Османский узел (fb2)



Настройки текста:



Владимир Поляков Борджиа: Османский узел

Пролог

Адриатика, март 1495 года

Капитан каракки, с относительно недавнего времени получившей название «Горгона», занимался уже привычным для себя делом — смотрел в подзорную трубу, надеясь, что где-то там, ближе к горизонту, удастся различить поднятые паруса других кораблей. Тех самых, которые вполне могли оказаться желанной целью. Добычей! А её в этих водах хватало.

Вот уже несколько месяцев он, Диего де Ларго-Виллаима, ранее состоявший на службе у королевы Кастилии, Арагона, а с недавних пор ещё и Неаполя, сменил флаг и пока что не собирался об этом жалеть. Там, в испанском флоте, возможности его, четвёртого сына довольно захудалого рода, не имеющего влиятельных покровителей и не нажившего к тридцати пяти годам сколь-либо значимого состояния, были невелики. Получить под команду собственный большой корабль надеяться тем более не стоило. Зато он сразу ухватился за представившуюся возможность отправиться служить только что образовавшемуся королевству, к тому же союзному его родной стране. Италия… королём которой стал самый настоящий валенсиец, да и супруга у него была самая что ни на есть благородная испанская сеньора, к тому же королевской крови, Трастамара. Нет, де Ларго-Виллаима даже мимолётно не чувствовал, будто смена флага задевала его честь кабальеро.

Впрочем, кого только не принимал на службу король нового государства, из каких только углов и щелей не выползали стекающиеся на его призыв морские волки. Испания, Генуя, Англия, а уж про Неаполь, большая часть которого влилась в итальянское королевство, и говорить не приходилось. Вот французов не было, но тут причина являлась очевидной — не так давно завершившаяся война заставляла быть осторожным его нового сюзерена. И, само собой разумеется, и речи не могло идти о найме магометан и вообще мавров и прочих турок, будь они крещёные или нет. Да и греков Диего что-то не наблюдал среди тех, кому было предложено стать… по сути, как выразился Чезаре Борджиа, король вновь созданной Италии, «вольными охотниками». Удачное было название! Предложение же оказалось выгодным как для самих охотников, так и для того, кто стоял над ними и за ними.

Условия были… разные. Одно дело для тех капитанов, кто прибывал со своим кораблём и командой, другое — для менее везучих, которые надеялись на щедрость короны, готовой предоставить корабль, оснастить и вооружить его, а в некоторых случаях ещё и с командой помочь. Диего де Ларго-Виллаима не относился к счастливчикам, но прибыл не один, а с парой десятков опытных моряков, знающих толк как в мореплаваниях так и в делах военных. Морских по большей части, но именно это и требовалось коронованному нанимателю. В любом случае немалая часть добычи уходила в королевскую казну. Гораздо большая у тех, кто получал корабль от щедрот короны… и оставалась таковой до тех пор, пока не была полностью выплачена его стоимость.

Однако, прежде предоставления кораблей были проверки. Какие? На знание морского дела, абордажей, навигации, умения использовать артиллерию. Именно последнему уделялось большое, очень большое внимание. Сперва Диего удивлялся, но затем, увидев, что за корабли им должны были предоставить, до какой степени они были переделаны… Удивление быстро исчезло, сменившись глубоким таким впечатлением. Вместо привычных вертлюжных пушек небольшого калибра, расположенных прямо на палубе, и нескольких казнозарядных бомбард, тут всё было иначе. Бомбарды как таковые вовсе отсутствовали, а расположенные открыто вертлюжные орудия хоть и имелись, но не являлись главной частью артиллерии. Более того, их прислуга была хоть немного, но защищена стальными щитами, накрепко соединёнными с пушками. Основные же орудия располагались скрыто, под верхней палубой, по бортам и на полуюте. И стреляли они не просто через пробитые в бортах дыры по размеру чуть больше собственно стволов орудий, а через открывающиеся в нужный момент «двери», которые итальянцы, их придумавшие, назвали пушечными портами. Вроде не самое сложное по конструкции новшество, но пользы от него оказалось огромное количество. К тому же качество орудий и используемых снарядов… с ним уже кое-кому пришлось познакомиться на собственном опыте. В основном, конечно, французам.

Задумавшись, Диего чуть было не упустил то, что так долго и усердно высматривал — появившийся парус. Но всё же не упустил, а потому, окриком подозвав своего помощника, с которым уже не первый год бороздил воды разных морей, приказал.

— Северо-запад. Поднять паруса, приготовиться… ко всему. Если это османский торговец, то у нас очередная добыча. Если даже два или три — это тоже ничего не изменит.

— А если торговец под охраной военной кадырги или пары галиотов? — хмыкнул Рамон де Торхес, склонный порой удерживать капитана и просто давнего друга от излишнего риска. — Может быть тяжело.

— Пресвятая Дева Мария! — оторвавшись от окуляра подзорной трубы и возведя глаза к небу, почти что простонал Диего. — А зачем тогда у нас по правому борту каравелла этого Джузеппе Калатари болтается? Хоть на ней и мало пушек, но маневренность и скорость хороши. Уж всадить несколько ядер, простых и цепных, во врага он сможет, хоть в управлении чем-то, кроме своего корабля, плоховат. Так что поднимай паруса, Рамон! Золото само себя не добудет, а трюмы не наполнятся. Разве что водой после шторма, но это не тот груз, который я хочу привезти в Анкону.

Ворча вполголоса, чередуя молитву с ругательствами, де Торхес удалился. Впрочем, совсем скоро его крики были слышны по всему кораблю. Рамон умел даже несколькими словами как следует взбодрить и донести нужную его капитану мысль до самого последнего палубного матроса.

Закипела работа. На мачтах взвились сигналы, приказывающие каравелле Джузеппе следовать за караккой и предупреждающие о скором бое с неизвестным по численности противником. Боялась ли этого команда… команды на обоих кораблях? О нет, скорее совсем наоборот, морские хищники чуяли скорую добычу. Очередную, далеко не первую за последние то месяцы пиратствования в Адриатике и не только.

Пираты… Диего де Ларго-Виллаима не испытывал иллюзий относительно того, чем он занимался. Пират, он и есть пират, пусть и на службе у итальянского короля. Поймают, так церемониться не станут — в лучшем случае просто отрубят голову прямо на окровавленной палубе. Возможен и худший исход — отправка в один из крупных османских портов, чтобы казнить уже там, да с истинно восточной жестокостью, среди которой посадка на кол ещё не верх уготованных пленникам мучений. Но для этого его нужно суметь поймать! Сложное дело, учитывая то, что он уже несколько месяцев пускал на дно османские корабли или и вовсе приводил их в качестве трофея. Не в итальянские порты, а в феррарские, чтобы если на кого османы и могли возмущённо рычать, то не на короля Италии, а всего лишь на герцога Эрколе д’Эсте. Всем всё понятно в этом случае, но и вот так прямо обрушиться что на Феррару, что на Италию, османский султан не мог себе позволить. Вот-вот готовая начаться война империи с Венецией заставляла Баязида II прежде всего готовиться к войне именно с этой республикой. А ещё пытаться удержать в стороне от схватки других соседей, особенно Италию и Испанию. Надежды были не просто так, не пустые! Правильно посылаемые им в Рим и Перуджу дипломаты напоминали обоим Борджиа, что у Святого Престола с Османской империей мир и вроде как взаимовыгодные отношения. В то время как с Венецией конфликт из-за Сиены и особенно Ливорнской республики и правящего там Савонаролы.

— Две торговые галеры! — раздался крик матроса, находившегося в «гнезде» центральной мачты. — При них большая кадырга.

Вот и определился противник. Диего слегка улыбнулся, поняв, что бой ожидается не самый простой, но одолеть врага можно без больших потерь, если сделать всё правильно. Торговые галеры — они на то и торговые, что и груз мешает развивать большую скорость, и воинов на борту не очень много. На вёслах же у османов всегда были исключительно рабы. Рабы — это, если что, ещё и проблема для самих османов. Развитые ведь, не истощённые, а к тому же обозлённые до крайности. На галеры отправляли исключительно непокорных, готовых при первом удобном случае хоть зубами, а перегрызть глотку хозяину. Кадырга же — большая галера с более чем двумя десятками вёсел по борту — тоже не была чем-то новым. Знакомый враг, приходилось сталкиваться посреди моря. Он до сих пор жив и даже в плену Господь позволил не оказаться. Его же противники удачей похвастаться не могли. От кого-то удалось уйти, другие отправились кормить рыб, третьи оказались вынуждены платить за свободу. К сожалению, ему от той платы почти ничего не перепадало. Тогда над ним были люди повыше, не то что теперь. Капитан — царь и бог на своём корабле.

— Не упускать ветер, — отдал Диего приказ, даже не собираясь надрывать горло. Знал, что и так услышат и дальше передадут. — Погонные орудия зарядить цепными ядрами. Бортовые — бомбами. Вертлюжные на палубе — картечью. Аркебузирам ждать, кроме «гнездовых». Им — стрельба по готовности. Выбивать рулевых и командиров. Каравелле Калатари — делать как мы.

В первой стадии боя точно. Это дальше Джузеппе пусть, пользуясь большей маневренностью своего корабля, кружит вокруг малоповоротливых галер, залпами немногочисленных орудий уничтожая показавшихся на палубе и стремясь повредить руль или сделать несколько пробоин у ватерлинии. В этом итальянец знает толк. Да и не первый раз они вместе охотятся, успели привыкнуть к действиям друг друга. Главное, чтобы он опять не начал считать себя равным ему, благородному кабальеро из рода Ларго-Виллаима

Привычная суета на палубе всегда действовала на Диего успокаивающе. Следя за тем, как выполняются его приказы, капитан одновременно замечал и то, что ветер благоприятствует именно им, первым делом использующим его силу, а не вёсла. К тому же сажать туда рабов… Ларго-Виллаима никогда этого не понимал, осознавая, что из-под палки вообще никто изо всех сил стараться не станет, а уж когда тебя считают говорящей вещью и тем более. Однако он был рад, что османы пошли именно таким путём, выгодным для него здесь и сейчас.

Засуетились! Наблюдая в подзорную трубу за мало-помалу приближающимися османскими кораблями, Диего понимал, что их капитаны явно не хотели оказаться в положении защищающихся, надеялись избежать на своём пути встречи с охотниками за чужим добром. Совсем скоро они должны увидеть флаги, реющие над караккой и каравеллой и лишиться последних надежд, что удастся избежать боя. Флаги ведь были не Италии и тем более не какого-нибудь герцогства Феррарского. Символы скорой смерти, вот что было изображено на угольно чёрной ткани. Песочные часы на «Шальной девчонке», каравелле Калатари, а у него, Диего — череп со змеями вместо волос. Как раз под стать названию корабля.

Подобные флаги уже сейчас стали в Адриатике и не только знаком смертельной угрозы для османских кораблей, а также иных, ходящих под флагами магометанских стран. А если события будут идти своим чередом, без каких-либо резких изменений, то те же магрибские пираты должны будут потесниться на своём пьедестале. Или просто заметно убавиться в числе. Пусть число вольных охотников на службе короля Италии — точнее сказать, кораблей, на которых оные выходили в море — пока было не столь большим, как того желала одна коронованная особа, но преимущество в вооружении, а у только что сошедших на воду каракках и скорости/прочности/мореходности становилось очевидным. А численность… Борджиа уже успели доказать, что число далеко не всегда решает исход сражений. Пока, правда, всего лишь на суше, но имелись у Диего подозрения, что эти валенсийцы и на море своего не упустят, пускай и используя таких как он.

Османским галерам сегодня фортуна решила не улыбаться. Это было очевидно для всех, кто хоть что-нибудь понимал в морских делах. Слишком сильно были загружены два торговца. Очень уж хорошо наполнял паруса каракки и каравеллы ветер, в то время как для откровенно слабых парусов всех трёх галер, торговцев и охранной кадарги, это не слишком сильно влияло на скорость. А совсем скоро что «Шальная девчонка», что его «Горгона» смогут вести стрельбу, пусть пока лишь из погонных орудий.

Расстояние сокращалось. Быстро сокращалось, на радость как самому Диего, как и его головорезам, жаждущим золота и иной добычи. И вот уже Рамон, посчитав, что можно начинать, отдал приказ открыть огонь. Три погонных орудия, установленные на баке, одно за другим плюнули огнём в чуток поотставшую торговую галеру. Цепные ядра, распарывая воздух, полетели… и два попали, разрывая ткань парусов, тем самым заметно снижая скорость османского судна. Уже не было особого значения, что канониры Калатари промазали, выбросив связанные цепью ядра в воду. Становилось ясно — они настигнут отстающего османа даже раньше того момента, на который рассчитывали. А вот отдадут ли им на съедение один корабль, чтобы два оставшихся попробовали скрыться? На сей вопрос Диего де Ларго-Виллаима ответа пока не знал.

Ан нет, уже знал. Османская кадырга сбавляла ход, к тому же разворачиваясь, стремясь отвлечь внимание на себя, дать лишившейся по сути парусного вооружения галере оторваться от погони. Это было объяснимо. А вот вторая галера, также сбрасывающая ход… такого поворота капитан «Горгоны» понять не мог. Очевидным было разве что наличие на поврежденном корабле чего-то действительно важного, ради сохранения которого стоило рискнуть двумя другими судами. Что ж, тем сильнее разгоралось его желание получить это.

— Цель — пытающаяся уйти галера. Сделаем вид, что сближаемся с кадыргой, но просто дадим залп орудиями левого борта. Правый борт — огонь по второй галере, как только настанет удачный момент. «Шальной девчонке» — погоня. Пусть Калатари крутится вокруг цели, обстреливает, но даже не думает приближаться и лезть на абордаж.

— У него людей на это нет, — хмыкнул подошедший к капитану Рамон. — Каравелла…

— И любовь устроить резню. Джузеппе порой творит то, что делать и не стоит.

У многих вольных охотников на службе у Борджиа были свои особенности. Им не препятствовали… если они оказывались направлены на врагов и не вызывали совсем уж явного отторжения у нанимателя. В противном случае либо выкидывали со службы, либо… палачи в новой Италии были довольно редки, а вот нужда в «гладиаторах» никуда не исчезала. Ходили слухи, что Чезаре Борджиа начал устраивать такие испытания для солдат-новичков ещё в бытность свою всего лишь кардиналом… Может и так, тут Диего спорить даже не собирался. Зато точно знал, когда именно существование подобного стало известным — как раз спустя пару месяцев после коронации. Проболталась парочка из тех, кто, уцелев в трёх боях подряд, при этом оказался не вшивым римским разбойникам, а чуть более весомыми персонами.

Хотя… Может им просто позволили это сделать. Какими путями двигались мысли в головах Борджиа — только этому роду и ведомо. Могли счесть, что именно сейчас наступило время чуть приоткрыть завесу тайны. Напугать врагов, поразить союзников… заодно напомнить, что в их армии даже новобранцы в большинстве своём попробовали «на вкус» кровь и смерть врагов Италии и лично Борджиа.

Залп из тяжёлых орудий левого борта, через заблаговременно открытые порты. По надстройкам и по палубе кадырги, бомбами. И спустя малое время грохот разрывающихся снарядов, попавших в цель, стал для ушей капитана «Горгоны» чуть ли не лучшей музыкой. И ликующие вопли из мачтовых «гнёзд», аркебузиры которых сумели не просто попасть в цель, а перестрелять рулевых кадырги. Одного за другим, сделав само нахождение на этом месте почти верной смертью. Ну и огненный хаос на палубе османского корабля был… приятен в наблюдении. Можно было бы и на абордаж, предварительно развернувшись другим бортом, сделав ещё один залп, а заодно и ошпарив оставшихся защитников порциями картечи из вертлюжных оружий верхней палубы… Увы, но сейчас приходилось сдержать естественный порыв души — Диего очень хотел узнать, что же такое находится на той, другой галере, пытающейся оторваться от них.

Самый опасный противник был на некоторое время занят своими делами. Сбавившая ход и утратившая управление кадырга, на палубе которой все веселее разгорались пожары, была на время вычеркнута капитаном «Горгоны» из списка угроз и вообще заслуживающих внимания вещей. В отличие от беглеца и второй галеры. Торговая то она торговая, но и какие-никакие пушки на ней имелись, пусть и немного, и стрелков на палубе многовато и… Диего в очередной раз убедился — с этой тройкой кораблей точно что то не так.

Попытка капитана галеры направить свой корабль так, чтобы протаранить каракку, была заблаговременно парирована перекладкой руля. Но не слишком сильной, ведь упускать возможность «поприветствовать» и второй вражеский корабль залпом никто не собирался. Пусть, едва рассеялся дым от сгоревшего пороха, результаты залпа не слишком порадовали капитана, но и впустую потраченным его тоже нельзя было назвать. Хотели устроить кровавый хаос и пламя на палубе и снести паруса? Не получилось, снаряды ушли ниже. Уйдя же, часть отскочила от дерева борта или завязла в нём, но другая проникла внутрь, учинив некоторые «проблемы» среди рабов-гребцов и сломав несколько весел. И сразу же, едва орудия отстрелялись, их прислуга засуетилась, охлаждая стволы, прочищая их, не забывая и про запальные отверстия. Частые залпы — вот основа силы новых, улучшенных кораблей Италии. Именно так говорил король этой страны и… с ним нельзя было не согласиться. Все помнили, что именно он и создал эти самые новые орудия, равно как и многое другое, благодаря чему его войска под знамёнами рода Борджиа и возродившегося Ордена Храма успели научить себя уважать… и бояться.

Не покалеченная, но повреждённая галера вильнула в сторону из-за творящегося на гребной палубе. А «Горгона» продолжила сокращать расстояние между собой и уходящим кораблём османов. Каравелла и вовсе была заметно впереди, готовясь ещё сильнее замедлить беглеца. Дальнейший план был уже сложившимся в голове у капитана каракки. Сблизиться, не забывая постреливать из погонных пушек. Затем, выйдя на позицию для бортового залпа, угостить османов ядрами по гребной палубе, после чего, совершив ряд нехитрых маневров, сблизиться, уже повернувшись другим, не стрелявшим бортом и, дав залп картечью по палубе, приступить к абордажу. Задача же «Шальной девчонки» капитана Калатари — сперва помогать стрельбой по убегающей галере, затем же, как только наступит время абордажа, развернуться и постараться попридержать два других корабля магометан. Де Ларго-Виллаима чувствовал, что те так просто не сдадутся, не оставят им на поживу нечто очень ценное, находящееся на борту галеры-беглеца.

* * *

— Рубить канаты! — орал Рамон, понимая, что надо спешить. — Поднять паруса, беременные вы кашалоты! Нам нужно потопить тех, кто никак не поймёт, что от нас нужно бежать, пока дают.

Слушая своего помощника. Диего де Ларго-Виллаима лишь довольно улыбался. Торхес умел взбодрить команду. Сейчас лишь часть её, поскольку заметно больше половины из числа выживших при абордаже — хотя потери были невелики после шквала огня, обрушенного на османскую галеру — была сейчас там, добивала остатки магометан и готовилась, по ситуации, разобраться с доставшимся трофеем. «Горгона» же вынуждена была отвалить от борта почти захваченного судна, чтобы продолжить бой с теми противниками, которые ну никак не делали признавать своё поражение. Ага, та самая кадырга, чья команда всё-таки сумела справиться с пожаром, а заодно и вторая галера, которую он продолжал считать торговой. Несмотря на избыток воинов на палубе.

Они приближались, не столь быстро, но настойчиво. А вокруг них вилась «Шальная девчонка», капитан которой казалось вознамерился прыгнуть выше головы, осыпая оба корабля османов калёными ядрами и бомбами, проходя на рискованной для себя дистанции для того, чтобы огонь был как можно более эффективным. Собственно, галера османов уже горела и, в отличие от кадырги, там борьба с огненной стихией проходила не очень хорошо. Казалось, ещё немного и гребное судно окончательно превратится в факел, а у команды останется только одна возможность спастись — прыгать за борт в надежде на то, что подберут их соплеменники со второго корабля. К сожалению, пока это была лишь иллюзия, родившаяся в голове капитана «Горгоны».

Или НЕ иллюзия… Грохот взрыва, раздавшийся со стороны обстреливаемой галеры, не мог не привлечь всеобщее внимание. Ну а яркая вспышка и клубы черного дыма явно намекали на то, что не то очередное ядро угодило в находящийся на борту порох, не то просто пламя добралось. Результат же был очевиден — галера останавливалась, её команда теперь должна была заботиться лишь о собственном спасении, весьма призрачном, откровенно говоря. Видя же эту грустную для себя картину, капитан кадырги, оказавшись в ситуации «один повреждённый корабль против двух почти не тронутых», да к тому же осознавая подавляющее преимущество противника в артиллерии… сделал то единственное, что был в состоянии — стал разворачивать судно, стремясь ускользнуть, надеясь лишь на то, что за ним не станут гнаться.

— Что будем делать, капитан?

— Пусть бегут, Рамон, — оскалился де Ларго-Виллаима. — мы получили главное. А пока попробуем посмотреть, есть ли что ценное на вон том горящем острове.

— Груз взять можем не успеть. Посмотрим. К тому же за галерных рабов тоже могут заплатить. Даже за тех, кого освобождают.

Что да, то да. Касаемо гребцов на османских галерах, захватываемых вольными охотниками, был дан явный и не допускающий двусмысленностей приказ. При возможности таких следовало спасать и сразу же проводить начальное разделение. Меньшую часть, то есть попавших на скамью гребцов арабов и прочих мавров с неграми ничего хорошего не ждало. Разве что перемена места обитания. Зато другие, те освобождались, но не просто, а с обязательной доставкой в один из итальянских портов, где их участь определялась окончательно. К тем же грекам, давно и не без энтузиазма прислуживающим своим завоевателям, у Борджиа доверия не было, поэтому «наследников Эллады» выставляли за пределы порта с пожеланием идти хоть на все четыре стороны сразу. Зато другим настойчиво предлагали отслужить уже в итальянском флоте лет этак несколько. Не за бесплатно, само собой разумеется. Ну или в армии, если от одного вида морских волн у бывших рабов приступы ярости начинались. Таким вот уже привычным способом Борджиа стремились ещё немного нарастить и так немаленькое войско. Ничего удивительного, если как следует присмотреться к творящемуся в этой части мира. Диего де Ларго-Виллаима уж точно не удивлялся, понимая смысл происходящего.

Даже с горящего судна можно кое-что получить. Правда, сперва требовалось перебить остатки команды, брать которых в плен капитан «Горгоны» не собирался. Нехватка места на каракке, знаете ли! Этот выход в море уже ознаменовался пущенным на дно судном, идущим из Каира в Венецию. И плевать всем было на то, что это не османы — было негласное разрешение топить всех магометан, без исключения. Просто из разных султанатов… потише, вообще без следов. В любом случае, трюмы каракки уже были частично заполнены вином в бочках, тканями, красителями и благовониями. Дорогой товар, всяко дороже каких-то там османов. Исключение было сделано лишь для капитана галеры и двух вроде бы купцов, очень уж богато одетых, выглядевших важными персонами. Таких вот людей нынешний сюзерен де Ларго-Виллаимы весьма ценил, используя как источники важных сведений, выплачивая за действительно важных пленников немалую сумму в дукатах.

Груз… он был ценным, но массивным, громоздким. Удалось лишь прихватить судовую казну и немногие ценности. Ну и расковать пленников, часть из которых прихватить с собой. Тех, нужных королю Италии. Остальные же могли рассчитывать лишь на удачу и то, что какое-нибудь судно пройдёт здесь раньше, чем ими заинтересуются акулы.

Спустя некоторое время, когда каравелла и каракка, держась поблизости друг от друга, подошли к захваченной галере, капитан «Горгоны» мог с уверенностью сказать одно: «Не зря они гнались за беглецом, а потом брали оного на абордаж!» Слишком уж сияющие лица были у тех членов его команды, кто сейчас находился на захваченном корабле. Добыча. Богатая. И чтобы как следует с ней ознакомиться, на борт галеры перебрался не только Диего, но и Джузеппе Калатари, никак не могущий остаться в стороне от подобного.

— Очистить палубу, — брезгливо поморщился Диего от привычного, но от этого не становящегося менее удручающим вида крови и трупов. — Это теперь наш корабль, а он ходит по морю, а не служит местом для разведения свиней.

— Сделаем, капитан, — добродушно проворчал Гарсия Винеррас, командир абордажников, умеющий и любящий кромсать врагов двумя тяжелыми саблями. — Не мы, а кого сейчас освобождают от цепей. Пусть отрабатывают свободу. А с пленниками что делать? Есть тут… особые, вы захотите на них взглянуть.

— Груз. Какой груз на этом корыте, что эти османы так упорно защищали?

Взглянув на своего капитала и обоснованно посчитав кивок за согласие, Гарсия начал отвечать на заданный эмоциональным капитаном «Шальной девчонки» вопрос.

— Шёлк и фарфор… теперь меньше, чем было раньше. Хрупкий. И много золота. Было что охранять.

— Всем хватит, — изрёк очевидную истину де Ларго-Виллаима. — А что за пленники, о которых ты говорил, Гарсия?

— А вот они. Не османы, не мавры там или другие арабы. Итальянцы… Мы их слегка калёным железом, они и признались.

— В чём?

— Венецианцы. Из тех, кто не хочет войны с султаном. Их послали к Баязиду договариваться втайне от дожа, а теперь они должны были вернуться, чтобы укрепить положение сторонников смены власти в республике.

Фарфор, шёлк, даже маслянистый блеск золота — всё это заметно утратило свою ценность в глазах капитана «Горгоны». Эти четверо людей, весьма потрёпанные, побитые, со следами крови на лицах и ожогами от раскалённого железа… они были ценнее многого. Диего де Ларго-Виллаима успел узнать, что его сюзерен превыше многого ценит возможность узнать чьи-либо важные секреты. А один такой сейчас попал к нему в руки. Четыре хранителя многих тайн, причём связанных одновременно с Венецией и Османской империей. Такой шанс нельзя было упускать. Поэтому он, недолго думая, отдал приказ.

— Венецианцев на каракку, золото с серебром разделить. Часть на «Горгону», часть на «Шальную девчонку». И немедленно возвращаемся в порт! — понизив голос, он добавил, но так, чтобы его слышал лишь Калатари и Гарсия. — Эти пленники стоят больше нашей остальной добычи. Не в деньгах, а в возможности подняться наверх. Его Величество Чезаре умеет быть благодарным.

