Белая Бестия (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Владимир Николаевич Положенцев Белая Бестия

...В 17-м — зарево переворота!
У храма Спасителя — площадь в штыках.
И вдруг — одинокая дробь пулемета,
И легкий румянец на женских щеках.
В упор по толпе разномастного сброда —
За девичью честь, за поруганный кров,
За будущий мрак «ледяного» похода,
За небо в застывших глазах юнкеров.
Когда белый свет оккупируют бесы,
Когда повсеместно бесчинствует зло —
Безропотно бальный наряд баронессы
Меняется на сапоги и седло.
Отбросив условностей тяжкие гири,
Летят ваши кони в прогорклом дыму.
И танец неистовых Белых Валькирий
Пощады, увы, не сулит никому.
Константин Фролов-Крымский

Часть I. Белая Бестия

В закатный час, когда на тихой воде реки Ея появились отраженные от облаков багровые узоры, на высокий берег выехали два всадника. Один в кавалерийской серой шинели с винтовкой на плече, другой в оливковой казачьей бекеше, с деревянной кобурой для Маузера на поясе. За его широким ремнем — две гранаты Рдултовского. Утомленные кони, в предчувствии водопоя, широко раздули ноздри, выкатили налитые кровью глаза, забили копытами. Верховой в бекеше с черной окантовкой, похлопал своего донского жеребца по гривастой шее:

— Тихо, Смелый, не егози, не люблю.

Конь сразу понял хозяина, присмирел. Всадник сорвал с головы высокую папаху, встряхнул головой.

На плечи упали роскошные светло-желтые, почти белые волосы. Это была молодая женщина лет двадцати, не больше. Синие глаза в оправе густых бровей, небольшой нос с несколько широкими, чувственными ноздрями, яркие, будто нарисованные красной акварелью тонкие губы маленького рта. Такие губы обычно созданы для нежных поцелуев. Родинка-мушка на правой щеке. Но миловидная внешность была обманчива. Если приглядеться, становилось понятно, что эта юная дама знает себе цену и не готова размениваться по мелочам. А уж поцелуи дарит далеко не каждому. В ней было что-то очень холодное, неприступное. Дотронешься и тут же ощутишь ледяное дыхание Снежной королевы. Улавливалась огромная, тяжелая энергия. Только тот кто сильнее, достоин её внимания.

— Гляди, Анна, — обратился второй наездник к юной даме, указывая кнутом за реку, — хуторок заброшенный у холма. В пол версте от него станица.

Он достал из внутреннего кармана массивный серебряный портсигар, закурил. Поправил кобуру с американским Кольтом М1911. Недавно союзники прислали в качестве военной помощи несколько таких пистолетов.

— Вижу, ротмистр, — кивнула Анна.

Тот ухмыльнулся:

— Сколько вместе, а ты меня ни разу по имени не назвала. Или «ротмистр» или «господин Бекасов».

Девушка вздохнула, взяла мужчину за рукав шинели:

— Мы же с тобой давно все выяснили… Петя. Ха-ха. Тебе в Добровольческой армии женщин мало? Почти сто медсестер и целая рота из выпускниц Александровского училища. Чем тебе Зина Готгард из артиллерийской бригады не мила? А вольноопределяющаяся Валя Лозовская? Не девицы, сказка. Была б мужиком, сама за ними приударила.

— Анюта…

— А княжна Черкасская? Огонь баба. Большевиков расстреливает, как семечки лузгает. Правда, ее Лавр Георгиевич Корнилов, царство ему небесное, однажды чуть сам не расстрелял за украденную с кухни курицу. Кушать захотела. Ха-ха. Подворовывает, бывает, но это ничего, в крепких мужских руках исправится.

— Послушай…

— Все, ротмистр, — резко прекратила веселиться Анна. — Мы здесь по серьезному делу. Сосредоточьтесь.

— Слушаюсь, госпожа Белоглазова.

— Так-то лучше.

Ротмистр Бекасов положил глаз на Анну, как только впервые увидел ее в Добровольческой армии. Это случилось после Перового кубанского похода.

Она прискакала в штаб армии из своего поместья под Таганрогом с десятью какими-то офицерами и казаками. Антон Иванович Деникин долго с ней беседовал. Потом выяснилось, что эта девица назначена… атаманом отдельного Партизанского отряда генерала Маркова. Её отряд будет действовать, в основном, автономно, согласовывая, правда, свои действия со штабом. Это было главным условием очень энергичной и, как потом выяснилось, весьма твердой девицы. От других офицеров Бекасов узнал ее историю.

Анна Белоглазова училась в Александровском военном училище в Москве. После Октябрьского переворота вместе с юнкерами, кадетами и офицерами училища, среди которых были еще полтора десятка дам, отстреливалась в Кремле от большевиков. А потом, когда их выбили оттуда пушками, сражалась на улицах города. Но силы были неравны. Погибло несколько её подруг, остальным удалось выбраться из Москвы. Анна пробралась на Дон, в свое родовое поместье под Таганрогом. И пришла в ужас. Большевики отряда Сиверса буквально накануне сожгли её дом, убили мать, дядю, двух сестер. Обезглавленные трупы 12 летних девочек со вспоротыми животами были брошены в колодец. Она даже не заплакала, чем удивила пришедших успокоить ее окрестных казаков и баб, сумевших спрятаться от красных. Окинула взглядом мужиков, среди которого были фронтовые офицеры и солдаты. «И долго вы будете терпеть этих зверей? — спросила Анна. — По норам попрятались, как суслики. Сидите и ждете, когда и вас перережут. Почему в армию генерала Корнилова не записываетесь?»

«Убили Корнилова», — ответил хмуро один из казаков. «Убили?» — удивилась Белоглазова, хотя пока она добиралась до Дона несколько раз до нее доходили слухи, что командующий погиб. Но не верила. Все кругом теперь врут, потому как не ведают что происходит. «Кто ж теперь вместо него?» «Генерал Деникин. Только у него в войске одни пришлые. Надо в Войско Донское, к Краснову подаваться. Там свои». Среди казаков появился откуда-то поп. Перекрестил народ большим деревянным распятием: «Антихрист на землю пришел». «Ах, оставьте, батюшка, — отмахнулась Анна. — Какой еще антихрист? Обычные двуногие земные твари. Людьми не поворачивается их язык назвать. И бить их можно, как и любого другого зверя».

«Вот ты и побей, — ухмыльнулась одна из баб — Смелая какая. А нам потом без мужиков век куковать. Ты что ль их заменишь? Большевики вона землю обещают. А что твой Деникин? Всю жизнь на нас отъедался, а теперь на нас же в рай въехать хочет». «Цыц, дура! — осадил бабу, видно, ее муж или родственник. — Не смыслишь ни в чем, так молчи».

Однако Белоглазова на бабу не обиделась. «А что, — сказала она. — Добрая идея. Раз мужики трусливее зайцев, так надобно самой охотником становиться. Свой отряд создам. Кто ко мне захочет, приходи завтра на пасеку». «Атаманша-а, — всплеснула руками разговорчивая баба. — Во-она как… Бестия белая».

Ухмыльнулись казаки, а на утро человек тридцать все же пришли на пасеку. Привели коня по кличке «Смелый» и Анне. Тот попытался взбрыкнуть, но был остановлен крепкой, не девичьей хваткой, покорился. Мужики только удивлялись.

Отряд Белой бестии, так сходу Анну и прозвали казаки, не стал сидеть сложа руки. Буквально через несколько дней он совершил налет на оружейный склад большевиков в станице Медведевская. Взяли около 15 тысяч патронов, три ящика гранат, 200 винтовок, два пулемета Максима и даже легкую пушку. На другой день атаковали с помощью нее железнодорожную станцию под Ростовом, где комиссары устроили временный штаб.

Первым же снарядом попали в паровоз бронепоезда. Он переломился пополам с жутким грохотом, выпустив как умирающий дракон, клубы дыма и пара. Опрокинулся носом на рельсы, заблокировав подъездные пути. Ничего не понимая, большевики начали палить куда ни попадя. «Деникинцы! Кадеты окружают!» — стали кричать, выскочившие со всех сторон белоглазовцы, усугубляя панику. И побежали красные. Бросили вагоны бронепоезда. В них, перестреляв тех кто остался внутри, забрались казаки, начали бить из пулеметов по убегающим.

Победа была неожиданной и полной. Слухи о Белой бестии и ее отряде быстро расползлись по донской и кубанской землям. К ней стали приходить офицеры из Ростова, Новочеркасска и Таганрога. Но кормить бойцов только идеей долго невозможно. Людям нужно платить деньги. А с этим было трудно. Поэтому как только Добровольческая армия вернулась из похода после неудачного штурма Екатеринодара, Анна решила познакомиться с генералом Деникиным. Не стыдно теперь командующему в глаза посмотреть.

Антон Иванович принял атаманшу в станице Белая Глина радушно. По-отечески приобнял, предложил пирожные, которые прислали купцы «по случаю счастливого возвращения из похода». «Издеваются? Лучше б денег дали». Но дамы из артиллерийской роты были рады такому подарку. Антон Иванович сам любил сладкое, хоть и скрывал это от подчиненных. Но теперь удержаться не смог, велел адъютанту принести пирожных и себе.

— Кушайте, Анна Владимировна, — угощал он Белоглазову, усадив за стол просторной хаты, где временно разместился штаб армии. — Сейчас и чайку принесут. Не тот, конечно, теперь у нас чай, не тот. Вот поручик Хаджиев, адъютант Лавра Георгиевича Корнилова, царство ему небесное, готовил напиток, это да. Всем чаям чай. Поручик тяжело перенес смерть командующего, говорил, что для него будто солнце исчезло с небосклона. Решил вернуться в родную Хиву. Что ж, вольному воля, я не осуждаю, лихой текинец был. С ним еще десяток таких же орлов. Под Екатеринодаром многие полегли.

— Что же вы город-то не взяли? — прищурившись, спросила Анна. Ее колючий взгляд проникал прямо в душу, царапая там что-то внутри.

Деникин растерялся. Таких красивых, острых глаз он давно не видел. Антон Иванович аж встряхнул головой. И даже не от прямого, обескураживающего вопроса, а именно от этого ледяного, пронизывающего до самых глубин, взгляда. Ответил же обтекаемо:

— Враг оказался сильнее нас.

— Ерунда. Непобедимых врагов не бывает. Любого можно уложить на лопатки, нужно только знать его слабое место. Видно, вы не все просчитали.

Принесли чай. Антон Иванович сам поухаживал за дамой, наполнив простые глиняные кружки довольно ароматным напитком.

— Союзники теперь иногда подбрасывают, колониальный.

— Лучше бы они вам пушек подбросили.

Деникин сел напротив Анны, всмотрелся в ее красивое лицо. Налил себе чай в блюдечко. Он любил его пить так, по-домашнему.

— Я ведь, Анна Владимировна, хорошо знал вашего батюшку. Героическим офицером был, — сказал генерал, макая в блюдце кусок рафинада. — В 1915 году под Лутовиско его батальон 4 стрелковой бригады, которой я командовал, взял в плен почти 2000 австрийцев. Мы их тогда отбросили за реку Сан. Меня наградили орденом Святого Георгия, а…

— Так почему же Добровольческая армия все таки не взяла Екатеринодара? — прервала Анна вопросом воспоминания Деникина.

Генерал, державший блюдечко с чаем, и собираясь уже отхлебнуть, чуть не выронил его. Закашлялся. Вытер полотенцем намокшие от пара белые усы. Встал, подошел к окну.

— Я тоже пытаюсь ответить себе на этот вопрос, — сказал командующий, не оборачиваясь. — Мы были не готовы к походу. Мало сил, снаряжения, средств. Союзники, вы верно заметили, нам только пустяками помогают. Денег обещают какой месяц, 10 миллионов рублей и то под залог российских банков. Дай-то бог хоть так. А ведь мы из 80 дней «Ледяного» похода, 44 дня вели бои. Больше половины из них еще до штурма Екатеринодара. 700 снарядов на 12 пушек, 150 патронов на человека. У большевиков было заметного преимущество во всем.

— Ваши слова, Антон Иванович, звучат как оправдание. Если знали, что у комиссаров, как вы говорите, преимущество, зачем начали наступать на город, почему не скопили достаточно сил и средств? Только людей напрасно погубили.

Деникин вытер ладонью мокрый лоб — верно говорили про эту девицу, настоящая бестия. Вот ведь привязалась. А правильно вопросы ставит. Запутались тогда командиры добровольцев — хотели скорой, весомой победы, чтоб и союзников удивить и своих, сомневающихся на какой стороне воевать — белой или красной. Ведь он сам вместе с Алексеевым уговаривал Корнилова сразу двигаться на Екатеринодар, но тот настоял на отдыхе войск. А потом, когда всё же подошли к городу, ввязались в бои, понял, что сил мало, стал говорить о немедленном отходе. Однако но на это уже не соглашался Лавр Георгиевич. И если б не смерть Корнилова, настаивавшего на продолжении штурма, еще не известно сохранилась бы вообще Добровольческая армия. Эх, нехорошо так думать, — незаметно перекрестился Деникин. Вслух же сказал:

— Ошибок мы сделали много. Но армия вышла в поход с 4000 бойцами, а вернулась с 5000. Это при том, что на полях битв мы оставили 459 героев. Светлая им память. Люди в нас поверили, стали присоединяться. Это была главная наша задача и мы ее выполнили.

— Где гарантия того, что вы не наделаете еще массу ошибок? А потому, я требую признания моего отряда частью Добровольческой армии. При этом настаиваю на полной самостоятельности действий.

— Требую, настаиваю… Позвольте заметить, Анна Владимировна, такого не может быть в единой армии, что б каждый творил все что он пожелает. Это тогда уже не армия, а… анархическое сборище.

— Но ведь вы находите как-то общий язык с атаманом Красновым.

— Да, но Петр Николаевич и не требует, чтобы мы признали его Донское войско частью Добровольческой армии. Он получает средства, ресурсы из своих источников. Однако боевые действия мы, да, иногда согласуем. Иногда, подчеркиваю, что не прибавляет существенных плюсов всему белому движению.

— Хорошо, Антон Иванович, — поднялась Анна. — Думаю, дальнейшие дебаты вести бессмысленно. Вы знаете мои условия. Надумаете, присылайте адъютанта в Хомутовскую.

Белоглазова деланно поклонилась и вышла из хаты. Вскоре атаманша лихо промчалась мимо окон штаба на донском жеребце. За ней так же лихо, со свистом пронеслась ее свита.

Вот ведь бестия, — покачал головой Деникин. А что, от такой сорви-головы может быть немало пользы.

Под вечер Антон Иванович собрал в штабе командиров. Рассказал о визите атаманши Белоглазовой и ее требованиях.

— Ну это, знаете ли, Антон Иванович, никуда не годится. Недоучившаяся кадетка будет нам ставить условия, — развел руками генерал Эрдели.

— Недоучившаяся кадетка, как вы изволили выразиться, Иван Георгиевич, разбила красных под Тимашовской и уничтожила бронепоезд в станице Медведевская, в глубоком тылу врага, — ответил Деникин. — В её отряд стекаются офицеры с Дона и Кубани. Сейчас 250 сабель, завтра, не сомневаюсь, будет 500. Конечно, полной свободы мы ей дать не можем. Но некоторую свободу действий… Как вы считаете, Борис Ильич? — обратился командующий к генералу Казановичу.

Тот ухмыльнулся. Кому как ни ему был свойственен авантюрный дух. Генерал со своим отрядом фактически взял Екатеринодар во время первого похода, ворвавшись в него на свой страх и риск вслед за отступающими большевиками. Занял оборону в центре города, ждал поддержки, но так и не дождался. Пришлось уходить. В результате штурм города провалился.

— А что, — сказал Казанович. — Я одобряю лихость и безрассудность, когда они оправданы, конечно. Эта атаманша навела шороху по всем окрестным губерниям и глупо было бы ее отпихнуть, раз к ней тянутся люди. Почему бы ее отряд не пристегнуть, скажем, к генералу Маркову в качестве отдельной партизанской бригады?

— Благодарю, господа, — подправил кончики лихо закрученных усов Марков, — но у меня своих забот хватает. Только неуправляемой девицы на мою шею не хватает.

— Напрасно вы так, — рассмеялся Эрдели, — она очень даже ничего. Я бы и сам…

— Вот и берите, — вспылил Марков.

— Будет, господа, — поморщился Деникин. — Дело важное. К нам стекаются люди, в нас поверили, вот что главное. Это несомненный успех. Что с обещанной союзниками помощью, Иван Павлович?

Молчавший до этого начальник штаба Романовский поднялся со стула, но командующий его усадил — «не утруждайтесь».

— Буквально час тому Милюков сообщил генералу Алексееву, что вопрос с финансовой помощью Антанты нашей армии решен положительно. Банкиры, под гарантии Англии и Франции, будут готовы кредитовать нас в середине мая, начале июня.

— Замечательно! — воскликнул Деникин. — Значит, в первых числах лета, как мы и планировали, выступаем во второй поход. Раз с финансами вопрос теперь ясен, мы можем позволить себе содержать более крупную армию. Как командующий, я принимаю решение — создать отдельную партизанскую бригаду под командованием атамана… госпожи Белоглазовой в составе полка генерала Маркова. Это будет еще одним ярким свидетельством всеобщей борьбы русского народа за идеалы свободы и независимости, за Бога и веру, против ига большевизма. Есть возражения, господа?

Ни от кого возражений не поступило. Все уже привыкли, что Антон Иванович довольно часто в последнее время сыпет почти агитационными лозунгами. Лишь генерал Марков тяжело вздохнул и с расстройства сжевал целый кусок хлеба, выпил залпом полный стакан чая. Всех удивило как он не обжегся, ведь напиток был подан сильно горячим и еще не успел остыть.

И Анна показала на что способна. Продолжила успешные нападения на обозы и колонны большевиков откуда те не ждали. За неделю обеспечила Добровольческую армию продовольствием на месяц вперед. Захватила еще один бронепоезд в станице Переяславской. Причем, остановила его сама.

Состав только отошел от станицы в направлении Тихорецкой, когда Анна в простой бабьей одежде, замотанная в серый платок, встала на путях. Ей стали отчаянно сигналить. Машинист высунулся из кабины: «Пошла вон, дура!». «А ты меня не дури, — спокойно ответила Белоглазова. — Там под рельсами ящик с гранатами, а от него провода. Не иначе бомбу кадеты подложили». «Где?» «Выйди да посмотри, вон у водокачки. Да солдатиков прихвати, сам — то, поди, в бомбах не смыслишь».

Машинист что-то сказал молодому напарнику. Тот тоже высунулся наружу, покривился, оглядев бабу на рельсах. «А что нам, дядя, — сказал он машинисту, — больше остальных надо? Ежели что, мы первыми на воздух взлетим. Иди, доложи комиссарам». Тот проворчал что-то типа — вот она ленивая молодежь, сам бы мог сбегать — но спрыгнул с подножки пыхтевшего паровоза, побежал к первому бронированному вагону, стал стучать железным ключом.

Как только дверь открылась, из кустов выскочили партизаны, заскочили внутрь вагона. Он был оборудован одной трехдюймовой пушкой и четырьмя пулеметами. Большевиков быстро перестреляли, перекололи. Два других вагона оказались автономными. Услышав выстрелы, комиссары, сидевшие там, заблокировали замки, начали палить из всех стволов в белый свет.

Пришлось взорвать их найденными гранами, подложив их под колеса. Они отвалились, но снаряды внутри не сдетонировали. Лишь пошел дым из амбразур, раздались стоны и проклятья. Пришлось бросить.

Паровоз с захваченным бронированным вагоном отогнали в тупик у Тихорецкой. Там машинистов отпустили на все четыре стороны.

Генерал Деникин, конечно, похвалил Анну за мужество, но побранил за безрассудность. Романовский же был более категоричен: «Это невиданная глупость — захватить и оставить почти целым вражеский состав на путях. Подгонят другой паровоз, поменяют колеса и бронепоезд опять будет нас убивать. Толку-то от вашего героизма». Анна встряхнула белой шевелюрой, сверкнула своими синими глазами: «А вы бы, господин штабной, бросили здесь штаны протирать, да захватили пару бронепоездов. Тогда бы и советы давали».

Романовский собирался что-то сказать, но передумал. Козырнул командующему, вышел. Деникин вздохнул: «Сложный характер у Ивана Павловича. Но он настоящий герой. Только благодаря ему, армия сумела одержать ряд существенных побед». «То-то я и смотрю, — ухмыльнулась Белоглазова. — Еле ноги из-под Екатеринодара унесли».

Однажды под вечер в отряд, разместившийся на ночлег у одного из хуторов под станицей Плоская, прискакал вестовой из штаба. В депеше от Деникина сообщалось, что большевики-сорокинцы выкопали из могилы тело убитого генерала Корнилова в немецкой колонии Гначбау, где его похоронили добровольцы перед отступлением, и теперь везут по станицам для глумления над ним. Командующий предлагал партизанскому батальону Белоглазовой попытаться перехватить этот отряд. По имеющимся данным, он выступил из Гначбау днем и будет у Тихорецкой утром. «Вы окажете неоценимую услугу не только усопшему герою, но и всему Российскому Отечеству, за которое Лавр Георгиевич отдал свою славную жизнь», — писал в заключении Деникин. Отряд тут же выдвинулся к селу возле Тихорецкой. Здесь проходила основная проезжая дорога.

Около 8 утра на ней действительно появился отряд красных. В последнее время большевики и добровольцы стали носить на рукавах повязки — красные и соответственно белые. Так можно было хоть как-то отличить своих от чужих. Когда колонна комиссаров, которая состояла приблизительно из сорока верховых, повозки с пулеметом и двух телег, поравнялось с крайним домом села, партизаны бросили несколько гранат. Затем открыли огонь из пулемета. Половина большевиков была убита или ранена сразу. Оставшиеся в живых начали отстреливаться, но смысла в этом особого не было, так как противника они не видели. Когда из-за укрытий выскочили всадники, одни большевики поскакали спасаться в поле, другие заскочили в ближайшую хату, выбили окна стали отчаянно палить. Оборону они заняли умело, со всех сторон, не подойти.

Ротмистр Петр Ильич Бекасов, который был прикреплен от штаба к партизанскому отряду по настоянию генерала Маркова, подобрался к дому сзади, со стороны амбара. Бросил на крышу гранату Рдултовского. Она рванула, но соломенную крышу не подожгла, проделала в ней дыру. Ротмистр собирался швырнуть еще одну бомбу следом, однако его остановила Анна — «я сама». Мигом взобралась на амбар, с него, словно цирковая акробатка, совершила длинный прыжок на крышу дома. Скрылась в дыре. Застрелила трех контуженных, оглохших от взрыва большевиков. Обыскала хату, которая состояла из трех комнат и чулана.

В подсобке она наткнулась на черное дуло Нагана. Его держал, спрятавшийся за дверью, светловолосый мужчина лет 30. На нем был офицерский китель без погон, разорванный и окровавленный на плече. Он глядел на Анну голубыми, как утренние звезды глазами. В них не было ни испуга, ни отчаяния, только решительность. Его глаза сразу пронзили Анну насквозь. Кажется, всю жизнь она такие искала и вот нашла. И в целом он был недурен: соломенный чуб на взмокшем, высоком лбу, аристократичный нос с горбинкой, сочные губы. Явно из родовитых. И только смешные, оттопыренные красные уши, будто за них его только что драли, производили несерьезное впечатление.

Анна невольно рассмеялась, что повергло мужчину в смятение. Он поднял ствол выше, нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок. Но выстрела не последовало, видно в барабане закончились патроны.

Белоглазова спокойно вынула Наган из его руки, швырнула на пол. Долго смотрела в его лицо, потом произнесла: «Я взяла тебя на шпагу». И расхохоталась так, что услышали бойцы на улице. Бекасову она запретила трогать пленного. Сама сопровождала его в штаб армии.

Тела генерала Корнилова в разгромленном отряде большевиков не оказалось. Как сказали двое других пленных, их задача была собрать для Красной армии продовольствие с нескольких станиц и пригнать в Ростов мобилизованных А тело генерала, вроде бы, сразу отправили в Екатеринодар и что с ним теперь они не знают.

Голубоглазым красавцем оказался бывший штабс-капитан 8-ой армии Киевского военного округа генерала Брусилова Владимир Половников. Служил при штабе командующего адъютантом, принимал участие в Галицийской битве, боях у Равы-Русской, Брусиловском прорыве под Луцком. С пленным беседовал лично начальник штаба Добровольческой армии Романовский.

— Как же так, Владимир Николаевич, — укорял генерал. — Заслуженный офицер, герой войны и пошли на услужение к губителям России-большевикам. Они же дьяволы! Ввергли отчизну в Гражданскую войну, а не дай бог победят, уничтожат ее до конца.

— Ах, оставьте нравоучения, господин Романовский, — вздыхал штабс-капитан. — Отечество мы сами ввергли, как вы выражаетесь, в пучину, когда влезли в бессмысленную войну. И основная вина на вас, генералах. Это вы не смогли убедить самодержца в пагубности его решения. Это вы потом не сумели нормально организовать фронт. Алексей Алексеевич Брусилов летом 1916 наголову разбил немцев и астрияков в Волыне и Буковине. Как штабной я знаю — захватили 600 орудий, 2000 пулеметов… Наступай дальше, на Берлин. Но вы, генералы, когда победа уже почти была в наших руках, и здесь не смогли ничего сделать. Поражение за поражением, при миллионных жертвах. Унижение, позор русского человека, который верил своим командирам. А они его подло предали. И чего же вы теперь хотите, чтобы народ был на вашей стороне? Да он вам никогда этого не простит. Потому и за большевиками пошел. А за кем еще ему идти, у кого теперь сила, в ком спасение? Да, многие уже теперь понимают, что большевики обманут, ничего хорошего не дадут. Но, главное, вам-то веры нет! Вот в чем дело.

— Именно по этой причине, господин Половников, вы и решили предать Родину? — спросил Романовский. — Нам, значит, веры нет. А проходимцу Троцкому, немецкому содержанту Ленину, есть. Так что ли? Смею вас уверить, большевики скоро перегрызутся между собой, будут убивать друг друга как заклятые враги. Их не жалко, жалко народ, который при этом пострадает. Впрочем, он и так уже страдает.

Штабс-капитан долго молчал. Потом сказал:

— Я встречался с Алексеем Алексеевичем Брусиловым в Москве. Он лечил руку после ранения. Сказал, что теперь другой дороги у нас нет. И он собирается стать красным командиром.

— Наивный Алексей Алексеевич. Большевики еще отплатят ему за его услуги, как и другим перебежчикам. Скорее всего, господин штабс-капитан, вы будете расстреляны.

Содержали пленного красного офицера в подвале казенной винной лавки?105 за решетчатой дверью. Он нашел за огромной дубовой, пустой бочкой бутыль с вином, пригубил. Так и ожидал своей участи.

Вечером пришла Анна Белоглазова. Пожилой солдат, охранявший подвал, нахмурился: «Не положено». «Да ладно тебе, служивый, — улыбнулась Анна. — Хочу комиссара напоследок своим дыханием согреть. На небесах-то, поди, ему никто такого внимания не окажет. Ха-ха. Хочешь, и тебя поцелую». «Тьфу, — сплюнул солдат, а потом тоже расхохотался, махнул рукой. — Ладно, чего уж там. Помилуйтесь. Только не долго. Но ротмистру все одно доложу».

Когда солдат поднялся по лестнице и скрылся в лавке, атаманша подошла к решетке, за которой на корточках, обняв колени, сидел штабс-капитан. Перед ним стояла бутыль с вином.

— Ну что, Володенька, кукуешь? Жаль если такая красота пропадет.

— Тебе чего? — невежливо откликнулся арестант.

— Как что? Я же тебя на шпагу взяла. По законам военного времени ты мой, а тебя хотят у меня отнять. Неправильно, нечестно. Хоть бы дали разок тобой попользоваться, а там уж и в расход. Ха-ха. Да, теперь с врагами строго. Девчонки из артиллерийской роты говорили, что до Первого кубанского похода, полевой суд пленных, в основном, оправдывал. А вот после позора под Екатеринодаром судьи злыми стали, никого не щадят. Так что плохо твое дело, Володенька.

— Не твоя забота.

— Влюбилась я в тебя. Ха-ха. С первого взгляда. Не веришь? Хочешь, вместе убежим? Убью сейчас этого старика и убежим.

— Иди куда шла.

— К тебе и шла. Никогда еще таких глаз, таких пшеничных волос, таких сладких губ еще не встречала. Люблю. Не веришь?

— Уйди уже. Устал от тебя. Спать хочу.

— А со мной не хочешь? Готова на все. Хочешь, перед тобой прям сейчас разденусь?

Половников ухмыльнулся, прильнул к железной решетке:

— Ну, давай.

Анна хмыкнула, скинула портупею, затем сняла оливковый бекеш.

— Да ты больная, — изумился Половников, когда Белоглазова начала расстегивать гимнастерку.

— Ага, — согласилась Анна.

— Солдат! — крикнул, поднявшись Владимир.

Когда страж появился, попросил немедленно вывести «эту даму». «Твоему начальству расскажу. Вместе со мной расстреляют». «Да ну вас, — вздохнул пожилой солдат, уверенный, что девица пришла к своему возлюбленному. Он и представления не имел, что она командир партизанского отряда. Надо ему то знать? Теперь все сажают — и те, и эти. Горе кругом, несчастье, хоть как-то людям жизнь скрасить. Зачтется.

Опять рассмеявшись, Белоглазова пошла к выходу. По пути сунула служивому полтинник. Тот замялся, но взял.

— Эй, как там тебя… — остановил её штабс-капитан. — Если в самом деле любишь, помоги жизнь сохранить.

Анна быстро вернулась, схватилась за железные прутья:

— Все для этого сделаю. Моим будешь.

Генерал Деникин безмятежно отдыхал в своей комнате, когда к нему ворвалась Белоглазова. За руки сзади ее хватал адъютант командующего поручик Востряков: «Я ей говорю, что Антон Иванович отдыхает, а она и слушать не желает, ваше превосходительство». Генерал несколько смутился, что дама застала его на кровати, да еще в полуразобранном виде — в исподней рубахе, с босыми ногами. Хорошо хоть галифе не успел снять. Ну, девица, ну огонь. Хотел спросить, что ей надобно, но Анна опередила Деникина. Подскочила кровати, схватила генерала за локоть — невиданная вольность в армии.

— Отдайте мне штабс-капитана Половникова! — выпалила она.

— Что? — не понял Деникин. — Извольте изъясниться понятнее, госпожа Белоглазова.

В штабе так пока и не придумали, какое воинское звание присвоить атаманше. Московское училище ведь не закончила, переворот Октябрьский помешал. А потому обращение к ней по чину среди офицеров-добровольцев вызывало затруднение. Между собой они звали просто Бестией. В глаза — госпожа атаман. В это они вкладывали некоторый сарказм и пренебрежение. Баба она и есть баба и не следует ей командовать мужиками.

— Ну тот красный офицер, которого я взяла на шпагу в станице Плоской, брусиловец.

— Помню, — кивнул Деникин, показывая рукой поручику Вострякову, чтобы тот подал ему китель. — Позвольте привести себя в порядок.

Анна отвернулась. Одевшись, генерал сел за стол. Сапог надевать не стал, сунул ноги в просторные валеные тапочки.

— Помню, — повторил генерал. — Так что же вы хотите?

— Полевой суд наверняка приговорит его к расстрелу.

— Возможно, — согласился Деникин. — Зверства сорокинцев невозможно описать словами. Впрочем, вы сами все прекрасно знаете.

— Спасите его, ваше превосходительство, — вдруг взмолилась Анна. — Я что хотите для вас сделаю.

Она опустилась перед командующим на колени, чем напугала и его, и поручика.

— Что вы, встаньте, мадемуазель… тьфу, госпожа Белоглазова. Анна Владимировна, извольте подняться!

Под локти атаманшу подхватил поручик Востряков, но она больно ударила его по рукам.

— Ноги вам целовать буду.

— Да что же это такое…,-поднялся Деникин, сдвинув своим грузным телом круглый стол с закрытыми картами. — Вам-то что за дело до штабс-капитана?

— Люблю его!

— Что? Ах, вот как. Были с ним разве ранее знакомы?

— Нет.

— Когда же тогда успели?

— Не знаю, ваше превосходительство. Сердце как шашкой пронзил. Пощадите его.

Генерал собирался возмутиться, сказать, что здесь армия, а не девичий пансион, где можно предаваться любовным мечтаниям. Но прикусил язык. Сам ведь женился недавно на девице Ксении Чиж, которая младше его аж на 20 лет. Любит её больше всех на свете, готов за нее на все, кроме одного-предать Родину. Сердцу не прикажешь и никакая война его желаниям не помеха.

— Так вы что ж…, - замялся генерал, подбирая нужные слова, — хотите сочетаться узами брака?

— Я готова! — выпалила Анна.

Антон Иванович не смог сдержать улыбки.

— Ну а он, то есть штабс-капитан?

— Куда он денется!

Деникин развел руками, восприняв эти слова по-своему.

— Ну, ежели за ним суд не признает серьезных воинских преступлений, коль он захочет искупить свою вину… свой промах кровью в рядах Добровольческой армии, пожалуй, я замолвлю слово.

— Захочет, ваше превосходительство. Благодарю.

Теперь стражу в винной лавке пришлось дать целый рубль. Штабс-капитан мирно похрапывал в обнимку с бутылью, прислонившись головой к железной решетке. Анна бесцеремонно его растолкала за плечо, ударила сапогом по ржавым прутьям.

Когда Половников раскрыл осоловевшие от вина и сна глаза, рассказала ему о беседе с командующим. «Покайся на суде, Володенька, скажи, что по принуждению вступил в большевистскую армию, собирался вот-вот сбежать к добровольцам, но тебя опередили, взяли в плен». «Не привык врать, — ответил упрямо Половников. — Я офицер. Честь превыше всего. Я уже объяснял вашему начальнику штаба, почему пошел к красным. Генералы страну профукали — в Германскую, потом в Феврале, а теперь освободителей Родины из себя корчат. Смешно. Кто ж им поверит? Только дураки. К таковым себя не причисляю. Красные пока что еще ничего скверного для России не сделали. Вон, мир с немцами подписали. Да, сомнительный. Но если не можешь победить, умей вовремя отступить, чтобы выжить.

— Я люблю тебя, — сказала припав к решетке Анна.

— Ты взбалмошная, капризная баба. Не верю тебе, потому что такой любви не бывает.

— Бывает, Володенька! — воскликнула Анна, чуть не плача.

— Все, я спать хочу. — Штабс-капитан спустился на несколько ступеней, сел на лестнице, обхватив голову руками, словно защищаясь от дальнейших речей девицы. — Уходи.

А на открытом полевом суде, который состоял из офицеров и солдат армии, к удивлению Анны, вдруг заявил, что попал к красным по принуждению. Забрали в большевистское ЧК во время облавы в Ростове. Били, издевались, пообещали расстрелять, если не согласится вступить в отряд комиссара Ивана Сорокина. Не выдержал. А теперь просит снисхождения за свою слабость, и готов кровью искупить свою вину в рядах славной Добровольческой армии.

Белоглазова верила и не верила своим ушам. Только вчера Володенька производил впечатление цельной, несгибаемой натуры. Она уж решила, что ничего исправить нельзя. И вдруг…

Полевой суд, на котором присутствовали генералы Деникин, Марков и Романовский, помиловал штабс-капитана Владимира Половникова, учтя его прежние заслуги в Российской императорской армии. Начальник штаба Романовский поздравил Половникова и спросил:

— А вы, господин штабс-капитан, за восстановление монархии или за Учредительное собрание?

Вопрос поставил Владимира в тупик. Но начальник штаба задал его не случайно. В последнее время в армии стали вновь преобладать монархические настроения, в них даже обвиняли и его. Но он был убежденным сторонником революционной демократии. А вот генералы Алексеев и Дроздовский уже не скрывали своих монархических взглядов. Офицеры армии раскололись на два лагеря.

Половников почувствовал подвох в вопросе, ответил осторожно:

— Думаю, сначала нужно закончить Гражданскую войну, а потом уже народ сам разберется по какому пути ему идти.

— Народ легко обмануть, — ответил Романовский, — принудить наконец. Если верить вам, то и вы не по доброй воле записались к большевикам. Толпу нужно направить в нужное русло, но обратно, в монархию, которая и погубила Россию, она уже точно не вернется. Во всяком случае, я рад что вы, как я понял, за новое Учредительное собрание.

Однако эти слова относились вовсе не к штабс-капитану. Адресованы они были генералу Маркову, который и приписывал Ивану Павловичу монархические пристрастия. Начальник штаба решил прилюдно еще раз подчеркнуть свою политическую позицию. «Я не забыл ваших слов про то, что вы не доверяете генералам, — сказал Романовский. — Но временно согласился про них забыть по просьбе командующего Деникина».

Анна, конечно, была рада такому исходу, что штабс-капитан выполнил все ее советы. И все же осталась во рту какая-то неприятная горчинка.

Половникова приписали к партизанскому отряду Анны Белоглазовой.

Они теперь жили вместе никого не стесняясь. Девушка была счастлива. Каждый раз, когда она засыпала на плече Владимира, благодарила Бога, что он послал ей такое счастье, которого она, возможно, и не заслужила. Боялась спугнуть. Воевали тоже вместе. Как и прежде отряд совершал внезапные налеты на противника и штабс-капитан показал себя довольно славным воином. Сначала он был в подчинении хорунжего Куликова, а после нескольких успешных операций, Анна позволила ему командовать взводом из пятнадцати казаков.

Как-то в середине мая стало известно, что в станицу Староминскую прибывает эшелон с крупным пополнением большевиков. Решили подорвать пути на мосту через реку Ея. Устроить засаду. В это же время командующий Деникин приказал партизанам Белоглазовой отсечь подвоз боеприпасов красных в станицу Егорлыкская. Пришлось разделиться.

— Справишься? — заглядывала в глаза Владимиру Анна.

— Не сомневайся. Я же пока не давал повода сомневаться в себе.

— Не давал, — припала подбородком к колючей щеке штабс-капитана атаманша. — Люблю тебя.

Владимир, как всегда на проявление чувств ничего не ответил. Он вообще ни разу не сказал, что любит Анну. Но это её почему-то устраивало. Она упивалась своей любовью.

На следующий день пришла скверная весть — отряд Половникова сам попал у станицы Канеловская в засаду. Видимо, комиссары предвидели, что деникинцы попытаются остановить эшелон или на реке Ея, или на Сосыке. Часть партизанского отряда была перебита, остальных вроде бы взяли в плен. Есть ли среди них штабс-капитан, неизвестно.

Ротмистр Бекасов с самого начала подозрительно относился к Половникову, говорил казакам, что «с этим перебежчиком, мы еще хлебнем». Возможно, неприязнь была связана тем, что он сам вздыхал по Анне. В ней для него сошлись все качества женщины, о которых он мечтал: красота, страстность, преданность, решительность. И некая терпкая изюминка, которой не было более ни у кого. Но преданность и любовь были адресованы, к сожалению, не ему. Еще до появления в отряде Половникова, он пытался сблизиться с Белоглазовой, но постоянно, словно стучался в закрытую на тысячи замков железную дверь. Однажды Анна, видя страдания Петра, взяла его за руку:

— Знаете, ротмистр, почему люди влюбляются? Потому что в объекте своего обожания, они видят продолжение себя.

— Нередко ошибочно, — буркнул Бекасов.

— Да, ошибочно, но это не меняет дела. Человек натура несовершенная и пытается другим, дополнить себя. Вами же у меня нет желания себя продолжать, потому что мы слишком с вами похожи.

Но Бекасов не оставлял надежды расположить к себе Белоглазову, даже когда у нее появился Половников.

Теперь же конкурент, возможно, попал в плен или убит. Эту новость Анна, вернувшись с задания, восприняла внешне спокойно. Собрала в хате помощников.

— Что предлагаете, господа?

— По нашим данным, пленных держат в станице Канеловской, — сказал один из казаков. — Но где именно, неизвестно. Там теперь довольно большой гарнизон красных. Наскоком мы не сможем их отбить. Нужно выслать разведчиков.

Белоглазова никому не могла поручить это задание. Хотела взять с собой двух казаков, но к ней в компаньоны напросился ротмистр Бекасов.

— Зачем тебе? — удивилась Анна. — Ты по определению ненавидишь штабс-капитана.

— Но я люблю тебя, — ответил ротмистр, — и сделаю всё, чтобы сделать тебе хорошо.

— Даже во вред себе?

На это Бекасов ничего не ответил.

Теперь они стояли вдвоем на берегу реки Ея.

Спустившись с косогора, рощей добрались до утлого мостика. Подбадривая коней, переправились по нему. В зарослях ивы спешились, привязали жеребцов к стволам деревьев. Когда вышли на поляну, к хутору, уже почти стемнело. У колодца четверо солдат жгли костер. В окнах дома света не было. Возле пристройки и амбара вроде бы тоже никого. Видимо, передовой пост перед станицей.

Анна кивнула Петру: «Как договаривались». Приблизительный план действий прикинули еще по дороге. Если на хуторе окажутся красные сторожевики, одно, если нет — другое.

Бекасов передернул затвор кавалерийского карабина, снова забросил его за плечо, подправил под шинелью Кольт и гранату, перекрестился. Зашагал быстрым, уверенным шагом прямо к костру. Увидев его, двое солдат с красными лентами на зимних шапках, поднялись, вскинули ружья: «Стой! Кто такой?»

— Петр Ильич Бекасов, — ответил ротмистр.

— Кто? — удивился ответу один из служивых. У него был длинный, раздвоенный на кончике, как надрезанный ножом огурец, нос.

— Глухой что ли?

— Что тут делаешь, куда идешь?

— Жену выгуливаю?

— Чего?

— Точно глухой. Жену, говорю, выгуливаю, гулящая она у меня.

— Гулящая? — еще пуще удивился солдат.

— Ага. Да вот она.

Из зарослей вышла Анна в оливковом бекеше, с разбросанными по плечам почти белыми волосами. Кобуру с Маузером она оставила на седле жеребца.

При виде красивой девушки, поднялись и остальные солдаты. Не из почтения, из удивления.

— Эта что ль, гулящая, — сглотнув спросил солдат. Остальные его приятели стояли открыв рты.

— Я, — встряхнула великолепными волосами Белоглазова. — Ну, кто желает испытать мою страсть? Ты?

Она подошла к носатому бойцу, притянула его к себе за облезлый ремень. Засопела в его волосатые ноздри: «Ну-у».

— Чего тебе? — испугался солдат.

— Да ты не бойся, пощупай какая я хорошая.

Анна взяла его руку и засунула ее себе под бекешу.

— Чуешь?

Солдат начал моргать.

— Чуешь? — переспросила Анна.

— Чую, — наконец ответил боец.

«Что там, Никодим?» — заинтересовались его товарищи.

— Ну так ответь приятелям, чего застыл, как стеклянный.

— Граната.

— Что? — сделал шаг вперед другой солдат, но остановился, когда Никодим повторил: «Граната».

— Правильно, граната, — одобрительно похлопала по плечу Никодима Анна. — Будете плохо себя вести, отпущу рычаг. Нам с мужем терять нечего. Он такой же псих, как и я. Правда, любимый?

— Правда, жена, — ответил Бекасов. Расстегнул шинель, продемонстрировав две гранаты за поясом. — Ружья кладите.

Солдаты тут же выполнили приказ, подняли руки.

Беседа у костра продолжалась недолго. Выяснилось, что на хуторе больше никого нет. Хозяева давно сбежали — то ли от красных, то ли от белых. В станице Канеловской целого гарнизона красных уже нет. Утром два полка комиссара Сорокина были отправлены ближе к Екатеринодару, так как стало известно, что деникинцы вновь собираются штурмовать город. В станице осталось две роты — пехотная, артиллерийская и штаб. На днях должны выдвинуться и они. Пленных белых казаков расстреляли. Оставили в живых только одного.

— Кого? — взяла Анна за воротник шинели носатого.

— А я знаю? Их в расход за баней пускали. Поставили шеренгой, а перед самым залпом помощник комиссара Берзиньш, латыш, прибежал и одного с собой забрал. Офицера.

Анна и Бекасов переглянулись. На лице Белоглазовой промелькнул испуг.

Солдат заперли в подполе хаты. Петр сказал, что сверху на дверцу приладил гранату и если они попытаются вылезти, сразу же подорвутся. Напоследок узнали где в станице штаб и где квартируют комиссары.

Забрали своих коней. Вдоль реки поехали к станице. За холмом, у первых домов, спешились. Собаки, почуяв чужаков, зазвенели цепями, злобно залаяли. Атаманша вынула Маузер из кобуры, спрятала под бекешу.

Бекасов собрался идти с Анной, но она его остановила:

— Позволь, я сама, Петя… Ладно? Ты же понимаешь…

Пробиралась к штабу вдоль заборов, мимо еще добрых и сожженных домов. То ли бои здесь были, то ли комиссары подпалили жилища неугодных им казаков.

Штаб находился в крашенной желтой краской хате, как и говорили солдаты, сразу за рынком, у магазина с вывеской «Молочная торговля». В доме горел свет.

Белоглазова, пригибаясь, осторожно подобралась к краю строения. Попыталась встать на выступ, чтобы заглянуть в окно. Нога сорвалась и Анна ударилась подбородком о стену. Выругалась. Решила повторить попытку, но кто-то ухватил ее за воротник, встряхнул:

— Что, попалась, птичка?

Её держал за шиворот огромный матрос в бескозырке. Он был опоясан пустой пулеметной лентой, за поясом — Наган. Глаза его горели в ночи желтым огнем, как у кота, поймавшего добычу.

— Чего тебе тут надо, а?

Анна уже нащупала Маузер, но передумала его применять. Услышат выстрел-все пропало.

— Гулящая я, — сказала она, повторив сцену на хуторе.

— Что?

— По желтому билету работаю. Что тут непонятного? Вот, думаю, может товарищам комиссарам на ночь что нужно. Я все умею.

— Так уж и все, — несколько остыл матрос. — Мы, большевики, люди порядочные и высоконравственные, у нас это… запрещено.

— Да ладно, сказки-то рассказывать, запрещено, — покривилась Анна. — Природа у всех мужиков одна или вы больные поголовно, а?

Матрос задумался, потом расхохотался:

— А ты не промах. И на личико ничего себе. Ладно, может и сгодишься.

Матрос потащил Анну по крутым ступенькам крыльца, коленом открыл дверь, потом вторую.

В просторной комнате за круглым столом сидели пятеро мужчин, играли в карты. Двое в кожаных танкистских куртках. Такие теперь носили комиссары. Дым от папирос стоял столбом. Тем не менее, в комнате было довольно светло от нескольких керосинок и двух свечей. Одна из них в бутылке из-под мадеры горела на столе.

— Вот, товарищи, набивается скрасить ваш вечерний досуг, — сказал матрос.

Игроки обернулись. Среди них был штабс-капитан Половников. Он кинул на стол карты, поправил наброшенный на плечи офицерский китель без погон.

— Ну что, Володенька, кукуешь? — повторила Анна с ухмылкой вопрос, который впервые задала штабс-капитану в подвале винной лавки.

— Вот эта встреча! — всплеснул руками Половников. Китель свалился с его плеч. Он остался в белой исподней рубахе. — Знакомьтесь, товарищи. Атаманша, командир отдельной партизанской бригады Добровольческой армии Анна Владимировна Белоглазова собственной персоной.

«Как?!» — воскликнули комиссары хором. Встали с мест.

— Да. И моя сожительница. Влюбилась в меня с первого взгляда, как кошка. Если б не она, расстреляли б меня деникинцы, не моргнув глазом. Благодаря ей же, командованию Красной армии теперь многое известно об этой, с позволения сказать, армии — состав, вооружение, контакты с союзниками, атаманами станиц и, главное, планах. Если б генерал Деникин узнал об этом, он бы собственноручно пристрелил красавицу.

«Краси-вая», — протянул один из комиссаров.

— Можете оценить эту красоту, так сказать, теперь вплотную, — продолжал Половников. — Сама же пришла. Раздевается, друзья, по первому щелчку. Ну, Анна, покажешь номер?

Высокий, худой как жердь большевик, задвинул с грохотом под стол стул. Выпятил вперед бородку клинышком:

— Как она вас нашла, товарищ Половников? Может, привела с сбой целую армию!

— Успокой своего приятеля, Володенька, — ответила Белоглазова. — Никакой армии за мной нет. Ты верно сказал, я влюбилась в тебя как кошка, с первого взгляда. И вот пришла спасать тебя. А ты, оказывается, ни в каком спасении не нуждаешься.

— Милая Аннушка, — подошел к Белоглазовой штабс-капитан, дыхнул на нее дымом от папиросы, — неужели ты и в самом деле решила, что я свяжу свою судьбу с такой безголовой оторвой, как ты? Что буду воевать на стороне генералов, которые спустили в помойную яму великую империю? Они прошлое, ушедшее безвозвратно. Что они могут дать русскому народу? То, чем он уже сыт по горло — рабство, нищета и бесправие. От вашей армии пахнет нафталином и перхотью. Вас всего несколько тысяч, нас тьма, потому что на нашей стороне свобода и правда.

— Ты прав, Володенька, как всегда прав. На вашей стороне — тьма. Но я пришла сказать, что люблю. Безмерно люблю.

Пухлый комиссар в монокле осклабился. Худой засопел волосатыми ноздрями, упрямо повторил вопрос:

— Как она сюда попала?

— Нетерпеливые какие у тебя друзья, Володенька, — вздохнула Анна. — Что ж, щелкай пальцами, любимый.

Белоглазова засмеялась, но в глазах её штабс-капитан, кажется, увидел навернувшиеся слезы. Это его еще больше насторожило. Пора было прекращать комедию и в самом деле разобраться, как она узнала, что он здесь и как пробралась в станицу. А главное, для чего? Неужто и вправду за ним?

Анна спокойно достала из-под бекеши Маузер. Комиссары застыли будто в немой сцене. Только матрос стал пятиться к двери.

Его она пристрелила первым. Затем уложила комиссара с клинообразной бородкой, задававшего много вопросов. Остальные, вместе с Половниковым, отскочили в угол комнаты, где висела икона с погашенной лампадой. У всех в кобурах были револьверы, но от страха они забыли про них.

Когда прогремели еще два выстрела и большевики упали на пол, забрызганный их кровью штабс-капитан, опустился на четвереньки, пополз к Анне.

— Не стреляй, не надо!

— Что ты, разве я могу убить любимого человека! Я же пришла за тобой. Пойдешь?

— Куда скажешь. Хоть на край света.

— И снова мы будем жить и воевать вместе?

— Да!

На улице раздался взрыв, окно осыпалось осколками, часть рамы провисла в комнату. Внутрь ворвался ротмистр Бекасов. В руке он держал поднятую вверх гранату:

— Ложись, всем на пол!

Но увидев живую — здоровую Анну и убитых большевиков, опустил бомбу. Уставился на Половникова, ухмыльнулся:

— А-а, штабс капитан… В картишки режешься?

Он подцепил мыском сапога червонную даму, отшвырнул к печке с чугунком картошки. Её подняла Анна, покачала головой:

— На червонную даму мне когда-то гадала цыганка, сказала что ждет меня безумная, однако роковая любовь. Ты любишь меня, Володенька?

В углу зашевелился один из комиссаров. Как оказалась, пуля пробила ему плечо:

— Это Половников сдал нам отряд ваших добровольцев, — сказал он с выраженным прибалтийским акцентом. — Специально к засаде привел. Он постоянно держал связь с нашей контрразведкой. Его здесь, по незнанию, чуть не расстреляли, я спас.

— Ты тот самый Берзиньш?

— Вам отсюда не выбраться, — ответил латыш, застонал.

— Видишь, Володенька, что ты натворил, — с иронией сказал ротмистр Бекасов. — Сколько людей из-за тебя погибло — и белых, и красных. Нехорошо.

— Это правда? — не глядя на штабс-капитана, спросила Анна. — Верно, что ты… был агентом большевиков?

Половников нервно раскачивался на каблуках, будто его штормило ветром. Вдруг прорвало:

— Да! Да! Ненавижу вас, ненавижу! Кем я был? Адъютантом самого Алексея Алексеевича Брусилова, героем! Вы же устроили в феврале переворот, отдали власть недоумку Керенскому. А потом не смогли справиться и с ним. Уничтожили всё — и монархию, и страну, а вместе с ней мою карьеру, жизнь. Теперь я хочу одного-свободы! Ото всех!

— Я, значит, виновата…

— В первую очередь, потому что служишь этим… карикатурным, никчемным старикам-полководцам, этим ублюдкам, которые только и могут что витиевато и учтиво изъясняться на собраниях, а за глаза обливать друг друга грязью. Армия… ха-ха… Умственные калеки-генералы, полуспившиеся офицеры-дезертиры, казачий сброд и юнкера-романтики. Ну какой из Деникина командующий? Ему бы только на санях с бабами кататься.

— Я, Володенька, служу только себе. С тобой же мне все ясно. Можешь не продолжать.

Белоглазова подняла Маузер, навела на грудь штабс-капитана. Тот втянул живот, прекратил дышать. Но глаз не отвел. В них пылал отчаянный гнев. Когда палец уже начал сдавливать спусковой крючок пистолета, Анна перевела ствол на Бекасова и выстрелила. Ротмистр упал на тело мертвого матроса. Другим патроном она добила латыша. У Половникова от страха подкосились ноги. Опустился на лавку. Анна взяла его за отворот кителя:

— Ты жаждешь свободы? Иди.

— Что?

В глазах его уже не было решимости, только ужас.

— Ты свободен, иди, я тебя не держу, Володенька. Я люблю тебя.

— Сумасшедшая, ведьма, — прошептал Половников. Нашел силы подняться. — Ну, я пойду?

— Сказала же, иди.

Анна села за стол, положила на него пистолет.

За окном, совсем близко раздались выстрелы, а через мгновение в комнату ворвались несколько большевиков с револьверами и ружьями. «Мать честная, — вырвалось у одного из них, когда он увидел горы трупов, — Это что здесь…?»

— Возьмите её, — сказал Половников. — Это та самая Белая бестия, атаманша отдельного партизанского отряда полка генерала Маркова.

Анну грубо кинули на пол, придавили сапогами. Кучерявый, похожий на Троцкого комиссар в коричневой кожанке и казачьих шароварах, взял ее за подбородок: «Приятно познакомиться, барышня». «И мне приятно лицезреть нос к носу настоящего пархатого большевика. Ха-ха. Пошел вон, скотина».

Она вцепилась зубами в ладонь комиссара, стала рвать ее, словно собака. Атаманшу удалось оторвать от «Троцкого» только ударом приклада по голове. Все лицо ее залила кровь — своя и комиссарская. Анна смеялась.

— Уберите эту сумасшедшую, сам допрашивать буду! — скрипел зубами комиссар, затягивая покусанную руку лоскутом скатерти со стола.

Белоглазову потащили к выходу. Она уперлась сапогом в дверь:

— Обождите. Володенька, так и подарка моего не увидишь, отберут ведь.

— Какого подарка? — хмуро спросил Половников, стараясь унять дрожь в ногах.

— Да как же, не с пустыми же руками я к тебе шла столько верст. Отпустите же, Маузер-то вон, на столе.

Комиссар переглянулся с Половниковым, кивнул. Солдаты отпустили Анну. Она перевела дух, распахнула бекешу, спокойно вынула гранату Рдултовского.

Штабс-капитан присел. Солдаты начали креститься. Белоглазова делала все спокойно, как по инструкции — сжала ручку гранаты Р-14, сдвинула зажимное кольцо вперед, затем передвинула большим пальцем руки предохранительную чеку.

— Запал внутри, можете убедиться, — продемонстрировала она комиссару голову бомбы, оснащенную взрывателем. — Не на земле, Володенька, вместе, так на небесах будем.

— Не хочу! — закричал штабс-капитан.

— Мало ли что не хочешь. Надо.

Анна отпустила рычаг, внутри гранаты раздался хлопок наколотого бойком капсюля взрывателя.

Солдаты попытались выскочить в дверь, но застряли в узком проеме. Половников заметался по комнате. Упал в конце концов под стол, закрыл голову руками. Комиссары стояли раскрыв рты, прижавшись к стенам.

Но… взрыва не последовало. Когда стало ясно, что его и не будет, оттаяли. Комиссар взял бомбу в руки, покрутил перед глазами:

— Вот она прогнившая монархия во всей красе, даже гранаты нормально делать не могла, потому и рухнула.

Подошел к Анне, ударил с широкого разворота кулаком в лицо. Она отлетела в угол комнаты, ударилась о край печи, осела без чувств. Из ушей потекла кровь.

— Вот ведь стерва. Как она сюда попала, Половников? Этот что ль подарок она вам принесла? Чушь какая-то.

Штабс-капитан встал, отряхнул широкие галифе, собирался что-то сказать, но не успел. Ротмистр Бекасов стрелял из-под руки мертвого матроса. Он пришел в себя как раз вовремя сцены с гранатой. Вспомнил, что в него стреляла Анна, но почему — пока задумываться не было время. Пуля попала во фляжку с коньяком, которая лежала у него в нагрудном кармане, в тело не вошла, но от сильного удара, вероятно, сломала несколько ребер. Дышать было трудно.

Выпущенная Бекасовым из Кольта М1911 одиннадцатимиллиметровая пуля попала прямо в глаз Половникову. Кровью и мозгами забрызгало почти всю заднюю стену комнаты. Почти сразу упали на пол комиссары и один солдат. Другому удалось выскочить из дома. Он закричал, что штаб захватили кадеты.

С трудом поднявшись, Бекасов подполз к Анне, пощупал пульс. Она была жива. Приводить в чувство? А зачем, сейчас сюда ворвется свора большевиков, растерзают как волки. Уж лучше пристрелить ее, потом себя. Ну себя, конечно, последним патроном.

Бекасов поменял в Кольте магазин, приставил дуло к виску Анны. Но нажать на курок не мог.

В окне посыпались оставшиеся стекла, пули стали разрывать беленые стены. В них появлялись большие черные воронки. По дому били из пулемета, причем одной, длинной очередью. Стали стрелять и по двери. Вскоре она превратилась в решето. «На этот раз точно конец», — подумал ротмистр.

Внезапно стрельба рядом стихла, теперь она начала раздаваться поодаль, кто-то закричал: «Кадеты! Кадеты!»

В свете яркой майской луны по улице с диким улюлюканьем пронеслись всадники. Через какое-то время, ещё.

Бекасов осторожно выглянул в окно. Это были белоглазовцы. Они гоняли по площади рынка большевиков. Рубили их с оттяжкой, с плеча шашками. «Здесь мы! — закричал ротмистр. — Сюда, братья!»

Прапорщик Ильин из разведгруппы первым приблизился к окну: «Вы что ль, ваше благородие? «Я, кто же еще!» «А где Анна Владимировна?» «Здесь. Вовремя вы объявились. Но каким образом?» «Объявляется черт за колодой, а мы прилетели, как ангелы небесные. Знали же куда вы направились. Девку всегда надобно блюсти, хоть и атаманшу. Сердцем чуял, что вляпаетесь. Слава богу, успели».

Бекасов вынес Анну на воздух, дотронулся трясущейся рукой до ее бледной, измазанной кровью щеки. Она открыла глаза.

— Петя, — прошептала она, — я же тебя убила.

— Плохо значит убила, — ответил ротмистр. — Эй, кто-нибудь, найдите лекаря и повозку.

Казаки помчались по дворам. Там изредка еще раздавались выстрелы. Партизаны добивали в станице красных.

Анна опять потеряла сознание. Видимо, сотрясение было очень сильным.

В какой-то момент она вновь пришла в себя, прижалась к ротмистру, который все еще держал ее на руках. Прошептала: «Я люблю тебя».

Кому были адресованы эти слова — ему или убитому штабс-капитану Половникову, Бекасов не понял. Но хотелось верить, что ему. Ведь каждый живет надеждой и ожиданием весны.

Без надежды вся жизнь человеческая всего лишь бесконечная, холодная белая метель.

Часть II. Особое задание ротмистра Бекасова

Ветер носил по станице Манычской клубы пыли и обрывки газет. Бросал в воды распаренного от раннего лета Дона, напечатанные в них новости о занятии Ростова 1-ым экспедиционным немецким корпусом и установлении в Киеве режима гетмана Скоропадского.

Жутко гудел этот ветер окаянной нежитью в печной трубе хаты, где размещался штаб генерала Деникина. Глиняную трубу утром пробило осколком снаряда, выпущенного с пригорка по станице отрядом большевиков. Откуда он взялся, непонятно. Разведка генерала Маркова, который теперь командовал 1-ой пехотной дивизией Добровольческой армии, накануне докладывала, что сорокинцы находятся по линии станция Торговая — станицы Егорлыкская-Тихорецкая, а это почти на 80 верст южнее Манычской. Конники Эрдели мигом нагнали большевиков. Их отряд состоял из двадцати человек. У них оказалась короткоствольная пушка, из которой они и обстреляли Манычскую. Драться не пришлось. Завидев всадников в черных бурках и низких серых шапках с белой лентой, большевики сразу подняли руки. Нескольких сходу зарубили, остальных погнали в станицу. Эрдели передал пленных марковцам, а те недолго думая, расстреляли их на берегу Дона.

«Как же так, Сергей Леонидович, — возмущался командующий армией Деникин, когда к нему по его приказу пригласили генерала Маркова. — Вы же прекрасно осведомлены о новой статье в Уголовное уложение по борьбе с самосудами. Созданы специальные комиссии, которые призваны нещадно наказывать за подобные проступки. Мы обязаны демонстрировать всему миру накануне нового, надеюсь, исторического похода, наш гуманизм и стремление к справедливости. А такие инциденты не прибавляют нам авторитета. Разве вы забыли слова из листовок, которые мы везде распространяем: Я доброволец — люблю даже тех, с кем сейчас воюю. Я, по приказу своего вождя, генерала Деникина, не расстреливаю, а беру в плен и придаю правосудию, которое страшно только для врагов народа-комиссаров, коммунистов».

Генерал Марков был как всегда в своей белой высокой, не пропорциональной голове, папахе, с аккуратно подстриженной бородкой. В глазах — не гаснущий героический, веселый блеск. Да он и был героем. Именно Марков в начале апреля спас у станицы Медведовской отступающую после неудачного штурма Екатеринодара Добровольческую армию от полного разгрома. В войсках его прозвали «Ангел-хранитель». И он этим очень гордился. Теперь в его дивизию вошли не только Первый Офицерский и Первый Кубанский стрелковый полки, но и инженерная рота саперов и батарея легкой артиллерии. Впрочем, после Первого, Ледяного, как принято теперь было говорить, похода стало ясно, что пушки нужно равномерно распределять по всем дивизиям, а не как раньше держать в одной. И теперь ими располагали полки Боровского, Дроздовского, Покровского и Эрдели.

Антон Иванович Деникин был близким другом Маркова, поэтому укоризненные слова командующего тот воспринимал спокойно.

«Извини, Антон, не доглядел за своими орлами», — ответил Марков, положив на стол с картами драгоценную папаху. Он редко носил положенную по уставу фуражку с белой тульей и черным околышем. К середине мая, стараниями генерала Алексеева, все бойцы Добровольческой армии оделись в форму в зависимости от принадлежности к дивизиям. У дроздовцев были малиново-белые фуражки и такие же малиновые погоны с черно-белым кантом. У алексеевцев преобладали бело-синие цвета. У всех на погонах начальная буква фамилии командира, а на левом рукаве — шевроны из цветов русского флага, углом вниз.

«Красные концентрируются у Тихорецкой, Торговой, Белой Глины и Екатеринодара. Немцы подошли к берегу Еи, — говорил Марков. — Может, прав атаман Краснов, и нужно наступать на Царицын, там оружие и боеприпасы». «Мы сейчас обсуждаем иную темы, Сергей Леонидович, — поморщился Деникин. Всех подчиненных офицеров он называл по имени-отчеству, несмотря на личные отношения и симпатии. Его же только Марков позволял себе называть по имени и на «ты». — Наша обязанность неукоснительно соблюдать все законы и уложения, которые сами же пишем. Иначе грош нам цена».

«Да пойми, дружище, ну как мои люди могут начать вдруг гуманно относиться к большевикам, когда каждый день находят пленных добровольцев со вспоротыми животами и отрезанными ушами. И мирных казаков, которые не хотят отдавать комиссарам хлеб даром, красные режут, как скот. Мы платим крестьянам за пуд по 15 рублей, а большевики просто их грабят. В прошлую субботу за Пухляковской откопали пятнадцать казаков, шедших к нам записываться в добровольцы. Их большевики зарыли в землю живьем. Половину удалось, слава богу, спасти, мы вовремя подоспели. Ну и как мне остановить своих бойцов?»

«Мы не должны уподобляться этим двуногим зверям, господин генерал, как вы не понимаете! — разнервничался Деникин. — Считаю нужным указать вам на необходимость тщательного соблюдения указаний командования Добровольческой армии. Извольте исполнять».

«Слушаюсь, ваше высокопревосходительство».

В штабе, где шла беседа, повисла тишина. Оба генерала переваривали слова друг друга. И вдруг оба рассмеялись официальному тону, на который перешел их разговор.

«Я разберусь, Антон, с офицерами, — сказал наконец Марков. — Что там положено по Уложению? Несколько месяцев тюрьмы или штраф. Вот и оштрафую их… рублей на 200. Всех. Думаю, больше расстрелянные большевики не стоят. Кстати, среди них было несколько инородцев-китайцев и азиатцев. Обычное теперь дело в рядах большевиков. Трубу вон в штабе пробили. Ишь, ветер завывает. А могли бы бомбу прямо в окно тебе положить, как в свое время Корнилову. Ты нам, Антон, дорог не менее Лавра Георгиевича. Без тебя и армии не будет».

«Не люблю лести, Сергей Леонидович, знаешь ведь. Наше великое дело держится не на личности, а на святой идее свободы».

И вдруг где-то рядом заиграл «Интернационал». Советский гимн врывался в комнату хаты и, казалось, наполнял все её углы ядовитыми миазмами. Генералы переглянулись, выглянули в окно.

У сарая соседнего куреня на кривоногом столе стоял патефон. Его ручку накручивал солдат в потертой шинели, в старых, ещё царских погонах. Видно, из свежего пополнения. Рядом топтались, дымили союзническими сигаретами и махоркой марковцы с дроздовцами, гоготали. К толпе подошли алексеевцы — подпоручик и прапорщик. Тоже рассмеялись.

«Гениальный все же композитор, этот Пьер Дегейтер, — сказал Деникин. — И слова хорошие. Знал бы поэт Коц какому варварству они послужат. Все революции начинаются с благих намерений, а заканчиваются апокалипсисом».

«Сейчас разгоню весельчаков», — сказал Марков.

«Зачем? — остановил его командующий. — Пусть слушают. Мы боремся не с культурой, а с идеей».

«Культура и несет идею».

«Только свободные духом люди могут осмысленно и до конца бороться за свободу. Это есть наш последний и решительный бой… Разве и не про нас? А победит не тот кто сильнее, а тот кто мудрее, человечнее, добрее».

«Ах, Антон, ты жуткий идеалист». «То же самое мне говорит и моя жена Ксения Васильевна. За это и люблю вас, друзья мои».

Интернационал закончился. Солдат поставил другую пластинку. Теперь по улицам станицы, вместе с ветром понеслось «Боже, царя храни!» Кто-то из бойцов опять заржал, другие начали подпевать, креститься. Одни еле заметно, иные открыто, размашисто.

Часы генерала Деникина сообщили изящной мелодией Шуберта о полдне. В штаб командующего вошел генерал Романовский. За ним только что прибывшие в станицу атаман Краснов и кубанский атаман Филимонов. Затем порог комнаты переступили руководитель армии Алексеев, генерал Богаевский и полковник Дроздовский.

Последним вошел, оглядел всех внимательным, колючим взглядом начальник контрразведки Деникина полковник Васнецов. Сел в углу, закинул ногу на ногу, достал золотой портсигар, вынул папиросу, обстучал об палец, но прикуривать не стал. Полковник занял эту должность после возвращения добровольцев из Первого похода. До него контрразведки, как таковой, в армии не было. Грамотно создать ее могли только бывшие служащие Департамента полиции или Жандармского управления. Именно они составляли костяк контрразведывательных отделений Императорских армий. Однако генерал Деникин считал, что в контрразведке Добровольческой армии, борющейся за свободу России, не могут служить офицеры, запятнавшие себя политическим сыском. По его мнению такие люди будут создавать в армии нездоровую обстановку. А потому отказывал даже заслуженным сыскарям. Например, бывшему начальнику Петроградского охранного отделения Глобачеву и бывшему руководителю Особого отдела, директору Департамента полиции МВД Климовичу. Однако контрразведка армии была необходима. В первое время «особыми» функциями занимался сам руководитель армии Алексеев. Так в январе 1918 года он отправил с разведывательным заданием в Петроград опытного следователя, статского советника Орлова. Где он теперь, никому не было известно. И в конце концов контрразведывательный отдел был создан. Ее возглавил полковник Павел Николаевич Васнецов, служивший в свое время при штабе генерала Алексеева. Крепкий, коренастый офицер с якорной бородкой на большом, совиным лице. Круглыми, всегда широко раскрытыми зелеными глазами и крючковатым носом. Такое ощущение, что он всегда высматривал добычу. Высокий лоб, выпуклые надбровные дуги говорили о пытливом уме, а большие, заостренные уши о решительности и даже беспощадности. Ему нравилась его роль «тайного министра» и он с удовольствием ее исполнял. В свой контрразведывательный отдел он отобрал двадцать человек. Полковник тщательно скрывал от Деникина, что некоторые из них служили в полиции, правда обычными городовыми или письмоводителями в конторах. Остальные были бывшими штабными, как и он. Например, ротмистр Петр Ильич Бекасов, в свое время приставленный от дивизии Маркова к атаманше Белоглазовой — Белой бестии, как ее звали добровольцы. После происшествия в станице Канеловской, где она пыталась спасти своего сожителя штабс-капитана Половникова, оказавшегося агентом красных, Анна Владимировна слегла с сильными головными болями. И вроде как даже повредилась рассудком. Командовать отдельной партизанской бригадой Романовский хотел было поручить Бекасову, но начальник контрразведки, узнав как он храбро действовал в тылу большевиков, забрал его к себе. Служба начинала работать довольно топорно. Следили за всеми подряд, даже высшими офицерами. Они это нередко замечали, высказывали свои претензии Деникину. Но командующий только разводил руками — «Ничего не поделаешь, у них служба такая». Однажды генерал Богаевский узнал, что за ним подсматривают агенты Васнецова, когда он уединяется с дамами. Богаевский поймал сотрудника разведки Пяткина и здорово побил. На следующее утро командира 1-ой бригады вызвал к себе полковник Васнецов.

