мой папа родился в Москве, – рассказывая, Рита постепенно раскрепощается, и обе начинают «проваливаться» в историю, осознанную по редким семейным фоткам и скупым родительским фразам. – Его предки кровь и прах этого города. Не смейся, они еще Рюриков помнят, наверное. А у маминых предков темная и запутанная история с какими-то бессарабско-греческими контрабандистами, пленными немцами, покорением целины и побегом после из союзной республики на историческую родину.

– Ого! – смеется Ольга. – Богатое наследство! Прости, но родители твоего отца, по моему, просто скучные снобы.

– Его мать, – оскал Риты на миг становится хищным. – Жуткая тетка!

Ольга удивленно вскидывает брови – такая откровенная ненависть не вяжется в ее восприятии с нежной и мягкой Ритой.

– Потомственный педагог очень хотела сына гения от представителя династии художников, – пересказывает Рита фразу, брошенную однажды собственной мамой. – Сын действительно оказался гением, только вообще в математике, а не в музыке, как мать, и не в живописи, как отец. Но это, наверное, не самая суть.

– Их дочь теперь гениальный фотограф, – улыбается Ольга. Рита (о, чудо!), не краснеет, а словно едва пробует взглядом на вкус новые для себя отношения, «игру?»


– Первое, ясное, что я помню – это паруса и облака, и я напряженно пытаюсь разобраться, что же из них паруса, а что облака, – отвечает, в свою очередь, Ольга. – Моя незабвенная тетушка была до сумасшествия влюблена в Ленинград. Боюсь, я даже сейчас не смогу осознать, что именно он для нее значил. Только примерно представить – он и она единое, живое целое. Где жизнь рождается именно в сочетании сознания человека и физически существующих зданий, каналов, мостов. Прости за пафос, сегодня тянет что-то, – они улыбаются. Не смеются, проникают друг в друга собственными видениями данного утра, вчерашнего страстного помешательства. За их спинами питерское туманное небо перевоплощается в московский дождь двадцативосьмилетней давности, где взрослые решают свои взрослые проблемы, а их маленькие дети видят паруса в облаках.


– Как ты поняла, что тебе… нравятся… девушки? – Рита стеснялась, но не спросить не могла. – Прости, глупый вопрос. Наверное. Но он очень… Все еще очень для меня.

– Не отвечен? – Ольга смотрит в ее глаза и удивляется сама себе – «детский сад!» – А как ты поняла, что хочешь меня?


– У тебя есть дочь? – перескакивает в текущее время Ольга. – Ты… как-то сказала, – она затрудняется вспомнить фразу.

– Да, – подтверждает Рита с невероятной теплой нежностью в улыбке. – Сонечка. Ей уже пять.

Ольга согласно кивает, а потом удивляется:

– Надо же!

– Что? – удивляется отражением Рита. Ольга пожимает плечами.

– Не знаю. Так звали мою тетю, – отводит глаза в реальность местного времени. Спрашивать об отце девочки ей не хочется. – Поехали?


Когда вчерашние дети лишились невинности – стало страшно. За себя, за родных, за уходящее детство и то, что назад, как ни плач, пути нет.

В хибарке за высоким забором – потайном месте троих, остались двое, и те разошлись по углам. Скрывая слезы, Джамала дрожала в зябком, стареньком покрывале, принесенном сюда когда-то ее подругой-одноклассницей. Мишка стоял к ней спиной и смотрел в серое небо, предвещающее июньский рассвет, на ходу застегивая непослушные пуговицы рубашки.

– Я тебе позвоню, – отвечает Джамале, боясь взглянуть открыто и прямо, он смотрит на нее «в целом», как на пейзаж или картину с размытым сюжетом. Поднимает с пола пиджак, ее выпускное платье. – Пойдем, твои обыскались, наверно…

Он довел в то утро Джамалу до школы и отправился спать с призрачной надеждой на то, что проснется в другом мире, где ничего не случилось. Где дурочка Джамала прошла мимо и не повелась на его сахарную брехню. Где они с Кампински выпили свое законное шампанское в процессе выпускного вечера, наорали друг на друга и помирились. Навсегда остались друзьями. Где он проводил девчонок к утренней электричке, помогая сбегать глупышкам от Джамалкиных родителей…

Во дворе стояла машина отца, покрытая росой. Тишь и какая-то странная обреченность, безнадега томила душу. Мишка сорвался к Ольге. Она друг, она поймет! Еще можно, наверное…

Хмурый Федор Игнатьевич заходил в ворота своего дома, когда его остановила Джамала одним единственным насущным вопросом. Мишка подглядывал из-за угла.

– Уехала она, – сердито ответил старик девушке в потрепанном розовом платье. – Ночным, Ленинградским. Навсегда…


От чувства вины Мишка скрылся в армии. Жесткая, размеренная уставом и понятиями действительность стряхнула с жизненных основ все лишнее и наносное. Домой он вернулся свободным от химеры, зовущейся совестью. Свободным и изголодавшимся по девичьему вниманию.

По разработанному задолго до его рождения родительскому плану, поступил в местный политехнический институт, дабы закончить его и примкнуть к строительной компании отца

«Ну, не собственной, конечно…» – размывчато иногда дополнял он, соблазняя очередную потенциальную невесту.

«Мне нравятся все женщины на свете, – пелось в одной старой песне. – Но выбрать должен все-таки одну». И это «должен» не давало ему покоя, а спустя несколько лет учебы и выбираний, вопрос и вовсе встал ребром.

– Твоя сестра вон уже третьего ждет, а я от тебя внуков, видимо, не дождусь! – бурчала мать по утрам и по вечерам, за завтраком и за ужином. И если до того отец отмахивался – «не готов еще», то теперь молчаливо поддерживал мать.

«Значит, пора», – обреченно заключил Михаил. Огляделся вокруг и внезапно увидел Ее.


– На таких женятся, – одобрил выбор умудренный жизненным опытом двоюродный Мишкин брат. Сам уже имел двойню и недостроенный дом. – С ипотекой только не торопись.

«Какая там ипотека!» – ломая себе голову, Мишка строил отношения со странной сокурсницей, словно шел по минному полю – красиво и мирно, но нифига не понятно. Там, где другие девушки визжали от счастья, она лишь мило (спасибо хоть не снисходительно) улыбалась. Цветы? – очень мило. Гулять? – очень мило. Подарок? – что ты? Настаиваешь? – и удивленно-наивно «ну, если…».

– Она играет, – заключил другой авторитет. – Целки все такие сначала, а потом будет ноги тебе целовать. Как приучишь, в общем.

Мишка спел серенаду, повеселив всех родственников, у которых проживала Рита, и обитателей той же улицы в «частном секторе».

Завалил конфетами и мягкими игрушками – их поток остановила только угроза Риты раздать запас в ближайшей школе младшеклассницам.

Копировал чужие стихи, напивался, дебоширил, извинялся, говорил с ее мамой… в конце концов подарил ей кольцо.


Она задумалась.


Мишка вовсе впал в ступор – ну почему мне все это?! Почему эта зараза не такая как все?! Другие на ее месте тут же принялись бы назначать или выяснять дату свадьбы, звонить мамам-подругам, примерять платье. Рита лишь сдержанно сказала, что ей нужно подумать…

– Я не советчик тебе, Михаил, – пробасил отец, тяжело посмотрел на взрослого сына. – Но думаю, что она не та, которая тебе нужна.

Без каких-либо объяснений, просто «не та» и всё.

«А вот фиг вы все угадали!» – взыграло где-то внутри у Мишки, заглушая все здравые доводы родителя и другую неясную (не осознанную Мишкой) причину. Своим почти отказом, своей отстраненностью, чужеродностью в этом Городке, миллионом других мимолетных и едва заметных нюансов, она напоминала ему Ольгу. Напоминала тот старый, забытый повседневностью, но томящийся в подсознании вызов.

«Я женюсь на ней, – твердо решил тогда Золотарев. – И для этой святой цели любые средства хороши!»


Щелчок замка отсекает грани разных реалий. Катя протягивает Джамале закрытую пудреницу с зеркальцем внутри.

– Спасибо, – моргает, смотрит на бывшую одноклассницу сквозь набежавшую слезу. – Не размазалось?

– Нет, – отвечает полувосточная красавица, скрывая легкую досаду за привычной вежливостью. Нужная Джамале маршрутка только что отъехала от остановки, из-за Изотовой она пропустила ее.

– Эти линзы просто кошмар, – Катя забивает словами неловкость. – Как хорошо, что я тебя встретила! Без тебя, даже не знаю…

– Да, хорошо, – вежливо улыбается в ответ Джамала. Мысленно прикидывает, время, на которое может затянуться ее опоздание.

– Знаешь, кого я сегодня встретила? – как ни в чем не бывало продолжает тем временем Катя. – Помнишь Кампински? Вы еще дружили втроем.

– Конечно! – волшебная фамилия, как и предполагалось Катей, моментально привлекает все Джамалкино внимания. В карих глазах ее немедленно вспыхивает легкое превосходство. – Мы и сейчас дружим. Я знаю, что она здесь.

Мысленно Катя ликует. – «Ты никогда не отличалась большим умом!», а вслух:

– Но, она ж ненавидит Городок?

Джамала красиво-снисходительно пожимает плечами:

– У нее новый проект. Не могу рассказать тебе всего. – А ее «извини» звучит вовсе издевательски за напускной невинность.

– Я понимаю, – умело подыгрывает Катя.

– Но это будет очень большой проект, – утверждает мини-победу Джамала.

– Вы снова все вместе? – Катя переворачивает страницу текущего разговора.

– С Золотаревым? – переспрашивает Джамала. – Ну да, они же коллеги.

– Я пыталась спросить у Риты…

Джамала презрительно кривит красивые губы.

– Нашла у кого! Что она может знать?

«Что, не нравится? Ишь, зашипела!»

– Ну, они все-таки зарегистрированы, – картинно сомневается Катерина.

– И всего на этом! – хмыкает Джамала.

Катя продолжает:

– Я думала, вы поженитесь.

– Я тоже, – красиво, ностальгически вздыхает первая сто раз отрепетированным ответом на это неудобное житейское замечание. – Но мои родители не разрешили. Ты же знаешь, как у нас строго. А теперь семью я разбивать не буду. Кстати, как твой бывший? Вы видитесь?

– Нет! – резко отвечает Катя, затем спохватывается и дополняет. – Он уехал в Москву на заработки и с концом. Феденьке алименты только высылает. Так, значит, Ритка не знает ничего?

– О чем?

– О компании, о проектах.

– Да откуда? – Джамала щурится на приближающуюся маршрутку. – Она квочка, дома только сидеть с ребенком. И проект это не Мишкин, а Олькин.

– А Ольку она не знает?

Отвечая «нет», Джамала спешит к маршрутке, с твердым намерением эту не упустить, да и разговор с любопытной Катей скорее нудный, чем интересный.

– Пока, Кать! Рада была видеть тебя! – роняет на ходу.

– Пока, – сладчайше улыбается Джамале вслед Катерина. «А я-то как рада!»


Прижав Риту к стене, Ольга повторяет ладонями контуры ее тела, заодно освобождая от одежды, слушая, как учащается дыхание, и растягивая время, помноженное на тягучесть удовольствия. Не остановиться.

Впадая в странную/сладкую зависимость от ежедневных встреч, Рита удивляется, не узнает и боится сама себя. Своей вскипающей в крови энергии, которая грозит немалыми разрушениями, едва «выпусти ее из-под контроля», – шепчет Ольга. Голос сводит с ума.

«Я никогда не думала, что он так материален, твой голос», – невидимый, невесомый, он обволакивает тело волнами, радиацией проникает внутрь, создавая помехи истинного восприятия данной реальности.


Как пелось в привязчивой старой песне – «танцы вдвоем, странные танцы» в квартире с минимумом мебели и полным уже отсутствием одежды. Если бы эти стены могли говорить, они сплетничали бы день и ночь о вольностях, которые изо дня в день позволяют себе две красивые женщины. Наверняка, чересчур ранняя весна в Городке в тот год обусловлена зашкаливающим все уровни градусом страсти этих встреч.


Сошел с ума снег, оголяя изгибы городских улиц. Следом за ним массажными щетками (вениками, граблями) пробежали субботники. В букет, разошедшихся не на шутку, первоцветов, апрель добавил капли терпкой горечи прошлогодней листвы, истлевшей на кострах, а потом возомнил себя визажистом от кутюр и принялся диктовать новый стиль одежды для непостоянства погоды. Грозы чередовались с непривычным для весны знойным солнцем, то вдруг с неба безо всякого предупреждения лились потоки дождя, словно в компьютерном шоу, ярко подсвеченные небесным прожектором, а то и вовсе невесомые, как пух, летели хлопья снега.

– Это вам не Рио-де-Жанейро! – хохотала Ольга, обнимая продрогшую Риту. Та закрывала глаза, прижимаясь виском к любимым губам, и понимала, что пропадает.


Что Ольга – тот самый «специалист из Центра», про которую второй месяц подряд твердят и спорят оба Золотарева, Рита догадалась уже давно. Не каждый же день новые архитекторы наезжают в Городок, чтобы построить здесь свою авторскую Венецию.

Догадалась и испугалась так, что временами дышать становилось трудно. Невидимая железная лапа сжимала сердце, раня острыми гранями, а разум понимал – «Ольга откажется от меня в тот же час, если узнает!» – что скажет муж и родня, Рите было, на удивление, безразлично.

«Без них я буду только счастливее, а без нее я умру», – шумит/вскипает кровь в висках каждый раз, когда особенно нежно Ольга ласкает ее, когда целует, когда просто молчит или говорит что-то, работает за компьютером или разъясняет Рите автокадовы сложности.

Скандалищем пугает здравый смыл, ежедневно провожая до заветной квартиры, а нечто шальное и безрассудное отвечает ему:

«Ну и пусть! Пусть убьют меня после. Распнут, четвертуют или сожгут на костре, все не важно! Ибо прежде я поживу хоть немного!»


«А много ли для счастья надо той, которая даже искать его давно перестала?»

– Ее, – полуденным воришкой выскальзывая из студии, едва уловимо шепчет себе Рита. – Не «его», – спешит знакомой аллеей, затем в переулок и короткой «народной» тропой до трех высоток имени не менее народного классика.

«И что это за счастье такое? – украдкой, безумно, бездумно, вне закона» – громоздятся подъездные ступени пролетами в три этажа.

У Ольгиной двери Рита останавливается всего на минуту успокоить дыхание, но не сердце – оно бьется быстрее и лишь на мгновение замирает. Словно выстрел – сухой щелчок дверного замка.

– Самое настоящее, – выдыхает счастливая, делая шаг вперед.


Еще в самом начале Ольга настояла, а Рита согласилась не задавать друг другу неудобных вопросов. Отключить на время социальные определения. Просто быть/жить здесь и сейчас такими, как встретились – почти незнакомками, без груза «прошлых жизней», внешних долгов. Этакими «чистыми листьями».


– Так легче нам обеим будет, поверь, – убеждала Кампински, как только она умела убеждать Риту. – Ну, пожалуйста, давай не будем насиловать мою психику и память посторонней информацией. А? Там и так сейчас первозданный хаос вселенной, из которого мне еще вчера нужно было слепить новый мир. И есть определенная прелесть игры в слепую. Интрига. Так мы более близки друг другу. Поверь…

В ее словах был смысл и была отсроченная казнь, перед которой страшно хотелось надышаться жизнью. Разрываясь в душе на беса и ангела, Рита непременно соглашалась с Ольгой, но при этом чувствовала себя распоследней лгуньей, ибо врала всем без исключений – Ольге, Мишке, маме и даже самой себе. Клеймила себя предательницей за то, что скрывала от Ольги свою еще более ненавистную теперь фамилию и буквально чувствовала этот песок в невидимых часах судьбы – рано или поздно расплата придет.

«Но верни время к первой нашей встрече, ни от одной доли секунды, проведенной с Ольгой, не отказалась бы и не откажусь никогда!»


Кампински, в свою очередь, такими терзаниями не страдала. Она всецело и с головой погрузилась в творческо-математический процесс под кодовым названием «Северо-Запад». Ее удивляло то, что никогда еще не было так легко и волнительно работать над проектом.

Раньше секс просто помогал ей чувствовать себя в тонусе (или расслабиться), сейчас же отношения с Ритой буквально окрыляли. Ольга чувствовала себя всесильной, всеумной, всевнимательной и много других, прочих положительных эпитетов в исключительно превосходной степени.

Несмотря на масштабность предстоящего предприятия, она видела его в самых мельчайших черточках, точках, координатах. Как объяснить эту 3D карту в голове с нано-подробностями каждой пылинки на будущих улицах Городка? Откуда столько сил и энергии? Почему, работая сутками, отдаваясь любви взахлеб, оставляя на сон себе всего по несколько часов, она не выглядела как призрак, напротив, сохраняла невероятно кристальную чистоту/ясность в мыслях, расчетах, сознании?

Да очень просто! Необходима Муза и чувство влюбленности! Только обязательно без якорей быта, вопросов про завтра и про вчера с беззаветно влюбленным взглядом.


Рита приходит каждый день поздним утром. Приносит с собой свежесть и ритм нового дня. Варит кофе или заваривает чай. Обнимает за плечи сидящую за компом Ольгу, бросает глубокомысленно-улыбчивый взгляд на столбцы расчетов, чертежи.

«Где-то здесь будущий дом, в нем непременно есть уютная и свободная квартира, в ней непременно есть двое, а между ними есть химия. Они любят друг друга, парят в своей вселенной и, конечно, не знают, что мы уже видим, видели их задолго до их странной встречи».

Эти обрывки выдуманных чужих реалий забавят Ольгу, делают ее проект объемным, живым. «Одухотворенным?»

– Я чувствую себя Богом, – сказала она однажды, когда вдвоем с Ритой, уставшие, они лежали между одеял.

– А я соглядатаем, – тихо рассмеялась другая. – Я вижу тебя, и вокруг появляется мир. Этот твой Город. По его улицам ходят люди, и ездят машины, не замечая нас, немудрено, ведь мы – это он и есть. Мы в каждом доме, кирпичике, листике, и мы их видим и чувствуем.

«Бог-соглядатай», – не зная, как реагировать на такое кощунство и детскую непосредственность, Ольга притягивает ее к себе. Рита ластится шелковой кожей. Пропадая в нежности, она не знает границ.

Их встречи ограничиваются только временем. Но продолжаются после в невидимом душевном пространстве. Ибо все в Ольгином доме шепчет о Рите, хранит тепло ее прикосновений. Она здесь даже тогда, когда где-то не здесь. И защищать этот новорожденный мир приходится Ольге даже от самой Риты. Все имеет свою оборотную сторону.


– Может быть, подружимся в соцсетях? – изучая материалы по квартирному дизайну, скачанные Ольгой для нее из корпоративных архивов, Рита, походя, замечает значки фейсбука и прочих. Оглядывается на Ольгу, застывшую в раздумье над чертежом, и сама тут же пугается собственной глупости – «Там она моментально узнает все обо мне!»

– Не хочу, – холодно отвечает Кампински спустя пару минут. – Появится масса неудобных вопросов с обеих сторон. Черт! – она дезертирует в кухню, сидит там на подоконнике с чашкой остывшего Ритиного чая.

– Ты очень, безумно нравишься мне такая, как сейчас, – шепчет Рите, когда та появляется в ее свитере, надетом на голое тело, тепло обнимает и прижимается щекой к ее плечу. – Давай оставим эту иллюзию, где я твоя, а ты моя. Я не хочу знать больше. Не сейчас по крайней мере. Там мы другие, чужие.

– Давай, – с облегчением соглашается первая.


Но женщина в Рите слишком женщина.

– А я хотела бы знать о тебе все, – спустя пару дней вновь мечтательно мурлычет Рита, когда обе абсолютно нагие млеют в теплой ванне в облаках пены.

– Например? – расслабленно сдается Ольга.

– Ну… Например, почему ты не любишь гречку? – задает первый вопрос Рита.

После невольной МХАТовской паузы Ольга все же отвечает:

– Алька почти два года меня ей кормила. Вечные диеты для идеальной фигуры.

Смяв пену в ладонях, Рита поднимает глаза:

– Знаешь, что?

– Неа, – отвечает другая, пряча издевательскую полуулыбку а-ля «яжеговорила». – И знать не хочу.


– Я завтра не смогу прийти, – Рита с сожалением оглядывается от дверей, она всегда против, чтобы Ольга ее провожала.

– Почему? – последняя снимает с вешалки Ритин плащ.

– Юбилей у свекра… – случайно вырвавшееся слово внезапно взрывает квартиру оглушительной тишиной. Поздно кусать губы.

Ольга удивленно вскидывает брови:

– Ты замужем, – произносит вслух, словно без этого не может поверить. – Ты замужем? – хватает за плечи и сверлит взглядом насквозь. Если бы возмущение убивало, то в квартире были бы трупы (не меньше двух).

– Ты обманула меня! – в бешенстве Ольга отталкивает Риту, возвращается. – Почему ты не носишь кольцо?! Смотри на меня! Почему?! – впервые страшно кричит Ольга.

Рита, напротив, становится самим спокойствием, но не может ничего ответить, кроме:

– Это неудобный вопрос.

Она смотрела на Ольгу, готовая умереть прямо сейчас и здесь и вопреки всему выбирая жизнь:

– Прости… Прости, пожалуйста! Я не права, наверное, но мы же договорились не спрашивать…


«Не бросай меня!» – молчала Рита изо всех сил. Плакала. Целовала руки. Ольга кричала в бешенстве:

– Ты обманула меня, понимаешь? Просто не сказала всей правды, просто промолчала. Что еще ты скрываешь? – в каком-то странном отчаянии она смотрела Рите в глаза, словно видела в них не только Риту, а кого-то еще из своего прошлого.

– Ничего, – сквозь слезы так и не ответила самого страшного. – Больше нигде не состояла, не привлекалась, не замечена…


Несмотря на свой старый железный принцип – не спать с замужними, Ольга в итоге сдалась.

Призналась сама себе, что действительно не хочет отпускать эту женщину. Не сможет без нее закончить свой проект.

«Она не сказала мне с самого начала про какого-то там дурацкого мужа, но сама-то знала, на что шла, – сама себе оправдывалась Ольга. – И раз уже все случилось/случается второй месяц подряд, то теперь-то не все ли равно?


Их отношения не прекратились. Стали в чем-то острее даже. Словно теперь воровали каждую встречу у кого-то невидимого и безжалостного. Каждый миг, как последний, с пунктирами расставаний до завтра, до следующего мига.

И не знали, что зоркий глаз местного фатума уже выследил траектории встреч.


– Мне нужен Золотарев, – мрачно произносит Катя. Джамала вызвала ее в сквер по срочному, неотложному, наиважнейшему делу. Не замечая шпионок, укрытых кустами цветущей сирени, Рита садится в подъехавшую машину. Ее лицо светится счастьем, нежностью, предвкушением. Она улыбается той, что за рулем, и каждый волосок ее, блестя на солнце, дышит влюбленностью.

– Вот так, – веско заключает Джамала, когда машина пропадает за поворотом. – Тебе нужен Золотарев? Мне нужна твоя помощь.

– Как… она… они… – верещит бывшая отличница, изо всех сил стараясь не выдать Джамале, что сама пыталась шпионить за Ритой последние два месяца.

– Я скажу тебе, что и когда нужно делать, – Джамалу вовсе не волнуют Катины попытки «сохранить лицо». Этика в интригах – это полная чушь.

– Если он узнает… – с плохо скрываемой радостью пытается сердобольно ахнуть Катя.

– Он узнает, но позже, и именно так, как нам это будет удобно, – Джамала говорит серьезно и бесстрастно. «Нам» звучит здесь не зря. Оно создает эффект вовлеченности и сопричастности.

– Ты что-то задумала? – подозрениям Кати нет границ, в интригах ей до Джамалы, как до Джомолунгмы. – Ты ведь спишь с ним, об этом все знают!

– Я знаю об их с Риткой отношениях все и смогу подсказать, что делать, чтобы он женился на тебе, когда разведется с ней, – пропуская мимо ушей подозрения Кати, Джамала продолжает вести свою линию. – И если он тебе действительно нужен со всеми своими машинами и домами, то слушай меня.

– А если я сама ему расскажу и покажу, чем занимается его благоверная? – пытается парировать Катя.

– Он тебя возненавидит, как мерзкую сплетницу, и придет ко мне плакать в ложбинку. – Джамала устало закатывает глаза и вздыхает: – Не будь дурой. Я знаю, что делать надо.


– Скоро два месяца, как мы с тобой, – неопределенно произносит Рита. Сегодня она более задумчива, чем обычно. Вернее, все последнее время она становится задумчивее и грустнее, хотя по-прежнему делает вид, что все окей.

– Устроим по этому поводу пикник? – Ольга выводит машину за город. Она, в свою очередь, упорно не хочет замечать эту Ритину «хандру» – явное и прямое следствие причин из категории «неудобных вопросов».

Предательский голос внутри шепчет о том, что рано или поздно это должно было случиться. – «У тебя ведь был пунктик – не встречаться с замужними. И привычное "она сама виновата"». Но, помимо него, иное, подозрительное чувство поднимается волной беспокойства. Это как слышать в тихую ночь невидимый, оттого непонятый, очень далекий гул, может быть, море, или поезд, или вообще показалось. Ольга и не слышит.


За городом дышится немного легче и свободнее. Рита включает музыку. Ей понравилась Ольгина подборка перепетых в акустику хитов из всевозможных иных стилей и направлений. Они не только стали звучать мягче, но и, по мнению Риты, приобрели несколько иной смысл (выражение), как, к примеру, нирвановская «Rape me».

«Все меняется в зависимости от того, под каким углом на это все посмотреть. Этакая картинка 3D, калейдоскоп с кристалликами наших душ в постоянно меняющейся картинке судеб».

Два месяца назад здесь лежала заснеженная целина, в будущем поднимутся эко-микрорайоны и парки, а сейчас простираются, цветущие разнотравьем, луга.

«Два месяца назад я сама была совсем другой Ритой и стану еще более другой спустя следующие два месяца». А сейчас…

– …есть здесь одно место, – Ольга сворачивает на проселочную дорогу, оказывается, последние пять минут она о чем-то горячо повествовала. – Не знаю, вернее, осталось ли оно. В детстве мы сюда часто на велосипедах гоняли.

Рита согласно кивает, растерянно смотрит в окно на зеленое буйство. Ее внутренний мир все еще "терра инкогнита". И если Ольга приобрела от сложившегося союза душевность, то Рита – чувственность. До встречи с Ольгой она жила в невесомости, как бестелесный, безгрешный дух, удерживаемый в человеческом мире лишь гравитацией обязанностей и моральных долгов. Так человек, парящий в вакууме, может отличить горячее от холодного, но вряд ли опишет все оттенки морского бриза, в котором свежесть ветра переплетается с солоноватыми нотами прибоя.


Еще совсем недавно, два месяца назад, сидя на вводном занятии по автокаду и думая вовсе не о нем, Рита признавала, что уже не в силах справиться со своей "хрустальной бездной", погружаясь в нее все глубже и глубже. Все толще становились стеклянные стены собственноручно выстроенной тюрьмы из долгов и ограничений. Все меньше воздуха оставалось в ее глухом периметре.

«Я не смогла бы выйти за грань сама – слишком долго всматривалась в бездну, и она, уже не мигая, принялась всматриваться в меня, заражая обычное спокойствие равнодушием, апатией, безразличием ко всему. Словно я не жила, а смотрела бесконечное и скучное кино, и вдруг через экран, рампу, рамки Ольга шагнула навстречу, взглянула не в глаза, а прямо в душу, и невидимые стены виртуальной тюрьмы пошли первыми трещинами.

А когда она взяла меня за руку, обрушение вовсе стало неизбежностью, о чем совершенно сейчас, да и никогда, не пожалею.

С Ольгой я стала цельной, чувства души и ощущения тела, наконец, соединились в единую сеть причинно-следственной связи. Мир наполнился гармонией и вместе с ней стал непривычно обнаженным, острым в своих противоречиях».


Машина выезжает на относительно свободную поляну, останавливается перед естественной запрудой с тихим овальным озером, обрамленным задумчивыми ивами.

– Летом мы здесь купались. На том берегу кувшинок тьма. На этом – гравий. Я его тоже рассчитала, – выйдя из машины, девушки оглядываются вокруг. Тишина разливается по зеленым лугам, перелескам и водно-зеркальной глади.

– Что рассчитала? – ежится Рита. Все чаще в последнее время ей становится зябко без видимых на то причин. Ольга сзади обнимает ее за плечи. – Озеро. Оно останется. По моему проекту здесь будет парк. Так что назначаю тебе встречу у него…

Не дослушивая, Рита кусает губы.

– Мы больше не встретимся? – не удерживаются слова.

Оля удивленно поднимает брови, но для того, чтобы посмотреть на Риту, ей нужно отпустить ее, а так не хочется!

– Не говори глупостей. Или?.. – намек на движение. Рита удерживает Ольгины руки, не давая отстраниться.

– Не обращай внимания, дурная шутка, – обесценивает/стирает из памяти, укрывается тишиной.

В глади озера отражается небо, по нему плывут облака. Чьи они? Неба или озера?

«Я просто твое отражение, без тебя пропаду…» – невысказанным теснится самый настоящий крик души.

– Ты поедешь со мной в Питер? – Ольгин вопрос звучит неожиданно. Рита замирает, словно в этот момент она зависла над бесконечной пропастью.

– Дед все-таки добился своего, – не замечая ни пропасти, ни затаившегося дыхания, продолжает Ольга. – Маман съезжает к мужу и собирается торжественно передать мне ключи от старой квартиры.


– Я ненавижу семейные дрязги, – продолжает она после паузы. – В квартирные наследные права я могла вступить еще в шестнадцать, но кое-кто просто физически был с этим не согласен…

– У твоей мамы есть еще дети? – Рита спрашивает первое, пришедшее в голову, чтобы заглушить ехидное разочарование внутреннего голоса. – «Все оказалось банально и просто. А ты думала, она зовет тебя жить с собой?»

– Да, сын, Денчик, – отвечает Оля.

«А ты бы пошла за ней, если бы она позвала? – продолжает внутренний, заглушая внешние диалоги. – Что бы ты тогда ей ответила?»

– Зай? – Ольга чуть прикусывает мочку ее ушка. Рита хмыкает и шевелится.

– Когда?

– Послезавтра, – отвечает первая. – На один день всего. Мы больше времени в пути проведем. А там заберем ключи, посмотрим на хоромы и назад. Я пока не знаю, что буду с ней делать.

Рассуждая, они двинулись к воде, холодной и прозрачной, омывающей серый гравий береговой насыпи.

– Мне, в общем-то, нравится жить в Москве, – продолжает свой монолог. – Я по ней даже скучаю теперь. Немного, – щурится на Риту. Рита бледна и непривычно (слишком) спокойна.

– На следующей неделе презентация твоего проекта? – ровно, как ни в чем не бывало, Рита спрашивает в ответ.

– Да, но это формальность, – отвечает Ольга, каждым волоском ощущая предупреждения сейсмоопасности. – Проект уже подписан.

– А потом?…


В этих двух простых словах огромными буквами вопрос из категории запрещенных. Они не говорят о себе в «реально-социальной» жизни. Они не загадывают на потом и на будущее, потому что будущего, как и прошлого, нет. Есть здесь и сейчас.

Совсем как Рита до того, Ольга кусает губы несказанным: – «Мы не задаем друг другу неудобных вопросов. Согласна?»


– …Согласна, – говорит Рита. – На Питер. Я придумаю что-нибудь.

– Хорошо, – скрывая облегчение, отвечает Ольга. – Поехали?

– Погоди, – Рита достает из кармана монетку. – Я еще раз хочу сюда вернуться. – «С тобой», – не произносит она последние два слова. Монетка летит в воду.


– У моей мамы сегодня маленький юбилей. Я тебя приглашаю, – Рита сегодня какая-то отчаянно странная. Ольга ведет машину, бросает на подругу удивленный взгляд.

– Каким образом?

– Купим мамин любимый торт, наверняка она его ждет, оставив этот выбор за мной. Заберем Соню из сада.

– Я…

– Ты не будешь чувствовать себя неловко. Моя мама очень тактичный человек. Павел Юрьевич тоже, и больше никого на их даче не будет.

Что-то определенно с ней произошло в той жизни, что укрыта неудобными вопросами.

– Что случилось с твоим отцом? – делает предположение Кампински.

– Умер тринадцать лет назад, но это не причина юбилея, – отметает его Золотарева.

– Очень смешно, – хмыкает Ольга.

Рита пожимает плечами:

– Есть куча людей, которые зачем-то отмечают годовщины смерти своих близких. Как будто нет других поводов для того, чтобы их вспомнить.

Расстояние между Городком и машиной стремительно сокращается, соотносительно ему истекает время ответа на поставленный Ритой вопрос. Ольга чуть сбрасывает скорость.

– Не хотелось бы встретиться там с твоим мужем, – высказывает единственную причину.

Последняя фраза нервно смешит Риту. «А ты думаешь, этого хотелось бы мне?» – она хотела добавить что-то колкое и язвительное, но вместо этого привычно кусает губы.

– Не переживай. Он каждый раз с удовольствием пропускает это мероприятие и даже звонить не станет.


Легкий шум проходящей электрички растворяется в закате.

Этой даче, наверное, уже лет пятьдесят. Старинный дом с резными кружевами по краю занавешенных тюлем окон. Огромный каштан над беседкой, цветущие вишни вдоль высокого забора.

– Знакомьтесь, Ольга, – представляет Рита, – моя подруга. Диана Рудольфовна, Павел Юрьич.

– Очень приятно, – интерес и удивление Дианы, какими бы огромными они ни были, учтиво прячутся в допустимые вежливостью пределы. – Приятно, что у моей дочери наконец-то появился человек, которого она может назвать своим другом. В данном случае подругой.

– Мы купили твой любимый торт! – бесцеремонно вмешиваясь, спешит обрадовать бабушку внучка. – В нем очень много шоколада! И есть даже вишня!


Признаться, когда это темноглазое чудо впорхнуло к ней в машину, Ольга слегка запаниковала. Два серьезных, внимательных глаза испытывающе уставились на нее.

– Это Оля. Это Соня, – представила Рита незнакомок друг дружке.

– Тетя Оля? – предположила вежливая девочка.

– Лучше, не – поморщилась Ольга. Соня серьезно кивнула.


– Мама всегда готовит жаркое в горшочках, – компания расположилась в беседке. Отсюда открывается замечательный вид на перелески, меж которых петляет река. Над ними тихим, каминным пламенем багровеет закат.

– И один горшочек у нее всегда запасной для самого дорого гостя, – продолжает Рита. После «фирменной» наливки Пал Юрьича ее глаза заблестели. Бледность в лице, наконец, сменилась румянцем, голос стал громче, а реакция на происходящее непредсказуемой.

– Очень вкусно, – вежливо отзывается Ольга. Вопреки обещаниям, именно Рита становится причиной, по которой она чувствует себя неловко. Она вообще сегодня словно не в себе и при этом отчаянно пытается в себя вернуться, но лишь запутывается еще больше, как разноцветные шнурочки в игре-головоломке Пал Юрьича.

– Деда! Деда! А мож не так?! – возбужденно скачет рядом Соня. Оля тоже увлеклась не на шутку странной забавой. В прозрачном пластмассовом шаре переплелись двенадцать веревочек четырех различных цветов. Узел распутывается с помощью двигающихся ручек, которые находятся на внешней части шара. Вернее, распутываться должен…

– А если так? – азартно вертит предмет в руках Ольга, забыв о проблемах, заботах, странностях подруги. – Ваши студенты молодцы, Пал Юрьич, но они просто изверги!


Головоломка захватила всех. За этим иезуитским занятием время пролетело незаметно. Назад в Городок стали собираться уже затемно.

– Остались бы, – пыталась остановить дочь Диана Рудольфовна.

– Нет, мам. Отсюда завтра в сад мы не уедем, ты же знаешь, – зачем-то отказывалась Рита. Ольга могла бы и отвезти, и встать в любую рань, но молчала. Раз странная сегодня Рита так именно решила, значит, так тому и быть. Но уезжать Ольге не хотелось – это факт! Хотелось еще хоть немного остаться в семейном/душевном тепле. Признавая неожиданно удивительную потребность – «Так вот чего мне не хватало, оказывается! Таких вот семейных посиделок!»

«Или детей?!» – тихо-тихо, почти с ехидцей, спрашивает внутренний провокатор. И Ольга очень странно чувствует это его «почти».


– А у вас очень хорошо. Спасибо, что вытащила меня! – очень искренне произнесет она позже, ведя машину по ночной дороге назад к Городку.

Рита притихла на заднем. У нее на руках спит дочь. Отсветы фонарей вдоль трассы мягким матовым светом касаются их лиц, и весь огромный мир вдруг съеживается до этих трех сердец, бьющихся сейчас в одной тональности.

– Пожалуйста, – отвечает Рита. В ее приглушенном голосе Ольге слышатся непривычно-странные нотки. Такой она ее еще не видела, не чувствовала за все недолгое время знакомства. Такой она сама себя еще ни разу не ощущала – отчаянно счастливой и несчастной одновременно. Как у Чехова – и то ли цветов, то ли зарезать кого-нибудь. Знать бы еще, почему?


Машина петляет в лабиринте безлюдных улиц частного сектора, Ольга знает их лучше, чем свои пять пальцев. Здесь она жила когда-то…

– Останови там, на взгорке, – просит Рита. – Дальше не проехать, соседи трубы меняют.

Чувствуя, как кровь ударила в виски, Ольга останавливает машину у крайнего дома.

– А знаешь, кто здесь… – ее голос тонет в возне на заднем сидении. Выйдя из машины, Рита не хочет будить Соню, устраивает ее на руках.

– Созвонимся, – полушепотом. – Спокойной ночи.

Совсем как Рита, кусая губы, Ольга смотрит вслед торопливой фигуре. Она не успела сказать ей о том, что в этом самом «крайнем» доме прожила всю свою юность, что…

Обойдя машину, Ольга оглядывается назад. Темная, странная фигура женщины, несущая на руках ребенка, торопливо удаляется в ночь. Здесь столько всего было… И это тоже неудобная тема. Да и не важная, что-то другое проходит мимо! Ускользает между пальцев, между… никак не пойму…

Легкой паутиной ложатся на руки подозрения. – «Здесь половина улицы Золотаревых. Разве Рита не может быть одной из них?»

Теоретически – вполне, а по факту?

Ольга категорично растирает подозрения в пыль – только этого не хватало!

«Никак этого не может быть – она другая! Она…»


С женщинами не бывает все просто. В нас слишком много неясностей, чувств, одной нам известной логики, зачастую необъяснимой, выросшей из интуиции, неподвластной математическому расчету.


– И что я сейчас-то здесь делаю??? – Ольга стоит одна в темноте, у крайнего дома, где видят десятый сон ее старики. Где полно ее детских фотографий, а калитка помнит последний, тихий, прощальный стук. Где девочка, чуть старше Ритиной Сони, все обещала себе Ленинград. Где ее больше нет, есть лишь память, идеально отполированная чужим временем.

В непонятном волнении Ольга поднимает к звездному небу глаза – неужели опять бежать, как той Лоле? Но, от чего? От кого?


«От себя не убежишь», – отвечает своим мыслям Рита.

– Ты с ума сошла? – Мишка суетливо берет Соню из ее рук. – По ночам шляешься!

– Тяжелая стала, сейчас отвалятся, – устало выдыхает женщина, встряхивая освобожденные от ноши кисти рук. – Неси в спальню. Я там ее раздену.

Через полутемную гостиную он идет к лестнице на второй этаж.

– Заночевала бы у матери, – Золотарев оглядывается на идущую следом жену. От обеих пахнет костром и автодезодорантом. – Вы вообще на чем?

– На такси. Утром неудобно оттуда в сад.

Маленькая детская освещена тусклым ночником.

– Все, спасибо, дальше я сама.

Мишка кладет дочку на кровать и передразнивает Риту:

– Спасибо. Пожалуйста.

Соня смешно поджимает губы во сне и поворачивается от света.


Отсюда не видно, стоит ли еще Ольгин автомобиль на подъезде к улице.

Когда Рита спускается вниз, Мишка сидит в гостиной за ноутбуком, обложившись вокруг рабочими бумагами.

– У нас полный шухер, – жалуется он, поднимая на жену затертые в красное глаза. – Презентацию вообще перенесли на завтра, и Кампински еще куда-то пропала, не дозвониться!

– По новому району? – Рита слишком устала, чтобы удивляться, но новость действительно ошарашивающая.

– Да. Приедут все. Главный, акционеры, соучредители. От местных вся верхушка городской управы, мэр, и даже не знаю, кто еще. Компании грозит самый глобальный проект в их истории.

– Ой ли? – сомневается Рита. – У них в Москве не было больших строек?

– Таких не было, – сердито отвечает Мишка. – Ты думаешь, только твоя Москва строится? Да здесь новый Городок намечается! Кампински постаралась!

Собираясь до этого заварить себе мятный чай, Рита передумывает, разворачивается обратно, достает из бара начатую бутылку Макаллана и бокал.

– Чего это ты? – удивляется Мишка.

– После наливки Пал Юрьича голова болит, – следует нелогичный ответ. Не скажет же она ему, что каждый раз, слыша от них очередное упоминание Ольги, умирает либо от любви, либо от страха. «А теперь так и вовсе, похоже, час наш пробил».

Мишка усмехается нелепице:

– Ну, конечно, вискарь тебе поможет. И мне плесни.


Ольга заводит машину. Включает фары.


– Расскажи мне о ней, – Рита ставит перед мужем бокал с янтарной жидкостью, букетом которой он вряд ли умеет наслаждаться.

– О ком? – удивляется Золотарев. – О Кампински, что ли?

С подчеркнуто равнодушным видом Рита садится напротив, кивает:

– Да, о ней.


– В школе мы…

Он делает один большой глоток, морщится, ищет, чем бы закусить или запить. Находит остатки недопитого в кружке пива.

– Вместе учились…

Рита медленно вдыхает аромат, греет бокал ладонями.

– А ты истерики устраивать не будешь? – настораживается Михаил. – И сковородки по утрам выбрасывать?

Рита делает небольшой глоток. Чуть горчащий имбирь, засахаренные фрукты, херес и едва уловимые нотки древесного дыма поднимают над текущей реальностью, меняют комнату изнутри, внешне оставляя мир прежним.

– Нет, не буду, – провожая тепло заново открывшимся дыханием, отвечает Рита, и скрывая, что за рассказ про Ольгу, пообещает ему сейчас даже горы золотые.

Пал Юрьич любит рассуждать об алкоголе, как искусстве – плавно тронулись в сознании посторонние мысли/образы, на них фоном ложатся Мишкины заметки:

– …мы с ней вечно соревновались, кто первый, кто лучший… Олька была хорошим другом. Я даже жениться на ней хотел, пока не узнал кое-что.

«Знал бы ты кое-что, не сидел бы сейчас здесь так просто с вальяжным видом» – плавится в подступающем опьянении насмешка судьбы губами молодой женщины.

– Что? – томно ведет бровью Рита.

– Что она предпочитает себе подобных! – зло рявкает в ответ муж. Странность Риты сегодня особенно бесит Михаила. – Девок она, видите ли, любит! – он усмехается не лучшим воспоминаниям. – Джамка ей тогда нравилась!

Последнее замечание хлещет пощечиной. Рита замирает, а в глазах ее зрачки увеличиваются возрастающей яростью, незнакомым ощущением дичайшей ревности (и особенно к тому, чего уже не изменить – к прошлому).

– Вот как? – буквально шипит Рита.

– Они даже сбежать собирались вместе, – опрокидывая в себя остатки виски, Миша предпочитает не заморачиваться на Ритины странности или списывать их на положенную жене ненависть к любовнице – «тем более такой стерве, как эта Шахера зада!»

«Мишка читаем. Про Джамалу он сейчас сказал, чтобы подразнить» – успокаивает демона внутри себя Рита, исподволь смотрит на мужа, и если бы Миша был внимательнее, то его наверняка насторожил бы, не известный еще им обоим, недобрый огонь в зазеленевших темным ядом глазах жены.

– Что же их удержало? – голос напротив звучит сахарно/ласково, как удавка нежного убийцы.

На дне бокалов нет ответов, там только тяжесть и хмель, иногда короткое забвение с непременной головной болью после.

– Неважно! – зло отвечает Михаил своим собственным, не известным Рите демонам. – Она и сейчас вокруг нее трется, все выспрашивает невзначай, интересуется. Типа я не вижу.

– Ольга? – неподдельно удивляется Рита. Ее глаза распахиваются кукольным удивлением.

– Да нет же, Гейша! Как ты ее называешь, – рычит Золотарев, разбито поднимаясь. – Я в душ, а ты не задавай, блин, дурацких вопросов!


…Рите шел седьмой, когда из квартиры арт-деда они переехали в малосемейку. Крохотную такую одну тысячную часть огромной многоэтажки. С первого этажа взлетели сразу на восьмой, из палисадника, заросшего кустами, Рита воспарила над широченным проспектом с видом на Москву-реку и крыши, шпили старинных высоток.

Рита буквально поселилась на подоконнике. Мама боялась, что дочь однажды выпадет из окна, но ничего не могла с этим фактом поделать, а потом началась школа…

Подрастающая Рита ничем не отличалась от своих сверстниц (относительно). Училась средне, любила рисование, литературу и математику, рассказывать небылицы, играть с папой в шахматы, а с мамой в «уголки», рассматривать магическую картину деда. Нимфа и впрямь была как живая, ужасно бесстыжая, а со временем Рита отметила еще одно ужасное изменение – Нимфа стала смущать ее. На нее просто невозможно стало смотреть, до неясной, но очень ощутимой жаркой боли, до странной тоски и одновременно с этим, очень хотелось рассмотреть сказочную девушку в мельчайших подробностях.


Первый раз с подозрениями в собственной «неправильности» Рита всерьез согласилась в 14 лет, когда их школьная команда по пионерболу победила в большом спортивном соревновании. Опьяненные успехом, девчонки жарко обнимали друг дружку, чмокали в щеки, и уши, и нос, куда придется, а Рита на дрожащих ногах вернулась в раздевалку, понимая, что мир рушится у нее внутри и буквально плавится, принимая иную, не названную форму.

К слову, в это время мир рушился не только от осознания своей сексуальности, а еще и по семейным проблемам. Год назад у ее папы диагностировали рак, и с тех пор веселье их дом покинуло.

«Хотя, если быть честным, то эта беда вползла вместе с неожиданным визитом его интеллигентной матери».

Рита впервые тогда увидела свою бабушку, а та презрительно-жалостливо улыбалась крашеным ртом и рассматривала ее водянисто-бесцветными глазами. – Это и есть твоя дочь, Иннокентий? Она на тебя совсем не похожа. Ты уверен в том, что она твоя?

Рита возненавидела ее с первого взгляда, а после возненавидела отца за то, что он не мог дать отпор своей матери и просто заболел.


– Прости меня, папа, – шепчет сейчас взрослая женщина.


Она видела, как он мучился, и ничем не могла ему помочь. Три года лечения, неудачная операция, коматозное состояние.

Диана была не просто обессилена, она была измотана морально и физически. Работала сутками, чтобы оплатить дорогостоящее лечение, но денег катастрофически не хватало. После операции Кеше потребовался ежечасный уход, его нельзя было оставлять одного, и ко всему прочему, их дальние родственники, хозяева квартиры, срочно потребовали освободить помещение.

Кешина мать явилась за сыном – этакий воин добра, побеждающий мрак.

Диана поставила условие – она разрешит перевезти мужа к «бабушке», но только в случае собственного с дочерью переезда туда же.

Возможно, она знала, на какой ад подписывается, но не могла отступить от своего Кеши до самого его конца. «Бабушка» в ответ расправилась с ненавистной картиной.


Рита уважала и очень любила, но одновременно возненавидела теперь и мать.

«Вы все решаете только ваши глупые претензии друг к другу, тешите свою гордость и чванство, а как же я? Я тоже хочу жить! Я живая!»


Шестнадцатый. Последнее лето Рита провела не в Москве, записалась в вожатые детского лагеря. Там, на природе, свободе, в кругу веселых друзей душа оттаяла, вместе с затихарившейся чувственностью.

Рита с еще большим теперь волнением осознала, что ее непреодолимо влечет к новой подруге, а Женя не замечала или принимала за чистую монету нечаянные касания, «кошмары», от которых нужно непременно прятаться в одной кровати, плотно прижимаясь друг к другу. Истинный кошмар случился, когда Рита решила открыться. Женька сбежала из общей с ней комнаты, как от огромного таракана. Поползли сплетни и слухи, умножающиеся подробностями, которых никогда не было, сработал эффект «испорченного телефона». Знакомые стали сторониться Риту, а то и вовсе показывать пальцем, а когда о ее странности загудел весь лагерь, старший вожатый велел собрать вещи и до вечера покинуть занимаемое помещение и должность. Вслед бывшей подруге Женька крикнула «дура!»


– Именно, – соглашается Рита сейчас.


Вернувшись в Москву раньше времени, устроилась в местное кафе официанткой. «Дома» находиться было просто невозможно. Квартира буквально утонула в чем-то мутном вместо воздуха, наполняющем комнаты, разъедающим все человеческое ненавистью и густой, тяжелой болью.

