Неизвестный Троцкий (Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны) (fb2)


Настройки текста:




прошлый век

Марк Уральский


Неизвестный Троцкий Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны

Гешарим • Иерусалим

Мосты культуры • Москва

Книга издана при поддержке

Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Марк Уральский

Неизвестный Троцкий. Илья Троцкий, Иван Бунин и эмиграция первой волны. Иерусалим; М.: Гешарим/Мосты культуры, 2017. 702 с. — (Прошлый век. Воспоминания).

ISBN 978-5-93273-440-7


ISBN 978-5-93273-440-7

© Марк Уральский, 2017 © Мосты культуры/Гешарим, 2017 © Андрей Бондаренко, оформление

Илья Маркович Троцкий (предисловие)

Жизненный путь Ильи Марковича Троцкого, известного журналиста и общественного деятеля русского Зарубежья, типичен для многих молодых евреев из южной России. Отправившийся совершенствовать свое техническое образование за рубеж (в начале века он стал вольнослушателем машиностроительного факультета Венского политехнического института), он, одновременно, стал активно сотрудничать в австрийской и русской периодической печати. Очень быстро журналистика превратилась в его основную профессию.

В конце Первой русской революции Илья Троцкий, приняв предложение крупнейшего русского издателя того времени Ивана Сытина стать иностранным корреспондентом его газеты «Русское слово», навсегда поселился за границей, разделив таким образом судьбу многих интеллектуалов, которые предпочли оставаться вне России, подвизаясь главным образом в качестве зарубежных публицистов в русских газетах и журналах. К этой дореволюционной волне русской эмиграции принадлежат многие видные русские литераторы и публицисты: Максим Горький и Александр Амфитеатров, Михаил Осоргин и Михаил Первухин, Илья Бунаков-Фондаминский и Борис Савинков...

Весьма успешное, с точки зрения личной карьеры, дореволюционное пребывание Ильи Троцкого за рубежом является лишь началом долгого, по существу, вечного странничества этого пылкого и трудолюбивого представителя русско-еврейской интеллигенции, которому по воле судьбы досталась фамилия, сыгравшая роковую роль в истории России первой половины XX века (об этом настоящая книга сообщает интересные детали и исторические подробности). Его публицистика этих лет содержит в себе очень ценный фактический материал о жизни русской диаспоры в Европе до Первой мировой войны, культурном обмене и взаимоотношениях между русскими и европейскими интеллектуалами — историческими артефактами, изученными, на мой взгляд, сегодня весьма поверхностно.

Австрия, Германия, Скандинавия, Франция, Голландия, Швейцария, а с началом Второй мировой войны Новый Свет — вот география многолетнего странствия Ильи Троцкого, носимого по свету различными волнами русской эмиграции. Он прожил долгую, до предела насыщенную событиями и, судя по материалам, приведенным в данной книге, вполне успешную жизнь. Сотрудничество в российских, затем русских эмигрантских, а также иноязычных газетах и журналах дало возможность Илье Троцкому, как журналисту, живо интересующемуся современным литературным процессом, познакомиться и общаться с целой плеядой представителей русской и мировой словесности. Его публицистическое и эпистолярное наследие — богатейший источник исторических фактов, которые особенно значимы для профессионалов еще и потому — отмечу это особо! — что Троцкий-журналист, отличаясь высоким профессионализмом, был предельно щепетилен в выборе публикуемого им материала, умело избегая дешевой сенсационности, фальшивок и всякого рода «клубнички». Статьи, интервью, корреспонденция И.М. Троцкого разбросаны по огромному количеству журналов, газет и архивных собраний, а его собственный богатый архив хранится в нью-йоркском Институте еврейских исследований (YIVO). Открытие и изучение этого разнообразного наследия позволило автору настоящей книги добыть ценнейший материал по истории русской культуры, который проливает свет на ранее неизвестные страницы из жизни и творчества многочисленных литераторов и общественных деятелей, с которыми Илья Троцкий имел возможность общаться. В первую очередь это касается последнего классика русской литературы Ивана Бунина, знаменитых писателей эмиграции первой волны Марка Алданова и Дон Аминадо, а также таких европейских звезд, как Кнут Гамсун, Август Стриндберг, Луиджи Пиранделло, Герхард Гауптман и др.

Внимательного изучив источники и исторический фон, на котором происходили события жизни его героя, Марк Уральский в доступной беллетристической форме описал судьбу Ильи Марковича Троцкого, чья биография, публицистика, в том числе мемуарная, а также общественные заслуги (например, инициирование кампании по номинированию Ивана Бунина на Нобелевскую премию по литературе, создание Южноамериканского WOrldORT, работа в нью-йоркском Литфонде) долгое время оставались вне поля зрения историков литературы, культурологов и других исследователей.

Что же касается читателя, интересующегося историей европейской культуры и русского Зарубежья в частности, то книга «Неизвестный Троцкий», содержание которой вполне соответствует названию, позволит ему окунуться в атмосферу «Серебряного века», будней литературной элиты русской эмиграции, напомнит имена видных общественных и политических деятелей из этой среды, сообщит о многих доселе неизвестных событиях и документальных фактах.

В заключение позволю себе выразить надежду, что книга М. Уральского «Неизвестный Троцкий» привлечет должное внимание к личности И.М. Троцкого — незаурядного, в высшей степени достойного человека, и его наиболее значительные литературно-публицистические работы будут собраны по различным изданиям и опубликованы в отдельной хорошо комментированной книге.

Стефано Гардзонио (Пизанский университет)


Введение

Илья Маркович Троцкий, журналист газеты «Русское слово» («русскословец», как их называли) и видный общественный деятель, играл заметную роль в культурной жизни русской эмиграции первой волны. Его имя постоянно мелькает в многочисленных исследованиях, посвященных послереволюционной эмигрантской литературе и журналистике1. Историки и литературоведы, занимающиеся русским Зарубежьем, непременно натыкаются на следы его бурной активности. Тем не менее, долгое время личность И.М. Троцкого — публициста и неутомимого «ходатая по делам русских писателей в изгнании», — оставалась непроясненной ни в историческом, ни в культурологическом контексте. Солженицын, например, неоднократно цитируя И.М. Троцкого во втором томе своего историко-полемического исследования «Двести лет вместе», о нем самом не сказал ни слова. Да и историки эмигрантской литературы не проявляли интереса к его фигуре, ограничиваясь краткими биографическими примечаниями.

Первые подробные и достоверные сведения об И.М. Троцком приводятся в статьях автора настоящей книги, опубликованных в сборнике «Русские евреи в Америке» (РЕВА)2, за которыми последовали другие его публикации.

Есть долг памяти. Если кому-то отдавать долги, то предкам, тем, кто несправедливо забыт, по воле случая или злому умыслу. Книга «Неизвестный Троцкий» относится к разряду документальной беллетристики. По своему характеру это жизнеописание, в котором портрет главного героя — Ильи Марковича Троцкого (1о июня 1879, Ромны, Российская империя — 5 февраля 1969, Нью-Йорк, США) создается в связке с людьми и в окружении людей, с которыми он общался в разные периоды своей бурной жизни: как русский интеллигент и как еврейский подвижник, как журналист и как масон, как общественный деятель и как предприниматель.

Автор сознает, что при таком подходе фигура И.М. Троцкого подчас тонет в деталях — ярких и запоминающихся, имеющих отношение к ее бытованию и судьбе, но не создающих портрета отдельной личности «в галошах, шляпе и пальто». Да и кто такой по большому счету Илья Троцкий? Журналист, общественник... Таких в те годы было десятки. Вот Иван Бунин, с коим он был знаком более 30 лет, это личность. В первую очередь — «классик русской литературы», и к этому еще «биография»! Писать о Великих большая честь, но на этом поле топчутся орды жаждущих сказать нечто свое. Тогда как писать «о малых сих» — трудно, но можно и нужно. Ибо великие живут за счет малых, кои греются в лучах их гения. Илья Троцкий этому убедительный пример. Не будь вокруг Бунина таких, как он, не имел бы этот гений ни Нобелевской, ни средств к существованию.

Свою карьеру журналиста И.М. Троцкий начал в Вене, корреспондентом влиятельной ежедневной газеты «Das Neue Wiener Tagblatt». Затем судьба свела его с русским медиамагнатом Иваном Сытиным, и он

сразу попал в «Русское слово» — крупнейшую газету России <...>. До Первой мировой войны И.М. Троцкий был берлинским корреспондентом «Русского слова», <затем вплоть до 1917 г. ее специальным корреспондентом по скандинавским странам. — М.У>. Влияние заграничных корреспондентов столичных русских газет в эти годы было очень велико, — с ними считались министры и дипломаты, и нередко через журналистов неофициальным путем в Петербург давали знать то, что нельзя было сказать в официальных нотах3.

В начале XX в. И.М. Троцкий опубликовал в русской прессе около 400 статей, многие из которых и поныне весьма занимательны для читателей, интересующихся «Серебряным веком. Помимо работы в качестве корреспондента «Русского слова», он издавал первую русскоязычную газету в Германии, стал первым (и последним) русским журналистом, который поддерживал личные отношения с норвежскими литераторами Бьёрнстьерне Бьёрнсоном, Квидом Квидамсоном, Кнутом Гамсуном и единственным иностранцем, кого принял у себя в доме и удостоил многочасовой беседы гениальный шведский писатель и драматург Август Стриндберг.

Среди его знакомых, интервью с которыми он регулярно публиковал в русской прессе, значились такие корифеи западного литературного мира, как австрийские писатели Артур Шницлер и Петер Альтенберг, немецкие — Герхарт Гауптман, Бернхард Келлерман и Герман Зудерман, датчанин Георг Брандес — один из крупнейших скандинавских мыслителей и литераторов, чье влияние на европейскую литературу ощущается до сих пор. Таким образом, Илья Троцкий, образно выражаясь, играл роль «живого моста», соединявшего в начале XX в. скандинавскую, австро-германскую и русскую культуры.

Оказавшись в эмиграции, И.М. Троцкий продолжал активную литературно-публицистическую деятельность, концентрируя свою энергию как на представлении русскому читателю знаменитых западных писателей — например, нобелевских лауреатов 1920-х Синклера Льюиса и Луиджи Пиранделло, — так и в создании паблисити на Западе корифеям русской эмигрантской литературы, в первую очередь — Ивану Бунину. В дневнике В.Н. Муромцевой-Буниной от 26 декабря 1930 г., где приведена выдержка из письма И.М. Троцкого к одному коллеге-журналисту: пора, начать кампанию номинирования Бунина на Нобелевскую премию, «Друзья Бунина должны взяться за дело!»4

Сам И.М. Троцкий не входил в в ближайшее окружение писателя, как, например, М. Алданов, Б. Зайцев, И. Фонда-минский или М. Цетлина. Он просто был горячим поклонником писательского таланта и его «верным другом», всегда готовым откликнуться на просьбу о помощи.

В своей «буниниане»5 Илья Троцкий отнюдь не ограничивался частной перепиской с друзьями писателя. Как публицист он обратился ко всей эмиграции первой волны. И его голос был услышан. После публикации статей И. Троцкого в парижской газете «Последние новости» и рижской «Сегодня»6 в русском Зарубежье началась активная кампания в пользу Бунина, в которой сам Троцкий, используя свой личный авторитет и обширные знакомства в среде шведских интеллектуалов, играл роль влиятельного лоббиста. Кампания по номинированию Бунина закончилась триумфальным успехом. В 1933 году Иван Алексеевич Бунин стал первым русским писателем, удостоенным Нобелевской премии и одновременно первым в мире литератором-эмигрантом, без гражданства, получившим эту высокую награду. Что касается Ильи Троцкого, то «год Бунина» оказался для него лично очередным переломным моментом в его эмигрантской судьбе. В Германии к власти пришли нацисты и ранней весной 1933 г. И.М. Троцкий в срочном порядке покинул Берлин. С этого времени он жил то в Копенгагене, то в Брюсселе, то в Париже, пока в 1935 г. не перебрался в Аргентину, приняв предложение ОРТ стать представителем этой организации в Южной Америке. С началом Второй мировой войны И.М. Троцкий безвыездно жил в Буэнос-Айресе, а в 1946 г поселился в Нью-Йорке7, где прошли последние, но очень плодотворные в литературном отношении годы его жизни.

Всю свою жизнь, до самых последних дней Илья Троцкий был неутомимым общественником. Он занимался организацией материальной поддержки евреев, пострадавших во время Первой мировой войны, участвовал в акциях помощи жертвам большевицкого голодомора 1920-х, более шестидесяти лет жизни посвятил работе в области еврейского профессионального образования и здравоохранения (ОРТ-ОЗЕ) и, будучи с 1947 г. секретарем нью-йоркского Литфонда, всемерно способствовал выживанию русской эмигрантской культуры. На этом поприще, как свидетельствуют документы, публикуемые в настоящей книге, он вместе с Алдановым и другими друзьями Бунина оказал неоценимую помощь в организации кампании по материальной поддержке больного писателя, оставшегося после войны без средств к существованию.

Активно работал Илья Троцкий и в нью-йоркском «Союзе русских евреев»8, который по части благотворительности помогал всем эмигрантам, невзирая на религиозную принадлежность — при подлинной нужде отказа не было никому.

Как политический деятель И.М. Троцкий до революции примыкал к Народно-социалистической трудовой партии (энесы), а в эмиграции участвовал в деятельности Республиканско-демократического объединения9. Он занимал умеренные социал-демократические позиции и был известной и уважаемой в среде правых социалистов Австрии, Дании и Голландии фигурой.

При его жизнеописании нельзя не коснуться истории революции и Гражданской войны, русской послереволюционной эмиграции, не сказать о духовной атмосфере, в которой эти события вызревали и разразились. После 1917-го «Серебряный век» оказался разорванным на части. Одна из них, «модернистская», до конца 1920-х развивалась в Советской России в русле «Первого русского авангарда», а затем — «социалистического реализма». Другая часть, как «очаг истинно русской культуры», бережно сохранялась в русском Зарубежье, в среде эмиграции первой волны.

Во что вскоре превратилась русская революция, не поймет никто, ее не видевший. Зрелище это было совершенно нестерпимо для всякого, кто не утратил образа и подобия Божия, и из России бежали все имевшие возможность бежать. Бежало и огромное большинство самых видных русских писателей, и прежде всего потому, что в России их ждала или бессмысленная смерть от руки первого встречного злодея, пьяного от разнузданности и безнаказанности, от грабежа, от вина, от крови, от кокаина, или позорное рабское существование во тьме, во вшах, в лохмотьях, среди эпидемий, в холоде, в голоде, в пещерных муках желудка и унизительных заботах только о нем, под вечной угрозой быть выброшенным из своего нищенского угла на улицу, быть посланным на уборку солдатских нечистот в казарму, быть без всякой причины арестованным, избитым, оскорбленным, увидеть свою мать, сестру или жену изнасилованной — и в полном молчании, ибо за малейшее свободное слово в России могут вырезать язык10.

Волна революции вымыла в Зарубежье весь цвет русской литературы и публицистики «Серебряного века».

Среди интеллектуалов первой волны в общем и целом превалировали либерально-демократические умонастроения, выразителем которых были две крупнейшие газеты русского Зарубежья — парижская «Последние новости» и рижская «Сегодня». С ними активно сотрудничал И. Троцкий, здесь же печатались И. Бунин, М. Алданов и другие писатели-эмигранты. На более правых, охранительских позициях стояла парижская газета «Возрождение». В ней после 1926 г. из представителей бунинского окружения публиковали свои произведения только Марк Алданов, Борис Зайцев, Александр Куприн и Николай Рощин.

Другую часть интеллектуальной элиты русской диаспоры — менее многочисленную, но компактную и весьма сплоченную, составляли консерваторы-монархисты и национал-патриоты разных оттенков, опиравшиеся на симпатии «молчаливого большинства» — пассивных, с точки зрения интеллектуальной и общественной активности, эмигрантских масс. В этой среде пропагандировались «Протоколы сионских мудрецов», разрабатывались теории «жидомасонского заговора», процветали антисемитизм, антиэкуменизм, великодержавный русский шовинизм и другие подобного рода «прелести мира сего». У них были свои органы печати, как правило, сугубо публицистические, малотиражные, рассчитанные на узкий круг единомышленников. Беллетристика в изданиях консервативно-монархического толка была представлена слабо, и в целом ничего, заслуживающего внимания с точки зрения высокой литературы, эта среда на свет не произвела.

На правом фланге обретались и «просвещенные консерваторы», как философ Иван Ильин или историк Сергей Ольденбург, дистанцировавшиеся от эксцессов «кондовой» русской духовности и поддерживавшие плодотворный и весьма интересный в историко-культурной ретроспективе диалог со своими оппонентами из либерально-демократического лагеря — см., например, переписку члена ЦК партии кадетов «московского златоуста» Маклакова с известным консерватором-монархистом Шульгиным11.

Обращаясь к ретроспективе литературного наследия русской эмиграции, можно согласиться с мнением одного из друзей И.М. Троцкого — поэта-сатирика Дон Аминадо:

Несмотря на твердо укоренившееся мнение, что дубовый листок, оторвавшийся от ветки родимой, должен непременно засохнуть и превратиться в пыль, равно как обречен на гибель и разложение каждый покинувший родную почву и подпочвенные пласты честный писатель, — кстати сказать, о Тургеневе, написавшем большинство своих произведений в Буживале под Парижем, почему-то забывали, — несмотря на все эти мрачные предпосылки и предсказания, литература в эмиграции расцвела пышным цветом.

«Жизнь Арсеньева», «Митину любовь», «Последнее свиданье» и «Солнечный удар», не говоря уже о целом ряде других книг рассказов, стихов и воспоминаний, Бунин написал на берегу Средиземного моря, в Грассе, в Приморских Альпах, на берегу Атлантического океана, в Париже, а не на Волге, не в Москве, и не в Елецком уезде Орловской губернии.

Куприн написал своих «Юнкеров», «Елань», книгу «Храбрые беглецы», рассказы для детей, не выезжая с улицы Жака Оффенбаха, и, конечно, задолго до того страшного дня, когда бессильного, немощного, полупарализованного, полуживого, и уже бывшего, а не сущего, везли его в отдельном купэ на советскую родину, на подпочвенные пласты, на осиротевшую дачу в Гатчине.

Все вещи Алданова, начиная от «Св. Елены» и «Девятого Термидора» и кончая «Ключом», «Бегством», «Истоками», — блестящий перечень их в несколько строк не уложишь, — задуманы и созданы в эмиграции, заграницей, за рубежом.

Рассказы, романы, повести Бориса Зайцева — «Анна», «Дом в Пасси», его «Тургенев», «Жуковский», — все это плоды трудов и дней невольного и длительного изгнания.

Свою замечательную книгу «После России» Марина Цветаева написала тоже здесь, а не там.

Там была только одиночная камера, и в одиночной камере смерть.

То же самое, и в полной мере, относилось и к Осоргину, и к Адамовичу, и к Ходасевичу, и к Мочульскому, и к многочисленным молодым беллетристам и поэтам, чуть ли возникшим и окрепшим уже в эмиграции.

А об историках, философах, и ученых и говорить не приходится.

Бердяев, Лев Шестов, Ростовцев, Лосский, Степун, — вся эта Большая, а не Малая медведица, расточала свой звездный блеск тоже не на русские, и на иностранные горизонты. И вот оказывалось, что о любви к отечеству и о народной гордости можно было с полным правом декламировать вслух не только на Ленинском шоссе или на площади Урицкого, но и где-то у черта на рогах, на левом берегу Сены, в стареньком помещении Тургеневской библиотеки, неожиданно пополнившейся томами и томами новых изгнанников, на которых, продолжая желтеть от времени, глядели старомодные портреты Герцена и Огарева, не убоявшихся легкокрылого афоризма, что мол на подошвах сапог нельзя унести с собой родину...

Оказалось, что можно, и что история эта, конечно, повторяется12.

Однако помимо творческого потенциала и высоких принципов существовала еще и грубая реальность: литературная среда русского Зарубежья была перенасыщена профессиональными литераторами, и жить на одни гонорары было практически невозможно13, хотя такие журналисты «с именем», как И.М. Троцкий, были востребованы.

Кроме жесткой конкуренции и хронического безденежья литераторы-эмигранты постоянно сталкивались с враждебным отношением к себе местных собратьев по перу, в большинстве своем симпатизировавших Советскому Союзу. Да и правительства западных демократий, из-за боязни осложнений во взаимоотношениях с СССР, не выказывали особого

желания помогать русским эмигрантским сообществам.

Среди европейских писателей «первого эшелона» были, конечно, случаи глубокого понимания и сочувствия участи русских изгнанников. Так, например, Томас Манн после своей первой личной встрече с Буниным в парижской квартире Льва Шестова (28 января 1926 г.)14 писал, что приверженность к культуре своей страны:

<...> сегодня обрекает людей <типа Бунина>стать контрреволюционерами, буржуазными, антипролетарскими, политическими преступниками, вынужденными покинуть свою страну, если это удается. Тут я чувствую симпатию, солидарность — некоторого рода потенциальное товарищество; ибо мы в Германии еще не дошли до того, чтобы писатель с чертами характера, похожими на бунинские, должен был отряхивать прах отечества со своих ног и есть хлеб Запада. Но я не сомневаюсь нисколько в том, что в подобных обстоятельствах я разделил бы его судьбу».

Увы, для Томаса Манна последнее замечание оказалось пророческим — через всего семь лет он сам стал изгнанником. Однако, в общем и целом, западные интеллектуалы относились к русской эмиграции неприязненно.

Эти изгнанники нашли столь мало сочувствия и понимания со стороны принявших их стран. Чудовищность положения русских эмигрантов заключалась в том, что к ним, сбежавшим от ада большевистской революции, относились с таким презрением, будто бы они были отребьем человечества или отбросами истории15.

Таким образом, упорная полувековая работа русской диаспоры по сохранению в Зарубежье очага истинно русской культуры шла в условиях «борьбы за выживание». В отличие от советских «литераторов-вельмож» (Горький, А.Н. Толстой, К. Федин, И. Эренбург), осыпаемых золотым дождем гонораров, премий и привилегий, писатели-эмигранты, и в их числе первый русский нобелевский лауреат по литературе

Иван Бунин, на Западе влачили полунищенское существование16. В подобном ракурсе результаты их работы кажутся еще более поразительными — по своему объему, культурно-историческому и художественному значению.

Мироощущение интеллектуальной элиты русского Зарубежья Иван Бунин выразил в своей программной речи «Миссия русской эмиграции» (Париж, 16 февраля 1924 г.17):

Если бы даже наш исход из России был только инстинктивным протестом против душегубства и разрушительства, воцарившегося там, то и тогда нужно было бы сказать, что легла на нас миссия некоего указания: «Взгляни, мир, на этот великий исход и осмысли его значение. Вот перед тобой миллион из числа лучших русских душ, свидетельствующих, что далеко не вся Россия приемлет власть, низость и злодеяния ее захватчиков; перед тобой миллион душ, облеченных в глубочайший траур, душ, коим было дано видеть гибель и срам одного из самых могущественных земных царств и знать, что это царство есть плоть и кровь их, дано было оставить домы и гробы отчие, часто поруганные, оплакать горчайшими слезами тысячи и тысячи безвинно убиенных и замученных, лишиться всякого человеческого благополучия, испытать врага столь подлого и свирепого, что нет имени его подлости и свирепству, мучиться всеми казнями египетскими в своем отступлении перед ним, воспринять все мыслимые унижения и заушения на путях чужеземного скитальчества: взгляни, мир, и знай, что пишется в твоих летописях одна из самых черных и, быть может, роковых для тебя страниц!» <...> Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием , памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурой. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом, чудовищные последствия которого неисчислимы... <...>

Миссия русской эмиграции, доказавшей своим исходом из России и своей борьбой, своими ледяными походами, что она не

только за страх, но и за совесть не приемлет Ленинских градов, Ленинских заповедей, миссия эта заключается ныне в продолжении этого неприятия. «Они хотят, чтобы реки текли вспять, не хотят признать совершившегося!» Нет, не так, мы хотим не обратного, а только иного течения. Мы не отрицаем факта, а расцениваем с точки зрения не партийной, не политической, а человеческой, религиозной. <...> мы очень прислушиваемся и — ясно слышим все еще тот же и все еще преобладающий голос хама, хищника и комсомольца да глухие вздохи. Знаю, многие уже сдались, многие пали, а сдадутся и падут еще тысячи и тысячи. Но все равно: останутся и такие, что не сдадутся никогда. И пребудут в верности заповедям Синайским и Галилейским, а не планетарной матерщине <...>. Пребудут в любви к России Сергия Преподобного, а не той, что распевала: «Ах, ах, тра-та-та, без креста!» и будто бы мистически пылала во имя какого-то будущего, вящего воссияния. <...>

Говорили — скорбно и трогательно — говорили на древней Руси: «Подождем, православные, когда Бог переменит орду»! Давайте подождем и мы. Подождем соглашаться на новый «похабный мир» с нынешней ордой18.

Успех бунинской речи сделал писателя духовным лидером той интеллектуальной части русской эмиграции, где превалировали либерально-демократические воззрения, христианский персонализм и мессианизм. Из людей именно такого типа организовался своего рода «бунинский круг», к которому принадлежал и И.М. Троцкий. Для всего бунинского окружения:

Задача сохранения культуры исчезнувшей старой России переросла в миссию русской эмиграции. Культура Российского зарубежья оказалась фантомным отражением Серебряного века, в атмосфере которого выросли ее представители19.

В повседневной жизни Бунин был на редкость сложной, артистически-изменчивой натурой. Всегда и во всем характер его проявлялся в самой широкой гамме эмоций. Здесь помимо писательского тщеславия и сугубого эгоцентризма он неизменно выказывал искреннюю отзывчивость на чужое горе, застенчивость, резкую правдивость и еще, говоря словами его старого друга Куприна, «какое-то жадное ко всему крайнему любопытство».

Возможно, в силу этих качеств бунинского характера возникла многолетняя его дружба с Алдановым — явление в мире искусств уникальное. Других примеров таких трогательно доверительных, простых, без охлаждений и ссор, дружеских отношений между двумя выдающимися литераторами, один из которых считался самым значительным, а другой — самым читаемым писателем русского Зарубежья, история отечественной культуры не знает. В этом свете проясняется и подоплека отношений между Ильей Троцким и Марком Алдановым, иллюстрирующихся их перепиской, публикуемой в настоящей книге.

Супруги Бунины были многим обязаны по жизни дружеской поддержке своего окружения. Но и сами они в критических ситуациях готовы были прийти им на помощь.

О гражданском подвиге И. Бунина, приютившего в своем доме в Грассе литератора Александра Бахраха, которому как еврею некуда было деться в оккупированной нацистами Франции, и прятавшего «под своей крышей» во время облавы на евреев супругов Александра и Стефу Либерман, рассказывается в разделе Гл. 5. «Спасенные Буниным»: Александр Бахрах и супруги Либерман.

История русской эмиграции первой волны знает немало сумасбродных проектов, подлостей «во благо великой идеи», фактов прямого предательства «горячо любимой родины» и других эксцессов, присущих экзистенциальному состоянию «тотальной отверженности». Все они относятся к разряду «банальных истин».

Тогда как созидательно-творческий импульс русской эмиграции — уникальный, как уже отмечалось выше, культурологический проект «сохранения очага», достоин самого тщательного изучения. В этом ракурсе Илья Маркович Троцкий — литератор, общественник, демократический социалист и масон, как историческая фигура являет собой обобщенный типаж русского интеллигента «Серебряного века», а его долгая жизнь, насыщенная многочисленными контактами, разъездами, полемическими выступлениями и публицистической деятельностью — своего рода зеркало русской эмиграции первой волны.

Возможно, настоящее и не изменяется к лучшему от нашего постижения истории, но — и в этом пишущий эти строки глубоко убежден — знание прошлого придает обыденности стиль, форму и содержание, а значит — делает повседневную жизнь ярче и интересней.

В процессе изыскания и подготовки материалов для данной книги неоценимую помощь автору оказали Гунард Берг (Нью-Йорк), Татьяна Гладкова (Париж), Ричард Девис (Лидс), Готтфрид Кратц (Мюнстер), Борис Равдин (Рига), профессор Галина Родина (Арзамас), Габриэль Суперфин (Бремен), профессор Владимир Хазан (Иерусалим), Татьяна Чеботарева (Нью-Йорк), профессор Магнус Юнггрен (Стокгольм). Всем им автор выражает свою глубокую благодарность. Особенно признателен автор Олегу Коростелеву (Москва) — за постоянную поддержку советом и делом, а также академику Александру Лаврову (С.-Петербург), Сергею Морозову (Москва) и профессору Стефано Гардзонио (Пиза), взявшим на себя труд прочесть рукопись и высказать свои замечания. Примечания, идущие по тексту, даются в сокращенном виде.

ОПИСАНИЕ АРХИВОВ

В YIVO-архиве И.М. Троцкого (Title: Ilya Trotsky, ID: RG 577, Inclusive Dates: 1937-1968 (www.yivoarchives.org/?p=collections/ controlcard&id=32945) хранятся документы, относящиеся главным образом лишь к периоду его жизни в Новом Свете. Архив состоит из четырех боксов.

В Box I собраны подлинники писем, среди которых особый интерес представляют письма писателей М. Алданова, И. Бунина, Дон Аминадо, Т. Варшер, С. Орема и М. Авенбурга, публикуемые в настоящей книге. В Box II находятся рукописи различных авторов, копии газетных статей, личные документы, поздравительные телеграммы по случаю 75-летия, перечень русских писателей в Париже и др. материалы, в Box III — рукописи самого И. Троцкого, например, «Путешествие по южной Америке» (на испанском), автографы его статей на различных языках и др. материалы, а в Box IV — три альбома с копиями статей И. Троцкого на немецком и идише, тексты Августа Гайлита и Стефана Поллачека на немецком языке.

Другая часть публикуемых в настоящей книге писем и материалы, имеющих отношение к личности И.М. Троцкого, разыскана автором в Бахметьевском архиве (BAR) — три письма И. Троцкого к М. Алданову, Русском архиве Лидсского университета (РАЛ/LRA) — письма И. Троцкого к Буниным, архиве Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (HIA), архиве «Джойнт» (JDC Archivé) и личном архиве Рикардо Авенбурга (Буэнос-Айрес).

Примечания

1 Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман А. Русская печать в Риге: Из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. 3. Stanford, 1997; Солженицын А.И. Двести лет вместе (1795-1995). М., 2001-2002; Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать: Из мемуарного и эпистолярного наследия / Общая ред., вступит, статья и комм. В. Хазана. Jerusalem, 2011; Будницкий О.В., Полян АЛ. Русско-еврейский Берлин (1920-1941). М., 2013; Schlögel К., Ки-cher K, Suchy В., Thun G. Chronik russischen Lebens in Deutschland 1918-1941. Berlin, 1995; Марченко ТВ. Русские писатели и

Нобелевская премия (1901-1955)- Köln; München, 2007 (Bausteine zur slavischen Philologie und Kulturgeschichte; Bd. 55).

2 Уральский M. Илья Маркович Троцкий — публицист, общественный деятель, ходатай за русских литераторов в изгнании // Русские евреи в Америке (ниже всюду — РЕВА). Кн. 9. Торонто; СПб., 2014. С. 82-162.

3 Седых А. Памяти И.М. Троцкого // Новое русское слово. 1969. № 20423. 7 февраля. С. 1.

4 Из письма И. Троцкого С. Полякову-Литовцеву // Устами Буниных: Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы. Т. 2. Мюнхен, 1982. С. 235.

5 Уральский М. Память сердца: буниниана Ильи Троцкого // Вопросы литературы. 2014. № 6. С. 325-344-

6 Троцкий И. Среди нобелевских лауреатов (письмо из Стокгольма) // Последние новости. 1930. № 3560. 21 декабря; Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию? (письмо из Стокгольма) // Сегодня. 1930. № 360. 30 декабря.

7 Приезд И.М. Троцкого // Новое русское слово. 1946. 1 октября. С. 3.

8 Эта европейская организация эмиграции «первой волны», воссозданная в Нью-Йорке в 1942 г., после войны под руководством Якова Фрумкина среди прочего занималась издательской деятельностью.

9 Талас М. Республиканско-демократическое объединение российской эмиграции: организация, стратегия и тактика (http:// cyberleninka.ru/article/n/respublikansko-demokraticheskoe-obedinenie-rossiyskoy-emigratsii-organizatsiya-strategiya-i-taktika).

10 Бунин И.А. Письмо к Боссару (21 июля 1921 г.) // И.А. Бунин: Pro et contra. СПб., 2001. С. 32.

11 Спор о России: В.А. Маклаков — В.В. Шульгин. Переписка 1919-1939 гг. / Сост., вступит, ст. и прим. О.В. Будницкого. М., 2012.

12 Дон Аминадо. Поезд на третьем пути. М., 2000. С. 693-694.

13 Березовая Л.Т. Культурная миссия пореволюционной эмиграции как наследие Серебряного века // Новый Исторический вестник. 2001. № 3 (5).

14 Манн Т. Парижский отчет // И.А. Бунин: Pro et contra. С. 115-

116.

15 Герра Р. Несостоявшийся диалог // Новый журнал. 2009 (http:// magazines.russ.ru/nj/2009/257/ge20.html).

16 М. Алданов, призывая Бунина не быть излишне щепетильным в отношениях с меценатами, писал 21 декабря 1948 г.: «Во все времена — даже и в лучшие времена — знаменитейшие писатели часто не могли прожить своим трудом, и, от Горация до Гоголя и до наших современников, жили в значительной мере тем, что их друзья собирали для них деньги». (Грин М. Письма М.А. Алданова к И.А. и В.Н. Буниным // Новый журнал. 1965. № 81. С. 128).

17 Бунин ИЛ. Миссия русской эмиграции (http://bunin.niv.ru/ bunin/bio/missiya-emigracii.htm); Бакунцев А.В. Речь И.А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи (По материалам эмигрантской и советской периодики 1920-х гг.) // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. М., 2014. С. 268-337.

18 Бунин И. Великий дурман: Неизвестные страницы / Сост., вступит. статья, прим. О. Василевской. М., 1997.. С. 126-138.

19 Березовая А.Г Культурная миссия пореволюционной эмиграции как наследие Серебряного века. 2001.

Глава 1 В начале пути

К сожалению, сведений о начальном (до 1906 г.) российском периоде жизни Ильи Марковича Троцкого не сохранилось, а сам он об этом в своих статьях-воспоминаниях не рассказывает. Эту часть его биографии приходится воссоздавать на основе косвенных данных. При этом некоторые датировки являются приблизительными. Отрывочные воспоминания его младшего брата — Я.М. Троцкого, которые используются в тексте, относятся к середине 1960-х. Якову Марковичу тогда уже было за восемьдесят и, хотя он и обладал ясной памятью, никакие точные даты им не упоминались. По всей видимости, Илья Маркович впервые появился в Петербурге в 1903-1904 г., в конце 1905 г. он переезжает в Вену, а в 1907 — в Берлин. Начиная с даты «первого берлинского периода» жизни И.М. Троцкого, все этапы его большого жизненного пути определены достаточно точно. В адресных книгах Вены и Берлина фамилия Ильи Троцкого (Ilja Trotzky) появляется с 1906 г. (по 1908 г.) и с 1909 г. (по 1914 г.) соответственно.

Илья (Минахем Элияху) Маркович (Мордухаевич) Троцкий родился 1о июня 1879 г. в Ромнах — уездном городе Полтавской губернии, расположенном на правом берегу Сулы (левого притока Днепра), в устье реки Ромна, в небогатой многодетной еврейской семье. К концу XIX в. это был маленький — около 23 ооо человек, город с немощеными и неосвещаемыми улицами и домами, в большинстве своем крытыми соломой. Евреи составляли почти третью часть населения города. В основном это были ремесленники и тор-говцы. Во многом благодаря активности последних ежегодно в Ромнах происходили четыре ярмарки, на которые доставлялись товары из других городов Украины, России и Белоруссии. Две из них — Вознесенская и Ильинская, известные далеко за пределами Украины, продолжались от двух до трех недель. В 1881 г. и в октябре 1905-го в Ромнах произошли погромы (в 1905 г. восемь евреев были убиты), после которых часть евреев эмигрировала, в том числе семья знаменитого сиониста Хаима Арлозорова1, одного из пионеров создания государства Израиль.

Из известных в истории людей помимо И.М. Троцкого в Ромнах: родились, будущий «отец советской физики» Абрам Иоффе, революционер, а впоследствии активный сионист Петр Рутенберг, знаменитый большевик Григорий Сокольников (Бриллиант) и Александр Таиров (Корнблит) — выдающийся театральный режиссер, основатель Камерного театра. В Ромнах не было мужской гимназии, но существовало реальное училище (с 1877 г.), в котором учились А. Иоффе, И.М. Троцкий, П. Рутенберг и будущий выдающийся ученый в области прикладной механики Степан Тимошенко2. Будучи погодками, они, возможно, окончили училище в одно и то же время — в 1896 г. Все перечисленные выпускники РРУ воспользовались правом поступления в высшие учебные заведения Российской империи. Абрам Иоффе, например, отправился затем в Петербург, учиться в Технологическом институте3, позднее там же учился и Рутенберг, а Тимошенко окончил Петербургский институт путей сообщения (1901 г.). Что касается И.М. Троцкого, то в отличие от товарищей он поехал получать дальнейшее образование в Екатеринослав, в Высшее Горное училище (ЕВГУ)4. Известно, что Абрама Иоффе и Степана Тимошенко связывала многолетняя дружба. Тимошенко и Рутенберг состояли в переписке. Однако сведений об отношениях между И.М. Троцким и его одноклассниками нет. Иоффе и Тимошенко были далеки от литературы и политики, а И.М. Троцкий как журналист не интересовался научными проблемами.

Но вот то, что ни Илья Троцкий, ни Петр Рутенберг друг о друге в своих воспоминаниях не упоминают, кажется странным, поскольку оба они, будучи социалистами, участвовали в российской общественно-политической жизни. Впрочем, один раз журналист все же вспомнил о Рутенберге — в статье на немецком языке «Мартин Иванович5. Один эпизод из жизни Рутенберга», опубликованной в газете «Еврейское недельное обозрение» («Jüdische Wochenschau»)6, выходившей в Буэнос-Айресе, где он жил в годы Второй мировой войны. Статья по существу является некрологом — Рутенберг скончался в Иерусалиме 3 января 1942 г., и звучит как торжественный панегирик борцу за освобождение рабочего класса Российской империи, а впоследствии активному сионисту, ушедшему в мир иной. Из всей яркой жизни Рутенберга акцент в ней сделан только на один эпизод — организацию им казни агента царской охранки попа Гапона. «Убийство попа Гапона» — одно из нераскрытых политических преступлений в царской России. Жертвой убийства стал 36-летний политик и общественный деятель, руководитель Собрания русских фабрично-заводских рабочих Петербурга, бывший священник Георгий Аполлонович Гапон. Убийство произошло 28 марта (10 апреля) 1906 г. в пригороде Петербурга, дачном поселке Озерки. Возбужденное следствие не привело ни к каким результатам и через несколько лет было закрыто. Материалы следственного дела остались необнародованными. В качестве главного подозреваемого в следственном деле фигурировал член партии эсеров, инженер П.М. Рутенберг. В 1909 г. он опубликовал заявление, в котором признавал, что совершил убийство Гапона по поручению ЦК партии эсеров. Интересно, что подчеркивая факт рождения Пинхаса Рутенберга в ортодоксальной еврейской семье виноторговцев из провинциального украинского городка, рассказывая о его учебе в хедере и лишь затем — с 11 лет, по настоянию матери! — в «христианском реальном училище», Троцкий скромно умалчивает о том, что они с покойным погодки, земляки и, вполне возможно, одноклассники. Более того, сближение Рутенберга с социал-демократами (он примыкал к левым эсерам) произошло в Екатеринославле, причем именно в те годы, когда там жил и учился в ЕВГУ И.М. Троцкий. Таким образом, вопрос, почему это личное знакомство не отмечено в некрологе и не прослеживается больше в других мемуарных публикациях Ильи Марковича, остается загадкой. В начале 1900-х Илья Маркович Троцкий окончил ЕВГУ, получив профессию маркшейдера. Однако его больше прельщала карьера на литературном поприще, и он всячески стремится войти в литературную среду. И.М. Троцкий публикует заметки в южнорусских газетах7, а в 1903-1904 гг. появляется в Петербурге, где посещает литературные «воскресенья» Федора Сологуба на 7-й линии Васильевского острова.

Из отрывочных замечаний И.М. Троцкого следует, что ему в те годы помогала освоиться в литературной среде будущая жена Сологуба — писательница, переводчик и деятель женского движения Анастасия Чеботаревская, работавшая с 1905 г. в редакции петербургского «Журнала для всех». Символистская атмосфера сологубовских посиделок не повлияла на вкусы Ильи Троцкого, чьи предпочтения никогда не выходили за рамки классической традиции — Пушкин, Толстой, Чехов, Горький, Куприн, Бунин, Алданов.

«Два Троцких»

Определенную роль в возникновении «затененности», окутывающей в исторической ретроспективе жизнь и деятельность И.М. Троцкого, несомненно, играет сама его фамилия.

Среди ошибок, связанных с отождествлением имени «Троцкий» с теми или иными историческими фактами, имеются и злонамеренные подтасовки. Например, апологеты теории «иудео-масонского заговора» записывают в масоны Л.Д. Троцкого — заклятого врага масонства, на том лишь основании, что в списках членов парижской ложи «Свободная Россия» значится И.М. Троцкий8. Последний, действительно, был инкорпорирован в эту ложу в 1937 г. и принимал участие в масонском движении вплоть до своей кончины. Об И.М. Троцком-масоне будет рассказано ниже, в разделе Гл. 5 «Илья Троцкий и русские масоны», но курьезных случаев, когда Илью Марковича отождествляли со Львом Давидовичем и наоборот, можно найти предостаточно. Ведь они не только были ровесники и земляки, но с 1905 по 1917 гг. оба обретались в Западной Европе — в Австрии (Вена), Германии (Берлин) и Скандинавии (Копенгаген, Стокгольм). В кайзеровском Берлине оба Троцких представляли в качестве иностранных корреспондентов влиятельные российские газеты: Илья Маркович — «Русское слово», а Лев Давидович — «Киевскую мысль»9. Несомненно, уже по этой причине их постоянно путали друг с другом.

Вот что, например, писал на сей счет главный редактор немецкоязычной венгерской газеты «Пестер Ллойд»10 Джозеф Фешци (сообщая о публикации в своем издании статьи Ильи Троцкого «Трагедия одной фамилии»):

Будапешт, 21.11.1927

Глубокоуважаемый коллега!

Само собой разумеется, что из-за Вашей фамилии Вас часто путают с другим Троцким, и для Вас — эмигранта, преследуемого советским режимом и вынужденного жить на чужбине, это является фатальным обстоятельством. Из двух интересных статей, что вы мне прислали, я хочу опубликовать одну, под названием «Трагедия одной фамилии». Гонорар за нее будет перечислен на ваш берлинский адрес.

Лев Давидович Троцкий, урожденный Бронштейн, имел много партийных кличек и псевдонимов. Троцким он вошел в историю по воле случая. Убегая в 1902 г. из сибирской ссылки, он вписал в фальшивый паспорт фамилию надзирателя одесской тюрьмы, в которой ему пришлось сидеть в 1898 г. Новая фамилия постепенно пристала к нему навсегда.

Г.А. Зив, соратник Л.Д. Бронштейна по революционной борьбе, вспоминал:

Как только я впервые увидел этот псевдоним, в моей памяти невольно всплыла импозантная фигура Троцкого, старшего надзирателя одесской тюрьмы, величественно опирающегося на свою длинную саблю и из своего центра держащего в руках всю тысячную толпу непривыкших к покорности и повиновению обитателей тюрьмы, всех младших надзирателей и даже самого начальника тюрьмы.

Сильная и властная фигура Троцкого несомненно произвела глубокое впечатление и на Бронштейна.

И чем более я знакомился с деятельностью Бронштейна впоследствии, тем больше росла во мне уверенность, что Бронштейн свою новую фамилию позаимствовал у царька одесской тюрьмы11.

Хотя «Троцкий» для Ильи Марковича — родовое имя, а для Льва Давидовича — псевдоним, типологически они во многом схожи личностями: оба одногодки, родом с Украины, в раннем детстве посещали хедер, затем реальное училище. С юности обоих привлекала журналистика. Лев Давидович с самого начала своей литературно-публицистической деятельности заявил себя незаурядным политическим и литературным критиком: кусачим, проницательным, обладающим четко формулируемой «установкой», ярким и напористым стилем.

Лев Троцкий — публицист «идейный», точнее — ангажированный, а поэтому в своих статьях — будь то политический памфлет или литературная критика, — всегда манифестирует, как ледоход, пробивая в закостенелом, по его убеждению, духовном пространстве свежие идеи. Но, так или иначе, все они сводятся к вычленению подспудных «причин», благодаря которым появляется на свет разбираемое им произведение. И всегда эти причины имеют социальную природу. Из любой литературы Л.Д. Троцкий «по капле выдавливает» буржуя12. В созданной его усилиями «Трисэсэ-рии»13 подобный подход лег в основу пресловутого метода социалистического реализма.

Тогда как Илья Маркович Троцкий — вполне заурядный очеркист, без особых аналитических, метафизических или идейных амбиций. По классификации другого Троцкого, он типичный

мелкобуржуазный интеллигент, <который — М.У.> — увы! — в качестве «инструмента», пользуется беглыми наблюдениями и поверхностными обобщениями — до тех пор, пока большие события не ударят его крепко по темени14.

Илья Троцкий — кочующий по миру журналист, собиратель фактов для корреспонденций типа «обо всем понемножку», «милый друг» различного рода знаменитостей, сочинитель трогательных воспоминаний с ностальгической жилкой — в исторической перспективе фигура не политическая, а культурологическая. Он боготворил литературу — эту «священную корову» русской духовности

и как всякому русскому интеллигенту, ему было свойственно просветительство — желание научить народ азбуке, преподать ему некие элементарные навыки, <в том числе — М.У.> гигиенического свойства15,

— избегая при этом крайностей, свойственных его идеологически ангажированному однофамильцу.

В качестве примера, характеризующего литературную публицистику «двух Троцких», можно сопоставить их статьи о популярном в конце XIX — начале XX в. немецком писателе Германе Зудермане16.

В 1902 г. Лев Троцкий опубликовал в газете «Восточное обозрение» статью «Да здравствует жизнь!» о драме Зудермана «Es lebe das Leben!»17. Это была первая в России серьезная критическая работа о творчестве популярного в конце XIX — начале XX в. немецкого писателя. Автор начинает статью с формулировки своего видения литературного жанра трагедии как отражения «социальных законов».

...в классической трагедии главным действующим лицом — хотя и без лица — был Рок. Он сокрушал, расстраивал, губил, карал, он потрясал сердца, он рождал в зрителях трепет ужаса («беременные женщины выкидывали, дети умирали в содроганиях», говорит наивное предание), — в этом собственно и крылось торжественное величие трагедии. Теперь рока нет. Его роль выполняется (pardon!) мелкой сволочью социальных законов — спроса и предложения, конкуренции, кризисов и пр. и пр., — армия более дисциплинированная, но не менее безжалостная. Темная стихийная сила Судьбы, неожиданными и неотразимыми волнами смывающая, как прибрежный песок, человеческие надежды, ожидания и идеалы, разменялась — обидно сказать! — на цифры, на статистику.

Я полагаю, однако, что дело все-таки не в этом. Где бы ни лежали причины «вырождения» трагедии, во всяком случае несомненно, что превращение Рока в социальный закон не лишило страстей их напряженности, страданий — их пафоса... Законы общественной жизни и партийные принципы, в которые их облекает сознание, это тоже сила, не уступающая в своем величии древнему фатуму.

Общественные принципы в своей безжалостной принудительности способны, не менее Судьбы Эсхила, растереть в прах индивидуальную душу, если она вступит с ними в конфликт. <...>

Речь у нас идет о пятиактной пьесе Зудермана <...> «Да здравствует жизнь!».

Это произведение носит название драмы, но в нем, — если отрешиться от схоластических критериев — можно найти все основные элементы трагедии. Другой вопрос — до какой высоты сумел их поднять Зудерман...

Далее идет краткое изложение сюжета пьесы, который строится на конфликте между отвлеченными моральными принципами аристократа-охранителя, радеющего за святость института брака, и реальной ситуацией, где он оказывается возлюбленным жены собственного друга и единомышленника.

Здесь, на сцене, — мир личных отношений. Тот же барон любит в течение пятнадцати лет жену своего друга Беату, которая и является его истинной подругой жизни, вдохновительницей его лучших идей, «сущностью, окраской и апогеем его бытия», наконец, воспитательницей его сына. Интимные отношения развиваются в борьбе с основами общественно-нравственного миросозерцания, которая углубляет их и под конец сообщает им невыразимый трагизм. Принципы проходят железною стопою по человеческим костям.

В общем и целом — вполне толстовская проблематика из «Анны Карениной» и «Крейцеровой сонаты», где герои являются мучениками своих собственных принципов. Однако Лев Троцкий находит истинных виновников личной трагедии главного героя — барона Рихарда Фелькерлинга в лице ряда второстепенных персонажей и далее делает далеко идущие выводы в духе ницшеанской концепции гибели принципов аристократического благородства под натиском «ресентимента». В качестве носителей столь низменной духовности в пьесе, по мнению Л. Троцкого, выступают представители «рыцарско-германско-европейско-капиталистического миросозерцания». <Они — М.У.>, а не идеалисты реакции Фелькерлинги, составляют материальную силу партии угнетения. Все живое гибнет в ее атмосфере.

Да и не может быть иначе в той немецкой среде, где реальные основы всех понятий и суждений давно размыты. Где весь идеализм, одухотворявший некогда жизнь, выдохся без остатка и заменился несколькими окостеневшими формулами «господской морали», патетически провозглашаемыми в парадных случаях, но нарушаемыми на каждом шагу практического обихода. Где собственная сословная «честь», утратившая старый романтический ореол, представляется лишь прозаическим «исполнительным листом», выданным из государственной германской канцелярии на право взыскания с плебейских масс.

Сын этой среды, который смотрит на ее моральные постулаты не как на неизбежный «этикет», а как на руководящие и вдохновляющие идеи, который чуток и честен с собою настолько, чтобы давать себе отчет во всех нравственных конфликтах, создаваемых его общественным положением, который в то же время настолько пропитан предрассудками своего «общества», что отречься от них для него значило бы отказаться от разумного существования, — такой человек воплощает в своем лице трагические черты отжившего сословия.

Как герой античной трагедии, он обречен року... року своей касты. Таков барон Рихард Фелькерлинг.

Судьба его безмерно скорбна. Но в наше отношение к нему примешивается струя холода. Понятно почему: для нас это человек другой планеты. Хочется сказать: пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Нам же пристало жить, жить и работать для жизни.

Es lebe das Leben!

Десятилетие спустя И.М. Троцкий публикует в газете «Русское слово» свое интервью с Зудерманом, а в 1928 г., в газете «Сегодня», очень интересную с историографической точки зрения статью-некролог «Зудерман и Толстой»18.

Умер Герман Зудерман. Ушел из жизни кумир провинциальных див, театральных предпринимателей, мечтательных дев и идейно настроенных юношей. <...> Нужно правду сказать, Зудерман как художник и драматург уже лет двадцать мертв для германской литературы. О Зудермане в последние годы не говорили. <Им> зачитывалась <только — М.У.> провинция.

Зудермана, как драматурга, вознесли на вершину славы женщины: Элеонора Дузе, Эльза Леман, Вера Комиссаржевская и Елена Полевицкая.

<...> В девяностых годах прошлого столетия <ХІХ в. — М.У.> Зудермана ставили в ряд с Ибсеном и Гауптманом. С годами, однако, в свете Ибсена звезда драматического натурализма Зудермана тускло померкла. Развенчал его известный германский критик Альфред Керр. Под бичующим хлыстом керровского сарказма от художественной ценности творчества Зудермана мало <что> осталось. Он ушел из жизни оцененный, но крепко обиженный. И если его драматическое творчество еще некоторое время в провинции будет жить, то беллетристика обречена на невзыскательный литературный вкус пасторских дочек, отставных чиновников и сентиментальных вдов.

После столь неутешительной оценки литературного гения ушедшего из жизни писателя И.М. Троцкий приступает к рассказу о своей встрече с ним в 1910 г., когда по заданию газеты «Русское слово», готовившей «специальный номер, посвященный Толстому», он «снесся письменно с Германом Зудерманом», чтобы заказать ему статью для этого выпуска.

Однажды раздался у меня телефонный звонок: Зудерман.

— Я в городе и хочу с вами встретиться. — К вашим услугам. — Встретимся на Ангальтском вокзале, а оттуда поедем ко мне в Треббин19. По пути поговорим о вашем предложении. — С удовольствием. — А вы меня узнаете? Бороду мою знаете?

Кто в Германии не знал «пятиактной» бороды Германа Зудермана.

В условленный час встретились. Первое впечатление от внешности писателя — здоровенный мужик с бородой лопатой. Горланит во все горло и жмет руку до треска в суставах. До Треббина, где лежит поместье Зудермана с изумительной виллой-дворцом, поехали третьим классом. <...> Зудерман объяснил — М.У.>:

Не люблю летом ездить в мягком вагоне. В сиденьях много пыли и в вагоне духота. В третьем классе легче дышится...

Заговорили о предложении «Русского слова». Я назвал Зудерману имена писателей, давших согласие написать о Толстом.

<...>

— Кнут Гамсун, к сожалению, отказался. — Почему? — Не любит он Толстого. Написал мне короткое письмо с таким непристойным отзывом о нашем великом писателе, что не решаюсь его опубликовать. Выйдет скандал и не в пользу Гамсуна.

Зудерман задумался и умолк. Молчал долго. Уже подъезжая к Треббину, коротко обронил:

— Нехорошо! Очень нехорошо!

В Треббине меня приняли с чисто русским радушием. Зудерман интересовался отношением к его произведениям русского читательского мира, расспрашивал о русских постановках его драм и пытливо вникал в мои рассказы о творчестве Горького, Бунина и Мережковского. Имя Толстого тщательно обходилось.

И только поздним вечером, когда мы с писателем гуляли в саду, Зудерман вернулся к моему предложению».

Далее И.М. Троцкий рассказывает, что Зудерман отклонил предложение «Русского слова» написать статью о Льве Толстом, мотивируя свой отказ этическими соображениями:

Изощряться в склонении прилагательного «великий» — мне не дано. Все, что я мог написать о Толстом, мною вам сказано. <...> Если русскому читателю ценно мое мнение о Толстом, он помирится и на моем коротеньком, но искреннем интервью...

Так Герман Зудерманом о Толстом и не написал. Я его понял и не настаивал.

Мы еще вернемся к подробностям встречи И.М. Троцкого с Зудерманом. А вышеприведенные тексты наглядно демонстрируют стилистические и концептуальные различия в публицистике «двух Троцких», относящейся к жанру «литературные страницы». Здесь налицо два разных подхода к литературе. Илья Маркович живет литературным процессом, в мире литературы и для литераторов, не выпячивая при этом свое собственное «Я». Он, говоря словами Сент-Бева: «лишь рисовальщик, создающий портреты великих людей».

Лев Давидович, напротив, стремится руководить литературным процессом, заставить его развиваться в нужном, единственно верном, в его понимании, направлении. Он не только не умаляет из почтения перед великими представителями писательского сообщества свое «Я», а наоборот выпячивает его по максимуму, нависая, как колосс, над головами собратьев по перу.

Из публикаций И.М. Троцкого можно почерпнуть много любопытных сведений о привычках, манерах, укладе жизни и отдельных чудачествах, присущих тем или иным знаменитым фигурам литературного мира. Он пишет о живых людях и для людей, тогда как другой Троцкий моделирует концептуальные схемы творчества знаменитых писателей, беспощадно критикует их и научает, что делать.

Эти «два Троцких» — украинские евреи, ровесники, социалисты и литераторы, были настолько чужды друг другу как с психологической, так и с мировоззренческой точек зрения, что, даже пребывая в одном и том же пространстве, явно избегали личных контактов. Так, например, Л.Д. Троцкий, осужденный после революции 1905 г. на вечное поселение в Сибирь и бежавший по дороге в ссылку, уехал из России и в 1907 г. обосновался в Вене. В это же время в столице Австро-Венгерской монархии проживал и И.М. Троцкий.

Однако не имеется никаких указаний, что их пути в Вене хоть как-то пересекались. То же самое можно сказать о Скандинавии и Берлине. И.М. Троцкий, охотно вспоминавший в печати о своих встречах с известными революционерами социал-демократами, близкими к Л.Д. Троцкому (Ганецкий20, Коллонтай21, Парвус, Радек22 и др.), никогда не упоминает своего однофамильца в числе знакомых.

Для понимания причин такого рода «антагонистической» несовместимости важно не упускать из вида один исключительно важный момент. Если Лев Давидович — революционер-марксист, ниспровергатель основ и устоев, всегда позиционировал себя как не еврей23, то Илья Маркович — умеренный социалист, убежденный демократ и либерал, напротив, был именно русский еврей, человек не религиозный, но остро ощущавший свою кровную связь с еврейством и активно боровшийся за выживание своего народа в годину тяжелейших испытаний, выпавших на его долю. Фигур подобного типа — «пассионариев XX столетия» — было немало: П.Б. Аксельрод, Г.Я. Аронсон, Л.М. Брамсон, А.А. Гольденвейзер, Г.А. Ландау24, Я.Г. Фрумкин, и с многими из них И.М. Троцкий был знаком, сотрудничал и дружил. Эти люди всегда четко дистанцировались от Л.Д. Троцкого и большевиков, никогда не питая иллюзий относительно их устремлений и деяний.

Несомненно и другое. Лев Троцкий — пламенный трибун, яркий мыслитель, выдающийся политический деятель, а как личность — эгоцентричный, властный и заносчивый человек, относится к числу наиболее выдающихся фигур первой половины XX столетия.

В сравнении с этим «гигантом мысли» И.М. Троцкий попросту теряется на историко-культурологическом горизонте. Он даже не политический деятель, а типичный «общественник», хотя, что называется, и не лыком шит. Илье Троцкому, русскому интеллигенту из литературной среды «Серебряного века», присущи и цельность мировидения, и твердость убеждений, и пусть не «брильянтовый», однако собственный, узнаваемый и располагающий к себе литературный стиль. Как тип исторической личности И.М. Троцкий — не источник новых идей, а, образно говоря, «зеркало эпохи», в котором отразилась история русской революции, массовой политической эмиграции и русского Зарубежья.

После сравнительного описания личностей «двух Троцких» скажем о самом происхождении их фамилии. Считается, что фамилия Троцкий (польск. Trocid) образована от одноименного прилагательного, обозначающего принадлежность к городу Троки (ныне Тракай в Литве) — древней столице Великого княжества Литовского. Первые корни фамилии на территории России можно обнаружить в ведомости переписи Древней Руси в период Ивана Грозного. У Великого князя имелся особый список знатных и благозвучных фамилий, которые давались приближенным только в случае особых заслуг или поощрения. В энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Эфрона сказано следующее:

Троцкие — дворянский род, происходящий от лубенского полкового судьи Максима Т., пожалованного местностями в 1710 г. Его сын Петр был наказным полковником лубенским и временно заменял генерального есаула (1742). <...> Род Т. внесен в род. кн. Полтавской (Гербовник, VIII, 133), Воронежской, Полтавской и Черниговской губ.25

Самый прославленный из этой дворянской семьи, генерал-адъютант Виталий Николаевич Троцкий участвовал в покорении Средней Азии. В 1875 г., после завоевания этого края, он был военным губернатором Сырдарьинской области. А в конце жизни Виталий Николаевич Троцкий — генерал-губернатор западных губерний Российской империи: Виленской, Ковенской и Гродненской. Его сын Сергей Витальевич Троцкий26 — один из бакинских друзей поэта и философа Вячеслава Иванова27, который посвятил ему стихотворение «Соловьиные чары»28.

Среди русских масонов отмечен другой военачальник XIX в. — генерал-лейтенант Аникий Осипович Троцкий29. Что касается евреев, живших в окрестностях Трок, то они получили эту фамилию, когда польско-литовские земли вошли в состав Российской империи. Так некоторые евреи стали «Троцкими», т.е. однофамильцами российских дворян. Никто из «еврейских Троцких» в Российской империи никакими значительными деяниями себя не проявил, знаменитой эта фамилия стала только в эпоху Первой русской революции, благодаря кипучей деятельности Л.Д. Троцкого. В советское же время из урожденных Троцких прославился архитектор Ной Абрамович Троцкий, работавший в Ленинграде до Великой Отечественной войны. По легенде, архитектору настойчиво предлагали изменить одну букву в своей фамилии, став Троицким или Тронским; но он наотрез отказывался, отвечая: «Пусть Лев Троцкий меняет, потому что для него это псевдоним, а для меня — фамилия». Умер он в своей постели через три месяца после того, как в Мексике по приказу Сталина был убит его однофамилец, заступивший ему путь на вершину «всесоюзной славы».

Американский художник и мемуарист Сергей Львович Голлербах, представитель «второй волны» эмиграции, в разговоре с автором30 вспоминал, как в начале 1950-х присутствовал на собрании, организованном редакцией журнала «Социалистический вестник» в Нью-Йорке, где в числе известных социал-демократов — Аронсона, Вишняка, Никольского, — выступал и И.М. Троцкий.

Они тогда мне, человеку неполных тридцати лет, казались глубокими стариками, им всем было за семьдесят. Троцкий выглядел человеком уверенным и весьма представительным. Он начал свое выступления со слов:

Меня зовут Илья Троцкий и Льву Троцкому я не сват и не брат, хотя бы уже и потому, что «Троцкий» — моя родная фамилия, а его фамилия — Бронштейн.

Присутствующие смеялись и аплодировали.

В базе данных «Жертвы политического террора в СССР», составленной обществом «Мемориал», упомянут 51 носитель фамилии Троцкий/Троцкая, из них евреями были только семеро, остальные — русские, украинцы, поляки и белорусы. Среди Троцких встречаются представители практически всех слоев населения: священники, крестьяне, рабочие, служащие, ремесленники, а также два известных советских ученых: Исаак Моисеевич Троцкий — литературовед, историк, писатель31, ученый секретарь Историко-археографического института АН СССР32, и Николай Николаевич Троцкий — профессор-энтомолог.

Итак, желая пошутить, а то и дистанцироваться от своего природного «еврейства», русский революционер Лев Давидович Бронштейн, став Троцким, обеспечил этой фамилии всемирную славу, но вместе с тем принес ее исконным носителям неприятности. Вслед за опалой и объявлением Л.Д. Троцкого «злейшим врагом советской власти», его однофамильцы в СССР, чтобы не нажить беды, в подавляющем большинстве меняли родовую фамилию.

Впрочем, фамилию Троцкий меняли не только в принудительном порядке. Например, младшие сыновья Ильи Марковича — Дан Марк и Евгений, живя в Америке, посчитали для себя более удобным носить фамилию Тревор (Trevor). В свою очередь младший сын Льва Троцкого — Сергей, оставшийся в СССР после высылки отца, предпочел носить фамилию матери — Седов. Но это не помогло — он погиб в ГУЛАГе.

Из тех Троцких, которым удалось вовремя покинуть родину, в указателе имен биографического словаря «Российское зарубежье во Франции», помимо И.М. Троцкого, Л.Д. Троцкого и членов его семьи, представлены: Елена Владимировна Троцкая — церковный деятель, в эмиграции жившая в Аньере (под Парижем); Зинаида Самеевна Троцкая-Зильберквейт — поэтесса; Мария Владимировна Троцкая — фрейлина Двора последней императрицы и Владимир Николаевич Троцкий-Сенютович — промышленник, церковный деятель, благотворитель.

Наверное, в русском Зарубежье обретались и другие Троцкие. Однако никто из них не стал сколь-нибудь значимой фигурой в этом культурно-историческом пространстве.

С.И. Гусев-Оренбургский и А.И. Куприн

В одном из своих очерков 1920-х И.М. Троцкий, с ностальгической восторженностью описывая атмосферу, царившую в русском столичном обществе того времени (1905-1907 гг.), называет имена своих первых наставников на литературном поприще.

Еще совсем юнцом <И.М. Троцкому в 1906 г. было 27 лет. —М.У.> делал я тогда первые робкие шаги на литературном поприще. Максимилиан Волошин33, Гусев-Оренбургский, покойный Григорий Петров и ныне здравствующий собрат по перу Петр Пильский были моими крестными отцами. Новичок в журналистике и чужак в столице, я крепко держался своих «крестных», жадно ловя каждое новое слово и ища литературных знакомств34.

Максимилиан Волошин — один из крупнейших и популярнейших сегодня русских поэтов «Серебряного века». Об о. Григории Петрове, знаменитом в начале XX в. христианском публицисте, мы скажем ниже. А вот имя Сергея Ивановича Гусева-Оренбургского — писателя из горьковского круга издательства «Знание», давно и прочно забыто на родине; биографические сведения о втором, эмигрантском периоде (1921-1963) его долгой жизни практически отсутствуют.

Гусев-Оренбургский был писателем небольшого таланта, но честный и искренний. Прежде, чем стать писателем, он служил священником, скромным, провинциальным священником где-то возле Оренбурга. Поэтому к своей фамилии Гусев он добавил еще Оренбургский. Был он человеком тихим и сердечным, с побитым оспой лицом, гладко зачесанными волосами и одетый весьма просто и непритязательно35.

Писал Гусев-Оренбургский главным образом о русской глубинке. Его герои — бесправные крестьяне, жизнь которых протекает в безысходной, удручающей бедности. Важная тема — переселенчество: писатель повествует о тщетных попытках бедняков обустроиться в Сибири. Под влиянием Горького пафос социального обличения вскоре обретает у Гусева-Оренбургского апокалиптические тона. Писатель решительно не приемлет прошлое и настоящее в целом, «страну отцов», где безраздельно царят стяжатели и мракобесы: «Земля уже наполнилась слезами и кровью... наступила эпоха повального бегства детей из страны отцов». Он чает идеального будущего, когда «вулканы гнева зальют мир огнем всеочищающего пожара»36.

Когда же этот чаемый пожар и вправду разразился, писателю пришлось эмигрировать. Он попал сначала в Харбин, а затем 40 лет (1923-1963 гг.) жил в Нью-Йорке, где зарабатывал на жизнь исключительно литературным трудом. Нередко печатал свои рассказы дважды, а то и трижды, порой под разными заглавиями. Был осторожно уклончив в общении с литераторами.

Характерно, что ни в мемуарных очерках И.М. Троцкого, ни в его переписке за исключением вышеприведенной фразы упоминания о Гусеве-Оренбургском никогда больше не встречаются, хотя с 1950-х они оба жили в Нью-Йорке, сотрудничали в русскоязычной прессе и, казалось бы, должны были пересекаться.

Не менее интересно и другое — И.М. Троцкому принадлежит статья «Еврейские погромы на Украине и в Белоруссии 1918-1920 гг.»37, однако еще за 45 лет до ее написания его бывший «крестный» буквально по горячим следам опубликовал свое исследование на эту тему — «Багровую книгу»38.

Послесловие к нему, поражающее своей убийственной и беспощадной прямотой, написал Максим Горький:

Книгу эту следовало бы озаглавить так: «Деяния обезумевших скотов». Составляя кровавую книгу грязных подвигов христолюбивого русского народа, В.И. Гусев-Оренбургский, бывший священник, человек совестливый, чувствовал себя, должно быть, очень подавленным той позорной правдой, которую ему пришлось видеть, слышать и рассказать. Он употребил немало усилий для того, чтобы собрать и отметить все, самые ничтожные проблески примитивной «жалости», видимо надеясь, что эта «жалость» — свойственная даже и животным, но оскорбительная для разумных людей, — эта жалость ляжет яркими пятнами трогательной человечности на однообразно-мрачную картину бессмысленного, бредового зверства».

Вспоминая о том, как он делал «первые робкие шаги на литературном поприще»39 И.М. Троцкий описывает и свою первую встречу с А.И. Куприным:

Время горячее и вдохновенное. Россия клокотала политическими страстями. Столица жила как в горячке. Литература и журналистика расцветали пышным цветом. Чуть ли не каждый день нарождались новые журналы и газеты. Откуда-то из провинциальной глуши нагрянула в Петербург целая ватага молодых талантов и дарований. Страницы новых изданий пестрели незнакомыми именами. Раскрепощенное от цензурных оков слово играло яркой мыслью и пенилось революционным задором. Литературный Петербург бредил наяву. Не знал грани дня и ночи. <...>

Звезда А.И. Куприна стояла тогда в зените славы. Мне страстно хотелось с ним познакомиться.