— Не много ли себе позволяете, Павел Николаевич? — вальяжно развалился на стуле напротив Васнецова Богаевский. — Я генерал-лейтенант, а вы всего полковник.

Васнецов, казалось, долго подбирал слова, расхаживая возле генерала, потом резко остановился, приблизил к нему свое совиное лицо:

— Дама, с которой вы вчера изволили быть, жена поручика Сотникова, геройски погибшего несколько дней назад. Моральный облик сей женщины меня интересует мало, но думаю офицерское собрание заинтересует облик ваш, генерал, когда станет известно, что вы вопреки всяким приличиям заняли место мужа, чье тело еще не успело остыть.

Генерал раскрыл рот, но при виде страшных круглых глаз прямо перед собой, не решился ничего ответить. А полковник продолжал:

— 1-го января 1915-го года ваш 4-ый Мариупольский гусарский полк попал в засаду. Вы не стали прорываться из окружения австрийцев, а отдали приказ сложить оружие и сдаться. И только подоспевшие войска Брусилова спасли вас от позора. Вы хотите чтобы об этом стало широко известно?

— Нет, но я…, - сглотнул и подавился собственными словами генерал. Хотел спросить откуда это известно Васнецову, но понял, что контрразведчик не даром ест свой хлеб. Встал, поклонился и вышел.

А вскоре Богаевский упросил Деникина отпустить его к атаману Краснову в Донское войско, чтобы якобы «присматривать за своенравным и слишком независимым генералом». Командующий согласился. Но подробности «тяжелой беседы» полковника Васнецова с Богаевским каким-то образом стали известны в армии. И имидж контрразведчика в их глазах резко повысился. С ним теперь наперегонки спешили поздороваться не только обычные офицеры, но и штабные генералы.

— Ба, да здесь концерт, как в Царском селе, — весело сказал полковник Дроздовский. — «Будь нам заступником, верным сопутником…». Славно!

Дроздовский никогда не скрывал своих монархических взглядов, открыто говорил что состоит в тайной монархической организации. Подозревали, что и начальник штаба Романовский не чужд монархическим идеям. Однако он от этого постоянно открещивался и говорил, что сторонник исключительно демократических ценностей. Особенно задевал его по этому поводу генерал Марков. Вот и на этот раз он не удержался, увидев Романовского:

— Прямо, как по вашему заказу, Иван Павлович, — подмигнул он начальнику штаба.

Романовский хотел было что-то колкое ответить, но его опередил генерал Алексеев:

— Не вижу причин для насмешек, господа.

Все знали, что и руководитель армии в последнее время лоялен к монархизму и вроде бы даже создал монархический клуб, о котором открыто говорит Дроздовский. Это не нравилось командующему Деникину, потому что политические разногласия вносили идеологический раскол в ряды добровольцев. Ведь большинство офицеров оставалось верным идеям Февраля и Учредительного собрания, как он сам. И издевка Маркова, как понял Деникин, была адресована не столько Романовскому, сколько Алексееву. Михаил Васильевич в последнее время сильно сдал, плохо себя чувствовал. Стал по виду совсем старичком. Низеньким, согбенным, с еще больше заострившимся носом, со впалыми, печальными глазами.

Атаман Краснов начал сходу:

— Еще раз предлагаю совместное наступление добровольцев и моих донцов на Царицын. Он станет базой для дальнейшего продвижения на Среднее Поволжье.

Краснов, после долгих уговоров, все же решил присоединиться ко Второму походу добровольцев, действовать с ними сообща. Немалую роль в этом сыграл Алексеев, который через союзников сумел повлиять на своенравного атамана и фактически принудить его к совместному выступлению. Однако Петр Николаевич постоянно пытался демонстрировать свою независимость, гнуть личную линию.

— Нам, господа, возможно придется положиться на некоторую помощь Четвертого союза, — сказал он.

— Что? — К Краснову вплотную подошел генерал Богаевский. — Я вас правильно понял, вы предлагаете нам пойти на сделку с Германией?

— Правильно поняли, Африкан Петрович, — кивнул атаман. — Только не на сделку, а на временное соглашение. Мы не атакуем их, они нас. Более того германцы, несмотря на мир с большевиками, ударят по ним под Ростовом и придержат за уздцы украинских националистов, банды которых уже гуляют по всей Кубани.

— Это неприемлемо, Петр Николаевич, — тихо сказал Алексеев. — Никогда и ни при каких обстоятельствах Добровольческая армия не пойдет на сговор с заклятым врагом. Это даже не стоит и обсуждать. Мы собрались для того, чтобы утвердить план Второго похода, главной целью которого является взятия Екатеринодара. Доложите, Антон Иванович.

Краснов развел руками, изобразил на лице обиду, сел у окна напротив Васнецова, приготовился слушать командующего.

Деникин подтвердил, что наступление решено начать в середине июня. Северный Кавказ теперь важнее Поволжья. Первый удар будет нанесен по станции Торговой, через которую проходит железнодорожное сообщение Кавказа с Центральной Россией. Затем армия повернет на Тихорецкую и после захвата нескольких станиц, уже двинется на Екатеринодар. Тактика будет иной, нежели раньше — атаки редкими цепями, каждый взвод выполняет свою отдельную задачу. Управляемый, атакующий хаос. Мелкие укусы с разных сторон, а потом сокрушительный удар железным кулаком из нескольких офицерских полков.

— Теперь конкретно по взятию Торговой. Вам слово, господин Романовский.

Начальник штаба велел ординарцу повесить на стену несколько карт, взял в руку карандаш.

— Вот, господа, извольте видеть. В районе Азов — Кущевка-Сосыка находится армия Сорокина в 40 тысяч штыков при 90 орудиях и 2 бронепоездах. Командующий Калнин почему-то оказался в контрах с Москвой и практически ничем не руководит. Всем заправляет его помощник Сорокин. Итак, у железнодорожной линии Торговая-Тихорецкая порядка 30 тысяч красных из Железной пехотной бригады Жлобы и конной бригады Думенко. Общее число большевистских войск на Кубани не менее 100 тысяч человек. У нас, как вы знаете, 9 тысяч штыков и 21 орудие. Еще одну пушку, захваченную сегодня, чинят. Все наши полки будут сведены в дивизии. 1-ая генерала Маркова, 2-ая генерала Боровского, 3-ая полковника Дроздовского, 1-ая конная генерала Эрдели. Кубанская казачья бригада генерала Покровского и, разумеется, Донская армия атамана Краснова.

— Я уж думал про меня забыли, — ухмыльнулся атаман. — Как вы, господа, усиленно стараетесь не замечать созданного мною независимого государства — Всевеликого войска Донского.

Начальник штаба Романовский поморщился, как от зубной боли:

— Мы безусловно рассчитываем на вас, Петр Николаевич, если ваши отношения с Германией не зайдут слишком далеко.

— Что?! — подскочил со стула Краснов, опрокинув его на пол. — Я поддерживаю с немцами исключительно торговые отношения. И было бы глупо поступать иначе, когда в России нет ни правительства, ни порядка. Главная задача — выжить любой ценой. История нас рассудит. А немцам скоро все равно конец, союзники принудят их к капитуляции. К тому же у них тоже назревает революция. Так с издыхающей овцы, господа, сами знаете что…

— Я не хотел вас задеть, Петр Николаевич, — сказал с несвойственной учтивостью генерал Романовский. — Лишь намерен предупредить. Главное, чтоб о ваших контактах с германцами не узнали союзники, конфуз для всех нас может выйти очень неприятный. Будем выглядеть очень бледно. Позвольте продолжить?

Деникин кивнул.

— Итак, господа, тактика обманных маневров, предложенная командующим генералом Деникиным. Вы о ней уже знаете. Первой с юга начнет наступление на Торговую дивизия Боровского. Редкими цепями. Как только враг откроет огонь, левый фланг прекратит атаку, заляжет. Её продолжит правый фланг, привлекая к себе максимальное внимание. Поддержат орудия Богаевского. С востока выдвинется генерал Эрдели. Его конники на станцию врываться не станут, только пройдут по краю. То есть, Эрдели и Боровский оттянут на себя основные силы большевиков. И тогда с запада со всей сокрушительной силой ударит полковник Дроздовский. Красным не останется ничего другого, как спасаться бегством на север. Здесь, у полустанка Шаблиевка, их встретит генерал Марков и окончательно добьет картечью и ружейным огнем. Донцы атамана Краснова блокируют дорогу от Тихорецкой к Торговой, по которой большевики могут попытаться перебросить подкрепление. Если такового не будет, нанесет упредительный удар по северу станицы. Потом отойдет к захваченной уже нами станции Торговой.

Краснов поднялся, поправил фуражку, оббил синие галифе нагайкой.

— А уж это мне предоставьте самому решать как действовать при атаке на станицу, господа.

На улице опять завели пластинку с «Боже царя храни».

Это почему-то сильно нервировало атамана. Он быстрым шагом пробрался между столом и сидевшими офицерами к окну, распахнул его, чуть не разбив стекла, закричал на солдата, крутившего граммофон:

— Пошел вон, дурень! Шомполами запорю! — И уже офицерам. — Ну и порядки у вас тут, господа офицеры, никакой дисциплины и уважения к командованию. Черт знает что.

С этими словами, атаман Краснов ни с кем не попрощавшись, вышел из штаба. За ним поспешил генерал Богаевский.

Вскоре откланялись и остальные. В штабе оставались командующий Деникин и полковник Васнецов.

— Что ж, Антон Иванович, перейдем к следующему, особо важному делу, — сказал начальник контрразведки, хлопнув себя по коленям, когда все удалились.

— Пожалуйста, Павел Николаевич.

Васнецов позвал адъютанта командующего, велел пригласить в штаб ротмистра Бекасова, который уже ждал за дверью. Тот вошел, лихо отдал честь, вытянулся во фрунт. Правда, от Васнецова не ускользнуло, что ротмистр слегка поморщился.

— Как ваше здоровье? — спросил полковник, медленно обходя Петра Ильича со всех сторон и внимательно рассматривая, будто коня на рынке.

— Благодарю, господин полковник. Я здоров.

Ребра у Бекасова еще побаливали после рейда по тылу красных. Тогда он получил пулю, которая по счастливому случаю застряла в металлической фляге с коньяком, но сломала два ребра. Медсестры сделали невероятное — залечили трещины какими-то мазями за неделю. Правда, все это время пришлось проваляться в госпитале. А когда вышел, узнал, что получил назначение в отдел контрразведки полковника Васнецова. Проводил допросы пленных, переписывал какие-то бумаги, касавшиеся биографии офицеров-добровольцев и уже потихоньку начал сходить с ума без живого дела.

Сегодня же Васнецов приказал ему быть у штаба ровно к полудню и ждать когда его позовут. Его якобы ждет особое поручение. Какое именно не сказал и с утра Петр Ильич томился ожиданием.

И вот теперь он стоял перед командующим армией Деникиным и своим шефом, который прекрасно знал о его выздоровлении, теме не менее задавал вопрос о самочувствии.

— Один из лучших моих сотрудников, — представил полковник Бекасова, не сводя с него тяжелого, буравящего взгляда. Наконец все же отвел глаза, прошел к столу, сел, закинув нога на ногу, вынул папиросу.

Деникин молчал. Он, конечно, уже знал для чего Васнецов пригласил в штаб ротмистра, но только в общих чертах. Васнецов даже перед командующим не раскрывал без необходимости всех своих планов.

— Господин ротмистр, вы ведь служили на Северо-Западном фронте в 12 армии генерала Чурина, потом Горбатовского? — задал вопрос начальник контрразведки.

— Так точно.

— Насколько мне известно, в июле 1915 года вы получили ранение и попали в госпиталь под Варшавой. С вами там же проходил лечение вахмистр Борис Макеевич Думенко.

— Да, это так, — кивнул Бекасов. — Одно время мы даже приятельствовали. Теперь он командует сводным крестьянским полком красных. Но я…

— Не беспокойтесь. Это ни коим образом не бросает на вас тень. У красных много наших бывших знакомых и друзей. Большевики их используют как военных специалистов, а потом выбросят на свалку. Однако не о заблудших офицерах теперь разговор. Это мы оставим священникам. Отряд Думенко сейчас квартирует в Торговой. А неподалеку, по неподтвержденным данным у разъезда Забытый, стоит под усиленной охраной некий состав. В нескольких его вагонах трехдюймовые снаряды с хлорпикрином, фосгеном и синильной кислотой. Кроме того, баллоны с хлором. Вы понимаете что это для нас значит?

— Понимаю, господин полковник.

— Хм. Смею предположить, не совсем. Химические боеприпасы большевики, возможно, перебросили с заводов Москвы и Иваново-Вознесенска, которые начали работать перед самой войной. На германском фронте наши газобаллонные атаки оказались малоэффективными, а снаряды мы и вовсе не успели применить. Теперь эту отраву хотят использовать против нас большевики, но у Сорокина нет военных химиков. Как нам удалось узнать, комиссары послали запрос в Москву с просьбой прислать на Дон специалистов-химиков и теперь ждут их со дня на день. Так вот. Нам нужно их опередить. Теперь вы поняли, господин ротмистр, взаимосвязь между вашим знакомцем Думенко и химическими боеприпасами на разъезде Забытый?

— Нет, Павел Николаевич, — честно признался Бекасов, хотя изо всех сил пытался догадаться без подсказок к чему клонит полковник.

— Плохо, очень плохо, Петр Ильич. Как сотрудник контрразведки Добровольческой армии вы обязаны соображать быстро и бить мыслью сразу в десятку.

Васнецов скомкал папиросу, сунул в пепельницу, достал из портсигара другую, закурил, не спросив разрешения у командующего. Деникин по-прежнему не проронил ни слова.

— Вы ведь знаете как управлять паровозом? — спросил Васнецов.

— Мой отец был смотрителем железных дорог Саратовской губернии, — ответил с недоумением Бекасов. — С детства знаком с этой техникой.

— Замечательно. Сегодня же мы посадим вас тюрьму.

— За что же… ваше превосходительство? — заморгал глазами ротмистр и вопросительно взглянул на Антона Ивановича. Деникин отвел глаза, подошел к окну, стал давить на нем комара.

Полковник Васнецов сделал несколько глубоких затяжек, потом сказал, что в местном каземате ждут полевого суда полтора десятка солдат и комиссар из полка Бориса Думенко. К ним будет подсажен ротмистр Бекасов. По классическому жандармскому приему.

* * *

На словах «по жандармскому приему», Деникин поморщился, но опять же ничего не сказал. А полковник, закурив новую папиросу, продолжал:

— Вы совершите вместе с красноармейцами побег, доберетесь до Великокняжеской. Там под парами будет вас ждать паровоз. Машинисты сопротивления не окажут. Управлять паровозом будете сами. Доедите до Торговой. Встретившись с Думенко, скажите, что с 1916-го года служили на Турецком фронте в 13-ом подразделении химических войск. Он наверняка отправит вас на разъезд Забытый, где находится состав с отравой. Повторяю, у красных нет специалистов, вот вы им и окажетесь. Якобы случайно. Бежали из плена, а тут такая неожиданность. Ваша задача угнать состав обратно в сторону Торговой, которую к тому времени мы должны будем захватить захватим.

Бекасов хмыкнул, присел без разрешения, помотал головой, вздыбил отросшие в санчасти волосы.

— Ничего себе задачка, — сказал он. — А если не захватите? И какой я, к дьяволу, специалист по химическим боеприпасам?

— В полку Эрдели имеется один знаток этой темы, он вас просветит кое в чем. Много вам знать и не надо, так как красные вообще в этом ничего не смыслят.

— Так пусть этот знаток и угонит состав. Или хотя бы дайте мне его в подручные.

— Нельзя, Петр Ильич. Лишний человек может вызвать подозрение. А вы скажите Думенко, что пробирались с фронта домой в Саратовскую губернию, навоевались, надоело. Но вас под станицей Ольгинской задержали белые, принуждали к вступлению в Добровольческую армию. Вы отказались, за что вас побили, обещали расстрелять и бросили в тюрьму. Вы ведь не встречались с Думенко после выписки из госпиталя?

— Нет, но…

— Никаких «но», господин ротмистр. Командование поручает вам особо важное задание, от которого может зависеть судьба всего белого движения.

— Вы же сами сказали, господин полковник, что наше химическое оружие не решило на Германском фронте никаких задач, так почему же теперь нам стоит его опасаться?

— Потому что сейчас нас гораздо меньше, чем на той войне, Петр Ильич. На стороне большевиков, к сожалению, тьма, нас меньше 10 тысяч. Химическая атака красных, если она конечно состоится, может вызвать большую дезорганизацию в наших наступающих частях, а нам нужно действовать быстро и решительно. Если и теперь не возьмем Екатеринодара, от нас разбегутся даже лошади.

Полковник издал какой-то гортанный звук, видимо, это был смех на невеселую шутку.

Бекасов попросил папиросу. Генерал Деникин сам поднес ему спичку.

— Задание, вижу, очень непростое, господин ротмистр, — сказал Антон Иванович. — Почти невыполнимое. Но мы сейчас все решаем практически нереальные задачи. От нашей решительности, самопожертвования зависит судьба России. Ну а если без громких слов… мы надеемся на вас, господин Бекасов. Вы, конечно, можете отказаться, даже подать рапорт об отставке, но… кто кроме вас? Думенко поверит только вам.

Выкурив папиросу и затушив ее в чайном блюдце, ротмистр решительно поднялся, оправил алексеевский китель:

— Я готов, господа, взять на себя это особое задание. Только… как я устрою побег из тюрьмы и каким образом доберусь до разъезда? До него отсюда добрых 90 верст.

Полковник Васнецов сказал, что детали операции сообщит ему позже. Надел черные лайковые перчатки, размял в них пальцы, а потом с размаху ударил ротмистра в лицо. Бекасов отлетел к стене, повалив на себя полку с посудой и коробками.

Генерал Деникин поднялся со стула, заморгал:

— Что вы, полковник!

Однако Васнецов поднял руку, успокаивая командующего. Помог подняться Бекасову, на правой щеке которого расплылся огромный синяк. Распухшая в момент бровь, нависла над глазом, из носа потекла кровь.

— Так-то оно лучше, — удовлетворенно кивнул контрразведчик. — Подпоручик!

В комнату влетел испуганный адъютант командующего Клейменов. Он услышал в штабе грохот. Васнецов схватил Бекасова за мундир, рванул. На пол посыпались пуговицы, туда же полетели погоны.

— Снимите с него алексеевскую форму, облачите в какое-нибудь тряпье. И в кутузку на Озерной улице.

Поручик застыл не зная, как реагировать на приказ полковника, перевел удивленные глаза на Деникина. Командующий вздохнул, обжал ладонью белую бородку, кивнул.

Ротмистр Бекасов стер с подбородка рукавом кровь. Недобро взглянул на Васнецова, заложил руки за спину, пошел к двери. На пороге обернулся:

— Не люблю когда меня бьют, — сплюнул он на пол.

* * *

В сыром подвале скобяной лавки, где располагалась тюрьма для пленных, Бекасов лежал с закрытыми глазами в дальнем, темном углу. Почти заснул. Вдруг кто-то пихнул его в колено. Перед ним на корточках сидел казак с длинным и красным, как морковь, лицом. «Морковь» была здорово расцарапана во многих местах. Этот овощ венчала пушная черная шевелюра. На нём были только штаны и обмотки. На шее со вздутыми венами, висел оловянный крест. Казак почесал голую грудь, поскреб всклоченную, давно не стриженную бороду в опилках.

— Что, товарищ, досталось? — участливо спросил он Бекасова, прислонившегося лбом к холодному, влажному камню стены.

По дороге в тюрьму, бойцы из охранной роты, по указанию полковника Васнецова, ему еще здорово наподдали. Для большей убедительности. Да так, что голова теперь гудела как вселенский колокол. А что с лицом, было страшно даже подумать. Изображать из себя мученика и не надо было.

— Кому достанется, у того всё потом станется, — хмуро пробубнил ротмистр.

— Терпи и мне вона как досталось. От кадетов доброго не дождешься. Еще до войны понял кто такое «ваше благородь», звери, не люди. Как что, так в зубы, а то и кнутом по хребту. Потому и к большевикам подался. Чтоб отомстить за все свои унижения. А теперь уж и не знаю, — вздохнул он.

— Чего ж ты не знаешь, Илья? — спросил казака большой, как сказочный великан солдат в рваной гимнастерке и кальсонах без завязок. Доброе, простое лицо с картофельным носом и назревшим прыщом на кончике.

За таким в атаку ходить хорошо, — подумал Бекасов, — ни одна пуля тебе не достанется. Видно, не просто было этого борова заломать. Штаны — то кому его понадобились? Хоть и печется Антон Иванович Деникин о гуманном отношении к врагам, но одно дело приказы, другое-жизнь.

— А вот то и не знаю, — ответил с вызовом Илья, по-турецки поджав под себя ноги, — верно ли сделал, что к большевикам подался. Да, били всю жизнь господа, но нет — нет и пряником жаловали. А от жидов пархатых, пожалуй, и того малого не дождешься. Ить среди комиссаров одни жиды и масоны. Раньше не верил тому, пока своими глазами не увидел. От иудеев одни беды. И теперь из-за них вляпался. Верно, расстреляют.

В углу зашевелился человек в офицерском мундире без погон. С дырой там, где вероятно, была награда. Большевистская.

— Как вы можете так рассуждать, товарищ, — укоризненно сказал он. — Вы боец Рабоче-крестьянской Красной армии, защищаете идеалы национального и расового равенства и братства. Все мы, живущие на планете, одной нации-земляне. Нет наций плохих и хороших, есть хорошие или плохие люди. При буржуазном строе — купи-продай-, люди друг другу волки. Мы же боремся за новый мир, мир справедливости, добра и равных прав, где все люди были бы честными и порядочными. Что ж, может, нас расстреляют, но наша жертва будет не напрасной, за нас отомстят.

— Да плевать я хотел на твои идеалы, комиссар, — повернулся на говорящего тот, кого называли Ильей. Его морковный нос смешно дергался. — Наслушался уже вашей пропаганды, зубы от нее ломит. Мои идеалы — жена и пятеро детишек. Отправят меня на небо, ты что ль их кормить будешь, Ларнак?

Бекасов сразу и не понял, что означает слово «ларнак», а потом догадался, что это фамилия.

— А я так думаю, — заговорил солдат-великан в рваной гимнастерке, — всех белых и красных давно пора в расход пустить. Но… пока все же лучше к деникинцам записаться. Я-то не по своей воле у красных оказался. Казаков из моей станицы, кто смог зерном откупиться, не тронули. А я комиссару из продотряда, видно, рожей не понравился. Если, говорит, к нам добровольно не запишешься, все закрома твои вычистим, а ежели согласишься в наш отряд вступить, то половину оставим. У меня ведь тоже трое по лавкам. И куда деваться? Записался. А добровольцы, слышал, по сто рублей в месяц артиллеристам платят, да еще форма из английского сукна. У красных токмо важные комиссары в кожанках расхаживают, остальные в фронтовых обносках, как наш Ларнак. То же ить еврей. Нет, я, пожалуй, к Деникину попрошусь. А ты, комиссар, нам теперь не указ.

Офицер лишь хитро улыбался. Черной, кучерявой головой, крючковатым носом, узким средиземноморским лицом он действительно был похож на иудея. Только голубые, пронзительные глаза вызывали вопрос. Впрочем, подумал Бекасов, глаза обманчивы, не раз встречались чистокровные евреи именно с «озерными» очами. И не в нации конечно, дело, прав этот Ларнак, среди всех народов полно подонков. А уж как теперь поступают по отношению друг к другу русские… Да-а, потомки воинственных варягов-русей, несокрушимых ордынцев, отчаянных славян. Гремучая кровь, как серная кислота, растворяет даже железо.

— Попросишься к Деникину, ежели раньше к стенке не поставят, Тимофей, — сказал Илья.

— Как вам не стыдно! — вскричал Ларнак. — Выберемся отсюда, я вас под революционный трибунал отдам.

— Ты сначала выберись, — ухмыльнулся Тимофей, растянувшись на каменном полу. Заложил руки за голову, закрыл глаза. Остальные пленные, которых было человек десять, в разговор не встревали, вероятно, думали о своей участи.

— Вы тоже собираетесь переметнуться к белым? — обратился Ларнак к Бекасову. И тут же представился. — Комиссар 1-ой кавалерийской роты крестьянского полка Мокей Борисович Ларнак. Мой командир — Борис Мокеевич Думенко. Уловили? Мое имя, только отчество наоборот. Забавно, да? Меня в Красной армии просто зовут — товарищ Мокей.

— Думенко? — приподнялся Бекасов и тут же схватился за распухшую щеку, за которой еле просматривался глаз, застонал.

— Эва, как вас отделали, — вздохнул Ларнак. Оторвал от своей нижней рубашки лоскут, намочил в чашке с водой, приложил ко лбу ротмистра. Тот поблагодарил. Сказал, что не хочет больше ни с кем воевать, а, значит, слово «переметнуться» по отношению к нему неуместно.

— Наш отряд взяли у станицы Хомутовской, везли в Тихорецкую собранную с казачков продовольственную дань, — говорил Ларнак. — Я тоже против бессмысленного насилия над населением, но революцию надо кормить. Она всегда хочет есть, как прожорливый птенец. Сожрала бы и своих родителей, коль представилась бы возможность. Впрочем, все еще впереди. Вы-то как сюда попали, раз ни с кем не собираетесь воевать?

Бекасов ответил, как и было условлено с Васнецовым, что возвращался с фронта в свою Саратовскую губернию, а под Голыми Буграми сегодня утром наткнулся на белых. Послал их куда подальше на предложение вступить в их ряды. Избили до полусмерти и вот бросили в подвал.

Рябой, словно получивший в лицо заряд дроби, солдат, лежавший рядом с великаном Тимофеем, приподнялся на локтях, уставился на Бекасова:

— Я, кажись, тебя под Екатеринодаром месяц тому назад видал, когда Корнилов город брал. Только ты был в форме ротмистра. Из пулемета по нам строчил. А?

Мысленно сглотнув, Бекасов подумал, что ответственное задание, которое ему поручили, он не успев начать, успешно провалил.

— Не было меня никогда под Екатеринодаром, — как можно спокойнее ответил он. — Но вы, солдат, почти провидец. Я действительно служил ротмистром кавалерийского полка Северо-Западного фронта. Лечился в госпитале с Борисом Думенко. Подружились. А потом наши дорожки разошлись. Меня перевели штабс-капитаном в 13-ое химическое подразделение Турецкой фронта.

— Да ну! — всплеснул руками Ларнак. — Вы знакомы с нашим командиром?

— Не только знаком, но даже, можно сказать, его близкий товарищ. За одной медсестрой ухаживали, Зиной Куликовой. Но я отступил, куда мне до красавца Бориса.

— Ха-ха. Да-а, командир — парень видный. Я ведь, как и вы из благородных. Мой отец-столбовой дворянин имел крупное поместье под Пензой. В 1905 — году мужички, как и везде, взбунтовались, сожгли наш дом вместе с хозяйством. Одни головешки от родового гнезда остались. Правда, никого из домашних, слава богу, не тронули. Батюшка очень расстроился, запил. От вина и помер. Только значительно позже я понял, что мужички-то не виноваты в своем злодействе, просто опостылела им их скотская, беспросветная жизнь. Да и не только крестьянам, а всем нам, россиянам тяжело дышать в родном отечестве. Но что нам мешает нормально жить, что нас всех гложет? Стал я об этом крепко думать. На фронте служил с тремя звездочками на погонах, поручиком 165-го Луцкого пехотного полка генерала Духонина. И вот там, на передовой агитаторы-социалисты открыли мне глаза — прогнила империя насквозь, нужно ее ломать, строить другую страну, свободную. Тогда и счастье всеобщее будет. Хорошо, в Феврале царя скинули, но лучше не стало. Почему? Да потому что нужно крушить старое не только вокруг себя, но и в себе. Следует освободиться от моральных и физических оков, сдавливающих сердце и горло, тогда изменится и окружающий мир. Ни эсеры, ни кадеты, ни анархисты так глубоко не глядели и только большевики впервые озвучили эти простые, но очень верные, как мне показалось, мысли. Ну а когда в Питере произошел Октябрьский переворот, я долго раздумывать не стал с кем в новую жизнь пойти. Хм… Надеюсь, подружимся, — протянул товарищ Мокей руку Бекасову после своего довольно длинного монолога. Ротмистр её пожал.

Принесли ужин — кастрюлю кукурузной каши, буханку хлеба. Бекасов от еды отказался. После того, как Ларнак быстро расправился со своей порцией, ротмистр отвел его в сторону:

— Ждать полевого суда бессмысленно. Деникин издал приказ о гуманном обращении с пленными, но всем на него наплевать. Вчера за станицей расстреляли 30 красноармейцев. Сам видел. Нужно бежать.

Почему ротмистр назвал число «30» и как он мог видеть вчера кого и где расстреляли, когда его самого только сегодня якобы взяли белые, он и сам не знал. Действовал по интуиции, шел напролом. Заметит ли оплошность Ларнак? Вроде бы пропустил мимом ушей. Но нужно хорошо думать, прежде чем говорить.

Перед тем как отправить Бекасова в тюрьму, полковник Васнецов подробно обсудил с ним план «побега». Впрочем, говорил в основном глава контрразведки, так как у ротмистру из-за побоев трудно было открывать рот.

Итак, в первую очередь Бекасов должен был определится с «сидельцами» — кто есть кто. Затем предложить самым отчаянным бежать. Наверняка кто-нибудь да согласится. План же таков. Ночью Бекасов попросится по нужде на двор. Когда войдет охранник, он выхватит у него из «случайно» расстегнутой кобуры револьвер и угрожая им, свяжет его ремнем. Задними дворами, вдоль Дона, беглецы выберутся из станицы. На хуторе, в двух верстах к югу от Манычской, они найдут в конюшне четырех лошадей и крытую повозку. На них к утру и доберутся до разъезда Забытый, где «захватят» паровоз.

«Как-то все очень просто», — усомнился Бекасов, ожидая от полковника какого-то необычного плана. Но Васнецов прищурился: «Запомните раз и навсегда, ротмистр, незамысловатость действий — самая верная и короткая дорожка к успеху».

Ночью Бекасов толкнул в плечо, дремавшего с полуоткрытыми глазами Ларнака. «Пора». На побег товарищ Мокей, так он просил себя называть, согласился сразу. Ротмистра он окрестил — «товарищ Бекас». Решили остальным сидельцам пока ничего не говорить, на всякий случай. А потом уже действовать по обстоятельствам. Но эти обстоятельства сложились для ротмистра самым неожиданным и неприятным образом.

Как и договорились теперь уже с Ларнаком, Бекасов настоятельно забарабанил в дверь кутузки, попросился у охранника в клозет — «в животе жутко режет».

Когда дверь открылась и на скрипучую лестницу ступил пожилой солдат с керосинкой, на него коршуном набросился Ларнак. Опрокинулся вместе с ним вниз подвала. Лампа упала на пол, но не потухла. Ротмистр и опомниться не успел, как комиссар выхватил из подошвы ботинка что-то вроде заточки, полоснул охранника по горлу. Кровь обильно брызнула во все стороны, будто зарезали буйвола, а не человека. Окрасила бурыми пятнами все четыре стены подвала. «Что вы делаете!», — только и смог выдавить из себя ротмистр. «Ничего, товарищ Бекас, прорвемся. Иначе нельзя».

Ларнак вынул из открытой кобуры лежавшего на животе охранника револьвер, вытер окровавленные руки о его гимнастерку.

— Ну чего сидите! — крикнул он арестантам. — Кто со мной и товарищем Бекасом, присоединяйтесь. Трусливые, пропадайте.

К лестнице ринулись все, кроме Ильи и великана Тимофея. Многодетный папаша Илья сказал, что все равно беглецов поймают, а так, может, снисхождение от полевого суда выйдет.

— И я так считаю, — поддакнул Тимофей. — Ни к чему судьбу испытывать и на рожон лезть.

— Дураки, — ухмыльнулся Ларнак, — кто ж вас теперь в живых оставит, когда вы добровольца зарезали.

— Мы? — задвигал морковным носом, словно принюхивался, Илья. — Мы ни при чем.

— Это вы на дыбе деникинским контрразведчикам будете рассказывать. Черт с вами, оставайтесь.

— Обождите! — крикнул, видимо, быстро соображающий Илья. — Я с вами.

Ротмистр же пребывал в полной растерянности. Такого развития событий, с убийством охранника, он не предполагал.

Однако далее события разворачивались еще более стремительно и непредсказуемо.

Выскочив из скобяной лавки, которую, разумеется, никто не охранял, часть беглецов устремилась к Дону, другая к его притоку Манычу.

— Куда, бараны! — сдавленным криком попытался остановить последних комиссар Мокей. — Все к Манычу, мать вашу, там катер.

Кто-то вернулся, остальные растворились в стороне Дона.

— Откуда вам известно про катер? — удивился ротмистр. — Говорю же, в двух верстах отсюда хутор, там кони.

— К черту хутор и коней, — схватил за рукав Бекасова Ларнак, обдал несвежим дыханием. — Рекой уйдем, через лиманы доберемся до наших.

Мокей поймал за полу шинели, суетившегося рядом Илью, который не знал куда ему бежать.

— Катер должен быть за мысом, — указал комиссар рукой на высветившейся луной за колокольней изогнутый берег Маныча. Приказал Илье. — Бегите туда, ждите нас.

— А вы, ваше благородь, то есть, товарищ Мокей?! — испугался Илья.

— У нас еще тут дело. Негоже возвращаться с пустыми руками. Идем!

Ларнак потянул ротмистра за собой.

— Куда? — изумился тот.

— Штаб беляков в двух кварталах отсюда, проверим как там дела. Ну! — цыкнул он на Илью, — Исполнять!

— Слушаюсь, ваше… Тимофей, ты где?

Его приятель оказался где-то рядом. Выполз черной горой из-за угла. Что-то проворчал, побежал за Ильей.

У штаба Ларнак и Бекасов притаились за забором, прислушались. Тихо. Охраны нет. Ларнак собирался дернуть за ручку входную дверь, однако в последний момент заметил, что со стороны рынка приоткрыто окно.

Бекасова подмывало садануть товарища Мокея по затылку и присоединиться к остальным беглецам. Катер, конечно, хорошо, но ведь иначе задумывали. Впрочем, переиграть уже невозможно, нужно действовать по обстоятельствам. Останавливало то, что Ларнак явно не последняя фигура у красных. Знает Думенко, кажется, ему поверил. С комиссаром будет гораздо сподручнее.

Влезли в окно. В штабе кто-то спал на лавке под иконой, укрывшись шинелью. Возможно, подпоручик Клейменов, адъютант Деникина, — подумал ротмистр. Сам командующий обычно ночевал в доме купца Стромынова, за Торговой площадью.

Ларнак хотел «разобраться» со спящим, но его отстранил ротмистр — «Я сам».

Он подошел на цыпочках к похрапывающему человеку, приоткрыл на лице шинель. И чуть не икнул от неожиданности. Это же якорная бородка начальника контрразведки Васнецова! Что он тут делает? Полковник пожевал во сне губами, а потом вдруг открыл глаза:

— Ты?!

— Я, — кивнул Бекасов. — Эх, не люблю когда меня бьют.

— Что?

Ротмистр со всей силы саданул кулаком полковника в лоб. Тот сразу обмяк. Из носа пошла кровь. «Только бы не помер, — мысленно перекрестился ротмистр, закрыл Васнецова шинелью.

Ларнак, лихорадочно сгребал со стола карты, засовывал себе за пазуху.

— Кто это? — спросил он.

— Вероятно, порученец Клейменов.

И осекся — откуда ему знать фамилию адъютанта Деникина!

— Он меня и задержал за станицей, — соврал ротмистр.

— Да? — застыл на мгновение товарищ Мокей. — Ладно, времени нет. Уходим. Погоди.

Ларнак схватил с полки большую керосиновую лампу, вырвал фитиль, стал обрызгивать вонючим содержимом стол и углы комнаты.

— Спички, где тут спички? — стал он шарить по полкам.

«Что делать? — лихорадочно соображал ротмистр. — Еще не хватало собственного шефа живьем сжечь».

— Бегите к катеру, — сказал он Ларнаку. — У вас важные документы. Я найду спички и догоню.

Мокей замялся, но потом одобрительно хлопнул ротмистра по плечу:

— Молодец.

Вылез в окно и, пригибаясь, побежал под взошедшей полной луной мимо пустых торговых лавок.

Ротмистр действовал быстро и четко. Английскую зажигалку он нашел в кармане Васнецова, на всякий случай пощупал его пульс за подбородком. Жив.

Проверил сени. Никого. Порученец, видно, ночевал в доме напротив, в сенях у Деникина. В штабе никому не разрешалось находиться ночью. Правда, охранять его должна была рота капитана Быстрякова. Куда она подевалась и почему здесь оказался Васнецов?

Однако на долгие размышления времени не было. Бекасов сгреб с полок еще какие-то карты, засунул их под шинель полковника, не без труда вытащил его в окно, отволок саженей на двадцать. Только бы товарищ Мокей, черт бы его побрал, за мной не наблюдал, — думал он.

Со стороны мыса раздался выстрел, потом еще один. Затем стрельба стала довольно интенсивной, застрочил пулемет.

Вернулся в дом, дрожащей от напряжения рукой подпалил пропитанную керосином скатерть на столе. Огненный дракон, словно давно ждавший этого момента, сразу разинул свою страшную пасть, стал с треском поглощать штаб Добровольческой армии.

Подбежал к полковнику Васнецову. Тот зашевелился, застонал. «Прости, Павел Николаевич, работа у нас с тобой такая, чтоб все достоверно было», — сказал Бекасов и рассмеялся своим словам.

С Озерной улицы скатился по крутогору к берегу Дона. Луна светила словно фонарь — ярко, назойливо. Вода в реке напоминала плавленное золото, перемешанное с глубокой чернью ночи.

Проваливаясь по колени в прибрежную жижу, ломился через молодой камыш на голос неутомимого пулемета.

Срезал мыс у впадения притока в Дон, увидел у причала заведенный катер. Клубы пара и дыма от него стелились по гладкой воде. Вот-вот отойдет. Побежал уже не хоронясь. «Стойте, я здесь!»

Его заметил Ларнак, стоявший за пулеметом на носу катера. Несколько мешков с песком составляли амбразуру. Один из беглецов, кажется, Илья, заправлял в Максим ленту.

— Скорее! — поторопил ротмистра Мокей. Перевесился через борт, подал Бекасову руку. Обнял, словно давно не виделись, кивнул на зарево:

— Хорошо горит.

— Старался.

Пули стали бить по борту судна, на котором стертыми буквами было написано «Св. Павел». Имя великого апостола совсем не вязалось с разбитым, непонятно как державшемся на плову корытом.

— Я за штурвал, вы за пулемет, сейчас опять прибегут, а то и пушку прикатят. Ну что застыли! — подтолкнул Бекасова красный комиссар.

Ротмистр встал к пулемету, поправил планку прицела.

— Новая ленту заправил, — сказал Илья. Это был он. Тимофей подтаскивал коробки с патронами.

— Вы же хотели остаться, — сказал Илье Бекасов.

— Мечтала вдова снова замуж выйти, да в зеркало на себя глянула… Ха-ха… Куда нам теперь в рай, когда черт на загривке сидит и погоняет. Поздно. Да и не рай тут. А знаете почему? Потому что и здесь наши русские люди. Куда ни плюнь, всюду где они, одинаково. Так чего нам шило на мыло-то менять? За себя надо воевать, а на какой стороне — неважно. Теперь мы никому, кроме себя не нужны. Так-то, ваше благородь.

— Как вы меня назвали?

— Ваше благородь. А как еще, товарищем? Да у вас на лбу «благородие» отпечатано, а у нас там след от поросячьего хвоста. Мы с вами лишь временные попутчики и никогда товарищами не станем.

— Кончай балаболить, Илья, — осадил приятеля Тимофей. — Вон, кадеты опять к берегу подбираются.

Со стороны амбаров и крайних домов появились добровольцы. При свете луны были видны фуражки офицеров — корниловцев с красной тульей и черным околышем. Несмотря на гибель Лавра Георгиевича Корнилова во время Ледяного похода, форма, введенная погибшим тогда же полковником Неженцевым, не только осталась, но стала предметом особой гордости добровольцев, знаком особого отличия, принадлежности к высшей армейской касте.

— Что застыли! — подтолкнул под руку Бекасова Илья, — на гашетку-то жмите.

И ротмистр нажал. Пулемет задрожал в его руках. От береговых строений полетели щепки, а он верил и не верил тому что сам теперь делал. «Это же какой-то абсурд». Разбил голову, дай бог, не сильно, своему шефу Васнецову, теперь палит по своим же друзьям и братьям.

А «друзья и братья» залегли. Лишь изредка с берега раздавались выстрелы. Бекасов поливал белый свет свинцом так, что добровольцы не могли поднять головы. Старался брать как можно выше, но Илья настойчиво махал вниз указательным пальцем:

— Куда задрали, к земле давай ствол, ваше благородь.

Катер наконец-то отошел от причала, окутав тяжелым, ядовитым дымом всю округу. Пули, летевшие в него, поднимали в воде редкие фонтанчики, иногда с глухим стуком ударяли в борт ржавого судна.

— Давай, Павлуша, — подбадривал «Св. Павла» Илья.

Мотор катера стучал тяжело, неровно, как сердце старика. Но, главное, работал.

— Не кощунствуй, — перекрестился Тимофей.

Из рубки высунулся Ларнак:

— Молодец, товарищ Бекас.

— Старался, — ответил ротмистр.

Он полез по ящикам к рубке, чтобы сверху оглядеть медленно удаляющий берег. Мокей выкрутив штурвал до отказа влево, направил катер к другой стороне реки. Луна зашла за тучу, всё погрузилось во тьму. Со стороны станицы все еще сверкали огоньки ружей. Странно, что добровольцы как-то квёло стреляют и пушку не прикатили, думал Бекасов. Поняли, что побег пошел не по намеченному плану и решили беглецам дать уйти? Но какого черта! Об этой секретной операции никому кроме Васнецова и Деникина не известно. Полная ерунда. И как действовать дальше?

Очередная редкая пуля ударила в железную стойку рубки. Стружка отлетела в глаз Бекасову. Ротмистр выругался, рефлекторно протянул руку вперед, ухватился за Ларнака. Тот не удержал равновесия, навалился грудью на штурвал, отчего катер дал резкий поворот вправо.

Если бы не этот неожиданный маневр, следующая пуля, попала бы не в металлическую стенку кабины, а через открытую дверцу рубки в Мокея. А так она с глухим стуком, словно в мешок картошки, вошла в спину ротмистра. Он упал к ногам Ларнака.

— Помогите товарищу Бекасу! — крикнул Мокей. — Он спас меня, собой закрыл! Держись, Петр Ильич, держись дорогой. Ну твари белопузые, вы нам еще за все ответите.

Мокей погрозил кулаком уже невидимому берегу.

А ротмистр перед тем как погрузиться в свою темноту, подумал: «Напрасно Васнецов мне доверился. Плохой из меня был контрразведчик. Но что-то здесь не так».

* * *

«Говоришь, сам в штабе Деникина карты взял? Лихо. А чего ж так запросто, почему секретные бумаги не сторожили? Приходи любой и забирай все что надобно? Странно», — услышал Бекасов чью-то речь.

Открыл глаза. Он лежал в тесной комнате с желтыми, драными обоими. На стене громко тикали ходики с хитрыми кошачьими глазами.

«Так ведь у кадетов такой же бардак, как и у нас», — после некоторой паузы сказал другой человек. Ротмистр узнал голос комиссара Ларнака. С кем он разговаривает? «Да-а, протянул его собеседник, — тут уж возразить нечего, хоть мы и враги с кадетами, а одной крови, от одного дерева, одного поля ягоды. Бардак нас, русских, всегда губил и губит. Все равно не пойму, как вам удалось уйти. Добровольцев ведь в станице тьма тьмущая». «Так пока они поняли что происходит, пока за ружья схватились, мы уж и уплыли. Катерок-то по началу чадил, а потом добрую прыть показал. И товарищ Бекас славно из пулемета деникинцев покосил. Лихой парень, он и бежать предложил».

«Знаю Петра, ротмистр не промах. Мы с ним в госпитале сошлись. Мне ногу осколком посекло, еле прыгал, ему руку. За медсестрой одной вместе ухаживали». «Знаю, за Зиной Куликовой». «Верно. Значит, Бекасов тебе, рассказал. А для чего?» «Какой-то ты подозрительный, Борис Мокеевич, стал, — сказал Ларнак. — Зачем, почему… Когда в подвале сидели, о тебе заговорили, он и обмолвился. Я его за язык не тянул». «Как Бекасов?» «Фельдшер сказал — ничего страшно, пуля рикошетом прошла по касательной через мягкие ткани спины. Скоро очнется».

Бекасов зажмурил глаза. Пока нужно тихо послушать разговор комиссаров. Один из них, теперь не могло быть сомнений, Борис Думенко. Но каким образом командир крестьянского корпуса здесь оказался, где вообще он находится?

«Куда, говоришь, Бекасов после госпиталя попал?» «Не я говорю, он. На Турецкий фронт в 13-ое химическое подразделение. «Надо же, какое нужное совпадение». «Что?» «Судя по картам, которые ты привез, Деникин скоро начнет наступление. И первый удар нанесет не по Торговой, как мы ожидали, а сразу по Тихорецкой, через Егорлыкскую. Если карты, конечно, не липовые». «Что ты, Борис Мокеевич, из самого белого логова. Мне не веришь, у Бекаса спроси, когда в себя придет». «Хм, Петю, конечно, спрошу. Ну, предположим, кадеты пойдут через Егорлыкскую, тогда…».. «А другого пути у них все равно нет». «Не перебивай. Надо бы их встретить у станицы. Небольшими силами. А основной удар нанести с запада, от Ильинской». «Как же малыми силами 10 тысяч бойцов остановить?» «Здесь, в Торговой, на запасных путях стоит пара вагончиков. Видимо, они предназначались для Южного фронта, да так здесь на полтора года и застряли. И в тех вагончиках — баллоны и снаряды с отравляющими веществами. Они бы нам очень теперь пригодились. Понимаешь?» «Понимаю, — ответил Ларнак. — Но не очень».

Повисла тишина, кажется, оба закурили, запахло дымом. А Бекасов размышлял. Первое, он уже на станции Торговой. Вероятно, на катере по лиманам через Шаблиевку по Среднему Егорлыку добрались. Второе, химические снаряды находятся здесь с Германской. То есть, не красные их сюда из Москвы привезли. Это хорошо, значит скорого химического пополнения комиссарам ждать не приходится. И, пожалуй, самое важное — карты из штаба фальшивые… Полковник Васнецов, во время последнего инструктажа ему говорил, что первый удар будет нанесен как раз по Торговой. Дивизией Боровского. С востока выдвинется генерал Эрдели, их поддержат орудия Богаевского, ну и так далее… А по этим картам выходит по-другому. Что бы это значило?

«Наш химический заслон у Егорлыкской остановит белых. Для того, чтобы открыть баллоны с газом много бойцов не нужно. Поэтому обойдемся малыми силами. Штук двадцать противогазов Зелинского есть. А когда ветерком кадетов проветрит, тех, что уцелеют, мы кавалерией помнем. Остальные побегут к Кагальницкой. У станицы Мечетинской, мы их окончательно добьем двумя засадными дивизиями». «Лихо», — сказал несколько дрогнувшим голосом, как показалось Бекасову, Ларнак. «Да, лихо. Только одна беда — нет у нас специалистов по химическому оружию. Разве что… Петя поможет».

Бекасов зажмурился так, что заболели глаза, чем чуть себя не выдал-вдруг бы в этот момент посмотрели на него. Получается, Думенко поверил, что добровольцы начнут наступление на Егорлыкскую. Но почему о подложных картах ему ничего не сказал Васнецов? И если бы Ларнак не побежал тогда в штаб, как бы липовые карты попали к красным? Никак. То есть получается… Нет, этого не может быть…

«Ладно, пусть пока Бекасов поспит. Если ранение несерьезное, завтра очухается, он парнем крепким был. Странно, что еще в себя не пришел». «Фельдшер ему морфина вколол».

Хлопнула дверь, это, вероятно, вышел Думенко. Вскоре ушел и Ларнак. Ротмистр приподнял голову. Заломило в затылке то ли от ранения, то ли от морфина. Оглядел себя. Туловище до пояса перевязано холщовыми бинтами. Именно бинтами, а не какими-то тряпками. Неплохо у красных поставлена медицинская помощь, подумал ротмистр. И морфин даже есть, не то что у добровольцев. Все обезболивающие, в том числе и кокаин перевели в Ледяной поход. И не только по прямому санитарному предназначению.

Дотянулся с лежанки до маленькой беленой печки, взял чайник, влил в себя почти все содержимое. Когда пил, осознал, как жадно требовал жидкости организм. В спине болело, но не сильно. Поднял правую руку, сжал и разжал пальцы. Слушаются, значит, действительно не сильно зацепило.

Что же делать дальше, как общаться с Ларнаком? Ясно, что он тоже человек Васнецова. Но как он мог зарезать, словно поросенка пожилого охранника в тюрьме? Или для достижения глобальной цели все средства хороши? Ладно, царство небесное служивому, но почему в штабе оказался полковник Васнецов и, главное, для чего Ларнак предложил Бекасову с ним разобраться? А если бы он его убил? Что, и это средство было бы приемлемо для выполнения особого задания? Какое же задание у Мокея? Вопросы, вопросы, на которые нет ответа. Ясно только, что вагоны с химической отравой в Торговой и до них нужно во что бы то ни стало добраться.

Как и обещал полковник Васнецов, к Бекасову перед посадкой в тюрьму, привели «знатока», служившего в химическом подразделении. Правда, как выяснилось, в хозяйственном взводе. Тем не менее азы применения боевых отравляющих веществ прапорщик знал. Описал как выглядят снаряды с хлорпикрином и синильной кислотой, как маркируются. Что представляют собой баллоны с хлором, как их располагать на передовой, как и когда открывать, учитывая направление и силу ветра. В общем, ничего сложного. Обладая хорошей памятью, Бекасов все это легко запомнил.

За крохотным окном домика железнодорожного смотрителя, а Бекасов не сомневался, что находится именно в нем (рядом пути и паровозная водяная колонка), послышались голоса.

Прыгнул на топчан, закрыл глаза. Дверь скрипнула.

«Я тебе говорил, Тимофей, что нужно слушать Ларнака, с ним не пропадешь». «Поглядим, — ответил Тимофей. — Хитрый ты больно, Ильюха, гляди как бы на свою хитрость тебе не напороться». «Не пугай, еще хуже будет». «Не сомневайся».

Бекасов открыл глаза, изобразил улыбку.

— Принесли вам каши, — сказал без всяких эмоций Тимофей, — товарищ Мокей велел. Говорит, как очнется есть захочет.

Великан поднял котелок с кашей. Запахло вареной кукурузой.

— Будете, что ль?

— Обожди, — сказал Илья. — Пусть глаза-то хоть нормально продерут, все же раненный.

— А-а, — махнул свободной рукой Тимофей, — у меня таких ранений на фронте десяток было. Подумаешь, пуля слегка мясо порвала.

— Да-а, повезло вам, ваше благородь.

— Спасибо, товарищи, — наконец ответил Бекасов. — Умыться бы.

Тимофей помог ротмистру дойти до рукомойника, который был прибит у входной двери. Под ним стояло ржавое ведро.

Не успел как следует сполоснуть лицо, в комнатку вошел Ларнак. Велел Илье и Тимофею удалиться.

— Вижу вы в полном порядке, — весело сказал он.

— Думать и ходить могу, — ответил Бекасов.

— Это главное. Чудом мы спаслись. Я обязан вам жизнью, товарищ Бекас, вы закрыли меня своей грудью, вернее, спиной.

— Полно, товарищ Мокей, — сделал вид, что засмущался ротмистр. Он, разумеется, не собирался выкладывать своей догадки Ларнаку. Сам рано или поздно раскроется. — Пустяки.

— Мы на станции Торговая. Завтра сюда приедет помощник главкома Красной армии Сорокин, — продолжал уже по-деловому комиссар Ларнак. — Ваш приятель Думенко уже здесь. Он, кстати, заходил когда вы спали. Будет военный совет, на который хотят пригласить вас. Так сказал Думенко.

— Зачем?

— Не знаю, — соврал Ларнак. Не сказал, что Бекасов нужен красным, как специалист по химическому оружию.

* * *

Лихого казака, помощника главкома Красной армии Северного Кавказа Ивана Лукича Сорокина встречали помпезно, с хлебом солью и оркестром. Думенко расцеловался с ним три раза в обе щеки, крепко стиснул в объятиях.

Сорокин теперь был в силе. Алексея Автономова, командовавшего до Карла Калнина Северокавказской армией и обеспечившего оборону Екатеринодара от Корнилова, за непослушание Троцкому, отозвали в Москву. Творил Алексей Иванович что хотел, никто ему был не указ. Да еще напрочь поругался с гражданской властью Кубано-Черноморской республики, из-за чего затруднилось снабжение армии продовольствием, а часть ее бойцов и вовсе перешла к белым. Положение латыша Калнина тоже, как многие считали, было шатким. И он чем-то не угодил Троцкому. Возможно, тем, что когда возглавлял войско Кубано — Черноморской республики, не смог предотвратить конфликт гражданских властей с Автономным. Такого раздрая и бардака Москве на Дону и Кубани было не надо.

Сорокин же оказался на белом коне в прямом и переносном смысле. Нарком Красной армии Лев Троцкий очень его ценил. Именно Сорокин в марте 1918-го занял Екатеринодар, который без боя оставил генерал Покровский, а затем умело организовал его оборону. По расхожей легенде, именно Сорокин выпустил снаряд из пушки, которым убило командующего Добровольческой армией Лавра Корнилова. Кто ж знает, может так и было. И именно по его приказу тело погибшего генерала от инфантерии было выкопано из могилы, раздето донага, изрублено шашками и провезено на телеге по станицам. Вот, глядите казаки и казачки, что стало с командующим армией, которая нам противостоит — тлен и гадость.

После торжественной встречи красноармейцы встали в большой круг. Вдоль него на лихих конях понеслись Сорокин и Думенко, выделывая на ходу лихие фигуры — то на седло ногами встанут, то через шею жеребцов перелезут, то на коленях задом наперед поскачут. Не командиры, а циркачи. Бойцы хлопали, одобрительно свистели. Вслед за командирами кавалерийские навыки стали показывать обычные казаки.

Думенко и Сорокин с адъютантами и остальной свитой расположились за столом, который был накрыт на берегу реки, под вишнями. Угощали помощника главкома довольно скромно, но обильно — высокими белыми караваями, вареными курами, мамалыгой и кукурузным же самогоном. Он почти ничего не ел, только пил.

— Известен конкретный день начала наступления Деникина? — спросил Сорокин, кроша на стол серый хлеб.

— Из тех бумаг и карт, что удалось добыть товарищу Мокею, следует, что наступление начнется 10 июня, то есть через полторы недели. Удар будет нанесен по станице Егорлыкской, — ответил Думенко.

Помглавкома ухмыльнулся:

— Если белые знают, что их планы у нас, они наверняка перенесут дату и направление удара.

— Откуда им знать? Штаб, как утверждает Мокей, полностью сгорел, никто его там не видел.

— А Мокею можно верить? Может, его завербовала деникинская контрразведка.

— Хм. Пятнадцать человек бежали вместе с ним из плена. Семеро добрались до Торговой. Все утверждают, что товарищ Мокей вел себя как настоящий герой. Убил охранника тюрьмы, потом захватил катер, сам им управлял. Среди бежавших мой старый приятель Петр Бекасов. Они вместе отстреливались из пулемета, положили, как говорят, добрую сотню белых. Кому и чему ж тогда верить?

— Только обстоятельствам, товарищ Думенко. А они для нас довольно неприятные. Растет сочувствие к белым среди казаков. Полно дезертиров, перебежчиков. Деникин платит рядовым 30 рублей в месяц, офицерам 150, мы же кормим бойцов только идеей и не всегда свежей кашей.

Сорокин поднял миску мамалыги, понюхал, бросил её на стол. Каша разлетелась, обдав сидевших рядом адъютантов, бело-желтыми ошметками.

Бойцы притихли.

— Прошу прощения, товарищи, — извинился Сорокин. Выпил полстакана самогонки, следом еще. Вытер ладонью усы, сгреб со стола накрошенный хлеб, забросил себе его в рот. — А что ваш приятель, как его… Бекасов. Он кто, перебежчик? Надоело генералам служить?

— Товарищ Мокей утверждает, что Бекасов оказался в тюрьме белых случайно — шел домой с фронта в Саратовскую губернию, да напоролся на деникинцев. Те предложили записаться в белую армию, а он их послал куда подальше. Ну и схватили. Мы с Петром вместе в госпитале под Варшавой лежали. Его белые при побеге ранили. Но, как бывший военфельдшер 3-го линейного полка, могу сказать, что ранение пустяковое. Главное другое — Бекасов после выписки из госпиталя, служил в химическом подразделении.

— Вот как. То есть, он знает как обращаться с отравой.

— Несомненно.

— Замечательно. Когда еще из Москвы химиков пришлют, а Деникин уже готов к прыжку. Но мы его прыть-то охолоним. Дадим понюхать хлору. Ха-ха. Позовите товарищей Мокея и Бекасова, хочу лично взглянуть на героев.

Адъютанты Думенко сорвались с места и вскоре перед столом уже стояли комиссар Ларнак и ротмистр Бекасов. Петр Ильич был в солдатской шинели, наброшенной на плечи.

Сорокин расправил указательным пальцем усы, крепко расцеловал обоих.

— Спасибо, товарищи, вы истинные герои-казаки. Мы воюем за справедливое, интернациональное дело. Да, враг еще силен, но мы верим в победу, потому что среди нас есть такие, как вы. Спасибо!

Помощник главкома снова расцеловал «героев». Подошел к столу, налил три полных стакана самогона, протянул Бекасову и Мокею, чокнулся с ними, залпом выпил. «Герои» последовали его примеру.

Сорокин снял с гимнастерки нагрудный знак — красную звезду с плугом и молотом в обрамлении лавровой и дубовой ветвей, попытался нацепить на шинель Бекасова. Но звезда упала в лужу. Иван Лукич ее поднял, обдул, сунул в ладонь ротмистру.

— Носи с гордостью, товарищ. Шел домой никем, а стал красноармейцем. Мы не можем теперь, когда горит наш русский дом, сидеть по куреням, у баб под юбками. Или ты и теперь откажешься служить родине?

— Почту за честь воевать в рядах в Рабоче-крестьянской красной армии, товарищ главком, — ответил ротмистр.

— Ну-у, — поморщился Сорокин. — Пока только помощник главкома, но думаю скоро… Эх… А тебе, товарищ Мокей, вот.

Он вынул из деревянной кобуры маузер, протянул за ствол Ларнаку.

— Стреляй наших врагов, как ворон на кладбище, не жалей, тем более глаз у тебя меткий.

Выпил еще стакан. Облокотился на плечо Думенко:

— Мне бы прикорнуть часок, утомился с дороги.

Адъютанты повели Ивана Лукича в соседний купеческий дом, крашенный розовой краской, где ему был отведен весь второй этаж. В дверях Сорокин обернулся, вскинул сжатую в кулак руку:

— Пролетарская революция победит во всем мире!

— Несомненно, — кивнул Думенко, взял Бекасова под локоть. — Пойдем-ка поговорим с глазу на глаз.

Они сели на лавочку у крутого спуска к Среднему Егорлыку.

— Жалко, спивается Иван Лукич, а хороший казак, лихой, — сказал Думенко, прикуривая папиросу. — Знаю, ты ранен и тебе лечиться надо, но тут такое дело, Петр… За Одесской улицей, у Бровки стоит баржа. В ней несколько десятков пудов химических снарядов и несколько дюжин баллонов с какой-то отравой. Ты ведь специалист в этом. Нужно определить что за гадость такая, как ею пользоваться. И перебросить в Егорлыкскую. Судя по картам, которые вы с Мокеем прихватили, наступление Деникина скоро начнется именно с нее. Сможешь?

— Снаряды какого калибра?

— Обычные, трехдюймовые и пара ящиков, кажется, для 122 миллиметровых полевых гаубиц. Страшно даже к ним лишний раз подойти, здесь знаток нужен.

— Борис, а не боишься, что и белые хлор применят?

— Нет. Они ж теперь из себя цивилизованных изображают, пленных почти не расстреливают, говорят, что соблюдают все международные конвенции. В статье 23 Гаагской конвенции от 1899 года говорится о полном запрете химических боеприпасов, предназначением которых является отравление живой силы противника. Я изучил вопрос.

— То есть, они соблюдают конвенцию, а вы…

— Да брось, Петя, когда идет речь идет о жизни и смерти, папу родного уксусом отравишь. Ха-ха. Шучу. Мы ведь только попугаем кадетов хлором, выведем из психологического равновесия, а потом уже и честно шашками порубаем. Ну так согласен оказать хотя бы консультацию?

— Где, говоришь, баржа стоит?

— За мысом у Бровки, отсюда пара верст будет. Посудина называется «Беляна». Завтра нужно все перегрузить с нее на железнодорожные вагоны и отправить в Егорлыкскую. Отдыхай пока, а утром вместе двинем на Бровку.

* * *

После самогона опять разболелась голова. Бекасов лежал в тесной комнате смотрителя и напряженно думал — допустить отправление химических боеприпасов в Егорлыкскую нельзя. Если их завтра загрузят в вагоны, будет поздно, нужно действовать сейчас. Но как?

Дверь приотворилась, без стука вошел какой-то казак, закашлялся.

— Доброго здоровья, — наконец сказал он.

Что-то знакомое показалось ротмистру в лице казака в черной мохнатой шапке, но Бекасов не мог вспомнить где его видел.

— Мы с вами от белых на баркасе бежали. Я Май Луневский, бывший унтер-офицер 1-ой русской армии генерала Ренненкампфа. Помните того рябого солдатика в кутузке, что в вас ротмистра признал?

Бекасов промолчал, явно чуя недоброе.

— Это Сёмка Вольнов, он тоже с нами убегал. Так вот… я слышал как он Думенко шептал, что видел вас весной под Екатеринодаром в рядах корниловцев и вы де стреляли по нашим из пулемета.

— И что же Думенко? — треснувшим голосом спросил Петр Ильич.

— Думенко поблагодарил рябого за бдительность, сказал что представит к ордену. Тот стал просить хоть сто рублей, но комкор его прогнал. В общем, мое дело, конечно, сторона. Не знаю зачем вы тут, но вам нужно уходить.

— Что за бред!

— Да бог с ним, с Сёмкой. Я ведь тоже глаза имею. И видел вас в Манычской в форме алексеевца, нас тогда на телеге мимо штаба везли, а вы с каким-то полковником душевно беседовали.

Повисла тишина. Ходики на стене, казалось, стучали прямо по голым мозгам ротмистра. Провокатор, подосланный Думенко? Но для чего бы тогда этот Луневский со странным именем Май, стал предупреждать о доносе рябого? Попытка спровоцировать на необдуманные действия, только с чего вдруг Думенко стал его подозревать?

— Зачем вы пришли? — в лоб спросил, приподнявшись на топчане, Бекасов.

— Хм. Пригляделся я к большевикам и понял, что гнилые они. И не потому что среди комиссаров сплошь жиды, да латыши. Нет, красные начали якобы справедливое дело с крови и теперь эту кровь они льют сплошными реками, причем кровь мирных людей. Я и представить не мог, что в русском человеке может быть столько страшного зверя. Если красные победят, они всю страну в голгофу превратят. Какое семя посеешь, то и взойдет. Кровавое семя большевики посадили, и пока вся земля кровью не пропитается, не уймутся. И с немцами подлый мир подписали. Цари земли веками собирали, русские солдаты за них жизнями платили, а они их немцам подарили. Словом, беги, ротмистр, прямо сейчас, пока не поздно. Я видел перекосившееся лицо Думенко, он поверил рябому Сёмке.

Бекасов встал с лежанки, поправил бинты на плече. Видимо от нервов спина разболелась. Взял с печи стакан чаю, пару раз отхлебнул. Думал что сказать Луневскому. Но тот заговорил первым.

— Я готов идти с вами. Знаю, что возможно погибну, но пусть это будет искупление за мои грехи, которые я совершил в рядах этих упырей.

— А где Ларнак? — спросил Бекасов.

— Не знаю, — пожал плечами бывший унтер, — но вам лучше с ним не встречаться.

— Это почему?

— Он явно что-то замышляет, не пойму чего.

— И я не пойму, — кивнул ротмистр. — Вот что, Май…

* * *

Когда стемнело, Бекасов и Луневский, пробрались темными переулками к дому купца Савельева, где квартировал замкомандарма Сорокин. Перед этим унтер сходил на разведку, узнал, что дом практически не охраняется. Адъютанты Ивана Лукича разместились в соседнем доме, откуда доносились пьяные крики. А еще Луневский сбегал на Балку и подтвердил, что ржавое судно «Беляна» действительно стоит у причала.

План ротмистра был прост и опасен. До утра Думенко, даже если он поверил рябому, Бекасова все равно не тронет. Поэтому действовать нужно незамедлительно — а именно, взять в заложники пьяного комиссара Сорокина и прикрываясь им, угнать баржу с химическим снарядами. Такая важная птица будет очень кстати добровольцам. Куда угнать судно? В Манычскую, разумеется. Вода теперь поднялась, плоскодонная баржа пройдет через лиманы, где «Св. Павел» бы непременно застрял.

В окне комнаты где квартировал Сорокин, горел тусклый свет. «Странно, — подумал ротмистр, — зачем пьяному свет? Наверное, адъютанты на всякий случай оставили».

Бекасов и Луневский поднимались по скрипучим ступенькам, старясь как можно меньше наступать на них. Дверь в комнату комиссара была приоткрыта. Первым вошел внутрь Май, за ним шагнул ротмистр. Он держал в руках два револьвера. Дело не требовало много времени. Кляп в рот, ноги и руки связать ремнем и вперед. Луневский вынесет Сорокина. О лодке он уже позаботился.

Адъютанты все так же пьяно голосили в доме напротив.

Однако к изумлению Бекасова кровать, на которой явно кто-то недавно лежал, была пустой.

— Опустите револьверы, ротмистр, — раздался голос сзади.

Бекасов с Луневским обернулись. В углу довольно просторной комнаты, под образами на стульях сидели Ларнак, связанный Сорокин, с выпученными от ужаса глазами и Илья. У последнего в руках была кавалерийская винтовка Мосина. Мокей улыбался:

— Не ожидал, что сюда придете, Петр Ильич. Думал, сразу на барже встретимся. Думенко мне сказал, что химические снаряды в вагончиках, здесь в Торговой, на запасных путях находятся. Обманул, хитрец. У Ильи родители были глухонемыми, по губам прочитал слова Думенко, когда он с вами разговаривал.

Илья со значимостью кивнул и тут же начал чесать свой овощной нос.

— Так мне стало известно, что отрава на барже — продолжал Ларнак-. Что ж, наши пути сошлись, ротмистр. Еще не поняли? Я работаю на полковника Васнецова с февраля. Нет, не подумайте, не по принуждению я сделал свой выбор. Сам пришел к выводу, что с Троцким и его выкормышами мне не по пути. Ленин, кстати, более взвешенный и разумный политик, я слышал в Петрограде несколько его выступлений. Разумный, но тоже псих. Ха-ха. Ну скажите на милость, какая может быть Всемирная пролетарская революция, когда весь мир видит какой кровью обернулись для России Февральская и Октябрьская. Она пойдет на пользу не нам, а Европе. Местные буржуи просто улучшат жизнь своим рабочим. А сытый человек воевать не будет, нет. Но большевикам такие умные, как Ленин не нужны. Они его отравят или застрелят. Вот увидите. Им нужен всемирный хаос, а счастья они кроме самих себя, дать не могут никому. Глупость императора Николая в том, что он ввязался в войну, когда страна только только начала кормить себя до сыта. За это я его ненавижу и презираю. И поэтому всегда поддерживал Февраль. Но потом мне показалось, что малодушные генералы, скинувшие царя и испугавшиеся пустышку Керенского, сами ни на что не способны. Не способны, а туда же — воевать за Россию. И я записался в Рабоче-крестьянскую армию. Сначала был помощником комиссара у Якира, потом перебросили на Дон перед Первым походом добровольцев на Екатеринодар, к Карлу Калнину. После того как убили, комиссара 1-ой кавалерийской роты крестьянского полка, я попал к Думенко. Меня поймали бойцы генерала Эрдели в феврале под Ростовом, куда я ездил для налаживания связей с атаманами станиц, симпатизирующих красным. Со мной долго беседовал полковник Павел Николаевич Васнецов и открыл мне глаза на мои заблуждения.

Бекасову надоело слушать длинную исповедь Ларнака. Он уже давно понял, что Мокей сотрудник Васнецова и подробности его биографии узнавать именно теперь у него не было желания. Но все же один вопрос он хотел прояснить.

— Почему же полковник не сказал, что мы работаем вместе?

— Странный вопрос. В разведке это называется двойным ударом. Агенты находятся рядом, но до поры до времени не знают, ни друг о друге, ни какое задание кто выполняет. Это делается в целях страховки. Если один провалится, другой не потащит его за собой. Признаться, Васнецов доверял мне больше, чем вам — я знал о вашем задании, вы о моем нет.

— Странно, — протянул Бекасов. — Очень странно и непонятно. Вы зарезали охранника в тюрьме.

— Ерунда. Заранее приготовленный пузырь с бычьей кровью.

— Поэтому так и брызнуло?

— Да. Думал сразу догадаетесь.

— А штаб, а Васнецов, спящий на лавке?

— Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как там ночью оказался полковник. Бог его, знает, может, выпил да и уснул. Я разрешил вам с ним разобраться, потому что знал, что вреда вы ему не причините. Карты и схемы, разумеется, липовые.

Сорокин с кляпом во рту замычал, страшно вытаращил глаза. Илья отвесил ему подзатыльник. «Выпить еще хочешь?». Иван Лукин затряс своими черными усами, пытаясь сказать что-то явно оскорбительное. Но Илья больше его бить не стал, только показал кулак.

— Какого же дьявола, спрашивается, тогда добровольцы меня подстрелили?

— Да и вы, помнится, палили по ним из пулеметика без остановки.

— Старался брать выше.