Сбегая из дома на дополнительные рабочие часы, Рита чувствовала себя предательницей по отношению к маме, едва живой, издерганной женщине и отцу, страдающему даже в бесчувственности комы. Она боялась, что однажды не сдержится и просто зарежет отвратительную жабу, зовущуюся ее интеллигентной бабушкой. Она начала ненавидеть и презирать себя – за слабость, за непохожесть/неправильность. Последнее решила однажды «излечить» романом с коллегой-официантом, но после первой же близости долго блевала, зарекаясь когда-либо еще лечь в одну постель с парнем.

Круг замкнулся – дома ад, на работе преисподняя, лечение оказалось отравой.


Отец умер в ноябре. На следующий день после похорон Диана и Рита вышли из обледенелого вагона на чищенный перрон Городка. Всего багажа – два чемодана и неподъемный груз личных проблем.

Изможденная Диана, похожая на живой труп, а рядом затравленный волчонок Рита. Любимая бабушка, что называется, постаралась сделать из них людей за то короткое время, что ее сын еще успел прожить (ли?) в ее квартире.

В Городке им нашлось место в большом доме старшего брата Дианы, где кроме него жили его жена, четверо детей, старенькая теща, три кошки и пес Волкан. Рядом, в домах поменьше, жили другие двоюродные и троюродные родственники – целая община благосклонно настроенных друг к другу людей.

Здесь, «отогревшись» душой, Диана расцвела поздним и прекрасным цветом. Против которого не устоял местная достопримечательность – бессменный ректор политеха Павел Юрьевич.


Собираясь отдать маму замуж, заранее предварительно удостоверившись в ее неподдельном счастье и будущем достатке – у отчима были не только хорошие манеры, у него также имелся хороший доход и квартира в старинном доме, но с нестарым ремонтом, а у обоих еще и общие интересы и темы для бесед, Рита впервые вновь подумала о себе, как о свободной единице общества. С ее души тоже постепенно смывалась сажа презрения к себе, замешанная на чувстве вины.

«Теперь нет больше «жабы» в нашей жизни, а мамино будущее устраивается лучшим образом, с Афанасьевым я могу ее оставить и отправиться на поиски своей собственной судьбы».

Она предвкушала свободу и любовь, которая непременно, где-то ждет ее и так же ищет. Оставалось доучиться всего два года в институте, и свобода!

Пока гильотиной на голову не свалился Золотарев с идеей фикс непременно на ней жениться.


– Если бы не ты со своими заебами, я бы не шлялся по гейшам! – зло кричит передумавший идти в душ Михаил. Как медведь-шатун, запьянев, шатался из гостиной в кухню и обратно, пытаясь отвязаться от собственных демонов.

– Ребенка разбудишь, – очнувшись, Рита с удивлением отмечает, что за собственными размышлениями /воспоминаниями она не заметила, как прошло уже много времени. – Если бы не ты… – нечаянно озвучивает свою самую сокровенную мысль. – Я сейчас была бы далеко отсюда и от ваших всеобщих заебов. А так… – и столько досадной горечи в ее негромком голосе/образе.

– Что так? – моментально вскипает и нависает над женой Золотарев, буравит тяжелым взглядом, словно пытаясь добуриться до того самого непонятного, что невозможно держит его самого подле этой странной женщины, отвечающей на все его чувства либо терпением, прикрывающем раздражение, либо еще более обидным снисхождением.

– Кому ты нужна? Ты ж… деревянная в кровати! – тяжело дышит, не понимая, что его еще удерживает от того, чтобы не кинуть ее здесь же на пол, как Джамалу, например…

– А ты дубина по жизни! – отрезвляет холодной сталью голос Риты. – Спать вали. Презентация завтра, – она поднимается, он падает обратно в свое кресло.

– Со мной пойдешь! – кричит ей вслед. – Будем изображать счастливую пару! Мистера и Миссис Смит!


«Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах».

Ночное небо не ответило Ольге на очень расплывчатый вопрос «зачем всё?»

В дверях она нашла записку Джамалы: «Презентация завтра в два часа дня. Позвони, как найдешь».

Забытый в одинокой квартире, смартфон засыпался пропущенными вызовами и непрочитанными сообщениями из всех установленных на нем мессенджеров. Этот ворох красноречиво напоминал о «на завтра» отложенных проблемах.

Забив на них и сегодня, Ольга легла спать, а память, отвечая на события прошедшего вечера, плавно трансформировалась из неосознанных желаний в сон – ей всегда хотелось тепла…


Ранним июньским утром они с матерью стояли в дверях старинной питерской квартиры.

Ольге – 16, Даше – 32. Абсолютно чужие и незнакомые, несмотря на прямое, кровное родство.

– Я пришла взять свое, – переживая первое предательство (друга и любимой), Оля меньше всего думала о дипломатии. Хотелось убивать, разрушать и творить свою жестокую справедливость.

– Здесь твоего нет ничего, – холодно ответила мать, никогда для этой дочери матерью не бывшая. За ее спиной шуршали шаги, там просыпалась другая семья, настоящая.

– Это моя квартира, я десять лет ее ждала и честно выполнила все ваши условия. – С взрослением в лице девушки острее обозначились фамильные черты и ее собственное упрямство.

– Можешь зайти, – женщина отошла на полшага (так горы поддаются невозможной силе человеческого духа). – И даже поздороваться, для начала.


Одну комнату Даша сдавала женщине с пятилетним ребенком, в двух других жила с мужем, общим сыном и больной матерью мужа.

– Как видишь, нам тебя некуда, – совсем как десять лет назад, Даша бессильно развела руками, всем своим видом показывая, что нет места ее кукушонку в этом гнезде. – Разве только с Агнией Ивановной рядом, заодно присмотришь за ней.

– Не волнует, – взрослеющий птенец смотрел холодно и безразлично. – Это моя квартира. Ты это знаешь. А куда вы пойдете вместе с вашей Агнией Ивановной, меня не волнует.


Софья Игнатьевна, умирая, думала лишь о своей маленькой Оленьке. В ее почти взрослых, шестилетних ручонках она оставляла свой Ленинград со всеми его дождями, домами, каналами. Свою память, свое исчезающее тепло и завещание на фамильную, старинную квартиру.

Умирая от разлуки с единственным близким и любимым человеком, шестилетняя девочка каждый день мысленно клялась тете, что вернется, несмотря на все происки других взрослых – бабушки с дедушкой, призрачного отца-адмирала и, в первую очередь, малолетней своей матери, начинающей строить новые личные отношения с новым поклонником.


Холодная, строгая женщина, лежащая в черном гробу, едва ли напоминала тетушку Соню. На нее был похож ее взрослый сын, обещавший маленькой Олюшке выполнить последнюю волю матери – сохранить и вовремя передать семейный архив, документы, фотографии.

Спустя неделю после Ольгиного переезда в Питер, они с Александром сидели в кафе, напротив дома на набережной, знакомого обоим с рождения.

– Ты так выросла! – последний раз он видел ее на похоронах матери и сейчас просто не представлял, как общаться с ребенком, ставшим вдруг мрачно-злобным подростком.

– Когда ты так не смотришь… Вы удивительно с моей мамой похожи! Я знаю, что ты ждала и хорошо училась все десять лет, но давай говорить, как взрослые люди, в данном случае я ничем не смогу тебе помочь. Я же не могу просто выгнать их… физически не могу, я не бандит, я всего лишь программист.


– А я циник-нигилист! – отныне напрочь отрицая все общепринятое, Ольга хороводилась с неформалами всех мастей, неизменно приглашая их ночевать к «себе домой». Доводя мать до истерик, ее мужа до драк, а их бабушку до сердечных приступов, она немного жалела их шестилетнего сына, но месть застилала глаза.


Ольга проснулась по будильнику, ровно в девять.

Протащилась через комнату.

Встала под душ и мысленно, вслед за исчезающим сном, вернулась в прошлое.


Питер – душевная рана с приводами в полицию, отчаянием девичьих откровений, запахом марихуаны, поиском себя и твердым осознанием, в конце концов, самой принять ответственность за собственную жизнь.

«Мне никто ничего не должен. Я никому ничего не должна».

«Раньше они могли решать за меня, сейчас нет. Теперь только я решаю, кем мне быть и с кем мне быть. Если побеждаю – это моя, только моя победа. В противном случае – мои только ошибки. И никто, кроме меня, в них не виноват».

Время стремительного взросления. Проверки характера на крепость, чувств на нежность, прицелов на точность. В результате через год Ольга простилась с Питером, не загадывая вернуться, и отправилась в Москву. Без чьей-либо поддержки/помощи, поступила в МАРХИ, оставляя за кадром прозу жизни в виде стесненных финансовых обстоятельств, подработок «везде, где придется» и даже макдаке, жизни в хостелах и общагах, она стремилась вперед и вверх, к мечте, о которой едва не забыла в мороке дружеских предательств и семейных дрязг. Отныне Ольга оставила их далеко за кормой. Впереди столько всего интересного и непрожитого!

Ольга училась, работала, развлекалась, влюблялась и была любимой, проектировала варианты развития собственной жизни и жизни сообща – начало стажировки в Компании принесло качественно новые отношения с другой сотрудницей Компании и некоторую финансовую стабильность. Стажировка была оплачиваемой, а у избранницы в собственности значилась комната «долевка» в вечно пустующей двушке на Кутузовском. Альбина стажировалась в юридическом отделе той же Компании. Была обжигающе-холодна внешне (при исполнении), испепеляюще-горяча наедине (в неформальной), шикарна, несносна, коварна, нежна. Ольга любила и ненавидела ее до умопомрачения, лавируя между взлетами и падениями, рассчитывала шаги, ситуации и курсовые. Одна из них, кстати, касалась именно Городка. Дипломным проектом должен был стать тот самый душевный «Северо-Запад» – новый административно-жилой район, вынашиваемый Ольгой еще, наверное, с подростковых мечтаний. Но не стал. Он готов был на девяносто процентов, когда Ольга все-таки передумала (слишком безумная идея, слишком много требует сил, которых нет, ибо их вытянула личная сторона, ставшая в последнее время полным неадекватом) и довела до диплома другой, более спокойный, предсказуемый, выверенный, «рафинированный» проект, попавший точно в цель и принесший трудовой контракт с Компанией, неожиданно подытоживший «семейную».

– Теперь ты… – Аля готовилась и не раз репетировала перед зеркалом «заключительную речь», но, глядя на Ольгу, никак не могла подобрать (собрать) нужные слова. – В общем, мой шеф… я выхожу за него. Мы встречаемся уже давно. Я не говорила тебе раньше, чтобы не отвлекать…

– Ты с ума сошла? – в памяти запестрели все непонятки последнего времени и с перфекционистской верностью сложились в идеальную логическую цепочку измен, кроме только простого, человеческого. – Это неправильно! Это не мы с тобой! Не ты, не я…

– Оль, давай без сцен! – Алька криком перебивала собственные слезы – Мне, между прочим, еще тяжелее, я не такая, как ты! – ее слова еще долго преследовали в памяти и отзывались при каждом новом знакомстве. – «Я не могу жить открыто! Я не умею делать эти проекты! Я вообще не творец, я юрист! Понимаешь?! Моя жизнь – это законы государства! Я не мужчина, поэтому мой максимальный карьерный – это официальный с высшим по званию! Да! Я говорю, как дрянь! Но. Зато честно… И я люблю тебя…»


Выключив воду, Ольга выходит из душевой. Запотевшее зеркало сквозь вуаль рисует стройный абрис обнаженного тела.

Странно, зачем память возвращает именно в тот самый день – день защиты диплома, подписания контракта, откровений любимой?

История повторяется?

Только в чем?

Диплом тире проект? – возможно.

Контракт? – обязательно!

Любимая?…

Ольга вытирает волосы, отчего они становятся похожи на мокрые иглы.

«У меня нет любимых. Есть интрижка, вопреки принципам, с замужней женщиной. Которая становится душевной обузой».

«Но я подумаю об этом завтра или сегодня после презентации», – ибо, первым делом, первым делом самолеты…


Офис филиала Компании в Городке сегодня похож на роящийся улей – нервно, многолюдно и пахнет надвигающимся фуршетом.

Никита Михайлович страшно не любит такие дни. Они напоминают ему приезд высокого начальства в пионерский лагерь – первая ответственность его комсомольской юности. Только теперь, ко всему прочему, под ногами мешается взрослый сын со своей экзотической любовницей, упертая, как танк, внебрачная дочь трусоватого младшего брата и куча иных, всевозрастных, всепроблемных коллег.


Михаил Никитич напротив, чувствует себя в этом хаосе преотлично и с удовольствием замещает отца везде, где это только возможно. За ним по пятам следует верный оруже (папко и попко) – носец Джамала. Сегодня она незаменима и неотразима.


Ольга приехала в офис, когда до презентации оставалось буквально полчаса. Невозмутимая, холодная, вежливая и похожая на сжатую до отказа стальную пружину – такую, если, не дай бог, тронешь/отпустишь – рванет все мироздание.


Гости, как и полагается москвичам – важны, чуть снисходительны и преисполнены собственной важной миссией (нести свет народу).


Рита в это самое время не могла найти себе места. Запивала успокоительные ромашковым чаем и двенадцатилетним виски. Отчего равнозначно не пьянела и не могла успокоиться.

Мишка несколько раз повторил за сегодняшнее утро, пока собирался в офис, что жена непременно должна будет присутствовать с ним на фуршете, смотреть на него влюбленными глазами и делать счастливый вид!

– Зачем тебе? – недоумевала Рита. На что муж самодовольно хмыкал, окидывая ее оценивающим взглядом. – Затем, что все эти москвичи мне обзавидуются, и Кампински в первую очередь.


Хорошая жена (не силикон на ножках), дорогого стоит! Это не «часы Пескова», и даже не коллекционный роллс-ройс, это гораздо круче. «Хорошая жена» – это бесперебойный источник энергии и заботы, это такой всевидящий охранник, всепонимающий психолог, универсальный переговорщик, подушка антистресс, укрощенная, первобытная стихия тьмы на службе у света и добра.

Раньше Рита безразлично участвовала в подобном фарсе. Просто идеально играла роль.


Сегодня ни за что не согласилась бы, если бы не Ольга. Как бы странно это ни звучало – она хотела встретиться с ней именно там, на этом ее (Ольгином) Олимпе, и что-то доказать, а заодно разом решить все «неудобные вопросы», и будь, что будет.

«Я не могу больше откладывать на завтра то, что нужно было сделать еще вчера! – в сотый раз произносит Рита своему отражению. В сотый раз сердце екает, обрывается и проваливается куда-то в печень. – Ты должна была еще вчера сказать ей, что знаешь про их школьную дружбу с Золотаревым…»

«Ага, и поискать других общих знакомых, – отражение мрачно кривит губы странной, для молодой женщины, гримаской. – Гейшу, например».

Рита мстительно сужает глаза. Она никогда еще не переживала чувства ревности, не знала и не могла дать ему определения, а стремительно развивающиеся события происходили в унисон с непонятной силой-яростью, окрыляющей и дающей энергию для сотен ядерных станций на создание и разрушение вселенных.

«Ну, погоди! – шепчет демон в образе молодой женщины. Внешность ее кричит тем временем об ангельском происхождении. Это платье идеально подходит для сегодняшнего мероприятия, образец стиля и элегантности, как пишется в рекламных проспектиках. Оно безупречно и словно создано было для нее – идеально подчеркнуть все достоинства образа, скрыть даже легкий намек на недостатки и повергнуть всевозможных гейш в прах. К нему туфли, украшения, макияж. Повертев волосы так и эдак, Рита решительно разворачивается и покидает дом. – Увидимся!»


Изначально планировалось проводить презентацию в малом зале для совещаний, но в процессе подготовки (за час до презентации, как водится) выяснилось, что посетить мероприятие желает не меньше половины населения Городка, так или иначе имеющих отношение к Компании, строительству, проектированию. Ивент-отдел едва не сошел с ума от «счастья», дрогнул всем коллективом, но с честью устоял. Техники подтвердили гордое звание профессионалов, ведущая выдержала нелегкое внимание местной и московской делегаций, а дальше в дело вступила сама непосредственная виновница безобразия.

Ольга представляла свой новый проект – по сути (масштабности), должный стать новым Городком. Большой актовый зал был забит людьми до отказа, многие просто стояли вдоль стен или толпились за спинками последнего ряда. Из них часть людей была настроена скептически, часть враждебно, часть готова поддержать и сотрудничать.


Председательствовали Золотарев-старший и Семенов-главный (мэр где-то задерживался), остальных участников комиссии Ольга видела время от времени, но сейчас не помнила ни чинов, ни имен.

Совершенно спокойная внешне, она не выдала внутреннее волнение ни взмахом ресниц, ни задержкой дыхания. Поприветствовала собравшихся. Осознала – темнеет в глазах, первый шаг до нервного обморока. Остановилась и совершенно неожиданно увидела в третьем ряду бессменного ректора местного политеха, вчерашнего радушного хозяина дачи и любящего дедушку с забавной головоломкой – Афанасьева Павла Юрьевича. Потомственный городчанин, образованнейший и умнейший человек, плоть от плоти местной земли. Тот, чьими глазами на нее смотрит сейчас Городок и ждет своего пророчества или приговора.

– Здравствуйте, – всем и лично ему произносит Ольга. – Добрый день. Не ожидала такого аншлага, но, тем лучше. Я вижу, сколько здесь неравнодушных граждан своего города…


Она защищалась больше трех часов, которые для всех пролетели на одном дыхании, и лишь после поняла, что буквально выжата, обескровлена и обессилена, но дерзкий, до сумасшествия, проект был проработан, разобран досконально и принят единодушно, а это победа! Полная и безоговорочная!


«Сбылась мечта идиота! – принимая множество неравнодушных взглядов и фраз в собственный образ сегодняшнего дня, Ольга спускается вниз, к машине. – Я победила! Я сделала! Мне не верится, но это так!»

Осталось еще одно дело – отметиться на корпоративе, закрепить всеобщее впечатление и сбежать, дабы выполнить другую «душевную обязанность», если только хватит на нее этих самых душевных сил.

Позвонить Маргарите, встретиться и спросить/ответить на все неудобные вопросы, вставшие невидимым, но очень осязаемым ребром.

«Можно, конечно, завтра… – предательски шепчет внутренний голос. – Одна еще ночь, не подождет, что ли? А сегодня расслабиться, позволить себе не думать ни о чем и… позвонить Рите…» – под кожей ленью разлилась слабость. Ольга знает двоякость, обманчивость этого чувства, ибо за сладкой истомой непременно последует острое и ненасытное желание нежности, а вот тогда уже никто ничего ждать не сможет, не будет.

То, что началось как-то само собой, не запланировано и внезапно, было прекрасно. Странное чувство свободы и невесомости отношений окрыляло, трансформировалось в ощущение всесильности, всевозможности, все… ленности. Ольга улыбается густеющему в венах яду. Скорпионская сущность сегодня ну никак не хочет трамбоваться под маску принятых в обществе морали и приличий.


Что будет дальше, Ольга не знала. Она не думала об этом. Это был вопрос из первой пятерки неудобных, а потому задвинут на самое последнее место, пока писался ее проект.

«Думала ли об этом Рита? – Ольга пожимает плечами. – Возможно. Но она была рядом все это время и не задавала неудобных вопросов».

Ей тоже было что-то необходимо? И тоже мешали ответы?

«Рита явно не из тех женщин, кто ходит налево. Тем более таким экзотическим способом» – Ольга не торопится, машина сама бежит вперед по местному проспекту.

«Я? – уже поднимаясь в лифте, Оля изучает свое безупречное отражение в зеркале. – Я, конечно, могу, но… Рита не тот человек, с которой можно просто так взять и пойти на это самое лево».

Не интрижка, не отношения.

«Я не знаю, что приключилось тогда с нами обеими. Сейчас модно называть это химией. И как бы там ни было в самом начале, из чего бы ни сложились все наши ини-яни в затейливый эротический орнамент, сейчас ситуация дошла до той логической метки, за которой требуется найти определение и в соответствии с ним прогнозировать дальнейшее развитие событий».

«Чего я хочу? Чего хочет она?»

Продолжая мысленный диалог, Ольга выходит из лифта, впереди ее ждет банкетный зал, полный гостей. Она не призналась себе только в одном, очевидном, что давно поняла – Рите жизненно важны были ответы на ряд «неудобных» вопросов, и их Ольга могла бы давно ей дать, но, во-первых, изменение ситуации произошло бы немедленно и непредсказуемо и сильно отвлекло бы от проекта, а во вторых, она просто не знала и не планировала какого-либо будущего с Ритой. Как, впрочем, и с любой другой ее предшественницей. В-третьих, и не будет же она из-за меня разводиться. В-четвертых…


Видимо, поразмыслив над Ольгиным недосказанным, судьба тоже решила не церемониться с ее чувствами, восприятием и тонкой душевной конституцией, а с порога влепила картинку семейного счастья и единства Золотаревых.

Олицетворяя стиль и безупречный вкус вышеозначенного семейства, Ольгина Незнакомка легко поддерживает беседу с Семеновым и Серьезным Учредителем. Мило им улыбается. Мишка галантно держит ее под руку и весь изображает вежливое внимание. Золотарев-старший присутствует тут же, подобно Кисе Воробьянинову, надувает щеки, в руке держит как скипетр бокал с ненавистным шампанским.

– Здравствуйте, – в убийственной Ольгиной улыбке очарование мифической женщины, обращающей в холодные камни взглянувших в ее глаза людей. Бледнея до цвета теплого мрамора, Рита удивительно все еще остается живой. Неудобные вопросы на глазах меняют реальность, материализуясь в слишком знакомых людей, имеющих непосредственное теперь отношение к происходящему действу, под названием «жизнь».

– Моя жена, – гордо представляет Золотарев новые условия новой реальности после дежурного приветствия. – Рита, Ольга.

Последняя берет бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта – это дает бонусную секунду на один лишний вдох, который призван сотворить чудо и сделать голос безразлично-ровным, как если бы сердце не танцевало в груди сумасшедшую джигу.

Рита вряд ли дает себе отчет, скорее, автоматически облизывает пересохшие губы.

«Волнуешься?» – читает Ольга в собственной памяти давно изученные строчки Ритиных жестов.

– Очень приятно, – ровно и может быть только чуточку ниже тембром, чем обычно, произносит вслух, честно оценивает. – Не ожидала, – пишет только для Риты в собственном взгляде признание.


– Чего именно? – самодовольно лыбится в это самое время Михаил. Если бы он только знал, о чем Ольга с Ритой выразительно смолчали сейчас друг дружке взглядами, то все было бы иначе! Но каждый человек видит/расценивает происходящее в силу собственной информативности об этом самом происходящем. Золотареву известно, что Кампински неравнодушна к своему полу, видит, она потрясена знакомством с его личной женщиной – вывод однозначен!..

– Я, признаться, тоже, – неожиданно вступает в диалог новый женский голос. – Оказывается, все это время мы работали рядом с самым настоящим гением и даже не знали… – ухоженная, если не сказать «дорогая» женщина с неизменным шампанским, примыкает к сложившейся компании. – Добрый вечер всем, кого еще не видела, не знаю – она с вежливой улыбкой смотрит на едва смущенную (растерянную?) Риту.

– Моя жена, – повторяет Золотарев для вновь прибывшей. – Рита.

– Вера Семенова, – женщина представляется сама, ее муж стоит на полшага позади и со странной улыбочкой наблюдает за происходящим. – Очень приятно и действительно неожиданно. Вы, Рита, настоящая жемчужина… Ольга, – она спешит вернуться к Кампински, – примите мои поздравления, я, к сожалению, не успела на презентацию, лишь после видела материалы. Ваш, твой проект потрясает! – она извиняющейся улыбкой окидывает остальных и словно приобщает к близкому кругу. – Мы ведь здесь все свои только остались, давайте без церемоний. На ты. Мы давно работаем с Ольгой, с самой ее стажировки.

– Очень давно, – соглашается Кампински, словно поклон, опускает глаза, успевая зацепиться за Верин взгляд, скользнуть по всему ее образу своим, отлично зная обо всех последствиях сообщенного импульса. Подтверждением, Вера делает глоток шампанского чуть больше принятого за эталонный минимум, чуть прищуривает глаза – она всегда так реагирует на покалывание пузырьков в игристых винах.

«Еще один бокал и ее понесет» – Ольга украдкой бросает Семенову укоризненный взгляд и скашивает глаза на Веру, заливисто повествующую о первом Ольгином пришествии в Компанию в виде стажера и о том, как сразу она разглядела под ее хрупкой внешностью мощнейший талантище.

Семенов усмехается, всем своим видом демонстрируя политику невмешательства и азартное любопытство телеболельщика.


– Я тогда сразу поняла, какой необычный стажер нам достался, почувствовала. Интуиция! – никем не останавливаемая, продолжает Вера. Читая неслышные диалоги между строк, Рита внимательно слушает речь Веры, исподволь наблюдая за Ольгой. Ее интуиция буквально кричит догадку о тайне этой пары.


«Неудобные вопросы, говоришь?» – Ольга на миг встречается с Ритой глазами. Мишка рядом вежливо скрывает скуку, Семенов о чем-то шепчется с Золотаревым-старшим.


– И оказалась права! – врываясь в бессловесную паузу взглядов, кульминацией Вера поднимает бокал, командует. – Семенов, подтверди!


Ольга со скромно-высокомерной улыбкой опускает глаза, обращаясь отныне мысленно только к себе, никогда теперь к Рите. – «И вообще, что там я про нее надумала? Истинные чувства? Любовь?»

Бокалы звенят признанием Ольгиной славы.

«Только по тому, как мастерски она краснела в самом начале?»


– Да, Вера, – в голосе ее мужа есть нотки иронии. – Ты всегда умеешь сделать правильный выбор. Таланты видишь насквозь.


«Он тоже в курсе», – неожиданная догадка интуитивно складывается в сознании Риты по едва заметным приметам, которые она никогда не сможет даже назвать словами. Невольно обнимая себя же за плечи, насколько это возможно, держа в одной руке бокал шампанского, Рита вряд ли догадывается о том, что во всех своих разновидностях этот жест свидетельствует о застенчивости, смущении, о том, что человек испытывает страх и неуверенность в себе, интерпретируется как желание оказаться защищенным.

– За тебя! – еще более неожиданно в порыве отчаянной смелости, очень искренне произносит Рита, поднимает свой бокал, инициируя подобные жесты от всех участников их странной компании. Им обеим одновременно, Ольге и Рите, видится в происходящем почти вчерашнее прошлое.


– А… Ты бы… хотела… – эти слова даются Рите с немалым трудом. – Чтобы я…

– Еще раз пришла? – лукаво подсказывает Ольга, мысленно потешаясь над необходимостью зачем-то обличать очевидное в человеческие слова, продолжает свою игру, возвращая вопрос. – А ты? – она не отводит прямого взгляда, не отпускает Ритин.

Рита смело и гордо вскидывается в:

– Хотела бы! – понимая краем сознания, что отвечает не столько Ольге, сколько самой себе, своим «нельзя».


Что-то обрывается в душе у Ольги в этот момент. Что-то фатально не вяжется в происходящем. Она ничем не выдает эту внутреннюю катастрофу, легким кивком отмечает «признательна» и чувствует невесомость. Так воздушный шарик, оторвавшись от нитки, беспомощно уносится потоками воздуха в смертельную стратосферу.

Мишка поддерживает жену:

– За тебя, Кампински!

Семенов медленно и как бы невзначай переводит взгляд на «новенькую». Вера чуть поднимает бровки, улыбается:

– Надо же! Такую чистую искренность не часто встретишь в наше время. – «Если бы я не знала, что вы только что познакомились…»

– Вера хочет сказать, что в Компании, к сожалению, некоторые занимаются интригами больше, чем работой, – перебивает Ольга, пока первая леди не успела ляпнуть что-либо неподобающее. – Но Рита, опять же, к сожалению или к счастью, не наш сотрудник, так что ее это не касается. Спасибо, Рита, за теплое поздравление.

– Не за что, – легкий хмель от шампанского, возобладавший, наконец, над здравым смыслом, помогает ей справиться с волнением и неловкостью. – Я сказала то, что думаю. Я видела… Немного видела твой проект и представляю, как он изменит Городок к лучшему.

– Вы не говорите, как все здесь, «наш Городок», – замечает Семенов.

– Она москвичка, – наконец находит повод перехватить слово Мишка. – Но влюбилась в меня и осталась здесь. – Он обнимает Риту за талию. – Так ведь?

Улыбаясь, он ждет от идеальной жены прописанного в таких случаях сценарием жизни, искренне сбивающегося от восхищения и счастья признания в любви, и не понимает затянувшейся паузы.

Рита опускает глаза. Она больше не участвует в его фарсе.

Вера одним глотком осушает бокал, примеряя новый крой по собственным лекалам.

– Семейные ценности превыше всего, – полушутливо произносит Семенов, слегка разряжая накаляющуюся обстановку. – К тому же, у вас тут скоро такая мечта возводиться начнет, что ни в какую Москву обратно вы уже никогда не захотите…

– Двойные стандарты, – усмехается Вера. – О семейных ценностях говорит тот, кто даже сына учит, как правильно изменять беременной жене. Ольга…

– Вера Александровна, – негромко предостерегает последняя, очередной раз «падая на амбразуру», то есть прерывая/прикрывая собой намечающуюся неприятность. Семенов и компания создают вежливый вакуум – в нем глохнут все неудобные слова. Беда только в том, что из человеческой памяти их теперь не вытравить.

– Что? Не здесь? – женщина изображает наивное удивление. Золотаревы-мужчины предчувствуют цирк, Семенов позор, Ольга видит в глазах не чужой женщины опасную дозу алкоголя, Рита – обиду на Ольгу, двоякое чувство, ужалить за эту обиду побольнее и нижайше просить прощения за нее же.

– Вадим Семеныч, – почти ласково произносит «виновница торжества», крепко берет Веру под руку. – Разрешите ненадолго украсть вашу жену? Один рабочий момент…

Рита готова была поклясться, что у Веры сейчас те же мурашки снуют по спине, словно ее до поясницы щекочут опасной бритвой – этой странной ласковостью в Ольгином голосе, и невольно сбивают дыхание на глубокий-глубокий вдох.

Опуская глаза, пытаясь справиться с головокружением, Рита слышит, как небрежно роняет Семенов свое разрешение, явно намереваясь сменить теперь компанию.

– Верни потом, откуда взяла…


– Так кто там с кем спал? – иронично хмыкает Никита Михайлович, когда Ольга почти не насильно уводит Веру прочь, и обе делают вид, что прогуливаются.

– Олька с Семеновым, – отвечает и частично объясняет Рите Миша. – Вера узнала, закатила скандал, но Семенов пожалел и вместо увольнения отправил свою бывшую любовницу к нам в ссылку. – Он смотрит вслед удаляющимся женщинам. – Но, по-ходу, там совсем другая история. И тогда понятно, почему он все подписал ей, не глядя. Стремно признать, что жена изменяет тебе – раз, и два – изменяет с бабой… Рит? Ты чего?


Она объяснила тем, что от шампанского и отсутствия кислорода у нее закружилась/разболелась голова. Что не нужно за ней ходить, провожать.

Они остались позади разбирать скабрезные детали чужой интимной жизни.

«А мне куда? В уборную? Классика жанра? – двигаясь в направлении туалетов, сама себе иронизирует Рита. – Притвориться унитазом, дабы подслушать подробности! Сколько всего в тебе интересного!»

Затем резко и одним желанием меняет траекторию побега на фойе – здесь свежо, открыты окна, за ними тает красивый и теплый майский вечер, манит иллюзией свободы.

«Послать всех к черту! – Рита вызывает кнопкой лифт. – И Ольгу, с ее богатой личной жизнью, и Золотаревых, с их сплетнями, и меня – наивную дурочку!»

Боясь разреветься окончательно, Рита не дожидается лифта, бежит вниз по лестнице, пряча глаза от окружающих со-горожан, едва не сбивает с ног собственную маму с отчимом, поднимающихся вверх. Занавес.


– То есть… платок, носовой, – протягивает Павел Юрьевич.

– Что с тобой? – ужасается Диана Рудольфовна, глядя на дочь огромными от удивления глазами. – Что случилось?

Принимая платок взаимопомощи, Рита промокает ресницы, заодно спешно пытается успокоить дыхание, и это у нее почти получается.

– Не знаю, – шепчет в ответ встревоженной не на шутку матери и врет, выдавая за причину первое пришедшее на ум. – Я что-то читала про панические атаки, похоже, это они…

Мама тихо выдыхает, осторожно берет под руку взрослую дочь, приговаривая, как маленькому бестолковому ребенку:

– Глупости, Марго. Какие атаки? На тебе лица не было.

Рита шмыгает носиком, вздыхает, оглядывается, на миг становясь для мамы этим самым маленьким/бестолковым.

– Так потому и не было. Они же панические, – заканчивает уже внешне абсолютно спокойно, как будто и не было ее побега, сдерживаемой истерики.

Павел Юрьевич тихо смеется:

– Шутница вы, Маргарита Иннокентьевна. Идемте, я провожу вас обеих. Мне не терпится обсудить кое-что с вашей подругой Ольгой. Она здесь? Почему вы вчера ничего нам не сказали?


Ольга вталкивает Веру в тесную служебную уборную, захлопывает дверь и в тихой ярости поворачивается к женщине.

– Что это? – в голосе, струящемся по ее лицу, звучит все та же почти ласка, а затем удавкой, толчками затягивается на шее. – Что. Ты. Там. Устроила?

Взгляд сверху вниз, где Ольга выше своей непосредственной начальницы, легким вопросительным оттенком дает разрешение на ответ.

– Я не права? – отчаянно хватаясь за быстро тающий от страха хмель, лепечет Вера. – Он же сам его учил…

– Не прикидывайся, – Ольга всегда чувствует власть своей химии. Она даже не касается ее, но Вера дрожит не только (не столько) от страха, сколько от иного сильного чувства, ее проклятия – ей нравится это. Ее прет, когда с ней властно-грубоваты. Когда Ольга с ней такая.

«Только я не хочу тебя больше!» – Кампински отводит глаза. Усталость и какая-то обреченность наваливается на плечи (или камнем на шею).

– Я соскучилась! – несмело обнимая, шепчет женщина. Этот камень ее руки, ее запах…

– Не начинай, – холодно останавливает Ольга, глядя в глаза, с силой, до боли сжимает Верины запястья, смотрит, как расширяются зрачки, подменяя своей пустотой нежно-грустную радужку, и почти ненавидит их, Веру, ее податливость…

От боли Семенова стонет Ольгиным именем, Кампински же ее голос выводит из задумчивости – она чувствует, как металлический браслет часов врезался в кожу Вериной руки и ее собственной ладони.

«Теперь останется след» – медленно разжимая пальцы, Ольга предостерегающе шепчет:

– Не смей.

Женщина тихо тает надоевшими извинениями:

– Это я виновата, прости…

«Да пошли ты меня уже к черту!» – в бессильной ярости кусая губы, Ольга медленно закрывает глаза, подавляя в себе желание сделать Вере еще больнее. Ей не интересно здесь просто до ненависти, до исступленного желания просто убить – взять за шею двумя руками и доставить ни с чем не сравнимое удовольствие, медленно душа…

«А ведь Ритка мне постоянно что-то пыталась донести» – словно меняющийся порыв ветра, мысль резко переключает волну. – «Надо было послушать ее, а не откладывать на бесконечное завтра…»

– В ней дело! – оставленная буквально на секунду сама себе, произносит/догадывается Вера. – Ей ты писала проект. Это сразу чувствуешь.

– Да что ты? – кривит губы Кампински тем презрительнее, чем сильнее начинает гореть лицо, словно от миллиона пощечин. Этот жар толкает Ольгу в новое наступление


– Я сто раз предупреждала, – шипит она Вере в лицо в тесном, темном пенале, где обе зажаты сложившимися странными отношениями и общей опасностью. – Никогда не смей ревновать меня, не смей диктовать мне условия, не смей нас позорить. И теперь вообще ничего больше не смей, мы не вместе, не будем и не были никогда.

– Я тебя ненавижу… – тихо стонет Вера, и кажется, стареет прямо на глазах. – Но я скучаю, тоскую по тебе. Я ждала тебя с самого начала, с первого момента, еще с Альки. Я пытаюсь не ждать! – сквозь грусть истекает слезами последняя, безнадежная и безответная любовь. – И не могу! Я ненавижу тебя!

Когда Ольга выходит, хлопнув дверью, Вера остается абсолютно одна.


– А я думал, что ты домой, – пойманный врасплох, Мишка глупо разводит перед Ритой руками, за его спину спешно прячется Джамала.

Диана Рудольфовна, Павел Юрьевич и Маргарита перед ними настоящей семейной мафией.

– Я тоже так думала, – Рита берет у проходящего мимо официанта новый бокал шампанского, делает большой глоток. – Но мама решила иначе, и вот я снова с вами, любимый муж!

Такой он свою жену еще никогда не видел, даже во времена, когда она еще не была его женой.

– Что ты с ней сделал, Михаил? – вторит его мыслям Диана, которая, определенно, не узнает сегодня свою дочь.

– Я ни при чем! – снимая с себя и вину и ответственность, пожимает плечами Золотарев, передавая весь комплект неприятных чувств теще обратно. – Она и раньше была у вас с изюминкой, а сейчас так вообще сплошной кекс.

– Не нравится? – язвительно улыбается Рита, глядя Золотареву в глаза и чувствуя, как тому очень неуютно сегодня рядом с ней. – А ты разведись со мной, любимый! Гейша будет счастлива. Так ведь? – чуть склонив голову, Рита цепляет взглядом ту, которую, вопреки обычаю, никогда не считала соперницей. – Правда, Джамала? Иди сюда, не прячься, я не кусаюсь.

В наступившей нервно-напряженной паузе из-за спины Михаила испуганно выглядывает красивая любовница. Ее имя странно звучит из уст законной супруги.

– Мне не нужен чужой муж, – едва находит в себе силы ответить, ибо сейчас она снова маленькая таджикская девочка, пришедшая в первый класс общеобразовательной школы для титульной нации. Только Ольги нет рядом, чтобы защитить от расплодившихся Золотаревых.


С усмешкой Рита переводит взгляд на Мишу:

– Вот видишь, – ее голос чист, как пение ангела. – Ты больше не нужен ей. Ипотека закончилась?


А потом Рита смотрит в глаза Джамале, честно-пречестно лживые. Большие, красивые, темные. «Сексуальна до безобразия, – томно смеется внутренний бесенок Риты. – Лучше не дразни меня больше. Ибо я выше, и тебе будет хуже».

Внезапно на Джамалу снисходит озарение:

– Ты совсем, как она, как Олька… – захлебываясь во взгляде Риты, так похожим теперь на Ольгин, догадывается любовница. – Ты скрывала все это время…

Но шепот Джамалы не слышит никто, а еще точнее, не слушает.

Мишка бухтит что-то свое, Диана Рудольфовна почти верещит:

– Прекрати, – раздосадованная несвойственным поведением дочери. – Что с тобой?

– Я знаю, что, – одними губами улыбается Рите Джамала. – И никому не скажу, пока ты сидишь паинькой на этой своей высоте. Не смотри вниз.

– Девочки, – скабрезно хихикает Золотарев. – Вы такие странные. – В его воображении уже во всех «красках» раскинулся ринг для женского «грязного» боя.

Рита берет новый бокал шампанского:

– Рожденную ползать допустите уже к рупору. Пусть настонет что-нибудь рабочим местом.

– Браво! – искренне аплодирует Вера внезапной несдержанности "хорошей девочки", ибо такое обычно молчат, замалчивают. Сквозь отчаянную улыбку в глазах Веры блестят слезы – осколки отношений с Ольгой, а в душе ноют занозы застарелых мужниных измен.

– Боже, как пошло! – едва не плачет Диана. Мишка мысленно слышит их голоса ревом трибун, секунды счетом рефери – один, два, три.…

– Дура! – отходит от нокдауна Джамала.

Рита разворачивается к компании спиной, обводит хмельным взглядом, до отказа заполненный публикой, банкетный зал – для нее он абсолютно пуст. Вспышка ярости трансформируется в черную, липкую, как жидкая сажа, грусть.


Оставив едва пригубленное шампанское на столике, Рита невесомо плывет к выходу.

– Куда она? – шепчется позади компания.

– Ее нужно вернуть, – предполагает Диана.

– Дорогая, ты в порядке? – вежливо интересуется у Веры Семенов, пряча предательский интерес к Джамале и неожиданно цепляясь взглядом за темно-бордовый след от часового браслета на запястье жены. Диалог супругов с двадцатилетним стажем переходит лишь в одну им понятную плоскость.


– Зачем возвращать? – удивляется теще Мишка. – Я ее что-то боюсь сегодня, пусть себе гуляет.

Гордая фигура в синем платье удаляется, вовсе покидая ринг.

– Посади ее в такси! – нетерпеливо советует Диана. – Сделай что-нибудь! Миша! – она не может объяснить фатальность происходящего, только чувствует ускользающий, исчезающий мир. Мишка пожимает плечами, но отправляется следом, преследуя две основные цели, во-первых, под благовидным предлогом избавиться, наконец, от неудобной компании, и во-вторых…


Как во сне Рита выходит из здания. Майский теплый вечер уютно обнимает сотканной из заката и бриза вуалью, расстилает аллеи с витыми светильниками и тюльпановыми клумбами. Земля под ногами вращается, вынуждая Риту делать шаги. Вот только куда? В каком направлении? Ибо везде тупик.

В комфортную тюрьму, зовущуюся домом? – и убить там кого-нибудь, свекровь, например.

К совершенно посторонним людям, зовущимся родственниками?

Обратно и найти Ольгу? А лучше найти ее вместе с Верой или, еще лучше, с Гейшей.


– Я не из этого мира. Я свалилась с луны, – в пустынной аллее вечер закатом вытягивает тени фонарных столбов и красивых голубых елок. В их колючем отражении Рита ежится, обнимает себя за плечи, медленно и бесцельно двигается вперед.

– Что? Убегаешь? – догоняя Риту, Ольга не замечает спешащего параллельно Мишку. Золотарев удивленно останавливается и буквально проваливается в разлапистые ели, когда Рита оборачивается на странный Ольгин вопрос.

– А тебе не все равно? – в ее глазах почему-то он видит/угадывает слезы. В ее голосе нервно дрожит струна, еще чуть-чуть, и она лопнет, сорвется. Такой странной (живой) Риту Мишка видит впервые.


– А тебе не кажется, что мы должны что-то сказать друг другу? – Ольга угрожающе приближается к его жене.


– Например, что я абсолютно ничего не хочу знать о тех, кто был у тебя там, в другой жизни, параллельно со мной?! – Мишка никогда не мог правильно понять интонацию в женской истерике. Рита сейчас спрашивает или утверждает?


– Параллельно? – едко усмехается Ольга, – ну, давай, замажь меня своей грязью. У Золотарева научилась? Он подсказал, как лучше ко мне подкатить?

– Нет! – по щекам Риты сбегают слезы и оставляют на платье почти черные пятна. В глазах Кампински только презрение и гадливость.

– А я же тебя спрашивала тогда, что еще скрываешь? Что ж ты ему не сдала мой проект? Разве не для этого он отправлял тебя ко мне?

– Замолчи… – срывается голос в плач. – Я… – Рита не находит слов, разводит руками. – Любила? – это вопрос самой себе. Осознавая его, мысленно пытаясь себе ответить, Рита смотрит на Ольгу так, словно тонет и видит ее из-под воды. – Я жила тобой и нашими встречами все это время… Я ждала тебя… Я не могла тебе сказать и отдала все… Всю…


Мишка в невероятном, страшном, больном волнении сжимает до хруста в пальцах кулаки. Ольга хмыкает:

– Только не нужно трагедий. Актриса ты шикарная.

– Я не играю, – Рита вытирает глаза, слегка смазывая макияж. – Я никогда ни к кому не испытывала таких чувств, как к тебе, – странное спокойствие нисходит по мере озвучивания того, что до сего часа оставалось эфемерным, неназванным.

– Ты сейчас себя в этом убеждаешь? – и даже язвительность в Ольгином голосе тоже больше не ранит.

– Нет. Я признаюсь себе и тебе, – озаренная истиной, Рита выглядит до странности обнаженной, даром, что в платье. Золотарев и Кампински в едином ступоре. Разница в том…

– И что мне делать теперь? – глупо произносит Ольга. – Упасть ниц от счастья?

– Рита! – кричит Джамала, спеша по аллее сблизиться с ними. – Вас, тебя твоя мама уже обыскалась! Она меня послала, – ее цепкий взгляд фотокамерой увековечивает мельчайшие детали – капли слез, оттенки мимики, невольные движения и даже отзвук не прозвучавших еще слов.

– Саймуратова, исчезни! – кричит ей Ольга.

– А тебя ищет Вера, – не думает отступать Джамала. – Что ж вы такие потеряшки?

Рита не сводит взгляда с Ольги. Ей уже все равно, что глава местных сплетниц купается в океане ее неприкрытых чувств. Хватает горстями откровенность и захлестывает ее в бездонное нутро. Значение имеет только взгляд, а Ольга упорно отводит его в сторону. Этот факт победно фиксирует Саймуратова. – «Что? Получила свою любовь?»

Считанные секунды как в замедленной съемке. Ольга отворачивается. Рита закрывает глаза.

– Она здесь! – Джамала машет рукой Диане Рудольфовне – Все в порядке! Они просто с Ольгой общаются.

За спиной матери Рита видит отчима и еще чьи-то незнакомые лица.

– У меня тушь потекла, – произносит мертвым голосом. – Я в уборную, – сняв туфли и держа их в руках, Рита стремительно бежит прочь. Джамала громко хохочет над ней, Ольга наотмашь бьет Джамалу по лицу.


На ватных ногах Миша вернулся в зал фуршета. Музыка, матовый свет, халявный алкоголь и шведский стол. В разной степени опьянения сослуживцы уже потихоньку начали разбиваться по неслужебным интересам.

«Что за хуйня?» – мозг все еще не может осознать произошедшее в парке. В голове гудит, словно в сталелитейном цехе. Руки подрагивают нерастраченным напряжением, а зрение корежит больными, странными эмоциями.

«О! Попалась!» – зло усмехнулся Михаил, заметив у барной стойки Веру, решительно двинулся к ней. Красивая, покинутая всеми, мадам с достоинством императрицы потягивает через соломинку коктейль. На нее с некоторыми планами поглядывает смазливый бармен, мечтающий во сне о столичном шике.

«Э, нет, голубок!» – красноречивым взглядом отшивает мальчика Золотарев. – «Хоть что-то я должен сегодня с них поиметь! Мадам не худший вариант. Кампински явно через нее стала ведущим архитектором. Пусть не треплется о своей гениальности!»

Однако, вопреки нарисованному Мишкой образу, Вера не встретила его тоскливой женской радостью по сильному плечу и стонами а-ля «как долго я тебя искала».

Окинув спокойным, полным достоинства, взглядом, милостиво разрешила занять пустующее соседнее место.

– Но только если тебе есть, что сказать, и если я не заскучаю с тобой.


Ольга встретила надвигающихся праведным гневом граждан равнодушно-холодным «вам чего?»

Всхлипывая, Джамала прикрывает ладонью горящую щеку:

– Все хорошо, все нормально, мы просто здесь общаемся, – оправдывается она.

На возмущенно-испуганное восклицание Дианы Рудольфовны – Где моя дочь? – ложится спокойный ответ:

– В уборной, у нее тушь потекла. И вообще, – разворачиваясь уходить, Ольга бросает на женщину холодный взгляд. – Оставьте девочку в покое, дайте пожить ей уже своей жизнью, – не слушая ответ, она идет прочь.


Бешенство, рожденное осознанием того, что Золотарев вновь обошел ее, и Рита – ЗОЛОТАРЕВА, выжигает все.

С другой стороны душит неподъемное теперь чувство вины. Она только что стала для Риты Алькой. Это не Рита предала ее. Это Ольга на любовь сейчас ответила сарказмом. Она даже хуже Альки.

Закругляясь пресловутым «днем сурка», аллея вновь выводит к зданию ресторана, блестящего витринами в подступающих сумерках. Движимая инстинктом «убивать», Ольга идет к нему.


Не дождавшись ответа в сотовой сети ни от одной из вызываемых абонентш, Мишка оставляет телефон и возвращается к высокоградусной жидкости в бокале. Разговор с Верой вышел скомканный, рваный, злой и бестолковый.

«Она, на минутку, не просто жена главного, но еще и сотрудник Компании!» – так что эти Мишкины плохо контролируемые эмоции и догадки могут или наверняка сослужат ему не лучшую службу.

– Впрочем, плевать! – картинно кривится он. В памяти Ольга, Рита, аллея. – «Они знакомы?!» – вот, что занимает его разум и сознание полностью. – Когда, где, как? За пять минут не успели бы.

Вера тянула коктейль, и он спросил, как быстро она определила профпригодность новой стажерки тогда еще, в самом начале. Женщина удивленно вскинула брови и рассмеялась.

Миша поднял свой бокал «за понимание!» Вера поддержала. Остатки ее смеха приобрели оттенок грусти.

