Атеизм, отчаяние, ненависть (СИ) (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Не могу сказать, что посвящаю этот опус наркоманского безумия тебе, но пытаюсь доступными мне средствами выразить свою благодарность и счастье от того, что ты у меня есть!

Я люблю тебя!

Фредди слишком занят. Он учится в университете и живет в студгородке. Его мозги — сложная вычислительная машина, работающая в любую погоду, день недели и время суток. Для него нет ничего проще, чем рассчитать налоги, процентные ставки, риски, доходы, расходы и прочие вещи, в которых с таким трудом разбираются его однокурсники. Свободное от учебы время он проводит в качалке, вооружившись твердым желанием согнать многолетний жир, полученный при активной помощи и поддержке всей сердобольной многочисленной родни. Больше ему не нужно угождать им, поедая пряники и пироги. Теперь он должен быть умен и красив, чтобы нравиться омегам.

Фредди не хотел смотреть на сыночка дяди. Двухнедельные омеги интересовали его гораздо меньше, чем те, которым двадцать. У него экзамен, а после обеда — три собеседования. Но семья — важнее всего! И он поехал, хотя бы ненадолго. Потому что любил дядю. И потому что знал — они бы не отстали.

В небольшой коттедж дяди набилась вся семья. Еще бы! У них появился новый объект, которого можно баловать и закармливать. Фредди улыбался. В этой шумной толпе он чувствовал себя спокойно, хотя с каждым годом все лучше понимал, что на самом деле — он не из одного с ними теста. Они довольствовались своей скромной и ущербной жизнью, а он хотел покорить этот мир. Хотел и знал, что способен на это.

— Так! Пропустите сюда моего племянника! — скомандовал дядя Генри. Он растолкал близстоящих и стиснул Фредди в тюленьих объятиях. — Будешь крестным! — громогласно объявил он. — Вот выучишься, станешь богатеем и обеспечишь моему мальчику безбедную жизнь!

Дядя Генри не промах. Это он в свое время всех убедил, что Фредди с его-то мозгами самое место в университете, и лично собирал со всей родни деньги, чтобы оплатить первый курс. Уже тогда он видел перспективы. А уж теперь, ясное дело, выбрал сыну крестного с дальним прицелом.

— Да, да! Мне уже сейчас переписать на него часть счетов? Ты хоть имя придумал ему? Как в документах записывать? — весело подхватил Фредди.

— Часть? Всегда знал, что ты скупой и прижимистый. Смотри! Он совершенство. Омежка мой.

В плетеной корзинке, заменяющей новорожденному кроватку, барахтался в покрывале младенец. Фредди подошел ближе и, чтобы уважить дядю, отогнул край одеяла.

Он не успел состроить притворно-любопытное выражение лица.

Короткий взгляд. И вдох, чтобы уловить запах.

Он в ужасе отдергивает руку, боясь дотронуться и еще раз вдохнуть. Переполненная комната вдруг пустеет. Они остаются вдвоем: Фредди и младенец с напряженным некрасивым личиком и мутными глазами — то ли серыми, то ли синими.

Сердце застывает. По позвоночнику цепкими колючками катится волна неприятного предчувствия. Схватить! Нужно схватить ребенка, прижать к груди, украсть, унести далеко-далеко, спрятать ото всех — что угодно, только не…

Но Фредди уже знает. Всё знает.

Черт побери!

Вдох.

С каждым новым глотком воздуха в нем рушится спланированная до мелочей жизнь. Все, ради чего он учился, ходил в спортзал, старался, работал, общался с людьми — все теряет смысл. Из-за него.

Из-за младенца с мутными глазами.

— Ты придумай ему имя! — прогремел у уха голос Генри. Он похлопал Фредди по плечу, и тот немного пришел в себя. — Ты — мой любимый племянник и его будущий крестный! Я буду только рад!

— Ам-м… Лоренс… — неуверенно произнес Фредди. Вообще-то, так звали парня в университете, который ему нравится, но ничего более оригинального он не смог придумать. Да и какая теперь разница, кто там нравился Фредди? Ведь теперь есть этот. Этот…

Истинный!

Даже смешно! И тошнит…

— Лоренс Уорд! Звучит! — торжественно провозгласил дядя Генри и улыбнулся. Почти по-голливудски, будь у него зубы хоть немного ровные и белые. Но зато широко и душевно.

Фредди отступил назад, подальше от корзинки. Его мутило, кружилась голова. Он скомкано попрощался, объяснив, что у него еще дела, пообещал в следующий раз купить плюшевого медведя и шоколад. Он ушел, стараясь не привлекать внимания.

У дороги Фредди притормозил, осознав, что бежит, и перевел дух. Он осмотрелся с таким чувством, словно впервые все это увидел. Ему скоро потребуется помощь психотерапевта. Сам он не разберется в этом дерьме.

Истинностью Фредди не интересовался. Это, во-первых, невозможно, а во-вторых, слишком интуитивно. Как секс. Не нужно читать научные книжки, чтобы, когда дойдет до дела, понять, как действовать. Все же в памяти всплыла прочитанная им несколько месяцев назад статейка. Ее писал автор Формулы Истинности — известный по всему миру немецкий математик, и уже поэтому она заслуживала пусть хотя бы мимолетного внимания.

В ней много говорилось, что истинность бывает разнообразной… о, это он и сам понял!

Разнообразной, блять!

С разницей в возрасте двадцать лет и близким кровным родством. Слава богу, Лоренс омега! Впрочем, почему от этого должно быть легче?

Какие у Фредди вообще варианты? Ждать, пока Лоренс подрастет и у него начнутся течки? Лет пятнадцать? Но малолетки уже сейчас не привлекали, а когда Фредди будет тридцать пять… И что он скажет дяде Генри? Как объяснит все это? Он ударил себя ладонью по лбу и провел вниз по лицу, желая стереть черты и стать другим человеком. Свободным.

Что там было еще?

Реализованная истинность — это приговор. Что-то такое происходит с организмом, гормонами, а заодно и мозгами, после чего избавиться от взаимного влечения нельзя. Нет рецептов и лекарства — ведь истинность не болезнь! Нет способа отказаться от малолетнего кузена в качестве сексуальной фантазии. Конечно, там были другие термины и примеры, но Фредди обобщил и вывел для себя главную мысль.

Ему пиздец.

Фредди проваливает экзамен, а на собеседования не идет вовсе.

****

Фред Уорд — финансист. Он ведет счета влиятельных людей, помогает им стать еще богаче и увеличивает собственный капитал играми на валютных биржах.

Внешность для него не играет роли. В борьбе с природной склонностью к полноте он приобрел фигуру низкорослого тяжелоатлета. Массивная, выдвинутая вперед челюсть и низкие надбровные дуги придавали лицу сердитый вид. А заодно легко уловимое сходство с неандертальцем, которого нарядили в дорогущий костюм и лакированные ботинки, нацепили на запястье «Ролекс», а вместо дубины дали в руки бокал шампанского. Но внешность — не главное в альфе! Это подтвердит любой омега, готовый заглядывать Фреду в рот, ловить каждое слово и движение. Фред знал, что их интересовали только его деньги. А омеги знали, что он об этом знал. И все были довольны и спокойны, потому что никто никого не обманывал.

Фреда и нескольких его друзей-финансистов пригласили на закрытую вечеринку национального банка. Узкий круг, все давно знакомы, знают, за кем ведется охота, кто и рад попасться в сети, а кого интересует наслаждение иного рода. Если бы только обыватели и налогоплательщики догадывались, какой разврат здесь творится, они не стали бы доверять кровные денежки таким мерзавцам.

Фред рассматривал омег, сверкающих красотой, выбирал кого-то даже не на одну ночь, а на один раз. В их внешности не было ничего натурального. Настоящее лицо спрятано под слоем косметики, а иногда и руками опытного хирурга навсегда. Дорогие наряды, прически, манеры, улыбки — все искусственное. Куклы. Но Фреду нравились, ему ничего кроме этого не нужно — просто поиграть.

— У меня есть грамм. Могу поделиться по-дружески.

Рядом возник Энни. Потер пальцем кончик носа. Фред улыбнулся. Очень важно, когда у друзей общие интересы. У них с Энни царило взаимопонимание. Они предпочитали одинаковые наркотики и разных омег.

— У Локи взял? Если будет сахарная мука, как в прошлый раз, клянусь, я заплачу Дельте, чтобы они сотворили с ним что-нибудь противоестественное.

— Это совсем не по-протестантски.

Энни покачал головой с укоризненным видом. Веры в нем было не больше, чем в уличном пропойце, живущем на картонке. Но нынче ходить в церковь стало престижно, как и изображать благотворителя.

— Вера так же проста, как финансы. Стоит понять бога — можно работать на выгоде. Если просить, то протрешь колени и нихрена не получишь. Проще взять все необходимое и затем отправиться в исповедальню. Добрый боженька прощает любые грехи.

— Если бы мы жили в средневековье — тебя сожгли бы на костре.

— Если бы мы жили в средневековье — я бы решал, кому гореть, — заметил Фред. И добавил, подумав: — А кому висеть или тонуть.

— Локи клянется, что у него первоклассный товар.

— С тем же успехом я могу поклясться, что трахаю Макса Шеймта по средам, — проворчал Фред.

Энни потянул его за рукав в сторону уборной. Фред пошел следом, оставив полупустой бокал на столике.

Макс Шеймт в юном возрасте унаследовал целое состояние после трагической гибели отца и умудрился не только не растратить его, что было более ожидаемо от омеги, чья внешность напоминала глазастую, блондинистую фарфоровую куклу, но и удачно приумножить. Он был бессовестно богат. Влиятельные люди мира ходили к нему на поклон, заискивали, с готовностью вылизали бы ботинки за мимолетный интерес. Шеймт же плевал на всех. Он появлялся только на самых элитных мероприятиях, не таких, как это, одарял избранных своим царским вниманием и исчезал. Его таинственность порождала немало слухов. Говорили, он — чья-то марионетка, скорее всего, в руках Дельты. А другие клялись, будто он тайно обручен с кронпринцем Англии, и, когда нынешний старикашка даст дубу, дела в Европе сильно изменятся. Фред не увлекался сплетнями. Он мечтал заниматься американскими счетами Шеймта. Ну и трахнуть его — само собой.

За этими размышлениями Фред шумно втянул первую дорожку сквозь свернутую купюру. С живота Шеймта было бы поприятнее, чем с крышки толчка, но это детали. Он знал, кого будет представлять себе ночью, натягивая одноразового омежку.

Фред закрыл глаза с приятным предвкушением, но поморщился. Образ возник не тот.

Совершенно неподходящий, но самый желанный. Темные вьющиеся волосы, намотанные на кулак Фреда, и смуглая кожа, блестящая от пота…

Стук.

— Мистер Уорд, вас к телефону.

Голос нового помощника — почти бывшего. Он следит за ним? И даже в сортир таскается?

Фред зарычал и вышел из кабинки. Он не любил, когда его отрывали от дел, когда срывали его планы и когда в сексуальных фантазиях всплывал тот, кому там не место! Энни что-то сказал вслед. Кто бы его еще слушал?

— Ваш дядя Генри. Говорит, дело срочное.

Трубка уткнулась Фреду в лицо. Он сделал медленный вдох и выдох. Семья — важнее всего! Денег, работы, секса, кокаина. Эту мысль Фред считал единственной сентиментальной своей чертой. Он все еще любил многочисленное семейство, хотя теперь уже точно не был одним из них.

— Дядя Генри, что такого срочного? — Фред придал голосу больше мягкости и интереса, чем на самом деле было. Он и так все знал — Лоренс.

— Мой сын, Фредди! Он представляет особую срочность и важность! — голос звучал взволнованно. Ещё бы, Лоренс — его первый и единственный сын, и родился, когда дяде Генри стукнуло аж пятьдесят пять, так что он же и последний. Вот поэтому Фред — атеист. Был бы бог, этот маленький засранец не родился бы никогда. — Ты можешь приехать? Он упал с дерева и, похоже, сломал ногу. Рыдает, требует тебя.