— Ну да, конечно. Спортивный бой порой переходит в реальный мордобой. Когда нервы, здесь уж не до церемоний. Всюду хватает метких стрелков. Радуйтесь, что только поцарапали. Ах да, самое главное — моя задача доставить в штаб Добровольческой армии этого усатого таракана по фамилии Сорокин. Ваша, насколько знаю, украсть у красных химические боеприпасы. Вы посчитали, Сорокин вам пригодится.

— Вы невероятно догадливы, товарищ Мокей.

— Ха-ха. Не сердитесь. Я хотел уйти с, хм… трофеем на «Св. Павле», но теперь уж давайте вместе.

В комнату вошел Тимофей. Увидев Бекасова и Луневского, напрягся. Но Ларнак кивнул-можешь говорить.

— Шлюпка у берега, — сказал Тимофей, все еще глядя исподлобья.

— Ба-ардак, — протянул Бекасов. — Вся агентура контрразведки Добровольческой армии собралась в Торговой.

* * *

На двух лодках тихо подошли к барже за мысом. Начало светать. Название «Беляна» сильно контрастировало с ее черно-ржавым обликом. У трапа, перекинутого на посудину, сидели двое солдат. Они, кажется, дремали, опершись на ружья с примкнутыми штыками. Илья и Тимофей бесшумно скрылись в прибрежных кустах, а через некоторое время оба красноармейца уже лежали на земле. Илья махнул рукой.

Тяжело дышавшего и все еще дико вращающего глазами Сорокина, закинул на плечо Мокей, подпихнул локтем: «Какой же ты разговорчивый, Иван Лукич, надоел». Первым по трапу на посудину вбежал унтер Май Луневский. Осмотрел палубу, помахал рукой.

— Я на рубку, — сказал Ларнак, когда все оказались на барже. — Нужно быстрее уходить.

— Сначала следует удостовериться, что химические снаряды здесь, — ответил ротмистр.

— Как ты в этом удостоверишься? В трюме темно, как у слона… в ухе. И фонаря не найдешь.

— У меня есть, — сказал Тимофей. — Он достал из безразмерных галифе карманный сигнальный фонарь Pertrix, который тут же вспыхнул в его руке. — В будке железнодорожника одолжил, где господин ротмистр квартировал.

Связанного комиссара оставили на палубе под присмотром Луневского, остальные стали спускаться на корме по крутой лестнице в трюм. Дверь в него отворилась с жутким скрипом, перевернув внутри Бекасова все печенки.

Он вошел внутрь первым, оказался на металлической площадке. Тимофеев посветил вниз фонарем.

По обоим бортам баржи стояли ящики разных размеров, с нарисованными на них цифрами. Их было не меньше двадцати. За ними в глубине корабельного чрева стояли ряды красных баллонов с синими кранами. Приблизительно из таких немцы, англичане и французы травили друг друга. Газобаллонная атака, организованная русскими войсками под Сморгонью 24 августа 1916 года провалилась, так как неправильно выбрали место газопуска. Ну а потом императорское химическое подразделение немцы накрыли артиллерией. Об этом рассказал Бекасову человек полковника Васнецова, который просвещал его на эту химическую тему.

— Баллоны с жидким хлором, — без сомнения сказал ротмистр.

— Да, видел я такие, — вздохнул Тимофей. — Хорошо хоть на себе не испытал. А моим приятелям не повезло. Их немцы потравили этой гадостью под Болимовым. Один еле уцелел, он и рассказал.

Спустились вниз. Бекасов внимательно осмотрел баллоны, на которых было зелеными буквами написано «CL+3000». Рядом нашел ящик с противогазами Зилинского-Кумманта. Одну маску с прикрученным квадратным, словно кирпич, фильтром, надел, одобрительно кивнул. Его примеру последовал Ларнак, засмеялся в резиновой маске, как ребенок. Вдруг закашлялся, стал задыхаться. Бекасов открыл в его фильтре снизу затычку. Тот сразу успокоился, показал большой палец, мол, теперь все замечательно.

И тут зажегся тусклый желтый свет. На площадке у двери показались улыбающийся комкор Думенко и помощник командарма Сорокин в окружении красноармейцев. Они держали за шиворот окровавленного Мая Луневского. Унтер был бледен как простыня.

— Здравствуйте, господа шпионы, — заулыбался еще шире Борис Мокеевич. — Давно не виделись. Зачем же вы так необходительно обошлись с товарищем Сорокиным? Вы ведь «ваши благородия», белая кость, не то что мы крестьяне-малороссы. Не хорошо-с. Думаю, помощник командарма остался очень не доволен подобным обхождением и это заметно скажется на вашем дальнейшем самочувствии. Ха-ха.

Илья начал медленно поднимать револьвер, но его остановил Тимофей:

— Не надо, друже, — он взялся за ствол Нагана приятеля.

— Так это ты… нас сдал? — ужаснулся Илья.

Тимофей тяжело вздохнул всей своей богатырской грудью:

— Я подумал и решил, что с красными мне будет лучше, извини, брат.

— Скотина!

— Все мы скоты, одни меньше, другие больше. Мне вон за вас комиссары теперь денег дадут и орден, а что ты получишь от ваших благородий? Пулю и яму в несколько саженей. Так что еще раз прости.

Сорокин и Думенко спустились вниз. Иван Лукич расправил усы, ударил в лицо Мокея. Но так как тот был в противогазе, лишь разбил себе руку о металлическую окантовку стекол. «Жидовская морда», — процедил он сквозь зубы.

— Плохо вас обучили в контрразведке. — К ротмистру, который тоже не снял противогаз, вплотную подошел Думенко. Нервно дернул головой. — Попались в мышеловку, как глупые зверьки. Да-а, я о полковнике Васнецове и его сотрудниках был гораздо лучшего мнения. Эх, Петя, не с теми ты мальчиками связался. Знаешь что сталось с той девушкой, за которой мы вместе в госпитале ухаживали? Она сбежала к немцам и, говорят, вышла замуж за какого-то пузатого бюргера. Ха-ха. Вот она сделала правильный выбор. Хорошо там, где можно неплохо поживиться. А что тебе дали твои генералы? Сами-то сюда не сунулись, тебя на заклание послали. Ладно. Товарищи, берите этих неудачников, допрашивать буду их лично.

Красноармейцы начали спускаться вниз, оставив на верхней площадке унтера Луневского одного.

— Держи дверь, Май! — крикнул ему Бекасов и тут же выдернул защитную чеку из ближайшего красного баллона, повернул до отказа синий вентиль.

Раздался резкий свист. Из баллонного крана пополз желтый дым, запахло царской водкой. Ротмистр бросил противогаз из ящика Илье. Находившийся рядом предатель Тимофей схватился за горло, со стуком, будто ноги у него были каменные, опустился на колени. Думенко и Сорокин закашлялись, ринулись по лестнице к выходу. Их попытался остановить унтер Луневский, но подскользнулся на ступеньках, ударился головой о железные поручни лестницы. Несколько красноармейцев свернулись на полу, остальные побежали за своими командирами. Когда большевики скрылись за дверью, Бекасов крикнул Ларнаку «В рубку!» Тот кивнул. Ротмистр завернул кран хлорного баллона.

На палубе никого не было. В наступившем рассвете было видно, как большевики во главе со своими командирами, во всю прыть убегают прочь. Несомненно Думенко и Сорокин не понаслышке знали, как действует боевой хлор.

Мотор завелся сразу. Ларнак дал полных ход, обогнул мыс. Старая баржа свободно делала 15 узлов. В это время Илья с Бекасовым вытащили на палубу Луневского. Тимофей и нескольких красноармейцев выползли сами. Не успели сильно отравиться хлором.

Когда богатырь отдышался, сложил перед Ильей молитвенно руки:

— Прости.

— Пошел вон, — сказал ему Бекасов.

— Что?

— Прыгай за борт и вы все туда же! Ну, живо!

— Вас рябой Сёмка выдал, — сказал великан. — Я лишь подтвердил Думенко его слова. Он ко мне прицепился как клещ, говорит, знаю что вы лазутчики. Или рассказывай все как на духу, или к архангелам отправлю. Думал, все само образуется, потому и рассказал. Мне за вас мученическую смерть принимать не охота. Кто вы мне?

— Действительно, кто я тебе? Подумаешь, пару раз на фронте на себе раненного волок, угрюмо сказал Илья.

— Прости.

— За борт, — повторил ротмистр.

Красноармейцы перекрестившись, прямо в шинелях сиганули в реку. Тимофей, размазывая слезы то ли от хлора, то ли от страха, прыгнул следом.

— Напрасно, ваше благородие, отпустили. Надо было прикончить гадов, — сказал Илья.

— Никогда не убивай без надобности, ни людей ни животных, ни даже букашку, — ответил тот.

Луневского тошнило. Илья зачерпнул ведром за бортом воды, помог ему умыться.

Станцию Торговую прошли спокойно. Красные не приближались к берегу. До моста через железную дорогу их видно не было. А вот с моста, еще издали начали палить по барже из пулемета и ружей.

Однако Ларнак пронзительным гудком «Беляны» напугал красных. Они оставили пулемет, скрылись за насыпью. Видно решили, что беглецам нечего терять и от отчаяния они взорвут себя вместе с баржей у моста. Ветер с реки и от отравы будет не спастись.

В рубке баржи Ларнак обнаружил початую пачку папирос, закурил. Предложил Бекасову, но тот отказался. Ему казалось, что тяжелый запах хлора ощущается даже здесь, на свежем воздухе. Мокей выпустил несколько синих колечек.

— Эх, — вздохнул он, — провалил я задание, упустил Сорокина. И все из-за вас. Погрузил бы комиссара на «Св. Павла» и уже был бы в Манычской.

— Вас никто не заставлял следовать за мной, — хмуро ответил Бекасов. — Выполняли бы свое поручение. И предателя Тимофея на груди пригрели.

На это Ларнак ничего не ответил. Докурил папиросу, принялся за другую.

— Ладно, — сказал он, — по крайней мере ваше задание вместе выполнили, отраву у красных отобрали.

— Еще не вечер, до Манычкой плыть и плыть.

— А вы что же и в самом деле хотите эту гадость доставить Деникину?

Бекасов сразу даже и не понял сути вопроса, а когда до него дошло, внимательно взглянул в глаза Ларнака.

— У вас есть другое предложение?

— Да, есть. Спрятать эту гадость там, где ее не найдут ни белые, ни красные. Пусть война будет честной. Антон Иванович Деникин высокопорядочный человек и не станет против русских людей применять хлор, иприт, фосген и прочую мерзость. А если он погибнет? Представьте, что вместо него командующим станет, скажем, наш с вами шеф — полковник Васнецов. Я не уверен, что у него дрогнет рука.

Вышли на широкий простор, огромное озеро в полторы версты шириной, которое образовывали реки Маныч, Селенка и Чепрак. Тут с правого берега послышались раскаты и почти сразу впереди баржи вздыбилась двумя фонтанами вода. Ларнак заложил резко влево. Следующие разрывы легли за судном. Третий залп положил снаряды близко к правому борту. Бекасова окатило водой, он почти оглох. Судно накренилось резко на бок. «Вот и выход, — подумал он, — сами красные его и подсказали».

— Все само собой решается, не нашим ни вашим! — крикнул он Мокею.

Обернулся и увидел, что Ларнак сидит за штурвалом, откинувшись назад, со стеклянными глазами. Из распоротого горла пульсировала кровь.

Илья сидел на носу баржи, сдавив уши ладонями. Рядом что-то ему говорил Май Луневский.

— За борт! — закричал ротмистр. — Прыгаем, иначе потонем вместе с корытом. Что же они, чудаки, фугасами-то лупят. Попадут в трюм, все реки вокруг потравят. А посудине самое место на дне, здесь ее никто не достанет.

* * *

Только успели спрыгнуть с «Беляны» и отплыть саженей на десять, как она с жутким стоном и свистом от вырывающегося из чрева воздуха, ушла под воду.

Из пушек больше не стреляли, пару раз полоснули по плывущим беглецам из пулемета. Повезло. Откуда-то быстро наполз белый, густой туман. Впереди же было чисто.

Обессиленные легли в густых прибрежных кустах. Даже не обратили внимание на двух гадюк, проползших мимо. Подумаешь змеи, от красного дракона сбежали. Первым заговорил Илья. Он мял все еще гудящее от разрыва правое ухо.

— Я к Деникину больше не вернусь, — сказал он. — Надоели все. Большевики обещают коммунистический рай, белые демократический. А не может быть на земле никакого рая, потому что человек по своей натуре всегда чем-то недоволен. К тому же всем не угодишь. Одному окружающий мир кажется раем, другому адом.

Ротмистр удивился столь серьезному рассуждению простого крестьянина. А тот продолжал:

— Нет у меня никаких пятерых детей по лавкам и жены. Ничего нет. И у Тимофея нет. Это нас так в контрразведке научили, чтобы правдивее биография была. Сам себе удивляюсь. Не в жизнь бы не согласился шпионом быть, если б не Ларнак. Уважал я его за ум и силу, а еще за человечность. Раз он согласился кадетам служить, значит, так надо, так правильно. И мы с Тимофеем согласились. Вместе с Тимошкой на фронте вшей кормили. Эх, да что там…

Илья завздыхал, обхватил плечи руками, пытаясь согреться:

— Никак я в толк не возьму как Тимошка мог меня предать. Перевернулся мир с ног на голову, кто ранее двумя руками крестился, тот теперь теми же руками брата своего душит. И за что нам такое наказание, господи, за какие такие грехи!

— А почему Сорокин назвал Ларнака жидовской мордой? — задал неожиданной вопрос Луневский. — Если комиссары сами все жиды, как ты говоришь, так они их любить должны.

— Черт их разберет этих комиссаров, — ответил Илья. — Сами не знают кто они и зачем. Ну, будьте здоровы, не хворайте.

— Ты теперь куда? — спросил Май, когда Илья решительно поднялся.

— Далеко, очень далеко. Возможно, на другой конец света. Слышал я, что нашим эмигрантам в Константинополе бразильские власти предлагают перебраться за океан. Дают бесплатно земли и подъемные. А что? Раз русская земля не хочет, что б на ней мирно хлеб растили, пусть бразильская от моих рук плодоносит. Бог один и белый свет один. Уйду через Грузию в Турцию, нам не привыкать версты ногами мерить. А вы уж тут сами, без меня разбирайтесь. Только одно могу сказать — на крови поставленное, в крови и утопнет. Ни белые, ни красные не победят, война будет продолжаться еще сотни лет, в головах. А у меня столько времени в запасе нет.

— Погоди, — встал Май Луневский. — Я с тобой.

— Вот значит как. — Бекасов выплюнул изо рта горькую травинку. — Вы в теплые края, а родина пусть пропадает.

Май присел перед ним на корточки.

— Я ведь бывший штабс-капитан. В унтеры меня разжаловали за драку с майором Протасовым. Редкостная, доложу вам, была свинья. Жульнически обыгрывал офицеров в карты, не брезговал и солдатами. И вот перед самым наступлением на Вильно, я не удержался и дал ему в рыло. У него были какие-то штабные связи и меня и разжаловали в унтеры. Я к чему говорю. Родина — это не кудрявые березки с лубочными церквями, это в первую очередь люди. Разочаровался я в русском человеке. Такой грех, какой он теперь на себя взвалил, ему до нового пришествия не отмолить. От русского человека я хочу убежать, от самого себя. Да, может, пожалею. Но уверен, еще больше пожалею, если останусь в России. Мы ее предали, Россию, все вместе предали. Советую и вам, господин Бекасов, последовать нашему примеру. Ну к чему вам возвращаться в Добровольческую армию? Вы ведь не просто так сказали, что химические боеприпасы не должны достаться никому. То есть тоже не верите ни тем, ни другим. Идемте с нами. Начнем новую жизнь. Здесь уже ничего хорошего не будет.

Ротмистр Бекасов не ответил ничего. А Илья и Май отдали ему честь и уверенно зашагали по мокрому от росы лугу, заросшему буйной полынью. Петр Ильич смотрел им в след и думал — куда их занесет выбранная дорога? Может, действительно там, за синими океанами и высокими горами эти двое найдут свое счастье. Ведь для него и нужно-то совсем ничего: гармония с самим собой и миром. Ну дай-то им Бог.

Часть III. Подарок для Батьки

9 (с.с.) сентября 1919 года, Елисаветградский уезд, Херсонская губерния.

По ухабистой, раскисшей после первых осенних ливней дороге, тащилась длинная, видавшая виды малоросская бричка. Она скрипела всеми четырьмя избитыми колесами. Одно из них издавало наиболее жалобный звук и казалось вот — вот разлетится.

Повозкой управлял небритый красноармеец с померанцевыми артиллерийскими петлицами на выцветшей, светло-серой гимнастерке. За кожаный «комиссарский» ремень была заткнута буденовка с матерчатой малиновой звездой. Такая же звезда, меньших размеров, была и на левом рукаве его гимнастерки. Боец регулярно вынимал из-за пояса будёновку, вытирал ею пот со лба и шеи. Несмотря на начало осени и прошедшие ливни, на Херсонщину опять навалилась июльская жара.

В бричке на копне сена лежала на боку баба в темном, в еле заметный горошек, крестьянском платье-балахоне. Её почти белые волосы до плеч, были подвязаны синим платком. На белоснежном лице, словно кистью смелого художника нарисованы алой краской тонкие губы, аквамариновые, будто морская волна глаза и две маленькие черные точки — родинки — одна на губе чуть ниже правой переносицы, другая над левой густой бровью. Бабу трясло на ухабах, но это, казалось, её не беспокоило, она, похоже, спала.

Когда перебрались через мелкую речушку, дорога стала ровнее. Красноармеец остановил коня на холме, в чахлой рощице, спрыгнул на землю, потянулся.

— Просыпайтесь, Анна Владимировна, — сказал он и постучал кнутом по её малиновым, с высокими голенищами, почти до колен, сапогам, что совсем не сочетались с крестьянским нарядом. Такие элегантные сапоги, да еще с кисточками сзади, возьмется сшить не каждый мастер.

Баба потянулась, начала сползать с повозки.

— Что, подъезжаем? — спросила она.

— Да, за леском уже Тарасовка. Может, поцелуемся напоследок?

— Какой еще последок, Петя? — ухмыльнулась баба, которую назвали Анной Владимировной. Она сняла платок, встряхнула от сена, распустила копну великолепных, светло-соломенных волос. Это была молодая, лет 23 девушка, стройная и привлекательная даже в простом балахоне. Выражение лица явно не крестьянское, надменное. — Давай без поцелуев.

— Всё не можешь забыть своего штабс-капитана Половникова, оказавшегося свиньей?

— Петя!

— Что, Анна?

— Прекрати, прошу тебя. Не время и не место.

— Ладно, извини.

— Ты же знаешь, я к тебе замечательно отношусь, гораздо лучше, вернее теплее, чем раньше. Но еще не до конца тебя… оценила, понимаешь?

— Не хочешь целоваться, не надо, только…

Анна подошла к Петру, зажала ему рот ладонью, посмотрела прямо в глаза. Они ждали и надеялись. Убрав руку, припала своими губами к его губам. Он ухватил её за плечи, крепко прижал к себе. Сердце бешено забилось, меняя ритм, в голове поплыло. Опустил руку на талию. Анна тут же отстранилась. Её глаза затуманились, разомлели. Девушка рассмеялась, потом вдруг грозно сомкнула брови:

— Всё! Соберитесь, ротмистр Бекасов. Мы в тылу врага, будьте предельно внимательны.

— Слушаюсь, госпожа Белоглазова.

И вдруг тоже рассмеялся:

— Старшим группы назначен я, так что брось свои атаманские замашки и вытягивай вперед белоснежные ручки, Полина Николаевна.

Анна почему-то не удивилась тому, что Бекасов назвал ее Полиной Николаевной. Забралась обратно на бричку, послушно вытянула сомкнутые в запястьях руки:

— Извольте, товарищ Шилов.

Мужчина вынул из сапога веревку, несколько раз обмотал ею руки девушки.

— Не очень крепко?

— Нормально. Ноги, думаю, вязать не стоит, куда девице от такого богатыря убежать.

— Так и быть, — усмехнулся Бекасов-Шилов, взял поводья, слегка хлестнул лошадь. Старая кобыла, купленная за 15 рублей на станции у крестьян, медленно потянула с холма, где сразу за ним начинался сосновый лесок, а левее уже просматривалась окраина Тарасовки.

У околицы их остановили человек пять вооруженных кавалерийскими винтовками и шашками людей. Это были явно дозорные повстанцы армии Нестора Махно.

На каждом — добротная высокая папаха из каракуля. Синие, как из одной лавки кафтаны, обмотанные ремнями и пустыми пулеметными лентами, черные галифе, короткие начищенные сапоги в гармошку. Между двумя ивами плакат — «За безвластные Советы рабочих и крестьян!»

— Стой! — крикнул один из повстанцев с вислыми рыжими усами и короткой, но почему-то черной бородкой. — Тю, красного гостя к нам сюда принесло. Да еще с бабой. Вот это удача.

Он приставил шашку к уху Бекасова, обернулся на приятелей:

— Что, сразу бритвой большевичка пощекотать, а потом карманы проверить, али наоборот?

К повозке подошел его коротконогий товарищ с длинными, как у художника или студента волосами, перевязанными на лбу конопляной веревкой. Он вытирал рукой рот и морщился, будто съел что-то гадкое.

— Погоди, Степан, с июня мы с большевиками вроде как снова враги. А может ужо и помирились.

— А черт их разберет, я уж запутался, — не опуская шашки, сказал Степан. — То мы тоже красные, то снова сами по себе. То наш батька красный комбриг, то опять для большевиков контра. То бей Петлюру, то целуйся с ним. Тебе чего, служивый, здесь понадобилось? Бабу нам свою привел, сам не справляешься? Ну, давай, мы охотно.

Усатый опустил клинок, схватил за руку «бабу».

— Во-на, так она связана. Это чего, чтоб не царапалась?

Петр слез с брички, сплюнул под ноги рыжеусому повстанцу:

— Не лапай, вымесок.

— Что?! — обомлел тот.

— Еще раз тронешь барышню, усы оборву. Вместе с лудной головой. Всех касается.

Ротмистр обвел компанию жестким, колючим взглядом.

Дозорные пооткрывали рты, волосатый студент издал звук похожий на хрюканье, сплюнул, стал стаскивать с плеча ружье.

Бекасов ухмыльнулся, поманил «студента» пальцем. Когда коротконогий нехотя приблизился к повозке, ротмистр разгреб сено. Под ним была корзинка, доверху набитая английскими гранатами Миллса. Одну из них Петр взял в руки, продел в кольцо указательный палец.

— Ну что, окаёмники, полетаем или вежливо поговорим?

— Погутарим, — тут же согласился студент. Остальные повстанцы напряглись, словно увидели огромную змею.

— Так вот, мухоблуды, я красноармеец 14 армии Южного фронта командарма Александра Ильича Егорова. Раньше 14-я была 2-ой Украинской.

— Знаем, и про армию, и про полковника Егорова, — вышел вперед высокий махновец с довольно молодым, но рябым лицом. Лоб его перерезал свежий розовый шрам. На кончике носа-бородавка. Уши острые, красные. Снял шапку, похлопал себя по совершенно лысой, будто бритой шашкой голове. — Егоров из правых эсеров, говорит, что Ленин немецкий шпион, а на поезде из Швейцарии его привезла контрразведка Германии. Странно, что его комиссары сделали начальником, а не расстреляли. Да-а, большевики и с бесом оближутся, ежели им выгодно. Жиды, одним словом. Ну и что же Егоров?

— Командарм прислал Нестору Ивановичу подарок, — кивнул ротмистр на Анну.

— Ха, тут такого добра навалом, — сказал рябой. — За пол картофелины — десяток. А это пугало и луковицы не стоит.

Все заржали.

— Даже если «пугало» — племянница командующего Белой армией, Полина Николаевна Деникина?

Анна слезла с повозки, размяла пальцы связанных рук, подошла к рябому. Стянула с себя платок, встряхнула пышной, вспыхнувшей искрами на солнце шевелюрой. Сощурилась:

— Луком блевать будешь, пес плешивый, когда я тебя им по самые твои крысиные ушки накормлю.

С этими словами она резко ударила мыском сапога в коленную чашечку лысого. Тот взвыл, переломился пополам, схватился за ногу.

Никто из махновцев не проронил ни слова, не двинулся с места. Все зачарованно глядели на племянницу Главкома Добровольческой армией.

5 сентября 1919 года, Таганрог, ставка Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина.

Антон Иванович сидел в просторном кабинете за массивным столом из красного дерева, быстро, размашисто писал. Видно, он заранее тщательно обдумал текст, поэтому мысли ложились на бумагу без промедления и колебания, что вообще-то было свойственно характеру Главкома. Он сочинял ответ командующему Кавказской армией генералу Врангелю, который несколько раз уже письменно и публично выражал недовольство по поводу слабого снабжения его армии. Якобы другим — генералам Сидорину, Розеншильд фон Паулину, Добровольскому, Май-Маевскому, «перепадало все самое лучшее» — и продукты, и оружие. И кредиты никогда не задерживают. А «кавказцы» де нелюбимое дитя ВСЮР. Врангель всюду говорил, что подобная ситуация сложилась из-за личной неприязни к нему Главнокомандующего.

Деникину надоели жалобные письма и телеграммы Врангеля, он не раз пытался объяснить Петру Николаевичу, что его никто не обделяет, а материальные средства распределяются в зависимости от положения дел на фронте той или иной армии.

Вчера генерал Врангель прислал в Ставку своего начальника штаба Юзефовича. Яков Давидович доставил очередную гневную депешу. А на словах передал — барон считает невозможным без дополнительных подразделений пехоты удерживать линию фронта Камышин-Борисоглебск.

Антон Иванович собирался было поручить написать ответ своему помощнику генералу Лукомскому, но передумал. Решил урезонить Врангеля в очередной раз сам. В первую очередь тем, что все человеческие и материальные ресурсы теперь брошены на Северный фронт, где к Москве через Орел пробивается генерал Май-Маевский и барон не может этого не понимать.

Впрочем, здесь и таилась главная дискуссионная слабость Деникина. Врангель изначально был категорически против немедленного наступления на Москву с трех расходящихся направлений, что распыляло, как он считал, и без того малые силы Белой армии. Предлагал закрепиться на рубеже Екатеринослав — Царицын, а затем единым железным кулаком нанести сокрушительный удар по большевикам. А немедленное наступление только распылит силы ВСЮР на обширном театре военных действий, и прорыв врага на любом участке фронта, при находящихся далеко позади баз снабжения, приведет к краху. Врангель открыто говорил, что тактика Деникина — преследовать врага на его плечах, не давая ему опомниться, полный абсурд и фантазии. Хотя бы по той причине, что силы красных троекратно превышают численность армий ВСЮР. У самого барона Врангеля в армии к осени находилось около 57 тысяч бойцов, треть из которых — красные военнопленные, на которых не было никакой надежды. Но и их надо было кормить, поить и платить им жалование.

Из — под Курска в Ставку приходили ободряющие сообщения. Большевики вроде бы уже готовятся бежать из Москвы в Вологду, перебрасывают на фронт дополнительные дивизии из эстонцев, латышей и китайцев. Май-Маевский доносил, что продвижение его армии несколько замедлилось, но он уверен что вскоре возьмет Курск. Правда, он ждет пополнения, так как потери добровольцев немалые. Но где найти пополнение, которое постоянно просит и Врангель? Вроде бы Южный фронт красных почти развалился. Повстанческая армия Махно под ударами генерала Слащёва, 1-го Симферопольского и 2-го Феодосийского полков отошла на запад Украины. Сейчас Батька как мышь сидит по данным разведки в Ольшанке на Херсонщине и выжидает момент, чтобы осуществить прорыв. А сдержать 50-ти тысячную Революционную повстанческую армию Украины, состоящую в основном из бывших частей Красной армии, будет очень не просто. Сейчас Махно в контрах с большевиками, но может в любой момент с ними помириться и тогда придется противостоять их совместным действиям. Деникин ещё через атамана Краснова предлагал ему если не дружбу, то перемирие. Но упрямый анархист-коммунист не хочет ни с кем идти на компромисс. Со всеми успел повоевать — и с гетманом Скоропадским, и с войсками советской УНР, и с Петлюрой, и с германо-австро-венгерскими оккупантами и с белыми и с красными. Твердо отстаивает свою идеологию — социализм без большевиков и политических партий. За это его можно уважать, но стоит и бояться. Если Махно вырвется, тылы ВСЮР окажутся под ударом, о чем и предупреждает барон Врангель.

И все же в целом Антон Иванович считал положение на фронтах успешным. Два дня назад добровольцы взяли Старый Оскол, Обоянь, Сумы. Да вон и Май-Маевский обещает в ближайшие дни взять Курск, а затем и Рыльск.

В кабинет заглянул адъютант командующего поручик Протасов:

— Антон Иванович, без пяти полдень. Господа офицеры ждут в приемной.

На 12 часов у Деникина было назначено экстренное совещание. Должны прийти начальник штаба Романовский, помощник Главкома Лукомский и начальник контрразведки полковник Васнецов.

— Приглашай, голубчик, — разрешил, оторвавшись от письма Главком.

Когда офицеры вошли, он указал английским пером на широкие, позолоченные кресла:

— Садитесь, господа. Я только закончу одну мысль.

Генералы Романовский и Лукомский принялись рассматривать на стенах картины фламандских живописцев. Подлинники это были или копии, никто не знал. Дом под штаб подарил добровольцам купец Пузырев, собравшийся в Америку. «Все берите, ничего не жалко, — говорил он поручику Алексею Протасову, подыскивающему помещение для Ставки, — только комиссаров-нехристей распните». «Мы никого не распинаем, Кондратий Поликарпович, — отвечал поручик, — мы не римские изуверы. Со своими врагами мы воюем честно и гуманно. Генерал Деникин даже издал соответствующий Указ о гуманном отношении к пленным». «А-а, — в сердцах махнул рукой купец, — указ… С сатаной указами не совладаешь. Токмо за хвост да об стенку. Чтоб мозги по всему свету. А после гвоздями аршинными к перекладине, а в в зад раскаленную кочергу. Тьфу! И откуда только нанесло на нашу землю эту жидовско-большевистскую заразу!» «Из Германии, — ответил Протасов, успевший закончить два курса юридического университета. — Марксизмом эта зараза называется». «Евреи?» «Кто?» «Ну те, что этот марксизм придумали». «Они самые». «Я так и думал». Купец сплюнул еще раз, оставил на столе 2 тысячи рублей, перекрестился и навсегда покинул свой дом, где он по настоянию недавно почившей супруги, устроил целую картинную галерею.

Полковника Васнецова не интересовала живопись, он листал маленькую записную книжицу. Встал, выглянул в приемную: «Она уже здесь?» «Да, — кивнул Протасов. — Прибыла минута в минуту». «Пригласишь, когда скажу». «Слушаюсь, господин полковник».

Поставив наконец точку в письме, посыпав чернила песком и отложив английское перо, Главком встал, пожал всем руки.

— Извините, господа. В очередной раз вынужден был отвечать на письмо генерала Врангеля о печальном состоянии его армии. Вот послушайте что он пишет.

Деникин взял со стола сложенный вчетверо лист бумаги, развернул. Надев пенсне, начал читать: «Служа только Родине, я становлюсь выше личных нападок и вновь обращаюсь к вам за помощью. Армия раздета, полученных мною 15. 000 разрозненных комплектов английского обмундирования, конечно, далеко недостаточно, раненные уходят одетыми и заменяются людьми пополнения, приходящими голыми. Тыловые войска из военнопленных раздеты совершенно». Ну и так далее.

— Подобное же письмо Петр Николаевич прислал и лично мне, — сказал генерал Романовский.

Начальника штаба Романовского барон не любил еще больше Деникина. Сам же Иван Павлович старался изо всех сил получить расположение Петра Николаевича-лично распоряжался отправлять ему дополнительное вооружение, продукты. Но Врангель не высказывал благодарности и не менял отношения к Романовскому. Барон считал его бездарным полководцем. Кроме того, был уверен в том, что Иван Павлович виновен в смерти командира 3-й дивизии генерала Дроздовского. Михаила Гордеевича легко ранили в ступню в конце октября 1918-го недалеко от Ионно-Мартиникского монастыря. Однако неправильное лечение привело к гангрене, отчего Дроздовский и умер. У Романовского и Дроздовского были натянутые отношения, их кланы в армии вели борьбу за влияние на Главкома, кроме того Дроздовский не скрывал своих монархических взглядов. Романовский же считал это дикостью и позором для генерала демократической Добровольческой армии. А ещё при случае напоминал Михаилу Гордеевичу о «жестоком» расстреле в Белой Глине двух десятков большевиков, когда по «глупости командира 3-й дивизии, напоролись на их пулеметы». Генерал нарушил Указ Главкома о гуманном отношении к пленным. Врангелю был симпатичен Дроздовский и он сделал вывод — это Романовский дал указание врачам «залечить» до смерти Михаила Гордеевича. Доказательств не было, но врач Плоткин, лечивший Дроздовского, сразу после похорон генерала, бесследно исчез.

— Я ответил, что у него сложилось ложное впечатление, будто ему не хотят помогать, — говорил Романовский. — Уверил генерала, что и Главнокомандующий и штаб делают всё, чтобы удовлетворить его запросы в первую очередь. Это касается и обмундирования, и припасов, и денежных средств.

— Запросы у генерала Врангеля немаленькие, — сказал не глядя ни на кого полковник Васнецов. — Барон регулярно проводит в Царицине парады для союзников. Так вчера он принимал начальника английской миссии генерала Хольмана из авиационной бригады. Тот вручил ему от английского короля орден Св. Михаила и Георгия. Вечером генерал дал в честь Хольмана обед, который обошелся армейской казне в тысячу рублей.

— Что ж…, - озадачился Деникин. Эту новость о награждении Врангеля он слышал впервые и она больно резанула его. Не потому что сам он пока не удостоился высоких наград союзников, а потому что Петр Николаевич всё более отдалялся от него, становился непримиримым соперником. Врангелю рукоплескала толпа в городах и селах, кричала: «Ура!», а про Главкома говорили лишь гадости. — Что ж, — повторил Антон Иванович, — генерал Врангель отменный командующий и бесстрашный воин. Он безусловно заслужил столь высоких наград. К тому же, как и обговорено с генералом Лукомским, приемы союзников барон проводит за счет сумм, захваченных у большевиков.

Генерал Лукомский, который отвечал в армии за финансы, кивнул. А полковник Васнецов лишь ухмыльнулся — «Ой, ли». Он, конечно, знал об этом, но у него были с Врангелем свои счёты. Генерал создал у себя в армии свою контрразведку, во главе которой поставил бывшего харьковского жандарма Якова Пряхина и она не подчинялась Васнецову. К тому же он решил осторожно уколоть сообщением о награде Врангеля Антона Ивановича и посмотреть на его реакцию. Зачем? Из профессионального интереса. Во время стресса человек раскрывается, а начальнику контрразведки нужно постоянно заглядывать в душу каждого, в том числе и Главкома.

— Но меня тревожит другое, — продолжал Деникин. — Во всех проблемах со снабжением своей армии, Петр Николаевич винит в первую очередь меня. Он пишет, что предыдущее мое письмо, где я, господа, в очередной раз пытался убедить его в своем наилучшем к нему расположении, якобы было наполнено оскорбительными намеками, где ему бросался упрек, что он руководствуется не благом дела и армии, а желанием лишь победных успехов. Во-первых, я не могу быть против победных успехов барона, ибо без здорового тщеславия полководец — не полководец. Во-вторых, у всех есть свои слабости, с которыми другим приходится считаться. Если они, разумеется, не идут в разрез общему делу. Я говорю об этом, господа, чтобы вы все знали, что несмотря на… некоторые разногласия с командующим Кавказской армии, я никогда не позволял себе задеть его честь и достоинство, и всегда относился к барону с почтением. Только единство в наших рядах способно привести нас к победе, а бабьи дрязги и сплетни не достойны великой армии. Тягостная атмосфера и антагонизмы штабов предаются не только войскам, но и обществу.

Никто не проронил ни слова. Все понимали, что Врангель для Антона Ивановича давно как кость в горле. И теперь оправдываясь перед ними, Главком оправдывает самого себя. В первую очередь за то, что не послушав Врангеля, принял в июле Московскую директиву, на основании которой началось неподготовленное, авантюрное наступление на Москву. Пока удача сопутствовала Добровольческой армии, но многие понимали, что она чрезвычайно шатка и в любой момент может обернуться бедой.

— А теперь вам слово, Петр Николаевич, — кивнул Главком на начальника контрразведки.

Васнецов выдержал паузу, покопавшись снова в своей записной книжке, встал. Его усадил Деникин — «не утруждайтесь». Тот разгладил якорную бородку, округлил совиные гласа, поводил крючковатым носом, словно к чему-то принюхивался. Говорить начал, повернувшись к Романовскому, будто генерал задал ему какой-то вопрос:

— Я уже не раз отмечал, господа, что сегодня для нас главная опасность исходит от Нестора Махно и его Революционной повстанческой армии Украины. Нам стало известно, что недавно он заключил вроде как временное соглашение с Петлюрой и получил от УНР несколько вагонов с оружием и боеприпасами. Кроме того, он оставил в госпиталях Петлюры несколько тысяч раненных своих бойцов и тем самым развязал себе руки для маневров. Генерал Слащёв удерживает его со стороны взятого нами летом Херсона, но у Махно, по новым сведениям, уже около 60 тысяч штыков и сабель, сотни пулеметов, многие на тачанках, десятки орудий. В его армии опытные бывшие красные командиры, не согласные с большевиками. Несмотря на то, что Батька вроде бы порвал с комиссарами, нам известно о попытках с его стороны заключить с ними очередной мир. Я уверен, что рано или поздно Троцкий с Ленным пойдут на сговор с Махно, используют его, а потом, конечно, расстреляют. И по делом.

Слушая Васнецова, генерал Деникин несколько раз ухмыльнулся, но не перебил. Последнюю ухмылку начальник контрразведки воспринял с вызовом, повернул хищное лицо к Главкому, взглянул на него своими птичьими глазами.

— Я знаю как вы относитесь к Махно, Антон Иванович, — продолжил он. — Мол, восстание этого разбойника мы быстро подавим. Не будет никакого прорыва. Но опасность гораздо серьезнее, господа. Именно поэтому я и настоял на сегодняшнем экстренном совещании.

Романовский и Лукомский удивленно посмотрели на Деникина. Тот кинул:

— Да, господа, это была инициатива начальника контрразведки. Я не отрицаю опасность Махно, просто призываю не преувеличивать ее. К Херсону мы подтянем еще Керчь-Еникальский и 4 ый Литовский полки. Мышь из мышеловки не выскочит.

— Так или иначе я посчитал, что нужно срочно принять экстренные меры, — сказал Васнецов. — Я бы даже назвал их радикальными. Но ничего не поделаешь, таково время. Или мы или антидемократическая нечисть. Другого варианта нет. Батька только прикидывается рубахой парнем, борцом за счастье народа, равенство и братство, правда, без большевиков. На самом деле это страшный, самолюбивый диктатор. Анархо-коммунизм такая же утопия, как социализм Чернышевского — все счастливы и за прялками поют песни. Впрочем, я не собираюсь читать вам, господа, курс политпросвещения. Скажу только, что в нынешней ситуации мы должны оставить в стороне наши гуманные манеры.

— Что же вы конкретно предлагаете? — не удержался от вопроса начальник штаба и закурил папиросу. — В наступление на Махно перейти? Дополнительные полки на Херсонщину, как сказал Антон Иванович, скоро подойдут. Но хватит ли нам сил для разгрома повстанческой армии, я не знаю, господа.

— Силы всегда есть, — ухмыльнулся контрразведчик, — даже если кажется что их нет. Нужно только вовремя приложить их в определенную точку. И тогда можно свернуть горы.

— Не томите, Петр Ильич, афоризмами, — не выдержал уже Деникин.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Васнецов, решив что достаточно уже заинтриговал офицеров. — Протасов! — крикнул он. — Приглашайте.

В кабинет вошла высокая стройная девушка в черном корниловском мундире без погон и шароварах с белыми кантами, малиновых, не по форме, сапогах с кистями. Она была утянута новенькой, сильно пахнущей галантереей кожаной портупеей. Черно-красная фуражка с серебряным черепом и костями была надета чуть набекрень, а из — под нее на правый висок выбивался лихой светло-пшеничный локон. Синие глаза были наполнены светом, лихостью и вызовом. На алых губах играла усмешка. Она явно ожидала бурного эффекта и получила его. Лукомский с Романовским разинув рты, поднялись с кресел, с носа Деникина упало пенсне. Если бы в кабинет влетела ведьма на метле, он бы удивился меньше.

— Вы?! — только и спросил Главком.

— Я, ваше высокопревосходительство, — кивнула девушка.

— Но как…

— Я пригласил Анну Владимировну, — поднялся начальник контрразведки. — Госпожа Белоглазова вполне оправилась от болезни и вновь готова выполнять ответственные поручения.

Анна Белоглазова, бывший атаман отдельной партизанской бригады дивизии Маркова, действительно болела и провела в клинике несколько месяцев. После истории со штабс-капитаном Половниковым, в которого она влюбилась по уши и который оказался агентом красных, у нее вроде как начались проблемы с рассудком. В свое время в Добровольческую армию, на особых условиях, её вместе с отрядом казаков из 400 человек, принял лично генерал Деникин. А генерал Романовский, всегда бывший против «барышни» ему потом пенял: «Нельзя, Антон Иванович, женщине доверять командование, в любой момент личные интересы поставит выше армейских, так и вышло». В ростовскую больницу, где ещё оставались приличные врачи, ее определил генерал Краснов. Ростов был тогда оккупирован немцами, но Петр Николаевич, имевший тесные отношения с Германией и получавший от неё оружие в обмен на продовольствие, устроил Белоглазову в клинику к профессору Иоффе. Однако после февраля 1919 года, когда атаман Всевеликого Войска Донского Краснов под нажимом Деникина подал в отставку и уехал в Германию, профессор Иоффе тоже пропал. Говорили, что отправился в Ниццу. Клиника закрылась. Анна Владимировна перебралась в свое родовое поместье под Таганрогом, где и провела некоторое время. Поместье было полностью разорено, частично сожжено и она жила в сохранившемся домике прислуги. Питалась припасами, которые остались в подполе сгоревшего барского дома.

К лету она почувствовала себя полностью здоровой, собиралась вернуться в Добровольческую армию, но случайно сильно подвернула ногу, которую пришлось лечить еще несколько месяцев. А в начале сентября к ней пожаловал сам начальник контрразведки армии Васнецов. Увидел, что «атаманша» хорошо выглядит и бодра. Поинтересовался не желает ли она вновь послужить Родине, но у же не в качестве атамана отдельной бригады, а сотрудника контрразведки. Анна взглянула на Петра Николаевича своими ясными глазами, а потом вдруг поцеловала в щеку: «Конечно хочу!» Полковник разомлел, обхватил рукой её узкую талию, притянул к себе. Но Анна слегка ударила ему по рукам: «Ну, ну, полковник, пожалуйста без глупостей». Васнецов опомнился, закашлялся. «Для вас есть особо важное задание. Какое узнаете чуть позже. От его выполнения будет зависеть не только судьба Белого движения, но, возможно, и всей России».

Через неделю Белоглазова была определена помощником заместителя командира 3-го Корниловского ударного полка по бытовой части. Полк был сформирован буквально несколько дней назад и Анне поручили выдавать воинам обмундирование. Не забыла, разумеется, в этой связи и себя — перешила под свою фигуру новенький корниловский мундир и шаровары. В полку она встретила бывших своих «кадеток», с которыми училась в Александровском военном училище — княжну Долгополову, графиню Шереметьеву, служивших санитарами. Они подарили Белоглазовой шикарные малиновые сапоги. Правда, выяснилось, что сшиты они были для Марии Колосовой, недавно погибшей под Царицыным. Княжна и графиня боялись носить вещи «покойницы». Но Анна не страдала предрассудками и с удовольствием приняла подарок. Девичья компания подобралась теплая, все красавицы и модницы. В Корниловской форме Владимировна выглядела сногсшибательно. К ней даже пытался «подобраться» командир полка есаул Милеев. Пригласил на ужин, а уже после первого бокала вина, стал хватать Анну за руки. Белоглазова сказала: «Павел Николаевич, вы очень симпатичный, видный мужчина. Но даже и вам я не позволю подобное обхождение. Вы ведь наверняка знаете мою личную драму. Так вот, я все еще люблю того человека». Есаул, конечно, слышал как Белоглазова ходила спасать своего любовника штабс-капитана Половникова в тыл большевиков, об этом в армии ходили легенды. «Половников, насколько я знаю, вас предал, — ответил есаул, — и вообще оказался подлой личностью. К тому же, как можно его все ещё любить, когда он давно покойник». Милеев снова схватил за руку Белоглазову. Тогда она взяла со стола нож и приставила к глазу есаула. «Я не люблю когда меня принуждают к тому, что мне не нравится, — спокойно сказала она. — Как вы объясните потерю глаза своим подчиненным и начальнику дивизии Скоблину? Косой командир полка, лишенный глаза взбалмошной бабой, которую он пытался принудить к сожительству. Над вами будут смеяться не только водовозы, но и их лошади». Есаул побелел, тяжело засопел: «Уймитесь, барышня, я ничего…». А потом вдруг расхохотался: «Бестия, правильно про вас говорили, настоящая Белая бестия. Приношу искренние извинения, Анна Владимировна». «Принимаю извинения, Николай Васильевич, давайте выпьем».

Анна была зачислена в Корниловский полк без ведома начальника штаба ВСЮР Романовского и Главкома Деникина. Полковник Васнецов это объяснил Белоглазовой просто: «Они могут быть против, а вы мне нужны».

В последней декаде августа начальник контрразведки назначил Анне встречу в заброшенном зерновом хранилище у моря. Долго беседовал с ней. От предложения полковника она сначала потемнела лицом, а потом сказала: «Что ж, я благодарна вам, что именно мне вы сделали это предложение. Я не против, хотя и понимаю, что шансов остаться в живых немного». Полковник велел ей прибыть в Ставку командования в Таганроге к 12.00 5 сентября.

И теперь Белая бестия предстала перед начальством Вооруженных сил Юга России.

Антон Иванович вышел из-за стола, обошел Белоглазову, развел руками:

— Очаровательно, вы просто как с завлекательного плаката варьете. Но армия — это не театр, Анна Владимировна. Что за наряд, почему вы в форме Корниловского полка?

— Очередная clownerie, клоунада с переодеванием, — ухмыльнулся генерал Романовский. — Кто позволил?

— Никакого театра, господа, — сказал Васнецов. — С моей подачи Анна Владимировна неделю тому зачислена в 3-й Корниловский полк помощником командира. У меня были причины скрывать это от вас, господа, и вы поймете сейчас почему. У вас имеется племянница, Антон Иванович?

От неожиданного вопроса генерал Деникин пришел в замешательство. Наконец ответил:

— Да, конечно.

— И сколько их у вас?

— Какое это имеет значение, Петр Николаевич!

— И всех вы наверняка любите.

— Разумеется.

— А что бы вы сделали, если бы одна из них попала в руки анархо-коммуниста Нестора Махно?

Наступила пауза. Деникин смотрел прямо в совиные глаза Васнецова и никак не мого понять к чему он клонит.

— Вы наверняка предприняли бы попытку её освобождения. А что бы сделал Махно, попади ему в руки ваша племянница? Правильно, попытался бы воспользоваться ею. Ну, например, предложил обмен — живая племянница против снятия блокады его армии. А, как вам…?

— Думаю, у бандита Махно не хватило бы на это фантазии, — сказал начальник штаба. — Убил бы, а потом возил бы труп по округе для устрашения тех, кто нас поддерживает, как комиссары тело генерала Корнилова.

— Убивать такую красавицу? — ухмыльнулся Васнецов. — Вы, Иван Павлович, просто зачерствели уже на войне. С такими соблазнительными дамами живут, их любят.

— Не понимаю, Петр Николаевич, — сказал Деникин. — К чему вы ведете?

— А к тому, ваше превосходительство, что Анна Владимировна Белоглазова будет подослана к Махно в качестве вашей племянницы. Она якобы случайно попадет под Камышиным в руки комиссара Егорова. И комдив преподнесет её Махно в качестве подарка. Чтобы вновь наладить с повстанцами отношения.

— Но для чего Махно такой подарок? — спросил Лукомский. — Что это ему даст? А нам?

— Махно понадеется на помощь красных и предпримет прорыв уже в ближайшее время в районе Умани, скорее всего под Перегоновкой, как следует не подготовившись.

— Но откуда Батька узнает о возможной помощи комиссаров?

— Мы ему передадим, хм… устное письмо от Егорова, в котором комдив и скажет что 12 сентября он ударит по белым с северо-востока. А Батька пусть мол в этот же день начнет атаку с юга-запада.

— Но поймается ли Махно на такую невнятную приманку? — задал вопрос заядлый рыбак Лукомский.

— Махно далеко не глуп, Александр Сергеевич, риск большой. Но куда ему деваться? С Петлюрой вроде бы он временно помирился, но тот все равно его фактически вместе с нами держит в железных клещах. Кроме того, Махно не исключено захочет что-то выторговать у генерала Деникина. Ну, например, предложит в обмен на жизнь племянницы дать ему коридор. И мы его дадим, на юге. Но хитрый Махно, якобы для нас неожиданно, начнет прорыв там, где указал Егоров. Слащёв его как следует, и чем следует и встретит. Но это еще не всё, господа. Главная задача госпожи Белоглазовой и ее помощника, будет нейтрализация до 12 сентября Нестора Махно.

«Как?!» — подскочили оба генерала.

— Уничтожить. Просто уничтожить. Ликвидировать, если так понятнее. Прорыв повстанцы уже будут осуществлять без него, что скажется на успехе их действий.

— Вы что же, предлагаете сделаться Анне Владимировне смертницей? — вскинул брови Деникин. — Вы же знаете, я категорически против террора. Мы, белые офицеры, должны воевать с нашими противникам благородно и честно.

— Ах, оставьте, благородство, Антон Иванович, — поморщился полковник Васнецов. — Если Махно поднимет восстание не так и не тогда, когда мы рассчитываем, Добровольческая армия окажется в сложной, мягко говоря, ситуации. Войско генерала Мамонтова, после грабительского, да господа, грабительского, другого слова я не могу подобрать, рейда по тылам большевиков, почти всё разбежалось с награбленным по своим станицам. Андрей Григорьевич Шкуро, насколько вы знаете, сегодня утром взял Воронеж. Да, это несомненный успех, господа. Но что делать с тылами, как, чем и кем их защитить? Вы, ваше превосходительство, начали наступление на Москву по трем направлениям, фактически распылив войска и оставив тылы без прикрытия. Симферопольский, Феодосийский, Литовский полки, на которые мы рассчитываем на Херсонщине, недоукомплектованы, от силы наберется 15–17 тысяч человек при 60 тысячной, повторяю, армии Махно.

Деникин аж задохнулся от слов Васнецова. От кого-кого, но от начальника контрразведки он не ожидал подобной, врангелевской критики. К тому же Петр Николаевич до этого никогда не высказывал своего недовольства «Московской директивой», которая фактически стала отправной точкой наступления на Москву Донской, Добровольческой и Кавказской армий.

— Не понимаю вас, полковник Васнецов, — сказал наконец Главком, подчеркнуто обратившись к контрразведчику по фамилии. Вернулся за свой стол, взглянул на Белоглазову:

— Да вы садитесь, Анна Владимировна.

Белоглазова подошла к Главкому.

— Я полностью отдаю себе отчет в сложности, важности и опасности поручения, Антон Иванович. Терроризм, конечно, не благородный метод и я не думала, что когда — нибудь стану Софьей Перовской. Но в данном случае Петр Ильич прав — сейчас не до церемоний. Можно поступиться некоторыми принципами, ради самого главного принципа, принципа свободы и демократии.

Эти слова очень понравились Главкому. Он сам их часто повторял. Деникин быстро вышел из-за стола, приобнял Анну:

— Пока в наших рядах есть такие молодые, горячие сердца, мы непобедимы. Спасибо, Анна Владимировна. Дай бог, чтобы вам сопутствовала удача.

Главком широко, по-поповски перекрестил Белоглазову, затем перекрестился сам.

9 сентября 1919 года, Елисаветградский уезд, Херсонская губерния, село Тарасовка.

За околицей висел еще один тряпичный плакат, прикрепленный к двум жердинам. Одна из них покосилась, поэтому буквы замялись, но прочитать было можно: «Смерть панам, жидам и коммунистам!» Возле плаката, свесившегося краем почти до земли, бегали куры, рядом в луже валялась пятнистая свинья.

Лысый махновец, оказавшийся старшим группы дозорных, велел ехать Бекасову к первой хате возле прудика похожего на лужу, в котором плавала утка с выводком. Сам он, запрыгнув в бричку, прижался бочком к Полине. Бойкая баба. Колено еще ломило после «знакомства с ней». Но на Полину он не злился — всю жизнь мечтал найти такую — крепкую, решительную женщину, на которую можно было б опереться, чувствовать её крепкую поддержку, а попадались всё размазни. В ушах ещё звучали её слова: «Луком блевать будешь, пес плешивый, когда я тебя им по самые твои крысиные ушки накормлю». Ну надо же, племянница Деникина, просто бестия какая-то. Когда боль немного стихла, старший повстанец к удивлению своих товарищей, протянул «бестии» руку: «Константин Талый. Для вас просто Костя». Анна ухмыльнулась, но свою руку подала, которую Костя, опять же ко всеобщему удивлению и неудовольствию Бекасова — Шилова, поцеловал.

О том, что пойдет к махновцам с Белоглазовой ротмистр Петр Николаевич Бекасов узнал от Васнецова почти в самый последний момент. В свою очередь Анна, находясь в ростовской больнице, а потом в своем поместье, разумеется, не знала что Бекасов теперь служит в контрразведке и недавно выполнил очень важное задание — смог уничтожить, вернее утопить в реке большевистскую баржу с химическими боеприпасами. Их красные собирались использовать против наступающей Добровольческой армии. Она часто в последнее время думала о Бекасове. Порядочный, добрый Петр не раз открыто признавался ей в чувствах, но её сердце всё еще томилось от раны, нанесенной предателем Половниковым.

Чувства к нему перегорели, хотя Анна сказала о том, что продолжает его любить командиру полка, когда тот стал к ней приставать. Для чего? Молодое сердце жаждало любви, но подходящего кандидата не было. Петя? Да, может быть, но нужно еще в себе разобраться. И жив ли он? Поэтому, когда во время очередной встречи с полковником Васнецовым в его кабинет вошел Бекасов, Анна очень обрадовалась. Первым порывом было броситься к нему на шею. Но она сдержалась — не время, не место, да и нельзя давать ходу внезапным чувствам. К тому же она сразу поняла, что Петя появился не случайно, наверняка с ним и предстоит идти к батьке Махно. Личные близкие отношения могут помешать делу. Бекасов будет рассматривать её уже не как товарища по оружию, а как личную собственность. Все мужики одинаковые. Поэтому она сдержалась, однако встала и крепко обняла Петра. А тот просто находился в шоке, увидев её в Корниловской форме и великолепных малиновых сапожках. «Женщина не должна быть столь красивой и желанной, потому что рядом с ней мужчина не может думать больше ни о чём и ни о ком».

Полковник Васнецов сразу направил «встречу» в серьезное русло. Он знал о приключениях атаманши Белоглазовой и ротмистра Бекасова в станице Канеловской, поэтому их и выбрал. На очень дерзкое «мероприятие» годятся только такие сорви-головы. Бекасову выдали подлинные документы на имя Ивана Степановича Шилова, уроженца села Осиновка Тамбовской губернии, красноармейца 14-ой армии Южного фронта командарма Егорова. Воевал в Германскую в 8-ой армии Брусилова, участвовал в Галицийской битве, был дважды ранен и награжден Знаком отличия Военного ордена, что было истинной правдой. Анна получила в секретной канцелярии удостоверение поручика Полины Николаевны Деникиной, помощника начальника Военно — технического управления Добровольческой армии.

* * *

Возле хаты в пыли сидели босоногие дети, играли с глиняными солдатиками на лошадках. «Мы махновцы, — кричал белобрысый мальчик, — мы всем головы поотрубаем, а буржуя Деникина повесим».

Настоящие же бойцы повстанческой армии — несколько человек — томились на углу дома на лавочке, дымили самокрутками. Их ружья были приставлены к широкой ветле.

— Степан, — обратился Талый к одному из них, — поди, позови Зинька.

— Да Лёва в баню собирался, видно, парится.

— А ты сходи за ним, Степан, может, ещё не парится. Скажи Костя зовет по важному делу. Красноармеец от командарма Егорова племянницу Деникина привез.

— Видно и впрямь важное дело, — ухмыльнулся Степан, с интересом разглядывая барышню на бричке, особенно её белые колени, откровенно выбивающиеся из-под платья. Она и не собиралась их прятать. — Ладно, схожую.

— Никакой дисциплины, — деланно вздохнул Костя, обращаясь к Бекасову. — Равенство рядовых с командирами, конечно, замечательно, это наш главный махновский принцип, но иногда ведь нужна и строгость с подчиненными, а не смей, закон. Двигай, Степа, живей конечностями, а то ведь пенделя врежу.

Степа что-то пробубнил себе под нос и двинулся вразвалку вдоль пруда, швырнув в уток окурок.

— Сколько раз я говорил Батьке, — продолжал Костя, — урежь вольницу хоть на чуть-чуть, хоть на время, пока Деникина не разобьем. С красными-то мы завсегда разберемся, у нас несколько частей сформированы из красных. Есть народ и из 14-ой армии. Увидишься еще с однополчанами, Шилов, не переживай. Ну вот, а Нестор Иванович ни в какую. Говорит, наша армия держится на трех принципах, как на трех китах: добровольчестве, выборности командиров и равенстве. Что тут возразишь? А у Егорова, слышал, дисциплина железная, слово поперек командира скажешь и в расход, так?

И не дождавшись ответа, Костя распахнул дверь хаты, пригласил кивком головы внутрь.

Бекасов вытянул из сена корзину с гранами. Талый покачал головой:

— Не на разборки идете, а на встречу с приличными людьми.

Ухмыльнувшись, ротмистр оставил корзину, достал из-под тряпки узел, кинул его Анне.

— А это что?

— Одежда Полины Николаевны.

Костя заржал:

— Барышням теперь без перемены нарядов никак нельзя. Ха-ха. Ладно, топайте до хаты.

Ротмистр незаметно положил в карман одну гранату.

Внутри дома было чисто и прибрано. На длинном, струганном столе стоял чугунок с вареной картошкой, рядом тарелка с мочеными огурцами, помидорами и яблоками.

Белоглазова без смущения взяла ещё теплую картофелину, стала очищать от кожуры. Разломила пополам, подула, засунул в рот, затем попробовала огурец.

— Хороший засол, — сказала она, — но хрена маловата.

— Хренку-то мы добавим, — осклабился Костя, — ежели попросите. С хреном у нас проблем нет. Такого ядреного нигде не сыщите.

— Поберегите свой хрен, а то ни с чем останетесь, — ответила Анна.

В комнату не вошел, мягко вкатился невысокого роста, плотный человек в коричневой гимнастерке, в надраенных до синевы сапогах. На боку, на широком ремне висела начищенная до блеска шашка в ножнах с белой кистью на эфесе. Лицо его было широким, белым и рыхлым, как очищенная картофелина, которую держала в руке Анна. Командирская фуражка без кокарды, из-за небольшого размера, смотрелась несколько непропорционально на крупной голове. Но вялому лицу придавал твердости большой двойной подбородок, а во взгляде было столько самоуверенной проницательности и ума, что казалось, этот человек способен видеть сквозь стены.

Вошедший с полминуты внимательно рассматривал Анну с Петром, потом сказал:

— Мужика расстрелять, бабу помыть в бане и ко мне в спальню. Всё.

Повернулся к двери. Бекасов прикусил губу, нащупал в кармане британскую гранату Миллса. Белоглазова спокойно продолжала жевать огурец.

— Прям так сразу и расстрелять? — спросил Костя. — Может…

— Не может. С этим нефырём я при штурме Мариуполя в марте нос к носу сталкивался. На нем цветная дроздовская форма была — малиновая фуражка с белым околышем и малиновые же погоны с желтой буквой «Д». У меня глаз острый, как моя сабля. С бабой утром разберемся.

Петр продел в кольцо гранаты большой палец. Но человек вдруг заразительно рассмеялся, приобнял сначала Бекасова, потом Белоглазову:

— Да бог с вами, граждане, я пошутил. Люблю шутковать, горилки мне с перцем не давай. Мы ж, махновцы, не звери дикие и не красные комиссары, хоть и приходится с ними иногда ручкаться. А что поделаешь, война-это тонкая наука, не токмо штыками прокладывается путь к победе. Лев Николаевич Зиньковский, — представился человек. — Хлопцы кличут Зиньком, Лёвой, иногда Задом или Задовым. Но я не обижаюсь, фамилия мне досталась от папы — Зодов. Я её поменял, еще на царской каторге, а след, что называется, остался. Ну это ладно. Я начальник контрразведки 1-го Донецкого корпуса Повстанческой армии. Ну а вы, мадам, я так понимаю, племянница самого генерала Антона Ивановича Деникина.

Анна положила в чугунок недоеденную картофелину, отряхнула руки.

— Мне нужно переодеться с дороги, — сказала она.

— Извольте.

Взяв свой узелок и бросив на Льва Николаевича загадочный взгляд, она скрылась за печкой. А когда вышла в форме Корниловского бойца, Зиньковский и Талый аж присвистнули. «Хороша, бестия», — вырвалось у Кости.

— Ничего не скажешь, барышня, форма корниловца вам очень к лицу, — сказал Лёва и облизнул свои большие, лягушачьи губы. — Ну а теперь расскажите нам, будьте любезны, где же вас комиссары, такую красивую, взяли. Почему красные решили, что Махно в Тарасовке, хотя теперь он в Ольшанке и каким образом перебрались через фронт.

— Сразу столько вопросов, — помотала головой Анна и огладила свою выступающую в черной форме грудь. — А может я давно мечтала с Батькой лично познакомиться, да случая не было. Ха-ха. Говорят, красавец, глаз не отвесть.

Зиньковский и Талый на этот раз ухмыльнулись.

Белоглазова рассказала, что служила помощницей начальника Военно-технического управления армии генерала Врангеля. В боях не участвовала, составляла разные бумаги, в частности, накладные на оружие и боеприпасы, получаемые в том числе от союзников. Иногда вместе с офицерами управления сопровождала обозы с оружием. Во время одного такого «обоза» и напоролись под Харьковом на красных. Всех офицеров убили, а её захватили в плен. Хотели уж пустить по рукам, но её узнала сокурсница по Московскому Александровскому военному училищу — графиня Инна Самойлова, служившая у красных. Она и рассказала комиссарам, что пойманная ни кто иная, как племянница самого генерала Деникина. Отвезли в штаб к командарму Егорову. Обращались вежливо, хорошо кормили. А затем вдруг решили отдать батьке Махно. От Шилова, уже в дороге, она узнала, что является своеобразным подарком Нестору Ивановичу, для налаживания расстроившихся отношений красных с махновцами. Больше она ничего не знает и знать не желает.

— Надоела война, хочется любви, — заключила короткий рассказ Анна и опять загадочно посмотрела на Зиньковского.

— Любви, значит. Хм. Документы какие-нибудь есть? — спросил Шилова Лёва.

Бекасов достал из-за пазухи тряпичный сверток, развернул, протянул Зиньковскому книжку красноармейца за подписями командующего и комиссара 14-ой армии. Лёва внимательно прочёл, кивнул.

— А ваши бумаги?

Анна похлопала себя по нагрудному карману:

— У самого сердца держу.

Начальник контрразведки развернул сложенный вчетверо листок. Слева штамп: «Дежурный генерал штаба Добровольческой армии, общее отделение, июня 5-го дня 1919 года,? 152345, город Таганрог». Внизу довольно приличная фотография владелицы документа — Анна что-то пишет за столом. Справа: «Удостоверение. Предъявитель сего поручик Деникина Полина Николаевна есть действительно помощник начальника Военно — технического управления Добровольческой армии, что подписью и приложением казенной печати удостоверяется».

— У красных посолиднее бумаги, — сказал Задов. — С документа начинается самоощущение силы личности. Отсюда до Харькова верст четыреста будет. Вы что же столько на телеге тряслись?

— Нет, конечно, — ответил Бекасов. — На бронепоезде добрались до Елисаветграда, а там уж бричку взяли. За 15 рублей с кобылой. В Ставке известно, что Батька теперь в Ольшанке обретается, туда и ехали. В Бобринце узнали у местных, что сейчас Махно в Тарасовке.

— Люди пуще сорок, все знает! А чего ж до Бандурки на паровозе сразу не доехали?

— Так пути за Новоглиняной разобраны.

— А-а.

— Так.

— Ну раз так, тогда ладно. Письмо-то Егоров Нестору Ивановичу какое прислал?

Полковник Васнецов думал над составлением такого письма. Подделать почерк красного командарма было не трудно, в армии полно бывших письмоводителей, но выглядело бы это не логично с точки зрения большевиков. Вдруг под Елисаветградом посыльные попадут в руки белых и задумка Егорова — вновь подружиться» с Махно, провалится.

— Депеша только на словах, — ответил ротмистр.

— Ну и что же, Шилов, ты должен сообщить Батьке? Кстати, неужели тебе одному доверили… такое сокровище? Баба видать огонь, для такой связанные ручки пустяк.

— Почему одному? Троим. Только Трофим Ефимов со Степаном Колодным за Днепром до своих куреней подались, сказали что надоели им хуже горькой редьки и красные, и белые.

— Во как! — всплеснул руками Зиньковский. — Казакам видите ли воевать надоело, домой охота, а кто с бандами Деникина сражаться будет? Мы что ль только, анархисты-коммунисты? — Лёва посмотрел на Анну, подмигнул ей. — Никакой у вас, красноармейцев, нет революционной сознательности. Не войско, а сплошное недоразумение. Не удивительно, что белые бьют вас по всем фронтам. Так что тебе велено Батьке на словах передать?

— Только Нестору Ивановичу Махно лично и велено передать, более никому, — ответил Бекасов. Достал кисет, клочок газеты. Задов протянул ему пачку папирос «Нарзанъ» фабрики С. Габая.

Ротмистр благодарно кивнул, взял папиросу, понюхал:

— Хорошо живете, хлопцы, может остаться у вас?

— А тебя никто и не отпускает, — сказал молчавший все это время рябой Костя.

— Лично Махно передать словесное послание, значит. Хм. Только вот какая незадача, нет его в Тарасовке, седмицу не было.

Задов расплылся в своей лягушачьей улыбке, а потом резко ударил кулаком по лицу Бекасову. Тот упала с лавки, высоко задрав ноги. Над ним встал Лёва. Потряс отбитой рукой в двух массивных золотых перстнях. Вынул из кобуры наган, взвел курок:

— Или ты, сморчок вялый, выкладываешь всё, что вы задумали в своей деникинской контрразведке, или я твои мозги по полу разбрызжу.

— Одних моих мозгов мало будет для живописной красоты. — Бекасов утер рукавом гимнастерки черную кровь, вытекшую из носа. В другой руке его появилась британская граната. — Костя сказал, что на встречу с приличными людьми идём, обманул, гад.

Лица Зиньковского и Талого побелели, вытянулись, взгляды застыли на бомбе. Оба знали, что граната Миллса взрывается через 4 секунды после выдергивания кольца, но нередко детонация происходит и через две секунды. Шансов убежать никаких. Анна же оставалась абсолютно спокойной. Подошла к Лёве:

— Как вам, анархистам, последователям великого Кропоткина, не стыдно так обращаться с приличными людьми, — сказала она укоризненно. — К вам со всей душой, а вы ведете себя как последние басалаи. Деникинская контрразведка не настолько наивна, чтобы вести такую дешевую игру, рисковать при этом племянницей самого Главкома. Погорячились и будет. Шилову и вправду велено открыться только руководителю Повстанческой армии Нестору Махно. Он славный солдат и не может нарушить приказа. За что же вы его бьете?

Анна нагнулась к лежащему на полу ротмистру, вынула из его рук гранату, положила её на стол рядом с картошкой. Тронула двумя пальчиками плечо Задова:

— Вы же в баню собирались? Вот и идите. А приедет Махно, я сама изложу ему послание Егорова.

На лице Лёвы появилась вымученная улыбка:

— Откуда же вам, мадам, известно о планах комиссара?

— Шилов поведал. Мы с ним четыре дня и четыре ночи вместе были, вот в одну из ночей, когда я лежала на его плече, он и сболтнул что ему велено передать Батьке. Ну а руки мне в пути связывал на всякий случай, говорит, бабам никогда не следует полностью доверять.

— Что верно, то верно, — рассмеялся Задов. Помог Бекасову подняться. — Ладно, отдыхайте покуда. Дама здесь останется, Шилова в курятник. Костя, головой за них отвечаешь. Нестор приедет, разберётся.

— Слушаю, Лёва, — кивнул лысой головой Костя.

Когда дверь за Талым, Задовым и Бекасовым закрылась, Анна легла на лавку. Напоследок Костя обернулся, почесал подбородок, подмигнул.

Отвернулась к стенке, чтобы якобы подремать-знала что за ней подсматривают — но на неровной лавке лежать было неудобно. Встала, вновь села за стол, принялась есть картошку. Была уверена, что скоро за ней придут. Так и произошло.

Часа через два вошел Костя, сказал что Лёва ждет её в бане.

Она подошла к Талому, приблизила к нему своё лицо.

— Вот с тобой бы я с удовольствием попарилась, Задов страшен. От него могилой тянет. Понравился ты мне, — сказала Белоглазова. Схватила Костю за уши, притянула к себе, впилась своими сочными губами в его обветренный рот.

Глаза Талого чуть не выскочили из орбит. Он засопел волосатым, дурно пахнущим носом, затрясся, словно от лихорадки. Освободившись, широко раскрыл рот, будто задыхающийся на воздухе карась.

— Хорошо? — спросила Анна.

— Очень, — выдавил, утираясь рукавом Костя. — Я таких красивых и горячих баб еще не встречал. Поцелуй твой сладок, как сахарный арбуз.

— Дурацкое сравнение, но тебе прощаю. В следующий раз, придумай получше комплимент.

— Ладно, — покорно кивнул Талый.

— Хочешь со мной быть?

— Ты это про что?

— А про то, что не век же тебе, мой дорогой карасик Костя, с шашкой по степям бегать. Ежели красные победят, вас, махновцев, как капусту порубают, не нужны вы им. Как кость вы комиссарам в горле. А коль наши верх возьмут, так и тем более. Вон куда вас, на Запад Украины уже загнали. Победить вы всё равно не сможете.