— Куприн у меня сегодня будет. Приходите. Познакомитесь... — сказал небрежно Пильский, поправив неизменно сползавшее пенсне.

И вот я у Пильского. В его «берлоге», как тогда в литературном мире окрестили беспорядочно заваленную книгами, журналами и газетами квартиру неистового критика. С трепетом и волнением жду знаменитого автора «Поединка».

Я мыслил себе Куприна стройным красавцем и бравым офицером. Такое представление создал себе о нем, читая его изумительные произведения.

Каково же было мое разочарование, когда в комнату шумно ввалился всклокоченный увалень в сильно потертом костюме и в брюках с «бахромою».

От наблюдательного писателя трудно было скрыть изумление.

— Что, батенька, разочарованы. Вы себе меня иным рисовали? Не смущайтесь, юноша! Не вы первый и не вы последний!.. Послушайте, какой курьез со мной в Самаре произошел.

Попал я в этот богоспасаемый город случайно... Дело было зимою. Поезд наш застрял в снегу. Решил переночевать в городе. Куда пойти? Отправился в дворянский клуб. Хотя знакомых никого, костюмчик неважный, все же впустили. С холода да от одиночества немного лишнее выпил. Подходит ко мне старшина и справляется о моей персоне. Замечаю, что у старшины физиономия расплывается в улыбку и он с ехидцою говорит: «Вы что же, быть может, писатель Куприн?» Киваю утвердительно головою. Он, дескать, самый и есть. Поверите, чуть не отколотили! Даже хмель прошел. С трудом спасся...

Вот, батенька, в какие переделки попадаю из-за своей внешности.

В эмиграции И.М. Троцкий без сомнения не раз встречался с Куприным, но никаких воспоминаний больше не оставил.

Петр Пильский

Петр Моисеевич Пильский — один из самых плодовитых и ярких русских публицистов первой половины XX в. — родился в 1876 г. в офицерской семье в Орле. Его мать принадлежала к старинному французскому роду Девиер — этой фамилией журналист, использовавший огромное количество псевдонимов40, часто подписывал свои литературно-критические статьи и заметки. По желанию отца Петр с младых ногтей начал делать военную карьеру: учился в Московском кадетском корпусе, в престижном Московском Александровском военном училище. В училище Петр Пильский близко сошелся с Александром Куприным. Дружба этих впоследствии известных литераторов со временем переросла в литературное сотрудничество. Впервые Пильский осознал себя литератором после того, как стал посещать литературный кружок Валерия Брюсова.

Сам Пильский, однако, тяготел к реалистической традиции, придерживаясь «классической» линии Пушкин — Лев Толстой — Чехов. В 1894 г. он посетил Ясную Поляну, где имел личную беседу со Львом Толстым. И хотя на Толстого сам он особого впечатления не произвел, Пильский запомнил их встречу на всю жизнь, восприняв доброжелательное отношение писателя к своей персоне как благословение на серьезные занятия литературой. Решив посвятить себя литературе, Пильский выходит в отставку и в 1898 г. появляется в Петербурге, где обзаводится солидными литературными знакомствами: Владимир Короленко, Максим Горький, Леонид Андреев...

Пильского знали и как хорошего лектора, сочетавшего талант едкого фельетониста и жадного на впечатления репортера41.

Хотя Пильский чурался всякого рода «измов», он, как отмечалось выше, поддержал в начале пути идейного вождя акмеизма Николая Гумилева, дружил с футуристом Василием Каменским и даже выступал на эпатажном вечере футуристов в Одессе в начале 1914 г.42

По многочисленным воспоминаниям современников, в быту Пильский был склонен к загулам, жил беззаботно и безрассудно:

Пильский был темпераментный и бойкий писатель, отлично владевший пером, но бреттер, самохвал, забияка, кабацкий драчун43.

В 1914 г. Пильский был мобилизован и отправлен на фронт, где пробыл два года. На войне командовал разными подразделениями — ротой, батальоном. Демобилизованный по ранению в 1916 г., он продолжал активную литературную деятельность вплоть до 1918-го:

<...> 1918 г. стал годом бегства Пильского из Советской России. Столкнувшись с любопытным фактом — в мае 1918 г. петербургские матросы «волей революционного народа освободили из психиатрической больницы Николая Чудотворца сумасшедших...» — Пильский начал собирать материалы по этому вопросу у врачей-психиатров. Эти изыскания привели его к политическому, антибольшевистскому выводу — о душевной болезни большевистских комиссаров. В статье «Смирительная рубаха», опубликованной в петербургской вечерней газете «Эхо» летом 1918 г., Пильский употребил термин «душевно больные» не только в метафорическом, но и в буквальном смысле. Позже, уже в эмиграции, он писал: «Я наверно и точно знал, что Раскольников, занимавший тогда виднейшее положение комиссара Балтийского флота, — многолетний пациент психиатров, что он сидел в сумасшедшем доме, что продолжает лечиться <...>. Знал, что пользовался услугами невропатологов и сам Ленин...». Естественным следствием статьи стал арест автора.

Пильский был отправлен в военную тюрьму, но давать показания до суда отказался. Прошли месяцы, до суда дело так и не дошло (разбирательство было невыгодно и неудобно самим большевикам, в то время еще пытавшимся соблюдать видимость правовых норм). Чтобы ослабить значение статьи, большевики объявили сумасшедшим самого Пильского. Воспользовавшись временно предоставленной свободой, Пильский бежал из Петербурга44.

Несколько лет он метался по охваченной гражданской войной России, неоднократно арестовывался — то махновцами, то большевиками, в октябре 1921 г. оказывается в Прибалтике — в Риге, где сразу входит в круг сотрудников газеты «Сегодня», год спустя перебирается в Эстонию, где проработает пять лет (опубликовав за это время около тысячи статей в местной и в зарубежной печати, на русском и на эстонском), а в 1927 г. возвращается в Ригу, где проживет до конца своей жизни, заведуя литературным отделом «Сегодня», ставшей к тому времени одной из самых читаемых газет русской эмиграции.

В эти годы искрометные и одновременно изящные публикации Пильского на темы литературы, искусства и театра имеют большой успех. В эмиграции Пильского ценили также как одного из лучших литературных критиков, который собирал по крохам и оценивал данные о литературной жизни всего русского зарубежья. При этом «многие известные писатели считали Пильского благожелательным критиком, свойство, которое в литературных кругах, — по мнению Алданова, — встречается далеко не часто». Пильский всячески способствовал продвижению русской эмигрантской литературы на прибалтийскую литературную сцену. Благодаря ему в Риге было осуществлено единственное прижизненное издание прозаических сочинений Юрия Фельзена, опубликована автобиографическая повесть Куприна «Купол святого Исаакия Далматского» и поздние прозаические произведения Бунина, с которым его связывали особенно теплые отношения.

В 1928 г. под псевдонимом «П. Хрущов» Пильский публикует роман «Тайна и кровь» в жанре революционного детектива-боевика, предисловие к которому написал Александр Куприн. Книга имела большой коммерческий успех и дважды переиздавалась (в Англии и Франции). В 1929 г., уже под его настоящим именем, в Риге выходят две книги мемуарных очерков «Роман с театром» и «Затуманившийся мир», тепло встреченные эмигрантской критикой.

7 июня 1940 г. в Латвию входят войска Красной армии. Эмигрантскую газету «Сегодня» закрывают, в квартире Пильского устраивают обыск и изымают рукописи из домашнего архива. Поскольку незадолго перед этими событиями Петр Пильский пережил инсульт и находился в парализованном состоянии, он избежал ареста и депортации. В декабре 1941 г. Пильский скончался в своей рижской квартире, из которой не выходил последние полтора года.

А.А. Суворин-младший

Эпоха «Серебряного века» ознаменовалась, в частности, невиданным доселе расцветом публицистики, появлением большого числа качественных газет и журналов, как регионального, так и всероссийского масштаба. Профессия журналиста, особенно центральных газет, становится очень востребованной и хорошо оплачиваемой. Времена газетчиков-«щелкоперов» канули в небытие. На их место пришли высокообразованные молодые журналисты, из которых многие по происхождению были евреями. Среди них отметим для примера только тех, о ком речь пойдет ниже — инженера Осипа Дымова (выпускник Петербургского лесотехнического института), социолога Соломона Полякова-Литовцева (выпускник Парижской высшей школы социологических исследований), адвоката Аминада Шполянского (Дон Аминадо), имевшего диплом юридического факультета Киевского университета, и самого Илью Марковича Троцкого, выпускника Екатеринославского высшего горного училища.

Первой крупной русской газетой, с которой И.М. Троцкий стал сотрудничать, была «Русь» — газета кадетского толка, основанная А.А. Сувориным. Последний был младшим сыном русского медиамагната, крупнейшего деятеля русской культуры второй половины XIX — начала XX вв., представителя консервативно-охранительского направления Алексея Сергеевича Суворина45. Вполне возможно, что попал И.М. Троцкий в «Русь» благодаря протекции Осипа Дымова, который после знакомства с ним в Вене стал рекомендовать его как журналиста своим российским знакомым. Например, в одном из своих зарубежных писем к В.Ф. Боцяновскому, заведовавшему в газете «Русь» с момента ее основания отделом литературно-критического фельетона, он интересовался:

Нужен ли «Руси» корреспондент из Вены? Я мог бы указать

на сотрудника венских газет (больших) Илью Марковича (sic!)

Троцкого, т Wien XX Wallersteinstr. 2146.

Младший Суворин был личностью весьма незаурядной. В отличие от своего старшего брата Михаила Алексеевича Суворина, главного редактора (с 1903 г.) правоконсервативной газеты «Новое время», он придерживался либеральнодемократических взглядов. Такого же направления были издаваемые им газеты «Русь», «Молва», «Маленькая газета» и юмористический журнал «Серый волк». Помимо издательского дела Алексей Алексеевич под псевдонимом Алексей Порошин писал статьи по вопросам внутренней и внешней политики, театра и искусства. Еще А.А. Суворин увлекался изучением восточных методик самосовершенствования и безлекарственных методов оздоровления и считается пионером отечественной науки о лечебном голодании. Им было опубликовано немало работ на эту актуальную и по сей день тему, из них наиболее известны «Оздоровление голодом и пищей», «Лечение голоданием», «Практика голодания». Во время Гражданской войны А.А. Суворин участвовал в первом белогвардейском Кубанском походе и в 1919 г. выпустил книгу с резкой критикой Добровольческой армии, после чего был из нее изгнан и уехал в Югославию. Там, в Белграде, его сводный брат Михаил Алексеевич Суворин возобновил печатание газеты «Новое время», ставшей типичным профашистским изданием с выраженным антисемитским уклоном47.

В дореволюционной России слова «нововременец» и «русскословец» были нарицательными, олицетворяя противоположные в идейном плане направления общественной активности — консервативно-охранительское и либеральнодемократическое. В эмиграции, однако, два некогда весьма известных журналиста-русскословца — И. Колышко (Баян) и С. Орем, оба хорошие знакомые И.М. Троцкого, сотрудничали с «Новым временем». Сергей Иванович Орем даже состоял в редакции этой газеты (о С.И. Ореме и его переписке с И.М. Троцким в 1960-х см. ниже). Но А.А. Суворин был убежденный демократ и для газеты своего брата ни в каком качестве, по всей видимости, не подходил.

Жизнь Алексея Алексеевича Суворина в эмиграции не задалась: материально он очень нуждался, и по ложному доносу издателя одной из своих книг о лечебном голодании, не желавшем платить авторский гонорар нищему эмигранту, был посажен в тюрьму. В тюрьме А.А. Суворин начал курс голодания, чтобы «помолодеть, обновить свои стареющие силы».

На 35-м дне голодания ему была дана возможность защищать самого себя в суде. Он выиграл процесс, но продолжил свой курс голодания до 42 дней. Результаты были поразительными и получили широкую огласку, после чего А.А. Суворин развернул активную деятельность по пропаганде своего метода лечения голоданием. Он переписывался с десятками тысяч читателей, которые по его методике самостоятельно лечились от самых разнообразных заболеваний. В середине 1930-х А.А. Суворин поселился в Париже, где продолжал активно популяризовать свои теории. В 1936 г. он, в частности, выступал с публичными лекциями о лечении без лекарств. Умер А.А. Суворин, отравившись в номере одного из парижских отелей светильным газом.

Г.С. Петров

Сотрудничество И.М. Троцкого с «Русью» продолжалось недолго. По его утверждению, газету Суворина-сына в 1905 г.

прихлопнули навсегда за напечатание трех очерков А. Амфитеатрова под заглавием «Семья Обмановых»48,

— хотя на самом деле «навсегда» газета была закрыта в 1908 г., когда И. Троцкий уже работал в сытинском «Русском слове». Как вспоминал Троцкий, когда он в 1906 г.:

приехал из Вены в Петербург в качестве корреспондента «Ноес винер Тагсблат», <...> пришла на мысль идея написать несколько статей о тогдашних русских настроениях <также> и в русской печати в оценке «иностранца». Поместил я несколько фельетонов и в «Русском слове» под экзотическим псевдонимом Генрих фон Дельвег49.

Фельетоны «иностранца» обратили на себя внимание петербургской и московской прессы, а моей скромной персоной заинтересовался покойный писатель-священник Г.С. Петров, находившийся в зените писательской славы. Я стал частым гостем в его гостеприимном и культурном доме50.

В другой, более поздней статье51 Троцкий уже с подробностями вспоминает, где он встретил Григория Петрова и как это знакомство изменило его жизнь.

Статьи и публичные выступления, овеянные легкой дымкой «крамолы», восторженно воспринимались молодежью. <...> репутация радикала и воспитателя детей великого князя Константина Константиновича значительно содействовали популярности Петрова. Обратили на него внимание В.М. Дорошевич — фактический редактор «Русского слова» и И.Д. Сытин, привлекшие его к постоянному сотрудничеству в газете. <...>

В одном из <литературных> салонов меня представили Григорию Петрову. Его внушительная внешность — на редкость красивого мужчины, простота и обаяние сразу покорили мое сердце. Случайно мы одновременно оставили салон и по пути домой разговорились. Помнится, я рассказывал своему спутнику о Вене, где прожил несколько лет, о встречах с Артуром Шницлером, Хуго фон Гофманисталем, Стефаном Цвейгом и другими австрийскими писателями, представителями так называемой группы «детерминистов»52, произведения которых и литературное влияние сказывалось уже и на творчестве русских символистов53.

Едва ли миновала неделя после знакомства с Г.С. Петровым, как мною получено было приглашение отобедать у него на дому в ближайшее воскресенье. <...>

Ровно в назначенный час поднимаюсь по лестнице к квартире Григория Петрова на Васильевском острове. <...> В гостиной, кроме хозяина дома, его жены и малолетнего сына, сидел пожилой человек, по-видимому, <...> гость, пришедший раньше меня. Григорий Спиридонович представляет меня жене, называет имя сына и потом с улыбкой говорит:

— Знакомьтесь! Иван Дмитриевич Сытин! <...>

За обедом И.Д. почти не участвовал в беседе, которую хозяева дома вели с нами. Жена Г.С. Петрова — врач по образованию, обнаружила разносторонность в политических вопросах и литературе подстать своему супругу. Не требовалось большой наблюдательности, чтобы почувствовать заметное стремление Григория Спиридоновича дать мне возможность проявить себя. Убеждали в этом поставленные им ряд наводящих вопросов касательно политической, социальной и культурной жизни тогдашней Австро-Венгрии, ждавшие моего освещения и оценки. В деликатной форме застольной беседы меня, по-видимому, подвергали <...> экзамену на актуальные проблемы в общеевропейском масштабе.

Петербургское гостеприимство по тому времени нисколько не уступало московскому. Как долго длилось застольное «бдение» у четы Петровых трудно вспомнить. На дворе стояла осень и рано вечерело. Сели за стол около двух часов пополудни, а когда перебрались в гостиную пить кофе — надвигались уже сумерки. И здесь только И.Д. Сытин по-настоящему заговорил, раскрыв загадку нашей встречи. <...>

— Берлин — «гиблое место»! третьего журналиста туда послали, надеялись поставить информацию и корреспондирование на должную высоту, а выходит — ошиблись в расчетах. <Последний берлинский корреспондент — М.У.>, человек образованный и даровитый, но к сожалению пьет, манкируя своими обязанностями. <...> Пришлось его отозвать... Сейчас вакансия берлинского корреспондента свободна. Редакция ищет замены. Григорий Спиридонович в курсе редакционных дел. Он вас рекомендовал в письме к Ф.И. Благову. Завтра я возвращаюсь в Москву. Так вот поезжайте со мной!?

Потолкуйте с Дорошевичем и Благовым. Что касается меня, то мое благословение вам гарантировано. <...> Все расходы по вашей поездке в Москву и тамошнее пребывание оплатит контора54.

Таким образом, протекцию И.М. Троцкому в деле устройства на должность берлинского корреспондента «Русского слова» по собственной инициативе и доброте душевной составил о. Г.С. Петров.

Личность Григория Спиридоновича Петрова — искреннего и чистого служителя Русской Церкви сегодня известна немногим, тогда как с 1890-х и вплоть до революций 1917 г. оно было на слуху: публичные лекции Г.С. Петрова привлекали толпы людей, книги пользовались большим спросом.

Василий Розанов, присутствовавший на нескольких публичных лекциях Петрова, написал о нем восхищенную статью, в которой, в частности, говорил:

Образованный, просвещенный, и притом европейским просвещением, а не одною академическою схоластикой, он имел мужество убрать из своих тем, из своих оборотов речи все «интеллигентное», все сколько-нибудь затруднительное для понимания простецов... Для него быть христианином — значит в малом и слабом виде, в миниатюре сил человеческих повторять Христа. Но что Христос творил? Больных исцелял, слабым помогал, с грешниками был, все благое творил, от всего злого удерживал. И вот, быть христианином — для священника Петрова и значит, как бы идя посреди улицы народной, направо и налево кидать мешочки с добром...55.

Среди множества восхищенных поклонников мастерства Петрова выделяется фигура всесильного министра финансов России графа С. Ю. Витте, о знакомстве с которым затем на протяжении полувека рассказывал И.М. Троцкий в своих статьях-воспоминаниях56. Витте представил Г.С. Петрова ко двору, где, как выяснилось, уже были наслышаны о молодом проповеднике57. В 1908 г. его портрет написал Илья Репин58.

Внимание широких слоев читающей публики приобрел его труд «Евангелие как основа жизни» (1898)59, выдержавший около 20 изданий и переведенный на многие языки. Петров в этой книге призывал обратиться к Евангелию как к источнику знаний о том, как себя следует вести в повседневной жизни. Максим Горький в своем письме Антону Чехову писал об этой книге, что «в ней много души, ясной и глубоко верующей души... Ее написал поп и так написал, как вообще попы не пишут».

Г.С. Петров выпустил также целый ряд книжек духовнонравственного содержания — «Школа и жизнь», «По стопам Христа» (части I и II), «Братья-писатели», «К свету!», «Божьи работники», «Апостолы трезвости», «Зерна добра» и др., — из которых многие выдержали по несколько изданий. В 1899-1917 гг. Петров был деятельным сотрудником газеты «Русское слово».

Петров, как и Сытин, родился в очень бедной семье, подростком сумел поступить в Петербургскую семинарию и в 1881 году стал священником. В отличие от своих собратьев он начал привлекать внимание прихожан, затрагивая в проповедях общественные вопросы, проблемы науки, искусства и даже политики. За прогрессивные взгляды молодежь прозвала его «новым батюшкой»; в 1893 году он получил место священника в Михайловском артиллерийском училище в Петербурге, а затем стал преподавателем богословия в Петербургском политехническом институте. К 1896 году Петров уже сотрудничал в «Русском слове» (Горький с презрением относился к его статьям под псевдонимом «Русский») и каждый месяц ездил в Москву, стараясь помочь газете выжить.<...> без поддержки <Петрова > в 90-е годы существование «Русского слова» оказалось бы под угрозой. Когда Дорошевич возглавил «Русское слово», он постепенно убедился в том, что Петрову не место в редакции светской беспартийной газеты, какой виделось ему «Русское слово». Тогда Сытин основал религиозно-социалистическую газету <«Правда Божья» — М.У.>, где Петров в качестве редактора мог беспрепятственно продолжать свою христианскую агитацию. <...>

Когда в 1901 году Толстого отлучили от церкви, Петров открыто осудил такое ущемление свободы совести. За эту дерзость ему запретили читать публичные лекции, лишили сана и ненадолго сослали в монастырь. Во время русско-японской войны большой интерес в обществе вызвали его статьи в «Русском слове», которые шли вразрез с привычным духом патриотизма и утверждали, что христианам должно видеть братьев во всех людях, даже во врагах60.

Как активный сторонник христианского социализма, призывавший к «обновлению» Русской Церкви, Г.С. Петров вступил в конфликт с ее иерархами:

Часто слышатся самые резкие и тяжкие обвинения и против религии, и против Христа, и против Евангелия, против церкви. Обвинения эти большей частью, как ни горьки они, звучат правдою. Упреки заслуженны... теми, кто выдавал и выдает себя за церковь, кто хотят олицетворить в себе и Евангелие и Христа, т.е. духовенством.

<...> Я беру здесь не личные слабости, недостатки, и даже не пороки духовных лиц. Это — личное, человеческое, мимолетное, преходящее. Я разумею основное направление исторической деятельности духовенства, тот отпечаток, который оно, духовенство, в протяжении 19 веков накладывало и накладывает на христианство — чистое и небесно-высокое учение Христа. Духовенство сузило широкую правду Христову, измельчило, засорило русло евангельского потока в жизни61.

После лишения сана Петров не мог более проживать в Петербурге и стал ездить по стране с лекциями. Стали ухудшаться и его отношения с Сытиным, совсем еще недавно бывшим другом и соратником. В начале 1910-х Г. Петрова, как, по мнению Сытина, излишне «левого», перестали печатать в «Русском слове»62.

После Февральской революции на Поместном Соборе 1917-1918 гг. Г.С. Петров был восстановлен в священстве.

В 1920 г. Г.С. Петров через Константинополь эмигрировал в Сербию, где, быстро выучив язык, выступил при поддержке министерства просвещения с более чем 1500 лекциями на морально-этические темы. Помимо устных выступлений по всей стране он издал на сербском языке свыше 30 брошюр, а в 1923 г. опубликовал на сербском языке книгу «Зидари живота» («Созидатели жизни», русское название «Финляндия. Страна белых лилий»). Книга снискала огромную популярность и была переведена затем на болгарский, русский, турецкий и др. языки. В Болгарии она считалась своего рода учебником, а в Турции была включена в программу учебных заведений страны, и особенно армейских училищ. Многие годы турецкие офицеры в обязательном порядке изучали «Страну белых лилий» как руководство к «обновлению жизни» в своей стране. В предисловии к одному из изданий говорится, что «Страна белых лилий» — наиболее читаемая в Турции книга после Корана.

Как большинство русских либералов-литераторов «Серебряного века» — от умеренных типа Бунина до крайних радикалов, олицетворением которых был Горький, Григорий Петров ратовал за глубинное преобразование России:

Старая Россия со старыми порядками, со старою русскою ленью, русскою распущенностью и косностью изжила себя. Грядущая новая Россия требует общенародной работы, общенародного ученья, перевоспитания всей страны и самой бодрой, кипучей, напряженной работы всех и каждого, кто хочет и сам жить полною жизнью, и чтобы Россия проявила свои силы и дарования во всем блеске и во всей красоте63.

Когда столь чаемые передовой русской интеллигенцией преобразования привели к Гражданской войне, краху гражданского общества и массовой эмиграции, Григорий Петров в развернувшейся на Западе жаркой полемике «Кто виноват?» по-прежнему оставался на либерально-демократической позиции. В незаконченной им статье «Корни болезни», посвященной причинам русской революции, он, обличая крайне правых, пишет:

Люди, выдающие себя за русских монархистов, винят кого угодно, только не себя, не свои былые хищничество и помпадурство. Винят интеллигенцию, евреев, масонов, жидо-масонов, наконец, даже антихристах...> Очевидно, <...> помпадуры русской монархии думают обмануть общественную мысль. Навести ее на ложный след и тем скрыть главных виновников крушения России, свое хищное и самодурное помпадурство64.

Григорий Петров скончался 18 июня 1925 г. в клинике Maison de Santé под Парижем, после операции неизлечимой раковой опухоли.

Примечания

1 Его дед Элиэзер Арлозоров — автор галахической книги «Сефер Хагахот Элиезер» (1902), был казенным раввином города в 1853-1911 гг.

2 В его мемуарах, впервые изданных в 1968 г. в США (на русском языке), описан знаменательный эпизод: «...в Киевском политехникуме поводом к разногласию с министерством послужила ограничительная норма для приема в институт евреев. Для Киевского политехникума была установлена норма в 15% от общего числа принимаемых студентов. После 1906 г. Правление института перестало считаться с этой нормой и число студентов-евреев к 1910 году значительно превысило установленную норму. Министр настаивал на увольнении принятых сверх нормы евреев, а правление не спешило с выполнением этого требования и все оставалось по-прежнему. Кончилось тем, что три декана института, в том числе и я, были в начале февраля 1911 уволены из института и оказались сразу и без жалованья, и без казенных квартир, которые они до того времени занимали. Из чувства солидарности левая часть профессуры подала в отставку. Отставка была принята и Политехникум сразу потерял 40% своего профессорского состава» (Тимошенко С. Воспоминания. Киев, 1993. С. 117).

3 Окончив его в 1901 г., А. Иоффе затем учился в Мюнхенском университете, где получил ученую степень «доктор философии».

4 Екатеринославское Высшее Горное училище, открытое в 1899 г., давало маркшейдерское и геодезическое образование на двух отделениях, горном и заводском.

5 Псевдоним Рутенберга-подпольщика.

6 Trotzky /. Martin Iwanowitsch. Eine Episode aus dem Leben Ruthenbergs // Jüdische Wochenschau. 1942. № 92.

7 См., напр.: Троцкий И. Юзовка жертва кризиса // Приазовский край. 1903. № 169. С. 5 (www.donjetsk.com/retro/2888-yuzovka-po-trockomu.html).

8 Серков А.И. Русское масонство, 1731-2000 гг.: Энциклопедический словарь. М., 2001. С. 810.

9 О работе А. Троцкого в этой газете см.: Чернявский Г.И. Лев Троцкий. Революционер. 1879-1917. М., 2012.

10 «Pester Lloyd» — крупнейшая немецкоязычная газета либерально-демократического направления, издававшаяся в Будапеште в 1853-1945 гг. (возобновлена в 1999 г.).

11 Зив ГЛ, Троцкий. Характеристика (По личным воспоминаниям). Нью-Йорк, 1921.

12 О литературно-художественной публицистике Л.Д. Троцкого см.: Чернявский Г.И. Лев Троцкий. Революционер. 1879-1917.

13 Презрительно-ироническое прозвище СССР, частое в статьях И.М. Троцкого.

14 Троцкий Л.Д. В защиту марксизма. Cambridge (МА), 1997. С. 175.

15 Парамонов Б. Зощенко в театре // Парамонов Б. Конец стиля. М., 1997. С. 81.

16 О нем см.: Родина Г.И. Зудерман и Россия: рецепция творчества в культурном пространстве рубежа ХІХ-ХХ веков. М., 2004.

17 Троцкий АД. Сочинения. T. XX: Проблемы культуры. Культура старого мира. (www.marxists.org/russkij/trotsky/1926/trotl479-htm).

18 Троцкий И. Зудерман и Толстой // Сегодня. 1928. № 328. 2 декабря.

19 Trebbin, город в земле Бранденбург в 36 км к югу от Берлина.

20 Троцкий И. Фюрстенберг-Ганецкий — военный контрабандист // Сегодня. 1929. № 20. 20 января.

21 Троцкий И. Мадам полпред // Сегодня. 1928. № 235. 31 августа.

22 Троцкий И. Встречи с Радеком (Из воспоминаний журналиста) // Сегодня. 1937. № 28. 28 января.

23 По известной легенде, когда знаменитый московский раввин Яков Мазе (1859-1924) ходатайствовал Л.Д. Троцким «за евреев», тот ответил: «Я — не еврей, а интернационалист»; на что Мазе сказал: «Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за нее Бронштейны».

24 На статью Г.А. Ландау «Революционные идеи в еврейской общественности» часто ссылается А.И. Солженицын, удостоивший его титула «глубокий мыслитель» (Двести лет вместе. Т. 2. С. 351); см. также.: Повилайтис В. Философия истории и культуры Г.А. Ландау (http://cyberleninka.ru/article/n/filosofiya-istorii-i-kultury-g-a-landau).

25 Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. ХХХІІІ(А). С. 907.

26 Троцкий С.В. Воспоминания // Новое литературное обозрение. 1994. № 10. С. 41-87.

27 Из воспоминаний Е. Юкель, см.: Зубарев Л.Д. «Все они впоследствии занимались литературой...»: Еще раз о бакинском периоде Вяч. Иванова // Donum homini universalis. М., 2011. С. 129.

28 Шишкин А.Б. Бакинская запись С.В. Троцкого в дневнике Вяч. Иванова 1924 года // Donum homini universalis: Сборник статей в честь 70-летия Н.В. Котрелева.. С. 409-414.

29 Серков А.И. История русского масонства первой половины XIX века. СПб., 2000; Серков А.И. Русское масонство, 1731-2000 гг. (по указателям).

30 Беседа имела место в 2014 г., С.Л. Голлербаху в то время исполнился уже 91 год, но он отличался удивительной для своих лет живостью ума и отличной памятью на лица и даты.

31 См.: Троцкий И.М. III-е отделение при Николае I. Л., 1990.

32 Его родной брат Илья Моисеевич Троцкий (1897-1970), филолог-классик, крупнейший специалист по античной литературе, в 1938 г. изменил фамилию и стал именоваться «Тронским».

33 По сообщению А.В. Лаврова, в библиографических указателях, посвященных М. Волошину, фамилия И.М. Троцкого нигде не упоминается.

34 Троцкий И. Встреча с Луиджи Пиранделло (Из дорожных впечатлений) // Сегодня. 1926. № 295. 30 декабря.

35 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 1. С. 523.

36 Хализев В.Е. Сергей Иванович Гусев-Оренбургский // Русские писатели, 1800-1917. Т. 2. М., 1992. С. 64-67.

37 Книга о русском еврействе (1917-1967). Нью-Йорк, 1968. С. 56-69.

38 Гусев-Оренбургский В.И. Багровая книга: Погромы 1919-20 гг. на Украине. Харбин, 1922; Книга о еврейских погромах на Украине в 1919 г. Составлена по официальным документам, докладам с мест и опросам пострадавших / Ред. и послесл. А.М. Горького. М., 1923.

39 Троцкий И. Встреча с Луиджи Пиранделло (Из дорожных впечатлений).

40 Количество публикаций, принадлежащих П.М. Пильскому, исчисляется несколькими сотнями. Точное их число установить практически невозможно, поскольку постоянно выявляются новые его псевдонимы, не говоря уже об анонимных материалах. На сегодняшний день удалось раскрыть, вместе с криптонимами, 71 псевдоним Пильского. См.: Меймре А. Петр Пильский и его гонорары (www.russianresources.lt/archive/Pilsky/ Pilsky_14.html).

41 Меймре А. П.М. Пильский в Эстонии 1922-1927 (www.russianresources.lt/archive/Pilsky/Pilsky_20.html).

42 Каменский В. Путь энтузиаста. Пермь, 1968. С. 152.

43 Чуковский К. Современники. М., 1963. С. 168.

44 Меймре А. П.М. Пильский в Эстонии.

45 Динерштейн Е.А. А.С. Суворин: Человек, сделавший карьеру. М., 1998.

46 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 2. С. 502-503.

47 Шумихин С. Из истории белградского «Нового времени»: Письма М. А. Суворину 1921-1930 гг. // Новое литературное обозрение. 1995- N2 15. С. 194-214.

48 Троцкий И. Каприйские досуги // Новое русское слово. 1966. № 19634« 11 декабря. С. 3. Здесь автора подводит память. За напечатание 13 января 1902 г. первой главы из сатирического романа А.В. Амфитеатрова «Господа Обмановы» была закрыта газета «Россия», а сам автор публикации «арестован и, под охраною жандармов, отправлен в Восточную Сибирь, “в распоряжение иркутского генерал-губернатора”», см.: Амфитеатров А.В. Глава из романа «Господа Обмановы» — первая и последняя (http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/ECCE/AMFI. нтм#2).

49 Под псевдонимом «Фон Дельвег Генрих» И. Троцкий опубликовал четыре статьи, в основном на актуальные политические темы, лишь в последней рассказывалось о русской литературе: К моменту (из записной книжки иностранного корреспондента); Распустят ли вторую Думу? (из записной книжки иностранного корреспондента); Письма из-за рубежа (из впечатлений иностранного корреспондента) // Русское слово. 1907« № 31 (22 февраля). С. 1-2; № 51 (9 марта). С. 1-2; № 179 (17 августа). С. 1-2; № 193 (23 августа). С. 2.

50 Троцкий И. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина // Сегодня. 1934- № 218. 7 декабря.

51 Троцкий И. И.Д. Сытин (Из личных воспоминаний) // Новое русское слово. 1966. № 19612. 11 ноября.

52 Имеются в виду писатели круга «Молодая Вена», находившиеся в те годы под влиянием теории «психического детерминизма» Фрейда.

53 Это мнение И.М. Троцкого вполне разделяют и современные историки литературы, см., напр.: Жеребин А.И. Абсолютная реальность: «Молодая Вена» и русская литература. М., 2009.

54 Троцкий И. И.Д. Сытин (Из личных воспоминаний).

55 Розанов В.В. Около церковных стен. М., 1995. С. 304.

56 См., напр.: Троцкий И. С.Ю. Витте и мировая война // Дни. 1924. № 522. 27 июля.

57 Витухновская М. Григорий Петров: «Будьте строителями жизни!» // Родина. 2002. № 2. С. 58-59.

58 Ныне хранится в Пензенской картинной галерее им. К.А. Савицкого.

59 См.: http://lib.pravmir.ru/library/readbook/2218#part_28736

60 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин. М., 1993 (www.litmir.co/br/?b=226зoз&p=З1).

61 Вершилло Р. Петров, Григорий Спиридонович (https://аntimodern.w0rdpress.c0m/2009/08/02/petr0v/).

62 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин (гл. 8, «Между желаниями и возможностями»).

63 Петров Г. Русская лень // Русское слово. 1910. 9 июня.

64 Витухновская М. Григорий Петров: «Будьте строителями жизни!».

Глава 2 Газета “Русское слово” и ее редакторы В. Дорошевич, Ф. Благов, Н. Владимиров и А. Руманов

Итак, журналистская карьера Ильи Троцкого одновременно началась и в России, и за рубежом — в Вене, считавшейся в начале XX столетия вторым по значению культурным центром Европы после Парижа. Официально Илья Маркович приехал в столицу Австро-Венгерской империи в 1905 г.1, чтобы, как тогда было принято в России, завершить свое техническое образование. Однако, поступив вольнослушателем на факультет машиностроения Венского политехнического университета, он, судя по всему, не столько учился, сколько подвизался в местной журналистике, работая в «Ноес Винер Тагблат» («Neues Wiener Tagblatt») — влиятельной венской ежедневной газете (выходила в 1867-1945 гг.) и информационном издании «Резиденц Нахрихтен» («Residenz Nachrichten»). Одновременно он пишет корреспонденции и для ряда русских провинциальных газет и, судя по всему, бывает наездами в Петербурге.

Короткий венский период жизни И.М. Троцкого явился в его жизни своего рода трамплином, спрыгнув с которого в московскую газету «Русское слово» он опять оказался в западной Европе, только теперь уже в Берлине. Сам Илья Маркович пишет об обстоятельствах, сопутствующих его появлению в «Русском слове», следующее:

Первые шаги на журналистском пути в тогдашнем Петербурге <мне — М.У.> удалось сделать при содействии Анастасии Чеботаревской, впоследствии вышедшей замуж за Федора Сологуба — известного писателя и поэта. <Она> ведала делами газеты «Товарищ» — центрального органа «Союза освобождения»2, вокруг которой концентрировались такие культурные силы, как В.В. Водовозов, Е.Д. Кускова, Е.М. [С.Н.] Прокопович и многое другие. Сбылись мечтания о работе во влиятельной петербургской печати. Открыт был доступ в дома и салоны, где собирались сливки столичного писательского и политического мира3.

В 1906 г., в петербургском доме православного проповедника, общественного деятеля и публициста о. Григория Спиридоновича Петрова состоялось, как уже рассказывалось выше, знакомство Ильи Троцкого с «интереснейшим русским человеком» — Иваном Дмитриевичем Сытиным. Молодой журналист из Вены настолько понравился Сытину, что тот сразу сделал ему деловое предложение:

— Что же это вы, сударь, у австрийцев пишете? <...> Бросьте немцев, приезжайте в Москву, познакомьтесь с Дорошевичем и Благовым и переходите в «Русское слово». Признаться, я был весьма польщен лестным предложением4. Г.С. Петров горячо поддерживал Сытина. Мне не дали срока на размышление. <...> Выбирать между австрийской и русской печатью не приходилось. Моя судьба была решена. <...> Через несколько дней я в Москве был включен в тесную семью сотрудников «Русского слова». <А>спустя две недели, снабженный инструкциями и напутствиями В.М. Дорошевича, Ф.И. Благова и И.Д. Сытина, <я> катил в Берлин в качестве постоянного корреспондента московской газеты5.

Здесь цитируется ранний вариант истории «сытинского выбора» из статьи-некролога в газете «Сегодня» (1934 г.). Через 17 лет Илья Маркович описывает этот сюжет другими словами6:

— Чего вам у немцев работать? Поезжайте от нас корреспондентом в Берлин. «Русскому слову» молодые силы нужны.

Двумя неделями позже курьерский поезд, уходивший из Москвы, увозил меня в столицу Германии в качестве постоянного корреспондента «Русского слова». Было это осенью 1906 года7.

Самая распространенная в России газета «Русское слово», которую современники называли «газетным левиафаном», издавалась в Москве с 1895 по 1917 год.

Ни одна газета в стране не могла и мечтать о столь широкой читательской аудитории, какую имело «Русское слово»8.

История сытинского «Русского слова» неразрывно связана с именем Антона Павловича Чехова, который по преданию настоятельно посоветовал ему начать издавать газету.

В те далекие времена абы кто открыть газету не мог. Такое право считалось актом личного доверия правительства к издателю. Несмотря на свое солидное положение, Иван Дмитриевич Сытин, считавшийся во властных кругах либералом и мужиком, таких привилегий был лишен. Для создания газеты он открыл на третьих, вполне лояльных к власти, лиц некую фирму, которая и выпустила в 1895 году черносотенской направленности газету «Русское слово». Два года фирма, поддерживаемая Сытиным, вяло выпускала газету и «продала» ее Сытину в 1897 году в полуживом состоянии.

Несколько лет издание «не шло». <...> Но в 1901 году, после целой череды смен главных редакторов, этот пост занял известный фельетонист Влас Дорошевич9.

С этого момента начинается и «подъем» газеты, и превращение И.Д. Сытина в крупнейшего русского медиамагната.

Поистине неисповедимы пути Господни. Студент, которого Иван Дмитриевич когда-то обещал «в порошок стереть, буде он еще ко мне явится», за то, что тот издал в сытинской типографии переписанную им под своей фамилией гоголевскую «Майскую ночь, или Утопленницу», с годами превратившийся в известнейшего российского фельетониста, обсуждал с издателем условия, на которых он был готов принять газету. Подписанный 16 июля 1901 г. договор гласил: «Нужно уволить всех реакционных сотрудников; Сытин не должен вмешиваться в редакционную де-ятельность; Дорошевич в течение трех лет обязуется давать для «Русского слова” 52 воскресных фельетона в год, а также отдельные статьи по текущим вопросам общественной жизни, числом не менее 52 в год».

Надо сказать, что ни Сытин, ни Дорошевич особо не церемонились относительно соблюдения условий договора. Дорошевич, при всей своей огромной работоспособности, не мог выдержать такого бешеного творческого темпа, совмещенного с административной работой, а Сытин специально, в качестве инструмента давления, внедрил в редколлегию заместителем главного редактора своего зятя Благова, через которого и проводил свою политику.

Сразу после подписания договора Влас Дорошевич превратился в самого высокооплачиваемого журналиста России с окладом 50 ооо рублей в год10.

Как пишет Гиляровский,

С приездом В.М. Дорошевича <...> газета не только ожила, но и засверкала. И.Д. Сытин не вмешивался в распорядки редакции. Редактором был утвержден его зять, Ф.И. Благов, доктор по профессии, не занимавшийся практикой, человек весьма милый и скромный, не мешавший В.М. Дорошевичу делать все, что он хочет. В.М. Дорошевич, с титулом «короля фельетонистов» и прекрасный редактор, развернулся вовсю. Увеличил до небывалых размеров гонорары сотрудникам, ввел строжайшую дисциплину в редакции и положительно неслыханные в Москве порядки, должно быть, по примеру парижских и лондонских изданий, которые он осматривал во время своих частых поездок за границу. <...>

Когда В.М. Дорошевич появлялся в редакции, то все смолкало. Он шествовал к себе в кабинет, принимал очень по выбору, просматривал каждую статью и, кроме дневных приемов, просиживал за чтением гранок ночи до выхода номера. <...>

Гордый и самолюбивый всевластный диктатор «Русского слова», он привык благодаря слишком подчеркнутому «уважению» окружающих лиц к своей особе требовать почти молчания в своем присутствии. Его даже боялись11.

«Русское слово» была газетой не только общественно-политической и литературной, но — и это особенно важно! — экспресс-информационной. Она не являлась «идейной» газетой, хотя на деле придерживалась кадетской ориентации. Но прежде всего «Русское слово» было коммерческим изданием:

«Русское слово» стало первой русской газетой, пошедшей по пути создания своих корпунктов на местах. «В Москве события не происходят, — заявил Дорошевич, — в Москве есть только происшествия, а все события — в Петербурге». Поэтому первым и главным корпунктом стал питерский. За ним открылись харьковский, киевский, варшавский, хабаровский... В редакции, которая в 1904 году переехала в собственный, устроенный на манер парижских издательств, дом на Тверской (№ 18), ни на минуту не смолкали телефоны. Новости доходили сюда с потрясающей быстротой. Сам министр финансов граф Витте говаривал при встрече с Дорошевичем:

— Такой быстроты в собирании сведений нет даже у правительства. — Так на то мы и газета, — нахально задирая нос, отвечал журналист. В короткий срок московская газета, прозванная современниками за оперативность «фабрикой новостей», превратилась в самый читаемый и авторитетный российский печатный орган с ежедневным тиражом, приближавшимся к миллиону экземпляров12.

Интересные сведения о «Русском слове» сообщает Владимир Гиляровский в своей книге «Москва газетная»13:

Дом для редакции был выстроен на манер большой парижской газеты: всюду коридорная система, у каждого из крупных сотрудников — свой кабинет, в вестибюле и приемной торчат мальчуганы для посылок и служащие для докладов; ни к одному сотруднику без доклада постороннему войти нельзя. В этом же доме разместил И.Д. Сытин и другие свои издания: третий этаж заняло целиком «Русское слово», а в четвертом поместились «Вокруг света» и «Искры», как приложение к «Русскому слову», сначала издававшееся с текстом, а потом состоящее исключительно из иллюстраций. <...>

Помещение редакции было отделано шикарно: кабинет И.Д. Сытина, кабинет В.М. Дорошевича, кабинет редактора Ф.И. Благова, кабинет выпускающего <...>, кабинет секретаря и две комнаты с вечно стучащими пишущими машинками и непрерывно звонящими телефонами <...>.

У кабинета В.М. Дорошевича стоял постоянно дежурный — и без его доклада никто в кабинет не входил, даже сам И.Д. Сытин.

Деятельность иностранных корреспондентов в «Русском слове» курировал зять Сытина Федор Иванович Благов. По образованию он был врач, расставшийся с медицинской карьерой во имя редакционно-издательской деятельности — до революции Благов входил в состав Правления «Товарищества И.Д. Сытина». И.М. Троцкий не оставил подробного портрета «беспримерного по своей широте Ф.И. Благова»14, но в своих отрывочных замечаниях всегда характеризовал его с самой лучшей стороны. Ф.И. Благов был убежденный либеральный демократ и часто раздражал власти своими разоблачениями закулисных интриг при дворе и в правительстве:

Судебные дела против Ф.И. Благова возбуждались одно за другим. Только с 1 мая по середину июня 1906 г. московский комитет на основании докладов цензора В.А. Истомина девять раз ходатайствовал о возбуждении судебных преследований за статьи, которые касались работы Думы, ее отношений с правительством, погромной политики правительства, голода в Поволжье. <...> <Один> раз за всю историю издания «Русского слова» ответственный редактор Ф.И. Благов был <даже — М.У.> подвергнут <...> аресту по распоряжению градоначальника. Такая суровая и редко применяемая на практике мера вызвала удивление в газетном мире. Причиной ареста Благова послужил опубликованный 8 октября 1910 г. отчет о похоронах председателя Первой Государственной Думы С.А. Муромцева, профессора Московского университета, одного из создателей кадетской партии. Похороны Муромцева были ис-пользованы либеральной и демократической общественностью как повод для проведения демонстрации против самодержавия и черносотенной Думы. <...> В отчете, занявшем чуть ли не всю третью страницу газеты, говорилось о том, что присутствовавший на похоронах представитель полиции прерывал выступавших ораторов и запрещал им касаться некоторых вопросов. Московский градоначальник расценил оглашение этого факта как публичное распространение ложных слухов о деятельности должностных лиц. В прессе началась шумная полемика по поводу ареста Благова, и вместо трех месяцев он отсидел только две недели, а этот инцидент способствовал поднятию тиража газеты.

В эти же годы Благов дважды оказывался на скамье подсудимых <...> за опубликование в № 287 за 1912 г. письма священника Илиодора и статьи «Паевое предприятие» в № 35 за 1914 г.15.

В обоих случаях Благов был оправдан по суду, но тиражи газеты с его материалами подлежали изъятию.

Эмигрировав сразу после революции, Благов обосновался со своей второй женой в Париже, где оказался вне издательской и журналистской деятельности. Тем не менее, будучи парижским представителем дальневосточных газет, он все же изредка выступал в печати. В среде соотечественников-эмигрантов к нему относились с уважением, но, в общем и целом, у него была

очень тяжелая жизнь в эмигрантских условиях. Жена Ф.И. Благова поступила в мастерскую дамских нарядов, а Ф.И. Благову, на старости лет, приходилось иногда в картонке разносить заказы по клиенткам.

И.М. Троцкий, как явствует из его письма к редактору газеты «Сегодня» М.С. Мильруду от 20 ноября 1933 г., сочувствовал незавидной доле Благова и живо откликался на просьбы поддержать его материально:

Мне С.И. Варшавский сообщил, что Ф.И. Благов очень болен и в крайней нужде. Все бывшие «русскословцы» обязались его поддерживать minimum по 25 фр<анков> в месяц. Разумеется, я присоединился к этому решению. И вот, очень прошу Вас, дорогой Михаил Семенович, распорядиться в конторе, чтобы причитающийся мне гонорар за статью о Бунине («Сегодня» № от субботы 18.XI (заграничное издание)) был по возможности скорее переведен Ф.И. Благову.

В своем ответе от 23 ноября 1923 г. М.С. Мильруд, бывший «русскословец», тоже питающий теплые чувства к Благову, пишет:

Ваше желание о пересылке гонорара Федору Ивановичу будет, конечно, исполнено. Я лично тоже присоединился к этому фонду. Кто мог у нас думать, что судьба Федора Ивановича сложится так печально?16

Судьба Дорошевича оказалась ничуть не лучше. Он спился и умер в Совдепии, всеми забытый и никому не нужный, совсем еще молодым (57 лет) в 1922 г.

К сожалению, в своих воспоминаниях И.М. Троцкий не успел описать импозантную фигуру Власа Дорошевича — «короля фельетонистов», во многом способствовавшего расцвету этого жанра в эпоху «Серебряного века».

В петербургском филиале «Русского слова» яркой фигурой был Аркадий Руманов17, пользовавшийся известностью и уважением даже в сановных петербургских коридорах власти. С великим князем Александром Михайловичем (женатым на сестре Николая II Ксении Александровне) его связывала настоящая дружба, продолжавшаяся и в эмиграции, где Руманов в конце 1920-х — начале 1930-х занимал должность его личного секретаря18.

Вокруг Руманова, который в истории русской литературы остался как один из поэтов «Царскосельской гимназии»19, группировался

весь цвет петербургской литературной элиты — по словам Поля Валери, «третьего чуда» мировой культуры, после высокой «греческой» классики и эпохи Возрождения — начиная от Розанова и кончая Блоком, который шесть раз упоминает о Руманове в своих дневниках20. О Розанове же он сам мне рассказывал, как тот ему однажды сказал: «Вот мы с вами разговариваем, а над нами ангельские крылья шелестят»21.

В воспоминаниях современников оценки личности и деятельности Руманова весьма противоречивы: от восторженных до уничижительных. По словам Алексея Ремизова, Руманов «без всяких безобразий мог человека прославить и вывести на дорогу»22. По свидетельству В. Пяста, Блок находил его «каким-то таинственно-замечательным человеком», и

поскольку Руманов ладил с Сытиным, то нередко он выступал как доверенное лицо издателя в Петербурге. Несмотря на то, что Руманов непрочь был покрасоваться, произнося свою фамилию таким образом, будто она у него «такая же, как и у царствующего дома», его уважали за журналистскую объективность, поэтому важные персоны охотно давали ему интервью и он получал новости из первых рук23.

Резко негативные отзывы о личности А. Руманова относятся в основном к его эмигрантскому периоду жизни. Особенно интересны в этом плане воспоминания Осипа Дымова, долгое время бывшего закадычным другом Руманова — тот был женат (первый брак) на его двоюродной сестре, пианистке Женни Штемблер. В конце 1920-х он уже «испытывал к некогда по-настоящему близкому человеку глухое житейское раздражение и обиду, позже развившиеся в чувство непримиримого отчуждения»24.

<...> до сих пор не могу я оправиться от отвращения, кот<орое> я испытал, когда Аркадий на другой же день после моего приезда в Париж явился с твердым намерением обокрасть меня, лгал, льстил — старый им испытанный прием. Несчастные гроши, которые я после 35 л<ет> (!!!) работы честно получил, заслужил, он пытался выманить — он, просадивший миллион буквально и ни разу за зо лет не подумавший обо мне.

<...> Это просто гадина, этот Арк<адий> Вен<иаминович> Р<уманов>! Он «своего» великого покойного князя обобрал и обсосал, чем и ускорил его смерть. Я это знаю совершенно точно со слов певца Дмитрия Смирнова, которому на днях сказала это сестра Николая II — Ксения Александровна. Единственная заслуга Арк<адия> В<ениаминовича>: он кормит ряд совершенно беспомощных ртов. Но, имея — несколько лет тому назад — большие капиталы, не постеснялся выбросить <их> на шампанское и икру, забирая у беспомощных ртов. Придет на него управа — должно быть!25

В заключение приведу цитату из воспоминаний, принадлежащих Кириллу Померанцеву, человеку весьма информированному в вопросе «Кто есть кто в русском Зарубежье» и непредвзятому в своих оценках личности А.В. Руманова:

он был живым опровержением легенды (в которой, быть может, есть какая-то доля, но лишь доля правды) о том, что евреи всегда умеют хорошо устраиваться. У Аркадия Вениаминовича были неплохие связи на Западе. Так, он отлично знал одного магната американской печати и директора одного из самых больших французских издательств «Плон», и вдобавок был представителем по еврейским делам во Франции г-жи Рузвельт (вдовы президента), но воспользоваться этими связями для какого-либо улучшения своего материального положения он не сумел или не захотел. Какие-то гроши он все же получал, но именно гроши; подрабатывала какими-то уроками жена. Приходилось занимать деньги, иногда не удавалось их отдать. Но большой ли это грех? Много больший — делать из денег идола, как считал Георгий Адамович.

Знаю, но без подробностей, что сразу после ухода немцев он участвовал в каких-то просоветских эмигрантских объединениях, но, помня патриотическую эйфорию, охватившую многие эмигрантские круги, большой вины в том не вижу. Во всяком случае, ко времени моего знакомства с ним от таких настроений в нем не осталось и следа.

Теперь характерным для А.В. было совсем другое. Как-то раз мы возвращались с ним с какого-то литературного вечера. Заметив нас, один шедший нам навстречу человек быстро перешел на другую сторону улицы. А.В. удивился: «По-моему, я не сделал ему ничего хорошего. Почему же он меня избегает?» И как это верно! «Человеческое, слишком человеческое», сказал бы гениальный автор «Заратустры»26.

Дорошевич привел с собой в газету целую команду великолепных журналистов, прекрасно чувствовавших и слово, и эпоху, которую этим словом надо было отражать. В команде были такие акулы пера, как фельетонисты Амфитеатров и Пильский, новостник Потапенко, репортер Гиляровский и др.

Что касается художественной литературы, то «Русское слово» оставалось цитаделью русского критического реализма. А. Куприн, Л. Андреев, О. Дымов, С. Гусев-Оренбургский, Скиталец, Н. Телешов и др. Наиболее умеренным среди них был Иван Бунин, а самым радикально-провокативным Максим Горький.

В 1900-х печатался в газете и В.В. Розанов27 (под псевдонимом В. Варварин), однако Сытин лично уволил его в 1911 г., когда решил сделать газету еще более либеральной. Розанов, регулярно выступавший на страницах крайне правого Суворинского «Нового слова», в глазах либерально-демократической общественности был одиозным ретроградом.

Дорошевич официально утверждал, что редактирует печатный орган, не знающий «ни “фильств”, ни “фобств”», другими словами, газету, в которой выступают литераторы разных эстетических, художественных направлений. Однако декларации о намерениях — декларациями, а в реальной жизни успех или безвестность того или иного литератора во многом зависели от вкусовых предпочтений главного редактора, а то и от его каприза.

Как во всякой литературной среде, в той, что группировалась вокруг «Русского слова», были свои предпочтения и конфликты. Неоднозначным было в ней и отношение к Дорошевичу, кстати, болезненно реагировавшему, когда «нарушали его волю». Особо критическое отношение к главе «Русского слова» испытывали деятели символистского лагеря. Тут, отметим, антипатия была взаимной, поскольку Дорошевич не терпел «декадентов», постоянно высмеивал их в своих фельетонах. В свою очередь, литераторы, близкие к кругу Мережковского и Гиппиус, видели в нем все того же «писателя для толпы», «для обывателя»28.

Хотя такие знаменитости из лагеря символистов, как Мережковский и Брюсов иногда печатались в «Русском слове», в общем и целом «декадентов» с их «духами и туманами» здесь не жаловали. В. Дорошевич, выливший немало сатирического яда в своих фельетонах на их головы, и Н. Валентинов, бывший в 1911-1913 гг. фактическим редактором «Русского слова», приложили немало сил, чтобы не пропустить в число авторов газеты не только З. Гиппиус, но и такую звезду первой величины, как А. Блок. И это несмотря на то, что сам Сытин был отнюдь не против, и за Блока активно хлопотал заведующий петербургской редакцией газеты А. Руманов.

Такова была обстановка в «закулисье» крупнейшей газеты Российской империи, с которой, впрочем, И.М. Троцкий если и сталкивался, то лишь опосредовано. Из всех редакторов он тесно общался, по-видимому, только с Ф.И. Благовым, коему, по отзывам современников, во многом был обязан своей успешной карьерой. О В. Дорошевиче Троцкий в своих воспоминаниях говорит лишь вскользь, а о других редакторах «Русского слова» — Н. Валентинове и А. Руманове, и вовсе не упоминает.

И.М. Троцкий сотрудничал с «Русским словом» одиннадцать лет, выступая, как иностранный корреспондент, в качестве главным образом политического обозревателя. Информационные статьи на культурологические темы, из которых русский читатель узнавал о литературных и театральных новинках Германии и Скандинавии, в общем объеме дореволюционной и, надо сказать, весьма обширной публицистики Ильи Троцкого занимают весьма скромное место. В своей «русскословской» публицистике И.М. Троцкий заявляет себя либеральным демократом, не приемлющим любые формы расовой или религиозной ксенофобии, талантливым, энергичным журналистом, разбиравшимся в политике, литературе и театральном искусстве. Другими словами, он был типичный «русскословец» и, что особенно важно подчеркнуть, сохранил верность либерально-демократическим идеям, которые отстаивала эта газета, на всю свою долгую жизнь.

Публицистическая активность Ильи Троцкого в дореволюционный период выглядит весьма и весьма внушительно. Подборка его статей и корреспонденций, представляющих и в наше время значительный культурно-исторический интерес, могла бы составить вполне увесистый том. Его статьи регулярно появлялись в рубрике «Заграничные корреспонденции» — «Берлин (от нашего корреспондента; по телеграфу от нашего корреспондента; от нашего берлинского корреспондента)». Эта рубрика была ежедневной. Однако в каждом номере газеты существовала еще рубрика «Заграничная хроника», где печаталась краткая информация о текущих событиях в мире. Авторы материалов в этой рубрике не указывались. Можно полагать, что раздел «Берлин (от нашего корреспондента)» из этой рубрики также в основном состоял из заметок И.М. Троцкого, на что указывает стилистическое, а подчас и тематическое сходство материалов раздела и его статей.

Выборочный перечень статей И.М. Троцкого в «Русском слове», иллюстрирующий стилистику и основные направления его публицистической деятельности в этой газете, приведен в Приложении II

У Ивана Сытина был верный глаз и чутье на полезных для его дела людей. Приглашение Ильи Троцкого в «Русское слово» оказалось его очередной удачей и, судя по всему, медиамагнат это понимал. Так, в фирменном сборнике, посвященном пятидесятилетию издательской деятельности И.Д. Сытина, помещен, среди прочих, и портрет одного из самых молодых сотрудников издательства — иностранного корреспондента «Русского слова» И.М. Троцкого. Сам Илья Маркович по прошествии десятилетий неизменно поминал как И.Д. Сытина, так и коллектив «русскословцев» в целом «тихим добрым словом», а с бывшими коллегами, ставшими, как и он, эмигрантами, долгие годы поддерживал дружеские отношения. Однако подробно он описывает в своих воспоминаниях только одного коллегу из числа русскословцев — Иосифа Иосифовича Колышко («Баяна»). Впрочем, это и понятно — из них всех только Баян выступал «во время оно» в роли политического авантюриста (см. ниже).

Сытинское «Русское слово» имело в Российской империи огромный успех, к началу 1917 г. тираж газеты составлял 600-800 тысяч экземпляров. После Октябрьского переворота «Русское слово» было закрыто большевиками.

И.Д. Сытин

Из обширного корпуса мемуарной публицистики И.М. Троцкого больше всего написано им об Иване Дмитриевиче Сытине — человеке, которому он во многом обязан своей успешной журналистской карьерой.

Мое знакомство с И.Д. Сытиным началось в яркую эпоху русской журналистики, когда после октябрьской революции 1905 г. с нее спали цензурные цепи и когда в Москву и Петербург хлынула могучая волна молодежи в поисках приложения своих литературных сил,

— писал Троцкий в статье-некрологе, посвященной памяти Сытина29, — первой по счету (1934 г.) в его «сытинском» мемориальном цикле. Затем, уже после войны, начиная с 1951 г., — статья «Иван Дмитриевич Сытин. К столетию со дня рождения» — и в 1966-1967 гг. он публикует в газете «Новое русское слово» целую серию воспоминаний, где так или иначе фигурирует Сытин.

Крупнейший русский медиамагнат первой трети XX в. Иван Дмитриевич Сытин имел репутацию просветителя, издавал русских писателей и книги для народа. Этой славе способствовало его происхождение — крестьянский сын, начавший свою трудовую деятельность «мальчиком» в купеческой лавке. С артелью офеней — торговцев лубочной литературой для народа Сытин исходил многие губернии юга России. Симпатии русского общества вызывал и факт близости Сытина к издательству «Посредник», существовавшему под эгидой Л.Н. Толстого.

Основным делом И.Д. Сытина было его книжное издательство30, где печатались произведения русских писателей, книги для народа, которыми торговали на ярмарках, календари. Став на ноги как издатель, Сытин начал заниматься и периодикой. Первым и самым любимым для издателя был журнал «Вокруг света», долгое время остававшийся в его личной собственности. Впоследствии он издавал и другие журналы. Среди них большой популярностью пользовались у русских читателей «Вестник спорта и туризма», «Вестник школы», «Для народного учителя», «Заря», «Мирок», «Модный журнал», «Нужды деревни», «Пчелка», «Искры» и т.д. Часть этих изданий печаталась в качестве приложений к «Русскому слову». Однако наибольшую известность Сытину и его издательству принесла газета «Русское слово», хотя одновременно сытинское издательство принимало участие в выпуске еще целого ряда газет: «Дума», «Русская правда», «Правда Божия», «Раннее утро», «Вечерние известия» и др. В 1916 г. Сытин купил издательство А.Ф. Маркса с самым распространенным в стране журналом «Нива». Фирма Сытина имела книжные магазины и отделения в Петербурге, Варшаве, Екатеринбурге, Иркутске, Киеве, Ростове-на-Дону, Одессе, Самаре, Саратове и на Нижегородской ярмарке. Одним из первых среди российских издателей Сытин вышел на мировой рынок.

К 1913 году численность рабочих и служащих на книжном комбинате достигла высшей отметки — 1725 человек и держалась на этом уровне до 1915 года включительно. В 1916 году, вследствие войны и снижения производства, она сократилась на 433 человека, то есть более чем на 25 процентов, однако в 1917 году 100 из них были снова приняты на работу. <...>

За пятьдесят лет созданное Сытиным на пустом месте издательское дело стало заметным явлением в России. Накануне Февральской революции добрая четверть всех книг, выходивших в империи, печаталась на машинах, принадлежащих Сытину31.

И.М. Троцкий подробно рисует колоритный портрет Сытина32, что для его публицистики явление редкое, поскольку обычно в своих очерках он дает «общие картины», без прорисовки отдельных деталей. Во всех строчках его описания этого человека чувствуются и любование, и теплота, и глубокая личная симпатия.

Дородный, кряжистый, с светлеющей бородой клинышком и маленькими глубоко сидящими глазами, искрящимися умом и хитростью, Иван Дмитриевич производил впечатление прасола33. Мало говорил и внимательно слушал. И речь его была чрезвычайно своеобразна и любопытна: отрывиста, лапидарна и порой беспомощна, но столь отлична от русской интеллигентской речи, что ее хотелось бесконечно слушать.

Или такой эскизный набросок:

И.Д. Сытин, еле заметно улыбаясь, сидел в любимой позе — слегка согнувшись над столом и перебирая пальцами руки волосы седеющей бородки34.

Интересное замечание из той же статьи о литературных симпатиях Сытина:

От внимательного участника сытинских бесед <...> не могло ускользнуть одно явление — пиетет И.Д. к памяти А.П. Чехова. Не будет преувеличением сказать, что Сытин не упускал случая, чтобы упомянуть добрым словом обожаемого им писателя. Ему трудно было примириться с мыслью, что останки Антона Павловича, скончавшегося в германском курорте <...>, привезли на родину в товарном вагоне, в котором до того перевозили сельди. Вспоминал И.Д. об этом будто об обиде, лично ему нанесенной.

Все, что касалось Чехова, как писателя и человека, всемерно интересовало Сытина.

Преклонялся Сытин и перед личностью Льва Толстого:

Я присутствовал на похоронах Льва Николаевича и был одним из той многотысячной массы, что пришла отдать последний долг великому писателю, коленопреклоненно и с обнаженными головами провожая его останки.

Говоря о Сытине в контексте портретных зарисовок, даваемых И.М. Троцким, нельзя не отметить важную историческую деталь — исключительно тесную связь до Первой мировой войны русского делового мира с Германией. Иван Дмитриевич Сытин по своим вкусам тоже был выраженный германофил35.

И.Д. Сытин любил Берлин и частенько его навещал. Ему импонировала германская организованность, упорядоченность немецкого уклада жизни, <...> коммерческая добросовестность немцев, налаженность и пунктуальность их работы. Восторгался он культурностью и чистотой германской столицы и особенной заботливостью берлинцев украшать балконы домов цветами.

— Неужели на ночь цветов с балкона не убирают? У нас бы их с корнями вырвали... Ну, и немцы! Народец, что и говорить!..

<Однако> не жаловал старик немецкой кухни.

— Живут как баре, а едят как хамы. И что, кажись, стоит научиться прилично готовить. Учимся же мы у них строить, чего бы немцам не поучиться у нас кухне.

<...> Немцы его очень уважали и ценили его издательский опыт. Всякий его приезд обставлялся с большой торжественностью, тем более, что и клиентом он был завидным и широким. Редко торговался, хотя и любил по привычке российских купцов «прибедняться».

Бывало, приедешь с ним к какой-нибудь фирме, директора вокруг него увиваются, величают Хер Генералдиректор, а он усядется в передней на краешек стула и разыгрывает просителя.

— Мы — люди маленькие и тут потолковать можем. <...>

— Иван Дмитриевич, вы роняете наш престиж у немцев. И чего засели в передней?

Ну, где там. Твоего не уроню! Ты вон в цилиндре и гамашах. Тебя не посрамишь!

И действительно немцы отлично разбирались в игре московского миллионера и ходили перед ним на задних лапках. <...> Заказчик <Сытин — М.У.> был крупный и требования предъявлял соответствующие. Не дай Бог ротационную машину или линотип не вовремя или в ненадлежащем состоянии доставят. Такой шум поднимал, что куда и «прибеднение» девалось! И в этом сказывалась его московская натура.

Интересно, что рассказывая в своих статьях-воспоминаниях о встречах и беседах Сытина с Горьким (см. ниже), Илья Троцкий никогда при этом не упоминает об его отношении к своему кумиру — Ивану Бунину. А ведь именно по отношению к нему издатель всегда выказывал особую симпатию. В качестве «значащего примера» отметим, что на торжественном банкете в «Праге» по случаю годовщины пятидесятилетней издательской деятельности И.Д. Сытина, которая несмотря ни на что — «в разгар стачек и беспорядков, вызванных нехваткой продовольствия, в атмосфере всеобщего отчаяния, порожденного войной» — отмечалась 19 февраля 1917 г. на официальном уровне и с большим размахом36, от лица писателей выступил отнюдь не Горький, а именно И.А. Бунин37.

После революции Сытина особо не баловали. Когда Сытину исполнилось 75 лет, ему пришлось писать унизительное письмо в Совнарком, своему бывшему хорошему знакомому

А.В. Луначарскому, с просьбой назначить ему пенсию. В октябре 1927 г., к 10-летию революции, эту просьбу милостиво удовлетворили: памятуя о прежних заслугах на ниве народного образования, Сытину положили пенсию в 250 рублей в месяц и вдобавок разрешили проживать с семьей в «отдельной» (sic!) пятикомнатной квартире.

Хотя для И.М. Троцкого — эмигранта и непримиримого противника советской власти, любого рода прислуживание большевикам являлось несомненным показателем морального падения личности, он ни разу не бросил камня в сторону своего бывшего работодателя и покровителя. Лишь только слова сочувствия и скорбного сожаления:

В последний раз я встретился с И.Д. Сытиным несколько лет назад в Берлине. Но это уже был иной Иван Дмитриевич: подавленный, замкнутый, озлобленный. Сломили злые силы большевизма и этот могучий русский дуб. И вот нет уже больше старого Сытина38.

В 1934 г. на Введенском кладбище И.Д. Сытина — человека, которого не так давно величали «русским колоссом-просветителем», в последний путь его провожали лишь родные да немногие из бывших служащих.

Максим Горький

Андрей Седых в статье-некрологе «Памяти И.М. Троцкого»39 пишет:

Когда И. Сытин приехал за границу, он предложил И.М. Троцкому сопровождать его. На страницах «Нового русского слова» И.М. вспоминал, как Сытин повез его на Капри к Горькому40.