— Что за неуклюжий ребенок? — Фред вздохнул обреченно. На самом деле, дядя спрашивал не: «можешь ли?», а «когда?». — Буду через полчаса.

В такси он закурил. За окном мелькали яркие вывески, с проезжающих автобусов улыбались знаменитости или чиновники, которые пафосными цитатами клялись изменить жизнь избирателей к лучшему, открыть новую, счастливую эру. Фреда не беспокоило благополучие других людей, даже если все они начнут голодать или передохнут от страшных болезней — плевать. Он хотел казаться порядочным и добрым, вежливым и сдержанным: улыбался, занимался благотворительностью и создавал не скандальный имидж. От этого зависит доход и доверие клиентов. На самом же деле, он был лжецом, вором и вспыльчивым типом, думал только о себе и немного — о своей семье. Клиенты, приятели, знакомые… Даже лица их он запоминал с трудом. Фред чувствовал себя старше лет на тридцать, и жизнь потеряла цвет и вкус. Психотерапевт говорил, это потому, что у него слишком много денег. Отсутствие стимула порождает тоску и безразличие. Будто весь мир уже у ног.

На самом деле все было не так. Он все еще не занимался счетами Шеймта и не трахал его по средам. И Лоренс…

Лоренс беспокоил больше всего. Фред искал решение, постоянно думал, как выбраться из капкана, избавиться от гребанной истинности. Но выход, который приходил на ум, противоречил всему, что Фреду дорого.

По крайней мере, дорого сейчас.

Лоренсу пять. Он скандальный и требовательный тиран, не переносит, если к нему относятся не как к принцу. Его звонкий голос слышен из коридора, он пропитан возмущением и повелительными нотками.

— Фредди! Ножка болит! Я упал с дерева и… — появление Фреда Лоренс заметил сразу. Это и понятно. Он ведь только его и ждал.

— Зачем ты полез на дерево?

— Я играл! Что тут непонятного?

Лоренс нахмурился, скрестил руки на груди и нетерпеливо покачал якобы больной ногой.

— Непонятно, в кого ты такой обманщик растешь, — проворчал Фред. Ему все понятно. Здесь их фамильная черта не подкачала. — Ведь не болит.

— Болит!

Лоренс в порыве раздражения ударил Фреда в колено. Больной ногой, по мнению дяди Генри — сломанной.

— Ах ты! — Фред схватил его за ухо и встряхнул. — Зачем врешь?

— А ты иначе не приходишь! — Лоренс захныкал.

— Я работаю!

— Ты меня не любишь!

Фред отпустил ухо Лоренса и тяжело вздохнул. «Не люблю. И никогда не буду любить». Он сел рядом на кровати и обнял его. Погладил по голове и запустил пальцы в темную шевелюру, слегка сжал кулак.

Он ненавидит себя за это. За свои чудовищные и грязные мысли и фантазии. Лоренса ненавидит еще больше. Он виноват! Почему не родился в другой семье? В другой части света? И какого черта так навязчиво тянется к нему, ластится, мурлычет, провоцирует? Фред переносит злость с себя на Лоренса.

Нет! Фред не педофил!

Он хочет трахнуть не ребенка, а своего истинного. Это природа! Это не противоестественно. И он его не тронет!

По крайней мере, не тронет сейчас.

Лоренсу пять. Через десять лет он с таким же рвением будет лезть в постель Фреда. Что делать тогда? Начнутся течки, и Фред не сможет противостоять инстинктам. Он и теперь с трудом с ними справлялся. Фред представил, во что превратится его жизнь. Что скажет дядя Генри? А какие будут заголовки газет — зашибись просто! Большие буквы, красные на желтом фоне: «Успешный финансист уличен в связи с малолетним кузеном!», «Педофил и извращенец с Уолл-стрит!», «А ты доверишь свои счета безнравственному маньяку?». У них одна фамилия. Нужно придумать причину, пусть Лоренс возьмет ту, что была у его анатэ до замужества. Хоть плохенькое, но прикрытие. Хрен знает, вдруг все же пригодится.

Лоренс свернулся клубком у него на коленях, тихий и счастливый. Ни намека на капризного паршивца — добился своего и довольный задремал. Фред решил узнать больше о подавителях. Может, даже проспонсировать исследование и разработку препарата.

Или лучше переехать. Прямо на Луну для надежности. Или Лоренса отправить подальше. В Париж, Лондон — все равно. Поселить его в частной школе и хоть на время забыть.

А самому срочно жениться.

========== Глава 2 ==========

В кабинете Энни ремонт. Он заказал туда стену-водопад — гребанный эстет. Его это, видите ли, успокаивает. А Фреда совсем не успокаивает, что приходится уже неделю делить с ним рабочее место. Энни не дурак поболтать, шумно роется в своих бумажках, громко барабанит по клавиатуре, часто и эмоционально трындит по телефону. Он уходит в шесть. Три часа до девяти Фред может поработать в тишине.

Сегодня у Энни нашелся собеседник и сообщник в попытке вывести Фреда из себя.

— Что ты рисуешь?

— Это папа, это атэ, а это мы с Фредди, — Лоренс улыбается щербатым ртом. Два верхних зуба выпали.

Энни с интересом рассматривает рисунок и беззлобно усмехается. Фред поджимает губы.

Дядя Генри занимает половину листа: толстый, с улыбкой, которая выходит за пределы лица, в полосатых штанах на подтяжках — все, как в жизни. Анатэ Лоренса на контрасте с ним нарисован тонкими палочками, зато кудрявая шевелюра чернеет угрожающим пятном. Сам Лоренс — его мелкая копия. Над автопортретом мальчишка не заморачивается. Зато Фред лучше всех прорисован и раскрашен, даже сходство можно уловить. В основном, в бровях. Они с Лоренсом держатся за руки.

— А это что?

— Свадебная арка, — Лоренс старательно вырисовывает цветочки и сердечки. То и дело возвращается к Фреду, чтобы дополнить его новыми деталями: полоски на галстуке, часы, шнурки на ботинках. — Когда я вырасту, Фредди на мне поженится.

Энни с трудом подавляет смешок и косится на Фреда.

— Это Фред тебе так сказал?

Фред сжимает ручку в кулаке. Он понимает, что должен быть спокоен, но это сложно. Вдруг Энни заподозрил? Догадался, какие мысли роятся в голове Фреда… Какого хрена Лоренс взялся придумывать всю эту чушь?! Цифры, обычно понятные и простые, теряют всякий смысл. Фред смотрит на них, будто видит впервые.

Лоренс криво выводит вверху листа: «Лори + Фредди». Заключает надпись в сердечко.

Фред подписывает несколько документов. Не читая.

Он со злостью смотрит на рисунок, на Лоренса, на смеющегося Энни. Как же они бесят, блять. Сговорились! Никогда больше Фред не поддастся на уговоры дяди Генри и милую мордашку Лоренса! Нечего этому испорченному паршивцу делать у него на работе и позорить перед всеми.

— Я люблю Фредди, а он любит меня!

— Бедняга Лоренс! Если Фред любит тебя в этом смысле, то стоит рассказать об этом родителям. А еще лучше — сразу в полицию.

Энни хохочет.

— Пошел ты… нахрен, — тихо рычит Фред.

— Да брось! Я же шучу!

— Ты тупой? Пошел нахуй отсюда!

Фред встает, и его кресло откатывается к стене. Он не знает, что собирается сделать, но тяжелый скоросшиватель для бумаги притягивает взгляд. Фред готов ударить им Энни по виску. Лоренс смотрит удивленно, но ничуть не испуганно. Чего не скажешь об Энни — он сообразительнее ребенка.

Десять минут спустя в кабинете Фреда не остается напоминаний об Энни, а у него самого — друга. Зато теперь он будет работать в тишине с девяти до девяти.

Лоренс со счастливой улыбкой дарит ему злосчастный рисунок.

Фред сминает листок у него на глазах и выбрасывает в мусорную корзину. Плевать. Пусть поплачет.

Два дня спустя Фред узнает, что подписал непроверенный финансовый отчет и из-за этого потерял выгодного клиента и часть наработанной репутации.

Гребанный Лоренс и его рисунки!

*****

Фред стоит в свадебном костюме у алтаря. Его слегка пошатывает от выпитого, но он держится молодцом. И иногда за локоть священника.

Плевать он хотел на укоризненные взгляды святоши!

Счастлив или нет — не важно. Главное — он поступает правильно. Он защищает себя и свою семью. И от этой мысли Фред улыбается.

Дальше все как в гребанных фильмах: торжественная музыка, гости затихли, двое малолеток разбрасывают лепестки роз, отец жениха медленно ведет его к алтарю.

Дядя Генри сидит в первом ряду, занимает собой два места, а его супруг всего четверть. Вместо черного угрожающего пятна волос, какие были на том рисунке Лоренса, на голове омеги повязан платок.

Жених останавливается напротив Фреда, откидывает вуаль. Во взгляде спокойная уверенность в будущем, во Фреде, в их брачном контракте. Он не нервничает. Он трезвый. И его не злит, что Фред почти в уматину.

Лесли.

Фред знает о своем женихе все. Для этого и существуют свадебные агентства. Но это не важно. Важно, что Лоренс плачет.

Не от счастья.

И, разумеется, на вопрос о причинах, по которым этот брак не может быть заключен, — тишина. И, как будто до этого не было ночей тест-драйва, первый разрешенный поцелуй.

Голова кружится. Тошнит.

Кажется, алкоголь ни при чем.

========== 2,5 ==========

С тех пор, как не без помощи Фреда, Энни прогорел, кабинет с видом на человеческий муравейник внизу и стеной-водопадом достался ему. Старый был ничуть не хуже, но здесь Фред чувствовал себя победителем, хозяином жизни.

Только не сейчас.

Среда. Семь сорок четыре вечера.

Макс Шеймт не разговаривает, все детали с Фредом обсуждает его агент. Холодным голосом и официальными фразами он рассказал об условиях и запросах, не сводил с Фреда презрительный взгляд. Словно кусок дерьма увидел, не иначе. А ведь он сам позвонил и попросил о встрече. Ну, как попросил…

«Я и мистер Шеймт заедем через полчаса, чтобы обсудить некоторые вопросы о сотрудничестве».

Спасибо Господу, Фред в такое время всегда еще на работе. Он перенес две встречи и остаток времени до приезда гостей приводил в порядок мысли. Он давно мечтал заниматься счетами Шеймта, но не верил, что желание может исполниться.

— Вы хотите, чтобы я подписал контракт на два квартала и бессрочный договор о конфиденциальности?

И то и другое — обычное дело. Только первое, как правило, на более длительный срок и указанием суммы или процента оплаты, а второе составлено не так категорично. Фреду казалось, ему собираются открыть доступ не к частным счетам, а к департаменту казначейства США.

— Хорошие рекомендации, даже от проверенных людей, — недостаточное основание для заключения долговременного контракта, — отозвался агент Шеймта. — Считайте это испытательным сроком. А второе, скорее, для вашего спокойствия.

— Моего?

— На случай, если вы нам не подойдете, мы просто прекратим сотрудничество.

Фред оторвал взгляд от договора и посмотрел на агента. Ему показалась, фраза прозвучала странно и неправильно. Что-то в ней его задело. Просто прекратим? А что бывает, если не просто прекратить? Омега смотрел на него не мигая, не улыбаясь, вообще не шевелясь.

Шеймт отвернулся от стены-водопада и глянул на Фреда. Медленно переводит взгляд на свадебное фото Фреда в рамке на столе.

Мгновение.

Он опять смотрит на Фреда. Улыбается.

В его кукольном лице нет доброты. Взгляд колется льдом, сквозь него явно просвечивается нечто страшное. Улыбка — не улыбка. Угроза. У Фреда мурашки по спине.

Восемь пятнадцать.