— Это почему же?

— Потому что вам нечего предложить людям, кроме красивых лозунгов. Ну что такое, например, безвластные Советы рабочих и крестьян? Без власти не может быть порядка, а бардак давно всем надоел. Впрочем, тебе, похоже, до политической философии, как до Луны. Да и мне тоже. Я вот хочу на Лазурный берег, во Францию уехать, домик там у нашей фамилии есть, на мысе Антиб. Знаешь такой? Ну куда тебе.

— Знаю про Лазурный берег, — почти закричал Костя.

— Вот как. Могла бы и тебя с собой прихватить. Сбережения имеются, в поместье моём под Таганрогом припрятаны.

— Золото?

— Хм. Что надо, то и припрятано. Ну ты обдумай пока мои слова. А я в баню пойду. Не ревнуешь к Лёве?

Костя схватил Анну за рукав Корниловского кителя:

— Каким ветром тебя сюда, стерву оглашенную, занесло! Дьявол принес или бог, не пойму. Первым выстрелом сразила.

Он попытался вновь поцеловать «Полину», но она отстранилась:

— Хорошего понемногу, Костя.

— Не пущу к Лёвке!

— Да ты совсем, я смотрю, голову потерял. Ха-ха. Не бойся, меня умыть не так-то просто, я сама кого хочешь умою. Баня где?

— За оврагом, у дальнего пруда.

— Не провожай, не надо, сама найду.

Талый застыл посреди комнаты, на столе которого вместе с картошкой лежала британская граната Миллса. Как же про неё забыли и он и Задов? Взял бомбу в руки, повертел, в чугунок с картофелинами. Ухмыльнулся.

— Шилова покорми! — крикнула ему с улицы Анна.

— Слушаюсь, — ответил Талый и сам над собой рассмеялся. — Бабы — сильнее гаубицы.

Анну на улице провожали удивленные и восхищенные взгляды повстанцев — вона какое чудо в малиновых сапогах и белогвардейской амуниции. Но никто даже не окликнул «барышню», видно, весть о ней разнеслась по Тарасовке быстрее молнии.

У бани, под раскидистой ветлой, сидел, вытянув вперед ноги без сапог, словно отдыхал на курорте, начальник контрразведки Зиньковский. Лицо его было еще более рыхлым, чем утром, размягшим и слегка усталым. Увидев Анну, он приподнялся, указал на место рядом с собой.

— Не желаете ли, Полина Николаевна, перед баней подышать пряным осенним воздухом? — спросил он каким-то чересчур приторным голосом.

— Желаю, — сказала Белоглазова. — К тому же помывку, возможно, придется отложить.

— Это почему же?

— А потому, Лев Николаевич, что я никакая не племянница генерала Деникина, а прибыла сюда под её именем, чтобы нейтрализовать Нестора Махно.

— Кто же вы на самом деле? — ничуть не удивившись спросил Задов.

— Анна Владимировна Белоглазова, бывший атаман отдельной бригады дивизии генерала Маркова по прозвищу Белая Бестия. Слышали?

— Ну как же. Разумеется, молва о ваших похождениях бежала впереди вас. Но с вами, кажется, что-то случилось неприятное.

— Погорела на неверной любви, попала в психиатрическую клинику. Ну а когда мой лечащий врач сбежал во Францию, перебралась в свое поместье под Таганрогом. Но моей кипучей натуре быстро стало скучно. Вернулась к Деникину. Спросите зачем? Отвечу. Чтобы попасть к вам, в Революционную повстанческую армию Украины, но не с пустыми руками. По возможности, принести посильную пользу в разгроме белых.

— Чем же вам так вдруг опротивели добровольцы, Анна Владимировна?

— Они не те за кого пытаются себя выдать, притворщики. Говорят, что пекутся о родине, на самом деле только и думают о своих шкурах. Авантюристы и проходимцы, грызутся между собой как крысы. Деникин с Врангелем, Врангель со Шкуро, Шкуро и все вместе с Мамонтовым. И так до бесконечности. Генерал Деникин затеял грандиозную авантюру — все свои войска двинул на Москву, оставив без прикрытия тылы. Несколько ударов сзади и вся Добровольческая армия посыпется как карточный домик. Врангель предупреждал Деникина об этом, но какое там! Амбиции, сплошные амбиции правят стариком. Он угробит не только себя, но и тысячи русских жизней. И какую страну белые в результате построят, если предположить невозможное, и они победят? Сплошной базар с бесконечными выяснениями отношений. И ради этого базара реками льется кровь? Ради того, чтобы предложить России то, что уже было, но под другой личиной, под маской свободы и демократии? Мерзость. Большевики и то честнее, хотя тоже сволочи.

Задов заулыбался, потер мясистый подбородок:

— Белые наступают нам на пятки, у нас почти не осталось сил сопротивляться. До главных баз Деникина нам не добраться. Прежде можно было рассчитывать на помощь немцев или красных, но и те и другие теперь, что называется, далече. Петлюра хоть нынче и не враг — даже пару вагонов с оружием нам подкинул, но и не соратник.

— Не волнуйтесь, послание Егорова исправит ситуацию. Оно вас обрадует.

— Вот как?

— Да, не сомневайтесь. Нужна срочная встреча с Батькой.

— Срочная встреча, хм. Белая бестия, хм. Действительно бестия, вы вашими сапфировыми глазками царапаете мою нежную душу. Ха-ха. Не иначе охмурили уже Костю Талого и он готов для вас на всё. Нет? Я всё вижу, все чувствую. Но никто Лёву не любит, никто не уважает. А почему такая несправедливость? Я же самый добрый, самый умный, самый честный человек на свете. Хм. Белая бестия, хм.

Задов сделал глубокий вдох, будто собирался прямо сейчас нырнуть в пруд, а потом резко, снизу вверх ударил Белоглазову мясистым кулаком в живот. Анна задохнулась, обмякла, сползла на землю, но сознания не потеряла. А Лёва неспешно поднявшись, стал молча пинать её босыми ногами в живот, спину, плечи. По лицу не бил.

— Эй, хлопцы, — позвал он наконец.

Из-за бани вышли трое повстанцев в мятых рубахах и крестьянских шароварах, на ногах их были рваные войлочные тапки. Ну и шантрапа, — подумала Анна.

— Дамочка пришла помыться, устройте — ка ей добрую парную.

Мужики поволокли Белоглазову за ноги и за руки в баню. Внутри было и так жарко, но «хлопцы» принялись подбрасывать в печь дрова. Когда стало терпеть совсем невмоготу, они вышли, закрыв за собой плотно дверь.

Анна с ужасом подумала, что после смерти, её малиновые сапожки достанутся этим оборванцам. Стало так их жалко, что на глаза навернулись слезы. А потом она потеряла сознание.

Когда Анну вытащили на улицу, от её Корниловского мундира валил густой пар. Лёва велел хлопцам «остудить» даму водицей из пруда. На Белоглазову вылили несколько ведер затхлой воды, после чего она открыла глаза.

— Не сдохла, — удовлетворенно сказал Задов. — Значит, в самый раз, не переборщили.

— Лёва, зачем этой вареной даме такие красивые сапоги? — спросил Задова один из повстанцев. — Дай я их с неё сыму и подарю своей Азе, она будет рада и станет сегодня долго меня любить.

— Пошел вон, Гмызя.

— Шо?

— Подари своей Азе плетку.

— Плетку? Зачем ей плетка, Лёва?

— Чтобы любила тебя всегда, а не только сегодня. Впрочем, тебе философия Ницше по барабану.

— Я не знаю, Лёва, кто такой философ Ницше, но знаю, что ты отъявленный жмот, не хочешь друзю сделать добрый подарок.

Белоглазову заперли в сарае возле хаты, где квартировал Зиньковский. «Что с Петей? — думала Анна. — Кажется, диверсанты на этот раз из нас получились никакие. А ведь предупреждал полковник Васнецов, что Лёву Задова — правую руку батьки Махно, так просто не проведешь. И вести себя с ним нужно как можно осторожнее, не идти напролом».

«Если почувствуешь недоверие, — напутствовал полковник Васнецов, — сразу переходи к запасному варианту. А еще опасайся Галю Кузьменко — не венчанную жену Нестора Махно. Говорят, что дочь киевского жандарма с ликом греческой богини, тоже всех насквозь видит. Без нее Батька важных решений не принимает».

Но Белоглазова пошла именно напролом и сразу поняла — Задов не поверил ни единому их с Бекасовым слову. Слишком пристально Лёва глядел во время первого их разговора на её грудь. Мужики во время серьезной беседы с женщиной не отвлекаются на её прелести. А если отвлекаются, значит не верят. Мужское внимание инстинктивно переключается на вполне привычное — на женские физические достоинства, если они есть, конечно. Эту теорию Анна проверяла на себе много раз.

Вообще, легенда с племянницей Деникина, по её мнению была хлипкая. У Махно в армии наверняка есть те, кто в Германскую воевал вместе с генералом. Не исключено кое-кто из офицеров знаком с его биографией и знает, что у отца генерала — Ивана Ефимовича Деникина и его жены Елизаветы Федоровны, урожденной Элжбеты Францисковны — кроме Антона, больше детей не было. А, значит, у Главкома ВСЮР нет и не может быть никакой племянницы. Об этом Анна заметила Васнецову, но тот только отмахнулся: «Не утрируйте, Анна Владимировна, кто кроме штабных знает родословную Главкома? А штабные все теперь в Добровольческой армии. Не можем же мы выдать вас за дочь генерала! Его супруга Ксения почти ваша ровесница. Так что менять легенду не будем. Повторяю, если что пойдет не так, переходите к запасному варианту».

* * *

Лёва Задов сидел в одной исподней рубахе за столом под образами. Кушал козлятину, квашеную капусту и малосольные огурцы с помидорчиками, запивал французским коньяком. Рукавом вытирал взмокший лоб. Хозяйка дома — полуслепая бабка лет восьмидесяти — натопила печь так, что до каменки нельзя было дотронуться. Несколько окон в хате были открыты настежь. В одном из них появилось лицо пожилого, мятого словно опенок повстанца:

— Заводить что ли?

Опустив в рот горсть капусты, Лёва запил её рюмочкой Мартеля — недавно удалось отбить продовольственный обоз белых. Махнул рукой:

— Заводи.

В хату втолкнули ротмистра Бекасова. Задов покачал головой:

— Ба-а, какая встреча! Давно не виделись. Садись, Шилов, раздели со мной вечернюю трапезу. Попробуй огурчиков. Бабка Евдокия замечательно их делает — на черносмородиновом листе, хрене и яблочной бражке. И в Гуляйполе хорошие огурцы квасят, и в Александровке, но таких как здесь, нигде не отведаешь, даже и не пытайся. Ну же, садись Бекасов, что глядишь как на врага. Ха-ха. Да не кругли так глазами-то. Знаю всё и про тебя, ротмистр, и про твою подругу Анну Владимировну Белоглазову — Белую бестию. Что, удивлен? А ты думал начальник контрразведки Революционной повстанческой армии Украины напрасно хлеб, вернее капусту с коньяком кушает? Ха-ха. Всё знаю. И про полковника Васнецова, и про его задумку нейтрализовать вашими руками Нестора Ивановича. У меня повсюду свои люди, в том числе и в штабе генерала Деникина.

Бекасов стал лихорадочно соображать — неужели Лёва не врет и в Ставке действительно окопались люди Задова. Но кто? О задании знали лишь Главком, генералы Романовский, Лукомский и разумеется, полковник Васнецов. Стоп, подслушать разговор в штабе мог помощник Деникина поручик Протасов. Отвратительная, слащавая личность. Но это гадание на кофейной гуще. Надо проверить.

Ротмистр сел напротив Лёвы, тяжело, обреченно вздохнул. Сказал, что раз так, то отпираться не имеет смысла, он во всем готов сознаться, но только пусть не трогают Белоглазову. Она здесь по своей глупой натуре-слишком уж взбалмошная и отчаянная дамочка.

— Наслышан о Белой бестии, — кивнул Задов. — Как же вы собирались убить батьку?

— Готовил нас к акции недавно назначенный начальником ООП — отдела особых поручений — подполковник Куропаткин, — сочинял на ходу Бекасов. — Из бывших сыщиков департамента полиции Москвы, занимался в свое время поимкой бомбистов — террористов. Наверняка знаете о нём.

И Лёва попался.

— Конечно, я знаю о Куропаткине, — ответил он, отправляя в рот очередную щепоть капусты. Запил очередной рюмочкой. — Как же не знать. Всех ваших начальников держим на примете.

«Ну так, — облегченно вздохнул ротмистр, — значит, нет у Задова никого в Ставке, а о нашей акции ему рассказала сама Анна. Для чего пока не понятно, но, видно, другого выхода у неё не было. Скорее всего, это ее запасной вариант, о деталях которого мне неизвестно. У меня тоже есть запасной вариант, который не известен Белоглазовой. Так решил полковник Васнецов, всё предусмотрел. Ладно, поиграем».

Ротмистр сказал, что план убийства Махно был детально не определен. Анна своей красотой должна была очаровать Батьку, а в удобный момент или отравить, или пристрелить. Если повезет, затащить его в постель, а ночью зарезать. Он же лишь у нее на подхвате. Помощник Белой бестии.

— Грубо, не талантливо, — поморщился Задов. — И практически невыполнимо, я имею в виду — затащить Нестора в постель. Супружница Батьки Галя даже древних старух к нему не подпускает, любой особи женского пола глаза сходу выцарапывает. Что ж, занятно. Только, видно, с Анной Владимировной я поторопился.

— В чём?

— Хлопцам своим её отдал, на развлечение. Уж извини, ротмистр, не удержался. Иногда, знаешь, не могу сдерживать свой гнев. Мне и товарищи говорят — Лёва, ты уж держи себя в руках. А я что? Я человек добрый и порядочный, но иногда не могу с собой совладать. Очень я на Анну Владимировну обиделся, не выношу когда меня обманывают. Понял?

Бекасов стиснул зубы так, что они заскрипели, словно от песка. Кулаки сделались стальными. Он еле сдержался, чтобы не наброситься на Задова. А тот спокойно ел капустку.

«Нет, не такой простак Лёва, каким хочет казаться, чтобы сразу концы рубить, с лазутчиками с ходу расправляться, значит, не отдал он Анну на поругание, — решил ротмистр. — Врет. Хитер, но актер неважный».

— А тебе, Бекасов, вот что я предложу, — продолжал Задов, — ты сам убьешь Батьку.

— Как это?

— Ты зачем сюда приехал? Ха-ха. Правильно. Для совершения теракта, вот и будь добр выполнить приказ своей контрразведки. Ну не по настоящему убьешь, разумеется. Обставим дело так, что все поверят. Погиб, мол, дорогой Нестор Иванович от рук белогвардейских гадов. Ты сообщишь об этом в свой штаб. При этом земля слухом наполнится. А еще скажешь, что после гибели Махно, повстанцы решили прорвать оборону белых… ну я потом скажу где. Ясно?

— Нет, — помотал головой Бекасов, хотя, разумеется, все прекрасно понял.

Именно это и было второй задачей — убедить махновцев, что 25-го Егоров ударит по белым с северо-востока и они должны соответственно начать прорыв с юго-запада. Странно, что Задов заговорил именно о прорыве, неужели Анна сказала что-то лишнее?

— Что же тут непонятного? — поморщился Задов. — Деникин будет встречать нас в одном месте, стянет туда дополнительные силы, а мы ударим в другом. И всё, лови тогда нас, все тылы белых сметем, не остановишь. Глядишь, с запада Петлюра поможет, с севера твой Егоров, ха-ха. Ну как?

Не спросив разрешения, Бекасов взял соленый огурец, надкусил. Стал думать-сразу открыть Леве, что именно о точном месте прорыва ему якобы и велел устно сообщить Егоров или все же дождаться самого Батьку? Решил, что опережать события не нужно.

Густой, пахучий сок брызнул во все стороны. Попал на нос Задову. Тот спокойно смахнул каплю, облизал палец:

— Значит, договорились.

— Мне Васнецов денег обещал, — ответил после паузы ротмистр, — просто так я бы почти на верную гибель идти не согласился. 50 тысяч целковых, а потом первым транспортом союзников во Францию или Румынию. Это Белоглазова, оторва, за идею готова землю носом копать.

— Сделаешь как скажу, получишь сто тысяч рублей и поплывешь на корабле в свою Францию. На любую посудину за хорошие деньги человека пристроить можно. Лёва тебе слово дает.

— Мне нужно подумать.

— Подумай, друзь, подумай. Только выбор у тебя не велик — или со мной дело имеешь, или к лошадям за хвосты да в разные стороны, а перед этим кожу с живого долой и ноги в кипяток. Подумай.

Когда Бекасова увели, Задов откинулся на стуле, задумался — неужели контрразведка Деникина и в самом деле настолько тупа и непрофессиональна, что действует такими незатейливыми методами? Нет, здесь что-то не так, Лёву не проведешь, 8 лет каторги научили многому, в первую очередь думать. Поглядим кто-кого. Он велел привести к нему Белоглазову.

Даже побитой и помятой Анна выглядела привлекательно. В её голубых глазах горел синий свет утренней звезды. Она смотрела на Задова с вызовом, облизывала сухие, словно от жажды, губы, хотя всего полчаса назад её напоил Талый.

Костя влез в хату, где держали Белоглазову, через окно. Сразу и не нашел её глазами. Она скорчившись лежала в дальнем углу комнаты, за сундуком. На ней не было Корниловского мундира, только порванная на плече и спине нательная белая рубаха. Белоглазова держалась за живот.

— Что?! — подскочил к ней Талый. — Что с тобой сделали, Полина? Я пристрелю этого жида Лёву.

Анна подняла голову:

— Успокойся, Константин, помоги лучше на лежанку перебраться. Сейчас, я быстро в себя приду. Живучая.

Оказавшись на лавке, попросила что-нибудь подложить под голову. Костя сорвал с сундука покрывало, скрутил, пристроил куда просила а, заботливо потрогал ей лоб.

— Я во всем созналась Задову, я не Полина Деникина, а Анна Белоглазова, Белая бестия. Меня послали убить Махно.

— Ты Белая бестия?! — воскликнул Талый. — Вот как, наслышан. Для чего же тебе убивать Батьку? Ах, да, понятно. А как же мыс Антиб?

Анна сразу и не поняла при чем здесь мыс Антиб, а потом через силу улыбнулась: зацепило Костю, о другом теперь и думать не может.

— Будет тебе и Лазурный берег, и Антиб, если мне поможешь. Дай напиться.

— Я для тебя все сделаю, — сказал Костя, протягивая ковш с белым овсяным квасом. То что не допила Анна, жадно выхлебал сам. Вытер кулаком губы, спросил:

— А много золота в твоем поместье спрятано?

— Глупый, ну кто ж во Францию едет с пустыми руками, не сомневайся, нам хватит.

Костя полез целоваться и Белоглазова позволила прикоснуться ему своими липкими, пахнущими почему-то рыбой губами до своей щеки. Внутренности болели, умело её Лева отходил. Но сразу отметила, что по лицу он не бил, значит, есть у Задова на неё планы. Не иначе позволит встречу с Махно.

Вскоре загремел засов на двери и Лева поторопился вылезти через заднее окно дома в сад. Удивительно, отметила про себя Белоглазова, что же это махновцы дом с «белой лазутчицей» только спереди охраняют? Окна сзади нараспашку, лазай кто хочет. И Костя не боится, что про него Задову донесут.

* * *

Увидев Белоглазову, Лёва подскочил к ней, взял за руку, проводил к столу, словно и не проявлял по отношению к ней несколько часов назад никакой агрессии. Усадил на стул.

— Может, коньяку?

— Не откажусь.

— Ну, конечно, что спрашиваю! Передо мной же Белая бестия. Вы уж извините меня, Анна Владимировна, за несдержанность. Нервы, знаете ли, ни к черту. Годы каторги за революционные идеалы, контузия под Царицыным.

— Знаю вашу биографию, Лев Николаевич, — ответила Анна. — Только каторга не за идеалы, а за разбойное нападение на потовую контору.

Задов застыл, потом рассмеялся, погрозив пальцем:

— А-а, знаете про меня немало, хорошо подготовились, хвалю.

— Бросьте, хорошо бы подготовилась, не пришлось бы открываться вам. Что с Бекасовым?

— С кем? Ах, да. Ну что, да ничего особенного. Я отдал его своим хлопцам, пусть потренируются в человека ножи метать. Да не напрягайтесь так. Зачем нам теперь Бекасов? Пустое место, обуза для нас. Видно, уже на небесах.

Анна прикусила губу — ну да, так я тебе и поверила.

— Как-то нелогично и непрофессионально для руководителя контрразведки сразу уничтожать пойманных шпионов, — сказала она.

— Почему сразу? Не сразу. Ротмистр всё мне рассказал. Например то, что готовил вас к акции начальник ООП полковник Куропаткин.

Что еще за Куропаткин? — напряглась мысленно Белоглазова. — И что такое ООП? Ловушка Задова? Но виду, разумеется, не подала.

— Меня готовил лично полковник Васнецов, — ответила она. — Не знаю кто работал с Бекасовым.

— Раздельная подготовка лазутчиков-это сильно, новое слово, так сказать, в контрразведке. А что, верно. Оба знают только то, что касается общего задания. Если засыплется один, не потянет за собой другого. И у каждого свой запасной вариант. Не так ли? Хм. Но в данном случае это не работает, Анна Владимировна.

— Почему же?

— Потому что у вас якобы была слишком примитивная цель — уничтожить Махно.

— Нейтрализовать.

— Какая разница.

— Большая. К тому же не всё еще потеряно.

— Вы так считаете? Можно позавидовать вашему упрямству.

— Конечно. Вы же хотите предложить мне убить Махно. Не так ли?

Наливающая в рюмки коньяк рука Задова дрогнула, он пролил мимо, что с ним почти никогда не случалось. Даже вернул бутылку обратно на стол, пожевал лягушачьими губами, помял рыхлый, двойной подбородок.

— Не ожидал-с. Многого от красивой, умной женщины можно ожидать, — он посмотрел на сочную молодую грудь Анны, которая виднелась за разорванной спереди нательной рубахой, — но такой смекалистости, признаться, нет, не ожидал-с. Хвалю, как контрразведчик контрразведчика, и выражаю свое восхищение. Да, я хочу предложить вам именно убить Махно. Сколько вам обещали за него? 50 тысяч, 100? Неважно. Я дам вам в два раза больше и посажу на пароход до Константинополя. Идёт?

— Почему бы и нет? — пожала плечами Анна. — Убийство ведь будет не настоящим.

— Разумеется.

— Отчего же «разумеется»? Долго вам всё равно на Украине не обретаться, — сказала Анна. — Рано или поздно махновцев уничтожат или белые, или красные. А самого Батьку повесят. Вы хотите разделить его судьбу? Даже если избежите столь печальной участи вас, Лев Николаевич, ждет судьба беглого, нищего эмигранта. Вы это все понимаете, а потому возможно решите избавиться от батьки уже сейчас, по-настоящему. У вас наверняка припрятано золотишко где-нибудь в лесу.

Задов закашлялся. Эта белая стерва видит всё насквозь, немалый клад — на черный день — действительно, вместе с братом Даниилом, он недавно закопал в Дибровском лесу, на поляне. О нем даже Галина не знает, а Нестору сказали, что спрятали «камушки с рыжьём» на берегу реки Волчья у Зеленого Гайя. На самом деле их зарыли под старым огромным дубом в трех верстах от Больше — Михайловки. На этом самом дубе вешали сначала красных, потом белых, затем всех подряд. Вдруг Нестор об обмане узнает? Не сносить головы.

— Посмотрим, Анна Владимировна, кто кого ещё уничтожит. Большевики как раки пятятся, здорово их ваш Деникин бьет. Но до Москвы он вряд ли доберется. Мы не позволим. Нет, пусть уж лучше враги грызутся между собой, нежели оба повернут свои клыки против нас. Так что рано нас хоронить с Нестором Ивановичем. Мы устроим хороший спектакль с его гибелью. Всё будет выглядеть взаправду. Соберем, скажем, на важное совещание командиров бригад повстанческой армии. Приедет Батька, на глазах у всех войдет в штаб, а потом хата взлетит на воздух. Вместе с Нестором Ивановичем и командирами. Только обгоревшие сапожки от Батьки останутся. Ха-ха.

— В самом деле пожертвуете людьми?

— Конечно. Ради такого дела-то. У нас есть пленные беляки. Они пожелали служить у нас, но разве можно верить тем, кто единожды предал? Верно, нельзя. Так что не жалко. Ну а главную роль Батьки исполнит… догадайтесь кто.

Анна сама налила себе коньяку, выпила.

— Вы же сказали, что отдали Бекасова хлопцам на развлечение.

— Люблю шутить, Анна Владимировна. Потом, было интересно посмотреть на вашу реакцию.

— Ну и как?

— Замечательно, на вашем прекрасном личике не дрогнул ни один мускул. Вы абсолютно верно меня поняли. Роль Махно, последнюю, но какую! исполнит ваш Петя, как вы ласково его называете. Они чем-то даже внешне похожи. Ну скажите, пожалуйста, Анна Владимировна, что мне сделать такого, чтобы вы и ко мне прониклись такими же теплыми чувствами. Побил? Пустяки. Женщины любят крепкую мужскую руку. Нет? Поглядите на меня — я ведь не дурен, крепко сложен, имею, как вы уже догадались, некое состояние, припрятанное в известном только мне месте. А? Ха-ха. Полюбите меня.

— Я подумаю над вашим предложением, Лев Николаевич, но сразу скажу, что вы не в моем вкусе.

— Да это и неважно. Самые крепкие отношения не по любви, а по интересам. Все в мире держится на взаимной выгоде.

— В чем же будет состоять моя роль в спектакле? — задала вопрос Анна.

— Ваша? — удивился Лева, будто до этого речь шла не о ней, а о ком-то еще. Анна заметила, что это была любимая манера Задова-Зиньковского, как бы удивляться самым простым вопросам. — Ах, да. Будете сторонним наблюдателем, зрителем действа, а потом вернетесь в Ставку и расскажите о том, что Махно больше нет. Получите свои деньги, тайно вернетесь к нам и от меня получите энную сумму. Затем проводим вас до Новороссийска, посадим на пароход.

— В Новороссийске с августа деникинцы.

— Тем проще будет вас отправить в Константинополь. В порту теперь полно торговых судов из Британии и Франции.

— А ротмистр Бекасов? Вы что же думаете, я смогу согласиться на жертвоприношение своего товарища?

— Поймите, Анна Владимировна, если вы вместе вернетесь в Таганрог, вам никто не поверит. Ну невозможно, провернув столь дерзкую, опасную операцию, всем членам группы остаться в живых. Это первое. И второе. Ну зачем вам этот… Петя. Я же вижу, он вам симпатичен, но не более того, вы его не любите. Гражданская война, увы, это огромный сенокос. И пусть Бекасов станет всего лишь одним скошенным колоском ради великого дела. Вы говорите, что повстанцев рано или поздно уничтожат белые или красные. Возможно. Но ни те, ни другие не принесут ни России, ни Украине счастья. Белые — из затхлого, прогнившего прошлого, красные из призрачного жидовского будущего. Да, я сам жид, поэтому знаю о чём говорю. Кто бы не победил из них, их власть когда-нибудь рухнет и с таким треском, что сегодняшние события покажутся детской забавой. Генералы при белой власти так и останутся господами, только еще более разжиревшими, а комиссары при красной власти еще более кровавыми и надменными хозяевами жизни. Что в лоб, что полбу. А народ так и останется при них рабом. Мы же, анархисты-коммунисты, хотим дать людям ощущение равенства и всеобщей справедливости. Да, именно ощущение. Пусть на время, потому что нет ничего в мире более желанного, чем иллюзия, самообман.

— Вы, значит, иллюзионисты, обманщики?

— Ага. Даже среди двух людей никогда не бывает равенства, а уж в обществе…

— Тогда ради чего всё это, ваша повстанческая армия, ваша борьба, только ради иллюзии?

— Нет, ради борьбы. За счастье. Без неё нет никакого смысла жить и умирать. Да, умирать. Это самое пьянящее действо в жизни, сознательно умирать. Вам ли этого не знать. Именно ваши: деникинцы, корниловцы, марковцы, дроздовцы ходят в психические атаки и умирают с улыбкой на устах. Зачем? Им что не хочется жить? Хочется, разумеется, но вкус смерти сильнее страха. Да-а… Но мы увлеклись. Повторяю, на спектакле вы будете присутствовать лишь в качестве зрителя. Благодарного и понимающего зрителя, я надеюсь. Так вы согласны?

— Погодите, еще главный вопрос — в чем ваш интерес, чтобы в Ставке думали, что Махно убит?

— По-моему, ответ очевиден. Ваш полковник Куропаткин думает, что со смертью Махно повстанческая армия будет полностью дезорганизована и наступит момент для решительного удара. Вопрос — где этот удар состоится. Кстати, вы мне пока так и не сказали о том, что вы должны нас убедить где и когда совершать прорыв… хм, чтобы напороться на главные ваши силы. Так ведь?

* * *

— Это вам Петя рассказал. Что ж, так. Но ротмистр не знает точного места, даты и времени, которые нужно сообщить Махно для прорыва. Повторяю, об этом я буду говорить лично с Батькой. И если он согласится на спектакль, что ж, я конечно тоже соглашусь принять в нем участие. Только, пожалуйста, больше не распускайте по отношению ко мне руки. Иначе я вам обещаю — ваше участие в трагикомедии закончится раньше, нежели он начнется.

Лева Задов пожевал лягушачьими губами, но ничего не сказал. Поднял свою рюмку, чокнулся с Анной Владимировной и, закатив глаза, выпил.

10 сентября 1919 года, Елисаветградский уезд, Херсонская губерния, село Тарасовка.

— Это ты что ль хочешь моего Нестерка на тот свет отправить?

Перед Анной, которая за ночь пригрелась у печи, стояла красивая статная девушка в мужском цивильном костюме в полоску и высокой каракулевой шапке. Черные, тяжелые её глаза были неподвижны. Девушка с сопением втягивала воздух несколько широким, но не портящим её носом, как тигрица обнюхивает свою соперницу. Казалось, она готова к прыжку.

Белоглазова приподнялась, скинула рукой со лба прядь желто-белых волос.

— Ты кто такая? — в свою очередь спросила она, хотя догадалась что с подобными вопросами к ней может заявиться только один человек женского пола — Галина Кузьменко, жена Нестора Махно.

От Васнецова Анна знала, что Галя — учительница земской Гуляйпольской школы, во всяком случае была. Ярая феминистка, отстаивает права женщин во всем и всюду. Родилась в семье киевского жандарма, а потому и замашки имеет соответствующие.

— Я-то известно кто, Галя, — подбоченилась девушка. — А вот ты, дорогая, еще не известно что за птица. Витька Белаш сказал, что в Тарасовке поймали Белую бестию, которая приехала под видом племянницы Деникина, убить Батьку. Ты и есть что ль та знаменитая Бестия? Не похожа, курица какая-то общипанная.

Васнецов рассказывал Анне и про Виктора Федоровича Белаша. Это начальник штаба Революционной повстанческой армии Украины, имеющий большой авторитет среди махновцев. Старый анархист, ярый сторонник тесного союза с советской властью. К этому союзу он постоянно призывал Махно. Некоторое время Белаш даже командовал полком Красной армии. Именно Виктор Федорович позволил красным политкомиссарам работать в повстанческих частях, создавал в них комитеты РКП(б). На этой почве, особенно после последнего разрыва махновцев с большевиками, вступил с батькой в открытый конфликт. Однако Белаш не раз проявлял себя отменным командиром, в частности в апреле у станции Розовка разгромил казачий корпус генерала Шкуро. Поэтому Батька стиснув зубы, терпел его.

— Я уже все рассказала Льву Николаевичу, — устало сказала Анна и зевнула.

— Ну да, Лёвка и прискакал в Ольшанку с вытаращенным глазом. Ха-ха. Батьку сначала даже напугал — Деникин бомбистов, говорит, по твою душу прислал. А потом сказал, что вроде всех поймали, в том числе и тебя, отъявленную головорезку Белую бестию. Ты вроде раскаялась и все выложила ему начистоту. Так?

— Я умыться хочу.

— Эй, Тимофей! — крикнула в дверь Галя.

В проеме тут же показалась нечесаная голова повстанца:

— Шо, матушка Галина Андреевна?

— Кувшин с водой, мыло и тазик. Ну, живо! И свежий рушник сюда! Да самовар поставь!

Когда повстанец скрылся, Галя улыбнулась:

— С мужиками только так и надо, командно. Иначе не понимают, что женщина тоже человек. Ха-ха. Считают, что только они люди. А что они без нас? Вот я Нестору всегда говорю — слушай меня и всё будет как надо. Он по началу кривился, а потом понял, что я права.

— А вы где с ним познакомились? — задала неожиданный вопрос Анна.

Галя ухмыльнулась, села на лавку у стены. Потом вдруг вспомнив, приподнялась, перекрестилась на образа.

— Тебе — то что? Слыхала я, что ты тоже вляпалась в любовную историю, на том и погорела.

Надо же, подумала Белоглазова, Лёва передал их беседу слово в слово. Вряд ли Галя сама знает так много про неё.

— Было дело, — кивнула Анна. — Как дура влюбилась в пленного красного офицера. Упросила лично генерала Деникина его не расстреливать. А он оказался большевистским лазутчиком.

Она подробно рассказала как ходила спасать бывшего штабс-капитана Императорской армии Владимира Половникова в тыл врага и как пришлось его убить. Выслушав историю, Галина подошла к Анне, взяла ее за руку:

— Мужикам верить нельзя, это я уже давно поняла. Дашь с ними слабину-считай пропала. Я и с Нестором начала с того, что поставила его на место.

— Как так? — в самом деле заинтересовалась Анна.

— Хм, интересно? Он пришел в ко мне в школу — я преподавала в Гуляйполе — и потребовал книгу о философии Сократа. Я еще удивилась, зачем она ему? Рисуется что ль передо мной? Книга была, но я сказала что читать её он может только здесь, в библиотеке, выносить нельзя. Так он раскричался, грозился пристрелить меня. Тогда я швырнула книгу ему в лицо.

— Да ну!

— Слушай дальше. В Нестора не попала, книга шмякнулась о стенку. Подними! — сказал мне он. Но не на ту напал — сам поднимай! — ответила я. Махно достал револьвер, взвел курок. А я спокойно села за стол и принялась что-то писать. И он сдался. Подошел ко мне, приобнял за плечи, сказал: «Ты моя женщина».

— Ну а он-то твой мужчина?

Галя сняла шапку, помяла ее в руках, ответила после некоторой паузы:

— Не знаю. Мы не венчаны, я его коханка, возлюбленная. Мне хорошо и интересно с ним. Он мне не запрещает ничего, а это главное. Я иногда даже вожу повстанцев в атаки, сама рублю белых или красных, как придется. Но больше мне нравится просвещать людей, рассказывать им об анархизме. И ставить всякие спектакли. Понятно?

— Что?

— Тебе же Задов предложил устроить спектакль с убийством моего Нестора. Вот я этим и займусь. Эй, Тимофей, ну где ты там!

В хату наконец вошел повстанец с медным, мятым тазом, наполненным водой, на его плече висело полотенце.

— А мыло?

— Мыло? Нет мыла, матушка. Кончилось.

— Ладно, топай.

Галя поставила тазик у окна, сполоснула свое лицо. Посмотрелась в темное полуслепое зеркало под остановившимися ходиками. Довольно улыбнулась, показала себе язык, рассмеялась:

— Меня кличут в армии красной валькирией, ну еще с тех времен когда мы с красными дружили, ты Белая бестия. Сойдемся, а? Можешь звать меня Гапой. Мое настоящее имя Агафья, мама звала Гапочкой, а я посчитала, что Галочка красивше. Но для друзей я по-прежнему Гапа. А хлопцы меня почтительно, как ты слышала, называют матушкой. А тебя как по-простому? Не величать же бестией.

— Можешь называть Нюсей, если нравится.

— Нюся! Ха-ха. Ладно. Гапа и Нюся. Красная валькирия и Белая бестия. Здорово!

Странно, что Гапа умалчивает о своем монастырском прошлом, где её нарекли послушницей Анфисой, — подумала Анна. По словам начальника контрразведки Васнецова, там она каким-то образом спуталась с сыном барона Корфа и уехала с ним в поместье под Уманью, чтобы обвенчаться. Но старый барон категорически отказался признавать невесту. Агафья вернулась в монастырь, но ее оттуда прогнали из-за разразившегося скандала. Видно, не любит Гапа вспоминать эти свои страницы биографии, решила Белоглазова. И чего это она так активно набивается в подруги? Но это, конечно, на руку. Гапа может знать то, что Васнецов посчитал дополнительным заданием для Анны и Петра. Выяснить где махновцы спрятали золото и бриллианты, похищенные в конце августа в банках Екатеринослава. «Хованием» награбленного занимался брат Махно Григорий и некто Исидор Лютый. Но буквально через несколько дней оба были убиты в стычках со слащевцами. Вместе с ними, по странному стечению обстоятельств, погибли и те повстанцы, что помогали им прятать награбленное золото. Возможно, клад оставил для себя сам Махно.

Галина вынула из-за пазухи пачку розовых бумажек, бросила на стол.

— Что это? — спросила Анна и взяла одну из бумажек. В центре череп с костями, от которого отходят вроде как снопы пшеницы. Сверху по бокам номер А-001, снизу надпись — 50 рублей, кредитный бон 1-ой Революционной армии повстанцев Украины, 1919.

— Деньги махновские. Раньше были маленькие купюрки с портретом Батьки и серпом и молотом, а теперь вон какие солидные. Дрянь, конечно, но в нашей республике сойдет.

— Республике?

— Конечно. Скоро создадим свою федерацию, махновскую. Сила есть, деньги вон теперь тоже. Ха-ха. Шучу. Это Нестор мечтает о государстве, а я думаю когда лучше в Румынию бежать и с чем. Там эти бумажки не нужны. Что так на меня смотришь? Думаешь не понимаю, что Ленин нас рано или поздно раздавит? Да, да именно Ленин. Деникина я в расчет не беру. Уже теперь понятно, что его войско долго не протянет. Ну что толку даже если он возьмет Москву? Никакого. Белые почти на издыхании. Ленин с Троцким соберут дивизии из финнов с китайцами и ударят по Деникину с сокрушительной силой. Чухонцы за то, что свободу получили, на все готовы. Тем более за деньги. А китайцам и денег много не надо, зато их много. Ха-ха. А мы с тылу поможем. Ты же, подруга, пришла сюда не только Батьку убить, но и еще якобы подсказать где повстанцам прорыв делать. Да мы и сами знаем. Эх.

Тяжело вздохнув, Галина собрала в кучу розовые деньги, бросила их веером в потолок. А потом неожиданно схватила Анну за волосы, притянула к своему лицу:

— Вот что, подруга, это ты Лёве Задову можешь мозги крутить, а мне не получится. Я тебя насквозь вижу — ты что-то изощренное и жуткое задумала.

— Отпусти, — сказала почти не разжимая губ Белоглазова.

— А ты попроси как следует, ха-ха.

— Отпусти, говорю, пожалеешь.

— О, как.

Анна немного присела, вывернулась и через секунду одной рукой уже сжимала горло Галины, другой выхваченный из её кармана небольшой Браунинг. Приставила пистолет ко лбу любовницы Махно.

— А мне плевать что ты думаешь, — сказала Белоглазова. — Продырявлю тебе лоб и в окно выброшу. Мне терять нечего. Надоели вы мне, как мыши амбарные. К вам человек с открытой душой, а вы в нее только плюете. Ну что вы за люди, махновцы, а еще собираетесь федерацию свою создавать. Как, готова с архангелами встретиться?

Подтащив Галину к окну, Анна взвела курок Браунинга, засунула ствол в ноздрю махновской валькирии.

— Ну все, будет, — произнесла с трудом Кузьменко. Но в её черных глазах не было испуга. Крикнула: — Эй, Тимофей!

Боковым зрением Анна видела как в хату расторопно вошел пожилой повстанец, застыл с открытым ртом.

— Ну что колодец-то раззявил, — грубо сказала Галина. — Не видишь дамы культурно беседуют. Неси пирогов с вишней и наливку абрикосовую. Люблю абрикосовую. А ты, Нюся, любишь?

— Обожаю, — ответила Белоглазова, вынула из ноздри «подруги» пистолет, бросила его на стол.

Повстанец топтался в дверях, не понимая что происходит.

— Чего встал! — крикнула на него атаманша. — Уши мхом поросли?

— Слушаю, матушка, — кивнул пожилой боец, явно из местных крестьян и побежал, тряся желтыми усами, выполнять приказ.

— И в самом деле бестия, — удовлетворенно сказала Галина, потирая шею рукой. — Ладно, подруга, не сердись. Сейчас закусим и в Ольшанку, к Батьке, обсудим сценарий и мизансцены спектакля. Актеров достаточно профессиональных. Часть труппы киевского театра к нам прибилась, — и помолчав, добавила, — а может, ну его спектакль, сделаем всё взаправду, отправим Нестора Ивановича на небеса, а?

Галина подмигнула Белоглазовой и захохотала.

10 сентября 1919 года, село Ольшанка (Маслово), Елисаветградский уезд, Херсонская губерния.

В белёной хате с синими наличниками на широких окнах, где квартировал Нестор Иванович Махно, был созвал совет командиров повстанческой армии. За большим круглым столом сидели начальник штаба Виктор Белаш, адъютант Батьки Григорий Василевский, ординарец Алексей Чубенко, командир кавалерийских полков Василий Куриленко, члены Совета революционных повстанцев Семен Каретник и Михаил Марченко. Ждали Лёву Задова. Но он где-то застрял.

Когда ждать надоело, Батька в шикарном красном кителе с зелеными обкладками и золотыми пуговицами, развернул карту, приладил её к стене стене. Долго всматривался подслеповатыми глазами в кружки и стрелочки, потом вдруг широко заулыбался:

— Вспоминаю разговор с Лениным. Он мне тогда сказал, что анархисты всегда самоотверженны, идут на всякие жертвы, но они сильны мыслями о будущем, в настоящем они беспочвенны, жалки, близорукие фанатики. Я конечно тогда возразил, сказал что ваше, товарищ Ленин, утверждение будто анархисты-коммунисты не понимают настоящего, в корне ошибочно. Под нашим руководством началась революционная борьба украинской деревни с Украинской центральной радой, контрреволюцией в лице экспедиционных немецко-австро-венгерских армий. Мы создали на Украине первые Сельскохозяйственные коммуны. Да, я так, товарищи, тогда возразил Ленину. Но теперь я понимаю, что он был во многом прав — мы больше думаем о будущем, чем о настоящем. Сидим со своим шестидесяти тысячным войском, куда нас загнал генерал Слащёв, и ждем у моря погоды. Чего же мы ждем?

— Ждем Лёвку Задова, Нестор Иванович, — неудачно пошутил Василевский.

Махно посмотрел на своего друга вмиг окаменевшим взглядом, взъерошил густую шевелюру:

— Не время для шуток, Гриша. — Мы сидим тут в Ольшанке, как вши в диване, ждем когда кто-то сядет на него своей жирной задницей, и мы тогда напьемся крови. Нет! Надо действовать быстро и решительно.

— Нас беляки зажали почти со всех сторон, Нестор, — сказал начальник штаба. — Деникин перебросил под Умань 2-ой Феодосийский, 1-ый Симферопольский полковника Гвоздакова, 3-ый Литовский и Керчь-Еникальский полки. С юга — 4-ый Литовский корпус. С севера и запада — Петлюра.

— Знаю. Ты уже говорил. Деникин надеется, что мы будем отступать и дальше. А вот и нет!

— Погоди, Нестор, — поморщился Белаш. — Ты же знаешь, мы поймали деникинских бандитов, которые были засланы, чтобы тебя убить.

— Да знаю, бабу, эту как ее, Белую бестию, а с ней какого-то офицера. И что?

— А то, что эта баба очень хочет с тобой встретиться.

— Лева говорит, что у нее что-то важное ко мне. Но я догадываюсь что — скажет где мы можем начать прорываться. А я и так знаю — под Уманью, где нас меньше всего якобы ждут. Предлагаю вот что — начнем завтра вечером с наступления на село Крутенькое, прощупаем офицериков, а на следующий день дадим генеральное сражение под Перегоновкой. Вот, — указал пальцем на карту Махно.

— А если там и будет расставлен самый крепкий капкан? Белые тоже не дураки.

— Это гадание на бобах, дорогой мой товарищ Белаш. С бестией, конечно, встречусь. К ней отправилась моя Галя. Только баба может понять и раскусить другую бабу. Откладывать прорыв не будем. Завтра утром, когда меня убьют, точно определимся с расстановкой корпусов по реке Ятрань. Но в общем мы уже имеем расклад: 1-й корпус встанет по линии Перегоновка — Коржовый Кут, 2-ой займет восточный участок Перегоновка — Краснополье, 3-й встанет в тылу на западной стороне, 4-й на южной части фронта.

Куриленко и Марченко дружно закашлялись, недоуменно поглядели на Батьку.

— Ах да, вы еще не знаете, что завтра утром я должен геройски… нет, бесславно погибнуть в Ольшанке от рук белобандитов.

Наконец, появился Зиньковский, запыхавшийся, с него капал пот. Рукав его был порван.

— Под Комаровкой белые обстреляли, уже со всех сторон обложили, не продохнуть. Вы, наверное уже обсудили поимку лазутчицы Белоглазовой и ее помощника ротмистра Бекасова. Подрыв штаба с Батькой устроим завтра, я уже распорядился огласить по частям о совещании командиров. Итак после гибели Махно, армию возглавит…

— Белаш, — подсказал Нестор Иванович.

— Разумеется. Алеша, — обратился Батька к ординарцу, — скачи теперь на станцию, отстучи в Таганрог. С уважением: их высокопревосходительству Главкому ВСЮР генералу Деникину. Ваша племянница… как её? Ну так, находится в наших руках. Если желаете сохранить ей жизнь, предоставьте коридор для выхода из окружения моей армии в районе Семёновки и Заряновки 12 сентября сего года с 3 до 9 часов утра. В противном случае, ваша племянница будет расстреляна. Ответ дать немедленно. С уважением, и так далее…

— Не поверит Деникин, — покачал головой Лёва. У них там еще один ушлый контрразведчик завелся, полковник Куропаткин. Я встречался, кажется, с ним когда-то, хитрый лис.

— И замечательно что не поверят, — потер с удовольствием руки Махно. — Вернее, наверняка поверят на половину. И этого достаточно, перебросят часть своих войск на юг, а мы ударим, как и решили, завтра вечером на северо-восток.

— В таком случае, завтра будет рано Нестор, — возразил начальник штаба. — Пока там у них в Ставке раскачаются. Лучше перенести на сутки.

— Нет! — ударил кулаком по столу Батька. — Нет. Как я решил, так и будет. Пойми, Гриша, в любом деле важна стремительность, а промедление ведет к крушению планов. Всё! Оставьте меня. Голова разболелась. Кроме Гали ко мне никого не пускать.

Махно стянул со стены карту, попытался её свернуть, но почему-то не получилось. Так и не сложенной, бросил в угол, улегся на кожаный диван, закрыл глаза.

* * *

Погрузились на две тачанки. Первой управляла сама Галя, у нее в рессорной повозке сидела одна Анна. В пулемет Максима патроны были не заправлены, пустая коробка из под них лежала рядом. Другой тачанкой, которая представляла собой обычную деревенскую телегу для сена, но с таким же пулеметом, — Костя Талый. Рядом с ротмистром Бекасовым пристроились трое повстанцев. Костя гнал свою телегу вслед за Галиной, нещадно стегая двух пожилых кобыл, словно боялся потерять из виду Белую бестию. Он никогда еще не терял голову так быстро и так сокрушительно ни от одной женщины. И теперь, к 29 годам понял, что смысл жизни именно в любви. Во всём и всюду ему чудился гвоздично — лимонный запах Анны. Этот запах не давал ему ровно дышать. В небе и в воде видел её глаза. Даже порой боялся самого себя — с ума что ли сошел? Нет, не сошел. Мир вокруг такой же как и прежде, только стал более выпуклым и ярким. Но ради этой красивой стервы готов прыгнуть в огненную яму. Он и в самом деле готов был пристрелить Леву Задова, когда узнал, что тот избил Анну. Но взял себя в руки — если он убьет Леву, то и ему не жить, а кто же тогда будет любить Бестию? Этот, как его… Шилов? Или кто он там.

После того как навестил Анну, завалился в кровать не раздеваясь, лежал тупо глядя в засиженный мухами потолок. Ночью не удержался, подобрался со стороны поля к сараю, где держали Бекасова. Зачем-то пошкрябал по гнилым доскам желтыми ногтями. Видно, сам напоминал себе хоря, крадущегося за курами. Осторожно выглянул за угол. Никого. «Ну и где часовой, черт бы его побрал? Не армия, а сборище болванов». И всё же к двери не пошел. Забрался с ветлы на крышу, и рискуя через неё провалиться, подполз к противоположному краю. Свесившись, проскользнул ужом в квадратное окошко. Спрыгнув на землю, огляделся.

— Не спится? — раздался голос за спиной.

Талый схватился за кобуру с револьвером, потом одумался — чего испугался, не к лешему же в гости пришел? И не стрелять же сходу «конкурента». Да и конкурент ли он?

— Душно, — ответил Костя. — Ты мне вот что, Шилов, скажи — Анна твоя… хм, баба? Ну ты с ней того, спишь?

— Тебе-то что за забота? Ишь, примчался среди ночи глупости спрашивать.

— А ты ответь, — чуть ли не умоляюще произнес Талый.

Ротмистр понял, что Анна здорово зацепила махновца. Она может. У самого сердце уже какой месяц от нее изводится, стучит в груди, как помощи просит. Но этим нужно воспользоваться, собственно, и расчет Васнецова на неотразимость Белоглазовой, на которую может клюнуть Махно. А Талый видно не знает что Анна уже открылась Задову и что они лазутчики.

— Вот что я тебе скажу, друг мой. Анна не та женщина, которая готова на кого угодно. Я давно пытаюсь ей понравится, но все бесполезно, не по моим зубам львица. Смотрю, и ты попался. Да только губы-то закатай, куда тебе, рябому.

— Что?! — вспылил Талый. — Да она меня сама целовала, в губы!

— Неужели? — деланно удивился Бекасов. Анна, конечно, решила использовать этого олуха, но все равно было неприятно слышать о поцелуях. — Поздравляю. Только помни — находиться рядом с львицей опасно, может порвать.

— Не порвет, — ответил Костя и вдруг рассмеялся-на его душе полегчала, Шилов ему не помеха.

— Ну если она тебе так дорога, Костя, ты должен ей помочь. И мне тоже. Тебе, видно, Задов еще не говорил кто мы на самом деле.

— Шпионы что ль? — догадался сходу Талый. — А я подозревал.

— Что-то типа этого. Теперь, раз ты знаешь главное, жизнь Белоглазовой во многом будет зависеть и от тебя.

— Чего от меня требуется?

— Скоро узнаешь. Завтра, видно, Лёва нас в Ольшанку повезет.

— Нет, не Лёва, а я и Галя Кузьменко. Она уже здесь. Не знаю кто ты на самом деле, Шилов, но прошу тебя, не натвори глупостей. На тебя-то мне, как понимаешь, наплевать, а вот Анна мне дорога. Ну — ка подсади к окошку, пойду я.

— Чего приходил-то?

— Тебя предупредить.

— Ну предупредил.

— Ты все понял?

— Не дурак.

— Тогда будь. Помни, твоя жизнь теперь зависит от жизни Анны.

— Твоя тоже.

— И моя, — вздохнул тяжело, но с оттенками счастья, Костя. — Бывай.

Наступив на собранные в замок руки ротмистра, Талый лихо проскользнул в окошко. Затем показалась его голова.

— Вы по душу Батьки что ль пришли?

— У Анны спроси, когда целоваться с ней снова будешь.

Костя ничего на это не сказал, пропал в темноте.

* * *

В штаб Революционно — повстанческой армии Анну ввела сама Галя Кузьменко. Открыла ногой дверь, за которой задумчиво навис над картой хозяин просторного кабинета. В углу-черное знамя, над окном плакат: «Советы-без большевиков».

— Привет, Нестор, — устало поздоровалась Галя. — Вот привела к тебе деникинскую лазутчицу. Принимай, так сказать, с рук на руки. Только… рук-то своих особо не распускай до её прелестей, знаю я тебя.

Нестор оторвался от карты, огладил пышные, черные волосы. Его востренькие, мышиные глазки заблестели. Он засунул большие пальцы рук за светлые ремни портупеи, вышел из-за стола. Обошел вокруг Белоглазовой, рассматривая ее как рабыню на арабском невольничьем рынке. Одернул плотную английскую гимнастерку, поправил на груди Орден Красного знамени. С большевиками опять разошлись, но награда заслужена кровью в сражениях с белыми, а те как были лютыми врагами, так и остались.

— Ну-ка, ну-ка, — ходил гусаком Батька. — Хороша штучка. Оставь нас, Гапа.

— Я тебя предупредила, Нестор, — сказала Кузьменко и, взглянув выразительно на Анну, вышла.

— Может, чаю? — предложил Махно. — Или вы, мадам, предпочитаете исключительно кофèй?

И не дождавшись ответа, взял вежливо Белоглазову за руку, усадил бережно на широкий, с пышной розовой подушечкой стул у стола. Сам Махно вернулся на свое место. «Махновцы поголовно геморрой что ль страдают?» — усмехнулась про себя Анна.

— Я очень рад, что вы сами решились, так сказать, признаться, что вы… хм… белая шпионка. Знаю, знаю, вас прозвали Белой бестией за ваши прошлые военные, героические заслуги. А потому вдвойне приятно, что вы сделали правильный выбор. Мы, анархисты — коммунисты единственные кто несет народу настоящую свободу, радеет за его процветание. Ну посудите сами, когда Ленин с Центральной радой заключили союз с немецко-австро-венгерскими правительствами и рада впустила на Украину иноземные полчища для ликвидации революции, мы, махновцы, первые встали на борьбу с оккупантами. Не ваш Деникин, не большевистские комиссары, а именно мы. И народ пошел за нами. Да, и полилась кровь под нашим знаменами, и под влиянием нашего лозунга: жить свободно и строить новую общественную жизнь на началах свободы, равенства и вольного труда или умереть в борьбе против тех, кто мешает нам в достижении этой великой цели. Это была святая кровь. Меня порой обвиняют в шовинизме, мол, я ратую только за вильну Украину. Нет, мне дорога, поверьте, и Россия, её народ. Я, истинный украинец, не знающий украинского языка. Смешно? Отнюдь. Кто теперь предлагает говорить только на мове? Это требование не от украинского трудового народа. Оно-требование — тех фиктивных «украинцев», которые народились из-под грубого сапога немецко-автро-венгерского юнкерства. Эти украинцы не понимали одной простой истины: что свобода и независимость Украины совместимы только со свободой и независимостью населяющего её трудового народа, без которых Украина ничто. Мы любим всех людей, независимо от национальности. Вы наверняка слышали об атамане Григорьеве. Славный воин, это он поднял мятеж против большевиков. На его сторону встали многие красные командиры, уставшие терпеть беспредел ленинско-троцкистских комиссаров, которые предали революцию — грабят продразверсткой народ, запретили свободу слова и свободную левую печать, узурпировали власть. Так вот, я лично застрелил атамана, потому что он, куда бы не пришел, всюду устраивал резню еврейского и русского населения. А мы с жидами и москалями не враги, если они как и мы борются за правое дело трудового народа и трудового же крестьянства.

От слов «с жидами и москалями» Анна поморщилась. Раз такой всечеловеческий заступник-интернационалист, мог бы сказать что не враги с евреями и русскими. Неуважительно.

Завершив многословную речь, Махно отхлебнул чаю. Анна с интересом на него смотрела и думала для чего он перед ней распинается и когда наконец перейдет к делу.

По приезде в Ольшанку Бекасова сразу увели и Анна его больше не видела. Встречался ли уже ротмистр с Махно и если встреча была, то чем она завершилась? Что Петя наговорил Батьке? И еще из головы Белоглазовой не шел разговор, что состоялся по дороге у нее с Галей. Кузьменко разоткровенничалась и сказала, что ей невыносимо больше терпеть многочисленные измены Махно. Он влачится за каждой юбкой, при чём не всегда чистой. Наградил её нехорошей болезнью, от которой она неимоверно страдает. Но больше всего мучается её душа. Она бы ушла от Батьки, но ей тяжело думать, что Нестор будет принадлежать другой женщине. «Однажды ночью даже решила его пристрелить, — сказала Галя и как бы невзначай добавила, — Нестор все время держит запасной револьвер под подушкой на своем любимом кожаном диване в штабе. Я ему предлагала спать на нормальной кровати, ну нет же, упрям как ацтекский истукан. А диван узкий, еле умещаемся вдвоем».

Анна взглянула на тот самый аристократичный из черной кожи диван, невесть откуда появившийся в глухом селе. Вероятно, какой-нибудь купец привез его из Киева и очень любил на нем нежиться, пока махновцы его не повесили. Их врагами являются все буржуи и помещики, без разбору.

— А хотите вина? — вдруг предложил Махно.

— Хочу, — искренне ответила Анна. — Я тоже рада, что вы верно оценили мой поступок. Предательство — страшный грех, но когда оно идет во благо, это уже не предательство, а мудрое, богоугодное решение. Я давно поняла, что Белое движение обречено и не потому что оно преследует неблагие цели. Нет, цели, как и у вас, тоже благие-свобода и демократия. Но это лишь слова. Потому что чистого результата можно добиться только чистыми руками. А руки генералов-добровольцев замараны по самые плечи. В первую очередь тем, что именно этими самыми руками они развалили великую империю. Да, с огромными недостатками, язвами, но великую. Это они не смогли уговорить императора сначала не влезать в войну, потом победить в ней. Это они, скинув царя, отдали власть в руки ничтожества Керенского, а потом не смогли избавиться от него, когда поняли, что он окончательно губит Россию. Это с их попустительства пришли к власти большевики. Какая может быть им вера? Я воевала не на их стороне, а временно вместе с ними, против комиссаров, а теперь поняла окончательно, что мне с ними не по пути.

Анна говорила дежурные фразы, а сама думала о другом — почему Галя решила рассказать ей о своих женских переживаниях, больше некому что ли? Но главное для чего она намекнула про револьвер под зеленой подушкой? Так и тянет заглянуть под эту подушку. И Нестор какой-то странный. Начал читать ей лекцию про «хороших махновцев».

— Брав! — театрально захлопал в ладоши Махно. — Брависсимо. «Чистого результата можно добиться только чистыми руками». Еще раз браво-какой слог, какая экспрессия. Ух! Вам нужно выступать перед толпой, она вас будет носить на руках.

— Устала я, — провела рукой по лбу Белоглазова, подошла к дивану, опустилась на него, облокотилась на подушку.

Махно почесал пальцем под востреньким глазом, посопел. Потом скорым шагом направился к шкафу, открыл скрипучую дверцу. На полках выстроился ряд разнокалиберных, разноцветных бутылок. Всплеснул руками, словно видел их впервые: «Надо же!»

А Белоглазова засунула руку под подушку. Там действительно оказался револьвер. Его холодная сталь приятно остудила ладонь. По телу побежали мурашки. Вот он нужный момент. За этим и пришла — ликвидировать Махно. Это первая задача. Переориентировать прорыв махновцев — задача, конечно, не менее важная. Но без Батьки рассыпется вся его армия и разбить ее будет гораздо легче. Однако есть и обратная сторона медали — без Махно в его войске наступит полная анархия и куда ломонутся повстанцы, где их встречать, вообще будет непонятно. Интересно, зачитал Бекасов Батьке письмо комиссара Егорова? Анна знала его наизусть:

«Уважаемый Нестор Иванович! Командование Красной армии в моем лице призывает вас забыть прежние разногласия и обиды и перед лицом страшной белогвардейско — петлюровской опасности, объединить наши усилия в борьбе с контрреволюцией. А потому направляю вам, в качестве нашего к вам расположения, племянницу Главкома ВСЮР, генерала Антона Деникина — Полину Николаевну Деникину, задержанную нами во время рейда по тылам белых. Предвижу ваш вопрос — для чего конкретно она может понадобиться вам сия дама? Отвечаю. Вы предложите обменять её генералу Деникину на ваш выход из окружения, в котором оказались — с одной стороны генерал Слащёв, с другой Петлюра. Выход на юг, в направлении Одессы. Деникин, скорее всего, согласится. Однако вы ударите по деникинцам вместе с нами одним числом — 12 сентября. Вы под Уманью, мы со стороны Белой церкви, одним часом — ровно в 5 утра. Мы погоним белых так, что они забудут как их зовут. Но даже если Деникин не пойдет на сделку, мы заставим Главкома, на всякий случай, перебросить часть своих войск на юг, а значит совместный наш с вами удар будет более эффективным. Итак, 12 сентября, 5 часов утра. Смерть врагам революции, да здравсвуют трудовой рабочий класс и крестьянство! Вся власть Советам! Победа будет за нами!

С наилучшими пожеланиями, командующий 14 армией РККА

Александр Егоров».

Анна провернула пальцем барабан револьвера, но не разобрала есть ли в нем патроны. Нужно подождать.

— Вы уже встречались с моим компаньоном ротмистром Бекасовым? — спросила она.

— Бекасовым? Хм. Да я, знаете ли… давайте выпьем.

Махно наконец выбрал зеленую плоскую бутылку, открыл зубами пробку, понюхал.

— Чистейшая, кажется, на имбире. Или вам французского вина? Здесь, смотрю, даже бургундское Пино Нуар имеется.

— Мне всё равно, привыкла и к крепким напиткам. Правда, некоторое время болела, в рот не брала, отвыкла.

— Болели? Я знаете ли, тоже иногда болею, при чем так, что аж голос пропадает. И тогда я оказываюсь в очень затруднительном положении. Публика ждет-с, а слов-то и нет, одни движения глаз, рук и всего тала.

— Вам наверняка часто приходится выступать, Нестор Иванович, ведь идеи анархо-коммунизма требую постоянного разъяснения массам.

— Да-а, очень часто, по дню два раза, а то и три. Стаканы, где же стаканы! Ах вот они, родимые.

Махно достал из шкафа два высоких фужера для шампанского, обдул. Один поставил напротив Анны, наполнил его прозрачным, вероятно, чищенным молоком, самогоном:

— Так, о чем мы? Ах да, о деле.

— Именно, — взяла бокал Белоглазова и пригубила пахучую жидкость.

Самогон был крепким, обжег язык. А Махно, не предложив чем-либо закусить, выпил сам целый фужер, крякнул, занюхал подвижным носом рукавом своей гимнастерки.

— Так вот, — сказала Анна, обмахивая рот рукой. — Бекасов вероятно вам уже пересказал якобы письмо комдива Егорова. Обоюдное наступление 13-го числа в 9 часов вечера, — специально изменила дату и время Анна.

Но Нестор Иванович на это не отреагировал. Даже бровью не повел. «Хорошо», — только и сказал он.

— План придумал начальник ООП Добровольческой армии полковник Куропаткин. Когда вы еще были комбригом 3-й Заднепровской бригады, наверняка с ним встречались.

— Кончено встречался. Давайте еще выпьем, — сказал разомлевший Махно. Самогон на него подействовал молниеносно и зубодробительно.

После второго фужера Нестор Иванович начал клевать носом, после третьего опустил голову на скрещенные на столе руки.

Анна доволокла до дивана, взгромоздила на кожаную обшивку.

— Благодарю, — заплетающимся языком произнес Нестор. — Жарко, дышать нечем.

Он начал расстегивать гимнастерку. Анна помогла снять портупею. Из последних сил Нестор стянул с себя нательную белую рубаху, протянул к Белоглазовой руки, но тут же рухнул на подушку, захрапел.

На его груди, чуть выше правого соска, была выколота синяя татуировка: «Савелий Пруткин».

— Вот как, Пруткин, значит, — покачала головой Анна. Не даром мне Галя про актеров в Ольшанке рассказывала. Лицедей. Ну а револьвер-то заряжен?

Вынула из-под подушки наган, откинула барабан. Он был полностью заряжен.

«Ну, Галя, ну молодец. Решила подставить мне провинциального актера. Я бы его пристрелила и не нужно было бы устраивать спектакля со взрывом штаба. Актеришку-то ей не жалко. А как красиво говорил, Лазарем заливался про прелести анархизма. Да и я, дура, перед ним распиналась».

Анна взвела курок, выстрелила в потолок. С него посыпалась пыль.

Почти сразу дверь распахнулась. На пороге стояли: Галя Кузьменко, Костя Талый и… почти в точности такой же как на диване — Нестор Махно. Где-то сзади, на улице, кажется, промелькнула голова Бекасова. «Значит, Петю уже не держат взаперти. Поверили?», — подумала Анна.

«Новый» Махно, в отличие от лежащего на диване, имел молодцеватый, свежий вид. Как и актер Пруткин с вострыми глазками и востреньким же носиком. Одет был в гусарский австрийский китель с белым обкладом. На копне смоляных волос — высокая каракулевая шапка, сдвинутая на затылок. Глаза подвижные, движения резкие.

— Что, змея, укусила мого Батьку? — ядовито спросила, подбоченившаяся Галя. В её руке был большой черный маузер. На лице — сарказм и вызов.

— Ай-ай-ай, — мотал головой Костя Талый, — как нехорошо.

Очередной Махно прошел в комнату, снял шапку, бросил на стол.

— Значит, все же убила меня, Бестия. Ха-ха. А красивая, глас не отвесть, корниловский мундир сидит на стройной фигуре как влитой, жаль будет вешать.

— Ну-ну, — возмущенно произнесла Кузьменко.

— А ты не вешай, — спокойно ответила Анна, протягивая Батьке револьвер. Тот его взял, заглянул в дуло, зачем-то понюхал. Сказал:

— Как же не вешать, когда ты меня убила? А Лёве Задову говорила, будто разочаровалась в Белом движении, сама давно хотела к нам податься. Он, наивный, и поверил.

— Я ей о нагане под подушкой рассказала, она и клюнула, — сказала Галя. — Мизансцену с актером придумала. Хорошо, правда?

— Ну и чему ты радуешься? — ухмыльнулась Анна. — Недаром от тебя Нестор по другим бабам бегает, с такой дурочкой долго не проживешь, сам рехнешься.

— Что?! — вздыбилась Галя.

— Таких режиссеров из погорелого театра и близко к подмосткам сцены подпускать нельзя. И Савва ваш Пруткин актеришка бездарный.

Кузьменко заулыбалась:

— Неужто раскусила?

— На нём печатными буквами написано кто он есть, — кивнула на лежащего трупом актера, на груди которого отчетливо была видна татуировка.

Галя, Махно, Талый подошли к дивану. В комнату вошел и ротмистр Бекасов. Странно, но его никто не остановил.

Кузьменко пожевала губами, почесала нос стволом маузера:

— Промашка с моей стороны вышла, не доглядела.

— Зачем же ты тогда меня… то есть актера застрелила? — спросил Нестор Иванович.

— На кой он мне сдался, стрелять его еще, — Белоглазова, подошла к Савве, зажала ему нос. Тот через несколько секунд раскрыл рот, захрипел, потом, когда нос был отпущен, захрапел, перевернувшись на бок.

Анна вытерла пальцы о полу корниловского кителя. Брезгливо поморщилась:

— Бригадой командовала, красных по степи как куропаток гоняла, меня на такой мякине не проведешь. Слышала что Махно — орел, а этот какой-то кур общипанный. Провал, Галя, полный провал. А ты… Петя.

Она подошла к ротмистру, взглянула в его карие глаза. Впервые Анна ничего не смогла в них прочитать. С размаху ударила ладонью по щеке. От неожиданности ротмистр отпрянул, схватился за запылавшее в миг лицо. Рука у бывшей атаманши была тяжелая.

Махно и Галя вдруг рассмеялись. Кузьменко приобняла за плечи Анну, примирительно сказала:

— Будет скандалить, подруга. Сама пойми, я не могла тебя не проверить. Но палила-то всё же зачем?

— Над вами поиздеваться. Вы надо мной хотели, я над вами. Квиты.

— А ежели бы сходу тебя пристрелили? Все что надо нам уже Бекасов рассказал.

— Не пристрелили бы. Разве можно доверять лишь Бекасову? Гад, — бросила она в адрес ротмистра.

— Ну, полно, — сказал Махно.

Позвал повстанца, велел «унести вон вонючее тело». Крупный как медведь казак схватил подмышку актера, поволок из хаты. Пруткин пришел в себя, начал брыкаться, укусил казака за руку, получил за это по затылку.

— А кроме того что Савва не орел, еще до того как увидела татуировку, как поняла что он это не я? — с интересом спросил Махно.

— Сходу начал убеждать меня в исключительности анархо-коммунизма, говорил политическими штампами и лозунгами.

— Штампами? Ха. Это он оплошал, — почему-то смутился Нестор Иванович. — Я с людьми всегда человеческим языком говорю. Велю выпороть бездарника.

— Да будет тебе, Нестор, пыжиться, — сказала Галя. — Здесь-то Савва как раз в точку попал, именно лозунгами, как правило, перед народом ты и выступаешь. Надо проще, тогда все пойдут за нами.

— Ты еще меня учить будешь! — вдруг вспылил Махно. Его прищуренные глаза под тяжелыми надбровными дугами налились кровью. — Все вон! Пошли! Желаю лично с Анной побеседовать.

Галя хмыкнула, покривилась, взяла под руку Бекасова:

— Пойдемте, ротмистр, и нам с тобой есть о чем поговорить, с глазу на глаз.

Бекасов взял «красную валькирию» за руку, как на балу повел к двери.

Махно бросил им вслед:

— Проваливайте же скорее!

Увидев раскрытый шкаф и бутылки в нём, сначала закрыл дверцу, потом крикнул:

— Закуски что ль принесите!

За плечом Гали появился казак:

— Сию минуту, Батько.

Кузьменко обернулась:

— Боишься, на сухую бестия не пойдет?

— Дверь за собой закрой!

Когда дверь все же захлопнулась, Махно опустился на кожаный диван. Тут же приподнялся, внимательно оглядел — не осталось ли чего скверного от актера. Погладил обивку, наконец уселся.

— Этот диван мне купец Самоедов продал. Хотел с собой в Елисаветград увести, когда Петлюра наступал, но уж больно мне это ложе понравилось. За 20 целковых золотом уступил, скупердяй. Не захотел торгаш брать мои кредитные боны. Дурак. Теперь они ходят получше немецких марок. Ну давай, бестия, рассказывай что вы там супротив меня в Ставке удумали.