– Почти моментально, – ответила, мечтательно глядя в прошлое. – Со слова «здравствуйте».


Офис компании, рабочий полдень, стажеры, сотрудники. Ольга оценивающе, как и все они, оглядывается по сторонам, явно прикидывая доступное место для взлета. Вера оценивающе, как и всегда, смотрит в глаза и слушает голос, слова которого тоже имеют значение.


Мишка пьянеет, не успевая осознавать собственное состояние.

– Почти моментально?

– Воздушно-капельным, – издевается женщина. – Два общих вдоха в одном помещении и, считай, пропала.

Мишка чувствует, как вскипает ярость, рычит:

– Кто? Пропал…

– А ты кому звонил? – Вера смотрит в глаза, Ольга садится рядом, и это как спусковой крючок, ведущий к смертельному выстрелу. Вместо пороха – алкоголь, эмоции – боевая пружина, реакция необратима, но оба продолжают глупую «русскую рулетку», пряча в рукавах козыря.


– Только ребенок! – выплывает из памяти пьяный в джаз разговор.

Мишка, Ольга, бармен, глубокая ночь.

– …Я сказал, что женюсь на ней, а она сказала, что такую, как Ритка, удержит только ребенок, – отвратительный, тошнотворно-обжигающий вкус сорокоградусной правды неуклонно поднимается вверх. – И я ей сделал его, ее, – Золотарева рвет правдой, невыносимостью и чем-то еще, подозрительно похожим на чувства.

«Кампински отомстила. Обошла его. Он поимел когда-то ее Джамалу, она влюбила в себя его снежную королеву. Ритка никогда не смотрела на меня так, никогда не говорила слов таким голосом, не любила, только терпела. Все это время. И презирала».

– …я тогда осторожненько продырявил… – показывая на пальцах, как дырявил презерватив, Мишка глупо икает. – Иик, дело сделано.

– Да ты герой! – Кампински пьет свой виски, как воду. Бармен подливает в ее бокал.

– А ты знала, что мы кровные? – Золотарев толкает Ольгу в плечо. – Только поэтому я тебя не убью.

Она поворачивается, тяжело смотрит в его глаза:

– Чет несешь? – произносит почти одним словом.

Мишка криво усмехается своим мыслям.

«Что за глупость? Две бабы вместе… и ни у одной нет ни хуя. Что они делать-то будут?»

– Твой отец – брат моего отца, младший, – опрокидывая стопку внутрь, тыльной стороной ладони прикрывает губы, словно боится, что алкоголь вернется обратно.

– Мой отец – адмирал, – глухо произносит Кампински, отворачивается. Тьма нарастает, гудит, закручивается в спираль, а потом взрывается головной болью и странной, скрипящей стрельбой.


– Юу лууууз, – хрипло сообщает издевательский голос, закручивается в звуковую воронку.

– Сам ты луз, коззел! – с чувством отвечает невидимый пацан. Звуки стрельбы возобновляются, отдаваясь страшным рикошетом в Мишкиной черепной коробке.

– Рит, ты с ума сошла? – не открывая глаз, стонет Золотарев. – И чем воняет? А?

В эфире прошелестели шаги. Кто-то сел рядом на край кровати, поправил одеяло, а потом дыхнул в ухо словами:

– Это запах доброго утра, любимый…


Несмотря на адскую головную боль и почти полное отсутствие координации в пространстве, Мишка умудрился вскочить, обвести бешеным взглядом незнакомую комнату, упасть в кровать, запутанным в одеяло, а после и вовсе скатиться с нее.

– Куда ты, Мииш? – очень сладко удивился знакомый женский голос. Аккомпанементом к нему застрекотал мальчишечий хохот.

– Заткнись, щенок! – хмуро и злобно Миха поднялся с пола. Щуря больные головой глаза, он сфокусировался прежде на источнике смеха – семилетний наглый пацан, играющий в допотопную приставку типа «сеги». Явно общая с ним спальня – небольшая комнатка-гостиная и детская в одном флаконе и, наконец, хозяйка утра.

– Катька? – вот чего Золотарев действительно никак не ожидал, а потом он понял, что стоит перед ними голый, и это не сон.


Осмотрев квартиру Ольги, пользуясь мертвецки-глубоким сном временной ее хозяйки, Джамала удовлетворенно прикрывает за собой дверь. Тихо щелкает автоматическая задвижка замка, но ничего страшного, у Джамалы теперь есть собственный ключ!

Легко сбежав по ступенькам, она выходит на улицу и направляется в сторону магазина.

В принципе, у Ольги есть все необходимое для завтрака, но кое-чего все-таки не хватает – свежего молока, к примеру, и еще, наверное, антипохмелина, ибо продолжение корпоратива сегодня больно аукнется Оленьке.


Сворачивая сначала в кондитерский (мне, между прочим, тоже полагается приз!), Джамала прикидывает «про себя», что, несмотря на некоторые щекотливые нюансы, в целом, все идет по плану.

После вчерашних эпических встреч Риткина мама промоет мозг своей порядочной дочери лучше любой гигантской клизмы.

Мишку увезла Катя, предусмотрительно вызванная Джамалой в самое подходящее время.

«Не зря же я таскалась за ними половину ночи!» – выбирая свежие штрудли, Джамала кокетливо улыбается чернявому кулинару. Это в крови! Она не выспалась, но она и не пила вчера (даже шампанского на корпоративе), поэтому сегодня после душа и кофе выглядит до отвратительности свежей.


«Вера уже благодарна мне за Ольгу», – она не могла быть с ней, но получала полный и достоверный отчет о сестринской заботе Джамалы за дорогой Вериному сердцу девахой.

Ольга тоже будет за что-нибудь благодарна бывшей верной однокласснице. Джамала постарается, не будь она Джамалой!

…а после обязательно предъявит счет. Мягко, незаметно, ненавязчиво, обильно смазав все тесные рамки морали вазелином…


– Ни хера не помню, – умываясь, Мишка хмуро смотрит на свое помятое отражение в зеркале. Затем переводит взгляд вниз, на штаны. – Надеюсь, я ее вчера не трахал?

Воспоминания прошедшей ночи слеплены в один тошнотворный ком.

«Иначе чего бы ей так плясать вокруг меня?»

«Зачем я Ритку потащил? Она ж один сплошной изюм! Еще про Кампински ей рассказал».

– Нашли обе, чем отыграться, – голос хриплый, и зубы бы почистить, но чужой щеткой впадлу. Он не верит им, конечно, но выглядело вчера убедительно.

«Вера – это изюм Риты с более длительной выдержкой. Внешне она, сучка, для своих лет – ничего, но с головой тот же атас».

«Может быть, они там, в Москве, все такие?»

«Хотя, Семеновы из Иркутска».

– Миша, я тебе рассол открыла и гуляш сейчас подогрею, со свининки, – стучит в закрытую дверь Катя. – Может, еще картошечки нажарить?

– Я это… не знаю! Я сейчас! – сердце, как паралитик, нервно бьется о грудную клетку. – «Откуда она-то взялась? Вернее, я здесь откуда?!»

В маленькое оконце над унитазом виден двор. Во дворе припаркована его машина и вроде без единой царапины. Ключи от машины в кармане брюк.

«Рубашка осталась в комнате! – пару секунд на воспоминание. – Где права, паспорт, деньги, телефон?» – ни одного вменяемого ответа от памяти и мозга.

– Хрен с ним, – Мишка аккуратно протискивается в слуховое окно. Больно обдирает спину и плечи, но освобождается, спускается по желтой газовой трубе, грозя отдельно взятой двухэтажке локальной экологической катастрофой в случае чего.

Прыгает в мягкие грядки бабы Нюры с взошедшей морковкой. Становится мишенью для облаивания соседской шавкой и, наконец, преодолев пространство/время, оказывается за рулем родной французской машины.

«Главное – не смотреть на Изотову, – подобно гомункулу, маячащую в окне. – Заводимся. Сдаем назад. Выруливаем. Свободен!»


Запахнув халат, Вера отстранилась от мужа. Развернулась уйти, но Семенов не отпустил, поймал за талию, крепко обнял и, положив голову ей на плечо, фыркнул в ушко. Отчего Вера щекотливо рассмеялась.

– Ненавижу тебя, – с нескрываемой любовью прошептала.

– А я тебя люблю, – честно ответил он. – И всегда любил и буду любить.

– Только бы я не спрашивала, где ты был?

– Только бы ты оставалась Верой Леоновой, единственной девочкой, обыгравшей меня в морской бой.

Их гостиница – уютный коттедж на берегу местной тихой речки сразу за Городком. Под окном буйство сирени, за сиренью река, за ней далекий лес, а над ним золотистое утром небо.

– Место ты выбрал, – восхищается Вера. Хочет добавить намек/вопрос на колющиеся в мыслях подозрения. В это время служащий гостиницы доставляет завтрак, свежесваренный кофе и, пожелав доброго утра, шустро удаляется.

– Я знал, что ты приедешь, – Семенов садится к столу. В отличие от жены он не подозревает, а уверен в этих самых «некоторостях», но будет молчать о них не потому, что служащий гостиницы невовремя сунулся со своим завтраком… – В доказательство, я еще вчера до твоего приезда заказал на утро именно то, что ты любишь.

Вера заинтересованно вскидывает брови, пытается издалека заглянуть под приоткрытую Семеновым сферическую крышку. Он дразнит.

– Фриттата с рикотой! – пиратским воплем оглашается комната, когда Вере все-таки удается подсмотреть.

Семенов довольно хмыкает, вспоминая их первое семейное утро и ее пересоленный кулинарный шедевр со смешным названием, и даже отдаленно не напоминающий знаменитый итальянский омлет.

– Спасибо, – Вера силится не заплакать. Не таким далеким утром, уже изрядно набив по жизни руку, она готовила это блюдо оставшейся на ночь Ольге.


Оставив платье с нижним бельем на берегу, Рита медленно и торжественно входит в ледяную прозрачную воду Ольгиного озера. С каждым новым шагом по зеркальной поверхности в разные стороны расходятся круги. – «Так и в жизни – каждый наш новый шаг несет в себе информацию изменений».


Отметив мысленно очередное «открытие», Рита срисовывает взглядом туман, клубящийся над водой, окрашенный рассветом из сиреневого в мерцающий розовый и скрывающий ее будущее в виде противоположного края озера.

Легкий толчок от песчаного дна придает ускорение, сообщает движение вперед. Это только в самом начале вода кажется обжигающей, дальше держит тело, словно перышко, даря обманчивое чувство свободы. Помогая себе руками, Рита летит над неизвестностью, мглой, уходящую в озерное дно и под неизведанностью туманных небес.


После вчерашнего побега, подобно старине Форесту, Рита все никак не могла остановиться. Мысли, чувства, эмоции, истины и правила – все настолько перепуталось, что казалось, едва Рита остановится, ее парализует и погребет под собой этот невидимый селевой поток бытия. Сцементирует, задушит, да так и увековечит в нелепой позе собственной…

«Я не знаю даже, чего собственного». Не выбирая цели, ни, соответственно, дороги, Рита просто шла вперед. Туда, где нет людей. Где нет чужих волн, расходящихся в пространстве ее астрального озера.

Она впервые в жизни была совершенно одна на огромной, безлюдной территории.

Небо, усеянное звездами, готическим сводом вздымалось на головокружительную высоту, но не давало ни капли света. И если сначала это немного пугало Риту, то позже открыло свои преимущества – в темноте не видно дорог, пройденных, протоптанных в поле уже кем-то. Значит, они не собьют ее с пути ложным обещанием чужой правильности. Она может свободно идти в любом направлении, и каждое из них будет ее собственным, верным.


Проплыв до противоположного берега, Рита видит не так давно обещанные Ольгой кувшинки. Они красивы. Напоминают лотосы из священных индийских трактатов.

Ее дед однажды писал нечто подобное – прекрасная шестирукая индианка прикрывает наготу цветком лотоса и буквально пронизана золотыми лучами восходящего солнца. Вопреки мифологии он считал Кали образцом святости и вовсе не злой, как представляют ее многие. Она держит в своих точеных руках вселенский порядок, разрушает невежество, одновременно заведует рождением и смертью. А как танцует! Даже мир рушится в восхищении!


«Я не Кали, не Мария и даже не Магдалена. Мне бы, наверное, покаяться, да не хочется».


Возвращаясь обратно, Рита ныряет в омут почти до самого дна. «Остаться здесь, и дело с концом». Кости ломит от пронизывающего холода, сердце сжимается в микроскопический комочек, а сознание очищается ледяным огнем.


Вода не принимает жертву, малодушно помышляющей о смерти женщины, выталкивает Риту на поверхность. Солнце ласково обнимает теплом начинающегося дня. Значит, будем жить.


На берегу пусто. От обнаженного тела едва заметен пар.

Встряхнув закудрявившиеся волосы, Рита делает глубокий-глубокий вдох и медленно-медленно выдыхает.

«Мне должно быть стыдно? – спрашивает неизвестность. – Но перед кем?»

Рита прислушивается к себе. Кромка сознания, как поверхность воды, по которой плывет человек.


Если верить одной из теорий, то мы живем в трех параллельных мирах одновременно.

Я и Я.

Я и Социум.

Я и Высшие силы.

Они взаимосвязаны и перетекают один в другой.

Глупо стыдиться перед собой за собственное тихое счастье. За, наконец, открытую полноту жизни. За осознание и принятие себя такой, какая есть. Созданной по «образу и подобию».


…значит, Бог вовсе не старый мужчина с окладистой бородой, а женщина-лесбиянка, проповедующая чувственность?

Или Богов много, или он/она просто бесконечно многогранны?


«Если смысл жизни только лишь в выполнении твоих заповедей, то почему они не дают мне чувства покоя и тихого счастья, которые я ощущала рядом с ней?»


«Может быть, потому что это вообще не смысл жизни, а просто свод правил?»

«Как ПДД, например».


«Неужели тебе действительно небезразлично, кого и как я люблю? Кто отвечает мне взаимностью, и как она проявляется?»

«По-моему, это чушь полная».


«Твои евангелия писали люди. И писали так, как им это было удобно».

«Часто мне кажется, что они просто врали».


«И почему рождение всего, чего угодно – это твой промысел и творение, и только рождение человека – результат греха?»

«Я не грех, Господи – я ведь образ твой?»


Рита качает головой. – «Наша песня хороша, начинай сначала».


«Почему любовь ко всему в мире – это благо, а любовь женщины к женщине – преступление?

«Вопреки логике я не могу ненавидеть ее, я люблю ее».

«И зачем я сейчас развиваю глобальную философию? – только лишь для того, чтобы не признаваться себе – она не любит меня и не любила».


Прозвучавшая истина уравнивает внутренний спор.

Ответ найден, назван.


Платье липнет к влажному телу, стесняет движения, но голышом совершенно точно до дома не добраться, поэтому придется потерпеть.


«Мы красиво встретились. Нам обеим жизненно нужна была эта встреча. В результате я родилась заново, я обрела себя и целый мир, а ты? – не оглядываясь, Рита снова идет вперед, как прошла всю истлевшую ночь. – Наверное, тоже что-то вынесла. Вон, проект какой отгрохала! Надеюсь, я себе не льщу и не пытаюсь примазаться к твоей гениальности…» – с грустно-ироничной улыбкой Рита идет через поле к затерянной остановке х-километр. Над ней торжественно поднимается солнце.

– Я люблю тебя во всем земном великолепии, – говорит пролетающим мимо птицам, жучкам и стрекозкам. – Это странное чувство, живущее во мне с тех самых пор, называется именно так. Оно безгранично, как вселенная. Оно живое, как душа. Оно разное и оно дышит тобою вместе со мной…

Полупустой дачный автобус принимает на свой борт безбилетную пассажирку. Оглядев Риту с босых ног до влажной кучерявой головы, шофер усмехнулся своим каким-то мыслям и кивнул назад, мол, заходи.

«Я люблю… – пряча глаза, Рита занимает пустое сидение у окна, а потом одним взглядом заполняет необъятное синее небо. – Теперь это знаю точно, как и то, что никогда не смогу быть с тобой».


Прокатившись окольными путями, Мишка с трепетным облегчением проехал по родной с детства улице, загнал машину во двор и успокоился лишь тогда, когда плотно закрыл за собой стальные ворота.

«Изотова не пройдет!»

Пробежав по дорожке, он толкнулся в запертую дверь, удивился, восстановил равновесие и огляделся – тишина.

Колокол в голове, притихший на побег от Катьки, вдарил с новой силой.

Стиснув зубы, Мишка слез с крыльца, обогнул веранду и поплелся по узенькой дорожке, соединяющей его собственный дом с домом родителей.

Здесь дверь приветственно распахнута, на крыльце полно мелкой детской обуви, а из глубины комнат слышны родные и любимые голоса.


Мать, отец, сестра, располневшая после рождения троих детей, между ними горох племянников с родной горошинкой Сонькой.

– Папа голый, – она тщательно выговаривает слова. Вся одежда Михаила – это подвернутые до колен брюки. Дети хихикают, взрослые отправляют их в сад.

– Ты… где спину-то так ободрал? – удивляется Света.

– А Ритка где? – ищет глазами жену Мишка. – На работе, что ли?

– Воскресенье сегодня, какая работа? – бурчит мать. – У тещи твоей она, на дачах, вчера еще осталась.

– Вчера? – Мишка прокручивает ленту воспоминаний. – После банкета?

Отец угрожающе поднимается и недвусмысленно наступает.

– Иди приведи себя в порядок, после поговорим. О тебе, о Рите, о Вере Семеновой, – не слушая объяснений сына, он грозно рычит. – В баню! Я сказал.

Сбегая от отца, Мишка успевает заметить мелькнувшее в дверном проеме собственного дома синее платье жены и нехорошее, злое чувство, словно взболтанный, мутный осадок, вновь поползло вверх, к голове.


Вера застыла на пороге. Ольга мазнула заспанным взглядом и отступила в глубь квартиры, роняя:

– Заходи, чего уж там?

Тень кляксой вытянулась на полу, лениво поползла за хозяйкой.

– Ты подралась с кем-то? – удивление мешает женщине быстро справиться с замком. Она успела заметить уже слегка припухшие ссадины и царапины на Ольгиных плечах, спине и застряла в прихожей с этой дурацкой дверью.

– Нет, – отвечает с кухни временная хозяйка данной квартиры. Нагнав Ольгу, Вера еще раз окидывает внимательным взглядом «безобразие», задумчиво озвучивая, что – «на кхм… тоже не похоже…»

– Дама знает толк в БДСМ? – криво усмехается первая. Босиком, в майке и плавках, лохматая, заспанная, потрепанная какая-то.

– Ничего я не знаю, – отрезает Вера. – Я пришла извиниться за вчерашнее, но, кажется, извиняться нужно тебе. Не знаю, где тебя носило… – она смотрит, как Ольга, чуть качаясь, стоит у окна, вперив невидящий взгляд куда-то вниз.

– Девочка та хоть жива? – Вера несмело делает еще один шаг. – Рита.

Вздрогнув, как от удара, Ольга отворачивается от Веры, нашаривает на подоконнике коробок спичек, поджигает газ под серебристым чайником.

– Что ей сделается, – глухо звучит ее голос.


Вопрос про Риту родился спонтанно. Джамала всю ночь информировала Веру об Ольгиных перемещениях, да и перемещений тех было не густо – банкет, бар, клуб, дом. И Рита там абсолютно точно не присутствовала. Был муж ее – Миша Золотарев. Был бармен, были еще какие-то знакомые мимолетно, но этой «местной жемчужины» не было.


– Вы обратно когда с Семеновым? – затушив спичку, Ольга бросает ее в пепельницу, в воздухе читается оттеночный запах гари.

– Вечером. В пять, – отвечает женщина. – А что?

Ольга пожимает плечами:

– Я в душ.


Острые пики воды, бьющей неслабым напором, словно гребенкой прошли по коже и вспенились в волосах.

Подставляя им лицо, Ольга чувствует, как вода норовит забиться меж ресниц и в нос, фыркает, отворачивается, подставляя водяным иглам спину. Вчерашний день постепенно проявляется на фотобумаге памяти во всей своей ужасающей правде жизни, но – «это просто бред какой-то!» – в тысячный раз отвечает этой правде внутреннее «я», олицетворяющее «здравый смысл» и «связи с реальностью».

«Ее Рита – жена Золотарева» – это нереально!

«Мы действительно познакомились случайно».

Стоп.

Ольга трет ладонями лицо, запускает пальцы в волосы, убирает их вверх, но вода упорно причесывает по-своему стремлением вниз – «случайно – это утверждение или вопрос?»

Вся предыдущая высокоградусная ночь прошла под знаком этих вопросов, оставив вместо ответов муторное чувство недосказанности и головной боли.


«Первая встреча абсолютно точно не могла быть подстроена. Остальные – могли. Быть. А могли и не быть… – Череда кадров-воспоминаний свидетельствуют о том, что Рита действительно ничего не знала. Ни о прошлой дружбе собственного мужа с новой знакомой, ни об их нынешнем сотрудничестве. – Не могла она так искренне и честно врать!» – признает сейчас Ольга.

«А если и могла, то все равно эта история не шпионский роман о похищении корпоративных тайн, а чистейшей воды мелодрама с откровенно-эротическим содержанием. Какие там, нафиг, тайны и проектные расчеты? Рите необходимо (как воздух) было семимильными шагами наверстать особо желанный/чувственный опыт, пропущенный из-за «правильной» жизни!»

«Впрочем, какая разница, что там было в начале или за кадром, – шизофренически вступает в диалог внутренний циник. – Ты защитила свой проект. Ты победила их всех вместе взятых, а с Ритой ты ведь все равно не планировала каких-либо продолжений. Как и она с тобой (судя по семейному положению). Самое сладкое уже позади. Впереди, если продолжишь в том же духе, только проблемы. Тебе нужен был источник вдохновения – он у тебя был. Она взамен получила новый мир, кипу желанных эмоций – вы в расчете».

Ольга выключает душ, стоит некоторое время с закрытыми глазами, чувствуя, как последние капли воды сбегают вниз по голому телу. Чувство недосказанности саднит где-то внутри сильнее похмельного синдрома, и даже циник не спасает от него.

«Я не думала, что все так получится, – школьницей оправдывается совесть. – Оно само как-то началось и сложилось». Резонный «и что теперь?», – вовсе оглушает кирпичом по сознанию. «Я не знаю!!!» – нервно огрызаясь, Ольга заворачивается в полотенце.


Приняв душ, Рита надела пижаму, нанесла крем на кожу лица и шеи, спустилась вниз и даже вздрогнула от неожиданности – за столом сидит помятый, злобный Мишка, босиком и в одних только подвернутых до колен брюках от костюма.

– Я тебя жду, – ядовито усмехнулся он ее испугу.

Рита молча остановилась, пожала плечами и осталась стоять, неопределенно глядя на мужа. Она как всегда выглядит абсолютно правой, невозможно честной.

– Где ты была? – головная боль помогает ему сохранять праведный гнев.

Рита вновь пожимает плечами, затем медленным взглядом окидывает кухню – в ней царит не идеальный, но порядок и уют.

– Гуляла, – ее голос звучит негромко, и тогда, когда Мишка решил, что ответа он уже не дождется:

– Где ты гуляла? – его голос громок и резок.

– В полях, – в ее ответе усталость и снисходительность. Она идет к холодильнику, открывает, изучает содержимое придирчивым взглядом.

Мишка ногой захлопывает дверь холодильника прямо перед Ритиным носом. Металлический шкаф слегка качается от человеческого удара.

– Я тебя спросил, где ты была? – ревет он белугой, нависает над Ритой, она смотрит исподлобья:

– А где ты был? Золотарев? – она больно щиплет его за голый торс. – Где твои вещи? И что за вонь от тебя? – носик морщить она умеет, он невольно вспоминает запах Катькиной квартиры.

– За все эти годы я ни разу не спрашивала тебя «где ты шлялся?», не устраивала сцен, не шпионила, – перечисляет Рита, а затем добивает. – С самого начала я говорила тебе – ОТВАЛИ, ЗОЛОТАРЕВ! Тебе нужна другая!

Они смотрят друг другу в глаза и тяжело дышат.

Он первым отводит взгляд, трясет головой, пытаясь прогнать похмельную муть, но лишь усугубляет. Мир ходит ходуном, заставляя желудок тошнотворно сжиматься.

– И что теперь? – спрашивает он. Что-то в голосе Риты, в ее взгляде, в ее проснувшихся из небытия чувствах говорит ему о том, что неспроста она «гуляла в полях» всю прошлую ночь.

До смешного – ему было бы во сто крат легче, если бы она как нормальная, стандартная баба перепихнулась бы где-то там с кем угодно, чтобы отомстить, но нет! Она ведь действительно просто гуляла, и ни один, даже самый задроченный кобель, ей не встретился! А если встретился, то наверняка упал ниц от нимба святости, короной венчающий сумасшедшую голову!

– Я не решила пока, – доносится до его сознания голос Риты. Из холодильника возникает сыр, лечо, в воздухе разливается запах лайма. Мишка видит в окне за Ритиной спиной – к ним вразвалочку идет отец.

«К черту!» – мысленно открещивается от малоприятной перспективы общения с родителем и стремительно (как может) исчезает в направлении душа. Полицейским свистком ему вслед вскипает чайник.


«И что теперь?» – мысленно повторяет Рита вопрос мужа, и Ольги, и свой собственный. Вслух она вежливо, дежурно приветствует свекра. Никита Михайлович хмуро кивает, смотрит с плохо скрываемым раздражением.

– Мишка где? – голос лишь усиливает это чувство.

– В душ пошел, – с улицы, через открытое в сад окно, Рита слышит детские голоса, заливистый Сонькин смех. Он должен бы приносить радость, но вопреки этому, шиповаными веригами стискивает душу и приносит только острую боль.

– Мне нужно поговорить с тобой, – бурчит Никита Михайлович. Рита отвлекается от своих мыслей, поднимает глаза на отца мужа. Вспоминает первое впечатление о свекре – он интересен воспетой мужской красотой – грубо слеплен, надежен, как скала, и буквально излучает волны всесильности и спокойствия (относительного). Он царь и бог в собственноручно созданном мире. Его слово закон, мнение непререкаемо, решения эпохальны и сомнению не подлежат.

– О чем? Я вас слушаю, – негромко отвечает маленькая женщина. В уголках ее глаз залегли тени бессонной ночи. Никита Михайлович читает их в соответствии с собственными представлениями о мироустройстве – шлялась!

Масло в огонь подливают поза Риты, движения спокойно-расслабленой довольной самки, появившиеся в ее арсенале сравнительно недавно. Дров подкидывает осознание необходимости вести гадский, мерзкий Никите разговор. Поэтому он особенно груб и прямолинеен.

– Я убью тебя, если хоть одна падла заподозрит моего сына в том, что жена ему изменяет – рубит с плеча.

– Вот так сразу? – удивляется и не удивляется Рита. Для нее никогда не было секретом отношение свекра и свекрови – она не достойна их чудо-сына.

«Впрочем, как и любая другая, бывшая бы на моем месте, должна была бы денно и нощно безропотным/беззаветным поклонением доказывать/благодарить мужа за право носить его фамилию и принадлежать его семье». – Рита не хотела, но в ответном свекру взгляде досталась язвительная насмешка, неприкрытая издевка: – И с чего вдруг такие речи?

– Не все такие идиоты, как мой оболтус, – злобно рычит Никита Михайлович, еще контролируя бешенство, но уже из последних сил (она всегда выводит его из себя, эта Мишкина зазноба!).

– Ты знаешь, о чем я, – мужчина давит взглядом.

«Он действительно знает?..» – озадаченно вспыхивает догадка в сознании Риты. – «Действительно или знает?»

– Я отдам ему вести новый проект, – довольный молчанием притихшей невестки, веско продолжает Никита Михайлович. – Он станет первым человеком в нашем Городке, и ты должна вести себя соответственно. Следовать за ним, увозить с пьянок, а не шляться в это время…

– Ах, вот оно, что! – не выдерживает, нервно смеется Рита. – Вы боитесь, что мое место займет Джамала? Она опять не спала и таскалась за ним всю ночь?

С резким стуком Никита бьет кулаком по столешнице, отчего на столе подпрыгивают тарелки, приборы и чашки.

– Заткнись, женщина! – Никита сжимает и разжимает кулак. – Ты где шаталась после банкета, а?

– Это не его проект, – твердо глядя в глаза, отвечает Рита. – Это проект Ольги… (голос предательски вздрагивает) Кампински.

Никита Михайлович шумно выдыхает, и первые слова его звучат почти мирно, разгоняясь в негатив лишь к концу тирады.

– Она всего лишь архитектор. Вести стройку здесь будет мой Мишка. И не дай бог, хоть одна собака посмеет из-за тебя ткнуть в него пальцем, – он пальцем указывает на Риту, она твердо смотрит в ответ. В напряженной повисшей тишине слышен шум из глубины дома, шаги. Никита Михайлович со вздохом убирает руку и взгляд, становясь большой, темной скалой над растерянной маленькой женщиной.

– Бать? – произносит Мишка. Он стоит босой, вымытый, с обернутым вокруг пояса полотенцем. – Чего это здесь?

– Жену твою успокаиваю, – не глядя, бурчит отец. – Обещаю наказать тебя, оболтуса, если якшаться со своей девкой не бросишь.

– Бааать, – укоризненно тянет Михаил.

– Я предупредил, – Никита Михайлович напоследок смотрит на сына, затем на невестку и, не спеша, выходит в солнечный день.


Рита растерянно двигает тарелки и чашки по плоскости стола: – «Он все знает».

Она не понимает, что должно следовать из выше озвученной истины.

Он давно обратил внимание на то, что даже ею самой было не сразу замечено и осознанно – на ее собственные внешне-душевные изменения.

«Отец моего мужа знает, что у меня кто-то есть, и это не его сын», – Рита горько усмехается, не зная, как самой ей на все это реагировать.

– Господи, как глупо, – тихо произносит она. Мишка смотрит на свою жену – красивая, странная (как все они) женщина. Зачем-то постриглась – но ей идет. Почти никогда не «красится», но, тем не менее, краше всех остальных. Говорит не всегда понятно, но заслушаешься! Ему страшно хочется защитить ее в этот момент ото всех – от него самого, от отца, жизни, от нее же. Ведь она такая… светлая… – он пытается обнять ее за плечи, но получается несмело и неуверенно.

Рита на миг замирает. Замирает весь мир – на один только миг все ее сознание накрывает памятью, теплом, ощущением совсем других, не его, рук, безграничного счастья, а затем срывается разочарованием.

– Нет. Не нужно, – она отходит на шаг. Мишка растерянно позволяет ей отойти.

– Значит… Отец был прав?


Ольга пьет уже третью кружку и упорно молчит, забравшись с ногами на широкий, укрытый полотенцем, табурет, нахохлившись, как воробей в осеннюю хмарь. Даром что солнце вволю льется с чистейших небес.

Вера подливает Ольге чай и «для порядка» добавляет каплю в свой, трижды остывший. Кипятит заново. Вдыхает странный аромат чужого уюта – его непременно нужно запомнить, есть во всем происходящем для нее утонченное, мазохистское удовольствие.

«У Ольги другая, но это ничего. Это проходит, как грипп или ОРЗ».

«Рита замужем, и вчера она мне показалась женщиной разумной».

«Не будет же она…» – в мысленном диалоге с самой собой, Вера пожимает плечами. – «Нет, конечно. А я буду рядом, пока Оленька отстрадает свою карму. Я всегда буду вовремя и там, где ей нужно, и тогда уже точно нам с ней ничего не помешает, и даже Семенов со временем смирится с моей жизнью на два дома, поймет, что так лучше».

– Покажешь место, о котором ты мне рассказывала? – нужно вывести сейчас ее погулять, воздух пойдет ей на пользу.

Ольга удивленно поднимает глаза (зеленую, темную ночь) на прозвучавший вопрос/голос.

– Озеро, – мягко напоминает Вера. – Ты говорила, оно очень красивое.

Автоматически, после прозвучавшего направления, представляя водную гладь, Ольга делает очередной глоток. У чая вкус Ритиных поцелуев, он смещает вектор в мыслях/ассоциациях в иную плоскость.


Вчера Рита пропала, ушла с банкета, и Ольга не стала ее искать. Ей было стыдно, ей было страшно, ей было плохо без нее. – «Странно…»


– Я поведу, – не сдается Вера, бесцеремонно, ненавязчиво вплетаясь в мысленный диалог Ольги с внутренним «Я». – Хочешь, твою машину, не хочешь – мою.


«Послать ее к черту, – тенью мелькает в ответ раздражение. – Надоела!»

Внутренний инквизитор моментально издевательски вскидывает бровь:

«И остаться одной? Ну-ну».


– Можем чай с собой взять, – продолжает женщина. – У тебя наверняка есть новомодная термокружка.

– Сейчас. Оденусь, – Ольга медленно поднимается.

Вера смотрит на нее снизу вверх, согласно кивает:

– Я подожду, – мысленно усмехается двоякости прозвучавшей фразы.

«А еще нужно сфотографировать на всякий случай этикетку с упаковки чайной заварки», – но стройность мыслеряда нарушает резкий звонок в дверь.


«Кого ты боялась/хотела увидеть?» – мысленно рассмеялась девушка, по-своему прочитав смесь из испуга, облегчения и разочарования на лице женщины, открывшей дверь.

– Как вы? Привет! – лучась искренностью, Джамала вплывает в квартиру. Она принесла им солнце. Она им рада и рада за них.

– Вера, как вот у вас получается уговорить этого отшельника хоть на прогулку, хоть на что-то другое? – нотки легкой зависти и восхищения ничуть не выглядят лестью, звучат естественно, и даже Ольга почти поверила бы им, если бы не знала Джамалу так долго и так давно.

Вера улыбается, что-то отвечает новой своей подруге. Ольга натягивает джинсы, безразмерную майку, комкает раздражение по карманам:

– Все, я готова, идем.


Проводив «пару» до машины, Джамала машет им на прощанье рукой. Вера ободряюще кивает в ответ, Ольга делает вид, что не заметила. Джамала разворачивается на каблучках и порхает к своей высотке.

Сегодня выходной. Офис спит. Городчане в парках и на дачах – погода шепчет, а сердце Джамалы поет на незнакомом для местных аборигенов наречии. Музыкальном, красивом, плетущемся затейливой вязью и цветистым, словно сады весной – языке Шахерезады, Омара Хайяма, безумного Меджнуна и нежнейшей Лейли.

Все идет по плану – отзывается ей целый небесный оркестр.

– Все летит к моей цели и скоро уже, очень скоро, я взлечу в это небо и сяду в царственных палатах выше облаков.

Дурачась, Джамала всегда представляет себя «владычицею морскою», но почему-то в небе.

Правда дура Катька – не удержала Золотарева. Ей отдали его на тарелочке с голубой каемочкой, а она… Собственно, Джамала в подобном результате не сомневалась, но номер был отработан полностью, и позже ей она обязательно пригодится – отвлечет на себя Золотарева, когда он поймет, что больше Джамалу нисколько не интересует.

«Квартира моя, счет в банке тоже. Должность? Я подожду!»


Джамала не торопится входить в подъезд – на улице действительно сказочно хорошо, сейчас бы на природу, на это дурацкое Ольгино озеро, которое она поехала показывать Вере.

«Можно было бы навязаться, но еще не время. Вера, похоже, начинает есть с рук. Теперь, главное, не спугнуть. Она хотела побыть наедине со своей Оленькой. Как скажете, мадам. В конце концов, какая разница, через Ольгу или через Веру я попаду в главный офис?» – Джамала улыбается солнцу, откидывает на спину тяжелый черный локон и легко взбегает по ступеням крыльца.

«Второй вариант даже надежнее будет».


В подъезде прохлада и полумрак. Лифт еще чист и пахнет новым.

«В идеале занять бы Ольгино место в сердце этой мадам, да типаж не тот, хотя я б тебя так намучила, джаным, что мало бы не показалось».


У двери квартиры неожиданно Джамалу встречает пятнадцатилетняя смуглая девушка, и настроение сразу становится чернее ее волос и глаз вместе взятых.

«Ну, почему?! Ну, за что?!»

Даже в по-европейски модных шортах и майке визитерша выглядит так, словно вчера спустилась с гор. Этот горящий взгляд, эти слишком плавные движения, словно шея ее на шарнирах.

– Чего тебе? – шипит сестре Джамала, держит в руках ключи.

– У мамы день рождения, неблагодарная! – по-таджикски отвечает Саида. Как она умудряется смотреть на Джамалу свысока, если сама еще ниже ростом? – она всем говорит, что ей весело, но ждет тебя, неблагодарная.

– Ах ты, сопливка! – задыхается старшая в праведном гневе. – Да вы живете вместе с вашим отцом всем семейством на мои деньги, и я после этого неблагодарная?! Да я тебя!…

Саида шустро отскакивает в сторону и корчит рожицу:

– Только попробуй тронуть, дверь говном намажу – не отмоешься! – хихикает. – И не докажешь!


Пришлось тащиться на день рождения, покупать по дороге маме торт, точно зная, что она лишь из вежливости съест микроскопический кусочек, а остальное отдаст детям.

«Которые не такие уж и дети, к слову сказать!»

Ближайшей сестре Джамалы (по возрасту) не так давно исполнился двадцать один, у нее самой уже двое детей. Дальше девятнадцатилетний Далер, потом эта пигалица Саида и наконец, «кудряшка» Умар тринадцати лет. Последний – единственный импонирует Джамале. Он слушает Twenty one pilots, занимается в театральной студии и гоняет по Городку на роликах, а еще его имя звучит для Джамалы почему-то французским.

«Когда устроюсь в Москве, то заберу его!» – каждый раз твердо говорит себе девушка, понимая при этом, что скорее всего вместо Умара в ее жизнь нагло протиснется Саида, и в негодовании стремительно отгоняет крамольные, предательские мыслишки.


Со временем старый домик Саймуратовых стал уютнее, но для Джамалы он так и остался чужим. Поздравив мать, потискав племянников и послушав очередные сплетни взрослой сестры, Джамала улизнула в сад, воспользовавшись подвернувшейся возможностью. Прошла по неухоженным тропкам, остановилась у старой-престарой березы – здесь они когда-то договаривались с Ольгой встретиться и убежать в далекий, призрачный Ленинград. Здесь она позже пролила не один миллион слез, понимая, что Оля никогда не вернется, что Мишка бросил ее, обманул, что она сделала неправильный выбор.

«А если бы тогда я прошла мимо него? – сколько лет она задавалась этим надрывным, в невозможности изменить прошлое, вопросом. – Если бы я уехала с ней в Ленинград? Я ведь не понимала тогда ее чувств».

Скрестив руки на груди, Джамала прислоняется спиной к березе и смотрит ввысь. Ветер колышет гирлянды листьев на тонких висячих ветках.

«Я и сейчас не очень-то понимаю, как можно влюбиться в девушку, женщину».

Но глаза вечно витающей в облаках Риты вчера были совсем иными, когда она смотрела на Ольгу, в них светилась душа, и билась вселенная. Вся Рита, эта вечно отмороженная снежная королева, была одним большим и горящим сердцем, она была другой, живой до боли, пронзительно нежной, беззащитной, открытой и прекрасной, будто светлейшая из Богинь.

Вера тоже глядит на Кампински с преданностью старой собаки, но это не то.

«Катька? – подвернувшееся сравнение смешит Джамалу. – Катька облизывается на Золотарева как голодная свинья на ведро трюфелей. Тоже любовь своего рода!»

Ветерок поиграл с локонами Джамалы, принес аромат варенья из розовых лепестков и мимолетное видение детства.

«Моя мама до смерти любила моего отца»? – больно кольнула в сердце истина. Джамала помнила свою мать молодой, помнила ее горько-сладкий, тягучий, как то варенье, взгляд.

Рита смотрела вчера так на Ольгу.

«Я не могу ненавидеть тебя после этого», – грустно признается молодая женщина. – «Я только завидую тебе. Ведь я еще никогда не испытывала ничего подобного и, наверное, уже никогда не испытаю. Они вытоптали все мои чувства…»


Подъезжая к озеру, Ольга едва не забыла затормозить и, очнувшись в последний момент, потянула ручник. В результате они с Верой едва не хлопнулись носами о лобовое стекло.

Машина заглохла.


Покидая салон, Вера что-то говорила, но Ольга не вслушивалась в ее речь. Все равно ничего важного или нового, просто треп.

– Что это? – удивление и легкая брезгливость в голосе Веры заставили быть услышанными позже.

– Не трогай, – Ольга не оглядывается, не смотрит, но точно знает, о чем сейчас спрашивает женщина. Посреди пустынного тихого берега, на серо-бурой гальке одиноко застыла пара женских туфель на тонких шпильках (собственно, из-за них Ольга едва вспомнила о педали тормоза).

– Это Риткины, – и тише, сама себе, – неужели эта сумасшедшая здесь была вчера? Ночью?

Вера смотрит на туфли, на Ольгу, опускает глаза.

– На том берегу кувшинки, – звучит голос Кампински, забивающий неловкость ситуации. – Но отсюда не добраться, если только в обход. – Она окидывает взглядом непроходимую первозданность заросшего ивами берега. – Да и то – не факт.

Вера возвращается к машине, находит в собственной сумке пакет, всегда припрятанный «на всякий пожарный», тихо вздыхает, а потом идет и складывает в него Ритины туфли.

– Я оставлю в машине, – говорит Ольге. – Отдашь ей когда… нибудь… сможешь.

В ответ девушка пожимает плечами и отворачивается.

– Не знаю, Вер, – снимает джинсы, майку, остается в спортивного типа лифе и плавках, с разбегу прыгает в озеро, плывет размашисто к противоположному берегу.

Вера кладет пакет с туфлями на заднее сидение Ольгиной ауди. Хочется сжечь их, но она аккуратно закрывает дверь и поворачивается к озеру, там, в ледяных брызгах, видны красивые плечи, напряженные мышцами руки. Там, в холодной воде, осталось ее сердце и душа вместе взятые. Как Ольга скажет, так все и будет.


После купания становится легче. Глубоко вдыхая свежий, чуть сырой воздух, Ольга выходит на берег и падает на нагретую солнцем гальку. Вера опускается рядом, наклоняясь, целует желанные губы, ощущая на них вкус дыхания и ледяные капли воды.

Ольга широко улыбается, потягивается с удовольствием и смотрит глубоко-глубоко в небо. Вере кажется, что в ее глазах, как в колодцах, отражается млечный путь.

– Как хорошо, – Ольга протягивает Вере цветок кувшинки. – В воду поставь, а то быстро завянет.

Женщина улыбается.

– Где же я воды тебе, ему возьму? – она благодарна, она почти счастлива долей секунды.

Ольга, смеясь, берет кувшинку обратно и вплетает стебель в собственные мокрые волосы.

– Здесь, например!

Счастливо прикрывая глаза, Вера нежно качает головой, шепчет «сумасшедшая» и «я люблю тебя».

Откидываясь на спину, Ольга закрывает глаза. Ей слышится в происходящем другой голос, он растворен в этом воздухе, в каждом проявлении вселенной. Он наполняет ее и делает жизнь невыносимой (без нее).

«Так, наверное, замерзший Кай плакал в финале жестокой сказки датского сочинителя».

– Расскажи мне про Рим, – просит Ольга, глядя на Веру из-под полуприкрытых ресниц. – Вечный город. Я там еще не была.

– В чем же вопрос? – улыбается женщина, обводит кончиками пальцев контуры Ольгиного лица, носа, бровей. – Полетели? У тебя будет как минимум неделя каникул, пока все дела утрясутся со стартом проекта.

– Мне нужно в Питер, – чуть морщится Ольга. – Маман съезжает с квартиры.

– С той самой? – удивляется Вера. Ольга кивает согласно. – Да, с той.

Где-то очень далеко слышен шум машин. Или ветра. Стрекот кузнечиков, пересвист невидимых полевых птах.

– Ты переедешь туда? – негромко спрашивает Вера. За прошедшие несколько минут она уже рассчитала миллион комбинаций. Ольга пожимает плечами.

– Нет, пока не планирую.

Молчат, понимая, что ближайшее время ей, скорее всего, еще придется прожить в Городке.

– Я рассчитывала «Северо-Запад» с нашими конструкторами, – нехотя оговаривается Ольга. – В инженеры прошу у Семенова Талгата.

– Он нарасхват, – сомневается Вера. Ольга вновь пожимает плечами. – Тем более, – она щурится в небо, словно там уже видит башни строительных кранов. – От местных куча своих спецов топчется.

– Тот парень. Миша, – Вера исподволь наблюдает за Ольгой. – У вас странная дружба.

– Золотарев-старший его главным двигает от филиала, – Ольга в очередной раз жмет плечи и ерзает. – Колется что-то, – она садится.

К ее спине прилипли несколько мелких камешков. Вера счищает их ладонью, чуть дольше задерживая контакт, чем… Ольга через голову снимает мокрый лиф. У нее небольшая грудь, а соски от холода сердито топорщатся красными ягодинами.

– Где моя майка? – легко поднимается. Одежда осталась дальше на берегу, в двух шагах.

– Ты его давно знаешь? – Вера смотрит ей вслед. Ольга натягивает на голый торс сухую майку, снимает плавки, бросает их на гальку и берет джинсы.

– Я же отсюда. Учились вместе, – доносится ее голос. Представляя себя без плавок и в джинсах, Вера переживает странное ощущение – волнующее, но дискомфортное.

– Кого черт несет? – щурится Ольга вдаль. Над степной грунтовкой расплывается облачко пыли.


– Я вас видел вчера, – негромко, не глядя на Риту, говорит Миша. – Ни хера, правда, не понял.

Они сидят за столом. Война войной, а обед, как водится, по расписанию. Пусть даже легкий, который и обедом едва ли можно назвать.

– Ты давно, что ли, знаешь Кампински? – он поднимает глаза и смотрит в упор. Он боится услышать ответ. Это чувствуется всеми порами кожи, фибрами души и прочим, что, говорят, чувствовать не может вовсе. Рита смотрит в тарелку.

– Я тебя слышу, – негромко звучит ее голос. Поднимает глаза. Миша, напротив, отводит взгляд.

В саду голоса детей и Мишкиной мамы, зовущей внуков на обед. В их общем гомоне Миша и Рита слышат голос дочери так, если бы она одна там галдела сама с собой.

Рита ладонями закрывает лицо – это пытка. Это не жизнь. Это не-вы-но-си-мо.

– Ты давно ее знаешь, – устало, утвердительно произносит Золотарев.

– Целую вечность, – не менее твердо отвечает Рита, вскидывает зеленый взгляд так, как только она это делает. – С февраля.

Он, вспоминая, кивает. В феврале она приехала.

– Я не знала, что ты о ней тогда говорил, – продолжает Рита. – Мы познакомились… – не по-февральски теплый день отражается неуверенной полуулыбкой. – Возле «Эдельвейса». Скользко было, я чуть не упала, она оказалась рядом и поддержала меня.

Замерев, Мишка слушает голос. Негромкий, красивый и ядовитый смертельно. Она рассказывает сейчас ему, как повстречала ее! Ему! Здесь! У него дома!

– Заметь, не у нас. Дома, – когда его крик рассыпался в воздухе, произносит Рита. – За все эти годы мы так и не стали «мы». Есть ты, есть твоя жена, твоя дочь, этот дом, о котором… который тоже «твой», как и все в нем, – она не обвиняет, она убивает его словами, и он не понимает, как это происходит?! – А меня нет, – ресницы Риты блестят. – Я не хочу быть твоей женой, Золотарев! Я хочу быть собой!

– Так и будь! – кричит он, не понимая уже ничего.

Два абсолютно посторонних человека сидят за одним столом, по которому криво вдоль прошла трещина.


Когда она убежала наверх со словами «я слишком устала от вас всех, мне нужно побыть одной!», он еще посидел, пялясь на свое размытое отражение в пузатом, никелированном боку чайника, – «как вижу себя я, как видит меня чайник», затем поднялся и, слегка пошатываясь, вышел на улицу, словно на волю.

Но и здесь не обрел желанного покоя. В двух шагах от крыльца под отцветшим кустом сирени курит и топчется Саныч, добряк по жизни, страшно скрывающий ото всех свою природную лень и, непонятно за что, любящий старшую сестру Михаила Светку.

– Ты чего? – Миша за руку здоровается со свояком. Последний курит, хитро щурит сквозь дым свой левый глаз и не торопится отвечать. Он старше Мишки лет на восемь, и это, видимо, дает ему незыблемое право обращаться к последнему, как к пацану несмышленому, несмотря даже на то, что Золотарев, во-первых, далеко не пацан, а во-вторых, значительно выше Саныча на социальной лестнице.

– Мать сказала к вам сходить, к ним позвать, – добродушно басит первый. – А тут у вас бородинское сражение, – он хмыкает облачком дыма. – Бой в Крыму, все в дыму…

Мишка невольно оглядывается на дом.

«Что она имела в виду, когда говорила, что не хочет быть моей женой?»

– Отец детей в парк сейчас повезет, – продолжает Саныч. – Мороженое, все дела.

Золотарев бросает взгляд на запястье.

– Шестой, – подсказывает Саныч. Часов на Мишкиной руке не наблюдается. Последний согласно кивает.

– Поехали, – кивает первый, а потом кивает на окна Мишкиной спальни. – Остынет пока, успокоится.