В своих очерках о посещении Горького на Капри41 И.М. Троцкий описывает лишь осень 1913 г., причем первая его статья с сюжетом о совместной поездке с Сытиным на Капри — «Гениальный самородок», появилась еще до Второй мировой войны (1934 г.) в рижской газете «Сегодня»42:

Издательство <Товарищества И.Д. Сытина — М.У.> вело переговоры с Максимом Горьким о приобретении издательского права на его первые произведения, написанные в первые пятнадцать лет. Горький запросил 450 тысяч рублей. Правление издательства уполномочило И.Д. Сытина съездить к Горькому и лично с ним столковаться. По дороге из Москвы в Берлин <Сытин — М.У> взвесил все «за» и «против» и решил, что операция эта разорительна для издательства.

Протелеграфируй, пожалуйста, Феде (Ф.И. Благову) и другим директорам, что не стоит ездить к Горькому. Все равно дела я с ним не сделаю.

Я, конечно, выполнил просьбу Ивана Дмитриевича. На следующий день получили ответные депеши из Москвы, что директора присоединяются к его мнению. И.Д. Сытин выслушал содержание депеш, встал, перекрестился на угол и начал говорить тихим таким шепотом:

— Поедем, стало быть, к Алексею Максимовичу. Хорошо сейчас на Капри...

— А что скажут в правлении?

— Неважно! Протелеграфируй, что едем. <...>

Познакомишься с Горьким, посодействуешь мне в переговорах о цене и покатаешься по Италии. Только ты уж меня одного с Горьким не оставляй. Обернет вокруг пальца. Он — жох!..

Мы телеграфно оповестили Горького о дне приезда и получили приглашение быть его гостями. <...>

От Берлина до Рима нас сопровождал известный фильмовый промышленник Ханжонков. Всю дорогу Сытин плакался, что Горький его разорит и что мы едем заключать явно убыточную сделку. То же самое он говорил и покойному писателю Первухину43, корреспондировавшему из Рима в «Русское слово». Полный профан в издательском деле, я в душе решил облегчить Ивану Дмитриевичу его миссию. <...>

На пристани на Капри нас встретил личный друг Горького бывший берлинский издатель И.П. Ладыжников. Завидев еще издали Ладыжникова, И.Д. заметно всполошился и, обратившись ко мне, снова повторил просьбу — не оставлять его одного. Мы остановились в каком-то чудесном отеле, из окон которого открывался чарующий вид на неаполитанский залив.

Покуда я приводил себя в порядок, Иван Дмитриевич и Ладыжников куда-то исчезли. Тщетно я их искал в гостинице, ресторане и парке отеля. <...>

Загадка, впрочем, вскоре разъяснилась. <...> Для меня стало очевидным, что Сытин уже сидит у Горького и, вероятно, ведет переговоры о приобретении его произведений.

На веранде горьковской виллы я нашел большое общество. <...> Было шумно и весело, а прелестная итальянская осень и синие волны, шаловливо игравшие у близкого берега, располагали к интимности.

Максим Горький находился, по-видимому, в отличном настроении44 и очень ярко и образно рассказывал разные эпизоды из своей скитальческой <...> жизни.

Завтрак сменился чаем, чай — обедом и время пролетало незаметно. За ужином <...> завязался спор об индивидуализме в литературе. Один из тех специфически русских споров, когда все одновременно говорят, один старается перекричать другого, и никто никого не слушает.

Д.И. Сытин сидел все <это> время молча, с явным интересом прислушиваясь к спору и не проронив ни слова. <...>

<...> Начали прощаться. Мы с Иваном Дмитриевичем остались последними. И вдруг случилось нечто, что на всю жизнь запечатлелось в моей памяти.

И.Д. Сытин подходит к Горькому и, подавая ему на прощание руку, говорит:

— Итак, Алексей Максимович, по рукам. Как ты сказал, так и будет. Заплатим тебе 450 тысяч. Спасибо.

Горький смутился, а я стоял совершенно растерянный.

В отель мы возвращались молча. Я внутренне досадовал на старика. К чему вся эта комедия. Зачем он отравлял мне всю дорогу в Италию причитаниями о грозящем издательству разорении? К чему просил не оставлять его наедине с Горьким? И вообще, что это за дикий подход к делам?

Иван Дмитриевич, очевидно, понимал мое настроение и, обняв меня вокруг талии, тихо сказал:

— Чего ты, милый, сердишься. Ведь Горький твой же брат-писатель. Что тебе жалко сытинских капиталов, что ли? Эх, и наживем мы на этом деле. Имя-то какое? Горький!

Сам И. Троцкий в своих воспоминаниях неизменно отмечал, что ведущим журналистам и писателям, сотрудничавшим с «Русским словом», — а это был цвет русской литературы! — Сытин и его правая рука в редакционно-издательских делах

Ф.И. Благов платили «с истинно московской щедростью», а в особых случаях именитым иностранцам и отечественным писателям с громкими именами (Андреев, Бунин, Горький, Куприн) сулили «любой гонорар, как бы высоки его размеры не были»45.

По всему видно, что в своих воспоминаниях И.М. Троцкий стремился делать акцент на интеллектуально-культурологических аспектах описываемых ситуаций, а не развлекать читателей житейскими пустяками. Так, в другой статье46 он дополняет свои воспоминания сюжетом, в котором присутствовавший в дачной компании Горького Луначарский поднял тему о присуждении Нобелевских премий по литературе. По его мнению, шведы до сих пор помнят о своем поражении в Полтавской битве, а шведские слависты не могут простить Пушкину язвительных замечаний на эту тему в поэме «Полтава». Поэтому шведская Академия и относится с неприязнью «к русской изящной литературе»:

Иван Дмитриевич, который недолюбливал Луначарского <...> внимательно его слушал. По-видимому, его заинтересовала тема о Нобелевской премии. <...>

— Мне кажется, Анатолий Васильевич, что ваша теория в части, касающейся шведской Академии, несколько хромает. Это может засвидетельствовать <наш сотрудник — М.У.>, сидящий рядом со мной. Не дальше как в прошлом году он, по поручению «Русского слова», объездил все три скандинавские страны, познакомился с тамошним литературным миром и вынес оттуда впечатления, диаметрально противоположные вашим. Он мог бы многое нам рассказать.

Далее И.М. Троцкий повествует, что, ни в коей мере не вступая в полемику «с таким диалектиком, как А. Луначарский», он, тем не менее, позволил себе «внести поправки в его явно надуманную и упрощенную теорию». Журналист рассказал внимательно слушавшему его обществу, что ведущие шведские писатели с большим уважением относятся к русской литературе. Всемирно известный Август Стриндберг — один из кумиров российской читающей публики, например, прямо заявил ему, что, если бы ни продолжающийся скандал между ним и шведской общественностью, он «не задумался бы выступить с предложением о присуждении Нобелевской премии Горькому» и лишь нежелание «обрекать Горького на роль жертвы наших внутренних распрей» удерживает его от этого:

Эффект стриндберговских слов вызвал никем не предугаданный отклик. Безмолвствовал и Луначарский, ничем не проявляя желания высказаться. Только И.Д. Сытин с плутоватой улыбкой на лице глядел в сторону Луначарского, как бы желая сказать: «Ну что — получил». <...>

Вернувшись в отель, мы еще долго делились впечатлениями о проведенном вечере. Здесь, впервые, И.П. Ладыжников, нарушив обет молчания, проиронизировал по адресу Сытина:

— Повезло вам, Иван Дмитриевич, с Горьким... Вовремя успели оформить контракт по передаче вашему издательству единоличного права на печатание его произведений. Будь Алексей Максимович заранее осведомлен о своей популярности в Швеции <...>, он, вероятно, потребовал бы другие договорные условия. Горький мужик умный, умеет отстаивать свои интересы.

Иван Дмитриевич как будто пропустил мимо ушей скрытый укол Ладыжникова. Однако, стоя у дверей своей комнаты перед отходом ко сну, успел мне шепнуть:

— Завидует, жадюга! Впрочем, Господь с ним! Контракт подписан и формально утвержден...

Воскрешая образ гениального русского самородка на фоне каприйских дней и в горьковском окружении, мне хотелось бы только прибавить лишний штрих к многогранной и красочной «сказке-жизни» Ивана Дмитриевича Сытина»,

— пишет в заключение своей статьи И.М. Троцкий.

В своей более поздней статье о И.Д. Сытине47, написанной к столетнему юбилею со дня рождения издателя, он приводит еще один его отзыв о Ладыжникове — своем «конкуренте», личном издателе и друге Горького:

— Ничего, ничего. Поедем, поторгуемся с Горьким, авось уступит. Беда, видишь ли, не в Горьком, а в его советчике и заграничном издателе — Иване Павловиче Ладыжникове. Это — ловкач, такого другого не сыскать. С виду тихоня, двух фраз складно не скажет, смиренник, а в душе — жох... ты меня, пожалуйста, не оставляй с ним с глазу на глаз. Обкрутит он меня и не оглянешься.

Одним из первых, кто обратил внимание на то, чем по сути своей являлось пребывание «буревестника революции» на Капри, был вышеупомянутый И.М. Троцким Михаил Константинович Первухин, плодовитый литератор, переводчик и публицист.

Заболев чахоткой, Первухин переселился в 1899 г. сначала в Ялту, чтобы лечиться, а затем навсегда перебрался в Италию. С 1907 г. он работал иностранным корреспондентом различных русских газет — «Биржевых ведомостей», «Речи», «Русской мысли» и др. На Капри Первухин общался с Горьким, о котором оставил интересные мемуары48.

Во время своего пребывания на Капри Горький никогда не оставлял политической, вернее, революционной деятельности. В 1908 г. возникла идея перенести на Капри руководство русской социал-демократической партии, однако не все лидеры партии согласились с этим, и идея не осуществилась. Вскоре, получив в распоряжение крупную сумму денег, подаренных партии эксцентричным и возможно психически неуравновешенным миллионером, Горький предложил организовать на Капри знаменитую «школу революционной техники» для «научной подготовки пропагандистов русского социализма». Тогда на Капри приехали ученики этой оригинальной школы и их инструкторы и преподаватели. Таким образом <...> на Капри «возник литературно-политический центр, куда входили люди, принадлежащие к экстремистским партиям49.

М. Первухин парадоксально обыгрывает мысль о том, что на Капри жил не один, а два Горьких:

Один из них был признанным писателем Максимом Горьким, вел открытую публичную жизнь, имел широкие знакомства в среде итальянской интеллигенции, принимал прославленных соотечественников: Ф. И. Шаляпина, К. С. Станиславского, И. Е. Репина, А. С. Новикова-Прибоя, М. М. Коцюбинского и др. Но помимо Максима Горького на острове жил мало кому известный А.М. Пешков, босяк-ницшеанец, который предпринял, возможно, наиболее радикальную за всю свою жизнь попытку создать собственную философию. <...> Максим Горький на Капри предоставил Алексею Пешкову возможность осуществить свой эксперимент50.

После октябрьского переворота 1917 г. М.К. Первухин занял непримиримо антибольшевистскую позицию, одновременно резко поправев. Разочаровавшись в либеральной демократии, он стал поклонником итальянского фашизма. Фашистское движение, спасшее Италию от большевизма, казалось ему силой, способной освободить и Россию.

Будущее — за фашизмом. И я, как первый русский, примкнувший идейно к фашистскому движению, как первый русский журналист, с самого начала этого движения в Италии почуявший его колоссальное значение и начавший пропагандировать фашистскую идею в русской среде, — считаю себя имеющим право сказать: — «Будущее — за нами, фашистами!!»51

Однако в отличие от большинства русских фашистов52, Михаил Первухин, в молодости подвергавшийся преследованию со стороны черносотенцев, всегда был убежденным врагом антисемитизма. По этой причине он дистанцировался от самого одиозного представителя русского монархического антисемитизма в Италии князя Н.Д Жевахова53. Никакой материальной выгоды симпатии к русскому фашизму ему не принесли. Незадолго до смерти54 Первухин писал В.И. Немировичу-Данченко:

Мы — я и жена — едим раз в день, да и то столько, что и воробья не накормишь. Изо дня в день, из года в год живем надеждой на «близкое» падение большевиков. А они, канальи, почему-то не хотят «рухаться»55.

О русской колонии на Капри, будучи ее общепризнанным старейшим членом, Первухин писал неоднократно. При этом все его высказывания о Горьком пронизаны резко отрицательным отношением к этому писателю.

Здесь уместно отметить, что отношение к Максиму Горькому у И.М. Троцкого всегда было настороженным, писатель, по всей видимости, отталкивал его своим «красивым цинизмом»56. В то же время «русскословец»-либерал И. Троцкий, как и его антагонист М. Меньшиков из консервативного Суворинского «Нового времени», а вместе с ним многочисленные горячие поклонники Горького — одного из самых знаменитых европейских писателей начала XX в., явно ждали, что «Он что-то должен сказать новое, большое...»57

Точка зрения Ильи Троцкого на «раннего» Горького ясно высказана им в театральной рецензии, написанной после дебюта писателя в качестве драматурга на берлинской театральной сцене58:

Театральный сезон Берлина открылся драмой Горького «Последние», поставленной дирекцией Макса Рейнгарда в известной «Kammerspiele»59.

Премьера у Рейнгарда — такое же событие для берлинцев, как для москвичей новая постановка в Художественном театре. Не берусь сказать, что, собственно, влекло фешенебельное берлинское общество в театр, — сама ли пьеса, или простое любопытство увидеть «живого» знаменитого писателя. Может быть, и то, и другое. Впрочем, каковы бы ни были побудительные причины переполнения театра, публика горько разочаровалась: Горький, несмотря на присутствие в Берлине, благоразумно не показывался в театре, а пьеса...

Далее журналист выражает сожаление по поводу выбора Рейнгардом, которого он комплиментарно аттестует как «берлинский “Станиславский”», именно этой пьесы Горького. По его мнению, она представляет собой:

Драматическое произведение, где почти отсутствует драматическое творчество, и где в одну кучу свалены политический сыск, революция, полиция и слабые намеки на высшую правду. <...> в ней все слишком отвлеченно, схематично и слишком мало напоминает реальную жизнь. Из каждого диалога, из каждой реплики проглядывает плохо спрятанная указка социал-демократа-«отзовиста»60. <...> Почему <публика, да еще немецкая,> должна верить автору, заявляющему, что все русские полицейские — непременно негодяи, а революционеры — идеалисты и апостолы высшей справедливости? А в «Последних», — пьесе, символизирующей обреченное на смерть современное буржуазное общество, — именно, заявляется это, притом почти без всякой аргументации.

Затем идет краткое изложение сюжетных коллизий в пьесе, которая, хотя И. Троцкий утверждает, что о сюжете «Последних» «в свое время достаточно говорила русская критика», была мало известна русской публике:

Старик Иван Коломийцев, бывший полицейский, его сын Александр и зять доктор Лещ, служащие при полиции, — негодяи, развратники, пьяницы, вымогатели и взяточники. Дочь Коломийцева, Надежда, только лишь потому, что она супруга Леща, — тоже мелкая и дрянная женщина. Семейный разлад в доме Коломийцева, изгнанного со службы за воровство и превышение власти, создан, конечно, разгульным деспотом-отцом. Гимназист Петя и подросток Вера, под влиянием озлобленной сестры-горбуньи Любы и товарищеских разговоров в школе, «разгадывают» отца. Люба, дочь жены Ивана Коломийцева от связи с его братом Яковом Коломийцевым, глубоко ненавидят своего «номинального» отца. Она видит, как хищные, алчные, развратные Иван, Александр и Лещ обирают больного шурина Якова, грабя остатки былого крупного состояния. На этой почве, а главное — ввиду непримиримого различия политических взглядов, и разыгрывается семейная драма. Гнилая атмосфера «полицейской семьи» отравляет Петю и Веру. Петя бросает гимназию и спивается, а Вера отдается околоточному надзирателю Якореву, тоже, разумеется, трусу и подхалиму. Больной Яков, глубоко любящий невестку, неспособен перенести развала ее семьи, и умирает в тот момент, когда его брат Иван, благодаря «протекции» Надежды, снова получает место. «Последние», как видите, хотя и обречены на духовное вымирание, однако цепко держатся и даже побеждают в реальной жизни.

В заключении своей рецензии И. Троцкий утверждает, что берлинская публика ни тематики пьесы не поняла, ни саму постановку не приняла. Более того, у него сложилось впечатление, что

исполнители дружно проваливали пьесу, абсолютно не понимая ролей. Грим, костюмы и инсценировка оставляли желать многого. Со стороны могло показаться, будто дирекция умышленно готовила провал.

Такого умышленного неуважения к произведению Горького, конечно, нельзя ожидать от Рейнгарда. <...> Но такт и художественное чутье должны были ему подсказать, что нельзя слабое драматическое произведение отдавать дилетантам на окончательный провал.

«Последние» не пользовались особой популярностью ни в дореволюционной России, ни в советское время. Интерес к этой пьесе возник лишь в конце 1990-х, когда ее стали ставить ведущие российские театры. Революционный пафос пьесы при этом уже не воспринимается как нечто достойное внимания, привлекала именно «бытовуха», где жизнь предстает «огромным бесформенным чудовищем, которое вечно требует жертв ему, жертв людьми».

Однако в литературно-театральной критике начала XX в. считалось, что, словами И. Троцкого,

Горький — великий художник, поэт природы и певец прекрасной жизни, но очень слабый драматург и плохой знаток сцены.

В зарубежной печати Горького даже называли «наименее искусным из драматургов», а о его и по сей день не сходящей со сцены пьесе «На дне» немецкие театральные критики писали, например, следующее:

«Нет более плохой драмы, более невозможного литературного произведения!» («Der Tag»). «В общепринятом смысле эти сцены <...> нельзя назвать драматическим произведением» («Magdeburg Zeit»). «Горький не драматург...» («Berl. Neueste Nachrichten»). «С точки зрения искусства и эстетики это произведение стоило бы отодвинуть на задний план» («Germania»). «Максим Горький <...> доказал самым неоспоримым образом, как мало значит техника в искусстве» («Der Tag»)61.

Естественно, эти высказывания не могли не сыграть своей роли в формировании восприятия И.М. Троцким-рецензентом драматургии Горького. Кроме того, по своим литературным вкусам Троцкий был сугубый «реалист» и к литературным новациям своего времени интереса не выказывал. Для него осталось незамеченным тяготение театральных опытов Горького к жанру «философской драмы» с синтезом «реалистической», «этико-психологической» и «символистской» линий художественного воплощения своих идей62. Последнее, видимо, и обусловило высокую оценку прозы и драматургии «реалиста» Горького западными писателями-модернистами, такими, например, как Август Стриндберг. Об этом свидетельствует в частности и сам И. Троцкий. Вспоминая о своей встрече со Стриндбергом, состоявшейся в 1911 г. (см. ниже в разделе «Скандинавская нота» в публицистике Ильи Троцкого: Август Стриндберг), он цитирует его дифирамбы Горькому:

Я люблю Горького. Слышал, будто в России начинают охладевать к творчеству Горького. Напрасно! У него есть бессмертные вещи. «Мальва», «Челкаш», «На дне» переживут нас. Горькому давно пора получить Нобелевскую премию63.

В более поздней статье Троцкого о Стриндберге64 к вышеприведенным высказываниям великого шведского писателя добавляется фраза с политическим подтекстом, демонстрирующая, что всегдашнее настороженное отношение автора к социальному пафосу Горького было вполне оправданным:

Герои Горького не надуманы. Они угроза обществу и когда-нибудь его одолеют.

По-видимому, в далеком 1910-м искушенные в различных новациях берлинские театралы все же увидели в новой пьесе Горького нечто большее, чем политический памфлет или «пошлейшую карикатуру» на русскую жизнь, поскольку, по словам Ильи Троцкого, отнеслись к ее постановке «благосклоннее, нежели можно было ожидать».

И.М. Троцкий, как русский демократ и либерал, всегда относился к Горькому настороженно, но и никогда не демонизировал его личность. Дальше отдельных саркастических выпадов в адрес «великого пролетарского писателя», чей ангажированный «наступающим классом» талант противопоставлялся им в статьях общечеловеческому литературному гению Ивана Бунина, и иронических замечаний, касающихся поддержки, оказываемой Горькому со стороны Кремля, он, как правило, не заходил. Даже в середине 1930-х И.М. Троцкий все еще видел в Горьком — близком друге Ленина и Сталина, — «признанного писателя», ведшего «открытую публичную жизнь».

Впрочем, такой точки зрения придерживались многие интеллектуалы русского Зарубежья. Показателен скандал, разгоревшийся после публикации в журнале «Литературные записки» статьи З. Гиппиус

«Литературная запись. Полет в Европу»65, в которой она непочтительно отозвалась о Горьком (что она, впрочем, делала еще и в Петербурге в начале века). <...> в редакцию <журнала> (и к самой Гиппиус) посыпались письма-протесты по поводу оскорбления ею «чтимого по всей России гения». <Редактор журнала > Вишняк опубликовал в газете «Последние новости» объяснение-сожаление-извинение, что был допущен «недосмотр Гиппиус». <Сама> она была вынуждена сделать «необходимые поправки» и затем следовало примирительное, заключительное послесловие П.Н. Милюкова»66

Немаловажную роль в наличии у самого И.М. Троцкого «положительной составляющей» по отношению к личности Горького, без сомнения, играет факт юдофильства писателя. Максим Горький по жизни неизменно декларировал свою симпатию и даже любовь к евреям. В истории русской культуры он, как никто другой, подходит под определение «искренний друг еврейского народа»67. Ни один из русских писателей не сказал так много задушевно-теплых слов о евреях и в защиту евреев, как Горький68.

Первая его публикация о евреях в России появилась в 1896 г. в газете «Одесские новости», последняя — статья «Об антисемитах», в газете «Правда» 24 июня 1931 г.. В 1900 г. под редакцией Горького вышел сборник «Погром». В нем резко осуждался воинствующий антисемитизм и подчеркивалось, что погромы позорят русский народ. В сборнике вместе с Горьким приняли участие и другие известные русские писатели и ученые, в том числе один из наставников Ильи Троцкого на литературном поприще С.И. Гусев-Оренбургский. Все они, к слову сказать, объявлены были черносотенной прессой «скрытыми евреями и врагами русского народа»69.

На протяжении всей своей творческой жизни Горький обращался к еврейской теме, в которой у него красной нитью проходит кровно близкий И.М. Троцкому тезис о том, что русский еврей — это, прежде всего, русский гражданин.

Однако с конца 1920-х почитание гения Горького в эмиграции резко пошло на убыль. А с началом ожесточенной борьбы за «русского Нобеля» (см. ниже раздел в Гл. 5 «Буниниана Ильи Троцкого») Илья Маркович от своего имени высказал в печати общее мнение эмигрантского сообщества в отношении «Буревестника революции», навсегда угнездившегося в большевистской Москве:

Пресмыкательство Горького перед большевиками оттолкнуло от него не только друзей, но и поклонников его таланта70.

Градус неприязни по отношению к Максиму Горькому достиг своего максимума к середине 1930-х, когда тот «воспел большевицкий террор, НКВД и ГУЛАГ как культурные явления»71.

И все же в воспоминаниях, опубликованных им на закате жизни72, И.М. Троцкий, отпустив за давностью времени Горькому политические грехи, пишет о нем с теплотой и даже слащавостью73:

Атмосфера предельной непринужденности, широкого хлебосольства и простоты, царившая в окружении Горького, располагала к общению и близости. Не замечалось и тени «олимпийства» или превосходства в обращении писателя с простыми смертными. Уже один его мягкий и густой басок звучал столь приветливо и обнадеживающе, что словно ключом открывал чужие сердца.

В культурологическом и историческом планах интересно сравнить портретные характеристики Горького у И.М. и Л.Д. Троцких — двух современников писателя, между собой, как уже отмечалось выше, являвшимися непримиримыми политическими антагонистами. Лев Давидович Троцкий создал весьма экспрессивные и одновременно лаконичные по форме литературные портреты соратников по борьбе «за освобождение рабочего класса»: Ленина, Сталина, Луначарского, Красина и др. Как ни странно, среди его «портретов революционеров» не встречается имя Горького — литератора, наиболее, казалось бы, близкого ему по духу и партийному товариществу. Только лишь в статье-некрологе, написанной 9 июля 1936 г. — через три недели после смерти Горького, — Лев Троцкий очерчивает свое видение образа усопшего писателя:

Незачем говорить, что покойного писателя изображают сейчас в Москве непреклонным революционером и твердокаменным большевиком. Все это бюрократические враки! К большевизму Горький близко подошел около 1905 года, вместе с целым слоем демократических попутчиков. Вместе с ними он отошел от большевиков, не теряя, однако, личных и дружественных связей с ними. Он вступил в партию, видимо, лишь в период советского Термидора. Его вражда к большевикам в период Октябрьской революции и гражданской войны, как и его сближение с термидорианской бюрократией слишком ясно показывают, что Горький никогда не был революционером. Но он был сателлитом революции, связанным с нею непреодолимым законом тяготения и всю свою жизнь вокруг нее вращавшимся. Как все сателлиты, он проходил разные «фазы»: солнце революции освещало иногда его лицо, иногда спину. Но во всех своих фазах Горький оставался верен себе, своей собственной, очень богатой, простой и вместе сложной натуре. Мы провожаем его без нот интимности и без преувеличенных похвал, но с уважением и благодарностью: этот большой писатель и большой человек навсегда вошел в историю народа, прокладывающего новые исторические пути74.

В целом же Лев Давидович критиковал Горького куда более жестко, чем Илья Маркович. В статье «Верное и фальшивое о Ленине: Мысли по поводу горьковской характеристики»75 он обвинял его, помимо уже отмеченной склонности придумывать небылицы, еще и в интеллигентской мягкотелости и двурушничестве:

...в России, в те трудные годы, Горький жестоко путался и рисковал запутаться окончательно, а за границей, лицом к лицу с капиталистической культурой, он мог и выпрямиться. В нем могл<о> пробудиться <...> настроение <...> куда более плодотворн<ее>, чем душеспасительные ходатайства за культурных работников, пострадавших только потому, что они, бедняжки, не успели затянуть петлю на шее пролетарской революции.

Что касается И.М. Троцкого, то смягчив со временем, но все же сохранив до конца жизни свою неприязнь к Горькому-большевику, он не мог не чувствовать всей глубины духовной трагедии писателя. Давая характеристики его личности, например: «Мастер рассказа он был исключительный»76, —

И.М. Троцкий в своих воспоминаниях конца 1960-х не без иронии приводит ряд любопытных деталей. Так, услышав из уст И.М. Троцкого лестное мнение Стриндберга о своем творчестве, Горький, второй после Льва Толстого русский претендент на Нобелевскую премию по литературе, высказался по этому вопросу весьма оригинальным образом77:

Сознаюсь, что не слышал мнения Стриндберга о моем творчестве... Не скрою и того, что охотно принял бы лавры лауреата. Быть носителем Нобелевской премии — честь большая не только для ее избранника, но и для народа, который он представляет. Это — в общем. В частности, лично я благодарен судьбе за вспыхнувший конфликт между Стриндбергом и Гедином78, предотвративший выдвижение моей кандидатуры в лауреаты... Будь я — Горький, облечен премией Нобиля, факт этот, может, стоил бы жизни одному из ныне здравствующих русских писателей, чье имя я не вправе назвать. Он не скрывает жажды мировой славы, искренне убежденный, что с его уходом из жизни в мировой литературе останутся считанные имена, и в том числе Шекспира и его. В кого Горький метнул острую стрелу осуждения, русская общественность узнала лишь в первые годы советского лихолетья. Это был Леонид Андреев, скончавшийся в эмиграции в 1919 году, в прошлом интимный друг Горького.

Постоянное стремление Горького непременно пнуть Леонида Андреева:

Гадости про «единственного друга» Горький произносит как бы между прочим, прикрывая комплиментами.

— отмечают и историки литературы, подчеркивая, что

После того как они разошлись, Андреев <тоже> критиковал Горького. А после Великой Октябрьской так вообще страстно обличал. Но, в отличие от Горького, он не придумывал про него небылиц79.

Вот один из примеров «обличений» Горького со стороны Леонида Андреева:

Он из тех проповедников мира и любви, которые невнимательных слушателей отечески бьют книгой по голове; это ничего, что переплет тяжел и углы железные. Если и прошибется непрочная голова, то в этом повинна она же, а не пламенеющий учитель80.

И.М. Троцкий вспоминает81, как будучи с Сытиным на Капри, застал его однажды за письменным столом отельной комнаты с пером в руке.

— Вдохновение снизошло — шутливо заметил он, показывая рукой на лежащую перед ним записную книжку. — Записываю сказанное Горьким о Толстом. И почему Лев Николаевич все о бабах с ним говорил — никак не пойму! Не похоже на него. В моем архиве имеется и другая запись о Толстом — разговор с Алексеем Максимовичем после его посещения Ясной Поляны. Он тогда восхищался величием и гениальностью Толстого, но тут же заметил, что жить с ним в одном доме, не говоря уже об общей комнате, никак не мог бы. Это, как бы жить в пустыне, где все выжжено солнцем, а само солнце тоже догорает, угрожая бесконечной темной ночью. <...> Мне, говоря по совести, кажется, что Горький имеет какой-то зуб против Толстого.

— Не проще ли было бы, Иван Дмитриевич, спросить Горького, чем теряться в догадках?

— Не в моих это правилах. Предпочитаю доходить до сути собственным умом. Неоднократно предлагал Алексею Максимовичу ближе познакомиться с издательством «Посредник», обогащающим книжный рынок всем лучшим, что есть в нашей литературе. Там бы он узрел неискаженный лик Толстого, олицетворяющий душу издательства. В.Г. Чертков — работник беспримерный, шагу не сделает без совета или указания Льва Николаевича. Воображаю, как вскипел бы Чертков, рискни кто-либо в его присутствии сравнить Толстого с «догорающим солнцем и угрожающей темной ночью»!?

Несомненно, «Горький — личность безмерная, неохватная»82, по этой причине в своих статьях И.М. Троцкий избегает давать ему характеристику ad hominem83. Однако, скорее всего, вполне разделял мнение Владислава Ходасевича84:

Великий поклонник мечты и возвышающего обмана, которых, по примитивности своего мышления, он никогда не умел отличить от самой обыкновенной, часто вульгарной лжи, он некогда усвоил себе свой собственный «идеальный», отчасти подлинный, отчасти воображаемый, образ певца революции и пролетариата. И хотя сама революция оказалась не такой, какою он ее создал своим воображением, — мысль о возможной утрате этого образа, о «порче биографии», была ему нестерпима. Деньги, автомобили, дома — все это было нужно его окружающим. Ему самому было нужно другое. Он, в конце концов, продался — но не за деньги, а за то, чтобы для себя и для других сохранить главную иллюзию своей жизни. <...> В обмен на все это революция потребовала от него, как требует от всех, не честной службы, а рабства и лести. Он стал рабом и льстецом. Его поставили в такое положение, что из писателя и друга писателей он превратился в надсмотрщика за ними. <...> Сознавал ли он весь трагизм этого <...>? Вероятно — и да, и нет, и вероятно — поскольку сознавал, старался скрыть это от себя и от других при помощи новых иллюзий, новых возвышающих обманов, которые он так любил и которые, в конце концов, его погубили85.

Лев Толстой, Герхард Гауптман и Герман Зудерман в публицистике И. Троцкого

И.М. Троцкий никогда не писал литературных портретов современников. Даже его статьи-некрологи носят повествовательный характер, не содержат тонких психологических характеристик, ярких, запоминающихся образов. Нет у него и отдельной статьи, посвященной Льву Николаевичу Толстому, с которым лично он, по всей видимости, знаком не был. Однако фигура Толстого, так или иначе, — в отсылках, примерах, упоминаниях — присутствует практически во всех очерках Троцкого литературной тематики. Лев Толстой для И.М. Троцкого — альфа и омега русской литературы. Его авторитет — вне критики и сомнений. От Толстого отталкиваются и на него равняются в своем творчестве все русские писатели «первого ранга» в иерархическом ряду Троцкого: Чехов, Бунин, Куприн, Алданов. Даже Горький выглядит у него нелепым на фоне толстовского величия.

Символическим началом приобщения И.М. Троцкого к «культу Льва Толстого» можно считать 1910-1911 гг., когда «Русское слово» решило сделать отдельный выпуск, посвященный великому писателю.

Широко задуманный «толстовский проект», к сожалению, не был осуществлен, хотя, как видно из приводимых ниже текстов, И.М. Троцкий с поручением редакции успешно справился. Его контакты с европейскими литераторами в рамках этого проекта были столь разнообразны и интересны, что воспоминания о них служили ему сюжетами для статей, которые он писал на протяжении более 45 лет.

В одном из своих первых очерков из серии «Воспоминания журналиста»86 И.М. Троцкий пишет:

Это было в 1911 году. «Русское слово», в котором я сотрудничал, готовило юбилейный номер к пятидесятой87 годовщине литературной деятельности Л.Н. Толстого. Мне было поручено привлечь к выступлению в юбилейном издании выдающихся германских <...> писателей. Мне удалось заручиться согласием Герхарда Гауптмана, Германа Зудермана, Альфреда Керра, Бернгарда Келлермана и многих других германских писателей и критиков.

В более поздней статье88 И.М. Троцкий называет иную дату начала «толстовского проекта» и своей встречи с Зудерманом — 1910-й. Что же касается Германа Зудермана, то первой статьей Ильи Троцкого о нем лично была критическая рецензия на постановку в берлинском королевском театре его пьесы «Нищий из Сиракуз» в 1912 г.89 Статья начиналась нелестной характеристикой этого писателя:

Герман Зудерман, недавний властитель дум и литературный корифей, переживает теперь тяжелый период упадка. Его последние драматические произведения одно другого слабее и неудачнее. Нет былого огня, таланта, захвата. Поблекли краски, исчезла яркость, и вместо прекрасного чеканного стиля появился тягучий, скучный, паточный язык.

От реальных, жизненных тем Зудерман отказался. После сантиментально-сладкой трилогии «Розы», провалившейся в Вене и Берлине, он уклонился в сторону исторического сюжета, черпая вдохновение в исторических сказаниях.

Но и здесь ему не везет... Вслед за прошлогодней чрезвычайно слабой драмой «Дети берега» Зудерман выступил с пятиактной трагедией: «Нищий из Сиракуз», поставленной на днях в королевском театре.

Пьеса эта если не лучше, то, во всяком случае, не хуже всего написанного автором в последнее время. Претенциозная, длинная, выдержанная в стиле шекспировских трагедий, она рассчитана на невзыскательный вкус широкой публики. Основная мысль писателя, его желание ярко изобразить трагедию забытости, охватить контраст между героем и толпою — расплывается и совершенно теряется в массе действий. Чувствуется, что Зудерман великолепно владеет техникою сцены, знает психологию немецкой публики, умеет угодить ее вкусам. В пьесе нет настроения, но зато она изобилует эффектами, неожиданностями, а главное — «действием».

Сюжет интересный, и фабула недурна. Развитие действия идет ускоренным темпом. Картина сменяет картину, внося что-то кинематографическое в характер пьесы. Мелодраматическое доминирует над подлинно драматическим. Короче — трагедия написана в немецком вкусе, и отсюда ее успех у публики.

Описав далее сюжетную канву пьесы, И.М. Троцкий делает весьма скептическое заключение о ее художественных достоинствах:

В сценическом отношении пьеса эффектна, но в литературном — она новых лавров не вплетает в венок писателя90.

В 1910 г. Герман Зудерман был еще в зените славы. Однако когда к нему обратился И.М. Троцкий, он, выказав полное уважение к личности Льва Николаевича, заявил:

«— К сожалению, мне придется отказаться от столь лестного предложения вашей газеты. <...> Я слишком высоко ценю и ставлю Толстого как художника, чтобы о нем писать. Философию непротивленства Толстого не приемлю, а о Толстом, художнике, написать несколько избитых истин и банальностей считаю неприличным. На меня, лично, скорее влиял Достоевский, чем Толстой. И вообще мне кажется, что трудно писателю критиковать писателя. И к тому же еще здравствующего. Это дело присяжных критиков. Говорить затасканные трюизмы — неловко, а сказать всю правду — немыслимо. Как бы писатель не был велик, он, прежде всего, писатель. И страдает общечеловеческими слабостями. Я думаю, что и Толстому не чужды горечь, обида и самолюбие. Скажу больше — тщеславие. Вы, вероятно, знаете, что самые тщеславные люди — это писатели, артисты, певцы и художники. <...>

Все мы, если не в равной мере таковы. Не любим, когда нас критикуют, анализируют и выставляют на суд общественный. Проще, не переносим всей правды. Да и кому она, в сущности, нужна? Разве только святым.

Не знаю, что в своих статьях о Толстом написали Брандес, Гамсун и Ришпен91, но думаю, что нового о нем они много не скажут. Гений вашего великого писателя общепризнан. Что к этому прибавить? Изощряться в склонении прилагательного «великий» мне не дано. Все, что я мог написать о Толстом, мною вам сказано. Гонорара мне за это не нужно. Хотите, можете этим свободно воспользоваться. Если русскому читателю ценно мое мнение о Толстом, он помирится и на моем коротеньком, но искреннем интервью.

Так Герман Зудерман о Толстом и не написал. Я его понял и не настаивал.

Беседа с ним, конечно, была опубликована в «Русском слове», а номер <газеты> послан <...> писателю. Впоследствии как-то при встрече он мне лукаво сказал:

— Вот видите, мнение мое о Толстом появилось в вашей газете, и стоить ничего не стоило. Дешево и сердито!

В этой же своей статье Троцкий описывает, как Зудерман среагировал на то, что в начале беседы с ним он:

Упомянул о полученной уже статье Герхарда Гауптмана.

— Вот как, и Гауптман участвует. Поздравляю! К чему же я вам нужен?

И.М. Троцкий посетил Герхарда Гауптмана летом 1910 г. О поездке к всемирно известному немецкому драматургу он написал красочный очерк «В гостях у Герхардта Гауптмана», опубликованный затем в «Русском слове»92. Начинается очерк с описания местечка Гермедорф:

Маленькая станция, застрявшая в отрогах Судетских гор, на прусско-богемской границе. Свежевыкрашенный и чистенький вокзал, словно только что отстроенный. На платформе толкотня, шум и говор. Десятки туристов в костюмах альпинистов, в мягких фетровых шляпах, грубых башмаках, с котомками за плечами и длинными остроконечными палками в руках, осаждают начальника станции. <...>

После шестичасовой тряски в курьерском поезде езда в удобном экипаже, по великолепному шоссе, являлась истинным наслаждением. Дорога все время идет в гору, капризно извиваясь, окруженная с обеих сторон гигантскими хребтами Судетских отрогов. Мы пробираемся в Ризенгебирге (Riesengebirge), в одной из долин которых расположен Агнстендорф, — резиденция Герхардта Гауптмана. Густой, сосновый лес на склонах гор, не растаявший еще снег в ущельях, угрюмые облака, отдыхающие на вершинах, — придают местности какой-то особый колорит спокойствия и торжественности.

Затем читателя радует забавное недоразумение. Возница, узнав, что его пассажир едет к «герру Гауптману», дал ему весьма нелестную аттестацию:

К Гауптману? Да он вас не примет. Это большой чудак! С утра до вечера работает в саду То же самое заставляет делать и свою единственную дочь. Продает втридорога клубнику и землянику держит презлую собаку и почти ни с кем не разговаривает. По вечерам играет на своем корнет-а-пистоне так, что на всю деревню слышно.

Услышав от Троцкого, что

у Гауптмана нет взрослых дочерей, и фруктами он не торгует. Да и зачем бы писателю заниматься этим?

<...> Возница разом остановил лошадей, перевернулся ко мне всем корпусом, быстро осмотрел меня с головы до ног, и лицо его расплылось в улыбку.

— Так вам, значит, к господину доктору Гергардту Гауптману!.. Ха-ха-ха!.. А я вообразил, что вы приехали погостить к «Гауптману» Липинскому. Есть у нас такой чудак, отставной офицер. (Hauptmann — капитан). <...>

Еще не видев Гауптмана, я уже знал, что он — виновник расцвета маленькой горной деревушки, что на него молятся все 720 семейств Агнетендорфа; что его жена — высокая шатенка и прекрасно играет на скрипке, сын — прелестный блондин, с каким-то мудреным старогерманским именем, а он сам — милый и простой господин, охотно входящий в интересы и нужды местного населения.

Далее Троцкий подробно описывает виллу Гауптмана, устроенную «с любовью и вкусом», на которой писатель проводит «большую часть своей жизни»:

Расположенная на высоком холме, она вся теряется в зелени и со стороны шоссе кажется слегка запущенной и хмурой старогерманской крепостью. Круглые башни с остроконечными шпицами, громадные венецианские окна, решетчатые просветы и серые глыбы гранита как-то недружелюбно смотрят на окружающий мир. Нужно пройти громадное расстояние по крутой дороге, чтобы добраться до этого орлиного гнезда. Зато внутренняя обстановка виллы совершенно сглаживает странное впечатление от внешности ее. Трудно представить себе такое сочетание стильности, красоты, изящества, простоты и комфорта.

Вестибюль напоминает по богатству картин, статуй и статуэток — преддверие какого-нибудь музея. Красивые своды и потолки, по стенам деревянные колонны в стиле «Renaissance». Стены почти до самого верха отделаны деревянными рельефами на мотивы германской мифологии. Со стен глядят картины, акварели, пастели, — все оригиналы лучших художников. В углах, на особых постаментах, стоят статуи и статуэтки. К потолку прикреплены модели древних судов, гондол, лодок, в полной оснастке и с сохранением всех мелочей эпохи. Грандиозные окна с цветными стеклами, напоминающие окна храмов, лишены гардин и пропускают ровный и спокойный свет. Он мягко расстилается по массивным дубовым книжным шкафам, удобной мебели, картинам; красиво освещает десятки оленьих рогов на карнизах и не оставляет в тени ни одного уголка комнаты. Мягкий ковер заглушает шаги.

Рабочий кабинет, выходящий тремя окнами в сад, отделен тяжелой портьерой от библиотеки-приемной.

Резкими мазками Троцкий дает описание внешности Гауптмана, которую, по его словам достаточно увидеть раз, чтобы никогда не забыть. Немного выше среднего роста, блондин, с высоким лбом, писатель останавливает на себе внимание с первого взгляда. Изборожденный глубокими морщинами лоб придает лицу и голубым глазам Гауптмана какое-то страдальческое выражение. Лишь временами глаза зажигаются живым и искрящимся огоньком, сразу изменяя и молодое лицо.

В течение всего пребывания в обществе знаменитого писателя между ним и русским журналистом шел интереснейший разговор, затянувшийся до глубоких сумерек.

— Что, Горький все еще живет на Капри? — спрашивал меня Гауптман. — Ему, кажется, нельзя возвратиться в Россию? Жаль!.. Такому бы человеку только в России и жить. С ним мне, к сожалению, не удалось познакомиться, а хотелось бы! Я приехал в Берлин уже после его отъезда оттуда. Громадный талант... Правда, я его последних произведений не читал, и не знаю, как на нем отразилась оторванность от родины. Но уже тех произведений Горького, которые я читал и видел на сцене, достаточно, чтобы судить об его таланте.

Вот со Станиславским и Вл. Немировичем-Данченко я, к удовольствию своему, познакомился. Обаятельные люди, и какие художники! Вообще, должен сказать, московский Художественный театр произвел на меня неотразимое впечатление. Ничего подобного я ни до, ни после него не видел. Такой подбор сил редко где можно найти! Мне Станиславский рассказывал, что мои произведения шли у него с успехом. Крайне обидно, что я не мог присутствовать при их постановках. Представляю себе, как они были прекрасно исполнены! Очевидно, за что Станиславский ни берется, он все проводит талантливо. Я слыхал, что «Синяя птица» Метерлинка прошла с громадным успехом. Воображаю, чего стоила постановка этой фантастической вещи.

Вот у нас совершенно не могут ставить Чехова. Наши художественные вкусы еще слишком грубы, чтобы понимать красоту и настроение чеховских произведений.

В моих «Одиноких людях», которые, как мне рассказывал Станиславский, имели большое влияние на Чехова, я пробовал было ввести настроение вместо действия, но скоро понял несвоевременность подобной попытки.

У нас, в Германии, и сцены нет для чеховских пьес. Два наших театра большой художественной ценности: «Лессинг-театр» — Брама и «Немецкий театр» — Рейнгардта, диаметрально противоположны друг другу по направлению и задачам. Брам — консерватор, твердо держащийся старых традиций и ни в чем не уступающий духу времени. <...> Рейнгардт — художник совершенно иной складки. Он — какой-то беспокойный дух. Все ищет новых путей. Его напрасно обвиняют в подражании Станиславскому. Может быть, кое в чем и есть сходство, но в главном Рейнгардт, несомненно, идет своим путем. <...> И все-таки,

повторяю, этих двух театров недостаточно. Нам нужен средний между ними тип — золотая середина. Короче, такой театр, который мог бы ставить произведения Чехова. Ставить так, чтобы публика его почувствовала, критика поняла. А то ведь у нас теперь каждая постановка Чехова — несомненный и обязательный провал. Нет игры, нет действия, нет настроения! Этого у нас не понимают. <...>

Много у вас в России есть интересного и ценного. Вот, например, балет. В этот раз мне не удалось его видеть, но в прошлом году я им искренно наслаждался. Сколько грации, красоты, техники у исполнителей!

Здесь также чувствуется свежая струя, новые пути. <...> успех вашего балета в этом году в Берлине прямо поразителен!

Далее следует описание вечерней прогулки по саду:

Гауптман шагает слегка согнувшись. Он не только прекрасно говорит, но умеет и слушать. Я ему рассказываю про Москву и Петербург, про русские литературные нравы, и он с большим вниманием слушает и расспрашивает.

— Почему бы вам, г. доктор, не съездить в Москву? У вас в России столько почитателей!..

Гауптман на минуту задумывается, как бы подыскивая соответствующее выражение, затем медленно говорит:

— Я, знаете ли, большой консерватор в своих привычках и привязанностях. Да и к тому еще не человек общества — люблю уединение и покой. Лето провожу здесь, а зиму вблизи Генуи. И так уже много лет подряд!.. Всякая поездка сопряжена с неудобствами, а это выбивает из колеи. Русская же жизнь, по вашим собственным словам, значительно разнится от нашей, а это на мне отразилось бы неважно. Я и в Берлин не большой охотник ездить. Не имею даже там собственной квартиры. <...>

Гауптман, несмотря на свое отшельничество, прекрасно осведомлен о всех мелочах современной политической жизни Европы. Он высказывает верные и меткие мысли и определения о политических деятелях нашего времени.

— Громадный ум — князь Кропоткин. Я много читал из его произведений. Ему тоже нельзя в Россию? Мне кажется, он мог бы принести стране большую пользу. Правда, я далеко не во всем с ним согласен. <...>

Было уже совершенно темно, когда я оставил виллу Гауптмана.

Когда я приближался к своему отелю, меня невольно остановили звуки корнет-а-пистона, разносившиеся по окрестности.

Это играл «гауптман» Липинский, тот самый «чудак», которого мой возница так грубо смешал с тонким и прекрасным Гергардтом Гауптманом.

Статья И.М. Троцкого о встрече с Гауптманом — это, несомненно, культурно-исторический артефакт. Что же касается темы «Лев Толстой и немецкие литераторы», то статьи Гауптмана о нем в портфеле материалов неосуществленного «толстовского проекта» не обнаружено. Да и вообще за все годы литературной деятельности Гауптман написал о Льве Толстом лишь краткий сопроводительный текст — «Zum Geleit» к немецкому переизданию «Крейцеровой сонаты» 1924 г.93, который с большой натяжкой можно посчитать за «статью». Поэтому, упоминая о «полученной уже статье», И.М. Троцкий, скорее всего, выдавал согласие Гауптмана написать таковую за уже имеющийся в реальности его литературный текст. 21 ноября 1910 г. Герхард Гауптман делает запись в своем дневнике94: «Известие Толстой. Смерть. Несколько слов Тагеблатт». Согласно комментарию к этой записи95:

В вечернем выпуске «Берлинер Тагеблатт»96 от 21 ноября 1910 г. (№ 591) опубликован некролог Гауптмана97. Однако уже в утреннем выпуске этой газеты (№ 590) приведено под заголовком «Герхард Гауптман о Толстом» изложение интервью корреспондента московской газеты «Русское слово», которое до сих пор остается не замеченным в библиографиях по Гауптману: «Бегство Толстого не было неожиданностью, оно явилось прямым следствием его учения. Это бегство Толстого для уединения было наипрекраснейшим порывом его живой души. С уходом Толстого Россия потеряла своего Лютера. Он, несомненно, принадлежит к числу величайших реформаторов современности». Далее Герхард Гауптман отметил, что он отнюдь не во всех вопросах разделял точку зрения Толстого. Тем не менее, в силу своей личности, своего гения и величия души Толстой оказал на него очень сильное влияние. Не страх перед смертью, а некий мистический страх явился побудительной причиной его бегства для уединения. Не погрешив против истины, можно сказать, что он решился на побег из-за чрезмерной известности.

Но уже 20 декабря 1910 г. «Русское слово» сообщает со ссылкой на своего берлинского корреспондента, который беседовал с возвратившимся из Италии Герхардтом Гауптманом.

Сообщение о смерти Льва Николаевича произвело на писателя удручающее впечатление. «Россия потеряла своего Лютера, — сказал Гауптман, — а человечество — великого художника и редкую личность. Бегство Толстого из мира меня не поразило, ибо вся его философия основана на отрицании житейской суеты и повседневности. Его уход — прекраснейшее побуждение, дополнившее духовную красоту души его. По моему убеждению, Толстой предчувствовал смерть. Одержимый мистическим страхом, он решил последние минуты провести наедине с душою. Этот заключительный факт ставит его наряду с Буддой и Лютером и другими великими реформаторами. Я во многом расхожусь с Толстым, однако преклоняюсь перед титаническим обаянием его гения. Для России его смерть, несомненно, незаменимая утрата, ибо Толстые не рождаются каждое столетие. Я негодую по поводу кощунственных сплетен о рекламности ухода. Нужно низко пасть, чтобы сметь гиганту духа приписать подобное98.

Итак, совершенно очевидно, что статьи о живом Толстом написать Гауптман не успел. Однако он откликнулся на его кончину некрологом, текст которого первоначально был опубликован в виде интервью И.М. Троцкому. Затем Гауптман выступил с большой статьей в десятилетнюю годовщину смерти русского писателя", а еще через два года, возвращаясь к осмыслению личности Льва Толстого, Гауптман в своем «Zum Geleit»100 пишет, что Толстой раскрывается своими многочисленными сторонами в самых различных проявлениях жизни нашей эпохи.

Мы славим его величие как художника и человека! Его человеческое величие проявлялось в борьбе с самим собой. Для того чтобы достигнуть просветления Шакьямуни или духовного уровня первых христиан он был слишком универсален, и в своем законченном состоянии как художника и человека — слишком велик. Потому ему мешала его сила, а не его слабости <...>. Деяния Толстого — это то, что им было написано; но на всех его произведениях лежит печать гения, оттого они не могут быть примером для подражания. Таким примером является человечность Толстого, его мужество, явленное в этой человечности, его образ мыслей. Живи он сегодня и возвысь он свой голос, слово его услышано было бы даже там, где не слышат ничего. И этот голос звучал бы как призыв к миру, как призыв к действительному непротивлению злу насилием. Если бы вдруг и в наши дни прозвучал подобный голос, он мог бы содействовать успокоению страстей и всеобщему миру.

В 1945-м, подводя итоги своего жизненного пути, Гауптман писал101:

Моя драма «Перед восходом солнца» написана под очевидным влиянием Толстого. На ней лежит явный отпечаток его «Власти тьмы», ее своеобразной, смелой трагедийности.

Затем более категорично: Толстой — мой единственный «крестный отец».

Примечательно, что сам Лев Толстой, ревниво относившийся к сторонним литературным талантам, в целом характеризует произведения Г. Гауптмана как «что-то загадочное и неприятно раздражающее»102.

В 1911 г. И.М. Троцкий опубликовал рецензию103 на постановку Отто Брамом в Берлине новой пьесы Гауптмана «Крысы», и это была, пожалуй, последняя его статья о знаменитом немецком драматурге104, вскоре (1912) ставшем нобелевским лауреатом по литературе:

Каждые два года Герхард Гауптман выступает с новой пьесой на суд берлинского общества и критики. По традиции, новое произведение идет в «Lessing-Theater» <«Лессинг-театр»>, — одном из лучших и серьезнейших театров Германии. Постановка Гауптмана — такое крупное литературное событие, что его не могут ослабить ни слегка померкший талант писателя, ни возмутительные цены на места. За месяц вперед поклонники таланта записываются на билеты, и на первые представления нет никакой возможности достать билет. Даже для печати в этом случае не делается исключений. Поэтому легко себе представить, какой ажиотаж разгорается в последние дни вокруг торговли билетами. Быть на премьере Гауптмана — значит не только познакомиться с новым произведением писателя, но и лицезреть весь литературно-художественный Олимп Берлина. Все, что имеет имя, — налицо. Наконец, сам Гауптман, этот скромнейший из современных писателей, — тоже здесь. Он прячется за кулисами, ожидая приговора. <...> Три последних неудачных произведения автора поставили на этот раз вопрос о таланте писателя. Быть или не быть ему властителем дум?

И Гауптман как будто вышел победителем. <...>

Свое новое детище Гауптман окрестил «Крысами» и назвал трагикомедией. Название нельзя признать удачным; неправильно также назвать эту пьесу трагикомедией. Это — драма, в широком значении слова. В пяти актах перед зрителем проходят сцены жизни современного, большого города, со всеми ея положительными и отрицательными сторонами. Вопиющее социальное неравенство, борьба за кусок хлеба, порок и красота, преступность и жажда подвига, чувства и страсти, — все это яркая картина жизни. Смешное и трагическое идут рука об руку. Нежнейшие душевные эмоции сплетаются с отталкивающей жестокостью. На фоне этих противоположностей разыгрывается драма матери, захватывающая по глубине изображения чувств бездетной женщины.

Далее по тексту журналист пересказывает, «в общих чертах», содержание пьесы, которую, при всем своем уважении

к имени автора, оценивает как весьма среднюю для его драматургии.

Гауптман дал заглянуть за театральные кулисы простым смертным. Но эта сторона пьесы, скак раз>, наиболее слабая. В тех местах, где Гауптман психолог, драматург, — он прекрасен. Стоит ему перейти в область юмористики, — он слаб, бледен и бесцветен.

В общем же, по его мнению «пьеса имела успех средний». Возвращаясь к имени Льва Толстого, отметим, что И.М. Троцкий опубликовал в «Русском слове» от 20 декабря 1910 г. еще несколько корреспонденций из Берлина с откликами деятелей немецкой культуры на смерть великого русского писателя105:

Профессор Людвиг Штейн, лучший в Германии знаток Льва Николаевича Толстого, написавший о нем прекрасный труд106 сказал нашему корреспонденту: — Смерть философа меня не ошеломила. Толстой бежал от самого себя, предчувствуя смерть, которая для него виделась переходом в высший мир. Он боялся, что, под давлением родных, совершит шаг, идущий в разрез с его «святая святых». Он отрекся от мира ради того Бога, которого всю жизнь носил в своей душе. Упрекать Толстого в бессердечности к семье — глупо, он бессилен был справиться с доминировавшей над ним idée fixe. С его смертью человечество потеряло апостола, святого, которого бы в древние времена церковь канонизировала. Ницше, Бьернсон, Ибсен бледнеют перед светлым образом величайшего из современников — Льва Николаевича Толстого. <...>

«Berl<iner> Lok<al>-An<zeiger>»107 в экстренном выпуске первый сообщил печальную весть о кончине великого писателя. Известие произвело тем большее впечатление, что в утренних изданиях сообщалось о перемене к лучшему в здоровье Л<ьва> Н<николаевича>. Телеграммы берутся нарасхват, редакции осаждаются желающими узнать о правдивости этой вести. Зудерман, Левенфельд108, Шпильгаген, Керр, Гарден и многие другие писатели и литераторы просили вашего корреспондента высказать русскому обществу их глубокую печаль по поводу кончены величайшего из современных писателей. Они единодушно говорят, что Толстой умер как пророк, провидец, гений, в полной гармонии с внутренним «я», в согласии с совестью. <...> Старейший публицист Фридрих Дернбург, отец министра и друг Бисмарка, деятель эпохи «Sturm und Drang»109, пишет в газете «Berl<iner> Tagebl<att>«, что произошла трагедия в судьбе Толстого, который не мог освободиться от двойственного существования и которого с одной стороны, преследовали мир, слава, величие, которых Л.Н. Толстой избегал, а с другой — требования семьи, компромиссы с совестью. Эта двойственность вводила многих в заблуждение, будто Толстой живет противно своим взглядам и верованиям. Однако, тот, кто присматривался к нему ближе, убеждался, что основным принципом жизни Толстого было христианство в высоком значении этого слова. Подводя итоги жизни Толстого, нужно признать, что величайшее в Толстом, это — то обаяние, которое он производил на современников. Одновременно с ним жили писатели, равные ему по гению — однако личность его выше других по силе, стойкости и импозантности. Толстой принадлежит к великим освободителям духа. Пошлая повседневность ложной культуры, ненавидимая философом, преследовала его до края могилы, не давая спокойно умереть. Романтик и идеалист при жизни, Толстой таким и умер.

«Скандинавская нота» в публицистике: Георг Брандес и Кнут Гамсун

С личности Льва Толстого произошло вхождение Ильи Троцкого и в скандинавский литературный мир. Как культуртрегер — в самом положительном смысле этого определения, И.М. Троцкий, несомненно, явление уникальное. На протяжении полувека он был деятельным посредником между литературами России и Скандинавии, осуществляя деловые контакты русских писателей со скандинавскими издателями и критиками, представляя русскому читателю информацию «свидетеля времени» о литераторах скандинавских стран. В очерке «Август Стриндберг»110 И.М. Троцкий пишет, что в 1911 г.111 в рамках «толстовского проекта» ему было поручено привлечь к выступлению в юбилейном издании и скандинавских писателей. С этой целью он посетил Георга Брандеса, Хенрика Понтопидана, Иоганесса Йенсена, Сельму Лагерлеф, Кнута Гамсуна и Августа Стриндберга.

В другой, уже цитированной статье112, И.М. Троцкий вспоминает:

От редактора «Русск<ого> слова», беспримерного по своей широте Ф.И. Благова, я имел наказ — платить любой гонорар иностранцам, как бы высоки его размеры не были. Помню, как сейчас, изумление покойного Георга Брандеса, когда на его вопрос, сколько редакция ему уплатит, я ответил — сколько пожелаете.

— А если я скажу пятьсот крон? — Пожалуйста, профессор.

Брандес развел руками и, указывая на горы книг на полках, сказал:

— Знаете, молодой человек, свыше сорока лет пишу, а такого гонорара за статью не получал. К сожалению, привык к другому — к обкрадыванию. Иностранные издатели меня без спроса переводят, но реже платят. Не имей я университетской пенсии, жить не на что было бы. Охотно напишу о Толстом. На гонорар съезжу в Карлсбад.

Статья Г. Брандеса «Толстой как критик» была опубликована в «Русском слове» 17(30) ноября 1910 г., в виде некролога. Однако сам текст был подготовлен Брандесом еще при жизни Льва Толстого по просьбе редакции газеты и являлся расширенной и дополненной версией статьи, написанной им к восьмидесятидвухлетию писателя («Лев Толстой», 1910):

Утверждая, что Толстой «разбудил к мысли великий русский народ», Брандес закончил свою статью словами, признающими огромное воздействие Толстого на развитие всей мировой культуры: «Общий итог его жизни есть и будет: Толстой — мировая сила»

«Скандинавская нота» звучала в литературных и общественных деяниях Ильи Марковича на протяжении всей его последующей жизни. Особую симпатию вызывали у Троцкого шведы, точнее сказать, неприятие шовинизма, терпимость к инакомыслию и доброжелательность, которые демонстрировало тогдашнее шведское общество. В статьях И.М. Троцкого, написанных в эмигрантский период, в адрес шведов сказано много теплых, глубоко уважительных слов.

С другой стороны, для русских интеллигентов поколения «Серебряного века» скандинавская культура имела особое значение, на рубеже ХІХ-ХХ вв. она стала ярким фактом русской культурной жизни. Книги Ханса-Кристиана Андерсена, Бьернстьерне Бьернсона, Сельмы Лагерлеф, Германа Банга, Йенс-Петер Якобсена, Георга Брандеса активно переводились на русский язык и издавались солидными тиражами, а Генрик Ибсен, Кнут Гамсун и Август Стриндберг были культовыми фигурами русской интеллектуальной элиты.

Лев Толстой называл Стриндберга глубоким, «основательным» психологом и, по-видимому, имел с ним личный контакт. Так, в письме Биргеру Мернеру от 19 ноября 1885 г. Стриндберг, предложив перевести на шведский язык роман Чернышевского «Что делать?», добавил: «В случае, если Вы найдете издателя, я охотно напишу предисловие или попрошу это сделать Толстого, с которым я имею связь»114.

Максим Горький со свойственной ему категоричностью утверждавший (в 1910 г.), что «вообще скандинавы — интереснее и серьезнее всех в наши дни»115, в телеграмме, посланной им в «Петербургскую газету» в связи с кончиной Стриндберга (14 мая 1912 г.), однозначно заявил: «Никто никогда не имел на меня такого сильного влияния, как Стриндберг»116.

Что касается Гамсуна, то историки литературы солидарны в том, что в 1907-1910 гг. в России царил настоящий культ Гамсуна117, он «завоевал русскую литературу» до такой степени, что между Гамсуном

и издательством «Знание» был подписан договор, согласно которому издательство приобретало на трехлетний срок (1908-1911) исключительные права на издание произведений писателя (новые произведения Гамсуна должны были выходить в России по крайней мере на два месяца ранее, чем в какой-либо другой стране, включая Норвегию), общие суммы гонораров были оговорены на каждое издание, но при этом должны были выплачиваться регулярно как ежемесячное жалованье как своего рода штатному сотруднику118.

Огромным влиянием и популярностью пользовался в России уже упоминавшийся выше датский литературный критик Георг Брандес, стоявший у истоков российской культурно-исторической школы. Он олицетворял новое слово в критике, способное освежить и оплодотворить русскую критическую методологию119. Интересно, что из русских писателей именно Иван Бунин «с подчеркнутой демонстративностью оставался верен Брандесу на протяжении всей жизни», хотя с середины 1910-х для молодых европейских литераторов эстетические представления этого «настоящего европейца и миссионера культуры» — по выражению Ф. Ницше120, представлялись уже анахронизмом.

Говоря о Брандесе как о поклоннике русской культуры и ее пропагандисте на Западе, нельзя не привести забавную историю, касающуюся его представлений о российской жизни и рассказанную И.М. Троцким в одном из его «путевых очерков» начала 1930-х:

Это было незадолго до <Первой мировой — М.У.> войны121. Я впервые приехал в Копенгаген и посетил Брандеса. Знаменитый писатель уже тогда был семидесятилетним старцем, но чрезвычайно живым и импульсивным. Принял меня Брандес отлично, что, <между прочим>, с ним не всегда бывало.

В качестве гостеприимного хозяина повел показывать столицу. Забрели мы в какие-то довольно грязные и старые улицы, с древними и много на своем веку видавшими домами.

— Здесь селились когда-то евреи. Отсюда вышел и наш знаменитый Гольдшмидт, автор романа «Еврей»122. Сейчас датское еврейство абсолютно равноправно и играет большую роль не только в духовной, экономической и политической жизни Дании, но и в государственной. Мой брат Эдуард — министр финансов...

Я воспользовался случаем, чтобы осветить перед Брандесом бесправное положение евреев в России. Рассказал ему о черте оседлости, процентной норме123, пресловутых желтых билетах124 и прочих прелестях <...> царского режима.

Брандес меня внимательно слушал, но вдруг остановился и, стуча сердито палкой по асфальту, сказал:

— Послушайте, молодой человек, неужели вы полагаете, что я настолько стар и глуп, что поверю всему тому, что вы мне рассказываете? И кто поверит басне, что будто собаке в Киеве, Москве и Нижнем жить можно, а еврею нельзя?

Мне стоило немалых трудов убедить знаменитого критика и историка литературы в том, что я не лжец и не клеветник.

Впрочем, вскоре Брандес на личном опыте убедился в правдивости моих слов.

В 1912 году Брандес решил предпринять литературное турне по России. Русская прогрессивная печать встретила это известие с энтузиазмом. Вот, дескать, узреем Брандеса — человека, открывшего Европе Тургенева, Толстого, давшего непревзойденную оценку Достоевскому. Но, увы, восторгам передового общества прежней России не удалось осуществиться. Охранка распорядилась по-иному. Еврею Брандесу, уже однажды побывавшему в России125, въезд был запрещен.

«Die räche ist süß» — говорил Гейне126. Я написал тогда из Берлина письмо Брандесу, в котором напомнил нашу первую встречу и не без злорадства спросил: «Верит ли он теперь, что собаке жить в Киеве можно, а еврею — нельзя?» <...> мне кажется, что инцидент этот, сильно оскорбивший Брандеса, сказался в дальнейшем и на перевороте во взглядах писателя на еврейство127.

Эту историю И.М. Троцкий через одиннадцать лет пересказал в своей большой немецкоязычной статье «Братья Брандесы (К столетию со дня рождения Георга Брандеса)»128.

Первая часть статьи — панегирик выдающейся роли, которую сыграли Эдвард и Георг Брандес — два датских еврея (на этом факте их биографии Троцкий в трагический период Холокоста делает особый акцент), не только в «истории датского народа и его культуры», но и всей Скандинавии. Троцкий пишет, что в течение более полувека братья Брандесы были ярчайшими представителями либерально-позитивистского, антиклерикального направления общественной мысли в скандинавском обществе.

В частности Эдвард Брандес был известен еще как необыкновенно успешный министр финансов. За четыре года его пребывания на этом посту государственные финансы датского королевства были подняты на «немыслимый уровень» стабильности, валюта обрела статус «наиболее надежной во всей Скандинавии», небывалого расцвета достигла сельскохозяйственная отрасль датской экономики, превратившаяся в крупнейшего европейского экспортера продуктов питания.

Эдвард Брандес в представлении И. Троцкого был также ярким политическим оратором, демократом-идеалистом и патриотом, не искавшим ни титулов, ни почестей, а работающим «за совесть» на благо нации. Вместе с братом он основал газету «Политика», ставшую наиболее авторитетным органом либерально-демократической печати в скандинавских странах и площадкой для старта молодых литературных талантов. Целая плеяда выдающихся скандинавских писателей — Йенс Петер Якобсен, Кнут Гамсун, Хенрик Понтопидан, Сельма Лагерлеф... — своим успехом в начальный период литературной деятельности многим обязаны братьям Брандес. Далее И.М. Троцкий рисует подробный портрет одного из властителей дум конца XIX — начала XX веков Георга Брандеса:

Маленький, худощавый, подвижный как ртуть, брызжущий энергией, он смотрелся всегда гораздо моложе своих лет. Коротко стриженная бородка клинышком, темные пронзительные глаза, проблескивающие всполохами из-под кустистых бровей, придавали его оригинальному лицу, обрамленному седыми волосами, мефистофельское выражение. Он имел даже в Копенгагене прозвище «демоническая личность». <...> Его острого языка боялась вся Скандинавия. Его афоризмы мигом становились популярными и передавались из уст в уста. Язычник, эстет, эпикуреец он боготворил все, что относилось к области литературы и духовной культуры. Он поддерживал личные отношения со многими выдающимися зарубежными деятелями культуры своего времени; его близкими друзьями были братья Гонкуры, Золя, Тургенев, Толстой, Клемансо...

При всех своих многосторонних общественно-политических и культурных интересах и активности Георг Брандес большую часть жизни демонстрировал полное равнодушие к еврейской проблематике. Троцкий рассказывает такой, например, анекдот. Когда младшего Брандеса пригласили участвовать в работе только что образованного Копенгагенского Палестинофильского комитета, где сотрудничали видные представители еврейской и христианской общин Дании, его старший брат Эдвард воскликнул с улыбкой:

Что вы хотите от бедного Георга? Он ведь истинный датчанин и эллин, который ничего общего не имеет с еврейством. Его притягивают Афины, а вы хотите «затащить» его в Иерусалим.