— А ты-то настоящий Махно? Может, еще один лицедей. Распинайся тут перед вами.

— Настоящий, настоящий, не переживай.

— Бекасов вам наверняка уже огласил письмо Егорова. Якобы Егорова. Мне его повторить?

— Повтори, голубка, а я послушаю.

Анна слово в слова пересказала придуманное полковником Васнецовым послание командарма Батьке. Только дату и время уже назвала верные. 12 сентября, 5 часов утра.

Махно выслушав Анну, подошел к окну, отодвинул коричневую занавеску. Куда-то долго смотрел, резко обернулся:

— Значит, 12-го в 5. Не знаю, врёшь ли ты, голубка или говоришь правду. Если врешь, мне очень будет обидно. Не знаю чего тебе тут наплел актер, может повторюсь, и всё же скажу. У меня очень много врагов. Меня ненавидят и большевики и белые, и петлюровцы, раньше ненавидели немцы с австрияками и венграми, гетманцы. Многие не любят меня и здесь в созданной же мною армии. Не любят, а терпят. А за что? Знаешь, однажды мы с товарищами решили взорвать в моем родном Гуляйполе штаб немецко-австрийского командования. Я даже переоделся в женское платье, наложил на лицо грим. Да-да, не смейтесь. И пошли мы с товарищем Лютым к штабу. Когда мы приблизились к зданию, мы заметили что в зале находятся веселящиеся по поводу какого-то праздника дамы и дети. И я сказал Пете — нельзя убивать детей. За что они должны погибнуть среди палачей? Лютый меня не поддержал, но мы ушли, не взорвав штаба. Позже меня осудили за мягкотелость и товарищи Марченко, Рябко и многие другие. А я продолжал настаивать — убивать ни в чем неповинных людей даже ради великой цели нельзя. Нельзя! И сейчас так считаю. Так кто меня не любит? Тот у кого самого руки в крови.

— А вы, Нестор Иванович, значит, ангел небесный и на вас крови невинных нет.

— Война есть война, не я ее придумал и начал. Но просто так, беспричинно я никого не убиваю. Кстати, тот штаб в Гуляйполе мы так и не взорвали. Собрались идти в другой раз, да напоролись на гетманскую варту. Пришлось драться, взяли в плен голову варты. Собирались его повесить, да среди вартовых был наш человек, пришлось всех отпустить. Но шум поднялся большой, было уже не до штаба. Однако меня беспокоит вот что, голубка.

— Не называйте меня голубкой, Нестор Иванович.

— Да, вы не голубка, вы черный лебедь. Внешне, а внутри — бестия. Ах, аж жилы сводит, глядя на вас. Сладкая отрава. Так вот. Деникин от имени комиссара Егорова предложил нам наступление на Умань точно в тот день и в тот час, который до этого назначил уже я.

— Не может быть! — искренне удивилась Анна. И в самом деле, как могло произойти такое совпадение.

— Вот и я думаю — не может быть.

— Если только…

— Что?

— Именно вы определили дату и время прорыва?

— Ну… начальник штаба Витька Белаш изначально предложил, карты со стрелками мне показывал. Перегоновка — Умань, 12 сентября.

— Разве непонятно?

— Что?

— Я думала батька Махно более сообразительный командир.

— Ну-ну! Вы хотите сказать, что…

— Наконец-то догадались. Липовое послание от Егорова сочинял начальник ООП полковник Куропаткин. Как Белаш мог узнать его содержание? Только если он связан с контрразведкой Деникина.

— Подождите, я действительно уже запутался. И что тогда получается? Мы начинаем наступление на Умань 12-го, а там нас ждет усиленная дополнительными полками армия Слащёва. То есть, ловушка для Махно. Ну а если Деникин согласится в обмен на вас, госпожа племянница, предоставить нам южный коридор для выхода?

— Вы уже сообщили в Ставку, что согласны на такую сделку?

— Да. Ординарец отправлен на телеграф, ждем ответа. Если Деникин согласится, он будет думать, что мы пойдем именно на юг, а мы ударим на северо-востоке.

— Не будет он так думать.

— Почему?

— Зная ваше упрямство и упорство, генерал будет уверен, что ваше предложение не более чем уловка и вы обязательно начнете прорыв под Уманью.

— Мудрёно.

— А значит основные войска добровольцев будут сосредоточены именно на севере.

— А значит, — повторил Махно. — Витя Белаш предатель. Ну курва пархатая.

— Вы же не шовинист. Во всяком случае так вас представлял Пруткин, наверняка со слов Гали.

— С языка сорвалось. Эй, Семён!

В комнату заглянул медведеобразный казак:

— Сейчас, Батько, закуска будет готова.

— К черту закуску, Белаша сюда! Живо! И Зинька!

Задов явился почти сразу, деланно поклонился Анне. Белаша же по словам посланного за ним повстанца, нигде нет.

— Та-ак, — протянул Махно, вытирая взмокшее лицо шапкой, — просмотрел ты, Лёва, врага революции. Убёг. Может, и ты с ним заодно?

Лицо Задова посерело, провисло, двойной, подбородок вдруг ставший безвольным, задергался.

— Да в чем дело-то, Нестор?

— А в том, что эта падла Белаш, которого я считал другом, связан с деникинской контрразведкой.

В этот момент в хату вошел сам Белаш, приветливо улыбаясь.

— Рыбу в Синюхе ловил, — сказал он. — Двух щук и сома вытянул.

— Сома? — подскочил к нему Махно. — Да ты сам, гляжу карасик.

Махно схватил Виктора Федоровича за отворот английского френча, дернул так, что с него отлетели верхние пуговицы. Начальник штаба от неожиданности раскрыл рот, облизал квадратные рыжие усики:

— Н-не понимаю.

— Ты, паршивец, план прорыва из окружения составлял! Ты лободырник, мне его насоветовал! 12-го в 5 утра.

— Я, Нестор. И что?

— А то, что именно это число и время придумали в контрразведке Деникина.

— Как же так? — округлил глаза Лева.

— Вот так.

Махно обернулся к Анне, попросил еще раз озвучить послание якобы от комдива Егорова. Белоглазова повторила текст.

— Ну тоже самое мне сказал и Бекасов, — почесал за ухом Задов. — Действительно странно. Надо разобраться.

— Чего тут разбираться! — кипятился Махно. — А ну снимай амуницию, — стал он рвать на начальнике штаба портупею, но она была крепко затянута, не поддавалась. — Под канчуками с горилкой все расскажешь.

— Да погоди, Нестор, — наконец пришел в себя Белаш. — Уймись. Да, у меня есть осведомитель в Ставке Деникина.

— Осведомитель?! — изумился Задов. — Почему я не знаю?

— Это мой дальний родственник. Он просил, чтобы никто не знал его имени. Я и сейчас его не назову, хоть режь меня на ремни, Нестор. Это для общего, нашего революционного блага. Да, он мне донес информацию, что в Ставке было совещание, на котором и решили забросить махновцам утку. Через кого не сказал. Но сообщил, что Махно будет предложено прорываться в определенный день и час, о котором он мне и поведал.

— Предположим, — немного остыл Махно. — Но почему ты мне о задумке беляков не сказал? Для чего же совершать прорыв по указке белой контрразведки? Это же ловушка для Махно!

— Да в том-то и дело, что ловушка дырявая.

— Как так?

— В Ставке наверняка думают, что ты разгадаешь их уловку и сделаешь наоборот, по — своему. Поэтому заранее я тебе ничего и не сказал, ну а теперь, когда появилась бестия, всё срослось.

— Опять не понял. Алешка Чубенко поехал на станцию давать телеграмму Деникину, где я прошу в обмен на жизнь бестии, — Махно кивнул на Анну, — дать нам окно на юге. Впрочем, вы знаете. Что же из этого выйдет, Чубенко еще не возвращался?

— Нет, — хором ответили начальник повстанческой контрразведчик и начальник штаба.

— Ладно, — уже совсем мирно сказал Батька. — Подождем ответа Деникина. Спектакля с моей гибелью в любом случае отменять не будем. Где меня подорвете?

В дверь заглянул казак:

— Так закуску нести али нет?

— Неси, — кивнул Нестор Иванович.

Задов подсел к Махно:

— Все уже продумано. Завтра утром в Ольшанку приедут командиры частей, комиссары. Я позвал и заместителя начальника штаба Петлюры, якобы для обсуждения продления перемирия и покупки у них новой партии оружия. Пригласил из Благовещенского и солдат немецкого революционного Комитета, для массовости. Будет человек пятнадцать.

— Ну, — нетерпеливо забарабанил Махно пальцами по колену. Резко поднялся, вынул из шкафа первую попавшуюся бутылку, не нюхая что в ней, налил в пустой фужер, из которого пил актер Пруткин. Залпом осушил.

В этот момент казак наконец принес закуску — нарезанное сало, чесночную колбасу, зеленый лук, каравай серого хлеба, миску с красными мочеными помидорами. Махно нетерпеливо выхватил у него тарелку с колбасой, оторвал кусок, запихнул в рот, морщась разжевал:

— Не горилка, а адский огонь. Ух. Ну, дальше.

— Сбор назначен на 10 утра в бывшем магазине купца Овчинникова, за хлебными амбарами, у церкви. Там просторно, правда хлама много. Но это не важно. Ну ты, Нестор, знаешь, тебе там предлагали жилую квартиру сделать.

— Мне таких хором не надобно, люди должны видеть, что я человек скромный, один из них.

— А в 9 утра в том же магазине, на который хлопцы уже приколотили табличку «штаб», ты якобы будешь проводить экстренный военный Совет с членами Революционного комитета повстанческой армии Украины. Туда сгоним переодетых актеров и пару человек из пленных деникинцев, что служат теперь у нас. А в половине девяотого, ты Нестор, в центре села проведешь небольшой митинг.

— По поводу.

— Ты умный и языкастый, придумаешь что людям сказать. Ну, мол, белые орды деникинцев окружили нас со всех сторон, мы должны собрать все силы, чтобы в нужный час дать им решительный отпор. В таком духе. Затем, после митинга, пойдешь в штаб. Я сначала хотел пожертвовать Бекасовым, он ведь похож на тебя, а потом подумал-нет, кто-то обязательно увидит, что он это не ты.

— Что же, решил пожертвовать мной?

Задов запнулся, не зная что сказать в ответ. И не стал на это отвечать, продолжил:

— У купца Овчинникова был большой погреб. В него два входа и выхода. Один в доме, другой со стороны церкви. Спустишься в него, спокойно уйдешь, а Бекасов подорвет штаб, вместе с «командирами». От тебя, Нестор найдут только сапоги и любимую папаху. Ничего не поделаешь, придется ею пожертвовать. Ах, да, чуть не забыл. В штаб ты войдешь вместе с госпожой Белоглазовой, лазутчицей. Она якобы всех и взорвет.

— Вместе с собой? — спросила Анна.

— Ну зачем же губить такую красоту! Мы с вами уже вроде договорились — вы сообщите о гибели Махно Ставке. То есть, покинете штаб через подвал вместе с Махно. Общей организацией спектакля занимается Галя.

— Один она уже успешно провалила. А Бекасов, что будет с ним?

— Ох уж эти женщины, — развел руками Лева. — Он же вас фактически предал, а вы о нём печетесь. Ротмистр, как я уже говорил, и приведет взрывной механизм в действие. Пожертвует, так сказать собой, ради общего дела. Вернее, ради вас.

— Да, но…

— Никаких «но». Мы ему предложили на выбор — или он отправляется в Ставку, а вы героически погибаете в штабе, или вы сообщаете Деникину о смерти Нестора Ивановича, а он улетает на небеса. Ротмистр, как офицер, разумеется, решил умереть сам.

— А говорите — предал.

— Как женщину предал, всю ночь развлекался с вольными гетерами, ха-ха. Их тут достаточно. Впрочем, меня мало интересуют ваши взаимоотношения. Бомба в штабе — целый ящик динамита — уже заложена. Достаточно будет рядом взорвать гранату. Вы с Бекасовым их много с собой привезли, ха-ха. И у нас хватает. Как тебе план, Нестор?

— Мне нравится. Выпить хотите? Нет? Ну тогда оставьте все меня, я устал, спать хочу. Никого кроме Гали ко мне не пускать.

Кожаный диван издал жалобный скрип, когда на нем развалился Нестор Махно.

«Законченный алкоголик, недалеко ушел от Пруткина. Галя попала в точку, — подумала Анна. — От одной рюмки в осадок выпадает. Нужно осмотреть заминированный «штаб». Лучше вместе с Махно, когда он проспится. Вознести его на небеса прямо сегодня».

10 сентября 1919 года, Таганрог, ставка Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина.

Антон Иванович стоял у раскрытого окна, перебирал пальцами телеграфную ленту. Её принес Главкому начальник контрразведки Васнецов, который теперь сидел сзади у камина и курил папиросу. Это было послание от Махно. «… Если желаете сохранить жизнь своей племяннице, предоставьте коридор для выхода из окружения моей армии в районе Семёновки и Заряновки 12 сентября сего года с 3 до 9 часов утра. В противном случае, ваша племянница будет расстреляна…».

— Махновцы требуют ответа, — обернулся генерал на Васнецова.

— Я его уже дал? — ответил полковник.

— Вот как?

— Разумеется. От вашего имени отказал Махно. Написал, что вам дорога жизнь любого человека, особенно родственника. Но как главнокомандующий освободительной Добровольческой армией, вы не можете судьбу одного человека ставить вровень с судьбой всей России. Вы бы ответили иначе?

Деникин снял тонкие очки в золотой оправе, убрал в карман полосатого английского костюма, который накануне ему купила жена. Ксения Васильевна в муже души не чаяла. И это иногда пугало Антона Ивановича — что эта красавица нашла в нём, практически уже старике? Да, они знакомы давно, но она с радостью согласилась выйти за него замуж в столь тяжелый для страны и самого Деникина час. И теперь только Ксения вдыхает в него силы своей любовью, заботой и преданностью.

Генерал сел за стол, убрал в ящик ленту, поправил фотографию Ксении в карнавальном костюме, сделанную в Париже еще до страшной российской смуты.

— Я ответил бы точно так же, Петр Николаевич, — ответил генерал. — Но что же теперь предпримет Махно и как поступать нам?

— Всё идет по плану, Антон Иванович. Авантюра с посланием Егорова удалась.

— Поясните.

— Видите ли… Бестию и Бекасова разоблачили или они разоблачились сами.

Генерал потряс головой, надел снова очки:

— Совсем потерял нить. Я изначально был против этой авантюры, Петр Николаевич. Объясните, наконец.

— Ваш порученец Протасов имеет сношения с махновцами.

— Что?!

— Да. По моей просьбе, разумеется. Начальник штаба повстанческой армии Белаш — его дальний родственник по линии жены. Через третьих лиц он встретился с адъютантом Белаша, сказал, что служит в штабе Деникина и за некоторое вознаграждение мог бы предоставлять важную информацию. Так и в этот раз он сообщил человеку Балаша, что деникинцы решили подбросить Махно «утку» с предложением начать прорыв в определенном месте, день и час. То есть, я продублировал информацию, которая содержалась якобы в письме Егорова Махно. Саму суть операции — с племянницей и красноармейцем Шиловым, их настоящие имена, разумеется не раскрыл.

— Но для чего?

— Двойной капкан для Нестора Ивановича.

— Вы уверены, что он попадет хотя бы в один?

— Если не он, так его банда. Всё же надеюсь, Белоглазова и Бекасов выполнят возложенную на них миссию, ликвидируют до 12 — го числа Батьку.

— Думаете, они еще живы? Сами же сказали, что возможно их разоблачили.

— Да, возможно. Но если бы разоблачили полностью, Махно бы не прислал эту телеграмму. Его угроза расстрелять племянницу — не более, чем угроза. Пока не выберется из окружения, будет её беречь. Но выбраться, думаю, ему не суждено. Бестия сделает свое дело.

— А что же теперь делать нам?

— У меня нет сомнений, ваше высокопревосходительство, что Махно пойдет от обратного. После того как мы ему отказали в… хм… сделке, начнет прорыв 12-го, на юге — как раз в районе Семёновки и Заряновки, где он и просил дать ему окно. Именно туда нужно стянуть наши основные силы.

— А север, северо-восток оголить?

— Ни в коем случае, там оставить резервный Литовский полк. В крайнем случае, мы сможем довольно быстро перебросить войска на север.

— Быстро перебросить, — недовольно повторил Деникин. — Как у вас всё просто, Петр Николаевич. И это, извините, не вам решать. Мы посовещаемся с начальниками штабов и примем решение. Вы понимаете, что ошибка нам будет стоить очень дорого?

— Прекрасно понимаю, Антон Иванович.

— Вы свободны, Петр Николаевич. Можете идти.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — сделал упор на «высоко» Васнецов.

Встал, поклонился, вышел быстрым шагом. В приемной задержался у стола Протасова, который спокойно читал газету.

— На вас больше не выходили люди Белаша?

— Нет, господин полковник, — поднялся поручик, оправляя китель.

— Если что, немедленно мне доложите.

— Разумеется, господин полковник.

10 сентября 1919 года, село Ольшанка (Маслово), Елисаветградский уезд, Херсонская губерния.

Белоглазову и Бекасова разметили на постоялом дворе корчмы, что находилась сразу за обветшалой, крашенной еще в прошлом веке, церковью. Собственно, этот двор не был отделен от кабака, где всегда пребывало полно народу — и местных крестьян, и повстанцев, а находился в пристройке, в которую можно было попасть с лестницы за кухней. Здесь размещалось с десяток номеров, которые тоже никогда не пустовали, ибо сдавались за 1,5 рубля в час для встреч с «легкими» дамами, коих понаехало в Ольшанку из Киева и Екатеринослава огромное количество.

В два отдельных номерах, в разных концах коридора, определили Анну и ротмистра. Внизу, не забывая про выпивку и закуску, за ними присматривали отряженные Задовым повстанцы. Старшим этих соглядатаев был назначен, потому как сам напросился, Костя Талый.

Через три часа, после того как Анна вернулась со встречи с актером Прутковым, а потом и Батькой, к ней в комнату постучался Костя. Белоглазова лежала на продавленном диване прямо в мундире, расстегнув китель на несколько пуговиц. Нужно было думать, но в голову как назло ничего не лезло. Да еще пьяные махновцы внизу орали так, что звенело в ушах.

Костя даже не постучал, а поскребся. Анна почему-то сразу поняла, что это он. Когда вошел, она даже не обернулась, а Талый подошел к ней, наклонился, рассчитывая на поцелуй.

— Потом миловаться будем, — строго сказала Белоглазова. — С чем пришел?

— Да-к… Сейчас, в горле пересохло.

Взял графин с водой, начал пить прямо из горлышка. Часть воды вылил на лицо.

— Я не хочу чтобы ты завтра погибла, — сказал он.

— Догадываюсь. А что, есть шанс?

— Махно тебя не отпустит в Ставку. Чубенко принес ответ от Деникина. Он не согласился на сделку с «племянницей».

— Что и следовало ожидать.

— Вот именно. Ты Махно теперь не нужна, закроет завтра в подполе вместе с твоим ротмистром и подорвет. Ну а сам выберется через погреб у церкви.

— Печально.

— А ты спокойна как египетская мумия.

— Надо же какие глубокие исторические познания, Костя. Ты меня приятно удивляешь.

— Прекрати. Я тебя люблю.

— Знаю.

— А ты меня?

Костя опять полез целоваться. На этот раз Анна его с силой отпихнула, села на диване, поправила волосы.

— Сказала же — потом. На Лазурном берегу. Ха-ха.

— На Антибе? Ладно. Короче, из магазина Овчинникова не один, а два подземных выхода. Второй ход ведет к берегу Синюхи. Люк находится в дальнем углу склада, за большим сундуком. Купец боялся пожара, проложил под землей трубы к реке, установил там ручной насос. Проход небольшой, но пройти можно. Словом, когда Махно уйдет через основной ход и оставит тебя внутри, выберешься через запасной. У выхода будет стоять лодка. Переберешься через Синюху, увидишь впереди Степановку. На окраине я буду тебя ждать на тачанке. Уйдем быстро, никто не заметит, а там ищи нас.

— А Бекасов?

— Что, Бекасов? Опять ты про него, сдался он тебе. Штаб-то должен кто-то взорвать. Иначе-как? Пусть проявит офицерский героизм. Ха-ха.

Талый не рассмеялся, залаял, отчего Анне захотелось разбить о его голову графин. Но Костя предлагал дельное, она пока не понимала что из этого выйдет, но другого варианта нет и не будет.

— Без ротмистра не пойду.

— Ладно, — вздохнул Костя. — Я это предвидел. Черт с ним. Взорвет динамит не гранатой, а детонатором с бикфордовым шнуром, спрячу там же в ящике. В сенях для тебя на полке, за коробкой из-под табака будет лежать браунинг и граната Миллса. Аккуратнее с ней. Впрочем, не мне тебя учить. Уйдем втроем, а потом пусть проваливает на все четыре стороны. А мы с тобой заглянем в Гавриловку, на Днепре. Там на краю залива, под ветлой батькины хлопцы спрятали немало золота не черный день. Точнее — от дерева — влево, если стоять лицом к реке. В пяти саженях будет большой гранитный камень с красной макушкой, вот под ним и спрятано. Видишь, ничего от тебя не скрываю. Ха-ха. Есть еще схрон в Дибровском лесу, но до него далеко, это почти у Юзовки. От Гавриловки спустимся по Днепру до Херсона, затем до Очакова. Там сейчас транспорты французские стоят, да и наших полно. До Константинополя за золото любой доставит. Ну как?

— Замечательно. Дай я тебя поцелую.

Костя тут же припал к губам Анны, укусил почти до крови. Терпи, говорила она себе, жизнь и золото того стоят. Когда Талый схватил ее за грудь, стал больно мять, она перехватила его руку, сжала пальцы так, что Костя замычал, отстранился. Встряхнул кисть:

— Вот ведь, бестия, с тобой не забалуешь. Ха-ха.

— Всему свое время, Костенька. Я ведь не девица из местного борделя. Кстати, а где Бекасов?

От одного упоминания ротмистра, Талого воротило. Он поморщился:

— Лева Задов повел твоего Петю в магазин Овчинникова, показать где динамит находится, где, короче, он смерть должен завтра принять.

— Мне бы тоже заглянуть в магазин, поглядеть где тот люк в подземелье.

— Ты что! Про него кроме меня и пары хлопцев никто не знает. Никого из Овчинниковых здесь не осталось, у нас в магазине свал всякого барахла — плакаты старые, сломанные пулеметы.

В комнату заглянул совсем юный махновец. Он был одет в синий кафтан с желтым обкладом, лихо перепоясан ремнями и пулеметными лентами. Каракулевая шапка была чуть ли не большего его самого.

— Вот вы где, — вытер нос парубок. — Батька срочно требует к себе дамочку.

— Зачем? — недовольно спросил Костя.

— А я знаю? По мне хоть, чтоб орехи колоть.

— Проснулся, мало выпил, — проворчал Талый. — Иди, сейчас приведу. В штабе что ль Батька?

— В штабе.

Но тут мальчика кто-то оттянул назад. На его лице появилась жуткое удивление. «Ну ты…»., — произнес он и пропал в коридоре. А на пороге оказался улыбающийся во весь рот Махно.

— Послал мальца, а сам думаю-чем это сейчас занимается госпожа Бестия? Ха-ха. Костя, а ты чего тут? Тебе велено стеречь Анну Владимировну на расстоянии, а ты, сморю, уже примостился. Пошел вон.

Талый ни словом не возразив, схватил шапку, нахлобучил на голову, скрылся за дверью. Махно подсел к Анне, стал ее разглядывать, качая головой, цокая языком.

— Никогда не встречал такой очаровательной, гвоздично-пряной женщины, аж дотронуться страшно. Но очень хочется.

— А как же Галя? — ухмыльнулась Белоглазова.

— Гапа — это моя судьба, мой крест, моя вторая половина. Любовь же совсем другое. Сладкое, но к сожалению, не вечное. Вас, Анна Владимировна, нельзя не любить, вы держите мужское сердце в своих ручках, позволяете ему биться или приказываете замирать. От вас исходит аромат райских садов.

— Да вы поэт, Нестор Иванович.

— Признаюсь, в детстве писал стихи, пробовал даже публиковаться, но меня не оценили. Я вообще добрый романтик, лирик, с нежной ранимой душой. За что же вы хотите меня убить, Анна Владимировна? Что вам лично я плохого сделал?

Анна замешкалась, такого резкого поворота в разговоре она не ожидала. Кажется, уже выяснили, что убивать Батьку она не собирается. Согласна на спектакль с его убийством, но не более. А Махно продолжал, не дождавшись ответа:

— Я не собираюсь теперь агитировать вас в очередной раз за анархическую идею, которой служу и буду служить до самой смерти. Хочу вам сказать о себе. Моим учителем в Бутырской тюрьме был Петр Андреевич Аршавин. Так вот он мне говорил — самое страшное преступление на свете — это не бороться со злом, принимать несправедливый мир таким какой он есть. С доисторических времен мир построен на иерархии и принуждении, прослойка паразитов всегда угнетала остальных. Я и до Бутырки пытался бороться с «паразитами». В восьмом году меня обвинили даже в убийстве чиновника военной управы. Но я его не убивал. Он подскользнулся во время нашей с ним беседы и разбил себе голову о край мраморного стола. Хотели повесть, но по молодости лет заменили казнь на пожизненный срок. И Аршавин мне открыл глаза на смысл жизни. И я борюсь со злом как могу. Ну что хорошего в ваших белых? Они предлагают победить зло, вернувшись к старой формуле — классовой иерархии, где прослойка богатых угнетает остальную массу. Что предлагают большевики? Бороться со злом насилием, запретами и террором. Мол, потом, когда массы станут лучше, осветлятся, террор прекратится. Не прекратится никогда. В этом наше с большевиками различие, при общих подходах к коммунизму. И я, лично я, Махно, создал армию, которая единственная противится белому и красному злу, которое они пытаются выдать за добродетель и благо для всего народа.

— Вы святой, — ухмыльнулась Анна.

— Да, можно сказать, святой, почему бы и нет? Так за что же вы меня хотите убить, Анна Владимировна, за мою святость?

— Про нехороших белых и красных я уже слышала от актера Пруткина и от вас пару часов назад. Кроме того, и сама уже пришла к выводу, что они не панацея для России. Что же касается лично вас… ненавидеть Батьку Махно у меня повода нет.

— Вот! Ну и славно, ну и хорошо! Хватит на этом. У меня сегодня именины, позвольте пригласить вас, так сказать, на интимный ужин.

— Интимный?

— В смысле для двоих.

— А Галя!

— Да что вы все — Галя, Галя, я свободный человек, в своей свободной Республике. Ну вернее, скоро провозглашу свободную крестьянскую республику, как только возьму Екатеринослав. Первым делом отменю диктатуру пролетариата, военный коммунизм на Украине и Кубани, запрещу лидерство компартии, объявлю третью социальную революцию для повсеместного свержения большевиков. Самоуправление на основе беспартийных Советов и главное, наконец-то, передам землю в свободное пользование крестьян. Сомневаетесь?

— Нет.

— Сомневаетесь. Я сам сомневаюсь, ха-ха. Но не отступлюсь.

Махно резко поднялся, задев ножнами шашки колено Анны. Она поморщилась от боли. Нестор Иванович позвал мальчишку:

— Скажи хлопцам внизу, что б проваливали все вон, Батька один тут гулять желает.

Мальчишка заржал, побежал выполнять приказ. Махно снова сел, взял Белоглазову за пальцы левой руки, внимательно их рассмотрел, вдруг начал целовать. Потом приложил ладонь Анны к своему лицу:

— От тебя исходит вечная жизнь или смерть, не пойму. Но оторваться невозможно. Дышать тобой-уже счастье. Идём.

Махно потащил Анну вниз. В зале кабака уже никого, кроме целовальника и двух его помощников не было. Один вытирал тряпкой стол у окна, другой ставил на него расторопно закуски, горшок с борщем, тарелку с тонкими колбасками, салом, бутылку с немецкой яблочной водкой.

— Виски английские давай, от шнапса у меня икота, ха-ха, не при даме будет сказано. Анна Владимировна, чего вы желаете?

Но ответа ждать не стал. Схватил бутылку шнапса и два фужера, наполнил прозрачной, пахнущей фруктами водкой:

— Пока виски принесут… давайте, госпожа Белоглазова, будем здравы.

Сразу, не чокаясь, выпил, зажал пальцами нос, захлопал заслезившимися глазками:

— Не иначе из падалицы. Но пробирает хорошо, до костей.

И опять схватил руку Анны, приложил к губам, принялся целовать.

— Стану председателем анархической республики, вас заместителем назначу. Вместе будем править, свободу миру нести. Или, может, к черту республику. Давайте прямо сейчас куда-нибудь убежим, а? Говорят, бразильское правительство бесплатно земли переселенцам раздает, да еще подъемные выделяет. Уедем, будем табак или бананы выращивать, или что там они растят. А? Хотя нет, для начала нужно покончить с белыми. С красными, думаю, еще можно как-то договориться, они все же хоть и гнилые, паршивые, но как и мы коммунисты. Я, Махно, прекращу эту… белую метель, которая всем надоела. Нанесу Деникину такой удар, от которого он не оправится. Но не под Уманью, как он нас принуждает, а на юге, под Семёновкой.

Махно снова в одиночку выпил. На принесенную половым бутылку шотландского виски он даже не взглянул.

— Под Семёновкой, — повторил Нестор Иванович, — и не 12-го, а на 2 дня позже, 14-го. Для чего? А чтоб Деникин в замешательство пришел — срок назначенный вроде подошел, а махновцы ни туда ни сюда, начнет тасовать свои полки, а в движении какая оборона? Ха-ха. Тут-то я и стукну железным махновским кулаком.

Нестор Иванович ударил по столу, опрокинув на пол тарелку с овощами. Помидоры покатились по полу к стойке целовальника, один — к входной двери. Она тут же распахнулась.

В корчму влетела Галя Кузьменко. Лицо ее было красным, масляным, перекошенным.

— А-а, вот вы где, — зло сказала она. — Спрашиваю, где Нестор, а никто не знает.

— Не скандаль, Галя, — попросил захмелевшим голосом Махно. Анна заметила, что даже небольшая доза алкоголя делала его рыхлым, безвольным.

— Что же это ты, подруга, делаешь? Не успела Галя в сторону, так ты сразу свои прелести моему мужу подставляешь. Не стыдно?

— Нет, — спокойно ответила Анна. — Ну посмотри на себя — обвисшая, потрепанная, пропахшая водкой и кокаином. Я же молодая, стройная, красивая. Чего же мне стыдиться, когда мужик выбирает меня, а не старую развалюху.

— Что?! — взвыла, не вскричала Галя, полезла за пистолетом.

Анна ухмыльнулась:

— Что, без маузера не можешь доказать свое первенство?

Кузьменко, доставшая уже пистолет, отбросила его в сторону. Маузер попал прямо на стойку целовальника, разбив бутыль с самогоном. Владелец корчмы со страху присел, начал мелко креститься. К стенам прижались и половые.

— Не ссорьтесь, девочки, я всех вас люблю, — уже заплетающимся языкам сказал Махно и тяжело, горестно вздохнул. Налил себе еще.

А Галя засучила рукава, как заправский боец на кулаках, пошла на Анну. Когда Кузьменко к ней приблизилась, почти незаметно взмахнула рукой и Галя с открытым ртом начала оседать. Повалилась на пол, свернулась, держась за живот.

— Ты её убила, — спокойно сказал Нестор Иванович, грызя огурец.

— Зачем же я буду убивать твою супругу, Нестор, хоть не венчанную? Я тебе зла не желаю.

— Я тебе зла не желаю, — пьяно повторил Махно. — Запомню эти слова. Всё, устал я, пошли все прочь, никого ко мне кроме Гали не пускать.

Махно растянулся на лавке, подтянув под себя ноги. Анна наклонилась к Кузьменко, дала ей глотнуть воды, потом помогла подняться. Усадила на лавку.

— Извини, подруга, не хотела причинить тебе боль, — примирительно сказала она. — Не нужен мне твой Нестор, я другого люблю.

— Правда? — с трудом, все еще жадно глотая воздух, произнесла Галя. — Уходи из Ольшанки, прошу тебя. Беду ты нам принесешь. Хочешь, прям сейчас выведу?

— Уйду, не волнуйся. Завтра. После спектакля. Сама же организовывала. Всё готово?

— Всё. К 10 в магазине соберутся 9 человек якобы командиров подразделений. Из актеров.

— Значит так. Скажешь завтра Нестору, чтобы он дал вместе со мной уйти и Бекасову.

— Ротмистра своего любишь?

— Да.

На лице Гали появилась улыбка:

— Ладно. Эй, — позвала она целовальника. — Положи Нестора Ивановича на свою кровать.

— Слушаюсь, матушка, — поклонился тот.

Вместе с половыми он бережно перенес Батьку на диван в своей комнатенке на первом этаже, укрыл волчьей шубой. Вернулся в зал, чтобы получить еще какие указания от «матушки», но там уже никого не было.

11 сентября 1919 года, Елисаветградский уезд, Херсонская губерния, село Ольшанка.

Ровно в половине десятого на центральной площади села, возле церкви, как и было задумано, выступил с речью Нестор Махно. Он был свеж и румян, как всегда полон азарта и энергии.

«Товарищи! Главный на сегодня для нас враг — это генерал Деникин! — обращался он к крестьянам и съехавшимся командирам частей, с невысокой трибуны. Хоть и осуждал он большевистских комиссаров за популизм, бюрократизм и желание покрасоваться перед народом, но и сам был не чужд этим порокам. В Гуляйполе и теперь в Ольшанке велел сколотить себе небольшую трибунку, чтобы по причине своего небольшого роста быть выше, вызывать, по его словам, тем самым большее уважение людей. Далее он почти в точности повторил те слова, что накануне говорил Белоглазовой: «… Разбив белых, мы создадим свою анархическую республику — самую свободную, самую честную и самую богатую республику на свете. Большевики и прочие наши оппоненты будут нам завидовать и рано или поздно тоже придут к пониманию первостепенной важности анархизма для всего человечества».

Толпа аплодировала Махно, хлопала и Анна, рядом с которой стоял Лёва Задов. Он дышал на нее несвежим ртом, говорил: «Сейчас пойдете с Нестором в магазин. Постарайтесь сделать все как надо и тогда не пожалеете». «Постараюсь», — ответила Анна.

После окончания митинга из соседнего дома вышла группа из 9 человек. Одни в запорожских костюмах, другие в английских френчах. Направились на «совещание в штаб». Анне показалось одно лицо знакомым. Говорил же Задов, что это будут пленные белогвардейцы, решившие остаться у Махно.

Широко улыбающийся Батька подошел к Анне, крепко пожал ей руку:

— Гусары никогда не извиняются, но я всё же хотел бы принести вам свои извинения за вчерашнее, Анна Владимировна.

— Что вы, Нестор Иванович, все было в порядке. Мы даже еще крепче подружились с Галей.

— Вот как! Замечательно. Идемте, мне не терпится начать спектакль. Лева, уйди с глаз моих, не порть картину, — сказал он увязавшемуся следом Задову.

— Удачи! — пожелал на прощание Лева и пошел к церкви.

— Я знаю, что вы, Анна Владимировна, что-то задумали, и тем не менее, я иду с вами, доверяю вам.

— Спасибо за доверие, Нестор Иванович, я постараюсь не упасть в ваших глазах.

Возле магазина Овчинникова дымили зловонными самокрутками повстанцы. В массивных дверях сидел раскорячившись один из них. Видно, пьяный. При виде Батьки, товарищи его уволокли прочь.

— С сегодняшнего дня еще одного хмельного увижу, расстреляю и его, и командира взвода, — пригрозил Махно.

Сдал, как положено перед махновским Советом или совещанием оружие, в том числе и шашку. Откуда-то появившаяся Галя Кузьменко, прилюдно, под хохот повстанцев и их скабрезные замечания, обыскала с ног до головы Анну, кивнула: «Все в порядке». Кажется, на последок подмигнула.

Махно и Анна вошли внутрь магазина купца Овчинникова. В сенях было сумрачно. За ними сразу кто-то закрыл на засов дверь. Анна обернулась. Это был высокий мужчина в английском френче, какие раньше носили в Добровольческой армии дроздовцы. Без опознавательных знаков, разумеется. Белоглазова заметила, что повстанцы не гнушаются никакой формой одежды. В том числе и в этом проявлялась их свобода от общепринятых в других армиях принципов. Пригляделась и вдруг поняла, что знает этого человека. Его фамилия, кажется, Данилов, он был командиром её летучего кавалерийского отряда бригады генерала Маркова.

— Узнали, госпожа Белоглазова? — спросил человек.

— Данилов.

— Так точно, прапорщик Данилов Илья Матвеевич. Проходи, Нестор Иванович, не стой в дверях, надует.

Данилов достал из-за пазухи револьвер, направил ствол на Батьку. Тот, кажется, ничуть не удивился.

— Что, ловушка для Махно? — спокойно спросил Нестор Иванович.

— Ага. Анна Владимировна, для вас пистолетик за баночкой оставлен.

Белоглазова достала из-за табачной банки браунинг, проверила обойму, взвела курок, но направлять на Нестора не стала. Гранату, найденную там же, положила в карман.

В просторной комнате за круглом столом сидели «командиры». У стены под пустой полкой для образов, устроился на табурете ротмистр Бекасов. У его ног стоял ящик с динамитом, в руке он держал гранату. На пачках со взрывчаткой лежал и запал с бикфордовым шнуром.

— Выбор для вас небольшой, Нестор Иванович, — сказал ротмистр. — Или вместе прямо сейчас взлетаем на воздух или вместе уходим.

— Да, выбор действительно небольшой, — согласился Махно. — Только какой резон вам оставлять меня в живых? Теперь вас расстреляют или мои хлопцы, или Деникин за невыполненное задание.

— Почему же невыполненное? — удивился Бекасов. — Мы прихватим вас с собой. Пусть суд решает что с вами делать.

— Ах, суд.

— Именно.

— Как же вы выберетесь отсюда?

— Очень просто, приставим к вашей голове наган и никто не посмеет нас тронуть. Словом, возьмем вас в заложники.

— Плохой план. Я не соглашусь принять такой позор, лучше уж взрывайте гранату, ротмистр.

— Пойдешь как миленький, — зло процедил Бекасов, направился к Махно.

На его пути встала Белоглазова.

— Уймись, Петя!

— Что?

— Уймись, говорю, план твой действительно дурацкий.

С этими словами она направила на ротмистра браунинг.

— Та-ак, спелись уже. Не ожидал-с от вас, Анна Владимировна.

— Ты никогда не знаешь чего от меня ждать, потому так и не смог завоевать моего сердца, Петя.

— Я тебя всегда любил, а ты меня постоянно предавала. А я тебе всегда прощал твои предательства.

Махно поморщился:

— Послушайте, молодые люди, может быть вы оставите свои любовные выяснения до лучших времен. Ну не место и не время сейчас, господа. Решайте же уже что-нибудь.

Бекасов взялся за кольцо гранаты, сидевшие за столом «командиры» попадали с лавок, инстинктивно закрыли головы руками.

К ротмистру подошел Данилов, вынул из его рук бомбу, положил на стол.

— Не дури, ротмистр. Пусть Бестия решает.

— Её решение будет неверным.

— Знаешь, Петя, чем добро отличается от зла? — спросила после паузы Анна, не сводя с ротмистра пистолета. — Тем, что добро делают добрые люди, а зло-злые. И у всех своя правда, каждый считает, что он совершает те или иные поступки во благо. Как же разобраться кто из них прав? Правильно, по конечному результату. А когда он не ясен? По поступкам. Армия Махно — настоящая разношерстная банда. Но сам Нестор — светлый человек, потому что он готов положить жизнь за свою правду, за то что он считает добром. Но разве счастье людей не добро? Может, в чем-то и ошибается, но он готов отдать свою жизнь за счастье других. Это он убрал атамана Григорьева, в союзе с которым был кровно заинтересован, когда тот начал совершенно бессмысленно убивать в занятых городах и селах евреев и русских. Это Батька запретил вообще какие-либо погромы. С людьми ему, может, и не повезло, но у кого они лучше — у Деникина, Троцкого, Петлюры? Все из одной пыльной имперской бутыли, лучше не найдешь. Вы свободны, Нестор Иванович, можете уходить через подвал.

Нестор снял шапку, вытер ею пот со лба, опустился на скамью.

— Свободен, значит? Ха. В последний раз я слышал эти слова в своей адрес, когда товарищи освобождали меня из Бутырки, после свержения царя. Спасибо, Анна Владимировна, за добрые слова, я рад, что вы меня правильно поняли за столь короткое время общения. Я уйду, а вы, госпожа Белоглазова, останетесь умирать? С этими… Ради чего?

— Я сделала свой выбор, Нестор Иванович. С Бекасовым вы меня не отпустите, а без него я не уйду. Он ради меня решил жизнью пожертвовать. Да и прикипела я к нему сердцем.

— Опять про любовь. Устал я от вас. Лучше пойду.

— Кто желает, господа актеры, с Батькой — на выход, никого не держу, — сказала Анна.

Шестеро «командиров» поднялись, подошли к Махно. Остался Данилов и седой мужчина, видно, бывший офицер.

Батька взял Анну за плечи:

— Жаль, Анна Владимировна, очень жаль, что наши дорожки расходятся. Вы на небеса, а я бить Деникина, ха-ха. Ладно, дел у меня полно, пошли хлопцы, раз желают, пусть погибают. Дураку и кукиш сало.

Когда люк в подпол за Батькой и актерами закрылся, Анна направилась в складской закуток, где среди сваленных плакатов, действительно стоял сундук. Велела Данилову отодвинуть его.

Талый не обманул, под ним тоже был люк.

— Поджигай шнур, Петя.

— Решила в самом деле вместе со мной отправиться на небеса? Еще есть время передумать, уходи с Махно.

Тогда Данилов, отстранив Бекасова, поджег немецкой зажигалкой бикфордов шнур. Огненный, шипящий бутон медленно пополз к запалу, вставленному в квадратную динамитную шашку.

Пробирались по подземелью на четвереньках.

— Для чего ты отпустила Махно? — спросил ротмистр. — Мы не выполнили задания Ставки.

— Нестор Иванович мне вчера спьяну проговорился, что начнет наступление не 12-го, а 14-го на юге, под Семёновкой. Если Махно погибнет, неизвестно куда пойдет его обезглавленная армия. Белаш, приемник Батьки, может срочно подружиться с Директорией и вместе с Петлюрой обрушится на нас. Мы такого натиска уж точно не выдержим. Знать время прорыва Ставке теперь важнее устранения Махно.

— А если Нестор специально тебе эту утку подбросил?

Данилов, шедший впереди с керосиновой лампой, обернулся:

— Батька вчера вечером послал адъютанта к комдиву Егорову, — сказал он. — Я случайно слышал, как Лева делал наставление Чубенко — не перепутай, мол, Батька Махно просит поддержать его огнем артиллерии 14-го в 5 часов утра со стороны Белой церкви, а он де начнет прорыв на юге.

— Понятно, Петя? — ухмыльнулась Анна.

Бекасов ничего не ответил.

— А ты, Илья, как попал в эту трагикомичную команду? — задала вопрос Анна.

— Талый определил. Сказал, что нужно помочь Белой бестии. Костя знал, что я воевал когда-то в твоем отряде, Анна Владимировна.

— Вот как. Забавно. Ну, Костя…

Едва беглецы добрались до выхода у реки Синюхи, сзади прогремел взрыв. Земля дрогнула. Подземный коридор по которому они передвигались, обсыпался.

В небольшом идиллическом заливчике действительно покачивалась на волнах лодка, на которую быстро погрузились.

А у села, в зарослях ивняка, уже ждал Костя. Увидев вместе Анной и ротмистром Данилова с седым пленным, насупился, но ничего не сказал.

Когда все влезли на тачанку, проверил заправку пулеметной ленты, стеганул плетью белую в яблоках лошадь, погнал тройку вдоль берега.

С высокого холма за беглецами наблюдал в немецкий бинокль Махно. Рядом на корточки присели Галя Кузьменко, Лёва Задов, Виктор Белаш.

— Кажется, спектакль удался, — сказал Нестор Иванович и процитировал Пушкина: «С утра садимся мы в телегу, мы рады голову сломать…».

— «… И, презирая лень и негу, кричим: пошел,… мать!» — продолжила Галя и захохотала.

— Доберутся до ближайшей станции, дадут телеграмму в Ставку.

— Я ведь была режиссером, — подняла на Махно глаза сожительница.

Нестор потрепал ее рыжие волосы.

— А кто придумал сценарий? — подал обиженный голос Задов.

— А кто разработал план прорыва под Семёновкой? Ха-ха, — тоже залился раскатистым смехом на всю округу начальник штаба.

— Все молодцы, — похвалил Махно. — И Данилов не подкачал. Костя вообще прирожденный актер. А в Белоглазову он в самом деле по уши влюбился. Дурак, она сожрет его, только косточки выплюнет. Если, конечно, Деникин не повесит её за дезинформацию на первом суку, несмотря на свои гуманистические воззрения. Ну что ж, попутного ветра, Белая бестия. И все же какие она мне хорошие, добрые слова говорила. От тебя, Гапа, таких не дождешься. Надеюсь, хоть часть из них была сказана от чистого сердца.

У Гнатовки Анна велела остановить.

— Что случилось? — спросил ротмистр.

— Слезай, Петя, дальше нам не по пути. Ты в Ставку, а мы с Костей в Гавриловку.

— Куда? — побледнел Бекасов.

— Сначала в Гавриловку, потом на Антиб. Мыс такой, на Лазурном берегу. Иди, Петя, полковник Васнецов ждет. От тебя теперь зависит, хм, судьба России. А я не гожусь более в спасительницы отечества, надоело, хочу простого человеческого, бабьего счастья.

— С ним? — облизал пересохшие губы ротмистр, кивнув на Талого.

— Ага, с ним. Нужно любить только того, кто любит тебя.

— Но ведь и я тебя люблю! — крикнул, не стесняясь Данилова и пожилого офицера Бекасов.

— Ты не дослушал фразу, Петя. Любить того кто тебя любит и дает душевный покой. А что ты можешь мне дать, Петя, кроме вечных своих душевных терзаний и метаний? Пламенную любовь? Большой огонь быстро гаснет и скоро от него остается только пепел. Прощай, Петя.

Но ротмистр не двигался с места. Тогда Анна достала браунинг:

— Я выстрелю, ротмистр.

Он взглянул в ее синие, бездонные глаза и понял что Анна не шутит, а еще что хочет что-то сказать, но не может. Что удумала на этот раз, Бестия? Или в самом деле решила уплыть во Францию? За то, что отпустила Махно, могут и расстрелять, а сведения о прорыве, не исключено, липовые. Что удумала-то, милая, дорогая, любимая Аннушка?

Бекасов спрыгнул с повозки. За ним последовали Данилов и пожилой.

— Гони, Костя, — тронула за локоть Талого Анна.

Тот, кажется, пришел на некоторое время в замешательство, а потом лихо взмахнул кнутом. Тачанка рванула с места, запылила на ухабистой дороге, а вскоре пропала за холмом.

* * *

В тот же день, 11-го сентября, Махно поднял свои отряды и двинул их к Перегоновке, а ночью лично повел конницу в атаку. Два полка генерала Слащёва были разбиты, другие два, срочно переброшенные на юг после сообщения по телеграфу Бекасова, не успели подойти на помощь. Махно вырвался на свободу и начал громить тылы Добровольческой армии.

Из дневника командующего ВСЮР генерала Деникина:

«… В начале октября в руках повстанцев оказались Мелитополь, Бердянск, где они взорвали артиллерийские склады, и Мариуполь в 100 верстах от Ставки в Таганроге… Положение становилось грозным, требовало решительных мер. Для подавления восстания Махно, невзирая на серьезное положение фронта, потребовалось снимать с него части и использовать все резервы. Это восстание расстроило наш тыл и ослабило фронт в наиболее трудное для него время».

Рейды Махно по тылам добровольцев, дали возможность красным отбить наступление Деникина на Москву. Это был сильнейший удар по Белой армии, после которого она так и не оправилась.

Часть IV. Красная Ривьера

Август 1924, юг Франции, Антиб.

В знойный полдень, когда на соборе непорочного зачатия Богородицы ударил колокол, на храмовую площадь вышел молодой мужчина лет тридцати пяти. Он присел на ступеньки церкви в спасительной тени, снял льняной кремовый пиджак, положил на древние камни. Ослабил тонкий темно-коричневый галстук на рубашке с маленьким, полукруглым воротником. Обмахнул несколько раз красное от жары лицо изящной шляпой из желтой соломки. Взглянув на купол храма, уже поднял руку, чтобы перекреститься, но передумал. Подошел к медной трубе с краном, торчавшей из земли возле боковой стены собора. С трудом повернул маленький вентиль, из которого, к его большой радости, потекла тонкая струйка мутноватой жидкости.

Он пил долго, припав горячими губами к потертому «носику». Затем умыл лицо, протер шею и грудь смоченным носовым платком. Редкие прохожие смотрели на него кто с удивлением, кто с сочувствием. Такой жары на Лазурном берегу давно не случалось. Чуть солнце вставало, становилось невыносимо жарко. А от духоты не было спасения ни днем, ни ночью. И ни единого ветерка какой день, ни с моря, ни с Альп.

Только когда мужчине полегчало, он заметил, что вода несколько попахивает сероводородом. Поморщился, вернулся на паперть, где оставил пиджак и небольшой портфель из хорошо выделанной свиной кожи. Он купил его в Париже на Елисейских полях. Там же приобрел легкую летнюю одежду. Даже в ней в такую жару оказалось невыносимо.

Отдышавшись, мужчина зашел в почти пустой собор, долго глядел на статуи суровых католических святых, на образ Богоматери на одной из белых, высоких колон. Креститься опять не стал. Но скромный поклон сделал. Быстро вышел, растерянно огляделся, явно не зная, куда двигаться дальше.

Его взгляд остановился на довольно плотной женщине средних лет в красном чепчике, которая на углу соседнего дома выкладывала на тележку из ведер овощи: помидоры, баклажаны, огурцы. Погрузила на повозку и глиняные кувшинчики, прикрытые тряпками. Возможно, собралась на местный рынок, который мужчина видел, идя из порта.

Подошел к торговке.

— Здравствуйте, мадам. — Поздоровавшись, он вернул на тележку, упавший на землю баклажан. — Я ищу имение русских дворян Белоглазовых. Мне сказали, что оно недалеко от этого храма. Слышали о них?

— Добрый день, месье. Русских всегда было у нас немало, а теперь особенно, — с готовностью к разговору, ответила розовощекая француженка. — Только «имение Белоглазовых» — звучит громко. Небольшой двухэтажный дом внизу улицы. Но после смерти хозяина, не помню, как его звали, его племянница дом продала. Видать, совсем дела пошли плохо.

— Анна?

— Кто?

— Племянницу зовут Анной?

— Не знаю, месье. Я с ней виделась редко, здоровались при встрече, а как зовут не знаю. Она приехала сюда в 1920 году, кажется, в октябре. Красивая, статная, из дому почти не выходила.

— Где же она живет теперь, если продала дом?

— Возможно, это знает месье Жюль, мой кузен, хозяин бистро, что за часовней Святого Бернардина.

Женщина указала рукой вверх по улице:

— Могу вам показать, месье, мне по пути.

— Благодарю, мадам. Позвольте.

Мужчина надел пиджак, положил свой портфель на тележку, взялся за ее ручки.

— Командуйте, мадам.

— Вперед, дрогой мой помощник! — засмеялась торговка.

Молодой, красивый мужчина, по произношению явно русский, ей понравился. Но он был больше похож на викинга, чем на русского — высокий, белобрысый, с голубыми глазами, тонкий нос, белое ровное лицо. Небольшой шрам над правой бровью, придающий мужественности. Русские, которых ей доводилось видеть, были в основном темноволосыми, кареглазыми «казаками» с несколько грубыми чертами лица. А этот прямо красавец. И выправка уверенная, наверняка офицер. Здесь теперь полно русских офицеров. Потеряли родину, бедные, вот и мыкаются по свету. Чего ищут, кого, а главное, зачем?

На повороте тележка колесом попала в сточную канаву, часть овощей рассыпалась. Принялись оба поднимать и столкнулись лбами. Зажмурились, каждый по-своему выругался, а потом рассмеялись.

— У нас в России это считается знаком судьбы, прологом к дружбе, — сказал мужчина. — Как вас зовут, мадам?

— Амели Бранкар, вдова сапожника Вивьена Бранкара. Умер мой муженек в прошлом году от морской лихорадки. Понесло его на рыбалку в ноябре, и простудился. Вот теперь овощи выращиваю, масло взбиваю. А вы?

— Поручик 4 роты русского лейб-гвардии Преображенского полка Май Луневский. Бывший поручик, конечно. Все мы, русские офицеры, теперь бывшие.

— Мне очень жаль, месье. Несчастная Россия, я слышала, теперь там правят варвары.

— Хуже, мадам. Варвары не скрывают своего варварства, а эти изображают из себя благодетелей, богоизбранных преобразователей мира. А у самих клыки хищные и руки по локоть в крови. Страшно то, что им многие поверили, а, значит, скоро и сами превратятся в таких же вурдалаков.

— Мне очень жаль, месье, — повторила Амели. — Здесь вашему брату тоже, как вижу, несладко. Многие страшно умирают.

Луневского передернуло от этого резкого словосочетания «страшно умирают». Да, она так и сказала «peur de mourir». При этом попала в точку. Именно из-за этого «страшно умирают», он теперь здесь, на Антибе. И именно поэтому ему нужно Анна Белоглазова.

Амели помяла белой, еще не убитой тяжелой работой рукой, персиковый подбородок.

— Если… если не найдете свою Анну, месье… Я живу вон в том доме. Впрочем, вы знаете в каком. Заходите.

Поручик остолбенел. Ну и француженки. Много о них слышал, но впервые столкнулся нос к носу. Не успела мужа на тот свет проводить, уже незнакомого мужика в дом, не моргнув глазом, приглашает. А что, может, и надо так жить — легко, по-французски, не заморачиваясь? Устроили лягушатники пять революций и хоть бы что. И Франция жива, и сами не тужат. Правильно. Жизнь коротка, как спичка и так же быстро сгорает.

Возле бистро Луневский попрощался с торговкой лишь учтивым кивком головы. Но посмотрел на неё с таким недвусмысленным выражением, что щеки женщины вспыхнули, она опустила глаза и, игриво захохотав, потянула тележку на рынок.

Трактирщик месье Жюль оказался не менее разговорчивым человеком. Он выслушал вопрос Луневского об Анне Белоглазовой с такой сосредоточенностью на лице, будто тот говорил ему о будущем Франции. Предложил стаканчик прохладного красного Мерло и начал жаловаться: война закончилась победой уже 6 лет назад, а жизнь не становится лучше. Правительство задрало налоги на выращивание винограда, отчего виноделы подняли цены на вино и он вынужден покупать его для своего бистро по бешеным ценам. Это отпугивает клиентов и они предпочитают употреблять самодельную кислятину. После слова «кислятина», он состроил такую кислую физиономию, что Май тут же полез в карман и выложил на стойку несколько франков. Трактирщик взял одну монету, вторую отодвинул обратно Луневскому.

— Спасибо, месье, этого вполне достаточно. Пейте Мерло, я беру его у Пьера Базена из Граса. Он мой старый приятель и знает толк в вине. Нос у него уже фиолетовый словно баклажан, ха-ха.

Май сделал глоток и отметил, что вино действительно вкусное. С оттенками сливы, вишни, оливы и шоколада с кофе, а, значит, Мерло выдерживали положенное время в дубовой бочке. Луневский это знал, потому что его отец Юлиан Павлович выращивал виноград в своем поместье под Сочи и делился своими винодельческими тайнами с сыном. Май хорошо усваивал эти уроки, но сам виноделом не стал, не имел к этому тяги.

— Так что вы знаете об Анне Белоглазовой? — спросил поручик, уставший от болтовни трактирщика.

— Ах, да, — вспомнил тот суть изначального разговора. — Анна теперь живет в маленьком домике возле маяка Гаруп на мысе Антиб. Помогает смотрителю маяка старому Мишелю Бонье. Прибирается в церкви Нотр-Дам-де-ла-Гаруп, что недалеко от маяка. Там хранятся русские святыни, месье, которые были вывезены из России в прошлом веке. А еще есть икона Богородицы с младенцем. Её подарил церкви один из ваших графов. Хорошая девушка, очень красивая и гордая. После того как умер ее дядя, она редко показывается на людях. Все время находится на мысе. К ней пытались свататься и моряки, и владельцы отелей в Ницце, и банкиры. Да, сам помощник директора каннского банка месье Лепаж ей предлагал руку. Но… она предпочитает оставаться одна. Видно, ждала вас, месье…

Трактирщик рассмеялся неприятным смешком, но сразу понял, что сказал что-то лишнее и быстро сбросил улыбку с подвижного лица. Затоптался на коротких, кривоватых ножках.

— Об Анне я знаю, потому что ко мне частенько заходит на огонек старый Бонье, — продолжил он уже с прежним серьезным видом. — Так что ищите ее на мысе, месье. Вниз по улице, у маяка направо, желтый одноэтажный домик с коричневой черепичной крышей. Рядом еще жандармское подразделение. Не ошибетесь.

— Жандармское? — удивился Май, будто ему сказали, что там находится гигантская воронка в земле, ведущая в преисподнюю. — Хм. Это очень кстати.

— Что кстати, месье?

— Это я о своем. Спасибо, месье Жюль.

Осушив до дна стаканчик вина, Май пододвинул монету к трактирщику, которую тот вначале не хотел брать. Но теперь взял, так как понял, что русский заплатил ему за важную информацию о девушке, в которую тот, без сомнения, влюблен.

Найти желтый домик за жандармерией оказалось несложно. Сначала Луневский полюбовался издалека огромным маяком, похожим на солончаковый столб с циклопическим стеклянным «глазом», затем, пройдя мимо нескольких харчевен, свернул на вымощенную камнем дорожку и за углом, где стояли двое блюстителей порядка, увидел тот самый маленький домик с коричневой черепичной крышей.

Дверь оказалась заперта, на стук никто не отозвался. Попытался заглянуть в окошко, но тут же его окликнул крестьянин в широкополой шляпе, с лопатой в руках:

— Вам кого, месье?

Май учтиво ответил, что ему нужна русская девушка по имени Анна, которая, по словам месье Жюля, хозяина бистро, здесь живет.

Лицо крестьянина сразу обмякло, видно, Месье Жюля знала и уважала вся округа. Он сказал, что видел Анну утром на маяке, а теперь она должно быть в церкви.

Горячо поблагодарив крестьянина, который указал ему дорогу к храму, Май двинулся вниз по тропинке.

Церковь Богоматери Гаруп находилась в окружении нескольких огромных лиственниц и еще каких-то деревьев. Ее фасад напоминал каменного гиганта с плоским желто-белым лицом, глазами-окошками и разинутым ртом-входом. Церковь, как оказалось, состояла из двух часовен. Зайдя внутрь первой, Май был поражен огромному количеству всяких вещей и картин, висящих на стенах: макеты кораблей, рисунки, вышивки с изображением Богоматери, гипсовые головы моряков. Это были явно подношения прихожан.

Внутри было прохладно, абсолютно тихо и безлюдно. Присел на скамью, чтобы отдышаться от жары. Вдруг заметил, что слева за колонной кто-то стоит.

Сначала он подумал, что это еще одна статуя. На женщине, стоявшей к нему спиной, была светло-кремовая накидка, покрывавшая ее с головы до колен. Она не шевелилась и производила впечатление каменной. Но «статуя» имела вполне «живые» человеческие ноги в стоптанных коричных сандалиях.

Подойдя сзади, Май тихо по-русски спросил:

— Госпожа Белоглазова?

— Господи, и здесь от вас покоя нет, — ответила, не оборачиваясь, «статуя».

Затем всё же обернулась, взглянула своими синими, как морская вода у скал, глазами. Май сразу обомлел от них и даже забыл, что собирался сказать. Анна была очень хороша. Нельзя сказать, что красива, ведь красота — понятие субъективное. Греческие богини тоже красивы, но непривлекательны. Она же имела ту неповторимую, пряную индивидуальность, которая сразу выделяет ее из тысячи, нет, миллиона женщин. Как звезды в небе — вроде все одинаковые, но светят по-разному. От одних стыло и пусто, от других тепло, зажигательно и романтично.

— Вы кто? — В глазах Анны блеснул интерес и сразу погас. Эту искру сразу уловил Луневский и понял, что она сейчас по-женски одинока.

— Позвольте представиться, поручик Луневский Май Юлианович.

Белоглазова вздохнула, откинула со лба густую, пшеничную прядь. Не очень культурно потерла ладонью маленький нос, словно пыталась сдержать чих.

— Что же вам угодно от меня, поручик?

— В первую очередь намерен передать вам привет от Антона Ивановича Деникина. Вспоминает вас добрым словом.

— Намерены, так передавайте. Только я не очень понимаю, чем вызвана его добрая память обо мне? Я фактически провалила операцию, порученную им. Уж не мстить ли вы мне приехали? Давайте, поручик, действуйте. На глазах у Богородицы и смерть не страшна.

— Что вы, мадам, — смутился Луневский. — Или мадемуазель? Впрочем, неважно. Как вы могли такое подумать! Я посвящен в некоторые детали той вашей операции с ротмистром Бекасовым и должен вам сказать…

— Должен, намерен, что вы все расшаркиваетесь, не люблю я этого. Пойдемте отсюда.

Она повела поручика по узкой тропе к нескольким разлапистым лиственницам. Шла впереди, не оборачиваясь, не проронив ни слова. Когда сели в тени деревьев на плоский как доска валун, она вопросительно взглянула в его глаза. Май опять вроде бы заметил в них искру любопытства, но быстро отогнал неуместные теперь мысли.

— Где же теперь Антон Иванович? — спросила она.

— В Будапеште, собирается перебираться в Париж. Полон замыслов и надежд.

— Ах, Антон Иванович. — Анна начертила мыском ботинка на песке что-то вроде рожицы с большими ушами. — Его замыслы, к сожалению, идут не на пользу России. Заварить такую военную авантюру осенью 1919 походом на Москву. Если бы он послушал генерала Врангеля, возможно, Россия была бы спасена.

— Да, печально, — кивнул Май.

— Печально? Это не печально, поручик. Это ужасно!

— Согласен, госпожа Белоглазова. Но теперь уже поздно кого-либо осуждать. Мы все виноваты в трагедии.

— Бросьте, Луневский. Историю делают личности и от них зависит в какую сторону она повернет. Я тоже виновата, хотя не такая уж я большая личность. Махно провел меня вокруг пальца, как последнюю курсистку.

— Он теперь живет в Париже. Говорят, плотничает и шьет домашние тапочки.

— Вот как! Встретиться бы с ним, посмотреть ему в глаза. Впрочем, нет, не хочу. Все в прошлом. Передали привет от Деникина? Спасибо. Мне пора. Я знаете ли, помогаю на маяке.

— Знаю. Не торопитесь. Не погаснет ваш маяк. — В голосе Луневского появились жесткие нотки, что удивило Анну и заставило остаться на месте. — Вам кланяется и Николай Николаевич Юденич. Он живет в предместье Ниццы в Сен-Лоран-дю-Вар.

— Очень приятно, но…

Май перебил Белоглазову:

— Вам известно, что на Лазурном берегу сложилась крайне сложная ситуация для наших эмигрантов? Об этом пишут все французские газеты.

— Я газет не читаю.

Луневский достал из портфеля достал утреннюю «Nice-Matin», развернул на второй странице.

— Вот. «На южном побережье Франции участились случаи внезапной, загадочной смерти русских эмигрантов, — начал читать Май. — В основном бывших офицеров Добровольческой армии, воевавших с большевиками, а теперь нашедших приют на Лазурной Ривьере. Так в четверг, в своем доме в Ницце, был обнаружен труп генерала Петра Скобеева без каких либо видимых признаков насилия. Как утверждает его лечащий врач месье Денраж, генерал отличался отменным здоровьем. В пятницу на русском кладбище Кокад найдено мертвое тело полковника Михаила Семёнова с огнестрельными ранениями головы. В руке у него был револьвер системы Нагана, вроде бы самоубийство. Однако по утверждению полицейских, пуля, пробившая череп, имела иной калибр, нежели в «нагане», а рядом была найдена гильза от американского пистолета Кольт М1911. В субботу…».

— Достаточно, — перебила Анна. — Я, разумеется, слышала о подобных трагедиях. Они теперь, к сожалению, не редкость. Многие не могут свыкнуться с потерей Родины и добровольно уходят из жизни. Другие от безденежья играют в карты, рулетку, залезают в долги, которые нечем отдавать. С ними расправляются самым жестоким образом.

— Заметка называется «Красная Ривьера». Красная, заметьте. Намек на то, что эмигрантов устраняют агенты ЧК-ОГПУ. Мы тоже считаем, что это дело рук коминтерновцев.

— Кто это мы?

— Члены Русского Союза освобождения Родины. РСОР.

— Господи, какой РСОР, какое освобождение родины? Родина вдали и вряд ли нуждается в вашем участии.

— Но вы же не будете отрицать, что русская эмиграция нуждается в защите?

Анна отщипнула веточку лиственницы, растерла зелень в руках. Втянула ноздрями аромат бурой кашицы.

— Запах вечной молодости и покоя. Что вы от меня-то хотите?

— Мы считаем, что агенты Троцкого — Дзержинского имеют на Лазурном берегу свою подпольную организацию, координирующий центр, который и уничтожает белых офицеров. Чекисты перешли к террору не случайно. Они наверняка знают, что в сентябре состоится объединение разрозненных русских военных организаций в один крепкий союз — РОВС. И возглавит его ваш любимый Петр Николаевич Врангель. Курировать РОВС будут великий князь Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич. Они теперь тоже во Франции.

— Знаю, Николай Николаевич жил здесь с женой на вилле «Тенар». Его знали под фамилией Борисов. Потом они куда-то съехали.

— Живут под Парижем в замке Шуаньи. Великий князь считается претендентом на российский престол, но сам монархических устремлений не проявляет. Но он уверен, что нужно сделать все, чтобы освободить Родину от большевиков. Словом, Российский Общевоинский Союз станет гигантской силой. Так вот, до сентября нам нужно выявить и уничтожить большевистский подпольный центр на юге Франции. Пока комиссары не расправились со всеми нашими офицерами. И поможете в этом нам вы.

Как ни странно, Белоглазова не удивилась этим словам Луневского. На её лице не дернулся ни один мускул.

— Каким же образом? — спросила она. — До сентября всего несколько недель.

— Вы внедритесь в их подпольную организацию.

— Знаете, где она находится, кто ее возглавляет, меня там ждут?

— Смешно. Нет, конечно. Агенты ЧК-ОГПУ сами на вас выйдут. Завтра «Nice-Matin» напишет, что на бывшего атамана отдельной бригады Добровольческой армии госпожу Анну Белоглазову, проживающую на мысе Антиб, совершено дерзкое покушение агентами Москвы. Ее навыки боевого командира позволили отбиться от нападавших. Сейчас с ранением она находится в центральном госпитале Антиба.

— Вы перегрелись на солнце, поручик?

— Да, не выношу жару. — Май снял легкий пиджак, вытер его полой пот с лица. — Для меня подобный климат сущее наказание. Но мозги мои работают вполне прилично. Когда вы окажетесь в больнице, агенты ЧК придут к вам, чтобы добить. Там с ними и познакомитесь. Ваша задача убедить коминтерновцев, что газеты написали неправду. На вас покушались не чекисты, а белые офицеры за ваши «красные» взгляды. Да, да, вы бывший лихой атаман Белой армии, пожили на чужбине и в корне изменили свое представление о западном мире капитала и Советах. Теперь вам близки идеи марксизма. Такие боевые единицы как вы на дороге не валяются, чекисты наверняка захотят взять вас в свою команду. Вы внедритесь в их террористический центр.

Белоглазова в гневе поднялась, потом вдруг рассмеялась:

— У вас фантазия Герберта Уэллса. Это же полный бред, поручик. Сами придумали или Юденич подсказал? Даже интересно стало. Во-первых, как я окажусь в больнице? А во-вторых, с чего вы взяли, что агенты ЧК будут со мной разговаривать? Они могут меня просто сразу пристрелить или подложить через завербованных санитаров мне бомбу под кровать, или подсыпать мышьяк в суп.

— Не исключена такая вероятность, но невелика. Взрывать всю больницу, это уж чересчур даже для коммунистов. Тогда поднимется на ноги вся полиция Франции и агентам несдобровать. Пока же власти смотрят сквозь пальцы на загадочные смерти белых офицеров, хотя наверняка догадываются, чьих это рук дело. Им, по большому счету, на нас, русских, наплевать. Супом травить — слишком изощренно. Ну а в больницу вы попадете очень просто. Главное, дайте согласие на участие в операции. Назовем её… ну, как заметка в газете — «Красная Ривьера».

— Предположим, я согласна. — Анна улыбнулась с вызовом, хитро прищурив синие глаза.

Этот «вызов» еще сильнее вскружил голову поручику. Еще немного и я потеряю здравомыслие, — подумал он, — а это может помешать делу.

— Раз согласны, тогда приступим, — сказал он. — Эх, где наша не пропадала. Простите великодушно.

Луневский вынул из портфеля револьвер, взвел курок, несколько раз выстрелил воздух, а затем в Белоглазову. Она вскрикнула, схватилось за левое предплечье. Белая туника начала напитываться кровью.

— Police, il y a un meurtre! — крикнул Май по-французски во все горло и спокойно добавил. — Ну, я пошел, мадам. До встречи.

Однако поручик не ожидал, что двое жандармов с винтовками наперевес появятся так быстро. Они стремительно выскочили на выстрелы из-за холма, будто ждали их. На ходу стражи передергивали затворы.

На секунду Май растерялся, а потом сделал несколько выстрелов поверх голов жандармов. Они ответили, одна пуля ударила в ствол лиственницы, отколупнув щепку, которая больно оцарапала щеку поручика, другая взрыла землю возле его ног.

Луневский опрометью помчался по «козьей» тропе, ведущей к морю, перемахнул через низкий каменный забор, бросился вверх по какой-то улице. Кажется, по ней он спускался вниз, а, может, и нет. Всё здесь ему казалось одинаковым.