Глава 1

Рим, апрель 1495 года

Почти год прошёл с того момента, как на мою голову водрузили корону Итальянского королевства. Ту самую, Железную корону Ломбардии, по преданию выкованную с использованием одного из гвоздей, использовавшихся для распятия Христа. Изначально она обитала на головах властителей Лангобардского королевства, а после краха последнего переехала на постоянное место жительства в город Монц, что близ Милана, в собор Иоанна Крестителя. Там она и находилась до недавнего времени, пока доверенные лица моего «отца», Папы Римского Александра VI, он же Родриго Борджиа, не изъяли столь ценный и символический предмет, дабы использовать по основному назначению — не пылиться в качестве «святого предмета», а служить зримым символом власти.

Красивая, надо отметить, штука. Золотой обруч шириной семь-восемь сантиметров, украшенный отборными драгоценными камнями. Почему тогда корону назвали Железной? Так внутри широкого золотого обруча находился узкий железный, отсюда и название. Неплохой символизм — блеск и богатство снаружи, внутри же прочная сталь. Уважаю и одобряю! А ещё её реально удобно носить. Не в пример некоторым другим, более массивным, вычурным, пышным и с трудом держащимся на голове. Тоже немаленький такой плюс в общую копилку.

Время… Много чего произошло с момента, когда на политической карте Европы появилось королевство Италия, вобравшее в себя немаленькую часть земель бывших вассалов Святого Престола, более половины Неаполитанского королевства, немаленький кусок герцогства Миланского, Монферрат и Асти. Последние два вошли на правах, скажем так, «автономных», сохранив толику самостоятельности. Что поделать, за освобождение своё от французской оккупации следовало платить и платить немалую цену. А вот властители Римини, Урбино и нескольких других герцогств, княжеств и прочих территорий — эти предпочли добровольно присоединиться, понимая, что лучше уж так, чем потом оказаться в печальном положении. Правда торговались… аж жуть. Но оно понятно, ведь всем хочется лучших условий для себя родимых.

Были ещё герцогства Феррара и Модена под властью Эрколе д’Эсте, которых что я с «отцом», что наши советники-помощники усердно дожимали, стремясь убедить в том, что вхождение в состав Италии стратегически для них выгодно, в то время как другие варианты приведут или к вассалитету на куда более худших условиях, либо просто к потере семьёй д’Эсте всей власти. Французское нашествие и то, что в итоге стало с Моденой — всё возможное обчищено, население заметно убавилось числом, вассалы си-ильно так недовольны — служило самой наглядной иллюстрацией и намёком не необходимость иметь сильных союзников. Вариантов же у Эксоре д’Эсте и его сына Альфонсо было маловато. Но они пока ещё прикидывали, обдумывали и ожесточённо торговались, маскируя сей процесс под дипломатические консультации с союзниками.

К слову о Франции. Сменой короля и удравшей от французского «гостеприимства» Бретанью проблемы сей страны не ограничились. Воодушевившись примером Бретани, запылала Гиень, да и в Провансе вот-вот готово было разгореться пламя. Первый очаг практически явно и открыто поддерживался Генрихом VII Тюдором, королём Англии, и более тайно Изабеллой Трастамара. Как ни крути, а последняя совсем недавно заключила с Францией мир, а значит явно нарушать его было бы… не совсем уместно. Зато помогать королю Англии беспокоить недружественного Испании и заметно ослабевшего соседа — это совсем иное дело.

Наверняка хотел бы половить рыбку в мутной воде и император Священной Римской империи Максимилиан, но… у него своих проблем хватало. Вот-вот могли отколоться швейцарские кантоны, а учитывая нрав этих горцев и закалённых во всех мыслимых и не очень боях ветеранов — попытка воспрепятствовать этому была обречена если и не на поражение, то на огромные потери. Чёрт побери, да швейцарцы ждали лишь удобного случая, малейшего ослабления позиций императора, чтобы сделать первый ход. Ну или когда уже их потенциал укрепится до такой степени, что и подгадывать ни к какой ситуации не придётся.

В общем, Франции и её королю Людовику XII было «хорошо». Самое оно, учитывая моё желание в ближайшей перспективе вытеснить французов из Савойи с Салуццо, а также опрокинуть Лодовико Моро, цепляющегося за Геную исключительно благодаря французским клинкам. Учитывая, скажем так, весьма высокую недоброжелательность савойцев и генуэзцев к их нынешним правителям, шансы были неплохие. Даже не нарушая напрямую условия подписанного в Риме мирного договора, всегда можно найти лазейки, если умеешь их искать.

Вторичные дела. Да-да, я не оговорился, ибо мятежи во французских провинциях и дела по подгребанию под себя ещё пары-тройки лакомых кусков италийских земель являлись второстепенными по отношению к тому, что не то что надвигалось, а уже нависло над нами. Война! Та самая, предсказанная более года тому назад умными людьми, но вместе с тем грозящая большими проблемами. Самое забавное — мы, то есть Италия и Святой Престол, могли и вовсе в неё не влезать. Более того, получить тактическую выгоду. Могли, если бы не одно «но», меняющее всю картину. Стоящая на пороге война намечалась между Венецией и Османской империей. Той самой империей, о которой я имел слишком хорошее представление, равно как и о том, до каких монструозных габаритов и зашкаливающего для Европы уровня опасности способен разрастись сей гнойный нарыв.

Отсюда и ориентация на сражения с противником, обладающим не только многочисленную армию, но и большой флот. А в тех случаях, когда гарантировано численное превосходство врага, необходимо использовать иные преимущества. Не только высокую подготовку собственных войск, но и качественное превосходство вооружения и иных использующихся на войне средств, прямых и косвенных. Иными словами, уже получившие обкатку в войне с Францией новшества вновь должны будут показать себя. Другие, пока не испытанные… тоже. Особенно относящиеся к делам флотским, новым для большей части итальянских государств. Не в последнюю очередь делам корабельным и должно было быть посвящено сегодняшнее собрание. Никаких союзников, исключительно свои, да и то круг весьма узкий. Некоторые вещи не стоит знать даже друзьям.

Дом, милый дом. Точнее сказать, дома, ведь теперь их имелось сразу несколько. Замок Святого Ангела как крепость рода Борджиа, защищенная по наивысшему разряду и обязанная служить последним бастионом. До относительно недавнего времени я предпочитал находиться там. Теперь же, после становления королём Италии, ситуация несколько изменилась. И я ни разу не о Перудже, которая формально считалась столицей королевства. Там сейчас вообще заканчивалась перестройка как городских стен, так и многого внутри них. Времена меняются, и города-крепости обязаны были меняться вместе с ними. Особенно учитывая довольно плачевное состояние городских укреплений.

Другое дело Рим. Рим подконтрольный, в котором теперь без позволения Борджиа и мыши пискнуть не всегда решались. Гарнизон, городская стража — они были из проверенных людей с верными лично нам командирами. А потому полудворец-полукрепость в пределах городских стен был признан вполне подходящим на роль резиденции не просто Чезаре Борджиа, великого магистра Ордена Храма, но ещё и короля Италии. Собственно, именно в нём я сейчас и находился, именно сюда в скором времени должны были съехаться люди, представляющие собой реальную власть в королевстве. Борджиа и те, кто делом доказал своё право быть рядом.

К слову сказать, имелся и ещё один повод. Завтра был день рождения Лукреции Борджиа, а поздравить её хотелось сперва в узком кругу. Завтра же… найдётся много других, желающих непременно выразить «искренние почтение и любовь» той, которая не просто дочь Папы Римского и сестра короля Италии, но ещё и временно объявленная наследница короны. Слава богам, что сестричка уже получила неплохое обучение в циничных тонах и неплохо разбирается в прикладном лицемерии. Уж точно в состоянии распознать ту фальшь, в которой её купают вот уже около года.

Открываю дверь и выхожу из комнаты, не обращая внимания на склонившегося в поклоне слугу. Увы и ах, от этой прослойки теперь совсем отбоя нет, кишмя кишат в резиденции, готовые на ходу поймать и в кратчайшие сроки исполнить любое пожелание. Гнать бы как минимум половину из них, а то и больше, только вот приходится сокращать число осторожно, шаг за шагом из-за банального нежелания огорчать Хуану, привыкшую к многолюдству у себя дома, в Испании.

Тоже та ещё… не проблема, конечно, скорее неожиданное изменение моего привычного состояния. Юная, а точнее чрезвычайно юная супруга, с которой обращаюсь, словно с хрустальной вазой. Хуана, которая теперь уж точно не получит прозвище Безумная. Лично у меня уже не первый месяц имеется чётко оформленное желание причинить побольше «добра и справедливости» герцогу Филиппу Бургундскому, сынку императора Максимилиана. Останавливало лишь одно и вовсе не его важное положение — просто сей оболтус в этой ветви ничего ещё не сделал Хуане хотя бы потому, что даже её женихом стать не успел. Это там, в знакомой мне ветви истории его откровенно паскудно-пренебрежительное отношение к влюблённой — реально влюблённой, без дураков — в него супруге постоянно доводило склонную замыкаться в себе испанку до нервных срывов, расшатывая психику до такого состояния, что таки ой. И ни разу не уверен, что эти действия не были намеренными, подсказанными, к примеру, папашей, хозяином Священной Римской империи. Ведь так удобно иметь вместо здраво мыслящей наследницы корон Кастилии и Арагона — находящуюся на грани сумасшествия женщину, которую так легко отстранить от реальной власти.

Поубивать бы… так не за что. Вот если будет за что-нибудь другое — тогда непременно припомню к случившемуся в реале ещё и не произошедшее, но усугубляющее. Зато пока…

Примораживаю взглядом халдея из числа тех, в обязанности которых входит выполнение всех приказов и капризов королевы Италии. Почему? Никак не привыкнут, ироды, к тому, что мне все эти дворцовые церемониалы до известного места. Если, конечно, не на публике, там поневоле приходится придерживаться. Знаю я, куда чуть было не рванул конкретный представитель прислуживающей прослойки населения! По вбитым в подкорку правилам собирался передать уже служанкам Хуаны, что «супруг Её Величества, король Италии Чезаре Борджиа жалеет нанести визит королеве, а посему…» Мрак и дичь, как по мне.

Вот пара королевских гвардейцев, они же бывшие бойцы кондотт, скалятся, демонстрируя заметную нехватку зубов и своё хорошее настроение. Киваю им — это народ свой, битый-перебитый не только в сражениях с французами и с той италийской знатью, что мешала нам, Борджиа, в сжатые сроки слепить из кусков аж целое королевство, но и намного раньше хлебнувший крови и нюхнувший дыма пороха и пожаров. И да, я до сих пор не собирался отбрасывать привычку наполнять свои резиденции доверенными людьми, знающими, что делать с клинками и пистолетами. Вон, у каждого, помимо меча-шпаги и кинжала, на поясе по паре кремневых пистолетов. Пока ещё довольно массивные по моим меркам, но для этого времени воистину последний писк оружейной моды и науки.

Открываю двери в комнаты Хуаны сам, без помощи всяких там. Равно как и захлопываю их, дабы разные излишне услужающие не совались следом. И вот уж вокруг чисто «женское царство», ведь юная испанка, в отличие от меня, привыкла к присутствию вокруг немалого количества слуг. Служанок, если быть точным. Это ещё ладно, они хоть практически не раздражают, а эстетический компонент и вовсе на высоте. Никаких старых грымз, исключительно девушки возраста от лет восемнадцати и до тридцати с небольшим. Одетые опять же хорошо, но без излишней пышности и тем паче развратности. Сразу видно, кто здесь просто служанка, кто придворная дама, а кто королева. Впрочем, сейчас только служанки разных сортов и мастей, это я уже с ходу подмечаю. Да и привычки супруги успел изучить. Как и она мои… в некоторой степени, конечно.

— Изольда, — одного слова более чем достаточно для привлечения внимания рыженькой служаночки с неплохой, хоть и несколько переутяжелённой в нижней части фигуркой. — Хуана уже проснулась?

— Да, Ваше Величество.

И глазки в пол, словно я её съесть собираюсь. Скромность или просто от греха подальше? Забавные всё же некоторые люди, право слово.

— Тогда, если она не занята ничем важным…

Опять поклон и Изольда, изображая подобающее королевской служанке передвижение, довольно быстро ускользает в другую комнату, откуда уже попадёт в спальню Хуаны. Лишь после этого, когда служаночка вновь появится, удостоверившись, что «королева ждёт своего мужа», я смогу сам туда пройти. Это ещё была отброшена большая часть принятых при испанском дворе церемоний, которые, следуй я им, растянулись бы… надолго. Многими было признано, что этикет кастильского двора один из самых сложных и запутанных в мире. В Европе так уж точно, тут никто сомневаться и не мыслил. Вот я с ним и боролся, выкидывая кажущееся откровенно диким или дурным и шаг за шагом упрощая то, что казалось чрезмерно усложнённым. Без жёсткости, мягко, постепенно. Если и дальше всё так пойдёт, то через ещё год-полтора тяжёлое испанское наследие окончательно канет в Лету.

Отлично, закончились «танцы с бубном», можно заходить. Это я и делаю, проходя через ещё одну комнату и оказываясь, наконец, в спальне Хуаны. Просторная, красиво обставленная. Ну и главное украшение — сама испанка из славного рода Трастамара. Очаровательная, юная, вот только чрезмерно добрая и местами наивная касаемо окружающего мира. Это не сестрёнка Лукреция, из которой в сжатые сроки удалось создать воистину гремучую смесь, чрезвычайно опасную для всех врагов рода Борджиа. Про Бьянку де Медельяччи и вовсе говорить не стоит, там вообще адское пламя и смесь самых едких кислот в одном флаконе. Хуана изначально была девочкой домашней, привыкшей к материнской опеке. Пусть и неплохо развитая интеллектуально. Неплохо, но… сказывалось некоторое ограничение, существующее в испанских землях для женской части аристократии. Сильное влияние священников опять же, которое никому на пользу не шло. Всё это приходилось размывать медленно, ориентируясь на реакцию девушки после каждого минивоздействия. Сложная работа, но без неё было нельзя. В том смысле нельзя, что мне требовалась не «кукла в короне», не озабоченная исключительно домом и детьми женщина, а нечто большее… королева. Не по одному статусу, а ещё и по сути. Генетика то у Хуаны вполне себе соответствовала что по отцовской, что по материнской линиям. Трастамара, больше и добавить нечего.

— Доброе утро, родная, — целую обрадовавшуюся моему появлению, но пытающуюся по инерции изображать скромность и благовоспитанность девушку. — Чудесно выглядишь.

— Сегодня такое хорошее утро, Чезаре. Господь не оставляет весь Рим своим вниманием… Я тоже очень рада.

Всё ещё вырываются религиозные обороты, хотя теперь их куда меньше и случаются заметно реже. Оно и понятно, ведь девушка ни разу не в стеклянной колбе обитает, постоянно общаясь с теми, кого можно с некоторой натяжкой назвать придворными. Весьма эксцентричными, но всё же. Мигель, Бьянка с периодически начинающей возникать на горизонте младшей сестрёнкой по имени Риккарда, Раталли с Эспинозой, Рикотто, иные во вполне достаточном количестве. Борджиа опять же, среди которых в полной мере соответствовали классическим представлениям о валенсийской аристократии лишь сам патриарх семейства Родриго да его племянник, кардинал Франциско Борджиа. Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи… вполне встраивался, но и в нём уже проглядывали некоторые черты, отличающие сего довольно юного князя Церкви от ему подобных. Далее по возрастанию странности шли Изабелла, Джоффре, Лукреция… про себя нескромного я и вовсе не упоминаю, поскольку от Борджиа исключительно тело, никак не душа.

Кто такая Изабелла? Ну… новая Борджиа, хотя на самом деле самая старшая из ныне ещё живых детей Родриго Борджиа. Не от Ваноццы ди Катанеи, а от мимолётной любовницы, уже умершей. На несколько лет старше моего теперешнего тела, выданная некоторое время назад замуж за некоего Матуцци, показавшегося Родриго Борджиа, тогда вице-канцлеру Святого Престола, неплохим вариантом.

Теперь — вдова, причём жалеть о сем факте ну ничуть не собирающаяся. Думаю, излишне уточнять, что смерть от «естественных причин» синьора Матуцци на самом деле произошла от резкого переизбытка таллия в организме. А вот не стоило, когда ему вежливо предложили объявить брак расторгнутым с некоторой компенсацией, изображать из себя оскорблённую невинность, на самом деле желая не то большей оплаты, не то сохранения положения уже не мужа дочери Папы Римского, а сестры итальянского короля. И добро бы сама Изабелла его любила — тогда всё было бы нормально. Так ведь нет, брак явно не задался. Потому и вышло всё именно так, как вышло. Я доволен, «отец» доволен, сама Изабелла тоже… Свободная Борджиа опять же, на руку которой уже претендуют несколько значимых персон Европы. В отличие от Лукреции, Изабелла совершенно не против брака по расчёту. Главное, чтобы расчёт был правильный, а не как в первый раз.

— Помнишь, что сегодня за день?

— День… — призадумалась Хуана. — Завтра у твоей сестры праздник, а сегодня… Прости, чуть было не забыла. Ты хотел поздравить её сегодня. Значит и я тоже. Подарок подготовила, даже два. Вот, посмотри.

Примерно я представлял, но удостовериться лишним не будет. Ага, вот из сундучка появляется средних габаритов гобелен, к созданию которого и сама коронованная испанская красавица руку приложила. Совместно с дамами своей свиты, но это уже детали. Тематика… говорящая, а точнее намекающая. Крестовый поход. Причём не один из последних, а самый первый, увенчавшийся солидными успехами.

— Сестричка правильно поймёт намек, — улыбаюсь я. — У неё, равно как и у остальных Борджиа, многие замыслы связаны с теми местами, где наши предки успели побывать, но не смогли удержаться. А второе?

Ишь ты! Второй подарок Хуана извлекла уже из резной шкатулки красного дерева и вот он реально мне понравился. Если б уже не приготовил Лукреции свои подарки, мог бы мало-мало позавидовать белой завистью. А так не-а.

Серебряный обруч, украшенный довольно крупными изумрудами. Вроде бы довольно обычное украшение… если не всматриваться. Присмотревшись же, становится очевидно — это более узкая копия Железной короны и основой драгоценностей были изумруды, а не рубины. Не совсем женское украшение, но в то же время в должной степени изящное, чтобы, находясь на девичьей голове, не выглядело чужеродным.

— Умница, больше и сказать нечего. Разве что…

Говорить и впрямь больше ничего не стоило, а вот обнять и как следует поцеловать — дело другое. Слава богам, что за прошедший год последствия строгого кастильского воспитания тогда ещё инфанты успели малость сгладиться, а точнее были коварным образом расшатаны. Не до конца. Процессу было ещё далековато до желаемого уровня, но уже что то. Первые попытки отстраниться последовали где-то через секунд сорок по моим внутренним часам.

— Чезаре… хватит. Ты же бывший кардинал, великий магистр тамплиеров… почти духовное лицо даже сейчас.

— Значит сам себе и отпущу то, что ты считаешь грехом. Тебе, кстати, тоже, — привычно отмахнулся я. — Впрочем… вернёмся к этой теме позже. Ближе к вечеру.

Опять покраснела испаночка так, что вот-вот и от лица прикуривать можно будет. Хотя нет, тут покамест табак ещё неизвестен, хотя совсем скоро наверняка привезут. Открытие Америки ведь того, движется вперёд пусть не семимильными, но вполне уверенными шагами.

— Давай я и сундучок, и шкатулку приберу. Тебе их нести точно не стоит, а слуги… обойдутся.

Игнорирую попытки Хуаны протестовать, что, дескать, королевской особе не полагается самому носить что либо. Озвучивать возражения лениво, к тому же она и так их знает. Раз король, но спокойно могу хоть придерживаться правил этикета, хоть игнорировать ту или иную их часть. Могу и вообще видоизменять этот самый этикет в нужную мне сторону. Собственно, именно это и происходит, хотя медленно и с осторожностью. В сторону, естественно, некоторого упрощения, чтобы форма не главенствовала над содержанием.

Вот мне даже интересно, как многие придворные относятся к тем немногочисленным комнатам, в которых я провожу немалый процент времени, когда вообще нахожусь в этой своей резиденции? Наверняка объясняют частично эксцентричностью первого короля Италии, а частично… Нет, скромностью и аскетичностью вряд ли, ибо всей Италии уже известно, что Чезаре Борджиа и аскеза никак не сочетаются. Хотя одни лишь черти знают, что творится в головах у широких народных масс, особенно если учитывать изрядную загаженность их мозгов религиозной кашей. С другой стороны, в кутежах, мотовстве и истощении казны на многочисленные празднества меня точно обвинить затруднительно. Лишь необходимый стандарт и не более того. Тут сказывается менталитет человека из совсем другого времени, только и всего.

Моё «логово». Та комната, где я бываю очень часто, которая представляет собой смесь кабинета, библиотеки, да и расположиться за столом тут человек десять в состоянии. Ну и хороший вид из окна, двух окон, куда ж без этого. Даже немного жаль, что пришлось отказаться от возможности расположить в соседней комнате собственную спальню. О нет, перед спальней тоже есть кабинет, во многом похожий на это помещение, только поменьше, но положение, изменившееся с появлением короны на моей голове, обязывало… расшириться. Ничего, привык уже за прошедшие месяцы.

И кто у нас тут уже в наличии? Конечно же старина Мигель Корелья, развалившийся в кресле, закинувший ногу на ногу и меланхолично взирающий в сторону Бьянки и Лукреции, увлечёно спорящих о политической ситуации в Ливорнской республике, которая под диктатом Савонаролы постепенно превратилась в пугало всея Европы. Актуальная тема, спору нет! Особенно учитывая наши планы по поводу этого уродливого образования, существующего до сей поры исключительно по причине защиты Венеции. Хотя, по имеющимся сведениям, дож и его окружение уже совсем не рады, что решили связаться с безумным монахом-фанатиком, сотворившим такое «Царство Божие», что многие предпочли бы жизнь в аду пребыванию в Ливорно или иных местах сей, с позволения сказать, «республики».

— Малая часть уже здесь, — усмехнулся я, сгружая сундучок со шкатулкой прямо на стол. — Остальные, как я понимаю, вот-вот прибудут. Ну а пока… Рад видеть всех вас. Что до подарков для тебя, очаровательная сестрёнка, так с ними лучше чуть позже, когда все соберутся.

— Я подожду, — мгновенно отозвалась приближающаяся Лукреция. Сначала медленно, а потом резким рывком сократившая дистанцию и повисшая у меня на шее. — Сегодня у меня первый такой праздник, когда я понимаю, что делать дальше и хочу это делать. Это самый лучший подарок… твой.

— Понимаю, о чём ты. Только смотри… Не исключено, что если наши планы осуществятся большей частью, у тебя возникнут новые цели. Ещё более интересные и радующие возможностью их добиться.

— Не «если», Чезаре, а «когда».

Бережно отцепив от себя Лукрецию, я внимательно посмотрел ей в глаз. Да, пожалуй. Она была абсолютно серьёзна, чувствовалась решительность добиться желаемого, не взирая ни на какие преграды. Живые — которых можно устранить тем или иным способом — и иные, для коих яда или стали окажется маловато. Идеологии и страны, к примеру, убиваются совсем по другому, и процесс сей растянут порой на долгие годы.

— Знаешь… верю. Ты почти готова.

— Почти?

— Скоро узнаешь. Но «почти» — это гораздо лучше, чем было год с небольшим тому назад.

— Просто сравни ту себя и себя нынешнюю, — на правах совсем уж близкой и доверенной персоны вмешалась Бьянка. — Мы все видим изменения. И я тоже.

Смутить нынешнюю Лукрецию — дело дохлое. Окончательно вросшая в мир крови, стали и интриг, насмотревшаяся — зачастую тайком от отца и даже от меня, что особо забавно — на довольно неприглядные стороны бытия вроде «гладиаторских боёв», которыми мы проверяли перспективных солдат-новичков, допросов с пристрастием и прочего… Сестрёнка восприняла всё это как нелицеприятные, но необходимые части того пути, по которому идёт любой, желающий приобрести силу и власть. Бьянку она так и вовсе затерроризировала… в переносном смысле слова, конечно. Иными словами, если Лукреция не таскалась хвостом за мной, то её следовало искать поблизости от бывшей наёмницы. Секретом это не являлось практически ни для кого.

Зато Бьянку смутить получалось до сих пор… у Лукреции. Юное порождение семейства Борджиа, понимая, какие места для Бьянки являются чувствительными, использовала их по полной программе. Намечается важное событие в Риме, где желательно присутствовать представителям рода Борджиа? Значит надо потащить туда и Бьянку в том или ином качестве, под тем или иным предлогом. А ещё по случаю или без оного вручать ей небольшие подарки… из числа тех, которые больше подчёркивали её женскую натуру. Платья, духи, украшения, прочие чисто девичьи мелочи. И с высказываниями вроде «вдруг к свадьбе пригодятся» или «будущая герцогиня должна иногда походить на «львицу Романии», а не на солдата кондотты». Ну и всё в этом роде. Благо острота языка и ехидство у сестрёнки развивались на зависть многим. Бьянка же краснела, бледнела, пыталась улизнуть… но всё равно оказывалась вновь пойманной и задаренной очередными знаками внимания. Ой, чую я, Лукреция никому скучать не даст.

Звук открывающейся двери, шаги… Сальваторе Эспизона и Асканио Росиенте. Поднявшиеся из простых кондотьеров до почти самых верхних ступеней власти в войсках, обязанные всем исключительно Борджиа и никому иному. Успевшие нажить огромное количество врагов… намертво повязанные кровью. Здесь вполне могли бы присутствовать ещё Рикотто и тем паче Раталли, но первый сейчас был близ Генуи, проверял находящиеся там войска. Второй же… опять был отправлен в далёкое дипломатическое турне. Слишком важная в перспективе миссия, которую абы кому не доверить. Разве что Хуану де Борджиа-Льянсоль де Романи, троюродному братцу тела, которое я уже давно считаю своим. Однако этот интриган нужен в близком доступе, для поддержания в тонусе правителей соседних стран. Плюс возня с периодически взбрыкивающими кардиналами, понимающими, что с образованием королевства Италия их власть и влияние катятся под откос.