Рассмотрение интересной темы «Георг Брандес и еврейство» выходит за рамки проблематики настоящей книги, но в контексте высказывания И.М. Троцкого необходимо подчеркнуть, что и в либеральной Дании Георгу Брандесу кололи глаза его «еврейской чужеродностью», о чем свидетельствует письмо в редакцию «Франкфуртской газеты» («Frankfurter Zeitung») 1908 г., в котором он писал:

«Если бы мне беспрерывно не напоминали о моем еврейском происхождении, я мог бы и забыть об этом. Удивительное дело! Я слышал тысячу раз о том, что я еврей, и все-таки всякий раз это утверждение является для меня новостью». Б<рандес> утверждает, что «во всей Дании он недавно был единственным неевреем; между тем, того из датчан, который раньше всех и упорнее всех стремился в Афины, без устали влекут обратно в

Иерусалим, которого они сами не в силах выбить себе из головы». Этот упорный и странный отказ от еврейства объясняется тем, что, как «эллин» по своему мировоззрению, Б<рандес> считает еврейство противоположностью эллинизма и одну из своих задач видит в борьбе против «иудаизма, видоизмененного некоторой примесью христианства, коим пропитаны Дания и Финляндия»129.

Однако после дела Дрейфуса, в защиту которого Брандес активно выступал, его взгляды эволюционировали в сторону признания духовной правомерности сионизма130. Этот факт И.М. Троцкий особо подчеркнул в своей статье «Братья Бранд есы»131.

Итак, с конца XIX по двадцатые годы XX столетия в литературном мире России наблюдался «скандинавский бум». Однако сами русские и скандинавские литераторы между собой практически не общались. Известно, что из-за отвратительного характера Гамсуна ни один из русских переводчиков не сумел договориться с ним о личной встрече132.

То же самое можно сказать и о российских журналистах. Пожалуй, единственным из их среды, кто имел в первой половине XX в. активные личные контакты с представителями литературы скандинавских стран, был Илья Маркович Троцкий.

Устанавливать прямые контакты с литераторами скандинавских стран И.М. Троцкий начал с Георга Брандеса, который рекомендовал его затем другим скандинавским литераторам:

Мне было известно о личном знакомстве Брандеса с Толстым, его двукратном посещении «Ясной поляны»133,

— пишет И.М. Троцкий в статье «Кнут Гамсун»134:

— Идея издать монографию, посвященную Толстому, его буквально зажгла. Он с жадностью ловил каждое имя, которое я ему называл, как участника проектируемого издания.

Вскоре русский журналист также перезнакомился со многими наиболее яркими фигурами норвежской литературной богемы,

— в том числе и с Кнутом Гамсуном, который в те годы восхищался Георгом Брандесом. Считал его великим радикалом, провозвестником европейского духа, высшей литературной инстанцией135.

И.М. Троцкий утверждает — и это его замечание вполне совпадает с мнением «гамсуноведов», что Гамсун:

В частной жизни <...> был крайне неуживчив, а по характеру замкнут, упрям, малодоступен и заносчив. <...> Его презрение к людям, самомнение и гордыня росли по мере роста его известности и материального благополучия. К пятидесяти годам его жизни, в эпоху, когда он был в зените славы, Гамсун успел основательно перессориться со многими корифеями скандинавской литературы.

Несмотря на «малодоступность» писателя, их личное знакомство все же состоялось. Как вспоминает Илья Троцкий в своей статье о Гамсуне136,

С Гамсуном меня свел <...> Квидамсон. Встреча произошла в кафе, где-то вдали от шумного центра столицы.

В комнате, насквозь прокуренной табачным дымом, с потолком, низко висящим над головами, сидели за круглым столом Кнут Гамсун, Андреас Хаукланд137, Бьерн Бьерсон и еще несколько человек из писательского мира. Квидамсон представил меня Гамсуну. Беседа велась на немецком языке, на котором, кстати сказать, Гамсун очень плохо говорил138. Зато выделялся Бьерн Бьерсон, на редкость интересный собеседник и талантливый рассказчик. Гамсун больше молчал.

Мое предложение написать статью о Толстом он выслушал с интересом.

Но что Кнут понимает в Толстом? Это задание по плечу Квидамсону! — съехидничал Андреас Хаукланд, недолюбливавший Гамсуна.

Тот метнул в сторону Хаукланда гневный взгляд, процедив сквозь зубы: «Меня знает в России каждый интеллигентный читатель, но кому там ведомо имя Квидамсона?»

После такого обмена комплиментами для присутствовавших не оставалось сомнений в готовности Гамсуна дать статью для монографии. Окончательный ответ он обещал прислать в ближайшие дни <...>. Два дня спустя в моем распоряжении был этот ответ. Но каково было его содержание? Трудно себе вообразить нечто более наглое и возмутительное.

«О сумасшедшем старичке Толстом не желаю писать. Подпись. Кнут Гамсун».

Естественной реакцией на эту оскорбительную выходку мог быть крупный скандал. А поскольку русское общественное мнение, как правило, крайне болезненно реагирует на неуважение со стороны Запада к своим культовым фигурам, Гамсуну это грозило потерей имиджа. Ведь именно в это время русская критика весьма неодобрительно встретила выпущенную на русском языке книгу его путевых очерков о России139, увидев в ней «немало наивностей, неточностей, а иногда и просто ошибок». Даже такой горячий поклонник Гамсуна, как А. Куприн, сетовал: «Увы! талантливый писатель все-таки не избежал здесь исторической клюквы и самовара»140.

Судя по рассказу И.М. Троцкого, норвежские литераторы были шокированы выходкой Гамсуна не менее, чем сам журналист:

Возмущенные его недостойным поступком, они меня буквально умоляли не оглашать письма и избавить литературную семью Норвегии от скандала.

Лишь много лет спустя я рассказал в печати об этом позорном инциденте, который Гамсун, кстати, никогда не опроверг.

В статье «Каприйские досуги» И.М. Троцкий пишет,

что Бьерн Бьерсон, авторитетный журналист и театральный деятель, и вдобавок сын знаменитого писателя, классика норвежской литературы, ознакомившись с содержанием письма Гамсуна, умолял меня не предавать его гласности.

Однако из упоминавшейся выше статьи И.М. Троцкого141 следует, что о выходке Гамсуна он все же вскоре рассказал писателю Зудерману, который отреагировал на это словами «Нехорошо! Очень нехорошо!».

Но в печать, благодаря порядочности И.М. Троцкого, информация об этом не просочилась и скандал удалось замять.

Однако Илью Троцкого, для которого Лев Толстой являлся символом величия русской литературы, а то и культуры в целом, выходка Гамсуна задела буквально за живое. Он всю свою жизнь не мог ее ни забыть, ни простить. К тому после Второй мировой войны Гамсун однозначно стал персоной нон грата142.

И вот спустя полвека, стоя уже «у гробового входа», он вновь вспоминает этот инцидент в статье «Каприйские досуги»:

Произведениями <Кнута Гамсуна> русский читатель в ту пору упивался. Московский художественный театр удостоил Гамсуна постановкой двух его пьес: «У врат царства» и «У жизни в лапах». И этот потенциальный наци и предатель <sіс!> позволил себе в такой обидной и недостойной имени Толстого форме отклонить <свое> участие в антологии.

В наши дни антитолстовский выпад Гамсуна смотрится банальной акцией художника-модерниста, демонстративно низвергающего очередного классика «с парохода современности».

Молодой Гамсун позиционировал себя как бунтарь, ницшеанец, ниспровергатель авторитетов и борец с фальшивой моралью, процветающей в насквозь прогнившем и, по его мнению, вырождающемся индустриальном обществе. Его буквально бесило, что Толстой — превозносимый во всем мире классик русской литературы, вдобавок ко всему стремился быть вождем, «мыслителем и учителем жизни». «В сказочном царстве» он запальчиво объявляет:

Что мне, насколько я понимаю, не нравится, это — попытки великого писателя стать философом. Это превращает его творчество в позу. ...Философия Толстого является смесью старых банальностей и его собственных, удивительно несовершенных затей143.

Отметим еще несколько «знаковых» фактов.

Во-первых, в эпоху ницшеанского и скандинавского бума «в России был и человек — и очень даже известный человек, — который никогда не восхищался ни Ницше, ни Ибсеном, ни Гамсуном. Это был Лев Толстой»144.

Во-вторых, Гамсун всю жизнь активно отстаивал концепцию субъективной прозы, утверждая при этом, что писатель — это своего рода психоаналитик, занимающийся скрупулезным исследованием души современного человека. Из русских писателей, по его мнению, с этой задачей блестяще справился только Достоевский:

Никто не проник так глубоко в сложность человеческой натуры, как Достоевский, он обладал безупречным психологическим чутьем, был ясновидцем. Нет такой меры, которой можно было бы измерить его талант, он — единственный в своем роде145.

В-третьих, Гамсун в молодости был способен на всякого рода эксцентричные выходки, и на этот счет существовало много анекдотов. В своих же оценках писатель часто руководствовался сиюминутным настроением. Так, в одном из писем Дагни Кристенсен он — человек, публично заявлявший: «Достоевский — единственный художник, у которого я кое-чему научился, он — величайший среди русских гигантов», — с пафосом восклицает:

Меня поражает, какой плохой мыслитель Достоевский, такой же плохой, как и Толстой. Нашим европейским мозгам трудно понять болтливое несовершенство этих двух великих гениев146,

— а в 1928 г., когда в Советском Союзе отмечалось 100-летие со дня рождения Толстого, Гамсун в ответ на просьбу от Министерства культуры высказаться по этому поводу сразу же направил телеграмму, в которой говорилось:

Я глубоко чту память о Толстом147.

«Скандинавская нота» в публицистике: Стриндберг и Эллен Кей

Что же касается Августа Стриндберга — человека еще более конфликтного и склонного к эпатажу, чем Гамсун148, страстного полемиста, умевшего, как никто другой, наживать себе врагов, то И.М. Троцкий, будучи в личном плане его полной противоположностью, тем не менее испытывал к нему симпатию. Это чувствуется из тона его статей «Август Стриндберг» и «Встреча со Стриндбергом», в которых он описывает свою встречу с ним в 1910 г., состоявшуюся в связи с тем же заданием редакции «Русского слова» в рамках «толстовского» проекта, о котором речь шла выше.

Статья «Август Стриндберг» начинается с забавного анекдота из серии «Истории о писателях»:

В Христиании, на Театральной площади, у входа в Национальный театр высятся два великолепных памятника: Бьернстьерне Бьернсона и Генриха Ибсена.

Еще при жизни писателей благодарные норвежцы поставили им памятники. <...>

Норвежцы рассказывают, что жизнерадостный и кипучий Бьернстьерне Бьернсон, проходя мимо своего памятника, неизменно снимал перед ним шляпу, приветствуя возгласом: «Здорово, старина!»

Нелюдимый и угрюмый Ибсен, наоборот. Только один раз посмотрел на свое бронзовое отображение, круто повернулся и ушел, и с тех пор далеко обходил свой памятник. <...>

Мне вспомнились Бьернсон и Ибсен лишь по ассоциации, когда я в Стокгольме разыскивал следы внимания шведов к их не менее знаменитому корифею скандинавской и мировой литературы — Августу Стриндбергу. Тщетны были мои поиски.

Скоро десять лет, как Стриндберг умер, но ни шведская общественность, ни шведский литературный мир ничем не проявили желания увековечить имя крупнейшего из скандинавских художников пера. В прежней квартире Августа Стриндберга на Drottninggattan (улица Королевы) <...> живет сейчас какой-то мирный шведский купец, имеющий очень смутное представление о значении и творчестве покойного писателя, а на фасаде дома, не видно хотя бы скромной дощечки с надписью, — что здесь, мол, жил, творил и скончался Август Стриндберг149. <...> Меня изумило такое отношение к Стриндбергу. Шведы не только дорожат своими выдающимися людьми, но и умеют их ценить. В Стокгольме, Гетеборге, Мальме не найдется ни одной свободной площади, на которой не красовался бы тот или другой монарх, государственный деятель, народный борец, писатель, художник или композитор.

Тем более поражает это сознательное забвение Стриндберга150.

Далее в этой же статье И.М. Троцкий с явным восхищением рисует обобщенный образ этого, по его определению, «мрачного художника»:

...рядом с поэтом, драматургом, беллетристом и едким сатириком в вулканической натуре <этого человека> уживался строгий мыслитель, химик и лингвист, <чья> эрудиция была всеобъемлюща. Он написал историю шведского народа, обнародовал работу по китайскому языку, написал труд об отношении Швеции с Китаем и татарскими народами, обративший на себя серьезное внимание Парижской академии наук. Стриндберг был превосходный садовод, исследователь, обладатель изумительных по разнообразию и богатству гербария и аквариума. Он работал по восемнадцать часов в сутки и мозг его как будто не знал усталости. <...>

После скитания по Франции и Италии и многих лет жизни в Германии Стриндберг доживал свои последние годы в Стокгольме. Он жил отшельником, никого почти не принимал, прекратил даже переписку со своими прежними друзьями <...>, <но> не мог отказаться от одного — резкой и страстной полемики со своими противниками. Полемики, отравившей закатные дни его бурной жизни и безмерно умножившей число его врагов. <...>

Мой приезд в Стокгольм случайно совпал с моментом, когда покойный писатель скрестил шпаги со своим соотечественником, популярным путешественником и исследователем Тибета — Свеном Гедином.

Суть конфликта состояла в том, что Стриндберг фактически обвинил ученого-путешественника в мошенничестве, утверждая, будто тот не сделал никаких открытий, а все его публикации о Памире — фантазии.

Со своей стороны Гедин,— не менее страстный полемист,

не остался в долгу и, со своей стороны, воздвигнул против Стриндберга гору обвинений в научном дилетантизме, сознательном извращении истины и преднамеренном желании скомпрометировать его во мнении научного мира Европы. <...>

Научный и литературный Стокгольм раскололся на два лагеря: гединистов и стриндбергистов. Последних было очень немного и ряды их с каждым днем таяли.

Газеты, за небольшим исключением, поносили Стриндберга на все лады и клеймили его, как клеветника и злостного инсинуатора.

Дальнейший текст, в котором описываются события тех лет, в обеих статьях Ильи Троцкого практически идентичен. Ниже цитируется более поздняя — «Встреча со Стриндбергом» (1929).

Для меня, человека со стороны, полемика эта казалась «в чужом пиру похмельем». Мне обидно и больно было за любимого писателя, и я всячески старался держаться в стороне от этого «домашнего спора», в котором, по правде говоря, и смыслил мало.

Я написал Стриндбергу письмо с просьбою меня принять и в тот же день получил приглашение его навестить.

Большинство моих литературных знакомых принадлежали к враждебному Стриндбергу лагерю <...> <и> не скрывали своих к нему чувств.

— <...> Этот человек в своей ненасытной ненависти к людям никого не щадит. Он опасный лицемер, страдающий манией величия, и его необходимо обезвредить. Да, мы знаем, что Германия и Россия от него в восторге, что на него там молятся. Все это прекрасно, но от этого нам не легче... Он оскверняет собственное гнездо...

Моя защита Стриндберга подливала лишь масла в огонь. <...> Корректные и гордые шведы не могли мириться с демоническим началом, определившим натуру Стриндберга151.

В статье «Август Стриндберг» (1923) И.М. Троцкий по памяти рисует подробный словесный портрет знаменитого шведского писателя:

И вот я в кабинете у Стриндберга. Как сейчас, хотя этому уже двенадцать лет, вижу высокого грузного старика с выпуклым лбом, стальными серыми глазами и нервным ртом, прикрытым седыми свисающими усами. Две поперечные складки на лбу, сходившиеся у переносицы, придавали лицу выражение глубокой трагичности152.

Как подчеркивает в своих статьях И.М. Троцкий, Стриндберг был категорически не согласен с клишированными определениями его личности как опасного смутьяна, человеконенавистника и скандалиста, сознательно очерняющего в своих писаниях образ человека, который согласно иудеохристианской духовной традиции является отражением Творца. Свою аргументацию, явно учитывая национальность собеседника,

Стриндберг строит на примерах из русской литературы, не забывая при этом — что весьма показательно! — в одном ряду с Достоевским, Толстым, Чеховым и Горьким поставить также имя своего норвежского коллеги Кнута Гамсуна:

«Достоевский, мир которого простирается между Богом и дьяволом, небом и адом, вылавливает из человеческого моря Карамазовых, Раскольниковых, Мышкиных, Свидригайловых и Смердяковых — людей с явным психопатологическим уклоном. А, между тем, все это живые люди. Они среди нас: на улицах, в домах, в ресторанах, в театрах, повсюду... Герои Достоевского — страдальцы. У них искаженные лица, они корчатся в судорогах мук, живут в лихорадочном бреду, губят свои и чужие жизни. Но разве кто-либо сомневается в подлинности этих людей, в их наличии в жизненном быту?

Толстой взирает с любовью на Анну Каренину, по-отечески грустит по рано погибшей маленькой княгине Болконской, недоволен Левиным, творит Нехлюдова. Чехов с сатирической улыбкой на устах зарисовывает своих обывателей и мещан. Горький устами Сатина утверждает, что «человек — звучит гордо». Гамсун в «Голоде» бросает вызов бездушному человечеству.

А я устами своего «фантастического звонаря»153 заставляю говорить так называемое «всечеловечество». В чем здесь усматривают ипохондрию и человеконенавистничество? Конечно, я не смотрю на мир через розовые очки и не пью подсахаренной воды. Рисую людей таковыми, каковы они суть. И если в моем изображении люди вырисовываются негодниками, лицемерами и обывателями, то такова, по-видимому, их природа».

Стриндберг говорил долго и страстно. <...> Его речь была беседою человека с самим собою, криком души в темной ночи. <...> Статьи о Толстом он не написал. Отказался»154.

Стриндберг с молодых лет страдал тяжелым психическим расстройством. С годами болезнь прогрессировала. Описывая и анализируя ее симптомы, философ Карл Ясперс, бывший и крупным психиатром, ставит диагноз «шизофрения». Когда Троцкий навещал Стриндберга, тот находился в крити

ческой фазе своей болезни. Сам факт, что писатель принял у себя дома русского журналиста и имел с ним продолжительную интеллектуальную беседу — пусть и состоящую в основном из его монолога, однако с глазу на глаз, уже был чудом. Вот, к примеру, описания нескольких попыток подобного рода общения со Стриндбергом в последние годы его жизни, приведенные в книге Ясперса.

<В 1907 г.> Стриндберга разыскал Макс Рейнхардт. «Стриндберг, однако, его не принял. Как он сказал, он никого не принимает, он просто не выносит, когда на него кто-то смотрит! Он даже отказался появиться на балконе по случаю большой манифестации рабочих в его честь, несмотря на то что депутация от них приходила трижды... Он, однако, был в эти дни словно бы чем-то возбужден. К большому удивлению немногих близких к нему людей, он даже прошелся со мной по улицам Стокгольма... Но поначалу наотрез отказался зайти ко мне в Гранд-отель — хотя бы в порядке ответного визита вежливости. «Я не умею тебе объяснить, почему я не хочу идти. Это словно какой-то злой рок!» В конце концов как-то вечером он все-таки пришел. Когда я подвел его к заранее заказанному столику, он сказал: «Смотри! Это тот стол, за которым мы последний раз сидели с моей женой. Я знал, что ты непременно выберешь этот стол. Потому и отказывался». Это было совершенно в его духе: его мистицизм цвел пышным цветом... Он дошел до того, что рассказал мне, как он своими ночными молитвами перед распятием замолил одного скверного человека до смерти». <...> Автор еще одного сообщения <...> попытался посетить Стриндберга в 1911 году. «Я знал, что получить доступ к Стриндбергу трудно... Он жил совершенно один, почти прячась от людей, и отворял дверь лишь нескольким близким друзьям... Собственно, почти никто не знал, где он живет; одни полагали, что Стриндберг серьезно болен, другие — и таких было большинство — что он страдает манией преследования и к нему не следует приближаться. <...> На следующий день я его разыскал. На двери не было никакой таблички, шнурок звонка был снят. Я трижды — словно по уговору — постучал в стену возле дверной рамы и стал ждать. По прошествии некоторого времени планка на щели почтового ящика, прорезанной всего в каком-нибудь метре от пола, осторожно приподнимается сизоватым пальцем, и в щели появляются глаза и седая бровь. «Я пришел, чтобы засвидетельствовать свое почтение одному из могущественнейших шведов», — говорю я и просовываю в щель мою визитную карточку. Снова проходит много времени. За дверью — мертвая тишина; я стою, не шевелясь, и жду; я чувствую, что этот одинокий поэт стоит по ту сторону двери, прикидывает так и этак и колеблется.... Наконец дверь тихонько отворяется, и появляется Стриндберг. Он пристально на меня смотрит. «Я болен, — говорит он шепотом, — Я, вообще-то, никому не открываю»155.

В заключение статьи «Август Стриндберг» И.М. Троцкий пишет:

Стриндбергу — художнику поставит памятник потомство, для которого герои его драм и романов будут не скопированные из шведской повседневности еще живые и знакомые люди, со всеми их слабостями и недостатками, а бессмертные стриндберговские образы156.

Это предсказание русского журналиста сбылось ровно через девятнадцать лет. В 1942 г. в стокгольмском парке Тегнерлунден (Tegnërlunden) Стокгольма был открыт памятник Стриндбергу работы Карла Эльда. Скульптор создал экспрессивный монумент, на котором Стриндберг символически изображен в виде отдыхающего обнаженного титана, прорвавшегося на волю из толщи огромной скалы. Следует отметить, что, относясь к Стриндбергу с большим пиететом, И.М. Троцкий, тем не менее, написал немало суровых строк в его адрес. Так, например, он сурово осуждает писателя за женоненавистничество и нападки на Эллен Кей157 — всемирно известную христианскую пацифистку и сугубо реалистического литератора, которая была по духу ему куда ближе, чем параноидальный экспрессионист и мистик Стриндберг.

Свою первую статью об Эллен Кей — репортаж о посещении писательницы на ее вилле в местечке Странд, И.М. Троцкий опубликовал еще в далеком 1910 г.158 Текст написан в характерной для журналиста импрессионистической манере, крупными мазками:

Обрывистые скалы, покрытые могучими соснами, крутые тропинки, извилистые серебряные ручейки, звонко падающие в шхеры и причудливо извивающиеся между камнями. Панорама первобытной красоты.

Тронулись в путь. Более часа блуждали мы по безмолвному и прохладному лесу, топкому мху, капризным дорожкам, пока достигли заповедной виллы, прилепившейся над обрывом горы. Из-за деревьев густого сада выглянул небольшой двухэтажный домик в старо-шведском стиле, с бельведерами, башенками и балкончиками, выкрашенный в красный цвет и покрытый черепицею.

Обстановка усадьбы до чрезвычайного скромна и изящна. Много прекрасных цветов, картин, бесконечное количество книг и море живых цветов.

— Очень, очень рада вас видеть, господа!.. Усаживайтесь... Добрались-таки... Ко мне не всякий отваживается пробраться. Отпугивают горы. Я уж привыкла...

Эллен Кей говорила не спеша, мягким, грудным голосом, и ее живые черные глаза искрились живой, мягкой улыбкой. Глядя на здоровый румянец писательницы, сохранившуюся фигуру и молодые глаза, как-то не верится, что ей уж скоро стукнет шестой десяток, и лишь совершенно седые волосы выдают ее преклонный возраст.

Подыскивать тему для разговора не приходилось. Эллен Кей, после первых обычных расспросов и обмена впечатлениями, заговорила о женском воспитании. <...>

— Я поставила себе целью жизни, по мере сил и возможности, пером и словом способствовать расширению тех социальных рамок, в которые втиснута женщина. Бороться против уродливости воспитания современной европейской женщины необходимо всеми доступными нам средствами. При высокой культуре Франции и Германии, эти две страны, например, не перестают культивировать ограниченных, самодовольных женщин-кукол и женщин-кухарок. <...>

Как это ни странно, но факт тот, что даже самый культурный европеец старается если не совсем обойти вопрос женского равноправия, то по возможности отодвинуть его на задний план. Эмансипация женщины, в широком значении этого слова, должна быть завоевана самою женщиною. Достичь же этого возможно лишь путем разумного, правильно поставленного воспитания. Необходимо с ранних лет убить в девушке мысль, будто она рождена лишь только для того, чтобы служить аппаратом, продолжающим род человеческий, и чтобы жить на иждивении у мужчины. Материнство ни в какой мере не мешает женщине работать на общественно-политической арене. Это так ясно и старо, что доказывать верность подобного тезиса значило бы ломиться в открытые двери. <...>

Сумбурность русской жизни, по-моему, принесла женщине громадную пользу. Пусть вам мои слова не покажутся парадоксом. В водовороте политических страстей русская женщина удивительно быстро отыскала свое место. Все это, заметьте, при условиях примитивнейшего воспитания. Теперь представьте себе, в какие формы при систематическом воспитании выльется общекультурная работа женщины, если с нее снимут цепи запретов и откроют двери ко всем отраслям политическо-общественной жизни... <...>

Долго еще на эту тему говорила симпатичная писательница, горячо доказывая право женщины на всестороннее развитие своего интеллектуального «я» и взывая к печати поддерживать ее в этом стремлении.

В некрологе же И.М. Троцкий, забыв, по-видимому, об этом своем первом посещении писательницы, писал:

С Эллен Кей мне <довелось — М.У.> встретиться несколько раз. Впервые я ее слышал в 1911 г. на пацифистском конгрессе в Стокгольме. Она выступала с речью на банкете делегатов конгресса <...>она говорила о мире и разоружении. Говорила со всей убеди-

тельностью гуманистки и противницы войны. В ее словах звучал подлинный пафос. <...> покойная писательница Берта Зутнер, автор романа «Долой оружие», <...> трепетала от волнения.

— Вот то, чего я не сумела высказать в своей книге. Вот кому следует проповедовать идеи мира!..

Впрочем, чего только не проповедовала Эллен Кей!? Она являлась неустанной поборницей женского социального и политического равноправия. Близко стояла к рабочему движению, боролась против огрубения литературных нравов, насаждала гуманизм в его чистейшем виде.

В своих исследованиях творчества Гете она обнаружила <...> недюжинные способности мыслителя. <...>

Стриндберговский роман-памфлет «Черные знамена» <...> вызвал незалечимый надрыв в душе Эллен Кей. В героине романа Пай, Стриндберг со всей мощью своего мрачного таланта <...> изобразил ее злым демоном и исчадием ада. <...> Ответом покойной писательницы на непростительную выходку Стриндберга явилось молчаливое удаление из Стокгольма. Она ушла из центра бурлящих литературных страстей <...> в провинциальную глушь, где тихо работала и творила.

И маленькое местечко Странд, куда Эллен Кей удалилась, стало помимо ее воли литературной «Меккой», шведской «Ясной поляной». Кто только не приезжал в далекое северное убежище <...> писательницы? Из каких стран света не наведывались туда интеллектуальные пилигримы, искавшие общения с престарелой мыслительницею? Шведы, французы, русские, англичане, американцы и даже японцы и китайцы находили в Странд дорогу. <...>

...культ обожания голого, — говорила мне в одну из <наших> встреч <...> писательница, — шокирует. <...>

Вечные ценности в литературе и искусстве определяются не модою и не успехом сегодняшнего дня. Бернард Шоу тоже борется против губительных условностей одряхлевшего английского общества. И ваши Толстой, Достоевский и Горький тоже против извращенной общественности. Но едкая сатира Шоу, религиозная этика Толстого и острый психоаналитический нож Достоевского проникают в самые глубины человеческого самосознания. Они не оскорбляют элементарного эстетического чувства, не заставляют отворачиваться, а действуют облагораживающе. Я сама всю жизнь искала новых путей. Но разве новаторство, реформизм и «богоискательство» требуют «оголения»?

С точки зрения характеристики личности самого И.М. Троцкого представляется важным отметить, что разделяя в целом нравственную и литературную позицию шведской писательницы и осуждая женоненавистника Августа Стриндберга, он, тем не менее, не склонен умалять величие его литературного гения. Более того, Троцкий всячески старается выставить поступки Стриндберга в лучшем свете, обращая внимание читателя на его оправдательные высказывания:

Мне не могут простить романа «Черные знамена». Утверждают, будто Густаф аф-Гайерстам покончил из-за этого романа с жизнью, а Эллен Кей ушла от людей. Вздор! Герой «Черных знамен» тип собирательный, а героиня Пай только по созвучию сродни Кей. Я не пишу памфлетных романов.

Весьма интересным в контексте «русской нобелианы»159 представляются приводимые И.М Троцким высказывания Стриндберга о том, что «Горький достоин Нобелевской премии». В более поздней статье «Каприйские досуги» он, развивая эту тему, цитирует слова Стриндберга, который заявляет, что

не задумался бы выступить с предложением о присуждении нобелевской премии Горькому. И если я этого не делаю, то виной тому мой конфликт со Свен Гедином. Он настолько обострен, что всякая инициатива, исходящая от меня, сразу же подвергается уничтожающей критике влиятельных поклонников Свен Гедина. К чему же обрекать Горького на роль жертвы наших внутренних распрей.

Как мы уже знаем (см. раздел «Максим Горький»), в 1912 г. И. Троцкий рассказал об этом Горькому лично во время своего визита к нему на Капри в компании с И.Д. Сытиным160.

Сам Горький высоко ценил Стриндберга. В своем кратком некрологе о нем (газета «Dagens Nyheter», Stockholm, 15 мая 1912 г.) он писал:

Август Стриндберг был для меня самым близким человеком в европейской литературе, писателем, наиболее сильно взволновавшим мое сердце и ум»161.

Стриндберг пытался трансформировать литературу в науку, цель которой — экспериментальное исследование «анатомии души»162. И.М. Троцкий приводит высказывания писателя на эту тему, в том числе и его слова о «человеческой сущности»:

По моему мнению, человек таит в себе столько звериного, атавистического и первобытного, что никакою цивилизациею из него этого не искоренить. Разумеется, исходя из подобной предпосылки, трудно мне изображать людей, как прообраз Божий.

В 1928 г., когда в Европе расцветал тоталитаризм, высказывания Стриндберга звучали как пророчества, и русский журналист, уверяя читателя, что

...шведская общественность Стриндберга-человека простила. Простила человеческие недостатки великого художника и драматурга, лично страдавшего от своей гениальности и недюжинности,

— причисляет его имя к списку «Толстой, Достоевский, Ибсен, Бьернсон, Сельма Лагерлев», — тех, кого принято называть «гуманистами», и кто, по мнению Эллен Кей, будут читаться и через двадцать и через тридцать лет, — ибо творчество этих писателей, — пребывает под знаком вечности.

Осип Дымов

Окончив Екатеринославское Высшее горное училище, И.М. Троцкий какое-то время проходил военную службу в Севастополе, в качестве вольноопределяющегося. В это же время он начал публиковать свои первые статьи в газете «Крымский вестник». Затем, как уже говорилось, он обретается в Петербурге, где заводит литературные знакомства и сотрудничает с газетой «Русь». Эти факты он сообщает в биографической справке, написанной им при вступлении в парижскую масонскую ложу «Свободная Россия» в 1937 г.163 В 1905 г. И.М. Троцкий уезжает из Петербурга в Вену, чтобы, как это было принято среди выпускников тогдашних русских высших учебных заведений, довершить свое образование в Европе. В то время столица Австро-венгерской монархии, претендовавшая на роль «культурного центра» немецкоязычной Европы, переживала свою «золотую осень».

И.М. Троцкий поступает вольнослушателем в Венский политехнический институт на факультет «Машиностроение» и одновременно — по свидетельству Осипа Дымова164, тоже в 1907 г. объявившегося в Вене, подвизается в качестве «сотрудника венских газет (больших)».

Фигура Осипа Дымова сегодня практически не появляется на литературном горизонте: как прозаик и драматург он прочно и незаслуженно забыт. И только солидное подробно комментированное Владимиром Хазаном издание Иерусалимского еврейского университета Осип Дымов «Вспомнилось, захотелось рассказать... Из мемуарного и эпистолярного наследия», дает представление об этом удивительном человеке, писавшем на двух языках (русский и идиш), дружившим с самым широким кругом выдающихся деятелей русской культуры, многие из которых — Леонид Андреев,

А.Н. Толстой, А. Волынский, Собинов, Шаляпин, А.С. Суворин, Мейерхольд, Вл. Ив. Немирович-Данченко... — не только считали его «своим», но и — что в художественно-артистической среде явление редкое! — по-настоящему любили.

От рождения он звался Иосиф Исидорович Перельман, но, решив быть русским литератором, посчитал необходимым дистанцироваться от своей «биографической данности» и обзавестись псевдонимом. Помог ему в этом Чехов со своим рассказом «Попрыгунья», в котором фигурирует некто «доктор Дымов» — человек милый, деликатный, трудолюбивый, но, по мнению ярких личностей, составлявших окружение его жены, ничем особо не примечательный. И лишь после его трагический смерти оказалось, что это «был великий, необыкновенный человек. Какие дарования! А какая нравственная сила! Добрая, чистая, любящая душа, — не человек, а стекло! Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь, никто его не щадил...» Трудно судить, как глубоко персонифицировал себя Осип Перельман с любимым героем Чехова, но с псевдонимом он сжился настолько, что он стал фамилией его семьи: его жена, и дочка по жизни тоже были Дымовыми».

И.М. Троцкий писал165, что Имя Дымова появилось в литературе в ту эпоху, когда первые ряды на русском Парнасе, рядом с Л.Н. Толстым, занимали такие корифеи, как Чехов, Горький, Бунин, Андреев, Мережковский, Куприн, Сологуб, а в поэзии Бальмонт, Брюсов и Гиппиус.

В отличие от своих старших собратьев по перу и хороших знакомых Дымов не являлся ни «властителем дум» русского общества, ни глашатаем нового литературного направления. В его новеллах и рассказах царил камерный мир, стихией которого были «клочки» событий, настроений, переживаний, — «коротенькие образы, коротенькие мысли, коротенькие чувства и мелькание, мелькание, мелькание без конца»: суть этого мира К.И. Чуковский назвал «мистицизмом обыденности»166.

Многогранно и разнообразно одаренный Дымов оставил след в различных литературных жанрах: как тонкий импрессионист-прозаик (<сборник рассказов> «Солнцеворот»), как даровитый и плодовитый сатирик и юморист, как автор социальной повести в традициях классического реализма (<...> рассказ «Бунтов-щики»), наконец, как писатель романист167. Однако, возможно, наибольшую известность он приобрел как драматург, театральный деятель168.

В 1905-1913 гг. Осип Дымов был и одним из самых известных публицистов в России. Его имя как автора политических фельетонов было на слуху у читающей публики, ему даже начали подражать.

Замечательный рассказчик, обладавший даром подражания, талантливый рисовальщик-шаржист169:

Живой, остроумный и общительный, имевший обширный круг друзей и знакомых170,

— «Дымок», долгие годы студент, а затем выпускник Петербургского лесотехнического института, был завсегдатаем петербургских художественных салонов, театральных премьер и прочих мероприятий в столице Российской империи. Его любили, привечали:

Не потому, что он говорит особенно умные вещи или проводит необыкновенные идеи. Нет, он попросту умеет смеяться, умеет вызывать хороший бодрый незлобивый смех, а это большое качество в наше время171.

И.М. Троцкий вспоминает:

Искусством имитации он обладал в совершенстве. Ему легко удавалось улавливать смешные черты характера и заострять их до гротеска. Помнится сценка в доме князя Эристова172 в былом Петербурге, служившем подобием литературного салона, где Дымов, по просьбе гостей, демонстрировал искусство перевоплощения <...> — литературный диспут с участием Куприна, Арцыбашева, Пильского, Чирикова, Мужейля, Шолома Аша и издателя Ладыжникова, тут же присутствовавших. Шел разбор нового произведения Сергея Ценского. Дымов единолично изображал каждого из участников. Арцыбашев был туг на ухо и говорил бабьим голосом... Куприн, слегка навеселе, сыпал остротами. Ладыжников — страдал косноязычием, с трудом выдавливая фразу. Шолом Аш, ужасающе коверкая русскую речь, пытался сказать что-то свое о Ценском.

Мастерский показ в «кривом зеркале» каждого из мнимых участников диспута вызывал взрывы хохота. Громче всех смеялись живые оригиналы дымовских пародий173.

В другом месте174 И.М. Троцкий, вспоминая колоритную картину берлинской салонной жизни 1910-х, описывает вечера в доме знаменитого музыканта и дирижера Сергея Кусевицкого. Он рассказывает, как на знаменитых «четвергах» в берлинском особняке четы Кусевицких Осип Дымов потешал гостей и самих хозяев:

Сколько смеха и неподдельного веселья вносил он в эти вечера своим брызжущим юмором и даром имитатора! Как неподражаемо хорошо имитировал он Шаляпина, Собинова, Рейнгардта, художника Клевера, скульптора Судьбинина... Даже строгий Рахманинов или замкнутый Артур Никиш не могли удержаться от смеха.

Как литератор Дымов был на редкость плодовит, и, как отмечалось выше, повсеместно востребован. Он сотрудничал в таких значительных журналах, как «Театр и искусство» (его издатель и редактор Александр Кугель — крупнейший знаток русской сцены, эксперт и один из самых авторитетных русских театральных критиков первой трети XX в., — во многом способствовал становлению литературной карьеры молодого писателя), «Сигнал», «Сатирикон», «Аполлон», в газете «Русское слово», его пьесы и ставили на сцене московского Суворинского (иначе: Малого) театра, петербургского Нового драматического театра, в московском театре К. Н. Незлобина... Одновременно еще больший успех сопутствовал Дымову-драматургу за рубежом. Так, его самая знаменитая пьеса «Ню» впервые была показана на немецкой сцене: ее премьера состоялась 17 марта 1908 г. в берлинском камерном театре «Каммершпиле» (Kammerspiele), главным режиссером которого был знаменитый реформатор театрального искусства Макс Рейнгардт.

И. Троцкий впоследствии вспоминал, что эта постановка:

имела ошеломляющий успех. Немецкая критика безоговорочно и единодушно одобрила удачный выбор Рейнгарда, не скупясь на похвалы режиссеру и автору пьесы. Ню с легкой руки Рейнгарда обошла все германские и австрийские сцены.

Заинтересовались и скандинавцы драматическим творчеством Дымова. Георг Брандес <дал> очень лестный отзыв о писательском даровании Дымова.

— Из этого молодого человека выйдет толк! — пророчествовал Нестор скандинавской критики, не страдавший склонностью к похвалам175.

Став успешным литератором, Осип Дымов, тем не менее, постоянно сталкивался на этом поприще с неприятием своей личности со стороны кондовых русских почвенников. Его обвиняли — и не без основания — в «европеизме», стремлении следовать за европейской модой, в протаскивании стилистики венского модерна на русскую сцену и других «непатриотических» грехах. Нельзя не отметить, что в начале XX в. даже, казалось бы, вполне «приличные» русские литераторы выказывали явное недовольство по поводу вхождения большого количества евреев в русскую литературу, да и вообще их «засильем» в культурной жизни «Серебряного века».

Рациональные мотивы «юдобоязни» русских литераторов «Серебряного века» вполне поддаются критическому анализу. Основной посыл «почвенников», выступавших против появления евреев на русской культурной сцене в начале XX в., это двуязычие евреев, и, как следствие, неорганическое, поверхностное владение русским языком.

В этом отношении показательно высказывание Зинаиды Гиппиус середины 1890-х об Акиме Волынском:

Я протестовала даже не столько против его тем или его мнений, сколько... против невозможного русского языка, которым он писал. <...> Вначале я была так наивна, что раз искренне стала его жалеть: сказала, что евреям очень трудно писать, не имея своего собственного, родного языка. А писать действительно литературно можно только на одном, и вот этом именно, внутренне родном языке. ... Но этот язык, даже в тех случаях, когда страна — данная — их «родина», то есть где они родились, — им не «родной», не «отечественный», ибо у них «родина» не совпадает с «отечеством», которого у евреев — нет. ... Все это я ему высказала совершенно просто, в начале наших добрых отношений, повторяю — с наивностью, без всякого антисемитизма... И была испугана его возмущенным протестом. ... Кстати, об антисемитизме. В том кругу русской интеллигенции, где мы жили, да и во всех кругах, более нам далеких, — его просто не было176.

Характерно, что о своем приятеле, тоже двуязычном поэте-символисте Юргисе Балтрушайтисе, Гиппиус в таком контексте никогда не упоминала.

Итак, в исторической ретроспективе эксцессы юдобоязни со стороны русских писателей, опасавшихся конкуренции со стороны бойких еврейских авторов, понятны и на европейском фоне не оригинальны. И хотя в целом буйная еврейская литературная поросль конкурировать на равных с маститыми русскими писателями не могла, именно из ее среды вышли на первые роли Осип Мандельштам и Борис Пастернак.

Единственной литературной сценой, на которой евреи, как казалось многим современникам, задавали тон, была газетная публицистика и литературно-художественная критика. Но и здесь среди дореволюционных публицистов первого ряда, к которым, кстати говоря, относился и О. Дымов, этнических евреев раз-два и обчелся.

Имелась только одна область литературы, где, действительно, очень успешно подвизались литераторы-евреи — сатира и юмор. А.И. Куприн писал в статье-некрологе Саше Черному: «Что и говорить, у нас было много талантливейших писателей, составляющих нашу национальную гордость, но юмор нам не давался. От ямщика до первого поэта мы все поем уныло»177.

Так что «веселить» русскую публику стали евреи — конечно, не одни, а в компании с русскими собратьями по перу. Ярким примером такого содружества является журнал «Сатирикон», в котором вместе с Аркадием Аверченко, Тэффи, Потемкиным, О.Л. Д'Ором, Сашей Черным и др. активно трудился и Осип Дымов. В иллюстрированной «Всеобщей истории, обработанной “Сатириконом”» (1909), его перу принадлежит раздел «Средняя история» (иллюстрации художника К. Рудакова), в котором он бойко живописал события от падения Рима до падения Константинополя.

Не вдаваясь в детали, следует напомнить, что конфликт между охранителями (почвенниками) и прогрессистами (западниками) — типичный для России культурологический феномен. Еврейский фактор в нем всегда особенно выпирает, оказывается мишенью в полемике. Впрочем, аналогичное явление можно проследить и в западноевропейском культурном пространстве, ибо по умолчанию еврей — всегда космополит, а почвенная идеология типа «фелькиш»178 проповедует идею сугубо «народной общности», которая должна добиваться власти и проводить политику в интересах только своего этноса.

В условиях государственного антисемитизма русские «почвенники» начала XX в., как никогда в других европейских странах, могли позволить себе не стесняться в выражениях. Осип Дымов — первый еврей, ставший широко известным русским писателем и драматургом, по классификации «кусачего» В.П. Буренина однозначно принадлежал

к компании еврейских литературных клопов, загаживающих русскую литературу наглой и бездарной декадентской чепухой, которую теперь выдают за самое модное и за самое превосходное «творчество»179.

Таким образом, Дымов стал «невозвращенцем» и в силу подобной «почвеннической» риторики180. Оказавшись в США в весьма благоприятной для себя конъюнктурной и творческой ситуации, писатель, никогда не порывавший с идишистской культурой, свободно владевший несколькими языками, посчитал для себя за лучшее уйти из недружественного пространства русской культуры к своему исконному еврейскому «Я».

Этот поступок Дымова — удивительный и, пожалуй, единственный в своем роде прецедент. Писатель, без имени которого трудно представить себе историю русской литературы начала XX в., драматург, чьи пьесы на сценах крупнейших русских театров ставили такие выдающиеся режиссеры, как Мейерхольд и Марджанов, а в спектаклях были заняты крупнейшие русские актеры, оказавшись в Америке, в одночасье сменил гражданство, литературную ориентацию, а главное — язык. Из русского литератора, подвизавшегося во всех жанрах, он переквалифицируется в американского драматурга и новеллиста, в основном пишущего на идише. Дымов не оставляет русскую литературу совсем: печатается в русской эмигрантской прессе и, одновременно, до конца 1929-го (поразительный случай в истории эмиграции!) числится собственным корреспондентом ленинградской «Красной газеты».

Тем самым он, как и Илья Эренбург, после революции живший в основном в Германии и Франции, являлся советским журналистом на Западе. Это дало И.М. Троцкому повод публично объявить Дымова «красным».

Вторую половину 1920-х — начало 1930-х Дымов проводит в Европе. Он становится довольно известным как драматург и кинематографист181, его пьесы идут в Германии, во Франции, не говоря уже об Америке. Многие театры, причем не только еврейские, ставят его пьесы. Он достаточно хорошо владеет четырьмя языками — русским, английским, идишем и немецким, что открывает ему двери в различные литературные сферы. Илья Троцкий поддерживал с Дымовым дружеские отношения на протяжении всей жизни, благо после Второй мировой войны они оба жили в Нью-Йорке182. После скоропостижной кончины Дымова он написал о нем подробную и прочувственную статью-некролог183, где приводит интересные с точки зрения биографии обоих литераторов детали венского периода их жизни:

Вена, Петербург, Берлин, Копенгаген, Цюрих, Париж и Нью-Йорк — перекрестки, где жизненные пути Осипа Дымова и мои сталкивались. Мне суждено было быть свидетелем восхождения его литературной звезды на немецкой сцене, равно как и роста его популярности среди германской пишущей братии. <...>

Мое знакомство с Осипом Дымовым восходит к моим студенческим годам в Вене. Всплыл Дымов на поверхности австрийской столицы неожиданно, став сразу центром русской академической молодежи. Ему сопутствовало не только реноме будущего литературного корифея, но и какая-то романтическая история на почве ревности и дуэли184. Изящный, красивый остроумный, он сразу завоевал популярность. Мое положение сотрудника одной из крупных венских газет185, равно как и корреспондента некоторых столичных и провинциальных русских органов печати, были <sic!> Дымову известны. На этой почве завязалось наше знакомство, перешедшее впоследствии в дружбу. Приличное знание немецкого языка значительно способствовало Дымову в налаживании связи и с австрийским литературным миром. По тому времени два имени венских писателей царили в умах читательской массы — Артур Шницлер и Петер Альтенберг.

В орбите этих двух литературных светил обращались, словно планеты вокруг солнца, многие другие впоследствии прославившиеся писатели, завоевавшие мировую известность <...>

Быть приглашенным в дом к Артуру Шницлеру или сидеть за одним столом с Петером Альтенбергом в его «штамм-кафе» — считалось за большую честь. По характеру своей переводческой деятельности, в частности некоторых произведений Шницлера, мне приходилось бывать у него на дому. Велико было мое изумление, когда в одно из таких свиданий со Шницлером он спросил, знакомо ли мне имя Дымова? Спустя несколько дней Дымов уже был гостем четы Шницлеров, а затем и их частым посетителем. Сумел он завоевать симпатии и Петера Альтенберга и его писательского окружения.

Успех Дымова в приобретении знакомств объясняется его простотой и личным обаянием. Мастер рассказа, шаржа и подражания, он этим быстро завоевал сердца.

Здесь уместно прервать цитату из статьи-некролога И.М. Троцкого, чтобы отметить как факт истории литературы, что в России критики упорно причисляли Дымова к эпигонам П. Альтенберга, что его очень обижало. Об этом имеется свидетельство переводчика и архивариуса «Серебряного века» Ф.Ф. Фидлера:

...кто-то из рецензентов утверждал, что Дымов в одном из своих рассказов подражает Петеру Альтенбергу, — Дымов же уверяет, что даже понятия не имел о существовании Альтенберга186.

Несмотря на острую критику со стороны рецензентов, у Дымова в России начала XX столетия была прочная репутация «подающего надежды» таланта. И, делает итоговый вывод И.М. Троцкий в своей статье-некрологе:

Осип Дымов не обманул <возлагавшихся на него — М.У.> надежд. Его литературное наследство охватывает все почти жанры литературной словесности: беллетристику, драматургию, юмор, сатиру и даже мемуарные писания. На всем этом лежит печать своеобразного дарования, обвеянного настроениями его капризной музы. Некоторые из произведений Дымова, особенно в области драматургии, не утратили и по сей день актуальности и воспринимаются с интересом187.

В YIVO-архиве И.М. Троцкого имеются три письма Осипа Дымова. Первое, датированное 18 апреля, написано, скорее всего, в 1951 г. на личном бланке (Ossip Dymow, 625 West End Avenue. New York 24. N.Y., Tel. Endicott 2-2238):

Дорогой Илья Маркович,

В конце концов, я так и не знаю, где отыскать Вас! Будьте добры: протелефонируйте мне, надо повидать, о многом поговорить, вспомнить о многом. Пожалуйста, сделайте это в самом близком будущем. Я был очень, очень рад, что встретились, наконец.

Ваш искренне Осип Дымов.

Второе письмо датировано 20 апреля 1951 г. и является, Повидимому, после состоявшегося, наконец, свидания старых друзей:

Дорогой старый друг Илья Маркович,

Я потому и не телефонировал Вам, чтобы иметь возможность сказать Вам несколько слов письменно. Это крепче, это дружественнее.

Иногда хорошо взглянуть на себя в зеркале: каким ты был, и каким ты стал. Н<о> более близкого, более сердечного зеркала-друга я уж<е> долго <не> видел. Очень, очень волновался я, когда рассматривал отблеск, отзвук себя самого. Я несколько раз даже — простите! — плакал. О чем? Да вот именно о том, что Вы увидели сами.

Обнимаю Вас Осип Дымов.

Третье письмо Дымова от 22 июня 1957 г. — соболезнование по поводу кончины жены Ильи Марковича, Анны Родионовны Троцкой, с которой он счастливо прожил более полувека.

Дорогой друг, Илья,

Вы прошли долгую и порой суровую дорогу. Но через суровость и тьму жизни Вам светилась любовь, нежность, ласк<а>, крепкая привязанность. Это дала Вам верная — вернейшая подруга Вашей жизни. Это Вам никогда не забудется, останется навсегда в памяти сердца Ваше<й>. Вы не осиротели: у Вас Ваша милая семья с Вами. И она тоже с Вами.

С крепким нежным рукопожатием Ваши Осип Дымов и Анна Дымова188.

И.И. Колышко («Баян»)

В одном из своих писем И.М. Троцкому его старый знакомый русскословец С.И. Орем пишет:

мне вспомнилось наше московское «Русское слово». Собирались мы все в редакции к 1 часу ночи. В это время звонил петербургский телефон. Говорил обычно И.И. Колышко («Баян»)»189.

Илья Маркович Троцкий поддерживал отношения с Иосифом Иосифовичем Колышко долгие годы и написал о нем — единственном из своих коллег по работе в газете «Русское слово»! — несколько весьма ценных с исторической точки зрения очерков-воспоминаний190. Можно полагать, что Колышко был не только интересен ему как уникальный в своем роде типаж, но и достаточно симпатичен в личном плане. По крайней мере, во всех этих характеристиках и оценках И.И. Колышко, при их общей негативности, явно чувствуется снисходительность:

Собеседник Колышко был изумительный. Слушая его, казалось, будто для него не существует секретов ни в правительственных сферах, ни в думских кругах столицы. Журнальный мир Москвы и Петрограда он знает до мельчайших тонкостей, не стесняясь в классификациях и оценках. <Он> пользовался репутацией отменного гурмана и ценителя хороших вин191.

Подобного рода отношение к этому персонажу характерно и для других свидетелей времени:

В разговорах Колышко был очень интересен, остроумен и едок и в то же время мог расположить к себе, если хотел. Он очень нравился женщинам192.

Одновременно те, кто знал И.И. Колышко, также единодушно говорили о нем как об аморальной, авантюристической личности. К сожалению <...>, такие оценки имели под собой достаточно оснований, это видно и из текста его мемуаров. Но злобы на него не держали, скорее обличая — «отпущали»193.

Польский дворянин из военной семьи Иосиф Иосифович Колышко был заметной на общественно-политической и литературной сцене русского «Серебряного века» фигурой. В начале своего жизненного пути Иосиф пошел по стопам отца — офицера-кавалериста: 1878 г. он окончил Полоцкую военную гимназию, а в 1880 г. — Николаевское кавалерийское училище, и, выйдя из него корнетом, довольно быстро дослужился до по-ручика. Однако военная служба его мало привлекала и после знакомства в 1881 г. с князем В.П. Мещерским — крупнейшим представителем русского охранительского консерватизма, личным другом Александра III и многолетним советником Николая II, Колышко начинает печататься в его журнале «Гражданин» под псевдонимом «Серенький». Интересно, что в своих мемуарах, особо выделяя как негативную характеристику «юдофобство Александра III (переданное им сыну)», он одновременно подчеркивает, что в этом пункте его покровитель:

кн<язь> Мещерский, ратовавший в своем «Гражданине» против погромов, черты оседлости и за еврейскую бедноту194,

— будучи ментором царя, не мог внушать тому подобного рода чувства.

Князь же составил ему протекцию в бюрократическом мире, после того как начинающий автор сменил офицерский мундир на фрак, став в 1883 г. чиновником для особых поручений при министре внутренних дел. <...> Сразу после назначения С.Ю. Витте министром путей сообщения (1892 г.) И.И. Колышко объявился под его крылом, и новоиспеченный министр послал его на ревизию Могилевского округа путей сообщений. Чистка ведомства была в интересах С.Ю. Витте, начавшего свою недолгую карьеру в путейском ведомстве с искоренения непорядков. И.И. Колышко выявил значительные злоупотребления, начальник округа был предан суду, несмотря на противодействие Сената. <...> При <приемнике Витте — М.У.> положение И.И. Колышко в Министерстве путей сообщения еще более укрепилось, он стал членом Совета временного управления казенных дорог. Но ненадолго: в каком-то деле И.И. Колышко проворовался. По слухам, проступок даже грозил судом. <...> В результате этого скандала в декабре 1894 г. <ему> пришлось покинуть службу. Позднее, семь лет спустя, он поступил в Министерство финансов, опять к Витте, и продолжал числиться там до 1917 г., дослужившись до чина действительного статского советника. <...> Стремительный взлет молодого чиновника можно объяснить лишь влиятельнейшей протекцией (почему В.П. Мещерский так покровительствовал своему сотруднику <злые языки объясняли это их гомосексуальной связью — М.У.>) и взятками. В любом случае, его деятельность с конца 188о-х была окружена атмосферой грязи, злоупотреблений и скандалов195.

Одновременно с блестящей карьерой Колышко сумел прославиться как публицист. Под разными псевдонимами он активно сотрудничал в нескольких изданиях: журнале «Гражданин», «Санкт-Петербургских ведомостях» («Рославлев»), «Русском слове» («Баян») и «Биржевых ведомостях» («Вох»)». Сам И.И. Колышко дал себе следующую характеристику:

Судьба поставила меня близко к людям, делавшим эпоху — на рубеже между государственностью и общественностью. Далекий по удельному весу от «вождей» типа Милюкова, далекий по таланту от Горького, Бунина, Розанова, Мережковского, в свое время я обладал и убедительностью, и темпераментом. Я и впрямь писал в газетах разного «направления», но писал я об одном и том же196.

Но здесь интересна не столько идейная беспринципность Колышко-русскословца, сколько позиция Власа Дорошевича, обычно не подпускавшего публицистов охранительского толка к своей газете.

По воспоминаниям И.М. Троцкого:

Популярность И.И. Колышко как публициста и драматурга была известна всей читающей <...> России. Имя Баяна не сходило со страниц руководящих петербургских и московских газет, а его <...> мастерски написанные статьи читались с огромным интересом. Покойный И.Д. Сытин, издатель «Русского слова», привлек Баяна в качестве постоянного сотрудника своей газеты и очень гордился этим литературным приобретением.

Участвуя как литератор в политических интригах, Колышко, будучи «человеком Витте», играл роль его наемного пера.

После отставки графа Витте политическая журналистика Колышко приказала долго жить, зато он

небезуспешно выступил как драматург. По всей России прогремела его пьеса «Большой человек», где под именем В.А. Ишимова публика без труда признала С.Ю. Витте. Опальный сановник предстал выходцем из низов, космополитом, болеющим за развитие империи. Фигуре С.Ю. Витте был присущ трагизм: И.И. Колышко изобразил его как человека, прорвавшегося к большой власти, после чего сохранение полученного влияния превратилось в единственную цель. Пьеса не была шедевром драматургии, <но> Колышко неплохо на ней заработал: в 1917 г. он утверждал, что получил от постановок этой и еще двух других пьес (которые, впрочем, были неудачны) 200 тысяч рублей. С.Ю. Витте вроде бы не обиделся, но незадолго до его смерти они поссорились. Летом 1914 г. отставной сановник открыто говорил, что закрыл для И.И. Колышко двери своего дома, и обещал со временем вывести его «на чистую воду»197.

Неизвестно, успел сановник выполнить свою угрозу, но по свидетельству И.М. Троцкого, «имя Баяна с середины 1915 года исчезло со страниц “Русского слова”». Сам Колышко жаловался, что:

Все его обращения <по этому поводу — М.У.> Сытину, Дорошевичу и Благову остаются без ответа. Жалованье ему продолжают аккуратно платить, но статей не помещают. Он теряется в догадках, не зная чем объяснить подобное поведение редакции198.

Судя по воспоминаниям И.И. Колышко199, он прямо или косвенно участвовал во многих сомнительных политических интригах Российской империи. Последней политической аферой оказался эпизод, связанный с переговорами о сепаратном мире в 1916 — начале 1917 гг.

После начала Первой мировой войны он, из-за своей очередной спутницы жизни, имевшей немецкое подданство и вынужденной поэтому покинуть Россию, перебрался с коммерческим поручением — покупать сталь для российских заводов, — на жительство в Стокгольм. И.М. Троцкий часто появлялся в столице нейтральной Швеции, а И.И. Колышко, в свою очередь, был частым гостем в Копенгагене — столице тоже нейтрального Датского королевства, где находился скандинавский корпункт «Русского слова», возглавлявшийся И.М. Троцким. Оба журналиста поддерживали между собой отношения.

Как вспоминал И.М. Троцкий, его коллега давно подозревался сотрудниками русской миссии и журналистами в тайных связях с немцами, но200:

Сорвать маску с Колышко было нелегко. Он в последнее время <1917 г. — М.У.> был осторожен.

Вывела его из душевного равновесия Февральская революция и, особенно, быстро образовавшееся Временное правительство. Не принимал он участия в ликовании, охватившем многочисленную русскую колонию Копенгагена. Отсутствовал и на торжественных службах в посольской церкви с провозглашением многолетия новой власти. Колышко явно пребывал в состоянии полной прострации. <Журналистами — М.У.> решено было пригласить его на обед и попытаться вызвать на откровенность. Приглашение <им> было принято без колебаний.

Встреча состоялась в одном из лучших ресторанов датской столицы. Колышко обычно <...> учтивый <...> и занимательный собеседник на этот раз был неузнаваем. Он совершенно потерял контроль над своими эмоциями. С каждым выпитым стаканом вина возбуждение его росло. <...> Негодуя и понося на все лады членов временного правительства, он клеветал на них, обливая их грязью. <...>

— Иосиф Иосифович, умерьте свой пыл! Могут подумать, будто мы ссоримся! — увещевали мы разбушевавшегося Колышко.

Смягчался его гнев и мнения обретали более снисходительную оценку, едва они касались германских или австрийских государственных деятелей. Трудно было слушать без внутреннего возмущения расточаемые Колышко панегирики по адресу сомнительных германских миролюбцев. Лопнуло, по-видимому, терпение Полякова-Литовцева.

— Теперь и для меня ясно, — заметил он, — почему Дорошевич перестал печатать ваши статьи. — Погодите, Соломон Львович, не злорадствуйте, скоро вернусь в Петроград и создам собственный орган печати. Мне никто рта не закроет! — парировал Колышко.

Обед закончился в атмосфере плохо скрываемого «недружелюбия».

В такси, везшем нас домой, и у Литовцева и у меня одновременно <...> вырвалось восклицание «германский агент».

Справедливость требует отметить, что Колышко нас не обманул. Он нисколько не преувеличивал, говоря о создании собственного органа. <Еще> в 1916 г. он заключил с <немцами> договор <...> о создании издательства в Петрограде, которое должно было служить целям прогерманской пропаганды. Договор заключен был в Стокгольме. <Один> известный по тому времени германский промышленник <...> согласился ассигновать на эту цель два миллионов рублей.

Колышко не погрешил против правды, сообщая о своем скором возвращении в Россию. Со скандинавского горизонта он исчез так же бесшумно и таинственно, как и появился.

В Петрограде публицист появился 18 апреля (1 мая) 1917 г. Однако по-настоящему развернуться он не сумел, так как сразу попал в поле зрения русской контрразведки. Скорее всего, о нем сообщил А.Р. Кугель, известный журналист и фактический хозяин газеты «День». Вероятно, И.И. Колышко сгубило хвастовство: перед А.Р. Кугелем он бахвалился большими деньгами, настойчиво уверяя собеседника, что их происхождение «чистое». Он также стал убеждать А.Р. Куге-ля в необходимости пропаганды мира. Уже этого было достаточно, чтобы у петроградского газетчика возникли вполне обоснованные подозрения, и он обратился в контрразведку. Связи И.И. Колышко и его деятельность оказались «под колпаком», они отслеживались более полутора месяцев, а когда журналиста и его подельников внезапно арестовали в ночь с 22 на 23 мая (4-5 июня), в руки контрразведчиков попали еще и некоторые документы, крайне неприятные для Колышко, в том числе его корреспонденция в Швецию201 и

<...> печатный проект сепаратного договора России и Германии на 12 листах большого формата. Контрразведчики обратили внимание, что по этому проекту предусматривалась независимость Финляндии и Украины (как и у В.И. Ленина), а также на обещание выплатить публицисту аванс в 20 тысяч рублей. Еще одной существенной уликой стало длинное письмо И.И. Колышко своей подруге-немке. В нем он с удовлетворением сообщил, что подготовлена почва для удаления из правительства П.Н. Милюкова и А.И. Гучкова. Он также повторил просьбу перевести полмиллиона рублей через Стокгольм и столько же — через Христианию, <т.к.> намеревался приобрести «Петроградский курьер» (попытка восстановить сотрудничество в московском «Русском слове» не удалась)202.

Арестованный контрразведкой по поручению министра юстиции Временного правительства как немецкий шпион, Колышко провел несколько месяцев в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Однако в итоге следствие в те на редкость либеральные времена постановило, что:

Захваченные документы ничего не сообщали о шпионаже И.И. Колышко в пользу Германии. Поэтому позднее, когда журналист отчаянно отбивался от обвинения, надо признать, что никаких доказательств этому так и не было обнаружено. Но вот о контактах с немцами они свидетельствовали однозначно. Причем, по данным контрразведчиков, получалось, что И.И. Колышко стал частью единой цепи, действующей в пользу сепаратного мира, куда входили и большевики203.

После 1918 г. неудачливый «агент влияния» посчитал за лучшее переселиться на Запад. И.М. Троцкий пишет в «Новом русском слове», что ему:

Встречаться с И.И. Колышко <...> приходилось и позднее, в первые эмигрантские годы в Берлине. Уже тогда он производил впечатление бывшего человека, стоявшего у последней черты, где от былого Баяна оставался лишь биржевой спекулянт и маклер по продаже советских долговых обязательств.

Этот эпизод из бурной биографии И.И. Колышко настораживает. Дело в том, что подобными операциями в Берлине занимались, как правило, люди, связанные с советскими спецслужбами. Если еще вспомнить и о том, что в Петрограде-Ленинграде благополучно проживала прежняя семья И.И. Колышко (а он был женат на княжне В.С. Оболенской), а сам журналист не только регулярно переписывался с родственниками, но и посылал им средства для жизни, неизбежно возникает вопрос: не сотрудничал ли он с новой властью в России?204

На этот риторический вопрос ответа у И. Троцкого, естественно, не было. Обошел он своим вниманием и тот интересный факт, что Колышко к началу 1932 г. напечатал в том же «Новом русском слове» 12 больших очерков об известных писателях (Розанов, Мережковский, Гиппиус) и политических деятелях (Витте, Столыпин, Распутин) предреволюционной России205.

Однако состояния на бумагах сомнительной ценности И.И. Колышко не нажил. К началу 1930-х он перебрался в Ниццу, там жил очень бедно, в основном на зарплату очередной своей подруги-француженки, перебиваясь случайными литературными заработками и выступлениями. <...> в 1934-1935 гг., он сотрудничал в берлинской фашистской газете «Новое слово». Восхваляя фашизм как разновидность национализма, И.И. Колышко, вероятно, оказался недостаточно пропитан антисемитскими взглядами, и его имя вскоре исчезло из числа авторов. Скончался он в безвестности 1о апреля 1938 г. в Ницце206.

Подводя итог жизни Иосифа Иосифовича Колышко, нельзя не отметить, что, засветившись в истории Первой мировой войны как авантюрист-неудачник, он остался в русской литературе автором значительного числа произведений, представляющих непреходящий интерес: критические статьи — сборник «Мысли и образы» (1897, 1898), публицистика — сборники «Маленькие мысли Серенького» (1898), «Пыль» (1913), пьесы — «Большой человек» (1909); «Поле брани» (1911); роман «Волки и овцы» (1901) и, конечно же, своих мемуаров «Великий распад» (написанных, по-видимому, в 1930-1932 гг.).

Надо отдать должное И.И. Колышко: он мастерски владел пером, его рукопись <«Великий распад»> содержит яркие зарисовки, образы, парадоксальные выводы, меткие наблюдения, ее легко и интересно читать. <...> Привлекают внимание сделанные им портретные зарисовки известных писателей и литераторов начала XX в. — это, конечно, не их биографии, а зоркий взгляд талантливого публициста, пытающийся ухватить у каждого из своих героев самую яркую его черту. Разумеется, его наблюдения субъективны, но нередко — метки. Очень важно, что И.И. Колышко уделил немало внимания закулисной стороне жизни литературно-газетного и плутократического мира (гонорары, «дачи» и т.п.). Из других источников об этом известно не так уж много, а ряд сведений автора — уникален.

Работа автора над мемуарами не была завершена, это можно заключить уже из сбоев при нумерации глав, а также многочисленных повторений одних и тех же сюжетов207.

А вот другое авторитетное мнение: известный современный литератор полагает, что:

В «Маленьких мыслях» Колышко-Серенького отражался скорее общий, обывательский страх перед «чрезмерностью» эпохи. Зачем все эти Марксы, Ницше, Ломброзо, Шопенгауэры, декаденты и прочее? Даже Чехова он обвинил в чрезмерном идеологизме: «...не мстит ли он жизни за перенесенные невзгоды? Но жизнь сильнее и умнее Чехова».

Можно смеяться над страхами Колышко, которые отчасти были, конечно, чисто журналистским приемом, как и явно эпатажный псевдоним. Но инертная обывательская масса тоже обладает правом голоса, так как она не только не всегда не права, но и, наоборот, права почти всегда, являясь надежным килем государственного корабля, не позволяющим ему во время общественного шторма раскачаться и затонуть208.

В контексте современного интереса к фигуре Иосифа Колышко представляется важным обратить внимание на то, что первым, кто в конце 1960-х напомнил русскому читателю об этом колоритном типаже «серебряного века», был именно Илья Троцкий.

Примечания

1 Летом 1905 г. он жил в курортном местечке Критцендорф (Kritzendorf), неподалеку от Вены (www.kritzendorf.at/images/ artikel/90o_krido/dorfwandrg_o8/Dorfwanderung_2oo8_Zusfsg. pdf).

2 «Союз освобождения» — нелегальное политическое движение русских либералов (1903-1905 гг.), в 1905 г. насчитывавшее более 16оо членов в 22 наиболее крупных городах Российской империи. В работе Союза принимали участие выдающиеся русские мыслители и общественные деятели: Н.А. Бердяев, В.В. Водовозов, Н.И. Гучков, Е.Д. Кускова, В.А. Маклаков, С.Н. Прокопович, П.Б. Струве, С.Л. Франк, Г.С. Хрусталев-Носарь и др. 15-18 октября 1905 г. на съезде, созванном Союзом, была учреждена Конституционно-демократическая партия (кадеты). С этого момента «Союз освобождения» прекратил свое существование.

3 Троцкий И. И.Д. Сытин (Из личных воспоминаний) // Новое русское слово. 1966. № 19612. 11 ноября.

4 Без сомнения, немаловажную роль в «значимости» предложения Сытина играло и то обстоятельство, что в массе своей «венские газеты <...> жалко оплачивают литературный труд». См.: Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова //Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать... Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1. / Общая ред., вступит, статья и комментарии

В. Хазана. Jerusalem, 2011. С. 67.

5 Троцкий И. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина // Сегодня. 1934. № 218. 7 декабря.