Потоптавшись в сомнениях, Миша смотрит на свое единственное одеяние в виде полотенца, соглашается. – Я сейчас, только штаны надену, – Спешит обратно в дом.

Саныч хмыкает дымом ему вслед:

– Угу, и голову не забудь.


Когда Семеновы, наконец, уехали, и наступила долгожданная тишина, Ольга села по-турецки на берегу зеркального озера.

– Твоя секретарша, Джамиля, рассказала, где вы, и как проехать, – пояснил Семенов, едва пыль грунтовки ровным слоем припорошила его остановившегося железного коня. – А здесь и правда хо-ро-шо!

– Джамала, – автоматически негромко поправила Ольга. Джамка в детстве всегда обижалась, когда ее имя путали или произносили неверно.

– В Городок возвращаться не будем, – обронил Семенов Вере, кивнув при этом Ольге, мол, слышу. – Мой Пашка уже погнал твою лошадку домой, а я повезу любимую женщину.


Ольга вынула из волос увядшую кувшинку, опустила ее в воду.


На прощание Вера крепко пожала ей руку. Ольга отметила про себя, что это глупо, а потом передумала. Как ни крути, а Вера лучше знает своего мужа (исподволь зорко следящего за их общением). Все-таки двадцать лет или уже больше семейного стажа.


Дрейфуя у берега, кувшинка отбрасывает причудливую тень на подводную его часть.


Ольга не охотилась за Верой, как некоторые другие коллеги обоих полов. К ее удивлению, а затем удовлетворению, начальница с Олимпа оказалась интересной, знающей женщиной, опытнейшим специалистом, а не просто «женой генерального», с которым (к слову) на тот момент они находились в состоянии судебного развода. Она курировала именно архитектурное направление Компании, вникала во все, без исключения, проекты, участвовала в разработке новых и поддерживала уже запущенные. Иногда Ольге казалось, что вообще вся Компания держится если не на плечах, то сознанием этой милой женщины. И Ольга преклонялась перед ней как перед специалистом, женщиной, лидером. В то время она едва только пришла в Компанию и горела двумя страстями – любовной и карьерной. Место в ее душе было плотно занято Алькой, мысли и стремления – исключительно гениальными идеями, требующими немедленной реализации. А потом…


Из-под ресниц Ольга смотрит на стайку маленьких рыбок, словно в невесомости суетящихся в прозрачной воде под дрейфующей кувшинкой.


…а потом Алька ушла. На ее место пришли колоссальные рабочие объемы (правда, не индивидуальные) и холодное равнодушие в отношениях. Ольга будто мстила всем за нее, за свои чувства и нежность, а Вера неожиданно запала на странную грубость, на эту обжигающе ледяную властность, на филигранную игру слов, где рафинированной вежливостью звучит откровенная наглость. На то, как стремительно и откровенно Ольга ломает границы ее, Вериного, личного пространства.


Почему она тогда меня не остановила?


Остапа несло не по-детски. Вера же, вместо того, чтобы прекратить этот кошмар, напротив, с адской жадностью велась на все Ольгины провокации.


Первый секс у них случился прямо в машине под Ольгиным домом, когда Вера вызвалась подвезти Кампински и сама была на грани нервного срыва. Они допоздна засиделись в офисе над одним из особенно сложных проектов, никакой положительной тенденции в работе, новая повестка в суд в связи с разводом (Семенов был против). Алька… На грани насилия, с садистским удовольствием Ольга брала Веру, ломая ее и свои представления о чувственности. Наверное, есть какая-то тайная страсть/жажда к насилию в душе русской! Следующий в Верином офисе, спустя неделю напряженнейшей работы на износ. Дальше на крыше высотного офисного здания, практически над никогда не спящей Москвой, в ду́ше Вериного центра йоги, на подземной парковке круглосуточного супермаркета. За первый год странной тяги друг к другу Ольга и Вера, наверное, ни разу не занимались любовью в простой и понятной плоскости – в кровати. Это был какой-то странный марафон интимно-творческих свершений, приправленный экстримом, сдерживаемыми истериками и полным отсутствием нежности.


Ольге приносило несказанное удовольствие рушить все без исключения Верины принципы или правила. Возводить свои собственные условия: не смей звонить мне или не смей ревновать, не смей думать, что мы в каких-либо отношениях, и даже не думай о ком-либо другом. Ольга изводила Веру оргазмами, а затем недельными воздержаниями. Изменяла ей исключительно явно, смакуя подробности, а затем вгрызалась в новые, наиболее сложные проекты и доводила их до реализации в самых оптимальных условиях, в кратчайшие сроки. Ей нужно было профессиональное Верино восхищение.


– Вся эта история со старым несостоявшимся разводом, это всего лишь была ее попытка досадить мне, – Семенов встретился с Ольгой в Верином офисе. Смотрел на нее с ироничным, неприкрытым интересом, как ученый естественник рассматривал бы внеземную зверушку. – Но теперь вы перешли некоторые границы, девушка.


В какой-то момент Ольга устала быть демоном и стала мягче к Вере, уступчивее. В этом была ее глобальная ошибка. Получив свободу выбора, Вера самовольно решила определить их с Ольгой будущее и больше того, прямо и безапелляционно сообщить об этих планах мужу, развестись с которым за последний год у нее пропало и время и желание.

– Мне все равно, что там у нас с тобой официально, – заявила она благоверному. – Ты можешь давать мне развод или не давать – это ничего не изменит. Я ухожу к той, которую люблю.


– Я давно знаю о вас, – откровенно признался Семенов. – Хотя вы молодцы, скрываетесь как два штирлица, не подкопаешься.


– Я никогда не был идеальным и знал, что рано или поздно Вера отплатит мне той же монетой. Она не из тех женщин, которые всю жизнь прощают мужьям измены. Она копит и отдает с процентами, но ты? – он отсалютовал чашечкой остывшего за время беседы кофе. – Я, в общем-то, доволен, что ее местью оказалась именно ты.

Сначала Ольга даже подумала, что у него просто крыша съехала или что это такая изощренная издевка, но потом поняла – Семенов говорит искренне и серьезно! Он действительно любит свою жену, раскаивается в собственной патологической неверности, готов понести наказание и рад, что Вериным наказанием оказалась «вполне ничего» сотрудница, а не какой-нибудь волоокий мачо со стероидными бицепсами. Он по-своему высоко оценил Верин выбор в Верину, именно, пользу.

Слушая Семенова в тот день, Ольга просто не знала – рвать и метать ей от ярости или хохотать до колик?

Вера отомстила ему с Ольгой, поэтому оба чувствуют сейчас некоторое удовлетворение, как ничья в футболе. Но только – «не проболтайся Вере, а то обидится. Это же не измена. С бабой же не может быть по-настоящему».

То есть, когда она, кончая, царапала своим дорогущим маникюром штукатурку, кричала до хрипоты, отдавалась в подъезде, как последняя проститутка – это было не по-настоящему. И то, что Ольга живой человек, а не вещь из секс-шопа, здесь вообще не рассматривается.


– Но ты слишком много хочешь за свои услуги, девочка, – за слащавой улыбкой Семенова притаился холодный взгляд отпетого гэбиста. – Компанию я вам не отдам.

Вера не является (и никогда не являлась) соучредителем, не входила в совет. Она такой же работник, как и Ольга. Разница лишь в должностях, да еще в семейных отношениях.

– Я могу уволить вас обеих, – негромко и очень ясно говорил он. – Компания, конечно, много потеряет, но не смертельно.

– Как сказать, – играть, так играть, улыбнулась Ольга той самой улыбочкой, что нравилась Вере. – Мы с ней теряем всего лишь работу и временно. Компания серьезнее – ведущих специалистов, а лично вы вообще фатально – любимую жену.

– Что-то я не слышал, чтобы у нас разрешили однополые браки, – хмыкнул Семенов.

– А у нас пока гражданские никто не запрещал, как и совместное ведение хозяйства.

– Короче! – резко оборвал он «демагогию». – Веру я тебе не отдам. Она заигралась, или ты ей чего наобещала. Не знаю. Сейчас это модно – извращения, но она моя жена, и я ее люблю.

Ольга легко выдержала его взгляд. Будущее совместное проживание с Верой она и сама никогда не планировала, но и чьи-либо ценные указания о том, с кем и где ей жить, скорее, играли роль красной тряпки хрестоматийному быку, чем предостережение или тому подобное.


– Я отвезу ее в Рим. Она любит этот город, – дабы не сболтнуть лишнего, Семенов прервал сам себя и вновь посмотрел на Ольгу. – А ты, наш злой гений, наш бет-вумен – поедешь спасать мир и честь Компании. Или сама сразу пиши по собственному.

В тишине Вериного кабинета незримо присутствовала его бессменная хозяйка. Ольга широко улыбнулась своей догадке – Городок!

Семенов удовлетворенно подтвердил:

– С аналитикой у тебя всегда было хорошо. Городок, – он с завуалированным интересом следил за ее реакцией. – И еще одно условие. Официальная версия сплетен о твоем шикарном назначении, – деловым тоном перешел он к следующему пункту, бросил взгляд на часы. – Сюда идет Коврова, если она увидит нас… – он игриво усмехнулся. – В неформатной, так сказать, ситуации, то нам даже придумывать ничего не нужно будет. Все «под ключ» сделают за нас.


Стайка тинейджеров разного пола подкатили на велосипедах к озеру, настороженно покосились на Ольгу и приняли решение устраиваться чуть в стороне. Два мальчика и три девочки. Рюкзаки, мангал, все по-взрослому.


Одним решением на его «ну как?» и постукивание пальца по циферблату наручных, Ольга приблизилась к Семенову вплотную. Они одного роста, но он значительно шире в плечах, старше и явно не женщина.

– Ч-ш-то, – зрачки его глаз увеличились от удивления и целой гаммы прочих чувств/прогнозов, захлестнувших лавиной ее действий. С кривой улыбочкой Ольга рванула рубашку на генеральном. – «Ты хотел знать, как у нас это бывает, извращенец?» – пуговицы затрещали по мебели автоматной очередью. Прежде, чем Семенов успел отреагировать, Ольга высоко подняла ногу, согнув в колене, уперлась стопой о край стола – ее юбка в один миг неприлично задралась вверх, явив подтянутые ягодицы и намек на стринги. Насильно усадив/уронив на многострадальный стол обомлевшего от происходящего начальника, Кампински по-вампирски впилась в его шею, где под кожей нервно забилась артерия. Оба отчетливо услышали, как позади открылась дверь.

На секунду оставив жертву, Ольга повернулась и, облизываясь, посмотрела в глаза начальнице отдела статистики – такого удовольствия в долгой жизни самой жуткой сплетницы Компании не было еще никогда.


… – здесь ставьте мангал, – обветренным голосом командует девочка в синей спортивной майке. – Маш, у тебя хорошо это получается, а там мы с Егором поставим палатку. Вы с Ромкой солнечную батарею, а то все планшеты сядут, в перископ не выйдем.


Ольга хмыкнула воспоминаниям, прищурилась на водную гладь, возвращаясь в день сегодняшний. Даже когда в «новом прочтении» по ее задумке это озеро станет центром городского парка, здесь все равно можно будет отдыхать с тем же самым костром и палатками. Она предусмотрела даже это!


«Можно собой гордиться, – почему-то грустно вздыхает внутренний голос. – Рита обязательно когда-нибудь оценит. С Золотаревым».

– Не раскисать! – тут же чуть слышно сама себе отвечает Кампински, легко поднимается, идет к машине.

Сегодняшний остаток дня – отдых, завтра пораньше выехать в Питер на пару дней, а потом начнется новая серия – реализация проекта.


Словно освобожденная от клятвы или «честного пионерского», оставшись, наконец, одна, Рита открывает социальную сеть. В строку поиска впечатываются имя, фамилия и выбирается первый же найденный вариант, где Ольга задумчиво смотрит с фото.

Рита закусывает губу. В глазах неожиданно колется что-то острое, а затем изображение расплывается.

Ольга стоит на открытой площадке или балконе. Позади нее город, утопающий в зелени и ломающий горизонт явно не российскими многоэтажками. Одета в черную водолазку и джинсы. Стрижка короче, чем сейчас. Глаза смотрят спокойно на кого-то очень знакомого. В уголках губ притаилась улыбка – ее выдает легкая морщинка, которая так нравится Рите. Она обычно появляется, когда Ольга пытается эту самую улыбку скрыть.


Кончиками пальцев Рита касается холодного монитора. – «Дожила и я, наконец, до подростковых слез о/от неразделенной любви», – иронично бьется сознание о нелепость и банальность ситуации.


– Что мешает мне сейчас позвонить тебе? – пожимает плечами на собственный риторический, скролит страницу ниже. – «Только то, что ты сама не позвонишь мне. Это я влюбилась в тебя, а ты… – в последнее время Рита все чаще сама себе напоминает о реальной жизни. – Ты нет. Тебе было просто интересно, приятно, не больше чем… кошка на прокат».


Несколько ссылок на архитектурные статьи. Чужие поздравления с давно прошедшими днями рождения. В друзьях, помимо прочих, Вера, Джамала, проскользнувшее когда-то имя «Алька». Страница последней усыпана шикарными фото шикарной молодой женщины.

Яркая, эффектная брюнетка с глубоким взглядом загадочных серо-голубых глаз.

«Это она два года подряд варила гречку для идеальной фигуры, – житейская подробность сбивает романтично-лиричный настрой. Рита стирает слезы и усмехается сама себе – вот глупая женщина! Даже пострадать ты не можешь как все!»


Еще один взгляд скользит по действительно модельным изгибам Альки, подчеркнутым шикарным, (дорогущим, наверное) платьем, а затем перелетает на собственное отражение в зеркале напротив – припухшие с недосыпа глаза, беспорядочно торчащие во все стороны кучеряшки. Фигурами могли бы посоперничать, но сравнивать себя с глянцевой картинкой, Рита поводит плечами, глупость какая в голову лезет…


Оставив ноутбук на кровати, Рита отходит к раскрытому окну, вдыхает полной грудью сладость раннего майского вечера. «Но это все там, все где-то. А здесь… пустует мой розовый мир».


Во дворе вдоль аллеи кучерявится сирень, дальше невысокий соседский садик, за ним, в небольшом отдалении, две вековые разлапистые ели, они растут в палисаднике Ольгиных стариков.

«Так подростковая первая любовь разбивается о берег взросления, когда приходит осознание долгов, принадлежности».

– Ты нужна мне, – шепчет Рита, не сомневаясь в том, что больше они никогда «просто так» не увидятся. Странный мирок, родившийся спонтанно и охраняемый глупым, страусиным способом – закрыванием глаз на окружающий – рухнул. Но от этого он не стал менее нежным или прекрасным. Он останется в ее (их обеих) памяти идеально-иллюзорным, как сон, привидившийся перед самым рассветом, на тоненькой грани реальности и мечты. Она не посмеет больше прийти к ней домой. Они снова стали чужими, а все, что было…


«Больше не повторится. Никогда, ни с кем и не с ней. Просто останется в моем сердце… Но почему???» – невыносимо возвращается последний вопрос и бьет наотмашь, разбивая вдребезги все это напускное, тщательно выстраиваемое разумом, спокойствие. Нет его! Есть с одной стороны идиллическая картинка, где, сидя на подоконнике, Рита обнимает колени, наслаждается тишиной, спокойствием природы, последним, перед войной, тихим закатом. А с другой, с невидимой никому Ритиной «изнанки», последние часы отчаяния легендарной Помпеи. С багрово/огненных небес летит пепел, сжигающий воздух общего Риты с Ольгой мира, рушатся здания прожитых дней и минут – звук последних Ольгиных слов звучит в сознании Риты тем камнепадом, пыль застилает глаза. Обломки некогда прекрасных дворцов-отношений громят теперь серым камнем память, слова и события каждой минуты «вместе». Чувства агонизируют под завалами этой реальности, искалеченными трупами затихают нежность, доверие, самозванка-любовь… Земля еще вздрагивает тахикардией теплящейся жизни – мир не сошел со своей орбиты, но уже никогда не будет прежним.

– Я не останусь здесь, – вслед за внутренним миром Рита с обреченностью фаталиста рушит внешний. – Она помогла мне сделать тот самый первый шаг, и я не знаю, куда двигаться дальше, кроме только одного – ни за что не останусь дольше с Золотаревым.

– Он просто так не отпустит меня, – волной медитации приходит истина. – Но пусть идет к черту! Впервые за долгое время хочется жить, дышать и кричать от того, как это невыносимо больно – жить.


– Мишенька! – восклицает, изрядно перебравшая «слабоалкогольного», Катя.

Парк, вечер, закат. Вместе с закадычной подругой-разведенкой и сыновьями дамы совершают неспешный променад. В поле их зрения попадает нагло сбежавший утром Золотарев. С банкой пива и свояком он чересчур мирно сидит сейчас в летнем кафе, наслаждается детским караоке. Заслышав знакомый стрекот наглого пацанячего смеха и это самое «Мишенькаааа», втягивает голову в плечи. Катю, однако, уже не остановить.

– Солнце мое, как я тебя понимаю! – она бухается рядом на скамейку, слезливо смотрит на Михаила. Саныч привычно хмыкает. Из-за соседнего столика подозрительно оглядываются Света и Нина Андреевна. – Это хорошо еще, что никто, кроме нас с Джамалкой, не знает, а если узнают? – продолжает Катя. – Городок-то у нас маленький, а они совсем последний стыд потеряли. Прямо днем везде встречаются. Я сама видела!

Понимая, что ничего не понимает, Мишка морщит брови, придумывает фразу понадежнее, чтобы этот кошмар его детства (и утра) исчез отсюда решительно и навсегда.

– Про Ольку-то я слышала, кто-то шептался, – Катя понижает голос до полушепота. – Но твоя жена… – она воровато оглядывается по сторонам. Миша обалдело пялится на Катерину, Саныч от любопытства жует свою вечную сигарету.

– Пойдем, Кать, – тянет подруга, жопой чувствуя надвигающуюся катастрофу.

– Догоните! – звонко гаркают их мальчишки и устремляются к тиру.

– Они с весны уже встречаются, я сама видела, – злобно глядя Мишке в глаза, шепчет Катя. – Джамка сказала тебе не говорить. У этой таджички свое на уме, но я не могу смотреть, как ты мучаешься…

– Пошла, блядь, отсюда, – обретается, наконец, дар речи Михаила. – Пошла на хуй! Чтоб я тебя вообще никогда больше не видел! – для верности он пытается толкнуть ее кафешным столиком, спасибо, Саныч удерживает. С визгом Катька вскакивает. Ее слов уже не разобрать в женском гомоне, на подмогу к Мишке спешат мать с сестрой, а между противоборствующими сторонами выстраиваются официантки и студент-секьюрити.

– Вот сука! – удержав позиции, Мишка тяжело падает за столик, затем вскакивает с воплем – «я убью ее!» – удерживается родственниками, в том числе подоспевшим отцом. Он ходил с внуками за мороженым и пропустил вступление, зато попал прямиком в батальную сцену.

– Вот тварь! – не унимается Мишка. В голове стучит черная желчь, перед глазами мельтешит то, что еще недавно было его миром, причем не всем понятно, что последнее ругательство адресовано вовсе не Катерине.

– Я убью ее! Их! – не унимается Мишка. В его бешеном сознании Рита, Ольга и Джамала трансформируются в единый образ врага.

– А я всегда говорила, таджичке верить нельзя, – где-то за спиной наставительно талдычит Нина Андреевна.

– А что она? Что? – интересуются другие посторонние голоса.

– Я никому не скажу, – доверительно понижает голос Саныч, склоняет голову к свояку. – Но ты сам понимаешь, такое дело не утаишь.

– Отвлеки их, – просит Золотарев. В его голосе рычит едва сдерживаемый зверь. По его глазам Саныч понимает – мужик готов на все.

– Давай, брат, – сильно затянувшись, как последний раз, Саныч поднимается и, словно пьяный в сопли, падает, роняет столик и стулья… Ныряя в толпу, Мишка слышит позади, как его сестра чехвостит мужа, а дети громко над ними хохочут.


«Значит, все-таки, было! – он решительно идет по улице сквозь расслабленную праздность согородчан. – Значит, изменяли мне! Мне!!! Они… – тут он теряется в определении, кто и как именно изменял ему. Перед глазами в шальном хороводе три грации Рита-Ольга-Джамала. Кампински наверняка здесь зачинщица. Она и вернулась лишь затем в Городок, чтобы ему, Мишке Золотареву, отомстить за тот неизвестный никому, кроме их двоих, позор на выпускном вечере. Он им обеим с Джамалой доказал – он мужик. Как скажет, так и будет. Они же поступили бесчестно, в лучших и самых мерзких женских традициях – затаились, а потом ядовитыми змеями исподтишка укусили в самое слабое место. Рита… – Ты как могла? Тебя запутали просто.

– Она ж не от этого мира, – на смену почти холодной логике горячей лавиной обрушиваются простые эмоции. – Ненавижу! Подлые, лживые суки! Ну, ничего…» – взглядом Мишка поедает расстояние. Шаг переходит в легкий бег. В парк ехали на отцовской машине. Из чего следует, что убивать «сук» Мишке придется идти пешком. Ближе всего к парку «шукшинские», а значит, первыми под удар попадают Джамала и Кампински.


Смакуя мысли о том, как он сейчас с ней разделается, Мишка не сразу понял – Джамалы нет дома, дверь закрыта, никто не торопится ему отвечать. Телефона тоже нет с собой, чтобы позвонить и потребовать…

Такого поворота он не ожидал.

Пнув изо всех сил еще несколько раз дверь напоследок, Михаил сбегает вниз по ступеням.

«Нет, они обнаглели! Где она может шляться в такое время, в выходной?! У нее тоже кто-то есть, кроме меня?» – последняя мысль еще ни разу не приходила Золотареву в голову, но сейчас возможно все, что угодно.

«Ну, подожди! – шагая к соседнему дому, злобно обещает секретарше семь казней египетских. – Я тебе покажу личную жизнь! Я еще предъявлю тебе счет, и посмотрим…»


Ольгин дом заселен лишь частично. В подъезде пахнет строительной пылью и краской. У подъезда на парковке не стоит серебристая ауди, что красноречиво говорит об отсутствии Кампински дома в данный час. Но Мишка упорно поднимается на третий этаж, чтобы отпинать молчаливую, безответную дверь, выместить на ней ярость и бессилие.

«Ненавижу тебя! Ненавижу! Отомстила? Да? – Удары гулко разносятся в пустоте подъезда, создавая впечатление полного одиночества во вселенной. – Мы посмотрим еще, кто кого!»

Налупившись по железу, жаждая крови теперь человеческой, обманутый муж выходит в сгущающиеся над Городком сумерки. – «Остается Ритка, – спокойно признает он сам себе. – Не такая уж она и невинная, хоть и овца. К тому же она точно дома. И она, наконец, мне ответит за всё. И за всех».


Золотаревы вернулись несколько раньше, чем рассчитывали. Никита Михайлович хмуро глядит на дорогу, рядом пышет недовольством и настороженностью верная женщина, позади дочь и зять насупились в разных углах, а между ними шумят, не смолкая, наследники.

– Испортили вечер мне, – бурчит четырежды дед на непутевых детей своих. В знак приветствия кивает живущему в самом начале улицы Федору Игнатьевичу. Его внучка Ольга загоняет свою ауди в открытые ворота. За ними виден ухоженный, уютный дворик, через двор Ольгина бабушка спешит в дом с пучком ранней зелени.

– В их кровь пошла, – сканируя Ольгин профиль, выносит вердикт Нина Андреевна. Федор Игнатьевич отвечает приветственным кивком. Теперь Никита видит его лишь в обзорное зеркало – крепкий для своего возраста старик закрывает высокие, железные ворота, пропадает за ними.

– На теть Соню похожа, – продолжает мысль Золотарева-старшая.

– Я не тетя! – звонко откликается Сонька с заднего сидения. Ее двоюродные братья и сестра громко хохочут, словно отличной шутке.


Рита ожидала прибытия семейства много позже. Задумавшись, прорабатывая планы, варианты будущей своей жизни, она совсем забыла о времени и очень удивилась, заслышав шум в соседнем дворе. Спустилась в кухню, где из окна сквозь кружево рябин и черемух, видно, как дети рассыпаются в садике, как к ее дому решительно направляется Нина Андреевна.

«Только вас не хватает для полного счастья», – устало отмечает «про себя» Рита. За прошедшие сутки она еще не спала, и теперь ее слегка подташнивает от усталости. «Странно, что Золотарева с вами нет. И хорошо!» – ибо его присутствие сейчас особенно в тягость.

– Мама, а на папу чужая тетка ругалась! – вбегая вперед бабушки, радостно сообщает маленькая дочь. – А он на нее!…

– Цыц! – шикает Нина Андреевна, окидывает кухню цепким взглядом. – Мишка дома?

– Нет, он же с вами, – Рита приглаживает растрепавшиеся Сонькины волосы, отправляет дочь мыть руки.

– Странно, – Нина Андреевна на всякий случай заглядывает в темную гостиную, прислушивается.

– Папа пропал! – вновь довольно сообщает девочка, стряхивая воду с рук. Всё, без исключения, происходящее в жизни она воспринимает, как интересную игру.

– Ну-ка, не брызгай, – ворчит бабушка.

– Что там у вас приключилось? – Рита смотрит на свекровь, а та неприязненно морщится в ответ. – От хороших жен мужики не гуляют по ночам, дома сидят!

«Эту песню» Рита слышит с периодичностью раз в неделю. – «Сейчас вечер воскресенья…» – мысленно прикидывает сноха, к какой из недель привалил «бонус» – почти прошедшей или будущей?

– Мам, мы поехали, – в дом входит Света (они с мужем и детьми живут дальше по улице). С ней у Риты отношения дружеские, спокойные. – Отец к Федору Игнатьевичу пошел, дом открыт.

– Чего его на ночь глядя к Кампинским понесло? – засобиралась обратно свекровь, оглянулась на Риту. – Мишка как придет, позвони, чтоб я знала, – дождавшись утвердительного кивка, выходит прочь. Света жестом показывает – «не парься», и разворачивается следом. Рита и не парится. Гораздо больше отсутствия/наличия Мишки ее волнует Сонькино замечание о – «там тетя Оля с машиной приехала».


Телефонный разговор с Ритой вышел размытым и одновременно скомканным. Диана перебирает в памяти слова, голос, интонацию дочери – «все хорошо, мама. Я наконец-то спокойна. Мне многое, очень многое нужно обдумать, но теперь все хорошо» – подозрительно спокойным и ровным голосом отвечала Рита.

– Что значит «наконец-то спокойна?» – Диана невольно задается вопросом вслух. – Можно подумать, раньше камни в небо летели! Марго с самого нежного возраста сплошное спокойствие.

– И что значит «теперь все хорошо»? – она никогда не была для Дианы открытой книгой, даже в глубоком детстве, когда не то что скрывать, карапузы скорее спешат поделиться с родителями любой своей новостью, любым переживанием.

– Спасибо, что удержал меня вчера, – тепло произносит Диана. Кутаясь в заботливо принесенный Павлом плед, крепче прижимается к мужу – своей силе, опоре, надежности и спокойствию в земном, приятном воплощении. Он улыбается в бороду, обнимает за плечи нежно, крепко, укрывает смесью запахов свежеструганного дерева и хорошего табака (на даче он любит столярить).

– Беседуешь сама с собой? – мурчит гигантским, добрым котом. Диана выпускает из рук молчаливый сотовый телефон.

– С Ритой. Она изменилась. За последние два месяца она стала совсем другой, и я никак не могу понять, в чем дело.

«Или просто боюсь это понять»

Вчера Диана была в ужасе от незнакомого «лица» Риты, ее странного поведения и еще более странного побега. Ломаные траектории стремительных ласточкиных полетов в вечернем небе нервно перечеркивают идиллически пасторальную картину сельского бытия.

– С Кешей у них было взаимопонимание на уровне интуиции. У меня же даже простое, житейское не всегда получается, – перед глазами упорно встают картины недавнего прошлого – мечтательная Рита, одухотворенная, рассеянная и теперь абсолютно чужая.


Прикрывая глаза от хоровода воспоминаний, Диана устало склоняет голову на плечо позднего своего романа. Терпкий дымок тлеющего в мужниной трубке табака пропитывает наползающую вечерню свежесть, дарит странное удовольствие. Диана никогда не курила, а после жизни в доме первого свекра и вовсе возненавидела запах сигарет. – «Но это другое, – отвечает тот самый, оправдывающий многое, внутренний голос. – И вообще, все меняется, жизнь не статична. И мы меняемся вместе с ней…»

Павел губами касается прохладных волос той, что озарила закат его жизни любовью.

«Паша мне послан судьбой в награду за все пройденные земные испытания, – осознает для себя Диана. – В наших отношениях больше корней, чем цветов, но тем они крепче».

– Она расцвела, – негромко басит Павел, продолжая рассуждение. – Рита выглядит взволнованной и влюбленной, как Джульетта.

«Он прав и я тоже вижу это. И „это“ пугает меня до дрожи в коленках!»

– Паш, ей не четырнадцать и даже не восемнадцать давно! – Диана тихо, тяжело вздыхает. – Я даже боюсь сама себе признаться и представить, что это может значить?

Описав взглядом дугу по притихшему вечеру, словно еще у него той же поддержки или, на худой конец, просто принимая беспристрастным свидетелем, помолчав, добавляет:

– В довершение ко всему, ко всем своим недомолвкам, она стрижку сменила.

– Если женщина меняет стрижку, значит, она скоро изменит свою жизнь? – улыбается Павел. – У тебя прямо фундаментальная теория заговора.

Диана поводит плечами:

– Коко была мудрой женщиной. Или просто наблюдательной. Не вижу причин в данном случае с ней не согласиться.

– А я согласен с тобой, – отвечает Павел. – В жизни Риты что-то происходит. Что-то тайное и явно никак не касающееся ее мужа.

– Вот видишь, – глухо произносит Диана. – Даже ты это заметил. И хорошо, что хоть ты не боишься произносить вслух мои собственные подозрения.

– Ну, я сторона заинтересованная, – выходят табачным дымом слова. – И это уже не подозрения – выводы.

– А Михаил? – тихо вздыхает Диана. – Почему он-то не видит? Не замечает ровным счетом ничего, но его-то это в первую, в наипервейшую, очередь касается!

Пожимая плечами, Павел выпускает новое облачко дыма с привкусом сарказма:

– Может быть, он считает иначе? Не своей виной, проблемой, а вашей с дочерью?


– Мы не готовы были к ее рождению, и я была не лучшей матерью, – предсказуемо/автоматически прячется, уходит в оборону Диана.

Я не знаю ничего, что может быть горче и тяжелее чувства родительской вины. Досады на себя, сожаления о допущенных ошибках в общении с собственным ребенком. О том, чего не изменить уже никогда. И что бы там ни говорили умные психологи про «отпустить ситуацию и так далее», эта вина неизлечимой болезнью остается в душе, приходя приступами, отступая ненадолго, но непременно возвращается с каждым новым шагом дочери и по-снайперски точно вгоняет в сердце очередной стилет самообвинений. Разница лишь в том, что некоторые родители заботливо передают этот нож сердцам детей.

– Поэтому сейчас ты пытаешься доказать всему миру, что это не так? – чувствуя, как Диана отдаляется, Павел крепче обнимает жену за плечи. – Я за тебя в этом мире, ты ж знаешь. Но, по-моему, ты сейчас поступаешь как мать Ритиного отца – берешь на себя единоличное право решать за нее абсолютно все, вплоть до того, о чем ей позволительно думать, а о чем нет. Мишке не нужно ее подозревать или ухаживать за ней – он точно знает, ты сама проследишь, смоделируешь поведение и чувства дочери. Понимаешь, о чем я?


«Горькая правда», не один год отвергаемая Дианой, наконец, прозвучала, но от этого не стала менее болезненной. Теперь она просто стала открытой раной.

В памяти не самые приятные картины прошлого, далеко не лучшие минуты и события. Болезнь мужа, его ужасная мать, проклинающая Диану каждый день, им с Ритой некуда деваться, потому что нет ни жилья, ни средств – ничегошеньки, только долги, финансовая яма и безнадега когда-нибудь выбраться из нее.

«Я сделаю все что потребуется для счастья дочери, – твердила Диана свою мантру, когда было особенно трудно, когда терялись цель и смысл жизни. – На Москве свет клином не сошелся. У нее будет свой дом – полная чаша, надежный муж, большая семья».


Когда они устроились у родных в Городке. Несколько лет у Дианы ушло на «возрождение» после смерти мужа и жизни в доме свекрови. Рита тем временем закончила школу, поступила в самый престижный ВУЗ Городка и даже собралась выдать маму замуж за бессменного ректора собственного института, влюбленного в последнюю по самые кончики ушей. Диана не могла позволить себе личное счастье, не устроив вначале личную жизнь дочери. Золотарев-младший появился ответом на все Дианины немые молитвы – надежный, как швейцарский банк, влюбленный, как юный пионер, из хорошей семьи и очень не дурен собой.

«Господи! Наконец-то! Что еще нужно юной девушке для счастья?» – авторитетно решила/вздохнула с облегчением мать и всецело включилась в процесс, ибо «глупое дитя» рисковало упустить этот свой выигрышный лотерейный.

Диана действительно сделала все, что было в ее силах/возможностях, чтобы Рита стала Золотаревой.

– Господи, неужели это было ошибкой?! Это ведь я давила на нее, считая, что она упускает свой «счастливый билет» – скрывая лицо за чуть дрожащими ладонями, Диана закрывается ими от цунами житейской, простой истины, где у каждого из нас «своя дорога». – Я не слепая, я же вижу, что она не счастлива с ним.

– Прошлого не изменишь, – в голосе мужа давняя, застарелая боль, разъедающая всю его жизнь со дня автомобильной аварии, в которой погибли его первая жена и маленький сын. – Даже если ты выйдешь на дорогу и посыплешь голову тонной пепла. Это уже случилось и осталось там, в том моменте, навсегда.


Они ехали к Павлу в Москву, где в то время он заканчивал аспирантуру. Оттуда все вместе, должны были лететь на юг, но по дороге пьяный водитель протаранил КАМАЗом рейсовый междугородный.

– Я тоже считал… – голос Павла становится глуше, – что виноват косвенно. Я должен был ехать сам за ними, должен был предвидеть и что-то сделать, предотвратить, предусмотреть.

Он не женился потом тридцать лет, считая себя недостойным человеческого счастья, тепла.

– Ты много пережила, – только Диана смогла отогреть его душу. – Ты чувствовала колоссальную ответственность за дочь, и ты поступила так, как считала правильным в тот момент времени.

– Ты успокаиваешь меня? – не понимает Диана.

– Я хочу сказать, что не нужно сейчас терзаться тем, чего уже не исправить. Но и нельзя выполнять за студента его лабораторную работу. Мы же с тобой физики-практики, а мир всего лишь большой институт. Как думаешь, что сделает препод уровня Бог, когда увидит, что ты со своего пятого курса выполняешь практические за первогодку?

Диана удивленно вскидывает брови, хлопает ресницами. Его сравнение интересно и заставляет задуматься, а после почти согласиться.

– Но! – не соглашается внутренний родитель. – Ты предлагаешь оставить все как есть?!

Еще более удивленно Диана смотрит, как Павел утвердительно кивает.

– Вполне серьезно, – подтверждает вслух. – Позволить взрослой женщине самой решить, чего она хочет в этой жизни, и просто поддержать ее выбор, даже если он покажется тебе неправильным. Ты ведь неправильному ее не учила?

– Подожди, – защищается Диана.

Павел не хочет ждать.

– Это ее жизнь. Ее право совершать свои ошибки или искать собственные пути решения. Не нужно до старости водить взрослую дочь за руку. Нужно в детстве научить ее правилам дорожного движения, чтобы дальше она сама ориентировалась в этом мировом мегаполисе. И я спрошу тебя сейчас еще раз, неужели ты считаешь свою взрослую дочь полной дурой? Неужели ты снова встанешь на чужую сторону, объясняя свою позицию странной заботой о ее «лучшем» чем-то?

Диана первой отводит глаза. В памяти всплывают миллионы разнообразных жизненных ситуаций, но все не то.

– Просто… я вижу в ее расчетах ошибку! – формулировка, наконец, дается Диане, однако, Павла она не устраивает.

– Твоя первая свекровь тоже постоянно видела ошибки в жизни собственного сына, – он сердито пыхает трубкой. – Причем ключевое слово здесь «собственный». Ваши дети для вас всего лишь безмозглые и безвольные вещи! И ты поступаешь ничуть не лучше!

Он сказал все, что посчитал нужным. Выслушав мужа, Диана насупилась. Они нередко спорили с Павлом о научных теориях, книгах или фильмах, но не об отношениях Дианы и Риты. У последней с отчимом сложилась теплая дружба, но это, по внутреннему мнению Дианы, не делало их кровно-родными и не давало ему права вмешиваться в воспитание.

«Хотя, какое там воспитание в почти тридцать лет?»


– И ты прав – тихо и тяжело вздыхает женщина после неопределенного времени, проведенного в раздумье, взвешивании его слов, формулирования соответствующих выводов. – Отпустить Риту. Отдать ей это… – она замялась. – Да что уж там. Отдать ей право самой распоряжаться собственной жизнью. Это будет совсем нелегко, но… я попробую.


Понедельник – день тяжелый. Известная многим истина и многими проверена на практике. Когда Джамала в понедельник появилась на работе, слегка не выспавшаяся после вчерашнего празднования маминого юбилея, но милая и свежая как обычно, Золотарев-старший немедленно вызвал ее в свой кабинет, где окинул придирчивым взглядом и произнес только одну мрачную фразу:

– Ну, и где он?

Первая мысль была, что он справляется именно о собственном сыне. Но ее Джамала спешно отогнала как ошибочную за излишнюю прямолинейность и явность – «наверняка он имеет в виду что-то другое!» – но реестр в памяти отказывался находить любой, другой верный или хотя бы на вскидку подходящий ответ

– Что, простите? – для верности Джамала еще раз окинула взглядом сама себя (насколько это вообще возможно в отсутствие зеркальных поверхностей) и вернула Никите Михайловичу честный, преданный взгляд.

– Идиотка! – разъяренным медведем зарычал главный по филиалу. – Если через пятнадцать минут его здесь не будет, ты уволена за неисполнение должностных обязанностей и прощать будет некого! Ты меня поняла?!

Пулей вылетев из кабинета, Джамала едва не сбила с ног двух других сотрудниц, суетящихся в Золотаревской приемной.

– А ты не знаешь? – Оксана Владимировна уничижительно смотрит на Джамалу поверх очков в тонкой, металлической оправе. – Так этой ночью он был не у тебя?

– Теряешь хватку! – захихикала вторая. Джамала в расстроенном почти бешенстве полетела искать своего пропавшего в житейской пучине босса.


Мишкин телефон заладил голосом робота о недоступности абонента. Кампински с шести утра в дороге и о Золотареве с самого банкета ни сном, ни духом.

«Рита?» – мелькнула шальная мысль. Джамала остановилась в тихой приемной перед Мишкиным кабинетом. Уютное, обжитое, хлебное место, потерять которое сейчас никак не входит в ее гениальный план.

Скрипя зубами Джамала берет свой айфон, находит в памяти номер, нажимает вызов.

– Алло? – почти моментально отвечает Катя. – Кампински, это ты? Я про вас все знаю! – ее голос истерически возбужден (или пьян).

От испуга Джамала сбрасывает. В следующую минуту ее телефон оживает входящим от Риты, наполняет пустую приемную серебристым, хрустальным звоном, требует ответа и вселяет демонический ужас. На столе оживает вызовом городской телефон, одновременно из-за закрытой двери слышатся странные, повышенные голоса. Закрыв ушки ладонями, Джамала видит в гулкой тишине – открывается дверь, на пороге застывает готовый к прыжку Миша Золотарев. Он грязен, лохмат, бос, с расплывающимся лиловым цветом фингалом вокруг левого глаза. От прыжка Мишку удерживает охранник с проходной – по его сбившейся фуражке и дыханию можно предположить незапланированную пробежку по этажам. Мишка и охранник падают на пол, причем второй успешно заламывает руки первого за спину, первый что-то кричит и пытается сопротивляться, а за ними любопытные, изумленные лица сотрудников.

Джамала отнимает ладони от ушек. Скрученный и поднятый на ноги Мишка оглядывается, его лицо искажается странной гримасой словно ему очень больно или до слез чего-то жалко.

– Ты знала? – кричит он, цепляясь взглядом за взгляд Джамалы. Охранник на миг тоже оглядывается и почти останавливает Золотарева. Джамала видела Мишку разным – бешенным, любящим, нежным и лживым, но таким, как сейчас, впервые. Голый, без масок. Его взгляд мешает ей воспринять суть вопроса. Тем более, что оба уже и без слов знают, что ответ утвердительный. И еще – так расстаются. Сбрасывают созависимость.

– Я убью тебя! И ее убью! – слышит Джамала Мишкин голос, доносящийся из коридора.

Делает глубокий-глубокий вдох, словно только что освободилась от непосильно тяжелой ноши, и мир возвращается в привычную колею – телефоны разрываться вызовами, коллеги сплетничать и строить интриги.


Сама Рита в этот момент стоит в тени аллеи и растерянно смотрит в спину удаляющейся коллеги.

Ни вчера вечером, ни ночью, ни, к радости Риты, сегодня утром Золотарев домой не являлся.

Встав по будильнику, Рита подняла дочь, вдвоем с Соней они легко позавтракали и отправились в сад, где воспитательница напомнила Рите о предстоящем родительском собрании.

По дороге к «фото-типографии» Риту поймал сердитый звонок от свекрови, беспокоящейся о загулявшем сыне и дежурный-утренний от мамы, а потом она вошла в студию, за несколько метров до которой (еще с улицы) слышен был громкий, со странными интонациями, голос Кати Изотовой.

Сказать, что Катя была не в себе, это значило очень упростить состояние человека, управляемого эмоциями, похмельным синдромом и чем-то еще, неподвластным Ритиной логике. Злобно-измученная с огнем в глазах и мешками под ними же Катя, словно со сцены выступала перед тройкой коллег, громко и в красках повествовала о неких событиях, явно (странно) касающихся Риты, ибо при ее появлении внимание всех сотрудников переключилось исключительно на нее. Рита неуверенно поздоровалась – такого внимания к своей персоне не ожидала.

– Явилась… – хищно, многообещающе осклабилась Катерина, развернулась к Рите всем корпусом. – Ну, здравствуй, доброе утро!

Рита только кивнула в ответ, прошла к своему столу, повесила сумку на привычное место сбоку.

– Значит, со мной ты не хочешь здороваться? – со смесью злобы и предвкушения прозвучал Катин вопрос в разы громче, чем того требовали бы приличия или расстояние. Дальнейшее для Риты слилось в один громыхающий поток матерных слов, оскорблений, разоблачений и запаха немытых Катиных подмышек. Сначала Рита пыталась игнорировать сошедшую с ума сотрудницу, ждала, что кто-то ее остановит. Но коллеги лишь от души хохотали.

– Лизбиянка! Лизбиянка! – делая визгливый упор на липком слоге «лиз» рефреном повторяла Катя после каждой новой фантазии об отношениях Риты с Олькой Кампински, выдаваемых за реальные события. Понимая, что больше этого не вынесет, Рита просто сбежала, под громкий хохот обидчицы.

Остановилась в замешательстве – что теперь? Куда? Зачем?

Позади из открытых окон студии слышен Катин смех и гомон коллег. Впереди —???


Не представляя, что ей сейчас делать, Рита прошла несколько шагов к излюбленному месту курильщиков типографии, села на одну из лавочек, поежилась, да так и осталась обнимать собственные плечи.

«Мишка все знает теперь», – постепенно спускаются истины с небес. Затем приходят воспоминание – «он вчера уже знал», и осознание – «но не понимал, что же именно он знает?»

«Впрочем, какое мне дело до его осведомленности? – Рита не знает ответа на вопрос, прозвучавший в голове ее собственным, но совершенно иным голосом. – Главное решить, наконец, чего я сама хочу. И решиться, наконец, двигаться дальше!»


Пока Рита раздумывала о новой картине мира, изменившейся под новым углом зрения, прошло достаточно времени. Некоторые из коллег потянулись на обед, а другие на перекур. Два монтажника из рекламного и Алена из студии. Их смех, обсуждение Катиного представления, необходимость что-то отвечать сбили мысленную Ритину логическую цепочку… А потом Кирилл задушевно посмотрел Рите в глаза и, потирая указательные пальцы один об другой, интимно поинтересовался – так вы действительно с ней того? А? С Кампински.

Обалдело глядя на трущиеся друг о друга пальцы монтажника, Рита с ужасом осознала суть вопроса. В полной тишине Алена смотрит искоса – вроде она здесь, а вроде просто мимо проходит. Второй монтажник растирает ботинком окурок и хлопает товарища по плечу – не твое дело, Кирыч. Голубая луна всему виной!

– Ну, кааак так? – увлекаемый другом обратно к типографии, картинно возмущается Кирилл.

Алена скомкано прощается:

– Мне тоже пора. Кстати, Катька твой телефон из сумки вытащила и всем звонит с него, – сообщает, второпях туша окурок о лавку. – Просто она всю жизнь твоего Мишку любила, еще со школы. А тут… такое… – она будто против собственного желания бросает на Риту короткий взгляд: – Катьку можно понять, – оставив в воздухе последнее замечание, разворачивается и чуть не бегом идет к студии.

Рита хлопает ресницами, ничего абсолютно не понимая в происходящем времени.


«Катьку можно понять?» – что-то глобальное переворачивается в Ритином сознании – «Она всю жизнь любила Золотарева?» – эта вновь открывшаяся истина вызывает странную реакцию, вырывающуюся в человеческий мир из внутреннего Ритиного истерическим, громким смехом. Рита буквально взрывается странным хохотом.

– Какая глупость! Она всегда его любила! – так, наверное, сходят с ума. Рита возвращается в студию.


– Эй ты! Клюшка несчастная! – Катя, Алена, две сотрудницы, Кирилл и парочка его коллег-монтажников собрались коллективом, сплоченным взаимным любопытством. – Что ты хотела узнать о моей личной жизни?

– Чего-о? – возмущенно, угрожающе поднимается Катя. Рита стоит в дверях, издевательски улыбается, хохочет, запрокидывая голову и возвращается взглядом к перекошенному лицу несчастной женщины.

– Ты действительно все это время любила его? Правда, что ли? – сбиваясь на смех, режет голос. Компания пялится в изумлении. Рита снисходительно качает головой.

– Похоже, я одна в этом Городке, которой откровенно не нужен был Золотарев! Господи! Глупость какая! Так может именно это его зацепило, привязало? А? – сквозь смех в ее глазах проступают слезы, – знать бы раньше! – в последних словах отчаянно скрываемая боль, острая, пронзительно-тоскливая.

– И что тогда? – злобно хватая каждое слово, взвизгивает Катя. – Ты замутила б с Кампински?

– Это не твое дело, – почти ласково перебивает Рита. – Это моя только никудышняя жизнь. – Ее взгляд скользит по лицам нечаянных свидетелей странного «озарения». Коллеги прячут или отводят глаза. Катина «подноготная» здесь известна всем давно и в деталях, а вот Ритина «обнаженка» смущает, заставляет чувствовать себя подлым.


Коллеги разбежались как по мановению волшебной палочки – «Вжух! И все делают вид, что работают».

Рита абсолютно спокойно берет из рук Кати собственный телефон. В журнале вызовов привлекает внимание незнакомый номер.


– Шлюха! – крикнула Катя, шумно выбегая из студии.

– Странно, что клиентов сегодня нет, – заметила Алена со своего места.

– Действительно! – саркастически ответил ей другой приглушенный голос. Под их беседу Рита садится за свой стол, автоматически запускает компьютер, а потом все же перебирает незнакомый номер из журнала.

Спустя минуту ожидания гудки прекращаются неуверенно-испуганным «алло».

– Добрый день, – голос Рите кажется очень знакомым. – Извините, мой телефон сегодня попал в руки постороннего человека…

– Рита, это Джамала, – признается невидимый абонент. В неловкой паузе тишина, очень далекий отстраненный шум. – С тобой все хорошо? – чуть заикаясь неловкостью, спрашивает голос любовницы мужа. Рита думает о том, что после Катиной выходки не ожидала удивиться еще чему-либо в ближайшее время.

– Да. А… – как бы спросить помягче, зачем звонила?

– Я хотела попросить тебя о встрече, – Джамала опережает вопрос ответом, – но попала на Катю и… испугалась.


Полдень. Торговый центр. Кафе и «даже столик тот самый, за которым мы с Ольгой пили свои первые две чашки кофе». Эти воспоминания горьким теплом отражаются в самой глубине глаз, обращенных сейчас на ту, что неожиданно предложила встретиться, а теперь растерянно молчит и не знает, с чего начать.

– Кофе?

Ресницы Джамалы едва вздрагивают на негромкий вопрос Риты. Мигают красивые карие глаза испуганного олененка.

– Прости меня, – тихо и вроде искренне произносит любовница. – Я очень виновата…

Рита пожимает плечами, словно сбрасывая надоевший плащ:

– Не извиняйся. Отвлекая Золотарева, ты оказываешь мне огромную услугу.