Куда бежать, где скрыться? Мучила мысль — так вляпаться в собственное дерьмо мог только полный идиот. Не место такому в контрразведке будущего воинского Союза. Ему оказали доверие, а он его не оправдал. Хотя… возможно, и лучше, если поймают. Будет очень достоверно. Он выдаст себя за агента большевиков, пожертвует собой ради выполнения великой задачи спасения русских офицеров. И даже если его сейчас убьют, своей смертью он лишь усилит эту достоверность. Остается надеяться, что Анна Владимировна не подведет. Не должна подвести, всё же бывший атаман, Белая бестия, как ее называли. Анна (а хороша, стерва) посвящена лишь в первую часть пьесы с ее участием, второе действие ей знать и не нужно.

Луневский не заметил, как оказался возле собора Богоматери, на ступеньках которого в полдень отдыхал в тени. А у дома, что рядом, увидел — о удача! — ту самую торговку Амели Бранкар, которой помогал везти тележку с овощами на рынок. Она отпирала потрескавшуюся дверь своего дома, крашенного ядовито-розовой краской.

Налетев на нее сзади коршуном, Май впихнулся вместе с ней внутрь жилища. Француженка не устояла на ногах, упала на пышную, упругую грудь, охнула. На её спине поручик ощутил себя, как на пружинном матрасе.

— Простите, мадам! — Луневский, не поднимаясь, захлопнул ногой дверь. — Мне очень неловко, но ничего не поделаешь. Обстоятельства.

Она обернулась.

— Вы? Зачем же так неожиданно, месье?

— Страсть, дорогая Амели, лишает разума.

После этих слов он впился своими губами в ее клубничный рот. Слегка прикусил кончик её горячего языка. Она застонала, закатила глаза. Когда долгий поцелуй завершился, Амели томно произнесла: «Je vous ai attendu si longtemps, Monsieur». «И я долго тебя ждал, моя прелесть», — ответил по-русски Май.

* * *

Анна Белоглазова лежала в просторной палате Centre hospitalier Antibes, глядела в высокий, лепной потолок и думала. Все же скотина, этот поручик Луневский, взял и без предупреждения продырявил ей руку. Хорошо хоть кость не задел, стрелок брусиловский. Врачи говорят, что через пару недель заживет. Правда, она сказала поручику: «предположим, согласна». Но ведь, «предположим»! Есть же разница между предположением и твердым согласием. Знала бы… Хотя, если бы знала, то что, отказалась бы? Вряд ли. Подумаешь, царапина. Красные совсем распоясались, офицеры гибнут почти каждый день, а полиция бездействует. Вернее, не хочет действовать. Как только союзники поняли, что Белое дело в России выдохлось, сразу отвернулись от русских. Первое время еще как-то терпели, а потом в Турции вдруг потребовали сдать всё оружие, корабли в счет помощи, которую они оказывали во время войны с большевиками. А помощь-то была аховая, лишь называлась помощью. Ничего бесплатно, только за золото или пшеницу. Да еще грабили наши селения. Англия вначале февраля признала Советы, на днях подписала с ней торговый договор. Франция тоже к этому готовится, об этом в газетах пишут. Ну и какое ей дело до несчастных беглецов из России? Никакого. Борьба эмигрантов с агентами ОГПУ — дело рук самих эмигрантов и никто им не поможет. И все же странная, мягко говоря, затея с ее ранением. Во-первых, не факт, что агенты Коминтерна придут ее добивать, во-вторых, если придут, то как она их остановит, каким образом убедит, что покушались на нее белые, а не красные? Будут ли её вообще слушать? И почему было заранее не пустить слух, что ее хотят убить именно эмигранты за её якобы марксистские взгляды? Хм, тогда добивать её придут свои же, что совсем не лучше. Как-то всё непродуманно, авантюрно. А главное, как ей убедить наемных убийц, что она своя, готова вместе с ними бороться с недобитой «белогвардейской сволочью»?

На коленях Анны лежала газета «Nice-Matin», где под заголовком «Очередное преступление красных комиссаров во Франции» было написано о «варварском» покушении на неё возле часовни Гаруп. Рядом с текстом была размещена фотография Белоглазовой. Её сделал корреспондент газеты, который взял у неё короткое интервью в тот же вечер, когда ее привезли в клинику. Анну удивило то, что в заметке довольно подробно изложена ее «героическая военная биография», даже упоминалось её прозвище — Белая бестия. Об этом она не рассказывала журналисту. Откуда же эти сведения у газетчиков?

Впрочем, быстро сообразила — Луневский и Ко постарались. Главный редактор газеты наверняка получил за размещение этой заметки с ее фото неплохой гонорар от РСОР. Союз же и дал подробную информацию о ней, Белой бестии.

Откинув на пол газету, Анна закрыла глаза. День клонился к закату. Уже прошло трое суток, с тех пор как поручик Луневский продырявил ей предплечье, а так никто и не пришел её «добивать».

В палату зашла русская сестра милосердия Катя Варнакова. Это была никогда не унывающая, курносая девушка, с лицом полным конопушек из кауфмановской общины. Сестры этой медицинской общины генерал-адъютанта Михаила Кауфмана, Российского Красного Креста во время войны считались лучшими и спасли немало жизней. Катя принесла апельсинов, еще одну газету и несколько телеграмм. Депеши были от офицеров и гражданских, причем не только русских. В них они выражали поддержку Анне Белоглазовой — истинной патриотке России, желали ей скорейшего выздоровления. Две телеграммы Варнакова подала отдельно. К великому удивлению Анны одна была от Антона Ивановича Деникина, другая — просто невероятно — от Нестора Ивановича Махно. Бывший командующий РПАУ коротко писал: «Вспоминаю с уважением. Выражаю революционную солидарность. Надеюсь на скорую встречу». Деникин же прислал довольно большую, пространную депешу, похожую на письмо. В ней, конечно, «пожелал наибыстрейшего излечения» и выразил уверенность «в окончательной, рано или поздно, победе добра над злом».

Значит, сведения о «покушении» на нее дошли до Парижа и Будапешта, поняла Белоглазова. То есть план организаторов этого спектакля не так уж плох. Он работает. Пока работает. Получила всемирную, можно сказать, известность. Но уж больно неосмотрительно со стороны режиссеров подставлять ее под красных убийц. Она что, скажет им — подождите, не стреляйте, мне поговорить с вами, товарищи, надобно. Ну да, так они и согласятся ее слушать. Что-то здесь не так.

— Вас все поддерживают, — приобняла Анну сестра милосердия, — так вас все любят. Как же это хорошо, когда тебя любят.

Варнакова мечтательно закатила глаза, и Анне стало ясно, что она имеет в виду любовь не общечеловеческую, а сердечную, которой я ей, явно, не хватает.

— Да, да, — подтвердила она. — Любовь — главное в жизни.

— Вами интересовался очень симпатичный мужчина. Сейчас.

Катя выбежала в коридор и вернулась с охапкой цветов.

— Это он вам принес. Такой элегантный, высокий.

— Белобрысый, с небольшим шрамом под правым глазом?

— Ага, но он его не портит. Наоборот. В лице столько благородства. Наверняка обращается с женщинами очень деликатно.

— Деликатней некуда, — ухмыльнулась Белоглазова.

— Просил передать, что торопится на поезд, а потому не может вас навестить лично. Приносит по этому поводу глубочайшие извинения.

— Скатертью дорога, — прошептала Анна.

— Что?

— Деликатный, говорю, очень. Катюша, принеси, пожалуйста, скальпель, кожуру с апельсинов срезать. Ногти не хочу ломать.

Медсестра задержала на Анне взгляд дольше обычного, но скальпель принесла. Когда она ушла, Белоглазова надрезала им свежий, еще с зелеными подпалинами апельсин из Мантоны. По палате распространился изумительный аромат цитруса, который Белоглазова обожала. Припала к апельсину носом, втянула его эфирный запах всей грудью. Словно наркоманка, вдохнувшая кокаина, отпала в эйфории на подушку. Чистить цитрус, однако, она так и не стала. Вытерла салфеткой острое лезвие, спрятала его под матрас.

В газете, что принесла Варнакова, было напечатано обращение Комитета русских эмигрантов во Франции с призывом «сплотить ряды и дать решительный отпор проискам агентов красной Москвы». Каким образом «дать решительный отпор», в газете не уточнялось. Но в ней говорилось, что «покушение на героя Белого движения, пламенного борца за освобождение России, нашу Жанну Дарк — Анну Владимировну Белоглазову — вызов не только русскому сообществу, вынуждено покинувшему Родину, но и всему цивилизованному миру».

Надо же, Жанну Дарк из меня сделали, — не без удовольствия думала Анна. — Еще вчера до меня не было никому дела, а теперь возвели в ранг чуть ли ни святой. Забавно. Впрочем, люди по природе своей любят создавать себе кумиров и им поклоняться. Древние инстинкты. И, тем не менее, приятно, что ты такой значимый, аж для всего «цивилизованного мира».

Вечером Белоглазову навестил сам генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич. Он был в военном мундире с орденами Святой Анны, Святого Владимира, Святого Георгия и Белого орла. Генерал вытер платком свою сияющую лысину, расправил желтым пальцем пышные усы.

— Позвольте выразить вам, Анна Владимировна, свое восхищение.

Конечно, Белоглазова в душе поморщилась — сам наверняка придумал пьесу с ее ранением, старый черт, а теперь «восхищается». Показной визит вежливости. Ладно, принято.

— Спасибо, Николай Николаевич, — скромно ответила она. — Я всегда буду служить России.

На последних словах она игриво подмигнула генералу. Тот заморгал глазами, глубоко, надрывисто вздохнул. Вытер лысину платком.

— Я знаю, вам выразили… хм, поддержку великие князья и великоуважаемый Антон Иванович Деникин.

Князья? — мысленно удивилась Анна. Никакие великие князья пока «не соизволили» отметиться своими сочувствиями. Впрочем, не исключено, что всё еще впереди. Раз действие началось, его не остановишь. Да, на такую вкусную наживку, как теперь она, грех не клюнуть большевикам.

Белоглазову почему-то раззадорили слова Юденича о князьях.

— И даже Нестор Иванович Махно прислал мне телеграмму.

Она протянула генералу желтый лист, с приклеенными на нем телеграфными лентами.

Николай Николаевич взял депешу, надел монокль, но читать почему-то не стал, положил лист на тумбочку. Закашлялся. Он явно не знал, как на это реагировать. Замешкался. Его вечно печальные глаза стали еще более грустными, а мешки под ними еще более выраженными. Казалось, он сейчас заплачет.

— Позвольте выразить вам…, - начал генерал, но фразы не закончил.

Положил на тумбочку белый сверток, перевязанный желтой лентой и, поклонившись, вышел тяжелой, переваливающейся походкой.

Нет ничего печальнее состарившегося боевого генерала, подумала Анна. — Неужто, в самом деле, это он всё придумал?

В свертке были пахлава, цукаты и шоколадные конфеты. Она жевала их, задумавшись, до тех пор, пока к горлу не подступила тошнота.

Анна думала о Несторе Махно, о том, как он ловко, тогда, осенью 1919 года, провел ее, подставив вместо себя нескольких актеров. Она до сих пор не знает, с кем общалась пред самым расставанием с ним, когда сохранила ему жизнь, — с самим батькой или с очередным комедиантом.

Вообще, ей было ужасно больно и стыдно вспоминать о той проваленной ею и ротмистром Бекасовым спецоперации по нейтрализации командующего Революционно-повстанческой армии Украины, готовившего прорыв из окружения. Восстания, как говорили в Ставке. Батька вырвался из клещей Слащёва и спутал все карты Белой армии. Во многом благодаря ему, русские люди разбросаны по всему свету. И теперь телеграмма Махно, как щелчок по носу. Мол, помнишь, как я гениально провел тебя, героиня? Не хочешь ли повидаться? Очень хочу, Нестор Иванович, горю желанием взглянуть в твои хитрые, водянистые глаза. И обязательно это сделаю, приглашение принято.

Задремала Анна только около полуночи, после ароматного китайского чая, который великолепно заваривала Катя Варнакова. Белоглазовой снился Нестор Иванович в каком-то странном зверином обличии. Похож он был то ли на крысу, то ли на енота, не поймешь. Скалил свои острые зубки и что-то говорил ужасно оскорбительное. Рядом вдруг появился ротмистр Бекасов. «Что ты здесь делаешь, Петя? — спросила его Анна, — я же велела тебе срочно передать в штаб донесение о том, что махновцы готовят прорыв на севере, возле Умани». «Нет, Анна, — возразил Бекасов, — ты велела передать, что наступление начнется на юге». «Да нет же, Петя! На севере! Иначе случится трагедия». «Она в любом случае произойдет». «Почему?» «Потому что ты не выполнила задание полковника Васнецова, не уничтожила Махно. Более, того, отпустила батьку». «Не убила, потому что это был не Махно, а актер». «Ты не знала, что это актер. Ты отпустила настоящего Махно. Но я сделаю то, что не сделала ты. Застрелю его сейчас». Ротмистр вынул «наган», поднес его к виску Нестора Ивановича. Тот же только дико рассмеялся: «Меня нельзя убить, я бессмертный, как идея анархизма-коммунизма. Я вечен». «Сдохнешь, как собака», — пообещал Бекасов. «Нет, Петя, он не умрет, — возразила Анна. — Он спокойно будет жить в Париже и шить тапочки». Бекасов перевел револьвер на Белоглазову, взвел курок: «Ну, тогда умрешь ты». Еще секунда и прогремит выстрел. И все погаснет навсегда. Врут попы, ничего там за пределами бытия нет, не может быть. Потому что смысл только в жизни. Мертвое никому не нужно.

Анна открыла глаза. Прямо перед ее носом застыло черное дуло пистолета. Антрацитовый ствол отливал желтым, мертвенным светом луны, пробивавшимся через щелку в плотных оконных шторах.

— Ну что, гадюка, сама от страха подохнешь или тебе помощь требуется? — раздался сдавленный, но знакомый голос.

Ужас навалился тяжелой, черной горой, несмотря на то, что Анна готовила себя ко всяким неожиданностям. Но тут же собралась, подобрала нервы — не престало атаману отдельной бригады Белой армии гаснуть перед какой-то тенью.

Нащупала под матрасом скальпель, прикидывая, где может находиться лицо нападавшего. В следующую секунду лунный луч высветил ухо, слегка прикрытое светлыми волосами. И прежде чем подумала, что нужно, как наставлял Луневский, вступить в переговоры с «убийцами», ее рука приняла независимое решение.

Резкий взмах, как когда-то шашкой, и неизвестный захрипел. На Белоглазову брызнуло что-то теплое. Затем раздался выстрел. Пуля ударила в потолок и отрикошетив, разбила настольную лампу.

Почти сразу в палату вбежала ночная сиделка, включила большой свет, зажала рукой рот, чтобы не закричать. «Quel cauchemar, police», — произнесла она шепотом, а потом завопила во всё горло: «Police!»

Анна сидела на кровати, поджав под себя ноги, со скальпелем в руке. Рядом на полу корчился мужчина средних лет. В одной руке он держал немецкий «Люгер Р08», другой зажимал шею, из которой сочилась кровь.

Слезла с кровати, вырвала пистолет, нагнулась. Мужчина повернул голову, посмотрел на нее печальными, замутневшими от боли глазами.

— Боже, — Белоглазова застыла, словно ее полили каменной водой. — Не может быть. Петя?!

Дальше она даже не знала, что и сказать. Это был ротмистр Бекасов, тот самый с которым она была на задании в повстанческой армии Махно, и который был влюблен в нее без ума. Именно Бекасов снился ей только что и вот, пожалуйста, явление. Петя пришел её убивать. Он агент красных. Мир перевернулся.

Всё еще не веря своим глазам, Анна обернулась на застывшую в ужасе сиделку, крикнула:

— Чего стоите, окажите помощь человеку!

Крикнула по-русски, но сиделка всё поняла, бросилась к медицинскому шкафчику. Добежать до него не успела. В палату ворвались два санитара, старший доктор и… репортер газеты, который недавно брал у нее интервью. «Этот откуда здесь взялся?» — подумала Анна. В руках журналиста была фотокамера. Он быстро навел фокус, снял Белоглазову на фоне Бекасова.

— Вы целы, мадам? — только после этого спросил репортер. — Как вы можете прокомментировать ситуацию?

— Комментируйте ее сами, — устало ответила Анна. Она уже приняла решение — полицейских ждать не будет.

Все столпились возле «assassin», а Белоглазова вышла в пустой коридор, дошла до гардеробной, где хранились вещи больных, забрала свои из ячейки? 46. Тут же быстро переоделась. Простреленную Луневским кремовую накидку брать не стала. Вышла из госпиталя с торца здания. Увидела, что к центральному входу подъехала полицейская машина. Анна тяжело вздохнула, перелезла через невысокую каменную ограду и пошла в сторону мыса Антиб. Луна скрылась, началась моросить дождь. Темная ночь надежно скрывала ее от посторонних глаз.

Август 1924, юг Франции. Пригород Ниццы, Сен-Лоран-дю-Вар.

— Кто-нибудь объяснит мне, господа, что это всё значит?

Николай Николаевич Юденич, по-утиному переваливаясь, расхаживал по небольшому рабочему кабинету своего загородного дома. На лице его застыла страшная обида, словно ему пообещали нечто удивительное и обманули. Он потряс газетой «Nice-Matin» перед лицами застывших полковника Васнецова — бывшего начальника контрразведки Добровольческой армии и поручика Луневского.

— Вы говорили мне, что операция «Красная Ривьера» продумана до мелочей. Белоглазову тихо заберет из клиники ее воздыхатель ротмистр Бекасов. Поместит ее в нашем конспиративном доме в Ле Руре. О якобы похищении напишут газеты. Агенты красных окажутся в недоумении — кто бы это мог сделать? Через трактирщика в Ле Руре, нашего агента, будет распространен слух, что похищение Белой бестии — дело рук тайной организации Москвы — «Красная Ривьера». Столь дерзкую операцию по похищению «героини» могла провернуть только серьезная компания. Коминтерновцы или кто они там, захотят установить связь с «Ривьерой». Таким образом, мы выйдем на террористическую организацию большевиков и уничтожим ее. Правильно я излагаю, господин Васнецов?

— Совершенно верно, ваше превосходительство, — кивнул полковник крючковатым, как у филина носом, огладив свою неизменную якорную бородку. — Но…

— И что же мы видим в результате? — оборвал Васнецова генерал. — Газета пишет о каком-то кровавом ужасе в госпитале Антиба. Белая бестия полоснула по горлу, цитирую: «напавшего на нее ночью разбойника, вероятно, агента Москвы, который должен был довершить дело покушения на героиню Белого движения Анну Белоглазову. Преступник задержан, а госпожа Белоглазова исчезла. Вероятно, ее похитили подельники раненного террориста». Вот и снимок прилагается. Бестия на фоне истекающего кровью вашего сотрудника, полковник, Петра Бекасова. Это что, я вас спрашиваю?

— Невероятно, господин генерал, — развел руками поручик Луневский. — Лично я выполнил всё, как было задумано. Легко ранил Анну у церкви Богоматери рядом с маяком. Правда, я не ожидал, что так быстро появятся жандармы. Пришлось несколько раз выстрелить для пущего эффекта поверх их голов. Мне удалось спрятаться у одной… словом, женщины. Затем с ротмистром Бекасовым, в вашем же присутствии, мы обсудили наши дальнейшие действия. Но что случилось в больнице, я ума не приложу.

Полковник Васнецов вынул из серебряного портсигара папиросу, обстучал ее о ноготь большого пальца. Юденич вопросительно на него посмотрел, сам он покончил с дурной привычкой, когда перебрался во Францию. Вспомнил, что Петр Николаевич тоже бросил курить, однако привычка «готовить папироску» у него осталась.

— Предполагаю, ротмистр Бекасов напугал Белоглазову, неожиданно появившись ночью перед ней. Вот Бестия и полоснула своего любезного друга по горлу, она ведь ждала нападения. Видимо, ротмистр переиграл, решил сначала пошутить, за что и поплатился. Анна сразу его не узнала.

— Но почему нельзя было заранее предупредить Белоглазову, что к ней придет ее дружок?

— Ваше превосходительство, мы с вами это обсуждали. Все должно было быть естественно и неожиданно для Бестии. Иначе она бы ждала своего Петю и могла волей — неволей сорвать весь спектакль. Мы заплатили главному редактору газеты, но ему стало интересно, как будут дальше развиваться события. Он посадил в клинику своего репортера, который там дневал и ночевал. Мое упущение, что я недостаточно точно проинструктировал Бекасова. Но он опытный контрразведчик, мне и в голову не могло прийти, что он захочет шутить с бывшей атаманшей, сорвиголовой. Их совместная операция в логове Махно — отдельная история. Повторяю, задача ротмистра была просто тихо «забрать» Белоглазову из госпиталя, что бы газетчики выдали это за похищение.

— Это я уже слышал, господин полковник. Мне не нужно несколько раз повторять одно и то же. Получается, я, поддавшись на ваши уговоры, просто оказался в луже. На до мной будет смеяться вся белая эмиграция. Что скажут Врангель, Деникин, Краснов, Кутепов? Подумать страшно. Генерал Юденич из руководителей Общества ревнителей русской истории переквалифицировался в контрразведчика, пообещал избавить юг Франции от агентов Москвы и успешно провалил всё дело. Так что ли?

— Нет, ваше превосходительство, — возразил Васнецов. — Ваша репутация не пострадает. Мы все исправим и успешно проведем операцию «Красная Ривьера».

— Что же вы собираетесь предпринять, господа? — уже более миролюбиво спросил генерал.

— В первую очередь попытаемся разыскать Белую бестию, — ответил Васнецов, разминая папиросу.

Табак ссыпался на мыски его начищенных до блеска ботинок, но он этого не замечал. Крошки падали на дорогой персидский ковер. Это с неудовольствием отметил генерал, но ничего не сказал.

— Поисками займется поручик Луневский. Я же через жандармское управление постараюсь договориться, чтобы ротмистра Бекасова отправили в тюрьму Граса. По французским законам он не совершил ничего предосудительного, разве что пробрался ночью в госпиталь. Однако он устроил там стрельбу, а Белоглазова пропала. Значит, все равно должно начаться следствие.

— Бекасов же ранен.

— Рана оказалась не тяжелой, вовремя остановили кровь, ротмистр в не опасности. «Красная Ривьера» якобы совершит нападение на грасовскую тюрьму и отобьет Бекасова. Но для красивой инсценировки потребуются деньги, Николай Николаевич. Иначе французы на неё не согласятся.

— Не спрашиваю сколько, но предполагаю немало. — Юденич изобразил еще более печальное лицо, нежели у него было обычно. — Но ради избавления от красных террористов, думаю, наш военный Союз еще может выделить некоторое количество средств. Надеюсь, на этот раз вы не оплошаете. Поберегите и свои добрые имена, и моё. Я вас больше не задерживаю, господа, держите меня в курсе событий. И надеюсь только на хорошие известия.

— Вы будете гордиться нами, — сказал поручик Луневский.

— Ну-ну, — недоверчиво покачал головой генерал Юденич. — Дай то бог.

Полковник Васнецов смял в руке измученную папиросу, положил ее в хрустальную пепельницу и, с высоко поднятой головой, вышел из кабинета.

* * *

Утро на южном берегу Антиба выдалось туманным. До слепого рассвета Анна сидела в одной из часовен церкви Богоматери Гаруп. Она знала, где служки на ночь прятали запасной ключ. Однако, чем прозрачнее становился с восходом солнца туман, тем неспокойнее ей было. Скоро придут люди, и нужно будет уходить, но куда? Где спрятаться? Белоглазова была уверенна, что нужно «нырнуть в тень», пока не прояснится сценарий с покушением на нее. Петя, это же был Петя Бекасов, злодей, который пришел ее добивать! Он стал агентом ОГПУ? Во что угодно, но в это Анна поверить не могла. Да, они расстались пять лет назад очень нехорошо.

Сентябрь 1919, Херсонщина.

Сбежав от махновцев, Белоглазова велела идти ротмистру Бекасову на ближайшую станцию и передать в Ставку информацию о времени и месте прорыва Революционной повстанческой армии Украины. Как выяснилось позже, она фактически подставила Бекасова, ведь Махно начал наступление совсем в другом месте, под Уманью. Как он, кстати, и обещал. Сама же она вместе с влюбленным в нее махновцем Костей Талым поехала «откапывать сокровища Махно» в село Гавриловку, что на берегу Днепра. Об этом Бекасов не знал и наверняка решил, что Анна просто решила дезертировать. Костя же был от нее без ума, поэтому спокойно «променял Анну на Батьку». По дороге он признался, что сначала честно участвовал в спектакле, придуманном женой Галей — женой Нестора Ивановича. Но затем «по самые уши», влюбился в Анну. В глазастую бестию, как он ее называл. На ее вопрос — когда Махно заменяли провинциальные актеры, а где им был он сам, Костя ответил, что тоже путался в его образах. Словом, от четкого ответа уклонился.

Под Большой Александровкой наткнулись на разъезд марковцев. Белоглазовой не было смысла открываться своим кто она, пока награбленное махновцами золото не окажется в её руках. О том, где оно находится, Талый ей рассказал, но он мог и обмануть. А поэтому Костю следовало беречь, в том числе и от своих. Анна тогда еще не решила, как поступит с Талым, когда найдутся сокровища. Возможно, просто пристрелит. Хоть он ее и любит, но находиться с ним рядом, было крайне неприятно. Золото же, если оно все же существует, будет очень кстати Добровольческой армии, которая испытывает большую нужду практически во всем — и в продовольствии, и в обмундировании, и оружии. Союзники без денег почти ничего не дают, только обещания и заверения в поддержке в борьбе с большевиками. Кроме того, она рассчитывала, что золото смягчит гнев полковника Васнецова из-за невыполненного задания — «нейтрализовать Нестора Махно». Да, батьку не удалось ликвидировать, но зато она узнала про награбленные ценности и где они спрятаны.

Однако всё пошло наперекосяк. Марковцы, во всяком случае, по форме — черные гимнастерки с белым кантом и черные же фуражки с белой тульей, даже не удосужившись узнать кто в тачанке, начали издали палить из винтовок и револьверов.

Одна из пуль отщипнула большую занозу от борта повозки, которая впилась в щеку Анны. «Гони!» — крикнула она Косте. Но тот был не робкого десятка, участвовал во многих потасовках. Спокойно выдернул занозу из щеки Бестии, сунул ей в руки вожжи, а сам сел за пулемет, быстро вставил в него ленту. «Это ты гони, глазастая, а я уж пощекочу господам нервы». Она хотела его остановить, но другая пуля задела одну из лошадей. Четверка каурых лошадей сразу рванула с места, понесла, куда глаза глядят. Анна упала на дно повозки, ударившись головой о бортик. На какое-то время потеряла сознание, а придя в себя, увидела, что Талый без остановки лупит из пулемета. Гильзы разлетались медным горохом, часть ссыпалась внутрь тачанки, обжигали Анне ноги. К ужасу ее, трое марковцев упали с коней, под четвертым подломилась лошадь. Остальные, начали отставать, всё еще паля им вслед. Это конец, — подумала Белоглазова. Внешность у нее приметная, наверняка кто-то из марковцев сможет ее узнать. Получается, ее руки теперь тоже в крови белых, она ничуть не лучше этого Кости Талого. Что с ним теперь делать? А что делать ей теперь самой?

Она вынула из кармана Браунинг, которым собиралась застрелить Махно, направила его на затылок Кости. Однако заметила, что он слишком низко держит голову, а в следующую секунду опустил ее на горячий, дымящийся кожух пулемета. Анна дернула Талого за плечо и он как тюфяк повалился на бок. В его френче почти в центре груди было рваное отверстие, из которого шел синий дымок. Он улыбался — широко, по-детски. В глазах не было ни грусти, ни испуга. «Дом твой на Антибе далеко от моря?» — вполне ровным голосом спросил он. «Не очень, — ответила Анна, удивленная столь странным в этот момент вопросом. — Вниз от часовни Святого Бернардина, недалеко от Плас Гинмер». «Забирай золото в Гавриловке и езжай на свой Антиб, поставишь свечку за меня в часовне. Я ведь католик. Беги отсюда, здесь уже ничего хорошего не будет, проклятая земля. Мы ее сами прокляли, своими грехами. Не возвращайся к своим добровольцам. Они — прошлое, а нужно двигаться только вперед, в этом смысл жизни».

Анна была потрясена словами Талого — надо же, как ясно и разумно излагает. Его слова сопровождались свистом вырывающего воздуха из груди. Талый попытался заткнуть эту дыру пальцем. «Твои приятели — марковцы тебя сейчас чуть не убили, но смерть с ними ты все равно найдешь. А тебе нужно жить, рожать детей. Без меня, к сожалению». Рука его вдруг задрожала. По всему телу пробежали судороги. Голос стал не таким твердым: «Беги, беги, голубоглазая, пока не поздно. А прорыв будет…».

Талый не договорил, вдруг закричал от боли, по его щекам потекли слезы. «Мне не страшно умирать, — совсем тихо сказал он, — мне страшно представить, что теперь целую вечность, я буду без тебя».

Таких проникновенных слов Анне никто никогда не говорил. Но ее глаза тоже навернулись слезы. Она прижала голову Талого к своей груди. «Господи, за что нам всем такие муки, — зашептала она. — В чем мы перед тобой провинились? За что же мы такие несчастные? Почему, мы истово чтущие бога, вдруг стали слугами сатаны?»

На небе сгустились тучи, пару раз сверкнула молния. Недалеко от дороги Анна увидела полуразваленный сарай, направила коней туда. Внутри сарая находилась большая куча прелого, пахнущего грибами, сена. Она решила перенести раненного под хоть и дырявую, но крышу — пусть хоть умрет спокойно. Сняла Костю с повозки.

В этот момент со стороны перелеска показались всадники. Это были, кажется, те же марковцы, только уже человек пятнадцать. «Прости, Костя». — Белоглазова аккуратно опустила Талого на землю, быстро вскочила в тачанку, верной рукой заправила пулемет. Дернула поводья и когда кони понесли, дала длинную очередь поверх всадников. Если поймают, разбираться не будут. Она ли стреляла по ним и убила их товарищей, или её приятель, неважно. Была в тачанке, значит, виновата. Хорошо если сразу пристрелят. И плевать им на указ генерала Деникина о гуманном обращении с пленными. Да она и не пленная никакая, а просто бандитка. Что им скажет — выполняла задания контрразведки Добровольческой армии? Кто ей теперь поверит?

Обезумевшие кони несли тачанку по колдобинам и оврагам, чуть не перевернув её несколько раз. Она изредка стреляла. На одной из ухабин, ствол пулемета направился точно в сторону преследователей, и не успела Анна опомниться, как несколько марковцев кувырнулись вместе с лошадьми. На них налетели другие, но быстро сгруппировались, продолжили преследование. Вот это уже точно конец, — подумала Белоглазова.

Когда патроны закончились, схватилась за вожжи, но обуздать животных уже не было возможности. Впереди показался глубокий овраг, и Анна поняла, что здесь гонка закончится. Или кони сломают ноги, или повозка опрокинется.

Однако этого не произошло. Каурые благополучно съехали на дно оврага и понеслись, хрипя и разбрасывая пену, по каменистому руслу. Преследователи не отставали. В дерюжной сумке у сиденья Белоглазова нащупала две британские гранаты Миллса. Не исключено из тех, что они с Бекасовым прихватили с собой в логово Махно. Бросать бомбы в марковцев она, разумеется, не собиралась. Но поняла, что для нее самой другого выхода нет.

Разжала усики на гранате, приготовилась вырвать чеку. Но вдруг на вершине оврага, который уже заканчивался, показались конники в серых шинелях и суконных шлемах — богатырках. Один из них был в черной кожаной танкистской куртке и черной же кожаной фуражке Красноармейцы. Хрен редьки не слаще, — ухмыльнулась Анна. Неуправляемые кони почему-то направилась именно в их сторону, на холм.

Кавалеристы вскинули винтовки, начали стрелять в сторону ее преследователей. Красноармеец в кожанке бросился ей наперерез, поскакал рядом, ловко ухватил сбрую коня. Он, видимо, был действительно богатырем, потому что ему довольно быстро удалось их обуздать и, в конце концов, остановить.

Красный улыбнулся Белоглазовой широким, белозубым ртом: «Бомбочку-то швырните, мадам подальше, не ровен час, в руках взорвется». Он перехватил ее ладонь с гранатой, взглянул на запал. «Кольцо на месте, можно не бросать. Ручку-то разожмите. Вот так, спокойно. Должно быть уже с жизнью распрощались? Будем считать, что ангелы-спасители на землю к вам спустились. Лихо вы красных из пулеметика-то покосили, одно удовольствие было за вами наблюдать».

Анна, освободившись от гранаты, разминала затекшие пальцы — слишком крепко она ее держала. Слова комиссара ее удивили:

— Красных? — вскинула она густые брови.

Кожаный ответил не сразу, он явно любовался красивой женщиной. Особенно его поразили искрящиеся на выглянувшем солнце пышные, снежно-золотые волосы. Таких он еще не видел.

— Разумеется, красных, — уверенно, как учитель гимназистке, ответил комиссар. — Теперь здесь у всех такая тактика — переодеваться в форму противника. У нас тоже. Большевики, облачившись в «черных» марковцев, преследуют разрозненные отряды Белой армии, двигающейся на запад. Мы с ними не раз уже сталкивались. Обходилось без стрельбы. До вас. Разве можно было не спасти такое чудесное создание? Ха-ха. Добровольцы хотят окончательно запереть Нестора Махно в его логове. Но у них это не получится.

— Почему?

— Потому что он хитер, как бестия, его замыслы невозможно предугадать и наверняка батька совершит маневр, который не уложится в логику белых.

От «бестии» Анна внутренне передернулась. Мало того, что определение батьки совпало с ее прозвищем, да еще этот кожаный человек совершенно прав относительно Махно. Значит, они не белые и не красные, но кто, зеленые, которых развелось словно сорняков в огороде?

Предугадав вопрос, комиссар театрально вытянулся во фрунт:

— Позвольте представиться — есаул Алексей Наяденцев, бывший штаб-офицер по особым поручениям командующего Кавказской армией генерала Юденича. А это, — кивнул он на своего высокого товарища в «богатырке», — капитан Павел Ростопчин. Остальные — наши рядовые соратники. Да, мы не за белых, не за большевиков. И те и другие воюют за утопию. Ну, скажите, положа руку на сердце, что будет хорошего, если победят Деникин, Врангель, тот же безмерно раньше уважаемый мною Николай Николаевич Юденич? Повторится история с Временным правительством и снова война? Ну а про красных я уж не говорю — эти идеалисты — марксисты доведут страну до ручки, расстреляют кого только можно, а потом разбегутся, задрав штаны, бросив погибать Россию. Авантюризм никогда до добра не доводил. Поэтому мы создали, по примеру Войска Донского, свое территориальное образование. Оно называется Днепровская православно-монархическая республика.

— Православно — монархическая? — удивилась Белоглазова. — На попов-то вы не очень похожи. И где же ваш монарх?

Наяденцев и его товарищ Ростопчин рассмеялись. Капитан подъехал ближе.

— Да, с попами у нас туго, — сказал он. — Что были, давно разбежались. И с монархом еще не определились. Пока роль верховного руководителя исполняет генерал от инфантерии Грудилин Илья Ярославович. Мы считаем, что Россия неизбежно распадется на множество мелких образований. Вот будет и наша небольшая республика — ДПМР. Монако тоже маленькое княжество, однако, неплохо себя чувствует. Дуализм. Слышали такой термин? Власть монарха ограничена конституцией, но формально он сохраняет широкие полномочия. Но никакого религиозного фанатизма, только русские исторические традиции. Они у нас держатся на православии и монархии.

— Забавно, — задумчиво произнесла Анна. — ДПМР — звучит только как-то неблагозвучно.

— Мы над этим поработаем. Ха-ха. Ну а вы кто, мадам? Тачанка явно махновская и одежка на вас лихая. Вы лихая разбойницы из армии самого Нестора Ивановича?

Про одежду Анна даже и не подумала, не до нее было. Перед тем как пойти «взрывать Махно» в магазин купца Овчинникова, она сняла с себя корниловский наряд, облачилась также как и супруга Батьки — Галя Кузьменко — в галифе и зеленую тужурку, перепоясалась ремнями. На спасение не рассчитывала, но вдруг повезет? Тогда эта одежда была бы в самый раз.

— От Махно еле ноги унесла, — ответила Анна. — Потом от марковцев… то есть, красных.

— Лихо вы от них свои красивые ножки уносили, — не очень учтиво вставил есаул, без стеснения разглядывая высокие ноги Анны. — Что же вас подвигло на этот рискованный шаг?

Соображать приходилось моментально. Курс «экстренной психологии» в Александровском военном училище преподавал полковник Сумароков, который говорил: «В критической ситуации включайте подсознание, оно выведет вас из любого лабиринта. Мысленно поставьте себе задачу и тут же, не задумываясь, начинайте ее выполнять. Говорите первое, что придет в голову».

И Анна начала говорить, что первое оказалось на языке:

— Я была близкой подругой Гали Кузьменко, жены Нестора Махно. Мы познакомились с ней в Гуляйполе, где я оказалась случайно, сбежав от красных из своего поместья под Таганрогом. Она преподавала в местной земской школе, куда я зашла чтобы узнать не нужны ли преподаватели французского. Убежала-то я от большевиков, можно сказать, голая, без копейки. Ну, Гапа, так еще зовут Галю близкие, меня приняла, дала уроки, они еще тогда были кому-то нужны, в основном детям купцов, собиравшихся за границу. Потом кочевала с махновцами, оказалась с ними в Ольшанке. Все бы ничего, да Нестор Иванович вдруг положил на меня глаз. Однажды в трактире полез с поцелуями. Еле отбилась. Донесли Гапе. Она такого не прощает и не важно, кто первый начал. Вот и пришлось уносить ноги.

— Да-а, страшная история, — покачал головой капитан Ростопчин. — Прям Белоснежка и семь страшных гномов. Не плохо для учительницы — положить столько мужиков из пулемета да еще с несущейся враздолб тачанки. Позвольте ваши ручки.

— Что?

— Покажите, пожалуйста, ваши ручки. Раскройте. Вот так, спасибо. Пальчики длинные, аристократичные. Левая ладошка мягкая и белая, а вот правая твердая и мозолистая. А? К чему бы это?

Анна поняла, что капитан, как гадалка, по руке старается заглянуть ей вовнутрь. Попыталась отдернуть ладонь, но он не дал, сжал, словно стальными ухватами.

— Это к тому, мадам, — продолжил он, — что правая ручка часто сжимала что-то твердое, например, шашку и револьвер. Видно, немало вы голов снесли с плеч, прежде чем переквалифицироваться в учительницы французского. Или вы успешно сочетали оба этих занятия? Кто вы?

Капитан схватил Анну за плечо, встряхнул. В его глазах появилась злость и угроза.

Белоглазова прикинула ситуацию. Ожидать что-либо хорошего от этих «православных монархистов» не приходится. Люди явно заблудились. Придумали себе сказочное королевство и живут в нём в вечном страхе. Все их вежливость и учтивость — показные. Эти ребята просто обычные дезертиры и трусы. И они, заподозрив для себя даже минимальную угрозу, пойдут на все.

Но капитана осадил есаул:

— Полно, Павел. Нельзя же так грубо с дамой. Не желаете ли посетить столицу нашей республики? Конечно, Новоалександровка не Санкт Петербург, но свои прелести имеются.

Новоалександровка? — прикусила, чуть ли не до крови губу Белоглазова. — Надо же какое совпадение. Это, кажется, рядом с Гавриловкой, куда она и пробиралась. Именно в Новоалександровку упирается залив Днепра, на берегу которого якобы и спрятано золото.

— С удовольствием. — Анна встряхнула пышной шевелюрой, отчего есаул в душе кисло поморщился. Ему хотелось не вести на допрос к генералу эту красивую бестию с голубыми как карбункулы глазами, а прямо сейчас целиком проглотить. Он даже облизал губы и кивнул своим «рядовым соратникам». Они тут же подхватили Анну под локти. Один из них заломил ей назад руки, ловко стянул веревкой, при этом вежливо поинтересовался:

— Не больно? Ну, так милости просим на вашу тачаночку, кони отдохнули.

Свою лошадь вежливый «соратник» в холщовом шлеме с красной матерчатой звездой, передал товарищу, сам пристроился на козлах. Когда Белоглазова села, дернул поводья, громко причмокнул.

Сзади, почти вплотную, ехали есаул Наяденцев и капитан Ростопчин.

— От кожуха пулемета еще пар идет, — сказал есаул.

— Знает свое дело дамочка. Только ты, Алексей, на нее не облизывайся. Поглядим, что Илюша скажет. Может, пожелает себе оставить или сразу в расход пустит. В каждом чужаке вражеских агентов видит.

— Надоел, Грудастый. Пора скидывать, засиделся.

— У него денег много, без него все наше царство вмиг накроется.

Эти слова краем уха услышала Анна.

— Рано или поздно так и так накроется, ответил Наяденцев. — Вовремя бы смыться. Пока красные с белыми и донцами грызутся, им не до нас. А как кто верх начнет брать, так и до ДПМР доберутся. Откуда только золотой запас у Илюшки?

— Кто ж знает. Говорят, махновское золотишко все же нашел.

— Вот-вот. Вырвется Нестор из окружения и сразу сюда. Нет, бежать надо. Если эта красавица не врет, может оказаться полезной.

— Куда бежать-то с пустыми руками? Нужно узнать, где Грудастый найденное богатство прячет. А там поминай нас как звали. К французам на корабль и на Лазурный берег.

— Да-а, — мечтательно протянул капитан. — Английская набережная в Ницце с круассанами и апельсинами из Мантоны.

— Антиб лучше. Там уютнее.

— Ну, Антиб, так Антиб, — согласился Ростопчин. Приехали.

* * *

Есаул Наяденцев не обманул. Новоалександровка действительно оказалось необыкновенной. Она была похожа на райский сад с чистыми, что совершенно невероятно по тем временам, прудами. Вдоль дороги тянулись крепкие, еще не убитые войной, виноградники, стояли желтые и синие домики ульев. В центре экзотического сада с фонтанами, возвышался двухэтажный дворец с довольно строгим, симметричным фасадом. Но эту строгость смягчала высокая фигурная башня с куполом и шпилем по центру. Парадный вход представлял собой огромную арку, с широкими террасами по бокам. Стены дворца и башня были посечены в некоторых местах пулями и осколками.

— Это бывшее имение немецкого барона Фальц-Фейна, — не без гордости, видя удивление и восторг в глазах Анны, пояснил есаул. — Шикарный замок. После начала войны барон в интересах своей безопасности переименовал имение в Державино. Когда-то эти земли подарила поэту Державину императрица Екатерина II. Говорят, махновцы убили Фальц-Фейна до нашего прихода. Сокровища здесь искали. Теперь это резиденция нашего верховного руководителя.

Узнали бы «соратники», что и она сюда пробиралась за сокровищами, вот бы удивились. Значит, махновцы все же нашли золото и спрятали его на берегу, там где указывал Талый. Или… Или его уже откопали эти православные монархисты.

— Так нашли сокровища? — спросила она сорвавшимся голосом.

Капитан и есаул как-то странно на нее посмотрели, ухмыльнулись.

— Вам, мадам, это должно быть лучше нас известно, раз вас… хм, уважал сам Нестор Петрович. Неужели его жена Гапа не делилась с лучшей подругой своими украшениями и секретами? Она наверняка знала про золото.

— Нет, — коротко ответила Анна. — Руки-то развяжите, не убегу.

— Да, не хотелось бы вас терять, — улыбнулся есаул и кивнул «соратнику». Тот соскочил с козлов, одним взмахом развязал крепкий узел на связанных руках.

Огляделась. Резиденция верховного руководителя, что называется, на лицо. А где же армия этого государства? Ни в садах, через которые ехали, ни здесь не видно присутствия солдат, лошадей, полевых кухонь и всего остального, что связано с войском. Солдаты в красноармейской форме, что сопровождали ее вместе с есаулом и капитаном, тоже сразу где-то растворились. О неспокойных временах напоминала лишь ее тачанка с пулеметом возле входа в замок и побитые пулями его стены. Было тихо и благостно. Пели какие-то горластые, но неназойливые птицы, голоса которых Анна никогда и нигде раньше не слышала. По земле мягко разливалась фруктово-пряная благодать.

— Пойду доложу, — сказал есаул Наяденцев, слезая с коня.

Через несколько минут в арке башни появился сухонький, седой старичок в генеральской, явно ему великоватой, форме императорской армии. Брюки спущены гармошкой на стоптанные желтые ботинки. Он подвижно и смешно шевелил белой бородкой клинышком и густыми желтыми бровями. В руках держал фуражку. Увидев Белоглазову, о которой ему доложил есаул, слегка поклонился. А потом, пожевав губами, вдруг округлил глаза, всплеснул руками:

— Боже, не может быть. Я не верю своим очам! Вы ли это?

И обернувшись на вышедшего следом есаула, сказал:

— Знаете, кто удостоил нас своим посещением? Это же сама Анна Владимировна Белоглазова. Лихой атаман отдельной бригады Добровольческой армии по прозвищу Белая бестия!

Капитан Ростопчин присвистнул, а Наяденцев вышел на крыльцо, всмотрелся в Анну, словно видел ее впервые.

— Я, конечно, слышал о славной белой атаманше, о ее подвигах, но не предполагал, что судьба когда-нибудь с ней сведет. Вот почему она так ловко управлялась с пулеметом. Впечатлен, мадам, нашим так сказать, неожиданным знакомством. Позвольте…

Но генерал не дал есаулу ничего «позволить».

— Свободны, соратники, — сказал он. — А вы, госпожа Белоглазова, соизвольте пройти в мой кабинет. Чаю и абрикосовки! — крикнул он кому-то в райские заросли. — Ах, да, я не представился — временно исполняющий обязанности верховного руководителя Днепровской православно-монархической республики генерал от инфантерии Илья Ярославович Грудилин. Временно, то есть, до окончательной победы над красно-бело-зеленым мракобесием и установлением мира на русской земле. Прошу.

* * *

Кабинет генерала находился на втором этаже сказочного дворца. Он был заставлен кадками с пальмами, кактусами, цитрусами, по стенам вились зеленые и красные лианы и напоминал дендрарий. За массивным письменным столом на кривых ножках из красного дерева стоял большой аквариум, в котором плавали стерлядки. Массивная мебель была обшита разноцветными шелками и парчой, словно во дворце настоящего императора. По обе стороны от окон — картины с пейзажами, портретами неизвестных лиц, средневековыми батальными сценами.

— Присаживайтесь, госпожа, Белоглазова, — учтиво предложил генерал, указывая на широкое кресло, обтянутое шелковыми лилиями. В такие кресла в 18 веке, вероятно, удобно было садиться дамам в пышных платьях.

Генерал театрально взмахнул рукой:

— Все это досталось нам от достопочтенного барона Фальц-Фейна. Ну и соратники, конечно, руку приложили, свезли для любимого руководителя, то есть для меня, все самое интересное из окрестных усадеб. Из тех, что не успели разграбить махновские бандиты. Они тут собирались основательно обосноваться, да белые их отсюда вышибли и сами быстро ушли. Вот мы и воспользовались случаем, заняли этот, так сказать, райский уголок, оазис посреди российской пылающей пустыни. Только не думайте, пожалуйста, госпожа Белоглазова, что мы бесполезные дармоеды.

— Я и не думаю.

— А вот и лжете. Лжете, мадам. Я по глазам вижу, что лжете. Впрочем, правды с первого раза ни от одной женщины не добьешься. Так уж природой устроено — лгать, изворачиваться, чтобы найти лучшего самца и родить от него хорошее потомство. Это, кажется, господин Фрейд сочинил. Австрийский врач. И среди австрийцев попадаются толковые люди. Только, кажется, он еврей, но это неважно. Так вот, мы, мадам, никакие не дармоеды. В Гавриловке создана крепкая крестьянская община из местных людей и моих солдат. Мы выращиваем овощи, фрукты, делаем варенья, джемы, вино. Наладили, можно сказать, международную торговлю. Поставляем союзникам, в частности французам в Херсоне не только овощи, но и тушенку. Да, тушенку! В версте от Гавриловки, на Днепре предприимчивый барон еще 10 лет назад поставил консервный завод, где делал прекрасную Гавриловскую тушенку. Мы восстановили заводик, запустили производство консервов. Поставки французам, правда, небольшие. Скот почти перевелся. Но немалую часть мы уже им отправили. Кое-что еще осталось на складе.

В кабинет вошла объёмная баба в переднике сестры милосердия, только без креста. Она принесла серебряный поднос с графинами, пирогами и кренделями. Поставила на рабочий стол генерала, который выглядел за ним карликом. Из-за столешницы Анне была видна только его маленькая седая голова.

— Сколько раз тебе говорил, Марфа, не взгромождай ничего на мой письменный стол. Здесь я работаю, произвожу мысли, а ты их захламляешь. Для этого есть специальный трапезный столик.

Марфа, ни слова не сказав, приняла поднос, переставила на журнальный столик у пальмы. Ушла, гордо выпрямив спину. В дверях что-то проворчала. Проводив бабу сердитым взглядом, генерал перенес «трапезный столик» вместе с подносом к креслу, в котором сидела Анна. Устроился напротив, открыл сразу два графинчика — прозрачный и светло-желтый.

— Вам какого напитка, чистого или абрикосового? Ах, да, чего я спрашиваю. Лихая атаманша наверняка предпочитает крепкий, ничем не испорченный продукт.

Налил в фужер прозрачного вина, пододвинул к Белоглазовой. Тем же наполнил и свой. Поднял. Вдруг задумался, потер лоб.

— Вот что меня удивляет. Вы же палили из пулеметика по красным, не зная, что они красные. Форма на них была ведь черная, марковская. А?

Генерал изобразил на лице то ли страдание, то ли отвращение.

— Вы что же, как и я, разочаровались в Белом движении? Понимаю. Я был заместителем начальника штаба Петра Николаевича Краснова. Вместе с ним создавал Всевеликое Войско Донское. Во многом я не одобрял его дела и поступки, в частности, временное и вынужденное, как он говорил, сотрудничество с немцами ради разгрома большевиков. Но когда он объединился с Добровольческой армией, тут уж я понял, что нам с ним не по пути. Нельзя дважды войти в одну реку. Россия после событий 1917 года стала совершенно другой, отрезала все пути назад. А Деникин, Врангель, Май-Маевский, а с ними и Краснов, тянут ее именно назад. Но возврата-то нет, пути разобраны. Деникин спровадил, было, Петра Николаевича в Германию, а теперь снова вернул. Краснов командует Северо-западной армией. Начали грандиозное наступление на Москву. Но помяните мое слово, скоро они побегут назад как зайцы. И не потому что красные сильнее, а потому что история не терпит возвращения в прошлое. Они осуждены и обречены диалектикой развития мира. Да, на некоторое время откат возможен, но только на некоторое. Получат удар откуда не ждали. От вашего батьки Махно, например. Вы же от него сбежали, Аннушка?

Назвав Белоглазову «Аннушкой», генерал расплылся в широкой улыбке, обнажив два передних золотых зуба. Залпом осушил бокал, некультурно, по-армейски выдохнул себе в локоть. По кабинету расползся тяжелый дух самогонной сивухи с отдаленным ароматом абрикосов.

— Хороша гадость. Что же вы не пьете?

— Ваше здоровье, Илюшенька. — Анна широко раскрыла рот и лихо, по-казачьи опрокинула в него фужер.

Генерал рассмеялся пуще прежнего:

— Вот это по-нашему! Так и называйте меня по имени, я еще о-го-го! Могу! Ха-ха.

Положил свою ладонь на руку Белоглазовой. Она ее не отдернула.

— Так как же насчет марковцев? — сузил глаза генерал.

Говорить, что она не хотела стрелять в «своих», но и попадаться им не желала, не имело смысла. Грудилин все равно бы не поверил. Ну что, включаем тактику — говори первое, что придет на ум? — подумала Анна.

— Я неправду сказал вашим… соратникам. Я не была подругой Гали Кузьменко, жены Нестора Махно. Я выполняла в Революционно-повстанческой армии Украины особое задание контрразведки Добровольческой армии.

— Ну вот, это уже лучше, — потер руки исполняющий обязанности верховного руководителя. — Позвольте полюбопытствовать, что это за задание?

— Позволю. Я должна была выведать у махновцев, когда они собираются начинать прорыв из окружения и нейтрализовать батьку Махно.

— И как, нейтрализовали?

— Нет, но я узнала когда и куда Махно собирается прорываться.

— Любопытно.

— Из Ольховки на восток. Направление: Лысая гора — Воеводское — Сергиевка — Воссиятское — Дудчаны — Новоалександровка.

Грудилин сразу раскраснелся, засопел волосатым носом.

— Новоалександровка — это название селу придумал барон Фальц-Фейн. Его звали Александром Эдуардовичем. На самом деле это та же Гавриловка, бывшие земли Гаврилы Державина. Что же Махно тут делать?

— Видно, замок ваш ему нравится. Шучу. От махновца Талого, который помог мне бежать от повстанцев, я узнала, что в Гавриловке они спрятали большой клад. Вот за ним, вероятно, и собрался для начала Нестор Иванович. За время окружения он сильно поиздержался.

— По-онятно, — протянул генерал. Наполнил себе бокал уже желтым напитком, не предлагая Анне, выпил. — Значит, вы пробирались к Деникину, чтобы сообщить о прорыве?

— Нет. Я дезертировала, так как сорвала главное задание — не сумела нейтрализовать Батьку. Начальник контрразведки Васнецов мне этого не простит.

— Знаю полковника по Кавказскому фронту. Этот филин точно не прощает чужих ошибок, а сам спотыкается на каждом шагу. Он придумал авантюру с уничтожением Махно?

— Он.

— Ваша красота, конечно, изумительна, Аннушка, с ней можно свернуть горы. Но посылать женщину одну, хоть и атаманшу, на такое задание, просто безумие. Я бы сказал, преступление.

Генерал опять взял руку Анны, поднял ее, поцеловал. По телу Белоглазовой пробежали ледяные иголки — только этого еще не хватало, еще один ужасный воздыхатель. Хотя, может и к лучшему. И это единственный выход.

— Я пробиралась в Гавриловку. Думала, что меня преследуют бандиты в форме марковцев. Не только вы переодеваетесь в чужое обмундирование. Вот и покосила их как сорную траву.

— Зачем же вы ехали в Гавриловку?

— Талый погиб. Перед смертью он подробно описал мне место, где было спрятано награбленное золото, и я хотела опередить Махно. Но опоздала, опередили меня вы.

Резко отпустив руку Анны, генерал поднялся. Подтянул свесившиеся гардинами брюки. Покрутил желтой, морщинистой шеей. Минуты две он молчал, глядя в окно, затем резко обернулся.

— Значит, Махно собирается сюда. И когда же он начнет прорыв?

— По моим сведениям завтра — послезавтра. У него 60 тысяч сабель, 45 тачанок, 25 тяжелых орудий, не считая легких. Вам есть чем защищаться? Я не видела вашего войска.

Вопрос прозвучал с явной издевкой.

— Есть, есть, — рассеяно ответил Грудилин, о чем-то сосредоточенно думая. — Армия республики полностью боеспособна. Мы дадим бандитам решительный отпор.

— Не сомневаюсь, генерал. Так что по поводу махновского золота? Может, поделитесь?

— Что? Ах, золото. Да, да, республика в опасности. Что же делать?

— Извечный русский вопрос. Бежать, генерал. Стыдно не тому, кто убегает, а тому, кого догоняют и бьют. Стыдно быть битым, генерал. Есть, конечно, и другой выход.

— Какой? — искренне заинтересовался Грудилин. Его взгляд снова стал осмысленным и внимательным.

— Сообщить о золоте в Ставку Добровольческой армии и попросить у Деникина защиты.

— Нет, никогда! Мы идеологические противники.

— Я вас понимаю, хорошо жить в раю, но на земле рай в любой момент может смениться адом. В любом случае, рано или поздно, вас раздавят. Какая отдельная республика на Днепре? Даже Краснов не справился с этой задачей. Решайте, генерал. Промедление может обернуться для вас гибелью.

Опять пауза и две рюмки абрикосовки.

— Да, золото у меня. Много золота, бриллиантов, необработанных камней. Черт знает, где бандиты этого всего набрали. Весной я уходил от Царицына с тремя полками казаков, офицеров, кадетов, не пожелавших оставаться в рядах Добровольцев. Мы шли на Херсон, через Золотую Балку по берегу Днепра. Собирались добраться до Крыма, а там как получится. За пять километров до Гавриловки мы столкнулись с разъездом махновцев. Поняли, что дальше находятся анархисты, но сколько их не знали. Сходу атаковали. Они как ни странно, особого сопротивления не оказали, ушли из села. Только издали обстреливали нас до вечера из пушек, но все в белый свет. Я находился на берегу залива с тремя порученцами и начальником штаба. И тут разорвался махновский снаряд у большого гранитного камня. Так получилось, двоих порученцев и начальник штаба убило взрывом наповал, а у меня ни царапины, только уши заложило. Когда окончательно пришел в себя, гляжу, а в воронке под камнем большой железный сундук, как в романах про пиратские сокровища. И замок даже взрывом сорвало. Открыл крышку и обомлел: сокровища Эрмитажа и Лувра вместе взятые. И тут мысль как молния — это ж божий дар. Гляжу, мои офицеры ко мне скачут. Ну, я сундук землей забросал, а на утро с двумя помощниками перепрятал в одно место. И решил я на эти баснословные деньги создать свою республику. А что, их теперь повсюду, как грибов после дождя.

— Камень с розовой макушкой был? — спросила на всякий случай Анна.

— Что? Ах, камень. Розовый такой, да кажется с набалдашником. Ну вот, Аннушка, теперь вы знаете все мои секреты, а, значит, теперь мы связаны одной веревочкой. Иной дороги у вас нет.

— Вы, Илюшенька, не объяснили, какую дорогу я должна выбрать.

— Завтра, мой друг, завтра. Эй, соратник!

В кабинет вошел грузный, как давешняя тетка, принесшая выпивку, мужик с клокастой бородой.

— Чаго?

— Да не тебя я звал, Онуфрий. Соратников.

— А-а, ну этих и кличьте. А то зовут, сами не знают зачем. Может, ешо пирогов?

— Иди.

— С зайцами да капустой, а ешо с царскими грибами есть.

— Иди, говорю.

— Надобно севрюжатину в акфариуме покормить.

— Сейчас тобою рыбок накормлю.

— Сами зовут, сами ругаются. Никакой жизни.

Наконец появился боец, который вез Анну на тачанке. Теперь он был не в форме Красной Армии, а в обычной «царской» гимнастерке без погон с синей нашивкой на рукаве. Внутри этой нашивки был крест в виде пяти серебряных звездочек, увенчанный золотой короной. Видно, герб Днепровской православно-монархической республики, — догадалась Анна.

— Так, значит, завтра-послезавтра? — спросил генерал, подойдя вплотную к Анне, обвел ее оценивающим и почему-то сожалеющим взглядом.

Хочется старику, да уже не можется, догадалась Белоглазова, хотя и бравирует.

— Не позже, — подтвердила она.

— Почему я должен вам верить?

— Можете не верить, черт с вами. Предпринимайте что-нибудь, если есть что предпринять. Потом поздно будет.

Генерал помял острый подбородок, совсем уж некрасиво подтянул синие штаны с лампасами. «Потом поздно будет», — прошептал он, затем погрозил Анне пальцем: «А-а». Что это значило, так и осталось загадкой. Велел проводить «даму в покои».

Покоями оказался подвал в правом крыле замка. В нем держали метла, грабли и прочий хозяйственный скарб. В дальнем углу под окошком-бойницей имелся высокий, узкий топчан.

— Устроитесь как царица, — хохотнул, приведший её «соратник». — Я поручик Вячеслав Одинцов. Рядом буду, если что понадобится, выйти там, водички, стучите.

— Спасибо поручик.

— Да, хотел спросить. Вы замужем?

— Зачем вам?

— Может, я с вами жизнь хочу связать. Такие красивые занозы мне еще не попадалось.

— Занозы могут вызывать гангрену. Спокойно ночи, господин Одинцов. Или как у вас там принято — соратник. Приятных снов.

— Подумайте, будете королевой республики.

— Но вы-то не король.

— Как знать.

— А-а, Славик I. Нет, Славуня I больше соответствует вашему патриархальному королевству. Ха-ха.

Анна сама закрыла за собой дверь пыльной подсобки, улеглась на жесткий, пахнущий мышами топчан. Было, конечно, не до сна. Кажется, ясно, где этот старый пень Грудилин может держать свои сокровища.

Часа через два, когда в окошке на ночлег пристроилась молодая луна, Анна постучала в дверь. Одинцов, словно ждал за ней, вежливо поинтересовался, что нужно даме. Анна попросила срочно позвать есаула Наяденцева. Поручик долго сопел за дверью, не открывая ее, потом послушались его удаляющиеся шаги.

Есаул пришел подтянутый и совершенно не заспанный, словно и не ложился. Сел рядом с Анной на топчан, спросив разрешения, закурил папиросу. Так и не проронил ни слова, ожидая что скажет Бестия.

— Утром Махно начнет прорываться из окружения Слащёва и Петлюры в восточном направлении. Двинется первым делом сюда, — сказала Белоглазова, не глядя на есаула.

Тот опять ничего не сказал. Глубоко затянулся папиросой, будто изголодался по никотину, стряхнул пепел себе в ладонь, сжал.

— Я знаю, где Грудастый, как вы называете своего вождя, прячет богатство.

Наяденцев просунул смятую папиросную гильзу сквозь прутья окошка, вытер руку о галифе.

— Неужели? — наконец подал он голос. — Ну и где же, под подушкой?

— Смешно. Только мне, есаул, сейчас не до шуток. Я хочу уехать во Францию, на мысе Антиб у моей фамилии имение. Поэтому мне нужны средства. Я скажу, где они, а вы дадите мне слово офицера, что третья часть будет моей.

— Третья, не много ли? — Есаул вдруг расхохотался. — И чем предпочитаете взять: золотыми слитками, бриллиантами, а, может, британскими фунтами? Ха-ха. Я думал, вы меня позвали на амурное свидание, а вы решили надо мной посмеяться.

Наяденцев встал, но Анна, опять же не глядя на него, зло и командно, так как она отдавала приказы своей сотне, произнесла: «Сидеть!»

У есаула невольно подкосились ноги. «Действительно бестия, — подумала он. — Голос как из закаленной стали. Надо же, какое удивительное, редкое сочетание в женщине — красота и сила».

— Слушайте, есаул, хватит уже изображать из себя клоуна. Я слышала ваш разговор с капитаном Ростопчиным. «Главное, узнать, где Грудастый прячет найденное богатство. А там поминай нас как звали. К французам на корабль и на Лазурный берег». Это же ваши слова. Вы ведь тоже хотите на Ривьеру, наши интересы совпадают. Еще раз говорю — утром Нестор Иванович наверняка вырвется из кольца. Я просто уверена, что у Деникина не хватит сил сдержать его 60 тысячную лавину. Основные силы добровольцев, насколько вы знаете, задействованы в Московской директиве. Это ошибка Ставки и об этом Деникину не раз говорили барон Врангель и начальник контрразведки армии полковник Васнецов. Но дело не в этом. Я уже сказала вашему Грудилину, что я не учительница и не подруга Гали Кузьменко. Я выполняла особое поручение штаба в Повстанческой армии Махно. Поэтому и знаю о прорыве. Не знаю только точного времени и места. Возможно, Батька уже выдвинулся к Днепру. Награбленные ценности спрятаны его людьми не только тут, но и в Дибровском лесу. Трудно предугадать, куда он пойдет прежде. Но то, что он будет здесь через сутки, факт. Ему крайне необходимы финансы. И вашему православно-монархическому королевству придет конец. А генерал Грудилин, уверена, ждать махновского нашествия не будет. Завтра же сбежит. Без вас.

— Вы плохо думаете о генерале. Он не подлый.

— Он произвел на меня противоположное впечатление. Даже если и сбежит вместе с вами, то вряд ли поделится золотом.

— Где оно? — наконец прямо спросил есаул.

— Так вы даете мне слово офицера?

— Да, черт возьми, если вы еще способны верить офицерскому слову.

— Способна, есаул, потому что сама его всегда держу.

— Да? Вы выполняли секретное задание штаба, но обратно в Ставку почему-то не торопитесь, а? Значит, провалили дело, не сдержали слова?

— При этом я никого не обманула. А в Ставку отправился мой напарник. Только это уже ничего не изменит. Ничего! Именно поэтому я считаю для себя возможным оставить поле боя и уехать.

— Ладно, не сердитесь. Белая бестия, хм, вы действительно бестия. Так, где ценности?

Анна выдержала театральную паузу, потом приблизила к его лицу свое, будто собиралась поцеловать.

— Они закатаны в консервные банки.

— Что?

— Сами подумайте, какое сейчас может быть производство тушенки?

Есаула эти слова пронзили, как неожиданный выстрел в ночи. Он потер лоб, закурил.

— То есть… А ведь логично. Грудастый… Генерал месяц назад отправил французам партию говяжьей тушенки с усиленной охраной. Я ее возглавлял, еще подумал — что за ценность такая эта тушенка, что б ее таким конвоем сопровождать.

— Куда конкретно доставили французам консервы?

— В Николаев. Там в Бугском лимане стояли малые французские катера.

— Кому передали? Есаул, что я из вас каждое слово клещами вытаскиваю!

— Интенданту морской службы лейтенанту Дюменелю. Он и расписку дал. Десять ящиков Гавриловской тушенки. Что же получается, десять ящиков золота?

— Не пугайте меня, господин Наяденцев. Возможно, не десять. Ценности могли быть в нескольких ящик, в других действительно тушенка. Настоящие мясные консервы все же наверняка для прикрытия делали на заводе под Гавриловкой. Эти катера были с какого транспорта?

— С Ориона, он стоит на рейде Очакова. Стоял.

— Ну вот, туда завтра и побежит генерал Грудилин. Возможно, он возьмет вас с собой, но про ценности ничего не скажет. Он наверняка взаимовыгодно договорился с французами. Нужно срочно проверить завод, может еще на складах осталась, хм, тушенка. Желательно найти рабочих, что закатывали ценности в банки, не сам же генерал этим занимался. Странно.

— Что странно?

— Странно то, что вы были не в курсе его делишек с тушенкой. И то, что рабочие завода еще не проговорились. Значит, кто-то над ними стоит, кто-то держит их за горло. Кто, есаул?

— Не знаю, теряюсь в догадках. Окружение верховного руководителя небольшое. Мы с капитаном Ростопчиным, поручик Одинцов, еще пять — шесть офицеров. В основном, с Кавказского фронта. Поручик, кстати, негласно является начальником нашей республиканской тайной полиции.

— Что значит «негласно»?

— Ну, генерал говорит, что у нас свободная республика, а потому нам не нужна внутренняя тайная полиция. Но всё же поручил Одинцову набрать человек десять. Они вроде как ловят шпионов и разбойников. На самом деле, проверяют тех, кто нанимается в нашу трудовую общину. А если сказать правду, обирают. Только за деньги или другую, какую мзду и берут. Здесь действительно, по сравнению с остальным Приднепровьем, рай. Был рай, я так понимаю.

— Пригласите, пожалуйста, Одинцова, есаул.

Наяденцев растоптал сапогом окурок, выглянул в дверь. Окликнул поручика несколько раз, но ответа не получил. Тогда вышел из подсобки. Из коридора слышалось его невнятное бормотание.

Оставаться в «опочивальне» смысла не было. Анна вышла из нее, но никого не увидела. Пошла по длинному коридору замка, освещенному лишь луной, пробивавшейся сквозь узкие окна-бойницы. Справа по ходу сквозь дверную щель пробивался свет, вероятно, там горела электрическая лампа. Белоглазова собиралась взяться за ручку, но дверь тут же открылась сама. На пороге стояли есаул Наяденцев и капитан Ростопчин в нательной армейской рубахе. Он заправлял ее в галифе.

— Нет нигде Одинцова, — сказал есаул.

— Срочно нужно ехать на консервный завод, — тихо сказала Анна и уже громко, в приказном порядке добавила:

— Срочно!

Запрягать ночью коней было не с руки, к тому же все солдаты-конюхи куда — то пропали. Вспомнили про тачанку Белоглазовой. Быстро впрягли отдохнувшую пару каурых, капитан закинул в бричку пулеметную ленту, есаул сел на козлы.

За садами, по степи, вдоль по берегу мчались во всю прыть, полторы версты промахали за несколько минут. Небольшой консервный завод с тонкой кирпичной трубой был темен и безжизнен. Ни сторожей, ни собак.

— Странно, здесь всегда кто-то есть, — сказал капитан, доставая из кобуры револьвер. Взвел курок. Его щелчок громко и зловеще прозвучал в полной тишине.

Есаул спрыгнул с тачанки, включил английский фонарь. Его луч остановился на приоткрытой двери завода. Подошли, прислушались. Дверь отворилась с душевыворачивающим скрежетом.

Внутри небольшого помещения стояло несколько станков для закатки консервов, по углам рядами расставлены пустые жестянки, два чана для варки мяса, рядом, прямо на земляном полу пучки каких-то, видимо, пряных трав. Приятно пахло гвоздикой, укропом, сельдереем. Значит, не так давно готовили очередную партию тушенки.

— Где склад? — шепотом спросила Анна.

Есаул махнул фонарем вперед. В другой руке он зажал немецкий самозарядный пистолет «Маузер».

Вышли с заводика через заднюю дверь. Склад оказался в двадцати шагах от него и выглядел в свете розового рассвета обычным мазаным сараем, где крестьяне обычно держат всякий хлам. Двери его были открыты настежь. У правой створки виднелись подошвы сапог. Есаул посветил. Это был бородатый мужчина в залитой кровью рубахе — косоворотке. Голова неестественно повернута набок.

— Семён, сторож, — сказал сдавленным голосом есаул.

В углу сарая — несколько перевернутых пустых ящиков.

— Банки пропали. — Капитан подошел к ящикам, пнул их ногой.

— А они тут были? — спросила Анна.

— Вчера Илюшка меня сюда посылал, велел пересчитать банки, сказал, что на днях вновь в Николаев французам харчи повезем. Было три ящика, в каждом по тридцать банок.

— Значит, срочно понадобились, раз Семёну шею свернули.

В углу запищала мышь, и в ту же секунду совсем рядом оглушительно застрочил пулемет. Тонкие стены сарая на глазах стали превращаться в решето, осыпаться пыльным градом. На головы полетела соломенная крошка.

Бросились на землю, поползли назад, чтобы спрятаться хотя бы за вторыми стенами сарая. Пулемет не умолкал, словно стрелял сумасшедший, не знающий усталости.