6 Троцкий И. Иван Дмитриевич Сытин. К столетию со дня рождения // Новое русское слово. 1951. № 14318.; И.Д. Сытин (Из личных воспоминаний).

7 Здесь И. Троцкого подводит память. Он уехал в Берлин, повидимому, в начале октября 1907-го, а первая его статья, как берлинского корреспондента газеты, была напечатана в декабре: Троцкий Иа. Бюлов и поляки // Русское слово. 1907. № 271. 8 декабря. С. 3-4. За ней последовало еще четыре, также на политическую тему: Троцкий И. Бюлов и блок // Русское слово. 1907. № 275. 13 декабря. С. 2; Свобода собраний. № 279. 18 декабря. С. 2; Процесс Гардена. 1907. № 285. 25 декабря. С. 2; Трудная задача // Русское слово. 1907. № 288. 28 декабря. С. 3. Всего в 1908 г. И. Троцкий опубликовал в «Русском слове» 24 статьи.

8 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин. М., 1993 (гл. 9, «Издатель в годы войны»).

9 Там же.

10 Чумаков В. Русский капитал. От Демидовых до Нобелей. М.,

2008 ( l:href="http://www.litmir.co/br/?b=i39i73&p=49)-">www.litmir.co/br/?b=139173&p=49).

11 Гиляровский В.А. «Русское слово» // Москва газетная. М., 1999.

12 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин (гл. 9).

13 Гиляровский В.А. «Русское слово».

14 Троцкий И. Зудерман и Толстой (Из воспоминаний журналиста) // Сегодня. 1928. № 328. 2 декабря.

15 Бакунцев А. «Вокруг» Бунина. Газета «Сегодня» в «нобелевские дни» 1933 // Новый журнал. 2010. № 260. С. 156-166.

16 Там же.

17 Яковлева Е.П., Чернобаева А.Ю. А.В. Руманов Аркадий Вениаминович // Русские писатели, 1800-1917. Т. 5. М., 2007. С. 386-389; Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Jerusalem, 2011. Т. 2. С. 329, 334; Обухова-Зелиньска И. Забытые классики: случай О. Дымова (переписка О. Дымова и А. Руманова, 1902-1914) // РЕВА. Кн. 5. Иерусалим; Торонто; СПб., 2011. С. 72-114.

18 Руманов А.В. Штрихи к портретам // Время и мы (Тель-Авив). 1987. № 95. С. 231-232.

19 В эту группу входят такие выдающиеся имена, как Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Всеволод Рождественский, Николай Оцуп.

20 Они учились вместе в одной гимназии.

21 Померанцев К. Сквозь смерть: Воспоминания. London, 1986.

С. 117-123.

22 Яковлева Е. Корней Чуковский и Аркадий Руманов: к истории взаимоотношений // Звезда. 2008. № 3. С. 149-162.

23 Пяст В. Встречи. М., 1997. С. 145, 214.

24 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 2. С. 330.

25 Там же. С. 330-332.

26 Померанцев К. Сквозь смерть: Воспоминания. С. 123.

27 В.В. Розанов: Pro et contra. Личность и творчество Василия Розанова в оценке русских мыслителей и исследователей. Т. 1-2. М., 1999.

28 Букчин С. «Смейтесь, чтобы не плакать»: Корней Чуковский и Влас Дорошевич: история отношений // Всемирная литература (Минск). 2005. № 4 (www.chukfamily.ru/Kornei/Biblio/Bukchin. htm).

29 Троцкий И. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина.

30 Динерштейн ЕЛ. Иван Дмитриевич Сытин и его дело. М., 2003.

31 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин (гл. 9).

32 Троцкий И. Гениальный самородок: Памяти И.Д. Сытина.

33 Розничный скупщик мяса и рыбы.

34 Троцкий И. Бесконечные русские споры (Из личных воспоминаний) // Новое русское слово. 1967. 7 января. С. 5

35 Троцкий И. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина.

36 Первым, кто в этот день поздравил Сытина с юбилеем, был сам Николай Второй.

37 Рууд Ч. Русский предприниматель московский издатель Иван Сытин (гл. 9).

38 Троцкий И. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина.

39 Седых А. Памяти И.М. Троцкого.

40 Троцкий И. Бесконечные русские споры (Из личных воспоминаний); Каприйские досуги (Из личных воспоминаний) // Новое русское слово. 1966. № 19 634. 11 декабря. С. 3-4; 1966. № 19661. С. 5; № 19676. С. 2, 7; 1967. 22 января. С. 2, 7.

41 Визит Сытина к Горькому на Капри состоялся в начале октября 1913 г., см.: Горький М. Полн. собр. соч.: письма в 24-х томах. Т. и. С. 297-298; в этом томе также опубликовано много других сведений о контактах Горького с издательством Сытина.

42 Троцкий И.М. Гениальный самородок. Памяти И.Д. Сытина.

43 См.: Тардзонио С. Михаил Первухин — летописец русской революции и итальянского фашизма // Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоидентификация. Тарту, 1997. С. 38-53.

44 Накануне приезда Сытина, 14 мая 1913 г., Горький писал Ладыжникову, что отдает «Русскому слову» предпочтение перед «Нивой», поскольку «иметь связь с органом столь распространенным — недурно» (Горький А.М. Письма к писателям и И.П. Ладыжникову. (Архив Горького. T. VII). М., 1959. С. 223). Горький добавлял, что «в этот орган можно ввести немножко своих людей»; вскоре с «Русским словом», помимо Горького, Бунина и Телешова станут сотрудничать Владимир Короленко, Валерий Брюсов, Александр Куприн.

45 Троцкий И.М. Зудерман и Толстой (Из воспоминаний журналиста).

46 Троцкий И. Каприйские досуги (Из личных воспоминаний).

47 Троцкий И. Иван Дмитриевич Сытин (К столетию со дня рождения).

48 Гардзонио С. Михаил Первухин — летописец русской революции и итальянского фашизма. С. 48-53.

49 Все цитируемые тексты М. Первухина приводятся по статье М. Ариаса «Одиссея Максима Горького на “острове сирен”» (www. utoronto.ca/tsq/17/arias17.shtml).

50 Ариас М. Одиссея Максима Горького на «острове сирен».

51 Там же.

52 Одним из первых теоретиков расового антисемитизма, а в политическом отношении — фашизма национал-социалистического толка, стал Эмилий Метнер.

53 О нем см.: Тольц В. Русский фашист князь Николай Жевахов; Письма М. Первухина к В. Бурцеву // Гардзонио С., Сульпассо Б. Осколки русской Италии. С. 11.

54 Скончался М.Г. Первухин от туберкулеза 30 декабря 1928 г. в Риме.

55 Ариас М. Одиссея Максима Горького на «острове сирен».

56 «Красивый цинизм» — название статьи известного консервативного публициста и литературного критика Михаила Меньшикова, посвященной творчеству Горького (Новое время. 1900. № 76).

57 Там же.

58 Троцкий И. «Последние» (от нашего Берлинского корреспондента) // Русское слово. 1910. № 199- 29 августа. С. 5-6.

59 Берлинский камерный театр.

60 Горький закончил работу над пьесой, получившей в окончательной редакции название «Последние», весною 1908 г. В «Сборнике товарищества “Знание”» пьеса появилась с цен-

зурными купюрами, изъято было следующее место: «Соколова. Он, конечно, революционер, как все честные люди в России. Софья (повторяет, ударяя на слове „честные“). Как все честные люди? Соколова. Да. Вам это кажется неправдой? Софья (не сразу). Я не знаю». К представлению в России на сцене пьеса была запрещена Главным управлением по делам печати. В Архиве А.М. Горького хранится цензорский экземпляр с резолюцией: «К представлению признано неудобным. СПБ. 10 июня 1908 г.»

61 Николаева А. Ранняя драматургия М. Горького в историкофункциональном изучении: проблема интерпретации жанра пьес «Мещане», «На дне», «Дачники». Диссертация... канд. филология, наук. Самара, 2000 (www.n02000.nar0d.ru/c0ntent. html).

62 Там же.

63 Троцкий И. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания) // Дни. 1923. № 232. С. 9.

64 Троцкий И. Встреча со Стриндбергом // Сегодня. 1929. № 179. 20 февраля. С. 3.

65 Крайний А. Литературная запись. Полет в Европу // Современные записки. 1924. XVIII. С. 123-138.

66 Пахмусс Т. Из архива Мережковских: письма З.Н. Гиппиус к М.В. Вишняку // Cahiers du monde russe et soviétique. 1982. Р. 418.

67 Горький M. Из литературного наследия: Горький и еврейский вопрос. Иерусалим, 1986.

68 Агурский М., Шкловская М. Максим Горький 1868-1936 (из литературного наследия). Иерусалим, 1986.

69 Тельман И. Горький боролся с антисемитизмом (www.jewish. ru/history/press/2oo9/o8/news994276864. php); Шумский А, Левин П. Еврейская тема в творчестве Горького // Лехаим. 1999. № 10(90) (www.lechaim.ru/ARHIV/90/gorkiy.htm).

70 Троцкий И. Оскорбленная литература (По поводу Нобелевской премии) // Сегодня. 1929. № 319. 17 ноября. С. 3.

71 Парамонов Б. Пантеон: демократия как религиозная проблема // Парамонов Б. Конец стиля. М., 1997. С. 186-187.

72 Троцкий И. Бесконечные русские споры (Из личных воспоминаний).

73 Троцкий И. Каприйские досуги.

74 Троцкий А. Максим Горький // Литературное обозрение. 1991. № 8. С. 70-71.

75 Там же.

76 Троцкий И. Иван Дмитриевич Сытин (К столетию со дня рождения).

77 Троцкий И. Каприйские досуги // Новое русское слово. 1967. 22 января. С. 2, 7.

78 В ходе яростной публичной полемики Стриндберга со Свеном Гедином — любимцем и гордостью шведов, общественное мнение было на стороне последнего, и как личность Стриндберг в начале 1910-х стал в Швеции персоной нон грата. Кроме того, Гедин входил в состав членов Нобелевского комитета, поэтому номинирование Стриндбергом кандидатуры Горького подверглось бы, как полагал шведский писатель «уничтожающей критике влиятельных поклонников Свен Гедина. К чему же обрекать Горького на роль жертвы наших внутренних распрей» — (Там же).

79 Муратова К.Д. Максим Горький и Леонид Андреев: Неизданная переписка // Литературное наследство. Т. 72. М., 1966. С. 9-60.

80 Андреев Л. Неосторожные мысли. О М. Горьком (http://andreev. org.ru/biblio/Ocherki_Fel/Neostor m.html).

81 Троцкий И. Бесконечные русские споры (Из личных воспоминаний).

82 Басинский П. Горький. М., 2005. С. 440.

83 ad hominem (лат.) — как человеку.

84 Владислав Фелицианович Ходасевич в 1922-1925 гг. (с перерывами) жил в семье М. Горького в Сорренто. Однако в 1925 г. он решительно разошелся с Горьким, занимавшим все более просоветские позиции.

85 Ходасевич В.Ф. Горький (2) // Ходасевич В.Ф. Собр. соч. в 4 тт. Т. 4. М., 1997. С. 374-375.

86 Троцкий И.М. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания) // Дни. 1923.

87 Здесь И. Троцкий явно ошибается: пятидесятилетие литературной деятельности Л. Толстого отмечалось в 1902 г. Речь может идти об аналогичном 6о-летнем юбилее, до которого Толстой не дожил.

88 Троцкий И.М. Зудерман и Толстой (Из воспоминаний журналиста).

89 Троцкий И. «Нищий из Сиракуз» (от нашего берлинского корреспондента) // Русское слово. 1912. № 234. 12(23) октября. С. 6.

90 В Германском литературном архиве (Deutsches Literaturarchiv Marbach am Neckar) хранится письмо И.М. Троцкого к Г. Зудерману от 16 июля 1912 г. из Берлина (Brief von Ilja М. Trotzki an Hermann Sudermann — http://kalliope-verbund.info/de/query?q= ead.creator.gnd%3D%3D “22117425036”).

91 Текст своей статьи о Толстом Ришпен заканчивает так: «Несмотря на то, что наши души в настоящее время непроницаемы друг для друга, несмотря на наше незнание русского языка, благодаря которому нам остается печальная необходимость читать его творения только в переводе, мы достаточно их читали и прониклись ими, чтобы поставить Льва Толстого в ряду гениев, обогативших умственную и эстетическую сокровищницу мира. Среди тех гениев, которые истолковали жизнь своего времени и своей расы и, следовательно, мировую жизнь, мы видим, как он блистает, как один из самых выразительных, самых мощных, как один из мастеров. И как маленькие дети Равенны показывали друг другу Данте, говоря: „Вот тот, кто возвратился из ада“, — мы воскликнем от всей души во славу Льва Толстого: „Вот тот, кто возвратился из жизни“. И <...>, быть может, оба эти восклицания имеют одинаковый смысл» (Ришпен Ж. Лев Толстой // Русское слово. 1910. 8(21) ноября).

92 Троцкий И. В гостях у Гергардта Гауптмана // Русское слово. 1910. № 147. 12 июля. С. 6.

93 Tolstoi Leo [Nikolajewitsch]. Die Kreutzersonate. 2. Ausgabe. Berlin, 1922.

94 Hauptmann G. Tagebücher 1906 bis 1913. F.a.M.-Berlin, 1994. S. 273.

95 Там же. S. 610-611.

96 «Берлинер тагеблатт» (Berliner Tageblatt) — ежедневная газета, выходившая в 1872-1939 гг. в Берлине. Одна из двух наиболее важных немецких либеральных газет этого времени. Принадлежала концерну медиамагната Рудольфа Моссе (Mosse; 1843-1920).

97 Hauptmann G. Centenar-Ausgabe. Bd. VI. F.a.M.-Berlin-Wien, 1963. S. 915.

98 Ланской Л.Р. Уход и смерть Толстого в откликах иностранной печати // Литературное наследство. Том 75; кн. 2. М., 1965. С. 415.

99 Hauptmann G. Centenar-Ausgabe. Bd. XL. S. 950-960.

100 Hauptmann G. Zum Geleit // Tolstoi L. Die Kreutzersonate.

101 Reichart WA. Ein Leben für Gerhard Hauptmann: Aufsätze aus den Jahren 1929-1990. Berlin, 1994. S. 97.

102 Толстой Л.Н. Полy. собр. соч. в 90 тт. Т. 30. С. 335.

103 Троцкий И. Новая пьеса Герхарда Гауптмана (от нашего берлинского корреспондента) // Русское слово. 1911. № 4. 6(19) января. С. 5.

104 В своих многочисленных воспоминаниях о деятелях мировой культуры Илья Троцкий никогда не возвращался к своей встрече с Гауптманом. Возможно, это объясняется тем, что Гауптман был единственным нобелевским лауреатом среди немецких писателей, который не занял последовательно антинацистской позиции и остался жить в Германии (хотя и писал втайне антифашистские стихи).

105 См. в обзоре: Ланской Л.Р. Уход и смерть Толстого в откликах иностранной печати. С. 413-417.

106 Имеется в виду статья, написанная в 1904 г. (Stein L. Tolstois Stellung in der Geschichte der Philosophie // Archiv fur Geschichte der Philosophie. 1920. № 32 (3-4). S. 125-141), поскольку других работ о Толстом у этого автора нет.

107 «Berliner Lokal-Anzeiger» — ежедневная газета, выходившая в 1883-1945 гг. в Берлине.

108 Рафаэлю Левенфельду принадлежит самая первая биография Льва Толстого из числа написанных на немецком и изданных в Германии. Ее русское издание: Левенфельд Р. Первая биография Льва Толстого. Разговоры о Толстом и с Толстым. Лев Николаевич Толстой, его жизнь, его творчество, его миросозерцание.

109 Здесь явная ошибка корреспондента, т.к. эпоха «Sturm und Drang» («Буря и натиск») — период в истории немецкой литературы (1767-1785), связанный с отказом от культа разума, свойственного классицизму, в пользу предельной эмоциональности и крайних проявлений индивидуализма, интерес к которым характерен для предромантизма.

11о Троцкий И.М. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания).

111 На самом деле эти события происходили в 1910 г.

112 Троцкий И. Зудерман и Толстой (Из воспоминаний журналиста).

113 Моричева М.Д. Георг Брандес о Толстом. Забытая статья в русской газете (www.imli.ru/litnasledstv0/T0m75-1/Том 75-1-12_Моричева.pdf).

114 Strindberg А. Briefwechsel. Bd. V. Stockholm, 1956. S. 209.

115 Шатков Г.В. М. Горький и скандинавские писатели // Горький и зарубежная литература. М., 1961. С. 82-107.

116 Газетные старости (http://starosti.ru/archive.php?y=1912&m= 05&d=17).

117 Nilsson N.Â. Hamsun och Dostojevskij // Hamsun og Norden: ni fordrag fra Hamsun dagene pâ Hamaroy. Наташу, 1992. P. 56; Эгеберг Э. Кнут Гамсун в России (www.norge.ru/hamsun_cdl_ egeberg/).

118 Панкратова Э. Гамсун и Россия (www.norge.ru/pankratova_ hamsun_og_russland/).

119 Ловецкая Т.Ю. Переписка И.А. Бунина с Г. Брандесом (1922-1925) // И.А. Бунин: Новые материалы. М., 2004. Вып. 1. С. 220-231.

120 Из письма Ницше Брандесу от 2 декабря 1887 г. Переписка Фридриха Ницше с Готфридом Келлером, Георгом Брандесом и Августом Стриндбергом (www.nietzsche.ru/works/letters/keller-brandes-strinberg/brandes/).

121 Точнее — в 1910 г.

122 Роман М.А. Гольдшмидта «Еврей» — одно из наиболее ярких и значительных произведений европейской литературы XIX в., в котором дано изображение еврейской жизни; имел в свое время большой читательский успех и был переведен с датского на иврит, идиш, русский и многие другие языки.

123 «Процентная норма» — система дискриминационных мер по отношению к евреям, проводимая образовательными государственными учреждениями, в соответствии с которой численность евреев в средних и высших учебных заведениях не могла превышать десяти процентов от общего контингента учащихся в черте оседлости, пяти процентов — вне ее и трех процентов — в Петербурге и Москве (www.eleven. co.il/?mode=article&id=13338& query=).

124 «Желтый билет» — удостоверение, выдававшееся женщине в обмен на паспорт и обязательство проходить регулярные врачебные проверки. Давал право официально заниматься проституцией, в том числе вне черты оседлости. Тысячи еврейских женщин меняли паспорт на «желтый билет», вовсе не собираясь работать проститутками, лишь только бы выбраться из «черты оседлости».

125 В 1887 г. Брандес посетил Россию, где прочитал на французском языке цикл лекций о литературе. Он побывал в Петербурге, Москве и Смоленске.

126 «Die räche ist süß», т.е. «Месть сладка» — подобного афоризма у Гейне не встречается, однако существует немецкая пословица: «Rache ist süß, aber vollzogen bitter» — месть сладка, но горько отмщение.

127 Троцкий И. Скандинавское еврейство (Путевые очерки) // Сегодня. 1931. № 55. 5 марта. С. 3-4.

128 Trotzky I. Die Brüder Brandes (Zum hundertjärige Geburtstag von Georg Brandes) // Jüdische Wochenschau. 1942. № 142. 4 Aug.

129 Шейнис А. Брандес, Георг Морис Коген // Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Т. 4. Стлб. 898-901.

130 Brandes G.M.K. Meine Stellung zum nationalen Judentum // Der Jude (eine Monatsschrift, Berlin) 1917-1918. H. 9. S. 592-595.

131 Trotzky I. Die Brüder Brandes (Zum hundertjährigen Geburtstag von Georg Brandes).

132 Эгеберг Эрик. Кнут Гамсун в России.

133 Брандес писал о Толстом в своей книге «Впечатления от России» еще в 1888 г.: Brandes G. Indtryk fra Rusland. Kobenhavn, 1888. S. 457-479.

134 Троцкий И. Кнут Гамсун // Новое русское слово. 1952. № 14651.

С. 3.

135 Гамсун Т. Кнут Гамсун — мой отец . М., 1999 (www.norway-live. ru/library/knut-gamsun-moy-otec7.html).

136 Троцкий И. Кнут Гамсун // Новое русское слово. 1952.

137 К Хаукланду И.М. Троцкий также обращался с предложением принять участие в толстовском проекте, и, судя по всему, получил согласие.

138 Это наблюдение И.М. Троцкого подтверждается из других источников, например: Будур Н.В. Гамсун. Мистерия жизни. М., 2008. С. 19.

139 Книга Гамсуна «В сказочной стране. Переживания и мечты во время путешествия по Кавказу» (М., 1910), была написана в 1903 г. по итогам путешествия Кнута Гамсуна с женой по маршруту Петербург — Москва — Кавказ (и далее в Турцию).

140 Будур Н.В. Путешествие Гамсуна в «сказочное царство» (www. norge.ru/hamsun_eventyrrejse/).

141 Троцкий И. Зудерман и Толстой (Из воспоминаний журналиста).

142 Гамсун безоговорочно встал на сторону нацистов. Он отослал свою нобелевскую медаль Геббельсу, указав в сопроводительном письме, что «Нобель учредил свою премию для награждения „идеалистических“ произведений, а я не знаю никого, кто был бы более идеалистичен в своих речах и статьях о будущем Европы и человечества, чем Вы». В 1943 г. он был удостоен личной встречи с Гитлером, а после его самоубийства написал некролог , в котором назвал нацистского лидера «борцом за права народов» (Будур Н.В. Гамсун. Мистерия жизни. С. 19). «Выступление Гамсуна в поддержку нацистского режима не было вызвано ни болезнью, ни существеным изменением личностных черт, ни резким проявлением старческих процессов, ни давлением со стороны... Он сам построил свой политический корабль и суверенно, последовательно направлял его в течение полувека» (Коллоен И.С. Гамсун. Мечтатель и Завоеватель. М., 2009).

143 Будур Н.В. Гамсун. Мистерия жизни. С. 37.

144 Эгеберг Э. Кнут Гамсун в России.

145 Гамсун К. О духовной жизни современной Америки. М., 2011. С. 7; Наг М. Гамсун — норвежский Достоевский // Наг М., Коксвик М. Мартин и Марион. М., 2011. С. 86-114.

146 Будур Н.В. Гамсун. Мистерия жизни. С. 1о.

147 Наг М. Как Гамсун завоевал русскую литературу, и как русская литература завоевала Гамсуна (www.norge.ru/nag_m_hamsun_ rus_lit/).

148 Между Гамсуном и Стриндбергом существовали вполне дружеские отношения, «но поскольку они оба были люди неврастеничные, то и не могли подолгу выносить общество друг друга», см.: Лангслет А.Р. Параллельными путями: Гамсун и Мунк (www.n0rge.ru/langslet3/).

149 В настоящее время в доме № 65 по ул. Дроттниггаттан (Drottninggattan), в «Голубой башне» («Blä tornet»), где находилась последняя квартира Стриндберга, располагается его музей, а на асфальте уличного тротуара золотыми буквами впечатаны цитаты из его произведений.

150 Троцкий И. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания).

151 Троцкий И. Встреча со Стриндбергом.

152 Троцкий И. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания) // Дни. 1923.

153 По-видимому, имеется в виду герой повести А. Стриндберга «Романтический пономарь», которая впервые была опубликована по-русски в 1910 г. (перевод Елены Благовещенской).

154 Троцкий И. Встреча со Стринбергом.

155 Ясперс К. Стриндберг и Ван Гог: Опыт сравнительного патографического анализа с привлечением случаев Сведенборга и Гельдерлина (http://ksana-k.narod.ru/Book/jaspersi/index.html).

156 Троцкий И. Август Стриндберг (Скандинавские воспоминания).

157 Троцкий И. Венок на могилу (Памяти Эллен Кей) // Дни. 1926. № 996. С. 2.

158 Троцкий И. У Эллен Кей (От нашего корреспондента) // Русское слово. 1910. № 191. 20 августа / 2 сентября. С. 2.

159 Об этой эпопее см.: Марченко ТВ. Русские писатели и Нобелевская премия. Köln; München, 2007.

160 Троцкий И. Каприйские досуги // Новое русское слово. 1967. 22 января. С. 2, 7.

161 Юнгренн М. Осколки. (Из разысканий о русской культуре прошлого века) // От Кибирова до Пушкина: сборник в честь 60-летия Н.А. Богомолова. М., 2001. С. 721-722.

162 Бальзамо Е. Август Стриндберг: лики и судьба. М., 2009.

163 Серков А.И. История русского масонства первой половины XIX века. СПб., 2000. С. 810.

164 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 2. С. 503.

165 Троцкий И. Вместо венка на могилу О. Дымова // Новое русское слово. 1959. № 1676. 18 февраля. С. 3

166 Чуковский К.И. Осип Дымов // От Чехова до наших дней: Литературные портреты, характеристики. СПб., 1908. С. 52-56.

167 Единственный роман О. Дымова, написанный им в российский период, — «Бегущие креста» (1911) или, под другим названием — «Томление духа», был прохладно встречен критикой и, несмотря на переиздания, читательского успеха не имел.

168 Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова // Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 1. С. 49, 53.

169 В петербургском музее А. Ахматовой находится его альбом шаржей О. Дымова, датированный 1900 г.

170 Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. С. 33.

171 Высказывание литературного критика О. Норвежского об Осипе Дымове (Там же).

172 По всей видимости, князь Георгий Дмитриевич Эристов-Сидамон — адвокат, меценат, культурный и общественный деятель, один из основателей клуба «Бродячая собака».

173 Троцкий И. Вместо венка на могилу О. Дымова.

174 Троцкий И. Венок на могилу Кусевицкого // Новое русское слово. 1951.

175 Троцкий И. Вместо венка на могилу О. Дымова.

176 Гиппиус 3. Дмитрий Мережковский (http://royallib.com/read/ gippius_zinaida/dmitriy_meregkovskiy.html#173728).

177 Куприн А.И. Саша Черный // Возрождение. 1932. № 2625. 9 августа. С. 3.

178 См.: http://traditio-ru.org/wiki/фeлькиш

179 Буренин В. Критические очерки // Новое время. 1907. 11 303. 31 августа (13 сентября). С. 3 (в позднейших републикациях этого текста — ошибочное «зажигающих» вместо «загаживающих»). Интересно, что Буренин, в отличие от не менее одиозного из-за нападок на либералов и антисемитских выходок М.О. Меньшикова — его собрата по перу в Суворинском «Новом времени», расстрелянного большевиками в 1918 г., в Совдепии мирно скончался в своей постели в 1926 г. Более того, похоже, что именно объекты его постоянных издевательств Буренина и «прикрыли». Самый влиятельный из них при новом режиме — Горький, способствовал назначению пайка для Буренина, как «заслуженного литератора». «Злопамятные» евреи тоже не вредничали, см., напр.: «Буренина я видел только один раз. Было это в Петербурге, в начале двадцатых годов. Аким Львович Волынский числился тогда председателем Союза писателей, а принимал посетителей в Доме искусств, где жил. Однажды явился к нему старик, оборванный, трясущийся, в башмаках, обвязанных веревками, очевидно, просить о пайке — Буренин. Теперь, вероятно, мало кто помнит, что в течение долгих лет Волынский <Хаим Лейбович Флекснер — М.У.> был постоянной мишенью буренинских насмешек и что по части выдумывания особенно язвительных, издевательских эпитетов и сравнений у Буренина в русской литературе едва ли нашлись бы соперники <...>. Волынский открыл двери и, взглянув на посетителя, молча, наклонив голову, пропустил его перед собой. Говорили они долго. Отнесся Волынский к своему экс-врагу исключительно сердечно и сделал все, что в его силах. Буренин вышел от него в слезах и, бормоча что-то невнятное, долго, долго сжимал его руку в обеих своих» (Адамович Г. Table Talk I // Новый журнал. 1961. № 64. С. 101-116 (www.litmir. co/br/?b=128o94).

180 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 1. С. 477-482.

181 Дымов сделал блестящую карьеру в кинематографе — немецком, английском, американском. По его сценариям в 1930-1939 гг. было поставлено несколько десятков фильмов.

182 Осип Дымов и Илья Троцкий покоятся на одном нью-йоркском кладбище — Бейт Давид (Beth David Cemetery) в Лонг-Айленде.

183 Троцкий И. Вместо венка на могилу О. Дымова.

184 Об этом инциденте см.: Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. С. 62.

185 Речь идет о «Ноес винер Тагсблат» («Neues Wiener Tagblatt»).

186 Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. С. 12.

187 Троцкий И.М. Вместо венка на могилу О. Дымова.

188 Анна Николаевна (урожд. Смирнова) — вторая (с 1927 г.) жена О. Дымова. О ней см. Хазан В. Миры и маски Осипа Дымова. Т. 1. С. 101, 106, 699.

189 Уральский М.Л., Кадаманьяни Ч. «Среди потухших маяков»: письма С.Н. Орема и Т.С. Варшер И.М. Троцкому // РЕВА. Кн. 1о. Торонто; СПб., 2015. С. 15-38.

190 Троцкий И. Обесчещенный талант; Со ступеньки на ступеньку (к портрету И.И. Колышко) // Там же. 1962. 2 ноября. С. 3; Со ступеньки на ступеньку (из записных книжек журналиста) // Там же. 1967. 3 июля. С. 5

191 Там же.

192 И.И. Колышко-Баян // Крымов Вл. Портреты необычных людей. Париж, 1971. С. 151-157.

193 Лукоянов И.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад» // Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания. СПб., 2009. С. 4.

194 Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания. С. 28.

195 Лукоянов И.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад». С. 5.

196 Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания. СПб., 2009. С. 17-18.

197 Лукоянов И.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад». С. 7—13.

198 Троцкий И. Обесчещенный талант.

199 Колышко И.И. Великий распад: Воспоминания.

200 Троцкий И. Со ступеньки на ступеньку (из записных книжек журналиста).

201 Лукоянов И.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад». С. 12.

202 По утверждению И.М. Троцкого, осенью 1916 г. Колышко говорил ему, что планирует войти в руководство «Петроградского курьера», который собирается приобрести некая «группа общественников и финансистов», см.: Троцкий И. Со ступеньки на ступеньку (из записных книжек журналиста).

203 Лукоянов И.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад». С. 12.

204 Троцкий И. Со ступеньки на ступеньку (из записных книжек журналиста).

205 Лукоянов К.В. Иосиф Иосифович Колышко и его «Великий распад». С. 14.

206 Там же. С. 14-15.

207 Там же. С. 14-15.

208 Басинский П. Памятник Колышко-Серенькому // Новый мир. 1995. № 1.

Глава 3 Русская жизнь в кайзеровской Германии

Итак, с конца 1905 г. русский журналист И.М. Троцкий по большей части жил заграницей. В нотариально заверенном документе — ходатайстве № 170128 от 22 октября 1952 г., поданном им на основании «Закона о возмещении убытков жертвам национал-социализма»1 Троцкий ставит датой начала своей жизни в Берлине 1908 г. Однако в статьях он указывает, что как собственный иностранный корреспондент «Русского слова» по Германии он прибыл в кайзеровский Берлин в конце 1906 г. Таким образом, его первый «берлинский период» и продолжался почти полных 8 лет (до осени 1914 г.). Можно полагать, что Илья Маркович довольно часто бывал наездами в Москве, где находилась центральная редакция его газеты. Как свой и в то же время западноевропейский человек, живо интересующийся литературой, он, естественно, являлся желанным собеседником для писателей, сотрудничавших с «Русским словом». В Германии русская литература вызывала живой интерес, переводы книг Тургенева, Л. Толстого, Достоевского, Чехова, а также находившихся в зените своей славы Мережковского и Горького, издавались солидными тиражами.

Как зарубежный корреспондент «Русского слова», И.М. Троцкий заявляет себя в нескольких журналистских амплуа: политический обозреватель, художественный критик и бытописатель. Если политические события тех лет сегодня интересуют лишь специалистов-историков, то живые зарисовки Троцкого культурных явлений, особенностей менталитета и характера тогдашних немцев не потеряли свою остроту и в наши дни. Сообщая об очередном съезде Германского колониального общества2, И.М. Троцкий пишет3:

Звучали громкие речи о национальном величии Германии, о германской расе, с неизменным рефреном: «Вся Средняя Африка должна быть германской». Утверждалось, что «без колониальных приобретений будущее экономическое благосостояние метрополии немыслимо, и что они только обеспечат Германии почетное положение в Европе». <...> «Выступили с протестом против разрешения рейхстагом смешанных браков с туземцами. Негр должен остаться негром! Его необходимо держать на положении рабочей скотины. Если негр не будет чувствовать, что он — существо низшей расы, тогда всей колониальной политике грозит крах. Смешанные браки — преступление против родины и посягательство на чистоту германской расы.

Нетрудно себе после этого представить, как живется туземцам под властью немецких «культуртрегеров».

Сегодня, экстраполируя развитие подобных настроений на последующие 20 лет, можно более объективно оценить, где крылись корни идеологии и практики немецких национал-социалистов. Трагические страницы немецкой истории XX столетия предстают тем самым не только как цепь политических просчетов и случайностей, а еще и как культурологический феномен, неразрывно связанный с духовной жизнью великой европейской нации. Ибо, как писал Томас Манн:

...Гитлер не случайность, не несвойственное складу этого народа несчастье, не промах истории... Он — явление чисто немецкое4.

Газета «Заграничные отклики» и артистический салон Кусевицких в Берлине

Обосновавшись в кайзеровской Германии, — а это был самый счастливый, полный радужных надежд и ожиданий период его жизни, — Илья Троцкий обзавелся большой семьей. Старший сын Дан (Даниэль) Марк родился в России (1903 г.), дочь Татьяна — в Вене (1905 г.), а младшие дети, Ольга и Евгений, появились на свет в Берлине (в 1908 и 1911 гг. соответственно).

Хотя в «Русском слове» платили хорошо, при столь большой семье приходилось думать и о дополнительных заработках. Поэтому, видимо, И. Троцкий писал статьи также для некоторых провинциальных газет юга России, организовал на паях издание в Германии многотиражной русской газеты «Заграничные отклики» («Das ausländische Echo»).

Детище Ильи Троцкого было изданием, рассчитанным на самый широкий круг проживавших на чужбине россиян. Пищей для «Зарубежных откликов» служила в первую очередь актуальная информация, слухи, сплетни. Газета поставляла всякого рода развлекательное чтиво, до которого охочи люди на отдыхе и, конечно, рекламу, которой ее обеспечивали и самые престижные немецкие фирмы, например, крупнейшие в Европе концерны по продаже готовой одежды С&А и Реек & Cloppenburg, издательства Ульштайн и Моссе.

«Зарубежные отклики» продавались во всех газетных киосках, в т.ч. и привокзальных, по всей стране. Естественно, возникает вопрос: откуда у И.М. Троцкого и его двух коллег взялись деньги на такую мощную раскрутку своего издания? Ответ на него прячется под спудом пыли в малодоступных архивах, но факт, как говорится, налицо — еженедельник «Зарубежные отклики» был по существу общегерманским русскоязычным изданием. Вполне возможно, что за спиной этой русской газеты, имевшей, однако, выраженный — тематически5 — еврейский акцент, стояло семейство Ульштайн, владевшее одним из крупнейших германских издательств конца XIX — первой трети XX в. (Ullstein Verlag)6. В пользу этого предположения говорит тот факт, что в 1920-х «Ульштайн» активно сотрудничал с русским эмигрантским издательством «Слово»7 и лично с И.М. Троцким (об этом речь пойдет ниже). Девизом «Ульштайна» был: «политический либерализм и современная культура»8, что вполне определяло и направление газеты «Заграничные отклики», которая, являясь «прогрессивной русской газетой», имела при этом «левый» уклон.

Впрочем, официально газета выпускалась никому не известным издательством X. Крунника (Verlag Ch. Krunnik), чья контора и редакция располагалась в фешенебельном доме одной из самых престижных улиц в центре Берлина — Фридрихштрассе 120. Здесь следует отметить еще два знаковых момента. Первый — имя И.М. Троцкого, как одного из издателей газеты, в ней не фигурирует, он всего лишь один из ее корреспондентов, и второй — некрологов и светской хроники в еженедельнике не печатали, хотя такого рода информация для любой газеты — прибыльная статья. В первом случае, повидимому, издатели стремились не омрачать настроение своих читателей, а во втором отсутствие интереса к жизни высших классов общества подчеркивало демократизм и «левизну» еженедельника. Газета «Зарубежные отклики» выходила в Берлине по воскресеньям с июня 1912-го по август 1914-го9. 8 июля 1912 г. И.М. Троцкий писал Дымову из Берлина10:

Дорогой Осип Исидорович! <...> У меня даже наготове были два фельетона о Вашем романе «Томление духа», которые печатались в Юж<ном> Кр<ае> и Юж<ной> Мысли <...>11. Отыщу и пришлю. Как видите, пишу на бланке Загр<аничных> откл<иков>. Эта газета, отчасти, мое детище. Открыл ее еще с двумя коллегами. Вышли уже шесть №№, которые Вы на днях получите. Прошу Вас, дорогой Осип Исидорович, прислать нам кое-что для печати. Мы платим к<ак> никто. Целых семь пфеннигов со строки. Не откажите в духовной поддержке.

В 1912 г. за 1о немецких марок давали 4,6 рубля12, соответственно 7 пфеннигов составляли 3,22 копейки. Много это было или мало по тогдашним русским расценкам для пишущей братии? Как вспоминал о своей встрече с Миррой Лохвицкой Бунин,

Мы случайно сошлись в редакции «Русской мысли» — оба принесли туда стихи, — познакомились и вместе вышли. Все было очень бело, валил крупный снег, впереди ничего не было видно, — только очаровательная белизна. Она тотчас же весело начала:

— Послушайте, а про мужиков это тоже вы пишете? — Я не про одних мужиков пишу. — Но все-таки — вы? — Я. — Зачем? —

А почему бы не писать и про мужиков? — Ну вот! Пусть себе живут и пашут, нам-то что до них? Удивительнее всего то, что за них тоже. Говорят, платят. Вам сколько платят? — Рублей семьдесят пять, восемьдесят за лист. — Боже мой! А за стихи сколько? — Полтинник за строчку. Она даже приостановилась: — Как? А почему же мне всего четвертак? — Не знаю. — Значит, я хуже вас? — Помилуй Бог, что вы! — Но в чем же тогда дело? Вам сколько лет? — Двадцать четыре. — Ну, тогда, очевидно, только потому, что я по сравнению с вами еще ребенок...13

Конечно, речь здесь идет о расценках в крупной российской газете для весьма именитых литераторов, в среднем же простой русский журналист получал 10-12 копеек за строчку. Так что в «Заграничных откликах» платили буквально «копейки», но все же платили! К тому же сотрудников в газете было мало, а значит, и издательские расходы невелики.

По этой, или же по какой другой, более существенной причине (имеются в виду солидные инвестиции), но дела газеты за все время ее существования шли отлично. Об этом свидетельствуют следующие, определяющие рентабельность любого периодического издания факторы: газета, будучи берлинской, продавалась по всей Германии, а на ее рекламных страницах красовались имена знаменитых и по сей день фирм: Реек & Cloppenburg, С&А, Ullstein и др.

Однако журналистский состав еженедельника именами не блистал. За исключением самого И.М. Троцкого и А.Д. Коральника, большинство статей в газете писалось неизвестными лицами: Я. Неволин (политический обозреватель), Вильгельм Бельский, Станислав Вольский... и авторами, скрывавшимися за анаграммами типа «М-с». Скорее всего, и приведенные имена тоже являлись псевдонимами, а весь авторский коллектив газеты состоял из трех-четырех человек. Изредка в газете печатались мелкие рассказы из «золотого запаса» — например, «Брикки» Александра Куприна.

В полиграфическом отношении еженедельник выглядел вполне солидно, и содержание его номеров полностью отвечало заявляемому в его названии статусу: «общественная, политическая, литературная и экономическая газета». Это издание было строго ориентировано на две русскоязычные группы германских читателей — оседлых россиян: студентов, коммерсантов, политических эмигрантов, среди которых доля евреев была весьма внушительной, если не преобладающей, и приезжих: курортников и всякого рода путешественников.

Из всех отечественных событий тех лет наиболее активно и страстно в газете обсуждалось «дело Бейлиса», которое стало самым громким судебным процессом в дореволюционной России, привлекшим к себе пристальное внимание международной общественности14.

«Оправдание Бейлиса встречено с восторгом. Экстренные выпуски вырывались у продавцов из рук», — информировала газета своих читателей о реакции на это сообщение берлинцев. 8 ноября 1914 г. в «Заграничных откликах» был напечатан текст телеграммы на имя Грузенберга — адвоката, защищавшего Бейлиса на процессе, подписанный группой российских еврейских литераторов, проживавших в то время заграницей — Авраамом Каминским, И.М. Троцким, Шолом-Алейхемом и Шоломом Ашем, в котором в частности говорилось: «защищая оклеветанное еврейство, защитники отстаивают интересы русского народа».

Газета публикует и подборку высказываний видных германских и австрийских культурных и общественных деятелей на тему «дела Бейлиса», собранную, судя по именам, И.М. Троцким: Карла Каутского («скандал и показатель культурной дикости»), знаменитого криминалиста Франца фон Листа, ученого и писателя Вильгельма Бельше (о нем И.М. Троцкий впоследствии напишет большую статью15), Герхарда Гауптмана и Генриха Зудермана. Ко всему этому присовокуплялись цитаты из авторитетнейшей берлинской газеты «Берлинер тагеблатт» («Berliner Tageblatt»). Согласно заключительному слову редакции «Заграничных откликов», судя по стилистике и некоторым оборотам, написанному И.М. Троцким,

...русская интеллигенция оправдала свое призвание. <...> Дело

Бейлиса вызвало в России великий процесс очищения. Однако нельзя быть оптимистом и поверить, будто приговор остановит подлую травлю со стороны негодяев, которые будут продолжать свое гнусное дело — возбуждать массы. Положительная сторона скандального процесса — объединение демократии в борьбе с черными силами.

Помимо «Дела Бейлиса», среди тем предвоенных месяцев 1914 г. освещается правовое положение русских студентов в Германии, рассказывается о неудавшемся побеге из ссылки «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской с акцентом на то, как корректно и вежливо вела себя с пойманной «бабушкой» царская администрация (sic!), а также жестко критикуется работа русских консулов в Германии, не оказывающих помощи эмигрантам из России — евреям и украинцам, которые в рамках одобренной русским правительством программы перебирались через Германию (Гамбург) в США на постоянное место жительства. В качестве положительного примера описывалась трогательно-заботливое отношение итальянского консула к своим соотечественникам-эмигрантам, составлявшим второй по мощности поток переселенцев в Новый свет, проходивший через гамбургский порт.

Рефреном статьи являлся типично русский исполненный горечи вздох: «Ну, так это ж Италия!»

Большое место уделялось повседневной культурной жизни. Так, например, сообщалось: в осеннем берлинском салоне, организованном журналом «Штурм»16, среди прочих выставляются произведения русских художников: Д. Бурлюка,

В. Кандинского, Н. Гончаровой и др.; берлинский Оперхаус, готовящий постановку «Бориса Годунова», предполагает пригласить на гастроли Федора Шаляпина, а в Камерном театре (Kammerspiele) Макса Рейнхарда в его постановке с успехом прошла премьера последней пьесы Стриндберга.

Из раздела «скандальная хроника» можно отметить конфликт И.М. Троцкого с Б.Н. Рубинштейном, бывшим тогда директором «Издательства И.П. Ладыжникова», из-за невыплаченных полностью денег наследникам Л.Н. Толстого от продажи его книг, выпущенных издательством. И.М. Троцкий представлял сторону истца — графини А.Л. Толстой, дочери покойного писателя17. По ее поручению Троцкий выступил в печати с обвинениями в адрес издательства. Б.Н. Рубинштейн, в свою очередь, отрицая какую-либо задолженность издательства наследникам Толстого, попытался через знакомые ему журналистские круги бросить тень на личность И.М. Троцкого.

Вы помчались к моим коллегам по перу, прося их разоблачить меня в их органах печати. <...> Издательство не представило полного отчета о порученных ему действиях и не уплатило всех денег, которые получило и обязано было уплатить. <...> <Поскольку> «Издательство Ладыжникова» и Вы, г. Рубинштейн — это синонимы18 <...>, в одном лишь смею вас уверить: за Вашим спором с наследниками Л.Н. Толстого я особенно тщательно слежу. Будьте уверены, что никакие угрозы не остановят меня сказать правду русскому обществу об этом печальном конфликте.

Конфликт был исчерпан, по-видимому, благодаря соглашению между сторонами, поскольку и после революции берлинское «Издательство И.П. Ладыжникова» продолжало издавать произведения Толстого и книги о нем. Чтобы понять, почему И.М. Троцкий стал столь рьяно представлять интересы наследников Толстого, обратим внимание на объявление, напечатанное в газете «Заграничные отклики» в начале 1914-го:

Московское общество драматургов, писателей и композиторов в виду заключения российско-германской конвенции и для охраны авторских прав русских драматургов, а также для сношения с немецкими авторами, избрало своим представителем в Германии берлинского корреспондента «Русского слова» И.М. Троцкого.

Здесь тоже не обошлось без склоки: журналист Оскар Норвежский печатно заявил, будто И.М. Троцкого никто не избирал, на что последний опубликовал письмо Общества за подписью его секретаря, снимающее все сомнения по поводу его полномочий.

Другим событием, возмутившим «Зарубежные отклики» была высылка из Германии А.В. Луначарского, последовавшая после прочитанной им лекции о Максиме Горьком, по всей видимости, по негласной просьбе русского посольства. А 19 июля 1914 г. газета публикует передовицу Я. Неволина о варварском разгоне мирного протестного выступления рабочих в Петербурге:

Страшное озлобление, порожденное не только отчаянием, но и сознанием необходимости отстоять свои человеческие права, возбудили в них <рабочих — М.У.> необыкновенное напряжение энергии, настойчивости и героического упрямства.

Читайте описание кровавых столкновений на Выборгской стороне и в других пунктах города и вы поразитесь стойкости рабочих масс, не отступающих не только перед татарским орудием пытки — нагайкой, но и перед расстрелом.

Бросается в глаза, что из всех политических событий, которым газета уделяет внимание в горячие предвоенные месяцы 1914 г., меньше всего места отводится темам, непосредственно связанным с грядущей войной. Балканский кризис и даже сараевское убийство эрцгерцога Фердинанда и его супруги освещаются на удивление скупо, как бы между прочим! Откуда можно сделать вывод, что политический нюх не был сильной стороной редакции «Заграничных откликов». Да и впоследствии И.М. Троцкий вспоминал, что русские в Германии жили беспечно и благодушно и меньше всего на свете ожидали, что вот-вот разразится Мировая война19.

Что касается информации о культурной жизни, то она представлена в газете в изобилии, причем в основном на эти темы пишет сам Илья Маркович. Диапазон его культурных интересов достаточно широк. Например, статья о скончавшемся 2 апреля 1914 г. в Мюнхене немецком лауреате Нобелевской премии по литературе Пауле Хайзе. В этом, по определению Г. Брандеса, продолжателе гетевской классической линии (Хайзе родился за два года до смерти Гете), властителе умов немецкого бюргерства второй половины XIX столетия — главным образом его идеалистически настроенной женской половины, Троцкий видит только хорошо забытое прошлое:

Молодое поколение, предводительствуемое Гауптманом и Зудерманом, отвернулось от дамского кумира. Социальная драма и реалистический роман «молодой Германии», натуралистическая школа Золя и Мопассана, быстро вытеснили выспренного Пауля Хайзе, витавшего мыслями в голубом небе Италии. <...> Даже поднесенная ему в 1910 г. Нобелевская премия за литературу не могла воскресить его былого обаяния на умы и сердце читателей.

Куда более высокую оценку заслуживает у И.М. Троцкого предшественник немецкого экспрессионизма Франк Ведекинд. При этом, однако, Илья Маркович, будучи сугубым реалистом, относился к его художественным новациям с опаской. Недаром же он свою раннюю статью в «Русском слове» о Ведекинде назвал «Провал пьес Франка Ведекинда»20, хотя, судя по всему, речь могла идти не более как об очередном эстетическом эпатаже и связанном с ним скандале. Потому, видимо, свою вторую статью о писателе, опубликованную за две недели до начала Первой мировой войны в газете «Заграничные отклики», журналист заканчивает словами:

Теперь, когда Ведекинду уже минуло пятьдесят лет, трудно от него ждать экстравагантностей и философских экспериментов. Возраст, как известно, обязывает.

Особый интерес представляют статьи Троцкого в «Заграничных откликах», касающиеся восприятия немецкими читателями и зрителями литературных и драматических произведений писателей из первого эшелона русской лите-ратуры — Достоевского, Толстого, Чехова, Горького и др. Например, в большой статье «Чехов в Германии» от 05(18) июля 1914 г. он пишет:

На днях исполнилось десятилетие со дня смерти незабвенного Антона Павловича Чехова <...>. Как это ни печально, но Чехова в Германии еще не понимают. Его пьесы терпят в большинстве фиаско и редкий театр рискнет сейчас выступить с произведениями нашего безвременно ушедшего таланта. <...>

Спросите рядового немецкого читателя из среднего интеллигентного круга — знает ли он Чехова, и вы получите в ответ: «А как же? Знаю!» Но поговорите с ним на эту тему и вы убедитесь, что он знает не Антона Чехова, а Антошу Чехонте. Ни один писатель за исключением Горького, Достоевского и Мережковского не имел в Германии такого успеха, как Антоша Чехонте.

Блестящий юмор, искристый смех и неподдельный стиль чеховских миниатюр <...> встречены были в Германии с распростертыми объятьями. Не было журнала и газеты, где Чехов не появлялся бы. <...> Одно время за чеховскими вещицами положительно гонялись. Немецкие газеты, <...>, где за место в тексте чуть ли не дерутся, увидели в Чехове спасителя. Короток, остроумен, захватывающ!.. Настоящий клад! <...>

Переводчики делали золотые дела. Маленькие рассказы появлялись в десятках переводов, один другого хуже, но это нисколько не останавливало издателей. Ажиотаж вокруг чеховских произведений разрастался; однако он не вплетал лавров в его венок славы. В то время как у нас на Антона Павловича смотрели, как на носителя нового слова, создателя новой школы, здесь в нем видели лишь веселого и шаловливого фельетониста, <...> с сильно развитым импрессионистическим чутьем, тонко улавливающим прозу жизни со всей ее пошлостью и мещанством. Такое отношение отразилось крайне отрицательно на драматических произведениях Чехова. Переводчики, нажившиеся на Антоше Чехонте, не сомневались в успехе чеховских пьес. Опьяненные успехом юмористических рассказов и неиссякаемым на них спросом, они набросились на драмы. <...> Увы, ни один из берлинских театров не захотел поставить «Чайку».

Нет игры, движения, жизни! Слабый замысел, имитация «дикой утки» Ибсена — таков был стереотипный ответ. <...> Дерзнул на постановку пьесы <лишь один> театр, но и он потерпел крушение. Ни спасли «Чайку» ни прекрасная игра актеров, ни дивная постановка. Критика отнеслась к ней больше чем жестоко, а публика зевала и ничего не понимала. Здесь сказалось давнишнее отношение к Чехову.

— Помилуйте, как же так? Прекрасный юморист, недурной новеллист и, вдруг, в драматурги. Это не годится!

Такими словами можно было бы охарактеризовать общий отзыв критики о Чехове-драматурге. Разумеется, что и другие пьесы подверглись той же участи. <...>

Не доросли до Чехова — вернейшее определение немецкого понимания. Я эти слова когда-то слышал из уст Артура Шницлера. Помню, слышал с какой любовью и теплотой говорил мне современный немецкий писатель-драматург о нашем Антоне Павловиче. Это было в Вене в одно из моих посещений Шницлера.

Он тогда заканчивал свой роман «Путь к свободе» и с особенной гордостью подчеркивал, что многие знакомые, читавшие его произведение вчерне, находили в нем много чеховских красок и настроений.

— Меня сравнивают с Чеховым. Что может быть лестнее?

Как видите, Чехова умеют ценить. Но кто? Писатели, драматурги, литераторы — люди, стоящие выше рядовой массы, выше самодовольных посредственностей.

Большой читатель <...> если и знает, то лишь Антошу Чехонте, а не великого Антона Чехова. Стоит прибегнуть к простому сравнению, чтобы в этом убедиться. Горький и Чехов!.. О первом написаны целые тома, его произведения вышли в сотнях тысяч экземпляров, портреты появились и появляются во всех иллюстрированных журналах, издатели насчитываются десятками. На Горьком некоторые молодые литераторы и рецензенты сделали себе имя. Горький читается сейчас в Германии не меньше, а может быть даже и больше, чем у себя на родине. Горький создал вокруг себя не только критическую литературу и круг почитателей, но и культ горькоманов. Не то что Чехов! Его издания на немецком языке насчитываются единицами. <...> Критика говорила о Чехове как-то урывками и нехотя, будто делала ему одолжение. <...>

Земля, где Чехова не знают и не понимают. Правда, великому русскому писателю и при жизни слава казалась лишь мишурой. Но все-таки... Вот уж поистине к кому можно применить некрасовское:

Братья-писатели, в вашей судьбе Что-то лежит роковое.

Роковой была жизнь, роковым был конец Антона Павловича.

Его упреки в людском непонимании как нельзя лучше подходят к Германии. Может быть, немцы его еще откроют, как это происходит сейчас с Достоевским. Но пока его мало знают.

Чужд Чехов немцам! Чужды им его герои с их бескрылыми надеждами, далека их психология и непонятны их порывы.

В этом сказывается разница культур, миросозерцаний и общественных настроений.

С последнего десятилетия XIX в. и вплоть до начала Первой мировой войны (28 июля 1914 г.) число русских граждан, длительное время проживающих в Германии, непрерывно росло. Наиболее представительной группой россиян были учащиеся. Только в одном Берлинском университете число русских студентов в 1913 г. составляло 8% от общей численности всех учащихся (большинство из них числилось на медицинском факультете). В Берлинском высшем техническом училище (TH-Schule) процент русских студентов был почти в два раза меньше21.

По свидетельству И.М. Троцкого, берлинская русская колония помимо студентов состояла из людей, давно и прочно осевших в Берлине, — частью из представителей литературного, научного и художественного мира, приехавших в Германию работать и учиться. Жила она мирно, спокойно и довольно солидарно. Отношения ее с берлинскими властями не внушали никаких опасений за возможность осложнений. Даже небольшая группа политических эмигрантов, державшихся особняком от прочей колонии, чувствовала себя в сравнительной безопасности от поползновений царской охранки22.

Нельзя не отметить, что, рассказывая о «солидарности», И.М. Троцкий явно смотрит в прошлое через розовые очки. В русских колониях, являвшихся своего рода калькой русского социума тех лет, существовали свои структурные уровни, и не только политические эмигранты держались особняком. Консервативно настроенные русские студенты, например, дистанцировались, а часто и конфликтовали с еврейскими соотечественниками, как правило, либералами, вольнодумцами, а то и социал-демократами. В столкновениях на этой почве под раздачу попадал и сам И.М. Троцкий, выказывавший на страницах «Русского слова» либерально-демократические взгляды, которые часто задевали представителей правого лагеря. Так, например, в 1911 г. российское посольство подало на него в суд, обвинив в клевете и оскорблении. Истца возмутило, что в своих корреспонденциях журналист назвал «Землячество русских студентов»23 в Берлине «черносотенным землячеством», — фактически так и было — и вдобавок утверждал, что его деятельность финансово поддерживается посольством. На суде защитником И. Троцкого выступал Карл Либкнехт. Процесс был проигран, и И.М. Троцкий уплатил штраф24. Однако, освещая этот процесс в «Русском слове», Троцкий описал совсем иной финал этой истории25:

Кстати сказать, землячество, стоящее близко к посольству и консульству, никогда не пользовалось симпатиями широких студенческих кругов. <...>

Депутаты Либкнехт и Корфанти, обрушившись на правительство за царящие в университете порядки, не пощадили и землячества».

Они обрисовали его очень нелестно, назвав членов его попрошайками и указав, что они существуют за счет «истиннорусских» покровителей, преследуют антисемитские тенденции, отмежевываются от прочего нуждающегося студенчества.

Я предал по телеграфу в «Русское Слово» содержание парламентских прений и в своей депеше, реферируя речи Либкнехта и Корфанти, употребил выражение «далее ораторы разоблачили черносотенное землячество, субсидируемое посольством».

Землячество усмотрело в этой фразе оскорбление и прислало ко мне депутацию из нескольких членов с предложением отказаться от своих слов и реабилитировать его во мнении читателей «Русского Слова». Я, разумеется, от этого наотрез отказался, указав землячеству, что оно обратилось не по тому адресу, ибо реабилитировать его могут лишь Либкнехт и Корфанти, а не я.

Однако землячество рассудило иначе и привлекло меня к ответственности за оскорбление в печати. Моим защитником выступил депутат-адвокат Либкнехт, а землячество пригласило себе в защитники известного антисемитского деятеля, адвоката Бредерека, подчеркнув этим лишний раз свое политическое мировоззрение.

В первый раз процесс разбирался пред шарлоттенбургским судом. Инкриминируемую фразу суд признал оскорбительной и приговорил меня к 150 маркам штрафа, с заменою в случае несостоятельности пятнадцатью сутками ареста, и несению всех судебных издержек. Торжеству землячества не было пределов... Но депутат Либкнехт, по моей просьбе обжаловал приговор в высшую инстанцию — Landesgericht.

Ко второму разбору, который состоялся в среду, 17-го (4-го) апреля, мой защитник, как и вызванные по его настоянию эксперты явились во всеоружии данных по вопросу о «черносотенстве».

Тут фигурировали статьи Меньшикова26, думские отчеты о союзе «истиннорусских людей», парламентские стенограммы ландтага и еще уйма другого материала, доказывающего однородность понятий: «черносотенцы» и так называющие себя «истиннорусские люди».

Дело, однако, до разбора не дошло.

Суд, по формальным причинам, постановил дело за неясностью прекратить.

Таким образом, землячеству придется теперь нести довольно значительные судебные издержки.

Андрей Седых в своей статье-некрологе27 особо подчеркивает, что:

Влияние заграничных корреспондентов столичных русских газет в эти годы было очень велико, — с ними считались и министры и дипломаты и нередко через журналистов, неофициальным путем, в Петербург давали знать то, что нельзя было сказать в официальных нотах. И.М. Троцкий много раз участвовал в этой закулисной игре. Он знал германского премьер-министра фон Бюлова, встречался с Бетман Гольвегом и кайзером Вильгельмом II28, с русскими министрами, приезжавшими в Германию.

Сам Илья Маркович рассказывает в одной из своих статей-воспоминаний29 забавную историю на тему «политическая закулиса», связанную с визитом в 1912 г. в Германию британского военного министра лорда Холдейна. Из этой статьи можно судить и о его личном авторитете как «серьезного» журналиста и о внимании, с каким русское правительство относилось тогда к политическим новостям, публикуемым в «Русском слове».

Итак, И.М. Троцкий пишет, что по прибытию лорда Холдейна германский МИД опубликовал заявление о цели его визита, в котором «кратко, но малоубедительно» сообщалось:

Лорд Холдейн как бывший студент Лейпцигского университета, любя и ценя германское искусство, решил освежить свои познания и осмотреть некоторые берлинские музеи и картинные галереи. <...>

Я, состоя тогда берлинским корреспондентом «Русского слова», догадывался приблизительно, зачем почтенный британский муж пожаловал в Берлин и решил добиться свидания с ним. Редакция «Русск<ого> слова» и, особливо, ее беспримерный редактор Ф.И. Благов на расходы по информации не скупились. На информацию читателя можно было тратить любые деньги.

Я послал лорду Холдейну городскую депешу, прося меня принять.

На другой день состоялось свидание. Лорд Холдейн, <...>, отлично говорящий по-немецки, принял меня чрезвычайно приветливо.

Не ожидая обычных вопросов интервьюера, он стал рассказывать о своих заданиях в Берлине.

Говорил о том, что конферировал с тогдашним премьер-министром фон Бетман-Гольвегом, с фон Тирпицем и другими тогдашними политическими деятелями Германии. Рассказывал о сделанном им предложении о взаимном сокращении англо-германских морских вооружений, не преминул упомянуть о трудностях переговоров и о чинимом фон Тирпицем в этом направлении противодействии.

Короче, рассказывал такие интимные подробности, которые журналисту редко приходилось слышать от дипломата.

Слушая Холдейна, я решительно не понимал, чем я ему обязан подобной откровенностью.

Загадка, однако, скоро разъяснилась. Прощаясь Холдейн, улыбаясь сказал: «Пожалуйста, не звука об этом в газете. Вся, что я сообщил, это только для Вашей личной информации». <...> Вот тебе и сенсационное интервью!

Но я решил спасти положение и <...> рассказал лорду Холдейну следующий пикантный факт <...> из жизни одного германского журналиста в эпоху Бисмарка:

«Однажды “Железный канцлер” пригласил к себе покойного редактора “Берзен-курьера”30 доктора Клаузнера, игравшего видную роль в германской публицистике.

Бисмарк любезно принял журналиста и сообщил ему известие большой государственной важности, предварив, однако, что об этом в газете и заикнуться нельзя.

— Помните, доктор, я вам доверил государственную тайну.

<...>

Клаузнер, польщенный доверием “Железного канцлера”, крепко держал язык за зубами.

Через несколько дней Бисмарк снова зовет к себе журналиста, опять рассказывает ему то же самое и опять напоминает об обете молчания. Клаузнер остается верен данному обещанию.

Проходит неделя, и Клаузнер сызнова у Бисмарка:

— Почему в вашей газете нет ничего из того что я вам рассказал? — Ваше сиятельство!.. <...> Вы говорили о государственной тайне... — Эх, вы! Неужели вы полагаете, что государственную тайну я доверю именно вам?!»

Я рассказал вам, милорд, этот эпизод в надежде на то, что вы не захотите меня поставить в такое же глупое положение. Все вами сообщенное я сегодня же опубликую, а заодно расскажу читателям и эпизод Бисмарк-Клаузнер.

Лорд Холдейн рассмеялся, но ничего не сказал.

Разумеется, я немедленно все это напечатал в «Русском слове».

Беседа с Холдейном всполошила Петербург. Бывший министр Сазонов потребовал от «Петербургского телеграфного агентства»31 проверить через своего берлинского корреспондента аутентичность беседы. <...> Британский лорд и министр не опроверг подлинности беседы. <...> он только спросил, была ли статья <...> подписана моим именем. Ему ответили утвердительно.

— Если джентльмен подписывает статью своею фамилией, значит ее содержание аутентично.

И все же на основании анализа всего корпуса публицистического и эпистолярного наследия И.М. Троцкого можно с уверенность утверждать, что политика никогда не была его «коньком». Он отдавал ей дань «по обязанности», а настоящие интересы его всегда были связаны с миром искусства, главным образом с жизнью литературной среды. Как и в российских столицах, в Берлине он был вхож в литературные салоны, «куда доступ открыт был лишь для приглашенных». В одном из таких салонов И.М. Троцкий познакомился, а затем и сдружился с «младшим графом Хюзлер-Хезлером» (о нем см. ниже) — бывшим прусским офицером, оставившим военную карьеру ради занятий литературой:

Мы обменивались письмами, строили всякого рода издательские планы, из которых ровно ничего не вышло. Они рухнули в огне вспыхнувшей мировой войны32.

В начале XX в. наблюдалась резкая активизация русско-немецких культурных связей. Значительное число молодых русских художников училось в Мюнхене (И. Грабарь, В. Кан-динский, Д. Кардовский, А. Явленский и др.). Из них наибольшую мировую известность получил Василий Кандинский — один из крупнейших художников-модернистов XX столетия.

Русскую музыкальную культуру в Берлине 1910-х представлял артистический салон супругов Кусевицких, который уже упоминался в разделе Гл. 2 «Осип Дымов».

В довоенной русской колонии Берлина салон знаменитого дирижера Сергея Кусевицкого играл большую культурную роль. Барский особняк в Тиргартене, в котором жил Кусевицкий, сочетал в себе две стихии: подлинное искусство и непревзойденное московское хлебосольство.

Девятьсот десятый год — заря его феерической артистической карьеры. По тому времени Кусевицкий был известен как исключительный мастер контрабаса, чаровавший музыкальный Берлин игрой на этом второстепенном инструменте. <...>

<Однако> Кусевицкий мечтал о дирижерской палочке. В его салоне, где постоянно были Никиш, Скрябин, Рахманинов, Глиэр, Рейнгардт, Станиславский, Шаляпин, Собинов и другие звезды литературного и артистического миров, нетрудно было подыскать себе достойного учителя.

И мэтром Кусевицкого оказался не кто иной, как покойный Никиш.

Меня в дом Кусевицкого ввел <...> один из сотрудников «Русского слова». С С.А. Кусевицким и его умной и тонкой супругой Натальей, урожденной Ушковой, мы быстро сошлись и часто друг у друга бывали. Для меня, юного тогда журналиста, стремившегося к завоеванию шпор в русской журналистике, дом Кусевицких являлся настоящим кладом.

Попасть в салон Кусевицкого могли только избранные.

Видеть Никита33 за дирижерским пультом, слышать произведения Скрябина и Рахманинова в оркестровом исполнении, восторгаться Шаляпиным в концерте или опере — великое наслаждение. Но значительно интереснее встречаться с этими людьми запросто, в домашнем кругу за чашкой чая или стаканом вина. А этого достичь можно было только в доме у Кусевицких. Сюда признанные артисты, художники и писатели являлись не во фра-ках и с казенной улыбкой на устах, а запросто, как к себе домой. Здесь не перед кем было надевать маску обязательной вежливости, изощряться в комплиментах и говорить пустые слова. Тут все друг друга знали, равно как знали художественную ценность каждого в отдельности. Вечера у Кусевицких (а сколько их было!) кончались на заре. Ночи пролетали незаметно. Одно время над умами салона царил безраздельно Скрябин. Стихия его могучего музыкального творчества с трудом прокладывала себе дорогу в насквозь вагнеровской Германии.

Маленький, застенчивый и на редкость скромный Скрябин неохотно говорил о своих творческих планах. Беседам о музыке он предпочитал развитие своих взглядов на теософию. Теософ по мировоззрению, он всюду и везде вербовал прозелитов. Как сейчас, вижу его рядом с огромным холодным и замкнутым Рахманиновым, которого <он> пытается обратить в свою теософскую веру.

И сколько бедному Скрябину приходилось выслушивать колких шуточек от смешливого и острого на язык талантливого пианиста Леонида Крейцера34.

— Тише, господа! Не шутите! Скрябин говорит об астральном теле и собирается вызвать дух Бетховена...

<...> Осип Дымов имитирует тут же Скрябина, вызывая дружный хохот35.

Сергей Александрович Кусевицкий — выдающийся дирижер, музыкально-общественный деятель, основатель первого в России государственного симфонического оркестра и первого русского музыкального издательства, начинал свою деятельность как исполнитель. Инструментом, который чуть ли не впервые стал солирующим именно в его руках, был контрабас. В 1920 г. он стал невозвращенцем, пополнив своим именем список великих деятелей русской культуры среди эмигрантов первой волны. Знаменитый виолончелист Григорий Пятигорский писал36:

Там, где пребывал Сергей Александрович Кусевицкий, законов не существовало. Все, что препятствовало выполнению его за-мыслов, сметалось с дороги и становилось бессильным перед его сокрушающей волей к созданию музыкальных монументов... Его энтузиазм и безошибочная интуиция прокладывали путь молодежи, ободряли опытных мастеров, нуждающихся в этом, воспламеняли публику, которая, в свою очередь, вдохновляла его к дальнейшему творчеству... Его видели в ярости и в нежном настроении, в порыве энтузиазма, счастливым, в слезах, но никто не видел его равнодушным. Все вокруг него казалось возвышенным и значительным, каждый его день превращался в праздник. Общение было для него постоянной, жгучей потребностью. Каждое исполнение — фактом исключительно важным. Он обладал магическим даром преображать даже пустяк в настоятельную необходимость, потому что в вопросах искусства для него пустяков не существовало.