– Я не об этом, – Джамала отвечает прямым, странным взглядом. – Это я рассказала Катьке про вас с… – словно через силу звучит имя Ольги. Рита удивленно моргает, поднимает бровки, словно видит Джамалу впервые, словно она только что материализовалась перед ней из неясного марева.

– Ты? – вопрос зависает в воздухе нечитаемым знаком. Постепенно на языке Риты возникают и теснятся другие вопросы.

– Я видела вас с ней, – отвечает сама на один из них Джамала, – я видела, как ты приходила к ней каждый день, – она исподволь пробирается завуалированным вниманием, считывает невербально-тайные сигналы противницы. – Просто я не раз пыталась прекратить наши встречи с… – второе имя Джамале дается еще труднее, – но ты же знаешь, он не из тех, кто легко отпускает.

По тому, как Рита на миг опускает глаза, словно внутренне сверяется с показаниями собственного компаса и вновь поднимает спокойным вниманием, Джамале становится понятно – она согласна с ней «Мишка цепляется крепче занозы».

– По моим расчетам Катя должна была отвлечь его от меня. Она влюблена в Золотарева еще с детского сада.

– Я-то здесь причем? – не вяжется картинка в Ритиной логической цепочке.

– Катя считает себя очень честной. Ей нужно… – Джамала спешно ищет подходящее выражение – что-то вроде разрешения…

– Что у вас было с Ольгой? – Рита смотрит прямо. – Не сейчас. Тогда.

Джамала не может отвести взгляд – терять контакт нельзя ни в коем случае, иначе Рита усомнится в ее честности. Обе понимают, что Рита лишь очень отдаленно представляет себе события десятилетней давности, и сейчас может прозвучать все, что угодно.

– Ничего, – наконец отвечает Джамала. – Я не понимала ее чувств. Я думала у нас просто такая дружба, – главное сохранить баланс, не оступиться на зыбком канатике откровений. – Мы договаривались с ней уехать после выпускного в Ленинград, она упорно называла так Питер.

– Что вам помешало? – такого огня в глазах Риты Джамала не видела еще никогда и даже не представляла возможным.

– Мишка Золотарев, – о прозвучавшее имя вдребезги разбивается история. – Я повелась на его слова…


Джамала опускает глаза. Еще ни разу, никогда и никому она не озвучивала событий того вечера. Это, оказывается, больно (и нужно? – вскидывается вопросом душа, столько лет запертая в потемках молчания).

– Я не человек и не красивая девочка, я всего лишь оказалось до глупости доступным способом отомстить Ольге за то, что она отказала ему. Это я поняла гораздо позже. И просто предъявила счет, обставив его с зеркальной точностью.

Огромными от удивления глазами Рита смотрит на женщину, которую почти презирала все эти годы. В ее голосе впервые слышит созвучные своему собственному сердцу человеческие чувства.

– Они оба в нашем классе были где-то высоко, – слушая Джамалу, Рита вспоминает Мишкины школьные фото, просмотренные ею не так давно. Ее рассказ соответствует запечатленной на фотобумаге истории.

– Вечно во всем первые, самые умные, заводные, авторитетные. И я между ними, таджикская золушка, – забыв в потоке откровения осторожность, Джамала невольно озвучивает главнейший свой страх – быть/ощущать себя человеком второго сорта из-за нетитульного происхождения. Рите сложно понять эту боль, она просто чувствует ее.

– В детстве Мишка часто цеплялся ко мне, Ольча защищала, но для них обоих я все равно была как бы с другого уровня, – Джамала нервно поправляет волосы. – Неважно. В общем, Мишка признался мне в любви перед выпускным, перед самым входом в зал. Он так говорил, что я действительно забыла обо всем на свете… я поверила, – Джамала поднимает на Риту глаза, в них нет ни тени лжи. – Я ошиблась, не понимала, что Ольга ничего не может мне сказать как раз потому, что она, в отличие от Мишки, все это чувствовала. Мы ведь были почти подростками. В то время так красиво говорить о любви мог только тот, кто ни капельки не влюблен.

Вспоминая себя, Рита молчаливо соглашается. Она тоже не могла найти слов когда-то, а те, что нашла, лучше бы позабыла.

– Вы переспали? – она должна была это спросить. Джамала подтвердила наклоном головы.

– Это был наш общий первый раз с Золотаревым.

– А Ольга?

– Она уехала ночным в Ленинград и больше с ней мы никогда не виделись до прошлого февраля.

Ревность шевельнулась в сердце Риты.

– Ты решила наверстать с ней упущенное?

– Я устала от всего здесь. От этого Городка, Золотарева, сплетен и зависти со всех сторон. Больше всего на свете я хочу уехать из Городка туда, где можно начать сначала, с чистовика. Перевестись из филиала Компании в центр. Я увидела в ней возможность, – Джамала замялась, замолчала.

– Но тут незапланированно появилась я, – закончила Рита фразу не прозвучавшими словами Джамалы, заодно вынесла собственную оценку. – Тогда твои откровения с Катей – хороший шахматный ход. Эта истеричка отвлечет от тебя Золотарева, сейчас она клещами вцепится в него и меня.

– Прости, – Джамала ладонями закрывает лицо, а потом открыто смотрит вновь. – Я очень искренне прошу прощения. Мне очень жаль, что я столько лет… я не знаю, честно, какими словами можно это блядство назвать. Я считала Золотарева мне должным за то, что он сделал когда-то. Я заставила его деньгами заплатить за свою, в общем-то, ошибку. Я пыталась даже ненавидеть тебя, оправдывая свою беспринципность. И я никогда еще никому ничего подобного не говорила.

– Я принимаю твои извинения, – ровно, странно произносит Рита. – «И я убью тебя, если увижу рядом с Ольгой» – не произносит внутренняя ведьма.


После странного звонка Джамалы, поймавшего Ольгу между Питером и Городком, связь почти пропала. Смартфоновая антенна долго еще показывала миниатюрный знак вопроса, пока желание перезвонить не пропало/позабылось вовсе.

Дорога хорошая. Ауди словно летит над серой лентой в окружении размытой зелени леса. Километры расстояния тают и можно на время отключить память с мыслями. Не думать ни о чем. Режим ожидания дает определенные преимущества. Словно на время дороги ты отстраняешься от происходящего в привычном мире. Делаешь паузу. Зависаешь вне этого самого времени и прочего груза.

Наслаждаясь поездкой, Ольга вовсе выключает смартфон – так я продлю свое пребывание в нирване. Включается в чувство полета, словно сливается в единое целое с машиной, подключая к своей нервной системе бортовой компьютер, сердце к мотору, шинами ощущает сцепление с асфальтом, обшивкой потоки воздуха. Восторг полета медленно заполняет сознание.


Золотарев же буквально выпал из этого самого сознания в это примерно время. Затих. Нина Андреевна мстительно поджала губы.

Сына ей доставили два охранника из Компании. Пока они везли его, звонил муж, предупредил, чтоб «Мишку крепко держала, нечего ему шататься, позориться по Городку!», поэтому встретила во всеоружии. Сначала запихала в душ, где попеременно включала горячую с холодной водой, щедро поливала пенящимся гелем куда придется – на голову, плечи, спину и кричала – «сымай портки, идиот! Что я там такого у тебя не видела!», но Мишка мычал, бурчал что-то нечленораздельное, а раздеваться не торопился. Лишь после того, как он ясно и осознанно пообещал матери справиться с дальнейшей своей помывкой самому, Нина Андреевна нехотя отступила.

– Полотенце здесь, штаны я тебе сейчас принесу. Одежку в раковине оставь, да не наплескай на пол! Горе мое! И не закрывайся!


Пока Михаил под струями душа пытался избавиться от тяжести намокшей одежды и событий последних дней, Нина Андреевна одновременно звонила мужу и грела суп в микроволновке.

– Ну, Ритка, ну, змея, – слушая гудки в телефонной трубке, сердито приговаривает женщина, справедливо, по ее мнению, считая виновной во всем исключительно непутевую невестку. – Мой, конечно, тоже дурачок, но хоть безобидный, а вот она…


После душемойки Мишка завернулся в безразмерный махровый халат и пришел на запах еды в кухню, где был тут же усажен матерью за стол и вооружен ложкой, борщом и куском хлеба.

– Красаве́ц! – глядя на сына, Нина Андреевна емко оценила «раскрас», выгодно выделяющий теперь его лицо из любой толпы доброборядочных горожан фиолетовым бланшем.

– Они обманули меня, мама! – ковыряя ложкой в борще, совсем как в детстве, пожаловался взрослый мужчина. – Эти сучки сговорились просто!

– Ешь! – Безапелляционно ответила женщина-мать. – Отцу объяснять потом будешь.

– Мама, – безнадежно продолжил Мишка, – я же любил ее, а она с девками, понимаешь?

– Не понимаю, – позже, глядя на спящего сына, Нина Андреевна по крупицам восстанавливает в памяти диалог, в залог того, что «у трезвого на уме у пьяного на языке».

– Вот и я не понимаю, – сокрушался Мишка, выдавая что-то несусветное. То ли Ольгу Кампински он любил, то ли Ритку, жену свою, а что там у Ритки с Ольгой вообще не понятно. Ясно одно – Ритка изменила, и этого он не простит ей и почему-то Кампински.

– Я всегда знала, гнать надо эту змею, – уверенно произносит Нина Андреевна. Глядит через окно на соседний дом, построенный Мишкой с отцом на общем с ними участке для своей собственной семьи. – Ненормальная она, слишком много о себе воображает. С такой счастлив не будешь.


– Спасибо, что предупредила, и за откровенность, – выслушав остаток речи об утренних геройствах мужа, Рита засобиралась уходить. За разговором и сбрасыванием масок обе напрочь забыли о кофе и ланче (что неудивительно). Джамала поднялась следом.

– Спасибо, что простила, – искренне шепнула, избегая взгляда Риты, глядя исподволь, размыто, в общем. На душе действительно стало легче, словно сняли с нее три КАМАЗа, нагруженных под завязку самыми тяжелыми сплавами. Рита неопределенно повела плечами:

– Иди с миром, как говорится. Мне теперь многое понятно. И уж я точно не держу на тебя зла.

Девушки расстались на улице, каждая побежала по своим делам.


«Что будет дальше? Следующий ход?» – до конца рабочего дня занял Риту один-единственный вопрос. Он развеял осадок от утреннего шоу Кати, затмил некую напряженность в общении с коллегами и, наконец, встал ребром к шести часам вечера.

Возвращаться домой, видеть мужа, тем паче говорить с ним или объясняться – Рите не хотелось до зубной боли. И глядя, как безжалостно/бесстрастно отсчитывают студийные часы время, отчаянно понимала, что иного выхода нет. И нужно сделать выбор – с кем объясняться сегодня – муж или мама.


– Хотя… – набирая знакомый номер телефона, предположила еще один вариант.

– Мам, вы сегодня на даче? – огласила его после дежурных приветствий. – Можно мы с Соней у вас переночуем? Да, в квартире. Просто… хочу ночью с заказом поработать, а дома не совсем удобно, да и в сад от вас ближе.

Однако, маму не проведешь, и пропустив мимо ушей легенду о ночной работе, она высказывает встречное предложение:

– Лучше приезжайте на дачу, Павел Юрьич будет вечером в Городке и заберет вас. Тут тебе и тишина и спокойствие, а завтра первым рейсовым в сад успеете, или вообще Сонечку оставишь у нас на день. Мы с ней пионы высадим…

– Там не тебя ждут? – одна из коллег трогает Риту за плечо. За окном остановилась машина Никиты Михайловича. Сам он сидит за рулем, разговаривая по телефону.

– Хорошо, мам, – спешно соглашается Рита, – договорились, ладно, мне еще кое-что тут успеть надо, позже перезвоню.


– Только его не хватает! – досрочно закончив переговоры с мамой, шепчет Рита сквозь зубы, спешно соображая, как еще можно выйти из здания незаметно, ибо все ее рассчитанные планы на вечер рушатся одним-единственным – исполнять супружеский долг, быть примерной женой возле законного мужа, которому сейчас с перепоя, мягко сказать, не айс.

«Особо показательно, что свекор сам за ней решил заехать. Такого за ним еще не наблюдалось», – отмечает мысленно женщина, просит коллегу «если что» сказать: «Рита вот только ушла, за пару минут до вас», и спешит в сектор рекламных мастерских, только там есть второй «грузовой» вход-выход. Потом на остановку и на маршрутку.


Она успела. Из детского сада мама и дочь, как заправские шпионы, ускользали через «калитку садовника», а точнее, через открытые ворота хозяйственной части, куда обычному человеку вход категорически воспрещен. В тот момент рабочие разгружали ящики с рассадой. Они, в общем, и внимания не обратили на Соню с Ритой, изо всех сил делающих невозмутимый вид, будто каждый день выходят из детского сада именно этим путем.

За воротами через переулок на соседний бульвар, оттуда в арку проходного двора и дальше.

– А мы куда? – светясь и подпрыгивая от любопытства, спрашивает дочка.

– К бабушке на дачу, – отвечает мама, крепко держит за руку.

– А почему не как обычно? – не унимается Сонечка.

– Потому что это игра такая, – улыбается Рита, мысленно смеется собственному давно забытому ощущению побега со школьных занятий. – Как обычно не интересно.

– Совсем не интересно! – взвизгивает от удовольствия девочка.

Выбирая цветущие липами переулки по-принципу «не как обычно», Рита и Соня добрались до старинного трехэтажного дома, в котором со дня его рождения/сдачи проживает семейство Афанасьевых. Целая династия учителей-физиков, из которых здесь сейчас остался только Павел Юрьевич. Его родители давно умерли, братья женились и разъехались. Вокруг в разное время выстраивались городские кварталы, но позади дома так же, как и в самом начале пути, зеленеет бульвар, звенят время от времени проезжающие трамваи. Во дворе новый детский городок, как преемственность поколений. Соня любит играть с местными ребятишками и качаться на качели. Здесь, в неразберихе голосистых карапузов, решено было ждать «деда Павла».


На звонок же Рита решила ответить, только почувствовав себя в полной безопасности. Нина Андреевна «поймала» Риту в пути сотовой сетью, когда машина преодолела уже большую часть расстояния, в кармане завибрировал вызовом телефон, и ворчливый голос на Ритино «але» недружелюбно поинтересовался – «Ну и где ты? Время знаешь сколько?»

Как ни в чем не бывало Рита безмятежно улыбнулась невидимому абоненту.

– Мы с Соней едем к маме на дачу. Да, высаживать пионы, – она подмигивает дочке. – Не предупредила? Предупреждаю… – качая головой, отнимает от уха телефон. Из динамика слышатся частые гудки.

– Ай-яй-яй! – грозит Павел Юрьевич, Соня смеется, Рита улыбается и отводит взгляд. На самом деле ей совсем не до смеха.


Ольга стоит у мутного окна в пыльном коридоре пустой квартиры, смотрит вниз – там канал, мост, фонари. Ничего не изменилось с тех пор, как в детстве, сидя на этом самом подоконнике, она мечтала увидеть прекрасный парусник, неким чудом входящий в узкий Грибоедовский. Как выйдет после на нем в море, узнает много нового, откроет новые земли, а потом обязательно вернется к тетушке в ее любимый город и украсит его морской звездой.

Это был необъятный мир детских фантазий. С тех пор квартира, канал, да и сам Ленинград стали казаться Ольге меньше, но от этого не стали менее значимы.

Много лет доказывая, что ее «не касается больше наследство», Ольга понимает сейчас, что именно здесь дожидалась ее возвращения странная суть, похожая на их общую с городом и теткой, душу. Из этих неуютных сейчас стен с ободранными обоями на нее смотрят самые светлые, детские воспоминания. От них чувствуется странное тепло, умиротворение, чувство дома. Словно после долгого-долгого пути.

«Странно, ведь моего здесь давно ничего не осталось», – Ольга проходит по комнатам, останавливается в кухне. Здесь окна проходного двора-«колодца» заглядывают друг другу в глаза. На старых рассохшихся рамах ошметки тысячу раз переклеенных матерью газет, чтоб соседи не подглядывали, и как улыбка судьбы микроскопический кораблик, выведенный ею самой в далеком детстве тушью на облупленном куске рамы.


Мать никогда не хотела и не собиралась делать здесь ремонт. Узурпировав квартиру, она тем не менее никогда не считала ее своей. Просто жила как бездомные на развалинах исторических памятников. Устраивала нехитрый быт, рожала «законного» ребенка от тихого, смурного мужа. Оба вечно работали, вечно мечтая (наверно) о пенсии. Одна из трех комнат всегда сдавалась квартирантам. Все деньги уходили сначала на покупку участка за городом, а потом на постройку дома. Так говорила мать. Возможно, что так оно и было. Ольга заехала к ним за ключами. Наполовину отделанный коттедж навеял на нее тоскливое настроение. Как человек, разочарованный в жизни, он похож на строящийся мавзолей, под сводами которого полягут сами строители.


Мать немного постарела, похудела. Глаза нервно выделяются на бледном, красивом лице. Смотрят с немым укором. Впрочем, Ольга давно перестала принимать этот укор на собственный счет.

– У тебя новая машина, – отметила взглядом притаившуюся за воротами иномарку.

– Хорошо зарабатываешь?

Ольга оглянулась, пожала плечами:

– Не жалуюсь.

– Ты в Москве?

– Последние три месяца в Городке.

– Будешь продавать? – ее манера вести диалог всегда сбивала Ольгу с толку. Вот и сейчас.

– Здорово, сеструха! – спасением явился из гаража высокий худощавый парень с забранными в хвост русыми волосами. – Давно не виделись! – он протянул приветствием руку, наскоро обтертую от машинной смазки.

– Денчик! – его Ольга искренне была рада видеть. – Ну, ты хипарь прямо!

– А то! – рассмеялся парень. – Пойдем, я тебе своего коня покажу. Пойдем, пойдем, когда еще заедешь…


«И в самом деле, – Ольга выходит из квартиры, закрывает дверь на ключ, сбегает по ступеням вниз. – Мне больше незачем к ним заезжать».

«Мать никогда не примирится с моим существованием», – оставив машину во дворе, Ольга идет в ближайшее кафе. С самого утра только был легкий перекус в придорожном мотеле.

Денчик два часа взахлеб рассказывал о восстанавливаемом им лично раритетном харлее. Но предложить «сеструхе» чаю так и не догадался. Сколько ему? Семнадцать? Восемнадцать?

Сделав заказ, Ольга садится за столик у окна.

«Это, наверное, у нас семейное, – она вспоминает замкнутый мирок своих стариков. – Мы, Кампински, все какие-то холодные одиночки. Каждый сам по себе. Нервный. Гордый и обязательно сильный».


Мать, наверное, тоже хотела тепла, раз в семнадцать лет повелась на пустобреха из соседской большой и шумной семьи. Она была у стариков поздним ребенком. Отличница. Вся примерная и вечно испуганная/скованная на старых фото. Словно глядит на родителей и спрашивает – так правильно?


Она и сейчас пытается соответствовать тем самым неписанным правилам – муж, дом, сын – все как у всех и как положено, но ошибки Кампински не прощают. И если вежливо молчат о них, вовсе не значит, что забыли – помнят друг другу до самой смерти.


«Я же олицетворение ее самой главной неправильно решенной задачи» – Ольга оглядывается на тихий зал маленького кафе.


Нам, Кампинским, обязательно нужно иметь мечту, идти к ней через тернии и профессионально расти, служить народу. Личная жизнь у нас лишь досадное приложение, которое лучше подогнать под пункт первый. Так бабушка – это «верный товарищ и первый помощник» дедушки. Теть Сонин адмирал был такой же преданный Ленинградец, как и жена. Прадед Кампинский, кажется, фанател от географических исследований и пропал где-то в Гималаях.

«А мы, непутевые дети – теть Сонин сын, посмевший уехать из Ленинграда за дамой сердца, Денчик – механик-пацифист. Я еще держусь в первом списке из-за творческих свершений и полного отсутствия личной жизни, но что будет, если о моих предпочтениях станет известно?»


Официант приносит заказ и приборы, аккуратно и быстро сервирует стол.

«А вот у Риты на даче было тепло…» – перескакивает в иное русло Ольгина память. – «Именно так, как мне рисовалось когда-то и где, я уже не помню. Рита сама по себе такая – нежная, светлая идеалистка…»

Глядя в окно, Ольга вдруг понимает, что от последней мысли мир становится глух, нем и слеп. Рита чужая, не ее. Теперь тем более.


Не дождавшись ответа, Нина Андреевна откладывает телефон и сердито смотрит на мужа. Никита Михайлович приехал злой. На сына не посмотрел, велел звонить Рите, ее ответ привел его в полное бешенство.

– Как мальчик! Как дурачок бегал за ней по всему Городку! – рычал он. – Что она вообще о себе думает?

– Что хитрее всех, – поддакнула Нина. – Она гуляет с кем-то, а нам мозги пудрит всем. Миша узнал, потому и пьет.

– Звони сватье, – он внимательно наблюдает, как жена берет старую нокию, набирает номер.

– Не отвечает, – спустя несколько минут ожидания Нина отнимает от уха телефон.

Никита Михайлович сердито поджимает губы. – Ну, подожди.


Диана не слышала звонка по той простой причине, что вся ее семья сейчас в сборе и шумит разноголосием в беседке. Павел Юрьевич собирается завтра с утра на рыбалку, Соня непременно хочет идти с ним, а еще мама недавно ей прочла сказку про «огневушку-поскакушку», значит, рыбалка это то самое место, где можно развести костер, сварить себе обед и сидеть тихо-тихо, дожидаясь, пока на углях запляшет магическая девочка ростом с ладошку. Выдав тираду на одном дыхании, Соня внимательно разглядывает свои ладони. В какую сторону рост той девочки мерить?

– Хорошо, – сдается дед Павел. – Если хочешь Поскакушку посмотреть, то вовсе не обязательно ждать завтра и вставать в пять утра. Мы костер с тобой сейчас разведем, а вместо обеда картошки напечем. Огневушка любит картошку.

Соня подозрительно щурится на деда:

– А ты откуда знаешь?

Он разводит руками:

– Я давно живу, я еще и не такое знаю, и вообще, я эту книжку читал, когда твоя мама еще пешком под стол ходила.

Девочка на глазок соотносит мамин рост с высотой стола, чем вызывает смех мамы и бабушки, а потом разрешает. – Ладно, костер сейчас и картошку, и грибы, они там грибы еще жарили!

– Грибов нет пока, не выросли, – смеется Диана Рудольфовна. – Могу предложить сосиски и помидоры, наколете вместо шляпок.

– Будет как мухомор! – догадывается Соня. – Мы согласны!


Поглядывая на дочь, Диана в сотый раз напоминает себе свое собственное обещание – не искать ошибок в решении Ритиных задач. Не настаивать на собственном, единственно верном решении. Не подозревать ни в чем и не критиковать.

«Но, наблюдать-то я могу», – дает себе согласие на «обработку данных», помогает наколоть на шпажки «мухоморы», улыбается внучке. Но девочка, занятая костром, почти не замечает бабушку, сейчас дед Павел ее герой.

– Он с ней сам как ребенок, – Диана заканчивает последнюю шпажку, кладет её к остальным.

– Да, видели бы его студенты, – соглашается Рита. – Я помню, как мы все его боялись раньше. Не думаю, что это сильно изменилось. Хотя… – Рита дарит маме хитрую улыбку.

Диана качает головой:

– Ничего не изменилось, в институте он все тот же «железный Феликс», а дома не старше нашей Сони.

– Мам, – Рита вытирает полотенцем вымытые пальцы, собирается с мыслями и поднимает глаза. – Мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно.

Диана в сто двенадцатый раз дает себе слово «не исправлять ошибки» и согласно кивает дочери.

– Давай. А то я уж боялась, что ты так и не решишься. Я же вижу, что-то происходит.

– Я хочу уйти от Золотарева, – быстро, словно боясь передумать, произносит Рита. – Вернее, можешь считать, что я уже ушла, потому что я не вернусь туда больше совсем. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Вот.


Выпалив, озвучив, наконец, самое страшное, Рита и сама вслушалась в отзвук собственных слов. Теперь даже мамина буря протеста будет не так страшна.

Но Диана молчит. Складывает в руках салфетку.

Рита молчит в унисон.

Позади них Соня с дедом пляшут вокруг костра шаманский танец.

Над ними совсем по-летнему синеет небо, готовится зажечь звезды, а между – непонятное молчание.


– …мам? – настороженно произносит Рита.

Словно легкая паутинка легла, Диана ладонью проводит по лицу.

– Я давно это знала. С самого начала, но убеждала себя, что все правильно и так будет лучше, – в бессилии женщина качает головой, тяжело садится, словно после невыносимо долгой и тяжелой дороги. – До последнего надеялась, что все еще образуется, стерпится.

Рита остается стоять. Раздумывает над прозвучавшими словами. Не знает, как реагировать на подобное откровение – мама знала, что ей плохо, но все равно настаивала на продолжении, надеясь на это самое житейское лучшее?


Диана поднимает глаза на дочь.

– Миша и его семья. Ты за ними как за каменной стеной. У тебя и твоей дочери есть уверенность, достаток, какое-никакое положение в Городке.

– Еще добавь «стерпится – слюбится» и «главное, чтоб человек хороший был», – теперь Рита даже не знает, что хуже – война матери или такие вот откровения.

– Ты не знаешь, что такое жить на квартире от зарплаты до другой мизерной зарплаты! – отвечает Диана. Подобные ее слова раньше звучали догмой, истиной, а сейчас почему-то оправданием. Обе это слышат, обеим страшно неловко во внезапно открывшейся честности, но остановить теперь невозможно.

– Зато я очень хорошо знаю, как жить прихлебателем и бедным ненавистным родственником, – в голосе Риты яростно скрываются слезы. – Я теперь знаю, как жить с человеком, который тебе до ненависти, до омерзения противен во всех своих проявлениях. И каждую минуту ты убеждаешь себя, что он, в сущности, неплохой и тоже тварь божья. Ты готова убить его просто за то, что он вообще есть! Раздавить, как мокрицу, как… Причем, он же не специально! У него, вроде, даже чувства к тебе, благородные, а ты такая дура неблагодарная! – умолкая на полуслове, Рита закрывает глаза, словно прячась за веками от реальности.


– С самого начала мы все очень хотели этого брака. Мишка, Я, наши родные, – негромко, с расстановкой произносит Диана. – Все, кроме тебя.


– Мы все хотели как лучше, – эти слова не столько удивляют Риту, сколько удивительно слышать их от собственной матери. – Мы же все со стороны точно знаем, как правильно поступить, – она тяжко вздыхает. – Прости меня.

Рита чувствует, как невыносимо в изюминку сжимается сердце.

– Мамочка!

– Я недавно это поняла, – продолжает Диана. – И боялась признать свою ошибку. Потому что ты заплатила за нее годами собственной жизни. Это ужасно – сознавать себя виновной в несчастье дочери.

– Мам! – не в силах сказать еще что-либо, только остается восклицать. – Ты режешь меня без ножа!


– Значит, в тот дом ты возвращаться не собираешься? – пережив первое потрясение, мать и дочь садятся обсудить детали и дальнейшее развитие Ритиной жизни.

– Я хочу на время попроситься к вам, – подтверждает Рита. – Пару месяцев, пока найду квартиру и устаканю с работой кое-что. Я постараюсь, чтобы Соня не слишком отвлекала деда.

– Дело не в этом, – останавливает Диана. – Паша все лето здесь будет, со мной, на даче. Твой муж знает об этих планах? – она внимательно смотрит в лицо дочери. – С ним ты говорила?

– Нет, – Рита отрицательно качает головой. – Еще никто из Золотаревых ничего не знает. Сначала я хотела с тобой объясниться.

– У тебя есть кто-то? – к этому вопросу Диана готовилась и боялась его давно. Точно знала ответ, но изо всех сил надеялась на ошибку.

– Уже нет, – тихо отвечает Рита.

И это не продуманный Дианой ответ.


Костер догорел вместе с закатом. Над красными углями дрожит марево жара, а на ясное небо выкатилась неполная луна.

– Ты буковки знаешь уже? – сидя с внучкой под одним пледом, спрашивает дед. Соня сладко зевает, кивает:

– Да, только путаю.

– А знаешь, как определить, растет луна или убывает? – он видит, как все медленнее открываются ее глазки. – Подставь мысленно к неполному краю палочку, если получится Р, то луна еще будет расти, пока не станет круглой, а если Р неправильная – в другую сторону смотрит, то луна скоро уменьшится и исчезнет до следующего месяца.

Кивая, Соня засыпает у деда на руках. Над полянкой стелется пряный дымок печеной картошки.

Хороший получился вечер. Один из тех, которые душевным фундаментом останутся в основании Сониного характера на всю дальнейшую жизнь, а для Павла теплой искоркой на всю оставшуюся.

– Лето в этом году можно считать официально открытым, – тихо, не обращаясь ни к кому, Павел вспоминает фразу брата из собственного детства. В то время отец часто любил работать именно здесь, на даче. Он рассчитывал возможность и целесообразность застройки к северо-западу от Городка, а Пашка с братьями и соседскими мальчишками валяли дурака – ходили на рыбалку, но, каждый раз, весь день проплескавшись в озере, возвращались без улова.

– Поэтому нам только и оставалось, что печь прошлогоднюю картошку в углях, – тихо рассказывает он давно спящей Сонечке и притихшим Диане с Ритой. Кажется, мать и дочь перешли на новый уровень взаимопонимания.

– Я и подумать тогда не мог, сколько всего разного в жизни меня ждет, – продолжает Павел. – Я думал, что она всегда будет именно такой, как в тот момент, когда Володька торжественно объявлял очередное лето открытым, а мы с младшими выбирали себе картошки побольше и катали её в ладонях, чтобы не сильно кусалась.

– Вот как?! – тихо удивляется Рита, цепляясь слухом помимо всего прочего за краешек более актуальной для нее лично информации. – Значит, «Северо-Запад» задумывался еще вашим отцом? А Ольга? – она удивленно вскидывает бровки. – Значит, это не ее проект?

– Конечно, ее! – утвердительно отвечает Афанасьев. – И я думаю, если бы отец мог увидеть, во что вылились его исследования, он был бы горд. Я спрашивал, и она подтвердила, что много слышала о них от собственного деда. Один из проектировщиков Завода, они дружили с отцом. Он всячески поддерживал северо-западное направление…

Автомобильный гудок из-за закрытых ворот останавливает на полуслове, нарушает идиллию позднего вечера.

– Кто это? – в один голос удивляются Диана и Рита.


– Подержи-ка, – Павел Юрьевич передает Рите на руки спящую Соню. – Пойду посмотрю, что за поздние гости.


Устраиваясь удобнее в импровизированном кресле, Рита в который раз удивляется, насколько тяжелее становится мирно спящий ребенок. Словно успокоение и сон добавляют ему физической массы.


«Вот оно, значит, как!» – вспыхивают лампочки в голове. – и «Северо-Запад», по сути, начался отсюда, из дачного кабинета. Удивительно! И хорошо, что мама уговорила меня приехать».

Негласная благодарность отдается ноткой удивления. Рита долго собиралась с мыслями, моральными силами для последнего разговора с Дианой Рудольфовной. Она ожидала шквала возражения, стены огня, нравоучений, войны. Но никак не спокойного рассуждения в стиле – «а ты хорошо подумала?»

Пережить/осознать это удивление оказалось тоже своеобразным испытанием, которое несколько отвлекло Риту от «основной» своей темы. Поэтому «разобрать» вопрос по полочкам до конца не успели, правда, впереди еще целая ночь (и целая жизнь).


«Неужели я доросла, наконец, до взрослого диалога с мамой?» – Рита нежно улыбается, глядя в личико спящей дочери, а потом чувствует – на нее смотрят. Так на мир ложится тень от застилающей солнце тучи. Машинально подняв глаза, Рита, каменея, встречает тяжелый Мишкин взгляд. Рядом с ним его отец и мать. Всей своей мафией-стеной они стоят по другую сторону россыпи углей с блуждающими огоньками жара. Красные ответы ложатся на лица.

Рита не успела ни удивиться, ни задуматься, откуда они сейчас здесь появились.

«Они похожи на обвинителей, – мелькает мысль в голове. – Не хватает только треугольных белых колпаков и веревки в руках. Они пришли судить меня и карать. Вот только интересно, Мишка им все-все рассказал?»

– Доброй ночи, – негромко произносит Рита. В ответ красноречивое молчание.

«Нет, вряд ли», – отвечает сама себе на свой же мысленный вопрос. «Родственники» реагируют каждый по-своему – Мишка криво усмехается, Нина Андреевна сердито поджимает губы, а Никита Михайлович сохраняет «покер-фейс» или просто по-русски каменное выражение лица (еще мой папа говорил морду-лопатой – пытается не улыбнуться Рита).

– Садитесь, в ногах правды нет, – приглашает Павел Юрьевич, на какое-то время он вместе с мамой выпал из Ритиного внимания. Видимо, за это время Диана успела посвятить мужа в основные детали Ритиной «новости». Замечание Павла Юрьевича о предстоящем сейчас долгом и нелегком разговоре подтверждают верность Ритиного наблюдения.

– Да уж, есть, о чем поговорить, – присаживаясь на выструганную из толстого, цельного бревна лавку-кресло, соглашается Никита Михайлович. Справа от него опускает жена, слева сын.

– Диана готовит нам чай, Рита, – Павел Юрьевич поворачивается к молодой женщине. Его глаза добрые, как у деда мороза, в голосе тихая уверенность. – Отнеси пока Сонечку в дом. Так будет лучше.

С некоторым трудом Рита поднимается. Миша смотрит на нее, опускает глаза, сидит рядом с отцом и не решается встать и помочь.


– Мы с Сонечкой пекли сегодня картошку, – Павел палкой выкатывает из углей черных барашков, складывает их на простую глиняную тарелку. – Надо съесть, пока не остыли.

Диана наливает всем чай. На маленьком столике первый «свой» салат в этом году – редис, огурчики, зелень.

– Мы есть сюда приехали, что ли? – не очень дружелюбно бурчит Нина Андреевна и незаметно для себя переходит на житейско-огородное. – Огурцы-то свои?

– Да, уже грунтовые, с кучи, – отвечает Диана. – Пробуйте, угощайтесь.

Рита чувствует, как желудок начинает предательски ворчать от голода, она ведь сегодня не ела еще ничего с самого утра и даже не заметила за всеми дневными событиями, что практически валится с ног от голода. Слушая вполуха беседу «взрослых», аккуратно счищает с картошки подпеченную кожуру, заворачивает ее в пластик копченого мяса, которое поставляет им брат Павла Юрьевича. Этот странный, улыбчивый человек живет с семьей своим хутором, натуральным хозяйством, пасекой и пишет очередную диссертацию. «О чем» Рита никогда не вдавалась в подробности. Возможно о том, как сотворить идеальный копченый окорок…

– Так пусть она сама нам расскажет, – врывается в мысли Риты сердитый голос свекрови. – Что такое случилось? Почему она вдруг решила не возвращаться? Плохо тебе с моим сыном? – женщина исподлобья буравит взглядом невестку. – И к кому она, такая хорошая, собралась?

Едва не подавившись от такого неожиданного напора, Рита спешно глотает недожеванный кусок, запивает горячим чаем.

– Я не к кому, а от кого, – стерев губы салфеткой, отвечает, наконец. – Мишка замечательный человек. Ваш сын мечта любой женщины.

Ее слова звучат странной издевкой, даром, что голос по-пионерски искренен.

– Но тебе не подходит? – скрипит Нина Андреевна.

– Да бросьте, мама! – не выдерживает, взрывается Мишка. – Я вам баран, что ли, на распродаже? Как две торговки!

– Просто я не люблю его, и все это знают, – Рита смотрит на Мишку. Он сидит напротив, за жарким угольным «морем». Он мрачен, подавлен. Ему тяжело.

– Я совершила ошибку, старалась полюбить, но не вышло.

– Детский сад, – сердито качает головой Никита Михайлович. – У вас ребенок, а вы люблю, не люблю! И дом еще. Дом я вам не отдам на раздел, ни одной части.

– Вот-вот, – поддакивает Нина Андреевна. – А ты, Диана, что же молчишь? Ты ж всегда так Мишу поддерживала.

Все взгляды обращаются к Диане Рудольфовне. Она мысленно держит в руках обещание, данное давеча самой себе. Оно требует теперь от нее правильно ответа.

– Моя дочь вольна сама решать, как ей жить, – с некоторым трудом произносит Диана новую свою истину. – Я могу посоветовать, но решать только ей. Это ее жизнь.

Ничего не понимая, Золотаревы переглядываются, озадаченно глядят на Диану, словно сомневаясь, она ли это вообще?

Пряча улыбку в бороду, Павел Юрьевич незаметно ловит взгляд жены, мысленно говорит, как любуется ею и гордится.

– Дак она же глупость городит! – возмущается Нина Андреевна, обретая вновь дар речи. – Нет! Я просто так на это смотреть не стану! Так не оставлю! – ее возмущение усиливается басом Никиты Михайловича. – Что действительно, вразумить нужно молодых, а не бросать, как котят безмозглых.

– И Соньку я тебе не отдам! – отдельно от родителей, лично Рите, говорит Миша. Его взгляд исподлобья, словно чудо морское из страшных, неизведанных глубин человеческого подсознания. Даже Золотаревы-старшие на миг притихли. Только Рита не отвела взгляда, выдержала.

– Она не вещь, – отвечает тихо. – Она не нужна тебе. Ты просто хочешь сделать мне больно.

Теперь все с разной степенью волнения глядят на Мишку, а тот странно усмехается.

– Ты же мне делала все это время.

Рита пожимает плечами:

– А ты мне. Значит, мы квиты.

– Замолчите! – взрывается, не выдерживает Диана. – Соне каково это будет, ты можешь себе представить?!

– А что плохого ей у нас? – тут же вступает в спор Нина Андреевна.

– По закону родители имеют равные права на ребенка, – мирно произносит Павел Юрьевич. – Михаил не может ограничить общение Сони с Ритой, так же, как и она.

– Общаться сколько угодно, но жить она будет со мной! – стоит на своем Мишка.

– Жить она будет с матерью, – тихой, пока еще, львицей рычит Диана, но уже готова до смерти вцепиться в горло любому, кто посмеет сделать хоть одно неверное движение, слово…

– И с этой ее подругой? – Золотарев бросает победный взгляд на Риту. – Так я их обеих тогда посажу за пропаганду!

Нелепое, странное слово, шипя, падает в костер.

Взрослые недоуменно переглядываются – чего?

– Жаль, что у нас нет статьи за глупость, – негромко произносит Рита. – Тебе дали бы максимальный срок.

– Ты о чем это? – не понимает Диана.

– О чем он? – спрашивает у жены Никита Михайлович.

– О том, что она изменяла мне с вашим бастардом! С этой, блядь, Кампински гребаной! – бросая слова, как гнилые куски мяса, Мишка смотрит на Риту. – О том, что они розовые обе в полный рост! Как вам еще точнее всем объяснить?!

В повисшей паузе Рита опускает глаза, не выдерживая взгляда матери. Павел Юрьевич тоже хранит молчание. Только Нина Андреевна охает. Прекращает монолог сына Никита Михайлович одним емким словом – заткнись!

– Это правда! – не так просто Мишке теперь развернуться на своей невидимой трибуне правозащитника. – Они по всему Городку шлялись, на глазах…

– То, что ты идиот! – вскакивает, рявкает в бешенстве его отец. – Вот это правда! И в зубы за любое слово!


Отъезд Золотаревых получился еще более скомканным, чем начало визита. Никита Михайлович обрывал сына на каждой попытке хоть что-то сказать. Нина Андреевна охала и всячески встревала между мужем и сыном. Афанасьевы молчали, Рита прятала взгляд.

Проводив полуночных гостей, Павел Юрьевич вернулся к остывшему месту бесед. Немного подумав, положил на тлеющие угли бересту и несколько разнокалиберных чурок. Диана тем временем отнесла грязную посуду в дом, заглянула на обратном пути в комнатку Сони, нашла там Риту, стоящую в молчании над маленькой дочерью. Взяла Риту за руку и повела за собой.


– Рассказывай, – просто просит Диана, когда все втроем сели рядышком у разгорающегося заново костра.

Уже глубокая ночь. Над лугами и перелесками темень, луна прошла половину звездного неба.

– Он правду сказал, – тихо отвечает Рита. – Этот мифический «кто-то», о ком ты меня сегодня спрашивала, была именно она.

– Была? – уточняет мать.

Дочь грустно подтверждает:

– Да.

Павел Юрьевич палочкой поправляет поленья в костре и молчит.

– Это случилось не вдруг, – решает продолжить откровение Рита. – И никто меня не соблазнял, не обманывал, не вводил в заблуждение. Я сама про себя уже достаточно давно все поняла. Сомневалась, – в памяти кадрами старой кинопленки вспыхивают отдельные моменты жизни.

– Перечитала огромное количество литературы, форумов, всего, что хоть как-то, хоть какие-то ответы могло дать. Мама, я столько сомнений пережила, сколько другой не выдержит даже на полчаса.

Молча Диана и Павел слушают Ритину правду, при этом каждый смотрит в свой собственный мир, размеченный с поправками «истинно» «ложно».

«Спасибо вам хоть за это, – мысленно искренне благодарит Рита. – За то, что хоть даете возможность объяснить».

– Я не ненавижу мужчин, не считаю себя мальчиком, не собираюсь менять пол и тело, не пускаю слюни на всех женщин в радиусе досягаемости. Я просто вижу мир немного иначе. Я очень остро чувствую таких, как Ольга. Как объяснить вам? – лицо Риты будто светлеет воспоминанием о дорогом сердцу человеке/истории. – Вы ведь тоже когда-то встретили друг друга и почувствовали. Что вы чувствовали, глядя друг на друга?

Вопрос невольно заставляет Павла и Диану переглянуться. Молчаливый ответ их свидетельствует о самых теплых взаимных чувствах, построенных на уважении, признании.

– Желание коснуться невидимого мира/ауры, узнать его по крупицам, по строчкам, – продолжает Рита. – Заинтересовать своим. Поиграть. Увлечь. Стать его частью и раствориться в нем бесконечно, приобретая друг в друге новое Я через МЫ. Только вам легче, ваша модель в обществе считается нормой.

Рита делает паузу. Собраться с мыслями, дать время маме и отчиму обдумать ее слова.

– У меня не было отношений до Ольги. Только желания, мечты и самоограничения. Семейный долг, супружеский долг, дочерний. Я не в укор вам, не подумайте, – Рита смотрит на мать, Диана еле заметно кивает.


– Время от времени я встречала в Городке «особенных» девушек. Это как легкая вибрация у меня, похожая на мини-концентрат психоза. Она проходит в воздухе через все тело/сознание. Это понимаешь по глазам, по незаметным, едва уловимым деталям. Я не смогу вам сейчас назвать что-то определенное. Все вместе моментально, на уровне интуиции, радиации, животного ощущения складывается в некий знак/понимание, как у Киплинга – мы одной крови, ты и я. Причем, особенно откровенная внешность не в счет. Несколько раз было как раз наоборот, когда девушка изо всех сил кричит своей внешностью «я не такая, как вы!» или «да, я именно то, что вы подумали!», но вибрации нет. Я не чувствую ничего, кроме агрессии к миру, рожденной неуверенностью.

– Да ты психолог по наитию, – негромко произносит Павел Юрьевич. Это первые его слова за весь остаток ночи после отъезда Золотаревых.

– И ты… с ними…? – Диана, моргая, смотрит на Риту. Дочь удивленно поднимает брови, а после догадывается.

– Нет! Я ни с кем не заводила ни знакомств, ни отношений, ничего абсолютно. Я лишь рассказываю о том, что есть еще такие, как я. И о том, чего я сама себе не позволяла.

– Что же с Ольгой случилось? – кивает мать на предыдущее объяснение «принято».

– И общность, родство душ, взглядов, интересов часто встречается среди людей одного пола. Почему ты сразу решила, что это имеет прямое отношение к… греческому острову?

Рита и Павел Юрьевич почти одновременно отзываются смешками на последнее определение.

– Мам, я не сразу, – терпеливо продолжает Рита. – Я долго думала, сомневалась, проверяла относительно практическим путем.

– Погоди! – Диана озвучивает их общий с Павлом вопрос.

– Как это? Относительно практическим?

Рита кусает губы. В ее глазах загорается странный блеск. Такой непривычный взгляду Дианы Рудольфовны.


– Ох, не хотела бы я вставать на дорожку этой очень скользкой темы, – Рита качает головой и продолжает. – К примеру, мама, у тебя есть знакомая, которая знает все о пионах. Вы можете часами с ней обсуждать эту тему лично, по телефону или в интернете, но, думаю, ни на один миг ты не обратишь внимание на ее губы или то, как она смотрит тебе в глаза или смотрит в небо. Ты будешь слушать, что она говорит, но при этом вряд ли обратишь внимание на ее голос, как она произносит слова, как он действует на тебя, и кожа невольно покрывается мурашками, хочется вдруг дышать глубоко-глубоко и непременно с голосом, с самых ее губ вдохнуть ее запах, чтобы эта эфемерная частичка нее попала прямо в тебя, в твою кровь и сознание…

– Рита…! – пораженно шепчет Диана, невольно поднимает ладони, словно ими хочет остановить поток откровения. – Это ж… порно какое-то!

– По содержанию еще эротика, – тихо смеется Павел Юрьевич. – Да-с. Недурственная такая.

– Паша! – посмотрев на него, Диана вдруг разражается хохотом. – Ах ты, старый кот! Да ты заслушался!

– Диана. Она права, – он смотрит в глаза жене. В их глазах отражается пламя костра. – И у тебя есть шанс проверить твои отношения с пионщицей!

Рита тем временем делает глоток чая, настоянного на весенних свежих травах. Греет ладони о бока кружки.

– Я проверяла не один раз, как на меня действуют женщины, как мужчины. Разумеется, они об этом даже не догадывались. Я хорошо умею скрывать свои… эмоции и еще могу на сто процентов точно сказать – ни от одного мужчины у меня не было этих бабочек в животе. А вот с Ольгой все сразу пошло не так, и позже я не смогла остановиться вовремя. Хотя сейчас понимаю, что не смогла бы остановиться с ней и в любое другое время. Сама того не зная, она стала моей Нимфой, а я тем самым мальчиком. И теперь, боюсь, мое сердце постигает участь одноименной картины.

Диана бросает на дочь долгий, задумчивый взгляд.

– Отец Кеши написал про нас картину/историю. Он никогда не говорил кто есть кто, что это именно мы, – после поясняет она мужу. – Она жила вместе с нами, эта картина, а мы все жили с ней и понимали, видели в ее персонажах каждый свое.


Спать Мишка остался в доме родителей. Соседнее темное строение, бывшее его собственным домом, невольно внушало суеверный страх – так мы в детстве боимся бабайки из-под кровати или темноты в шкафу.

Никита Михайлович, молчавший всю обратную дорогу и запрещавший сыну сказать хоть слово, по приезду пошел в баню. Ему было о чем теперь подумать, а парная всегда помогала упорядочить мысли, ледяная вода – смыть лишнее, чередование того и другого – принять единственно верное решение.

Нина Андреевна привычно остается ждать «хозяина». Ей всегда есть чем заняться в кухне. И только Мишка никак не мог найти себе места.

«Какая, в задницу, парная!» – раздраженно отнекался от предложения матери присоединиться к отцу в бане. Поговорить там с ним по-мужски, решить, как быть дальше с Риткой и Сонечкой.

– Я не отец, я не могу в жаре думать и вообще, – не договаривая, чего же именно «вообще», Миша развернулся назад. Думать сейчас ему не просто не хотелось, а было даже больно. Словно каждая мысль вливалась в мозг раскаленным железом, рушила нейронные связи вместе с принципами, на которых всегда прочно стоял его мир. Хотелось с разбегу удариться головой о бетонную стену и разбить все нахрен, окончательно.

Вместо этого Мишка молча прошел в свою старую комнату. В ней теперь спят племянники, когда остаются на ночь у деда с бабой. Сегодня никого. Упал на старую свою кровать, пообещал себе обязательно достать и убить теперь Кампински, и выключился на этой мысли из реальности черным, тяжелым сном без сновидений.


Ольга переключила зашипевшую радиоволну, прислушалась, сделала чуть громче. Космическо-электронная музыка заполнила позднюю ночь своим ритмом и задумчивостью.

Почти уже утро. До Москвы остается совсем немного. До района, в котором Ольга проживает с не очень давних пор, и того меньше. Машин на дороге практически нет.

Мысленно Кампински уже оставила ауди на подземной парковке, поднялась на свой двадцать пятый, включила приглушенный свет…

– Только в душе не уснуть, как тогда, – хмыкает сама себе вслух.


Отдохнув в Питерской кофейне, Ольга так и не смогла ничего решить себе окончательно. Еще раз поднялась в старую тетину квартиру, прикинула, сколько здесь потребуется ремонта. Поняла, что сейчас вряд ли найдет время им/ей заниматься. <tab>Спустилась вниз, прокатилась по раскрашенному в алый закат городу, любимым улицам, старым местам, купила в булочной большой пакет разнокалиберных плюшек-витушек, которые точно никогда не осилит в таком количестве, но «самая вкусная выпечка именно в Питере!»