Ага. Не успели двое только что прибывших вояк раскланяться со всеми уже присутствующими и не слишком витиевато, зато искренне принести поздравления Лукреции, как появился патриарх Борджиа и носитель тройной тиары — Родриго, он же Александр VI. Не один, что характерно, а в сопровождении Ваноццы, Джоффре с его уже официальной супругой — Санча, доставшаяся четырнадцатилетнему подростку, была очаровательна, роскошна и предельно порочна… как и всегда — а ещё и Изабелла, старающаяся быть тише воды и ниже травы. Коктейль из толики опаски, показной скромности и желания сначала полностью врасти в окружающую атмосферу, а там уже попробовать заявить о себе. Мда, старшая дочь Родриго Борджиа воплощала в себе поговорку про омут и известного кого в нём водящихся. Тем интереснее, чего уж тут.

Всё? Да нет, остался один опоздун… или опозданец, хотя тут особой разницы не наблюдаю. Тот самый Хуан де Борджиа-Льянсоль де Романи, являющийся одновременно и Борджиа и полезным индивидом, что уже есть хорошо. Впрочем, чисто формально он не опаздывает вроде бы, просто остальные прибыли чуть раньше назначенного времени, только и всего. Кстати, о времени. Теперь, к моему немалому удовольствию, помимо часов стационарных, появились и карманные. Те самые, которые в известной мне истории назывались «нюрнбергскими яйцами». Первое слово, понятное дело, по месту первичного производства. Второе же — из-за специфической формы, действительно напоминающей яйцо. Открываешь, а внутри уже вполне привычный циферблат с двенадцатью делениями, вот только стрелок пока не две, а всего лишь одна, часовая. Минуты определять приходится на глазок, приблизительно. Зато компактные, можно хоть на поясе носить, хоть прикреплять к цепочке и в карман, тут уж как захочется.

Чуть раньше они появились, есть такое дело. Всего то и требовалось, что сманить из Нюрнберга нескольких часовых дел мастеров, соблазнив неплохими деньгами, а заодно пообещав не мешать в дальнейших их изысканиях на ниве совершенствования механизмов. Да, я не оговорился, именно не мешать! Дело в том, что в это время имелись серьёзные такие структуры, цехами именуемые. Формально — объединения, помогающие своим членам и облегчающие работу в зависимости от своего направления. Цех ткачей там, кожевенников, пекарей и всё в этом роде. Только вот заодно они являлись и этакими замкнутыми подобиями каст, войти в которые сложно, а вырваться ещё сложнее. Да и за свои секреты держались, словно собаки за мозговую кость. Более того, эти паразиты не так и редко тормозили те новинки, которые казались им в потенциале мешающими работе цеха. А это значит что? Правильно, придётся их серьёзно бить по рукам и прочим конечностям, «деликатно» напоминая, что тормозить научно-технических прогресс будет крайне вредной для здоровья и финансов ошибкой.

Ага, вот и кардинал пожаловал, братец троюродный. Теперь все приглашённые в сборе, можно начинать поздравлять сестрицу. Поздравив же, перейти не только к отдыху, но и к разговору, который давно назрел.

Глава 2

Рим, апрель 1495 года

Любит сестрёнка подарки, ой как любит! Только вот не все, а исключительно те, которые считает для себя подходящими, что затрагивают струны в её душе. А таковых не столь много, как могло бы показаться. Например, дарить ей роскошные платья, редкие драгоценности и прочее, столь часть используемое для попыток понравиться значимой особе… Совсем не то. О нет, хитрая Борджиа улыбнётся, изобразит великую радость, но это исключительно на публику. Прикладному лицемерию её обучали по полной, во всех аспектах, а ученица оказалась весьма восприимчивой.

Но не сейчас… Вручаемые подарки пришлись более чем по душе. Про «младшее» подобие Железной короны и говорить не стоило, оно тут же заняло подобающее ей место на голове мечтающего о собственной полноценной короне создания. Гобелен же, созданный не без участия Хуаны, был внимательно изучен и удостоен пары одобрительных слов. Естественно, относящихся к тому, что она, Лукреция, очень хочет воплощения деяний времён минувших, но уже в новом исполнении. Понимаю и одобряю! Что до моего подарка — он был как нельзя кстати, учитывая ничуть не ослабевшую тягу Лукреции к оружию. Два наконец то достигших приемлемых для девушки габаритов пистолета. С колесцовыми замками, предельно облегчённые, штучной работы, само собой разумеется. И никакого лишнего блеска. Из украшений лишь тонкая резьба. Зато радостный писк сестры был достойной наградой за длительные пинания господ оружейников, стонавших по поводу слишком уж сложной задачи, поставленной перед ними.

Родриго Борджиа, викарий Христа и вообще глава всея церкви, лишь страдальчески вздыхал, понимая, что ситуация уже не изменится. Вообще. Девочка выросла, а круг её интересов окончательно сложился. Ему оставалось лишь принять эту данность — что он и сделал вот уже около года тому назад — и постараться использовать таланты дочери исключительно в выбранных ею направлениях развития собственной персоны. Сам же он выбрал иной подарок, нейтральный, но более чем способный доставит немалую радость. Личная галера с экипажем — штука полезная, пусть и не вот прямо сейчас. И символично, учитывая то, куда, в какие края уже направлен был вожделеющий власти взор дочери понтифика.

Остальное же… Редкие книги, несколько действительно красивых и качественных стилетов и кинжалов, парочка очень интересных приспособлений для укорачивания жизни врагов, замаскированных под обычные предметы. Это понимал я, дарители. Лукреция, а вот те же Ваноцца и Хуана… им этого пока знать не стоило.

Мне всегда нравились именно такие посиделки, а не торжественное нечто с кучей важных гостей, которых приглашать обязаны по политическим причинам, но в присутствии которых абсолютно не возможно расслабиться и собственно отдохнуть. Другое дело обстановка, подобная теперешней. И вот уже около часа пролетело практически незаметно за разговорами на самые разные темы. А потом сама собой всплыла первая важная тема. Из числа тех, которые можно было обсуждать при дамах… под которыми имелись в виду Ваноцца, Хуана и, в некоторой степени Изабелла с Санчей. Последняя потому, что хоть и жена Джоффре, но пока на «испытательном сроке. Неглупая, яркая… но под вопросом именно уровень преданности. Что до Изабеллы, то она как раз очень даже хочет быть в курсе всего, всячески показывает — и не лукавит, что характерно — готовность участвовать во всех делах семьи. Вот и вводим в эти дела, постепенно, шаг за шагом. Собственно, как и Санчу, но ту совсем уж осторожно, отслеживая малейшие подозрительные нюансы.

Лукреция же и Бьянка — тут какие-либо ограничения исключены. Вообще. И причины лежат настолько на поверхности, что и упоминать про оные не стоит.

— Война стоит на пороге, — со вздохом подтвердил «отец» слова Эспинозы о том, что османы совсем уж оживились начав собирать войска близ сухопутных границ с венецианскими землями. Да и нацеливания флота империи на важнейшие для Венеции острова, Крит и Кипр, ни для кого из отслеживающих ситуацию секретом уже не были. — Не позднее лета султан нанесёт первый удар. Пока непонятно, что выберет первой целью, но… Ты ведь постараешься об этом узнать, не правда ли. Чезаре?

— Можешь даже не сомневаться. Захваченные одним из наших «вольных охотников» следовавшие в Венецию сторонники смены власти, поддерживаемые османским золотом, многое порассказали. Теперь мы начинаем брать за горло всю их братию, дабы использовать потом в собственных целях.

— Агостино Барбариго как дож устраивает Италию, ты сам об этом говорил, братик, — хитро прищурилась Лукреция. — Что-то изменилось?

— Ничего. Пока ничего. А вот для решения сиенской и ливорнской проблем нам пригодится инструмент влияния на венецианского дожа. Посмотрим, как будет проходить первая стадия войны, в стороне от которой и Святой Престол и я, как король и великий магистр тамплиеров, просто не имеем права остаться в стороне. Новый Крестовый поход будет объявлен сразу же после первого выстрела или удара клинком со стороны османов.

Ничего нового сказано не было, но воцарившаяся на несколько секунд тишина как-то резко напоминала о серьёзности происходящего. И разорвавшие молчание слова Мигеля ничуть не разрядили обстановку.

— Нам нужны союзники, а пока рассчитывать можем только на Флоренцию, Милан и, конечно, Испанию. Причём от первых двух союзников большой помощи ожидать не приходится. Медичи первым делом хотят вернуть утраченное после мятежа осколков Пизанской республики. Львица Романии восстанавливает то, что теперь считается герцогством Миланским.

— Они поддержат Италию и Святой Престол.

— Верно, Бьянка, — согласился с воительницей Корелья. — Но много дать не смогут. И винить их за это нельзя, недавняя война оставила глубокие шрамы. Зато Их Величества Изабелла и Фердинанд, — взгляд в сторону Хуаны и искренняя такая улыбка, — им теперь не приходится беспокоиться о северном соседе, который занят своими проблемами и стремится лишь удержать королевство от дальнейшего отпадения пограничных провинций. Я не ошибаюсь, Ваше Величество?

Это уже к Хуане, которая волей-неволей, но втягивалась мной в дела государственные, попутно являясь важнейшим связующим звеном между Италией и Испанией. Учитывая же планы её достопочтенной маман, которые для меня тайной не являлись… Не будет Изабелла Трастамара всего спустя год после свадьбы отказывать нам, Борджиа, в поддержке. Да и вкусные куски от османского пирога как нельзя лучше способны поддержать её энтузиазм. Освоение Нового Света только-только начинается. О всех его богатствах пока неизвестно, зато уровень привлекательности того, что подгребли под себя османские султаны, напротив, известен от и до. А от Сицилии до тех же греческих владений империи путь невеликий, плюс руки у испанской монаршей четы ой какие загребущие.

— Я обязательно… напишу матери, Мигель, — стараясь казаться властной и уверенной, а на деле явно робея, ответила Хуана. — Крестовый поход не сможет оставить ни её, ни отца равнодушными. Не после Реконкисты!

— Уж мы в этом не сомневаемся, дорогая, — приобнял я девушку, тем самым успокаивая её, частично даже делясь с ней уверенностью, которой у меня на двоих хватало, причём с избытком. — С недавних пор наши страны заключили очень тесный союз, теснее просто не бывает.

Нравится мне смущать знойную испанку и всё тут! Особенно когда для этого достаточно смены интонаций, направленного взгляда и игры словами, внешне абсолютно приличными, но на деле подразумевающими и нечто иное. А союз и впрямь тесный, даже без игры словами и интонациями. Де-факто и де-юре две свадьбы между Борджиа и Трастамара, весьма крепко связывающие династии старую и только-только образовавшуюся. Изабелла знает, как именно замешать адское варево интриг в делах престольных, а потом ещё и доводить до нужной точки кипения. Небольшая ошибка с её стороны состоит лишь в том, что и я это знаю. Не как удачливый в войне и политике юнец, а как человек куда более умудрённый, да ещё вооружённый опытом веков грядущих. А посему…

Впрочем, сейчас не об этом. Крестовый поход и возможные союзники, вот что реально волновало всех тут присутствующих. Флоренция, Милан, Испания и… Было ещё одно государство, в теории сильно заинтересованное в пинании османов, но так просто договориться не получалось. Стоило лишь намекнуть, и вот уже Хуан Борджиа-Льянсоль де Романи цедит сквозь зубы единственное слово:

— Венгрия!

Есть такая буква и не только. Раздираемое внутренними противоречиями, это весьма могущественное в потенциале королевство представляло лишь тень от себя возможного. Причин тут было много, но все они сходились на короле — Владиславе II Ягеллоне, чьё положение было… шатким. Исключительно по собственной вине, откровенно то говоря. Чужак на троне, оказавшийся там исключительно из-за нежелания немалой части венгерского дворянства видеть на троне бастарда умершего короля, Яноша Корвина. Причина? Опасения, что он продолжит политику отца по прикручиванию излишних вольностей феодалов, равно как и концентрацию сил для борьбы первым делом с угрожающими Венгрии османами. Да и другие претенденты на престол готовы были видеть там кого угодно, но не сына Матиаша Хуньяди, представляющего для них потенциальную угрозу.

Угроза, да. Плюс желание властелина Священной Римской империи. Максимилиана Габсбурга, отхватить себе не абы что, а венгерскую корону. Дескать, если не получается из опасений получить по морде откусить кусок от Франции или Польши, то можно ужом просочиться в восточном направлении. Не получилось избраться королём? Тогда поддержать того, кого потом легче прочих будет опрокинуть. Вот так и оказался на венгерском троне представитель Ягеллонов, чешский король, жестоко битый почившим венгерским монархом. Ребус, однако, но нам поневоле приходилось его разгадывать, чтобы извлечь выгоду для себя.

— Король Владислав, владеющий Венгрией и Чехией, слаб и зависим, — недовольно вздыхает «отец». — Угождает знати, которая управляет им, словно марионеткой. Он терпит, понимая, что совсем рядом, в Славонии, Янош Корвин, который только и ждёт, чтобы его пригласили на отцовский трон. Сын Матиаша, пусть бастард, но признанный, и пришлый Ягеллон — все понимают, кому легче не только взять власть, но и удерживать её. Боится императора Максимилиана. Так боится, что по Пресбургскому миру даже согласился передать ему Венгрию и Чехию после своей смерти, лишь бы себя обезопасить.

— Если не оставит наследников мужского пола, отец, — напоминает о важном нюансе Лукреция.

— Если император будет силён — это его не остановит. А Венгрия слабеет с каждым годом… с таким королём.

— И король Владислав не видит или не хочет видеть главной угрозы, Ваше Святейшество. Султан ждёт. Как только пограничные крепости королевства станут уязвимы — османы хлынут туда, наводняя очередные христианские земли.

И Корелья тоже прав. Да все правы… что с одной стороны хорошо, показывая разумность тут собравшихся. С другой же плохо, но уже из-за недоступности простых решений. Вновь приходится искать окольные пути-дорожки. Хорошо ещё, что навык успешно отработан, да и венгерские дела изучены во всех подробностях. Сначала была теория, а потом и к практике перешли.

— С королём венгерским, увы, нам говорить не о чем. Разговоры лишь пустым сотрясением воздуха обернутся да пирами в честь Италии либо святого Престола, — подвёл я черту под и так понятным раскладом. — Зато Янош Корвин — это фигура в партии важная, независимая от Священной Римской империи и пользующаяся поддержкой не только в Славонии, где он сейчас сидит, но и по всей Венгрии. Частичной поддержкой, но этого нам хватит. Не зря же я отправлял послов именно к нему, приглашая посетить Рим под видом паломника к христианским святыням. Из-за подобного визита Владислав Ягеллон со Святым Престолом ссориться не станет, особенно если ему нужные люди намекнут о нашем желании вытащить возможного соперника в далёкий Крестовый поход…

— Может и возразить…

— Может, согласен с тобой, Бьянка. Но у нас есть средства убедить его в правильности. Воззвав, допустим, к его разуму и здравому смыслу правителя, — подмигиваю воительнице, привлекая её внимание, бросаю короткий взгляд в сторону Хуаны и Санчи.

— К понтифику и главе тамплиеров сложно не прислушаться, — понимающе так отзывается подруга. А о точных словах можно и после подумать.

«После подумать» — это значит обсудить то, чего не следует покамест слышать Хуане, Санче, Ваноцце опять же. По разным причинам, но суть от этого ни разу не меняется.

— Ты раньше говорил о надобности для Италии иметь большой и сильный флот, Чезаре. И я вижу, что ты договариваешься о покупке кораблей, но… С венецианцами нам всё равно не сравниться.

Джоффре. Наконец то у парня начали прорезаться мозги. Не в житейском плане — тупицей он сроду не был — а именно в плане интереса к государственным делам. Лично я с ним слишком сильно не возился. Так, необходимый минимум. Имелись и более важные персоны, такие как Лукреция, Хуана, Изабелла опять же… А вот «отец» — это другое дело. Случилось этакое неофициальное разделение обязанностей в виде воспитания уже почти подросших, подрастающих и уже взрослых Борджиа. Мне куда приятнее и интереснее было натаскивать прекрасную половину человечества, что и неудивительно. Окончательная огранка Лукреции. Попытки по максимуму использовать Изабеллу, на которую её отец капитально так подзабил вот уже довольно длительное время, хотя благополучие дочурки отслеживал, надо отдать должное.

Два объекта мне, один ему… По любым понятиям я брал на себя большую часть хлопот. Вот Родриго Борджиа и воспитывал младшего своего сына, уже с учётом изменившейся политической ситуации. Джоффре «затачивался» как гибрид военачальника и администратора, причём каких-либо особых талантов лично от него и не требовалось. Проявятся? Просто замечательно. Нет? Тоже ничего, поскольку в данном раскладе годился и не хватающий с неба звёзд, но старательный середнячок, работающий на благо всего рода Борджиа. И вот, воспитание уже давало плоды, младший в семье начал использовать голову по прямому назначению в делах военных и политических. Для его возраста — вполне достойный результат.

— Кораблей и впрямь не так много, как нам хотелось бы, брат, — не слишком весело усмехнулся я. — Несмотря на то, что нам досталась большая часть флота Неаполя да и покупать мы старались в разных местах… Нехватка леса для того, чтобы строить на собственных верфях — вот основная проблема. Но не только наша. Есть определённые мысли, но это дело не ближайших месяцев. Год, может два или даже больше. Пока же придётся рассчитывать на превосходство наших кораблей в вооружении и выучке команд. Они уже доказывают это… заодно пополняя нашу сокровищницу и даже флот захваченными у османов и иных магометан судами.

— Пока эти корабли не у нас, — подметил Мигель. — Часть в портах Феррары, другая на Родосе. Посланцы султана уже прямо угрожают госпитальерам, что сотрут их крепости на острове в пыль, а всех орденцев посадят на колья на месте их твердынь в назидание остальным.

— Собаки лают — караван идёт. Именно так говорят в их краях. А глава госпитальеров, Пьер д’Обюссон, никуда не денется от участия в Крестовом походе. Слишком давно и упорно он обивал при помощи посланников пороги всех значимых дворов Европы, пытаясь добиться поддержки. И вот теперь получил оную. Разве что с желанием возглавить это самый поход у него… не сложилось, ну так это понятно. Во главе стоят те, кто более других приложит сил и средств.

Недвусмысленный намёк был отлично понят собравшимися. Грядущий поход действительно возглавит Орден… но не госпитальеров, а Орден Храма. Так будет и символично, и в то же самое время понятно, кто именно в действительности является движущей силой сего важного для всей Европы события.

Ещё немного порассуждав о делах флота, Крестовом походе и силах, которые будут собраны, мы вновь перешли к «виновнице» сегодняшнего собрания и значимым уже исключительно для неё темам. А уж свести разговор к тому, чтобы прекрасная половина человечества изъявила желание окончательно разобраться с тем, кто и во что облачится на завтрашнем торжественном приёме — это дело нехитрое. Истинную причину понимали лишь Лукреция и Бьянка, но первая исполняла мою просьбу, а вторая… Вторую, несмотря на желание увильнуть, властно увлекала за собой первая, подавляя бедную бывшую наёмницу не силой воли — уровень оной у обоих был многим на зависть — а иными своими талантами и беззастенчиво пользуясь отношением к себе. Эх, чую я, опять будут подругу обряжать в, скажем так, не сильно любимые той роскошные наряды да к тому же увешивать драгоценностями. Ай, пусть Лукреция развлекается!

— Теперь можно и о том поговорить, что некоторым слышать не стоило, — констатировал Родриго Борджиа через пару минут после того, как дамы изволили временно нас покинуть. — Чезаре?

— Так основных тем немного осталось, отец. Правильное убеждение короля Венгрии, первая стадия войны с Османской империей, а также необходимость разобраться с творящимся у нас под боком безобразием в Ливорно, а возможно и с Генуей. С чего начать?

— С главного. Начало войны на то и начало, чтобы не обойти его вниманием.

Каламбурить изволит патриарх рода Борджиа. Что ж, оно и понятно, учитывая его хорошее настроение. Пока всё шло по заранее намеченным планам, хотя чего нам всем стоило их воплощение в жизнь… Да уж, не восстанавливающихся нервных клеток и бессонных ночей точно. Планировать полноценную военную кампанию против реально серьёзного противника — это, доложу я вам, та ещё проктологическая болезнь. Помогали по большей части знания из веков грядущих, опираясь на которые, можно было подготовить османам целый ряд неприятных сюрпризов с самого начала. Один из оных при некоторой толике удачи и мастерстве исполнителей и вовсе должен был стать шокирующим для всей верхушки Османской империи.

— Рыцари Ордена уже в Стамбуле и совершают последние приготовления. Нужные люди среди местных торговцев найдены. Рычаги, при помощи которых на них будет оказываться воздействие, заработали. В любом случае османам в первые же дни после объявления войны будет нанесён большой урон, от которого так просто не оправиться.

— Ты говорил не только о Стамбуле, но и о другом месте. О том, куда отправился Раталли.

— О делах Раталли разговор отдельный. Это не первые дни, а задел на будущее. То самое будущее, в котором мы должны будем закрепиться на землях, не так и давно завоёванных османами. Теми, на которых их ненавидят и где восстания являются делом совершенно естественным, обыденным и не прекращающимся.

Понимающее хмыканье Корельи, тяжкий вздох Эспинозы. Что до Родриго Борджиа, так понтифик лишь кивнул, принимая как факт мной сказанное. Хорошо. Зато о белах венгерских поговорить стоило как раз сейчас.

— Янош Корвин прибудет в Рим через несколько дней. Нам есть что ему пообещать, чем поманить. А одновременно «успокоить» венгерского короля, «пообещав» ему, что в намечающемся Крестовом походе со столь мешающим ему претендентом на трон случится то, что навсегда похоронит попытки сына Матиаша взобраться на отцовский трон.

— И ты снова не обманешь, Чезаре?

— Конечно же, — глядя в глаза понтифика, ответил я. — Зачем нам единая и сильная Венгрия? Правило «разделяй и властвуй» ещё никто не отменял. В конце концов, два или три королевства с таким же успехом могут служить барьером от Османской империи. Потому мы не нарушим данных Ягеллону обещаний, одновременно посулив Яношу Корвину власть над землями его покойного отца в обмен на полную поддержку Крестового похода и следования за спиной Италии в иных политических вопросах.

Предложение не было отвергнуто. Более того, на извлечённой карте Венргии и окрестностей приблизительно прикинули, в каких именно городах позиции Корвина сколь-либо сильны, а куда и соваться не стоит. Что же до разговора с Владиславом Ягеллоном, то при его дворе имелся достаточно разумный посланник Святого Престола, способный донести до королевских ушей приятную тому и устраивающую нас позицию.

Оставались дела, прямо связанные с венецианскими интересами. И вот тут нужно было планировать с большой осторожностью.

— Как же всем хочется расправиться с Савонаролой, — скрипнул зубами Мигель от одолевающих его эмоций. — Безумный доминиканец надоел всем! А когда не станет его, можно приняться и за его орден. Давно пора!

— Рано! — отрезал понтифик и лишь сжавшаяся в кулак рука выдавала его собственное желание разобраться с давним своим врагом. — Только процесс над Савонаролой и его приближёнными из числа доминиканцев, только доказанные связи их с руководством ордена дадут мне законную возможность разогнать доминиканцев так, чтобы никто не осмелился обвинить Святой Престол. Слишком долгая история у ордена святого Доминика. Слишком много власти и влияния они получили.

— А еще инквизиция, — задумчиво так добавил Борджиа-Льянсоль де Романи.

— Инквизиция тоже.

Вновь повисшее после слов Папы Римского молчание. Недолгое, мною прерванное, но всё же. Потому и прерванное, что хотелось временно отойти от довольно опасной темы, переключившись на тоже опасную, но относящуюся к делам сугубо военным.

— Нужно решить, будем ли мы оттягивать начало войны где-то до осени, положимся на божью волю или… вынудим османов напасть там и тогда, когда это выгодно прежде всего нам. Как думаете?

— Вопрос в другом, Чезаре. Что выгодно нам, а не им?

Умеет Корелья сформулировать, чего уж. Только не на все вопросы можно ответить легко, быстро и однозначно. Вот что нам выгоднее? Пожалуй, июнь-июль как начало. Именно к этому моменту времени мы успеем подтянуть войска союзников и сконцентрировать собственные силы в несколько ударных кулаков, на суше и на море. Примерно это, пусть и в более развёрнутом варианте, я и ответил Мигелю. Тот, довольно щурясь, покивал, а затем дополнил:

— Вот и подготовимся, Твое Величество. А вынудить османов напасть… У нас же есть такие средства влияния на одну из партий венецианской политики, что они будут готовы петь ночь напролёт под окнами твоего дворца, только бы не стало известно об их связях с османским султаном. Пусть ему изольют душу в письмах, напугают тем, что… вот-вот Венеция заключит наступательный союз сразу с несколькими христианскими государями. Баязид вынужден будет поспешить с первым ударом. По венецианскому флоту, конечно! Для этого достаточно будет высадить войска на Крите или Кипре — венецианцы, опасаясь потери столь ценных владений, сами станут искать морского сражения.

— Убедительно.

— Я старался, Чезаре.

Верю. Равно как и в то, что сейчас нам придётся изрядно повозиться с проработкой первого удара. Того самого, на море, чтобы если и не лишить османов большей части флота, так хотя бы нанести существенный урон. Достаточный для того, чтобы не допустить господства турок на море, развязать уже нам руки в переброске войск в нужные места. Не по суше, само собой разумеется.

Интерлюдия

Цетинье, столица княжества Зета, апрель 1495 года

Парировать сабельный удар мечом и воткнуть кинжал в бок, благо звенья кольчуги врага против подобного не слишком хорошо защищали. И ударом ноги — далеко от всяких рыцарских правил, но ему, кондотьеру в прошлом и магистру Ордена Храма теперь и не такое дозволяется — отбросить другого убийцу, видимо, считавшего, что такого от посла короля Италии ожидать не стоит.