Наяденцев несколько раз выстрелил в пустоту из «Маузера». Его фонарь лежал невдалеке, освещая всех троих. Еще один выстрел он сдал по нему. Желтый глаз погас. Замолчал и пулемет. Ростопчин осторожно выглянул в дверь. На фоне рассвета над темно-синей водой Днепра он увидел длинную малоросскую повозку, а в ней два силуэта. Острый глаз капитана, воевавшего четыре года на Западном фронте и не получившего благодаря везению и сноровке ни одного ранения, сразу узнал кто это.

— Грудастый с Одинцовым, — сказал он.

— Во как, спелись, голубчики, — подал голос есаул. — Я давно подозревал, что они чего-то вместе крутят.

Белоглазова сплюнула попавшую в рот глиняную крошку, ухмыльнулась:

— Вашей институтской наивности, господа, можно только позавидовать. Сразу нельзя было понять, что ваш верховный руководитель при первой серьезной опасности удерет? Республику они создали, посмотрите на них, тоже мне, Антоний и Октавиан во главе с Нероном. Трудно, конечно, было догадаться, что ваш Грудастый отправляет французам, которые с ним в доле, ценности вашей доморощенной республики. Видно, сейчас последнюю партию с собой он и прихватил.

— Так про прорыв Махно вы сочинили? — спросил Наяденцев.

— Повторяю, есаул, прорыв будет, а куда Нестор Иванович пойдет первым делом, не знаю, не спрашивала. Наверняка и сюда заглянет. А Грудилин попался на мой крючок. Впрочем, куда бы он делся? Старичок не дурак и прекрасно понимал, что рано или поздно придется воспользоваться услугами французских союзников. Что вы так противно улыбаетесь, капитан?

— В вас невозможно не влюбиться.

— Спасибо.

— Жалеете, что золото не досталось добровольцам? — усмехнулся Ростопчин. — Они бы его все равно профукали. Зачем было скидывать царя, когда не было понятно что дальше делать с якобы наступившей свободой? С Февраля, который генералы — заговорщики устроили, по октябрь страна катилась в пропасть, а они ничего не предприняли. Корнилов пошел на Петроград, а потом вдруг сдулся. И как закономерный результат — всласть взяли агенты немцев, вооруженные их же теорией марксизма. А теперь они пытаются якобы исправить свои ошибки. Да не получится у генералов ничего, потому что у них опять же нет ясной цели. Вернее, она сесть, старая протухшая, как рыба на крестьянском рынке. А у большевиков есть идея свежая, злая, забористая. Я бы сам на нее поддался, если бы ее не представляли жиды. И теперь задача белых не победить, а вовремя унести ноги. Наивные союзники дают деньги на борьбу с красными, а они ложатся на зарубежные счета белых генералов.

— Откуда вы знаете? — с вызовом спросила Анна, хотя понимала, что возможно капитан и прав.

— Знаю, — коротко ответил Ростопчин. — Наш Грудилин не хуже и не лучше их, такой же фрукт… из Гавриловского сада.

— За золотом я пришла не для Деникина, а для себя, — сказала Анна. — Так что ваша длинная тирада, капитан, напрасна.

Уже почти рассвело, когда прибежали солдаты с синими республиканскими нашивками на рукавах. Наяденцев собрал сход, сказал, что верховный руководитель сбежал, бросив свой народ на произвол судьбы. Сюда идет огромное повстанческое войско батьки Махно. Желающие возглавить республику и организовать оборону, пусть предлагают свои кандидатуры.

Однако желающих не нашлось. «И тут конец монархии, — сказал кто-то из солдат, — пойду лучше к красным запишусь, они, говорят, землю бесплатно раздают. Может, и мне перепадет». «Два на полтора метра», — ответили ему.

Сход заволновался, зашумел, а потом начал быстро таять. Вскоре площадка перед дворцом совсем опустела.

— И нам пора убираться отсюда, — сказал Наяденцев, поглядев на свои большие армейские часы. Они показывали 8 утра.

— Куда двинемся? — спросил Ростопчин.

— В Николаев, разумеется, на барже, она тут в заливе стоит заправленная, странно, что Грудилин ею не воспользовался.

— Вероятно, сильно тарахтит, по-тихому уйти хотел. Надеетесь, генерала в Николаеве перехватить? — спросила Белоглазова.

— Почему бы и нет? Как вы на это смотрите, Анна Владимировна?

Анна ответила, что смотрит на предложение есаула положительно, в любом случае нужно пробираться к морю, но для начала следует проверить камень.

— Какой камень? — спросил Наяденцев, но быстро догадавшись, покачал головой. — Тот самый, под которым махновцы прятали клад и который нашел по счастливой случайности Грудилин.

— По случайности, — подтвердила Анна, — поэтому, если по — справедливости, клад принадлежит ему.

— Но это не повод из-за него стрелять по своим соратникам из пулемета. Думаете, под камнем могло что-то остаться?

— Не исключено. Генерал так быстро сбежал, что у него вряд ли было время пойти ночью к заливу. К тому же вы говорите, что там стоит баржа, так что мы в любом случае ничего не теряем.

После схода православную республику моментально обуял хаос. Солдаты, офицеры, крестьяне, которых не было до этого видно, тащили какие-то узлы, авоськи, мешки. Кто-то вытаскивал барахло из республиканской резиденции.

— Вот так, — покачал головой Наяденцев. — Как только исчезает власть, сразу наступает разруха и бардак.

Ростопчин и Наяденцев тоже что-то прихватили в больших желтых портфелях, которые погрузили на махновскую тачанку, запряженную «родной» четверкой каурых. Туда же положили корзинку с гранатами, три кобуры с револьверами, три кавалерийские винтовки Мосина, несколько коробок с патронами для «Максима» и две лопаты. Толстая баба из обслуги дворца, вся в слезах, принесла коробку с копченой колбасой, овощами и яблоками, обняла есаула, поцеловала капитана.

— А мне теперь куда ж? — хлюпала она. — Илья Ярославович сбежал, даже спасибо не сказал.

А на последок выдала: «Я ж беременная!

— Поймаем, на веревке к тебе приволочем, — в шутку пообещал капитан.

— Где ж вы его теперь поймаете, охламона? — Баба закрыла лицо руками, всплакнула пуще прежнего, потом, несколько успокоившись, перекрестила есаула с капитаном. Недобро взглянув на Анну, осенила и ее.

— Прощайте, дай вам бог доброго пути.

Гранитный валун с красной макушкой на берегу залива долго искать не пришлось. Его было видно еще с дороги. Он действительно был посечен осколками снаряда, но воронки рядом не было, видно, генерал ее тщательно засыпал. Анна, вспомнив слова Кости Талого, где нужно у этого камня копать, указала место мыском ботинка. Капитан взял лопату, поглядел на Белоглазову.

— А мне все же интересно, с чего вы взяли, что Грудилин здесь что-то оставил, а не выгреб всё подчистую?

— Объясню, — охотно ответила Анна. — Генерал не стал хранить золото в своем особняке, вдруг обслуга что заметит? Перепрятывать тоже опасно, могут увидеть. Вот Грудилин и оставил клад здесь, помня военную мудрость — снаряд не падает дважды в одну воронку. Как теперь понятно, его помощником был поручик Одинцов. Почему-то генерал доверял именно ему, а не вам, господа. Так вот, Одинцов брал отсюда драгоценности по мере необходимости, на консервном заводе их закатывали в банки из — под тушенки и тихо мирно переправляли в Николаев, на французский корабль. Возможно, куда-то еще. Но основная часть, конечно, по согласованию с капитаном «Риона», переправлялась на французский транспорт. Здесь же мог оставить часть клада не Грудилин, а Одинцов. Мало ли что? Вернется в любой момент и заберет. Это «что» теперь и случилось. Не думаю, что много здесь поручик оставил, но на первое время должно хватить. Или, по крайней мере, до Константинополя добраться. Копайте, капитан.

Однако, в указанном Талым месте, ничего не оказалось. На противоположной стороне камня лопата на глубине двух штыков, во что-то уперлась, послышался металлический скрежет.

— Есть! — обрадовался Ростопчин, активно орудовавший лопатой.

Капитан опустился на четвереньки, разгреб руками сухую землю. Это была банка Гавриловской тушенки. Отер ее рукавом гимнастерки.

— Да вы просто прорицательница, Анна Владимировна.

— Ясновидящая, — поправил товарища Наяденцев, взял из его рук банку, потряс. Внутри что-то загремело.

— Мне Одинцову всегда хотелось морду набить, а теперь я бы его поцеловал. — Ростопчин вынул из нагрудного кармана австрийский складной нож, щелкнул лезвием. — Ну-ка, дайте мне сюда.

Он поставил банку на плоскую часть камня, кулаком вбил в нее лезвие австрийского ножа, ловко вскрыл крышку. Заглянул внутрь.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил есаул.

— Не пойму.

Поковыряв внутри банки пальцем и так ничего не разобрав, Ростопчин перевернул её вверх дном. Из жестянки посыпались обычные камушки и песок. А затем из нее выпорхнул клочок бумаги. Ее в воздухе подхватила Анна. Развернула и застыла, словно ее окатили жидким азотом.

На листке жирным синим карандашом был нарисован кукиш.

Август 1924, юг Франции, Антиб.

Прятаться на маяке Анна не решилась. Мало того, что поручик Луневский (кто он на самом деле, черт возьми?) наверняка знает, что она там часто бывает, так еще смотритель маяка, старый, добрый Мишель Бонье очень болтлив. При всех своих положительных качествах, он обладает просто патологическим недержанием речи. Мишель говорит без умолку о чем угодно и с кем угодно. Видно, наложило отпечаток место работы, где часто приходится бывать одному — охотников каждый день карабкаться по крутой лестнице на маяк несколько десятков метров, не много, вернее их просто нет. Местные мужчины предпочитают ловить рыбу и делать вино, женщины выращивать овощи и пить это вино. Сболтнет Мишель ненароком на рынке или таверне о ней и плане её конец. Нет, этого допустить нельзя. Хотя и плана-то, по большому счету, тоже нет, но все равно не стоит искушать судьбу. Уезжать, например, в Монако, Мантону или Канны уже поздно, да и денег нет. Выход пока один — нужно, пока еще раннее утро, добраться до бистро Жюля Дюпона. Ее дядя был в хороших отношениях с ним, а он, кажется, испытывает симпатию к ней. Во всяком случае, при встрече всегда бросает многозначительные взгляды. Заговорить откровенно, правда, ни разу не пытался, но глаза и чутье женщины не обманешь. Он наверняка поможет, если еще и пообещать денег. Где их потом взять — другой вопрос.

Так Белоглазова и поступила.

От часовни, прячась по темным углам, как вор, добралась до Bivd du Cap, а там вверх по улице вышла на тихий переулок, где находилось бистро «Верн». Когда-то забегаловку посетил знаменитый писатель Жюль Верн и отец месье Жюля назвал свое заведение в его честь, переименовав из не очень благозвучного — «Морская тина». Впрочем, местные так до сих пор и называли это бистро — «Тина».

Анна подошла к харчевне, когда хозяин открывал ставни на окнах второго этажа, где он жил с малолетней дочерью. Его жена скончалась несколько месяцев назад от заражения крови, порезавшись на кухне разделочным ножом. Еще довольно молодой Дюпон пытался найти ей замену, но пока безуспешно. И увидев под окнами «очаровательную госпожу Анну», расплылся в улыбке.

— Вы?! День будет удачным, мадам, раз с утра я увидел вас, — помахал он рукой.

— Он будет и для меня удачным, месье Дюпон, если вы мне поможете.

Лицо трактирщика сделалось чересчур озабоченным.

— Что случилось, госпожа Анна? — спросил он, пытаясь более точно произнести по-русски слово «госпожа». Это звучало смешно и трогательно.

Анна тоже улыбнулась.

— Не впустите ли вы меня внутрь?

Жюль помотал головой, видимо, осуждая себя — как он сам не догадался сразу этого сделать?

Ходить вокруг да около смысла не имело. Скоро придут посетители, и разнесется молва из утренних газет о покушении на русскую мадам Белоглазову в госпитале Антиба. Поэтому Анна в общих чертах ввела Жюля в курс дела. Агенты Москвы устраняют на юге Франции бывших белых офицеров, боясь, что они создадут мощный военный союз, который будет угрожать Советам. Когда-то и она воевала с красными в Добровольческой армии, поэтому тоже попала под прицел. Сначала ее подстрелили у часовни Гаруп, а сегодня ночью в госпитале к ней в палату пробрался наемный убийца и пытался, что называется, добить. О первом покушении на нее месье Жюль наверняка читал в газетах.

— Да! — схватил за руку Анну трактирщик. — Когда я узнал эту новость, то чуть от страха за вас не потерял сознание.

Белоглазова вполне откровенно поморщилась:

— Не преувеличивайте, месье Дюпон. Кто я для вас? Просто обычная знакомая из русских эмигрантов.

Жюль сжал ее руку, стал приближать к себе, чтобы, вероятно, поцеловать, но остановился. Наверное, понял, что это будет уж очень смелым поступком даже для француза. К тому же русские женщины не так раскованы, как местные.

— Нет, не просто знакомая. Очень даже хорошо знакомая. Я думаю о вас каждый день. Нет, не так. Каждую минуту. Я самый преданный ваш друг, госпожа Анна, и надеюсь, что эта дружба…

— Тогда докажите, что вы мой друг, — прервала его бурное словесное излияние Белоглазова. — Мне нужно спрятаться, чтобы агенты Советов меня не смогли вновь выследить.

— О-о, конечно, я охотно вас спрячу. Оставайтесь у меня, и никто никогда не догадается, что вы здесь.

Опять Анна поморщилась, укоризненно покачала головой:

— Я ценю ваше желание быть со мной, но ведь вы понимаете, что это невозможно. Хотя бы потому, что у вас юная дочь.

— Да, понимаю, я поторопился, однако…

— Месье Дюпон, я буду вам очень благодарна за помощь, но не сейчас. — Анна положила свою ладонь на его, и ей показалось, что по Жюлю пробежало электричество. Он дернулся всем телом и снова расплылся в улыбке.

— Мое сердце перешло на невероятный галоп, боюсь, оно вот — вот выскочит из груди и оставит умирать бедного, несчастного Жюля от любви.

Вот ведь французы, подумала Белоглазова, умеют преподнести женщине сладкую словесную конфетку, знают, что мы любим в первую очередь ушами. Не то, что наши… Она сразу вспомнила свою любовную историю со штабс-капитаном Половниковым, которого любила так, что темнело при виде него в глазах, а он оказался предателем. Никогда её не любил, да еще был агентом красных. Одно время он прикидывался, что любит её, но все равно никогда не говорил ей таких красивых слов. Или Петя Бекасов, ее давнишний воздыхатель… Петя, что б он провалился, долгие годы вздыхал по ней, а теперь пришел убивать. Возможно, из мести, за то что она так и не ответила ему взаимностью или за то, что бросила «на нож», отправив с донесением о ложном направлении прорыва Махно? Загадка.

— Вот, чтобы несчастный Жюль не умер, ему нужно подумать, где меня лучше спрятать. На время, разумеется. Дня на три, пока всё не уляжется.

— Что уляжется?

— Это такое словосочетание в русском языке, не имеющее ничего общего с кроватью. Пока все не успокоится. Так понятнее?

— Да, понятнее. А когда же уляжется?

Вопрос Анну сбил с толку. То ли Дюпон употребил «уляжется» в переносном, скабрезном смысле, то ли теперь в прямом. Надоел этот трактирщик со своим липким приставанием. Но ничего не поделаешь, приходится терпеть.

— Месье Дюпон, вы поможете?

— Называйте меня просто Жюль. Конечно, помогу. У моей кузины, кажется, троюродной, я уж запутался в родственных связях на маленьком Антибе, вам будет спокойно и уютно. У неё год назад умер супруг. Перепил красного молодого вина Мерло, не выдержало сердце. Хотя Амели всем говорит, что он смертельно простудился на рыбалке. Но я-то знаю, что толстый сапожник Бранкар никогда сетей в руках не держал и его дырявая лодка, лет пять валялась на берегу. Молодое красное вино очень опасно для сердца, в больших количествах.

Он опять сжал руку Анны.

— Вот и поберегите свое сердце, Жюль. Хотя, я скорее не красное вино, а белое.

— Да белое, игристое, бьющее и в голову, и в сердце. Вы ангельская бестия.

— Бестией меня называли. Белой. Ангельской пока нет.

— У меня есть еще много любезных слов для вас, дорогая моя бестия. Но… Идемте, время терять нельзя.

Наконец-то он понял, что время дорого, — подумала Белоглазова и все же сделала трактирщику приятное — нежно поцеловала его в щечку.

Всю дорогу до собора непорочного зачатия Богородицы, рядом с которым жила кузина, месье Жюль держался за щеку, к которой своими коралловыми губками прикоснулась Анна. Он словно боялся, что поцелуй, в виде маленькой, райской птички, сорвется и улетит навсегда.

К дому Амели Дюпон привел свою спутницу с торца, где двухэтажное жилище с большой плоской крышей было отделено от дороги невысоким каменным забором. За ним находился небольшой фруктовый сад из абрикосовых и апельсиновых деревьев, а также нескольких овощных гряд. Часть баклажан, помидоров, перцев была собрана, другая покрывала коричневую землю изумрудной, свежей листвой.

Жюль перегнулся через ржавую железную калитку, отодвинул сзади нее задвижку. Прошли по благоухающему утренней свежестью саду к дому, трактирщик постучал в дверь. Никто не откликнулся. Тогда он рванул её на себя. Она оказалось не запертой. На правах родственника смело вошел внутрь.

— Что-то странно, — сказал почему-то шепотом Жюль. — В этот час кузена давно на ногах. А тут даже гряды еще сухие. — Амели!

В ответ тишина. Жюль быстрым шагом обошел две небольшие комнаты внизу, заглянул на кухоньку. Затем начал подниматься по скрипучей лестнице наверх. За ним шла Анна. На втором этаже у двери в одну из комнат стояла метла с крепкой ручкой. Дюпон взял ее как ружье, толкнул ногой первую дверь. Пусто. Вторую дверь он уже почти выбил плечом, ворвался внутрь с палкой наперевес.

Анна, задержавшаяся в коридоре — рассматривала картину на стене, почти такие же приносили прихожане в часовню Гаруп. Не исключено что среди них были и работы бывшего мужа Амели. За спиной Жюля, ворвавшегося в комнату, раздался дикий крик. Она подбежала к нему.

На широкой супружеской кровати с ангелочками по краям, сидела пышная, мягкая как французский сыр Бри с кремовым оттенком, дама. Она прикрывалась розовым в рюшечках одеялом и смотрела на Жюля глазами, полными ужаса. Рядом с ней, кто-то лежал полностью покрытый одеялом.

Однако ужас из черносливовых зрачков дамы тут же пропал. Она всплеснула руками, выпустив концы одеяла. Ее обнаженная, персиковая грудь была достойна кисти художника. Дюпон из вежливости слегка отвернулся, игриво закрыв пальцами глаза.

— Зачем ты вламываешься в мою спальню, Жюль, как русский медведь в берлогу? — строго спросила кузена, не думая прикрываться. — Чего тебе понадобилось в такую рань?

— Рань? — усмехнулся Дюпон. — Обычно ты в это время уже тащишь тележку с овощами на рынок. — Видно, тебе сегодня не до этого, извини.

— Мой муженек уже целый год шастает по райским садам, а мне что теперь киснуть, как молоко на жаре? Да, я завела себе любовника. И что?

Амели хлопнула белоснежной рукой по кому-то, покрытому одеялом. Этот «кто-то» даже не пошевелился и не издал ни звука.

— Да, мы напоили любовью свои, ссохшиеся без любви и ласки души.

Она опять хлопнула рукой по горке рядом с собой:

— К тому же, я спасла человека от преследования красных бандитов.

— Как, и ты спасла? — выкатил на этот раз глаза Дюпон. — Что творится! Лазурный берег превратился в любимое место коминтерновских террористов.

Что-то предчувствуя, Белоглазова сделала шаг вперед.

— А это кто еще с тобой, ты кого привел, Жюль? — спросила Амели, наконец подтянув на себя одеяло.

— Еще одну жертву большевиков, Амели. Ты спасла одну душу, спаси и другую. У тебя это хорошо получается.

— Ее тоже хотят убить агенты Москвы? Куда только смотрит наше правительство.

Эй, гляди, тут твой товарищ по несчастью.

С этими словами Амели сдернула одеяло с «горки».

Анна отстранила Дюпона, вошла в комнату, уставилась на совершенно голого мужчину, который схватил подушку и прикрыл себя ниже пояса.

Это был Май Луневский.

— Здравствуйте, поручик, — ухмыльнулась Анна, сузив по-кошачьи глаза.

— Добрый день, госпожа Белоглазова.

И Жюль и Амели раскрыли рты.

— Вы знакомы? — наконец спросил Дюпон.

— Она тоже русская! — схватилась за голову мадам Бранкар. — Здесь просто филиал России. И что же, вас всех пытаются убить?

Луневский, прикрываясь подушкой, подошел к плетеному креслу, взял с него свою одежду, обернулся на Анну:

— Может, позволите мне все же одеться? А вы, Амели, будьте так любезны, приготовьте яичницу и подайте на завтрак вашего замечательного сыра Реблошон.

— Вот как, уже почти приказывает, — расплылась в довольной улыбке Амели. — Русские все такие, еще в сто лет назад командовали нами: бистро, бистро. Только дай вам волю. Ха-ха.

Завтракали все вместе на веранде. Амели быстро накрыла стол, сварила изумительный тунисский кофе. Нарезала сыра, которого просил Луневский, и еще добавила к нему оранжевого Мимолета, вяленых помидоров в кислом соусе, соленых оливок.

Месье Жюль от второй чашки кофе отказался. Сказал, что ему нужно бежать, открывать свое бистро. А то дочка возьмет инициативу в свои руки и натворит по молодости несусветных дел. Мадам Бранкар тоже за столом не задержалась.

— Если не появлюсь в течении получаса на рынке, моё удобное место у ветлы займет пройдоха Леру. — Амели поцеловала в губы Луневского, подскочила на упругих толстеньких ножках и побежала в сад.

— Одобряю ваш выбор, поручик, — ухмыльнулась Анна и впервые за утро взглянула Майю в глаза.

— Спасибо, — процедил сквозь зубы Луневский. — Вы, как я вижу, вполне здоровы.

— Вашими стараниями и стараниями ротмистра Бекасова. Вы, вероятно, читали о моих приключениях в госпитале.

Поручик в сердцах бросил чайную ложку на стол.

— Клянусь вам, Анна, я не знал, что Бекасов, черт возьми, сойдет с ума и начнет стрелять в вас в больнице! Он должен был просто вас похитить. В кавычках, конечно. Ротмистр сам на это вызвался, сказал, что воевал вместе с вами и вы будете рады его видеть.

— Что вы сочиняете, поручик! Наверняка ваши сногсшибательные планы составлял полковник Васнецов.

— Но…

— Не перебивайте. Если так, то Петр Николаевич наверняка рассказал вам в подробностях о провальной операции нашей с ротмистром у Махно.

— Говорил, да, но подробностей не раскрывал. Повторяю, это была инициатива Бекасова, пойти к вам в клинику. Васнецов сначала возражал, мол, неизвестно как при виде его вы себя поведете, ведь расстались вы… не лучшим образом.

— А говорите, не знаете подробностей.

— Больше никаких деталей не знаю! Должен был пойти к вам поручик Одинцов.

— Кто?

— Одинцов.

— Уж не тот ли это поручик, что был помощником генерала Грудилина? Грудастого, как его называли соратники.

— Даже не слышал о таком генерале. Но Бекасов как-то уговорил Васнецова. Словом, вы должны были вместе с ним покинуть больницу, инсценировав ваше похищение.

— Это мне объяснять не надо.

— А уж что там у вас с поручиком произошло… Бекасова арестовали. Как нам стало известно, его переправят до суда в Грас. Хм.

— Ну, давайте, раскрывайте, что вы надумали на этот раз.

— Мы инсценируем нападение на полицейский участок, похитим Бекасова и распространим слух, что это дело рук подпольной большевистской организации «Красная Ривьера». Надеемся, что уж после этого громкого «освобождения истинного борца с белоэмигрантами», агенты Москвы наверняка выйдут на нас. Мы внедрим к ним своих людей, ну а там…

— Именно поэтому вы подстрелили меня? Использовали как куклу, чтобы потом уже без меня провести остальную операцию. Так?

— Почти. Я никак не могу понять, что произошло между вами в больнице, почему Бекасов начал стрелять? Все же полагаю, ротмистр хотел пошутить, напугать вас. И выстрел произошел случайно. Ведь он же не пристрелил вас, хотя имел возможность.

— Это как сказать, — ответила Белоглазова. — Шутник Петя — это что-то новое, особым чувством юмора он никогда не отличался. Этот кретин сунул мне под нос парабеллум, когда я спала. Спросонья, разумеется, не разобрала кто передо мной, ну и защитилась, как смогла. У меня под матрасом лежал скальпель.

И вот здесь что-то кольнуло Анну в сердце. Что-то разорвало в ней ту преграду, которая мешала впустить в ее душу Бекасова. Она всегда испытывала к нему симпатию, но почему-то была убеждена, что между ними, кроме дружбы, не может быть ничего. Хотя, как опытная в любовных делах женщина понимала — между мужчиной и женщиной не может быть дружбы. Если только они не физические уроды и они неприятны друг другу. Как ни странно, именно сейчас, Анна почувствовала, что Петя ей нужен не только для дружбы. Она остро захотела быть с ним и слушать его нудные признания в любви. Дурачок, нашел место и время шутить.

— Зачем же Бекасова освобождать? — продолжила она. — Пусть посидит за решеткой, подумает, лет двадцать. Ха-ха. А вы тем временем дадите проплаченную, так ведь вы делаете, заметку в газете, что бывшую атаманшу Белоглазову, раненную накануне чекистами и сбежавшую из клиники, всё же похитили агенты Москвы. Редакции, мол, стало известно, что это дело рук тайной большевистской организации «Красная Ривьера», ядро которой, опять же по сведениям журналистов редакции, находится, скажем, в городке…

— Ле Руре, — подсказал поручик. — Там у нас свой человек, хозяин местной таверны.

— Ну вот, видите.

— Только всё это никуда не годится, потому что шито белыми нитками. Красные агенты не такие дураки, как вы думаете. Лишь громкое освобождение члена «Красной Ривьеры» может привлечь террористов.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Анна. — Будет вам громкое освобождение. Только освобождать Петю Бекасова буду я и без всякой инсценировки.

— Позвольте, но это невозможно.

— Надеюсь, Ваш военный Союз освобождения Родины еще не оплатил полицейским чинам этот спектакль в Грасе?

— Нет, но… Впрочем, не знаю.

— Слишком много «но», поручик. Этого нельзя делать ни в коем случае. Информация о спектакле через жандармов наверняка просочится к красным и тогда все ваши… наши старания, окажутся тщетными. Плохо то, что вы связались с журналистами, проплатили их, и они тоже знают о пьесе. Впрочем, газетчики будут пока молчать, чтобы не упустить сенсацию. Пока, подчеркиваю. Значит, нужно действовать быстро. Вне всякой логики. Мне необходимо встретиться с генералом Юденичем. Он же командует операцией? И очень хочется познакомиться с поручиком Одинцовым. Вы даже не представляете, как хочется. У меня для него записка.

Август 1924, юг Франции. Пригород Ниццы, Сен-Лоран-дю-Вар.

— Рад вас снова видеть, Анна Владимировна. Вы нас изрядно озадачили своим исчезновением из клиники, — расставив широко руки и идя навстречу, говорил генерал Юденич.

Сегодня он был в великолепном настроении, и в его глазах почти не было печали, разве что немного. Он попыхивал гаванской сигарой, бесконца расправлял прокуренными пальцами, пышные усы. На его кителе теперь сияли начищенные ордена Святого Станислава 1 степени, Святого Владимира и Святой Анны.

— А вы-то как меня озадачили тем, что подослали ко мне ротмистра Бекасова. Да еще с парабеллумом. Хоть бы предупредили.

Генерал остановился в метре от Анны, указал на широкое кресло, обитое красным бархатом, устроился напротив, обмокнув кончик сигары в рюмку с коньяком.

— Я был уверен, Анна Владимировна, что всё пройдет гладко. Ротмистр меня уверял, что у вас с ним… хм, исключительные отношения.

— Исключительнее некуда.

— Что? Да. Мол, вы будете ему очень рады и операция «похищение» пройдет без сучка и задоринки. А тут вдруг такое неожиданное развитие событий.

— Дурак он этот ваш Бекасов. Не могли найти кого поумнее.

— Что? Ах, да, то есть не совсем. Но то, что произошло, может, даже и к лучшему. Поручик Луневский мне доложил — вы хотите сами провести операцию по его освобождению.

— Совершенно верно, генерал. Петя хоть и болван, но он мне дорог. К тому же, мое дальнейшее участие в «Ривьере» как нельзя оправдано. Помните, я показывала вам телеграмму Махно? Вы тогда не предали ей никакого значения. А она очень кстати. Не исключено, тайная террористическая организация большевиков каким-то образом связана с махновской эмиграцией и лично Нестором Ивановичем.

— Вот как?

— Пока это лишь мое предположение. Когда внедрюсь в круг террористов, все прояснится.

— Вы собираетесь сделать это сами?

— А кого вы видите вместо меня? Олуха Бекасова, чудака Луневского, который нашел себе толстую торговку и больше, кажется, ему ничего в жизни не нужно.

— Ну вы уж совсем о нас какого-то нелестно мнения, Анна Владимировна. В нашем Союзе немало достойных людей, героев войны и Белого движения.

— Ах, оставьте, ваше превосходительство. Эти герои сначала бездарно проиграли первую войну, потом и вторую.

Генерал неожиданно, пружинисто, несмотря на свою грузность, поднялся. На его лице появилась обычная плаксивость. Пепел с сигары упал на его сверкающие антрацитовым блеском, ботинки. Он собирался сказать что-то резкое, но вдруг заулыбался, вернулся в кресло.

— Мне, боевому генералу, больно слышать подобные слова. Но вы правы. Когда в апреле 1916-го я взял Эрзерум, а потом Трапезунд, и представить не мог, что через год случится катастрофа. Мы слишком легкомысленно относились к революционной заразе, витавшей в воздухе. А потом, надышавшись ею, сами устроили апокалипсис — скинули Николая. И что получили? Бездарное Временное правительство.

— Вы до сих пор не можете забыть обиду, нанесенную вам Керенским, который отправил вас в отставку, — глядя прямо в глаза Юденичу, сказала, словно вбила гвоздь в стенку, Белоглазова.

— Пустяки, — махнул рукой генерал. — Больше всего я сам не могу простить себе своих ошибок.

Анна не стала жалеть Юденича.

— Да уж, ваш бесславный поход на Петроград весной 1919-го войдет в учебники истории. Ваша Северо-Западная армия имела все шансы на успех. У вас были бронепоезда, английские танки. Вы уже взяли Царское Село, Павловское. Еще одно движение и город Петра ваш. Но нет, вас, якобы опытного боевого генерала, обвел вокруг пальца какой-то еврей Лейба Бронштейн, не умеющий толком даже обращаться с револьвером.

— Пощадите, — поднял умоляюще руки генерал.

— Вы как побитый пес убрались от Петрограда восвояси и вместо того, чтобы продолжать борьбу, объявили о роспуске Северо-Западной армии.

— Нас предали эстонцы, на которых мы рассчитывали. Союзники не оказали в полной мере обещанной помощи. Я вернул им 227 000 фунтов стерлингов, что они выделяли на войну, но были мною не использованы.

— Вы ставите себе это в заслугу?

— Нет, но…

— Николай Николаевич, я пришла не для того, чтобы осуждать вас, просто вы сами задели мою всё еще кровоточащую рану. Извините. Вы согласны доверить мне освобождение ротмистра Бекасова, а затем внедриться в банду красных?

— Конечно, — горячо согласился и вновь поднялся Юденич. — Да, согласен. Только я, разумеется, хотел бы знать, что вы задумали, и какие средства на это понадобятся.

— Особых средств пока не нужно. Пять гранат Миллса, американский 911 Кольт автомобиль в мое распоряжение. По словам Луневского, Бекасов пока в жандармерии Антиба и повезут его в Грас на днях. Так что всё нужно провернуть сегодня же вечером.

— Что конкретно «провернуть»? — заморгал подслеповатыми, вновь печальными глазами генерал.

— Автомобиль должен стоять на углу крепости, сразу за маяком. Недалеко от жандармского участка.

— С шофером?

— С ключами, водить я сама умею. В багажнике должны лежать гранаты и пистолет. На всякий случай, там же за маяком у пирса, оставьте лодку с мотором. Посмотрю, как сложатся обстоятельства — уйдем морем или сушей. Ваша задача такая. Завтра утром в газетах на первых полосах должна выйти статья: «Громкое похищение из полицейского управления в Антибе». Нужно написать, что вооруженное нападение на жандармерию и похищение бывшего ротмистра Бекасова, подозреваемого в нападении на русскую эмигрантку Анну Белоглазову в больнице Антиба, совершила сама Белоглазова. Как удалось выяснить журналистам, в последнее время она является активным членом троцкистской террористической организации «Красная Ривьера», а попытку покушения на нее дважды совершали именно офицеры-эмигранты, не простившие бывшей белой атаманше ее предательства. Словом, что-то в этом духе. Да, и ни слова о моем предстоящем нападении на участок жандармам, все должно быть по-настоящему. Понятно?

— Оригинально. Но я не понимаю, как вы собираетесь совершить похищение? Вас же застрелят!

— Пусть это будет моей маленькой тайной. Моя тактика меня ни разу не подводила. Надеюсь, полковник Васнецов, который наверняка нас сейчас слушает, все сделает, как я просила.

Генерал укоризненно развел руками:

— Ну как можно.

В ту же минуту в кабинет скорым шагом вошел в полной военной выправке сам полковник Васнецов. На его кителе даже были корниловские погоны. Его хищный нос филина с маленькими ноздрями, шумно втягивал воздух, глаза были прищурены, готовы к атаке.

— Спасибо, что не сказали «подслушивает», — кивнул он Белоглазовой, взглянув на нее лишь мельком.

— Не за что полковник. Я всегда относилась к вам с уважением.

— С таким уважением, что после посещения Махно в Ольшанке, даже не удостоили меня своим визитом.

— Нечего было хорошего докладывать.

— А-а, и поэтому докладывать «плохое» вы послали своего товарища Бекасова. Его потом за этот доклад чуть не расстреляли. Может, поэтому он решил отомстить вам в клинике?

Анна пожала плечами:

— Не знаю, может быть.

— Вы провалили «махновскую» операцию, а теперь собираетесь провалить «Красную Ривьеру»?

— Вообще-то, я на нее не набивалась. Вы сами подослали ко мне этого чудака Луневского, который без предупреждения продырявил мне руку. Потом сами отправили ко мне Бекасова. Почему вы лично-то не пришли меня похищать, а? Может, у нас с вами все славно бы сложилось, Петр Николаевич.

На это у полковника не нашлось что ответить. А генерал Юденич выпил коньяку из рюмки, в которую окунал сигару, расправил любимые усы.

— Полно, господа, бодаться. Что было, то прошло. Все мы тогда… хм, не лучшим образом себя проявили. Чего уж теперь. Давайте думать, как быть и жить дальше. Как говорит не унывающий Антон Иванович Деникин — победа у нас еще впереди.

При упоминании Деникина, полковник Васнецов поморщился, словно выпил уксуса.

— А теперь послушайте меня, Анна Владимировна, — сказал он. — Автомобиль вам в Антибе не понадобится. Он будет вас ждать в Каннах, за портом, у магазина мадам Крусо. Там есть вывеска. Номер авто — «128-36». А на катере вас здесь встретит у последнего причала за крепостью поручик Луневский. Напрасно вы о нем так нелестно, он очень толков и исполнителен. Обошлись бы без вас, госпожа Белоглазова, но мне понравилась ваша идея внедрить вас в красную шайку. Вы красивы, обворожительны, стали неимоверно популярны, уверен, на вас клюнут. Да и сами рветесь в бой, засиделись. А прошлое, прав Николай Николаевич, у нас у всех не блестящее. Гранат вам много не понадобится, достаточно одной. В 23 часа, когда зайдет солнце, мы устроим небольшой дебош в портовом кабачке, постреляем немножко. Туда прибегут жандармы из участка. В нем останется один дежурный, может, и его помощник. Ну а дальше как вы и задумывали. Покажите им бомбу, потребуете освободить Бекасова. Он там один, бедняга, в клетке изнывает от скуки. Главное, не забудьте открыто продемонстрировать жандарму свое лицо, пусть он вас обязательно узнает. Вы у них в розыске, как жертва. Ну, а утром выйдут газеты с нужным нам содержанием. Однако учтите, если что-то пойдет не так, наш Союз здесь ни при чем.

— Могли бы не предупреждать, полковник. Это звучит как оскорбление.

— Друзья, ну не надо, ей богу словесных пикировок, — опять выступил миротворцем Юденич. — К чему эти уколы?

— Примите извинения, Анна Владимировна, коль вы так расценили мои слова, — слегка поклонился полковник. — В Ле Руре на Route de Nice, куда вы доберетесь из Канн на автомобиле, сразу за ратушей, стоит дом из красного кирпича. Он арендован членом нашего Союза, капитаном Стрельцовым у четы Лафаров. Ключ найдете под камнем слева от крыльца.

— Опять под камнем? — спросила Анна.

— Что?

— Это я о своем. Продолжайте, полковник.

— В общем, поселитесь в доме и не высовывайте из него несколько дней носов. Там в подполе есть все необходимое. Я же постараюсь уладить дело с полицейскими сразу после вашего набега.

— Вы все верно просчитали, Петр Николаевич. Но ваш человек в жандармерии, через которого вы и собираетесь улаживать дело, возможно и сливает информацию террористам.

— Хорошо, с ним мы пока не будем связываться, — сразу согласился полковник. — Если члены террористической организации попытаются на вас выйти, вам об этом сообщит таверньер в Ле Руре Жан Фурнье. В его кабаке «Вежливый кабан» частенько собираются темные личности. К тому же мы уже пустили слух, что Фурнье связан с организацией красных террористов. Да и еще, будьте, пожалуйста, поосторожнее с гранатой Миллса. Потерять вас в очередной раз будет для меня невыносимо.

— Постараюсь, Петр Николаевич.

— Постарайтесь, Анна Владимировна.

Полковник поклонился Белоглазовой на этот раз более учтиво, козырнул генералу и скорым шагом удалился из кабинета.

Август 1924, юг Франции, Антиб.

Вечером впервые за многие дни с Альп сползла прохлада. Несмотря на поздний час природа оживилась и даже море, которое мертвым штилем лежало на Лазурном берегу июль и август, кажется, благодарно зашумело.

Анна и Май ждали условленного сигнала — выстрелов со стороны приморской таверны — в придорожных зарослях акации. Отсюда, под взошедшей Луной и ярким Млечным путем, хорошо просматривался вход в жандармский участок. Луневский должен был ждать Белоглазову у причала на катере, но она решила иначе. При этом убедила поручика не говорить об этом Васнецову.

Выйдя от генерала Юденича, Анна нос к носу столкнулась в холле замка с Майем.

— Вы-то мне и нужны, поручик, — сказала она.

— Получили инструкции от полковника Васнецова? — в свою очередь спросил Луневский.

— Да, и они меня не совсем устраивают. Я хотела, чтобы вы мне оказали поддержку, когда я пойду к жандармам.

— Моральную? — улыбнулся Май. — Всегда готов.

— Этот тон оставьте для вашей сметанной Амели, поручик. Физическую, разумеется. Скажу честно, мне немного страшно. И плечо бравого, боевого офицера мне было бы очень кстати.

— Да, но…

— Разве вы можете отказать даме, когда она просит о помощи?

Слова были произнесены с таким недвусмысленным лукавством, что Луневский сглотнул.

— Нет, — твердо ответил он. — То есть, конечно, не могу отказать. Однако полковник…

Анна его в очередной раз перебила:

— Видите ли какое дело. Я предполагаю, что через Петра Николаевича может просачиваться кое — какая информация к врагам.

— Вы что же хотите сказать, что он предатель?

— Ни в коем случае. Он, разумеется, вне подозрений, а вот его помощники… Кто они?

— Это все хорошо проверенные офицеры — дроздовцы, корниловцы.

— И все же, мы не можем полагаться ни на кого, кроме как на себя. К тому же я предлагаю лишь немного изменить план операции «Красная Ривьера». К жандармскому участку мы пойдем вместе, подстрахуете меня, так сказать, а потом мы уйдем в Ле Руре не морем, а на авто.

— Машина нас будет ждать только в Каннах.

— А вот о ней здесь должны позаботиться вы, не ставя в известность полковника Васнецова.

— Но как? Где я достану мотор?

— Поговорите с месье Дюпоном, кузеном вашей возлюбленной. Он наверняка поможет, к нему ходит весь Антиб.

— С чего вы взяли, что возлюбленной, просто…

— Просто вы с ней спите.

— Она, как бы это сказать, сама предложила.

— А вы, как офицер, не смогли отказать. Безотказный поручик Луневский. Ха-ха.

— Не понимаю, вы что ревнуете?

В глазах Майя появился явный интерес.

— Позвольте, я оставлю этот вопрос без ответа, — кокетливо ответила Белоглазова, чувствуя, что на самом деле, Луневский ее немного волнует. Давно уже ее сердце не трепетало от любви, почти засохло. Мысли о Бекасове её, конечно, волновали, но после его выходки в больнице, она не знала, что о нем и думать. Анна не видела Петра почти пять лет, за это время он мог сильно измениться. Нет, по сути люди не меняются никогда, но вот новое окружение, среда могут настолько сильно деформировать ментальность, поведение человека, что его и не узнать.

— Анна…

— Анна Владимировна, поручик.

— Конечно.

— Так вы поговорите с трактирщиком? Это могла бы сделать я, но мне, как понимаете, ходить сейчас по городку нельзя.

— Да.

— И ничего не скажете Васнецову?

— Нет.

— Ну раз вы перешли на односложные ответы, значит, я вас действительно убедила.

— Анна… Анна Владимировна, я могу рассчитывать?

— На что? На мое расположение?

— Да, то есть именно на расположение.

— Можете, Май…

— Юлианович.

— Слишком помпезно, но ничего не поделаешь. Посмотрим, как говорится, на ваше поведение.

— Я сделаю все, как вы скажете.

* * *

И теперь, встретившись у крепости, они сидели в густых кустах акации. Автомобиль «Renault NN Torpedo» темно-зеленого цвета, с заостренной действительно как у торпеды мордой, стоял на пустыре за маяком Гаруп.

Ровно в 23 часа, со стороны моря раздались выстрелы, послышались отдаленные крики. Палили явно из «нагана». Его глухие, раскатистые «шлепки», ни с какими другими не перепутаешь.

Буквально через несколько минут из участка высыпало пять или шесть жандармов, вооруженных карабинами. Дежурного мотора им явно не полагалось, поэтому, перемахнув через придорожный бордюр, они на своих двоих помчались к морю через пустырь.

— Пора, — сказала Анна, доставая из карманов гранату Миллса и Кольт М911, выданный по ее просьбе. Прихватила и свой «Браунинг». Тот самый, которым она собиралась в 1919-ом пристрелить Нестора Махно в Ольшанке.

В «хозчасти» Русского Союза освобождения Родины, который находился на окраине Ниццы, Анна выбрала себе на «операцию» мужской серый льняной костюм, темную просторную рубашку, матовые ботики. Слегка подстригла пышные пшенично-белые волосы, чтобы можно было надеть шляпу. Она стала похожа на молодого, правда чересчур смазливого щеголя. Шофер, который вез ее на итальянском Форде последней модели в Антиб, постоянно оглядывался, цокал языком — красивая девушка в мужском облачении его явно волновала. Высадив ее на пустыре у церкви Богоматери в Гарупе, там, где ее предательски ранил Луневский, шофер тяжело вздохнул и сказал, что надеется на более приятное совместное времяпрепровождение. Белоглазова послала ему воздушный поцелуй и скрылась среди вековых лиственниц. В доме торговки Бранкар скоротать время до вечера было нельзя, соседи могли ее увидеть. К тому же нельзя было впутывать в историю Амели, если не дай бог, операция провалится.

Над жандармерией ярко светила желтая лампа, конкурируя с огнем маяка, который уже зажег старый Мишель Бонье. В ее свете покачивался на альпийском ветерке триколор Пятой республики.

Сначала подбежали к углу здания и не заметив ничего подозрительного, подобрались к приоткрытой двери.

Анна заткнула Кольт за пояс, вынула «Браунинг», передернула затвор. Май держал свой револьвер стволом вверх, вопросительно смотрел на Белоглазову. Та кивнула, направила пистолет на поручика и выстрелила.

Пуля попала ему правое бедро. От неожиданности и боли он взвыл, переломился пополам, выронив «наган», упал на землю.

— Извини, Май Юлианович, во-первых, долг платежом красен, во-вторых, иначе проверить, кто остался в жандармерии просто невозможно.

Май скрипел зубами, зажимая обеими руками текущую из ноги кровь.

Через несколько секунд из участка выскочил жандарм. Он был невысок ростом, с широким лицом, похожим на луковицу. Подскочил к раненному, опустился перед ним на четвереньки.

— Что, что здесь происходит?!

— Перед дверьми вашего охранного заведения расстреливают людей, а вы сидите и спокойно чаи распиваете.

Жандарм повернул голову на Анну.

— Вы кто?

— Не узнали, разве? Я Анна Белоглазова. Это на меня покушались в больнице Антиба, якобы агенты большевиков и теперь меня разыскивает вся полиция Франции.

— А-а, да-да, — приложил руку к широкому, лягушачьему рту жандарм. — Конечно, это вы, мадам. Только я не понимаю…

— Но информация в газетах не верна. Я не жертва нападения агентов Москвы. Я давно переменила свои политические убеждения и теперь сама являюсь активной сторонницей большевиков. Кроме того, я — лидер подпольной коммунистической троцкистской организации «Красная Ривьера», которая и уничтожает русских офицеров-эмигрантов. За что? За то, что они предали Россию, бросили ее на произвол судьбы. На меня бывшие сослуживцы по Добровольческой армии и покушались, желая остановить мой карающий меч. Вы всё поняли, жандарм?

С этими словами Белоглазова направила на мокрый лоб стража порядка американский Кольт.

— Не надо мадам. — Он изобразил на лице жалостливую плаксивость, на которую способны только французы. — У меня трое детей, жена больная. Живот у нее распух, в горячке какой день. Я всё понял.

— Как вас зовут?

— Филипп Морель, мадам.

— Только ради жены и троих детей, месье Морель.

Анна достала гранату Миллса, выдернула из нее чеку, сунула в руку жандарма.

— Крепче сжимайте рычаг, а то дети останутся сиротами. Да не дрожите так, бомба выпадет. Мне, убежденной интернационалистке — коминтерновке терять нечего, я готова на всё ради своей идеи, ради своей борьбы. Кто еще кроме вас есть в участке?

— Никого.

— Ну тогда идемте, чего застыли?

— Куда, мадам?

— Разве я ещё не сказала? У вас тут в каземате томится русский белобандит Петр Бекасов, он покушался на меня.

— Да, мадам.

— Я пришла за ним. Месть — святое дело. Не правда ли?

— Правда, мадам.

— Ну так шевелите ногами, месье Морель, долго рычаг вы не удержите.

— Не удержу, мадам. — По щекам жандарма потекли слезы.

— Вперед!

Морель подскочил на свои коротенькие ножки, невероятно быстро стал ими перебирать.

Внутри участка действительно никого не было. Проходя мимо стола дежурного, Анна увидела на стене свое увеличенное из газеты фото. Внизу надпись: «Жертва кремлёвского ОГПУ». Она остановила Мореля:

— Похожа?

— Очень. Вы очень красивы, мадам.

— Вот ведь французы, — расхохоталась Белоглазова, — даже перед лицом смерти готовы флиртовать с женщинами. Хоть бы часть этого таланта русским мужчинам перепала. Шевелитесь, Филипп, думайте о жене и детях.

Тюрьма при жандармерии находилась в глубоком подвале, вернее в естественной пещерке. Спустились по крутой, железной лестнице. На ней жандарм споткнулся и чуть не выронил гранату. Анна мысленно перекрестилась — умирать совсем не хотелось, еще полно не решенных проблем. А, главное, недополученной любви. Именно теперь, на острие событий, она ощутила жуткую потребность в чувствах.

А потому, когда Морель одной рукой отпер камеру, где томился Бекасов, она обхватила голову Петра обеими руками, притянула к себе и крепко поцеловала. Он даже не пытался высвободиться. А когда все же удалось глотнуть воздуха, сказал:

— Я знал, что ты за мной придешь, но не думал, что так скоро.

Увидев жандарма с гранатой в руке, опешил:

— По-другому никак было нельзя?

— Никак.

— Ты как была бестией, так и осталась.

Бекасов вновь попытался получить поцелуй, но Анна довольно грубо его отстранила:

— Хорошего понемногу, ротмистр.

— Ничуть не изменилась. Такая же — то огонь, то лед.

— Ты мне еще за ночной кошмар в больнице ответишь. Шутник.

— С удовольствием.

Рядом громко засопел, потом застонал жандарм. Его рука с гранатой тряслась как в лихорадке.

— Что-то мы тут загостились, Петр Николаевич, пора и честь знать. Не ровен час месье Морель подорвет нас вместе с собой к чертовой матери.

И уже жандарму:

— Бегом на улицу, гранату подальше в кусты и карету скорой помощи поручику Луневскому.

— Что с ним? — спросил Бекасов.

— Пустяки. Пришлось ляжку ему продырявить для пользы дела.

— Ну ты и бестия. Сколько знаю, столько удивляюсь.

— На себя посмотри, ночной шалун. Скажи спасибо, что я тебе скальпелем в артерию не попала.

— Спасибо, — ухмыльнулся Петр, взявшись за порез, зашитый ему мелкими стежками врачами клиники Антиба.

Жандарм помчался к выходу, словно за ним гнались все собаки Франции. Следом едва поспевали Белоглазова с Бекасовым.

На улице ротмистр бросился к Луневскому, но Анна потянула его в темноту:

— Ничего страшного, стрелять не разучилась, я ему только слегка ткани задела, не зверь же. А он мне руку продырявил совсем неаккуратно, все еще плохо двигается.

— По ней это не заметно, — ответил ехидно Петр.

В зарослях, где недавно сидели Анна и Май, раздался оглушительный взрыв, а затем пронзительная трель свистка. Это жандарм, освободившись от бомбы и спрятавшись в зарослях, звал своих коллег на помощь.

Луневский всё еще постанывал.

— Ведьма, — прошипел он.

— Не ведьма, а бестия, — поправила его Анна. — Выздоравливай, Май Юлианович. Жди теперь ты в больнице террористов, которые придут тебя добивать. Ха-ха. Пока.

— Счастливого пути, — зло бросил поручик.

За маяком вскочили в «Renault NN Torpedo». Но ключей в машине не оказалась.

— Черт, — ударила по рулю Белоглазова. — Как же я так оплошала. Ключи остались у Луневского. Вот почему он пожелал мне «счастливого пути». Сама виновата. Возвращаться, разумеется, нельзя. Так, быстро думаем что делать.

— Извечный русский вопрос только заводит в тупик умного человека, — спокойно ответил Бекасов. — Поцелуй меня.

— Нашел время и место.

— Ну же, и скажу, что нужно делать.

Анна вздохнула, но припала к его сладким, как ей показалось, губам. Поцелуй вышел крепкий, и обоим понадобилось время, что привести дыхание в порядок.

— Ну, что будем делать? — наконец спросила Анна.

— Ехать на автомобиле, разумеется. Только куда — в Грас или куда? Что там Васнецов на этот раз придумал?

— В Ле Руре.

— Еще лучше. Займите, пожалуйста, мое место, госпожа Белоглазова.

Выйди из машины, Анна недоуменно взглянула на Бекасова. А тот залез под рулевую колодку, вырвал из ее основания несколько проводов, соединил их между собой.

— Есть искра, аккумулятор в порядке. Теперь поработайте немного вашими милыми ручками. Знаю, одна из них больна, но уж постарайтесь.

Он протянул Белоглазовой заводную рукоятку.

— Вставлять знаете куда? Хорошо. Крутите. Сильнее, а я соединю провода.

Через несколько минут, когда Анна уже вспотела, а больная рука начала нестерпимо ныть, двигатель «Renault» ожил, у мотора вспыхнули фары.

— Садитесь, Анна Владимировна, — предложил Бекасов, — а то без вас уеду.

— От вас, ротмистр, можно ожидать чего угодно. Скажите, наконец, зачем мне в больнице «Люгер» под нос сунули? Пошутили?

— Давно не видел, соскучился. Решил нашу встречу сделать незабываемой.

— Это аргумент. Откуда же знали, что я сама приду за вами в тюрьму?

— Вы же поняли, что я не хотел вам зла. Значит, непременно должны были исправить свою ошибку.

— Вашу ошибку, Петр Николаевич.

— Мою, Анна Владимировна. Мы с вами вместе столько прошли дорог, столько испытали, ради этого можно многое простить.

Бекасов нажал на стартер, и машина плавно двинулась по извилистой дороге. За крепостью он выключил фары. Разбирая путь только благодаря Луне, свернул с проселочной дороги на главную и там уже прибавил газа.

Только когда выбрались с мыса и двинулись в сторону гор, включил освещение. Все это время молчали. Первым его нарушил Бекасов:

— И все же не пойму, почему вы так грубо обошлись с Луневским?

— Надоел. Шутка. Решила немного изменить сценарий, написанный полковником Васнецовым.

— Даже так?

— Да, мне не всё в нём нравится, но фабула останется неизменной. Итак, мы с вами поселимся в доме, арендованном РСОР в Ле Руре. Местный трактирщик агент Васнецова. По идее, на него, как человека якобы причастного к красным, должны выйти агенты Москвы, заинтересованные в сотрудничестве с «Красной Ривьерой». Надеюсь, это название теперь не улетучится из головы жандарма Мореля и завтра оно появится в газетах. Представляю заголовок: «Белая Бестия — главарь «Красной Ривьеры». Звучит, черт возьми.

— Звучит, — согласился ротмистр. — Только ждать, когда на трактирщика выйдут террористы можно до бесконечности. И выйдут ли вообще, неизвестно. Или он что, каждому своему клиенту должен говорить, где вы находитесь? Куда едем, зачем?

— Не ворчи, Петя, это признак старения. Вообще же я собираюсь в Париж.

— Желаете посетить Лувр, Дом Инвалидов, или взобраться на этот ржавый, железный ужас под названием Эйфелева башня?

— Смешно. Нет, я собираюсь навестить нашего старого знакомого. Нестора Ивановича Махно. Говорят, он теперь шьет войлочные тапки или разводит кур, не помню. Батька прислал мне в больницу телеграмму, в которой выражает революционную солидарность и надеется на встречу. Что ж, нужно уважить человека.

Август 1924, юг Франции. Пригород Ниццы, Сен-Лоран-дю-Вар.

Генерал Юденич скорым, насколько был способен, шагом вращался вокруг гостевого столика в саду, тряс свежей газетой. Рядом с вазой черного молодого винограда, дымилась кубинская сигара. Изредка, откуда-то из глубины цитрусового сада раздавался голос его сестры: «Николя, тебе нельзя курить с утра». Николай Николаевич на секунду замирал, махал в сторону голоса газетой: «Не курю, не курю, Нюсенька». Потом себе под нос: «Тут закуришь и ночью». И уже сидевшим в плетеных креслах полковнику Васнецову, поручику Луневскому, опиравшемуся двумя руками на палку и подполковнику Тужилину, вызванному срочно Юденичем из Мантоны для консультации:

— Я не понимаю, господа. Уже решительно ничего не понимаю. Что, а главное, для чего натворила все это… Белая бестия в жандармском участке? Зачем она стреляла в поручика? Она что, с ума сошла, в чем логика? Вас, господа, — кивнул он на Васнецова с Луневским, — я уже много раз слушал, а теперь хочу узнать ваше мнение, Юрий Михайлович.

Подполковник Тужилин служил в свое время заместителем начальника охранного отделения Екатеринодара. На его счету значились десятки пойманных революционеров-террористов, разгромленных тайных организаций. Во время войны одно время подполковник возглавлял контрразведку Кавказской армии, которой командовал Юденич. Они подружились, пили брудершафт на стенах взятых Трапезунда и Эрзерума, городов западной Армении. Когда в феврале 1917-го генералы скинули императора Николая, Тужилин сказал: «Это вторая роковая ошибка. Первая — вступление России в войну. Бог бы с ними, с сербскими братьями, они все равно никогда не оценят нашу жертвенность. Русскому народу нельзя давать вольницы, как сумасшедшему топора. Он попробовал крови, а теперь ему еще развязали руки. Попомните мои слова — Россию ждут тяжелейшие испытания».

После Октябрьского переворота Тужилин не стал дожидаться «тяжелейших испытаний» и уехал с семьей во Францию. Поселился в апельсиновой Мантоне, в небольшом домике на Rue Prato. Когда узнал, что Юденич обосновался в Ницце, нанес ему визит. Бывшие приятели пили несколько дней подряд, пока у обоих не заболели печёнки. «Я не оставляю идею воссоздания единой, великой и неделимой России», — сказал на прощание генерал. «Ах, не держи в душе, мой друг, пустые надежды. Они унижают человека, разрушают его душу», — ответил Тужилин.

Эти слова не понравились генералу, и с тех пор он не проявлял желания встречаться с подполковником. Да и тот не нуждался ни в каком общении. Он заперся в своей мантоновской скорлупке. В РСОР его не приглашали. Офицеры Союза освобождения считали Юрия Михайловича предателем, так как он не воевал с большевиками в Добровольческой армии, а сразу сбежал во Францию. И вот теперь он вдруг понадобился генералу Юденичу.

— Да, поступок Белоглазовой… так, кажется, её фамилия? — Подполковник потер красные, видно, исстрадавшиеся без дела руки. — Ну вот. Кажется абсурдным. На самом деле, он вполне логичен и с точки зрения сыска, грамотным. Насколько я могу судить, атаманша считает, что информация о планах Союза просачивается к террористом. Именно поэтому на ходу и изменила сценарий. Смело, очень смело. Ранила она вас, поручик, как вижу, не серьезно, но специально.

— Отомстила, — вставил поручик.

— Да, мне Николай Николаевич рассказывал, как вы невежливо обошлись с этой дамой по прозвищу Белая бестия. Что же вы хотите? Сами такой ход придумали или кто насоветовал? — Тужилин взглянул на Васнецова. Тот лишь сузил совиные глаза, дернул крючковатым носом.

— Не только отомстила, — продолжил подполковник. — Вы же сами говорили, поручик, что тем самым она выманила из участка единственного жандарма и взяла его, как говорится, в оборот, когда он попытался оказать вам помощь.

— Для этого не было нужды стрелять в поручика, — возразил Юденич, вынимая из пепельницы сигару. А потом, видно вспомнив окрик сестры, положил назад.

— Главное, Белоглазова достигла тех целей, которых добивалась. В газете четко написано то, что и требовалось. Со слов незадачливого жандарма, Бестия назвалась главарем тайной коммунистической организации «Красная Ривьера». Теперь её разыскивает французская полиция, как террористку.

— Ну а вы, поручик? Как вы объяснили жандармам, почему Белоглазова стреляла в вас? — спросил генерал.

— Очень просто, — ответил Луневский. — Шел мимо, стал случайной жертвой какой-то бандитки, ничего не ведал, ничего не знаю. Видимо, террористка посчитала, что я ненужный свидетель. А добить меня помешал герой-жандарм Филипп Морель. Все довольны.

— Почему же, поручик, черт возьми, вы не ждали Бестию на катере, как договорились, а пошли вместе с ней к участку?

За поручика ответил полковник Васнецов:

— Она наверняка убедила поручика в том, что через меня и мое окружение, как только что справедливо заметил уважаемый Юрий Михайлович, просачивается информация к врагам. И решила провести первый раунд по — своему. Главное, Бекасов «похищен», а в газетах невероятный шум. Анна Белоглазова, бывший атаман Добровольческой армии, которую белоэмигранты считали своей, оказалось не просто агентом большевиков, а руководителем террористической организации «Красная Ривьера». Все получилось лучше, чем я задумывал. Надеюсь, дальше Анна Владимировна будет придерживаться нашего общего плана и появится в Ле Руре вместе с Бекасовым.

— А если не появится? — Генерал все же сделал несколько затяжек и опасливо посмотрел в глубину сада. Но окрика на этот раз не последовало. Тогда он взял сигару и не опасаясь, расхаживал с ней по бархатной дорожке.

— Я согласен с господином Васнецовым. Пока нет оснований полагать, что Белоглазова поступает с точки зрения сыска бессмысленно, — сказал Тужилин. — В Сен-Пон, это рядом с Ле Руре, живет моя племянница Анастасия Никольская и я готов, господа, прямо сейчас отправиться навестить её.

Генерал замер возле кадки с цитрусовым гибридом, затушил в ней сигару, удивленно взглянул на подполковника. Он не ожидал, что Тужилин проявит такую инициативу. Приглашал ведь только для консультации, чтобы услышать его мнение. Видно, упрел без движения, старый сыскарь, — подумал Юденич, — а нюх еще есть и гончая кровь играет. Что ж, это кстати.

— Будем вам очень благодарны, Юрий Михайлович, — сказал он, наконец. — Союз выделит вам некоторые средства.

— Не нужно, — поморщился Тужилин, видимо, посчитав, что тем самым приятель пытается сделать из него платного агента Союза освобождения. — Обойдусь своими силами.

— Юрий, раз ты приехал, — перешел на «ты» генерал, — значит, решил помочь не только мне, но и Союзу, всей белоэмиграции. Поэтому не нужно жертвенной самодеятельности. Получишь сколько положено в таких случаях. Агента я из тебя делать не собираюсь. Да я и сам к Союзу имею, как бы это сказать, опосредованное отношение. Возглавляю общество ревнителей русской истории. Но как боевой генерал, убежденный сторонник освобождения России от большевиков, не могу мириться с бесчинствами, которые их агенты творят на Ривьере. Они действительно превратили её в красную. Поэтому не имею права теперь стоять в стороне от РСОР. Надеюсь, в сентябре бароном Врангелем все же будет создан Русский Общевоинский Союз, который станет эффективно бороться с нашими врагами и моего участия в этом деле уже не понадобится.

Тужилин только развел руками, выражая свое согласие. Полковник Васнецов встал, поклонился генералу, предложил Тужилину «пройти в комнаты» обсудить детали его поездки в Сен-Пон и Ле Руре. Поручик Луневский тоже поднялся, опираясь на палку, спросил, нужно ли и ему ехать вместе с подполковником.

На это Васнецов ничего не ответил, лишь пронзил поручика хищным, уничтожающим взглядом и удалился из сада вместе с Тужилиным. Там они беседовали около часа. На прощание Васнецов сказал: «Запомните, французы говорят быстро, но действуют медленно». «Я знаю», — кивнул Юрий Михайлович. А полковник ухмыльнулся: «Это пароль для кабатчика Фурнье в «Вежливом кабане». Он должен ответить вам тоже цитатой из Вольтера, если у него всё в порядке и может с вами общаться: «Сколько нелепостей говорится людьми только из желания сказать что-то новое».

Август 1924, юг Франции, коммуна Ле Руре.

По предгорью Альп «Renault» бежал довольно шустро. Фары полностью включили, отъехав от Антиба на приличное расстояние. Бекасов еще прибавил скорости. Анна только удивлялась, где Петя так лихо научился водить мотор, уж не таксистом ли подрабатывал? Впрочем, чему удивляться, многие русские офицеры занялись теперь этим ремеслом. Но спрашивать не стала. Почти всю дорогу молчали. И только проехав табличку «Le Rouret», ротмистр сказал, что не помнит, где находится Route de Nice. Анна ответила, что они по ней и едут, а за центральной площадью у ратуши, следует свернуть направо.

Фары опять погасили, поэтому маленькую ратушную площадь едва не проскочили. И все же Белоглазова вовремя заметила среди деревьев, подернутых предрассветным туманом, шпиль местного храма. Несколько лет назад рядом с ним поставили памятник павшим в Первую мировую войну и она приезжала сюда с дядей на церемонию открытия.

Повернув за ратушей на нужную улицу, через квартал увидели двухэтажный дом с заколоченными окнами. На юге Франции немало стояло таких домов — призраков, война разметала их хозяев. Кто-то погиб, другие переехали из глубинки в более людные места, где была работа и пропитание. Франция почти оправилась от послевоенного кризиса, но многие здания по-прежнему пустовали.

Рассвет над морем разгорался быстро, как пожар в сухом лесу. Через несколько минут было уже совсем светло. Анна нашла камень, под которым должен был находиться ключ. Там он и оказался.

Внутри «призрака» царил настоящий разгром — пол был усыпан битым камнем, стеклом, рваной газетной бумагой. Стены ободраны, чем-то обколоты. Кое — где на них висели маленькие, пожелтевшие акварельные картинки. Кругом пыль и паутина. Все это удавалось разглядеть благодаря большому чердачному окну, которое, как ни странно, оставалось целым.

Но самым странным было то, что дальняя комната за высокой узкой дверью, оказалась совершенно чистой и опрятной. В центре стоял стол на кривых ножках, покрытый свежей зеленой скатертью. На нем — ажурная бронзовая лампа с зеленым же абажуром. У стены — диван с фиолетовым покрывалом в синих лилиях, напротив — два массивных кресла в бело-золотую полоску старинной работы. Больше всего Анну удивил открытый шкаф, набитый книгами Вальтера, Русо, Жан-Жака Буасара, Франсуа Рабле. Комната настолько не гармонировала с другими помещениями, что, казалось, она перенесена из другого мира.

— Уютное гнездышко, — сказал Бекасов. — Видно, агент Васнецова постарался. Только не понятно как здесь можно находиться без еды и воды несколько дней. Хотя…

Ротмистр дернул шнур на лампе. Она вспыхнула довольно ярким желтым светом, и комната наполнилась уютом. Указал на люк в полу возле шкафа с книгами. С трудом открыл его, заглянул вниз. Спускаться по широкой деревянной лестнице в полную темень не стал.

— Вероятно, там есть припасы, — констатировал он, развалившись на диване. — А что, мне тут нравится. Давно мечтал уединиться с вами, Анна Владимировна. Идите ко мне.

— А мне вот не нравится.

— Что, предложение идти ко мне?

— Оставь, Петя.

— Как же с тобой тяжело, Анна, — вздохнул он. — Ты же целовалась в машине вполне искренне, вся горела. И вот опять арктический лед.

Белоглазова не ответила. Она подошла к столу, выдвинула центральный ящик. В нем были пуговицы, иголки, игральные карты, еще какая-то мелочь и 500 франков. Анна даже присвистнула. Позаботился агент, как его… капитан Стрельцов, так позаботился.

Заметила, что под лампу подсунут свернутый вчетверо лист. Развернула. Глаза ее расширились, словно в комнате наступила полная тьма. Она протянула листок Бекасову.

На нем жирными буквами, по-русски было написано: «Немедленно уходите из дома, иначе СМЕРТЬ!» Снизу мелким почерком приписка: «Grass, Ave Victoria,7». Еще ниже: «В.О.»

На этот раз присвистнул Бекасов:

— И что сие означает? — Он повертел записку перед глазами, шутливо попробовал ее на зуб. — Не вкусная.

— Это означает, Петя, что нам нужно скорее бежать отсюда.

— Что? Ты думаешь…

Договорить он не успел. В соседней захламленной комнате под потолком лопнуло и обсыпалось стеклянным дождем окно. В следующий миг на пол что-то упало, разбилось, растеклось желто-голубым пламенем. Огненная лужа быстро стала заполнять пространство, подобралась к открытой двери в их комнату. Еще один хлопок, очередная вспышка, которая уже произошла в густом, желтом дыму.

Ротмистр схватил Анну за руку, швырнул на пол. Они смотрели друг на друга полными ужаса и непонимания глазами. Окон в комнате не было. Соседняя уже пылала гигантской огненной печью.

— Это тоже подарок агента Васнецова? — спросил Бекасов. — И что за подпись в виде «В.О»?

— Не знаю. Люк.

— Что?

— В подпол!

Кашляя, закрывая рот носовым платком, ротмистр подскочил к люку, рванул ручку на себя так, что она оторвалась. Попытался зацепить края люка пальцами, но не получилось.

Комната все больше наполнялась едким, пахнущим почему-то горелой рыбой, дымом. Анна достала Кольт, отстранила Бекасова, выпустила всю обойму в ручку крышки. И трех выстрелов хватило, чтобы превратить его в щепки.

Спустились вниз в кромешную тьму.

— Должен быть выключатель, все же Франция! — Петр чиркнул зажигалкой.

Слева от лестницы действительно оказался электрический тумблер. Свет оказался слепым, но всё же удалось разглядеть в конце подпола, заставленного коробками с провизией, пивом и вином, железную дверь. Она была заперта на большой железный замок.

— Стреляйте в него, — посоветовал, закрываясь локтем от дыма ротмистр.

— Вторая обойма в машине, у меня заряженный «Браунинг».

— Мой револьвер тоже в моторе. А этой дамской штучкой лишь орехи колоть, да Луневским ляжки дырявить. Как же не хочется подыхать здесь, как загнанная крыса в норе. Только встретил тебя и вот опять расставание, кажется, навсегда. Давай хоть поцелуемся на прощанье.

— Потом, Петя. Возьми.

— Что?

— Прекрати «чтокать», соберись. — Она протянула ротмистру гранату Миллса. — Одну я подарила милому жандарму Филиппу Морелю, вторая, к счастью, осталась. Всё же какая я предусмотрительная.

— Ты что, с ума сошла? Нас тут размажет взрывом по стенкам.

— Предпочитаешь, превратиться в пережаренный бифштекс?

Белоглазова сама вставила в дужку замка гранату, которая подошла как нельзя лучше, кивнула Петру:

— Наверх, я за тобой.

Беспрерывно кашляя, ротмистр полез наверх.

— Курить нужно меньше, — проворчала ему вслед Анна, вынула чеку. Однако освободившийся рычаг выбил гранату из душки. Она упала на пол под ноги Белоглазовой. «Если «британка» старого образца, рванет через семь секунд, если нового — через четыре», — пронеслось в голове.

Анна подпихнула ботинком бомбу к двери, бросилась к лестнице. Поднялась на первые две ступеньки, а дальше ее втянул за шиворот в жутко задымленную комнату Бекасов.

Отвалились от люка в угол, зажали уши, открыли рты. «Британка» оказалась «старомодной», взорвалась через 7 секунд. Однако уши все же заложило, а по головам словно прошелся дробильный молот.