Жизни и деятельности Кусевицкого посвящено немало книг. Мы же приведем здесь лишь несколько важных в культурно-историческом плане замечаний и характерных деталей, относящихся к раннему берлинскому периоду жизни музыканта, «в те счастливые годы, когда на европейском континенте царил нерушимый мир» — из числа тех, что сохранил в своей памяти И.М. Троцкий:

Берлин эпохи Гогенцоллернов пользовался в художественном мире Европы репутацией духовного центра и носителем немецкой музыкальной традиции. <...> Подмостки берлинских опер и эстрады концертных зал <были> для многих служителей искусства трамплином для мирового признания и славы. Попытал счастья на этих подмостках прославленный в Москве, но незнакомый Берлину контрабасист Сергей Кусевицкий. <...>

Уже первое выступление Кусевицкого на столь необычайном для солиста инструменте, как контрабас, обратило на себя внимание серьезной берлинской критики. Его последующие концерты буквально завоевали берлинцев, вызвали среди них искренний энтузиазм и создали Кусевицкому реноме непревзойденного мастера контрабаса.

Но молодой <...> Кусевицкий мечтал о дирижерском пульте, дирижерской палочке. <...> Соблазн ступить на новый путь дирижера велик, но цена его слишком дорога. Отказаться от лестного звания виртуоза и облечь себя на несколько лет упорного труда — шаг смелый и рискованный. <...> Колебаниям и внутренним терзаниям Кусевицкого кладет конец его тогдашняя спутница жизни — Наталья <Константиновна> Ушкова37. Женщина большой воли, она побуждает мужа идти на риск.

Чета Кусевицких селится в Берлине. Барский особняк в тихом и очаровательном некогда Тиргартене38 становится их домом. <...>

Первый дебют С.А. Кусевицкого в роли дирижера Берлинского симфонического оркестра способен был усугубить одолевавшие его сомнения. Программа концерта, посвященная почти полностью творчеству Скрябина и первый публичный дирижерский опыт — были встречены публикою и критикой весьма сдержанно. Последующий концерт в той же филармонии, с участием в программе Шаляпина и Собинова, умножил лавры прославленных певцов, но не поднял престиж молодого дирижера. Гастроль в Москве тоже не прибавила славы С.А. Кусевицкому. Избалованная московская публика критически встретила его интерпретацию классического репертуара и стиль дирижирования. Только два человека никогда не сомневались в таланте С.А. — его собственная жена и Артур Никиш.

Феерическая карьера С.А. Кусевицкого началась значительно позже и по оставлению им <гогенцоллерновского> Берлина. <...>

Дом Кусевицких как-то незаметно стал адресом и для представителей русского искусства, приезжавших на гастроли в Германию, или направлявшихся дальше на Запад. Его двери широко открыты были для всех деятелей искусства, равно как и для работников мысли и пера.

«Четверги» в доме Кусевицких почитались как наиболее привлекательные в тогдашнем интеллектуальном Берлине. В салоне Кусевицких можно было встретить и робких начинающих и громкие имена. Целая плеяда знаменитых русских имен прошла через его гостеприимные двери. Рахманинов, Скрябин, Глиэр, Глазунов <...> тут были свои люди.

Голоса Федора Шаляпина и Леонида Собинова часто звучали в стенах особняка, вырываясь победными звуками через окна и останавливая изумленных прохожих. <...>

Если «четверги» Кусевицких были интересны, то еще интереснее в художественном смысле были их интимные вечера. Здесь в тесном кругу друзей собирались только избранные и близкие люди. Не знаю, уцелел ли особняк на Дракештрассе, но если он сохранился, то его стены могли бы многое рассказать про те годы, когда в них жила чета Кусевицких. <...> <А> сколько смеха и неподдельного веселья вносил в эти вечера <Осип Дымов> своим брызжущим юмором и даром имитатора! <...>

Особенностью дома Кусевицких служила их горничная — прехорошенькая испанка. Почему в немецком Берлине, где слуг можно было иметь в любом количестве, горничной в русской семье служила испанка, не говорившая ни по-русски, ни по-немецки — оставалось загадкою.

Не меньшею загадкой являлась любимая собачка Натальи Константиновны — маленький японский бульдог, существо на редкость злое и коварное. <...> Не сосчитать количества штрафов, которые Кусевицкие уплатили из-за каверзной натуры своей любимицы.

— Выбрось, Сергей, этого дьяволенка, или я его раздавлю!.. — гремел Федор Иванович Шаляпин.

Но над собакой довлела любящая рука хозяйки дома. А кто мог перечить воле всесильной Натальи Константиновны?39

Еще одним оригинальным «внешним заимствованием» на немецкой культурной сцене XX в. была деятельность русских евреев-литераторов, перебравшихся в Германию (П. Бархан, А. Элиасберг и др.). Успешно ассимилировавшись в благодушно настроенной по отношению к подобного рода «чужакам» среде, эти талантливые и широко образованные люди стали играть роль «превосходных посредников» — по определению Томаса Манна, связующих русскую и немецкую культуры40.

И.М. Троцкий в свой «русскословский» период тоже пытался подвизаться на этой почве. Однако в отличии, скажем, от Бархана, который, заявляя себя на немецкой литературной сцене в основном в трех качествах: автором очерков из русской жизни (потом и из немецкой жизни), переводчиком (сначала с идиш, потом с русского языка) и автором очерков о современных художниках (прежде всего выходцах из России). <...> не стремился при этом переводить свои произведения на русский и сотрудничать с периодическими и книжными издательствами в России, полагая, что «нет России вне России»41,

— наш герой отнюдь не горел желанием натурализоваться, стать просвещенным немцем при всей своей приспособляемости и наличии обширных деловых связей на самом высоком уровне германского общества. И все же, вопреки мнению В. Жаботинского о том, что еврей легко приобретает личину того народа, которому служит и где ему хорошо:

Где переночевали, там и присягнули, а выйдя вон — наплевали? Эх, вы, патриоты каждого полустанка...42,

— И.М. Троцкий не сделал ни малейшей попытки онемечиться, ибо был не только горячим патриотом России, но и на редкость цельной личностью, в которой три составляющих — еврей, русский интеллигент и литератор — образовывали гармоничное единство.

Увы, к концу XX в. этот яркий и разносторонний тип личности сошел с исторической сцены.

Граф С.Ю. Витте и Первая мировая война

До начала Первой мировой войны отношения между двумя империями внешне были вполне нормальными, и русские отдыхающие валом валили в Германию. А «в год войны», как пишет И.М. Троцкий:

Русский сезон в Германии <...> войны был по многолюдности совершенно исключительный. Русские приезжие положительно наводнили Германию. Берлин, Дрезден, Мюнхен, лечебные курорты, бады43 и просто дачные места кишмя кишели русскими. Люди, никогда за границу не ездившие, по какому-то фатальному наитию понеслись в Германию. <...> Россияне, ушедшие с головой в покупки, лечение и наслаждения «за границею», слышать не хотели о войне и не верили в ее возможность44.

Хотя Первая мировая война началась после затяжного политического кризиса, в целом в большинстве стран Европы даже весьма искушенные в политике и информированные люди надеялись, что все обойдется, и дипломаты за столом переговоров найдут компромиссные решения. Увы, эти ожидания были похоронены 28 июля 1914 г., когда Австро-Венгрия объявила войну королевству Сербии. Затем, 1 августа Германия объявила войну России, а 3 августа — Франции. Великобритания вступила в войну 5 августа, после вторжения немцев в нейтральную Бельгию. С этого момента, по существу, уходит в прошлое эпоха европейского модерна, в которой сложился феномен русской культуры «Серебряного века». Начало Первой мировой войны знаменует новый исторический период — затяжного лихолетья, принесший войны, революцию, изгнание... и, как следствие, крушение надежд и амбициозных планов Ильи Троцкого.

Статьи, написанные И.М. Троцким по случаю десятилетней45 и пятнадцатилетней46 годовщины начала Первой мировой войны, —интересные исторические свидетельства, в которых с точки зрения русского очевидца событий подробно описывается атмосфера, царившая в Германии на момент объявления войны, когда:

«Европа, словно сорвавшись с петель, вздыбилась и понеслась с головокружительною быстротою навстречу собственной катастрофе».

В начале статьи «С.Ю. Витте и мировая война» И.М. Троцкий рисует контрастную обстановку «затишья перед бурей» — накаленного до предела политическими страстями:

Неподалеку от Франкфурта <...> лежит небольшой курорт Зальцшлирф47. Укрывшись в тени зеленых, гор пирамидальных тополей и стройных елей, этот малоизвестный курорт, удачно конкурирует с Карлсбадом, давая приют ревматикам, подагрикам и больным почками. С.Ю. Витте, бывший не у дел, облюбовал Зальцшлирф и жил летом 1914 года в его тихом уединении в обществе своего внука маленького Нарышкина48. <...>

Курортная повседневность Зальцшлирфа монотонна, однообразна, протекает в рамках строгого режима и редко нарушаемого ритма. Один день похож на другой, словно две половинки яйца. С раннего утра аллеи перка вокруг целебных источников заполняются курортными гостями, фланирующими со стаканом в руках, глотая горькую воду. Одни устремляются к фосфорно-иодистым баням, пытаясь пораньше покончить с процедурой принятия ванн, другие заполняют террасы отелей и кофеен в ожидании утреннего завтрака. В промежутках курортный оркестр развлекает публику49.

Директором курорта состоял некий Хеселер, очень интересный человек, философски и литературно глубоко образованный <...>. С Хеселером я хорошо знаком был по частным встречам в берлинских литературных кругах50.

Далее И.М. Троцкий рассказывает, что весной 1914 г. он неожиданно получил от этого своего знакомого телеграмму с приглашением приехать в Зальцшлирф «по неотложному и важному делу». В дальнейшем, по прошествии более чем сорока лет со дня написания первой статьи о встречах с графом Витте, Троцкий подробно характеризует личность директора курорта, относя его — в положительном смысле — к «странной разновидности прусской аристократии». Он именует его при этом не иначе, как граф Хюльзен-Хеселер (Hulsen-Haeseler), и сообщает читателю51:

В прошлом гвардейский офицер с крупными связями при дворе императора Вильгельма Второго граф Хюльзен-Хеселер неожиданно для своих однополчан снял военный мундир, сменив службу Марсу служением Аполлону. На новом поприще служителя пера он ушел с головой в стихию морей, рек и озер, чей подводный мир с его немыми обитателями он мастерски литературно живописал. Социальную метаморфозу в личной карьере графа Хюльзен-Хеселера объясняли влиянием его старшего брата — видной по тем временам фигурой в берлинских литературных и артистических кругах.

Бывший офицер-аристократ, приближенный кайзера Вильгельма II, и в тоже время большой знаток музыкальной культуры старший граф Хюльзен-Хеселер, выйдя в отставку (1893 г.), возглавил «Новый королевский дворцовый театр» («Neues königliches Hoftheater») в Висбадене, где под патронажем кайзера организовал Первый международный майский музыкальный фестиваль (1896). Впоследствии он стал генеральным директором всех королевских театров в Пруссии и Ганновере.

Оба брата отличались исключительной простотой, внимательностью и доброжелательностью <в общении с людьми — М.У.>, не в пример спесивым прусским аристократам из чьей среды они вышли.

Почему младший граф Хюльзен-Хеселер согласился администрировать курорт <Бад> Зальцшлифт, казалось мне еще более загадочным, нежели его уход из армии.

Осенние и зимние месяцы года титулованный директор <Бад> Зальцшлифта неизменно проводил в Берлине, просиживая целые ночи в излюбленных литературной и артистической братией кофейнях и ресторанах. Бывал он частым гостем и в тех литературных салонах, куда доступ открыт был только для приглашенных. Мое знакомство с младшим графом Хюльзен-Хеселером, переросшее впоследствии в более дружеские отношения, завязалось в одном из таких салонов. Мы обменивались частыми письмами, строили всякого рода издательские планы, из которых ровно ничего не вышло. Они рухнули в огне вспыхнувшей мировой войны.

К вышеизложенному рассказу И.М. Троцкого можно добавить, что оба брата Хюльзен-Хеселер были сыновьями директора прусского Придворного театра графа Бодо фон Хюльзена и его супруги немецкой писательницы графини Хелены фон Хеселер, бывшей также владелицей знаменитого в последней трети XIX в. берлинского литературно-художественного салона — «Чайная Хелены» или «Кофейня художников» («Helene-Tees» oder «Künstler-Kaffees»), частым посетителем которого в частности был Рихард Вагнер. В честь графини Хелены фон Хеселер в 1857 г. военным музыкантом Фридрихом Люббертом был написан один самых популярных немецких военных маршей «Хелененмарш» («Helenenmarsch»), который используется в наше время в качестве музыкального сопровождения скетчей в популярных телевизионных сериалах «Лориот» («Loriot»).

Самым старшим из братьев фон Хюльзен-Хеселер был граф Дитрих, который сделал блестящую военную карьеру при дворе, став сначала флигель-адъютантом Вильгельма II, а затем дослужившись до чина генерала от инфантерии и поста руководителя Военного кабинета, ответственного за персональные дела прусского офицерского корпуса.

Средний брат — граф Георг, будучи приближенным императора Вильгельма II, предпочел прервать свою военную карьеру и, выйдя в отставку в чине капитана, полностью посвятил себя театральной деятельности, оставив на этом поприще заметный след в истории немецкого театра52.

Что касается приятеля И.М. Троцкого — Цезаря Георга Хюльзен-Хеселера, то он, выйдя в 1899 г. в отставку в чине обер-лейтенанта, пристроился на курорте Бад Зальцшлирф, директором которого, судя по архивным документам, проработал вплоть до 1933 г. Интересно, что в этой своей должности он не пользовался ни графским титулом, ни второй частью родовой фамилии, а скромно именовался Ц.Г. Хеселер (C.G. Haeseler). Под этим именем он издал сборник стихов «Раннее утро» («Morgengrauen» // Zürich: Stern-Verlag, 1896) и богато иллюстрированную книгу прозы «Что же нам говорит обнаженное тело?»53.

Приглашение от Хеселера посетить курорт Бад Зальцшлифт пришло в очень напряженное время. Европа стояла на пороге войны, и журналисту было явно не до курорта. Однако в телеграмме Хеселера сообщалось также о желании находящегося в Бад Зальцшлифте на отдыхе графа Витте — одного из самых авторитетных государственных мужей Европы своего времени, лично встретиться с И.М. Троцким. По всей видимости, имя этого журналиста было известно сановнику с самой лучшей стороны. Заручившись согласием редакции «Русского слова», Илья Троцкий поспешил в Бад Зальцшлирф на встречу с бывшим главой правительства России. Впервые рассказав об этом свидании в 1924 г., когда отмечалась десятилетие с момента начала Первой мировой войны, И.М. Троцкий спустя сорок лет в своих воспоминаниях о днях минувших вновь вернулся к этой теме, вводя в свои статьи много новых, весьма любопытных с исторической точки зрения подробностей.

Приехав на курорт Бад Зальцшлирф, И.М. Троцкий был в тот же день представлен своим приятелем Хюльзен-Хеселером чете Витте: графу Сергею Юльевичу, его супруге Матильде Ивановне и их внуку — «молодому Нарышкину».

После отъезда графини Сергей Юльевич и я остались как бы наедине, предоставленные самим себе. Линии наших взаимоотношений нетрудно было наметить. И этого достиг граф Витте с редкой деликатностью. <...> От первой беседы с Витте с глазу на глаз у меня не оставалось сомнений в меткости диагноза душевной настроенности портсмутского героя, поставленного <...> графом Хюльзен-Хеселером <в его пригласительном письме — М.У.>. Граф Витте воистину являл собою олицетворение «ущемленного вельможи»54.

Далее Витте поведал журналисту «о ряде событий и фактов в нашей политической жизни, едва ли знакомых широкой общественности или ложно ею истолкованных». По его словам, кампания «гнуснейших нападок» на него открылась «в 1901 году, во время моего пребывания на посту министра финансов». Поводом послужил приезд в Петербург маркиза Ито Хиробуми — японского сановника и крупного политического деятеля, стремившегося к «заключению русско-японского договора по Дальнему Востоку». Условия, предлагаемые японским дипломатом, казались Витте вполне приемлемыми, поскольку, не ущемляя русских интересов в Китае, закладывали основу для прочного мира в регионе. От России требовалось лишь вывести оккупационные войска из Маньчжурии и признать за Японией право единолично управлять Кореей.

Однако группа «высокопоставленных авантюристов, лично заинтересованных в корейских лесных концессиях», обретя большое влияние на молодого императора Николая II, сорвала подписание этого договора и таким образом ввергли Россию в позорно проигранную ею войну с Японией.

Согласно мнению Витте, покойный император Александр III — человек прямодушный, честный, но грубоватый в обращении,

был в подлинном смысле слова самодержец, искренне веровавший в свое избранничество и помазанничество. Его слово — было слово, а его решения не подлежали изменению под влиянием того или другого фаворита, случайно добравшегося до подножия трона.

— Когда император российский удит рыбу — Европа может подождать! — Это крылатое словечко, пущенное в свое время в оборот Александром Третьим <...> не звучало в его устах фразой. Он верил в величие своей монархии и в несокрушимую мощь русской армии. <...>

Нынешний государь <не> унаследовал от отца, увы, почти ничего из его мужественного и стойкого характера. <...> Он внимателен, приветлив и предельно вежлив. За ним сложилась репутация нерешительного, но очень доброго и податливого монарха. <Но все это> — притворство и маска. Николай Александрович <...> хитер, скрытен и коварен».

Кажется весьма сомнительным, чтобы столь осторожный и тонкий политик и к тому же ярый монархист, каким был граф С.Ю. Витте, позволил себя подобного рода высказывания в беседе с незнакомым ему журналистом. Скорее всего, И.М. Троцкий приукрасил свои статьи выдержками из мемуаров Витте, изданных уже после смерти сановника и гибели самой Российской империи в Берлине гессеновским издательством «Слово». Сразу ставшие бестселлером55, впоследствии они не раз переиздавались в СССР.

Воспоминания Витте <... > не носят ни характера обычных воспоминаний, ни печати хоть бы маленькая добродушия. Это, скорее, очень пространное посмертное «последнее слово» подсудимого перед судом истории, когда он, как очень умный человек, учитывая в чем, главным образом, его может обвинять история, заранее припрятал собранные за всю свою долгую государственную службу документы и затем составил на основании этих документов свое «последнее слово», а попутно, как говорится, «под сердитую руку», досталось и «всем сестрам по серьгам». Как личность, выявляющая себя из записок, Витте особых симпатий к себе не внушает, но <...> в громадном уме, больших знаниях и людей государственная аппарата, в темпераменте, ловкости, силе и той огромной роли, которую он играл в России последних десятилетии, головой стоя выше всех своих современников, — во всем этом отказать ему никто не может. Витте не любили, но все отдавали должное его уму и все его боялись56.

Однако вернемся к воспоминаниям И.М. Троцкого:

Свидание это продлилось целых три дня. <...> Часами гуляли мы с ним <С.Ю. Витте> по чудесному парку курорта и он не уставал развивать мне свои взгляды на международное положение дел.

— Вы думаете, что война неизбежна? Ошибаетесь!.. Убежден, что до этого не дойдет. <...> Николай II, правда, очень ограничен и недалек, но войны он боится. Из его памяти не изгладились еще события 1905 года. Когда в дни революции у Невы стола под парами яхта, готовая по первому тревожному зову увезти его заграницу. И знаете чья это была яхта? Императора Вильгельма... <...> Единственный выход из нынешнего международного тупика — это создание франко-русско-германского союза.

Я развивал эту мысль императору Вильгельму еще в 1905 году, гостя у него в Ромитгене, по пути из Портсмута в Россию. Император горячо ухватился за эту идею.

Он даже выказал готовность уступить Франции Лотарингию, оставив за Германией только немецкий Эльзас. <...>

Конечно, сейчас говорить о союзе поздно. Германская, как и французская и русская дипломатия наделали за последние годы массу с трудом поправимых ошибок. <...> Теперь весь вопрос в том, захотят ли в Берлине взять на себя роль «честного маклера» и успокоить Вену. А успокоить ее необходимо. Уж очень австрийские волки рвутся в бой. <...> Конечно, Вена вправе требовать кары за убийство Франца-Фердинанда. Но неужели никто не подскажет старому Францу-Иосифу мысль о грозящей, с объявлением войны, опасности для династии?!.. Локализовать войну на Австрии и Сербии немыслимо. А вмешательство России немедленно принудит Германию и Италию выполнить свои союзнические обязательства по отношению к Австро-Венгрии. Франция не сможет уже <...> оставаться в стороне. <...> Вы себе представляете, что из этого получится?!.. Это конец Европе и новая семилетняя война!57 <...> Европа обескровит себя и разорит. Она станет рабою данницею Америки. Все европейское золото уплывет за океан.

<...> Витте не столько не верил в возможность войны, сколько ее не хотел. Он болел душою за Россию и предсказывал ее поражение.

— Нет у нас людей!.. Война — смерть для России. <...> Я не вижу ни надежных генералов, ни государственных умов, способных организовать тыл и обеспечить фронт. <...> Попомните мои слова: Россия первая очутится под колесом истории. <...> Она станет ареной чужеземного нашествия и внутренней братоубийственной войны. Сомневаюсь, чтобы уцелела династия! Россия не может и не должна воевать58.

Не один И.М. Троцкий в эти дни был принят Витте.

А.И. Браудо59 тенью пронесся по Зальцшлирфу — всего лишь одни сутки, однако впечатление от знакомства с ним осталось неизгладимым в памяти. С.Ю. Витте, сдержанный по натуре и заметно соблюдавший дистанцию в отношениях с людьми, чутко прислушивался к его словам, как бы взвешивая их значимость, <т.к.> А.И. Браудо — возглавитель государственной публичной библиотеки, дышал еще политическим климатом Петербурга и насыщен был богатейшей информацией, <...> вплоть до тщательно охраняемых дворцовых кулис. Говорил он медленно, спокойно.

— Четвертая Дума не пользовалась большим престижем. Власть ее игнорировали, а охранители трона — презирали. <...> Влияние «темных сил», теснившихся у трона и мечтавших о ликвидации «куцей» конституции, заметно сказывалось на настроении государя. Распутин и фрейлина государыни Вырубова влияли на царскую чету. Среди многочисленных отпрысков романовской династии господствовали зависть, склоки и интриги. Дворцы великого князя, женатого на черногорской принцессе и герцога Лейхтенбергского — мужа другой черногорской принцессы60, служили центрами сплетен и клеветы, не щадившими имени государыни Александры Федоровны в ее роли жены и матери. Помню словно сейчас, хотя миновало уже более полустолетия, как граф Витте вознегодовал при этих словах <...>.

— Один лишь человек — Григорий Распутин, успешно лечит наследника. И государь, и государыня, мистически настроенные, считают Распутина ниспосланным богом для защиты династии от грядущих зол. Делать, однако, из этого другие выводы и что хуже того — набрасывать тень на личную репутацию Александры Федоровны — беспримерная низость. На это, по-видимому, способны только черногорские принцессы — «злые духи» царствующей династии! В своей личной жизни царская семья являет собой образец редкой душевной гармонии и обоюдной любви, с которой многие из их хулителей могли бы взять пример...

<...> я не поклонник государыни и не очень высоко ценю качества ее державного супруга, но и не могу молчаливо мириться с распространяемой по их адресу клеветой...61

Здесь уместно напомнить, как сам Витте описал роль императрицы в своих мемуарах:

<Николай ІІ> женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей его в руки, что было нетрудно при его безвольности. Таким образом, императрица не только не уравновесила его недостатки, но напротив того в значительной степени их усугубила, и ее ненормальность начала отражаться в ненормальности некоторых действий ее августейшего супруга. Вследствие такого положения вещей с первых же годов царствования императора Николая II начались шатания то в одну, то в другую сторону и проявления различных авантюр. В общем же направление было не в смысле прогресса, а в сторону регресса62.

При столь негативном мнении об Александре Федоровне и ее влиянии на императора последующая реакция Витте на петербургские новости А.И. Браудо свидетельствует о его личной преданности престолу. Залетный гость рассказал собеседникам, что в Петербурге «переходит сейчас из рук в руки дневник А.С. Суворина издателя “Нового времени”», с компроматом на государственную власть и великих князей. И это написано человеком, «чья газета кормится государственной субсидией и коей присвоен обидный эпитет: “Чего изволите?”»63

На самом деле, речь, по-видимому, шла об отдельных выдержках из дневника, скандалезного содержания. Дневник

А.С. Суворина, в отличие от мемуаров графа Витте, писался «для себя», без оглядки на будущих читателей. Многие слова и выражения в дневнике неразборчивы или сокращены до такой степени, что нуждались в текстологической расшифровке; его научное издание появилось лишь в самом конце XX в.64 В тексте дневника действительно немало неприятных для царя Николая II и его сановников замечаний. Ничего хорошего не говорит Суворин и о тогдашней власти в целом, хотя и был для нее «свой»: «...она не стоит того, чтоб ее поддерживать». Тем, кто разделяет модные нынче в «патриотических» кругах внеисторические, инфантильно-розовые — но отнюдь не «розановские»! — взгляды на дореволюционную Россию, стоит прочесть страницы «Дневника», посвященные

Ходынке, антисемитизму Александра III, пессимистические характеристики нового царя Николая II:

«государь окружен глупцами или прохвостами», «государь сидит между стульями очень неловко», «Александр III русского коня все осаживал. Николай II запряг клячу. Он движется и не знает куда». Есть выражения и покрепче: «Можно спросить: есть ли у правительства друзья? И ответить совершенно уверенно: нет. Какие же могут быть друзья у дураков и олухов, у грабителей и воров». <А больше всего жуликов и воров было в царской семье, среди великих князей (десятки записей по всему «Дневнику»65>.

<...> «Только похвалы печатаешь с легким сердцем, а чуть тронешь этих «государственных людей”, которые, в сущности, государственные недоноски и дегенераты, и начинаешь вилять и злиться в душе и на себя, и на свое холопство, которое нет возможности скинуть»66.

И, наконец, подлинный вопль отчаяния, во всей своей трагической полноте отразивший духовное состояние русского общества «Серебряного века», жаждавшего бури:

Мне жаль затравленного зверя (революцию). Не то чтобы я жалел его острых зубов, его хищного наскока, его безумной ярости — помилуй Бог! Мне жаль улетевшей красоты этого единственного в своем роде русского медведя, столь много обещавшего и столь мало давшего. Мне жаль моих ожиданий, моей грусти, моих восторгов, моей веры и ошибок, жаль пролетевшей, как сон, молодости. Подкрадывается что-то старое, склизкое, корявое. Перед зрелищем затравленной революции я испытываю что-то среднее между тошнотой и раскаянием. Смелость сознавшей свою силу и отвагу задорной юности, наглость реакции, наглость торжествующей, злобно-сладострастной, импозантной, но похотливой энергии старости.

В дневнике записано, причем с явным удовольствием, много сплетен и эпизодов, касающихся не только власть имущих. Это эпизоды забавные, но часто далеко не лестные для многих известных людей из писательской и артистической среды — т.н. интеллектуальной элиты, ярчайшим представителем которой являлся и сам Алексей Сергеевич Суворин.

Граф Витте, по всей видимости, недолюбливавший Суворина и его «Новое время», часто критиковавшее с крайне правых позиций его политику реформ, тем не менее, отнесся к рассказу Браудо с осторожностью.

«Я дневника не читал и не могу судить, насколько правдивы и убедительны его обвинения... Я знал Суворина до того, когда его газета окрестила меня ироническим титулом “Граф Полу-сахалинский”, подхваченным всей черносотенной печатью. <...> Я равнодушен к интригам, хотя не скрою, что черносотенная травля мне по горло надоела...» <...>

Он говорил открыто, без обиняков и дал волю страстям, обуревавшим его сердце.

«Драма России в том, что нашу могущественную империю возглавляет монарх с мировоззрением рядового обывателя и духовным багажом пехотного полкового командира. Николай Второй осознает свою интеллектуальную неполноценность, вследствие чего не терпит людей, умственно его превышающих, окружая себя, по преимуществу, посредственностями. <...>

Не знаю, как подлинный образ государя выглядит в Суворинском освещении и не хитрит ли Суворин в оценке монарха, как он это делал, льстя другим сановным лицам? Моя десятилетняя деятельность на посту министра финансов, а впоследствии возглавителя Совета министров, дает мне право думать, что психология государя мною глубоко постигнута... Нерешительность, слабоволие, в сочетании с упрямством. Сознавая, совершенные им лично ошибки или крупные промахи, он нередко сваливает вину на других»67.

Для иллюстрации своей характеристики царя граф Витте, по словам И.М. Троцкого, привел ряд примеров, когда в вопросах государственной важности Николай II действовал исподтишка за спиной своего первого министра, а попадая, как правило, впросак, трусливо обвинял в неудаче своих приближенных и «широко разветвленную великокняжескую родню», которую, по словам Витте, он «с трудом переносил».

«Не счесть сходных явлений, печально отражавшихся на ходе государственных дел и приводивших, почасту, меня в отчаяние. Поразила меня, словно удар грома, одна из судьбоносных ошибок, допущенная государем во время моего пребывания в Портсмуте. Не будь эта ошибка своевременно ликвидирована <...>, имя России было бы покрыто в истории несмываемым пятном предательства. Я подразумеваю печальной памяти соглашение, заключенное государем и Вильгельмом Вторым в Бьерках <...>. По пути из Портсмута в Петербург мне, по воле государя, пришлось быть гостем кайзера в его летнем замке Роминтен. Кайзер обнаружил по отношению ко мне много внимания, одарил орденом, который традиционно подносят лишь членам династий, и много говорил о бьернском соглашении, не оглашая, однако, его сущности. Аналогичное повторилось и по возвращению в Петербург. Государь благодарил меня за удачный договор с Японией, подписанный в Портсмуте, возвел в графское достоинство; упомянул он и о бьернском соглашении, не посвятив, однако, в его содержание»68.

Бьеркский русско-германский союзный договор69 и по сей день привлекает внимание историков. Он был подписан тайно во время встречи императора Николая II с германским императором Вильгельмом II 11(24) июля 1905 г. у балтийского острова Бьерке (недалеко от Выборга) на борту императорской яхты «Полярная звезда». Инициатива заключения договора принадлежала германской дипломатии, стремившейся разрушить русско-французский союз. С этой целью предполагалось превратить российско-германский союз в тройственный российско-германско-французский, направленный против Великобритании, традиционной соперницы России (в Азии) и Франции (в Африке). Бъеркский договор состоял из 4 статей и содержал обязательства сторон о взаимопомощи в Европе в случае нападения на одну из них какой-либо европейской державы (ст. 1-я), незаключения сепаратного мира с одним из общих противников (ст. 2-я). Договор должен был вступить в силу сразу после заключения мира между Россией и Японией. Срок действия не был ограничен, в случае денонсации договора одной из сторон предусматривалось информирование другой за год (ст. 3-я). Ст. 4-я гласила, что российский император после вступления в силу договора «предпримет необходимые шаги к тому, чтобы ознакомить Францию с этим договором и побудить ее присоединиться к нему». Под нажимом своих министров В.М. Ламздорфа и С.Ю. Витте в ноябре 1905 г. Николай II направил Вильгельму II письмо, в котором действие Бъерского договора обусловливалось согласием на присоединение к нему Франции. Формально Бъеркский договор не был расторгнут, но фактически в силу не вступил. В то же время, как полагают современные историки, он порядком напугал французское правительство и ускорил предоставление России крупного французского кредита.

Далее граф Витте поведал ошеломленным его откровениями Браудо и Троцкому, что, как он выяснил у министра иностранных дел графа Ламздорфа, «текст договора прятали от него три месяца» (sic!), а между тем статья 1-я договора обязывала стороны «защищать друг друга в случае войны с какой-либо европейской державой, стало быть и с Францией», что по существу было «ничем не оправдываемым предательством» по отношению к этой дружественной державе, уже имевшей с Россией договор о взаимопомощи.

Граф Ламздорф меня заверял, будто государь, апеллируя к его монархическим чувствам, заставил подписать этот договор, не читая,

— такой подробностью заключил Витте рассказ о «Бьеркском договоре» в изложении И.М. Троцкого.

Эта история, косвенно способствовавшая началу Первой мировой войны, подробно отражена и в мемуарах самого Витте. В последний день пребывания И.М. Троцкого в Бад Зальцшлифте в честь графа Витте стараниями директора курорта Хюльзен-Хеслера был устроен импозантный музыкальный вечер.

Музыкальный и вокальный репертуар подобран был из произведений известных русских композиторов. Среди исполнителей фигурировали лучшие имена германской художественной элиты. Стол графа Витте, украшенный русскими и германскими национальными флажками, за которым сидели мы только вдвоем, был предметом всеобщего внимания. Внешне Сергей Юльевич виду не подавал, будто догадывается, для кого вечер устроен <...> Едва ли, однако, графу Витте могло тогда прийти на ум, что идея использовать подобный вечер в политических целях зародилась в недрах Вильгельмштрассе — германского министерства иностранных дел70.

Далее И.М. Троцкий повествует о том, что когда Витте отошел на время позвонить по телефону, его пригласил к своему столику бременский сенатор Филипп Хайнекен, по «странному» стечению обстоятельств, оказавшийся в числе гостей музыкального вечера.

С бременским сенатором, кстати, одним из приближенных кайзера, меня связывало давнее знакомство. Уклониться от приглашения я считал неудобным. Странным показался мне сам факт пребывания Филиппа Хайнекена в Зальшлирфе <...> человек средних лет, пышущий здоровьем и энергией, словно сошедший со страниц романа Томаса Манна «Будденброки», <он> никак не походил на ревматика. <...> После краткого приветствия и представления прочим гостям стола, сенатор Хайнекен, со свойственной немцам бесцеремонностью, сразу же ошарашил меня просьбою представить его графу Витте.

— Вы этим окажете большую услугу и своей родине и Германии!

Я был застигнут врасплох и мне ничего другого не оставалось, как обещать сенатору посредничество — не предрешая его исхода.

Когда Витте вернулся к столу, он поведал И.М. Троцкому, что из своего телефонного разговора с женой он вынес ощущение: «в Париже чувствуется напряженность и назревание тревоги <...> вследствие обостряющихся отношений между Австро-Венгрией и Сербией». Воспользовавшись удобным моментом, Троцкий после тирады Витте о том, что ему «не по душе балканские события, грозящие вовлечь Россию в конфликт с бряцателями оружия в Вене, Берлине и Петербурге», сообщил о просьбе Хайнекена:

Он заметно насторожился, внимательно, прислушиваясь к моим словам. Особенно <за>интересовала его личность сенатора Хайнекена — <...> политического деятеля и пароходного магната, с чьим мнением Вильгельм Второй серьезно считался <...>, польз<уясь его> услугами в особенно деликатных случаях, когда деловой человек скорее способен достичь положительных результатов, нежели профессиональный дипломат.

— Что ж, готов принять этого немца. Не пойму только, чем смогу быть ему полезным? Жду его завтра к трем часам пополудни в моем салоне. Желательно и ваше присутствие при нашей беседе...

<...> Радости сенатора Хайнекена не было предела, когда он услышал о готовности С.Ю. Витте принять его. Он горячо пожимал мне руку, заверяя в решимости реваншироваться при первом подходящем случае. Грешно было бы скрывать: свое обещание сенатор честно сдержал! В первый раз, вскоре после вспыхнувшей войны, когда меня арестовали по обвинению в военном шпионаже, он помчался из Бремена в Берлин, чтобы свидетельствовать перед властями мою лояльность и выручать меня. Не забыл сенатор Хайнекен оказанной ему услуги и в послевоенные годы. Ему я обязан был честью быть представленным президенту Гинденбургу во время банкета, данного бременским сенатором во время спуска парохода «Бремен».

<...>Ровно в три часа пополудни мы стучались в двери салона графа Витте. Сергей Юльевич наперекор этикету и, презирая формальности, встал навстречу гостю с протянутой рукой. Беседа на французском языке завязалась быстро и непринужденно, тем более, что у обоих оказались в Берлине общие знакомые. <...> Улучшив удобный момент, я попросил разрешения удалиться. Граф Витте не сделал не малейшей попытки меня удержать. С сенатором Хайнекеном мы условились встретиться позже в парке.

Добрых два часа пришлось его ждать. О чем посланец кайзера беседовал с графом Витте, он не обмолвился ни словом. С лицом, пылающим от восхищения, сенатор буквально захлебывался словами, не скрывая восхищения от знакомства с портсмутским героем.

— Теперь я понимаю. Почему Россия, проиграв войну с Японией, выиграла мир... Граф Витте — гениальный государственный деятель. <...> Наши Бетман-Гольвег и фон Ягов ему и до плеча не доросли. Переоценивают у нас и таланты австрийских руководителей внешней политики <...>.

Сказавшись очень занятым и поблагодарив вторично за знакомство с Сергеем Юльевичем, сенатор Хайнекен поспешно удалился71. <...>

И Витте остался доволен новым знакомством:

— Умный немец, этот Хайнекен. И вообразите, он также считает, что если, храни Бог, разразится война, то она окончится порабощением Америкою Европы...

Какие политические последствия имело свидание Хайнекена с Витте мне неизвестно. <...> Хайнекен стремительно оставил Зальцшлирф и умчался в Берлин.

Вслед за ним уехал и я. мой отъезд совпал с роковым днем, когда в германской печати появился первый смутный слух о предстоящем австрийском ультиматуме Сербии. Прощаясь с С.Ю. Витте, я сообщил ему это известие. Он как-то грустно улыбнулся, прошелся грузными шагами по своей огромной веранде и тихо сказал:

— Ничего, авось, еще образуется.

Витте ошибся. Его оптимизм не оправдался. Ничего больше не «образовалось». Факел войны уже незримо зажегся над обезумевшей Европой.

Следует отметить, что общий тон высказываний И.М. Троцкого о Витте и рисуемый им портрет этого поли-тического деятеля носят подчеркнуто уважительный и даже пафосный характер, что вызывает у читателя законное удивление.

Ведь Витте был монархист, искренний защитник режима, который социалист И.М. Троцкий презирал и считал анахронизмом, мешающим продвижению России в сторону либеральной демократии. Кроме того, в воспоминаниях современников о личности графа сохранились самые противоречивые и часто резко негативные отзывы, которых хорошо информированный журналист не мог не знать.

В этом смысле показательна обобщающая характеристика, данная этому без сомнения выдающемуся государственному мужу историком Евгением Тарле:

Основная черта Витте, конечно, — жажда и, можно сказать, пафос деятельности. Он не честолюбец, а властолюбец. Не мнение о нем людей было ему важно, а власть над ними была ему дорога. Не слова, не речи, не статьи, а дела, дела и дела — вот единственное, что важно. Сказать или написать можно, если нужно, все, что заблагорассудится, лишь бы расчистить перед собой поле, устранить препятствия и препятствующих и начать строить, создавать, переменять, вообще действовать. Один уже покойный публицист <...> когда-то выразился так: «Витте не лгун, Витте — отец лжи». До такой степени это свойство казалось ему неразрывно сросшимся с душой графа Витте. Но это свойство происходило именно от полного презрения к словам. Сказать ложь или сказать правду — это решительно все равно, лишь бы дело было сделано, лишь бы царь согласился на водочную монополию, лишь бы Клемансо разрешил заем, лишь бы Комура уехал из Портсмута с разбитыми горшками, лишь бы вовремя одурачить еврейских (а также христианских) банкиров, лишь бы Вильгельм два месяца подряд верил, что Витте будет его поддерживать в бьоркской программе. Это ничего, что на третий месяц Вильгельм поймет, как его провели: дело будет сделано. Слова, высказываемые «истины» — все это само по себе ни малейшей ценности не имеет. Точно так же не имеют ни малейшей самостоятельной ценности и люди. Хорош тот, кто помогает графу

Витте; худ тот, кто мешает или вредит графу Витте; безразличен (как муха) тот, кто не нужен графу Витте. Читая три тома его воспоминаний, мы постоянно наталкиваемся на беззаветно воcторженные суммарные характеристики разных встреч графа на его жизненном пути: «чуднейший человек! благороднейший человек! чистейшая личность! честнейший человек!» и т.д. И всегда в превосходной степени. Это происходит вовсе не потому, чтобы Витте можно было так легко очаровать — просто ему некогда с ними всеми возиться и еще тратить мысль и время на анализ натуры того или иного человека, подвернувшегося графу под руку. Ты чего хочешь? Помочь мне? Значит, чудеснейший и идеальнейший, хоть бы ты был даже великим князем Сергеем Александровичем или Рачковским. Ты намерен мешать мне? Значит, негодяй, вор, тупица, ничтожество72.

Итак, «Витте ошибся» и 15 июня 1914 г. разразилась Первая мировая война, к которой русские, всегда надеющиеся на «авось, обойдется», были подготовлены меньше, чем кто-либо из их союзников по Антанте. Состояние инфантильного благодушия и безразличия к тревогам мира сего, в котором пребывали русские, находившиеся на тот момент в Германии, И.М. Троцкий воссоздает в статье «В Берлине в дни объявления войны». Он начинает ее с подробного описания того «жуткого» послеполуденного воскресенья, когда

Охваченный сонной одурью лежал я на балконе, прячась от жары и духоты. Слышал, как в кабинете надрывается телефонный звонок.

Нехотя подошел... Взял трубку.

— Страшная катастрофа. Убит эрцгерцог австрийский. Кажется, с женою. Только что получил телеграмму из Сараева. Приезжайте скорее в город. Жду... — узнаю голос американского коллеги. Не верю своим ушам. Сонливость будто рукою снята. Звоню к редактору «Берлинер тагеблатт» <...>, но он ворчит за нарушение воскресного отдыха и рекомендует не верить вздору. Звоню в «Аокал-Анцайгер»73 и получаю подтверждение рокового известия.

Через час я на Унтер ден Линден. Здесь творится нечто невообразимое. Десятки продавцов газет без шляп на головах, с раскрытыми воротами рубах и широко вытаращенными глазами мчатся по улице, громко выкрикивая:

«Покушение в Сараево... Эрцгерцог и эрцгерцогиня... Фердинанд...»

Русский сезон в Германии в год войны был по многолюдности совершенно исключительный. Русские приезжие положительно наводнили Германию. Берлин, Дрезден, Мюнхен, лечебные курорты, бады и просто дачные места кишмя кишели русскими. Люди, никогда за границу не ездившие, по какому-то фатальному наитию понеслись в Германию. Легкомыслие обнаруживали они чрезвычайное. Особливо прекрасная половина путешествующих россиян, совершенно газет не читавшая <...>. Война, носившаяся уже в воздухе и с каждым днем принимавшая все более реальные очертания, их не в какой степени не тревожила. Россияне, ушедшие с головой в покупки, лечение и наслаждения «за границею», слышать не хотели о войне и не верили в ее возможность.

— Какая там война?! Ерунда!.. Все это газеты раздувают. У нас в Питере ничего про войну не слышно...

Впрочем, так рассуждали не только «наши за границею» и не одни лишь обыватели. Даже люди с политическим и общественным стажем недалеко ушли в правильной оценке момента от рядового обывателя.

Вспоминаю, что дней за десять до начала войны, в Берлине гостили редактор «Русского слова» Благов и сотрудники этой газеты профессор Иосиф Гольдштейн и бывший священник Григорий Петров.

Занятый по горло текущей работой по информации газеты, я мог им отдавать совсем немного времени, но каждую свободную минуту проводил с ними.

— Уезжайте, господа, домой! Война неизбежна. <...> Психологический момент таков, что дипломатическим посредничеством катастрофы не предотвратить. Не сегодня — завтра, ружья заговорят сами!

Коллеги подтрунивали над моим преувеличенным пессимизмом, а Георгий Петров, бывший тогда в расцвете публицистической славы, побился даже со мною об заклад, что дипломатия сумеет в последний момент уладить грозный конфликт. И только когда Ф.И. Благов неожиданно получил из Москвы срочную телеграмму с просьбой прервать отпуск и вернуться немедленно к своим редакторским обязанностям, им стала ясна грозность положения.

Таковой, согласно воспоминаниям И.М. Троцкого, выглядела обстановка в столице Германской империи в самый канун Первой мировой. Русская колония в Берлине даже после объявления войны была в целом настроена весьма благодушно:

«Какое нам дело до войны? Пускай себе военные дерутся. Нас хорошо знают и не тронут. Да и как долго может война длиться? Повоюют три-четыре месяца и помирятся. Не бросать же дела и насиженных мест ради прихоти перессорившихся дипломатов...»

Дорого поплатилась русская колония за свое легкомыслие. Началось с того, что Берлин в последние три дня до официального открытия военных действий стал наводняться устремившимися в Россию курортными россиянами. Перепуганные, оголтелые, растеряв вещи и документы, они метались по Берлину, наводя панику и штурмуя уходящие на восток поезда. На вокзалах стоял стон. Места брались с бою. Уезжали чуть ли не на крышах вагонов. И поступали правильно. В Берлине жизнь для русских становилась невмоготу. С момента объявления в Германии угрожающего по войне положения отношение немцев к русским резко изменилось. Печать, особенно националистическая, открыла жестокую кампанию против русской колонии.

— Берегитесь русских шпионов! Следите за русскими! Выдавайте властям каждого подозрительного русского!

Этот клич печати, брошенный в наэлектризованную массу, встретил громкий отклик. А тут еще кем-то был пущен провокаторский слух, будто какой-то русский покушался на кронпринца. Паника росла. <...> говорить по-русски на улицах и в общественных местах Берлина стало опасным. Кое-где русских избили и оплевали. Русское посольство в Берлине стало объектом враждебных демонстраций.

Русские аборигены Берлина начали терять головы. Их охватила паника.

— Что делать? Бросить все и бежать, пока не поздно, или оставаться?

Никто не рисковал давать определенного ответа.

В субботу ночью стало известно, что Россия не ответила на поставленный ей Германией ультиматум. В воскресенье <1 августа 1914 г. — М.У.> рано утром появилось первое сообщение германского штаба о переходе русскими казаками прусской границы.

Этим был дан сигнал к началу репрессий против русских.

Русские журналисты, считавшие своим долгом оставаться на постах до последнего момента, собрались на совещание. Решено было в тот же день покинуть Берлин и перебраться в нейтральный Копенгаген. Заседание наше происходило в популярном тогда кафе «Метрополь» у вокзала Фридрихштрассе. Едва нами было принято решение об отъезде, как в кафе влетел какой-то потерявший голову россиянин с перекошенным лицом, дико блуждающими глазами и, дрожа всем телом, пролепетал:

— Сейчас в отеле «Метрополь» арестовали всех русских. Спасайтесь!..

Угрожаемость положения стала очевидной. Мы бросились на Штеттинский вокзал, запасаться билетами на Копенгаген. Билеты мы получили, но уехать, увы, удалось немногим.

Меня арестовали в тот же вечер, в момент, когда я собирался садиться в ждавший меня автомобиль. Арестовал меня сосед-офицер, с которым мы прожили пять лет на одной лестнице и который считался моим приятелем.

— Куда вы собираетесь?! — остановил меня офицер.

— В Копенгаген...

— Никуда вы не поедете!..

— Ошибаетесь, мои бумаги в порядке...

— Вы арестованы. Предлагаю вам немедленно вернуться в квартиру.

— Но, позвольте, на каком основании?!

— Повторяю, вы сию же минуту оставите автомобиль, или...

В руках у моего «приятеля» сверкнул матовым блеском браунинг. Пришлось подчиниться. Через четверть часа моя квартира была наводнена агентами криминальной и наружной полиции, подкрепленной собаками-ищейками, а через полчаса меня в сопровождении двух агентов на том же автомобиле везли в шарлотеннбургскую тюрьму.

Назавтра освободили, но по истечении нескольких часов снова арестовали. На этот раз надолго. В течение двух месяцев германского плена меня четырежды арестовывали и дважды интернировали.

Так началась для меня, как и для других русских в Германии, мировая война.

В биографической справке И.М. Троцкого от 1937 г., написанной им при вступлении в масонскую ложу «Свободная Россия» (Париж), также указано:

С начала первой мировой войны, после отказа сотрудничать с немцами, был арестован, провел два месяца в заключении. Впоследствии еще четырежды арестовывался немецкими властями, дважды был интернирован. В 1914 уехал в Скандинавию74.

Тем не менее, неприятности, причиненные чиновниками кайзеровской Германии русскому журналисту И.М. Троцкому, не были чем-либо экстраординарным в подобных обстоятельствах. Иначе немцы не сочли бы возможным впоследствии обратиться к нему за содействием в важном политическом деле (см. ниже).

Осенью 1914 г. И.М. Троцкий покинул Германию. Он перебрался с семьей на жительство в Копенгаген — столицу нейтрального Датского королевства, где прожил до 1923 г., оставаясь вплоть до 1917 г. главным иностранным корреспондентом газеты «Русское слово» по Скандинавии.

Одновременно с журналисткой деятельностью И.М. Троцкий вел большую общественную работу как еврейский активист, организатор системы помощи еврейскому населению, оказавшемуся в черте военных действий, которые шли на территориях, где проживала большая часть восточноевропейского еврейства. Он возглавлял Скандинавский центральный комитет помощи пострадавшим от войны евреям, его имя значится в списке членов Объединенного комитета еврейских центральных организаций (United Committee of Jewish Central Organisations) Дании75.

Естественно, что как журналист и общественник он пересекался с самыми разными политическими фигурами той эпохи, среди которых было немало ультралевых социал-демократов, устроивших впоследствии Октябрьский переворот, а затем и Гражданскую войну в России. Многие из них стали затем персонажами его мемуарной публицистики.

Среди литературных портретов политических деятелей, написанных И.М. Троцким за полвека журналистской деятельности, образы большевицких вождей всегда подаются в грязно-серых тонах. Но даже среди этой «чернухи» бросается в глаза его явная неприязнь и даже враждебность к фигуре Александра Парвуса — человека, который до сих пор считается одной из самых загадочных политических фигур начала XX в.

Александр Парвус и потаенные фрагменты истории Первой мировой войны

Итак, с конца 1914 г. И.М. Троцкий с семьей уже жил в Копенгагене. При этом, будучи главным корреспондентом «Русского слова» по Скандинавии, все государства которой сохраняли в этой войне нейтралитет, он весьма часто посещал столицу Швеции — Стокгольм. В Скандинавии застали его известия о Февральской революции и последующем Октябрьском перевороте. Вспоминая об этих годах, И.М. Троцкий писал76:

Октябрь обычно будит в русском человеке воспоминания и воскрешает в памяти лица, явления и события дней давно ушедших. Для одних он — начало небывалого эксперимента, для других — месяц роковой. «Великий Октябрь», преломленный через при-зму истории, больше трагическая явь, нежели отвлеченный символ. С его именем ассоциируется мысль о цепях диктатуры, в которые <...> закованы могучая страна и великий народ.

В русском революционном движении Скандинавия играет роль этапа, значение которого еще недостаточно освещено. Если Швейцария вошла в историю русской революции, выражаясь образно, как одна из кузниц, в которой выковалась бунтарская мысль, то и Скандинавия вправе претендовать на положение некоего оплота, давшего приют ряду известных революционных борцов. Во время первой мировой войны и на протяжении трех лет предшествовавших Февралю 1917 г., Копенгаген служил средоточием для значительной части русских революционеров, имена которых уже вошли в историю. <...> Но и после Февральской и Октябрьской революций столицы Дании и Швеции продолжали долгое время оставаться этапами на страдальческих путях русской эмиграции, где, словно далекие зарницы российских бурь, пылали политические страсти и кипели идейные разногласия. <...> Урицкий, Суриц, Бухарин, Воровский, Радек, Ганецкий — жили в Копенгагене и Стокгольме. Обосновались на время войны в Датской столице известные соц<иал>-демократы Далин, бывший депутат Думы Зурабов, именитый социал-революционер Борис Камков и десяток других менее популярных революционных борцов. <...> Самой загадочной фигурой среди группы политических эмигрантов являлась личность Парвуса-Гельфанда. Вся его деятельность с первого дня появления на копенгагенском горизонте и вплоть до конца войны была окружена какой-то таинственностью. Признанный теоретик марксизма, блестящий публицист, старый социалистический борец, бывший депутат первого Совета рабочих77, активный член германской социал-демократической партии — таков был официальный статус Парвуса.

Александр (Израиль) Лазаревич Гельфанд (Парвус, Молотов, Москович) родился в 1867 г. в местечке Березино Минской губернии в семье еврейского ремесленника. Учился в одесской гимназии. В Одессе примыкал к народовольческим кружкам. 19-летним юношей Парвус уехал в Цюрих, где познакомился с видными членами «Группы освобождения труда» — Плехановым, Аксельродом и Засулич. Под их влиянием молодой Гельфанд-Парвус стал марксистом. В 1887 г. он поступил в Базельский университет, который окончил в 1891 г., получив степень доктора философии. Вскоре переехал в Германию и вступил в немецкую социал-демократическую партию, не порвав, впрочем, отношений с русскими социал-демократами.

Когда началась русско-японская война, Парвус опубликовал в «Искре» несколько статей под общим заглавием «Война и революция». В своих статьях автор предрекал неизбежное поражение России в войне с Японией и как последствие этого — неминуемую революцию. Ему казалось, что «русская революция расшатает основы всего капиталистического мира и русскому рабочему классу суждено сыграть роль авангарда в мировой социальной революции». <...> Предсказания Парвуса насчет исхода русско-японской войны сбылись, что способствовало усилению его авторитета как аналитика в рядах русских и европейских социал-демократов.

За организацию революционных выступлений в России Парвус был осужден и приговорен к ссылке на поселение в Туруханск, но по дороге бежал и сумел затем перебраться в Германию. Здесь он пользовался большим авторитетом в кругах немецкой социал-демократии и какое-то время издавал партийную газету. Однако его репутация сильно пострадала из-за аферы с гонорарами Максима Горького, о чем речь пойдет ниже. По решению партийного суда ему даже «возбранялось участие в русском и германском социал-демократическом движении». По этой причине он перебрался в Турцию, где сумел войти в доверие правительства «младотурок» и, будучи его политическим и финансовым консультантом, вскоре очень разбогател.

Сразу же после объявления Германией войны России константинопольское телеграфное агентство опубликовало его воззвание, в котором он, обвинив Г. В. Плеханова и других русских социал-демократов, выступивших против Германии, в «национализме» и «шовинизме», призывал российских социалистов и революционеров способствовать поражению России в интересах европейской демократии.

В 1915 г. Парвус обратился к немцам с заявлением:

Российская демократия может достигнуть своей цели только через окончательное свержение царизма и расчленение России на мелкие государства. С другой стороны, Германия не будет иметь полного успеха, если ей не удастся вызвать в России большую революцию. <...> Интересы германского правительства и интересы русских революционеров таким образом идентичны.

Германское правительство заинтересовалось планом Парвуса и пригласило его в Берлин, куда он привез с собой пространный меморандум «Подготовка политической массовой забастовки в России». Меморандум содержал подробные рекомендации относительно того:

каким образом вызвать беспорядки в России и подготовить революцию, которая заставит царя отречься от престола, после чего будет образовано временное революционное правительство, которое готово будет заключить сепаратный мир с Германией. В первую очередь Парвус рекомендовал германскому правительству ассигновать большую сумму на развитие и поддержку сепаратистского движения среди различных национальностей на Кавказе, в Финляндии, на Украине, затем на «финансовую поддержку большевистской фракции Российской социал-демократической рабочей партии, которая борется против царского правительства всеми средствами, имеющимися в ее распоряжении. Ее вожди находятся в Швейцарии».

Парвус также рекомендовал оказать финансовую поддержку «тем русским революционным писателям, которые будут принимать участие в борьбе против царизма даже во время войны».

Немецкое правительство, по-видимому, не очень охотно, но все же решилось использовать в своих закулисных играх фигуру Парвуса. Он получил германский паспорт, а вслед за ним 2 млн. марок «на поддержку русской революционной пропаганды».

У главных большевицких вождей отношение к Парвусу было весьма переменчивым. Долгое время он являлся авторитетным «товарищем» и единомышленником. И только со временем это отношение эволюционировало от почтительного ученичества (в случае Л.Д. Троцкого), взаимопонимания и сотрудничества (у В.И. Ленина) до гадливости, шельмования и остракизма.

В 1915 г. в своей пацифисткой газете «Наше слово», издававшейся им вместе с Мартовым в Париже, Лев Троцкий призывал социалистов порвать всякие отношения с Парвусом и не участвовать в работе организованного им в Копенгагене института. В это же время Ленин также окончательно и навсегда разошелся с Парусом.

Судя по воспоминаниям И.М. Троцкого, в Копенгагене 1916-1917 гг. представители местного истеблишмента относились к этому революционеру доброжелательно:

Влиятельные датские социалисты, и особенно их вожди <...> приняли Парвуса с широко раскрытыми объятьями. Иметь в своей среде столь признанную и проминентную в социалистическом мире фигуру они почитали за честь и за подлинное приобретение. Несколько по-иному и с гораздо меньшим энтузиазмом отнеслись к появлению Парвуса те немногие члены русской колонии, которые были осведомлены о моральной стороне жизни этого сомнительного индивидуума. Особенно насторожились русские журналисты, <ранее — М.У.> жившие в Германии и перекочевавшие из-за разрыва отношений между Германией и Россией в Копенгаген78.

Далее И.М. Троцкий не жалеет черной краски, рисуя образ Парвуса и его деяния:

Внешность Парвуса вызывала отвращение. В ней было что-то сродни другой фатальной фигуре русской революции — пресловутого Евно Азефа. <...>

Он был чудовищно безобразен <...>: приземистая почти квадратная фигура, с большой головой, лишенной шеи и казавшейся ввинченной в плечи, <...> выпученные глаза, широкий жабий рот, прикрытый торчащими во все стороны усами.

У многих <в русской колонии — М.У.> был жив в памяти его каверзный поступок по отношению к Максиму Горькому. После провала первой русской революции Парвус скрылся из России и поселился в Мюнхене. В бытность свою в Петербурге он близко сошелся с Горьким. Слава Горького стояла тогда в зените. В западной Европе им восторгались и увлекались не меньше, чем в России. Его пьеса «На дне», поставленная впервые Рейнгардом не сходила со сцен германских театров79. Горький из дружбы к Парвусу доверил ему защиту своих литературных интересов в Германии. Между Россией и Германией не существовало еще по тому времени литературной конвекции. Каждый писатель или драматург должен был лично заботиться о том, чтобы не быть духовно ограбленным. Дорого Горькому обошлась его дружба с Парвусом и тяжело он поплатился за чрезмерную доверчивость. Парвус покаялся Горькому в растрате доверенных ему денег — суммы чуть ли не в тридцать тысяч марок, и на коленях молил о прощении.

Не то ли из добросердечия, не то ли потому, что Горький считал себя марксистом и идейным единомышленником Парвуса, но он его простил. Инцидент замяли, не дав ему разрастись в скандал с уголовной подкладкой. Скрыть его, однако, труднее было80.

Другой причиной настороженности русских журналистов в связи с появлением Парвуса в Копенгагене были, по утверждению И.М. Троцкого, его открытое германофильство и закулисная деятельность по укреплению тройственного союза (Германия-Австро-Венгрия-Турция). Имея тесные контакты с турецкими властями, Парвус занимался вербовкой антирусских элементов среди политических эмигрантов-кавказцев и военнопленных в Софии и Константинополе, где находились большие кавказские общины:

Грузинам сулили реставрацию их национальной независимости и создание новой Грузии под турецким протекторатом. Черкесам тоже обещали <что-то> вроде черкесской автономии. Не делали никаких посул только армянам. < Турки — М.У.> держали даже от своих союзников в секрете их гнусный план зверски вырезать анатолийских армян. <...>

Февральская революция сорвала маску с Парвуса и разоблачила других меньших по калибру «парвусов», работавших на пользу Германии. Если до февральских дней <они> оправдывали свое сотрудничество с <немцами> какими-то якобы идеологическими мотивами, то с приходом Февраля эти «фиговые листки» сами по себе отпали.

Царский режим рухнул, династия Романовых низвергнута, а имена П.Н. Милюкова и А.Ф. Керенского, украшавшие состав временного правительства, служили как бы символами новой власти и залогом нарождающейся свободы в преображенной России.

Поэтому усилия Парвуса, направленные на заключение сепаратного мирного договора между Россией и Германией (см. ниже раздел «Дела давно минувших дней»), его «особый» интерес к деятельности «Русского общественного комитета», созданного Временным правительством для работы с эмигрантами, желающими возвратиться на родину, его статус «закадычного друга» Турции, которая также находилась в состоянии войны с Россией стали однозначно восприниматься русскими журналистами в Скандинавии как прямые доказательства шпионской деятельности этого одиозного «социалиста-интернационалиста» в пользу Германской империи.

Что касается И.М. Троцкого, то точку в этом вопросе для него поставил один старый знакомый — голландский корреспондент влиятельной газеты «Новый роттердамский курант» («Nieuwe Rotterdamsche Courant») в Берлине Маркус ван Бланкенштейн. Этот весьма информированный и авторитетный журналист однозначно характеризовал Парвуса как «агента Вильгельмштрассе»81. Кроме того, он сообщил Троцкому, что встретил у Парвуса коллегу по «Русскому слову» И.И. Колышко, который, как и хозяин дома, распространялся на тему неизбежного распада России в случае, если она не заключит сепаратный мир с Германией. Для людей лояльных Временному правительству России, декларировавшему верность союзническим обязательствам продолжать войну с Германией до победного конца, подобного рода разглагольствования воспринимались как демонстрация изменнических настроений. Немцы же, со своей стороны, не оставляли попыток найти верный путь к началу переговоров с Россией о сепаратном мире.

В этой связи особый интерес представляют свидетельские показания Ильи Троцкого, ныне хранящиеся в Архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете82.

8 июня 1957 г. Илья Маркович Троцкий — секретарь Литфонда, член Союза русских евреев и член Совета директоров ОРТ, проживающий в Нью-Йорке в центре Манхеттена, неподалеку от Бродвея, по адресу: 215 West 83 Street 24 N.Y., посчитал своим долгом посетить контору нотариуса Теодора Каплана, чтобы дать под присягой письменные показания («Affidavit»), касающиеся событий 40-летней давности.

Свои показания он изложил по-русски на трех листах стандартного размера. После нотариального заверения они приобрели форму официального документа и были переданы заявителем на хранение в Архив Гуверовского института.

Показания И.М. Троцкого — ценный исторический документ, проливающий свет на некоторые закулисные события Первой мировой войны, — интересны и в плане его личной биографии, поскольку выявляют некоторые теневые аспекты политической активности этого незаурядного человека.

В своих «Affidavit» он сообщает:

Я, Илья Троцкий, под присягой удостоверяю нижеследующее.

В начале октября 1914 г. я переехал в Копенгаген из Берлина, где в течение восьми лет состоял корреспондентом московской ежедневной газеты «Русское слово»83.

В Копенгагене я был представителем «Русского слова», в качестве главного корреспондента для скандинавских стран.

В конце марта — начале апреля 1917 г. ему домой неожиданно позвонил по телефону

Георг Клейнов, которого я знал по Берлину <Он> был видным германским журналистом, жившим многие годы в России и превосходно владевши<м> русским языком. До первой мировой войны 1914 года Георг Клейнов редактировал <газету> «Die Grenzboten», <уделявшую> много внимания русско-германским отношениям. С началом войны <...> Клейнов был привлечен к работе германским министерством иностранных дел в качестве эксперта по русским делам. <...>

Георг Клейнов сообщил мне, что приехал «повидаться со мной» по важному делу и что посетит меня в пять часов пополудни. Не выжидая моей реакции, Георг Клейнов повесил трубку».

Георг Клейнов — немецкий публицист84, политик, издатель национал-либеральной газеты «Die Grenzboten» («Посланцы с границы»), фигура в наши дни полностью забытая, имел в те годы титул «государственного тайного советника» и был весьма авторитетной личностью, пользовавшейся доверием правительства кайзеровской Германии. В Веймарской республике он активно выступал как публицист, неоднократно посещал Советский Союз, где его принимали на самом высшем уровне. Когда к власти пришли национал-социалисты, он поддержал новый режим и стал преподавать в берлинской Высшей политической школе, где вел «Евразийский семинар».

По утверждению И.М. Троцкого, звонок Клейнова его:

Поразил, так как никаких сношений между русскими журналистами и германскими журналистами или чиновниками не существовало.

Он тотчас посетил русскую миссию, где встретился с бароном М.Ф. Мейендорфом — в годы империи первым секретарем российской дипломатической миссии в Дании, а после

Февральской революции — и.о. посланника. В Архиве Министерства иностранных дел сохранилась характеристика, данная ему российским посланником в датском королевстве бароном Карлом Карловичем Буксгевденом в связи с награждением его орденом ко дню Св. Пасхи 1912 г.:

...Привыкший к светской жизни в больших центрах, барон Мейендорф, равно как и его жена, очень скучают в Копенгагене, где они уже находятся четвертый год. В погоне за развлечениями, барон предается довольно рассеянному образу жизни, не вполне соответствующему ни его возрасту (ему теперь 51 год), ни семейному его положению. К сожалению, некоторые смешные подробности этих развлечений сделались известными датчанам, несмотря на меры, принятые для сохранения тайны, и создали, еще до моего прибытия сюда, несколько насмешливое отношение к нему со стороны местного общества, очень, впрочем, ценящего его многочисленные приемы.

К этому жуиру и обратился журналист И.М. Троцкий, сообщив ему о случившемся и «прося указаний, как поступить». Не исключено, что он поставил в известность и первого секретаря российской дипломатической миссии в Дании Б.В. Дерюжинского, с которым поддерживал дружеские отношения85.

Мейендорф, несмотря на свое реноме «легкомысленного человека», проявил должную активность.

Барон снесся с посланниками Великобритании, Франции и Италии и было условлено встретиться в великобританской миссии немедленно после завтрака с тем, чтобы мне было дано указание до пяти часов пополудни.

Бароном Мейендорфом мне сообщено было, что признано желательным, чтобы я принял и выслушал Клейнова, сообщив <затем ему> результаты <разговора>.

В пять часов по полудня явился ко мне Георг Клейнов. Разговор он начал с вопроса, думаю ли я, что Временное правительство пойдет на сепаратный с Германией мир? На мой ответ, что он с этим вопросом обращается не по надлежащему адресу, Клейнов возразил, что сейчас <в России — прим. М.У.> стоят у власти мои единомышленники Милюков и Керенский, и что я могу сыграть большую роль в деле умиротворения Европы. Он взывал ко мне, подчеркивая, что если мне дороги судьбы России и будущее революции, то я должен содействовать заключению мира.

Я спросил Клейнова, как объяснить то, что он сначала говорил о сепаратном мире, а теперь, как будто, имеет в виду общий мир? «Очень просто! — ответил Клейнов. Добившись сепаратного мира с новой Россией, <мы> легко откроем путь к общему миру».

Далее он стал меня уверять в злостном искажении союзнической пропагандой продовольственного кризиса в Германии и Австро-Венгрии86, в бесцельности дальнейшего кровопролития, ибо победить державы тройственного союза — Англия, Франция и Италия бессильны. В дальнейшем Клейнов подчеркнул, что Германия готова предложить России такие условия, которые нисколько не умалят престиж России как великой державы. Он прибавил, что детальные условия будут им сообщены лишь по получению согласия Време<нного> пр<авите-льст>ва на прямые мирные переговоры. Сказал он также, что Германия, не претендуя на части русской территории, хотела бы получить только некоторые концессии в <При>балтике.

Прощаясь <...>, Клейнов заметил, что через несколько дней он <мне> позвонит. Все вышеизложенное я тотчас же сообщил барону Мейендорфу, который потом сказал мне, что он послал об этом шифрованную телеграмму в Петроград, сообщив ее копию союзным политикам. Спустя некоторое время барон Мейендорф пригласил меня к себе и сообщил, что из министерства получен ответ, в котором мне разрешается впредь встречаться с Клейновым, его выслушивать, но не давать ему никаких обещаний. Клейнов, однако, больше не звонил и не являлся ко мне.

Чтобы понять всю подоплеку этого сюжета, напомним, что Германия внимательно следила за развитием событий в России после Февральской революции и, пытаясь противодействовать влиянию стран Антанты, стремилась установить контакты не только с радикальным крылом социалистов, но и с социалистами в целом. На одной из телеграмм, полученной из Стокгольма о событиях в Петрограде в марте 1917 г., кайзер Вильгельм II сделал замечание на полях: «...Мы должны поддержать социалистов (Керенского и др.) против Антанты и Милюкова и как можно скорее войти с ними в контакт»87.