На посольство Его Величества Чезаре Борджиа, короля Италии, напали ближе к рассвету. Нагло, открыто, прямо в замке господаря Зеты, князя Георгия IV Черноевича. Неизвестно откуда появившиеся вооруженные, в хорошей броне люди, каким-то образом пробравшиеся мимо стражи — а может подкупившие оную или и того хуже — атаковали людей Винченцо. От резни спасло лишь то, что почти все они, имеющие бурное прошлое то в кондотте, то в иных местах, привыкли всегда быть не только вооружёнными, но и готовыми к любой неприятности, что жизнь часто им подбрасывала.

Бах, б-бах! Это перезарядивший наконец пистолеты Паскуале всадил по пуле в ещё двух гостей нежданных и незваных, тем самым уменьшая их число. Хвала Господу за советы всегда держать пистолеты при себе, заряженными, а также с запасом пороха и пуль даже в ситуации, когда вроде бы и нечего опасаться. Раталли в очередной раз добрым словом вспомнил ехидные нравоучения, получаемые от теперь уже Его Величества, а не простого… сперва епископа, потом кардинала, потом…

Им повезло! Для начала уже потому, что удалось прорваться к одной из дверей и сперва закрыть, а потом и заблокировать оную так, что с той стороны только тараном можно выбить. И не сделанным из первого попавшегося деревянного постамента, а более серьёзного. Но всё равно врагов было много и прибывать они продолжали. Какими-то окольными путями, порой и вовсе проникая через окна. Учитывая же, что бой шёл отнюдь не на первом этаже…

Блок. Свод по клинку. Отскочить. И вот уже короткие клинки Рауля, одного из сопровождающих его в этом посольстве, вскрест врубаются в тело очередного врага, едва ли не отделяя голову того от тела. Пинок ногой, чтобы высвободить завязшее было оружие… а заодно отшвырнуть брызжущего кровью мертвеца к его соратникам. Подобное должно было пронять даже местных. Особенно местных… Или не совсем местных, ибо у Винченцо уже зародились определённые подозрения. Вот только успеть бы их высказать хозяину этих мест! Мертвецы ведь, как правило, неразговорчивы, он это много раз проверял, постоянно пользовался этим их свойством.

Стук в дверь, Сильный, громкий… И голос, говорящий на латыни с заметным акцентов, но знакомый. Марко Стефанович, один из придворных князя Зеты.

— Откройте! Мы пришли помочь! Здесь только стража господаря! Остальные, напавшие на вас, перебиты или отступили.

— Отпирайте, — рявкнул Винченцо Раталли, обращаясь… к кому угодно из оставшихся рядом с ним воинов. — Они ж всё лезут и лезут! Не отобьёмся.

Рукотворный завал перед дверью разобрали чуть ли не в мгновение ока. И вот уже в открывшуюся дверь хлынули именно те, на кого Раталли надеялся — стража господаря, причём с ходу атаковавшая их противников. Те, к слову сказать, продолжали бросаться на посольских, стремясь во что бы то ни стало добраться до них, выполнить полученный приказ.

Выполнить во что бы то ни стало. Это означало одно — по их души пришли отнюдь не наёмники. Иные, совсем иные воины, готовые даже на последнем издыхании, в вспоротыми животами и волочащимися по полу кишками бросаться в последнюю атаку. Фанатики. Вдобавок умелые воины, чьё мастерство пусть и уступало прошедшим множество войн бойцам Раталли, но не так уж сильно.

У них был шанс выполнить отданный приказ, но они не успели. Теперь же умирали в тщетных попытках его выполнить. Они… Раталли не понимал пока, кем являлись его несостоявшиеся убийцы но очень хотел это выяснить. Другое дело, что их хозяин наверняка тайной не являлся. Ищи, кому выгодно! Выгодно же было исключительно той стороне, что была совершенно не заинтересована в союзе Италии с Зетой, пусть стоящей на пороге потери самостоятельности, но пока ещё держащейся на краю пропасти, стремящейся ухватиться за чью угодно протянутую руку помощи. Османская империя… А раз случилось это самое нападение, то его, Раталли, посольство, оказалось полезным. Просто так на подобный шаг приближённые султана Баязида не пошли бы, должны были существовать весомые основания. Тут стоило подумать… не только самому Винченцо, само собой, а тому… тем, кто его сюда отправил. Только ни они, ни он сам не рассчитывали на такое быстрое и решительное противодействие.

Напавших уже добивали, даже не стараясь взять в плен. Можно было бы попробовать вмешаться, но… Раталли не хотел сейчас рисковать, предпочитая смотреть за происходящим со стороны. Зато не забыл спросить у Паскуале Калоджеро, морщащегося от боли из-за сильного ушиба колена, получено уже в самом конце. Удар не пробил понож, но оставил большой кровоподтёк, а может и повредил сустав.

— Сколько?

— Больше трети нашего посольства. Ещё много раненых. Сам видишь, Джузеппе и Отто уже ими занимаются. Хвала небесам, есть с собой этот опийный настой, иначе…

Раталли понимал, что было бы «иначе». Аккурат то, чего он насмотрелся во время минувшее, когда любое требующее скорейшего вмешательства настоящего врача ранение могло привести к смерти просто из-за избытка боли. Теперь всё изменилось, да и снимающая боль настойка была обязательной в любом, самом малом отряде итальянских войск. Равно как и жуткие кары за использование её не по назначению. За употребления опия одним из своих солдат Борджиа в лучшем случае спускали шкуру со спины плетьми, да ещё и солью могли присыпать. Тем же, кто продавал… Известность короля Италии как мастера-отравителя появилась не на пустом месте — уж Винченцо Раталли знал это лучше многих. Вдобавок видел действия различных ядов из собрания великого магистра тамплиеров. Принцип был прост и выражался в следующих словах короля: «Продаёшь отраву — от отравы и подохнешь!» Демонстрация же агонии отравленных продавцов опия тем, кто этот самый опий у них покупал… Бывший кондотьер, нынешний посол и магистр Ордена хорошо понимал, что более пробирающей до костей причины больше не притрагиваться к дурманящему разум составу и придумать вряд ли получится. Хотя продавцов было мало, очень мало… и число их «почему-то» не возрастало, несмотря на высокую цену опия. Продажа только и исключительно короне, только для лекарств на его основе. Несколько десятков османских, мамлюкских и мавританских торговцев, корчащихся в агонии на римских и не только площадях — для них Чезаре Борджиа добавил публичности — вызвали немало криков в других странах. Однако… а когда великому магистру тамплиеров было не плевать на крики магометан? Вот именно.

Меж тем стража господаря добила последних. Оставалось лишь позаботиться о раненых, ну а похороны убитых — они всё равно не теперь. Разве что порадоваться, что и в этот раз ангел смерти пролетел мимо, может не заметив, а может решив немного подождать. Смерть, она такая, никого не минует… к огромной печали. Винченцо, как и большая часть ему подобных, прошедших через множество сражений, знал это даже слишком хорошо. И очень хотел сохранить хотя бы тень надежды, что получится задержаться на этом свете лет хотя бы пятьдесят-шестьдесят. Большой срок по его представлениям!

— Роман, Драгутин!

Оба, к счастью, были живы и практически невредимы. Лёгкая рана первого представляла собой лишь царапину на боку, в то время как второй и вовсе оказался не задет. Сербы, из числа выкупленных у османов ещё тогда, в обмен на жизнь брата Баязида II, Джема. Их не зря включили в число отправляющихся вместе с Раталли сразу по нескольким причинам. Знание местного языка? Несомненно, но оно было лишь самым очевидным и не самым главным. Так говорил Чезаре Борджиа, а не верить ему в таких делах Раталли давно уже разучился. По словам Борджиа, главная ценность что Драгутина, что Романа состояла в умении понимать происходящее в Зете, а к тому же посоветовать в случае неожиданностей, как лучше действовать. Именно посоветовать, поскольку решение принимать должен был исключительно Раталли. Только отмахиваться от советов… о таком Винченцо и не помышлял.

— Что прикажете, магистр?

— Что тут происходит, Драгутин? — змеёй прошипел магистр, прихватив советника за шиворот. — Кто эти наёмники османов, почему их так много, как они тут вообще оказались? И тише говори, не хочу, чтобы нас слышали.

— Я сейчас покажу.

Вежливо освободившись от хватки командира, младший рыцарь Ордена Храма подтащил одно из тел, после чего при помощи кинжала оголил нижнюю часть тела и при помощи кинжала же продемонстрировал, приподняв оную, часть тела, отличающую мужчину от женщины.

— Смотрите, магистр, он обрезанный. А лицо, волосы, глаза… не осман, не мавр, не мамлюк или ещё кто. У других будет то же самое. Нас навестили янычары. Я ответил на один ваш вопрос. Два других… только мысли. И не нужно здесь. Опасно. Стены имеют уши, да, но тут не только стены.

Короткие фразы, резкий и грубый акцент… Но Драгутин, когда требовалось, чтобы его понимали, чаще всего разговаривал именно так. Чужие языки давались ему не очень хорошо, однако серб, хлебнувший не только плена, но дважды чуть не до смерти забитый за попытки побега, был человеком упорным. Потому не только воевал под знаменем освободивших его, но и всеми силами старался двигаться вперёд…. И вверх. Отсюда и достигнутое положение уже младшего рыцаря в Ордене вкупе с возможностью через некоторое время стать и большим, нежели теперь.

Что до янычар, так он почти сразу понял, кто именно напал, просто говорить раньше времени не видел смысла. Зато теперь, когда сражение закончилось, пришло время не мечей, а слов. Роман, с которым он сдружился ещё там, в плену, тоже многое мог порассказать. Пока же…

— Тогда попробуй не узнать, так послушать, что будут говорить эти вот, — Раталли ожёг взглядом стражников господаря. — Я поговорю со Стефановичем. Может быть что-то расскажет.

Сразу поговорить с Марко у Раталли не получилось. Беготня, суета, дополнительная охрана, чтобы во второй раз до посольства короля Италии уж точно не добрались. Многочисленные извинения от самого Стефановича и других придворных господаря, ниже по значимости и влиянию. Обещания, что завтра сам Георгий Черноевич вновь примет посла и обязательно продолжится не завершённый прошлый раз разговор… Ожидаемо, но в то же время и немного печально. Винченцо осознавал — при дворе господаря кишат купленные султаном, им же запуганные, а также те, кто просто предпочитал прикрывать глаза и не вмешиваться, не веря в то, что Зета продержится хотя бы несколько лет, не говоря уж о более долгом сроке. Слишком несоизмеримы были силы маленького осколка Сербии и целой империи. А потому магистру предстояло быть не просто умным и хитрым, но ещё и очень осторожным. Если за его головой — отделённой от тела или нет, говорящей или безмолвной — началась такая охота, то даже для простого выживания предстояло потрудиться.

Зета… Когда некоторое время назад Раталли узнал, куда именно ему придётся направиться во главе посольства, то сначала удивился, затем рассмеялся… в итоге же схватился за голову, поняв, какой сложности задачу ему предстояло решать. Чезаре Борджиа никогда не ставил перед собой малых задач, стремясь из любой ситуации получить всё возможное и даже из камней выжать родниковую воду. Только сам король не мог оказываться одновременно в нескольких местах, да и очутившаяся на его голове Железная корона не позволяла совершать кое-что из того, что можно было делать раньше. Зато имелись доверенные люди, в малое число которых входил и он, Винченцо Раталли.

Признаться, он почти ничего и не знал о том княжестве, куда его вознамерился послать король. Слишком малую значимость оно имело, да и то разве что для Османской империи и Венеции, с которыми граничило. Но пришлось изучать, причём начиная ещё с тех времён, когда существовали такие государства как Дукля и Рашка, последнее из которых, освободившись от влияния Византии, стало Сербским королевством. А первое… Дукля тоже вырвалась из «объятий» Константинополя, проливая реки крови. Далее были сложные отношения двух родственных по населению стран, в результате слившихся в единое целое. Раскол, снова отдельное существование, но с учётом общих интересов… И печальное событие, приведшее к краху как Сербии, так и более мелких союзных государств после битвы с османами на Косовом поле.

Вот тогда и начался закат Зеты и не только, он же распад и постепенное завоевание османами с одной стороны и Венецией с другой. Да и Венгрия подсуетилась, поглотив Белград и немалое число других городов. Впрочем, в сравнении с османскими завоевателями поглощение кусков венецианцами и венграми являлось куда меньшей бедой для тех, кто обитал на этих землях. Не зря же в ту самую Венгрию со временем бежало огромное число сербов, образовав целое сословие так называемых «граничар», ставших некой порубежной стражей, первым поясом защиты от растущих аппетитов Османской империи.

Однако, к Зете то относилось скорее косвенно. Хотя… В любом случае, к середине нынешнего века немалая часть княжества оказалась подвластна Венеции. Верхняя же часть, преимущественно горная, сохранила независимость и более того, опиралась как раз на Венецию в противостоянии туркам. Господарь Зеты, Стефан Черноевич, приходившийся нынешнему родным дедом, довольно успешно противостоял тогдашнему султану, сохраняя власть над землями и порой даже пытаясь продвинуться на прежние рубежи. Хороший тогда был правитель у княжества… Был, но умер.

Пришедший же ему на смену сын, Иван Черноевич, начал правление с того, что попытался напасть на… Венецию. На того из двух соперников, который был при любом рассмотрении менее опасен, на землях которого новых подданных уж точно не продавали в рабство, девочек не насиловали и не продавали в гаремы «любимой пятнадцатой женой» и не отрезали яйца мальчикам, готовя из тех евнухов. Ума у князя Ивана было гораздо меньше, чем у его отца. Потом, правда, не то советников послушался, не то сам начал немного использовать разум… Примирился с Венецией и даже воевал в союзе с республикой против османов. Воевал… и в результате этих совместных действий освободил от османов земли Герцеговины. А затем вновь рассорился, теперь уже с родственниками жены из-за того, кто какой частью освобождённых земель будет править. Опять здравый смысл уступил иным чувствам. Снова это привело к бедам, теперь уже более серьёзным. Султанские войска, воспользовавшись кровавой сварой, хлынули сперва в Герцеговину, а затем и в саму Зету, опрокидывая ослабевшие после междоусобиц войска защитников. Незадачливый господарь… бежал в Венецию.

Казалось, это должно было хотя бы частично прибавить ума человеку. Так? К сожалению для самого Черноевича, его семьи и всего княжества Зета такового не произошло. И это несмотря на то, что фортуна Ивану благоприятствовала.

Как именно? Смерть султана Мехмеда II и последовавшая за ней по сути междоусобная война между возможными наследниками престола. Османам было не до Зеты, и Черноевич, не без помощи венецианцев собравший войско и поддержанный венецианским же золотом, вновь сумел не просто войти на земли княжества, но и занять прежнее положение. Население, что и неудивительно после пары лет хозяйничанья в Зете турок, встретило старого-нового правителя как освободителя, всячески помогая и поддерживая. Казалось бы, укрепляйся, пользуясь поддержкой венецианцев, пытайся опереться и на других, кому турки были совсем не друзьями… Но нет, Черноевич и тут показал себя не самым умным человеком и малосостоятельным правителем. Он начал лебезить перед султаном Баязидом II, признав свой частичный вассалитет и не только это.

Поганец стал торговать своей семьёй, чем уже показал слабость и готовность предать и продать кого угодно. Отправил своего младшего сына к султану в качестве заложника, а дальнейшая судьба Станиша — так звали младшего сына господаря — была весьма печальной. Османы с давних времён славились тем, что посланных слабовольными правителями заложников превращали в лишённые воли и гордости создания. Там, в Османской империи, Станиша быстро заставили принять ислам под именем Скендербека. По слухам, принял он не только ислам, но и кое-что со стороны своей задницы, но тут свидетельств не было. Зато и подозрений хватало, особенно учитывая почти повсеместное распространение среди османов и прочих мавров того самого содомского греха.

Это случилось более десятка лет тому назад, но совершенно не забылось среди жителей княжества — как знати, так и простого народа. Да и попытки Черноевича заискивать одновременно перед Османской империей и Венецией не могли остаться незамеченными. Слишком были открыты, очевидны для любого наблюдателя, умеющего немного думать. Слуг двух господ никто не любит, а если они ещё и слабы, то… их рано или поздно готовятся поменять. Правда поменять просто не успели, ибо Иван Черноевич умер. Вот ему то на смену и пришёл старший сын по имени Георгий, который до сих пор сидел на престоле в Цетинье, едва-едва удерживаясь на нём.

Особенно печальным было понимание того, что из трёх сыновей Ивана Черноевича — Георгия, Стефана и Станиша — лишь первый хоть как-то подходил как господарь Зеты. Судьба младшего, так и продолжавшего находиться заложником у турок, была известна всему княжеству. Средний же, Стефан, не слишком старательно скрывал, что желает занять трон брата, опираясь исключительно на милость султана Баязида II.

Что же старший? Продолжал кланяться и улыбаться сразу всем сильным мира сего, кто был заинтересован в Зете: султану, венецианскому дожу… теперь и королю Италии вкупе с понтификом, поскольку почуял их серьёзный интерес к делам княжества. Потому и посольство Раталли было принято со всем почётом, и встреча с господарем состоялась быстро, и насчёт торгового договора между Италией и Зетой стоило только упомянуть. Зато касаемо договора иного, оборонительного, понятно против кого направленного…

Винченцо, тем более руководствуясь полученными от Чезаре указаниями и советами от помощников-сербов, понимал, что главная причина колебаний Черноевича — страх. Страх первым делом перед султаном Баязидом, который уже готовился напасть на Венецию, а по дороге войско без особых сложностей могло раздавить и войска Зеты. С ними, войсками, дела обстояли неважно. Хватало — для маленького княжества, конечно — желающих сражаться, но вот качество оружия и доспехов, количество боевых коней и крепость замков да городских стен… Про артиллерию вообще вспоминать не стоило из-за почти полного её отсутствия, равно как и обычного огнестрельного оружия. И предательство, которое цвело пышным цветом, подкармливаемое османским золотом, обещаниями и османскими же угрозами. Раталли знал, что тут нужно было делать, что бы сделал его король и великий магистр. Но этот… Георгий — совсем другое дело. Он даже явного доброжелателя османов, своего родного брата никак не ограничивал ни в свободе перемещения, ни даже в возможности встречаться с самыми разными людьми, многие из которых были открыто враждебны нынешнему правителю княжества. Такой глупости Раталли понять до конца так и не мог, хотя искренне пытался. Ведь поняв, как думает господарь Зеты, легче добиться желаемого на переговорах.

И вот оно, случившееся нападение. С одной стороны, удайся оно, и вряд ли Чезаре Борджиа послал бы второе посольство вслед за первым, не будучи уверен в том, что его вновь не перебьют. С другой — теперь ему, Винченцо, будет куда легче навязать господарю Зеты если и не оборонительный союз, то нечто на него похожее. Не зря Чезаре снабдил его в дорогу добрым десятком разных договоров, от наиболее желаемого до едва-едва приемлемого. Сейчас же имелись шансы воплотить в жизнь что-то из верхней их половины. Для начала хватит и этого, а потом… Потом всё будет зависеть от разумности Георгия IV Черноевича. Хорошо, если сын окажется разумнее отца и братьев. Иначе… Но тут уж дело не его, а Чезаре. Король он, ему и решать, что делать с другим государем.

Сейчас же Винченцо ждал, что скажут люди, кого он послал разузнать о том, что говорят в крепости по поводу попытки янычаров убить посла Италии со всеми сопровождающими. Это также было важным. Порой из слухов и случайных обмолвок можно очень многое понять. Понять, а затем действовать. Кто знает, может быть кому-то в княжестве придётся и умереть. Не сразу, не напоказ, а от тех «естественных причин», в которых так хорошо разбирается «аптекарь ада», как втихомолку называли Чезаре Борджиа его враги. И наиболее вероятным «гостем в рай», по выражению всё того же Борджиа, мог стать Стефан Черноевич, брат господаря Зеты…

Глава 3

Неаполь, май 1495 года

Неаполь… Древний и славный город с богатой историей, в недавнем прошлом столица самого крупного итальянского государства. Теперь же всего лишь одно из звеньев «золотой цепи», подвластной Изабелле Католичке. Вот в этот город извилистая линия жизни привела и меня, поскольку воплощаемые планы не то чтобы требовали, но намекали на желательность присутствия там.

Именно в Неаполе временно находился Гонсальво де Кордова — лучший, пожалуй, военачальник среди подданных Изабеллы Трастамара. Он и должен был стать командующим испанской частью союзных войск в неотвратимо надвигающейся войне. Помимо него, прибыл и глава госпитальеров Пьер д’Обюссон, которому и вовсе не светило отвертеться от самого непосредственного участия в заварушке с османами. Больно уж хорош и удобен был Родос в качестве одной из главных баз нашего флота. Крит, Кипр, иные, более мелкие острова, подвластные Венеции — это немного не то. Те ещё союзнички, доверие к которым болтается приблизительно на уровне плинтуса, стремясь упасть ещё ниже. Прошедшая война с французами это во всей красе продемонстрировала.

Пока же можно было просто прогуляться — пусть и в сопровождении нехилой такой охраны — по улицам Неаполя, малость расслабиться, заодно и Бьянку немного пошпынять, благо она предоставила шика-арный такой повод. Собственно, именно это я сейчас и делал.

— Вот вроде бы умная девушка, воительница, с недавних пор целая герцогиня Форли… А понять простейшие стремления, движущие некоторыми хитрыми созданиями, так и не удосужилась, — за словами последовала имитация подзатыльника, от которого Бьянка уворачиваться даже не пыталась, лишь виновато вздыхая. — Ты же эту начинающую интриганку не первый месяц знаешь, неужели не могла сообразить?

— А кто бы мог? — проныла воительница, сейчас пытающаяся прикинуться ветошью. — Я же привыкла, что она постоянно рядом бегает, вот всё обо мне и узнала. Совсем всё. И что пить мне много не нужно, что я тогда плохо помню и плохо понимаю. Праздник ещё этот.

— Праздник, ага, куда ж без него. Он почти месяц тому назад был, а всё как было, так и есть. Хорошо ещё отец не узнал, что с некоторых пор происходит в отдельно взятой спальне славного города Рима. Представляешь себе громкость крика, который будет им издан и на кого он окажется направлен? Придется тебя, горе ты моё, всюду с собой таскать, чтобы тебя… Нет, пытать, бросать в темницу и тем более убивать точно не станет, ибо знает меня и то, как к тебе отношусь. Но вот насчёт совмещения плётки и твоей задницы — тут уже стоит опасаться. Будешь потом с неделю спать на животе и передвигаться осторожным шагом.

— У-у…

— Именно так. А то и не одна таким образом пострадаешь. Отцы, они частенько стоят на страже «девичьей чести» своих дочерей. Хотя в подобных случаях сторожи не сторожи… всё едино без толку.

Кивает в ответ, демонстрируя вину и раскаяние… которые если и есть, то в дозах микроскопических. Оно понятно, не в первый раз эта тема в разговорах всплывает. И с ней и с этой… переживающей гормональный взрыв девицей по имени Лукреция. Затейница, чтоб ей пусто было! Праздник, ага, тот самый день рождения, как раз после окончания официального приёма. Весьма ранним утром меня, уж не помню по какой причине, понесло к сестрёнке. Вроде бы хотел уточнить какую-то мелочь по поводу намеченных ближе к концу месяца мероприятий с её обязательным участием или что другое… не суть как важно. Важным же было то, что, а точнее кого я обнаружил в комнатах юной Борджиа.

Бьянка де Медельяччи, только-только официально получившая титул герцогини Форли, и в честь этого ещё ближе к ночи накушавшаяся до изумления и ярких алкогольных галлюцинаций. Та самая, которую Лукреция возжелала доставить до отведённой ей комнаты на предмет проспаться, мотивируя сие беспокойством за состояние самой-самой лучшей своей подруги. Доставила, но, как оказалось, не только. Оказавшаяся открытой дверь — это ладно, дело житейское. При той охране, которой были напичканы все места, где я и иные Борджиа обитали, беспокоиться по поводу открытой двери… не стоило. К тому же это разве что я параноик, предпочитающий запирать на замок или задвигать засов изнутри, другие… редко разделяли подобную тягу. Не в обычаях местных оно, право слово. Зато открывшаяся картина…

Понятное дело, что к моменту моего появления никаких сцен вида «18+» уже не наблюдалось. Наличествовала лишь спящая мирным посталкогольным сном боевая подруга и уже проснувшаяся сестрёнка, перебирающая заметно отросшие волосы бывшей наёмницы. Кстати, отпущённые под её влиянием, точнее нытьём и просьбами. И, что характерно, завидев мою персону, пребывающую в состоянии неслабого такого офигения, Лукреция разве что плечиками пожала. Дескать, предпохмельное чудо тут совсем не при делах, всё исключительно её инициатива.

Вот и что тут можно было поделать? Думать надо было немного раньше. Мне думать, само собой разумеется. Знал ведь о явных и однозначных пристрастиях Бьянки к прекрасной половине человечества, равно как и о том, что в выпившем состоянии она в лёгкую забывает, кто именно из девочек находится у неё в кровати. Касаемо же Лукреции тоже мог догадаться. Если уж это целеустремлённое создание избрало образцом для подражания бывшую наёмницу да ещё и постоянно проводила с ней время, то неудивительно, что было принято решение стать ещё ближе во всех смыслах этого слова. Вот и сблизились.

Разумеется, сообщать что «отцу», что Ваноцце я даже и не думал, ограничившись вставкой фитиля по самое не балуйся обеим участницам, но в первую очередь Лукреции. Только вот… ни черта не помогли словесные вразумления. Сестрица, приобщившаяся к делам амурным, пусть и в «розовых тонах», не собиралась ограничиваться единственным случаем. Оставалось рассчитывать лишь на то, что ситуация не будет столь запущенной, как в случае с Бьянкой. Ну и периодически «тыкать сестрёнку палочкой» на предмет желательности обращать внимание на парней. Естественно, из числа тех, которые что-то из себя представляют, а не разных уродов и приближённых к этому состоянию души. Увы, таковых всегда было в избытке, в том числе и среди семей правителей. Покойный Карл VIII тому яркий пример, земля ему гвоздями.

Саму же Бьянку… А что тут вообще можно было поделать? Только отвешивать символические подзатыльники, понимая, что в данном раскладе не она инициатор, совсем не она. Любые же запретительные меры приведут к чему угодно, но не к желаемому результату. Два важных и нужных человека, к тому же из близкого круга… Не-а, не тот случай. Потому и прогуливаюсь по неаполитанским улицам, стараюсь расслабиться, развеяться и вообще переключиться с дел семейных на иные, политические.