Лоренс забежал в кабинет и хохотом разбил тишину. Бывший секретарь пытался поймать. Лоренс захлопнул дверь у него перед носом и только тогда заметил, что Фред не один.

Блять.

— Привет, Фредди!

Его невозможно смутить клиентами и важными переговорами. Этот ребенок просто не понимал никаких границ. Жаль, дядя Генри его не лупит. Не помешало бы. Лоренс накрасил губы вишневым блеском и был похож на демонического клоуна из ужасов.

— Я занят, — с нажимом произносит Фред. — Выйди. Подожди в приемной.

— Здрасти! Я только на секундочку. Атэ внизу в машине ждет.

Лоренс жизнерадостно помахал рукой Шеймту и его агенту, подошел к Фреду, словно и не слышал последних слов. Обнял за шею и коротко чмокнул в щеку.

— Тебе нравится моя помада?

От него пахнет вишней, ванилью и его обычным запахом. Все это мешается в какой-то гребанный дурман, лишает воли и самообладания. А губы блестят и… манят.

Фред сглатывает. Ему хочется поцеловать Лоренса.

Он задерживает дыхание.

— Мне нравится твоя помада. Подаришь? — у Шеймта мелодичный голос и приятный английский акцент. Лоренсу он улыбается по-настоящему приветливо. Лоренс роется в карманах куртки и достает детский блеск. На нем нарисованы вишенки, радуга и единорог. Он без колебаний вручает помаду Шеймту.

— Вам подойдет цвет, — заявляет он, будто что-то в этом понимает.

— Спасибо. Постой-ка, у тебя щеки испачканы.

Фред сжимает челюсти.

Здесь, блять, происходит что-то странное. Какого хрена один объект его сексуальных фантазий вытирает изящными пальцами лицо другому?

Оба совершенно недоступны.

Они хотят, чтобы у него яйца лопнули?

Агент Шеймта не сводит с Фреда пронзительный взгляд и усмехается.

Восемь тридцать две.

Лоренс уехал с анатэ домой. С ровно накрашенными губами. Секретарь уволен. Все бумаги с Шеймтом подписаны.

Фред откидывается на спинку кресла, собирает пальцем мелкие кристаллы под носом и втирает их в десны.

Перед ним еще три дорожки. И охуительные перспективы.

****

Фред серьезно поговорил с дядей Генри и установил правило — Лоренс не должен являться к нему на работу, когда вздумается. В конце концов, от этого зависит благополучие всей семьи, ведь Фред их кормит и обеспечивает. Так что имеет право и диктовать условия.

Дядя Генри согласился. Стало ли лучше и проще? Вот уж нет! Теперь трижды в неделю Фред спускался из офиса в ближайшее кафе, чтобы пообедать вместе с дядей Генри и Лоренсом.

За полчаса Лоренс успел показать все свои оценки, несколько танцевальных па и шпагат. Шпагат трижды. Как будто у Фреда и с первого раза не встал.

Люди оборачивались на них. Особенно когда Лоренс начинал хохотать. Но никто не велел ему заткнуться и перестать прыгать. Наоборот, все улыбались и даже аплодировали. Кроме Фреда.

Лоренс накрутил с десяток оборотов вокруг своей оси, с улыбкой поклонился зрителям и сел на стул между Фредом и дядей Генри. Но тут же поднялся опять.

— Пойду куплю мороженное.

Он переводил взгляд с одного альфы на другого, дожидаясь, кто из них достанет бумажник и выдаст деньги. Фред собирался отчитать Лоренса за отсутствие вопросительной интонации, но дядя Генри просто дал ему десять баксов. На его лице было выражение бесконечного обожания.

Фред вздохнул и проводил Лоренса взглядом. Точнее, короткие джинсовые шортики. Эти встречи напоминали пытку. С каждым разом сдерживаться было сложнее. А идеи, как он оттрахает кузена, становились жестче и ярче.

Он спросил дядю Генри о здоровье его омеги. Не из интереса, а чтобы отвлечься от Лоренса.

— Не знаю, Фредди, — дядя Генри заговорил шепотом и стал печальным. — Тот доктор, которого ты нашел, он хороший. Заботливый и внимательный. Но он говорит, лучшее, что мы можем сделать сейчас — жить сегодняшним днем и ни на что не рассчитывать. Быть готовыми к худшему в любой момент.

— Тати сильный. Он справится, — уверенно проговорил Фред, похлопав дядю по спине.

Никто и никогда не вызывал у него жалости, кроме этого огромного и доброго человека с душой нараспашку. И ему он врал больше и правдоподобнее других. Фред не знал полное имя анатэ Лоренса. Оно было экзотическим, длинным и сложным. Все называли его просто Тати. Он не был ему кровным родственником и родил Лоренса. И все же Фред искренне желал ему выздоровления. Ради дяди Генри.

— Знаешь, я вложил средства в кое-какие медицинские разработки. Познакомился с именитыми врачами и профессорами. Я поищу еще, найду кого-то, кто точно сможет помочь Тати. Не отчаивайся, ладно?

Дядя Генри украдкой вытер выступившие слезы и благодарно улыбнулся, пожал Фреду руку. С неизбежным он уже смирился. Не зря же Фред подсунул им этого врача и предупредил, что к смерти омеги дядя Генри и Лоренс должны быть готовы. Но слова утешения и обещание помочь были важны. Фред даже почти не врал.

Почти. Он правда угрохал огромную сумму на исследования.

Только они имели отношение к немного другому препарату.

DTF. Лекарство от истинности. Лекарство от Лоренса.

— Угадай, кто!

Фред вздрогнул от звонкого голоса и хохота прямо у уха. Лоренс не дожидался ответа и уселся поедать мороженное.

Уселся на колени к Фреду.

Лоренс похож на детеныша пантеры с его черными вьющимися волосами и смуглой кожей. И повадки у него звериные, дикие, неугомонные. Ему бы набедренную повязку и отправить жить в джунгли — вылитый Маугли.

Фред невольно представляет Лоренса в набедренной повязке. Зрение фокусируется на том, как мальчишка ест пломбир. Глупо и бесстыдно, как это делают все дети.

Ладно, пусть не в джунгли, но хотя бы в Париж. Там Лоренс будет учиться в частной школе, заниматься своими танцами. Там он будет на другом континенте, а не у Фреда на коленях. Где ему, в общем-то, не так уж и безопасно.

Часть предрассудков Фред преодолел быстро, а с некоторыми оказалось непросто. Близким кровным родством, например. И основная проблема даже не в общелюбимом стереотипе об инцесте, хотя и этого в другой ситуации Фреду бы хватило. Дело в дяде Генри. Он боготворил единственного позднего ребенка, со всеми вытекающими из этого последствиями: мечтами о прекрасном, нежном, заботливом и любящем муже, которому дядя Генри лично оторвет альфообразующие детали, если он обидит его сокровище.

В глубине души Фред надеялся, что ситуация разрешится сама. Вот только если не DTF, то вариант «б» — смерть. Дяди Генри, чтобы не пришлось ему это объяснять и после смотреть в глаза. Лоренса — что маловероятно, при его возрасте и энергии, но решило бы все проблемы. Или же самого Фреда. При таком раскладе Лоренс поплачет и забудет его, как странное воспоминание детства. Как он поплакал на их с Лесли свадьбе, а после стал вести себя, как ни в чем не бывало.

Ведь черт возьми! Он даже не понимает ничего!

Провоцирует, провоцирует!

И не понимает, как Фред из-за него страдает, как ему приходится бороться с собой, чтобы не…

Подтаявший пломбир капает Лоренсу на бедро и почти светится на смуглой коже. Лоренс улыбается. Подцепляет пальцем и облизывает.

Решение о Париже переходит в статус окончательного.

И побыстрее.

========== Сhapitre D ==========

Лоренс с первого дня невзлюбил Париж. Ему не нужны жестяные башни и старые арки. Он хотел домой. К родителям. К Фредди.

Всю дорогу от аэропорта он ревел.

Лоренс не в восторге от школы, в которой нужно и жить, и танцевать, и учиться, и носить глупую форму, как у всех, и следовать расписанию, и не есть мороженное, когда вздумается, и нет телевизора.

И звонить домой можно раз в неделю. И это право следует сперва заслужить.

В первую ночь Лоренс не спал. В комнате на четверых он спрятался под одеяло и плакал до самого утра.

Лоренсу не нравились новые одноклассники. Большинство из них учились вместе раньше и уже собрались в группки. Он никому не нужен. По крайней мере, не как друг. Они все говорили по-английски, плохо и с ошибками, но лучше, чем Лоренс на французском. До приезда сюда он думал, что знает язык, у него были хорошие оценки в школе. Ребята передразнивали его робкие попытки и смеялись. Лоренс был не единственным иностранцем здесь и даже не единственным американцем. Но тех почему-то не дразнили. Почему-то.

Лоренс боялся нового хореографа. Он не верил, что месье Буссоль и впрямь будет пороть учеников розгами, если те станут прогуливать или опаздывать на тренировки, но быстро усвоил — если он недоволен поведением ученика или танцем, особенно танцем, то права позвонить домой на этой неделе не будет. А скоро стало ясно: розги — не худшее наказание, которое он мог придумать.

Месье за глаза называли Циркулем. И да. У этого омеги со строгим птичьим лицом и затянутыми в шишку на затылке волосами ноги словно не крепились к телу. Когда он показывал классу тот или иной элемент, Лоренс почти задыхался — то ли от зависти, то ли от восторга.

И он умел колоть. Незаметно, но больно.

И некому пожаловаться. Нужно очень хорошо танцевать, чтобы позвонить домой. Родителям.

Фредди.

****

Лесли родил их первенца. Схватки у него начались утром, когда Фред уже был на работе. А сообщение, что все закончилось, прислал после девяти вечера. Точнее Фред сказать не мог. В клубе, где он ошивался, нет часов, да и вообще понятие времени отсутствовало как явление.

Он мимолетно посмотрел на экран телефона. Одно слово. Лесли хорошо знал и понимал Фреда и не грузил лишней информацией.

«Альфа».

Фред откинулся затылком на кожаный диван. Взрывающаяся музыка с легкостью выбивала из него мысли, оставляя только самые стойкие.

Лесли поймет. Он умный и он все знает.

Про Лоренса.

Фред ненавидит младенцев. Родня, роженик, ребенок в одеяльце. Мурашки по коже.

Лесли поймет и простит. Он знает, что Фред не виноват.

Музыка грохочет в голове, вытравливая его страхи. О том, что гребанный Лоренс выработал у него вполне однозначную реакцию на детей, и Фред может грязно и неправильно посмотреть на собственного малыша.

Но это альфа. Хоть минимальная страховка. После того, что случилось с Фредом, больше похоже на соломинку. Но, черт побери, молния ведь не бьет в одно место дважды!

Сука, пусть она не бьет в одно место дважды! Он и так едва живой и прогоревший изнутри.

Фред разгрызает таблетку новомодного наркотика. Ничего подобного он раньше не пробовал.

Яркие осколки разлетаются по потолку и стенам клуба от зеркального шара. То же происходит и с сознанием Фреда.

Оно бьется. Остриями внутрь.

Больно.

Фред кончает в рот омеге, стоящего на коленях между его ног. Он запускает пальцы в черные вьющиеся волосы и сжимает их в кулак.

Лоренс.

****

Тупица.

Так месье Буссоль называл Лоренса на занятиях. К этому оказалось легко привыкнуть. И к резкому голосу, который то и дело одергивал и отчитывал. И тому, какой силы шлепок можно получить, если застояться на месте. После такого хотелось двигаться в три раза быстрее и уж точно без ошибок.

Потому что Циркуль прищурился и смотрит. Его иголки наточены и наготове.

А Лоренс хочет позвонить в субботу домой. Но у него не получается сложный прыжок, он то и дело падает на колено. На нем уже синяк. На ногу больно наступать.

— Не могу я! У меня нога отваливается, — Лоренс зажимает колено рукой и плачет при всех. Ему надоело все это. — Не хочу!