А потом неприкаянно, само собой, рванула в Москву. Словно осенний лист, подхваченный ветром. Его тоже больше никто и нигде не держит.

На трассе Ольга встретила ночь – дорога успокаивает. В дороге есть простая и понятная цель – пункт назначения. Цель задает смысл жизни на короткий, стремительный период.


На этой скорости свет фонарей кажется единым, призрачным, едва пульсирующим фоном. Он же сливается с музыкой в стиле транс и красивым женским вокалом, пронизывающим пространство, время, мысли, все Ольгино существо. Делает его безграничным, как вселенная. Таким же легким и вечным.


Не так давно для ощущения полета не нужно было дополнительных стимулов. Оно не прекращалось. Она творила и была безгранично счастлива. Сейчас же бессмысленно свободна.

«Что-то явно пошло не так в этот раз?» – саркастически усмехается внутренний циник.

«Тебе не хватает ее?»

– Это пройдет, – сама себе вслух произносит Ольга. – Это было не один раз. И так же не единожды повторится.

Это не первый и не последний мой проект.

– Уникальный? – Да!

– Масштабный? – Безусловно!

– Гениальный? – Ольга улыбается летящей навстречу Москве.

– Я не льщу себе, все это правда! – почти смеясь, она на миг поворачивает голову вправо…


Улыбка медленно сходит с лица талым снегом.

Ольга серьезно, холодно смотрит вперед.

«Все пройдет. И не единожды повторится!» – справа пустует холодное кресло.



Как утренний звон будильника, как заботливое мамино – «вставай, уже время», попорченное этим самым временем и нещадно добавившее в ее голос что-то старческое; как бутерброд с неизменным маслом на пол – все в мире внезапно ополчилось против Михаила.

Ветки в саду цепляют за волосы, роса с некошеной травы вымочила брюки, даром, что шел он по тропинке.

Очередное утро начинается с побега – за последние три дня этот способ начинать день, похоже, вошел в странную привычку.

Этим утром он бежит от завтрака с родителями, дабы не участвовать в пунктуационном разборе событий собственной личной жизни. Слишком хватило вчерашней ночной поездки к теще на дачу, Ритиных и прочих откровений, чтобы еще раз обсуждать их за утренним кофе.


Тишина одинокого дома внезапно показалась Мишке благословенной. Никто ни о чем его не спрашивает, не сожалеет, не советует – вот оно, счастье земное!


Только стены укоризненно насупились со всех сторон, но Миша решил игнорировать их.

Включил горячую воду в душевой, снял с себя брюки вместе с носками и нижним бельем, запнул за пластиковую корзину – пофиг!

Побрился, любуясь на фингал – даже в армии таких не было!

Принял душ.

Мстительно бросил мокрое полотенце на еще аккуратно застеленную Ритой кровать.


Новую жизнь непременно нужно начинать с идеального внешнего вида – сегодня праздник, «че там!»

Из шкафа появляется светлый костюм для особых случаев.

Белые носки.

Одеколон.

«А теперь я устрою тебе свободную любовь!» – затягивает перед зеркалом галстук.


Расчесав волосы щеткой, Рита снова взлохмачивает их, вертит головой вправо-влево, затем с любопытством разглядывает «как кучеряшки лягут?»

– И этому человеку скоро тридцать! – беззвучно смеется зеленоглазое отражение.


Вынужденный ночной камин-аут и последовавшая за ним долгая беседа у костра закончились почти под утро недолгим сном.

Встав по будильнику, Рита наскоро собралась, чмокнула спящую дочку, оставила маме записку на холодильнике и, ежась от утренней свежести, отправилась на автобусную остановку, ощущая странную неприкаянность в каждом шаге. Словно впервые ступаешь по земле. Волнение, неуверенность и острое, непонятное чувство в груди – вот сейчас подует ветер, как в детском мультике закружит тебя, поднимет, унесет.

«Это свобода?» – мысленно задается вопросом Рита.

«Эта странная невесомость, словно я не человек еще, а просто игра светотени».

Тропинка выводит из уюта дачного поселка на оживленную проезжую часть.

Мимо с шорохом проносятся машины. Далеко на востоке поднимается солнце. Оно уже перекрасилось из ярко-алого в золотистый. С некоторых пор они с Ритой особенные друзья. А может быть, она себе лишь все это надумала, но свет золотых лучей тем не менее теплый и приятный.

Рита садится в подъехавший автобус, оплачивает проезд, занимает дальнее место под открытым люком.


Сказать, что ее удивила реакция мамы, значит, ничего не сказать!

Наверное, больше всего за последние дни Рита боялась именно разговора с Дианой Рудольфовной. Оттягивала его, как могла, продумывала варианты, и все они были, на ее взгляд, не подходящими.

Вчера вечером (еще до неожиданного приезда Золотаревых) она, в общем-то, тоже не собиралась откровенничать. Они готовили костер, «мухоморы», смеялись над забавами Сони и деда, и Рите вдруг так до слез захотелось поделиться самым сокровенным своим секретом с мамой. Ужасом и счастьем текущего момента своей жизни. Это был просто порыв. Просто момент, в который Рита не смогла удержаться.


«Разговор и правда напугал меня», – она смотрит из окна автобуса, резво бегущего по серой ленте асфальта в Городок.

«Такой открытости/откровенности между нами никогда еще не было до. Мама никогда не признавала раньше, что могла теоретически допустить ошибку. Вчера же… Случилось из ряда вон выходящее событие», – Рита тихо вздыхает.

«Спасибо, мама, что не стала спорить со мной. Доказывать, как я не права и какую совершаю ошибку, убеждать не делать, не поступать, не уходить», – со страхом Рита готовилась раньше к холодной войне. Отстаивать свое мнение и видение мира она собиралась до последнего.

Теперь же, посвященная в мамино ощущение происходящего, понимает, насколько все сложнее, чем казалось ей раньше.


Рита вспоминает вчерашнего Золотарева – хмурого, потерянного, выбитого из колеи.

«По-человечески мне очень жаль тебя. Правда», – мысленно обращается к нему.

«Я бы сказала тебе в лицо, но ты не станешь, да и не сможешь сейчас меня слушать. О «понять», я вообще сомневаюсь».

«Прости», – продолжает внутренний монолог. Он необходим ей. Он расставляет пропущенные запятые и прочие знаки препинания.

«Ты во многом, безусловно, прав, и я даже спорить не буду. Я просто хочу уйти и отныне жить своей собственной жизнью. Без тебя и твоей правды», – Рита в смешанных чувствах глядит на приближающиеся окраины Городка.

«Не осуждай меня… Или обсуди со всеми своими родственниками, отныне это меня не касается».

«Я не хотела тебе зла. Я изначально не собиралась за тебя. После изо всех сил старалась быть тебе хорошей женой. Верной, заботливой и тупой. Ибо, что еще требуется от женщины в твоем понимании?»

Не надеясь на ответ, она заглядывает во вчера и переводит взгляд в предполагаемое завтра.

«Боюсь, что последнее мне особенно удалось за те пять лет, что я не жила, а спала с открытыми глазами».

«И в этом уже, как ни прискорбно, вина моя собственная. Хотя так хочется наехать именно на тебя, Золотарев!» – Рита усмехается, что это было бы смешно, если бы не было так грустно!

«Да, мне пришлось остаться здесь вместо запланированного побега в большую жизнь. Подчиняться расписанию гинеколога и общественному мнению, диктуемому нашими мамами в один голос. Мне пришлось отказаться от мечты найти свою единственную… любовь. И в какой-то момент я отказалась даже от самой себя».

«Какая-то безысходность родилась вместе с ребенком, древняя, наверное, как все наше общество, где у матери с рождением детей ее собственное будущее исчезает, заменяется лишь будущим потомства».

«Правильно! Не можешь обвинить Золотарева – пристыди общество в целом!» – иронизирует некий внутренний провокатор.

«Но, может быть, ты уже перейдешь от вечного первого русского вопроса ко второму? А?»

Рита вновь отворачивается в окно, кусает губы, ибо в нашем обществе-таки не прилично/не принято спорить со своим «я» в общественном транспорте! Не пристало улыбаться без причины, либо тогда объяснить ее во всеуслышание, иначе соседка (суровая бабушка) сейчас кааак решииит, что ты именно над ней тут усмехаешься и ухмыляешься…


Облегченно вздохнув, Рита покидает тесный мир автобуса. Дальше ноги ее несут к студии, а мысли в известном направлении «что делать?», где каждый полосатый столб, венчающий очередную версту, буквально увешан бессмертными творениями классиков, так и не нашедших (к сожалению) окончательный ответ.

«Значит, у меня еще есть шанс!»


То, что Ритка никогда его не любила, Миша знал всегда. Ровно, как понятия не имел, что именно она вкладывает в смысл этого дурацкого слова. «Может быть, это вообще просто игра такая?» – ведь мы не ругались, жили вместе, иногда спали.

Он лично был готов для нее на все. Он строил дом, зарабатывал деньги, дарил подарки и никогда ничем ни разу не обидел. Он был терпеливым, не ревнивым, не пьющим и практически не гулящим. Потому что Джамала – это уже почти как член семьи за столько лет их личного знакомства. И вообще, мужчины полигамны, это общеизвестный факт. И Ритку-то я ничем не ущемлял в этой ситуации! Дом есть, деньги тоже, секс? – так он ей нафиг не сплющился.

Теперь, вроде, понятно, почему. Но все равно, ни фига не понятно! – ну, не может она полностью заменить ей… – здесь Мишка неожиданно задумался, выбирая между одним известным органом в частности и целым мужиком в общности.

«Ладно», – успокоил сам себя.

«Ни то, ни другое она не сможет ей заменить. Ну если только временная подделка из силикона. А дальше-то что?»

Он паркует машину у здания офиса.

«Дальше она вернется обратно. Это же как белый день!» – приходит внезапное озарение.

«Мать побурчит, отец назовет непутевыми, а мы сделаем ему еще одного внука, и все станет еще лучше, чем прежде, – этой формуле не одна сотня лет! Просто она встречается крайне редко. Так и Ритка у меня того – изюм».


В приемной, изо всех сил маскируя страх и неуверенность под деловую вежливость, Золотарева встречает Джамала. Иногда его уже бесит ее постоянно идеальная, ухоженная внешность. Словно она не живой человек, а биоробот из космоса, засланный шпионить.

– Доброе утро, – росой падает к ногам голосок «синтетической» женщины, убеждая Золотарева в истинности нелепых последних выводов.

Хлопая ресницами, Джамала ждет и не ждет его ответ. Машина выполнила свою функцию, что-то там озвучила, прописанное/предписанное ей Великим Программистом и все. Дальше действия Человека. Только он управляет миром бестолковых служанок-машин.

Миша нарочито небрежно кивает, берется за ручку двери своего кабинета. Затем останавливается и оглядывается. Джамала стоит на прежнем месте, смотрит на него стеклянными глазами. Несколько минут Мишка ждет хоть каких-то проявлений человечности. Может быть, ее слез или просьбы простить. Чего угодно, только не этот стеклянный взгляд электронной машины.

– Дура ты, – разбивает последний мостик из инея Михаил, так и не дождавшись, сам не зная, чего. – Всегда была дурой. Ничему не научилась.

В ответ Джамала дарит ему одну из самых сексуальных своих улыбок и произносит издевательски нежным голосом:

– Ваше мнение очень важно для нас.


В свой кабинет Золотарев практически влетает, с ненавистью хлопая дверью.

«Она не дура! Нееет! Она сука! Первостепенная!» – бьется в крови бешенство нерастраченной сексуальной энергии.

«Ну, погоди! Я тебя оставлю сегодня стенографировать в полный рост или в полный рот!»

Сделав два круга по кабинету, Мишка останавливается около селектора.

– Кофе мне сделай! – бросает в динамик, садится за стол. Включает ноутбук, смотрит, как осенними листьями сыплются почтовые сообщения, абсолютно не воспринимая мозгом происходящее. В висках стучит только бешеная кровь, и сознание рисует картины, одну пошлее другой.

«Вот сейчас она зайдет со своим кофе, а я…» – дверь открывается, но вместо Джамалы в кабинет неожиданно входит отец. Глядя на него, Мишка начинает часто моргать, чувствуя, как предательским огнем вспыхивают уши.

– Не беспокоить! – не глядя, рявкает Золотарев-старший в приемную. Закрывает за собой дверь.

Визит главы филиала к подчиненному (и наплевать, что этот подчиненный собственный сын) никогда не предвещает ни капельки позитивного.

– Бать? – Мишка поднимается из-за стола, смотрит на приближающуюся крепкую фигуру. Пропорционально сокращающемуся расстоянию растет мерзкое чувство тревожности. Вот так вроде все почти хорошо, и день замечательный, и решение всем проблемам найдено, а приходит отец, и становится понятно – ты дебил, ни фига ты не соображаешь и вообще непонятно, чем здесь занимаешься.

– Сядь, открой почту, – сухо бросает Никита Михайлович, обходит стол, останавливается позади, послушно опустившегося в кресло, сына, заглядывает из-за его спины в монитор ноутбука.

– Вот это письмо, – указанная строка разворачивается в официальный бланк.

– Твое назначение руководителем проекта «Северо-Запад» принято вчерашним числом. Вторым на проекте назначен Исин Талгат от Центра, он приезжает завтра вместе с Кампински. Ты знал, что она изначально рассчитывала проект так, словно он уже утвержден?


Даже подозревая сына в неком предательстве, Никита Михайлович может твердо смотреть в глаза и задавать вопросы прямо, по-мужски.

– Я говорил тебе об этом, – отвечает Мишка (в отличие от отца, ему, даже стопроцентно правому, сложно сохранять твердость во взгляде и голосе).

– С самого начала.

Отец делает несколько неспешных шагов. Обходит стол, за которым продолжает сидеть сын, слегка сбитый с толку.

– Нужно было тогда еще дать тебе на расчет «Северо-Запад», – бурчит Никита Михайлович в споре с внутренним «я». – Это моя ошибка, – он вновь бросает взгляд на Михаила. – Принимай проект. Ты должен его удержать. Он станет основным на ближайшие годы.

По большому счету это сродни капитуляции. Золотарев-старший негласно сейчас передает бразды правления Золотареву-младшему. Только последний не очень готов в этот именно момент.

«А интересно, с моим отцом как это происходило?» – глупая искорка мешает и без того пляшущим мыслям собраться в цивилизованное, выверенное русло официоза. То, что правление СМУ еще советского периода его отцу передал их родственник, Мишка знает давно, как и то, что однажды он должен будет продолжить здесь главенство Золотаревых. Но никогда не задавался глупым вопросом – «как именно эта передача эстафеты выглядела? Клянешься ли ты…?»

– Бать… – Мишка вновь поднимается, в два шага сокращает расстояние, спешно подыскивая нужные слова.

– И ни слова ни одной собаке о Кампински, – продолжает Никита Михайлович.

Вот теперь отец и сын не смотрят друг на друга. Рядом с ними возникает призрачный образ кровного врага, играющего бесчестно, но так виртуозно, что не подкопаешься!

– Как скажешь, – разворачивается Михаил.


– Я помню, как Дашка сама пришла сначала к нашим родителям. Своих больше боялась. Особенно Федора. В памяти Никиты Михайловича их старый домик, вокруг которого они с отцом расчищали место под разметку будущего фундамента. – Я уже давно женат был, Светке четвертый шел, мать тобой ходила. В калитку несмело вошла худенькая девушка из крайнего на нашей улице дома. Бледная, заплаканная, перепуганная.

– Мне нужно поговорить с вами. Здравствуйте, – были первые ее слова.

– Мать как-то сразу догадалась, – Никита потирает подбородок.

– Да все мы, в общем, сразу как-то сами сообразили. Генка за неделю до этого срочно вызвался родню навестить в Подкопаевске. Еще до этого от каждого телефонного звонка шарахался. Тут даже Шерлоком не нужно было быть, чтобы понять, что эти двое натворили между собой.

– Почему не поженили их? – задает резонный вопрос Миша. – В то время, мне кажется, это было не проблемно.

Отец морщится.

– Им по шестнадцать лет обоим было. Генка, когда узнал, обосрался весь и давай рассказывать всем, с кем Дашка якобы чесалась, кроме него. Его дружки поддержали. В общем, когда история дошла до Федора Игнатьевича, звучало все так, будто она с половиной Городка переспала.

– Зачем ты мне сейчас это рассказываешь? – по большому счету Мишке глубоко плевать, что там было в далеком прошлом до его собственного рождения.

– Затем, что я не могу относиться к ней по-другому, – хмуро отвечает отец.

– В ней наша кровь. Моя и твоя. И Генкина, и отца. И наша трусость.

– Мы-то здесь при чем? – Мишка категорически не согласен с таким раскладом.

– Ну, да. Ну, дура Даша была. Дядь Гена вон до сих пор «свободный художник».

– Я мог удочерить ее, – в этих словах почти тридцатилетнее чувство вины.

– Сказать, что двойня.

– У нас два месяца разницы, бать, какая двойня? – сын делает несколько шагов вперед, а потом оборачивается. Перед собой видит почти постороннего человека, раздавленного какими-то сожалениями. – Тебя гложет, что она не твой сын. Вот что! – горько хмыкает Миша, разводит руками. – Ну, извини, не оправдал, – единственное, что действительно лишало его силы и уверенности, это отсутствие одобрения отца. И пусть уже не маленький мальчик, не подросток и не юноша, а сложившийся, состоявшийся мужчина.

– Заткнись, – отворачивается Золотарев-старший. – Если ты мой сын, так и веди себя соответствующе, – он поворачивается и буквально придавливает Мишку взглядом.

– Перестань шляться. Покажи, кто в доме хозяин. И поставь архитектора на ее место. Зарвалась совсем!…

Когда он покинул кабинет, Миша не сразу заметил, что один. Слова отца еще некоторое время висели в воздухе его виртуальной памяти, и когда осторожно в дверь постучалась Джамала, он лишь грозно гаркнул:

– Не входить!!!


За те два года, что Рита неофициально проработала в фото-рекламо-студии, она всего пару раз общалась со своим непосредственным работодателем – обычным мужичком лет сорока пяти на вид. Обычно он носит растоптанные в тапочки кроссовки, тертые джинсы и рубашку-ковбойку.

– Здравствуй, – Олег Игоревич с любопытством смотрит на безымянную подчиненную, неожиданно вызвавшуюся на очную встречу, да еще нашедшую такие слова, что ради нее он приехал сегодня туда, куда не собирался – в «сборник» собственных фирмочек под одной крышей.

– Добрый день, – она тоже носит джинсы и свободную майку навыпуск. Вместо кроссовок открытые сандалии. На голове полная анархия.

«Надеюсь, что под этими кудрями порядка больше».

Он кивает.

– Проходи, – и мысленно уже сомневается в целесообразности продолжать дальнейший разговор.

– Я достаточно давно работаю в вашей студии… – продолжение ему нравится еще меньше, обычно так начинаются беседы о декретных или повышении зарплаты. Губы Олега Игоревича становятся резиновыми. – Я сама изучила и корел и фотошоп, – продолжает милая девушка. – Мое имя Рита, – напоминает на всякий случай и добивает вежливостью.

– Сколько у меня есть времени?


«Однако!» – первоначально Олег Игоревич обозначил не больше пятнадцати минут, после чего намеревался пообещать подумать над повышением/декретом и тихо уволить красотку, но цифры электронных-настенных давно трижды превысили допустимый порог, а обсуждение Ритиного предложения даже не думало подходить к логическому завершению.

– Я знаю, что Городок сейчас уже, что называется, «трещит по швам» от перенаселенности и прочих квартирно-житейских неудобств, – а вот к подобному вступлению жизнь Олега Игоревича не готовила и еще меньше к продолжению о том, что рынку квартир жизненно необходимы дизайнеры интерьеров, а он, в своем рекламном агентстве, может представить разве что плакаты, да часы «настенные-электронные».

– У вас ведь есть строительно-ремонтные бригады, – слухами земля полнится. Рита стреляет наугад и частично попадает. Обоим не с руки вдаваться в подробности, что за бригады, и что они строят или ремонтируют.

– Ну, допустим, – стараясь сохранять спокойный и умный вид, кивает мужчина.

– Тогда ничто не помешает вам сходу попасть в нужную струю! – радостно выносит победоносный вердикт странная женщина. – Понимаете?! – расшифровывает: – Переделка старых квартир, оформление новых (неужели вы еще об этом не думали?!), тем более, что скоро их будет великое множество – целый район!

Смутно помня настоящую ее фамилию (по мужу), а также связь ее с главным застройщиком города (она же замужем?), Олег Игоревич ежится в своем кресле.

– И что ты предлагаешь? – признаться, в ответ он ждал несколько иного, чем радостное:

– Сотрудничество и взаимопомощь! – сияет Маргарита.

– Мы станем главными по дизайну квартир и домов в Городке. Единственными! Я верой и правдой, с процентами, отработаю вам каждый рубль, вложенный в мое обучение… – на этом моменте Олежий внутренний хомяк обрывает магнитную ленту памяти.

Прощание вышло скомканным и рваным. Пообещав подумать, Олег спешно ретировался, а сейчас едет домой и удивляется человеческой наглости!


«Какая-то никому не известная пигалица всерьез предлагает отправить ее на дорогостоящие курсы в Москву, обещая после отработать эти немаленькие деньги на призрачном расчете о потребностях Городчан! Я, по ее мнению, похож на идиота? У меня вывеска «лох» на лбу?» – злости добавляет звонок прораба строителей, работающих сейчас на его собственном коттедже. У них постоянно, чудным образом, не хватает материала! Сколько не рассчитывай изначально, итог один – «насяльника, вот здесь добавить бы надо».

«Но с этими я хотя бы знаю, как быть!» – на стройке, как на восточном базаре, всегда два дурака – заказчик и исполнитель. Вечно торгуются, выторговывают, нахваливают собственный товар, читай – умения, дабы задрать цену, хают конкурентов, и каждый стремится поиметь в чем-либо другого.

«А вот откуда эта местная звезда на меня упала?» – пролетая мимо поворота к офисному центру Компании, Олег напрягает память. – «Почему я думал, что вы родственники с Золотаревыми? Наверняка она не стала бы клянчить деньги у меня, если бы это было верно. Просто однофамильцы?»

«Что я вообще о ней знаю, помню?» – копается в файлах двух или больше годичной памяти. Но ничего определенного не находится. Практически все работники его студии, рекламного агентства, ремонтники – «неофициальны». Народу нужны деньги, нужна хоть какая-то работа, а Олегу не нужны лишние налоги.

«В принципе…» – успокаиваясь, признает Олег. – «Некоторое здравое зерно в ее предложении есть».

Он сам не раз подумывал о пустующей в Городке нише квартирного дизайна.

Раньше им никто не занимался потому, что многие местные, во-первых, считали каждый «сам себя режиссером» – уж я-то точно лучше знаю, а во-вторых, доходов в основном хватало только на покупку строительных материалов.

«Хотя, все это отговорки и глупая, мещанская прижимистость не там, где надо. Ибо все равно потом покупается ровно столько материала повторно, чтобы переделать первый косячный опыт. Либо еще больше. На это деньги у них есть!»

В амбивалентных чувствах, противоречащих друг другу в каждом слове, Олег ведет свою машину дальше по цепочке мысленных рассуждений о жизни, «бизнесе». Заканчивает подъездом к собственному, только еще возведенному коттеджу, где жена требует отделки «не-как-у-всех!»


Рита тем временем заканчивает свой рабочий день, у нее было всего два заказа, и те давно выполнены. Разговор с Олегом оборвался странно – не согласием и не отказом. Дежурным обещанием подумать с плохо скрываемым раздражением в голосе.

«Ну, ок», – мысленно делая шаг назад, Рита признает себе, что другого варианта у нее пока нет, только ждать, действительно ли Олег подумает или забудет, как только выйдет из студии.

– У тебя все хорошо? Свекор не поймал вчера? – останавливаясь у принтера, расположенного ближе всех к Ритиному столу, спрашивает Алена. Аппарат с легким фырчанием оживает, включается в работу. Странно, но после недавнего инцидента весь творческо-рекламный коллектив, кроме Кати, стал относиться к Рите еще более доброжелательно.

– Сбежали, – улыбается Рита в ответ. – Мы с Соней те еще конспираторы!

– Он заходил, – принимая распечатки, сообщает Алена. Опускает голос в доверительный полутон: – Он такой тяжелый человек! Ужас! Так посмотрел, как будто мы ему все денег должны и три года не отдаем.

– Мой бывший свекор тоже был таким, – по-житейски вступает в разговор еще одна сотрудница. – Что он, что свекруха – два сапога пара… – перехватив внимание Алены, женщина предлагает «по кофею», Рита отнекивается на «чуть закончить осталось» и остается вновь наедине со своими насущными мыслями. Оказывается, самостоятельная жизнь не так безоблачна и легка, как виделась ей из душного мещанского болота жизни прежней.


Нужно срочно решить, за что и где жить? Как обеспечить себя и Соню? Сколько нам на двоих нужно и многое другое, о чем раньше Рита не очень задумывалась.

«Сейчас глупо задавать себе вопрос – почему я раньше не закончила те самые курсы интерьерного дизайна. Ведь раньше их мог бы оплатить Мишка», – задним умом корит себя Рита, понимая, что и это зря. Нужно научиться не изводить себя тем, что уже все равно не изменить. Прошлое должно остаться лишь примером, как не нужно поступать в будущем.

Хотя и существует расхожее мнение, что история учит лишь тому, что никогда, никого, ничему не учит. Но как-то же человечество выжило с древнейших времен и не только научилось выживать в агрессивной среде, но и находить в ней красоту, преимущества и даже горе от излишнего ума.

«Значит и я справлюсь!» – оптимистично обещает себе новорожденная женщина. – «Протопчусь, конечно, по широкому ассортименту граблей, но сама! Это будут мои личные грабельки. А, может быть, они даже окажутся мотыжками или лопатками, этого никогда не узнаешь ведь, пока не потрогаешь сам!»

Все становится гораздо интереснее, если слово «проблема» заменить словом «приключения» – вешается интернетный мем на рабочий стол.

Откидываясь на спинку кресла, Рита с загадочной улыбкой медитирует на последнее слово, рифмует его беззвучно с неизведанным, желанным «настоящая жизнь» и даже чуть прищуривается от расшалившихся в животе бабочек.

Забавно переживать второй переходный возраст в почти тридцать лет, особенно, считая при этом себя более опытным.

Волнительно осознавать себя, наконец, свободным человеком и странно.


«Я еще пока не умею зарабатывать деньги. Мне как маленькому ребенку еще только предстоит научиться ползать, ходить и набить кучу шишек прежде, чем твердо встану на ноги. Но теперь я ни за что не вернусь обратно и не откажусь от себя, своей свободы. Это и есть настоящая жизнь! Именно этого я всегда хотела!»

– Всем до завтра! – рассылает воздушные поцелуи Алена, тем самым отвлекая Риту от сеанса «внутренней мотивации».

– Пока-пока, – улыбается коллеге последняя, выключает компьютер и поднимается следом. – Мне тоже пора, мне еще к Золотаревым за вещами.


– Прямо так, сразу… – озадачено произносит голос Дианы в телефонной трубке. Рита бодро шагает к бывшему своему дому. Теперь она мысленно называет его именно так и никак иначе. «Этот дом не стал моим!» – напоминает себе с чувством странной мести.

– А когда еще, мам? У меня ни компьютера, ни самого необходимого, и у Сони тоже, – Рита привычным движением руки открывает калитку, входит во двор, ищет в сумочке ключ.

– Давай я хотя бы Павла попрошу, чтобы он за тобой заехал, помог, – беспокоится мама. – А лучше, чтобы кто-нибудь там побыл с тобой, пока собираешь вещи.

– Что за глупости? – Рита входит в дом, скидывает босоножки. – Я и сама могу собраться, не маленькая, а довезти – такси вызову, – ее голос стихает по мере удаления Риты от входной двери, остающейся открытой. С улицы к ней уже неслышно подступает Нина Андреевна. Она заметила невестку из окна собственного дома и поспешила за ней. На лице женщины недвусмысленная, убийственная решимость не отдать врагу ни пяди своей земли.

– Такси она закажет, – с тихой яростью повторяет правозащитница. – Я вот сейчас вызову ноль два и тогда посмотрим, кто и куда с вещами поедет!


В доме ее встречает особо дорогая сердцу картина – раскрытый чемоданище на колесиках, распахнутые шкафы и Рита, деловито перебирающая полку с кружевным нижним бельем.

Заняв в дверях место охранника, Нина Андреевна упирает руки в бока и зычно вопрошает:

– И что это здесь происходит? А?

На удивленную оглядку невестки уверенно продолжает:

– Воруем?

– Вы с ума сошли? – бровки Риты неприязненно взлетают вверх. – Это мои вещи.

– Прошмандовка! – безапелляционно припечатывает свекровь. – Нет здесь ничего твоего. Это все на деньги моего сына куплено и мои личные деньги! – кивает, указывая пальцем. – Ну-ка, клади все обратно и вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было больше! – крепость голоса растет по мере внутреннего осознания собственной силы, мощи и правоты. – Ты ж такая золотая его бросить решила! Вот и иди теперь с голой жопой!

– Сами вы… идите! – деловито отворачивается Рита, никак не ожидая последующего продолжения. А вот Нина Андреевна именно этой «команды» и ждала.

– Что-о-о?! – паровозным гудком возвестила о наступлении. – Да я тебе сейчас покажу! Идите! – одним движением она скидывает все нижнее белье Риты с полки на пол и начинает топтать его ногами. Бессмысленное и устрашающе-отвратительное действо имеет оглушающий эффект. Открыв рот, Рита не может произнести ни слова. Словно ее по голове ударили чем-то тяжелым, и мысли вмиг разлетелись (брызгами).

– Вот так я пойду! – в упор глядя на побелевшую невестку, Нина Андреевна свободной рукой хватает тюлевую занавеску и срывает ее с окна вместе с карнизом, дюбелями и посыпавшейся штукатуркой. Когда-то Рите стоило определенных трудов отвоевать право на собственное видение оформления их с мужем спальни. Где и что должно стоять, висеть…

– И шторину эту забери с собой! – в дикой ярости свекровь рвет ажурную ткань. – Ненавижу ее и тебя вместе с ней! – словно издалека, раскатами грома до Риты доносится поток ненависти, облеченный в слова. – Интеллигентка сраная! Навязалась на нашу голову! Все мозги Мишке задурила своей фифостью! Не такая она, как все! Думаешь, самая умная?! Молчит она теперь!..


Впав в самый настоящий ступор, Рита не может ни шевельнуться, ни слова сказать, лишь как во сне видит взбешенную пожилую женщину, выкидывающую из шкафов все ее вещи на пол. До хрипоты выкрикивающую/выплевывающую оскорбления и проклятия.

– Голодранка московская! Да чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе за кусок хлеба в шахте пахать! Мишка слишком мягкий, дурак! Она и ездит на нем, как хочет! Другой бы давно отхлестал, чтоб место свое знала и пикнуть боялась!..

«А интересно, – Рита вдруг ловит себя на очень странной, отвлеченной мысли, – за одну человеческую жизнь разве можно накопить столько невысказанной ненависти? Или это как по Юнгу – "родовое бессознательное"?»

«Или… я уточнила бы, женское, родовое. Ибо такая тупая, слепая ярость, похоже, свойственна лишь женщинам. Память услужливо перебирает факты, давно минувшие ситуации».

– Ненавижу тебя, сучку! – яростно топчется по Ритиной одежде старая женщина. – Так тебе! Так!!! – пыльными подошвами по шелковым блузкам и платьям, по обрывкам растерзанной занавески. На какой-то миг, словно из забытого сна, Рита видит в образе Нины Андреевны другую женщину. С чопорной укладкой благородно седых волос, умелым макияжем, в строгой одежде, безобразно разрывающую холст картины в лоскуты.


– Это дьявольская икона! – визгливый голос острыми бритвами врезается в барабанные перепонки. – Ее надо сжечь немедленно вместе с тобой! И тогда мой сыночек вздохнет спокойно и будет жить!

– Твой сын умер, – мрачно произносит Рита матери своего отца. – Сгнил заживо от твоей же ненависти.

– Что-о?! – ревет в экстазе Нина Андреевна. – Да я тебя измочалю сейчас!..

Перед лицом Риты мелькают узловатые пальцы. Запутавшись в одежде, Нина Андреевна, всплеснув руками, нелепо с грохотом падает на пол. Копошится там, пытаясь то ли подняться, то ли просто сориентироваться. Позади нее, в дверях, Рита замечает обоих Золотаревых и Павла Юрьевича.

– Она ударила меня! – грозный рык Нины Андреевны удивительно легко трансформируется в жалостливый визг. – Она толкнула меня! Вот! Вот синяк! – сидя на полу, тянет на груди платье, выискивая на сморщенной коже возрастные пигментные пятна. – Милицию вызывайте! Участкового!


– Я тебе сейчас устрою жандармерию! – протопав прямо по многострадальным вещам, разбросанным по всему полу, Никита Михайлович грубо поднимает жену под руку и толкает вон из комнаты, прикрикивая – пошла, пошла!

– Только попробуй! – женщина нервно-боязливо огрызается. – Это она все, прошмандовка.

А в голосе страх. Вечный такой, бабский. И Рита замирает, не понимая теперь, что больше пугает ее – перспектива попасть в узловатые руки свекрови или стать свидетельницей расправы свекра над собственной женой. Липкое, парализующее чувство ужаса грозит вывернуть желудок наизнанку.

– Ненавижу! Всех вас! – то же чувство подстегивает истерику Нины Андреевны. – Дураки вы все! И она вас всех обдуряет! – вырываясь из-за мужа, еще раз пытается плюнуть в Риту. Матерясь, Никита Михайлович грабастает жену в охапку и буквально выносит прочь. Их личная теперь разборка выливается сначала на улицу, потом удаляется к соседнему дому. О том, чем у них все это сегодня, сейчас закончится, Рита даже думать боится. Бледная, почти не дыша, она стоит на прежнем месте, будто прикована теперь к нему навек.

– Что? Получила? – скрещивая руки на груди, злорадно усмехается Мишка.


Что-то в этом есть детское и древнее одновременно.

Как удовлетворенное мамино «я же говорила! Марш в угол!», когда ты все-таки разобьешь эту вазу или слетишь со ступенек, ободрав при этом коленки. Ненависть бытовая обыкновенная. Житейская. Родная, практически. Тебе заботливо прижгут колени и локти зеленкой, при этом строжась – терпи, сам/а виноват/а! А брат или сестра покрутят пальцем у виска – там сорвется только полный лох! И через пару дней окажется на твоем месте со всем набором причитающихся реакций.

Свекровь сама когда-то была невесткой, а до этого дочерью невестки и внучкой свекрови.

Маленькая Нина Андреевна помнит старания своей молодой матери непременно угодить мужу и той, которую за глаза звала мерзкой старухой, льстиво улыбаясь при этом в личном общении.

Помнит первую жену старшего брата, как она за глаза назвала мать Нины самодуркой, и какой из этого после случился эпичный скандал!

Нина сама однажды вошла в чужой дом, в одночасье превратившись из дочери и золовки с более высоким социальным статусом, в бессловесную сноху с единственной, главной задачей – доказать свою полезность и лояльность. Она старалась изо всех сил, скрывая слезы и обиды до той поры, когда можно будет их достать из сундуков памяти и приумноженные передать невестке. Вот только Рита оказалась слишком неправильной, а Мишка чересчур мягкотелым. Только и способным по-детски, за спиной родителей, показывать язык и ехидно хмыкать – «получила?»


Вещи собирали почти не глядя. Просто поднимали с пола все подряд, трамбовали в клетчатые «челночные» сумки, их грузили в объемный багажник раритетного Доджа Павла Юрьевича.

Из соседнего дома Золотаревых-старших время от времени доносились повышенные голоса Мишкиных родителей. Позже к ним примешался еще один, подозрительно похожий на соседский.

Мишка сначала язвил, помогая собирать барахлишко, потом пытался просто заговорить с женой, но из этого ничего не вышло. Рита упорно хранила молчание.

– У нее стресс. Не приставай, – вступился за падчерицу Павел Юрьевич, когда, по его мнению, Мишкин голос стал излишне настойчив.

– Какие мы нежные, – отступая, хмыкнул Золотарев. Он из принципа никогда не лез в женскую иерархию семейных отношений, руководствуясь неписаными правилами традиций, переходящими из века в век. Во многом основанными на древнем «стерпится – слюбится», вот только Риту все больше раздирал вопрос – зачем терпеть без любви? Ради денег? Положения в социуме? Маленькой дочери? – только дети, даже если не понимают, все равно чувствуют нелюбовь.


– В следующий раз звони сначала! – Мишка победителем захлопывает за женой калитку, металлически крепко щелкает задвижкой.

Рита садится на переднее кресло рядом с отчимом. Павел Юрьевич заводит машину.

– Звонила Диана, они с Сонечкой идут на озеро кормить уточек, там связь не ловит, – мягко передает предупреждение матери. Между строк "любимую женщину успокоил, все дети в порядке, включая Соню и саму Риту".

Машина трогается с места. Шины с легким шорохом катятся по мелкому щебню насыпной дороги. Золотаревская вотчина удаляется в зеркале заднего вида, мимо проплывает глухой забор дома Кампински. Впереди сиреневый вечер неизвестности.


– Спасибо, что вы за мной приехали, – первое, что произносит Рита, обретая дар речи. – Мама была права. Мне не следовало ходить туда одной. Я просто дура. И может быть, она права – Нина Андреевна, и я действительно не имею права на эти все вещи? Я ни одной не купила на свои деньги…

– Вот увидишь, все будет хорошо, – обнимая Риту за плечи, Павел Юрьевич произносит самые обычные, заезженные бытом и романами слова. Добавляет:

– Ты у нас самая умная, красивая, а теперь еще и самостоятельная. Мы в любом случае с мамой за тебя, а вещи… не в пирогах счастье, милый друг, а в том, чтобы никто не смог упрекнуть тебя ими.

После Ритиных ночных откровений о личном отношение Павла Юрьевича к ней не изменилось. Осталось таким же покровительственно-отеческим.

– Спасибо, – повторяет Рита. И пусть она сама еще не определилась с собственным внутренним ощущением правильности или ошибочности происходящего, но стало спокойнее на душе.


«И занавеску еще жалко», – посвятив оставшийся вечер разбору сумок и думок, Рита так отвлеклась, что не заметила, как прошло время, и очень удивилась, когда, закрыв шкаф, посмотрела на часы. Земное/местное стремится к полуночи.

«Звонить маме сегодня уже явно поздно, – откладывает телефон до завтра. – Они с Соней наверняка десятый сон досматривают. И мой ангелочек сопит себе».


– Хороша ж мать! Побежала устраивать личную жизнь, ребенка бабушке с дедушкой сплавила! – провокационно вступает во внутренний диалог Совесть.

Мечтая сбежать от нее, Рита выключает свет в комнате, проходит в кухню, ставит на плиту чайник и уже привычно присаживается на край подоконника.


– Какой там устраивать? Скорее, рушить, – тихо отвечает себе и Совести на вопрос о личной жизни. – Слишком много всего произошло за короткий, сжатый срок в несколько последних дней, чтобы теперь просто так, однозначно сделать вывод или выставить оценку.

За всю жизнь не происходило столько судьбоносных событий подряд, как за последние чуть больше двух месяцев.


– Я хотела любви. Я умирала, как хотела того, чего не знала! – шепчет себе и наступающей полночи Рита. – Я ненормальная просто. Про таких говорят «зажралась или с жиру бесится». У меня было действительно все, что полагается там по списку материальных ценностей, заведующих счастьем человеческим. Но этого оказалось мало!

– Зато теперь нет ничего. Ни дома, ни любви, и дочь ночует у бабушки. Мечта! – подмешивая в чай сарказм, Рита в который раз ошибается с дозой и теперь остается лишь терпеть, как лекарство, его жгучую горечь. Она же, (горечь), в свою очередь оттеняет чувство странной неприкаянности. Будто разум до конца еще не поверил в происходящее – еще вчера, (да что там! еще сегодня утром!) «тот» дом и хоть порядком надоевший, но старый мир, а теперь нет… его, этого мира…

Стекленея взглядом, Рита смотрит сквозь свое отражение в ночном окне и видит лишь темень. Нет даже огней в ее будущем. Ничего нет. Только прошлое.

– Которое я однозначно решила за всех… – едва строится косноязычная фраза, не похожая ни на вывод, ни на что-либо иное.


«Страшно.

Я не знала… Думала, будет иначе – вздохну с облегчением, сбросив старую жизнь, как кандалы, и зашагаю вперед».


«Я… наверное… просто устала. И завтра наверняка будет лучше!» – закрывая глаза, Рита опускает голову. Волосы падают, скрывая лицо. – «…и было бы легче, (если бы ты была здесь) – но об этом если и думать, то только так – пунктиром и в скобках»


«Как говорил Атос: Вы сделали то, что должны были сделать, д’Артаньян. Но, может быть, Вы сделали ошибку».

Решительно подняв голову, Рита смотрит в глаза ночи и темному будущему, представшему сейчас прямо перед ней в лице собственного отражения.

«К Золотаревым назад я никогда не вернусь и Сонечку им не отдам, чего бы мне это ни стоило!»

– Об Ольге… я не хочу и не буду сегодня думать.

Отойдя от окна, Рита выплескивает в мойку остатки чая, ополаскивает чашку, ставит на место.

– Да и плевать на эти шторы!


Два дня спустя, прошедших в полной «личной» тишине – когда телефон звонил лишь изредка по делу, Золотарев пропал со всех горизонтов, Катя рухнула вместе с ним в неизвестность, а Кампински в Москву – Джамала встречает новых сотрудников Центра, прибывших в рамках проекта «Северо-Запад». Четверо специалистов высокого уровня, которым в кратчайшие сроки предстоит вникнуть в курс всего происходящего, а одному из них и вовсе после управлять «стройкой века».


– Добрый день, вечер, – мягко улыбается гостям хозяйка их «распределительных листов». Каждого одаривает индивидуальным взглядом и улыбкой. – Мое имя Джамала, и я лично буду заниматься вашим устройством в Городке. Наша единственная жилая корпоративная квартира сейчас занята, остальные в процессе отделки, поэтому было принято решение поселить вас пока в гостинице, по два человека в номере. Все необходимое на первое время там есть. Если нет вопросов, то прошу ваши паспорта и билеты. Документы я вам сейчас верну, а билеты останутся у меня для оформления командировочных.


– Для вас, милая девушка… – басит лысый здоровяк в модных очках, – все, что угодно. Даже паспорт для штампа. Мне вот уже нравится ваш Городок…

Мило улыбаясь, под дружественный гомон взрослых мужчин, больше похожих сейчас на студентов-второкурсников, прибывших на сельхоз работы, Джамала собирает документы, передает их консьержу гостиницы. По ходу отвечает на вопросы о том, какая связь здесь лучше ловит, где ближайший «Ашан» и как удобнее будет добираться до офиса.

– А Кампински? – получая свой ключ, громко вопрошает все тот же лысый здоровяк в модных очках, на что иронично реагирует другой. – Ты хочешь ее в свой номер? Да ты смельчак, Ложкин!

Остальные довольно гогочут.


– Иди к черту! – огрызается первый, ставит подпись, оглядывается.

– Вам сюда, – указывает направление Джамала. – Сегодня на ваш счет у меня распоряжений больше нет. Но, я думаю, вы и сами все знаете? – ей понравился тот, что назвал Ложкина смельчаком. В ведомости он указан как Исин Талгат Николаевич. В натуре – белобрысый, темноглазый татарин чуть за тридцать. Подтянутый. Широкоплечий для своего (среднего) роста. Уверенный в движениях (манерах), и что особенно мило, с мелкими морщинками от миллиона (не меньше) улыбок, это значит, добрый, мягкий, веселый…

– Телефончик оставьте, на всякий случай, – его обращение Джамала посчитала бы деловым, если бы не эта хитрая улыбка в глазах, заостряющая морщинки миллионом амуровых стрел.

– Конечно, – Джамала серьезно кивает, достает визитку, протягивает. – Хорошего вечера и спокойной ночи.

Талгат берет из ее рук кусочек прямоугольного картона, отмечает мушкетерским наклоном головы.

– До встречи, прекрасная Джамала! Благодарю!


Кампински Ложкин не зря вспоминал. В это самое время она раскрывает окна и балконные двери своей (корпоративной) городочной квартиры. Впускает вечер, свежий воздух.

Два дня назад, прибыв из Питера в Москву, она едва лишь успела отдохнуть, точнее, проспать двое суток в собственной квартире без задних ног (рук и головы).

Семенов торопится запустить «Северо-Запад». Она правильно поступила, когда на моменте собственных расчетов подключила к работе над проектом почти весь конструкторский отдел и многих действующих инженеров в виде консультантов. По сути, она играла ва-банк и не ошиблась.

Здесь речь идет не столько об удаче, сколько о классической математике. Главное правильно определить параметры, составить уравнение и решить его. Вся наша жизнь – это математика.


Золотарев не встречал их, тем легче. Ольга вообще смутно представляет теперь предстоящее общение с бывшим… с Риткиным мужем.

Ее она последний раз видела в злополучной аллее с черными пятнами слез на темно-синем платье.

Картинка этих воспоминаний вызывает приступы тошнотворного стыда, острое желание позвонить Рите, извиниться, сказать что-нибудь хорошее и очень правильное, но Ольга подозревает, что этих слов просто не существует ни в одной диалектике мира. Иначе она бы их давно нашла!


Сев на подоконник, Ольга чувствует, как невыносимо наваливается усталость за бог знает сколько времени. Даже зажигающиеся в сумерках огни Городка кажутся ей сейчас размытыми, словно смотрит на них через мокрое дождем стекло, на крышу торгового центра, где впервые они с Ритой встретились/познакомились.

Будто в прошлой жизни или во сне.

Случайность – это пересечение двух необходимостей, сведенных невидимым архитектором судеб.

«Глупо предполагать, что ты там сейчас, – признается Ольга сама себе. – Глупо вообще все вышло, по-дурацки», – телефон в руках до странного теплее пальцев, словно он живее человека.

«Ребят разместила. Все рассказала, показала, устроила», – оживает сообщением от Джамалы. Она искренне обрадовалась Ольгиному приезду. Вызвалась помочь ей с архивом, ребятам с гостиницей и прочими командировочными прелестями, щебетала, бегала с документами, старалась быть максимально полезной.

«И, в общем, довольно успешно», – согнув ноги в коленях, Ольга сидит на подоконнике, опирается о коленки локтями. В раздумье тычет пластиковым краем телефона в губы.

Не хочется думать о том, что полезность и приветливость Джамалы держится исключительно на холодном расчете, а еще о том, что в Ольгино отсутствие здесь явно что-то произошло. И скорее всего это нечто со знаком минус, и уж наверняка об этом событии в деталях знает Джамала, но молчит до выгодного для себя времени.

Взгляд парит, вместе с вечерними сумерками опускается на крыши домов, отражается огнями квартир, фонарей и проезжающих мимо машин.

«Это «что-то» не касается Компании, – скорее интуитивно, чем аналитически, делает вывод Ольга, – иначе я была бы в курсе. Или не касается меня в компании», – прикрывая глаза, она устало зевает. – «Или ничего не произошло, а просто я медленно слетаю с катушек. Интересно, перегрузки могут привести к паранойе?»


– …или к какому другому психическому расстройству? – Рита строит колодец из спичек на пустом, идеально чистом, кухонном столе в пустой квартире мамы и отчима.

Сегодня был очередной «заезд» за вещами. Сегодня она поступила гораздо умнее – взяла в свидетели Светку – Мишкину сестру, ее мужа, двух знакомых монтажников из рекламного, один из них с машиной, а второй просто заработать на пиво… Но все равно без шума и пыли не обошлось. Была Нина Андреевна со своей желчью. Был Мишка с пошлыми шуточками, за которые Рите страшно хотелось плюнуть ему в глаза, а мужики ничего – похмыкали и нормально.

– Сцуко, ненавижу! – шипит Рита, рассыпая спичечный колодец одним неверным движением. Сметает ворох спичек со стола прямо на пол.

– Чтоб тебе следующая жена проститутка досталась, чтобы хоть мерзкие шуточки от истины далеко не ушли бы! – кричит она невидимому Золотареву и Ольге. Первому слова, второй громкость звуковой волны с беззвучным – «Где ты?! Почему мы не вместе?! Ты так нужна мне… сейчас…»


«Зря ты это делаешь, – со спокойным сожалением произнесла Светлана сегодня.

– Мишка, может, и херовый муж, но хороший отец. Ты одна-то что сможешь дочери дать?»


– Ненавижу вас всех! – кричит Рита пустой квартире, наползающей ночи и холоду отчаяния, сжимающему живое, горячее сердце. – Я одна! Это верно замечено! Вечно, навечно – одна!

– А вы, всем своим мерзким родом там копошитесь в вечной грязи сплетен. Перебирайте мое белье! Примеряйте и рвите в клочья, как та жуткая тетка картину!