Их, политических, хватало с избытком. Тот же Янош Корвин, чей состоявшийся визит в Рим принёс определённые результаты, Оказалось, король Венгрии Владислав Ягеллон уже недвусмысленно так облизывался на оставшуюся под властью Корвина — точнее оставленную как отступное — Славонию, рассчитывая на то, что заступаться за бастарда покойного короля банально некому, а численность войск несопоставима. Зато получив благорасположение Папы Римского и короля Италии, Корвин мог по крайней мере вздохнуть посвободнее — Владислав Ягеллон здраво оценивал ситуацию и не стал бы бросаться очертя голову. Особенно Владислав Ягеллон, с его то откровенно трусоватым характером. Да и фактор императора Максимилиана забывать не стоило. Почуяв слабость венгерского короля, Священная Римская империи охотно отожрала бы в лучшем случае западные области Венгерского королевства.

Ну а про переговоры с собственно Ягеллоном Корвину знать и не стоило. Политика, она штука такая, чрезвычайно порой замысловатая. Зато итог довольно изящно провернутой интриги был на загляденье — теперь мы имели возможность не только усилить войска, задействованные в будущем Крестовом походе, но и открыть новый фронт для нанесения удара по Османской империи, с венгерского направления. А что было восточнее подвластной Корвину Славонии? Правильно, Босния, Сербия, Зета опять же… Славянские земли, не так уж и давно завоёванные и завоёвываемые османами. Земли, население которых оккупантов ненавидело и восставало при малейшей возможности. Самое то для наших целей, если, конечно, правильно разыграть доставшиеся карты. Плюс миссия, порученная Винченцо Раталли, с которой сие доверенное лицо справилось на весьма достойном уровне. Его даже форс-мажорные обстоятельства не смогли остановить. Мда, те ещё обстоятельства!

— Проклятые янычары… И паршивые предатели собственного народа.

— Это ты про нападение на Винченцо? — оживилась Бьянка. — Но всё закончилось хорошо. Он уцелел, а князь Григорий Черноевич после такого был вынужден заключить договор, который тебя, Чезаре, почти устроил. Не оборонительный союз, но твои корабли в порту княжества. Возможность стоянки, ремонта… А на самом деле высадить нужное число солдат в то время, которое ты сочтёшь подходящим. Ещё брат князя, Стефан, скрывшийся после нападения. Он показал этим, что стоял за попыткой убийства посла!

— Всё так, — согласился я с пышущей энтузиазмом подругой. — В какой-то мере это неудавшееся нападение помогло нам. При мало-мальски сильном правителе в Зете это было бы вообще роскошным подарком. Только вот Георгий Черноевич отнюдь не таков. Он слаб, нерешителен, а хуже всего, что, подобно своему отцу, пытается угодить сразу всем. Османам, венецианцам, теперь и нам. Не удивлюсь, если он знал о готовящемся нападении, но предпочёл закрыть глаза как на него, так и на проделки своего брата, чуть ли не открыто прислуживающего османскому султану. Да и бегство Стефана… Его наверняка можно было предотвратить, однако этого делать не стали. Подумай об этом тоже.

Моя спутница призадумалась, я же в это время рассматривал уже не столько сами улицы Неаполя, сколько людей на них. Наблюдать за ними вообще занятие интересное и полезное, многое может подсказать наблюдающему. Вот, например, эти горожане, частью идущие по своим делам, а частью глазеющие в нашу сторону. Ощущается уровень их тревоги, материального достатка, уверенности или неуверенности в завтрашнем дне. Главное уметь подмечать детали, от карманник, срезающий кошелёк у зеваки, смотрящего в сторону нас, окружённых кольцом охраны. Две неаполитанки из числа вполне обеспеченных, судя по одежде и даже украшениям из серебра. Одна из них тычет пальцем в направлении Бьянки. Угу, понимаю, ведь девушка в мужской одежде и увешанная оружием — зрелище весьма и весьма редкое. И множество других, которые спорят, болтают, ругаются, завидуют…

В сравнении с Римом, этим Вечным Городом, Неаполь смотрелся побледнее, равно как и населяющие его жители. Это ни разу не снобизм, а всего лишь констатация факта. Рим уже долгое время не испытывал на себе алчность и кровавую ярость завоевателей в то время как этот город пережил нашествие французской армии Карла VIII Валуа около года тому назад. Пусть кровь давно была отмыта от камней, улетучилась гарь пожаров и все разрушения скрыты… память и последствия в душах всё едино остались. Подобное чувствуется, если умеешь улавливать нечто невидимое, неслышимое, но не становящееся от этого менее значимым. Особенно…

— Султан Баязид захочет раздавить Зету, да, Чезаре? Маленькая и слабая страна, она послужит примером, показывая, что случится с теми, кто хотя бы частично противится его воле. Так и будет?

— Не совсем так. Теперь в княжестве нет ни Стефана, ни части тех, кто слишком явно поддерживал брата господаря. Произошло частичное очищение. Теперь, если у османов были намерения расправиться с княжеством очень быстро, они рухнули. Придется вести осаду крепостей, подтаскивать по горной местности орудия, нести потери в людях и главное во времени. Нет уж, после случившегося княжество хоть и останется целью для Баязида, но вторичной. Сперва Венеция, а уж потом эта «мелкая проблема». Если, конечно…

— Предательство сверху. С самого верха.

Киваю в знак того, что верно мыслит подруга. Черноевичи с некоторых пор стали совсем-совсем не лучшими представителями некогда сильного и благородного рода. Последним достойным представителем был дед нынешнего господаря. И все, баста. Я не был уверен, что Георгий IV Черноевич, получив от султана предложение, которое сочтёт выгодным для себя, не продаст собственный народ так же, как его папаша продал султану своего сына. Рассказ Раталли лишь подтверждал эти самые опасения. Бьянке же отвечаю следующее:

— Если он попробует — это окажется последней его ошибкой как господаря Зеты, а может и во всей жизни. Слишком серьёзные у меня планы на этот последний клочок независимой от османов земли, ранее принадлежавшей очень интересным странам.

— Иногда я тебя не до конца понимаю.

— Зато большинство других почти не понимают. И это хорошо, — улыбаюсь я в ответ на такие слова. — Тем большей неожиданностью становятся для них мои решения. Ну а сейчас… Думаю, пора возвращаться в место, где совсем недавно обитала неаполитанская ветвь Трастамара. Гонсальво де Кордова уже ждёт нас. Да и Пьера д’Обюссона послушать следует. Корабли госпитальеров порой проникают в такие места, в которые даже венецианцы не всегда осмеливаются заглядывать. Вдруг глава их ордена расскажет нам нечто особо примечательное. Например, что-нибудь о планах Баязида II или его полко- и флотоводцев.

Сложно сказать, чьих войск в Неаполе было больше — итальянских или испанских. Официально Неаполь являлся подвластным чете Трастамара, но по сути вокруг него были итальянские владения. Учитывая же союзные отношения между Борджиа и Трастамара, а также мой визит в этот город… получался этакий экзотический коктейль с взболтанными и перемешанными ингредиентами.

Гонсальво де Кордова, князь Ольбии и Сант-Анджело, родовитый испанский аристократ, с юношеских лет посвятивший себя делам военным. Я уже был знаком с этим человеком. Что тут можно сказать, он реально производил впечатление. Внешность обычная для испанца сорока с небольшим лет: сухощавый, подтянутый, резкий в движении и с ощутимой аурой силы и власти. Разумеется, это проявилось не сразу, но… Именно ему Изабелла с Фердинандом во многом были обязаны столь ярким и успешным завершением Реконкисты. Достаточно сказать, что гранадские мавры заметно бледнели и слабели в коленях, стоило им узнать, что войска противника возглавляет именно Гонсальво де Кордова.

Умелый тактик, хороший стратег, он умел бить по слабым местам врагов, но в то же время не надеялся исключительно на них. Сила собственных войск была для этого кастильца в приоритете, да и новаторских методов он сроду не чурался. Чего стоит то же ускоренное внедрение в войска огнестрельного оружия, которое привечали отнюдь не все военачальники. Впрочем, после Итальянского похода армии Карла VIII и того, что во время оного произошло, эффективность огнестрела мог продолжать отрицать только не видящий дальше своего носа… хотя таковых ещё хватало, чего скрывать.

К слову сказать, именно война с французами дала возможность де Кордове подняться ещё на одну ступеньку вверх. Успешные действия полководца на юге Неаполитанского королевства были в должной мере оценены Изабеллой Трастамара. Отсюда и назначение приводить новые земли к полной покорности короне и присматривать за ними на первых порах. Титул вице-короля прилагался, пусть и было сказано, что лишь на время «переходного периода». И вот опять… Не успело умолкнуть эхо одной войны, как на пороге стояла другая, с новым и не менее опасным противником.

Я ничуть не сомневался, что Гонсальво де Кордова будет тщательнейшим образом изучать союзные его стране войска. Особенно то, что касается новых тактических приёмов. Не зря же информаторы — добровольные и купленные — приносили в клювиках известия, что испанский генерал и вице-король не просто собирал все сведения обо всех сражениях, где поднималось знамя Борджиа, но и пытался составить что-то своё на этой базе. Интересно, чего уж. Репутацию гения позиционной войны, заработанную де Кордовой в минувших сражениях, в сторону отбрасывать никак не стоило. Вот и постараюсь поучиться у мастера своего дела. Ага, именно поучиться, потому как здраво оцениваю собственные возможности. Я то опираюсь на опыт времён грядущих, используя уже готовые наработки. Зато де Кордова в этом плане сам творец. А творцы — народ особенный, порой им в голову приходит такое, что очуметь не встать. Вот на такой случай и стоит всегда быть начеку, чтобы с самого начала перехватить нечто действительно ценное и стоящее. Ну и надеяться, что имеющегося багажа знаний хватит на то, чтобы отличить гениальные озарения от того, что пойдёт непосредственно «в топку».

* * *

Бывшие королевские, а сейчас «всего лишь» вице-королевские апартаменты внушали, впечатляли и поражали. Чем именно? Да роскошью, чтоб ей пусто было! Той самой, особенно ценимой в итальянских государствах, но не слишком понимаемой лично мной. Побывать в такой атмосфере раз этак несколько, появляться время от времени — это не вопрос, это нормально. Зато жить так… подобное меня не слишком сильно привлекало. Я ещё личные покои в замке Святого Ангела велел обставить без лишней помпезности, а уж когда, после возложения на голову Железной короны, появилась возможность развернуться более широко, и другие места удалось перевести в более… а точнее менее вычурный стиль. Поменьше золота и религиозной тематики, побольше стали, произведений искусства и резьбы по дереву и камню. Пусть несколько более тёмные тона, зато куда более внушающая атмосфера. Впрочем, это было исключительно моё мнение, а оно у каждого разное. Видимо, Гонсальво де Кордове нравилась прежняя обстановка, его право.

Сейчас всех находящихся в комнате — меня с Бьянкой, Пьера д’Обюссона, Гонсальво де Кордову и его советника по делам артиллерии и фортификации, инженера Педро Наварро — интересовали последние сведения, доставленные шпионами госпитальеров. Об этом и говорил их великий магистр.

— Кемаль-реис собирает под своим флагом лучшие корабли Османской империи. Великий визирь Коджа Дамат Давуд-паша с ведома султана делает все, чтобы флот превосходил венецианский не только числом, но приблизился к нему по умению и оснащённости. Кемаль-реис надеется собрать более полусотни галер-кадырг, под три десятка галиотов и до двух сотен малых гребных судов.

— Никто не считает флот османов слабым, д’Обюссон, — процедил де Кордова, хмуро взирая на окружающий мир. — Пусть идут хоть к Родосу, хоть к Кипру или Криту… Высаженные войска завязнут под стенами крепостей, а флот будет разбит нашими объединёнными с венецианцами силами.

— А они туда не отправятся, это лишь видимость, — последовал ответ главного госпитальера. — Шныряющие по морю близ этих островов быстроходные корабли только путают, водят в заблуждение. Османские войска скапливаются в других местах, без лишнего к себе внимания.

— Где?

— Рядом с той частью побережья Адриатики, которое близко к Ионическим островам. Султан решил ударить по этим важным для Венеции землям, которые давно мешают его империи. Баязид уверен, что собранный флот будет сильнее венецианского. Намного сильнее! И что даже если республику поддержат другие христианские страны, то и этого окажется недостаточно. Вы же понимаете, с некоторых пор он не беспокоится, что окраины его империи взбунтуются. Знамя восстания… умерло и похоронено.

Это в мой огород камешек прилетел, насчет сводного братца султана, Джема. Плевать. Отыгранная карта, единоразово использованная и сброшенная в утиль на веки вечные.

— Крепости на островах продержатся достаточное время. Единственная возможная проблема — нормально обеспечить соединение союзных флотов. Предлагаю Мессану или Сиракузы как порт, куда должны будут прибыть итальянские, испанские и ваши, д’Обюссон, корабли. А как туманную завесу используем необходимость приструнить пиратов Магриба. Это достаточно серьёзная цель, для решительной и быстрой победы над которой действительно требуются совместные усилия нескольких флотов. Ну а потом, когда корабли будут собраны в одном месте, а турки сделают первый ход… Тогда Александр VI, викарий Христа, сразу же огласит буллу «О Крестовом походе», текст которой давно подготовлен и выверен до последней буквы. А уж оратор из моего отца превосходный!

— Неприкосновенность границ, — понимающе кивнул де Кордова. — Во время Крестового похода тронуть ту страну, которая в нём участвует не символически, значит получить не просто отлучение от церкви… Прости меня, Господь, но многие понтифики им пользовались слишком часто и не всегда заслуживающе. Оно потеряло силу, которую имело изначально.

И пауза, во время которой испанский генерал испытующе так посмотрел на меня. Ждёт ответной реакции? Пожалуй. Тогда не стоит его разочаровывать.

— Всякое бывало. Однако Его Святейшество Александр VI, как мы все знаем, во время войны с Францией даже при действительно грозящей Святому Престолу опасности не стал смешивать духовное и личное, не объявил об отлучении Карла VIII Валуа и его полководцев. Хотя мог бы.

— Савонарола…

— И вся его собачья свора, д’Обюссон, — подтвердил я. — Безумец, считающий себя Гласом Господним и его не менее неразумные братья из доминиканцев и прочих, строящие «царство божие», но построившие за ничтожное время в Ливорно все круги ада. Теперь некогда прекрасными землями пугают даже детей. Гноящаяся язва среди древних жемчужин италийских земель… Однако, мы сейчас не о Савонароле говорим. Война с Османской империей, усиленная объявлением Крестового похода — вот основная забота всех нас, тут собравшихся, равно как и отсутствующих союзников. Если задачи флота ясны и заключаются в ослаблении османского, то вот об армии стоит задуматься.

Как испанцы, так и госпитальер понимали, к чему я веду. Направление основного удара или, на крайний случай, нескольких таковых. Стоило учитывать, что особенности здешней логистики банально не позволяли быстро перебрасывать войска из одной точки мира в другую. Наиболее быстрыми путями сообщения были водные, как бы забавно это не прозвучало. Не в последнюю очередь поэтому флот был так важен и нужен, а наличие протяжённой прибрежной линии соответственно позволяло куда легче манипулировать резервами и ресурсами. Не зря, ой не зря Венеция почти все силы бросала первым делом на установление контроля над островами и поддержание оного. Понимала республиканская верхушка их выгоду как в торговом, так и в военном планах, не говоря уж о столь крупнокалиберной штуке как геополитика. Да и тот факт, что Османская империя скалилась, многократно воевала с Венецией, но так многие века и не смогла сломить могущество сего итальянского государства, многое значил.

Карта… Достаточно было посмотреть на карту, отражающую территориальную принадлежность земель средиземноморья, чтобы сделать вполне логичные выводы. Все острова в Адриатике, Ионические острова, Крит, Кипр… По сути эти владения венецианцев представляли собой цепь, обвившуюся вокруг османской шеи. Стратегические возможности при наличии большого и сильного флота ошеломляли. Османскому флоту надо было сильно постараться, чтобы действовать не напролом, а хотя бы с минимальным эффектом неожиданности.

Шутки шучу? Вовсе нет, тут всё более чем серьёзно. Крит, союзный по большей части Орден госпитальеров, окопавшийся на Родосе, и венецианские же острова в Эгейском море — не все, к сожалению, но и части хватало для создания туркам дополнительной головной боли — представляли собой крупноячеистую, но таки да сеть, перекрывающую выход на стратегический простор. Значение расположенного восточнее Кипра также не стоило недооценивать. Вклинившийся между Мамлюкским султанатом и азиатской частью Османской империи, своим положением венецианский остров позволял владельцам играть на противоречиях двух мусульманских правителей — в случае очередного конфликта султанов поддержка Венеции нужна была тем и тем, да и за нейтралитет готовы были платить щедро — и тем самым усиливал республику ещё сильнее.

Это я ещё помалкиваю про те самые Ионические острова, ценные и сами по себе, не говоря уж про связку оных с другими омываемыми со всех сторон морскими волнами клочками суши с венецианскими крепостями на них. Они ж не только часть «цепи», позволяющей отслеживать любые телодвижения османских флотоводцев, но и нечто большее — в сочетании с балканскими владениями Венеции Ионические острова представляли собой почти идеальный плацдарм для нанесения сходящихся ударов. Ага, по той части территории империи, на которой проживали те, кто ненавидел её люто и бескомпромиссно. Те самые южные славяне, сербы и близкородственные им, вечная заноза в заднице османов аж вплоть до последней трети XIX-го столетия. Венецианские дожи были мужиками понимающими, а оттого всегда имели в виду подобный вариант развития событий. Почему не воспользовались толком? А вот это тайна великая есть… Возможно, из-за дурацкой системы республиканских «сдержек и противовесов», а может и иные расклады. Право слово, не знаю, я в эту кухню хоть и вникал, но именно что в нынешнюю, а не на много лет тому вперёд. Высокооплачиваемому киллеру по прозвищу Кардинал, несмотря на весь интерес к истории, не было особого дела именно до старовенецианских ребусов.

— Многое будет зависеть от того, пошлёт ли Господь нам победу на море, — вздохнул де Кордова. — Если да, то мы сможем высаживать войска в нужном нам месте, у османов не будет возможности воспрепятствовать этому. При неполной сохранности флотов у нас и у них придётся подыскивать нужное время и выжидать удачного стечения обстоятельств. При поражении…. Останется лишь ударить со стороны Венгрии.

— Мной составлен список крепостей османов и их слабые места. Каждой из них, Ваше Величество, — напомнил о себе Педро Наварро, выкладывая на стол даже не свиток, а целую стопку бумажных листов, исписанных мелким, но вполне разборчивым почерком. — Я прошу вас уделить результату моего напряжённого и долгого труда внимание.

— Ещё как уделю, — обнадёжил я наваррца, на самом деле собираясь изучить то, что мне сейчас передали. — Даже так… Не только слова, но и наброски чертежей, как именно лучше всего будет сокрушить некоторые твердыни. Пороховые заряды, подкопы. А вот артиллерии вы зря не уделяете должного внимания с учётом не столь давних событий.

— Прошу прощения, но… порох, — тяжко вздохнул инженер. — Ваш обстрел Болоньи и Перуджи показал, как много его уходит. И пушки на кораблях, которые Ваше Величество отправляет охотиться за судами магометан. Я опасаюсь нехватки этого важнейшего припаса.

— Понимаю. Но кое-какие работы, что должны исправить ситуацию, уже почти готовы. Однако вернёмся к направлениям ударов. Допустим, что наш флот справится с османским. Каких действий с нашей стороны султан и его приближённые испугаются сильнее прочих?

Призадумались. Ну, помимо Бьянки. Подруга довольно скалилась, наверняка вспоминая ту самую ситуацию со стратегическим взрывающимся сырьём. Оно и понятно, ведь работа по получению нового класса взрывчатки до сих пор ухитрилась оставаться в секрете, что не могло не радовать. Какое именно взрывчатое вещество? Простейшее, а именно тринитроцеллюлоза, более известная как пироксилин. Самое забавное, что как ингредиенты требуются лишь целлюлоза, а также смесь серной и азотной кислот, которые отнюдь не сложны в получении даже при местной элементной базе. Простейшая система… для мало-мало понимающего в химии человека из моего времени.

Проблема, да и то решаемая, лишь в том, что пироксилин раза этак в три-четыре мощнее классического дымного пороха, но и это было делом решаемым. Снижение веса заряда, использование действительно качественных стволов плюс ещё кое-какие «мелочи» и вуаля, дефицит пороха как таковой если и не уходит в историю без права возвращения, то заметно снижается. Пусть взрывчатка иная, но ведь работает. И, само собой разумеется, строжайшая секретность в мастерских, которые этот самый пироксилин производят. Слава богам, что стекающиеся под крыло благоволящего алхимикам монарха, эти деятели привыкли шифроваться и вообще не были склонны к болтовне. Среди подобной публики легче распространять философию «постоянной бдительности» и необходимости держать язык за зубами. Плюс обещание кар серьёзных, неминуемых и несомненно летальных, которые из уст Борджиа звучали более чем убедительно.

Прогресс в сфере технологий… Он был уже запущен, а уж учитывая, что теперь, когда род Борджиа по сути прибрал к своим рукам Святой Престол и не собирался его выпускать из-под контроля, не стоило ожидать какого-либо мракобесия… особенно если в среднесрочной перспективе удастся глубоко и с гарантией похоронить такую штуку как инквизиция. Сложность тут заключалась в ином. В чём именно? Необходимость контроля над новыми технологиями, чтобы они ни в коем случае не попали к тем, кому категорически противопоказаны. Тем же османам и прочим… Нафиг такое счастье!

Меж тем обдумавший услышанное де Кордова распечатал уста и произнёс:

— Если король Италии говорит, что проблема с нехваткой пороха будет решена, то этому можно верить. Крепость слова Чезаре Борджиа успела стать известной.

— Это радует. Тем более, что в скором времени…

Стук в дверь прервал меня на полуслове. Настойчивый такой стук, требовательный. Учитывая же, что у нас тут не абы что, а совещание, то беспокоить по разного рода мелочам не стали бы. И точно. После того как Гонсальво де Кордова на правах хозяина рявкнул нечто, при некоторой доле фантазии могущее сойти за разрешение войти, на пороге появился один из его офицеров. Появившись же, не тратя время на церемонии, выдохнул:

— Флот Кемаль-реиса у Ионических островов. Обстреляны корабли венецианцев, одна галера взята на абордаж.

— И здесь начинается война, — оскалился я, поднимаясь из кресла. — Несколько раньше ожидаемого, но так уж случилось. Значит, теперь наш ход. Вице-король, великий магистр… Вы готовы отдать приказы?

— Их Величества даровали мне такое право, которым я воспользуюсь.

— Родос далеко, — опечалился д’Обюссон. — Но я готов исполнить необходимое.

— Вы нужны здесь, магистр, — покачал я головой. — Видно, так уж суждено, что флот госпитальеров устремится к своему великому магистру, а сам он встанет во главе лишь после оной встречи. Простите, но мы не можем рисковать вашей случайной гибелью в попытках добраться до Родоса. Да и время… оно слишком ценно. Ну а сам я отправляю весть своему отцу, а также властителям Милана и Флоренции. Время пришло. Для всего.

Последние слова поняла лишь Бьянка. «Всё» — это не только объявление Крестового похода, направленного против Османской империи, а также сбор всех возможных союзников, но и нечто большее. Гораздо большее и, разумеется, вновь выламывающееся из всех привычных шаблонов этого времени. Разовый удар прямо в сердце врага. В случае успеха — полного или частичного, не суть — дающий нам на первом этапе войны очень значительное преимущество. А раз так, то мы должны его получить. Что же до очередного «фокуса» от семейки Борджиа — так этому уже вряд ли кто-нибудь удивится. Вот и отправится тайными каналами весть прямиком в Стамбул, туда, где наши люди уже давно готовы, ожидая только отмашки. И пусть всё горит ярким пламенем!

Интерлюдия

Османская империя, Стамбул, конец апреля 1495 года

Можно ли любить город, в котором ты оставил немалую часть собственной шкуры? И это не было метафорой или преувеличением, уж Мирко Гнедич на память не жаловался. Да и спина порой давала о себя знать. Та самая спина, на которой не раз и не два живого места не оставалось после того, как кнуты в руках надсмотрщиков вволю по ней гуляли. За попытки побега, за отказ выполнять приказы, за убийство одного из их братии, которому он зубами перегрыз глотку. Собственно, тогда его должны были казнить, посадив на кол в назидание остальным, но… Спасла османская жадность, поскольку оказалось что именно такие как он, ни за что не готовые смириться с рабской участью, внезапно стали дорогим и ходовым товаром.

Его, захваченного в плен в беспамятстве и каким-то чудом не убитого пленителями, снова продали. Только на сей раз в Рим, где он стал тем, кем быть если не почётно, то и не позорно — воином-наёмником, отрабатывающим свою свободу, полученную как задаток. Войны… неожиданное и чуть ли не по приказу становление частью ордена тамплиеров и столь неожиданный возврат обратно, в Османскую империю. С другим именем, в другом облике, под ложной личиной. Главное же — с обещанием, что представится случай сторицей воздать тем, что его не просто победил и пленил, но и унизил, пытаясь сломать, превратить в говорящее имущество. И неважно, кому именно из поганого османского племени мстить. Он с удовольствием уничтожил бы их всех, а останки бросил на поживу крылатым и четвероногим падальщикам.

К огромному сожалению, Мирко понимал, что именно всех он никак не сможет уничтожить. Да и именно тех, кто причинил боль лично ему… тоже вряд ли. Зато добраться до тех, кто олицетворял собой силу и власть во всей этой стране — такое ему нравилось. Очень нравилось.

Скрип двери прервал его размышления, а появившийся «слуга» произнёс:

— Пришёл почтенный Мустафа Каражоглу, господин. Просит встречи с вами.

— Просит? Это хорошо, Салман. Подай гостю кофе и остальное, я скоро буду.