— Ну и не надо, — Циркуль усмехается и пожимает плечами. — Иди сядь, отдохни. Тут полно тех, кто и хочет, и может.

Лоренс сидит на скамейке у зеркал и ему кажется, что его здесь нет. Он превратился в пустое место. Слезы высыхают, он потирает колено. Болит уже не так сильно. Не так сильно, чтобы прохлаждаться, пока другие танцуют. Ему хочется к ним. Он видит, что мог бы сделать шпагат лучше, и половина из них в ритм не попадает. А он его слышит, даже когда музыки нет. Вот только этот дурацкий прыжок! Лоренс возвращается на свое место во втором ряду.

Звонкий щелчок пальцами. Циркуль подзывает жестом.

— Как же нога? Вдруг все-таки отвалится?

— Она уже прошла.

— Ты уверен? Мне здесь разбросанные чужие ноги не нужны. Можешь сходить к врачу, — в его голосе и взгляде презрение.

— Я уверен. Я в порядке. Можно мне к остальным?

— Конечно нет. Ты это не вытянешь.

И пока все разучивают новый танец, свои роли, Лоренс в углу повторяет один и тот же элемент считая про себя. Он его умеет — и уже давно. И те два, которые Циркуль тоже велел сделать по сотне раз. Сотне! Просто потому, что он расплакался. Можно психануть и послать все к черту. Пойти к врачу. Но нога и правда больше не болит. А Лоренс хочет позвонить Фредди.

Он повторяет, и повторяет, и повторяет, и повторяет.

Занятие заканчивается. Следующий элемент. Шестьдесят семь, шестьдесят восемь. Он уже только считает, не задумываясь, что делает. Все выходит само, тело двигается без его участия.

Он остается в зале один. Циркуль, уходя, говорит, что и Лоренс может идти. Но Лоренс не хочет идти. Он хочет танцевать. Он хочет роль в постановке. Он хочет друзей, чтобы смеялись не над ним, а вместе с ним. Он хочет…

Третий элемент. Сорок три, сорок четыре.

Что-то в этом есть. Освобождает голову от посторонних мыслей, жалости к себе. Повтор, повтор. Если могут другие, если может Циркуль, значит, сможет и Лоренс. Восемьдесят семь, восемьдесят восемь.

Он не будет посмешищем, слабым звеном и плаксой. Нужно повторить сто раз? Хорошо! Он сможет. И то, чего не смогут другие.

Сто двадцать четыре, сто двадцать пять.

До отбоя всего ничего. Ужин улетел в трубу. И к черту его!

Лоренс разбегается и прыгает в шпагат. Не падает. Тут же повторяет еще раз. Все равно не падает.

Циркуль прищурился и смотрит в щель приоткрытой двери.

========== V. ==========

Фред не знает, где черта дозволенного. Но чувствует, что она уже близко и скоро ему позволят ее переступить.

Иногда Шеймт приходит один. Он почти никогда не смотрит на него во время их встреч. Его больше интересует вид за окном или струи водопада.

Фред даже рад не перехватывать его взгляд. Он давно заметил, как тот смотрит на альф.

И давно все понял.

Раньше, чем у него на столе впервые появились невзрачные безымянные папки, заполненные цифрами. Это были просто счета и переводы, но Фред чувствовал от них боль и кровь. Он смотрел телевизор, видел даты в папках, места расположения банков и приписку валютных счетов.

Он перестал удивляться тому, сколько — черт его дери, — у Макса денег. Гораздо больше, чем он думал в самом начале.

— Это что-то новенькое, — Фред тянется к калькулятору, в уме такие цифры не вычислишь быстро.

— Я хочу, чтобы об этом никто не знал.

Макс сунул пальцы под струи водопада и говорит, глядя на воду, которая течет по его кисти.

— Окей. Можем частями перекинуть в Мэн и Каролину. И еще…

— Фред. Ты меня слушаешь? — голос Шеймта мягкий и дружелюбный. Он подходит ближе и присаживается на край стола, сдувает упавшую на лоб светлую прядь. — Это будет наш секретик. Мой и твой.

— Да. Я создам теневой счет.

Фред предпочел бы иметь с Шеймтом совсем другой секрет. Он смотрит на вырез его свитера, кто-то другой оставил на ключице засос. Но он знает, что подкрался близко к черте. Скоро и его губы коснутся этой шеи.

— Молодец.

Как собаку похвалил, ей-богу!

— И перевод на благотворительность сделай до конца недели. Из морозилки.

Имеет в виду счет в Миннесоте, один из самый первых, которыми Фред стал заниматься.

— Ты спонсируешь DTF? — Фред застревает взглядом сперва на сумме, потом на счастливчике, который ее получит. Последние годы Фред и сам регулярно делает туда отчисления. Правда, сейчас чувствует себя жмотом.

— Ты знал, что есть молодое, но уже очень популярное движение: «Истинность — зло»?

Еще бы, блять, Фред не знал! Он эту херню на собственной шкуре прочувствовал. Кивает в ответ.

— Там столько народу, кто недоволен выбором природы. Я против цепей. У человека должен быть шанс самостоятельно решать.

Шеймт говорит, и каждое слово буквально возносит его в глазах Фреда. Да этот гребанный ангел идеален!

— Ты так не считаешь?

— Считаю. Все это блядская романтика для идиотов. Почитал я работы Шульца*, по его расчетам и домыслам, мало кому с этим везет. Что ни парочка, то с разницей в возрасте в тыщу лет, то однополые, то живут на разных концах света.

— Хуже, если на одном.

Макс теперь смотрит на Фреда. Они оба не знают, когда их общение из официального стало таким. Словно два друга обсуждают проблему, которая по своему парит каждого.

Может быть, только что.

Может быть, черты больше нет.

— И, главное, отделаться нет возможности. Живи, блять, и мучайся. Да. Я определенно считаю, что DTF спасет мир.

— А разве не красота?

— И красота.

Фред смотрит на Макса, облизывается. Нагло, открыто.

Шеймт усмехается и забирает готовые документы на подпись, перечитывает их. Он всегда проверяет.

Лезет в сумку за ручкой. Долго роется в ней. И не удивительно. Каким бы совершенством ни был Макс Шеймт, он — омега. И в его сумке прячется гребанное пятое измерение, и хрен что там можно найти сразу. К этому ритуалу Фред привык. Макс никогда не берет ничего из его рук, кроме бумаг.

На стол ложится зажим для денег, ключи, штопор (очень полезная в хозяйстве вещь, а главное, необходимая в омежьей сумке), упаковка таблеток (Фред не знает что это, этикетки нет), бумажки, блокноты, косметика (которой Шеймт все равно не пользуется), детский блеск с единорогом и вишнями.

Какого хуя?

Фред сглатывает.

Макс находит ручку на самом дне. На стол высыпаются несколько маленьких колокольчиков.

Фред смотрит теперь на них. В голове голос диктора новостей. Загадочные убийства по всей стране. Хаотичный выбор жертв: общее только то, что они — альфы. Нелепый способ и орудие убийства. Странные предметы, которые убийца оставляет, как визитную карточку.

Штопор.

Колокольчики.

Антиальфа**.

По затылку бьет кувалдой.

Макс колет его взглядом.

Улыбается.

Комментарий к V.

* Вольфганг Шульц — немецкий математик, создатель Формулы Истинности.

Разница в возрасте (https://ficbook.net/readfic/3694094) - Истинные пары встречаются не слишком часто. Альфы и омеги устают ждать своей судьбы и влюбляются, окунаются в океан страстей и заводят семьи с чужими истинными. Но бывает, что ожидание половинки становится смыслом жизни, а встреча - предсмертным подарком. Как быть, если разница в возрасте не десять или пятнадцать, а пятьдесят лет?

** Игроки (https://ficbook.net/readfic/4106261) - Первого убитого альфу нашли в мусорном контейнере без внутренностей. Вместо них в животе оказались разноцветные стеклянные шарики. Что это? Зашифрованное послание антиальфы? Или просто выходка безумного маньяка?

========== Шесть ==========

Лето для обычных школьников — лафа, жара и пляж. Лето для балетных — отчетные концерты, гастроли, репетиции, репетиции, репетиции.

Лоренс пинком распахивает дверь спальни, закидывает в нее огромную посылку и забегает сам.

— Успели! Получил! — он сияет счастьем, улыбка во всю щеку.

Эжен, Николе и Матье не подпускают его к коробке. Накинулись на нее, как стая голодных волков на оленя, уже разодрали упаковку, разрезали клейкую ленту, шуршат внутренностями.

— Твой кузен просто волшебник! Ты посмотри! Как влитые!

Для их компании задрать ногу выше головы — обычное дело, так что новенькая балетка Матье почти тычется Лоренсу в нос. Он кивает. Со смехом смотрит, как друзья переобулись и танцуют маленьких лебедей посреди спальни, напевая мелодию.

— Давай, янки!

Они зовут к себе. Им нужен четвертый. Нужен Лоренс.

Но Лоренс не торопится присоединиться. Он любит их. Иначе не стал бы выпрашивать у Фреда американские пуанты точно по их меркам, да еще и ныть, чтобы отправил очень-преочень срочной почтой — до того, как они уедут на гастроли.

Но Лоренс — не массовка.

И
его интересуют не пуанты. В коробке письмо. Внутри фотографии.

Папа и анатэ. Анатэ почти прозрачный, улыбается с явным трудом. У него парик, похожий на те волосы, которые раньше были. Какие сейчас у Лоренса.

Лоренс закусывает губу и под топот и смех ребят за спиной подходит к кровати. Вынимает прошлогоднюю открытку родителей и ставит в рамку новую. Мягко проводит пальцем по осунувшемуся лицу анатэ. Закатывает глаза.

Смех стихает. На плечо опускается ладонь Николе. Ребята знают про болезнь анатэ, Лоренс рассказал им. Чего тут скрывать?

— Я в порядке.

Ладонь исчезает. Веселье продолжается.

Да. Он любит их.

Чутких и понятливых.

На второй фотографии Фред с семьей — омегой и мелким. Лоренс отрезает всех лишних. Ему не нравится Лесли. Какой-то он бесчувственный сухарь, а мальчишка страшный. Выбрасывает их в мусорку.

Подумав, убирает Фреда в фотоальбом, а не пристраивает в рамку к родителям, как делал это все время раньше.

Матье недавно притащил в спальню журнал с голыми альфами. Очень голыми. Совсем. Сперва смотреть на них было стыдно, но потом интерес взял верх над смущением. Каких там только не было! Но Лоренс все равно, глядя на них, почему-то вспоминал Фреда. То, как они ходили вместе на пляж или в бассейн.

А у него под плавками так же, как у этих красавчиков?

Лоренсу неловко от таких мыслей. И он прячет фото Фреда подальше. От себя. И от чужих глаз тоже.

*****

Лоренсу, Николе и Эжену повезло. Они попали в число счастливчиков, у кого течки задерживались. Весной половине старшей группы снесло голову, начались ночные побеги и влюбленные вздохи.

Вот когда розги месье показались особенно страшными. Циркуль в этом был категоричен. Он пообещал, что отчислит из своей группы того, кто попадется ему с альфой. Невзирая на талант, количество спонсорской помощи от родителей и личное отношение.

Окончить школу они должны девственниками.

Точка.

Лоренс не интересовался альфами. Точнее, он убеждал себя в этом. И каждый раз, когда его незаинтересованность альфами вдруг становилась невыносимой, шел не в душ, а в зал — танцевать и прогонять наваждение. Прогонять из мыслей Фреда.

Эжен слишком боялся месье чтобы по доброй воле ослушаться. Не родился на свете еще альфа, ради которого он решился бы накликать на себя его гнев.

Николе был влюблен в самого Циркуля и альфы ему до фонаря. И чем старше становился Николе, тем больше Лоренс втайне сочувствовал месье.

А вот Матье оказался не таким счастливчиком, как они. Он попался.

Циркуль не бросал слов на ветер.

С понедельника в спальне на четверых их осталось трое.