Железную дверь в подполе раскурочило, но с петель не сорвало. Через рваную дыру дым выливался наружу желто-молочной рекой. Пролезть в узкое отверстие было невозможно. Петр сходу ударил по двери несколько раз ногой и она с грохотом упала.

Выход из подвала вел в заброшенный фруктовый сад. Нырнули в него как в спасительную живую воду. Пробежали метров пятьдесят, упали в густых, колючих зарослях. Несколько минут жадно глотали свежий альпийский воздух, глядя на пылающий гигантским факелом дом. Где-то со стороны ратуши послышался колокол пожарной машины, крики людей.

* * *

Таверна «Вежливый кабан» представляла собой на редкость, для послевоенного времени, чистое, уютное и приятное во всех отношениях заведение для глухой провинциальной коммуны. Слава о «Кабане» давно растеклась по всему Провансу. Сюда на огонек, что на улице Route de Roguefort, заглядывали чиновники со многих окрестных городков, приезжали даже из Марселя и Тулона. Не только выпить и вкусно поесть, но и поиграть в бильярд или перекинуться в вист. И в самые тяжелые военные годы владелец таверны Жан Фурнье умудрялся доставать свежие продукты, которые почти полностью отправлялись тогда на фронт. Конечно, иногда возникали перебои, но свежая кабанятина имелась всегда. Это несмотря на то, что добыча диких животных в Провансе была сильно ограничена. Поговаривали, что Фурнье свел знакомство с товарищем президента Марсаля и получает от него послабления и протекцию. Другие, более приземленные обыватели, списывали все на то, что предок Жана был русским уланом — пришел в 1814 году в Париж с армией Александра I, да так и остался, как многие тысячи русских солдат, решившие поменять свою крепостническую родину на свободную Францию. Фамилия его была вроде бы Иванов или Ванин, а он, женившись на француженке Мари Фурнье, взял ее фамилию.

Сам Жан о своих корнях никогда не распространялся. Был он плотен телом, невысок ростом, с мягким серебристым пушком на почти лысой голове. На широком, мягком по-бабьи лице, с массивным, ноздреватым носом, всегда играла улыбка. Но это не потому, что он пытался всем угодить и расположить к себе. Просто от природы уголки его губ были поддернуты кверху, от того и складывалось такое обманчивое впечатление. Истинную его натуру, как и всех людей на земле, выдавали глаза и смех. Карие, заточенные непростой жизнью глаза, были остры как гвозди, которые он словно вбивал в собеседника. Именно поэтому мало кто выдерживал его взгляд. А смех, даже в самые веселые для него минуты, был сдержан и негромок. Это говорило о том, что он всегда контролировал свои эмоции. И, главное, был неглуп. Потому что только глупые люди не знают этой простой истины про смех и демонстрируют свою настоящую натуру. А разве можно открываться людям? Никогда, считал Жан Фурнье.

Таверньер протирал белоснежным фартуком высокие хрустальные бокалы и проверял свою работу на солнечный свет, заливавший его заведение, словно море во время прилива. Окна «Вежливого кабана» были открыты настежь. Свежий альпийский воздух выметал из таверны вчерашний кислый угар, какой всегда остается на утро в питейных заведениях. Посетителей в «Кабане» почти не было. Лишь в углу под аркой, украшенной охотничьими трофеями-головами косули и волка — склонился над рюмкой Мерло 80-летний старик Делаж. Он всегда приходил в одно время, брал свое вино и около часа молчал в одиночестве. Потом незаметно исчезал. Сегодня он задержался час, смотрел, как пожарные тушат дом у ратуши и автомобиль.

У входа звякнул колокольчик. В таверну вошел высокий мужчина в черном пальто и высокой английской шляпе. В руках — тонкая тросточка с резной костяной ручкой. Ею он оббил от пыли светлые, с коричневыми бортами ботинки, снял шляпу, приветливо кивнул таверньеру. Тот ответил учтивым поклоном, отложил на стойку бокалы.

— Что желает месье? — спросил он, указывая на столик с букетиком свежей лаванды посредине заведения. — Могу предложить бифштекс из кабаньей лопатки с чесночным соусом или вырезку горного козла с грибной подливкой.

— Стаканчик испанского хереса и кофе, пожалуйста. — Мужчина занял указанное таверньером место.

Это был Юрий Михайлович Тужилин, приехавший в Ле Руре из Сен-Пона на автомобиле. Мотор ему передали тот, что поджидал в Каннах Луневского, Белоглазову и Бекасова. Но в силу того, что последние двое исчезли в неизвестном направлении, авто решили предоставить подполковнику. Для этого ему понадобилось морским путем добираться из Ниццы до Канн. Такси решили не использовать. Видно, перестраховывался полковник Васнецов. У племянницы Анастасии Юрий Михайлович не задержался. Столб черного дыма со стороны Ле Руре был хорошо виден в Сен-Поне и, почувствовав, что это как-то связано с пропавшей парочкой, велел шоферу — молчаливому сербу Милковичу — везти его в коммуну.

— Что у вас здесь случилось за огненное представление? — спросил он, располагаясь в широком плетеном ивовом кресле и передавая шляпу хозяину заведения.

— Дом Лафаров сгорел. Подчистую. Молодой Мишель Лафар погиб, кажется, под Верденом, а его старики перебрались сразу после войны в Марсель. Перед этим, вроде бы, кому-то сдали дом. Больше о них никто не слышал. Наверное, умерли. Дом пустовал. Возможно, в него забрались клошары, да с пьяных глаз спалили. Вместе с собой.

На Фурнье обернулся молчаливый старик Делаж. Его красный нос сливался по цвету с Мерло в рюмке.

— Клошары к дому Лафаров на шикарном авто подкатили? — задал он вопрос, отчего Жан аж открыл рот. Подобной длинной фразы он никогда не слышал от Делажа.

— Сгорел и мотор? — спросил с наивным видом подполковник.

— Да, — как бы нехотя кивнул таверньер. — Говорят, что рядом стояло авто.

— А марка?

— Что?

— «Renault NN Torpedo», — ответил за Жана старик. — Я новинками техники давно интересуюсь. По обгоревшему остову точно «Renault».

— А что же в доме, нашли… ну трупы этих самых бродяг, кости? Или еще что?

— Разве чего найдешь? — ухмыльнулся старик. — Горело, как в преисподней, да еще что-то там взорвалось.

— Взорвалось?

— Да, Муссон и Ниве, что живут неподалеку, говорили, что внутри что-то бабахнуло, а уж потом запылало. Или наоборот, но это неважно. Долго потушить не могли.

Тужилин сделал глоток хереса, как бы ненароком произнес:

— Французы говорят быстро, а действуют медленно.

— Вы, вероятно, месье, англичанин, судя по произношению? — спросил, прищурившись, старик.

А Жан застыл с фужером, натертым уже до алмазного блеска, как будто на него напал столбняк. Он долго смотрел на «англичанина», потом сказал, выделяя каждое слово:

— Сколько нелепостей говорится людьми, только из желания сказать что-то новое.

Делаж перевел взгляд с Тужилина на Фурнье, потом обратно, тяжело вздохнул, допил свое вино и вышел из таверны.

Жан опустился напротив подполковника.

— Вы из Ниццы?

Юрий Михайлович кивнул:

— Николай Николаевич велел вам кланяться. Что здесь произошло, где Бестия с Бекасовым, неужели сгорели?

Таверньер развел руками и чуть не уронил фужер. Поставил его на соседний стол.

— Я и сам толком ничего не пойму. По договоренности с Филином, приготовился ждать, когда на меня выйдут коминтерновцы, чтобы свести их с Бестией. А тут такое.

— Филином?

— Извините, вы, возможно, не знаете, так в Союзе называют полковника Васнецова.

— Хм, он действительно похож на эту хищную птицу.

— Ну да, не в обиду ему. Так вот. — Фурнье приблизил свой ноздреватый нос к лицу Тужилина. — На меня уже вышли вчера интересующие нас люди.

— Вот как! Нападение на жандармский участок в Антибе было совершенно только этой ночью, а на вас уже кто-то вышел. Странно. Белоглазова и Бекасов могли лишь утром приехать в Ле Руре. Если вообще приехали.

— Но дом-то сгорел.

— Они что, приехали и сразу сами себя спалили?

— Абсурд.

— Нет, дорогой мой господин Фурнье. Ничего абсурдного в жизни не бывает. Все имеет свое логическое объяснение. Именно поэтому мы, сыщики, и раскрываем преступления.

— Вы сыщик? — округлил глаза Жан, но сразу потупил взор. — Я хотел спросить…

Но так и не придумал, что он хотел спросить. А Тужилин предложил ему рассказать о беседе с «красными эмиссарами».

— Вчера вечером ко мне в таверну зашел симпатичный молодой человек, с родинкой на щеке. — Фурнье указал пальцем, где у мужчины была родинка под правым глазом. — Глаза голубые, полупрозрачные, будто топазы.

— А ботинки?

— Что ботинки?

— Какие на нем были ботинки? Цвет, стоптанные ли?

— А-а. Хм. Кажется, коричневые, обычные летние. Вполне приличные. Нет, не стоптанные, точно.

— Значит, приехал на своем авто или такси. Понятно. Вы его видели здесь или где-нибудь еще?

— Нет, иначе бы сразу вам сказал.

— Не удивляйтесь моим вопросам, месье Фурнье, а просто на них отвечайте. Руки.

— Что? Ах, руки. Он их все время куда-то пытался спрятать, да. То в карманы брюк, то за лацкан светлого пиджака. На правом указательном пальце, я успел заметить, большой белый шрам. И еще шрамчик над правой бровью. Тоже белый. Размером с оливу.

— Видите как славно, почти получился законченный портрет незнакомца. Так он вам что, сразу и сказал, что ищет контакт с «Ривьерой»?

— Когда все посетители разошлись, он подошел ко мне и заявил, что знает о моих связях с красными бандитами, орудующими на юге Франции, и если я не заплачу ему прямо сейчас 5000 франков, он донесет на меня в полицию.

— Прием «кавалериста». С наскока и шашкой по голове.

— Я сказал, что он ошибается и чтобы уходил, иначе я сам позову жандармов. Тогда он как-то нехорошо рассмеялся и сказал, что руководство «Немезиды», которую он представляет, хочет встретиться в ближайшее время с самой Белой бестией или ее соратниками.

— Немезида, это, кажется, древнегреческая крылатая богиня возмездия. Хм. И что дальше?

— Я ничего не ответил. А он выложил на стол купюру в тысячу франков, пододвинул ко мне. Сказал что встреча, если мои знакомые согласятся, состоится в заброшенном доме у ратуши. В том самом, где должны были ждать от меня вестей Бестия и Бекасов. Но дом Лафаров сгорел, этих двоих нет. И вообще я уже окончательно запутался.

— Не нервничайте, месье Фурнье.

Тужилин достал из внутреннего кармана пальто конверт, положил перед таверньером.

— Здесь 10 тысяч от Союза.

— О-о, месье…

Жан покачал большой, лысой головой, вытер фартуком серебристый пушок на ней. Его мягкие щеки затряслись, глаза наполнились желтым светом.

— Что мне делать дальше? — вкрадчиво спросил он.

— Мужчина представился?

— Нет. И не назвал точной даты встречи в злополучном доме Лафаров.

— Возможно, он вновь скоро объявится. Скажите ему, что представители «Красной Ривьеры» готовы встретиться с «Немезидой». В следующий четверг, с 11 до 12 дня в Грасе. В кафе «Веселый Жюан». Это рядом с парфюмерным домом Молинар на улице Виктора Гюго.

— Вы будете сами?

— Это всё, месье Фурнье. Мы надеемся на вас. Да, если до четверга никто не объявится, что мало вероятно, дайте мне знать в… Впрочем, не нужно. Итак, ждем «Немезиду» в Грасе.

— Но они хотят Бестию!

— Скажите, что с атаманшей их встреча состоится только в том случае, если они нас убедят в своих самых серьезных намерениях.

Не допив вина, Тужилин вышел улицу. С гор тянуло прохладой и ароматом молодых сосен с лавандой. Он наполнил легкие упоительной воздушной смесью, счастливо улыбнулся. Ему нравился Прованс, где почему-то было легко и свободно русскому человеку.

Юрий Михайлович не случайно назначил встречу «Немезиде» в кафе Граса. Он, разумеется, ознакомился с делом Анны Владимировны Белоглазовой и узнал, что одна из ее бывших подруг — кадеток по Александровскому училищу Софья Лозовская, живет в Грасе. Скорее всего теперь, если Белоглазова и Бекасов живы, — рассуждал он, — они направятся именно к ней. Видно, в доме Лафаров произошло что-то непредвиденное. Кто-то собирался их убить. И этот «кто-то», несомненно, знал, что они утром появятся в Ле Руре. Значит, свой, из РСОР. Конечно, вероятна и случайность. Например, Бестия или Бекасов, могли неосторожно обойтись с гранатой Миллса. Произошел взрыв, потом пожар. Но куда в таком случае делись их останки? Нет, скорее всего, они на пути к Грасу. Именно в грасовскую тюрьму должны были перевести ротмистра Бекасова и именно на грасовскую жандармерию, по словам Васнецова, изначально планировалось «нападение» с целью его освобождения. Не исключено, Бестия на ходу поменяла свои планы и задумала устроить какой-нибудь фейерверк в Грасе. Чтобы усилить к себе доверие красного подполья. Нельзя исключать и того, что она сама подожгла дом в Лафаров. Зачем? А затем, что как уже догадался Васнецов, она не верит ни ему, ни его окружению. А потому решила действовать самостоятельно, вопреки логике. Но логика есть во всем. Именно на ней держится Вселенная. Дилетантизм, конечно, — думал Тужилин, — но не лишенный смысла. Недаром дамочку прозвали Бестией. Именно такие оторвы и выходят победителями.

Однако Юрий Михайлович пока никак не мог ухватить осязаемую нить её логики. Кроме того, его настораживало и удивляло то, что представители загадочной «Немезиды» с такой поспешностью вышли на таверньера Фурнье. Еще даже не успели остыть головешки сгоревшего дома Лафаров. Что-то здесь не вязалось и не складывалось в одно целое. Более того, сыпалось сквозь пальцы, как бусинки порвавшегося ожерелья.

* * *

— Вероятно, так жили древние галлы, — сказал ротмистр Бекасов, поворачивая над костерком палочку, с нанизанной на неё тушкой горного голубя.

— Скорее, неандертальцы, — ответила Анна, проверяя количество патронов в магазине «Браунинга». — Я в училище слушала курс по мировой истории.

— Ну, значит, неандертальцы, — согласился Петр. — Только они вымерли как мамонты и нас, возможно, ждет такая же судьба.

Они сидели на небольшой горной поляне возле пещеры, в которую вел невысокий базальтовый свод. Анна ловко подстрелила из пистолета голубя, которых здесь обитало в достатке. А Петр, выломав из патрона «Браунинга» пулю, высыпал порох на сухой мох. Затем подпалил его выстрелом выхолощенного патрона. Собрали немного хвороста и теперь жарили общипанную Анной птичку. Без перьев она оказалась совсем маленькой, но всё же хотелось хоть что-то положить в рот, а во-вторых, нужно было передохнуть и определиться с дальнейшими действиями.

— Как же вас, ротмистр, не расстреляли за, хм… неточную информацию, которые вы передали в Ставку о прорыве Махно?

Бекасов давно привык, что Анна называет его то на «вы», то на «ты». Он и сам принял эту игру много раньше.

— Я, Анна Владимировна, не конкретизировал в своей телеграмме место и время прорыва Махно. Просто написал, что оно ожидается в ближайшее время. Конечно, когда я вернулся в Таганрог, уже было известно, что Нестор Иванович пошел на прорыв под Перегоновкой, полковник Васнецов меня чуть живым не съел. Но его удержал Антон Иванович, сказал, что в любом случае у добровольцев хватит сил остановить бандита Махно. Но рейды Батьки совпали с сильнейшим ударом по всему «московскому» фронту комиссара Егорова. Он собрал несколько полков из латышей и китайцев. Зимой Егоров отбил Харьков, Донбасс, Ростов. В общем, стало ясно, что дело идет к закату Белого движения, момент упущен. И здесь, на мой взгляд, не только вина Махно. Прав был Врангель — наступать без подготовки с трех направлений на Москву, растянув тылы — было смерти подобно. Так и получилось.

— И что же, Васнецов с Деникиным не интересовались, куда делась Белая бестия?

Ротмистр снял голубиную тушку с двух рогатин, понюхал, отщипнул кусочек.

— Ничего вкуснее, кажется, не пробовал. — Протянул голубя Анне. — Я сказал, что прорываться из Повстанческой армии нам пришлось порознь, поэтому ничего не знаю о твоей судьбе.

— А когда же узнал?

Бекасов рассказал, что в марте 1920 года, во время панического отступления добровольцев и Донской армии, он оказался под Туапсе в 3-ем Дроздовском полку, который вместе с донскими калмыками, прикрывал эвакуацию военных и гражданских в Крым, Константинополь, Сербию. Паника была необыкновенная. Красных сдерживала британская эскадра, которая била из орудий по горам. 26 марта один из снарядов каким-то образом залетел в расположение дроздовцев. Бекасова контузило. Он и сам не помнил, как оказался на борту итальянского транспорта «Барон Бек». Когда пришел в себя, выяснилось, что пароход идет на Лемнос. Так ротмистр оказался в Греции, а потом в Сербии.

— Так вы оказывается контуженный! — ехидно воскликнула Анна.

— Не волнуйтесь, госпожа Белоглазова, все что полагается, у меня работает как часы.

Ротмистр обнял Анну. Она не сопротивлялась. Попробовала голубя, поморщилась, вернула его на костер, прижалась к Бекасову, подставляя ему свои губы. Петр припал к ним, как роднику в пустыне. После долгого поцелуя, попытался повалить её на землю, но она не позволила:

— Давай не сейчас, Петя. Как ты вообще попал в РСОР и почему не нашел меня раньше?

— Думал, ты счастлива с этим, как его… Ну, с лысым, страшным махновцем Талым.

— Его убили красные.

— Да? Какая жалость. Сербы ограничили пребывание русских военных у себя в стране до нескольких тысяч, пришлось вместе врангелевцами перебраться в Болгарию. Барон вынашивал идею создания Союза, объединяющего всех участников Белого движения в эмиграции. В Софии он сформировал комитет по созданию этого Союза. Я работал в нём. А тут приехал человек из Ниццы от генерала Юденича. Рассказал, что на юге Франции агенты большевиков уничтожают белых офицеров, нужна помощь. РСОР своими силами не справляется. Ну, меня и еще несколько человек Врангель и откомандировал на Ривьеру. В Ницце я узнал, что ключевой фигурой в операции по выявлению агентов Коминтерна, являетесь вы, Анна Владимировна. Ну я не мог удержаться, чтобы не поучаствовать в вашем похищении из больницы. Так и представлял ваше удивленное, прекрасное лицо. Должен был «похищать» Одинцов, но я переубедил Юденича.

— Ну как, поучаствовали? Скажите спасибо, Петр Николаевич, что я вас не пристрелила из вашего же «Люгера». Надо же было повести себя таким кретиническим образом!

— Каким образом?

— Идиотским.

— А-а. Спасибо. Анна…

Петр обнял Белоглазову. Дав себя поцеловать, она опять отстранилась.

— Одинцова зовут Вячеславом? — спросила она, поправляя растрепанные ротмистром волосы.

— Да. Вячеслав Юрьевич.

— А когда и где вы с ним познакомились?

— В Болгарии, в 1922 году. Он тоже работал в комитете. Но уехал во Францию на полгода раньше меня. А потом я встретил Одинцова уже здесь, у Юденича. Вы его знаете?

— Замечали за ним что-нибудь необычное?

— Вы меня озадачиваете, Анна Владимировна. Да нет. Разве что он всегда неплохо жил, в отличие от остальных офицеров-эмигрантов. Снимал в Софии хорошую квартиру, модно одевался, ходил по ресторанам. Пару раз приглашал меня.

— И вы не спрашивали, на какие средства он шикует?

— Это не принято в нашей среде. Сразу видно, что вы жили в затворничестве. На чужбине каждый выживает и спасается от проблем как может. Общевоинский Союз на днях будет создан, нет сомнений. Но он не решит ни одной задачи, которая прописана в его программе. А уж спасти Родину от большевиков… Единственное что мы можем, это не дать красным агентам перерезать себя здесь как баранов. Вот почему я согласился помочь РСОР. По какой причине вы заинтересовались Одинцовым?

— В свою очередь, ротмистр, хочу задать вам встречный вопрос. Тебе, Петя, ничего не говорят буквы в записке, оставленной нам под лампой — «В.О»?

— Ты хочешь сказать, что записку написал Одинцов, а потом он же и закидал нас бутылками с керосином?

— Ну так вот слушай внимательно, когда и каким образом я познакомилась с твоим приятелем.

Анна рассказывала подробно, в ярких деталях как она оказалась в Днепровской православно-монархической республике. О генерале Грудилине, его бывших клевретах — есауле Наяденцеве и капитане Ростопчине. Махновском кладе под камнем на берегу залива и поручике Одинцове, который набивался ей в мужья, а потом сбежал с Грудилиным, узнав, что Махно со дня на день придет за своим кладом на Днепр.

— Бриллианты в консервных банках? — покачал головой ротмистр. — Оригинально. Но о генерале Грудилине я ничего не слышал. Странно.

— Не исключено, что твой Вячеслав Юрьевич Одинцов просто пристрелил своего хозяина Грудастого, как его за глаза называли соратники.

— Ты же говоришь, что банки с драгоценностями они переправляли на французский транспорт «Рион» в Николаеве. Капитан корабля наверняка имел выгодное дело с Грудилиным, а не с его помощником Одинцовым. Без генерала Слава не мог бы ни на что рассчитывать.

— Возможно. Только куда же делся генерал? В вашем комитете наверняка имеются досье на всех высших чинов императорской армии, оказавшихся в эмиграции.

— Конечно, и не только высших чинов. На всех, кто оказался в поле зрения комитета. Досье есть и на тебя. Частично составлял его я. Не волнуйся, в нем только героические страницы твоей биографии. О Грудилине — ничего. О нем может знать Юденич. Так, говоришь, в консервной банке, которую оставил тебе Одинцов, был кукиш?

Бекасов вдруг залился громким смехом, который эхом отозвался где-то в горах. Анна закрыла ему рот рукой, а он начал ее страстно целовать. На этот раз она не отстранилась.

Проснулись под вечер, когда костерок погас. На прутике висела, превратившаяся в уголек тушка голубя. Заметно похолодало, поднялся ветер. Перебрались в пещерку, но разводить огня не стали. В приближающейся ночи его было бы видно издалека. Вопрос — «что делать?» висел как туман, появившийся из-за склона горы.

— До Граса около 12 километров, — сказала Анна. — Если взойдет Луна, дойдем за пару часов, но…

— Нужно сначала заглянуть к месье Фурнье, проверить его «Вежливого кабана».

— Да, насколько он вежлив.

— Одинцов в паре с трактирщиком?

— Не исключено. Вячеслав, как ты говоришь, имел доступ к досье белоэмигрантов. Там наверняка есть их адреса. Так?

— В основном краткая справка — участие в Первой мировой, Добровольческом движении, время и место эмиграции. Но в некоторых личных делах, да, указаны их адреса, а также адреса родных и знакомых. Например, в твоей карточке значатся: Ирина Давальчевская — Милан, Софья Лозовская-Франция, Екатерина Дрейер — Берлин.

— Катенька, дочь генерала Дрейра. Мы вместе с ней на Тверской заставе от большевиков отстреливались. Нас тогда анархисты предали. С ними было заключено перемирие, а они нам в спину с Моховой ударили. Екатерину гранатой контузило. В университетском подвале я ее сутки в чувство приводила. Потом из Москвы через Белый город уходили.

— Кстати, Софья Лозовская, насколько я помню, живет в Грасе. Вы ведь к ней собираетесь, а не на Ave Victoria,7, как указано в записке.

— У вас великолепная память, ротмистр. Сначала в «Вежливый кабан».

* * *

Как всегда в горах, начало стремительно темнеть. Спускались до верхней дороги почти на ощупь. Опять помогла Луна. Она взошла в полной своей простоватой красоте и залила окрестности Ле Руре театральным светом.

Таверна находилась не очень далеко от дома Лафаров, поэтому проходя мимо, смогли рассмотреть не только остов, напрочь сгоревшего здания, но и каркас «Renault».

— Хорошая была машинка, — сказал Бекасов. — Жаль.

— Скажите спасибо, что нас не постигла её участь. Мне скажите.

— Спасибо, Анна Владимировна. Я ценю вашу привычку всегда ходить на дело с гранатами. То любовника своего спасать, то к Махно в гости. А теперь вон…

Анна прижала палец ко рту. Они подходили к «Вежливому кабану», в котором ярко горел свет и было, видимо, многолюдно. Возле входа и с заднего фасада стояло несколько авто и одна американская мотоколяска «Harley».

— Целый день в кустах, как ежики, — проворчал Бекасов, когда спрятались в зарослях ежевики с торца таверны. Отсюда хорошо было видно кто входит в «Кабана» и кто выходит.

— Скорее уж, кабаны. — ухмыльнулась Анна, отдирая от ноги колючку.

— Смешно, но не очень. Если нас подпалил Одинцов, то для чего он оставил на записке свои инициалы? Он кретин?

— Это вас нужно спросить, вы с ним по кабакам таскались.

— Знаете что, пока вы тут…

— Тихо. Узнаете?

Из таверны вышел невысокий человек, на кавалерийских кривоватых ногах. На ходу он надевал мотоциклетный шлем.

— Он? — Анна подпихнула в плечо Бекасова.

— Похож.

— Что значит «похож»? Вы не можете выражаться точнее, ротмистр?

— Не скандальте, Анна Владимировна, всех ежей с кабанами распугаете. Он, Одинцов, теперь точно вижу. Ногу правую слегка подволакивает. Говорит, собака красноармейская покусала? Чуть причиндалы не оттяпала.

Анна прикрыла ладонью рот, но сдавленный смех всё же вырвался. Одинцов замер, огляделся, но потом завел мотоциклет, толкая под горку, скрылся в клубах дыма и тьмы ночи.

— Напрасно смеетесь, — сказал громко Бекасов, после того как Одинцов уехал. — В 20-м красные часто использовали натасканных псов, прежде чем пойти в атаку. Где они только их брали в таком количестве? Сами были псами, такие же к ним липли. А Одинцов ведь должен быть в Париже.

— Кто его туда послал, Юденич?

— Разумеется. Узнал, что в Париж приехал Деникин, отправил к нему Вячеслава. Он считает, что у Антона Ивановича много денег и он как честный человек, должен выделить некоторую часть на нужды РСОР. Только зачем Деникину раскошеливаться, когда известно, что со дня на день в Белграде будет создан РОВС? К тому же Антон Иванович не раз заявлял, что политикой больше не занимается. А в Париже теперь полно других попрошаек: генералы Скоблин, Миллер, Трошин. А уж полковниками и прочими офицерами — вообще пруд пруди. Днем и ночью трутся на Пляс Пигаль, льют слезы по потерянной родине.

— Как — то вы нелестно о своих бывших товарищах, с которыми вместе проливали кровь.

— А я и о себе такого же нелестного мнения. Все мы, дворяне-белоручки, угробили великую русскую империю.

— И я?

— Анна Владимировна, — задохнулся ротмистр. — Анна… я о тебе, я о вас только…

— Ладно, Петр Николаевич, после выясним личные отношения. Пора.

Они выбрались из кустов, подошли к задней двери таверны, откуда, обычно, загружают продукты, выносят мусор.

Дверь, над которой горела яркая как Луна лампочка, оказалась незапертой. Вошли в темный предбанник, чем-то громыхнули. Далее находилась еще одна дверь, а за ней крутая винтовая лестница.

Поднялись. В узкой комнатке сидел месье Фурнье в синей рубахе с засученными рукавами, передвигал костяшки счетов, записывал что-то в книжицу.

Бекасов кашлянул. Жан оторвался от записей, глаза его округлились, а щеки провисли и посерели, словно от внезапной болезни. Он пытался что-то сказать, но только беззвучно зашевелил губами. Наконец, поднялся, замахал руками, как будто увидел приведений:

— Вы живы! Слава Создателю. А уж мы думали…

— Кто это «мы», месье Фурнье? — хмуро задал вопрос Бекасов и сделал несколько шагов к Жану. Тот достал из кармана белоснежного фартука носовой платок, высморкался.

— Дом Лафаров-то сгорел, а вас ищут всё полицейские и жандармы Франции.

— Для чего же нас искать, если мы сгорели? — спросила Анна. — Вы знаете, кто поджег дом?

— Нет, клянусь. — Фурнье приложил руки к груди.

— Одинцов? — Бекасов навис коршуном над таверньером, готовым выклевать ему глаза. — Или ты нам сейчас все выкладываешь, пудинг сметанный. Или я запру тебя в кладовке и сожгу вместе с твоим вонючим трактиром. Как вы нас с Одинцовым.

— Я здесь ни при чем! — взмолился Жан. — Я даже не знал, что Одинцов собирается делать.

«Дружить» с РСОР Фурнье начал в 1921 году. В его таверне нередко гуляли русские офицеры и в один прекрасный для него день они предложили ему оказывать им небольшие услуги — подбирать недорогое жилье для вновь прибывших эмигрантов, помогать оформлять вид на жительство и подобную бытовую мелочь. Для Жана это было несложно, так как у него имелись приятельские отношения с чиновниками, полицейскими, руководителями окрестных городков и коммун. Однажды к нему заглянул Вячеслав Одинцов. Быстро нашли общий язык, так как поручик щедро платил за ужины, делал крупные ставки в «вист». Как-то за карточный стол, вопреки своим правилам — никогда не играть с клиентами — подсел Фурнье. И проиграл Одинцову крупную сумму. В пору было продавать свою таверну. Поручик согласился простить долг, если Жан будет поставлять ему информацию о гуляющих в «Вежливом кабане» русских офицерах — чем занимаются, где живут. Клиенты это не скрывали от «добрейшего месье Жана». Так Фурнье стал агентом РСОР.

— Так это ты, жирный кабан, давал Одинцову наводки на офицеров, которых потом убивали террористы? — не сдержался Бекасов.

— Я не знал, клянусь, думал, что адреса нужны Одинцову, чтобы оказывать им материальную помощь.

— Не лгите, — возразила Анна. — Вы не могли так лестно подумать о человеке, который обобрал вас до нитки в карты и посадил на крючок. Он вам, наверняка, еще доплачивал из своего кармана, помимо того, что вы официально получали от РСОР.

— Да, — обреченно кивнул лысой головой таверньер.

— Кого вы сдали Одинцову в последний раз?

Таверньер рассказал о «респектабельном, седом мужчине с орлиным носом, в дорогом пальто с белой тросточкой», который явился якобы от Юденича. Он видел его впервые, фамилии не знает, а мужчина и не представился. Только назвал пароль. Одинцов вроде как поджидал его и велел ему сообщить, что с «Красной Ривьерой» ищет контакт коминтерновская организация «Немезида». Седой назначил встречу с представителем «Немезиды» в следующий четверг, с 11 до 12 дня в Грасе. В кафе «Веселый Жюан», что рядом с парфюмерным домом Молинар.

— Судя по описанию, это подполковник Тужилин, бывший сыскарь, — сказал Бекасов. — Я встречался с ним как-то в Крыму в начале 1920-го. Неделю назад Юденич собирался вызвать его из Мантоны, где живет Юрий Михайлович. Они с генералом бывшие приятели по фронту. Вы, Анна Владимировна, настолько спутали всем карты, что Васнецову потребовалась помощь бывшего сотрудника тайной полиции. Значит, «Немезида». Явно фикция. Хм. Но ни Юденич, ни Одинцов ничего мне о ней не говорили. Экспромт поручика?

— Крылатая богиня возмездия, оригинально. Вероятно, Одинцов решил ликвидировать теперь Тужилина. Нужно его остановить или…

— Помочь ему, — закончил фразу Бекасов.

— Вы, Петр Николаевич, радуете меня своей проницательностью, с языка срываете мои мысли. Приятно иметь с вами дело.

— А уж мне как приятно, Анна Владимировна. Ну что ж, здесь мы почти все дела закончили. Осталось только сварить этого жирного борова в котле и подать посетителям в виде буженины. Зачем нам такой агент, который ничего не знает и не понимает?

— Не надо, — скуксился Фурнье. — У меня жена больная и дочка глухая.

— Дочке повезло, что она избавлена по жизни слушать твои лживые речи. Если о нашем разговоре узнает Одинцов или кто-то еще, я тебя даже варить не буду. Просто настрогаю на бефстроганов и скормлю голубям. К чему это я? Ах, да мы так и не попробовали жареную горную птичку. Быстро собери в сумку еды: мяса побольше, сыру самого вонючего и бутылку вина. Да, зелени не забудь.

— А деньги?

— Какие тебе еще деньги?

— Не мне. Те, что передал мне, ну… Тужилин, 10 тысяч франков. Возвращать?

Бекасов потер лоб, взглянул вопросительно на Анну.

— Видимо, Тужилин передал месье Жану франки от Юденича, значит у генерала на трактирщика имеются свои планы, — сказала она Бекасову, как будто Фурнье рядом не было. — Не станем ему генералу мешать.

— Верно, — кивнул ротмистр. — Деньги забрать всегда успеем и с процентами. Ну, что встал?

Кабатчик побежал выполнять приказание.

— Не врёт? — кивнула ему вслед Белоглазова.

— Думаю, нет. Ему слишком дороги жизнь, трактир и материальная поддержка РСОР. Кто ему Одинцов, чтобы его выгораживать? Мне не дают покоя инициалы «В.О». Для чего Одинцов, если, конечно, это он, их оставил? И что вообще задумал Слава? Я не верю, что он способен стать террористом. Нет, друзья, с вами определенно не соскучишься.

— Возможно, он оставил эти буковки лично для меня. Однажды он преподнёс мне фигу в консервной банке, решил повторить, но в другой форме.

В комнату, кряхтя, вполз Фурнье с большим холщовым мешком, доверху наполненным продуктами. Сверху артиллерийским стволом торчало бутылочное горлышко. Бекасов сказал, что такую ношу не потянет и лошадь, поэтому нужен мотор.

Жан опять скуксился.

— Только до утра. Машину оставим в Грасе на центральной площади, — пообещал Петр. — Договоритесь с клиентами.

С полминуты Фурнье сопел как паровоз, потом поднял большой палец, скатился по винтовой лестнице. Через некоторое время вернулся с ключом.

— Синий «Ford» с одной разбитой фарой и помятой правой дверью. На ней цифра «15». Мотор месье Базена из Граса. Он винодел, ездит вечно пьяным. И теперь уже лыка не вяжет. Будет у меня ночевать. Пожалуйста, оставьте машину у фонтана на центральной площади.

После последней фразы Жан опять изобразил жалостливое лицо. Бекасов пообещал ему денежную премию от РСОР, похлопал по плечу и еще раз пригрозил страшными карами в случае разглашения сегодняшнего разговора.

Анна задержалась на лестнице.

— Кстати, если Одинцов объявится до четверга, скажите ему, что полиция все же обнаружила на пожарище останки двух человек. Но тщательно это почему-то скрывает.

— Хорошо. — Таверньер низко поклонился.

По дороге в Грас свернули в лес. В свете единственной фары отыскали идиллическую полянку. И там, расположившись под высоким дубом, ели кулинарные шедевры из «Вежливого кабана», запивали выдержанным Каберне Совиньон.

* * *

Грас встретил Анну и Петра слепым, туманным рассветом. Сразу въезжать в старинный городок не стали. Подождали, когда взойдет солнце, а потом въехали в него с севера по неширокой, сыпучей дороге. Мотор оставили, где просил трактирщик — на центральной площади у фонтана. Рядом находился парфюмерный дом Молинар а вниз по улице — кафе «Веселый Жюан». Хотелось есть, но в уже открывшуюся таверну не пошли, хотя Анну так и подмывало увидеть место, где Одинцов назначил встречу Тужилину с «Немезидой».

По крутым улочкам добрались до дома, где жила подруга Анны Софья Лозовская. Она оказалась у себя и очень обрадовалась Белоглазовой, бросилась обниматься. А потом всплеснула руками:

— Тебя же ищут! Все! Я читала в газетах.

— Потому к тебе и пришла. Поможешь временно у тебя укрыться?

— Конечно, только…

— Кто там, Софушка? — раздался из комнаты несколько раздраженный мужской голос.

— Муж болеет, — пояснила с горечью Софья. — Чахотка. Подхватил еще на Северо-западном фронте и с тех пор мучается. Мы здесь, в Грасе с ним познакомились. В аптеке, представляешь? Добрый, честный, очень порядочный человек.

— Не сомневаюсь. Я все поняла, Софья. Пойду.

Бекасов ждал на улице и с самого начала был против визита к Лозовской. «Сколько воды утекло. К тому же люди в эмиграции становятся совершенно другими, — говорил он. — Лучше снимем номер в маленьком горном отеле». Но Белоглазова очень хотела увидеть свою «кадетку», хотя и понимала, что Петр прав. Здесь, на чужой земле, люди заново пускают корни и многих через некоторое время просто не узнать. Однако она верила, что Софья осталась прежней — доброй, веселой, отзывчивой девчонкой. И теперь Анну больно резанули ее объяснения про больного мужа.

Она приобняла подругу, повернулась к двери. Сзади раздался еще один мужской голос, на этот раз твердый, без всякого раздражения.

— Так быстро уходите? Это просто невежливо, госпожа Белоглазова. А как же чашечка чая за воспоминаниями с подругой о московских боях с большевиками?

Обернувшись, Анна увидела за спиной Софьи высокого мужчину с орлиным носом. Одет он был в черный костюм, ослепительно белую сорочку, туго утянутую под овальным воротником, зеленым галстуком в мелкую, еле заметную голубую полоску. Под галстучным узлом красовалась золотая булавка в виде изломанной стрелы с белым прозрачным камушком на месте наконечника.

Самый шик по последней французской моде, — ухмыльнулась Анна. — И что это за франт? И тут же вспомнила описание Тужилина. Неужто, подполковник, но как он сюда попал? Ах, да, бывший сыскарь, понятно. Просмотрел ее досье.

— Имею удовольствие лицезреть самого господина Тужилина? — не без ехидства спросила Анна.

— Приятно беседовать с умной женщиной.

— Софья, зачем этот спектакль?

За Лозовскую ответил Юрий Михайлович:

— Не сердитесь на подругу, Анна Владимировна, это я упросил госпожу Лозовскую не говорить сразу, что я здесь. Хотел встретить вас, как бы неожиданно. Мало ли… Никак не могу отказаться от своих профессиональных привычек. Да теперь и не время от них отказываться. Что же господин Бекасов, внизу? Софья Аркадьевна, вы позволите пригласить в дом господина ротмистра?

Из комнаты с бархатными занавесками на двери, вышел улыбающийся мужчина в домашнем халате и с газетой в руках. В правый его глаз был вставлен золотой монокль с кожаным шнурком. Он поклонился:

— Позвольте представиться: подполковник Гольц Отто Августович. Немец по фамилии, русский по духу. Мои предки обосновались на московском Кукуе во времена Петра Великого. Под Варшавой в 1916 я попал в плен к бывшим соотечественникам, так они меня чуть на веревки не порезали, только разведчики генерала Маркова спасли. Царство небесное Сергею Леонидовичу, настоящий был русский офицер. Я вот часто думал, почему же мы, образованные, с чистыми помыслами люди, проиграли в битве лапотному мужику? И знаете, к какому выводу я пришел? Потому что мы не понимали своей конечной цели. А мужик понимал — освободиться от нас, кровопивцев. Вообще от всего освободиться. И от себя в том числе, начать новую жизнь с нуля. А мы ему мешали.

— Отто, — одернула мужа Софья, — перестань. Сейчас это ни к чему. Люди устали с дороги, хотят кушать. Извини, Анюта, за черствый прием. Не могла устоять под напором господина Тужилина.

Пригласили в комнаты топтавшегося внизу Бекасова. Все вместе ели французский луковый суп и пили чай с русскими пирогами. Начинку для них делала сама Софья — покупала на рынке лучшую говядину и яйца, делала фарш, добавляя в него лук и чеснок. О деле не говорили. Отто Августович рассказывал о своих военных приключениях, а затем неожиданно перешел на «провальную политику главы Третьей республики Гастона Думерга на международной арене». В конце своей речи Гольц сильно закашлялся, и Софья увела мужа в спальню. Как поняла Анна, чахотка была у него настоящей.

— Ну, вот и пришло время поговорить о важном, — сказал Тужилин. — Пройдемте на веранду. Там у хозяев замечательный маленький садик с видом на горы.

Сентябрь 1924, юг Франции, Прованс, Грас.

День выдался пасмурным. С гор наползли серые, клокастые облака, затянули как мокрой ватой Грас. Кафе «Веселый Жюан» находилось на узкой улочке, петляющей с нижней городской дороги до парфюмерного дома. Здесь же было много сувенирных лавочек, поэтому по улице всегда бродили толпы людей, оседая на уличной веранде «Жюана». Как, впрочем, и в других открытых тавернах по соседству.

В одной из них, под веселым названием «Толстый транжира», за столиком с газетой в руках сидел Петр Бекасов. Его было не узнать. Ему приклеили рыжую норвежскую бородку и теперь он походил на моряка, каким-то ветром занесенным в предгорный городок.

Ротмистр пил кофе из маленькой чашечки, попыхивал тонкой кубинской сигарой. Большая коричневая фетровая шляпа была надвинута глаза, прятавшиеся под синими, словно у слепого, очками. Иногда он их снимал и поглядывал на веранду «Веселого Жюана». Затем переводил взгляд на наручные часы.

Без пяти минут 11 на веранду «Жюана» вошел Юрий Михайлович Тужилин. Он как всегда был строго одет. Подполковник снял белые лайковые печатки, бросил их на столик. Велел официанту принести кофе со сливками, шоколадный круассан и рюмку орехового ликера. Ровно в одиннадцать он достал из кармана жилета золотой хронометр, откинул крышку. Долго всматривался в циферблат, словно не мог разобрать который час.

Стрелки приближались к половине 12-го, но никто к столику Тужилина не подходил. Неужели обманул трактирщик Фурнье? — думал Юрий Михайлович. — Но чутье сыщика подсказывало ему, что Жан сказал правду. Другое дело — не было ли это розыгрышем Одинцова, якобы представлявшего какую-то «Немезиду»? Существует ли она вообще?

Мимо Бекасова скорым шагом прошла мусульманка в сером хиджабе. «Идет от угла обувного магазина «Монблан», — бросила она на ходу Бекасову, — приготовься». Это была Анна. На нижней улице поджидала Одинцова Софья, которой точно описали его внешность. Поручик, конечно, мог ее изменить, как теперь Бекасов или прислать вместо себя другого человека. Тогда ротмистр должен был действовать по обстоятельствам. Но Тужилин не ошибся, высказав предположение, что Одинцов сам задумал пьесу и сам же будет исполнять главную роль. «Нам повезло, что мы с ним никогда не встречались».

Бекасов обернулся и боковым зрением увидел, что по Rue Amiral de Grasse действительно спокойно идет поручик Одинцов. Он не надел для конспирации даже очков.

Когда до столика Тужилина ему оставалось метров 20, Бекасов положил на стол газету, быстрым шагом пересек улицу, приблизился к подполковнику. Громко, чтобы слышали окружающие, выкрикнул: «Привет от «Красной Ривьеры»! Смерть белым провокаторам!»

После этих слов, он поднял «Браунинг» и сделал 3 выстрела в Тужилина. Тот, словно мешок с картошкой повалился под столик, стянув на себя с него белую скатерть с букетиком лаванды.

Поднялся жуткий дамский визг, мужчины повскакивали с мест, но ничего не предпринимали. А Бекасов, перепрыгнув через барьер, отделявший веранду от внутренней части кафе, ворвался внутрь. Угрожая пистолетом, проскочил мимо застывших в ужасе поваров, пробежал через кухню и вскочил через нее на параллельную улицу.

Поручик Одинцов, наблюдавший всю эту неожиданную картину, осторожно приблизился к лежащему на мокрой брусчатке Тужилину, пригляделся. Затем, ухмыльнувшись, произнес лишь одно слово: «Дураки». Нагнулся к подполковнику, приподнял его голову одной рукой за затылок, другой проверил пульс на шее. Тихо, в самое ухо Юрия Михайловича, прошептал: «Передайте сладкой парочке, чтобы пришли по известному им адресу. Артисты». И уже крикнул толпе:

— Еще одна жертва агентов большевиков! Цивилизованный мир должен объединиться!

Толпа заохала, стала быстро расходиться. Вскоре прибежали жандармы, протиснулась по узкой улице карета скорой помощи.

Слова Одинцова неприятно поразили Тужилина, но спектакля он решил не отменять. Кажется, что-то начало вырисовываться.

* * *

— Вы всё так же прекрасны, госпожа Белоглазова. Мое предложение руки и сердца остается в силе.

Поручик Одинцов, глядевший на Анну мартовским котом, подправил пальцем маленькие, торчащие в разные стороны усики. Налил в чашку крепкой чайной заварки, добавил кипятка, пододвинул Белоглазовой. Она положила в чашку кусочек желтого рафинада, подняла на Одинцова глаза.

— Один раз вы уже подсунули мне фигу, поручик, пытаетесь проделать это снова?

— Не пойму о чем речь, Анна Владимировна.

— В консервной банке под камушком, где были спрятаны драгоценности Махно, я нашла записку с нарисованным кукишем. До сих пор храню. Ответ за мной.

Одинцов приложил руки к груди:

— Что вы, дорогая госпожа Белоглазова, это не моя придумка. Это всё Грудастый. Его идея. Полезет, мол, Батька за своим награбленным золотом, а там дуля. Ха-ха, смешно.

Никто из сидевших за столом даже не улыбнулся. Бекасов сосредоточенно курил папиросу, стряхивая пепел в пустую малахитовую чернильницу, Тужилин пил очередную чашку чая, потел, но туго затянутого зеленого галстука не ослаблял.

После «покушения» в «Веселом Жуане» его отвезли в больницу, но, не обнаружив ни одной царапины, врачи его отпустили. Осматривавший Тужилина профессор сказал, что в обморок он упал, вероятно, от стресса, а пули, должно быть, прошли мимо. В больницу заглянул полицейский дознаватель, и врач ему объяснил тоже самое. Однако полицейский сказал, что при осмотре места происшествия следов от пуль не найдено, что очень странно. «Вы что же хотите сказать, что я стрелял сам в себя? — задал ему вопрос Юрий Михайлович. На что дознаватель только развел руками — все живы здоровы и ладно, от этих русских можно ждать чего угодно. Тужилин рассказал Анне и Петру, что шепнул ему Одинцов. Долго по этому поводу не размышляли — поручик ищет встречи, иначе он не стал бы так мудрить.

Тем же вечером отправились на Ave Victoria,7, в маленький беленый домик с одним окошком на краю обрывистого холма, но с большим участком, заросшим виноградом. Там их уже ждал Одинцов с горячим медным самоваром на столе. Одет он был по-русски — в холщовую рубаху с косым воротником и широкие казацкие шаровары, заправленные в сапоги, а потому напоминал полового в трактире.

Первым заговорил Тужилин:

— Как вы узнали, что я появлюсь в Ле Руре и загляну к таверньеру? Вас же не было в Ницце, когда меня вызвал Юденич. И вообще вы должны быть в Париже.

— В Париже я был, — ответил поручик, приглашая жестом всех сесть за стол. — Оттуда телефонировал Николаю Николаевичу по делу, которое он мне поручил. Он и сообщил, что вызвал вас из Мантоны. Не трудно было догадаться для чего и куда вы направитесь первым делом, раз в Ле Руре должны были приехать госпожа Белоглазова с «похищенным» из тюрьмы Антиба господином Бекасовым. Хочу сразу расставить все точки на «и» господа. Да, я агент красных.

— Что?! — поднялся из-за стола ротмистр. Но его усадила на место Анна, внимательно слушавшая поручика.

— Да, агент, — подтвердил Одинцов. — Вернее, член красной организации «Немезида». Мне удалось в нее внедриться с помощью игральных карт, через «вист» если точнее. Ободрал одного заезжего в Ниццу студентика из Высшего института механики Парижа. Как всегда решил поиметь от этого выгоду. Познакомился с ним, предложив скостить долг, и выяснилось, что он член какой-то коминтерновской молодежной организации. Сейчас такие общества модны во Франции. Вот я и решил, с позволения Николая Николаевича, разумеется, в нее внедриться. В расчете на то, чтобы через эту «детскую» организацию потом выйти на настоящую, серьезную.

— Ну, и как, вошел, Слава? — спросил Бекасов.

Вопрос Одинцов пропустил мимо ушей. Он видел, что Бекасов верит ему, но сердится на него. Возможно, ревнует к Анне.

— Об этом мы условились с генералом никому не говорить, в том числе даже полковнику Васнецову, — продолжал поручик.

— И мне, разумеется, — ухмыльнулся ротмистр.

— И тебе, Петя, уж извини. Я поставлял через трактирщика Жюля «Немезиде» фамилии и адреса вновь прибывших во Францию офицеров. Чтобы вырасти в глазах руководителей организации. Но это глупости, потому что список фамилий русских эмигрантов есть в каждой мэрии или управы коммуны. К тому же я передавал не точные адреса и фамилии. Словом, делал вид, что выполняю поручения «Немезиды». Со мной регулярно встречается ее представитель, передает мелкие задания. Однако это все ерунда, к терактам «Немезида» не имеет отношения. А вот месье Жюль всё же, думаю, каким-то образом связан с настоящими террористами.

— Двойной агент? — спросил Тужилин. — Почему бы и нет. Очень может быть, он произвел на меня неприятное впечатление. Не пойму только, поручик, для чего вы назначили мне встречу в «Жюане»?

— Хотел сообщить вам то, что сказал сейчас, а потом… пристрелить. Так же, не по-настоящему. Чтобы в газетах появилось сообщение об очередной жертве красного террора в Провансе. Тем самым, я надеялся подняться по служебной лестницы в «Немезиде» на верхние ступени. А вы спутали мне все карты. Но не напрасно. Те же газеты завтра сообщат о покушении на русского полковника в Грасе и о том, что убийца выкрикивал перед тем, как открыть огонь из пистолета: «Привет от «Красной Ривьеры»! Смерть белым провокаторам!» Хорошо придумано. Ну, а заголовок наверняка будет такой, каким озвучил его я: «Еще одна жертва агентов большевиков! Цивилизованный мир должен объединиться!»

Молчавшая Анна, наконец, заговорила:

— Вы хотели спалить нас с ротмистром в доме Лафаров тоже для того, чтобы упрочить позиции в «Немезиде»?

— Да, но я не желал вас убивать. Я был уверен, что вы благополучно выберетесь из дома, после того как я его подожгу. Со мной был соглядатай из «Немезиды» и я не мог поступить по-другому. Накануне вечером я облазил жилище Лафаров и убедился, что люк в подпол приоткрыт, в самом подвале на дверях не заперт висячий замок. Не знаю, почему получилось иначе. Возможно, вы его просто плохо проверили. Словом, я предложил «Немезиде» расправиться с Белой бестией и беглым ротмистром — двойными агентами — и Кремля, и белых генералов. Они согласились, даже выдали мне на эту операцию 500 франков. Завтра из газет они узнают, что Бестия — главарь «Красной Ривьеры», все еще жива и продолжает мстить своим бывшим соратникам по Белому движению.

— Каким образом, меня никто в кафе не видел, — возразила Анна.

— Бекасов же вопил, как ужаленный на всю округу про «Красную Ривьеру». Теперь она прочно связана с вами, Анна Владимировна. Ни у кого не вызовет сомнений, что покушение на подполковника Тужилина — дело рук незабвенной Белой бестии, которая, оказывается, скрывается от полиции в предгорий Альп. Завтра сюда пригонят целый полк жандармов, так что вам нужно срочно изменить внешность и уезжать в Париж.

— Не знаю стоит ли вам верить, поручик, — покачала головой Анна. — Все что вы говорите как-то дико и не совсем логично. Но понимаю, что если бы вы имели намерение с нами расправиться, непременно это уже сделали. А где, позвольте спросить, ваш бывший хозяин генерал Грудилин, сбежавший с золотом Махно?

Одинцов вновь наполнил чашки ароматным чаем, протер остывающий самовар белым полотенцем, потом им же взмокший лоб. С сочувствием посмотрел на Тужилина, который парился в шерстяном костюме и плотной сорочке. Он рассказал, что тогда, осенью 1919 года, примчавшись с генералом в Николаев, они застали транспорт «Рион» под парами, он вот — вот готовился отойти от причала. Еще несколько минут и было бы поздно. В штабе союзников у порта, где оказался помощник капитана «Риона» Виктор Морель, генерал устроил жуткий скандал. Пригрозил, что немедленно телеграфирует правительству Франции и лично премьеру, что капитан «Риона» жулик и проходимец, а на борту его судна находятся награбленные в России ценности. Мол, тогда всё золото придется передать французскому государству, и капитан останется с носом. Помощник связался с кораблем и вскоре за генералом прислали шлюпку. Капитан судна уверял его в своем самом глубоком к нему расположении и сказал что срочное отплытие связано исключительно с чрезвычайными обстоятельствами. Правда, каким, не уточнил.

— Генерал меня не ставил в известность о количестве консервных банок с золотом, переправленных на корабль. Не только я их на него отвозил. Но было их немало. Грудилин уверял меня, что не обидит и по прибытии во Францию, поделится со мной драгоценностями по-честному.

Однако Одинцов ему не поверил. А потому во время долгой стоянки у Крита, куда заходили по какой-то надобности, он соблазнил сыграть в карты капитана «Риона».

— Как должно противно быть шулером, — поморщилась Анна.

— Ничуть, — возразил поручик. — Я использую свой талант исключительно в мирных целях. Честных, порядочных людей никогда не обыгрываю. Спросите хотя бы ротмистра. Разве хоть раз я позволил себе воспользоваться своим умением против него или наших общих товарищей? Нет и еще раз нет. Это оружие крайнее, вынужденное. Меня пользоваться им научил немец Ульрих в 3-м Денисовском полку, где мы вместе служили до войны. Виртуоз был необыкновенный, карты метал как Зевс молнии и всегда в цель. Выиграть у него было невозможно. Я по сравнению с ним — школяр. Так вот, берешь карту, одну, например бубнового туза… впрочем, господа, не буду утомлять вас излишними подробностями. Словом, выставил я капитана на полный фрунт. Даже золотые карманные часы мне проиграл. И тогда он побежал в трюм и вернулся с консервной банкой с нашего заводика. Потряс над ухом, поставил на кон. В тот вечер я выиграл еще две такие жестянки. Надеялся взять еще, но случилось неожиданное и страшное.

Через час, после того как «Рион» вышел из критского порта Ираклион, он напоролся на мину. Скорее всего, на союзническую, потому как немцы в этот район обычно не заходили. Взрывом разворотила нос судна, и оно за 15 минут ушло под воду.

— В суматохе я побежал в каюту Грудилина, но она оказалась пуста. Куда делся генерал, я так и не узнал. Корабль кренился на глазах. Я распихал выигранные банки по карманам, прыгнул за борт. «Рион» ушел от острова недалеко, поэтому быстро пришла помощь. Меня подобрала греческая рыболовная шхуна. Когда поднимался на борт, выронил две банки, одна осталась. Но и её хватило, чтобы неплохо себя потом чувствовать во Франции.

— Наконец-то я узнал, почему ты никогда не бедствовал, Слава, — сказал Бекасов.

— Так вы больше не встречались с Грудилиным? — спросила Белоглазова.

— Нет. Вероятно, он утонул, как и большая часть команды вместе с капитаном. Спаслись, насколько знаю, только 12 человек вместе со мной.

— А куда Грудилин вообще направлялся, он вам не говорил?

— Почему же, говорил. Собирался поселиться в пригороде Парижа, в Живерни, по соседству с художником Моне и писать картины. Он и сам в замке чего-то рисовал. Сплошная мазня. Не знаю где теперь генерал, на том свете или этом, а вам самой, Анна Владимировна, нужно отправляться непосредственно в Париж. В отеле «Westminster» на Rue de la Paix сейчас проживает ваш старый приятель Антон Иванович Деникин. Приехал по делам из Брюсселя.

— Он недавно прислал мне в больницу сочувственную телеграмму, — сказала Анна.

— Вот видите, будет возможность поблагодарить.

— Но, думаю, не только из-за этого вы настаиваете на мой поездке в Париж?

— Видите ли… Вчера в Белграде генерал Врангель провозгласил своим приказом образование Русского общевоинского союза.

— Вот как! — воскликнул Бекасов. — Наконец-то!

Тужилин и Белоглазова, казалось, на это никак не отреагировали.

— Да, Петр Николаевич реализовал свою мечту. Его ближайшим помощником назначен генерал Миллер. А генерал Кутепов, который помогал ему создавать РОВС, отбыл во Францию в распоряжение великого князя Николая Николаевича. Князь живет в замке Шуаньи в 20 верстах от Парижа.

— Не понимаю, какая взаимосвязь между РОВС и великим князем? — спросил Тужилин.

— Николай Николаевич высказал пожелание встретиться с Деникиным в ресторане отеля «George V».

— Откуда вам это известно, поручик? — недоверчиво взглянула на Одинцова Анна.

За поручика ответил Тужилин:

— Сведения от его друзей из «Немезиды».

— Ошибаетесь, Юрий Михайлович, они слишком мелко плавают. — ухмыльнулся Одинцов. — Теперь нет смысла скрывать настоящий характер моего поручения в Париже. Я передал от Николая Николаевича Юденича предложение Антону Ивановичу Деникину возглавить Русский Союз освобождения Родины.

— Но Врангель, как вы говорите, провозгласил создание РОВС, — удивился Тужилин. — Наверняка об этом заранее знал Юденич. Зачем же ему этот… хм, демарш в сторону барона?

— Кому как не нам с господином Бекасовым знать, что такое все эти воинские союзы. Одна пыль, способ привлечь средства «на борьбу с коммунизмом». Но кто платит, тот и заказывает музыку. Генералы Юденич, Кутепов, Врангель считают что такие союзы нужны. Значит, пусть они будут. Это дает возможность существования тысячам белоэмигрантов. Но генералы друг другу не доверяют и хотя создан РОВС, как бы единая организация, каждый так и будет продолжать тянуть одеяло на себя. А при случае и делать demarce.

— И что же Деникин? — спросила Анна.

— Отказался от предложения. Фактически повторил мои слова. Всякие воинские союзы — это полная чушь.

— Вы повторили его слова, — поправил Тужилин.

— Не имеет значения. Антон Иванович сказал, что сохранить кадровый потенциал Белой гвардии, что является основной задачей РОВС, а значит и РСОР, практически невозможно. Это напоминает шаманизм. Борьба с русским коммунизмом на данном этапе проиграна.

— Это ваши слова или Деникина?

Одинцов на это ничего не ответил. Он закурил папиросу, подошел к окну, за которым клубился предгорный туман. Стоял молча с минуту, выпуская в приоткрытую форточку клубы сизого дыма. Обернулся.

— Ничего за окном не видно, как будущее России. Так вот, встреча великого князя и генерала Деникина состоится в следующую субботу 8 числа, в 19.00. Я уже сообщил об этом соратникам из «Немезиды». Как и то, что вы, Анна Владимировна, готовите на них покушение.

— Очередной спектакль? — устало спросила Анна, хотя поняла, к чему клонит Одинцов. — Вы хотите сказать, что теперь информация об этом уж точно попадет к агентам Коминтерна и они выйдут со мной — атаманшей «Красной Ривьеры», на связь.

— Именно.

— А вы не думали над тем, что эти самые агенты устроят настоящее покушение на Антона Ивановича и Николая Николаевича? — поинтересовался Тужилин.

— Думал. Мы предупредим великого князя и генерала, если агенты Москвы встретятся с Белой бестией раньше, нежели мы предполагаем. Или… словом, как бог даст. Поселитесь, Анна Владимировна, в отеле «Apollo Opera» на Rue de Douai, 31. Я вам уже забронировал номер. На имя своей жены — Одинцовой Маргариты Павловны. Бывшей жены, заметьте.

Бекасова от этих слов передернуло, он покрылся мурашками, стиснул зубы так, что они заскрипели. Это, кажется, доставило удовольствие поручику.

— Как ты все чётко заранее распланировал, Слава.

— Жизнь научила, Петя, — ухмыльнулся Одинцов. — Да не ревнуй ты так, лопнешь от напряжения. Анна Владимировна свободная женщина и сама выберет кто больше мил её сердцу. Надеюсь, меня. Ха-ха. Ну а по документам она уже моя жена. У нас двухгодичный стаж супружеской жизни. Пора заводить детей.

Одинцов достал из тумбочки комода газетный сверток, развернул, протянул Анне паспорт на имя Одинцовой Маргариты Павловны и свидетельство о браке, выданное мэрией Лиона в 1922 году.

— Пришлось выпить море Каберне с регистратором, — пояснил он.

— И я поеду в Париж! — Бекасов поднялся, словно на пружинах, заложил руки за спину, еле сдерживая себя, чтобы не наброситься на Вячеслава Юрьевича.

— Ну куда ж без тебя, — улыбнулся Одинцов, дружески похлопав ротмистра по плечу. — Да остынь, говорю, взорвешься. Паспорта для тебя нового не нашлось, но есть справка на подрядные работы от строительной фирмы «Арман и сын».

— Я Арман или сын?

— На имя Армана Готье. Значит, папаша. Ха-ха. Маскарад свой скандинавский наденешь и вперед. Правда, в рыжей морской бородке ты похож на спившегося рыбака-неудачника, но ничего не поделаешь, искусство, как известно, беспощадно к своим создателям. Больше уверенности в лице и всё получится. Ну, а если серьезно, в Париж мы выдвинемся вслед за Анной Владимировной. Если господин Тужилин составит нам компанию, то мы…

— Составлю, давно хотел побывать в Лувре, — с готовностью сказал тот.

— Вот и замечательно.

— Забыли спросить моего согласия, — нахмурилась Анна.

— Вы против?

— Да. Но у меня нет выбора. Кроме как с Антоном Ивановичем, мне нужно встретиться с еще одним человеком.

— Только с моего ведома, Анна Владимировна. До 8-го числа вам нужно находиться в отеле или недалеко от него.

— А с чего вы вдруг раскомандовались, поручик? — возмутилась Белоглазова. — Кто вас вообще уполномочил?

— Обстоятельства, Анна Владимировна. — Мы должны остановить красных террористов.

На это ни у кого возражений не нашлось.

Сентябрь 1924, Париж.

Отель на Rue de Douai, 31 оказался уютным и тихим. В нем жили мелкие торговцы, коммивояжеры, муниципальные клерки, несколько семей из Польши, стайка щуплых норвежских студентов и отставной полковник финской армии, вечно сидевший за рюмкой вермута в местном баре. Всего человек сорок постояльцев, не обращающих внимания друг на друга.

Анна поселилась на третьем этаже отеля с крутыми старинными лестницами, выстланными красными коврами, пахнущими мышами и сыростью. Но это её не раздражало. Номер был довольно просторным и выходил широкими окнами на базилику Сакре-Кёр, музей Монмартра и остальные архитектурные прелести Парижа.

Несколько дней она бродила по старинным улочкам города, сидела до позднего вечера в различных кондитерских кафе, бесцельно бродила по магазинам. Но, как и велел Одинцов, далеко от отеля не удалялась. Правда, пару раз всё же прокатилась на парижской подземке, чему осталась очень довольна. Раньше не представлялось случая побывать в этом изумительном городе.

Но где бы Анна ни была, каждую минуту думала кто, как и когда к ней подойдет. Через своих «соратников» Одинцов, по его словам, распространил информацию, где живет Белая бестия, ставшая непримиримым врагом русских офицеров-эмигрантов, возглавившая радикальную коминтерновскую организацию «Красная Ривьера». Она опасалась, что о ней могут узнать те самые белые офицеры, выследить и просто пристрелить. Они же не знают хитроумного плана по ее внедрению в настоящую красную банду террористов.

Утром в среду Анна выпила чашку кофе с шоколадным круассаном в кафе отеля. Затем отправилась на прогулку. До встречи генерала Деникина с великим князем Николаем Николаевичем в «George V» оставалось три дня. И никаких известий от Одинцова. А если он все это придумал, если поручик и есть организатор убийств русских офицеров? — думала не раз Анна. — Недаром ведь изначально ее подозрения пали на него. Но нет, слишком сложно. И для чего тогда было ему отправлять ее вместе с Бекасовым и Тужилиным в Париж? Деникин… неплохо бы было встретиться с Антоном Ивановичем до субботы.

Да, твердо решила Белоглазова, так будет лучше. Нужно найти генерала Деникина. А еще того человека, о котором она почти никогда не забывала. Нестора Ивановича Махно. Батька никак не шел у нее из головы. Его трагическая, противоречивая, но честная натура очень ее интересовала. К тому же он прислал ей телеграмму. «Вспоминаю с уважением. Выражаю революционную солидарность. Надеюсь на нашу встречу». Встречу…

Белоглазова дошла до улицы Пьера Фонтена, заглянула в магазин шляпок. Та, которую она приобрела в Грасе, имела слишком темную вуаль и теперь она желала её заменить. Мадам помогла ей примерить несколько шляпок. И только последняя, из прованской соломки, с короткой бежевой вуалью чуть ниже глаз, ей приглянулась. Анна вертелась возле большого зеркала, когда в нём, за ее плечом, появилось мясистое, небритое мужское лицо. Правую щеку человека прорезал шрам, чуть поменьше прорезал лоб над левой бровью. На носу бородавка. На мужчине была коричневая кепка в крупную клетку. Он улыбался большим, лягушачьим ртом.

— Ce chapeau vous va tres bien, — сказал он с тяжелым славянским акцентом. Анне было приятно услышать комплимент по поводу ее выбора — «вам очень идет эта шляпка». И тут же её словно пронзило шилом. Не может быть!

Она резко обернулась. Шляпа, задев шторку примерочной кабинки, упала на пол. Но Анна не торопилась ее поднимать.

— Костя, ты?!

— Я, Анна Владимировна, — ответил мужчина по-русски. — Вы необычайно похорошели.

Анна была поражена как молнией. Кого-кого, но Костю Талого, которого спасаясь от бандитов, раненного, она вынуждена была оставить в сарае, меньше всего готова была встретить в Париже.

— Живой, — выдавила она.

— Увы.

— Почему же «увы»?

— Потому что без вас — какая это жизнь? Эх.

Только этого еще не хватало, подумала Анна. Костю она давно мысленно похоронила, конечно, нередко казнилась за то, что оставила беспомощного. Но Белоглазова была уверена, что раны его смертельны и она уже ничем не могла ему помочь. Во всяком случае, так успокаивала себя. А тут на тебе, явление.

Сели в ближайшем кафе. Талый рассказал, что корниловцы посчитали его мертвым и трогать не стали. А его еле живого от потери крови, подобрала местная крестьянка Агафья Стручкова. Выходила, отпоила травяными отварами, медом и молоком. Костя вернулся с покаянной головой к Махно, вместе с Агафьей. Но рубить ее Батька не стал, простил. Вместе с красными, в отряде Семена Каретника, форсировал Сиваш, был опять ранен. И снова его выходила Агафья. В 1921 вместе с Махно ушел сначала в Румынию, потом в Польшу. В 1923 году их дороги разошлись. Нестор Иванович вместе женой Галей попал под следствие якобы за попытку устроить восстание в Восточной Галиции. Косте ареста удалось избежать и он с Агафьей, купив немецкие документы, перебрался в Германию, а затем во Францию.

— То есть, Нестора Ивановича в Париже нет? — с сожалением спросила Анна.

— Он в Берлине. А телеграмму, Анна Владимировна, от его имени, дал вам я.

— Ты, но зачем?

— Я поддерживаю связь с Нестором Ивановичем, иногда звоню ему, докладываю о состоянии анархического движения во Франции. Он сам просит.

— Оно здесь есть?

На вопрос Костя лишь поморщился, в сердцах махнул рукой.

— Какое там. Но мне искренне жаль великого Махно. Для меня он таковым и остался. Так вот, прочитав в газетах о покушении на вас на Антибе, я рассказал об этом Нестору Ивановичу. И он пожелал дать вам поддерживающую телеграмму. Но у него совсем нет денег, живет сейчас по друзьям в Берлине. Мы думаем перевезти его сюда.

— Спасибо, Костя за поддержку. Но как ты меня нашел сейчас? Только не говори, что случайно.

— Не буду. Через некую «Немезиду» нам стало известно, что ты живешь в «Apollo Opera», а встреча Деникина и великого князя состоится в субботу. Поэтому ты в Париже.

— Кому это «вам»? — сузила глаза Анна. В них появились горячие искры.

Это что, получается, — подумала она, — анархисты-террористы уничтожают белых офицеров на Ривьере? А Костя один из них?

— Нам, Союзу левых эсеров и анархистов, которых предали большевики. Называется он «Искупление».

— Кто же вами руководит?

— Бывший генерал, которого ты хорошо знаешь, а он тебя.

— Стоп. Не говори мне его имени. Я сама догадаюсь.

Анна сдавила виски руками. Посетители кафе начали на нее оборачиваться. Одна грузная дама за соседним столиком предложила таблетку от головы. Белоглазова вежливо поблагодарила, но голова действительно у нее разболелась.

— Неужели генерал Грудилин?

— Он самый. Илья Ярославович.

— Но некто поручик Одинцов утверждает, что он вроде бы утонул во время крушения французского судна «Рион», на котором генерал, по сговору с капитаном корабля, перевозил награбленные Махно ценности.

— Не знаю насчет «Риона», а Грудилин попался нашим ребятам под Николаевым. Его не расстреляли потому, что он откупился консервными банками с золотом, сказал, что остальную часть клада на берегу Днепра — куда собственно мы с тобой и направлялись, он оставил нетронутым. Ему поверили и отпустили. А я с ним пересекся уже во Франции, куда мы с Агафьей на последние гроши переправились через Сербское королевство. В общем, когда Грудилин узнал, что ты стала мстительницей, возглавила «Красную Ривьеру», очень тобой заинтересовался. Желает, чтобы тебя доставили к нему.

— Доставили? А этот старый хрыч не боится, что я натравлю на него своих нукеров? Да, я руковожу «Ривьерой», потому что поняла — именно белые генералы и офицеры погубили Россию и теперь они должны понести заслуженное наказание.

Костя опять поморщился, снял кепку, вытер пятерней свою замечательную, угловатую лысину. Бородавка на его носу покраснела как от поднесенной спички.

— Хватит, Анна. Не говори мне этих глупостей. За то короткое время, что я был рядом с тобой, я понял кто ты. Ты