Поклонившись, названный Салманом вышел. Салман… Такое же лживое имя, как и его собственное, под которым он прибыл сюда, в Стамбул, предварительно показавшись ещё в нескольких городах Османской империи, выдавая себя на не самого бедного торговца со связями по имени Керим Сардак. Понятное дело, что его знание турецкого наречия было не самым лучшим, но этому имелось вполне правдоподобное объяснение в том случае, если бы стали пытаться выяснять причины. Мать из Сербии, третья жена в отцовском гареме, изначально выученный чужой для османа язык из-за небрежения пребывающего в разъездах отца и сложное переучивание. Но… как оказалось, хватило даже имеющегося знания, оказавшегося вполне достаточным. Более двух лет в плену и потом несколько месяцев выматывающего изучения уже там, в Италии, под надзором тех, кто знал турецкий как родной и пытался добиться того же от учеников. А также знания мусульманских молитв, правил поведения, прочих важных и не слишком мелочей. Учили многих… немногие справились.

Немногие, да. К тому же отбирались те, кто в достаточной степени ненавидел всё, так или иначе связанное с османами и другими магометанами. Подобные ему, попавшие в силу судьбы в плен. Похожие на Салмана, он же Болеслав родом из Польши, захваченный крымскими татарами во время одного из набегов и более десятка лет проведший в самых разных местах, от Бахчисарая и Кафы до Каира и Измира. Как две женщины, сейчас изображающие его жён, Мариам и Зульфия, ещё в юном возрасте оторванные от семей и проданные на базарах как мешки с орехами по одному из так любимых магометанами и их муллами выражений. В Италии подобрали самых разных, способных носить создаваемые для них личины. Не все были хорошими воинами, некоторые не были ими вообще. Зато найти среди отобранных тех, кто предал бы… это стало бы очень сложной задачей. На случай же попадания в руки палачей — а в застенках говорят все, если не повезёт умереть от рук перестаравшихся заплечных дел мастеров — имелся яд. Хитро спрятанный, чтобы хоть одно из вместилищ отравы да не нашли.

Пора, ведь пришедшего гостя нужно было заставить ждать в меру, чтобы тот не забыл, кто он и кто его хозяин. Да, именно хозяин, держащий в руках самое главное — саму жизнь Мустафы, повергая того в ужас. Воистину, турку было чего опасаться. Как и двум другим, ему подобным. Трое… Их было трое — тех, кого он, Мирко, схватил за глотку и крепко держал, не выпуская, с помощью доходящего до глубины душ страха и неотвратимости мучительной смерти, от которой могло спасти лишь полное подчинение. А как иначе? Все трое видели, как именно умирают от сразу нескольких ядов, неведомым для них образом попавших в тела других турок, выбранных как пример для показа. Что будет с теми, кто ослушается, не станет выполнять приказы.

Смерть быстрая и мучительная. Смерть медленная и мучительная. Вроде бы от болезни… болезней. Самых разных, никак между собой не связанных. И полнейшее непонимание, ведь кое-кто из умерших никак не мог быть отравлен, ибо принимал все возможные меры против яда, но всё равно умер, причём в названные Мирко сроки. Гнедич же знал гораздо больше того, чем рассказывал запугиваемым магометанам.

Введи других в заблуждение и тем самым стань для них ещё опаснее, чем ты есть на самом деле. Ни сам Гнедич, ни его люди не травили тех, кто умер от одного из ядов рода Борджиа. Здесь работали другие люди Его Величества, о которых он не имел и не должен был иметь понятия. И помимо его небольшого отряда присутствовали и другие. Да, их он тоже не знал, чтобы по тем или иным причинам не выдать даже случайно. Знал лишь, что они есть и делают общее дело.

— Здравствуй, почтенный Мустафа. Да продлит Аллах твои дни, — поприветствовал Мирко довольно известного в Стамбуле торговца съестными припасами. — Как здоровье твоих сыновей, благополучно ли идут торговые дела?

Мягкий голос, радушная улыбка… Со стороны всё выглядело так, будто один правоверный с радостью принимает другого в своём доме. Вот только этот другой чем-то очень сильно обеспокоен и смотрит на первого со смесью страха и ненависти. Впрочем, тоже ничего удивительного, если предположить, что замешан большой долг, отдать который затруднительно, а избежать оплаты никак не получится. В каком-то смысле так оно и было.

— Когда ты отпустишь меня и мою семью, Керим? — простонал Каражоглу. — Я, мой брат, сыновья и племянники, все делают то, что ты приказываешь. Возьми деньги и дай нам уехать.

— Уезжайте, — пожал плечами Мирко, присаживаясь так, как тут было принято, прямо на горку подушек, привычно и уже естественно для себя. — Клянусь бородой Пророка, я не тюремщик тебе и твоим родным.

— Но ты же знаешь… Я не могу.

— Скоро я тебя отпущу. Будешь жить так, словно и не знал меня. Разумеется, получив обещанное. Но сначала… Ты ведь получил право поставлять часть провианта стамбульским янычарам, да? Сниженные цены, звонкая благодарность кому следует. Не разочаровывай своего друга, Мустафа.

Каражоглу закивал, тряся жидкой бородёнкой так, что Мирко не мог не сравнить его с бьющимся в припадке старым козлом. Но страх… он не обманывал, показывая, что этот трясущийся турок полностью в его руках.

— Я доволен. В ближайшие дни к тебе придёт Салман, проверить, качественный ли ты отправляешь товар доблестным воинам, защитникам столицы. А потом, когда сделка будет совершена и все мы удостоверимся в её выгоде… ты получишь лекарство. Для всех. Теперь уходи.

Дважды просить не пришлось. Турок чуть ли не уполз спиной вперёд, кланяясь и поминая милость Аллаха, Пророка и множество иных значимых для правоверного имён. Мирко же, как и подобало личине, им носимой, улыбался, перебирал четки, а также думал, что скоро очередной намаз, который придётся совершать, даже если он уверен, что в доме нет никого лишнего, постороннего. Натянутая им кожа не допускала ни малейшего небрежения, так уж его научили.

Каражоглу был третьим и последним, кто был важен. Последним, кто подтвердил готовность выполнить всё требуемое. И попробовал бы он этого не сделать, будучи абсолютно уверенным, что в крови его и кое-кого из родственников не притаился один из хитрых итальянских ядов, без противоядия к коему он не проживёт и пары месяцев. Признаться, Мирко и сам не знал, был ли что Каражоглу, что другие, отравлен. Ему лишь сказали, как именно следует действовать.

Зато он точно знал, зачем заставил прикованного к нему страхом турка стремиться заключить договор о поставках провизии стамбульским янычарам. Вот в ней яд точно будет! Медленный, действующий далеко не сразу, но уже довольно скоро вызывающий разные болезни, кажущиеся совершенно естественными. К слову, при помощи второго «скованного ядом страха» отрава оказалась в запасах провизии не так давно отправившихся из Стамбула кораблей, которые должны были усилить флот Кемаль-реиса Теперь на части — точно неизвестно, какой именно, учитывая то, что Мирко знал о существовании других отрядов, подобных собственному — судов османов будут больные команды, а может и вовсе часть успеет умереть, тем самым оставляя флот без тех, кто способен делать его таковым.

А ещё… Кое-кому из османской знати, знай они о поступивших как ему, так и другим отрядам приказов, следовало бы помолиться своему Аллаху и как следует. Перед смертью помолиться. Османы почему то успели забыть, что даже в своей столице могут оказаться смертны. Внезапно смертны, да ещё так, что убийце не обязательно находиться рядом. Бесшумно свистнувший арбалетный болт, к тому же с отравленным зазубренным наконечником, убивает ничуть не хуже, нежели клинок. Это даже лучше для прерывающего жизнь, потому что дает ему возможности ускользнуть, если предварительно позаботиться об отходе. Этому их тоже учили!

Тех, кого стоило убить, хватало. Это и янычарский ага, и важные дервиши из числа бекташей… Бекташи, этот суфийский орден, вообще считались покровителями янычар — явления, которое Мирко, подобно многим другим, люто ненавидел. Ведь янычарами становились не османы, а сербы, боснийцы, иные из числа завоёванных народов, причём дети. Дети, отобранные у родителей по праву девширме, будь оно проклято! Их с самых юных лет воспитывали в духе магометанского фанатизма, чтобы они потом убивали тех, кто был с ними одной крови, одного духа… даже не понимая этого, но являясь лучшими воинами османов как раз из-за них… крови и духа. Гнедича и ему подобных успели научить… объяснить, что нельзя ненавидеть самих янычар, которые есть всего лишь жертвы. Жертвы, которых нельзя исцелить, можно лишь даровать смерть. Другое дело те, кто их создаёт, «воспитывает», поддерживает дальнейшее развитие. Поэтому ага, дервиши-бекташи и иные — они должны были умереть. Желательно в мучениях, но сойдёт и просто арбалетный болт в голову или сердце.

Глава 4

Рим, май 1495 года

Родриго Борджиа, сейчас, как ни странно, больше ощущающий себя отцом короля Италии, а вовсе не хозяином Святого Престола, готовился произнести речь, которая должна была стать… Чем стать? Самой важной в жизни? Учитывая то, сколько действительно важных и запоминающихся событий произошло за последнюю пару лет, он в этом уверен не был. Особенно не забывая о том, что могло случиться в будущем. Оставляющим память о нём в веках? Так ни Родриго, ни Чезаре Борджиа уже не смогут забыть, как бы ни пытались. Именно они, отец и сын, воссоздали то, что, как казалось многим, возрождению не подлежит — королевство Итальянское. Пусть пока оно было лишь частью от идеала, но зная волю и жажду власти своих детей, понтифик не сомневался, что как не так давно коронованный монарх, так и те, кто придут ему на смену, никогда не оставят мысли о расширении пределов королевства и его усилении во что бы то ни стало.

И всё равно сегодня был особенный день. Часы отсчитывали последние мгновения перед тем, как он должен был выйти ко всем собравшимся и объявить о том, что и так уже носилось в воздухе Рима — о начале нового Крестового похода, не тех невнятных недоразумений, что были до этого. Ставить целью мятежников-гуситов было… странно. Последние же два действительно крупных, достойные такого названия и направленные против Османской империи… закончились поражениями, причём очень обидными. И не по причине невозможности собрать действительно сильное войско, а по нежеланию большинства участников приложить предельные усилия. Вот и доигрались, не заметив, как заигрались…. По словам Чезаре, весьма подходящим к случившемуся тогда. Пытались сокрушить действительно опасного врага, предварительно не позаботившись о собственном тыле, об отсутствии свар и раздоров участников походов. Вот и получили… В какой-то мере даже повезло, что магометане не были способны объединиться и устроить поход ответный, завоевательный. Не нашлось кого-то вроде монгольского Чингисхана и пришедшего через какое-то время ему на смену Батыя.

Почему Родриго вспомнил об этих двух, крайне далёких от дел и забот Европы? Опять же влияние сына, который, как оказалось, тщательно изучал ещё и историю великого княжества Московского, причём со времён ещё Киевской Руси, не в пример более могущественной, нежели то, что осталось сейчас, даже после сбора немалой части русских земель под властью князя Ивана III. Только вот собранное было искалеченным подобием бывшего ранее, что опять же доказывал Чезаре. Многословно, но краткость тут была почти невозможна. И сводились эти самые доказательства к тому, что любое влияние иных народов на те, которые он называл европейскими, ни к чему хорошему не приводило. А вот ко всякой гадости — дело иное.

Была Византия, она же Рим Восточный. Зато как только стали пусть частично, но перениматься некоторые части взгляда на мир азиатской части империи… Тогда и появилось то, что привело к загниванию, а потом и полному разложению некогда великой страны. Рим же Италийский, Первый и Вечный, хоть и пал как сердце империи, но устоял в более глубоком смысле. Ведь его завоеватели были хоть и не римлянами, но здоровыми людьми, не несущими в себе обычаев вроде любви делать из юношей евнухов, дурманить себя опием и прочей заразой, проявлять жестокость ради жестокости и иметь прочие «милые» обычаи. Когда же пал последний осколок Византии, а именно Константинополь, то… обнаружилось, что и «лучшие из лучших» как то быстро и вполне охотно принялись прислуживать завоевателям, даже не пытаясь восставать, полностью удовлетворившись своим изменившимся положением. Знать, духовенство, торговцы… все.

Схожая картина возникла и спустя какое-то время после завоевания большей части Киевской Руси монголо-татарами. Победители умело возвышали тех, кто готов был целовать их сапоги и тщательно выпалывали способных сопротивляться. Более того, поставили под полный надзор церковь, служители Господа пользовались их полной поддержкой… при условии, что все их проповеди направлены не во вред истинным хозяевам, а заодно напоминают о смирении перед ЛЮБОЙ властью. И руками верных прислужников в коронах и рясах они уничтожали тех, кто пытался попробовать договориться с иными христианскими государствами для борьбы с общим врагом. Религиозный фанатизм и отрицание любых соглашений с Римом и его представителями. Вбивание в головы слушающих речи прикормленных монгольскими завоевателями мыслей, что «они святую веру не трогают, а латинцы храмы порушат и ересь понасаждают».

Результат… был чудовищен в простоте своей. Произошла чуть ли не полная оторванность части Европы от того, что связывало все государства множествами невидимых, но крепких нитей. Войны, зачастую кровопролитнейшие, не сделали того, что сотворили совместными усилиями эти… монголо-татары и их прислужники. И всё это предстояло исправлять, медленно и крайне осторожно, ни при каких условиях не допуская даже малейших выпадов в сторону их ортодоксальной ветви христианства. Скорее уж полное отстранение от всего, что связано с религией, исключительно дела торговые, возможные союзы против вероятных общих недоброжелателей и… И то, что не стоило Святому Престолу вообще ничего — подтверждение Московского княжества как царства… Или королевства, что по сути было одним и тем же, только названным иным словом. Заодно и подчёркнутое признание ханств Казанского, Сибирского и прочих осколков Большой Орды — законной и даже желательной добычей Москвы и лично князя Ивана III. Родриго Борджиа крепко, основательно воспринял мысли сына о том, что определённые народы никогда не могут быть союзниками, принося исключительно беды, порой лишь отсроченные во времени.

Зачем ему вообще это было нужно, вся довольно утомительная возня изучения дел далёкой и не нужной Италии страны? Достаточно было углубиться в историю Руси Киевской, а затем посмотреть на то, как менялась карта тех земель на протяжении последних нескольких десятков лет. Затем вспомнить творящуюся вольницу мелких и не очень князьков в королевстве Польском и великом княжестве Литовском, после чего… Да, после представить, что станет, когда стремительно восстанавливающаяся держава, к тому же в случае разумных монархов, станет откусывать от них то, что раньше ей принадлежало. С таким пробуждающимся зверем стоило быть в приличных отношениях. Не во враждебных уж точно. Тому пример — шведский король, которого эти московиты стали бить больно и сильно. Да и литовцы… тоже успели понять силу северного своего соседа.

Не-ет, викарий Христа понимал, почему его сын, успевший обзавестись Железной короной как основным украшением головы, начинал ритуальный танец на дальних подступах. Отправленное посольство, торговый договор, много лестных слов уже не князю, а царю Московии. Первые шаги, чтобы, проверив твёрдость почвы под ногами, попробовать продвинуться дальше. В каком направлении? В том же, в котором они, Борджиа, решили вести Италию и тех союзников, которых удастся получить и удержать. Как сказали бы в так и оставшихся для него родных землях Валенсии — объявить реконкисту, а после переплавить её уже в Конкисту. Не только в Новом Свете, хотя и его обставлять без внимания не стоило — булла о разделе новых земель между Испанией Португалией и Святым Престолом многое позволяла — но в местах известных.

При чем тут Московия? Примером показать и доказать, что с чужаками не нужно договариваться, не нужно пытаться выстраивать какие-то отношения с теми, кто некоторое время назад считал себя твоими хозяевами. Лучше взять и… раздавить. Жестоко, показательно. Если же удастся, пусть и в союзе сразу с несколькими государствами, опрокинуть османов, показать всему миру уязвимость их огромной и всё разрастающейся империи — вот тогда можно будет, помимо прочего, разговаривать с московитским царём с выгодной позиции. Может даже и больше, если посольство Италии сумеет кое-что вызнать и подтвердить. То, о чём Чезаре говорил, но пока не мог подтвердить чем-то помимо собственных предположений.

Время. Хватило очередного взгляда на часы, чтобы в этом удостовериться. Парадное облачение было уже на понтифике, оставалось лишь надеть тройную тиару и двинуться к выходу из комнаты. Туда, в коридор, а затем, пройдя небольшой расстояние, оказаться в заполненном людьми огромном зале. В зале, куда спешно были приглашены все, до кого смогли дотянуться в столь краткий срок. Союзники, выжидающие, недоброжелатели, их послы, в том числе и откровенных врагов. Просто знать земель Святого Престола, Италии и иных италийских государств, не упускающая по возможности подобных случаев предстать перед первым лицом среди христианского духовенства.

Александр VI шёл к предназначенному для него месту на возвышении и видел их всех. Вот кардиналы во главе с вице-канцлером Асканио Сфорца. Не самый лучший среди возможных, но лишать род Сфорца сего важного поста было бы совсем неразумно, учитывая то, кто именно теперь правит Миланом. Да и понял уже старина Асканио, что даже после того как он, нынешний понтифик, отправится на небеса, следующим папой станет кто угодно… но из носящих фамилию Борджиа.

Другие кардиналы и епископы, в глазах и на лицах которых отражались все чувства, от преданности до почти не скрываемой ненависти. Последних тут, в Риме, почти не присутствовало, но кое-кто ещё «украшал» своими персонами Вечный Город.

Герцог Пьеро Флорентийский и герцогиня Катарина Миланская, Медичи и Сфорца… неожиданно для самих себя ставшие надёжными союзниками сперва Борджиа, а потом и королевства Италия. Яркие и значимые для всех собравшихся символы свершившихся за краткое время перемен. Эрколе и Альфонсо д’Эсте, отводящие взгляд и в то же время понимающие, что или перед венецианским дожем или перед Борджиа преклонить колено всё равно придётся. Время малых италийских государств стремительно уходит и в их силах лишь продлить агонию полной самостоятельности, но никак не остаться в прежнем положении.

Посланник Испании… этот спокоен и доволен, считая, что всё пока идёт согласно желаниям Их Величеств Изабеллы и Фердинанда. Представитель Бретани, всем видом выражающий готовность поддержать любое начинание Борджиа — краеугольного камня сохранения независимости герцогства, слишком слабого чтобы тягаться с всё ещё могучей Францией.

Благожелательный интерес Наварры, этого маленького королевства, родственного династии Трастамара. Настороженность и в то же время хищное любопытство от англичанина и шотландца. Особенно от первого, ведь король Генрих осторожно так пытается оторвать от Франции некогда принадлежавшую его короне Гиень, а может и что поближе к Кале.

Чистейшая ненависть представителя Людовика Французского, подозрение венгерского посла, холодная любезность польского, литовского, подозрение Священной Римской империи, которая сама хотела бы получить определённые выгоды, но фортуна пронеслась мимо. Венецианцы, мантуец… Но вот уже и пора говорить. Речь из числа тех, которые редко когда выпадает произносить. Очень редко даже для королей, понтификов, императоров… Но он уже не раз испытал на себе подобное. Осталось только начать.

— К вам обращаюсь я, дети мои, братья и сёстры, прибывшие из разных стран в этот древний и великий город. Отозвавшиеся на просьбу прибыть и выслушать меня, скромного служителя высшей силы, чей взор постоянно наблюдает за делами и даже замыслами нашими. Италийцы и испанцы, германцы и бритты, скотты и венгры, дети иных народов… Все мы разные, у многих есть злость и обида к другим тут присутствующим, это известно как вам самим, так и мне, сюда всех пригласившему и радующемуся прибытию каждого. Ведь, невзирая на все возможные розни, есть куда больше того, что должно объединять всех нас. Нас, но не тех, кто враждебен всему тому, что дорого и свято для объединённых по положению земель своих, по языкам своим и ценностям зримым и духовным. Семьи и вера, идеалы и родные стены, земля, небо над головой… И вот уже много лет нависшая над нами угроза, уподобившаяся не единому мечу дамоклову, а мириадам таковых. Видимая прозорливыми, осознаваемая мудрыми, предчувствуемая остальными, пусть даже не готовыми признаться. К желающим слушать и слышать слова мои, проводника воли силы высшей, всем ведомой, обращается речь моя!

Захватить внимание слушающих его голос, заинтересовать, не отпугнуть… Родриго Борджиа не зря упомянул про объединяющее всех собравшихся, но в то же время старался меньше говорить о боге. Почему, учитывая рождающийся Крестовый поход? Чтобы он был связан прежде всего с Борджиа, Италией, Орденом Храма… не сразу, но спустя некоторое время. Его сумели убедить, что время использования фанатиков ушло, а от подобных Савонароле, Торквемаде и прочих нужно держаться как можно дальше, дабы и попыток сравнить не возникло. Зато и предложить людям нечто постепенно изменяемое, но не менее привлекательное.

— Не радостная причина привела вас сюда, но закрывать глаза на творящееся в мире стало недостойно нас. Всех нас, а не только тех, кто собственными глазами видел творящийся безмерный ужас. Ужас, угольно-чёрное и бесконечно злое сердце которого поселилось в павшем в середине века нынешнего великом городе Константинополе, называемом также Римом Восточным. Был он таковым, стал же оплотом сил бесконечно враждебных, стремящихся поглотить земли наши, погрузив их во мрак и не оставив и тени надежды оказавшихся под османским ярмом. Это и делают цепные псы султанов, кусок за куском отгрызая земли наши и поглощая их, сыто отрыгивая в нашу сторону. Были некогда такие государства как Болгария. Сербия. Что стало с ними? Пожраны зверем, не только плоти, но и душ людских алчущим, ныне известным как империя Османская. Про печальную судьбу осколков Византии всем вам известно, все про это помнят. Как и венецианцы с генуэзцами вряд ли забыли о том, какими землями владели ранее и с коих вытеснены были. И счастлив тот, кто сумел их покинуть, а не пал смертью мученической! Ещё более печальна участь тех, что жив остался и мёртвым позавидовал, узрев безмерную и бессмысленную жестокость порождений мрака и безумия, лишь по небрежению сил высших в телах человеческих воплотившихся.

Чуждые Богу племена. Народы злобные, искажённые духом, с источёнными незримыми червями сердцем и неверные Творцу. Назвавшиеся в итоге своём османами, вторгшиеся в некогда благословенные земли этих христиан, опустошившие их клинками своими и пламенем пожаров. Разрушившие храмы и жилища, сжегшие посевы, людей и книги, не щадящие ничего и никого. Умерщвляющие не только воинов, но и людей мирных, детей и стариков самыми отвратительными казнями, находящимися за пределами понимания. Оскверняющие тела, предавая оные мукам позорным, пронзая живот, лишая детородных членов и привязывая их к столбу. Потом они гоняют свои жертвы вокруг него, и бьют плетью до тех пор, пока из них не выпадают внутренности и сами они не падают наземь. Иных же, привязанных к столбам, поражают стрелами; иных, согнув шею, ударяют мечом и таким способом испытывают, каким ударом можно убить сразу. Сажающие на кол, подвешивающие вонзёнными под рёбра иззубренными крючьями и оставляющие жертв умирать смертью долгой и мучительной, сравнимой по страданиям безмерным с распятием на кресте. Что же сказать о невыразимом бесчестии, которому подвергаются женщины, о чем говорить хуже, нежели умалчивать? Об участи, которой подвергаются юные отроки, становящиеся лишёнными мужества евнухами, используемыми для присмотра за гаремами и участи иной, с грехом содомским связанной, что по всей нечестивой империи оттоманской распространён.

Говорить правду и только правду, чтобы не было и капли лжи. Вместе с тем выбирать из всех частей правды исключительно те, которые представляют врага в самом омерзительном облике, лишают его образа и подобия человеческого. Расчеловечив противника, представив его, причем без обмана как такового, воплощением всего мерзкого и страшного… получишь немалое преимущество. А уж если этот самый враг чуть ли не сам, по неразумию своему, тебе помогает… Пример Савонаролы показал действенность подобной тактики. И Александр VI рад был вновь воспользоваться ядовитыми рецептами своего сына. Как оказалось, Чезаре был талантлив в варке самых разных ядов, убивающих не только тела, но и воздействующих на души. Достаточно было следить за лицами слушающих его, викария Христа, чтобы осознавать — произносимые слова находят отклик в их сердцах, разуме, душах.

Напугав же некоторых, напомнив о неприятном большинству, вновь заронив в разум чувство приближающейся угрозы, следовало перейти к другому. Разжечь огонь желания мести, добычи, славы, а лучше — всего сразу.

— Кому выпадает труд отомстить за все это, исправить содеянное, освободить томящихся под тяжким гнётом врагов всего нашего мира, кому как не вам? Вы люди тех народов, которых Бог превознес перед всеми силою оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов своих, вам противодействующих! Вы и только вы достойны побеждать и править! Вспомните о великих деяниях предков своих. Разных народов, разных времён, но объединённых единством облика, схожестью мыслей, идеалов, стремлений, умения отличать красивое и достойное от низкого и безобразного. Тех вспомните, кто сокрушал мавров и арабов, османов и татаро-монголов, гуннов и хазар… Тех, кто ещё скалит зубы и тех, кого уже растёрли в пыль под сапогами вашими и подковами конских копыт, несущих рыцарство к новым победам, оставив лишь смутные воспоминания о былых врагах. Так уподобьтесь им, сделайте так, чтобы и османы остались лишь на перевёрнутых страницах книг. Чтобы помнили потомки лишь о том, что был такой враг, но канул во тьме веков, оставив после себя лишь осколки и обрывки, интересные лишь учёным мужам.

И не только далёких предков вспомните. Не забывайте тех, кто жив и здравствует, не почивая на лаврах былых свершений, но готовясь к новым. Я говорю о тех, кто завершил длящуюся века великую Реконкисту, сокрушил последний бастион мавров на континенте, эмират Гранадский. Вот вам зримое свидетельство того, что не прошла эпоха великих свершений, но длится она, заново вспыхивает и горит священным огнём.

Месть и слава — это хорошо, но правители и их посланники прежде всего обязаны думать о пользе для себя, семьи, о том, чтобы их вассалы были сыты, довольны и не пытались поднять мятеж. А значит следовало взбудоражить их, напомнив о богатейшей добыче, которую можно захватить.