*****

В гримерке душно, пахнет потом, тальком, театральной косметикой. На полу валяются пуанты, костюмы, бинты, Лоренс.

Он лежит на спине и улыбается. Плечи от одобрительных похлопываний болят даже больше, чем ноги после танца.

Он счастлив.

Эжен осторожно разминает его ступни.

— Месье улыбался, я клянусь! Я из-за кулис видел!

— Мне он сказал, что я — кривоногий бегемот, — растирая ладонями грим по лицу, ответил Лоренс.

Аплодисменты еще шумят в ушах. И да. Он тоже видел, как Циркуль улыбался. Он и сам знает, что танцевал хорошо. В гримерку заскакивает Николе. У него вороватая, но довольная улыбка. Он подпирает дверь стулом и садится на пол рядом.

— Тебя утвердили на завтра, — его голос дрожит от неподдельного восторга.

Эжен замирает, забыв о ступнях Лоренса, а тот резко садится. Молча смотрит Николе в лицо. Может врет?

Нет…

Не врет!

Лоренс вскакивает и тянет друзей за руки. Они начинают визжать и прыгать, как идиоты. Обнимаются, танцуют друг с другом. Посылают к черту тех, кто ломится в гримерку и хочет испортить им момент.

Завтра Лоренс впервые будет танцевать на большой сцене. А сегодня он сбегает после отбоя гулять по ночному Парижу вместе с Эженом и Николе. Они идут к башне. Там всегда людно, и никто ни на кого не обращает внимания. Лоренс любит смотреть, как башня сверкает в темноте. Он лежит на траве. И делает затяжку после Николе, но перед Эженом.

Завтра первый большой концерт.

Сегодня первая самокрутка марихуаны.

****

Все спали.

Николе и Эжен спали, Циркуль спал, Клаудио — вечный конкурент Лоренса на главные партии — спал. Чтоб ему провалиться! Все спали.

Или не все.

Лоренс открыл в малом зале окна, чтобы впустить с улицы больше света. И выпустить дым. Он переобулся в балетки и растягивался, закинув ногу на подоконник и стряхивая пепел наружу.

В голове Лоренса начинает звучать музыка. Сперва тихо, нарастая.

То, что нужно.

Он щелчком выбрасывает окурок в окно и встает посреди зала, ждет своего такта для вступления.

Вот еще, чтобы какой-то Клаудио был лучше него. Чтобы хоть что-то у него получалось более точно. Нет! Если нужно, Лоренс будет повторять это сто, двести, триста раз. Одно и то же, раз за разом. Каждую ночь. Пока не научится, пока тело не станет делать это так же просто и естественно, как дышать или моргать.

Время замедляется.

Лоренс движется быстро, но успевает заметить все, каждую деталь. Он словно следит за собой со стороны, как это сделал бы Циркуль. И так же жестко самого себя поправляет.

Ощущения становятся ярче и богаче. Это помогает. Он полон сил и энергии. Странно, что такую классную штуку называют дурью.

****

У Лоренса внутренний мандраж, а он привык доверять чутью.

Сначала Лоренс услышал шепот и смешки за спиной. Это давно не напрягало, но сейчас они казались необычными. Подозрение толкнуло его к распределительной доске. То, что больше всего интересовало — расстановка ролей в спектаклях. Если там все в порядке, на завистников можно наплевать.

У стены напротив учительской несколько человек. Лоренс увидел растерянный взгляд Николе. Друг пожал плечами, отступая в сторону и кивнув на доску.

Лоренса заменили на Клаудио в главной партии.

— Дерьмо! Что за хуйня?

Лоренс бьет ладонью с размаху по стене, хотел пнуть, но сдержался. Ноги следует беречь.

— Ты же знаешь месье. Он ничего не объясняет. Лоренс, стой! Нарвешься!

Лоренс не слышал окриков. Он уже бежал в малый зал, где в такое время ошивался Циркуль. Он принимал решения, как царек самодержец! Разве можно взять и выкинуть Лоренса за неделю до премьеры! Сколько он тренировался и репетировал!

Повтор, повтор, повтор. Триста сорок девять, триста пятьдесят. Каждый элемент, каждое, сука, движение!

И ведь это не просто концерт! На них придут посмотреть люди из серьезных театров, хореографы со всей Франции и не только. Говорят, даже какой-то премьер из Москвы. И что? Лоренс останется за кулисами?

За что?

Циркуль узнал о травке? Да, за это он вполне мог проучить таким способом.

— Почему вы сняли меня?

— Ты не сможешь танцевать.

Циркуль был в своей обычной одежде, не растягивался и не придумывал новый танец. Такое чувство, будто он ждал Лоренса.

— Еще как смогу! Я танцую лучше Клаудио! Я танцую лучше всех! Я всю партию знаю на зубок. Я могу хоть сейчас станцевать ее от начала и до конца!

Он понимал, что кричать на Циркуля — плохая идея. Но, черт возьми, как же это обидно! Он уселся на пол, торопливо меняя обычную обувь на балетки. Сдерживает слезы. Кусает губы.

Доказать! Срочно показать Циркулю на что способен!

— Вы же знаете, что я могу. Посмотрите!

— Лоренс.

Он застывает.

Месье Буссоль не называет его по имени. Никогда. И в другой раз он бы посмеялся над тем, что Лоренс танцует лучше всех, сказал бы, что Лоренс бездарность чуть больше, чем совершенно безнадежная.

Он передает сообщение от отца.

А потом опускается на пол рядом с Лоренсом. Пока тот беззвучно кричит в ладони и сотрясается, осторожно гладит по спине и ничего не говорит.

«Анатэ умер»

****

Слезы текут и текут. Глаза болят, нос болит, в голове шум.

Лоренс устал. Он хочет спать. Он выкурил всю спрятанную у Николе травку. Она не помогла. Теперь еще хуже. Он идет в зал. Справляться со слезами привычным способом, которому научил Циркуль. В темноте. Музыка не нужна. Она в голове.

Лоренс крутит и крутит фуэте. Не считает. Не переходит в танец. Он хочет только убрать эту боль изнутри. Оборот, оборот, оборот. Словно он — пружина, и с него виток за витком слетает негатив.

Слезы сохнут. Шум и головокружение вытесняют мысли.

Левая нога кровоточит. Он плохо обулся. Плевать. Какая разница? Завязывает балетки правильно.

Так и боли почти нет.

Танцует свою партию. Просто так.

Для себя.

========== Параграф 13 ==========

Фред едет встречать Лоренса не потому, что хочет или должен.

Потому что не может не ехать.

У него в голове звучало: «Я не поеду. Я сорвусь. Я наломаю дров». Твердо и решительно. И он уже оплачивал стоянку перед аэропортом. Фред разминал кулаки, словно собрался подраться. Но долгие годы его настоящий бой только с самим собой.

Фред не навещал Лоренса в Париже, и мог довольствоваться лишь памятью о том, каким он уехал: худощавым сопляком с красиво накрашенными губами. Были еще фотографии, где лицо пряталось под слоем театрального грима, а костюмы — один нелепее другого. Время смешивало в воображении Фреда два этих образа, собирая совсем не соблазнительную картинку. Это утешало. Дарило надежду, что, когда они встретятся, ничто не дрогнет в душе Фреда. Он окружил себя таким количеством красавчиков, что размалеванный, нескладный Лоренс должен был попросту утонуть в их блеске и великолепии.

Воображение сыграло с Фредом злую шутку, не сумело даже немного приблизиться к реальности. А реальность оказалась к Фреду жестокой.

Как всегда.

Фред остановился рядом с другими встречающими и сразу же увидел Лоренса. Точнее, он увидел только Лоренса. Его окружала безликая и бесформенная серая человеческая масса.

Лоренс светился.

Растрепанные волосы, как гребанный космос или совершенная тьма. Они только еще сильнее притягивали взгляд к лицу. К губам. Фред сжимает спинку кресла. Дыхание сбивается. Сердце то замирает, то начинает биться чаще. Какой он дурак! Конченный кретин! Внутри него тугой пружиной закручивается все то, что он столько лет носил в себе. Страхи, мечты, ненависть, желания. Болью спускается от груди ниже, в живот. И еще ниже. Мысли редеют и теряются. Есть только одна, огненной пульсацией в висках.

Где?

Фред смотрит вокруг. Ищет. Ему попадается табличка семейного туалета. Отлично! В таких всегда много места. И разве же они не семья? Люди отступают от него. Альфы — посмеиваясь, понимающе хмыкая, омеги — краснея и смущаясь. Они, вероятно, думают, что Фред в нетерпении ждет любовника, по которому дико соскучился и уже невмоготу. Все почти так и есть.

Лоренс подходит. Смотрит удивленно. Или испуганно?

Похуй!

Фред хватает его за руку, дергает на себя.

Пружина срывается.

Губы! Наконец-то, блять!

Он рычит, кусает. Страсти в нем поровну со злостью. Прижимает Лоренса. Хочет, чтобы они слились в целое, чтобы кожа стала одна на двоих и сердце тоже. Волосы в кулак. Одежда! Как же она бесит!

Табличка семейного туалета — как гребанный маяк. А Фред — танкер, всерьез решивший разбиться о скалы.

Рвет дверцу, пихает Лоренса вперед. Поворот замка. Лоренс не отбивается. Еще бы он попробовал сделать это.

Давний бой окончен. Фред повержен.

И плевать на нормы, нравственность, чужие взгляды и прочее дерьмо в том же духе! Он старался, он хотел быть правильным, совладать с природой. Но куда ему против нее? Это его истинный! Он взрослый. Спиной вжат в холодный кафель, ногами обхватил Фреда, хрипит.

И течет.

Это все, что Фреду нужно знать.

Все, что он может

и

хочет

знать.

****

Они сидят на полу сортира молча. Фред у одной стены, Лоренс — у другой, каждый разными словами думает об одном. О том, что случилось. Фред оглядывается, находит пиджак, а в нем — пакетик с порошком. Кредиткой делает дорожки на бочке унитаза — давненько он не нюхал так, почти по-юношески. Скручивает президента в трубочку.

Шумный вдох.

Лоренс наблюдает. Забирает купюру, повторяет в точности.

========== 007. ==========

Лоренс не знал, в какой момент он понял, что в жизни наступил всесторонний пиздец. Он честно старался в этом разобраться и вдруг обнаружил, что долго и вдумчиво размышлять — вовсе не его сильная черта. Он привык жить линейно и по чьей-то указке. На себя он рассчитывал только в танцах и думал, что его тело — единственное, чем он может управлять.

Черта с два!

Тело оказалось не в его власти. Он не мог приказать себе не течь при виде или мыслях о Фреде. Не мог сопротивляться, когда тот трахал его. И не хотел. Разуму Лоренс тоже был не хозяин.

Все, что казалось ему логичным, понятным и простым, сломалось. В Америке балет — не то, к чему он привык. В Америке вообще все не то, к чему он привык. Его парижская школа, которую он столько лет считал почти тюрьмой, оказалась прочным и безопасным коконом, из которого его выкинули в настоящую жизнь. Быструю, холодную и злую.

С совсем другим балетом.

Со стеклами в пуантах, похотливыми хореографами, премьерами, которые не настолько талантливы, насколько стервозны и зубасты, с театром, где классику превращают в шоу, с банкетами после каждого представления, там ты больше не танцор, а объект чужой роскоши, который выкупили на вечер у руководителя труппы. Как шлюху. И танцевать не главное правильно. Главное — эффектно.

С новым Фредом.

Где он не друг и кузен, а любовник и истинный. И у него семья — Лесли и дети: они на первом месте. Открыться нельзя. Посмотрят косо, правильно поймут. Да и о чем говорить и мечтать? Истинность и отношения — не одно и тоже, близко не стояли. И чувства не главное. Главное — секс.

С крепкими сигаретами и взрослыми наркотиками.