2 апреля 1917 г. германский посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау, координировавший из Скандинавии различные каналы связи с Россией и потому хорошо осведомленный, направил в МИД Германии меморандум, в котором рассматривались различные варианты участия немецкой стороны в событиях в России. В нем, в частности, он отмечал:

Но если до конца этого года мы не в состоянии продолжить войну с перспективами на успех, то следовало бы попробовать пойти на сближение с находящимися у власти в России умеренными партиями и привести их к убеждению, что если они будут настаивать на продолжении войны, они тем самым будут обеспечивать только интересы Англии, прокладывать путь реакции и, таким образом, сами поставили бы под угрозу завоеванные свободы. В качестве добавочного аргумента следовало бы внушить Милюкову и Гучкову, что Англия в связи с неустойчивым положением в России могла бы попытаться договориться с нами за ее счет88.

Итак, германское правительство посчитало возможным использовать русского журналиста И.М. Троцкого — человека, по имеющимся у него сведениям, авторитетного среди деятелей временного правительства, в своих дипломатических интригах. Однако после первого зондирования почвы дальнейших шагов с немецкой стороны не последовало.

Ситуация случайным образом прояснилась лишь через четыре года, когда И.М. Троцкий уже снова жил в Берлине.

В 1921 году я из Копенгагена снова переехал в Германию. Однажды на одной из улиц Берлина я случайно натолкнулся на Георга Клейнова. Клейнов мне поведал, что поехал он в 1917 году в Копенгаген по поручению Германского министра иностранных дел, который, однако, не предупредил об этой миссии германского посланника в Дании, графа Брокдорф-Ранцау. Последний, узнав о посещении меня Кленовым, резко протестовал против его миссии <...>. Граф Брокдорф-Ранцау <...> подготовил поездку в Россию, с целью зондирования почвы о сепаратном мире, одного из вождей датской социал-демократии Боргбиерга <...>, <и> считал, что параллельные действия Клейнова могут повредить <его> миссии, имеющей большие шансы на успех. В результате протеста графа Брокдорф-Ранцау, Георг Клейнов получил приказ из министерства немедленно вернуться в Берлин. По моим сведениям поездка Боргбиерга в Россию своевременно состоялась, однако миссия его успеха никакого не имела.

В Гуверовском архиве вместе с «Affidavit» И.М. Троцкого хранятся показания его близкого друга, Якова Григорьевича Фрумкина, касающиеся попытки немецкого зондирования через А.Ф. Керенского вопроса о сепаратном мире с Германией. Он свидетельствовал (по-английски)89, что во время его пребывания в санатории Гранкула неподалеку от Хельсинки (Финляндия) в конце мая — июне 1917 г., где в 1916 г. весьма успешно поправлял свое здоровье А.Ф. Керенский, он близко сошелся с его главврачом доктором Рунебергом90. Известный ученый и врач, в свое время очень много сделавший для восстановления здоровья А.Ф. Керенского, Рунеберг проявлял и большой интерес к истории и политике. В июле 1917 г. доктор Рунеберг познакомил Фрумкина с неким «усатым господином», которого представил как психиатра из Стокгольма, только что посетившего Петербург, где тот якобы виделся с господином Керенским, который просил его передать Фрумкину привет. Из разговора последний понял, что в Петербурге были оба врача, хотя сам доктор Рунеберг ему об этом прямо не сказал. Много лет спустя Я.Г. Фрумкин, беседуя с Керенским о событиях лета 1917-го, напомнил ему этот эпизод.

Керенский подтвердил, что доктор Рунеберг действительно был у него в Петербурге и предлагал организовать встречу со «шведским психиатром», будто бы уполномоченным вести переговоры о сепаратном мире. Однако он, А.Ф. Керенский, на это предложение ответил отказом и заявил, что если данный господин объявится в городе, он отдаст приказ об его аресте.

Итак, правящие круги Германии были готовы ради выведения России из войны на стороне Антанты использовать в качестве посредников самых разных людей, так или иначе знакомых с представителями новой власти. Они же щедро финансировали противников как царского, так и Временного правительства. В конечном итоге кайзеровская Германия совершила роковую ошибку, сделав ставку в своей подрывной работе против России на крайне левых радикалов во главе с Лениным. Добившись своей цели — вывести Россию из войны, — немцы одновременно поспособствовали победе большевиков. В результате вспыхнувших по всей Европе революций погибли как Российская, так и Германская империи, и на их месте с интервалом в 15 лет возникли тоталитарные режимы, пополнившие историю человечества такими понятиями, как ГУЛАГ и Холокост.

Примечания

1 Antrag auf Grund des Gesetzes über die Entschädigung der Opfer des Nationalsozialismus vom 10.01.1951.

2 В Германский колониальный союз (Deutsche Kolonialgesellschaft — DKG), созданный в 1887 г., входили крупные торговые, судоходные и экспортные фирмы, прежде всего из Гамбурга и Бремена, а также представители промышленности, юнкерства и политических партий.

3 Троцкий И. «Германские африканцы» // Русское слово. 1912. № 126. 2(15) июня. С. 3.

4 Манн Т. Дневник от 19 октября 1937 г. // Манн Т. О немцах и евреях. Иерусалим, 1990. С. 198. Прим. 1.

5 Газета, уделяла повышенное внимание фактам дискриминации и преследования евреев в России и другим событиям, так или иначе касающихся еврейской проблематики.

6 После прихода к власти нацистов издательство Ульштайн было «ариизированно», а в начале 1960-х выкуплено концерном Шпрингер и в настоящее время является его дочерней фирмой.

7 Оно было основано в 1919 г. известным деятелем кадетской партии Иосифом Гессеном на паях с издательством «Ульштайн».

8 Определение австро-британского писателя и журналиста Артура Кестлера (Koestler; 1905-1983).

9 См. журнальную базу данных (Zeitschriftendatenbank, ZDB (http://dispatch.opac.d-nb.de) Немецкой национальной библиотеки (Deutschen Nationalbibliothek): IDN:o15419843, Zagranicnye otkliki: obscestvennaja, politiceskaja, literaturnaja i ekonomiceskaja gazeta, vychodjascaja v Berline po Voskresenjam = Das Ausländische Echo, 02.Juni.1912 —02.Aug.1914=Nr. 1-113).

10 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Jerusalem, 2011. Т. 2. С. 504. Роман «Томление духа», изображающий бессмысленную суету петербургской интеллигентской среды, печатался в петербургском альманахе «Шиповник» (1912. Кн. 17).

11 «Южный край» — одна из крупнейших провинциальных газет консервативного направления, издававшаяся на русском языке в Харькове в 1880-1918 гг.; «Южная мысль» — газета, издававшаяся Одессе бароном И.С. Ксидиасом, главой одноименного банкирского дома.

12 Анфимов А.М. Народное хозяйство в 1913 году. Пг., 1914. С. 632.

13 Бунин И.А. Из записей (www.mirrelia.ru/memoirs/?l=memoirs-1).

14 Дело Бейлиса — судебный процесс по обвинению еврея Менахема Менделя Бейлиса (1874-1934) в ритуальном убийстве 12-летнего ученика Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 г. Обвинение в ритуальном убийстве было инициировано активистами черносотенных организаций и поддержано рядом крайне правых политиков и чиновников. Местные следователи, считавшие, что речь идет об уголовном убийстве из мести, были отстранены от дела. Сам процесс состоялся в Киеве 23 сентября — 28 октября 1913 г. и сопровождался, с одной стороны, активной антисемитской кампанией, а с другой — общественными протестами всероссийского и мирового масштаба. Бейлис был оправдан. См.: Лурье А.Я. Андрей Ющинский. 22 смерти, 63 версии; Самюэл М. Кровавый навет: странная история дела Бейлиса. Нью-Йорк, 1975.

15 И.М. Троцкий несколько раз писал о своих посещениях Бельше в доэмигрантский период своей журналистской деятельности, а также в 1930-е. См.: Троцкий И.М. Вильгельм Бельше о будущем земли (К 70-летию знаменитого биолога) // Сегодня. 1931. № 8. 8 января. С. 1.

16 «Штурм» («Der Sturm») — немецкий литературный журнал, издававшийся в 1910-1932 гг. писателем Гервартом Вальденом; одно из главных изданий немецких и австрийских экспрессионистов.

17 22 июля 1910 г. Л. Толстой подписал завещание, по которому А.Л. Толстая стала распорядительницей его литературного наследия. В семейной драме родителей она полностью приняла сторону отца. Единственная из семьи была посвящена в планы ухода Толстого из Ясной Поляны, 30 октября присоединилась к нему в Шамордине и находилась с ним до последней минуты его жизни.

18 Судя по записи в Торговом реестре Б.Н. Рубинштейн в издательстве Ладыжникова («I. Ladyschnikow Verlag», HRB, 9382 // DRA, 155, 4. Juli 1911) уже с 1911 г. имел право единоличной подписи, а с 1913 г. стал единоличным собственником издательства. См.: Кратц Г. Русское книгоиздание «золотого века» в Берлине (www.domrz.ru/data/library/Kratz_Russkoe_knigoizdanie_v_ Berline%20%28%CA%F0%E0%F2%F6%20%C3.%29.pdf).

19 См.: Троцкий И. С.Ю. Витте и мировая война // Дни. 1924. № 522. 27 июля. С. 2; Накануне Первой мировой войны. 1964. № 18 751. С. 4; Со ступеньки на ступеньку (Из записных книжек журналиста) // Новое русское слово. 1967. 3 июля. С. 5.

20 Троцкий И. Провал пьес Франка Ведекинда // Русское слово. 1910. № 226. 2(15) октября. С. 4.

21 Heidborn Т. Russländische Studierende an der Berliner Friedrich-Wilhelms-Universität und der Technischen Hochschule Berlin 1880-1914. S. 15.

22 Троцкий И. В Берлине в дни объявления войны // Сегодня. 1929. № 207. 28 июля. С. 4.

23 «Землячество русских студентов» (Landsmannschaft russischer Studenten) в Берлине — крайне правая, с антисемитским уклоном организация, основанная в 1908 г. и получавшая финансовую поддержку русского посольства.

24 Heidborn Т. Russländische Studierende an der Berliner Friedrich-Wilhelms-Universität und der Technischen Hochschule Berlin 1880-1914- Bonn, 2009. S. 418, 419.

25 Троцкий И. Мой процесс (Берлин, от нашего корреспондента) // Русское слово. 1912. № 85. 12 мая. С. 3.

26 Имя известного сотрудника Суворинского «Нового времени» М.О. Меньшикова стало в те годы нарицательным обозначением человека с крайне правыми «черносотенными» взглядами.

27 Седых А. Памяти И.М. Троцкого. 1969.

28 См.: Троцкий И. Встречи с Вильгельмом II // Сегодня. 1934. № 28. 29 января. С. 4.

29 Троцкий И. Страничка истории (Из воспоминаний журналиста) // Сегодня. 1928.

30 «Берзен-Курьер» (Der Berliner Börsen-Courier) — в 1868-1933 гг. влиятельная газета леволиберального направления. Макс Адольф Клаузнер (Klausner) был редактором политического отдела этой газеты.

31 Петербургское телеграфное агентство — с 1904 г. и по 1917 г. официальное информационное агентство российского правительства.

32 Троцкий И. Накануне Первой мировой войны (Из личных воспоминаний).

33 О популярности Артура Никиша в русской музыкальной среде конца XIX в. см.: Юнггрен М. Русский Мефистофель. Жизнь и творчество Эмиля Метнера. СПб., 2001. С. 10-12.

34 Л.Д. Крейцеру принадлежит одна из первых систематических работ об использовании педали в игре на фортепиано — «Обычная фортепианная педаль с акустической и эстетической точки зрения» («Das normale Klavierpedal vom akustischen und ästheti-schen Standpunkt», 1915). Он также редактировал издание сочинений Шопена в Германии.

35 Троцкий И. Первые шаги Шаляпина в Берлине // Сегодня. 1928. № 130. 15 мая. С. 3.

36 Пятигорский Григорий. Виолончелист (www.mmv.ru/gooten-berg/gregor/29.htm).

37 И.М. Троцкий неверно указывает отчество Кусевицкой — «Николаевна». Жена музыканта была дочерью московского миллионера-мецената Константина Капитоновича Ушкова. Об этой незаурядной личности см.: Анциферов А.А. К атрибуции произведения А.С. Голубкиной «Дама» // Третьяковские чтения, 2010-2011. М., 2012. С. 264; Оссовский С.В. С.В. Рахманинов (http://senar.ru/memoirs/Ossovsky/).

38 Tiergarten (буквально «сад животных», т.е. «зоосад») — район Берлина, вилла Кусевицких (не сохранилась) располагалась по адресу: Дракестрассе (Drakestraße) 1.

39 Троцкий И. Венок на могилу С.А. Кусевицкого // Новое русское слово. 1951. № 14 290. С. 2

40 Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать. Т. 2. С. 477-478.

41 Кратц Г. «Тень Тургенева» над столыпинской Россией: Павел Бархан и его немецкая книга «Петербургские ночи» // Тургеневские чтения. 2009. № 4. С. 253.

42 Чуковский и Жаботинский: История взаимоотношений в текстах и комментариях / Сост. Евг. Иванова. М.; Иерусалим, 2005. С. 147.

43 Бад (Bad) — нарицательное обозначение водолечебного курорта, частая приставка в наименованиях многих курортных немецких городов.

44 Троцкий И. В Берлине в дни объявления войны.

45 Троцкий И. С.Ю. Витте и мировая война. Эта статья через три дня после ее публикации газетой «Дни» была перепечатана в изложении на немецком языке под названием «Беседы с графом Витте» одной ведущей берлинской газетой: Trotzky Jlja М. Gespräche mit dem Grafen Witte // Berliner Tageblatt. 1924. Nq 359(30 Juli). S. 3.

46 Троцкий И. В Берлине в дни объявления войны.

47 Зальцшлирф, точнее Бад Зальцшлирф (Bad Salzschlirf) — город-курорт неподалеку от г. Фульда федеральной земли Гессен в ФРГ. В городском архиве, к сожалению, никаких подробностей о личности и деятельности Ц.Г. Хюльзен-Хеселера, за исключением самого факта его директорства на курорте, не сохранилось.

48 Лев Кириллович Нарышкин (1904-1963), сын приемной дочери графа Витте Веры Сергеевны Витте (1883-1963) и князя Кирилла Васильевича Нарышкина (1877-1950). После революции вся семья Витте-Нарышкиных эмигрировала в Европу.

49 Троцкий И. Граф С.Ю. Витте преподает мне урок истории // Новое русское слово. 1964. № 18 766. С. 3.

50 Троцкий И. С.Ю. Витте и мировая война.

51 Троцкий И. В Берлине в дни объявления войны.

52 О нем см.: Reichel H.-G. Das Königliche Schauspielhaus unter Georg Graf von Hülsen-Haeseler (1903-1918). Berlin, 1962.

53 «Was aber sagt der Akt?» Mit dreizehn Kreidezeichnungen von Jan Nils. Wiesbaden, 1927. Поскольку сведений о существовании «третьего брата» в графской фамилии Хюльзен-Хеселер не обнаружено, не исключено, что Илья Маркович ошибался, полагая своего приятеля младшим отпрыском этих влиятельных аристократов. Скорее всего, Ц.Г. Хеселер просто состоял с ними в родстве.

54 Троцкий И. Граф С.Ю. Витте преподает мне урок истории.

55 Kratz G. Der berliner russische Verlag Slovo (1920-1935) // Archiv für Geschichte des Buchwesens. Berlin-New York, 2009. Bd. 64. S. 193-205.

56 Петров С. Граф С.Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая II // Белый архив (http://whitearchive.ru/graf-s-yu-vitte-vospominaniya-carstvovanie-nikolaya-ii-tom-2-oj-knigoizdatel-stvo-slovo-berlin/).

57 «Семилетняя война» (1756-1763) —один из самых масштабных конфликтов Нового времени. Шла как в Европе, так и за океаном: в Северной Америке, странах Карибского бассейна, Индии, на Филиппинах. В войне приняли участие все европейские великие державы того времени, а также большинство средних и мелких государств Европы, некоторые индейские племена.

58 Троцкий И. С.Ю. Витте и мировая война.

59 Александр Исаевич Браудо — видный российский историк, библиограф, в 1909-1914 гг. статский советник, одна из ключевых фигур еврейского национального движения в России.

60 Родные сестры, великие княгини Милица (1866-1951) и Анастасия (1868-1935) Николаевна Черногорские (урожд. княжны Негош), бывшие замужем за внуками императора Николая I — великим князем Петром Николаевичем (1864-1931) и светлейшим князем Георгием Максимилиановичем, 6-м герцогом Лейхтембергским (1852-1912), а с 1906 г. великим князем Николаем Николаевичем (1856-1929).

61 Троцкий И. С.Ю. Витте рассказывает... // Новое русское слово. 1964.

62 Витте С.Ю. Царствование Николая Второго. Т. 2. Глава 45. С. 290.

63 Насмешливая кличка, навечно приставшая к верноподданнической газете Суворина с легкой руки Салтыкова-Щедрина. Ни один литератор, писавший до настоящего времени о Суворине, не упустил возможности повторить эту кличку, трактуя ее как обвинение в угодливом пресмыкательстве.

64 Дневник Алексея Сергеевича Суворина / Текстологическая расшифровка Н.А. Роскиной, подготовка текста Д. Рейфилда и О.Е. Макаровой. London; М., 1999.

65 Парамонов Б. Театр Суворина // Звезда. 2014. № 1.

66 Там же.

67 Троцкий И. С.Ю. Граф С.Ю. Витте преподает мне урок истории.

68 Там же.

69 Сборник договоров России с другими государствами, 1856-1917. М., 1952; Молодяков В.Э. Первая мировая: война, которой могло не быть. М., 2012.

70 Троцкий И. С.Ю. Витте в Зальцшлирфе // Новое русское слово. 1964. № 18 792. С. 2.

71 Там же.

72 Тарле Е.В. Граф С.Ю. Витте. Опыт характеристики внешней политики // Тарле Е.В. Собр. соч. в 12 тт. Т. 6. М., 1959. С. 509-566.

73 «Локал-Анцайгер» («Berliner Lokal-Anzeiger») — ежедневная газета, выходившая в 1883-1945 гг. в Берлине. Принадлежала концерну медиамагната Августа Шерла (Scherl; 1849-1921).

74 Серков А.И. Русское масонство, 1731-2000 гг. М., 2001. С. 810.

75 The National Library of Dänemark and Copenhagen University Library (www.kb.dk/da/soeg/?query=Enter+search+terms).

76 Троцкий И.М. Потонувший мир (Странички былого. Личные воспоминания). Рукопись YIVO-архива, Box 3.

77 В октябре 1905 г. вспыхнула Первая русская революция, Парвус приехал в Петербург и здесь вместе со Л. Троцким вошел в Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов.

78 Троцкий И.М. Потонувший мир (Странички былого. Личные воспоминания). Рукопись YIVO-архива, Box III.

79 И.М. Троцкий здесь не вполне точен. «На дне» впервые в Германии была поставлена в берлинском Немецком театре (Deutsches Theater Berlin) 23 января 1903 года под названием «Ночлежка» — режиссер Рихард Валлентин (Vallentin; 1874-1908), т.е. практически сразу после премьеры во Московском художественном театре 18 декабря 1902 г.

80 Троцкий И.М. Потонувший мир (Странички былого. Личные воспоминания). Рукопись YIVO-архива, Box III.

81 Вильгельмштрассе (Wilhelmstraße) — улица в центре Берлина, где располагались правительственные учреждения Пруссии и Германской империи; до 1945 г. «Вильгельмштрассе» — нарицательное обозначение имперского правительства.

82 Hoover Institution Archives, Stanford University, CA 94305-6010.

83 Эти же сведения приведены И.М. Троцким в данной под присягой биографической справке от 15 мая 1959 г., хранящейся в архиве берлинского Отдела компенсаций государственного агентства по вопросам гражданского регулирования (Entschädigungsbehörde des Landesamtes für Bürger— und Ordnungsangelegenheiten: Ilja Trotzky, Akten Reg. 170 128).

84 Автор актуальной в свое время книги: Клейнов Г. Граф С.Ю. Витте. СПб., 1906.

85 Троцкий ИМ. Памяти Б.В. Дерюжинского // Новое русское слово. 1955 (вырезка из статьи-некролога, хранящаяся в архиве И.А и В.Н. Буниных в Русском архиве Андского университета, MS 1066/9768).

86 2 мая 1917 г. русский военный агент (атташе) в Копенгагене генерал-майор Потоцкий С.Н. (1877-1954) сообщал: «Установлено: в настоящее время почти во всех городах Германии, Австро-Венгрии не хватает хлеба, мяса, картофеля, муки, вообще съестных продуктов. Повсюду продовольственный кризис и всеобщее неудовольствие народных масс. Германское правительство, желая вывести Германию из тяжелого положения, во что бы то ни стало хочет заключить мир с Россией. С этой целью высылает социал-демократов из нейтральных стран в Россию, платя большие деньги» (Александров К. Октябрь для кайзера. Заговор против России в 1917 г // Посев. 2004. № 2. С. 3).

87 Соболев ГЛ. Тайный союзник. Русская революция и Германия. СПб., 2009. С. 194.

88 Хальвег В. Возвращение Ленина в Россию в 1917 году. М., 1990. С. 63.

89 Этот документ впервые был опубликован в сборнике: The Russian Provisional Government 1917: Documents. Vol. 1. Stanford, 1961. P. 1161.

90 По-видимому, речь идет о профессоре Йохане Вильгельме Рунеберге (Runeberg, 1843-1918).

Глава 4 Европейский период эмигрантской жизни И. М. Троцкого

«Великий Октябрь» разрушил надежды И.М Троцкого на «светлое будущее» в свободной и демократической России. Не питая ни малейших иллюзий относительно большевиков, он предпочел возвращению на родину статус «вечного эмигранта». В совершенстве владея немецким, а также французским, он намеревался пустить корни в одной из европейских стран.

Вполне понятно, что основным вопросом в этой ситуации было — на что жить? По-прежнему добывать себе хлеб насущный одним журналистским трудом в его положении (жена и четверо детей) было невозможно. По всей видимости, контактный и энергичный Илья Маркович решил заняться предпринимательской деятельностью, опираясь на свои связи в еврейских благотворительных организациях. Об этом свидетельствует письмо некоего доктора Фридлендера из копенгагенского отделения «Джойнт» от 16 марта 1920 г. на имя исполнительного директора парижского отделения этой еврейской благотворительной организации, доктора Юлиуса Гольдмана, где сообщается:

За ужином я познакомился в доме профессора Симонсена1 с господином Ильей Троцким, председателем «Скандинавского еврейского комитета помощи», журналистом, ранее сотрудничавшим в русской прессе, а теперь ставшим коммерсантом и в настоящее время живущим в Копенгагене. Несмотря на его фамилию, он известен как антибольшевик, и поэтому является персоной нон-грата <в России — М.У.>. Профессор Симонсен очень высокого мнения о нем. Лично я склонен думать, что из-за его бывшей журналистской деятельности и его настоящих интересов, он не принадлежит к <большевистской — М.У.> партии, и, вероятно, будет очень ценным приобретением для нашей работы2.

Однако впоследствии свою общественную деятельность И.М. Троцкий в сфере еврейской благотворительности и просвещения связал исключительно с ОРТ-ОЗЕ, о чем мы еще скажем.

Из Скандинавии в Веймарскую республику

Семь лет, с 1914 по 1921 гг., И.М. Троцкий прожил в Дании, в ее столице Копенгагене, но следов его пребывания там практически не сохранилось. Более того, он очень мало писал о датчанах, хотя относился к ним с симпатией:

Люблю скандинавцев и особенно датчан. Симпатичный и приятный народ. Демократичны, сердечны и гостеприимны. В них нет ни корректной чопорности шведов, ни угрюмой сосредоточенности норвежцев. Недаром Копенгаген считается «Парижем» Скандинавии, а датчане — скандинавскими «французами». Они толковы, ловки и оборотисты.

За всем этим, однако, датчане самый увлекающийся и беспечный из всех скандинавских народов. И в этом отношении они русским — очень сродни. Былое российское «авось» и «как-нибудь» присуще и датчанам3.

Это, пожалуй, единственная достаточно подробная характеристика национальных черт датчан во всей публицистике И.М. Троцкого. Остальные замечания, носящие такой же эскизный характер, касаются люксембуржцев4, голландцев, швейцарцев5 и шведов. Например,

Голландцы в частной жизни живут замкнуто и обособленно. Идеал голландской семьи — иметь собственный дом. <...> Английский девиз «Мой дом — моя крепость» присущ и голландцам. <...>

Голландцы по праву гордятся национальной и вероисповедальной терпимостью. Религиозная толерантность прививается ребенку чуть ли не с молоком матери. <...>

...специфические черты национального характера голландцев — спокойствие, невозмутимость и уравновешенность. Нервность немцев и импульсивность французов чужды голландцам. По характеру голландцы скорее сродни англичанам, с тою лишь разницей, что голландцы лишены британской чопорности и черствости. И благодаря этому очень симпатичны6.

Если говорить о «национальном лице» в публицистике И.М. Троцкого, то помимо, естественно, русских, больше всего он высказывался о шведах. Швеция, так же как Дания, Голландия и Люксембург являлась для него «образцовым» государством, в котором процветают свободомыслие, терпимость и доброжелательное отношение к иностранцам. Хотя Дания, где Троцкий много лет жил, была ничуть не менее просвещенной и либеральной, чем Швеция, которую он посещал наездами, в его эмигрантских очерках прослеживается только лишь «шведская» тема. Она начинается в 1926 г. со статьи «Опять в Стокгольме»7, в которой автор поэтически воспевает изысканный облик шведской столицы:

И все же Стокгольм прекрасен! Люблю эту холодную северную столицу. Любуюсь ее закованными в цемент и гранит набережными, строгой архитектоникой зданий, суровостью площадей и монументальностью памятников. Незаметно простаиваю долгое время на массивах мостов, наблюдая извечную борьбу сталкивающихся течений двух встречных зундов8 и следя за шумным роем белых чаек, оглашающих центр столицы резкими криками. <...>

Сочетание воды, холмов и гранита. Всякий раз, приезжая сюда, мне кажется, будто вижу город впервые. В нем, что ни площадь — то история, что ни улица — то традиция. Историей Стокгольм богат. Он царил когда-то чуть ли не над всем балтийским морем. Его власть простиралась до Ревеля, Штральзунда и Бергена. В узких, словно щели, улицах старой столицы Карла XII комплектовались грозные полки воинов, запрудившие Пруссию и Польшу и докатившиеся до Полтавы.

Завершается «шведский цикл» в 1938 г. статьей «Русская эмиграция (Письмо из Скандинавии)»9 — одной из последних публикаций Троцкого в европейской эмигрантской печати. Всего удалось обнаружить 20 статей И.М. Троцкого, так или иначе связанных со Швецией. Основной «пакет» — это корреспонденции из Стокгольма, освещающие торжественную церемонию вручения Ивану Бунину Нобелевской премии по литературе, о чем речь пойдет ниже.

Во всех очерках И.М. Троцкого из серии «Путевые наброски» красной нитью проходит тема русской эмиграции. Основной вопрос, задающийся И.М. Троцким от лица русского эмигранта первой волны: «Где в Европе жить хорошо?» Ответ на него гласит: «Всюду плохо, но в Скандинавии лучше всего»:

Среди мест русского эмигрантского рассеяния Скандинавия стоит особняком. Положение русской эмиграции здесь несоизмеримо лучше и обеспеченнее, нежели в прочих европейских государствах. В Дании, Швеции и Норвегии не слышно обычных эмигрантских жалоб на безработицу, нужду и отсутствие крова...

<...> немногочисленная русская эмиграция крепко срослась со скандинавским бытом, пустила глубокие корни и ассимилировалась. И если ее что связывает с прочей эмиграцией, то это неискоренимая любовь к России и общность культуры.

Русских неоскандинавцев и эмигрантов встречаешь на всех ступенях социальной лестницы: от директора страхового общества до надсмотрщика в порту. <...> Бывший императорский посланник и сенатор, занимавшийся на досуге историческими исследованиями, довольно удачно оперирует ныне импортными товарами. Даровитый литератор и режиссер, успешно подвизавшийся в скандинавской публицистике и театре, сейчас занимает крупный и ответственный пост в датской тяжелой промышленности. Русский журналист, отличный знаток Скандинавии, отлично сочетает работу пера с возглавлением собственного мехового предприятия. Есть и такие русские литераторы, которые за невозможностью печататься в русских эмигрантских изданиях совершенно ушли в скандинавскую журналистику. Нередко русские неоскандинавцы на научных и академических постах. В старейшем шведском университете, в Упсале, кафедру лектора по русской литературе занимает православный священник и литератор10 из натурализовавшихся11.

Из всех скандинавских стран особой похвалы И.М. Троцкого удостаивается опять-таки Швеция:

Швеция широко раскрыла двери в свое гражданство русским эмигрантам, лишившимся родины. Среди скандинавских стран Швеция оказала русским изгоям самое широкое гостеприимство. И это россиянам следует помнить!12

Никакой особой благодарности за оказанное шведами гостеприимство русским изгнанникам в исторической памяти россиян не осталось, по-видимому, в силу свойственной русскому сознанию забывчивости по отношению ко всему, что касается благодеяний со стороны всякого рода «варягов». По крайней мере, в исторической и мемуарной литературе свидетельств подобного рода нет.

«Русский Берлин»

Несмотря на столь благоприятную для русских эмигрантов ситуацию в скандинавских странах и свою симпатию к скандинавам в целом, И.М. Троцкий в этой части Европы не прижился. Почему? Что побудило его, человека вполне укорененного в Дании, лично знакомого с видными деятелями датской социал-демократической партии, братьями Брандесами, главным раввином страны доктором Симонсоном и другими представителями местного истеблишмента, покинуть эту страну? Ведь Дания, ко всему прочему, в начале 1920-х переживала период экономического расцвета.

Ответ прочитывается из тех же «путевых заметок и наблюдений» журналиста Троцкого. Кроме Парижа и Берлина,

ни в одном из европейских городов в начале 1920-х не было интенсивной русской культурной жизни: ни русских издательств, ни литературных и музыкальных обществ, ни русских газет. Берлин, превратившись из имперской столицы в главный город либерально-демократической Веймарской республики, по всей видимости, казался И.М. Троцкому и ближе, и роднее. Потому в 1921 г. он и перебрался сюда из Копенгагена.

Весь первый эмигрантский период жизни Ильи Троцкого так или иначе связан с Берлином, причем главным образом с его русской эмигрантской колонией, получившей в силу своей многочисленности название «Русский Берлин».

Русская колония существовала в Берлине уже в начале XX в., русские туристы в большом количестве приезжали в Германию на отдых и лечение. Московская газета «Раннее утро» в своем выпуске от 17 августа 1910 г. сообщала, например, о десятках тысяч русских приезжих, наполнявших улицы Берлина в разгар сезона. В 1905-1908 гг. в Берлине осело большое число выходцев из России: студентов, журналистов, предпринимателей, а также политических эмигрантов.

Однако «русское присутствие» в кайзеровской Германии — капля в море по сравнению с эмигрантским потоком, хлынувшим в Веймарскую республику по окончанию гражданской войны в России, значительная часть которого осела в Берлине. Так возник «русский Берлин» — «город в городе», место свободного, ожесточенного и непрерывного эмигрантского дискурса.

Отношение к Берлину 1921-1923 гг. со стороны интенсивного и компактного мира русской колонии косвенно отражалось в многочисленных анекдотах и остротах. Главная магистраль Берлина Курфюрстендамм, <где жил И.М. Троцкий — М.У.> была шутливо окрещена в «Неппский проспект» (по аналогии с Невским проспектом, с одной стороны, и от немецкого Neep — обман, надувательство — с другой), а сам город получил ироничное название «Шарлоттенграда» (от имени западного района «Шарлоттенбург», густо заселенного русскими) или «Берлинограда» (изобретение многочисленной диаспоры). У Андрея Белого мы находим переделку известного пушкинского выражения «и кюхельбекерно и скучно» в «и стало мне и курфюрстендаммно и томительно», что отражает своеобразную атмосферу «города в городе».

Определения одной из важных на карте Европы столицы как «большой вокзал», «Ноев ковчег» (И. Эренбург), «мачеха российских городов» (В. Ходасевич), «караван-сарай» (М. Шагал) отражают характеристику как бы не города, а некоего пункта, станции, площадки, принадлежать которым могла бы если Европа — то на границе с Азией, а если Азия — то довольно европеизированная. Они иллюстрируют весьма импульсивный, распыленный, непостоянный, бурлящий характер «после»: Европы в целом — после войны и Германии в частности — еще и после революции13.

В начале 1920-х русских в Берлине было так много, что издательство З.И. Гржебина выпустило русский путеводитель по городу. Жизнь русской колонии сосредоточивалась в западной части города, в районе Гедехнискирхе. Здесь у русских было 6 банков, 3 ежедневные газеты, 20 книжных лавок и, по крайней мере, 17 крупных издательств. В 1918-1928 гг. в Берлине функционировало 188 специализировавшихся в разных областях русских эмигрантских издательств. Подобного количества и разнообразия не было ни в одном из других центров русской диаспоры за все время ее существования, включая наши дни. Если в начале 1923 г. в Берлине насчитывалось 38 русских издательств, то в конце года их стало уже 86. В 1922 г. многочисленными русскими издательствами в Берлине, Мюнхене и Лейпциге14 было издано книг на русском языке больше, чем на немецком15.

Издательство «Слово» (1919-1924 гг.), основанное известным деятелем кадетской партии и редактором газеты «Руль» Иосифом Гессеном в сотрудничестве со знаменитым немецким издательством «Ульштайн», решившим заработать на русском книжном буме, рассчитывало распространять книги в советской России. Но эти надежды, из-за

непримиримо антисоветской позиции его руководства, не оправдались.

Тогда как «Издательство И. П. Ладыжникова», тесно сотрудничавшее с советскими государственными книготорговыми обществами «Книга» и «Международная книга», просуществовало вплоть до 1933 г. Оно опубликовало по-русски и в переводе на немецкий язык около 500 наименований книг. Среди них в серии «Русская библиотека» были выпущены собрания сочинений Льва Толстого, Тургенева, Достоевского, Гоголя, стихи А.К. Толстого, трилогия Д.С. Мережковского «Христос и Антихрист».

Самым крупным русскоязычным книгоиздательским предприятием в Берлине (и во всем русском зарубежье) было «Издательство З. И. Гржебин». Издательство имело отделения в Петрограде и Москве, Берлине и Стокгольме. Оно, выпуская книги прежде всего для Советской России — русских классиков, научно-просветительскую и педагогическую литературу, декларировало неангажированность своей издательской политики. Сам З.И. Гржебин писал в феврале 1923-го:

Я готов печатать от Ленина до Шульгина и еще правее, если это будет талантливо и правдиво (вернее, искренно <...>) Я совершенно независим и печатаю то, что нахожу нужным. Я не могу оторваться от России, хочу, чтобы мои книги попали в Россию...

«Издательство З.И. Гржебин» начало публиковать серию «Летопись революции: библиотека мемуаров» (куда должны были войти воспоминания не только большевиков, но и их противников; в ней были выпущены в 1922-1923 гг. под редакцией Б. Николаевского воспоминания Н. Суханова, Ю. Мартова, В. Чернова, П. Аксельрода и других). Всего в 1922-1923 гг. было издано 225 названий книг. Наряду с классиками Гржебин издавал современных поэтов, в том числе Б. Пастернака, Н. Гумилева, В. Ходасевича, Г. Иванова, М. Цветаеву, прозаиков — Е. Замятина, А.Н. Толстого, Горького, Б. Пильняка, Б. Зайцева, А. Чапыгина, А. Ремизова, А. Белого, книги по искусству П. Муратова, С. Маковского, книгу воспоминаний об

Л. Андрееве, серию «Жизнь замечательных людей», а также научные издания. Было предпринято издание исторического журнала под тем же названием; в редакцию вошли меньшевистские и эсеровские лидеры-эмигранты. Однако политическая «беспринципность» Гржебина обошлась ему дорого. Большевики очень скоро объявили о запрещении ввозить в Советскую Россию книги, изданные заграницей, а затем их берлинское торгпредство расторгло договор с издательством Гржебина, что привело его к разорению. После финансового краха издательства он переехал в конце 1923 г. с семьей в Париж, где скоропостижно скончался в 1929 г. в совершенной нищете16.

В начале 1920-х в Берлине процветало русское газетное дело:

Кадеты выпускали ежедневную газету «Руль» (редакторы — И. Гессен и Каминка). Выходила независимая республикански-демократическая газета «Дни», ведущими авторами которой были Е. Брешковская («бабушка русской революции»), М. Осокин, Е. Кускова, С. Прокопович и др. Мнение эсеров в эмиграции отражала газета «Голос России». Российские социал-демократы (меньшевики) во главе с Ю. Мартовым и Р. Абрамовичем выпускали журнал «Социалистический вестник». Выходили и другие издания. Действовали (иногда кратковременно) и другие политические движения, вплоть до анархистов во главе с Эммой Гольдман, издававших журнал «Рабочий путь».

«Сменовеховцы», искавшие примирения с большевиками, группировались вокруг газеты «Накануне». «Евразийцы» выпускали журнал «Скифы», на страницах которого пытались найти корни особого пути России17.

После финансового кризиса 1923 г. русская издательская деятельность в Германии «сразу почти сошла на нет», замечает Г.П. Струве18, «к 1925 г. литературной столицей эмиграции становится Париж19. Следует отметить, что в самом СССР в 1920-х также издавали книги писателей-эмигрантов. Среди печатной продукции такого рода отметим сборник «Белые и цветные. Жизнь колоний в отражении художественной литературы», выпущенный в 1926 г. ленинградским частным издательством Н.С. Высоцкого «Сеятель»20. На его обложке значится: «Составители Н.С. Левин и И.М. Троцкий». Поскольку данных о существовании другого Троцкого с инициалами «И.М.», кроме Ильи Марковича, в среде русских литераторов того времени не имеется, можно с уверенностью полагать, что одним из составителей сборника является герой нашего повествования. Всего в сборнике представлено семнадцать имен, из них только три принадлежат русским писателям: Николай Тихонов (поэма «Сами»), Иван Бунин (рассказ «Рикша») и Илья Эренбург (рассказ «Трубка бога Кабалаша»). Остальные писатели, за исключением Джека Лондона и Рабиндраната Тагора, европейцы.

Итак, до первой половины 1920-х Берлин был и важнейшим центром российской художественно-культурной эмиграции. Здесь в те годы жил Максим Горький, издававший журнал «Беседа». В состав редколлегии входили Андрей Белый и Владислав Ходасевич. Илья Эренбург вместе с художником Эль Лисицким издавал конструктивистский журнал «Вещь» (печатавшийся на трех языках — русском, немецком и французском). Среди авторов журнала были Маяковский, Мейерхольд, а также Пикассо, Ле Корбюзье и другие представители левого искусства21.

В кафе «Ландграф», как вспоминала Нина Берберова,

...каждое воскресение в 1922-1923 собирался Русский клуб — он иногда назывался Домом Искусств. Там читали Эренбург, <...> Ходасевич, <...> Шкловский, Пастернак, <...> Белый, <...> Зайцев, Я и многие другие22.

Схожие картины рисовал в своих мемуарах И. Эренбург:

В Берлине существовало место, напоминавшее Ноев ковчег, где мирно встречались «чистые» и «нечистые»; оно называлось Домом Искусств. В заурядном немецком кафе по пятницам собирались русские писатели <и художники — МУ.>. Читали рас-сказы Толстой, Ремизов, <...> Пильняк, <...>. Выступал Маяковский. Читали стихи Есенин, Марина Цветаева, Андрей Белый, Пастернак, Ходасевич. Как-то я увидел приехавшего <...> Игоря Северянина23.

В 1922 г. прямо с «философского парохода» в Берлин прибыли изгнанные из Совдепии философы Николай Бердяев, Семен Франк, Николай Лосский, Федор Степун, Сергей Булгаков, Иван Ильин и др.; литераторы И. Матусевич и Михаил Осоргин; историки Александр Кизеветтер, Венедикт Мякотин, Питирим Сорокин, литературный критик Юрий Айхенвальд, экономист Борис Бруцкус и другие.

Отношения между про- и антисоветски настроенными эмигрантами — «чистыми» и «нечистыми», по определению Эренбурга — в целом были вполне дружеские.

Вспоминая о Берлине начала 1920-х, И. Троцкий пишет24:

Жизнь по тому времени огромной и социально пестрой русской колонии с преобладающим беженским элементом била ключом. Русские издательства и книжные магазины, русские журналы и газеты, всякого рода политические группировки множились и росли. Русский театр и кабаретное искусство пожинали лавры, пользуясь большим успехом и у немцев. Не было недостатка в русских ресторанах и кофейнях, привлекавших публику богатым выбором национальных блюд и ассортиментом напитков, где звучала русская песня и мягко звенели струны гитар.

Особое место в культурном плане русской колонии занимал тогда «Союз писателей и журналистов»25, насчитывающий около полутораста членов — в большинстве квалифицированных тружеников пера с солидным стажем и именами <...>.

Берлин <...> был наводнен русской писательской братией. Лишь немногие из них <...> прочно устроились в русских издательствах или выходивших тогда газетах. Большинство за незнанием немецкого языка сильно нуждалось. Материальную поддержку люди пера могли найти, по преимуществу, в «Союзе писателей и журналистов» — организации профессиональной и надпартийной. «<Председатель правления Союза — М.У.> А.А. Яблоновский, по доброте душевной, широкой рукою оказывал собратьям по профессии помощь, благо в запасе деньги числились.

Потом, как выяснилось, касса оказалась пуста. И.М. Троцкий, избранный новым казначеем и относившийся с большим уважением к Яблоновскому, вынужден был, чтобы не уронить в глазах общественности репутацию Союза, покрыть растрату своего предшественника частично из собственных средств, а частично благодаря своим связям среди филантропов и умению собирать деньги на общественные нужды. История этой «драмы», поведанная Троцким по прошествии более чем полувека, относится к 1923-1924 гг., поскольку в 1925 г. А.А. Яблоновский перебрался на жительство в Париж.

Что касается коллеги Ильи Троцкого, маститого русскоcловца Александра Александровича Яблоновского, то в середине 1920-х и начале 1930-х он был одним из самых кусачих и плодовитых публицистов русского Зарубежья. Яблоновский регулярно

Публиковался в газетах «Сегодня», «Руль», «Общее дело», в дальневосточной, американской эмигрантской периодике и других, но главным образом в «Возрождении», где был ведущим сотрудником с 1925 по 1934, работая в жанре политического фельетона. Он занял непримиримую позицию по отношению к большевистскому эксперименту, сатирический пафос его памфлетов направлен против советского образа жизни. <...> Его волнует положение литературы и писателей на его родине, он выступает против партийной цензуры, репрессивных нравов советской литературной критики. Особенно возмущен Яблоновский «прислужничеством» советских писателей. Он мечет сатирические стрелы в А. Белого, В.В. Маяковского, А.Н. Толстого, С.А. Есенина, В.В. Вересаева, <...>. Цикл памфлетов Яблоновский посвятил М. Горькому, который был раздражен его нападками <и даже> после смерти Яблоновского <...> не мог ему простить выпадов в свой адрес <...>.

Яблоновский в своих фельетонах осуждал французских писателей — А. Барбюса, А. Франса, приветствовавших советскую

власть как залог будущего процветания России. <...> В памфлете «Господа французы» Яблоновский, обращаясь к известному писателю, говорит, что и для него в большевистской России было бы только три выбора: «Или нищий, или арестант, или смертник». <...> на I съезде русских зарубежных писателей в Белграде (сент. 1928) <...> Яблоновский произнес речь, <которая> произвела большое впечатление на присутствующих26,

— и по окончанию съезда он был избран председателем совета объединенного Зарубежного союза русских писателей и журналистов, в чем, можно полагать, сыграла свою роль его успешная деятельность на посту руководителя Союза русских писателей и журналистов в Берлине (в нем И.М. Троцкий состоял членом Правления и ревизионной комиссии) и Париже (с 1926 г.).

Возвращаясь к теме «Русский Берлин», приведем сатирическую зарисовку поэта и журналиста Жака Нуара, описывающую типичную для тех лет журналистскую «акцию», с перечислением фамилий известных эмигрантских литераторов (Оречкин, Назимов, Офросимов, Троцкий, Лери-Клопотовский, Южный), с большинством из которых, включая самого автора стихотворения, «всамделишный» — т.е. И.М. Троцкий, сотрудничал в различных эмигрантских изданиях:

Бал прессы (Фотография в рифмах)
Номера «упрощенной» программы,
Идеально раздетые дамы,
Шибера и во фраках повесы
Из Крыжополя, Голты, Одессы...
Русско-польско-немецкие лица
И фокстротных девиц вереница,
Гардероб, лотерея и, кстати, —
Представители местной печати:
Озабочен, как ива у речки,
Возле кассы вздыхает Оречкин.
Атакует напитки, как флотский,
Настоящий всамделишний Троцкий.
И куда-то несется Назимов,
И тоскует в толпе Офросимов...
Там, где хор разливается дружный, —
Весь в поту надрывается Южный...
— Эх, плясать, так до самой зари!
Веселее же, чорт вас Лери!27

В своей данной под присягой декларации о профессиональной деятельности и доходах в период жизни в Германии с 1921 по 1933 гг. (Eidesstattlicheerklarung), поданной им в середине 1950-х на предмет получения трудовой пенсии от Федеративной республики Германии28, И.М. Троцкий так описывает свою литературную деятельность в Веймарской республике:

Я смолоду работал в качестве журналиста. Вскоре после окончания Первой мировой войны я был в Берлине корреспондентом многих зарубежных газет («Дни» — Париж, «Последние новости» — Париж, «Освобождение» — Париж, «Сегодня» — Рига, «Наша жизнь» — Рига и др.). Я не получал постоянной зарплаты, а работал на гонорарной основе, с учетом размеров каждой статьи и ее важности для газеты. Мой средний заработок в 1930-1932 гг. составлял 3000 рейхсмарок в год. В эти же годы в Берлине я работал и как писатель. Я переводил на немецкий язык и адаптировал различные иностранные тексты, которые публиковались в газетах, а затем и в качестве отдельных книжных изданий. Наибольший успех имел роман латвийского писателя Августа Гайлита29 «Ниппернат и времена года», за который я получил от «Фоссишен цайтунг»30 гонорар 6000 рейхсмарок и который затем в издательстве Ульштайн увидел свет в виде книги. Также и второй роман Гайлита «Жестокая земля»31 был приобретен издательством Ульштайн, за что мне был выплачен задаток в размере 2000 рейхсмарок.

И.М. Троцкий, «еврейский вопрос» и еврейская филантропия в эмиграции первой волны

В Берлине политическая активность И.М. Троцкого оставалась весьма умеренной. Поскольку в силу своей малочисленности энесы охотно входили в коалицию с родственными по духу партиями, члены Трудовой народно-социалистической партии с 1920 гг. главным образом участвовали в деятельности межпартийного Республиканско-демократического объединения (РДО). Окончательно же ТНСП как партия перестала существовать к середине 1930-х.

Известно, что И.М. Троцкий выступал на заседаниях РДО, но никакой активности как политически ангажированный публицист он не проявлял. Илья Маркович по складу характера являлся практиком-общественником. Этот тип еврейской интеллигенции весьма близок к русским подвижникам из народнической среды, потому, видимо, в руководстве ТНСП, имевшей крепкие народнические корни, подвизалось столь много этнических евреев. Еврейских подвижников в XIX в., когда набрало силу движение «Хаскала», представители которого стремились распространить в среде восточноевропейского еврейства светское знание, видя в нем залог их эмансипации и европеизации, называли «маскил», т.е. «просвещенный, уразумевший».

И.М. Троцкий, общественник-маскил, но никак не политик и не теоретик, в меру сил и способностей всегда стремился делать конкретное дело, от успеха которого люди имели вполне осязаемую пользу. В полемике на тему «Почему так вышло и что делать?», — а она не утихала в русском Зарубежье все годы, пока существовала эмиграция первой волны, он если и участвовал, то лишь эпизодически. По большому счету это была не его стихия.

Илья Маркович не был еврейским националистом, себя определял как человека русской культуры, но реалии эмигрантской жизни заставляли его чутко реагировать на любые проявления антисемитизма. А их было более чем достаточно.

Еврейские «богатеи» охотно спонсировали культурную и общественную жизнь русского Берлина. Политики и общественники из числа этнических евреев активно участвовали в работе не только Союза русских евреев (СРЕ) в Германии и других еврейских организаций (см. ниже), но и многих общероссийских объединений, из числа которых следует отметить Союз русской присяжной адвокатуры, РДО и Земгор32. Интеллектуальные элиты всех без исключения этносов, населявших бывшую Российскую империю, казалось бы, сознавали, что у них общее горе и одно общее дело. Тем не менее антисемитизм в широких эмигрантских кругах носил «прямо-таки болезненный характер — это была своего рода белая горячка»33.

Истории русско-еврейского Берлина и еврейской эмиграции первой волны посвящено немало специальных исследований34. Однако поскольку Илья Троцкий с самого начала своей карьеры был тесно связан с еврейским общественным движением, коснемся темы «Еврейский вопрос в русском Зарубежье».

Еврейский вопрос, в противоположность вопросу «о будущем строе», помимо совершенно иной своей природы, будучи искусственно вздуваемым, муссируемым и заостряемым в течение долгих лет самодержавным режимом в России, <...> мог бы <в эмиграции — М.У.> потерять всякое значение вообще, сойти на нет, уцелеть лишь в форме проблемы теоретической, не сопровождающейся практическими проявлениями. Но <...> этого не случилось, <...> еврейский вопрос в русской эмиграции не потерял своего былого смысла и остроты <...>, он остался действующим и раздражающим началом, болезненным и спорным фактором социальной жизни <...> эмиграции, <а это> доказывает, что причины его прежней нелепой заостренности и болезненности располагались не только в плоскости программы государственного режима, <и потому>, когда этот режим перестал существовать, кто-то и для чего то перенес их <эти причины — М.У.> за границу, в эмиграцию, и снова выдвинул наряду с самыми животрепещущими вопросами дня.

Очевидно, дело было не в системе, а в лицах, обслуживающих эту систему. Система уничтожена, но лица переселились в эмиграцию, они продолжают свое дело. <...>

В том состоянии замученности, отчаяния, безнадежности и нервной задерганности, в том состоянии истеричности, доводящей людей до вспышек массового психоза, в котором находится русская широкая эмиграция в Европе, <...>, когда борьбы уже нет, когда вскрылись обманы, когда заветные цели исчезли из поля зрения, естественно, возникло в массах стремление разыскать и покарать всех виновников бед и катастроф.

И вот этим психологическим моментом сумела воспользоваться та часть руководящей эмиграции, которая больше всех опасалась, как бы законное негодование масс не обрушилось на их голову, что, помимо всего прочего, окончательно бы разрушило белый идейный фронт <...> в качестве громоотвода, по старой привычке, <...> желательно и удобно было подсунуть еврейство, как постоянную причину всех бедствий и неудач русского народа.

В этом направлении использование эмигрантского гнева против виновников белых неудач и перенесение его в область еврейского вопроса и определялась работа юдофобских вождей эмиграции35.

Отражая эти настроения, В.В. Шульгин — монархист, активный участник Белого движения и один из духовных лидеров правой эмиграции, писал:

Тот, кто в условиях борьбы белых с красными не был антисемитом, тот, значит, не ощущал сущности дела, ибо он не способен был понять факта, выпиравшего совершенно явственно: организующей и направляющей силой в стане красных были евреи36.

Еврейский вопрос в эмиграции подогревался не только трагедией революции и Гражданской войны, но и сугубо бытовыми проблемами, в первую очередь — социальным расслоением русской диаспоры.

Евреи составляли почти четверть всех беженцев первой волны и среди них помимо деятелей различной политической ориентации — от монархистов до левых эсеров и меньшевиков, находилось немало представителей торгово-промышленной элиты, сумевших сохранить свои капиталы и деловые связи на Западе. Большая часть коммерческих предприятий «русского» бизнеса, особенно в финансовой, ювелирной, медицинской, издательской и юридической областях принадлежала эмигрантам еврейского происхождения. Как комментировал высказывание одного эмигранта первой волны А. Солженицын:

В сравнении с остальными эмигрантами из России эмигранты-евреи испытывали меньшую трудность акклиматизации в диаспоре, им жилось уверенней. Еврейская эмиграция проявила себя деятельней русской, эмигранты-евреи, как правило, избегли унизительных служб. Тот командир Корниловского полка Михаил Левитов, испытавший в эмиграции все черные работы, сказал мне: «А у кого мы в Париже имели приличный кусок хлеба? у евреев. А русские сверхмиллионеры скупились для своих37

В эмиграции даже некоторые евреи-социалисты весьма преуспели в бизнесе. Так один из бывших активных членов БУНДа — Френк Атран (о нем см. ниже в разделе И. Троцкий и Бунин), занимавшийся производством и сбытом текстиля, впоследствии стал владельцем фирмы «Etan», владевшей сетью из 50 магазинов женской одежды во Франции и Бельгии.

Весьма состоятельными людьми были бывшие эсеры Мария Самойловна и Михаил Осипович Цетлины — одни из самых видных деятелей культуры эмиграции (о них см. ниже в разделах, посвященных Ивану Бунину).

Вполне преуспевал в материальном отношении и другой эмигрант-еврей из славной когорты революционеров — Илья Исидорович Фондаминский-Бунаков. Хотя прямых свидетельств, характеризующих отношения двух «Илюш» — И. Фондаминского и И. Троцкого, найти не удалось, они относились к одному и тому же «кругу общения», а потому нет никаких сомнений в том, что были достаточно хорошо знакомы друг с другом. На фоне довоенного русского Зарубежья, столь богатого выдающимися личностями, Фондаминский — фигура воистину уникальная.

Как один из руководителей партии эсеров, до революции он лично курировал работу боевой группы Б. Савинкова. В Февральскую революцию Фондаминский-Бунаков, проявив себя как пламенный оратор и неординарный политический мыслитель38, стал комиссаром Временного правительства и депутатом Учредительного собрания от Черноморского флота. Эмигрировав в апреле 1919 г. из Одессы (где он подружился с Буниными) во Францию, Илья Фондаминский с начала 1920-х развил в Париже бурную деятельность, играя

большую роль в общественно-культурной жизни русской эмиграции. Он был одним из редакторов ведущего журнала эмиграции «Современные записки» (1920-1940). Благодаря Фондаминскому журнал был открыт для авторов различных направлений общественно-политической мысли и различных литературных течений. Так, в журнале публиковались работы Л. Шестова, С. Франка, Г. Флоровского, Д. Мережковского; художественные произведения И. Бунина, В. Набокова, А. Ремизова, М. Алданова. Фондаминский оказывал большую помощь деятелям русской культуры. Так, он оплатил издание книг (восемнадцать тысяч франков) тех авторов, чьи работы были напечатаны в журнале, помогал начинающим писателям, занимался организацией различных литературных вечеров, в том числе В. Набокова. По инициативе Фондаминского и во многом на его средства был создан Русский театр в Париже. В эмиграции Фондаминский постепенно стал консервативно-христианским мыслителем. В журнале «Современные записки» (с 1920 по 1940 г.) публиковалась серия из 17-ти статей Фондаминского под общим названием «Пути России», где, в частности, самодержавие названо «политической верой русского народа», а Московское царство — «высшим раскрытием русской идеи в прошлом». Фондаминский видел спасение России в своеобразном синтезе идей христианства, социализма, самодержавия и свободы. Он считал, что небольшая группа его единомышленников может изменить судьбу России, и мечтал о создании своеобразного «ордена» для осуществления этого. Фондаминский был инициатором и редактором журнала «Круг», объединившего молодых русских литераторов, многие из которых находились под влиянием идей Фондаминском, в том числе герой Сопротивления во Франции Б. Вильде, писатель Ю. Фельзен <...>, поэт Ю. Мандельштам <...>. Фондаминский был также редактором христианских религиознофилософских журналов «Путь» и «Новый град» и оказывал им финансовое содействие39.

По воле судьбы в эмиграции из пламенного социалиста-революционера Фондаминский с годами превратился в глубоко верующего православного христианина. Большую роль здесь сыграло его тесное дружеское общение с однопартийкой, поэтом и общественным деятелем Елизаветой Юрьевной Кузьминой-Караваевой40. После оккупации Франции немецкими войсками и Фондаминский, и мать Мария были отправлены нацистами в концлагеря, где и погибли41. Вспоминая Илью Исидоровича Фондаминского-Бунакова, даже скептичный, несклонный курить кому бы то ни было фимиам В. Набоков-Сирин, в своей книге «Память, говори» изобразил его как «святого, героического человека, сделавшего для русской эмигрантской литературы больше, чем кто бы то ни было»42. Вполне возможно, что именно к нему обращалась мать Мария в одном из своих стихотворений страшного 1942-го:

Два треугольника — звезда,
Щит праотца, отца Давида,
Избрание — а не обида,
Великий дар — а не беда.
Израиль, ты опять гоним, -
Но что людская воля злая,
Когда тебе в грозе Синая
Вновь отвечает Элогим!
Пускай же те, на ком печать,
Печать звезды шестиугольной,
Научатся душою вольной
На знак неволи отвечать.

В большинстве своем крупные русские литераторы неизменно выступали против антисемитской риторики — как до революции, так и в изгнании43. Вплоть до начала Второй мировой войны в Париже продолжало свою деятельность «Общество борьбы с антисемитизмом в России» (ОБАР), объединявшее в своих рядах практически всех эмигрантов из числа литераторов и общественных деятелей либерально-демократического направления. О нем мы еще скажем.

Однако на интеллектуальном поле политики и публицисты правоконсервативного толка инициировали различного рода публичные дискурсы, так или иначе затрагивающие «еврейский вопрос». Наиболее известным из них является обсуждение «роли евреев в русской революции».

Первая серьезная дискуссия такого рода, происходившая в Берлине в 1922-1924 гг., завершилась выходом сборника «Россия и евреи» (Берлин, 1924). Книга вызвала громкий скандал, поскольку ее авторы — так называемые «кающиеся евреи», и в их числе хороший знакомый Ильи Марковича публицист и философ Г.А. Ландау, часть ответственности за революцию возлагали на еврейское население погибшей Российской империи.

Сам же И.М. Троцкий, активно участвуя в полемике с «кающимися евреями», считал необоснованными обвинения евреев в целом, как народа и религиозной общности, в гибели империи и поражении белого движения44, возлагая ответственность прежде всего на реакционно-консервативную часть белого движения:

По словам журналиста И.М. Троцкого <...> группа «кающихся» противопоставила себя еврейской общественности. «Будет ли власть в будущей России у Милюкова или Керенского, — говорил он, — неизвестно, но у Маркова или Масленникова45 она, безусловно, не будет и тем более постыдно быть у них на узде. Лишь 1917 год вывел евреев из их бесправного положения. Отрицание этого обрекает «кающихся» на полное одиночество.

Троцкий был, безусловно, прав: группа «кающихся» или «ответственных» евреев, как их стали называть в эмигрантской среде, вызвала отторжение, по большей части негодование еврейской общественности46.

Если И.М. Троцкий высказывал взгляды русско-еврейской интеллигенции либерального и социалистического толка — кадетов, меньшевиков, энесов, эсеров и иже с ними, то парижанин Д.С. Пасманник, принявший участие в берлинской полемике, выступал от имени евреев-монархистов.

Пасманник доказывал, что ничего общего между иудаизмом и большевизмом нет и быть не может и что обвинения евреев в том, что они сыграли решающую роль в русской революции, — нонсенс, хотя бы по чисто арифметическим основаниям. В то же время он писал: «Мы отвечаем за Троцкого, пока мы от него не отгородились, как весь русский народ отвечает за Ленина и Чичерина и всех предателей-генералов, пока он от них не отгородился»47.

В контексте данной темы следует отметить, что для И.М. Троцкого и его соратников вопрос «Евреи в коммунистическом движении» всегда оставался актуальным. В статье для сборника «Книга о русском еврействе (1980 -1917)», завершившего этот дискурс в кругу эмигрантов первой волны, Григорий Аронсон писал:

Нет оснований замалчивать тот факт, что в октябрьском перевороте приняла активное участие группа евреев-большевиков, примкнувших к Ленину и что они, в качестве его ближайших сотрудников, сыграли печальную роль в уничтожении зачатков демократической государственности, заложенных в февральскую революцию при Временном Правительстве, и в установлении, на смену ей, коммунистической диктатуры. Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Урицкий, Володарский и др. связали свои имена с разгоном Учредительного Собрания и с террористическим режимом первых лет советской власти. Из истории еврейства этих страшных лет нельзя вычеркнуть их имена, как нельзя не упомянуть о деятельности многочисленных евреев-большевиков, работавших на местах в качестве второстепенных агентов диктатуры и причинивших неисчислимые несчастья населению страны, в том числе и еврейскому населению.

Следует, однако, констатировать, что все эти лица еврейского происхождения не имели ничего общего с еврейской общественностью, отрицали существование еврейства как нации, и всячески отрекались от своей принадлежности к еврейству48.

В следующем сборнике «Книга о русском еврействе (1917-1967)»49 И.М. Троцкий в статье «Новые русско-еврейские эмигранты в Соединенных Штатах» еще раз касается этой темы:

Как это сейчас ни кажется странным, но после октябрьского переворота в среде еврейской интеллигенции, в студенчестве, среди людей свободных профессий и особенно среди журналистов и рабочих лидеров <США> стали распространяться просоветские иллюзии. В России все партии, кроме правящих большевиков, находились вне закона. Свободная и независимая печать была закрыта. Поэтому информация, идущая из России заграницу и, в частности, в Америку, была тенденциозной и давала совершенно ложное освещение деятельности большевистского правительства. С развитием гражданской войны в России это способствовало тому, что идущему из России коммунистическому соблазну одно время поддались даже деятели крупного калибра <в руководстве> социалистической партии. <...>

Еврейская социалистическая федерация в своем большинстве оказалась в руках прокоммунистов. Вся тяжесть борьбы с этими настроениями легла на плечи относительно небольшой группы людей, не изменявших идеям демократического социализма. Среди них мы должны отметить д-ра С.М. Ингермана (друга Плеханова и Аксельрода), <...> Д.Н. Шуба (впоследствии прославившегося своей книгой о Ленине) <и др.>. <...>

К середине 20-х годов коммунистическое поветрие в еврейских кругах Америки сошло на нет. С тех пор коммунисты представляют собой узкий сектантский центр со своей прессой и своими организациями, имеющими очень малое влияние на широкие эмигрантские массы. Выполняя поручения Москвы, они вынуждены питаться своими собственными соками, встречая отталкивание даже в тех элементах, которые в первые годы были захвачены просоветскими настроениями и иллюзиями, но уже успели в них разочароваться. Этому разочарованию способствовала все более проникавшая в Америку информация о действительном положении в стране Советов и, в частности, о бедствиях, понесенных еврейским населением в результате длительной полосы гражданской войны, погромов и всякого рода национализации и социализации, повлекших за собой разорение еврейских местечек и деклассирование торговцев и ремесленников.

Острота «еврейского вопроса» в эпоху Первой мировой войны и русской революции определялась еще и чисто демографическим фактором, ибо в начале XX в. в трех сопредельных империях — Австро-Венгерской, Германской и Российской — жило три четверти всех евреев мира (90% евреев Европы), причем «сосредоточены они были в театре назревающих военных действий, от Ковенской губернии (затем и Лифляндии) до австрийской Галиции (затем и Румынии)»50. Положение евреев в сравнении с остальным населением прифронтовой полосы было особенно тяжелым. Постоянные издевательства, унижения, а то и погромы со стороны военнослужащих русской армии — главным образом казачьих частей, — дополнялись кампанией по обвинению в шпионаже и симпатиях к врагу. Всего во время Первой мировой войны около 500 тысяч евреев было насильственно выселено из прифронтовых губерний и переселено во внутренние губернии России.

Итак, с самого начала Первой мировой войны значительная часть населения западной части Российской империи стала по причинам религиозно-национальной вражды жертвой произвола собственного правительства. В этой трагической ситуации, когда «просвещенные» и «высокогуманные» союзники России — правительства Англии, Франции и США, — почитали за лучшее не вмешиваться, списывая эту проблему на счет «естественных» издержек войны, особенно неоценимой представляется поддержка, оказываемая евреям со стороны общественных и, в первую очередь, еврейских организаций, взявшихся за помощь энергично и умело. Тут было действующее с 1880 (и в городах вне черты) хорошо налаженное ОРТ (общество ремесленного труда среди евреев). ОРТ работал в кооперации с <...> «Джойнтом» («Комитет по распределению фондов помощи евреям, пострадавшим от войны»)51. Все они широко помогали еврейскому населению России. Тут и — возникшее в 1912 ОЗЕ (Общество охранения здоровья еврейского населения); оно ставило своей задачей заниматься не только прямым лечением евреев, но и открытием санаториев и амбулаторий для евреев, также и общей сангигиеной, уменьшать коэффициент заболеваемости, вести «борьб[у] с физической деградацией еврейского населения» (подобной организации еще не было нигде в России). Теперь, с 1915, оно устраивало для еврейских переселенцев на их пути и местах назначения — питательные пункты, летучие врачебные отряды, госпитали, амбулатории, приюты, консультации для матерей. — А с 1915 возникло и ЕКОПО (Еврейское Общество помощи жертвам войны); <...> ЕКОПО создало разветвленную сеть уполномоченных, обслуживающих еврейских беженцев в пути и на местах, подвижные кухни, столовые, снабжение одеждой, занятиями (бюро труда, технические курсы), сеть детских учреждений и школ. Великолепная организованность! — ведь вспомним, что обслуживали они примерно 250 тысяч беженцев и переселяемых52.

И.М. Троцкий, находясь с 1914 г. в нейтральной Дании, также подключился к кампании помощи еврейским беженцам, возглавив «Скандинавский центральный комитет помощи пострадавшим от войны евреям» («Skandinawiske centralkomiteen for de ved Krigen ulykkelig stillede Jader»). Напрямую сотрудничая с «Джойнт» и ее руководителем, знаменитым филантропом и общественным деятелем Феликсом Варбургом, эта организация занималась поставками продовольствия для еврейского населения, проживавшего в зоне военных действий. В архиве «Джойнт» сохранились документы, свидетельствующие об интенсивности этого сотрудничества.

И.М. Троцкий был общественным деятелем «Божией милостью», — потребность служить людям была его второй натурой, — писал хорошо знавший его Андрей Седых53.

К этому определению можно добавить, что для Ильи Троцкого — русского социалиста и либерала по убеждениям, благотворительность (цдака — ивр. Пі?7Х) была, по-видимому, единственной иудейской заповедью, которую он свято чтил, и во имя которой всю свою жизнь посвятил общественному служению. Ибо «благотворительность по своей важности равна всем остальным заветам вместе взятым»54.

На благородной стезе взаимопомощи, еврейского образования и здравоохранения в эмигрантской среде подвизалась большая группа общественно-политических деятелей из бывшей Российской империи. Со многими из них у И.М. Троцкого сложились и на всю жизнь сохранились прочные дружеские и деловые отношения. Судя по сохранившейся переписке, особенно последних двух десятилетий жизни Ильи Марковича, можно с уверенностью утверждать, что он был по природе своей человек терпимый и не амбициозный, а потому ни с кем из своих друзей, соратников по общему делу и близких знакомых не ссорился. Для русского эмигрантского сообщества, за все время своего существования сотрясавшегося от громких скандалов и персональных конфликтов, подобный тип личности — явление исключительное, можно даже сказать, уникальное.

Основной общественной организацией, работе в которой И.М. Троцкий посвятил более 6о лет своей жизни, было ОРТ (ORT, в настоящее время WorldORT) — Общество распространения ремесленного и земледельческого труда среди евреев. Эта просветительская и благотворительная организация была основана в 1880 г. усилиями знаменитого русско-еврейского предпринимателя, железнодорожного магната и филантропа Самуила Полякова и до революции работала только в Российской империи. По всей видимости, И.М. Троцкий имел контакты с ОРТом, еще находясь в России. В 1912 г. возникло ОЗЕ (OSE) — Общество охранения здоровья еврейского населения.

Исторически ОРТ и ОЗЕ работали в тесном контакте друг с другом, и И.М. Троцкий внес большой личный вклад в их деятельность, способствовав возникновению национальных отделений ОРТ-ОЗЕ в странах Латинской и Северной Америке55.