– А я не сдамся! Теперь ни за что! – в комнате Рита открывает (собственный!) ноутбук, запускает Автокад, устраивается удобнее. Недавний разговор с Олегом Игоревичем о новом будущем направлении в работе его многопрофильной студии-агентства закончился сегодняшним предложением Рите показать на деле, как ее работа может выглядеть. Если точнее и проще – он предложил ей составить примерный план-проект для отделки его собственного дома.


«Понятно, что ты еще не мастер. Но ты утверждаешь, что уже умеешь многое, и перспективу, если она будет в твоих эскизах, мы оценим на «да» или «нет»».

– Мы еще посмотрим, кто кого! – Глядя в темно-серое, с трассами белых направляющих, рабочее пространство, Рита ежится, словно перед прыжком с трамплина в ледяную воду. Вспоминается легкость, с которой Ольга показывала свои основные приемы работы в этой программе. Вспоминается голос ее, дыханием касающийся волос, ушка.

Рита открывает папку с новыми фото, сделанными сегодня в доме Олега Игоревича. Безликие, девственно-оштукатуренные помещения с глазницами окон, провалами дверей, таблицы размеров. Сюда же она сделала несколько фотографий его жены и детей, ибо главная задача – научиться соотносить помещение с человеком (людьми), видеть будущий интерьер с их точки зрения.

Подготовка к работе отвлекает от неприятных мыслей и эмоций, настраивает на иной лад, напоминая (невольно) Рите Ольгу, садящуюся за доработку своего эпохального проекта, и эта память странно добавляет малую толику еще большей уверенности в своих силах. В правильности своих действий.


«Ольгина квартира была копией временной хозяйки. Стильная, просторная (несмотря на небольшую площадь), удобная для работы, свободная для безумств в чувственном, любом другом увлечениях. Многомерная какая-то и холодная в своей теплоте», – Рита впервые формулирует словами собственную оценку чужого интерьера.

Острое желание выбросить мысли о Кампински туда же, куда, не глядя, летит скомканный Мишкин образ, останавливается памятью и желанием в этой памяти разглядеть некоторые детали.

Руки тем временем задают параметры будущего проекта, на экране монитора рождается виртуальное пространство дома Олега.

Кожа предательски помнит тепло её рук, когда, шепча на ушко: – «А потом еще вот это и не забываем сейвиться вовремя», своей ладонью Ольга накрывает дрожащие волнением Ритины пальцы, другой задает комбинацию «горячих» клавиш для сохранения макета. «Избушка, вот, видишь? Ничего сложного».

– Я смогу, – шепотом обещает Рита себе, мысленно – Ольге, затем Соне, маме; а врагам своим предрекает:

– Вот увидите! Вы еще локти грызть друг другу будете от досады и злости, а я тупо о вас забуду, как Ольга, когда уехала в свой Ленинград.


Сформировать будущее пространство для работы оказалось не так сложно, но в отсутствии навыка и не так быстро. А еще эта работа обманывала сердце и разум вместе взятые – она создавала иллюзию сопричастности, словно в этой же программе сейчас, за толщей монитора, напротив сидит Кампински. Смотрит, следит или сдержанно, одобрительно кивает. «Она просто рядом» – не признается себе Рита, насколько дорог самообман. Едва удерживая теплом в кончиках пальцев, она им дышит, пока разум отвлечен математическими расчетами.


Странное слово – Сердце. Или что-то внутри, что люди привыкли называть именно так. Оно умеет надеяться вопреки всякой надежде и согласно обманываться, даже зная, что будет больно. Очень. Невыносимо.

Стирая слезы, Рита ругает пылинку, попавшую в глаз, а то самое Сердце плавится, плачет, горит и замирает, взрывается миллионом оттенков прожитых с Ольгой мгновений, и они осыпаются искрами, оставляя невидимые ожоги.


Едва живая, Рита выходит в кухню, когда за окнами чернильно густеет ночь.

Сердце и Память – два вампира, остаются в комнате, в Ольгином Автокаде. Россыпь недоболевших чувств тянется шлейфом или тенью. Включая старомодный абажур над столом, Рита рассеивает ее по углам и ставит чайник на газ.


От спящего Городка кухонно-абажурный мирок отделяет сетчатая занавеска, оставляя обоюдный обоим участникам диалога обзор. Городок заглядывает в уютную кухню, где Рита заваривает чай, рассеянно поглядывая на огни бульвара позади старинного дома. Матовые фонари в кучерявой зеленью аллее отражаются чуть пьяными линиями трамвайных путей. Между фонарями, линиями и листвой цветущих лип неоновые вывески противоположной стороны улицы. Там кофейня, лавка сюрпризов, модный бутик.

И все ложится новым витком на старый круг:

«Вправе ли я поступать с Сонечкой так?» – очередной страх-мучитель приходит на смену предыдущему чувственно-томному с привкусом тоски и любовной горечи, неотступно сопровождающему каждое ее действие при работе в «Ольгиной программулине».

«Я не могу жить с ее отцом, но мы-то вдвоем для нее неделимы. Она любит его, а он ее, – эти сомнения много горше всех остальных. – Золотаревское семейство – настоящий клан. Я понимаю, почему мама хотела, чтобы я стала частью их нерушимости, надежности, стабильности. Я просто не смогла этой частью стать. У Сони нет таких задач, она родилась с их фамилией, я же вывожу ее из клана. Эгоистично?»

– Индивидуально? – тихо произносит вслух.


За окном ночной город шепчется с листвой, ветерком, поздними машинами и редкими прохожими, основа которых влюбленные парочки.

– Я была слишком растеряна, молода. Не успела еще стать собой… – Рита качает головой, резко отвечает самой себе.

– Я не хочу оправдывать свои действия! Я не люблю его и не хочу жить больше так, как жила. Это главное! Я решилась, сделала шаг, назад пути нет! Я сделаю все, чтобы Сонечка не страдала, я постараюсь. И вряд ли ей будет легче, если я вернусь обратно, став полным психом, однажды прибью где-нибудь ее папашу.


Растянувшись на кровати во весь рост, Ольга мерно дышит – ее разом покинули все силы, мысли и переживания. Она смертельно устала и просто отключилась, как телефон с разряженной батарейкой.


Допивая чай, Рита заводит будильник на утро.


Джамала закрывает глаза. В тишине позднего вечера, раздается тихий звон – оповещение о поступившем смс.


Город засыпает, просыпается мафия…


Утро находит заново всех участников прежней игры под названием «жизнь». Позевывая, гонит в душ, диктует план действий, вычеркивая из него львиную долю желанного, и ровно по расписанию выпинывает из дома, передавая эстафетой дню.


– Таким образом… – заканчивает вступительную речь Глава Филиала. Совещание проводится непосредственно в кабинете Никиты Михайловича и касается пока только основных организационных моментов.

– Мы объединяем штабы Центра и Филиала в работе над проектом «Северо-Запад»…

«Золотарев сегодня странный», – отметила «про себя» Ольга еще в самом начале, но после забыла – не до него. Отмахнулась от сосущего под ложечкой чувства непременного подвоха с неизвестной пока стороны. Погрузилась в сопутствующую документацию, где утонуть можно легко и на ровном месте. Любят эти филиальщики разводить бюрократию!

Мишка тоже демонстративно зарылся в дела. Искоса поглядывая на него, Ольга делает два вывода – либо вместе с остальными въезжает в курс «прогулянного задания», либо аналогично ей пытается выгнать/убежать от внутренних демонов.

«И скорее всего – второе».


Талгат – другое дело, этот вообще, похоже, поставил себе цель вывернуть на изнанку всех, кто как-либо касался/касается Ольгиного проекта, и саму Кампински в первую очередь.

«Мне диплом было легче защитить!» – мысленно усмехнулась она к концу Талгатова допроса. Неизвестно, сколько бы он продолжался, не появись Джамала с невинным:

– Вы разве еще не закончили? Я ведь обещала показать нашу филиальскую столовую, а там уже скоро никого не останется, – и ресницами хлоп-хлоп. Ложкин нервно сглатывает. На полуслове закрывает рот Исин. Ольга закусывает губу (не рассмеяться), отводит взгляд.


Эти игры забавят Ольгу, намекают на то, что вокруг тоже есть жизнь, несмотря на все ее, Кампинские, победы и поражения.

В столовке уютно, чисто и очень приятно пахнет. Ольга, как и «командировочные», здесь впервые. Джамала полководцем/экскурсоводом ведет свое маленькое войско на захват «хоть чего-нибудь» съестного, что может еще остаться к столь позднему, для местной столовки, времени.

– А Золотарев что? – по дороге вспоминает Кампински, оглядывается. Его действительно нет. – Он принципиально теперь тебя игнорит? За что хоть?

В полотно только что наладившегося бытия вновь со скрипом входит ржавая игла параноидального чувства преследования.

При последних словах Джамала как-то затравленно поглядывает на Ольгу.

– Мне кое-что нужно тебе сказать, – тихо отвечает, так, чтобы ее слышала только Кампински. – Сразу нужно было, но я не решалась. Никак не могу найти время и тебя поймать…

В ее глазах Ольга читает откровенный страх. Женский такой, глубокий и одновременно очень близкий, прикрытый тонким льдом профессиональной секретарской вежливости.

Неприятное, липкое чувство расползается досадным:

«Вот оно. Не шизофрения, а жаль!»

– Идем, – на ходу она оборачивается к коллегам. – Мальчики, дальше сами разберетесь? – это, скорее, дежурная фраза, чем вопрос, на который ожидается ответ. Ольга легко подталкивает Джамалу обратно.

– Давай уже, топай.


Захлопнув с лязгом железную дверь «пожарной лестницы», этакого универсального места аудиенций, поворачивается к бывшей во многих смыслах.

– Только сначала выслушай меня полностью, – последняя, словно защищаясь (или сдаваясь), поднимает ладони вверх, перед собой. – Все-все.

Глядя на Саймуратову, Ольге на миг даже показалось, что она слышит стук ее перепуганного сердца. Кивает.

– Окей. У тебя есть ровно пять минут.

– Несколько раз я пыталась с ним расстаться, но он не отпускал, – с места в карьер срывается Джамала, начинает тараторить автоматной очередью. – Поэтому в этот раз я придумала, как отвлечь его от меня, но я не думала, что все так получится. Я ничего не знала и не подстраивала заранее. Мне один раз встретилась Катька Изотова. Она работает вместе с Ритой в студии, – Джамала отмечает невольный Ольгин легкий кивок. – И она стала выспрашивать, знакома ли ты с ней, с Ритой. Чем ты с ней занимаешься…

Ольга удивленно поднимает брови.

– В каком смысле?

– Она несколько раз видела, как Рита уезжает с тобой из парка за студией.

Ольга пожимает плечами.

– И что? Мне она нужна была как фотограф.

– Я не знаю, почему, но Катька за вами следила.

Ольга нетерпеливо передергивает плечами.

– Короче, Склифосовский! Я вообще не понимаю, о чем ты.

– О Катьке и Золотареве! – возбужденно шепчет Джамала. – Она же давно в разводе, мать-одиночка и его любит со школы, помнишь?

– Рита здесь при чем? – отрицательно качает головой Ольга.

– При том, что она за ним замужем, но Катя… в общем, она всячески настаивала, выносила мне мозг, и я сказала, что, наверное, у вас любовь, я просто пошутила! И она вполне может теперь поохотиться за ним. Второе было серьезно.

Более идиотского ответа Кампински даже представить себе не могла. Джамала в ужасе прикрывает ладошками губы.

– Прости! Прости меня! Я наговорила и не знала тогда, что это может оказаться правдой, – она огромными глазами смотрит в сузившиеся двумя прицелами Ольгины зрачки.

– Я даже подумать не могла!

– Дальше, – требует Кампински. Можно было бы вдаться в подробности, что именно она знает? Хотя и так понятно, после эпохальной встречи в аллее уж кто-кто, а Джамала точно сложила все пазлы.

– Она хотела пойти к Золотареву сразу, но я отговорила ее. Сказала, что гонцов, приносящих дурные вести…

– Убивают, – Ольга тяжело смотрит на первую свою любовь. – «А это, кстати, вариант!»

– Она рассказала ему несколько дней назад. Оль, я не знаю, клянусь, было у вас с Ритой что-то или нет. Даже Я не знаю! Рита ушла от него и живет сейчас с мамой!

Дальнейшие слова для Ольги слились в один громкий гул совпадений – Рита, Катя, Золотарев.

– Он считает, что я все знала и предала, покрывала вас, – верещит Джамала. – Но я честно, честно ничего…

– Откуда про Риту знаешь? – Ольгин голос мрачен, но спокоен. – Про переезд в смысле. Как вообще все произошло? Он ее выгнал?

Проглатывая заверения в неосведомленности об отношениях, Джамала спешно кивает:

– Весь наш Филиал большая деревня. Все об этом шепчутся, но подробностей никто точно не знает. Только то, что она ушла жить к маме, и он теперь свободен. Девки уже планы на него строят.

– А ты, стало быть, умываешь руки? Как же так? – на вопрос Ольги в карих глазах Джамалы рассыпается вселенская усталость и не менее бесконечное облегчение.

– Я сполна отработала ему свои кредиты. Я ненавижу его за все и особенно за то, что он встретил меня тогда перед выпускным. Я теперь свободна.


«Свободна!» – нужно ли говорить, что о каком-либо обеде (работе, коллегах) Ольга и думать забыла. Оставив/отправив Джамалу обратно, сама пошла по разветвленной сети коридоров офисного здания, читая на ходу карту указателей.

Мишка отыскался в собственном кабинете. В его приемной щебетали две милые девушки, они даже почти грозно взглянули на посетительницу, но удерживать и вообще что-либо сказать Ольге, кроме «добрый день, ээээ…» поостереглись.

– Лучше… – она на секунду задержалась на них взглядом, – пока не пускайте никого.


Подняв полусонный взгляд от монитора, Золотарев пару секунд фокусирует сознание на Кампински. Она плотно закрывает дверь, идет к нему через небольшое квадратное пространство от двери до стола и смотрит, смотрит так, что лишние слова отсекаются сразу.

– Почему я узнаю через десятые руки? – она останавливается над ним. Он чуть поднимает голову. Ему неудобно в этой странной позиции, где, сидя за столом, ощущает себя нашкодившим учеником из-за парты.

– Потому что тебя это не касается! – он откидывается на спинку кресла. Сканирует весь (цельный) образ подруги детства. Странно то, что даже заценив недавно, в феврале при первой/последней их встрече, как повзрослела Ольга, Миша все равно продолжал видеть в ней прежнюю Кампински. Ту самую, что исчезла после выпускного. А она изменилась! Эта истина сейчас стоит во весь ее рост перед его столом. Внешне – из худощаво-угловатой подростковости Ольгина фигура приобрела плавность женственных очертаний, при этом осталась по-пацански подтянутой. Она ассоциируется с гоночным автомобилем, этакая McLaren из Формулы-1 во временно спокойном состоянии. Подростковая самоуверенность, что обычно держится на агрессии, скрывающей растерянность перед происходящим внешне/внутри, сменилась полной уверенностью в себе и своих силах.


– Я не знала, кто она, – твердо произносит Ольга. – До вечера презентации. Больше мы не виделись.

Каждое слово ржавым гвоздем входит в сердце Золотарева.

– Тебя это не касается, – повторяет он, словно мантру. Словно уговаривая себя самого. – Если бы ты была мужиком… – он красноречиво не договаривает о мордобое.

– А так… – презрительно кривит губы. – Ты никто.

– Да пошел ты! – она толкает в него бумаги с его же стола. Для этого пришлось на миг склониться над столешницей. Мишка молниеносно вскакивает и успевает поймать Ольгу за шею, но она изворачивается, высвобождается из его хватки. – Придурок! – тяжело дыша, они на миг замирают, стоят друг против друга, с ненавистью буравя взглядами, ищут, куда больнее ударить. Попытка достать Кампински через стол изначально нелепа, но Мишке «пофигу», словно его руками управляет сейчас не собственный разум, а только адреналин из острого чувства оскорбленного достоинства, и они молотят воздух перед собой.

– Ну-ну, ага! – в ее голосе пацанячье-подростковые нотки издевательства. Всего один шаг назад, и Ольга вне досягаемости. – От тебя даже Джамка теперь уйдет! Не то что…

– Заткнись! – он делает несколько шагов влево, оббегая стол, она вправо. Получаются «догонялки». – Я, бля, убью тебя!

– Пупок надорвешь! – она видит, как позади Золотарева открывается дверь, и едва не пропускает новый Мишкин выпад, уворачивается в последний момент.

– А ну стоять! – рявкает не своим голосом Никита Михайлович, захлопывает дверь.

– Вы тут совсем рехнулись?!


– Я тебе все сказала, – Ольга разворачивается на выход.

– Стоять, я сказал! – Золотарев-старший словно дракон охраняет дверь. Несмотря на почтенный возраст, он в отличной физической форме. – Вас обоих раздавлю сейчас. Устроили тут блядство!

– Не собираюсь… – вторая попытка Ольги покинуть кабинет разбивается о мрачный и тяжелый взгляд Золотарева-старшего.

– В градоуправе сейчас началось совещание по «Северо-Западу», – в его голосе рык медведя-шатуна. – Ты об этом лучше подумай! На презентации мэра не было. Решение было принято без него. А теперь накоси-выкуси нам, а не застройка!

– Как это?! – даже Мишка меняется в лице. – Проект запущен!

– Дурак! – отвечает отец. – У нас нет таких дел, которым невозможно было бы свернуть шею при желании.

– Нужно встретиться с ним, – переход от личного к деловому для Кампински оказался тем легче, что очень хотелось кого-нибудь придушить собственными руками.

– Уже направлен запрос, – в голосе старшего интонация «спасибо, кэп!». – Ответа пока нет, но, думаю, он будет переносить эту встречу до китайской пасхи.

Мишка молчит о том, что схожие вопросы отец всегда решал личными знакомствами.

– Не в этот раз, – отвечает на его мысли Никита Михайлович. – Этот еще не наелся власти, а тут его так подрезали.

– Но не настолько же он туп, чтобы задушить собственный город? – Ольга получает новый, тяжелый взгляд Золотарева-старшего.

– А у него может быть свой интерес, – этим взглядом он словно проверяет ее на прочность. – Однажды такое уже было в истории Городка. Я был тогда согласен с Афанасьевым, самое правильное, верное расположение нового района именно там, где ты его сейчас поставила. У Юрки было немного по-другому, но тоже очень толково.

– Это отец Пал Юрьича? – удивляется Михаил.

Никита согласно кивает.

– Да. Единственный недостаток его проекта был в том, что он был именно ЕГО проектом.

– Дед мне рассказывал, – вставляет Ольга, Мишка слышит в ее словах «я знаю больше тебя!» – Так появился Светлый.

– У Задворского тоже есть теперь валет в рукаве, – продолжает Старший.

– Ирония судьбы заключается в том, что его племянник теперь противопоставляет нам реконструкцию и расширение моего собственного района в пику строительства нового!

– Эх, повеселю деда на досуге! – хмыкает Ольга. Мишка хранит мрачную серьезность и ее иронии не разделяет.

– Как не реконструируй Светлый, его главные проблемы никуда не уйдут, – продолжает Никита Михайлович. – Я-то знаю.

– Глобальный вопрос не в этом, – перебивает отца Михаил. – Дело даже не в реконструкции, а в том, что Компания проиграет. Если они зарубят сейчас «Северо-Запад», это кранты. Все, – для пущей убедительности или от избытка чувств воспроизводит руками запрещающий жест.


Выдохнув, Джамала закрыла глаза, прижалась лбом к холодной краске оштукатуренной стены.

«Кончилось. Сказано», – медленно выдыхает напряжение, кошмар последних своих дней. Не таким изначально она планировала развитие событий. Катя оказалась тупее, чем рассчитывала Джамала. Рита безрассуднее, а Ольга… реакции последней она опасалась больше всего, ибо ее вовсе не могла спрогнозировать.

– Но все вроде обошлось, – легко проводя ладонями по лицу, словно омывая его невидимой водой, Джамала обновленным взглядом смотрит на старый мир.

Самое страшное теперь позади – Ольга все знает.

– Первой была моя версия, больше слушать она никого не станет. И не до меня ей сейчас будет. Какая, собственно, разница, кто и что сказал когда-то Кате Изотовой?

По мере рассуждений Джамала успокаивается, приобретает уверенность.

«Золотарев тоже отлетает со своей Ритой».

«Талгат, конечно, не олигарх… – в раздумье она наматывает волосы на пальчик.

– Но, он не женат официально. Не стар. Ложкин сказал, что в Компании он нарасхват, значит, карьера и деньги еще впереди, и это уже несмотря на то, что сейчас он тоже не какой-нибудь…»

– Простачок из Филиала с теплым местом по родственным связям.

Критически оглядев себя, Джамала осторожно приоткрывает железную дверь, выглядывает на лестничную площадку – тихо.


Джамала вернулась проверить «наших гавриков» к моменту допивания компота.

Поздний обед – ранний ужин окончен. Трое мужчин не спеша беседуют о планах Компании, планах на вечер, «ведь когда-то Золотарев нас всех сегодня отпустит».

– О! – отмечает появление девушки лысый Ложкин.

– Вот и славненько! – мы попросим Джамалу показать нам Городок. Провести по его самым злачным местам.

– Составить компанию, – поддакивает Панин. Талгат усмехается, отводит взгляд, в котором Джамала успевает прочесть согласие и даже больше – весьма недвусмысленное желание.

– Конечно, – ее голос становится бархатным, улыбка многообещающей.

– Таймс-сквер, Копакабана, Улица красных фонарей, – по очереди она каждого одаривает взглядом. – Все это есть и приносит удовольствие, но я покажу вам торговый центр Эдельвейс, семейный парк и детскую площадку, – заканчивая под общий хохот, улыбается мило и скромно. – Мальчики, ну сами подумайте, какие здесь злачные места, и куда я могу вас отпустить так, чтобы завтра Никита Михайлович не отдал бы меня под трибунал?

Отшучиваясь, инженеры поднимаются за своей предводительницей. Послушно возвращаются в кабинет «Михалыча», где на удивление тихо. Джамала озадаченно оглядывается.

– Я пойду всех найду.

Ложкин вслед ей просит не потеряться. Панин предполагает, что надо бы составить ей компанию, а Талгат не обращает на Джамалу ни малейшего внимания, он вообще весь в своем смартфоне!


Сообщение настигает ее спустя два кабинета, почти у лифта:

«А пойдем лучше в кино? Если терем с дворцом кто-то занял».

Джамала озадаченно перечитывает несколько раз, даже останавливается.

«Что за терем? При чем здесь дворец?»

Странный этот Талгат! – она оглядывается, кого из коллег можно спросить по этому поводу, но никто из присутствующих не производит должного впечатления.

«Он такой симпатяшка, божечки! И явно не последний в Компании человек. Москвич!» – жарко нашептывает внутренний голос.

«Упустишь из-за своей глупости – век тебе этого не прощу!!!»

– Окей, гугл! – решительно призывает на помощь восточная красавица интернационального джина.

– Если терем с дворцом кто-то занял, – экран пестрит ссылками на сайты, посвященные бардам. Фамилия Высоцкого ей знакома, однажды она видела одноименный фильм.

«Но это было давно. Не на эту же картину он меня приглашает? – девушка накручивает прядь волос на украшенный золотым колечком пальчик, просматривает текст песни, отмечает, что – Рай в шалаше это мило, если шалашик находится в столице и имеет хотя бы три комнаты».

Копирует в ответ.

«В какой день недели? В котором часу?» – отправляет, мысленно читая позабытые молитвы, кажется, на древнеарабском.

Почувствовав вибрацию ответного сообщения, Талгат усмехается, отмахивается от Ложкина.

– Да так, ничего, – и как ни в чем не бывало кладет телефон в карман. Планы на вечер обещают сбыться в лучшем из вариантов развития событий.


«Это я виновата», – Ольга ведет машину по городскому проспекту. С каждой минутой движение уплотняется. Время стремится к шести вечера. Солнце к городским крышам. Часть народонаселения к концу рабочего дня.

«Я повела себя довольно гадко, но я не подстраивала ничего специально, что бы там не думал о себе Золотарев. Слишком много чести для него, слишком мало для Риты!»

Оставив коллег ожидать инсайдерской информации от «своего человека» в городской управе, Ольга сослалась на одно важное, незаконченное дело. Мишка проводил ее подозрительным взглядом и по всей вероятности отправился прямиком «к черту!» «Надеюсь, хоть в спину вилку не воткнет?»


«Что там произошло у них? Почему она теперь с мамой живет?» – вопросов много, ответ пока лишь один.

«Мне нужно увидеть ее, поговорить, узнать непосредственно от нее, что случилось, и чем я смогу ей помочь разрулить ситуацию», – оставив машину значительно дальше от фотостудии, чем раньше, Ольга идет через старую аллею. Обычно в это время Рита всегда собиралась в сад за дочерью».

«Не факт, что сегодня будет так же, но другого варианта пока я не вижу. Разве что к Диане Рудольфовне на дачу съездить».

«Позвонить или написать?» – пока Ольга сомневалась/собиралась с мыслями, Рита вышла из студии. На миг остановилась на крыльце, закинула за спину рюкзачок, сунула руки в карманы. Что-то было странное в ее этих движениях, в неспешной походке. Словно школьник, прогуливавший уроки и предупрежденный теперь учителем о том, что скоро маме станет все известно. Он еще бравирует, но страх перед неминуемым наказанием уже сквозит в каждом движении/взгляде. Не замечая Ольгу, Рита идет в ее сторону. Она сегодня напоминает фото о хиппи прошлого века – драные джинсы, цветастая майка, рюкзак и сандалии-плетенки. Образ дополняют «воздушные» кучеряшки, нимбом золотящиеся в солнечных лучах.

Притаившись за старой липой, Ольга смотрит на Риту во все глаза. Странно, словно видит ее впервые. Словно их дыхание никогда не касалось друг друга.

«А еще – до жути хочется спрятать ее в свои ладони и не отпускать…»


Сердце Ольги неожиданно пропускает удары, когда Рита, пройдя часть пути, останавливается потому, что их взгляды, наконец, встречаются, беззвучно преодолев расстояние в пять шагов, и этот бездонный разлом тектонической плиты, невидимый больше никому, но, несомненно, существующий с недавних пор. С того самого злополучного вечера презентации друг другу их социальных положений в текущем сообществе.

Ольга и Рита замерли в неизбежности на рваных краях пропасти, уходящей в вечность.


– На самом деле я так подумал и понял – она права, – Олег Игоревич смотрит, как Рита бежит под деревьями, исчезает в аллее парка. – «Ну, извини» – мысленно хмыкает он, считая себя виновником ее беготни, переводит взгляд на стол. По всей широкой поверхности разложены листы А4 с планом-наброском будущего ремонта/дизайна его собственного строящегося дома.

Над столом, набросками склоняется Алена (та самая, что не так давно открыла Рите америку о любви Катерины к ее мужу Золотареву).

– Это золотое дно, и я хочу, чтобы этот бизнес остался в семье, – Олегу Алена приходится двоюродной сестрой. – Фотошоп и Корел ты знаешь, Автокад подучишь. Она на курсы просилась. Школу выбрала. Так я лучше тебя туда отправлю, чем постороннего человека.

– Сомневаюсь, что у меня получится, – девушка отчетливо ощущает запах предательства в воздухе, в словах родственника, но не знает, как отстраниться от соучастия. – Не хорошо это…

– Дура! – отрезает грубо дядя Олег. – Я ее вообще сегодня уволить должен был! Никита Золотарев грозит, что отзовет мне лицензию на рекламу. Тогда всему кранты.

– Как? – искренне удивляется Алена. – Он-то каким краем?

– Может, – уверенно кивает Олег. – У него там есть нужные люди.

Алена тихо шепчет:

– Козел старый, – с чем Олег жарко соглашается и продолжает.

– Мы договорились с Ритой о фрилансе. Это все, что я могу ей теперь предложить. Все заказы через меня и под чужим именем. Если ее свекор узнает, нам обоим не сладко будет, так что не торопись меня в Иуды записывать сходу.


Ольга стояла в аллее и ждала. Или шла навстречу и позже остановилась. Рита не сразу заметила ее, разговор с Олегом Игоревичем здорово выбил из колеи. Она рассчитывала на него! Она была почти уверена…

Взгляд выхватывал цельный образ частями – прямые брюки, черные туфли, темная рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами. В руках телефон и ключи (наверное, от машины). Волосы больше не выбиваются прядками из определенного образа – упорядочены свежей стрижкой и… Встретив взгляд, Рита остановилась, словно напоролась на стену из смертельно опасных шипов. Будто кино поставили на паузу, и персонажи застыли в нелепых позах с приоткрытыми ртами или перекошенными лицами.

Все это время, начиная с того самого злополучного вечера, Рита ждала встречи с Ольгой, желала ее больше всего на свете, воображала в деталях и без таковых и запрещала себе ждать и представлять, отчего нетерпение и желание лишь росли в геометрической прогрессии.

Единственно, чего она не могла предугадать, так это своей собственной реакции на женщину, которая скрывалась раньше за «неудобными вопросами».

Не придуманную, нарисованную воображением (и/или гормонами), любящую, нежную, понимающую, а реальную – сильную, деловую, до умопомрачения уверенную в себе и видящую окружающих насквозь, словно они не люди, а биороботы с набором физико-химических данных, определяющих все – от их положения в системе мер и весов, до настроения, моделируемого уровнем серотонина или адреналина. Что-то пугающее было в ней. Чужое. В ней не было ее Ольги, но был посторонний человек в знакомой маске.


– Прив… – Кампински шевельнулась в намерении сделать шаг вперед. В этом оттенке движения разыгравшемуся воображению Риты почудилась смертельная угроза:

– Нет, – беззвучно, одними губами произнесла она. Даже голос оставил, отказался служить.

Незнакомая Ольга удивленно вскинула брови.

Рита сделала шаг назад…


Она никогда позже не объяснит, хотя и будет пытаться это сделать. Словно отпущенная пружина, она летела стрелой прочь, не замечая ни сбившегося дыхания, ни косых взглядов, ни расстояния в три квартала.

Пробежав мимо Золотарева и не заметив его, стоящего прямо на её пути, Рита исчезла в подъезде. Миша проводил жену озадаченным взглядом, даже оглянулся – не гонится ли кто за ней?

Вряд ли он видел толпу Сомнений и Страхов, подстрекаемую неким Странным Стыдом, целящимся в беглянку из снайперской винтовки прямо из прошлого.


Закрыв/захлопнув дверь тихой квартиры, Рита подперла ее спиной. Зажмурилась. Обессилела.

«Нет», – тихо заскулила душа, едва в ушах стихло сбитое дыхание. Женщина «сползла» вниз по дверной плоскости.

«Я не могу тебя видеть», – первая слезинка скатилась вниз по щеке.

«Мне слишком больно это», – вторая.

«Словно кожу содрали и посыпали солью», – хлынул настоящий поток, где уже не разобрать. – «Ты не она. Я не знаю, кто ты. Я отныне не знаю, кто даже я»…

Незнакомое, страшное чувство крючит сознание изнутри. Сложившись пополам, Рита корчится прямо под дверью в темной прихожей. Реветь хочется в голос. Дико, по-бабьи так, как над покойником в глухую ночь.

Она не знает определения этому ужасному чувству, грозящему взорвать к чертям остатки ее крошечного мира.

Сжав руками колени, пытается привести себя в сознание, считая вдох на четыре, выдох на пять, а от биения сердца заражается вибрацией дверной металл. За ним приходит очередь стен, дома, пространства и, наконец, цунами вибраций накрывают Городок, передавая сигнал SOS во вселенную.


«Детский сад!» – унимая нервную пляску сердца и пальцев, Кампински умудряется в конце концов вставить ключ в зажигание, завести машину, чудом не протаранить соседские, выезжая с парковки.

Ее захлестывает невидимое цунами, вспучивает сознание и камнем тащит вниз.

«Какого черта?!» – разум отказывается понимать/принимать происходящее.

«Поиграем в "не слишком ли быстро я бегу?"» – а душа рвется следом. Догнать, поймать, развернуть к себе и смотреть, смотреть в глаза, как зрачки становятся огромными, чувствовать.


Ольга выводит машину на проспект.

«Где ее мама живет?» – паркуется вновь у первого попавшего места.

Абонент на вызов не отвечает.

– Кто бы сомневался!!! – в ярости хочет разбить телефон о лобовое стекло.

«Джамала, возможно, в курсе», – сквозь хаос бешенства просачивается рациональная капля.

Ольга кусает губы и смотрит вперед.

«Почему она убежала?»

Она была немного расстроена, немного растеряна, что не удивительно в свете последних событий. Увидев Ольгу – обескуражена? Память шарит по матрице изображений, отпечатавшихся на сетчатке подсознания: Рита делает шаг, взгляды встречаются…

– Стоп… Я ничего не пойму без нее, – твердо отвечает сама себе. – Так можно гадать до бесконечности.


Мишка еще постоял у подъезда, размышляя, что могло быть причиной такого странного поведения?

«Впрочем, в случае с Ритой странно будет наоборот, если все просто и понятно».

И – подняться или нет?

То, что она расстроена до слез, это ясно, а вот как она отреагирует на его появление? Это уже тайна, покрытая мраком.

Хорошо, если – «спаситель ты мой, я так не права была ииииии». Но, как подсказывают все прожитые вместе годы, это один единственный процент из миллиона противоположных.

Скорее всего, просто дверь не откроет – теперь имеет полное право.

Пожав плечами в молчаливом «не очень-то и хотелось», Мишка нехотя возвращается обратно к машине. Садится, заводит мотор.

«Или вернуться?»


– Здравствуйте, Нина Андреевна. Вам помочь? – Катя почти одновременно с Мишкиной мамой подходят к автобусной остановке.

– Катерина, – со странным выражением произносит женщина. Оглядывает приветницу цепким, внимательным взглядом. Руки оттягивает тяжелый пакет с продуктами из магазина. – За мной сейчас Никита заедет, – это ответ на вопрос о помощи. – Как ты? Как сын?

– Совсем от рук отбивается, – сетует Катя. В ее руках сумка поменьше, полегче.

– Без отца-то мальчику плохо, – она делает извиняющееся лицо.

– Вы меня простите за тот номер в парке. Я просто, когда узнала, молчать не смогла.

Нина Андреевна поджимает губы. Муж крепко-накрепко запретил ей обсуждать эту тему с кем бы то ни было. – Я всегда Мишу любила и сейчас еще люблю, – продолжает Катя.

– Вы, если что-то нужно, обращайтесь ко мне.

Ясно, как белый день, что Изотова сделает все для его комфорта, Мишкиного, удобства. Только и она почему-то не совсем то, что Нина Андреевна хочет для своего упертого сына.

– Что ему нужно, так это ремня хорошего, – ворчит мать. – Чтобы мозги на место встали. Ты, Катя, хорошая девушка. Ты найдешь себе еще… лучше…

К остановке подъезжает серый минивэн. Никита Михайлович перегибается через сидение и давит на ручку изнутри. Нина Андреевна подхватывает тяжелые сумки, спешит к автомобилю. Надежды Кати на «подвоз» испаряются с каждой секундой.

– До свидания, – с улыбкой машет вслед предполагаемой свекрови.

– Не очень-то и хотелось! – злобно бурчит, отворачиваясь. – Мы еще посмотрим, кто кого найдет!


«И не таких брали, – толкаясь, садится в подъехавшую маршрутку, вздыхает и передает за проезд, устраивает сумки у себя на коленях. – А мне отступать некуда!»

После неудавшейся первой попытки овладеть Мишкой (в нескольких непосредственных смыслах), Катя на несколько дней выпала в жизненный осадок. Пила, истерила, плакала, разоблачала мерзкую соперницу. Результат, кстати, удовлетворителен – Золотаревы прогнали задаваку вместе с «приблудышем»!

«Хотя, дочь могли бы оставить, иначе алименты придется выплачивать», – алименты от бывшего ей начислили минимальные, да и те приходят раз в полгода.

«Но Мишка-то не такой! Да и работа у него официальная».

«Эти проблемы решаемы, до них еще дожить нужно», – обрывает собственные мысли на полуслове.

«Сейчас нужнее продумать дальнейшие действия. И вот именно сейчас главное не упустить ни одной мелочи!» – ибо это последний реальный шанс на будущее мое и Феденьки.

Катя недовольно косится на полную женщину, занявшую львиную долю сдвоенного сидения.

«И когда Мишенька станет моим, я забуду обо всех вас. Я сама буду водить его или лучше свою машину! С маршрутками будет покончено!» – за окном проплывают «шукшинские» три многоэтажки.


В лифте одной из них едет вниз Джамала. Сердце ее взволнованно бьется – она еще ни разу в своей жизни не была на настоящем свидании.

«Да, вот так уникально сложилось все в моей жизни!»

Талгат в отглаженной рубашке с нетерпением ждет у подъезда.

«Цветы? Мороженое? Кино?» – словно старый список, Джамала перечитывает стандартный набор из недр подсознания. Воображение услужливо рисует картинку в стиле пин-ап:

«Мамочка, мне тридцать лет уже скоро! – спорит с ним другой какой-то голос. – В это время вместо цветов давно должна быть травка, вместо мороженого алкоголь, а кино – отборное, немецкое!»

Лифт услужливо открывает двери. Джамала глубоко вдыхает, делает шаг вперед, словно прыжок в открытый космос. Талгат, глядя на Джамалу, напротив, забывает на миг как дышать.


Катерина выходит на своей остановке.


Как сказал когда-то один британец в смешных очках с круглыми стеклами – жизнь, это то, что происходит с тобой, пока ты оживленно строишь другие планы.

Ольга не стала звонить и писать Джамале в поисках адреса Ритиной мамы. Не клялась себе позабыть Риту, выбросить из головы или забыться в хмельном, рабочем, любом другом угаре. Она не поняла, почему Рита так поступила, но поняла, что сама не может больше поступать так, как привыкла (как раньше).

Вернулась во временное свое Городочное жилище. Закрыла дверь. Поставила на плиту чайник, подожгла под ним газо-воздушную смесь, вспыхнувшую красивым синим цветком.

«Это небо такое же голубое (в данном случае уже сиреневое), несмотря на мои обстоятельства», – продолжил философствовать в ее сознании Джон Леннон.

«И что бы мы ни говорили, это никогда не соответствует тому, что мы хотим сказать».

– Я говорила себе о том, что все временно, – негромко вслух произносит Ольга. Она всегда так делает, когда не может решить особенно сложную задачу.

– Я постоянно напоминала себе, пока мы с тобой были вместе, что это временно. Но почему? – память сканирует множество предыдущих отношений и находит лишь весьма общие соответствия.

– Они наталкивают на определенную мысль, – Ольга хмурится, ибо эта мысль ей не нравится настолько, что не только вслух, мысленно произносить ее не хочется.

– Эта встреча и эта женщина никак не вяжутся с привычным сценарием развития событий.

– С самого начала наше уравнение было похоже на детский пример из первого класса, где один плюс один равен двум. Когда появились в нем новые условия?

Оказывается, две эти единицы не простые целые числа, а целый вагон неизвестных, таящихся в круглых скобках, в итоге теоретически дающих эту самую единичку, практически же – возможность повторного прочтения с иным результатом.

Понимая, что преграду наскоком не взять, Ольга делает очередной мысленный шаг назад. Память загружает в кинопроектор пленки прожитых последних месяцев хронику встреч двух интересных, уникальных душ.

«Рита – Женщина в самом традиционном, патриархальном смысле этого определения, – Ольга видит ее историю на огромном экране своего восприятия из пустого зала реальности. – Только по странной иронии судьбы (или что там еще есть) ее влечет исключительно к своему полу. Это ее личная трагедия, в текущем сообществе такая особенность наречена грехом, болезнью, извращением. Поэтому, как хорошая дочь и добропорядочная гражданка, она выходила замуж, рожала ребенка – выполняла все необходимые пункты, но, как показывает лента событий, не жила».

«Подсознательно все равно ждала свою принцессу на белом вездеходе».


Ольга тоже не задавалась целью устраивать революции. Просто их ритмы сошлись в определенной тональности в стихийный, красивый дуэт.

– Теперь же я обвиняю ее за то, что она хотела остаться со мной тогда, когда я специально этого не замечала и, обжегшись, бежит от меня сейчас, – признает та, что привыкла солировать.

– Более идиотских действий с моей стороны еще поискать и придумать нарочно, да и то, вряд ли получится!

– …спасибо, Джон. Ты клевый чувак, – Ольга выключает газ под вскипевшим чайником. – Дальше оставь меня, пожалуйста. Боюсь, что в последнем выводе я и себе сегодня не признаюсь, а тем более не захочу посвящать в него свидетеля. Даже такого няшу, как ты.


Рита не заметила, как уснула прямо там, под входной дверью в полутемной прихожей. Или просто провалилась в небытие, пытаясь справиться с немой внутренней истерикой.

«Предательство?» – заходилось вопросом сердце. Отбивало метрономом события из прошлого. – «Нет его. Она же мне ничего не обещала, не объяснялась в любви, у нас и романа-то не было, сразу секс – нечего предавать! А «чувства» и «нас» я сама себе придумала и…»

«И в общем, это неважно!» – плавилось в груди то самое «сердце», ноющее, как зубная боль, все последние дни об Ольге. Напоминая о ней ежечасно, ежесекундно оно молило/мечтало о встрече, как о панацее от душевной болезни, обещало себе «непременно враз станет легче» и в который раз ошиблось! Вместо «легче» стало «катастрофически».


«Под ногами ее хрустели не гравий и не песок – мое доверие, чувства и растоптанное в пыль самолюбие. Вот что особенно больно. Никогда не станет жизненным эликсиром встреча с собственным палачом, и глупо было мечтать/ждать эфемерного чуда», – как мантру, повторяя в полусне еще миллион причин, по которым можно законно/оправданно ненавидеть Ольгу, и тем яростнее, чем сильнее пыталась за ними скрыть одну тоненькую, тянущуюся красной нитью, мысль – несмотря на личный крах всей своей жизни, вопреки пережитому унижению и адской, душевной боли – она любит ее…

Безнадежно!

…Хочет быть с ней.

…Быть ее.

…Делить единственную жизнь на двоих… И это не-воз-мож-но! – до обморока хлестало по щекам понимание.

«Слишком… Больно…» – вспыхивало и затихало аварийной лампой сознание, когда Рита медленно погружалась в небытие, где эта самая нить затянулась петлей на шее.


Описывая Рите фатальную встречу с ее отцом, Диана однажды охарактеризовала ее как «не любовь, но больная эмоциональная зависимость друг от друга с первого взгляда. Нас обоих невозможно тянуло друг к другу, и временами мы оба страдали от того, что просто физически не могли бы расстаться и идти каждый своей дорогой».


– Это так романтично, – тихо отвечает далекой маме Рита. – Я всегда слушала с восхищением эту историю, мечтала так же встретить свою любовь, а вот теперь могла бы поспорить с тобой о страданиях. Ибо, несмотря ни на что, у вас была взаимность, вы были вместе, а у меня не то что нет даже надежды, у меня нет даже права мечтать о ней. Я должна ее ненавидеть за все, что произошло, а себя презирать.

И если со вторым пунктом план перевыполнен тысячепроцентно, то с первым безнадежно ушел в минус, что добавляло обид и боли.

Словно в трауре по погибшей самооценке, Рита занавесила зеркала. Скрываясь от себя самой, она забаррикадировалась от всего мира. Перестала выходить из квартиры и отвечать на стук в дверь. Заблокировала телефон, оставив право на вход лишь звонкам с маминого номера. В электронной почте лишь входящим от Олега Игоревича.

– Жаль, на мысли нельзя/невозможно навесить цензуру, – потеряв счет суткам в осаде, сама с собой беседовала Рита. – Но можно найти иной способ – на каждую сладкую слабость от предательницы-памяти вспоминать сразу, как Ольга отводила глаза. Больно? Но отрезвляет!


«Я не знаю, сколько времени мне понадобится…» – размышляя о прошлом, разбирая накопившиеся в стирку вещи, Рита нехотя берет в руки нетерпеливо зазвонивший телефон:

– Да, мам, привет. Я не поеду сегодня, скажи Пал Юрьичу, чтобы не тратил время, – разговаривая по телефону, закладывает вещи в стиральную машину, засыпает порошок, нажимает кнопку «старт».

– Все хорошо, мам, просто поработать немножко нужно. Я домой взяла. Как там Сонечка? – мысли о дочери последнее, сильнейшее средство в войне против собственных чувств. Ради Сони Рита сейчас скрывается от мира, изо всех сил пытаясь прийти в себя – девочке нужна мама с улыбкой, а не псих с тоской в глазах!

Слушая восторженные отзывы Дианы Рудольфовны об их совместном с внучкой времяпровождении, Рита постепенно осознает, что смотрит (тупит) на собственное отражение в единственной не прикрытой зеркальной поверхности – ободе круглой дверцы стиральной машины, и то, что она видит – ужасает: бледное, осунувшееся лицо, дикий, затравленный взгляд, искусанные губы.

– Я понимаю, что выходные, – отвечает, механически повторяя за матерью определение. На самом деле в своем добровольном затворничестве она потеряла ориентацию в днях недели. И даже разница между ночью и днем перестала быть существенной. Главным стало холодное, виртуальное пространство идеально выверенных линий, моделей 3-D, фактур, электронных текстов и таблиц. Все, что подчинено холодному, чистому разуму, логике, расчетам, графическому восприятию и ничем (даже отдаленно) не напоминает о чувствах.

«Я не просто далеко не совершенство, я тупая курица, возомнившая себя жар-птицей, – на последние свои наличные Рита приобретает видеокурс по интерьерному дизайну. – Размечтавшаяся о сказочной любви, которая есть лишь в дурацких романах! В жизни ее нужно либо заслужить, либо купить, либо жить с тем, что есть, и не возмущаться».

«Как говорил де Тревиль, мы все явились в Париж, чтобы подороже себя продать» – я отдалась за бесценок, (большего, видимо не стоила), но мне несказанно повезло, на этом начальном этапе мне достался истинный профессионал своего дела. Это можно счесть определенным подарком судьбы.

«Спасибо, Ольхен, за промо-акцию на уровне высшего пилотажа и элитный, практически вводный курс. Дальше сама-сама? Ведь так? На большее я тебе не годна».


Очередные сутки подчиняются жесткому, почти военному расписанию, где изучение материалов и выполнение заданий чередуется с физическими нагрузками, заставляющими мышцы звенеть от напряжения – тоже помогает справиться с неугодными мыслишками.

– Мам, даже не думай (Диана настаивает на прогулке дочери к ним в выходные), у меня сейчас действительно нет на это времени, – «ты не понимаешь?! Я не могу, не хочу, не… отстаньте!!!» – мысленно выкричав протест, Рита желает приятного вечера привычно ровным голосом, прощается, отключает сотовое соединение и даже умудряется не заплакать.


Нина Андреевна настороженно смотрит на мужа.

– Что ты решил? – ее вопрос вот уже продолжительное время висит в воздухе и рискует вовсе остаться без ответа. – Телефон она отключила. Соня за городом с Дианой. В сад они ее уже неделю не водят.

– Чего ты хочешь от меня? – Никита Михайлович сам не рад сложившейся ситуации, выхода из которой пока не предвидится. – Ритка, видишь, какая оказалась.

Женщина сердито поджимает губы. О снохе у нее свое нелицеприятное мнение, но муж почему-то не разделяет его на все сто процентов, а сын и вовсе делает вид, что его и их это не касается. Он вообще нашел себе странный выход – день и ночь сидит теперь за компьютером (или в телефоне). Однажды она в его отсутствие влезла в «историю посиделок» – вспоминать стыдно. Такой срам!!!

– Поговорить с ними. Чего они хотят. Что дальше делать…

Никита Михайлович отмахивается от назойливого голоса жены.

– Иди, займись чем, а то я тебе скажу, что дальше, – он поднимается из-за стола, но выходить из кухни не торопится, копается в ящичках со всякими мелочами из серии «вдруг пригодятся».

– Что ты там ищешь? – Нина убирает за мужем со стола грязную посуду.

– Не твое дело, – отвечает Никита. – Только ворчать бы день и ночь, все настроение мне испортила.

Нина хмыкает.

– Ишь ты, настроение! – моет посуду. – А какое оно вообще может быть хорошее, если такое в собственном доме и с собственным сыном творится! – чашки сердито брякаются на привычное в буфете место. – И эта еще, королева Кампински как ни в чем не бывало – «Здравствуйте, Нина Андреевна. Как здоровье, Нина Андреевна».

– Ей ничего не сказала? – зло, подозрительно поворачивается к жене Никита.

Нина выключает воду:

– А что тут скажешь? Хозяин же запретил! Он же лучше все знает!

– Нина, – предостережение в голосе мужа немного остужает пыл жены. – Ты говори, да не заговаривайся.

Женщина гордо поправляет волосы и сердито-отчаянно смотрит на своего мужчину.

– А ты сделай тогда что-нибудь. Не чужие же они нам. Сын родной и дочь его… – ее голос долго еще звучит в его сознании, даже когда Нина выходит из дома в огород «рассаду проверить», Никита тяжело вздыхает и идет в спасительную свою вотчину – гараж.

«Что-нибудь здесь не сделаешь. Не так просто все».


Свисток возвещает о закипании воды в большом никелированном чайнике, побуждает Ольгу к действию, вырывая из вакуума безмыслия.