Чтобы осмелиться пуантами, набитыми стеклом, ударить по лицу зубастого премьера. Да не раз. Чтобы в исступлении до изнеможения разучивать новые, странные танцы. Улыбаться чужим альфам, позволять щупать себя за зад, особенно развязно, если смотрит Фред, если у него сводит скулы от ревности. И трахаться с ним в каждом темном углу. И не должно быть правильно и справедливо.

Главное — приятно.

Лоренс не знал, в какой момент в жизни наступил всесторонний пиздец. Он обнаружил себя уже глубоко в этом дерьме.

****

В стареньком коттедже Генри редко теперь встречалась вся семья. Те, кто были когда-то дружны, или разъехались, или попросту умерли. Как родители Фреда и анатэ Лоренса.

Генри жил один. В спальне на тумбочке, в ванной за зеркалом, в кухне на холодильнике — везде скапливались баночки с таблетками. От того и этого. Чаще всего — сердечные.

— Пап, не вредничай. Переезжай ко мне. Серьезно, так будет проще для всех.

Лоренс вздохнул. Он с трудом выносил здешний запах и в последнее время, перед тем, как зайти, вдыхал что-то, чтобы не чувствовать его. Да и разговоры со стариком становились попроще. Не задевали.

— Говоришь, как будто мне нужен особый уход, — Генри отмахнулся и вразвалочку прошагал к холодильнику. Чтобы протиснуться между столом и стеной пришлось повернуться боком. Но он на это только улыбнулся. А Лоренс подавил недовольную гримасу. — Я здесь ко всему привык. Мне хорошо, и до магазина близко. Сосед приходит по субботам посмотреть футбол. Тебе же не сложно приезжать ко мне иногда.

— У меня восемь выступлений в неделю, пап. Мне не сложно. Мне некогда.

— Ну, если ты будешь заглядывать пару раз в месяц, это больше, чем раз в пять лет, правда?

Его слова звучали жалко, и улыбка выглядела еще хуже. Он напоминал старую побитую собаку, которую бросили хозяева. Не совсем прогнали, но из дома вышвырнули во двор. Лоренс скучал по отцу. Знал — у них нет общих тем для разговоров или интересов, но не хотел оставлять здесь. Больного и одинокого.

— Слушай, давай хотя бы временно? Не понравится у меня — всегда сможешь вернуться. И в магазин за тебя там сходят, и приготовят. Если захочешь, мой водитель будет привозить этого твоего соседа по субботам.

— А задницу подтирать будут?

Лоренс закрывает лицо руками и смеется.

Истерически.

На грани слез.

========== Без названия ==========

В обычные дни Фред — серьезный альфа, прожженный финансист, который не гнушается самыми темными и грязными обманами, волк с Уолл-стрит, мерзкий тип, наркоман и извращенец.

А в дни необычные он с ног до головы измазан краской и на всю кухню горланит детские песенки. За Рапунцель поет тоненьким голосом, насколько может, а за злого колдуна — грубым и рычащим. Он гоняется за сыном, поскальзываясь на лужах воды, а когда падает — замирает на полу и прикидывается мертвым.

— Папа! Киса, киса! — младший сын — омега — тянет его за волосы. У него руки в зеленой краске. Теперь и волосы Фреда тоже.

— Бу! Я тебя сейчас съем! Иди ко мне!

Полли убегает, подскакивая, с восторженным визгом. Останавливается у стены и ждет, когда Фред погонится за ним.

— Пап, нарисуй кота, — Уокер уже большой. Настолько, что начинает реветь, если кто-то называет его маленьким альфой и сюсюкает. Он тоже весь в краске и протягивает кисточки.

— Кота? Да сколько можно? У нас вся кухня в них!

Котов много. Они на стенах, на окнах, на дверцах шкафов. В какой-то момент бумаги для рисования стало мало, и творческий процесс слегка вышел из-под контроля.

— Нет, на мне. Как будто я — кот.

— А-а, ну давай.

Кошачья морда на детском лице выходит хреново. Но Уокеру плевать. Все зеркальные поверхности, какие были, больше не отражают, он себя даже не видит. А Полли нравится. Он забыл об угрозе быть съеденным заживо и подбегает, талдычит: «Киса, киса!»

Фред не слышал, чтобы маленькие котятки ездили на спинах больших, толстеющих и неповоротливых котов. Но Полли рад кататься на папе. Уокер завидует ему и тоже влазит верхом на Фреда.

— Что вы здесь устроили? Меня не было полчаса, — Лесли застревает в дверях. Он слишком чистый, чтобы соответствовать празднику.

— А что такого? Нам весело! И эти зеркальные шкафы все равно меня достали.

Больше всего потому, что теперь отражают и первую седину, и нависшее над ремнем брюхо.

Фред тихо шепчет Полли:

«Иди, обними анатэ»

*****

Фред сжимает зубы и отворачивается от Лоренса. У него внутри все горит и клокочет.

Нет. То, что вытворяет Лоренс, — даже не жесткий флирт с чужим альфой. Это уже, блять, легкий секс. Как он смотрит на этого хмыря, улыбается, щебечет на французском, позволяет прикасаться. К талии, шее, щеке. Фреду хочется схватить Лоренса за волосы, и повязать здесь, при всех. Оттрахать, чтобы и он и остальные знали, кому он принадлежит, кто его альфа. Чтобы не забывал.

Фред не может подойти сейчас. Слишком много людей, все друг друга знают.

А Лоренс все отлично помнит и понимает. Он делает это специально. Он всю жизнь, даже в детстве, дразнил Фреда. А теперь проделывает это с мастерством бывалой шлюхи.

Фред почти бежит, когда хмырь отходит от Лоренса. Потом притормаживает и дальше идет спокойно, от столика к столику. Чувствует себя погано.

— Веди себя скромнее, — тихо цедит он, изображая на лице улыбку и доброжелательность. — Отшей его.

— После банкета мы поедем ко мне.

Легкомысленно, невпопад и совсем не то, что хочет услышать Фред.

— Ты…

Фред отставляет бокал с шампанским. Только что он чуть не треснул в его пальцах. Нужно держать себя в руках. Лоренс всегда был смирным. Не возмущался и не бунтовал, так что теперь?

— Лоренс, не зли меня.

— А ты не злись, Фредди. Знаешь, каких он мне звезд с небес наобещал? Это не те синяки, что после тебя остаются.

— Тише, — Фред осторожно осматривается. Не хватало только, чтобы их заметили шепчущимися.

Паранойя.

Никто не обращает внимания. Темно, много народу, музыка, какая-то программа у сцены. Хмыря поблизости нет.

— Мне надоело прятаться по углам. Сколько можно этой секретности. Никто ничего не скажет. Всем плевать. В Европе такому и не удивились бы. Подумаешь, разница в возрасте и родство.

— Ты, блять, серьезно не понимаешь? Я женат. У меня дети.

— Вот и реши, хочешь ты ебать сухаря Лесли или меня. Потому что я после банкета поеду к себе. С тобой. Или с ним.

Лоренс помахал рукой и улыбнулся, привлекая внимание хмыря. Но на самом деле — Фреда.

****

Вещи собраны, решение принято.

Фред не позволит Лоренсу спать с другими альфами. Да и вообще, он прав! Какого хрена Фред не может свободно и открыто жить с истинным. Что за бред?

Фред забирает ключи от машины и кабинета. Его шатает от выпитого на банкете, но плевать. Он и не в таком состоянии садился за руль.

Голос Лесли догоняет на пороге.

— Ты сошел с ума.

Фреду бы уйти. Шагнуть на улицу, захлопнуть дверь. Вот тогда жизнь потечет иначе. Как? Хрен поймешь, но будущее изменится, это точно.

— Конечно, сошел! Я же столько лет от себя бегал! Не дурак ли?

— Еще какой.

Лесли в пижаме, растрепанный, но совсем не сонный. Он не упрекает и не просит остаться. Это сбивает с толку. Фреду кажется, он теперь должен оправдаться, прежде чем уйти.

— Слушай, ты с самого начала знал обо мне и Лоренсе. Я не могу так больше, понимаешь? Ты всегда меня понимал.

— Понимаю, — Лесли кивает. — Ты сейчас уедешь к своему истинному, успокоишь тело и расслабишься. А завтра утром о вас узнает дядя Генри, днем об этом будут пестрить все газеты, а после обеда я подам на развод и заберу детей.

— Неужели? Моих детей?

Фред сердито рычит и отбрасывает чемодан. Притягивает Лесли к себе за воротник. Чушь! Ни один вменяемый адвокат не пойдет против Фреда. Зачем кому-то лишние проблемы? Да он может раздавить Лесли одним пальцем.

— У тебя есть свой вариант? Думаешь, дядя Генри с радостью отдаст Лоренса за тебя замуж и про счастливое воссоединение истинных напишут роман?

Лесли не отбивается. В этом нет нужды, Фред отпускает его сам.

— Или ты думаешь, я позволю моим детям общаться с извращенцем, который спит с двоюродным братом? Вот уж нет! Чтобы Уокер начал косо поглядывать на Полли…

— Что ты несешь?

— Реализм и здравомыслие.

Это правда. Все, что говорит Лесли.

Можно добавить только, что Лоренсу не нужны дети Фреда, он и сам еще ребенок. Слишком эгоистичный, чтобы о ком-то заботиться, кроме себя. И теперь он стал провоцировать Фреда, толкать его к пропасти, и не подумал ни о ком. Даже о собственном отце, у которого больное сердце.

Фред не подумал тоже. Но у него есть здравомыслящий реалист Лесли.

— Спасибо.

Он бросает ключи на столик, а чемодан отправляет пинком к стене. Рвано, тяжело вздыхает.

Никуда он не уйдет.

****

Лоренс не спит, ждет до начала четвертого и тогда признает — без толку. Фред сделал свой выбор. Не в его пользу.

Он закуривает в спальне, спускается на первый этаж. До зала не доходит. Плачет. Сплевывает сигарету прямо под ноги. Начинает танцевать в прихожей. Босиком.

Генри большой и неповоротливый. Ходит медленно, хриплая одышка мучает. Он думал, в такое время сын давно спит, и в удивлении замер, заметив, как тот кружится внизу. С трудом верилось, что его грузные шаги и кряхтение можно не услышать. Но Лоренс поглощен танцем.

Генри никогда не разбирался в высоком искусстве. В молодости, когда он уже был огромным (худым он себя не помнил), но еще полон энергии и сил, Генри мог устроить слоновьи танцы. Для смеха. Заканчивались они всегда или попыткой лихо присесть или поднять ногу. После этого хохота становилось больше, и Генри заходился громче всех.

Но все же танцам он был обязан. Они свели его с Тати. Гораздо позже, когда Генри смирился с ролью всеобщего дядюшки, свыкся и полюбил ее. Тати был младше вдвое и в четыре раза стройнее. Он любил три вещи: танцы, смех и крепкие сигареты.

Тати устал танцевать, но был слишком пьян, чтобы слезть с барной стойки, и упал. Прямиком на мягкого и безопасного Генри. Тот понятия не имел что делать с омегой, который тут же отключился, и никто в баре не торопился предъявить на него права. Генри отвез его к себе в коттедж. Утром приготовил завтрак, потом обед, ужин… и снова завтрак.

Тати было плевать на цифры. Вес, возраст, банковский счет — все это пустое. Главное, что Генри умел его смешить. Он мигом влюбился и неделю спустя заявил, что хочет от Генри ребенка. Лоренс родился через пять лет.

Глядя на то, как Тати пританцовывал за глажкой или готовкой, карапуз стал дергаться и подражать ему. Они танцевали вместе, а Генри снимал на камеру, иногда присоединялся. Тогда несчастные половицы скрипели особенно жалостливо и безнадежно. Но все эти танцы Генри понимал. Они выражали радость, были естественными и никто им не учился.

Балет — дело другое. Для Генри оставалось загадкой, зачем нужны такие усилия, тренировки, травмы и боль. Он не возражал, ведь Лоренс любил танцевать: все детство устраивал им с Тати кухонные представления. Скакал из угла в угол, иногда сбивал предметы, обзывал все это «отточенной техникой». Он и теперь не ходил к нему на выступления. Лоренс звал, говорил, что в любой день достанет лучшие места. Но зачем? Генри не понимал этого и скучал бы, как дурак.