Отмечая различные аспекты деятельности Ильи Троцкого как «еврейского общественника», нельзя обойти вниманием его отношение к сионистскому движению. Насколько известно, еще на заре своей журналистской деятельности в России И.М. Троцкий был близок к кругу публицистов, сотрудничавших в еженедельнике «Рассвет» — еженедельнике Сионистской организации России, выходившем в Москве с января 1907 г. по июнь 1915 г. (запрещен цензурой). Это было самое популярное еврейское издание на русском языке, чей тираж к 1915 г. достигал десяти тысяч экземпляров.

Однако Россия никогда не воспринималась И.М. Троцким как Галут — место изгнания и отчуждения. Напротив, как подвижник-маскил он верил в возможность интеграции евреев в российское общество при условии обретения им демократических свобод. Поэтому непосредственного участия в сионистском движении Илья Маркович не принимал, хотя был знаком с его активистами Жаботинским и Моцкиным. Последний в годы Первой мировой войны возглавляет копенгагенское отделение Сионистской организации. Более того, документы свидетельствуют о том, что 7 ноября 1933 г. в Копенгагене И.М. Троцкий выступал на вечере, посвященном памяти скоропостижно скончавшегося Лео Моцкина56, а в 1937 г. в качестве наблюдателя принимал участие в работе 20 сионистского конгресса в Цюрихе57.

Помимо уже упоминавшихся ОРТ-ОЗЕ основные общественные институции, с которыми сотрудничал И.М. Троцкий до начала Второй мировой войны — это Общественный комитет по организации помощи голодающим в России и

Союз русских евреев в Германии. Деятельность последней организации, с 1921 г. возглавлявшейся известным еврейским филантропом Я.Л. Тейтелем — «веселым праведником», по определению Максима Горького — была в 1920-1930 гг. исключительно активной и успешной58. Союз помогал детям русско-еврейских эмигрантов, опекал сирот с Украины, родители которых погибли при погромах, заботился об их профессиональном образовании. В Союз обращалось и Общество помощи русским гражданам, и «не было случая, когда перед лицом действительно безысходного горя Союз не откликался, не протягивал и свою, всегда более сильную руку помощи, не считаясь с вопросами вероисповедания и национальности»59.

Общественное служение Ильи Троцкого в эти годы было полезным не только для голодающих Поволжья и обездоленных еврейских беженцев, но и для русской культурной диаспоры в целом. В августе 1921 г. И.В. Гессеном в Берлине был создан Союз журналистов и литераторов, который просуществовал до 1935 г. И.М. Троцкий в разное время был в нем председателем ревизионной комиссии и членом правления.

Как отмечалось выше, эмиграция являлась в своих собственных глазах единственным оплотом русской духовности и видела в своем существовании провиденциальную Идею — сохранить в целости и сохранности русскую культуру. В этой связи вся огромная интеллектуальная работа, которая шла в русском Зарубежье, была направлена на строительство русского культурного пространства в Европе. Однако говоря об этом «мире горнем», не следует забывать и о «мире дольнем» — бытовой стороне повседневной жизни эмигрантского сообщества. В материальном плане большинство эмигрантов бедствовало, а писатели и художники, не шибко-то роскошествовавшие на любимой родине, и вовсе влачили полуголодное существование. Финансирование русской культурной жизни — от создания издательств печатной продукции до организации концертов, консерватории и библиотек, — исходило исключительно от отдельных лиц — российских богатеев-филантропов, радевших за русскую культуру. В этой достаточно закрытой и до сих пор не изученной области эмигрантской жизни имело место явление, на которое первым из исследователей того времени указал А.И. Солженицын. Речь идет о том очевидном факте, что этнические русские из числа промышленников и аристократов, сумевших сохранить и даже преумножить свои капиталы в эмиграции, как ни странно, не выказали особого рвения в поощрении культурных инициатив своих соплеменников. На этом поприще несравненно активнее проявляли себя русские евреи. А.И. Солженицын пишет по этому поводу:

Вообще русские евреи оказались в эмиграции несравненно активнее других во всех видах культурно-общественной деятельности. Это было настолько разительно, что вылилось в статье Михаила Осоргина «Русское одиночество», напечатанной в газете русских сионистов «Рассвет», возобновленной Вл. Жаботинским60.

В этой статье Осоргин, о котором М. Алданов писал: «Это был человек, на редкость щедро одаренный судьбою, талантливый, умный, остроумный, обладавший вдобавок красивой наружностью и большим личным очарованием. <...> Все хорошо знавшие его люди признавали его редкие достоинства, его совершенную порядочность, благородство, независимость и бескорыстие»61, — говоря о равнодушии и редкой инициативности этнических русских, как знаковый фактор эмигрантского бытия отмечал:

В культурной (и иной) деятельности российских эмигрантов первое место, лидерство и инициатива принадлежат евреям. <...> Все большие благотворительные организации в Париже и Берлине лишь потому могут помогать нуждающимся русским эмигрантам, что собирают нужные суммы среди отзывчивого еврейства62.

Вспоминая филантропов из среды «отзывчивого еврейства», нельзя забывать и о «культурных ходатаях», которым они доверяли эти суммы, чтобы те могли их с толком и по справедливости распределить. К таким фигурам, а их было совсем немного, принадлежал и И.М. Троцкий. Его собственное финансовое положение в 1920-е было вполне благополучным. Об этом свидетельствует, например, замечание старого коллеги И.М. Троцкого, русскословца А.Ф. Авреха, который в письме к М.С. Мильруду от 29 апреля 1933 г. по поводу сбора пожертвований в пользу бывшего редактора «Русского слова» Ф.И. Благова, сильно нуждавшегося в эмиграции, сообщал, в частности, о том, что:

Хотел было я написать в Берлин бывш<ему> корреспонденту «Русского Слова» И.М. Троцкому, всей своей карьерой обязанному Фед<ору> Ив<ановичу>чу и оставшемуся с деньгами (или нажившему их) после революции63.

Следует особо подчеркнуть — поскольку это является еще одной характеристикой личности И.М. Троцкого, что, узнав о сборах в пользу Благова, он тотчас откликнулся, хотя, вынужденный к тому времени срочно покинуть ставшей нацистской Германию, сам находился в весьма стесненном финансовом положении. Об этом и о ситуации, в которой оказался И.М. Троцкий после прихода Гитлера к власти, речь пойдет ниже.

Другой косвенной характеристикой материального благополучия Троцкого в Веймарской республике служит тот факт, что при тогдашнем крайнем дефиците и высокой дороговизне жилья в Берлине64 он мог позволить себе снимать четырехкомнатную квартиру в престижном районе Вильмерсдорф65, причем в роскошном доходном доме, расположенном на центральном бульваре Курфюстендам. В 1913 г. по статистике в доходных домах на Курфюстендам проживало 120 миллионеров66. После войны здесь располагались популярные среди артистической богемы кафе, театр, руководимый Максом Рейнгардом, размещавшийся в бывшем Доме выставок бер-айнского Сецессиона67, кабаре, варьете, кинотеатры. В Вильмерсдорфе жили знаменитые художники и писатели: Георг Гросс, Генрих Манн, Анна Зегерс и др. Все это делало район своего рода берлинским культурным центром «золотых двадцатых»68. Кроме того, Вильмерсдорф считался «еврейским» районом (свыше 13 процентов его населения были «немцами «Моисеева закона»69).

Проживая с семьей в роскошной по тогдашним берлинским стандартам съемной квартире, И.М. Троцкий, как явствует из архивных документов, имел в собственности дом, находившийся неподалеку, в историческом районе Шарлоттенбург, по адресу Яговстрассе (Jagowstrasse)1. По всей видимости, он сдавал его внаем70.

Официальный доход И.М. Троцкого, который он под присягой заявлял в своих обращениях в немецкие учреждения в середине 1950-х на предмет выплаты ему трудовой пенсии, составлял 1о ооо РМ71 в год — постоянная зарплата в ОРТ-ОСЕ, плюс гонорары от журналистской и писательской деятельности — около 4000 РМ в год. С учетом премиальных отчислений и командировочных можно говорить о сумме годового дохода в районе 15 ооо РМ, что совсем немало по сравнению, например, с аналогичным показателем для среднего служащего или квалифицированного рабочего, составлявшим примерно 3600 РМ72.

Итак, даже без учета доходов от предпринимательской деятельности, о которых можно лишь догадываться, а также сдаваемого в аренду дома, И.М. Троцкий относился к категории весьма преуспевших в Германии эмигрантов.

Помимо общественной деятельности по линии ОРТ-ОСЕ, И.М. Троцкий явно не чуждался личной благотворительности. Например, в рассылке просительного письма, составленного в 1932 г. Алексеем Гольденвейзером, который занимался поиском спонсоров для поддержки русской общегерманской газеты «Новый век», среди имен состоятельных берлинцев из числа русско-еврейских эмигрантов указано также и его имя73.

В письме Дон Аминадо к И.М. Троцкому от 17 июля 1951 г.74, поэт ностальгически вспоминает о его хлебосольстве, и о богатых приемах, которые Илья Маркович устраивал для симпатичной ему литературной братии у себя на квартире:

А еще прошу сердечно кланяться <...> Анне Родионовне, к<о-то>рую и по сей день вижу во главе длинного, уставленного яствами стола, на Kurfustendamm 191 в те баснословные года!

Как публицист И.М. Троцкий был не очень плодовит. В течение пятнадцати лет своего эмигрантского «сидения» в Европе (1922-1938 гг.) он опубликовал около 8о статей, примерно по 5 статей в год. Преимущественно его печатали в рижской газете «Сегодня». Таким образом, как уже отмечалось, основным источником его доходов была отнюдь не журналистика.

В статье-некрологе «Памяти И.М. Троцкого» Андрей Седых, говоря уже об «американском» периоде его жизни, особо отмечает, что в рамках своего литературно-общественного подвижничества он вел со многими литераторами, учеными, артистами постоянную переписку, — основной целью которой, помимо сугубо информационных и личных вопросов, являлась организация помощи нуждающимся деятелям культуры из эмигрантской среды.

С полным основанием эти слова можно отнести и к «европейскому эмигрантскому» периоду жизни Ильи Троцкого. Именно в эти десятилетия он стал ходатаем по делам русских литераторов, и эта форма общественной деятельности была для него не менее важной, чем работа на ниве еврейского просвещения и взаимопомощи.

Наиболее значительной в рамках этого рода деятельности явилась кампания по номинированию писателя-эмигранта Ивана Бунина на Нобелевскую премию в области литературы, в которой он принял самое активное и действенное участие, о чем речь пойдет ниже.

Л.М. Брамсон

Включившись в деятельность еврейской взаимопомощи, все институции которой координировали свои действия друг с другом, И.М. Троцкий особенно сблизился с рядом видных деятелей ОРТа, в первую очередь с Л.М. Брамсоном — выдающейся личностью как среди евреев-общественников XX в., так и российских политических деятелей дореволюционного периода.

Леонтий (Леон) Моисеевич Брамсон родился в Ковно (Каунас) 29 апреля 1869 г., там же обучался в гимназии, затем посещал юридический факультет Московского Университета, который закончил в 1890 г. Со студенческих лет выступал как публицист и общественный деятель, статистик.

По окончании университета Л.М. Брамсон переехал в Петербург (1892 г.), где вошел в адвокатуру и одновременно занялся активной общественной деятельностью, которая с годами углублялась, охватывая различные стороны общероссийской и еврейской действительности. Как политический и общественный деятель Л.М. Брамсон сформировался под знаком двух начал — еврейского и русского. Русская культура и идеалистические заветы русского освободительного движения, преломившиеся через еврейское самосознание, в своем симбиозе привели к появлению особого русско-еврейского типа личности, представители которого сыграли значительную роль как в истории России, так и Европы XX столетия в целом. Характерной чертой деятельности людей этого типа являлось стремление приложить свои силы к конкретной работе на пользу народных масс. Сразу же по приезду в Петербург Брамсон принял деятельное участие в работах бывшего Комитета Грамотности при Вольно-Экономическом Обществе, а в 1892 г. начал работать в «Обществе распространения просвещения между евреями», где в 1894 г. принял на себя непосредственное заведывание еврейским училищем. Во второй половине 1890-х он привлекается также к работе Еврейского Колонизационного Общества75, которое тогда создало свой Центральный Комитет в Петербурге. В 1899-1906 гг. он фактическим являлся руководителем всей практической работы ЕКО того времени. Помимо общественной работы Брамсон заявляет себя как публицист. Он автор работ и исследований по вопросам просвещения и эмансипации еврейского народа, по истории еврейского движения в России. При его непосредственном участии была организована перепись еврейского населения России.

Работа в еврейских организациях в период их становления была целиком сосредоточена в руках небольшой группы петербургских филантропов старого закала, и впоследствии молодым общественникам — «оппозиции» пришлось пядь за пядью отвоевывать себе место и влияние для того, чтобы ставить более широкие задачи и отстоять новые, более демократичные методы общественной работы. Так было в ОПЕ, а затем и в ОРТе, в работе которого Брамсон76 принимает руководящее участие с 1908 г.77

Первая русская революция 1905 г. резко политизировала деятельность Брамсона, который с 1905 г., помимо ряда еврейских демократических организаций, также входит в общероссийский «Союз Освобождения»78. В 1906 г. вместе с такими легальными народниками, как В.А. Мякотин, А.В. Пешехонов, В.Г. Богораз, С.Я. Елпатьевский и др., Брамсон участвует в создании народно-социалистической партии (НСП) — т.н. «энесы», которая «допускала переход российского общества к социализму только в государственно-правовой форме, путем длительной и постепенной эволюции»79.

В декабре 1905 г. Леонтий Брамсон арестовывается по распоряжению Департамента полиции и некоторое время содержится в петербургской тюрьме «Кресты». Кульминационным пунктом его общеполитической деятельности стали выборы в 1-ю Государственную Думу (1906 г.), куда он избирается от родной Ковенской губернии блоком евреев-горожан и крестьян-литовцев. В Думе он — единственный из депутатов-евреев — входит в состав Трудовой Фракции и фактически становится одним из лидеров крестьянского представительства. После роспуска 1-ой Государственной Думы Брамсон вместе с другими депутатами выезжает в Выборг и подписывает знаменитое «Выборгское воззвание»80, за что, как и другие «выборжцы», отбывает трехмесячное тюремное заключение и лишается права впредь быть избранным в органы российского парламентаризма. В течение последующих лет он принимает неофициальное, но заметное участие в работе Трудовой фракции 2, з и 4-й Государственных Дум. На этой работе Брамсон сближается с А.Ф. Керенским и другими лидерами демократической и социалистической оппозиции. В 1907 г. НСП практически прекратила свою политическую деятельность как партия и Брамсон работает главным образом по «еврейской линии». После начала Первой мировой войны он активно участвует в деятельности ЕКОПО — организации, занимавшейся распределением помощи беженцам и выселенцам. Однако наибольшее внимание Брамсон по-прежнему уделяет работе ОРТа, которому именно в годы войны удалось втянуть в сферу своего влияния и идей широкие кадры еврейской интеллигенции, рабочих, ремесленников и пр.

НСП возродилась после Февральской революции 1917 г., когда в нее влилась организация «трудовиков»81. Вместе они образовали Трудовую народно-социалистическую партию (ТНСП), которая, имея в своих рядах видных представителей интеллектуальной элиты, была широко представлена во Временном правительстве. Как энес Л.М. Брамсон вошел в Петербургский Совет Рабочих Депутатов. Партия делегировала его в состав Исполнительного Комитета и на этом посту он проявил себя также неутомимым работником. При этом он отказался от предложенного ему Керенским портфеля товарища министра юстиции и сенатора, как и от всяких «званий» и официальных постов в революционной России. Это не помешало ему, однако, стать одним из авторов закона о равноправии евреев, изданного Временным Правительством 22 марта 1917 г.

В конце 1917 г. энесы самым решительным образом выступили против большевицкого октябрьского переворота. Сразу же после захвата власти большевиками ЦК ТНСП издал прокламацию, в которой разъяснялся преступный характер свершившегося:

Захватчиками и насильниками — большевиками расстроены ряды революционной демократии в тот момент, когда ей особенно нужно было быть сплоченной перед угрозой внешнего врага и накануне выборов в Учредительное собрание.

В 1918 г. Брамсон, подвергавшийся преследованиям со стороны большевиков, вынужден покинуть Петроград и переселяется в Киев, где возвращается к практической работе на пользу ОРТа. Шла эпоха гражданской войны, кровавых погромов. Совещание еврейских общественных деятелей постановляет образовать Заграничную Делегацию ОРТа, в составе которой в 1920 г. Л.М. Брамсон выезжает в Западную Европу82, и в августе 1921-го на конференции общества ремесленного труда в Берлине было принято решение о преобразовании ОРТ во всемирную организацию <WorldORT>. С этого времени штаб-квартира ОРТ находилась в Берлине, его филиалы открылись в разных городах Германии. ОРТ стало не только благотворительной организацией, но и культурным, политическим и интеллектуальным центром русско-еврейской эмиграции в Берлине. <...> Деятельность организации в Германии в основном завершилась с приходом к власти нацистов, но и после установления нацистской диктатуры одна из мастерских ОРТ в Берлине продолжала функционировать еще около 10 лет83.

В последние 20 лет своей жизни Брамсон посвятил себя целиком и безраздельно созданию и укреплению мировой федерации организаций ОРТа. Он поддерживал время от времени свои старые связи с российской политической эмиграцией, входя в состав Центрального Комитета народных социалистов (вместе с В.А. Мякотиным, С.П. Мельгуновым, М.А. Алдановым и др.), но его время, его силы и его внимание были отданы ОРТу, председателем которого он был избран в 1923 г. На этом посту Брамсон стал не только признанным и авторитетным руководителем ОРТа для всех стран и материков, но и организатором и управителем его финансовой базы.

С огромной энергией и тщательностью он проводил труднейшие финансово-пропагандистские кампании в пользу ОРТа в Англии, Франции, Германии, США и даже Южной Африке. В самый разгар Второй мировой войны, страдающий тяжелой болезнью, Л.М. Брамсон после падения Парижа оказался в Марселе, в зоне, где и скончался 2 марта 1941 г.84.

По всей видимости, именно Леон Брамсон привлек И.М. Троцкого к участию в ТНСП. Однако как «политик» И.М. Троцкий себя в целом не проявил. Он имел «убеждения» и в соответствии с ними ориентировался на близкое ему по духу и кругу общения политическое движение, но не более того. В 1926-1933 гг. И.М. Троцкий, будучи секретарем ОРТа, работал рука об руку вместе с Л.М. Брамсоном, который, надо полагать, и направил его впоследствии (1935) в Южную Америку с целью организации там филиалов ОРТ и ОЗЕ. По свидетельству под присягой Я.Г. Фрумкина — в те годы заместителя Брамсона, И.М. Троцкий как официальный представитель этих организаций вел очень успешную работу по сбору средств для их деятельности в Голландии, Швейцарии, Чехословакии, Югославии и Балтийских странах.

Другими видными деятелями ОРТ, с которыми судьба в эти годы связала И.М. Троцкого на всю жизнь, были М.А. Алданов, Г.Я. Аронсон, А.Б. Гольденвейзер и Я.Г. Фрумкин. Трое последних в 1960-х участвовали в составлении и редактировании сборников «Книга о русском еврействе»: «От 186о-х годов до революции 1917 г». (1960) и «1917-1967» (1968), в которых среди прочих были опубликованы четыре статьи И.М. Троцкого.

М.А. Алданов

Марк Алданов (Ландау) — один из самых популярных русских писателей эмиграции, чьи книги издавались внушительными тиражами на многих европейских языках, был не только известным ученым, прозаиком и публицистом, но также активным политическим деятелем. Его жизненный путь типичен для русского эмигранта первой волны: он при-ветствовал Февральскую революцию, резко отрицательно отнесся к революции Октябрьской, затем эмигрировал, проделав известный маршрут Константинополь — Берлин — Париж — Нью-Йорк — Ницца. В его биографии не было столь ярких моментов, сколь, например, у Бунина или Набокова, он практически никогда не оказывался в центре всеобщего внимания, не был предметом сплетен, не был замешан ни в один громкий скандал; будучи одним из наиболее плодовитых эмигрантских романистов, никогда не был признан первым эмигрантским писателем, однако вклад Алданова в историю эмиграции трудно переоценить.

Многие факты алдановской биографии позволяют представить его общественную деятельность как постоянную борьбу за репутацию эмиграции:

... Алданов сознательно конструировал свою биографию, исходя из своеобразного кодекса эмигрантской чести и своих представлений об исторической роли эмиграции, чем было обусловлено его поведение в тех или иных значимых с этой точки зрения ситуациях. Известен, например, случай, когда он отказался при знакомстве пожать руку Нестору Махно. Столь же принципиальным стал разрыв отношений с А.Н. Толстым после его возвращения в Советскую Россию. <...> Осознание себя как объекта истории и как представителя эмиграции накладывало особую ответственность за свою репутацию, в первую очередь, политическую, а личная биография становилась политическим аргументом в борьбе большевистской и эмигрантской идеи. В этом смысле Алданов уподоблял себя дипломату, ежедневно в официальных выступлениях и в быту представляющего свою страну и являющегося ее лицом. С другой стороны, его деятельность вполне вписывалась и в масонские представления о жизнестроительстве , а он, как многие другие эмигрантские политики и общественные деятели, был масоном. В итоге ему одному из немногих эмигрантских общественных деятелей удалось сохранить свою биографию незапятнанной, заслужив таким образом репутацию «последнего джентльмена русской эмиграции»85.

В Париже Алданов окончил Школу социальных и экономических наук, работал химиком, сотрудничал с журналом «Современные записки» и газетой «Последние новости» и даже попытался наладить собственное издательское дело — журнал «Грядущая Россия» (1920), но безуспешно. В 1922 г., когда взошла звезда «русского Берлина», Алданов приехал в столицу Германии, жил здесь до 1924 г., а затем вновь перебрался в Париж, где вел кипучую общественно-политическую и литературную деятельность: член парижского Союза русских писателей и журналистов, впоследствии входил в его правление; заведующий литературным отделом газеты «Дни» (с 1925 г.) и литературно-критического отдела газеты «Возрождение» (с 1927 г., совместно с В.Ф. Ходасевичем); член редакционного комитета парижской газеты «День русской культуры» (1927); участник «воскресений» у Мережковских, собраний журнала «Числа», франко-русских собеседований (1929). Алданов был энесом. Вместе с Брамсоном входил в исполнительное бюро ТНСП и участвовал в работе РДО. Он также являлся членом-основателем масонских лож «Северная Звезда» (1924) и «Свободная Россия» (1931).

После оккупации Франции гитлеровскими войсками Алданов с женой в 1940 г. перебрались за океан и поселились в Нью-Йорке, где в 1942 г. писатель совместно с М.О. Цетлиным основал «Новый журнал», издающийся и по сей день. В 1947 г. Алдановы снова поселились во Франции, в Ницце. Здесь писатель скоропостижно скончался 25 февраля 1957. Здесь же он и похоронен в семейном склепе на русском православном кладбище Кокад.

Что касается личности Марка Алданова как мыслителя и писателя, то уместно привести мнение Александра Бахраха литературного критика эмиграции, обладавшего верным глазом, хорошим вкусом и отточенным слогом:

«Случай». Случай с заглавной буквы — его Алданов ставил в центр истории, в центр жизни каждого человека. Многие и очень по-разному пытались его определить. Были и такие, которые вообще это понятие решались отрицать, утверждая, что случаи только псевдоним незнания. Между тем, Алданов, порой даже с непривычной для него страстностью, верил, что все, что происходит в мире, включая само создание нашей планеты и возможное ее исчезновение, все, все — «дело случая», и он подчеркивал, что «всю историю человечества с разными отступлениями и падениями можно представить себе, как бессознательную, повседневную и в то же время героическую борьбу со случаем». В этом — основа его миросозерцания, и эти утверждения, эта борьба, собственно, является лейтмотивом всех его романов, да, пожалуй, всех его писаний, потому что можно было бы сказать, что ни о чем другом он по-серьезному не думал.

Оттого-то, по его глубокому убеждению, ходячее наставление — «ничего не оставляй на случай» кажется ему предельным выражением высокомерия и легкомыслия. Легкомыслия, потому что все наши знания основываются на вероятности, на случае и в конечном счете способны только доказать, что со всеми нашими открытиями и техническим прогрессом мы мало что знаем, притом не знаем главного. Более всего вероятно, что Алданов был агностиком и признавал, что не представляет возможности непессимистического атеизма. Пессимистом он был довольно крайним. Ну, а дальше... Никто не способен заглянуть в чью-либо душу. <...>

Какие бы критические замечания по адресу Алданова-прозаика ни высказывались, иногда, вероятно, в чем-то справедливые, какие бы упреки в «западничестве» к нему ни были обращены, все его книги были всегда повествованиями, написанными умным человеком, который, как всякий умный человек, умом своим не щеголяет, не выставляет его на первый план, им не любуется, но от него не отрекается, потому что сам его сознает86.

Из всех многочисленных знакомых Ильи Троцкого в литературных кругах русского Зарубежья именно с Алдановым его связывали отношения, которые можно охарактеризовать как доверительные. К личности Марка Алданова мы еще вернемся в Главе 6, в разделе, посвященном его переписке с И.М. Троцким.

Г.Я. Аронсон

Из всех сподвижников И.М. Троцкого на поприще общественно-политической деятельности «политиком» по большому счету был на протяжении всей своей жизни только Григорий Яковлевич Аронсон — идейный меньшевик, член ЦК Бунда в 1922-1951 гг., историк, публицист, многолетний (с 1922 г.) сотрудник «Социалистического вестника» и видный деятель ОРТ. Увлекшись социал-демократическими идеями еще в гимназические годы, Аронсон в 1908 г. вступил в Бунд, а с 1909 г. начал сотрудничать с ОРТ. После Октябрьского переворота он, как непримиримый противник большевиков и деятель правого крыла Бунда, был арестован и посажен в Бутырскую тюрьму (о чем рассказывает в своих воспоминаниях87), а в 1922 г. выслан из страны.

Приехав в Германию, Аронсон поселился в Берлине, работал в архиве Бунда, печатался в эмигрантских газетах и журналах. Возобновил сотрудничество с ОРТом, приняв участие в подготовке изданий этой организации. В 1926-1931 гг. Г.Я. Аронсон являлся генеральным секретарем Центрального правления Всемирного союза ОРТ. В 1930 г. написал исторический очерк «Возникновение ОРТа. Страница из истории русско-еврейской интеллигенции»88.

В 1933 г., после прихода к власти нацистов, Григорий Яковлевич перебирается в Париж, где продолжает вести активную общественно-политическую деятельность: член Комитета Парижского политического Красного Креста, Объединения русско-еврейской интеллигенции (1934-1937). После оккупации Франции гитлеровскими войсками Аронсон перебирается за океан и с 1940 г. живет в Нью-Йорке. Здесь он был сотрудником редакции газеты «Новое русское слово», печатался в «Новом журнале» и прессе на идише. Он автор многочисленных исторических, публицистических и мемуарных публикаций на русском языке и идише, среди которых «Еврейская проблема в Советской России» (1944.) и «Антисемитизм в Советской России» (1953), а также двух сборников стихов на русском языке (1916, 1923). Отрывки из мемуаров Г.А. Аронсона89, рисующие политическую жизнь русского общества революционной эпохи, звучат по-прежнему актуально:

Либерализм в России всегда имел и сейчас имеет плохую прессу Исследователи, историки, социологи, философы избирают полем своей деятельности изучение других, более характерных для русского общественного развития, экстремистских, максималистских направлений, — будь это в области политики, мысли, литературы, искусства. Демонические образы Бакунина и Ленина до сих пор привлекают к себе наибольшее внимание в области политических движений. А в области русской философской мысли и художественного творчества до сих пор доминируют страдальческие тени: от Достоевского и Владимира Соловьева до Александра Блока. Вероятно, этому есть оправдание, — и ключи к нему приходится искать в том, что над русской жизнью тяготеет, волнуя весь мир, проблематика русской революции, — призрак которой замаячил еще при жизни Бакунина и Достоевского, а жертвами трагических превращений которой являются современники, — свидетели крушения империи, двух революций и двух мировых войн...

К проблематике революции русские либералы имели свой особый подход. Взлеты революции их естественно не увлекали, ее максимализм их отталкивал, отпугивал и ужасал. Неудивительно, что широкое общественное мнение мало интересовалось либерализмом, — и в первые годы эмиграции даже первые книги либеральных мемуаристов не вызвали к себе сколько-нибудь пристального внимания. Об этом приходится пожалеть, ибо — нет сомнения, — что для уяснения русского прошлого трагическая судьба либерализма в России не менее поучительна, чем судьба, постигшая все другие общественные течения в России...

В.А. Маклаков, один из ретроспективных критиков либерализма и сам революционер поневоле, в одной из своих книг счел нужным выступить и в защиту либеральной формулы прогресса. «Идеи либерализма теперь не в фаворе, — писал он. — Сейчас отстаивают не «права человека», а «силу государственной власти»... Я не только не отрицал этих идей, но находил, что если бы даже должно было признать, что эпоха личной свободы в мире окончилась, и вернулось время управления сверху, или что прогресс состоит в том, чтобы человеческое общество превратить в улей или муравейник, в чем Муссолини, Гитлер и Сталин между собой солидарны, — то и в этом случае в России 20 века для таких взглядов не было почвы. Нападки на либерализм, как таковой, получили свой raison d'etre90 в государствах, где личная свобода все свои результаты дала и показала свою оборотную сторону... В России этого не было; она недаром была отсталой страной. Ей еще нужно было именно то, в чем многие уже разочаровались на Западе; была нужна самодеятельность личности, защита личных прав человека, ограждение его от государства. Прогресс для России был в этом. <...>

Делом революционеров была только октябрьская революция. <...> Но их большевистская революция была вредна потому, что ее цели были России не нужны. Во славу «теории» она осуществила их силой; но такая победа полезных результатов дать не могла. И, действительно, пока еще не достигнуто ничего из того, чего октябрьская революция добивалась, — ни народовластия, ни равенства, ни господства трудящихся, ни коммунизма.

В уродливой форме вернулась личная власть, привилегии «классов», хотя и других, всемогущество бюрократии, беззащитность народа и человека, т.е. все язвы старых порядков. Конечно, командные высоты оказались в руках партии, новых людей; сложилась новая аристократия, новый двор и «угодники»; трудящиеся сделаны были полными париями; честолюбивые люди стремятся выйти в бюрократию и властвовать над народом. Новые господа своей личной судьбой могут быть и довольны; но революция ставила не эти задачи и потому не она победила.

На общем несчастье выиграли только отдельные люди. <...>

Чем объяснить в таком случае загадку победы Ленина, от идей и лозунгов которого все отталкивались, все буквально шарахались? Ролью личности в истории, которая столь недооценивалась марксистской мыслью?

Или тем, что в революции Ленин оказался человеком одержимым, мономаном, обладал железным упорством, и был единственным характером среди претендентов на власть? Или не последнюю роль тут сыграла особенность психологии большевистской среды, того слоя профессиональных революционеров-большевиков, который облыжно называли «железной когортой», но который на деле отличался бесхребетностью и беспринципностью, и авторитарностью, и склонностью к беспредельному послушанию?

Как это ни покажется парадоксальным, но в большевизме издавна, — еще со времени уральских большевиков 1902-03 г., выразивших уже тогда готовность к вождизму, к подчинению личной диктатуре, — сложились предпосылки для образования слоя исполнителей с гибкой поясницей, впоследствии столь напоминавших собою готовых на все чиновников старого режима, а порой и превосходивших их своей лакейской психологией...

А.А. Гольденвейзер

Алексей Гольденвейзер — представитель известной в России фамилии, члены которой ярко заявили себя на поприще юриспруденции и культуры. Его отец Александр Соломонович — один из крупнейших русских правоведов-цивилистов, долгие годы бессменно возглавлял киевскую адвокатуру, автор работы «Преступление — как наказание, а наказание — как преступление» (1908), в которой, возлагая вину за преступление в первую очередь на общество, предлагал заменить наказание преступникам принципом попечения. Эта публикация была высоко оценена Толстым.

Двоюродным братом Алексея Александровича был входивший в 1895-1911 гг. в близкое окружение Л.Н. Толстого знаменитый пианист и композитор А.Б. Гольденвейзер (чья сестра была замужем за известным литературоведом, пушкинистом М.О. Гершензоном)

А.А. Гольденвейзер пошел по стопам отца и, проштудировав курсы юриспруденции в Киевском, Гейдельбергском и Берлинском университетах, стал к началу 1910-х киевским адвокатом и общественным деятелем. Человек русской культуры, как и большинство детей еврейской элиты того времени, он, однако, понимал и язык еврейской «улицы», хотя сам идиш оставался для него «малознакомым» языком91.

С самого начала своего «служения» Алексей Гольденвейзер заявлял себя как «общественник», а не политик. При этом, симпатизируя эсерам в студенческие годы, он затем становится левым либералом, близким к партии народной свободы (кадетам).

28 июля 1921 г. А.А. Гольденвейзер с женой бежали через российско-польскую границу из Совдепии и в октябре 1921 г. оказались в Берлине.

Будучи молодым адвокатом «без имени» — ему шел тридцать первый год, Гольденвейзер <...> первое время, естественно, имел проблемы с трудоустройством. Однако вскоре он завоевал себе имя и оброс клиентурой. В немалой степени профессиональному успеху сопутствовала его общественно-публицистическая деятельность. Он публиковал статьи на актуальные политические темы, а также исторического и историко-культурного характера, в крупных русскоязычных газетах — берлинской «Руль», парижской «Последние новости», рижских «Сегодня» и «Народная мысль»; последняя позиционировала себя как «орган демократического еврейства в Латвии».

Помимо этого А.А. Гольденвейзер часто выступал с чтением публичных лекций, например, по вопросу о демократии, которую он понимал в классическом, «токвилевском» смысле:

«Полнота и всеобщность политических прав — это не равенство выигрыша, это равенство шанса. Они являются функцией человеческой свободы. И поэтому в данном случае уместен парадокс о том, что именно демократия есть строй неравенства, где могут различно проявляться индивидуальности»92.

Апологет буржуазного индивидуализма, предполагающего примат частных интересов над коллективными установками, Гольденвейзер уже в середине 1920-х заметил рост антисемитизма в демократической Веймарской республике:

Изречение «Каждая страна имеет тех евреев, которых она заслуживает», едва ли применимо к нынешней Германии. Германия не заслуживает таких евреев, каких она имеет. Немецкие евреи — самые лучшие граждане новой Германии. Они преданы отечеству до полного национального самоотречения, они составляют могучий фактор его хозяйственного и культурного развития, они неудержимо сливаются с коренным населением путем крещения и смешанных браков. И, тем не менее, антисемитизм процветает в современной Германии, заражая все более широкие круги и принимая все более уродливые формы. Немецкие евреи — искренние патриоты. Для них родной язык — немецкий, родная культура — германская93.

Вершиной общественной деятельности Алексея Гольденвейзера явилось его активное участие в «деятельности двух берлинских организаций — Союза русской присяжной адвокатуры и Союза русских евреев (СРЕ) в Германии»94. Особо отметим огромный личный вклад Гольденвейзера в дело обустройства русских эмигрантов в Германии, обеспечение юридического равноправия между ними и коренными жителями страны, а с приходом к власти нацистов — в организацию кампании по предоставлению евреям, бегущим из Европы, аффидевитов, то есть документов, дающих право на въезд в США.

Не принадлежа формально ни к одной партии, Гольденвейзер принял активное участие в создании Республиканско-демократического союза в Праге (1923) и германского Республиканско-демократического объединения (1927), тесно связанного с милюковским РДО, образовавшимся в Париже еще в 1924 г. Возникновение РДО стало результатом соглашения широкого круга лиц, среди которых имелись деятели различных демократических партий, от левых кадетов до правых социалистов и энесов включительно, а также члены многих общественных организаций (в том числе ОРТа).

Интересно, что в вопросе о государственном устройстве будущей «свободной» России Гольденвейзер выступал за создание федеративной республики, в состав которой входили бы крупные автономные территориально-административные единицы. При этом предлагалось учесть «опыты, произведенные советской властью».

А.А. Гольденвейзер, прожив в Берлине около шестнадцати лет, эмигрировал в 1937 г. в США, где еще с дореволюционных времен обосновались его старшие братья. Один из них, профессор Александр Александрович Гольденвейзер, стал знаменитым американским антропологом, а другой — Эммануил Александрович — экономистом, заведующим исследовательским отделом Федеральной резервной системы Американского Центрального банка.

Сестры Алексея Александровича, не сумевшие вовремя уехать из Франции, были в декабре 1943-го арестованы нацистами в Ницце, депортированы и погибли в концентрационном лагере.

С 1938 г. Алексей Александрович жил в Нью-Йорке, где в 1942 г. основал «Общество русских юристов». В годы Второй мировой войны он помогал эмигрантам из оккупированной Европы, а после ее окончания защищал в юридических инстанциях интересы граждан, предъявлявших претензии к немецкому правительству. В частности, он вел дела В.В. Набокова-Сирина и его жены Веры Евсеевны Набоковой-Слоним95, а также И.М. Троцкого, дружеские отношения с которым поддерживал до конца его жизни. В 1944 г. А.А. Гольденвейзер выпустил книгу о Якове Тейтеле и сборник статей и речей «В защиту права».

А.А. Гольденвейзер долгие годы поддерживал теплые отношения с Буниным. В РАЛ, например, хранятся восемь его писем только за 1953 г.96

С.Л. Поляков-Литовцев

И.М. Троцкого и Соломона Львовича Полякова-Литовцева — одного из самых видных и авторитетных либеральных публицистов русского Зарубежья связывали и профессиональные и дружеские отношения. Личность этого незаурядного литератора, переводчика, мемуариста — до сих пор изучена мало97.

В дореволюционный период Поляков-Литовцев был аккредитованным корреспондентом газеты «Речь» при Государственной думе, т.е. имел допуск в знаменитую тогда «ложу прессы», которую В. Шульгин не без ядовитого остроумия назвал «чертой оседлости» — из-за обилия в ней журналистов-евреев. С 1915 г. Поляков-Литовцев был иностранным корреспондентом «Русского слова» в Англии, поэтому ему, в отличие от многих коллег по творческому цеху, «бежать» от большевиков не пришлось. Как и И.М. Троцкий, он приобрел статус «русского эмигранта» просто оставшись навсегда на Западе.

Деятельность Полякова-Литовцева в Лондоне не только как журналиста, но и как трезвомыслящего политического эксперта и при этом честного и порядочного человека, высоко оценил дипломат К.Д. Набоков (дядя писателя В.В. Набокова, с мая 1917-го руководивший российским посольством в Лондоне):

Наиболее ценными моими советниками, людьми, придававшими мне бодрость духа и ясность мысли за это время, людьми, которым я до конца жизни буду благодарен за оказанную ими мне нравственную поддержку, были: бывший корреспондент «Нового времени» Г.С. Веселицкий-Божидарович (82-х летний старик, человек совершенно исключительного ума, сердца и знаний), давний мой друг Г. А. Виленкин (бывший русский финансовый агент в Лондоне, Вашингтоне и Токио), С.Л. Поляков-Литовцев («Русское слово») и лейтенант Абаза — светлейший образец самозабвенного патриота98.

В 1920 г. Поляков-Литовцев перебрался в Берлин, где в качестве соредактора подвизался в издании газеты «Голос России» («демократического толка без определенной партийной принадлежности»; выкупленная затем эсерами, она изменила название на «Дни» (редактор — А.Ф. Керенский)99. В ней Поляков-Литовцев, как и его старый товарищ-«русскословец» И.М. Троцкий, был среди «залетных» авторов. С 1923 г. Поляков-Литовцев жил в Париже. Солженицын особо отмечает

его, перечисляя главных авторов газеты «Последние новости» (редактор — П.Н. Милюков):

Среди сотрудников и острый публицист С.Л. Поляков-Литовцев (а ведь научившийся «говорить и писать по-русски только в 15-летнем возрасте»)100.

В Париже Поляков-Литовцев вел бурную общественную деятельность. Он входил в состав руководства «Союза русских писателей и журналистов», участвовал в деятельности Республиканско-демократического объединения, различного рода литобъединений (например, «Зеленая лампа»101 и «Кочевье»102), многочисленных еврейских организаций. Состоял и в масонской ложе «Северная звезда», где выступал с докладами, участвовал в дискуссиях. 27 мая 1928 г. Поляков-Литовцев принимал участие в проходившем в Париже диспуте «Об антисемитизме в Советской России». Главный пафос его выступления сводился к тому, что евреям и их «оппонентам» — злобствующим, но по-своему «прямым и честным» юдофобам — следовало бы встретиться и предельно откровенно выяснить, что каждой из сторон «не нравится» друг в друге. В результате таких дебатов, несколько прекраснодушно предполагал он, могли бы разрешиться обоюдная ненависть, затаенные обиды, недоверие и предвзятость, накопившиеся в ходе долгой истории совместного существования русских и евреев на одной земле.

Через два дня после диспута, 29 мая, под псевдонимом Литовцев, он опубликовал в «Последних новостях» статью «Диспут об антисемитизме», которая по существу представляла собой текст его выступления и призывала к спокойному диалогу:

...Для того, чтобы беседа была плодотворной и действовала оздоровляюще, было бы необходимо привлечь к спору несколько честных людей, которые возымели бы мужество объявить себя антисемитами и чистосердечно объяснили бы, почему они антисемиты, не ссылаясь при этом на «проекции иудаистического мессианизма», до которых сто одному из ста антисемитов решительно нет никакого дела... Просто, без лукавства, сказали бы: «мне не нравится в евреях то-то и то-то». А вместе с ними должны бы выступить несколько не менее искренних евреев с ответами: «а в вас нам не нравится то-то и то-то»... Можно быть абсолютно уверенным, что такой честный и открытый обмен мнений, при доброй воле к взаимному пониманию, принес бы действительную пользу и евреям, и русским — России...

Выступление Полякова-Литовцева на диспуте и его статья в «Последних новостях», в которых поднималась крайне острая тема русско-еврейских и, шире, иудеохристианских отношений, не прошли незамеченными, вызвав разные реакции в эмигрантских кругах, в том числе заметки З. Гиппиус «Не нравится — нравится». Однако самой значительной реакцией и ответом того мира, которому Поляков-Литовцев бросал перчатку, стала книга В. Шульгина «Что нам в них не нравится» (1929) — тем самым появление одного из ключевых текстов, своего рода «декларации русского интеллектуального антисемитизма», было спровоцировано именно Поляковым-Литовцевым

В дискурсе русского Зарубежья Поляков-Литовцев находился на самом острие противостояния либерального лагеря, к которому кровно принадлежал, с консерваторами-охранителями и радикалами-монархистами. Один из представителей последних, писатель Н.Н. Брешко-Брешковский — сын «бабушки русской революции», эсерки Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (кстати, один из родоначальников русского шпионского и политического детектива и одновременно русский нацист),

идеологически объединяя Полякова-Литовцева и другого журналиста-еврея, П. Рысса, писал в предисловии к своему роману «Под звездой дьявола»: «В «Последних Новостях» <они> оба изощрялись в обливании клеветническими помоями русской армии, ее генералов, ее Верховного Вождя. Повторялась набившая оскомину пошлятина о реакционно настроенных ландскнехтах, о царских генералах, мечтающих о реставрации и удушении «завоеваний революции». Поднялась какая-то остервенелая травля. Травили с пеной у рта нескольких десятков тысяч мучеников-бойцов, к великому сожалению Рыссов и Поляковых-Литовцевых избежавших «стенки» и «чрезвычайки».

Весной 1926 года Поляков-Литовцев посетил Эрец-Исраэль и по возвращении в Париж описал это путешествие в серии очерков, напечатанных в «Последних новостях», а также выступил перед членами сионистской организации «Бней-Цион», делясь своими впечатлениями о Святой земле. Согласно отчету, помещенному в редактируемом В. Жаботинским еженедельнике «Рассвет», Поляков-Литовцев говорил о том, что <...> в Палестине, по его мнению, имеются огромные возможности для евреев. От самого еврейского народа зависит превращение страны в еврейский «дом»103.

После оккупации Франции немцами в 1940 г. Поляков-Литовцев перебрался в США, где сотрудничал с «Новым журналом» и газетой «Новое русское слово», входил в «Союз русских евреев», являвшийся продолжением в новых условиях деятельности парижского Объединения русско-еврейской интеллигенции. Он умер от саркомы в Нью-Йорке сразу же после окончания войны. Некролог ему в «Новом журнале» написал Андрей Седых104.

Я.Г. Фрумкин

Из всех сподвижников И.М. Троцкого, всю жизнь поддерживавших с ним близкие отношения, Я.Г. Фрумкин является наиболее «закрытой» фигурой. Сведения о нем в научной литературе крайне скудны, хотя он был весьма влиятельным «видным деятелем различных еврейских организаций», масоном, членом СРПА (Союза русской присяжной адвокатуры) в «русском» Берлине105.

Родившийся в один год с И.М. Троцким (1879) в Ковно (Каунас), в состоятельной еврейской и, по всей видимости, достаточно эмансипированной семье, Яков Фрумкин по окончанию гимназии учился в Гейдельбергском и Петербургском университете, окончив последний по юридическому факультету в 1903 г. В студенческие годы он занимался исследованиями еврейской местечковой жизни; публиковался в юридических и еврейских изданиях; принимал участие во всех съездах и конференциях Союза для расширения равноправия евреев в России, входил в состав Политического бюро при евреях — депутатах IV Государственной думы. С 1905-1907 гг. активно сотрудничал с ОРТ. В 1906 г. вместе с Брамсоном вошел в комитет по выработке нового устава этой организации. В общероссийской политической жизни Яков Фрумкин, также как Алданов, Брамсон и И.М. Троцкий участвовал в работе НТСП, т.е. был «энесом». До революции Фрумкин зарабатывал на жизнь как адвокатской практикой, так и управленческой службой на крупных капиталистических предприятиях.

После октябрьского переворота Фрумкин эмигрировал в Германию и жил в Берлине, где Брамсон привлек его к работе в ОРТе. В 1921 г. был секретарем съезда ОРТа в Берлине, на котором тот был преобразован во всемирную организацию. В своем заявлении под присягой от 11 декабря 1958 г.106, касающемся деятельности И.М. Троцкого в ОРТ-ОСЕ, Фрумкин сообщил, что являлся вице-президентом обеих организаций в 1920-1930 гг., а в настоящее время возглавляет нью-йоркское отделение ОРТа.

Берлинский период жизни Фрумкина был, по-видимому, весьма удачен. Он подвизался в крупнейшем немецком издательстве «Ульштайн», выпускавшем в начале 1920-х литературу на русском языке, сотрудничал с эмигрантским издательством «Слово», входил в руководство его книготорговой фирмы «Логос». И «Слово» и «Логос» по существу являлись дочерними фирмами издательства «Ульштайн».

Здесь, как пример сотрудничества Фрумкина и Троцкого, отметим, что Илья Маркович сумел издать в «Ульштайне» свой перевод романа эстонского прозаика-модерниста Августа Гайлита (о нем см. ниже), скорее всего, именно по протекции Якова Григорьевича.

Яков Фрумкин, слывший убежденным «германофилом», сидел в гитлеровской Германии «до предела», хотя «при его связях вполне мог уехать вскоре после прихода нацистов к власти». По свидетельству Гольденвейзера, который будучи «оптимистом» и германофилом сам уехал из Берлина лишь в 1937 г., деятельность Фрумкина была исключительно важной и хорошо отлаженной. Как юрисконсульт Берлинской еврейской общины по делам евреев — подданных иностранных государств он оказывал помощь самому широкому кругу нуждавшихся в ней людей. После роспуска нацистами СРЕ в Германии Фрумкин занимался своей деятельностью полулегально.

«Заменить его будет очень трудно, — сетовал Гольденвейзер в письме к Тейтелю от 21 сентября 1938 г., когда, повидимому, узнал, что Фрумкин все же решил перебраться в Париж, — <...> Он сумел войти в дело и фактически им управлять, а также информировать Вас толково и исчерпывающе»107.

Во Франции Я.Г. Фрумкин продолжал свою общественную деятельность. В 1939 г. он участвовал в вечере памяти Я.Л. Тейтеля, где выступил с большой речью. После оккупации Франции нацистами Я.Г. Фрумкин в 1941 г. переехал в США; живя в Нью-Йорке, с 1956 г. возглавлял СРЕ в Америке.

Владимир Гроссман

Владимир Гроссман на колоритном фоне русского Зарубежья фигура малозаметная: будучи русским евреем по происхождению (род. 1884 г. в г. Темрюк на Северном Кавказе), а по образованию агрономом и правоведом (учился в Берлинском и Петербургском университетах), он, с молодости посвятив себя журналистике, подвизался исключительно в еврейской печати. Впрочем, свою книгу «Паутина пангерманизма», посвященную экспансионистской политике кайзеровской Германии и угрозам, исходящим от нее для соседних народов — датчан, поляков, чехов, французов, — он издал в Канаде на английском.

С 1915 г. В. Гроссман представлял в Копенгагене петроградское отделение «Комитета защиты евреев». Здесь, сблизившись с видными представителями датской социал-демократической партии, всегда стоявшей на умеренных позициях, он стал публиковать свои статьи в крупнейшей датской ежедневной газете «Politiken»109, поддерживавшей в те годы датскую социально-либеральную партию, и издал на идише публицистическую книгу о датских евреях110. К этому времени относится и его знакомство с тогдашним корреспондентом «Русского слова» в Копенгагене, с которым Гроссман в дальнейшем тесно сотрудничал по линии ОРТ-ОЗЕ.

После окончания Первой мировой войны В. Гроссман перебрался в Париж, где возглавлял Еврейское Телеграфное Агентство111 во Франции и писал статьи на идише — главным образом для варшавской газеты «Haynt» («Сегодня», издавалась с 1908 по 1939 гг.). В массе его публицистики русско-еврейская тема занимает почетное место. Он публикует статьи об антисемитизме в России (и в данном контексте об образах русского человека у Максима Горького), о еврейской колонизации в Биробиджане112.

В 1939 г. В. Гроссман был делегирован ОРТ в Канаду. Здесь он занимался, как и И.М. Троцкий в Южной Америке (1935-1946, см. ниже), в основном вопросами профессиональной переподготовки и абсорбции евреев-беженцев из Европы и сотрудничал в местной еврейской периодической печати.

По окончанию Второй мировой войны В. Гроссман вернулся в Европу, где работал в администрации лагерей для перемещенных лиц в английской оккупационной зоне, а затем в скандинавском ОРТ. За исключительные заслуги был награжден датской медалью «Liberation» («Освобождение»), учрежденной королем Кристианом X.

С 1954 г. В. Гроссман жил в Женеве, продолжая свое тесное сотрудничество с ОРТ и публикуя свои статьи в крупных еврейских газетах на идише во Франции, США и Аргентине. Здесь он и умер 30 января 1976 г., на 92 году жизни.

Сохранившиеся в YIVO-архиве И. Троцкого письма

В. Гроссмана датированы 1955-1957 гг. Примечательно, что хотя оба журналиста свободно владели идишем, писали они по-русски. Тема писем — главным образом финансовые вопросы, связанные с публикацией книги В. Гроссмана — повидимому, «Один раз в день» («Amol un haynt»), а также сборника статей об истории ОРТа, куда, судя по письмам, должна была войти и работа Ильи Троцкого. Отметим, что в вопросах видения исторического пространства между старейшим руководителем ОРТ Ароном Сингаловским и многими его коллегами из числа активных деятелей этой организации имелись серьезные разногласия.

<...> все делает и решает Сингаловский. Вы это можете видеть из того, что мой очерк, набранный и сверстанный, не вошел в первый выпуск. У Арона Зеликовича свой взгляд на историю ОРТа и на тех, кто строил ОРТ Трудно мне писать об этом. Вы ведь знакомы с условиями работы здесь.

— сообщал своему адресату В. Гроссман из Женевы 12 августа 1955 г. По отдельным замечаниям из переписки И. Троцкого с другими членами ОРТ видно, что даже у него, человека весьма обходительного и не амбициозного, отношения с Сингаловским были прохладными.

Из письма-соболезнования от 1 августа 1957 г. по поводу кончины первой жены И.М. Троцкого Анны Родионовны видна атмосфера, царившая в семье Троцких:

Я знаю, что нет утешения в постигшем вас горе. Вы перенесли столько страданий за эти годы, Вы делили ведь все страдания ушедшего друга, такого чудного и преданного друга, — какое тут может быть утешение. Единственно, что я могу сказать и пожелать Вам от души — берегите и щадите себя. Покой и некоторое утешение вы можете теперь найти в той общественной деятельности, которая вам всегда была близка и дорога. <...> Преданный Вам Вл. Гроссман

Все знакомые и друзья И.М. Троцкого, о которых рассказывается в этой главе, помимо Берлина жили еще и в Париже, а те из них, кого можно смело называть «берлинцами», после прихода нацистов к власти также перебрались на постоянное место жительства в Париж, который к началу Второй мировой войны стал столицей русского Зарубежья.

Илья Троцкий и Аугуст Гайлит

Аугуст Гайлит113 — крупнейший эстонский писатель XX в., представитель североевропейского неоромантизма и символизма .

И.М. Троцкий познакомился с Гайлитом на отдыхе в Эстонии в 1929 г. и тот, судя по всему, произвел на него очень благоприятное впечатление. В 1930 г. в статье «Получат ли Бунин и Мережковский Нобелевскую премию?» И.М. Троцкий, рассуждая о достоинствах потенциальных кандидатов на Нобелевскую премию из числа русских литераторов, неожиданно представил читательской аудитории доселе неизвестного ей (впрочем, как и никому в Европе) эстонского прозаика Аугуста Гайлита. Можно полагать, что он решил, пользуясь случаем, прорекламировать в русскоязычной аудитории, где было немало интеллектуалов, читающих по-немецки, свой перевод этого романа. Троцкий писал:

...я узнал, что Нобелевский комитет начинает интересоваться литературой балтийских республик. <...> Лично я обратил внимание члена нобелевского комитета, профессора литературы, историка и писателя Фредрика Беека на творчество эстонского писателя Августа Гаилита, чей роман «Искатель жемчуга» приобретен издательством Ульштейна. Роман этот, совершенно исключительный по замыслу и психологической глубине, рисует быт и типы людей, неизвестных доселе в европейской литературе.

Роман Гайлита в литературном переводе И.М. Троцкого на немецкий язык издательство Ульштайн-Пропилеи (Ullstein-Propyläen Verlag) выпустило в свет в 1931 г. под названием «Ниппернат и времена года» («Nippernaht und die Jahreszeiten»), а на русском языке он увидел свет в Таллине лишь 62 года спустя114.

Это самое известное произведение А. Гайлита, переведенное на многие европейские языки <...> — эстонский вариант плутовского романа. Все новеллы объединены главным действующим лицом — Тоомасом Нипернаади, <...> он искатель приключений и пройдоха, покоряющий своими россказнями и исключительным обаянием сердца многочисленных женщин. <...> психологическая подоплека приключений и успехов Тоомаса Нипернаади проста. Это кроющаяся в человеке потребность вырваться из повседневности будней, хоть разок стать выше их. <...> Описывая приключения Тоомаса Нипернаади, Гайлит дает волю своему замечательному дару рассказчика и подчеркивает комические сцены. Монологи самого Нипернаади полны красивых обещаний и поэтических сравнений <...>. И все же финал этого исполненного юмора и лиризма романа окрашен в печальные тона, ибо Нипернаади игрок, <...> трагический шут, ищущий спасения от нудных житейский будней в забавных играх, ничуть не задумываясь о своих партнерах115.

Существует мнение, что перевод в целом был выполнен эстонским немецкоязычным писателем Артуром Берзине-нем, скоропостижно скончавшемся в Кельне в 1929 г. Поскольку Гайлит заплатил переводчику за работу, которая не была до конца завершена, он, видимо, посчитал себя вправе распорядиться переводом как своего рода «подстрочником». По просьбе Гайлита имевший связи в немецком издательском мире И.М. Троцкий взялся за публикацию текста. Вначале он подработал текст или, пользуясь его терминологией, «адаптировал» его — т.е. придал роману должную литературную форму, которая делала его качественным переводом, пригодным для публикации на немецком языке. При этом, по-видимому, имея на то согласие А. Гайлита, он заявил себя единственным переводчиком. Поэтому в договоре с издательством Ульштайн от 5 августа 1930 г., где подробно расписаны обязательства сторон, фамилия Берзиня не фигурирует.

Благодаря активности Ильи Троцкого эстонская литература впервые попала в поле зрения немецкого читателя. «Это была первая эстонская книга в моей жизни, которая попала мне в руки», писал, например, известный в те годы литератор Манфред Хаусман. Другие немецкие критики, а в числе рецензентов были такие выдающиеся имена, как Ганс Фаллада и Герман Гессе, также встретили книгу Гайлита с восторгом. Героя романа сравнивали с Тилем Уленшпигелем и Дон Кихотом, а автора зачисляли в писательский ряд «между Гамсуном и Гоголем»116.

В 1935 и 1938 гг. на немецком вышли еще две книги Гайлита, отношение к которому в гитлеровской Германии было весьма благосклонным, хотя сам писатель никаких пронацистских симпатий никогда не выказывал. Естественно, что переводчиком был уже не И.М. Троцкий. Последний раз А. Гайлит издавался на немецком в 1985 г. — роман «Суровое море» («Das rauhe Meer»). Однако в каталоге немецкой национальной библиотеки «Ниппернат и времена года», самый известный роман А. Гайлита, представлен лишь переводом И. Троцкого.

В 1944-м Гайлит бежал из освобождаемой советской армией Эстонии в Швецию, и его имя было вычеркнуто из истории эстонской литературы. Возвращение творчества Гайлита на родину состоялось после восстановления независимости Эстонской республики в 1991 г.

«Русский Париж»

И.М. Троцкий никогда не жил в Париже постоянно. Однако и в свой европейский эмигрантский период, и даже переселившись в Южную Америку, он посещал тогдашнюю «первую столицу Европы» довольно часто. Судя по почтовым открыткам, посланным на адрес парижской гостиницы, где проживал Троцкий, М. Алдановым (29 манта 1938 г.) и И. Буниным (1о января 1939 г.), в конце 1930-х Троцкий явно находился с ними в контакте. Нельзя забывать, что в эти годы И.М. Троцкий сотрудничал не только с крупнейшей эмигрантской па-

рижской газетой «Последние новости», но и со знаменитой «парижской вечеркой» — «Пари-Суар» («Paris-Soir»). Этой популярной газетой руководил Пьер Лазарефф — сын еврейских эмигрантов из царской России, женатый на Элен Гордон — дочери российского табачного «короля», эмигрировавшего с семьей во Францию после революции117.

В Париже у Ильи Марковича было множество друзей и хороших знакомых — Поляков-Литовцев, Бунин, В.А. Милюков, Вишняк, Маклаков, Осоргин, Адамович, Дон Аминадо, Андрей Седых, Марк Алданов... По рекомендации, по всей видимости, кого-то из поименованных последними писателей, активно участвовавших в масонской деятельности, он был принят в 1937 г. в масонскую ложу «Свободная Россия», где заседали выдающиеся литераторы и общественно-политические деятели парижской эмиграции (см. ниже раздел в Гл, 5 «Илья Троцкий и русские масоны»)

После войны, перебравшись уже на жительство в Нью-Йорк, И.М. Троцкий, судя по приведенной ниже переписке его с Алдановым, Буниными и Дон Аминадо, по-прежнему время от времени наведывался в Париж.

«Париж всегда был в моде у русских», — писал в своих воспоминаниях118 поэт и критик «Серебряного века» А. Биск. Русская колония в Париже на рубеже ХІХ-ХХ вв. насчитывала десятки тысяч человек. Здесь подолгу жили меценаты и коллекционеры, политики и философы, антрепренеры и издатели, поэты, художники, музыканты, артисты, многим из которых суждено было стать подлинными звездами мирового искусства (Шагал, Бакст, Дягилев, Гончарова и Ларионов, Шаляпин, Нижинский, Анна Павлова, Стравинский и др.).

Насыщенной была и литературная жизнь «русской колонии». В 1906-1908 гг. в Париже постоянно жили Гиппиус, Мережковский, Философов. В их салоне велись религиознофилософские, политические и литературные споры, читались стихи, обсуждались российские книжно-журнальные новинки. Частыми гостями этих собраний были поэты К. Бальмонт и Н. Минский. Здесь бывали М. Волошин, изучавший в Париже живопись и французскую культуру, и приезжавшие из России на короткий срок философ Н. Бердяев и поэт А. Белый, политические эмигранты — эсеры И. Бунаков-Фондаминский и Б. Савинков.

После революции 1917 г. ситуация кардинально изменилась. Русские писатели и художники, оказавшиеся в этот период за границей, были уже не «вольными странниками», жаждущими новых эстетических впечатлений, а беженцами, выброшенными из своего мира, лишенными родины и привычных опор в жизни. Франция к 1922 г. приняла около 75 ооо русских эмигрантов. К 1930-му, по усредненным оценкам, основанным на данных Красного Креста и Лиги Наций, эта цифра возросла до 175 ооо119.

К середине 1920-х в связи с резким ухудшением экономического положения Германии центр культурной жизни русского Зарубежья перемещается из Берлина в Париж, который с самого начала служил политической столицей эмиграции первой волны. Здесь сосредоточились виднейшие деятели Временного правительства (А. Керенский, Н. Авксентьев, П. Милюков), представители всех партий и общественных движений, оказавшихся в оппозиции к победившему большевизму (от монархистов до эсеров и меньшевиков). К тому же в Париже работала нансеновская комиссия по делам русских беженцев, благодаря которой легче было получить определенный гражданский статус. У эмигрантских партий была общая цель — отстранения большевиков от власти, но совершенно разные взгляды на то, «что произошло», «почему так вышло» и «что делать». В силу этих причин политическая столица «России вне России» жила в атмосфере острых идеологических споров и беспощадной межпартийной борьбы, в которую вовлекались известные юристы, экономисты, историки, публицисты, крупные промышленники и успешные издатели. Разногласия среди умеренных либерально-демократических партий и социалистов разных толков быстро потеряли свою остроту и принципиальность, и они в 1924 г. создали Республиканско-демократическое объединение (РДО), лидером которого стал П.Н. Милюков. Их непримиримыми противниками справа являлись монархисты-охранители и

национал-патриоты, в среде которых процветали ксенофобия, антисемитизм и профашистские настроения. Слева не меньшую враждебность по отношению к лагерю «буржуазной демократии» выказывали коммунисты и троцкисты.

Все партии и объединения имели в Париже свои печатные органы. С 1927 г. выходило три наиболее популярных периодических издания, отражающих основные политические тенденции в эмигрантском сообществе: либерально-демократические «Последние новости» и «Общее дело», умеренно-консервативное «Возрождение» и ультраправый русский монархический журнал «Двуглавый орел», издававшийся Высшим Монархическим Советом под руководством Н.Е. Маркова-Второго.

«Последние новости» (издатель П.Н. Милюков) в политическом плане по сути своей являлась трибуной РДО. Это была самая читаемая и влиятельная газета русского Зарубежья, что подтверждает точку зрения о том, что русская эмиграция в своей массе была ориентирована на либерально-демократические ценности. До 1940 г. тираж газеты достигал почти 23 тыс. экземпляров. В «Последних новостях» часто публиковал свои статьи знаменитый Александр Бенуа.

На умеренно-консервативных позициях находилась газета «Возрождение» (1925-1940; с июля 1936-го — еженедельник), издававшаяся на деньги нефтепромышленника-миллионера

А.О. Гукасова. Первым редактором ее был П. Струве. К числу авторов, определивших идейную программу «Возрождения» как надпартийного патриотического органа и с самого начала обеспечивших ему репутацию самого солидного «правого» издания эмиграции, принадлежали историк С. Ольденбург и философ И. Ильин.

В августе 1927 г. из-за разногласий с издателем, желавшим видеть газету более откровенно монархической и в большей степени ориентированной на массового читателя, П. Струве покинул свой пост, а вместе с ним — в знак солидарности, прекратили сотрудничать с «Возрождением» Ильин, Ольденбург и Бунин, в 1925-1927 гг. печатавший здесь цикл «Окаянные дни». Гукасов назначил главным редактором газеты Ю.Ф. Се-менова — малозначительного публициста либерально-консервативной ориентации, однако активного общественника и видного деятеля масонского движения (масон высоких степеней ложи «Друзья любомудрия», член-основатель ложи «Золотое руно», секретарь ложи «Юпитер»). При нем более тесно стали сотрудничать с газетой З. Гиппиус, Б. Зайцев, Д. Мережковский, продолжали публиковаться прозаики А. Куприн и Тэффи, Осоргин и Набоков-Сирин, А. Амфитеатров и И. Шмелев, а из близких по жизни И.М. Троцкому литераторов — А.Ф. Аврех, Дон Аминадо, Маклаков, Вас. Немирович-Данченко, А.А. Яблоновский.

Литературно-художественным отделом газеты вплоть до 1932 г. заведовал авторитетный критик, поэт, бывший редактор прославленного петербургского «Аполлона» С. Маковский. С 1927 г. и до своей кончины в 1939 г. литературно-критический подвал «Книги и люди» и хроникальную рубрику «Литературная летопись» вел В. Ходасевич. Хроника готовилась им совместно с Н. Берберовой под общим псевдонимом Гулливер.

Следует отметить, что в своем большинстве литераторы с именем: Адамович, Дон Аминадо, Осоргин, Набоков-Сирин, Тэффи, Ю. Терапиано, Г. Иванов, печатались как в «Возрождении», так и в «Последних новостях», но, как правило, избегали появляться на страницах изданий правоконсервативного толка.

Особый слой эмигрантской периодики составили общественно-политические и литературные журналы. Журналы были дешевле, их легче было издавать и распространять по подписке. Большинство журналов легко возникали и так же легко исчезали. Первым большим литературным журналом русской эмиграции была «Грядущая Россия». Первый опыт не слишком удался: вышло всего два номера в Париже в 1920 г., еще до крымской катастрофы. Журнал редактировался М.А. Алдановым, А.Н. Толстым и народником Н.В. Чайковским и имел общедемократическую направленность. А главное — он стал своего рода школой для собирания лучших литературно-журналистских сил зарубе-жья. На страницах «Грядущей России» А.Н. Толстой публиковал первые главы своего романа «Хождение по мукам», М.А. Алданов — роман «Огонь и дым». <...> Журнал не смог встать на ноги не из-за своего содержания, а вследствие финансовых трудностей. Но он успел выработать самою идею возврата к культуре «толстого» литературного журнала, на которой вырос весь русский интеллектуализм XIX в. Прямым преемником «Грядущей России» стал самый популярный и долговечный «толстый» журнал эмиграции — «Современные записки». Сам выбор названия нового журнала демонстрировал обращение к опыту журналистики прошлого века. Наиболее знаменитые журналы XIX в. назывались «Современник» и «Отечественные записки». Из этих двух названий и было составлено имя <нового> журнала. Этот журнал оставался самым влиятельным и читаемым весь период своего существования: с 1920 по 1940 г. Он стал известен во всем мире, его комплекты содержатся во многих библиотеках, сохранились архивы редакции. <...>. Редакционный комитет состоял из правых эсеров: Н.Д. Авксентьев, И.И. Бунаков-Фондаминский, М.В. Вишняк, В.В. Руднев и др. Ответственным секретарем журнала был М.В. Вишняк. Несмотря на эсеровскую принадлежность редакции, в журнал привлекались авторы самой разной политической ориентации. В программном заявлении редакции задачи в области культуры превалировали над политическими — это и определило успех журнала120.

Первый номер журнала вышел в ноябре 1920 г. тиражом 2 тыс. экземпляров. Позднее тираж снизился в связи с прекращением финансовой помощи от чехословацкого правительства.

По мнению Г. Струве, именно свобода редакторской политики «Современных записок» от узколобой партийной ангажированности, «широта фронта», обеспечили «успех у читателей и репутацию не только лучшего журнала в зарубежье, но и одного из лучших в истории всей русской журналистики»121.

Крайне правые периодические издания — журналы «Вестник Союза русских дворян», «Воскресенье», «Имперский клич», «Общий путь», отстаивавшие монархическую идею в «чистом виде» особой популярности у читающей публики не имели, а потому были недолговечны и не оставили заметных следов в истории русского Зарубежья. Наиболее известным и одиозным из них был орган монархистов журнал «Двуглавый орел», выступавший за «истинные» национальн