Рита подсадила ее на эту «чайную церемонию» – ополоснуть кипятком, засыпать заварку, залить, дать настояться… еще можно чем-то теплым прикрыть заварной…

Кампински послушно/дотошно проходит все пункты, словно от них зависит порядок действий в мироздании или движении планет по своей орбите вокруг солнечного, огненного шара. Ополоснуть, засыпать, залить, закрыть… В руке остается пустая упаковка. Ольга внимательно изучает бумажное дно – действительно, сухих, скрученных листиков здесь больше нет.

– Финита, – легкой хрипотцой звучит ее голос.


Очередная пустая неделя окончилась не менее пустыми выходными.

– Ты что-то сказала? – позади Ольги стоит абсолютно голая высокая стройняшка, вытирает мокрые короткие волосы большим банным полотенцем. За ней по полу блестят шаги из приоткрытой двери ванной комнаты.

– Не парься, – первая окидывает взглядом предложенное тело. Гостье нравится Ольгин взгляд и прошедшая ночь. Ольге не очень – слишком пацанское строение и манеры, но выбор в Городке не велик, «поэтому за неимением горничной имеем дворника». Больше никаких натуралок, полунатуралок и прочих латентно-любопытсвующих. Даешь чистоту темных рядов!

– Повторим забег? – девушка приближается вплотную. Выгибая бровь, смотрит в глаза.

– Не сейчас, – Ольга чувствует ее ладони на своих бедрах, отворачивается. За окном очередная полудождливая серия «из жизни насекомых».

– Почему? – она трется кончиком носа о неприкрытый майкой кусочек Ольгиной спины. В небе кто-то очень большой и невидимый рвет в клочья серую вату из старого матраца, люди называют ее тучами, ветер мусором и уносит прочь.

– Нет настроения, – Ольга разливает в кружки чайный настой. – Где у вас здесь такую можно купить?

Девушка вертит в руке опустевшую упаковку.

– Не знаю, – бросает ее на стол. – Я в пакетиках завариваю, с ними геморра нет, и есть они в каждом Ашане… эй! Ты куда?

Ольга со своей кружкой в руках угрюмо проходит мимо, покидает кухню.

Гостья остается одна. Не понимая, она пожимает голыми плечами.


Несколько дней/раундов переговоров до сих пор ни к чему хорошему не привели. Ольга не участвовала в них – предложений вступить в делегацию не поступало (привет обоим Золотаревым), а сама напрашиваться она не стремилась. «Хотя, можно было бы…» – апатия навалилась вместе с подпортившейся погодой.

«Милаха мэр чувствует себя бывшей девственницей, потерявшей невинность по вине Компании. Старший Золотарь зачем-то пытается убедить его в обратном. Лучше бы кольцо пообещал. Номинальное»


Обнимая горячую чашку ладонями, Ольга шарит взглядом по странице чайного интернет-магазина.

«Как дела?» – прилетает месседж от Веры.

Хорошо, что она загружена сейчас работой, Ольга мысленно благодарит Семенова за его житейскую мудрость и здоровый пофигизм, помогающий ему управлять женой и Компанией.

«Леннон в последнее время чет зачастил…» – Ольга отправляет Вере ссылку на песню.

«И даже не один – в легендарном составе пели о безвозвратном вчера, затем вместе с Йоко о мире без войн».

Заказать чай в Городке отчего-то целая проблема, проще из Москвы оформить доставку.

Абонент «опера№ 5» безуспешно пытается достать Ольгу звонком. Кампински делает вид, что не замечает трезвонящего на всю квартиру рингтона.

«Почему не отвечаешь?» – ворчит Вера-мессенджер.

Ольга обреченно вздыхает.

«Тел где-то в куртке, лень вставать. Пиши сюда».


«Мне иногда кажется, что нас придумал кто-то. И просто записал, как красивую, невозможную в обычной жизни историю», – пишет от скуки в социальную сеть.


Встретиться с Ритой она больше не пыталась.

Иногда слышала сплетни филиальских работниц о кинувшей Золотарева-младшего жене, недоумевающих, «чего ей только нужно?» и «серьезно ли, надолго ли это?».

Мишка хранит для них загадочное молчание, проводит кастинг секретарш на освободившееся Джамалкино место.

Джамала в свою очередь отчаянно пытается скрыть новый роман от окружающих и окружающие ее сплетни от нового романа.

Золотарев-старший страшно боится вмешательства из Центра в его конфликт с мэром. Его команда все громче кричит о «засилии власти» и прочей ереси.

«Ну, а у меня пока, пока все окей» – поет Сергей Чижов из плейлиста вконтакте.


По оконным стеклам время от времени барабанит дождь.

Рита никогда не любила его раньше, а сейчас ей нравится, закрывая глаза, слушать рваный капле-ритм. Словно «танцующая в темноте» в нем она слышит уникальные музыкальные композиции, звучащие лишь сейчас, лишь здесь и лишь для нее.


«Возможно, так сходят с ума», – иногда еще Рита вспоминает о прошлом, настоящем и прочем мире, отсеченном от нее входной дверью, оконными стеклами и стеной воды.

Странное время – день за пять. И вроде календарных горсть, а прожитых уже словно несколько месяцев.

Иногда о себе и оставленном за бортом мире напоминает «бывший муж» – именно такое определение отныне соответствует Золотареву в ее вселенной. Она еще не подавала документы на развод. Но уже оповестила его о своем намерении. Он пытался достучаться в дверь, кричал, оскорблял, но наушники с громкой музыкой решили эту проблему. О том, куда муж делся через пару часов, Рита и думать забыла.

Пару раз Золотарев приезжал на дачу к Диане Рудольфовне с целью забрать Соню домой, о чем Диана тут же делилась с дочерью. Но девочка отказывалась уезжать без мамы, да и бабушка не отпускала внучку с невменяемым явно отцом.

– Можешь обвинять меня в чем хочешь, но лучше я для тебя буду ведьмой, чем потом в трауре носить цветы на могилу ребенка. Ты ж выглядишь, как безумец!


«Возможно, и я уже где-то в психушке», – время от времени Рита отвлекается от компьютера.

«Просто еще не осознала. Просто слишком глубоко заглянула в бездну и сама стала ею – тёмной, бездушной и бездонной пустотой».

Рита фокусирует взгляд на комнате в сумеречном свете непонятного времени суток. Заставляет себя есть, пить, стоять в «планке», ходить в душ, а потом непременно вернуться обратно в графический мир 3-D проектирования и геометрических фантазий. Как во дворце снежной королевы в нем все идеально, красиво. Не всегда просто/понятно, но зато логично, свободно и не больно…


«Скучно».

Очередная Ольгина ночь приходит/проходит бессонницей. Ожидание решения по «Северо-Западу» вымотало так, что даже работа не особенно отвлекает/радует в последнее время. Дабы не терять его попусту, взяла несколько удаленных расчетов – «копаюсь потихоньку».


Образы недавнего прошлого скользят бликами редких фар машин по экрану потолка.

«Стремно».

Ольга зевает, закрывает глаза. Гостьи не задерживаются больше суток, дольше – начинают раздражать. И хоть давно к тому шло, все-таки неприятно.


«Только Рита так свободно и просто влетела в мою жизнь, что даже странным это назвать будет странно», – читай – неверно.

Прокручивая в памяти события прошедшей весны, Ольга сама себе удивляется, насколько естественной в те дни казалась/ощущалась ей связь с Ритой.


Сейчас. Ольга поднимает глаза – разгар рабочего дня и разгар эмоционального совещания о будущем проекта, старт которого на несколько дней приостановлен местным мэром. В кабинете Генерального шумно. Высказываются все разом, расслышать кого-то в отдельности невозможно. Впрочем, ни Ольге, ни Михаилу не нужно. Только они не принимают участия в «сотрясании воздуха» и бессмысленном разглагольствовании о…

«Только бы они не принимали решений», – читает он по ее губам, неожиданно кивает в сторону двери.

«Выйдем?» – Ольга удивлена, но согласна. Нехотя поднимается.


В фойе значительно тише. Стоит кофейный аппарат. Экзотические растения в напольных вазах напоминают о жарких/далеких странах. Ольга ловит себя на мысли о собственной крайней рассеянности в последнее время. Там, позади, между прочим, люди горят за ее «Северо-Запад», впереди – Золотарев явно хочет предложить перемирие по той же самой причине – спасти проект, и только она сама размышляет об отпуске в экзотических кустах где-нибудь далеко-далеко отсюда.

– Если пойдет так дальше, то Задворский окончательно зарубит проект, – оглядываясь на Ольгу, Миша держит путь к «кофейнику». – Предлагаю перемирие, иначе нам всем здесь кранты. И Компании и проекту.

Золотарев смотрит на Кампински, а она нажимает «американо» заодно пытаясь вынырнуть из болота апатии или хотя бы выдать ее за глубокомысленный поиск истины.

– Думаю, у него куча своих людей среди наших, и каждое слово уже где-то записано. На перемирие согласна, – ее голос звучит спокойно, обезличенно. Так разговаривают даже не вагонные попутчики, роботы-автоответчики.


Миша слегка озадачен, кивает, повторяет ее выбор. Запах свежесваренного кофе заполняет свободное пространство между коллегами.

– Есть идеи? – ради «святого дела» Золотарев заставляет себя спокойно смотреть на Ольгу. Именно так его всегда учил отец.

– У тебя ведь всегда имеется парочка в багажнике, – это словосочетание знакомо со школьных времен. Кампински всегда подозревала о «семейности» этой фразочки. В свою очередь Ольга отвечает Золотареву прямым и немного странным взглядом (вынырнуть все же получается).

– Если тебя интересует моя идея, то Задворский не станет говорить ни с одним из нас. Твой отец у него уже в печенках сидит. Ни ты, ни Талгат для него не авторитеты. Я вообще чуть больше художника-мечтателя в его восприятии. «Че там пару домиков нарисовать по линеечке» – эти слова всплыли где-то в пересказе очередного подслушанного разговора мэра со своими «министрами».

– Для переговоров с ним нужен человек посторонний для Компании, одновременно заинтересованный и незаинтересованный, – озвучивает Ольга крайнюю мысль/решение внутреннего своего аналитика. – Я попробую объяснить, но, думаю, ты и сам поймешь.


Ожидая чего-то такого (или просто надеясь на чудо), Мишка усмехается, не отрицает, а Ольга продолжает чуть живей.

– Авторитетный, но равно чуждый и власти и строительству. Нейтральная сторона, для которой, тем не менее, решение этого дела жизненно важно. Такой человек-город, человек-общественность, эпохальный человечище, а не сборище этих товарищей из Филиала.

Слушая Ольгу, Миха понимает – нечто подобное витало в его сознании, но так и не скомпилировалось в окончательную мысль (вот так всегда с ней было и будет!).

Город, человечище, эпоха – Мишка вскидывает руку вверх, как ученик, раньше всех решивший трудную задачу:

– Я понял! Я знаю! Есть такой индивидуум! – он щелкает пальцами, а из глаз его разве что искры только не летят.

– И ты его знаешь! Мы все его знаем! Он еще у Задворского преподавал! – они с Ольгой впиваются друг в друга взглядами (и даже мозгами, если это возможно).

В паузе Золотарев ждет, что она догадается, но Ольга упорно молчит и в «холодно/горячо» играть не собирается.

– Ректор, мать его, Афанасьев! Вот кто! – победно шепчет Золотарев. – Он городчанин от городчан. Он раритет. Он…

– Его отец первым предложил «Северо-Запад», – Ольга задумчиво катает слова на языке. – Это может быть в минус.

– А может в плюс! Думаешь, Задворский об этом знает? – сомневается Михаил. – Я вот не уверен.

Мысленно Ольга прикидывает так и эдак. Тело получило свой адреналиновый заряд от решения задачи, апатия неохотно уступает место энергии. Оружие сверхточного наведения рассчитывает полет до цели и как ни крути, а все теперь сходится к Ритиному отчиму.


Ольга поднимает бумажный стаканчик с кофе:

– Ты прав, Золотарев. За ректора! За Павла Юрьевича!

Мишка в ответ растягивает лыбу:

– За Городок! – поднимает свой кофе. – И за «Северо-Запад!»

– Слушай, – осушив свой стакан в два глотка, Ольга по-деловому смотрит на Мишку. – Раз уж мы тут все с тобой решили, то и действовать тоже нам. Понимаешь, о чем я? Ты можешь убедить отца пока распустить их всех куда-нибудь на обед и вообще желательно до завтра?

– Легко, – обещает Мишка. Решение таким образом принято единодушно и подлежит немедленному исполнению.

– Сейчас увидишь! – бросает пустой стакан в урну, надевает на лицо маску «кто здесь начальник?».

Перемирие делает обоих свободнее и одновременно скованными теперь самой крепкой цепью из существующих, как уговор, который дороже не только денег.

Ольга кивает. Миша спешит обратно в кабинет.


Глядя ему вслед, Ольга невольно вновь вспоминает Риту, признает, что «теперь, наверное, всегда так будет. Глядя на него, видеть/думать о ней. Они муж и жена».

Ожидание позволяет развить неугодную тему дальше, где в нее приходит очередной вкус раскаяния.

«Я никогда не задумывалась о тебе «внешней», прости меня», – мысленно произносит Ольга далекой подруге.

«Как складывалась твоя жизнь вне моей. Чем ты занималась и о чем думала, закрывая за собой дверь до следующего дня/встречи. Мне было безумно хорошо, приятно, комфортно с тобой. Я слишком быстро и эгоистично стала считать тебя, твои мысли, тело и чувства своей собственностью. При этом совершенно о них не задумываясь. Понятно, что расчет проекта в то время забирал девяносто процентов всего моего сознания, но, знаешь, чем дольше я сейчас об этом думаю, тем больше понимаю, что без тебя он не сложился бы в конечный результат, который сейчас все знают как «Северо-Запад». Ты создавала меня каждый день, а я в ответ создавала проект. Ты первопричина».


И вновь позабыв, зачем она здесь, Ольга глубже погружается в собственные мысли, в мысленный диалог с собой и Ритой. Он должен помочь ей, ибо в последнее время что-то отчаянно не пускает ее вперед. Словно фантомная боль неизвестной природы, места, происхождения. Словно что-то очень важное она пропустила в расчетах, не учла или не заметила.

«Узнав, что ты замужем, я предпочла забыть об этом, руководствуясь житейским "поздно пить боржоми". Раз уже все случилось, зачем теперь отказываться от удовольствия. Тем более что и ты вовсе не собиралась идти на попятную. Ты-то изначально знала о собственном семейном положении и значит, это ты врала, ладно, не договаривала мне. Это твое было осознанное решение/выбор. Я просто приняла его на собственных условиях «временности». Я поняла, что нам обеим с тобой так удобно будет до определенного момента, когда мы спокойно "расстанемся друзьями". Как я ошиблась?!»

«Ты не собиралась расставаться со мной! Ты просто наконец-то встретилась сама с собой! С тем неизведанным, что многие годы скрывала глубоко и ото всех, включая себя. Боюсь, что ты вообще в тот момент просто не успевала задумываться над происходящим. Я проходила когда-то это. Я помню состояние «былинки», словно горный поток несет реальностью на захватывающей дух скорости в неизвестном никому направлении, и ты теряешь ощущение времени, пространства, параметров/ограничителей. Ты просто удивляешься, что все еще на плаву. Хватаешь ртом воздух, а он наполняет легкие сладко-горькой легкостью, дает жизнь и одновременно топит».


Ломая Ольгины мысли, из кабинета Никиты Михайловича повалили люди, заполнили голосами фойе, потянулись по коридору к своим кабинетам или куда-то еще. Последним вотчину отца покинул Миша Золотарев. «Как ни храбрится, а тоже выглядит не айс» – мысленно отмечает Кампински одной ей известные старинные приметы в поведении школьного друга.


– Идем, – вдвоем спускаются к парковке. По правилу перемирия, единодушному, негласному решению они никогда больше не заговорят о личном. Вопросы, намеки, собственные выводы и наблюдения отныне под строжайшим табу.

– Он сейчас в институте должен быть, – Ольга бросает взгляд на часы.

Мишка соглашается:

– Давай туда.

Две машины друг за другом покидают стоянку и устремляются к одному из старейших зданий в Городке, соседствующему с несколькими новейшими корпусами.


«Наша встреча с тобой, – внутренний диалог неожиданно пробил Ольгину стену личного молчания внезапным потоком собственных откровений. – Она нам обеим нужна была смертельно и жизненно. Поэтому не стоит сейчас меряться эгоизмами тех дней. Каждая из нас, что называется, дорвалась до необходимого. Разница лишь в том, что я уже знала, чем заканчивается страсть и что она вообще имеет свойство заканчиваться, а для тебя все случилось впервые, и ты ошибочно приняла свои чувства ко мне за любовь».

– Блин, мы же взрослые люди! – в машине нет никого, кроме Ольги и ее голоса, полного досадных ноток. – Кака така любовь-то?*


«Возможно, я и сейчас поступаю неверно. Нужно было все-таки добиться встречи с тобой. Наверняка я могла бы тебе чем-нибудь помочь».

Ауди проезжает мимо знакомой фотостудии, тихой аллеи за ней, торгового центра, перед которым в феврале судьбоносно скользили их траектории встреч.

«Рассказать Золотареву, что это я тебя специально соблазнила в отместку за выпускной. Спасти этот ваш брак. Глупо, но он бы принял за чистую монету…»


Мишка мигает фарами, Кампински пропускает его вперед, они въезжают на территорию институтского городка, он здесь учился, все помнит, тем более, что не так много времени прошло для изменений.


Кабинет ректора располагается в первом, самом старом корпусе. На стоянке его раритетный додж, а вон там – Мишка вспоминает, как раньше любил снимать девчонок, пока не встретил спокойный, чуть удивленный и чуть насмешливый взгляд королевы Марго. Кто-то в шутку ее так назвал. В ироничную шутку, а оказалось всерьез.


Ольга оглядывается по сторонам – она была здесь дважды. Первый раз на городской олимпиаде по физике (вместе с Мишкой тогда они отлично выступили), а второй на экскурсии в теме «куда пойти учиться?»

В тот день ее больше интересовала Джамала, ну и еще ректор был интересен со своей речью.

«Я тогда уже точно знала, что в следующем году в это время буду учиться в питерском архитектурном. Прав был классик, рассуждая о причудливо тасующейся колоде карт».

Вдвоем с Золотаревым проходят тихими коридорами, поднимаются по лестницам, останавливаются у нужной двери.

– Добрый день… – на стук открывает Диана Рудольфовна. Все трое на миг замирают. Мгновенно становится ясно до тошноты – все трое в странной осведомленности о не менее странной связи между ними же. От удивления, как по инерции от сильного порыва ветра, Диана невольно делает шаг назад, вглубь.

– Папа, – хихикает из-за ее спины подбежавшая пятилетняя девочка. – А мы тут с бабой Дианой в гости приехали.


– Здравствуйте, – негромко произносит Ольга, ее голос звучит чуть ниже обычного. Атмосферный столб троекратно увеличивает нагрузку, и это, по всей видимости, не предел.

«Это семья!» – ей становится не по себе.

Мишка ловит Соньку, подкидывает вверх.

– Ах, ты, мартышка моя! – в его голосе едва уловимая дрожь. До умопомрачения он любит свою дочь. Девочка довольно смеется:

– Папа! А еще! – и даже не представляет, что творится сей момент в душах взрослых.


В этот день Диана с самого утра оповестила дочь о предстоящем визите. Сюрпризы, они на самом деле хороши только тогда, когда тщательно спланированы и расписаны по пунктам.

«Спасибо, мама», – положив трубку, Рита закрывает глаза, откидывается на спинку кресла и так сидит некоторое время, прислушиваясь к звукам просыпающегося города.

– Нужно Сонечке конфет купить, она любит, – странно звучит в тишине квартиры собственный голос.

– Встать, принять душ, привести себя в порядок, выйти из дома…


…Гастроном по соседству выполнен в общей для данной сети цветовой гамме – посетителю легко будет отыскать знакомые цвето-линии в любом городе, любой, практически, страны и непременно совершить свои покупки. Овощная лавка никаких идейных и прочих нагрузок в оформлении не несет – лотки, овощи, фрукты…

Кофейня на противоположной стороне бульвара выполнена в лофт-стиле и ассоциируется с Лондоном.

Рита останавливается почти посередине зала, оглядывается, внимательно подмечая все мелочи в интерьере – она сейчас в ожившей до реальной величины программе.

Промышленное оформление перекликается с артистическим настроением. Палитра из дерева и камня добавляет теплоты и своеобразия.

– Добрый день, – мягко приветствует парень в униформе данного заведения. Рита внимательно ощупывает взглядом его лицо, приятную, открытую улыбку, карие глаза, вихры, прикрытые колпаком, чуть заломленным набок.

– Могу вам быть полезен? – в его глазах тень удивления (без сомнения он не 3-D создание, а живая человеческая особь).

– Здравствуйте, – за последние несколько дней Рите непривычно слышать собственный голос, произносить слова и тем более общаться с кем-то посторонним/незнакомым. – Эта кофейня. Здесь хорошо.

Парень прячет за вежливой улыбкой не очень вежливую усмешку. Возможно, он думает, что она «немного не в себе».

– У вас пирожные есть? – Рита вспоминает о цели визита, отмахивается от мысли о том, как воспринимает ее первый встреченный официант. Витрина с произведениями местных кондитеров представляет аппетитный ассортимент – есть о чем более приятном подумать! Тут и круассаны всех мастей, и штрудли, и затейливые корзинки с фруктами, ягодами, орешками и шоколадом.


Прикупив любимые «вкусняшки» и прежде, чем покинуть помещение, Рита (официант исподволь внимательно следит за странной посетительницей) подходит к стене, трогает/разглядывает заинтересовавшие ее панели, решетчатые экраны.

– Приходите к нам снова, – улыбается на прощание парень. Молодая женщина оглядывается.

– Непременно, – с легким вызовом звучит ее голос.

Выходит.

«Я заметила твое скрытое ехидство, мальчик», – не спеша она идет к оговоренному с мамой месту встречи в цветущем липами парке.

«Ты думаешь, я немного того?» – продолжает мысленный диалог с незнакомцем в униформе.

«Ты не ошибаешься. Только что ты знаешь о сумасшествии?»


Соня прыгает за солнечным зайцем по разноцветным плиткам детской площадки. Рыжий пацан смеется и переводит своего подручного-дрессированного солнечного питомца с зеленой на красную, после на желтую, затем на синюю…

– Ты выглядишь бледной, – Диана и Рита сидят за столиком уютного уличного кафе под липами. Рита пожимает плечами и отводит взгляд, женщина смотрит на дочь. – Совсем не спишь?

На вопрос матери Рита опускает глаза.

– Не хочешь говорить? – сама себе отвечает Диана, отмечает – Рита заметно похудела, если не сказать, осунулась. Она словно стала не старше, но взрослее. Неуловимо, очень сильно изменилась.

– Мам, а Сонька на тебя очень похожа, – Рита почти невымученно улыбается.

– Недавно пересмотрела кучу твоих детских фото. Одно лицо, одна улыбка.

Диана бросает взгляд на внучку и возвращается к дочери.

– Я видела их сегодня, – она еще не решила, правильно ли это, но видеть Риту в этом отрешенном состоянии сил нет. Хочется встряхнуть ее чем угодно. Даже тем, о чем изначально говорить не планировала или вовсе хотела скрыть.

– Кого? – вежливо изображает внимание дочь.

– Ольгу и Михаила, – отвечает Диана Рудольфовна. Ветер колышет листву и липовый цвет над их головой.

В повисшей паузе профиль Риты вновь опускает глаза.

– Страшно представить, – ее губы трогает уже более предметная улыбка-усмешка, взгляд встречается с маминым. – Где?

Диана что-то свое читает в темных, глубоких глазах странной своей дочери.


Пока Миша и Ольга беседовали с ее мужем, живо обсуждая возможный провал того самого нового проекта, одобрение которого весь Городок не так давно праздновал, Диана Рудольфовна переплетала Сонины косы, исподволь наблюдая за странной парой.

Откровения Риты еще не улеглись в ее новой картине мира. Она еще только пытается принять «это новое» в мире, образе своей дочери.


– Видимо, для более полного и подробного разбора Великий Математик послал мне сегодня эту парочку, – губ женщины касается легкая, как солнечный луч, улыбка. Все, что она знает о странных соперниках, выбранных дочерью и для дочери – они вечные соревнователи в этой жизни. Дружат с детства, жили на одной улице и учились в одной школе.


– Ваш отец проектировал там строительство изначально… – доносились голоса и отдельные фразы. – Вы ведь понимаете, что застройка севера самое сложное, но самое верное решение в нашей ситуации, Городок задохнется скоро… – Мишку Диана знает давно. Знает все его плюсы, минусы, неизвестные и переменные. Ольга – темная лошадка. Мало этого? Она еще и не мужчина!

– Виктор был моим учеником, но власть очень меняет людей, – сомневался Павел Юрьевич…


Диана Рудольфовна «возвращается» в кафе к Рите.

– Ольга очень интересная женщина, – передает собственное впечатление, мысленно удерживая перед глазами сформировавшийся образ.

– Она хорошо выглядит. У нее явно есть свой собственный стиль, вкус. В ней чувствуется скрытая, внутренняя сила, острый ум и не менее острый язык, – не глядя на мать, Рита внимательно слушает ее рассуждение вслух. – Она, несомненно, может увлечь, но… – Диана делает паузу, – она женщина.

Что она хотела услышать, открывая сейчас дочери эту «америку»?

Рита пожимает плечами.

– Я пыталась объяснить тебе, мам, и… я не думаю, что это можно так сразу просто понять. Но мне и нужна только женщина.


Пока в паузе Диана Рудольфовна сверяется со своим «внутренним компасом», Рита с задумчивой улыбкой смотрит на дочь. Вообще, почему-то создается впечатление, что Соня с Дианой навещают Риту где-то в больнице или санатории.

– Миша тоже выглядит усталым, – негромко произносит Диана, так и не решив ничего о прозвучавшем выше.

Рита поворачивает голову, смотрит на мать.

– Его отец велел Луканину уволить меня и не иметь со мной никаких дел, – сложно определить по ее голосу ее же отношение к озвучиваемым фактам. – Грозит отозвать лицензию на рекламную деятельность, – снисходительность, скрытый вызов, что-то детское.

Некоторое время над столиком царит тишина, за исключением далекого Сонькиного смеха с эхом других ребячьих голосов.

– А ты не думала, что он тоже тебя любит? – решается Диана Рудольфовна. – Миша…

Рита вновь отводит взгляд.

– Почему тоже? – теперь ее голос звучит отстраненно. – Ольга, например, никогда не любила меня, нам просто хорошо было вместе.

– Прекрати! – в голосе матери слышится рассерженный зверь. – Вот распущенности я в тебе не потерплю! – она сверлит Риту взглядом Феликса Дзержинского.

Что-то в новой, тонкой улыбочке дочери ей особенно не нравится.

– А я никого не заставляю больше терпеть меня. И сама не стану, – отвечает свободная женщина.


Мафия из трех машин въезжает на территорию ансамбля зданий городской управы. Паркуется у одного из них. Местная охрана здоровается с Павлом Юрьевичем, косится на Золотарева и Кампински, пока трое движутся к общественной приемной.

– Я не могу вас пропустить, – отвечает официальная девушка на приветствие и прямой недвусмысленный вопрос «у себя ли Виктор Сергеевич?». За спиной секретарши мельтешат охрана и другие работники аппарата.

– И не нужно, – голосом душки деда мороза отвечает Павел Юрьевич. – Мы вас об этом не просим, а только спрашиваем, здесь ли наш градоначальник?

На помощь подчиненной приходит мужчина в штатском.

– А вы, гражданин, почему интересуетесь? – он не знаком Павлу Юрьевичу. Из чего можно предположить, что он не городчанин, или был двоечником и не смог поступить в политех.

– Моя фамилия Афанасьев. Меня давно возвели в чин бессменного ректора нашего института, – он протягивает руку ладонью вверх, вынуждая незнакомого мужчину к рукопожатию. – А ваше?…

– Полковник Рябич, – нехотя отвечает последний, но не сдается. – Так с какой целью вы пытаетесь завладеть информацией…?

Павел Юрьевич разводит руками, словно приглашая полковника в гости и чуть вправо склоняет голову.

– С самой прямой, уважаемый вы наш товарищ Рябич. С целью встретиться с Виктором Сергеевичем в неформальной и непротокольной обстановке по очень важному для всех нас, городчан, делу.

– Вы как ректор должны понимать, на этот случай существует регламент, – силовик явно не желает сдавать позиции.

– Так мы и не спорим, – соглашается с ним профессор. Его взгляд удержать невозможно, и он уже проник через административно-бюрократические преграды.

– Добрый вечер, Виктор Сергеевич, – это обращение заставляет всех присутствующих оглянуться. Рябича нервно собраться, охрану напрячься, Ольгу и Михаила встать плечом к плечу.

– Добрый, Павел Юрьевич, – Задворский немногим старше Золотарева с Кампински, но значительно младше Афанасьева. А еще он знает, зачем они здесь, и очень не хочет задерживаться.


– Мам, не нервничай, – дабы успокоить разволновавшуюся Диану Рудольфовну, Рита включает себя прежнюю, мягкую и пушистую. – Павел Юрьевич взрослый, разумный человек. Кампински и Золотарев хоть и одаренные, но не настолько, чтобы голыми при луне танцевать. Не отвечает на звонок, значит, не может пока говорить.

Втроем с Соней, Диана и Рита, не торопясь, проходят вечерний бульвар. Изначально планировали дождаться Павла Юрьевича в кафе в парке, но время затянулось, и уже тени поползли на восток, а Соня заявила, что «ей надоело здесь совсем, и можно теперь идти в новое место».

– Он вообще недоступен, – женщина взволнованно сжимает в руках аппаратик.

– А вдруг… его втянули в историю эти твои двое!

«Мировую?» – мысленно иронизирует Рита, озвучивает иное.

– Секс, наркотики, рок-н-ролл? – смеется. – Ну, ты сама подумай, мамочка, во что эти два примерных ученика могут втянуть профессора физики? М? Разве что в решение теоремы Пуанкаре.

На что женщина-математик морщит нос.

– Ее доказывают. Элементарно из школьного курса – теорема, это положение, нуждающееся в доказательстве.

– Так и я о том же, – с готовностью соглашается Рита. – Ты выдвигаешь странные гипотезы, чем сейчас занят наш любимый ректор, и чем ему это занятие грозит, я представляю тебе в доказательство его безопасности целых двух противных.

Держа за руки маму и бабушку, Соня шагает между взрослыми, переводит взгляд с одной на другую и всерьез пытается уследить за разговором.

– Ложь правая и ложь левая? – Диана Рудольфовна серьезно-иронично вскидывает бровь. – Не забывай, что от раздваивания истинами они все равно не становятся, это тебе не минус на минус.

– Вместо закона двойного отрицания появляются закон тройного поворота и закон снятия тройного поворота, – Рита подмигивает дочери. Соня ничего не понимает, но заговорщически улыбается маме.

– Если Павел Юрьевич сейчас не появится, то наступит время полного беззакония, – мрачно обещает Диана Рудольфовна. Любое подозрение о возможной опасности обычно приводит ее в состояние тихой ярости.

– Тогда никакие софистские повороты… хвала Сократу! – знакомый автомобиль, подкатывающий к дому, вызывает последнее восклицание в многообещающей тираде воительницы Дианы и ускорение прогулочного шага до скорости взлета реактивного истребителя.


– Павел Юрьевич, – Рита хитро улыбается и скашивает на маму глаза, как бы намекая на взрывоопасные обстоятельства. Мама Диана не видит дочь за своей спиной. Соню же буквально разрывает смех, но она геройски сдерживается, прыгает от странной щекотки, разливающейся в животе из-за того, что у взрослых происходит нечто острое и совсем-совсем непонятное.

– Душа моя, – басит большой, бородатый Афанасьев, похожий на деда мороза в летнем отпуске. – Мы воспитали хорошее поколение. Беспокойное, талантливое и очень упертое.

– Но ты убедил его? – по одним ей известным приметам, женщина понимает, как невозможно устал ее мужчина. Это факт, сдобренный еще тем, что любимый муж жив, здоров и сейчас рядом с ней, гасят львиную долю негативных эмоций.

– В следующий раз, когда кто-нибудь явится в наш дом и предложит мне стать миротворцем… – он не успевает закончить, Диана моделирует фразу по-своему.

– Ты обязательно повторишь свой подвиг. Или это будешь не ты! – что-то обреченное слышится в ее шутливом отчаянии.


Помахав на прощание маме, Соня еще смотрит, как Рита исчезает за поворотом, и лишь когда ее образ скрывается окончательно, поворачивается вперед, где дедушка с бабушкой негромко беседуют о «район Северо-запад обязательно будет».

– А почему мама не поехала с нами? – громко спрашивает девочка. Ей немного и много грустно от этого. – Я бы показала ей свою клумбу.

Бабушка Диана поворачивается к внучке. Она улыбается, но в легких морщинках у глаз Соня видит грустинку (словно бабушка хотела бы поплакать, да улыбка ей не дает это сделать).

– У твоей мамы сейчас много неотложных дел, – мягко произносит Диана. – Но даю тебе слово, что скоро, на выходные она приедет.

– Хорошо, – Соня уже знает, что «слово» это что-то невидимое, но очень весомое, такое, что не дает врать и нарушать обещание. Оно представляется ей волшебством, действующим на людей из своего волшебного мира.

– Я беру твое слово и даю тебе свое, – обещает девочка. – Что сделаю клумбу для мамы еще лучше, чем сейчас есть.

– Принято, – почти серьезно отвечает Диана.

«Полностью серьезной она, наверное, никогда не бывает», – думает Соня.

«Вот бабушка Нина бывает. И даже сердитой. А баба Диана другая совсем».

За окнами машины тем временем заканчиваются городские кварталы, начинается пригород с перелесками и лугами.

Дед включает негромкую музыку. Он называет ее ковбойской, а мама говорит, что это «кантри». Соне нравится такая музыка, и она улыбается деду через зеркало.


– Задворский на поверку оказался нормальным чинушей, – Мишка в красках поведал отцу о событиях последних нескольких часов. – Ему пообещали имя отца-градостроителя, и он сразу начал с нас требовать сроки.

Никита Михайлович довольно крякает. Отсыревший после третьей кружки горячего чая, он сидит в старых трениках, фланелевой рубахе и плетеных шлепанцах на босу ногу.

– С Афанасьевым это вы хорошо придумали, – вечер тает сахарной ватой, сливочным маслом с маааленькой ложечкой дегтя. – Ее идея была?

Вопрос отца незаметно портит Михаилу настроение.

«Ну почему сразу ее?!»

«Неужели ты действительно считаешь меня глупее или менее самостоятельным?» – досада разливается привкусом горечи.

– Нет, – словно его не касается, не задевает, Миша пожимает плечами. – Моя.

Приехав со встречи, он прямиком отправился к отцу. Последнего нашел сидящим в плетеном кресле на веранде у протопленной бани. В воздухе едва ощущается смолистый дымок березовых и лиственных полешек. Отец принципиально топит баню исключительно дровами по своей собственной системе.

– Раздевайся. Парная сегодня что надо! – он кивает на рабоче-официальный прикид сына. – Я скажу матери, она тебе полотенце и сменку принесет, пока Светка с пацанами не пришла.

Миша знает, что отказаться нет шансов, и если быть честным до конца, то и не хочет (отказываться).

– Тем более после такого дела, – продолжает Никита Михайлович. – Сам бог велел.

– А чего она пешком? – Мишка стягивает рубашку как в детстве, расстегнув лишь две верхние пуговицы. Глухо (из-под одежды) звучит голос.

– В рейсе, – коротко отзывается отец. Дальше слышен стук калитки, звонкие голоса племянников.

«Раньше к ним непременно примешался бы Сонькин», – скомкав последнюю мысль вместе с несвежими носками, Мишка оставляет их на лавке и делает шаг в горячее лоно парной.


Проводив «своих», Рита вернулась в кофейню, заинтересовавшую ее сегодня утром.

Странное желание побыть одновременно одной и «на людях» здесь законно воплощается в жизнь.

Сейчас пространство в зале задается матовым, приглушенным и каким-то вкусным освещением.

«Или это, в общем, все вместе создает подобный эффект?»

Взяв латте и пирожное, Рита устраивается за дальним столиком «на одного». Ее взгляд отдельными ссылками выхватывает из оркестра цельного произведения индивидуальные линии дизайна, их сочетание, дополнение и помощь друг другу. В физике она всегда умудрялась видеть скрытую красоту. Там, где другие искали свойства или решали формулы, рассчитывая силу, соответствия и прочие величины, Рита любовалась совершенством и многообразием форм, материалов, фантазии невидимого, безымянного создателя (лей?).


Странно, что ни одна из религий, существующих на земле с незапамятных времен, не взяла на вооружение идею искать всевышнее через гений красоты созданного мира!

«Тем не менее, многие творческие личности находили вдохновение в идее о том, что Создатель мог быть, кроме всего прочего, художником, чьи эстетические мотивы мы способны понять и разделить», – недавно натолкнулась она на текст в статье некоего ученого-современника и была согласна с ним на все двести процентов.

«Или даже в дерзком предположении, что Создатель – главным образом художник».

«Божественный дизайн – это кощунство или определение?» – Рита делает очередной глоточек кофе.

«Как хорошо, что хоть мысли мои никто не слышит, кроме Него или Нее, и мне не нужно за них отчитываться, подтверждать или опровергать».

«Просто мне страшно», – признается Рита сама себе.

«А в неуверенности я всегда прячусь за философию. Подвожу целую вселенскую базу под свои выводы. Я просто очень боюсь, что из всей этой моей идеи с дизайном не выйдет ничего путного, но этого же не сможет случиться, если я буду заниматься чем-то божественным?» – она грустно улыбается.

За окном постепенно сгущаются сумерки, зажигаются огни реклам.

«И они такие же милые, несмотря на мои печальные обстоятельства», – адаптируя под свое произношение известную фразу британского музыканта, Рита глядит на цветной экранчик своего смартфона. Он, как и она, наказан необщением с миром и почти полным отшельничеством.

«Этот мой каприз со всеми поголовно контактами в черном списке – не больше чем иллюзия того, что я кому-то нужна, кроме моей мамы и дочери», – Рита отключает блокировку входящих.

«Иллюзия страсти, влюбленности, вообще все не более чем наше представление об этом мире и чувствах, основанное на наших же собственных фантазиях» – тоже сказал кто-то из древних и очень умных.

В тишине беззвучного режима тремя снежинками падают сообщения от «Ольги» постепенно превращаясь в целую снежную лавину. Рита удивленно хлопает ресницами на растущую цифру принятых телефоном смс.

«Или нет?» – замирает сердце.


«Мне не за что тебя прощать. Это ты как раз была во всем абсолютно права. И прощения просить нужно мне у тебя», – неслышный внешне, звучащий лишь в Ольгином сознании, озвучивает электронные слова живой голос Риты. На всех отправленных за последние дни Ольгиных сообщениях, наконец, появился значок уведомления о доставке.

В полуночной тишине Ольга щурит сонные глаза на расплывающиеся внезапным пробуждением строчки.

– С ума сошла? – она роняет руку со смартфоном в подушки. Ее голос, охрипший спросонья, странно звучит в тишине ночной комнаты.


Рита сидит на подоконнике в кухне временной квартиры.

На противоположной стороне давно закрылась знакомая теперь кофейня и все прочие заведения.

Людей на улице не видно, как и машин с трамваями.

Светофоры забыли все цвета, кроме желтого.

«Я могу позвонить тебе?» – прилетает новое сообщение, повергает Риту в филологический ступор своей двусмысленностью. Ольга спрашивает разрешения позвонить или спрашивает сама себя, может ли она позвонить мне в принципе?

«Ну, понятно, что первое», – скептически отвечает внутренняя зануда.

«Непонятно только, что ей ответить. Ибо я сама не знаю, смогу ли я с ней сейчас говорить?»


«Расскажешь мне, где чаю купить?» – как ни в чем не бывало, как будто не было всех тех ужасных для Риты событий, хмыкает новое сообщение Ольгиным голосом, улыбчивым и немного зевающим спросонья.

«А то я все запасы твои прикончила, теперь мучаюсь. Как наркоман».


«Слышала о твоих подвигах в отстаивании «Северо-Запада», – прохладно отвечает Рита. Она не может сейчас принять Ольгин тон. Она не уверена, сможет ли вообще когда-нибудь это сделать.


Ольга по-турецки садится на кровати среди смятых одеял и, тихо смеясь, смотрит в светящийся экран.

«У них теперь просто выбора нет, и они еще пока просто об этом не догадываются», – а между строк вспоминается, что этот район, этот маленький Городок, пропитан нами насквозь. Создан из наших чувств…


В тишине ночи Рита пишет ответ.

«Ты их всех победишь. Обязательно. Извини, что разбудила. Спокойной ночи».

Отключая телефон, чувствует в пальцах предательскую дрожь/вибрацию.

– Только не звони мне, пожалуйста, и не пиши сообщений. Я не смогу с тобой быть "просто друзьями", лицемерить и улыбаться, – Рита теперь точно знает, когда навзрыд плачет душа, ресницы суше песков каракумской пустыни.

– Мне очень плохо сейчас, и будет еще хуже, я это чувствую, но я справлюсь, вот увидишь! Я обязательно стану сильнее и ни словом больше не потревожу тебя. Клянусь.


«Абонент недоступен», – сложив пальцы замком, Ольга держит в ладонях смартфон.

«Что это было?» – смс сохранились в памяти аппарата, значит, не приснилось.

«Последнее прости?» – ночь оставляет Ольгин вопрос без ответа.


На следующий день Филиал загудел разбуженным ульем, забегал разоренным муравейником и заработал, можно сказать, на пределе всех своих возможностей.

Мэр подписал указ о строительстве. Теперь проект официально запущен. Люди, сидевшие некоторое время сжатыми пружинками, резко разжались, что внесло некоторый хаос в обычно спокойное «внутрикомпанейское» течение жизни.

Для Кампински, Исина и Ложкина день начался с получения ими нового кабинета. Для Джамалы – новым назначением в приемную трех московских специалистов. В нагрузку она получила практикантку – двадцатиоднолетнюю девушку с красивым пшеничного цвета каре и грудью третьего размера, волнительно вздымающуюся под белой, полупрозрачной блузкой.

«Ну, берегись!» – неизвестно, ей или себе мысленно обещает Джамала. Внешне улыбается улыбкой гремучей кобры – пойдем, солнышко, я покажу тебе, как здесь выживают и работают.


Золотарев-младший приехал злой и взъерошенный, утром ему нанесла очередной визит вежливости Катерина Изотова.

– Я пирожков тебе напекла, домашних, – она явилась со стороны дома родителей, когда он только заканчивал свой утренний туалет и выбирал из выстиранных матерью рубашек серую или голубую? Какие у Кати с его родителями могут быть дела, он и представить себе не мог, но теперь точно знает одно – всегда будет закрывать входную дверь на ключ. Ибо оказаться в роли сексуальной жертвы второй раз ему очень не хотелось (как и вспоминать первый, сегодняшний, когда собственная любимая часть тела оказалась предателем, а Катя за несколько минут такое с ним навытворяла – уши горят теперь, и волосы на голове дыбом топорщатся).


Золотарев-старший отругал сына за опоздание, затем собрал команду, дабы напутствовать всех вступительным словом. В котором помимо всего прочего скупо поблагодарил за инициативу "двух наших сотрудников", предостерег, на всякий случай, всех остальных от каких-либо иных проявлений свободомыслия.

Старт проекта можно считать теперь официально состоявшимся. Словно локомотив он потянул за собой состав груженых под завязку трудовых будней.


Мишка не раз вспомнил после их первый еще февральский разговор с Ольгой насчет предстоящей смены Генерального в Филиале. Тогда многое сводилось к ее кандидатуре, кроме только ключевого – ее собственного желания.

«Я архитектор. Все остальное могу, но не интересно!», – не раз ему лично говорила она. Не договаривала только о том, о чем он и сам догадывался – смена не за горами. Его отец это, конечно, "ум, честь и совесть" Филиала, но Центр задним числом уже списал его в архив. Кто займет его место?

Отец тоже не лыком шит. Не зря он последним указом назначил на новый проект Михаила вместо себя. И если бы не приезжие Исин с Ложкиным…

Эти двое внушают Мишке определенные опасения. «Уж очень Талгатик похож на Олькиного ставленника! То-то она с ним носится сейчас, как курица с яйцом. Прямо неразлучная парочка, где даже Джамале едва удается втиснуться».

Демарш бывшей любовницы Золотарев перенес стойко, с внешним пофигизмом, но долгой внутренней памятью – «однажды с тобой мы посчитаемся и за ипотеку, и за лишние платежи по закрытому кредиту».

Ноющим местом в душе осталась только Рита. В отношении нее пофигизм не срабатывал, разум просто отключался, оставляя злость, обиду и желание плюнуть ей в глаза, сказать что-нибудь откровенно гадкое, растоптать и после спросить – «ну как?».

Обиженный мальчик в душе просил мести и наказания для обидчицы. Поэтому, зная, что отец использует свои связи для того, чтобы Рита нигде в Городке не смогла найти работу (разве только уборщицей в "Ашане"), он ни разу не сказал слова против. Наоборот, считал действия отца абсолютно правильными – с нами тягаться вздумала? Так получай!

В ответ от Риты только тишина, за исключением нескольких походов к юристу и один в ЗАГС – подать заявление о разводе. Мишка его проигнорировал. Посоветовавшись со своими юристами, он решил провести Риту самым длинным путем расторжения брака. Жаль только нет лазейки, чтобы имущество не делить. И Соньку, скорее всего, ей оставят – онажемать, мать ее!


Общение с дочерью у него складывалось еще хуже. Практически все время она проводила на даче у тещи. И если раньше Сонька походила на «бабку» только внешне, то теперь сравняла все различия, переняв невыносимо упрямый характер. Чего стоил хотя бы тот случай, когда Миша все же забрал дочь домой, а она тайком сбежала и шла по памяти к дому Дианы Рудольфовны, пока не была поймана патрульной машиной. «Вы с ума сошли?! Ей всего пять! За это можно было и под суд загреметь, между прочим!» – в бешенстве отец метал громы и молнии. Всем домашним в тот день досталось по первое число, а у Риты и Дианы прибавился еще один весомый аргумент в предстоящей войне с Золотаревыми, которой (к слову) Рита совсем не хотела.


Она хотела бы просто жить, воспитывать дочь и совершенствоваться в деле интерьерного дизайна. Ей нравится создавать «креативное» пространство, она чувствовала свое призвание в этом занятии, но зарабатывать дизайнером квартир в Городке все меньше представлялось возможным. Для создания своего имени, знаний и, главное, практики еще очень недостаточно, а надежду на работу в соответствующей компании недавно окончательно убил любимый свекор. Создавалось впечатление, что помимо просто огромной, разветвленной сети городочных связей, у него есть шпион в Ритиной голове, и он подло сообщает Золотареву-старшему в режиме реального времени о каждой новой идее. За прошедший месяц ей отказали во всех фирмочках Городка. Ей отказали даже в волонтерской стажировке, при которой она согласна была ради практики бесплатно работать наравне с другими дизайнерами. Последним с ней сегодня расстался Луканин. Он был первым, с кем она пыталась начать восхождение к интерьерному дизайну в Городке. Он боялся Золотарева, но свято верил в информационные технологии. Они с Ритой работали на удаленке – он поставлял ей заказы (правда, не квартирные, а в основном рекламно-полиграфические), но это тоже были деньги, и надо ли говорить, что он был той самой соломинкой для утопающей в пучине "свободного плаванья" Риты. Он даже решился на – ура! – заказ дизайна трехкомнатной квартиры, принадлежащей его знакомому. Рита работала сутками/запоями, но все рухнуло сегодня на готовности в 98 %.

Луканин написал витиеватое электронное письмо. Из которого Рита поняла лишь то, что он очень извиняется и просит прекратить с ним какое-либо общение.

И понятно было почему – Золотарев-старший все же нашел, чем прижать Олега. Никита Михайлович всегда любил эпохальную фразу "был бы человек, статья найдется" и в данном случае продемонстрировав всю силу/мощь своего положения и безнадежность Ритиного.


Пока, едва не забыв от отчаяния, как дышать, Рита пыталась оставаться в сознании после очередного удара судьбы, на связь к ней (добить) поспешила Катя Изотова. Эта дура несколько раз зачем-то сбрасывала отфотошопленные фото Мишки, якобы фривольно проводящего с ней время/ночь. За что была заблокирована Ритой по всем направлениям. Сегодня она позвонила с городского студийного.

– Ну, что? – ехидно, победоносно рассмеялась, едва заслышав в трубке убитое Ритино «алло». – Обломалась тебе трешка с отделкой? Дизайнер-недоучка!…

Рита бросила трубку.

К чему подробности? Ясно, как белый день, Золотаревы не оставят ей шанса, и извинения перепуганного Луканина лишь подтверждают печальный факт – все тайное в самый неподходящий момент станет явным. Всегда найдется какая-нибудь сумасшедшая Катерина-радетельница… Обрывая собственные мысли на полуслове, Рита замирает в комн