И вот он стоит в темноте, боясь пошевелиться и выдать себя, почти не дышит. Сердце сжимается и немеют пальцы на левой руке. Нужно бы принять лекарства. Но Генри не двигается.

Смотрит.

Лоренс движется то резко и рвано, то замедляется, почти останавливается. Потом набирает обороты, крутится, крутится вокруг себя. Руки и ноги, словно не его, гнутся во все стороны. Лоренс срывается с места, начинает прыгать то в шпагаты, то в прогибы. Из угла в угол, едва не налетая на стены. Как животное в клетке. И вновь к центру — вращаться.

Генри вдруг понимает.

Лоренсу больно.

И Генри больно тоже. Жестокие тиски сжимают отцовское сердце. Он не может помочь — и знает это. Лоренс уже взрослый, он не даст погладить себя по голове и утешить. Он скажет, что все в порядке.

Лоренс кружится и кружится.

========== DTF & LSU ==========

Лоренс сидел в кресле, отстукивал пальцами такт на столе. Последнее время он стал хмур и молчалив. Еще бы! У ребенка отобрали конфетку и не пообещали вернуть. Вот только после разговора с Лесли Фред не хотел быть конфеткой. Вокруг него вертелось достаточно шлюх, готовых по щелчку пальцев раздвигать ноги. А от Лоренса одни неприятности. И чем дальше, тем больше.

— У меня мало времени, Фред. Нужно еще размяться и загримироваться перед выходом.

Лоренс говорил устало. Прикрыл глаза и потянулся к колену, чтобы помассировать его. На недавней тренировке он здорово упал. Доктор велел держать ногу в покое. Какой уж тут покой, с его расписанием. Да и вообще в жизни.

Фред бросил ему буклет. Серый, невзрачный, с крайне понятной и лаконичной информацией внутри. Лоренс бегло прочел его. DTF — препарат блокирующий/уничтожающий парные гены истинных. Он нахмурился и посмотрел на Фреда с недоверием.

— И что?

— Сам знаешь, — Фреда злила необходимость разглагольствовать и пояснять очевидные вещи. Но он заметил, что разговаривать с Лоренсом куда проще, наглотавшись фильтров. От них тошнило и ломило глазницы, но запах истинного не сводил с ума и не влиял на решения. Жаль, что их нельзя принимать постоянно. — Эта херня между нами меня достала. С помощью DTF мы можем вылечиться.

— Я не болен. Это тебе нужно лечиться, причем у психиатра, — Лоренс отбросил буклет с отвращением. Словно тот был ядовитым. — Я не собираюсь становиться подопытной крысой и пробовать на себе непонятно что, непонятно зачем.

— Тебе не понятно, зачем?

— Дело не в истинности. Не только в ней. Я люблю тебя. Всегда любил. В детстве я же ничего этого не знал, не понимал.

— Понимать и не нужно. Природа все решила за тебя. И за меня тоже. Мы избавимся друг от друга и сможем жить спокойно.

— Да что ты? Считаешь меня идиотом? Это ты сможешь жить спокойно со своим бревном Лесли. А что будет со мной — большой вопрос. Полгода раз в месяц в меня будут вкалывать какую-то дрянь, куча лекарств, психотерапевт. Год, а то и больше на восстановление. Да еще и избегать воспоминаний и общения. Как ты себе это представляешь?

Усталость Лоренса улетучилась. Он с трудом мог усидеть на месте, а о том, чтобы говорить спокойно, и вовсе не беспокоился.

— Полетишь в свой Париж, я куплю тебе там домик…

— Опять в ссылку? — Лоренс истерически усмехнулся. — А то, что я не смогу танцевать, тебя не смущает?

— Не смущает.

— А меня вот очень! Ты хочешь жить спокойно за мой счет! Нихрена у тебя не выйдет!

— Еще как выйдет, — Фред нахмурился. — Пока ты живешь за мой счет. Я купил тебе дом и машину, неграм твоим домашним плачу. Хочешь всего этого лишиться и по миру пойти?

Лоренс прикусил губу и замолчал. В его взгляде не появилась обида или удивление. Как ни странно, он отлично знал, какое Фред дерьмо и как способен давить на людей всеми подвластными способами. Странно было, что даже зная это, Лоренс все равно его любил.

— У меня и свои деньги есть, Фредди. Театр каждый вечер битком от желающих поглазеть на меня. И ты не один, кто может и хочет купить мне дом. Пока я танцую, ты не сможешь перекрыть мне кислород.

Фред усмехнулся. Даже с одобрением. Ему стало ясно, что Лоренса не уговорить. Особенно теперь, когда он провел связь между DTF, которое временно лишит его возможности танцевать, и тем, что пока он востребован, может быть независим от Фреда.

— Любишь меня, значит? И тут же намекаешь на своих любовников. Очень умно.

— Ты знаешь, что я не сплю ни с кем, кроме тебя.

— И, похоже, тебя привлекает воздержание. Потому что я спать с тобой больше не собираюсь, — отрезал Фред. — Если куча лекарств и фильтров, которые помешают мне чувствовать твой запах.

Лоренс покосился на часы, помолчал недолго. Потом встал и начал медленно расстегивать рубашку.

— Причем здесь запах? Я у тебя в голове.

****

Тренировки, репетиции, наркотики, выступления, скандалы, банкеты, Фред, интервью, надоедливый арт-директор Кейл — жизнь кружилась по накатанному сценарию день ото дня. Как сам Лоренс в темноте, когда хотел прогнать боль изнутри. Если бы его спросили, кто сейчас президент Америки, он бы не ответил. Черт, да он бы даже с уверенностью не сказал, какой сейчас год.

Ноги болят.

Пальцы искривлены и покрыты мозолями. Они никогда не заживают. С таким графиком ступни работают на износ. Лоренс отыскал у зеркала баночку с таблетками LSU. Хорошая дрянь, лучшее из всего, что он пробовал последнее время: полностью выводится из организма за сутки, стирает усталость и боль. Но путает мысли.

— Это обезболивающее?

Лоренс вздрагивает от голоса и разгрызает таблетку, оборачивается.

Ну пиздец!

Как можно забыть о журналистах? Куча народу, камеры, микрофоны, Кейл за спиной оператора крутит пальцем у виска и делает страшные глаза.

— Нет. Просто витамины.

Лоренс возвращается в кресло. Его мутит и кажется, что он не должен быть здесь. Он был один, откуда они? Беседа выпала у него из сознания. Журналист спрашивал, Лоренс отвечал. Гример мелькал туда-сюда, готовил к вечернему выступлению. Кейл все время вмешивался в разговор.

Ноги болят.

Нужно выпить LSU.

— Что у тебя с Фредом?

Кейл сидит напротив, нога на ногу. У него-то, небось, ничего не болит. Сука! Прихлебатель! Только и может, что совать нос не в свои дела!

— Если я скажу, что это не твое собачье дело, ты обидишься?

Лоренс забирает со столика пачку сигарет, смотрит на себя в зеркало. Волосы растрепаны. Когда он танцевал? Он танцевал? Прикуривает и сразу же лопает капсулу в фильтре. Затягивается во всю силу легких. Голова немного проясняется. Тело как желе, хочется упасть в темноту.

— Нет, не обижусь. Но ты должен понимать, что…

— А если скажу, что пошел нахуй, не лезь не в свое дело, уебок?

Что у него с Фредом… Откуда Лоренс, блять, знает, что у него с Фредом?

Это не любовь. Уже даже не секс.

Наркотик.

Друг без друга они не могут, чем сильнее сопротивляться, тем невыносимей, острее боль. Она режет Лоренса стеклом изнутри, раны приходится заливать алкоголем и лечить дурью.

Но в тот момент, когда они рядом, вместе, когда они одно целое — Лоренс счастлив.

Грим размазывается по лицу. Фред кусает его губы, нависает сверху. Двигается грубо, эгоистично. Знает — Лоренс и так в экстазе.

Кейл бешено стучит в дверь гримерки и кричит:

— У тебя, блять, выход, через пять минут!

Лоренс на полу. Дышит тяжело и часто, его стошнило. Он вытирает белый порошок под носом и облизывает пальцы. На них кровь.

Ноги болят.

Он грызет две таблетки LSU.

Хорошо, что у него нет зависимости.

========== 11-ая ==========

Фред работает без передышки тридцать семь часов. Держится только на стимуляторах. Он чувствует, как кровь, переполненная кофеином и разного рода дурью, мечется по венам. Это больно. Но разум работает на ура.

Макс сидит на подлокотнике и смотрит новости. Беспорядки и демонстрации, теракты, протесты, мирные шествия, где, кажется, каждый участник прихватил с собой камень и биту. Затоптанные или забитые до смерти посреди улиц, полиция не справляется, никто не понимает кто враг, а кто друг. В бой выпускают военных.

— Пиздец, — Фред откладывает папку и смотрит репортаж. — Где это?

— Новый Орлеан, — отзывается Макс, не оборачиваясь.

В кадре огромное горящее здание, люди с автоматами. Их снимают с вертолета. Полная неразбериха. То же самое и в бумагах Фреда. И он понимает — одно с другим связано. Он прячет, переносит, закрывает, составляет сложные финансовые схемы. Ему дали всего сорок восемь часов, чтобы обезопасить капиталы Шеймта.

Он справился за тридцать семь.

— Скоро и сюда докатится.

— Да ладно! В Нью-Йорк? Это что? Третья мировая?

— Скорее, революция.

— А потом? Мы больше не будем работать вместе?

Это логично. Он закончил свои дела и поставил точку. Любой толковый финансист возьмет эти бумажки и разберется в них. Фред все для этого сделал.

— Как можно быть уверенным, Фред?

Макс оборачивается на него. Склоняет голову и сдувает прядь со лба. В его внешности что-то новое. Он прекрасен и почти не изменился за все годы, что они знакомы. Фред уверен: где-то в Англии в запертом чулане припрятан портрет, который стареет вместо него.

Догадка неожиданная и странная.

Его взгляд.

Пристальный. Но не внушает ужаса и трепета. Нет того мгновения оцепенения, какое случалось раньше, когда их взгляды пересекались. По этим глазам можно подумать, что Макс устал и… надломился изнутри.

— Давай поужинаем сегодня?

Пораженный своим открытием, Фред улыбается. Чувствует себя увереннее. Сколько лет он мусолил в голове эту фразу и то, как пригласит Макса куда-то. Иногда ему казалось, вот! Тот самый момент! Но всегда срывалось. А теперь вышло легко и просто, приглашение само слетело с губ.

Макс прищуривается, но это уже не имеет над Фредом власти, а потом улыбается.

— Давай.

****

Лоренс увидел Шеймта рядом с Фредом сразу. Он хотел бросить танец и спуститься к ним. Вцепиться в волосы. Шеймту или Фреду — не важно.

Сложная партия совершенно не занимала. Тело знало, что делать. Он повторил это не сто, не триста — тысячи раз. И только это помешало ему держать себя в руках. Привычка продолжать до финального аккорда.

В гримерке он упал и стал, поскуливая, быстро разуваться. Ноги горели так, словно их опустили в кастрюлю с кипящей водой. Кейл сунул ему таблетку прямо в рот. Лоренс разгрыз ее и отключился на несколько минут.

На банкет он идет пружинистой и легкой походкой. Может быть, у него кожа содрана до мяса и сломаны пальцы. Об этом он узнает позже, когда действие LSU закончится.

Фред вьется у ног Шеймта, как влюбленный павлин распускает перед ним хвост. Тот почти безучастен, на хорошеньком личике дежурная улыбка. Каким-то образом он притягивает внимание большей части альф. Всех, кто пришел без пары.

Лоренс идет туда, к ним. Ни о чем не думает. Подхватывает Фреда под руку и прижимается к нему. На них смотрят.