— Вспомните также и о том, что земли, в которые вцепился своими щупальцами зверь османский, издавна славились богатством и плодородием. Обильные урожаи, таящиеся внутри металлы и каменья драгоценные, моря тёплые, где плещется рыба и иные гады морские. Давно построенные каменные города со множеством домов, способных приютить мириады жителей. Не зря о благополучии Византии летели слухи во все страны, даже самые отдалённые. Теперь это отнято для себя османами. Но вы не должны смиряться с подобной несправедливостью, говорю я вам и Господь свидетель словам моим. Забудьте о распрях между собой, обратите всю силу оружие, весь огонь, пылающий в душах, в нужную и угодную небесам сторону. Начните путь к землям, что век за веком отторгались в пользу хозяев нечестивых, отторгните их, сделайте так, чтобы источаемый теми смрад сменился на благоухание.

Так хочет бог! Я же, как наместник его в тварном мире, передаю волю Его в словах, доступных уху человеческому, по праву, данному мне. Готовы ли вы исполнить волю Творца? Исполнить, воплощая в жизнь замыслы благие, получив тем самым великую пользу как для душ, так и для тел своих. Готовы ли?

Готовы…, сомневаться не приходилось. Не зря же слова «Так хочет Бог» стали звучать в ответ. Сначала осторожно, тихо, а потом все громче, из большего числа уст. Александр VI выждал, пока крики станут совсем уж громкими и… Взмах рукой, требующий тишины, недолгая пауза, чтобы она действительно установилась. Пришло время главных слов.

— Сегодня начинается Крестовый поход! Не здесь, ибо сын мой, король Италии и великий магистр ордена Храма, вместе с вице-королём Неаполя Гонсальво де Кордова и великим магистром Ордена госпитальеров, находясь в Неаполе, уже собирают флот и войска. Но именно день сегодняшний останется в веках как тот, который станет началом сокрушения Османской империи. И да не остановятся войска, идущие в Крестовый поход до той поры, пока не будет окончательно сокрушено могущество противной властям светским и духовным империи османов. Того противника нашего, который сейчас опаснее иных, угрожающего самому свободному существованию нашему, уже поглотившему несколько могучих королевств и даже великую империю.

Не забывайте же, храбрые воины, о том, что враг наш жесток, коварен, не имеет ничего общего с теми благородными противниками, с которыми все вы сталкивались. Не верьте никаким словам османов, ибо любые клятвы, даваемые ими, есть пыль на ветру. Нет у них чести рыцарской, неведома она им. И в плен их попадать бойтесь, поскольку не будут даже самого благородного из вас считать большим, чем товар, который можно лишь продать. Ведомо то, что делают они с попавшими в их руки заложниками, особенно теми, кто юн годами. Силой заставляют менять веру, угрожая пытками жуткими и не брезгуя применять их. Дети князей сербских, молдаванских, трансильванских и прочих то на себе испытали. Порой и куда худшее с ними случалось. Калечили даже не тела их, а души, пока от чистого и стремящегося к свету отрока не оставалось лишь подобие, жалость вызывающее, подчинившееся врагам народа своего и из страха прислуживающего им. Помните об этом! Не достойны османы войны рыцарской и не получат они её от нас! Не пытаются воззвать к разуму псов бешеных, лишь язык острой стали им ведом.

Речь не должна была становиться чересчур длинной. Могла быть такой, но всё же… Краткость, хоть и в меру, являлась важной, особенно сейчас, когда он хотел предельного совпадения речи и очередной знаковой буллы. Значит, оставалось лишь поставить точку в конце. Но такую, чтобы вразумить тех, кто не желает понимать доброго к себе отношения и воспользоваться предлагаемым путём.

— Печально мне вспоминать сейчас о низости некоторых людей, о великом грехе их, грехе иудином, самом страшном. О предательстве! И всё же вспомню, ибо по другому нельзя. Все помнят, что именно предатели отворяли ворота крепостей изнутри, выдавали планы военачальников врагам, убивали считавших их своими по духу и крови, многое иное творили, о чём и вспоминать не хочется. Только приходится вспоминать, нет у нас иного выбора, если не хотим повторять участь Цезаря, павшего от руки Брута и иных, которым нет числа в веках.

Поэтому не прошу, но повелеваю от имени того, кто сотворил мир наш! Любой, кто с этого дня вздумает торговать с османами, уведомлять их о чём-либо — тот да будет отлучен от лона церкви и обречён на смерть духовную. Карающая же длань Ордена Храма обрушится на тела их, отправляя душу на скорый и праведный суд. И не будет разницы, облачено ли тело в обноски нищего или же носит на голове корону. Грех иудин не заслужит прощения, но лишь жестокого и неотвратимого воздаяния. А теперь… Преклоните колено, готовые клинком, золотом и словом помочь новому Крестовому походу. Не требуем, не просим присоединиться… Лишь предлагаем это вам. Ибо честь для любого рыцаря и простого воителя стать частицей единого целого, что желает исполнить великое. Сказано так и так будет.

Дело было сделано. Родриго Борджиа, папа Римский, чувствовал себя несколько опустошённым, но довольным. Он видел, как люди опускаются, преклоняют колено. Кто-то искренне, иные повинуясь большинству. Были и те, кто делал это лишь из необходимости, не желая выделяться. Впрочем, сейчас за собравшимися следили не только его глаза, но и многие другие из числа тех, кто умел понимать видимое на лицах особо важных людей. Потом они запишут то, что, как им кажется, сумели разглядеть. Записи будут сверены, затем как следует изучены, а потом… Потом придётся думать и делать выводы. Но это потом. Сейчас же ясно одно — Крестовый поход начинается. И будет он не таким, как предыдущие, особенно пара последних. Никаких конфликтов, усобиц внутри собираемых войск. Хотя бы потому, что никакого многоначалия не случится.

Да и откуда взяться ему? Войска вице-короля Неаполитанского, получив приказ Изабеллы Трастамара, будут поддерживать союзника сразу по нескольким причинам. Борджиа выгодны для Трастамара, у них на род «красного быка» большие и далеко идущие планы. Пусть продолжают так считать. Медичи и Сфорца, то есть Флоренция и Милан? Эти, понимая или нет, становятся шаг за шагом не вассалами, но сильно зависимыми от мощи Италии и Святого Престола союзниками. Госпитальеры? Понимают, что без этого вот Крестового похода их совсем скоро сомнут османы или мамлюки. А опереться на венецианцев… Республика никогда не была надёжным союзникам, если рассчитывать на долгие годы.

Сама же Венеция… Старший Борджиа был полностью согласен со своим сыном, что венецианцев можно только использовать, но не рассчитывать на них. А как использовать… тут тоже были разные задумки.

Всё, пора было удалиться. А ещё поговорить… не с наблюдателями, а с другим своим ребёнком. С Лукрецией, которая, что он вынужден был признать, уже окончательно выросла и заслуживала быть окунутой в грязные политические дела. Особенно при своём на то желании.

Глава 5

Королевство Италия, Бари, май 1495 года

Участвовать в морских боях — увольте! Во-первых, хреноватый из меня в этом деле специалист, а быть «свадебным генералом»… в данном случае адмиралом — точно не моё амплуа. Во-вторых, и это куда более важно, погибнуть «от неизбежных на море случайностей» меня совсем не прельщает. Нет уж, моё место исключительно в сухопутных сражениях! Собственно, именно по сей причине я и нахожусь в городе-порту Бари, а не на одной из каракк объединённого итало-испано-родосского флота, который должен сперва встретиться с венецианским, а затем показать османам, в каком месте и как именно зимуют раки, омары и прочие кракены.

Именно в Бари мы переместились из Неаполя, как только получили известия о начавшейся войне Османской империи против республики Венеция. Почему Бари? Просто наиболее удобное место для переброски войск морем в… княжество Зета. В то самое княжество, от господаря которого удалось получить весьма удобное и выгодное соглашение о возможности нахождения итальянских кораблей в портах Зеты. А где нахождение, там и сход на берег, которому в теории воспрепятствовать можно, а на практике… Ну вот как он будет объяснять знати княжества, что не хочет присутствия тех, кто направляется именно что воевать с ненавистными османами? Особенно после явного предательства среднего брата и давным-давно состоявшегося омусульманивания младшего. При таких раскладах могут и с трона куда подальше попросить.

— Не спать! — раздаётся громкий рык одного из опытных бойцов, сейчас занятого тем, что гоняет полусотню относительно необученных воинов по местной «тренировочной площадке». — Пики на изготовку! Бей!

Ну да, отработка отражения пикинёрами атаки вражеской пехоты. Или потерявшей разбег конницы, которая уже была остановлена строем терции. И таких инструкторов много, каждый на своём участке гоняет новичков, в основе своей из числа тех, кто раньше был подданными королей Неаполя, а сейчас вот оказался в другом королевстве… в Италии.

— Пытаешься отвлечься, Чезаре?

Рядом со мной, прямо на травку — собственно, я точно так же сижу — приземляется Бьянка, вечная спутница и своего рода живая тень. Признаюсь честно, без неё было бы… гораздо тяжелее. Умеет она расслабить, даже просто посидев рядом, перебросившись парой фраз — неплохое лекарство для порой излишне напрягаемого разума.

— Не без этого. Устаю я от постоянной необходимости следить, подталкивать, осаживать, намекать на кары грозные… А куда деться от этого? Сама понимаешь, с союзными войсками всегда так дела обстоят. Неудивительно, если спустя пару месяцев мне война с французами милыми забавами вспоминаться станет.

— Так переложи побольше хлопот на Мигеля, он справится. Рикотто тоже рад стараться, другие.

— Уж Гаэтано то стараться будет. Только вот… Там где будут слушать меня и возможно Корелью, ему не удастся передавить людей того же де Кордова. Вот и приходится мне порой брать на себя слишком многое. Но ничего, скоро это закончится.

Вопросительный взгляд Бьянки и, после небольшой паузы, вопрос:

— Первые сражения?

— Они, проклятые, — киваю головой, соглашаясь с подругой. — Это Медичи и Катарине Сфорца уже не надо объяснять, они видели силу и умения наших войск. Видели и передали тем своим вассалам, кто мог сомневаться. Другое дело испанцы де Кордова. Сам вице-король достаточно умён и проницателен, да и слова своей королевы наверняка не забыл. Другое дело его жаждущие славы и побед кабальерос. Гранадские мавры, затем юг королевства Неаполитанского… Они привыкли к победам, воюя привычным образом, без чего-то действительно нового. И уверены, что так может продолжаться и дальше. Вот в этом может оказаться главная сложность. Хорошо ещё, что госпитальеры большей частью на своих кораблях, а остальные там, на Родосе. Готовы отражать любые атаки султанских войск.

— Которых наверняка не будет…

Улыбаюсь в ответ. Будут или нет, пусть лучше орденцы д’Обюссона, помимо флота, пока там сидят, крепя оборону и готовясь к боям. Если всё с войной на море нормально сложится, непременно найдём, куда именно их бросить, на какую цель. Целей же будет предостаточно, не одним же направлением удара по османам ограничиваться, право слово.

— Сидите и без меня… и без хорошего вина. Неправильно это!

Лёгок на помине! Мигель де Корелья собственной персоной. Видимо тоже решил временно сбежать от навалившихся на него дел, посидеть с теми, кто уж точно не будет выедать мозг чайной ложкой по поводу слаживания частей войска, вооружения, доставкой очередного обоза с провиантом или амуницией и иными ну очень важно-срочными делами.

— Так ты уже тут. Странно, что без девиц, пышных и с большой грудью, — фыркнула Бьянка. — А вино у тебя всегда с собой во фляге. Вон она, на поясе, с пистолем соседствует.

— Насчёт большегрудых нимф — это ты и сама любишь. И не только большегрудых, но и совсем юных, как оказалось, — парировал Корелья, присаживаясь рядом с Бьянкой и протягивая той снятую с пояса флягу. — Не будешь? Тогда я сам.

Чтоб Мигель да был не в курсе неожиданных изменений в жизни Бьянки? Это из области детских сказок. Умел он смотреть и делать выводы. Точнее сказать, научился за последнюю пару лет, без этого ему стало бы куда как сложнее оказаться тем, кто он есть сейчас. Однако ж справился, научился и более того, не намерен останавливаться на достигнутом.

— Интересные известия из Испании, — вновь закупорив флягу и прибавив серьёзности, произнёс Мигель. — Новый Свет… там не только золото, но и опасности. С некоторыми можно бороться заточенной сталью и разумом полководца. Другие же подвластны лишь алхимии, если вспомнить про оспу.

— Неужели новые болезни вновь себя проявили? — ахнула Бьянка, хорошо помнившая о некоторых наших разговорах.

— Болезни. Монахи, особенно доминиканцы, опять кричат о «карах Господа из-за антихриста на Святом Престоле» и про то, что «Господь посылает новую смерть незримую к тем, кто в гордыне своей осмелился кричать о победе над прежней карой для грешников, оспой». Зашептались о том, что лишь молитвами и святыми мощами можно победить страшные болезни.

— Хм… Помнится, я не раз писал своей теперь уже родственнице, Изабелле Трастамара, что всех прибывающих из нового Света нужно некоторое время, а именно quaranta giorni (сорок дней в переводе с итальянского, отсюда и слово «карантин») удерживать на кораблях или на берегу, но в отрыве от остальных людей за частоколом или иными преградами. Неужели пренебрегли на свои головы?

Корелья скривился, явно не испытывая сейчас положительных эмоций.

— Пытались делать всё, что нужно было, но ты же понимаешь, что иногда случается, Чезаре. Всего предусмотреть нельзя. Те, первые заболевшие, которые прибыли с Эспаньолы почти год назад, они никуда не разбежались. Ты сам знаешь, не зря же своих врачей-алхимиков отправлял, чтобы те изучили новые болезни, поняли, чем и как их лечить. А потом пришли корабли с заболевшими и новыми дарами короне. И заболевшие — не все, часть — скрылась.

— Куда?

— Бордели, монастыри… Кто куда, — развел руками Мигель. — Распространившиеся слухи о том, что заболевших держат «в клетках словно диких зверей» оказались слишком сильны. Достигли ушей многих. Вот и случилось… неприятное.

— Вот ведь очередная неприятность на наши головы, — поморщился я, представляя себе, что именно может начаться. — Надеюсь, что королева Изабелла достаточно серьёзно отнеслась к сделанным в письмах предупреждениям касаемо возможного распространения заморских болезней.

Мигель пробубнил нечто неопределённое. Бьянка грязно выругалась, хорошо представляя себе возможные последствия. Дело всё в том, что главной пакостью, которая таки да прибыла из Нового Света с моряками экспедиций Колумба, был известный всем в моём времени сифилис. Тот самый, ставший, наряду с чумой и оспой, настоящим проклятьем Европы и не только с XVI по конец XIX века. Учитывая же, что сначала лекарств от него вообще не было, а потом пытались лечить препаратами ртути — самыми ядрёными, примитивными и соответственно токсичными — порой лекарство словно соревновалось с болезнью за право первым убить пациента.

А затем — много позже, через века этак три — после открытия такой штуки как йод, обнаружили его полезные свойства. В том числе и возможность использовать некоторые соли этого элемента для лечения сифилиса без столь ужасного отравления организма, которое давала ртуть. К счастью, подобные знания задержались в моей голове, а значит, могли быть применены на практике. Ведь где есть йод? По сути практически везде, но больше всего его можно получить из морских водорослей определённых разновидностей. Пережечь исходный материал по состояния золы, затем восстановить имеющийся там йод, преобразовать его в йодид натрия и вуаля, можно использовать как основу для лекарств. Хлопотный и нудный процесс? Бесспорно. Зато куда ж от него деться, особенно учитывая полезность в медицине йода как такового.

Я знал это, Бьянка с Мигелем, равно как и довольно большое число людей из понимающих. Да и результаты лечения той самой первоначальной партии заболевших вполне себе обнадёживали. И вдруг вот это событие, чтоб ему пусто было! Дело даже не столько в нём самом, сколько во вновь начавшихся воплях бесноватых монахов.

— Проклятые крикуны! Теперь, пока мы не покажем, что против новой заразы, прибывшей к нам из Нового Света, есть лекарство, они не перестанут надрывать глотки на всех перекрёстках, где нет власти Борджиа.

— А может…

— Продолжай, — с интересом посмотрел я на осекшуюся подругу.

— Но это слишком даже для твоей репутации, Чезаре.

— Ты сначала скажи, а там посмотрим.

— Ну хорошо. Дай им некоторое время покричать, не мешай обвинять тебя во всех грехах. А потом покажи излеченных и тех, кому станет лучше после твоего лекарства. Если к тому времени крик подхватят и верхи доминиканцев, тогда… Твой отец, Его Святейшество, сможет обвинить их в желании погубить множество добрых христиан, отвращая тех от лекарства.

— Это прозвучало убедительно Чезаре, — оживился Корелья. — Ну не может же эта болезнь быть подобной чуме!

Обманчивое впечатление, ой обманчивое. Сифилис — воистину страшная штука, особенно в эти времена, де-факто не знающие такой гадости как эпидемия венерических заболеваний. Да и основанные на соединениях йода лекарства не то чтобы панацея, они лечат, но не столь эффективно и быстро как хотелось бы. Плюс откровенная дремучесть немалой части населения самых разных стран. И особенно персонал борделей и их клиенты, способные послужить очагами распространения этой заразы. Куда ни кинь, всюду клин!

— Зараза всё равно будет расползаться, — поморщился я. — Удалось нащупать лишь лекарство, но не полное избавление от заморской болезни. А подставить доминиканцев и прочих… Что ж, в этом есть смысл. Только при всём при этом бороться с распространением нужно со всем усердием. Я незамедлительно напишу чете Трастамара новое письмо, в котором большая часть будет связана с необходимостью мер защиты всей их страны. Меры предосторожности, обязательная изоляция заболевших и их семей, срочное лечение теми способами, которые нами созданы. Изабелла должна понять и принять необходимость подобного.

— А о криках духовенства писать не станешь?

— До поры, Мигель, только до поры.

Ящик Пандоры — вот что такое для Европы Новый Свет. Будущая сокровищница, источник золота, иных ценных материалов. И в то же время золото может стать «даром Миласа» для той страны, которая дорвётся до него и будет поглощать в неумеренных количествах. Отлично помню, что сталось с Испанией от переизбытка американского золота, к каким печальным последствиям для экономики это привело.

И не золотом единым. Новые земли, порой на порядок более богатые и плодородные, нежели уже изрядно поистощившиеся европейские. Только к землям прилагались новые болячки — пусть и не столь опасные как сифилис, но всё равно оч-чень неприятные — а также целые индейские империи, не чета безобидным дикарям Эспаньолы. Те самые Атцлан, империя Майа, иные, менее известные государства обеих Америк. Древние, хорошо развитые… Конкистадорам и особенно прославленному в веках Кортесу чрезвычайно повезло, что как раз к моменту его прибытия в этих самых империях наступила пора кризиса, а точнее неразрешимых внутренних противоречий. Нужен был лишь толчок извне, чтобы они раскололись.

Да, именно раскололись, а вовсе не развалились! Или кто-то всерьёз думает, что паре сотен горячих испанских парней с кремневым огнестрелом удалось одолеть многотысячные профессиональные армии ацтеков, майя и прочих? Ха и ещё раз ха! Они стали лишь своего рода символами, «посланниками богов» для вассалов майя и ацтеков, поднявших мятеж против своих беспредельно жестоких сюзеренов. Постоянные и многочисленные человеческие жертвоприношения достали всех… даже немалую часть правящей верхушки. Отсюда и раскол. Расколы на множество частей. Это потом, сокрушив индейские империи, конкистадоры стали ослаблять уже своих местных союзников, а потом раскалывать уже их и так до конечного результата. Интриговать испанцы умели, великолепно плавая в воде повышенной мутности и даже в бассейнах с крокодилами. Привыкли у себя в родных краях!

Увы, через десятилетия это им и аукнулось. Не сумели до конца понять разницу между индейскими народами и теми же негроарабами. Разный менталитет, разное отношение к давлению. Тот же последующий завоз в Америку рабов-негров был не просто так, а по причине того, что индейцы в кандалах и на плантациях… Их было проще забить, чем заставить работать в таком подневольном состоянии. Да и постоянные войны, восстания, бунты. Та самая ошибка, изначально допущенная и дорого обошедшаяся испанской короне.

Что теперь? Нужно ждать того момента, когда освоившиеся мало-мало в Новом Свете испанцы натолкнутся на те самые монструозные империи ацтеков и майя. Только тогда, когда будут сокрушены их основы, можно начинать играть собственную партию. Осторожненько так, для начала подобрав под знамя Ордена Храма — действующего по поручению Святого Престола, что даёт юридическое обоснование — пару-тройку небольших островов в Карибском регионе. А уж потом, используя из как плацдарм, устроив там укрепления и порты для кораблей, приготовиться к броску на континент. Зная испанцев, а особенно «весёлых парней» из отрядов Кортеса и ему подобных, они по любому устроят местным кровавую баню. Дело, что ни говори, нужное и важное, поскольку уровень кровавости религиозного бытия, присущий майя и особенно ацтекам, необходимо понижать. А вот сносить их культуру и знания под ноль, как это сделали в знакомой мне истории мракобесы в рясах — это уж увольте! Сейчас Святой Престол уже начинает меняться, равно как и менять окружающую реальность. А уж когда удастся принародно смешать с дерьмом и вообще растереть в пыль доминиканцев и сочувствующих…

— Мда, с Новым Светом ещё предстоит повозиться, — процедил я. — И с Медичи тоже.

— Э-э, а при чём тут Медичи?

Ч-чёрт! Задумался и последнюю фразу произнёс так, что услышал сидящий рядом и продолживший теперь на пару с Бьянкой дегустировать вино Корелья.

— Золото Нового Света, Мигель. Есть у меня предчувствие, что найденное на Эспаньоле Колумбом золото будет лишь малой частью того потока, который может обрушиться на нас.

— Так это же хорошо! Нам тоже нужно будет туда, в Новый Свет.

— Нужно. Но не сейчас, когда все силы необходимо бросить против Османской империи. А вот позже несколько кораблей послать и впрямь стоит. С верными людьми, которые смогут под знамёнами тамплиеров закрепиться по ту сторону океана. Думаю, не надо объяснять, почему именно Орден Храма должен стать символом, а не «красный бык».

— Булла «О Новом Свете».

— Точно так, Бьянка. Да и не нужно особо сильно торопиться. Освоение Нового Света — дело длительное. На много-много не то что лет, а десятилетий растянется.

Скептические улыбки, но не возражают ни один, ни другая. Думают, что пора бежать, хватать и, рискуя подавиться, проглатывать куски новых земель. Логично… с их точки зрения. Но не с моей по причине послезнания и банального представления о карте мира. Настоящей, а не той, которая известна сейчас, с многочисленными «белыми пятнами», на коих красуются надписи «Терра Инкогнита».

— Теперь вернёмся к золоту. С одной стороны, бесспорно, золото штука важная, нужная и очень полезная как для монархов, так и для их подданных. С другой же все обстоит несколько сложнее, чем кажется на первый взгляд. Представьте, что будет, если золота столько, что можно разбрасывать его пригоршнями, покупая самые разные дорогие товары в Англии, Франции, Священной Римской империи и иных странах?

— Я не понимаю…

— Слишком всё… таинственно, Чезаре, — вслед за Бьянкой высказался Корелья.

— Хорошо, попробую разъяснить. Может случиться так, что поступающее из Нового Света золото будет утекать из той же испанской казны чуть ли не быстрее, чем поступать туда. Ведь так легко покупать все извне, особенно дорогое, но не очень то и нужное. И в результате получится так, что основную выгоду получит не тот, кто добыл жёлтый металл, а иностранные торговцы, вовремя спохватившиеся и организовавшие поставки всего-всего.

— Пока золота немного. А больше… может будет, может и нет. Знает разве что сам бог, но не мы.

Рациональный ответ подруги в какой-то степени радовал. Но отмахиваться от того, что непременно случится, я точно не собирался. Следовательно…

— Лучше подготовиться заранее. Особенно если подготовка поможет сделать ещё кое-что, непременно могущее пригодиться. Вот какой сейчас самый известный в Европе банк?

— Медичи. А с тех пор как республика стала герцогством Флорентийским, а Пьеро Медичи законным монархом, положение банка лишь укрепилось.

— Вот именно. Так что лучше — создавать из ничего своё или же попробовать присоединиться к уже существующему и известному. Любое выгодное дело можно разделить на доли. Они внесут имя и уже существующие конторы и клиентов, мы же добавим поддержку как Святого Престола, как и мощь королевства, куда более могущественного, нежели скромная Флоренция. К тому же добавим некоторые задумки.

— Снижение процента займов Медичи не очень понравилась, — хмыкнул Мигель. — Они это приняли, понимая необходимость, но доходы упали.

— Незначительно! К тому же эта мысль была направлена на укрепление их власти, а не на дополнительный доход. А я предложу старине Пьеро то, что в будущем ещё сильнее наполнит золотом казну флорентийскую и… итальянскую. Вдобавок если эту золотую россыпь не станем разрабатывать мы, желающие найдутся. И они будут отнюдь не из благородных домов Европы и озабочены исключительно тем, чтобы вырывать последние медяки из любого, невзирая на обстоятельства. Торговцы, а особенно ростовщики… у них особенный склад ума и стремления. Те, которые лучше ограничивать, а порой и вовсе жёстко пресекать.

Лично мне сразу вспоминались голландские банкиры-ростовщики, затем Ротшильды, Куны и прочие Леебы, не говоря уж о совсем современных… бывших современных, конца XX и начала XXI веков. Крайне неприятные особи, с какой стороны ни посмотри!

— А не лучше ли было возродить банковские конторы тамплиеров? Они пользовались доверием и много людей занимали там деньги.

— История, Мигель, в ней всё дело. Призрак падения ордена сослужит здесь плохую службу, да и во Францию тогда ни за что не проникнуть… ближайшие десятилетия так точно. Надеюсь, ты не забыл, что мир был подписан Святым Престолом и подтвержден Италией, а вот собственно Орден Храма так и не отказался от имеющихся к династии Валуа претензий. Дорогих таких претензий, на миллионы золотом.

— Коварно… Мне очень нравится!