Плевать. Пошли нахуй!

— Вы украли у меня все внимание.

— Не похоже, что тебя интересуют все, — отвечает Макс. С улыбкой наблюдает за ними.

Фред тихо рычит и пытается вывернуться из хватки. Лоренс держит цепко, впивается ногтями ему в руку.

— Только мой истинный.

— Лоренс…

Вокруг затихают. От Фреда пахнет страхом, он что-то говорит. Кажется, что Лоренс не в себе и принял дурь. Его голос неразборчивый. Зато глаза Шеймта ясные, смотрят словно в душу.

— Осторожнее с этим. Истинность — опасная штука, — говорит он тихо.

Фред выдергивает локоть и отталкивает Лоренса от себя. Тот смеется.

Опасная, блять! Это уж точно!

Берет со стола бокал с шампанским и выпивает залпом. Под нарастающий шепот и смешки уходит. Домой. Спать.

****

Фред сыт по горло Лоренсом и его выходками. Водитель Лоренса со стороны наблюдает, как Фред врывается в дом. Он и не думает спасать своего хозяина. Платит ему не он. Да и все слуги давно сошлись в мнении, что трепка этой звездульке не повредит.

Лоренс в гостиной, стоит у бара, наливает виски в стакан. Успевает выпить, прежде чем Фред с рыком хватает за плечо, поворачивает.

На ум лезут только грязные ругательства и обвинения. И все их Лоренс заслужил.

Фред бьет его по лицу.

Это приятно! Как же это, оказывается, приятно!

Лорнес вскрикивает и с трудом остается на ногах. Он удивлен, но всего мгновение. Трогает ладонью щеку и слизывает кровь с губы. Начинает хохотать. Он не в себе. Фред хочет ударить его еще раз. Проверить, будет ли так же здорово, как в первый. Лоренс не отстает. Он хватает бутылку с виски, швыряет ее. Конечно, промахивается.

— Ты мой, мой! Ты не можешь выкинуть меня из своей головы!

В голосе Лоренса уверенность и истеричное торжество. Он падает на диван и продолжает смеяться, до визга и хрюканья. Фред набрасывается на него, наваливается сверху, хватает за шею.

Придушить!

Фред сжимает пальцы. Лоренс хрипит и кашляет, кровь размазалась по лицу. Сука! Придушить его нахуй! Давно нужно было! Еще в колыбели! Фред вдруг вспоминает о дяде Генри и ужасается тому, что творит. Он отдергивает руки и пытается встать. Нужна вода.

Лоренс хватает его за пиджак, притягивает назад.

— Куда ты? Продолжай, — хрипит он, и вскидывается, разбивает зубами верхнюю губу Фреду.

Кровавый поцелуй.

И загнанное, свистящее дыхание у двери.

Озноб ужаса пронизывает нутро Фреда. Он вскидывает глаза.

Дядя Генри в проеме. Он и хочет что-то сказать, но не может. Хватается за грудь и широко распахивает глаза, хлопает ртом.

Тело падает.

****

Лоренс не едет в больницу. Он даже не понял, что произошло. Так и остался, наверное, в гостиной.

Фред соображает с трудом. Ощущения, словно он на маленькой яхте в ветреную погоду. Приходится держаться за стены. Он пытается не упускать из виду дядю Генри. Все, что он знает сейчас, — нужно ехать с ним.

Он влезет в кузов скорой помощи и всю дорогу держит его за руку. Дядя Генри в отключке, пьяную исповедь слушают медики. Фред сперва всхлипывает, потом рыдает. Он хочет позвонить Лесли, но у него нихрена не выходит. Фред сопливо и слезно клянется во всем, что может припомнить, только пусть дядя Генри не умирает. Врач говорит, что все будет хорошо.

Он врет. И Фред об этом, на самом деле, знает. Но сейчас верит.

Внезапное оживление медиков в машине пугает. Фред постоянно спрашивает, что случилось, пока кто-то не велит ему заткнуться и не лезть под руку. Он обещает им всем золотые горы, если они спасут дядю Генри.

Пронзительный писк заполняет сознание.

В реанимацию дядю Генри не везут.

Лесли находит Фреда в одной из палат. Ему вкололи успокоительное и поставили капельницу. Он спит.

Лесли смотрит на него недолго, а потом уходит. Он должен подписать кучу бумаг и уладить дела. Нужно закончить все до того, как Фред проснется, чтобы у него не начался новый виток самоутешения дурью.

Лесли звонит домой Лоренсу. Его дворецкий говорит, что хозяин не может ответить.

========== Занавес ==========

Лоренс зажал сгиб локтя ладонью и медленно сполз по стене на пол.

Пустым взглядом он смотрел на альфу, спящего на кровати. Кто это? Они знакомы или встретились, чтобы перепихнуться? Или…?

Плевать.

Какая разница?

Главное, что внутри спасительная и легкая пустота. Он улыбнулся и позволил темноте обнять себя, сжать и кружить. Это всегда помогало от мыслей.

Теперь, когда Лоренс больше не танцевал, каждый его день потерял смысл. Теперь, когда рядом больше не было Фреда, каждый его вздох потерял смысл тоже.

Зато, если бы Лоренса попросили оценить по десятибалльной шкале боль в ногах, он бы с гордостью ответил: семь. Семь там, где раньше были все тринадцать.

Пустота отпустила быстро, вспыхнув напоследок ярким воспоминанием: слепящим, но размытым. Лоренс не узнавал людей и место… и толстяка в громадном ящике.

Денег на качественную дурь и LSU теперь нет. Лоренс обходился мешаниной, которую приносили любовники. Кто-то оплачивал его квартиру. Но, может быть, это и не его квартира вовсе.

Он сел на пол, напротив зеркала. Рассыпана косметика. Рядом — тарелка с яблочной кожурой, из огрызка торчал нож. Лоренс взял его и погладил острие, поймал лезвием солнечный блик и зажмурился от слепящей искры света. Сознание, медленно плывущее в вязких дурманных водах, обожгло. Захотелось полоснуть по запястью, разрезать кожу, посмотреть на кровь, почувствовать.

Лоренс глянул на свое отражение.

Отложил нож и взял тональный крем. Замазал серость кожи и синяки под глазами. Ему нравилось наблюдать за собой будто со стороны. Столько лет он накладывал грим, становясь кем-то другим. Несложно оказалось спрятать наркомана и вытащить на свет красавчика. Дольше всего он провозился с болячками на губах. Они щипались и сопротивлялись. Лоренс победил их несколькими слоями темно-фиолетовой помады и покрыл сверху глянцевым блеском. Мыть и укладывать волосы не хотелось. Он растрепал. «Творческий беспорядок». Так, кажется, это называлось.

Лоренс невнимательно покидал в сумку тушь, тоналку, нож, помаду, зажигалку, еще что-то.

Покурить.

Пачка лежала на тумбочке, альфа храпел на кровати. Лоренс забрал сигареты. Он одевался, закусив фильтр зубами, почти не шатаясь.

Почти.

Штаны обтянули ноги и задницу. Красивые ноги и задница ничего. Фигура не пострадала от нового образа жизни. Лоренс потушил сигарету и задержал дыхание, пока совал ступни в высокие сапоги на платформе и со
шнуровкой. Когда он встанет и пойдет, будет не так больно. Верхняя пуговица на рубашке оторвалась, а вторую он просто не застегнул.

Короткий взгляд на отражение. Вроде бы и ничего. Даже очень неплохо. Почти как раньше.

Почти.

Он шел пешком вдоль дороги, потом поймал такси и попросил отвезти его на Уолл-стрит. Достал из сумки нож и стал рассматривать себя в отражении лезвия. Заметил взгляд водителя в зеркале.

Убрал нож за пояс брюк.

Притворился, что задремал.

****

В лифте закрыл глаза. Когда он собирался, то казался себе красивым. При ярком освещении наружу вылезли все мерзкие детали: засосы на шее, пятно на штанине, ободранный лак на ногтях, следы фиолетовой помады на зубах.

Нервировало.

Лифт ехал невозможно долго. Укачало, хотелось блевануть. И вырваться из плена десятков уродливых Лоренсов. Когда дверцы открылись, он вываливается наружу, чуть не сбив кого-то с ног.

Макс Шеймт сделал шаг назад и ничуть не удивился. Лоренс встал прямо и вздернул подбородок. Образ Макса и спокойная уверенность вынуждали окружающих чувствовать себя ничтожествами рядом с ним. Он наблюдал за поведением Лоренса с интересом, как за первыми трещинами на скорлупе, когда неизвестно, вылупится птенец или рептилия.

— Красивая помада.

Макс улыбнулся шире, на его лице промелькнуло странное и темное выражение, но через мгновение исчезло, уступив дружелюбию. Эта перемена напугала Лоренса и немного отрезвила. Сердце забилось чаще.

— Подарить? — голос слегка дрогнул и интонация не вышла такой дерзкой, как он хотел.

— Нет, спасибо. Мне не пойдет.

Макс проскочил в лифт, прежде чем двери захлопнулись. Он бросил на Лоренса короткий взгляд.

Все же, как на цыпленка.

Сука!

****

Фред вздрогнул, когда Лоренс вошел, и удивленно посмотрел на него.

— Какого хуя ты здесь делаешь?

Перед ним на столе две дорожки, он смял пальцами купюру и поджал губы.

— Привет, истинный. Чувствуешь меня?

Злое лицо Фреда, которое покрывалось красными пятнами. Кокаин. И то и другое притягивало. Непонятно. Что больше? Усмехнуться и подойти ближе. Фред вскочит и угрожающе зарычит.

Фред вскочил и угрожающе зарычал.

— Проваливай нахрен, пока я тебя не выкинул.

Покачать головой.

Он знал, что Фред опасен и может ударить. Не боялся. Волшебная истинность помогала принимать все.

— Давай, как в тот раз в аэропорту, — он сел в кресло Фреда и торопливо, с жадностью вдохнул дорожку. Словно украл. Боясь, что отнимут. А хорошая дурь — это теперь на вес золота. — Тогда ты меня любил.

— Я тебя никогда не любил, — Фред поморщился и отвернулся. Уставился в окно и разминал кулак. — Мне хотелось тебя только трахать. Жаль, что тогда все и не кончилось.

Лоренс расправился со второй дорожкой.

Что-то запоздало кольнуло. Обида на слова Фреда? Или нож, спрятанный за поясом? Подумалось, что это для Фреда должно было кончиться, а для него стало самым началом. Дерьмо. Каким же разными они все время были! Всегда. Во всем.

Фред придурок.

Полез тогда со своим членом… Как оно могло закончиться? Он никогда не умел ставить точку.

— Ты хочешь меня трахнуть. Сейчас. Но если проблема только в этом… я могу помочь решить ее.

Лоренс сжал в кулаке рукоятку ножа.

Нож глубоко вошел в пах Фреда.

Потом еще. И еще.

И еще.

========== Абзац ==========

Лоренс дышал поверхностно, завороженный зрелищем у его ног. Паника опаздывала и все никак не наступала. Зато было холодное отчаяние вперемешку с болезненным торжеством.

Тишину тревожили хриплые стоны.

Кто-то вошел.

Лоренс обернулся.

Макс Шеймт глянул на Фреда и улыбнулся. Что ему падающие из лифтов люди, если даже окровавленное тело не впечатляло. Он выглядел чужеродно здесь, светлый и красивый, как ангел. Вокруг запах резкого парфюма, дурь на столе, Фред на полу. И Макс — оплот чистоты. Он посмотрел в лицо Лоренсу, и того пробрало мурашками.

— Подними нож.

Голос Шеймта звучал словно из собственной головы, ему нельзя не подчиниться.

Лоренс присел рядом с Фредом. В нос ударил запах истинного. И его крови. Больно.

Лоренс забрал нож. Случайно задел ногу Фреда в окровавленной штанине и его передернуло.

Он вскочил и отошел прочь от еще живого тела.

Макс улыбнулся.

— Идем со мной.