А это уже Бьянка, с каждым месяцем всё больше и больше совершенствующаяся в разного рода интригах и грязных политических играх. Аж сердце радуется, когда наблюдаешь за столь бурным и полезным прогрессом новой герцогини Форли. К слову о прогрессе…

— Есть новости из Генуи, от нашего очень заинтересованного человека из окружения Сфорца?

— Генуэзская знать недовольна Мавром, — кривовато усмехнулся Мигель. — Недовольство лишь усиливается, потому что никаких хороших событий не происходит. У Лодовико Сфорца давно нет власти над Миланом, заканчивается золото на оплату услуг наёмников. Потеря Корсики по мирному договору ударила по влиянию Генуи. Присутствие французских солдат, путь уже и уменьшившееся, тоже никого не радует. А на улицах разносятся слухи о том, что происходит во дворце герцога.

— Они уже готовы восстать?

— Были бы готовы, но боятся французов. Всем известно, как те умеют заливать мятежи кровью. Но если большая часть войск короля Людовика покинет Геную, то Мавру не удержаться.

— Хорошо! Мы сумеем создать нужную ситуацию.

— Чезаре…

— Да?

Помявшись пару секунд, друг и соратник всё же произнёс:

— Он напоминает о данном тобой обещании… И о том, что слово Чезаре Борджиа ещё ни разу не было нарушено.

— Так и есть. А говорил я, что: «Не пройдёт и пары лет, как твоё желание будет исполнено и состоится воссоединение с той, с кем ты был и раньше, пусть и тайно». Пусть ожидает конца обещанного срока, пока он куда нужнее там. Иначе и Сфорца поймёт, и мы перестанем получать самые свежие и полезные вести прямо из сердца оставшихся владений Мавра.

Дела амурные и впрямь порой движут миром. Особенно если затрагивают как собственно сильных мира сего, так и находящихся в их ближнем круге. Вот и Лодовико Сфорца явно до сих пор не понял, что один из его советников и доверенных лиц стал кем-то совсем другим и несомненно ему враждебным. Леонардо да Винчи, тот самый архитектор, инженер, живописец и оружейник, прославленный в веках. И его страсть к бывшей герцогине Миланской, Изабелле из неаполитанской ветви Трастамара, ныне вдове. Поскольку же чувства были взаимными — насчёт одного из её детей сомнений почти не было, относительно другой… возможны варианты — то у меня имелись вполне себе неплохие возможности по объединению этой парочки. Нынешнее положение короля Италии, куда вошла немалая часть королевства неаполитанского, мне это позволяло. О нет, никаких раздариваний герцогств, слишком жирно было бы. Зато устроить быструю и головокружительную карьеру в Ордене Храма — это всегда пожалуйста. К тому же известность синьора да Винчи как учёного могла быть очень даже полезной. Для чего? Пусть поток новшеств в самых разных сферах жизни опирается не только на алхимиков с весьма подмоченной репутацией и мои «озарения», но и на столь авторитетного, а к тому же многим обязанного персонажа. Куда ни кинь, всюду выгода!

Печалило лишь одно. Что именно? Необходимость ждать исхода сражения на море, на которое вот прямо сейчас никак нельзя было повлиять. Всё, что было в моих силах, я уже сделал, постаравшись обеспечить итальянские корабли хорошо вымуштрованными командами, талантливыми капитанами — большей частью наёмниками, но тут уж так карта легла, своих воспитывать банально не было времени — и конечно вооружить так, чтобы суда османов мало что могли им противопоставить. Ах да, ещё и опробовать получившееся при помощи «вольных охотников», они же по сути каперы на службе короны. Вот и всё, теперь лишь ожидания. И надежда на то, что предварительные расчёты окажутся верными, в большей или меньшей степени.

Интерлюдия

Ионическое море близ острова Лефкас, конец мая 1495 года

Ожидаемое сражение должно было стать не просто важным для только-только начавшейся войны с Османской империей, но ещё и одним из наиболее больших по числу выставленных сторонами кораблей. Это было очевидно для всех, в том числе и для Гарсии де Лима, ставшего командующим итальянским флотом, взлетевшим на неожиданную для себя вершину совсем недавно. Впрочем, и сама Италия появилась почти из ничего, так что это было… закономерно. Новому королевству — новая знать. Иногда совсем новая, порой новая относительно.

Сам де Лима успел понять, что король Италии смотрит прежде всего на таланты и успешность того или иного своего подданного, а древность рода идёт следом, являясь качеством желательным, но не обязательным. Собственно, такой подход его радовал по причине того, что род де Лима не мог похвастаться вереницей благородных предков, получив герб менее века тому назад. В тех же Кастилии с Арагоном ему было бы очень сложно, а вот в недавно родившейся Италии — совсем другое дело, ну а то, что пришлось почти постоянно рисковать жизнью в морских сражениях, на деле подтверждая данные рекомендации… результат того стоил.

Сложность заключалась в другом. Ему, выскочке по представлениям командующих иными частями союзного флота, затруднительно было проталкивать своё понимание необходимых действий на том совете, который завершился совсем недавно, в преддверии надвигающегося сражения. И сразу же в памяти вспыхнули воспоминания недавнего прошлого…

Де Лима понимал необходимость знать о действиях противника и тем более численности и расположении. Оттого и были высланы быстроходные каравеллы, чьей единственной задачей являлось обнаружить османский флот и, о возможности, пересчитать корабли и определить их виды. Учитывая наличие зрительных труб, позволяющих рассматривать цели на расстоянии гораздо большем, чем доступно простому взору человеческому, капитаны каравелл должны были при исполнении приказа столкнуться с куда меньшими сложностями. Собственно, так и произошло. Отважным капитанам удалось не только пересчитать вражеские корабли, но и скрыться, не подвергнув себя ненужному риску. Довольно сильный ветер тому способствовал, давая парусным судам заметное преимущество. Хорошим парусным судам, а не тому, что в большинстве состояло в османском флоте, больше полагавшемся на вёсла и прикованных к ним рабов.

Результаты, полученные Гарсией де Лима, поневоле заставляли задуматься. Османы собрали действительно внушительный флот, победа над которым легкой не окажется. А потому… совещание флотоводцев было ещё более необходимым. Ну а где ему проводиться как не на самом, пожалуй, грозном корабле объединённого флота — каракке, получившей имя «Дюрандаль». Ну а то, что заменой мощи легендарного клинка должны были послужить многочисленные орудия… от этого османам или иным врагам Италии не должно было сильно полегчать. Скорее совсем наоборот.

Объединённый флот даже не пытался таиться. Командующие каждой из его частей прекрасно понимали, что спрятать такую армаду кораблей почти невозможно… да и особенно смысла в этом не видели. Они пришли сюда найти врага и сразиться, но никак не прятаться от него. Оттого и встали на якорь в прибрежных водах Османской империи, лишь немного не доходя до Ионических островов. Ну и, само собой разумеется, позаботились об охранении, выслав в дозор быстроходные и вместе с тем опасные для противника корабли — те самые неплохо вооружённые каравеллы под командованием Джузеппе Калатари, лучше иных себя проявившего во время тех самых вылазок «вольного охотника». Можно было не сомневаться — любому кораблю османов первым делом цепными ядрами порвут паруса, а затем устроят пару десятков дырок на уровне ватерлинии, от которых корабли сперва резко теряют ход, хлебая воду, а затем либо тонут, либо становятся жертвами абордажа… после того, как по палубе просвистят снопы картечи.

Собравшиеся в капитанской каюте «Дюрандаля» были одновременно и воодушевлены и встревожены. Воодушевление происходило из понимания, какая сила собралась под их флагами, такого уже давно не было. Тревога же… тут и понимание мощи османского флота, и уже возникшие споры касательно командования и действий в предстоящем сражении.

— Не будем отрицать очевидное, синьоры, флот Кемаль-реиса огромен, — великий магистр ордена госпитальеров д’Обюссон не пытался скрывать очевидное. — Ранее мы думали, что галер-кадырг будет шесть, может семь десятков, но их почти сотня. Сорок галиотов и почти три сотни малых кораблей. Похоже, магометане или вызвали подкрепления со всех уголков империи или…

— Магрибские пираты или иные наёмники, — проскрипел едва оправившийся от болезни Фадрике Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес, герцог Альба, знатный испанский гранд, кому лично королева Изабелла Трастамара поручила быть её карающим клинком на море. — Может, я плохо понимаю в парусах и канатах, но знаю, как быстро все эти мавры слетаются на звон золота. Получается, они сохранили преимущество в числе.

— Флот республики готов повергнуть османов даже в одиночку!

На эти хвастливые слова Антонио Гримани, венецианского капитана, не только назначенного на должность, но искренне считающего себя талантливым флотоводцем, постарались не обращать особого внимания. Все собравшиеся понимали, кто он и что из себя представляет. Но и возражать не хотели, представляя, к чему может привести уязвлённое самолюбие этого человека. Что же до флота, выставленного Венецией, то он и впрямь был внушителен. Десяток каракк, четыре десятка больших галер, двадцать галиотов и почти сотня малых судов — венецианцы хорошенько напрягли силы, чтоб собрать в единый кулак такое число кораблей, к тому же с полными командами не из новобранцев, а опытных моряков, умеющих к тому же и сражаться.

На этом фоне печально смотрелась флотилия, приведённая госпитальерами, всего три с половиной десятка галер, больших и не очень. Увы, но Орден сейчас находился не в самом лучшем состоянии, да и для защиты того же Родоса требовалось кое-что оставить. Иначе было нельзя. Что же до испанской и итальянской частей объединённого флота, то там дела обстояли значительно лучше. Семь каракк, два десятка галер и восемнадцать каравелл — вот то, что чета Трастамара выделила для помощи итальянскому союзнику и родственнику, присовокупив ещё и герцога Альбу как командующего, тем самым в очередной раз показывая крайне благожелательное отношение.

Гарсия де Лима понимал это. А ещё то, что для Его Величества Чезаре Борджиа победить османов на море было очень важным. Иначе не стал бы король Италии собирать вод своим флагом… точнее флагами — Италии и Ордена Храма — почти все корабли из числа должным образом вооружённых и с уже сплаванными командами. Двенадцать каракк, двадцать три каравеллы и шестнадцать галиотов. Всё, что смогла выставить Италия. Все корабли, большей частью купленные у самых разных стран, причём порой за цену, значительно превышающую реальную стоимость. И отсутствие медленных галер, по двум причинам. Во-первых, ставка была сделана на маневренность и скорость. Во-вторых, несмотря на то, что оружейники королевства отливали в плавильнях всё новые и новые стволы для орудий, их всё равно не хватало. Слишком высокие требования предъявлялись к новым творениям. Хотя… де Лима понимал необходимость подобного, слухи о том, что бывает при разрыве ствола, были отнюдь не пустыми. Достаточно упомянуть лишь о том, что у орудийной прислуги почти не было шансов выжить. А это что и неудивительно, никому не хотелось испытать на себе.

— Преимущество Кемаль-реиса значительно лишь в малых кораблях, синьоры, — мягко напомнил де Лима собравшимся. — Они постараются использовать это своё преимущество, связав наши каракки и большие галеры переходом на малое расстояние, чтобы перейти к абордажу. Мы же, имея преимущество в артиллерии, как численное, так и качественное, должны сохранять дистанцию, расстреливая их корабли, лишая их хода. Цепные ядра по оснастке, каленые по гребной палубе, вызывающие пожары, а также прицельный огонь аркебузиров из мачтовых гнёзд успели показать свою действенность. И лишь после того, как их кадырги будут повреждены, те наши корабли, которые не являются артиллерийскими, покажут себя, беря османов на абордаж. Думаю, сеньор Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес поддержит меня в этом.

— И дополню, магистр, — говоря это, герцог Альба вертел на пальце перстень с гербом своего рода. Ему нравилось видеть зримое подтверждение своего положения. — Если к каждой вашей каракке добавить пару кораблей без такого количества пушек, наших или венецианских, то этим мы защитим их от попыток взять на абордаж. Галеры же смогут парировать выпады противника, если случится безветрие. Малые гребные суда и вовсе смогут верповать пушечные корабли, чтобы они даже при штиле могли стрелять с обоих бортов.

Пьер д’Обюссон ограничился лёгким кивком, не считая нужным утруждать себя словами. Зато венецианец… О, Антонио Гримани показал себя с очень яркой стороны! Вот только была бы она ещё и достойной. К сожалению, об этом оставалось только мечтать.

— Флот республики Венеция является союзным, а не подчинённым итальянскому и испанскому, — принял капитал республиканского флота предельно напыщенный вид. — Поэтому я мои капитаны-советники не считаем необходимым следовать странным предложениям синьора де Лима.

— И как же вы собираетесь действовать, «капитан», — герцог Альба ухитрился так выделить последнее слово, что оно прозвучало очень нелестно для Гримани. — Мы уступаем численностью и должны использовать другие преимущества. Артиллерию особенно! А её достаточно только на итальянской части флота. Ваши суда и вовсе почти не несут орудий.

Венецианец переглянулся со своим капитаном-советником, Андреа Лореданом, после чего последний, явно понимающий в морском деле куда больше Гримани, но подчиняющийся последнему, начал говорить, излагая республиканское виденье предстоящей битвы.

— Нужно атаковать флагманские корабли османов. Они всегда начинают паниковать, утратив командующих. Таранный удар, отгоняющий от флагманов их свиту. После чего двумя каракками на каждый. Это поможет выполнить задачу и внесёт хаос и панику в ряды османов.

Расчёт на страх противника… Собравшиеся флотоводцы понимали такое, но далеко не все соглашались рассчитывать исключительно на это. А что если не удастся, если флагманы отступят или всё же успеют прикрыться кораблями «свиты»? Отобьют абордаж? В конце концов предпочтут поджечь как свой корабль, так и сцепившиеся с ним. Последнее, конечно, было маловероятным, но исключать нельзя было никакое развитие событий. Вот примерно такими вопросами и забросали что Гримани, что его советника. Причём герцог Альба даже не старался, в отличие от де Лима и д’Обюссона, скрывать свои эмоции. Всё же родовитость и близость к Трастамара этого испанского гранда наградила того не только умом, но и нетерпимостью к чужой глупости. Нет, не так… Нежеланием скрывать своё отношение к тем, кто не стоял выше него. Это и сыграло свою не самую лучшую роль.

Ещё как сыграло! Антонио Гримани, чувствуя, что испанец просто издевается над тем, что считает ошибками, да к тому же приводит доказательства с таким выражением лица, будто объясняет маленькому ребёнку… Вспыхнувшие эмоции заставили венецианца пойти у них на поводу и заявить:

— Вот и пусть тогда эти ваши корабли со множеством орудий станут тем тараном, который сокрушит османский флот. А мы уж добьём то немногое, что останется.

— Вот она, храбрость назначенного капитана республики Венеция…

Фадрике Альварес де Толедо-и-Энрикес де Киньонес, герцог Альба начал было привычное для себя уничтожение репутации собеседника, осмелившегося проявить свою глупость, к тому же мешающую лично его целям, но тут де Лима понял, что необходимо вмешаться. Хоть какие-то союзные отношения лучше, чем их полное отсутствие на пороге важнейшей битвы. К тому же полученные ещё в Неаполе советы хоть и не предусматривали такое, но достаточно было кое-что домыслить и вот уже готов несколько изменённый план сражения. Такой, в котором венецианцы сами себе создают проблемы, но вместе с тем помогают другим.

— Итальянская часть флота может выделить некоторые корабли в авангард. Остальные будут рассредоточены в центре и обоих крыльях. Резерв же должны составить галеры. Не все, только частично, — склонившись над столом. Гарсия де Лима расставлял цветные фигурки разных цветов. Треугольники, квадратики, кружки обозначали тип корабля, ну а цвет символизировал принадлежность. — Где-то так, синьоры. Посмотрите, устраивает ли всех такое построение нашего флота.

Венецианский капитан чуть ли не прыгал от радости! Ещё бы, ведь две каракки и полтора десятка каравелл, выделенные де Лима как авангард, одновременно и представляли собой некоторую силу, и подвергались немалому риску. А пушки… Венецианцы хоть и понимали их значимость на суше, особенно при взятии крепостей, но значимость оных в морских сражениях ещё не до конца проникла в их разумы. Особенно в такие, как у Антонио Гримани, не отличавшегося особенными талантами и получившим должность капитана венецианского флота исключительно из политических соображений.

Зато и д’Обюссон и особенно герцог Альба сразу смекнули — Гарсия де Лима, магистр Ордена Храма, вовсе не намеревается ставить собственные силы в уязвимое положение. Да и кое-что в расстановке сил недвусмысленно намекало, что проблемы если у кого и возникнут, так у венецианской части объединённого флота. Пусть авангард и был целиком из итальянских кораблей, но про быстроходность и маневренность каравелл все знали, а выделенные две каракки были из числа тех, у которых с этими качествами тоже было неплохо. Что до центра, то большую его часть составляли венецианские корабли, все каракки и больше половины галер, не говоря уж о галиотах и малых судах.

Госпитальеры и испанцы? О, для них были уготованы крылья, правое и левое, кои усиливались частью оставшихся итальянских кораблей. Резерв же, состоящий ровно из трёх десятков галер, был поровну разделен между кораблями д’Обюссона и герцога Альбы.

Глядя на такую расстановку, Фадрике Альварес де Толедо начинал понимать, что может устроить де Лима, не то сам оскорбившийся из-за слов венецианского капитана, не то выполняющий приказ своего кроля. Если его подозрения подтвердятся… Что ж, сбить с венецианцев спесь не помешает, а свою задачу их часть флота всё равно выполнит. Вражеские флагманские корабли — цель достойная. Пусть их даже не утопят, но при любом развитии битвы это привлечёт внимание не только центра османов, но может заставить перебросить часть кораблей с крыльев или из резерва. Всё может быть.

* * *

Тот совет состоялся прошлым вечером, а на следующее утро — очень раннее утро, выбрав якоря, флот направился к Левкасу. Как раз туда, где находилась османская армада под командованием Кемаль-реиса. Гарсия де Лима, находясь на палубе «Дюрандаля», что по плану должен был располагаться в центре построения флота, полуприкрыв глаза, наслаждался ветром, долетающими по воздуху брызгами и ощущением того, что скоро состоится битва, план которой доставит кое-кому множество неприятных мгновений.

— Вы уверены в авангарде, адмирал? — задал вопрос заместитель де Лима и по существу капитан «Дюрандаля», коренастый и вспыльчивый неаполитанец Витторио да Крионе. — Де Ларго-Виллаима и Калатари… они могут в разгаре сражения забыть о приказах. Особенно Калатари!

Джузеппе любит золото, девок и резать глотки тем, кто ему не нравится. Оттого и забывает иногда об осторожности, завидев галеры или галиоты, перевозящие ценный груз. Тут нет ни большого количества золота, ни женщин. А он хочет снова стать «вольным охотником», потому будет очень осторожен и побережёт «Шальную девчонку» и свою команду. И другие каравеллы тоже, иначе не с кем будет пить на берегу.

— Он как животное…

— Зато полезное животное, Витторио, — улыбнулся де Лима. — Его Величество искал таких по всем странам. Находя же, проверял, как остры их клыки и умеют ли те уходить от загонщиков. Калатари, де Ларго-Виллаима, фон Меллендорф и другие — они умеют многое. Османам сегодня предстоит в этом убедиться.

— Дай то Господь!

— Только тем, кто и сам о себе не забывает… Это не мои слова, а великого магистра. Он редко ошибается.

Меж тем уже были видны — пусть и при помощи зрительных труб — османские корабли. Судя по всему, надвигающиеся корабли объединённого флота не стали для Кемаль-реиса и его капитанов неприятным откровением. Оно и неудивительно, учитывая то что дозорные каравеллы, ещё вчера выяснившие численность османского флота, не остались незамеченными. А вот в обратную сторону подобное не смогло подействовать. Почему? Просто бороздящие воды в окрестностях последней прибрежной стоянки каравеллы частью отогнали, а частью потопили несколько малых галер и галиот османов. Подсчитать численность их армады магометанам не удалось. И это значило…

Гарсия де Лима подозревал, что численность венецианского флота не осталась тайной от османов. Слишком уж продажны были некоторые представители республики, да и про ту часть, которая желала по тем или иным причинам мира с Османской империей, тоже присутствовала. Только вот знать численность и быть уверенным в том, какая часть будет участвовать в сражении — это немного разное. И это лишь касаемо венецианской части флота.

Меж тем, пользуясь преимуществом в дальности обзора, объединённый флот выстраивался в боевые порядки, ориентируясь согласно увиденному в зрительных трубах. Авангард, центр, крылья… резерв. Окончательно выстраивался, само собой разумеется. Получив же команды, с немалыми трудами собранная армада уже в полной готовности стала приближаться к кораблям под флагом Кемаль-реиса.

Османы заметили паруса авангарда значительно позже, но их ответные действия были быстрыми, слаженными… правильными. Магометанские корабли выстраивались в схожий боевой порядок, разве что без авангарда. Паруса… их не поднимали до поры, используя лишь вёсла, чтобы не возникло сумятицы и неразберихи.

Наиболее вероятная тактика Кемаль-реиса была понятна. Пользуясь преимуществом в численности, двинуть центр и оба крыла единой линией навстречу силам противника, после чего, подойдя вплотную, перейти к абордажу. Просто, но действенно, что уже не раз доказывалось иными османскими флотоводцами. Резерв же, а также многочисленные малые суда, должны были затыкать возможные прорывы или же помогать, роясь вокруг противника, отвлекая. В том числе короткой высадкой на палубу, поджогом и последующим отступлением. Возможно было всё… но не сейчас. Не зря же рассекающие волны Ионического моря корабли авангарда становились к османам всё ближе и ближе, будучи вот-вот готовы выйти на дистанцию уверенного огня из орудий. Не погонных, от пары — или тройки, как на каракках — было бы немного пользы, а для полновесных бортовых залпов.

Время. Де Лима видел это, так как авангард расходился в две «нити», направо и налево, разворачиваясь. Развернувшись же, каравеллы и обе каракки залпировали из всех орудий. Но не сразу, а нащупав дистанцию отдельными выстрелами, чтобы не выбросить ядра — простые и цепные, а также особые, зажигательные, цепляющиеся специальными крючьями за оснастку — в море. Тут сыграла важную роль учёба артиллеристов, учившихся поражать цели в штиль и в ветреную погоду, неподвижные и находящиеся в движении. Да, не все ядра попадали, но достаточное количество. Это было видно по рвущимся парусам, выбиваемым из бортом щепкам, медленно разгорающимся пожарам, с которыми сразу же начинали бороться команды османских кораблей.

Корабли авангарда выполнили своё дело, своими бортовыми залпами доставив противнику неожиданные и не такие уж маленькие неприятности. Выполнив же, отходили либо на перегруппировку, либо для усиления одной из других частей флота, насчёт этого пока не всё было ясно. Де Лима должен был отдать тот или иной приказ, но пока медлил, предпочитая выждать.

Ожидание… Порой оно есть великое благо, а иногда огромная глупость. Всё зависит от верности такого решения. Но сейчас командующий итальянским флотом не сомневался в необходимости подобного — требовалось втянуть в бой как венецианцев, так и большую часть османского флота. А потому итальянские корабли центра и крыльев убирали часть парусов, снижая скорость. И разворачивались бортами, чтобы тоже уделить толику пушечного внимания османам.

Грохот орудий и клубы удушливого дыма от сгоревшего пороха. Промах, попадание. Попадание… почти оно. Даже в условиях плоховатой видимости де Лима оценивал результативность стрельбы. Заодно улыбался, понимая, что итальянские то корабли сбросили скорость за ради стрельбы. А вот остальные… у них такой мотивации и необходимости не имелось, потому те же венецианцы, составляющие большую часть центра флота, продолжали нестись вперёд. Дальнейшее развитие сражения было в руках их капитанов. Сумеют ли они воспользоваться замешательством в османских порядках? Удастся ли выполнить замысел, заключающийся а абордировании флагманских кораблей, в устроении паники, вызванной потерей командования среди османов? Это ему предстоит увидеть.

Зато кое-что он видел уже сейчас. Крылья объединённого флота, в коих венецианцы, скажем так, не преобладали, отнюдь не стремились во что бы то ни стало и как можно скорее сойтись вплотную и устремиться на абордаж, пусть и со всеми тактическими приёмами. Герцог Альба и великий магистр госпитальеров оказались куда более рассудительными и дальновидными, предпочитая сперва полностью использовать подавляющее преимущество в артиллерии. И он, магистр Ордена Храма, был уверен, что подобное себя точно оправдает, в отличие от не слишком продуманных действий со стороны Антонио Гримани.

Морские сражения довольно неторопливы, особенно если не стремиться перейти как можно скорее к абордажу, сосредоточившись на стрельбе. Вот и теперь Гарсия де Лима наблюдал, как итальянские корабли стремятся «поймать ветер» так, чтобы держаться на дистанции уверенной стрельбы из своих орудий и в то же время парировать попытки противника сократить дистанцию. Ну а если вдруг подобное не удавалось — тогда носителей артиллерии старались обезопасить испанские и госпитальерские суда. Не из самопожертвования, а из разумного понимания тактики боя. Огонь из орудий можно было вести, пусть и более осторожно, даже по сцепившимся в абордажной схватке кораблям, выбирая правильную цель. И уж точно отсекать от боя другие корабли противника, причём самыми разными способами. Убитые прицельной стрельбой аркебузиров в мачтовых гнездах рулевые, изрешеченная палуба с гребцами, занявшиеся пожары от пронизывающих борта раскалённых ядер или же снарядов зажигательных, цепляющихся специальными крючьями за оснастку. Вариантов действительно хватало.

Меж тем битва разгоралась всё жарче! Венецианские капитаны кораблей, повинуясь приказам Антонио Гримани, большей частью своих сил рвались к флагманским кораблям османов, благо флаги над ними сложно было с чем-то иным перепутать. Натиск, желание одним мощным ударом повергнуть Кемаль-реиса и иных, тем самым растоптав боевой дух турок, очень чувствительных к потере командующих, этакого рода символов своей мощи. Только де Лима не собирался ставить попытку устранения вражеских флотоводцев превыше всего прочего. Потому и был несколько ранее отдан приказ бывшему авангарду — присоединиться к правому крылу флота, действующему против османов под флагами Саджи-реиса. Это крыло противника казалось — да и являлось, откровенно говоря — не то чтобы слабым или малочисленным, но менее маневренным. Сниженная скорость, лишнее время при смене курса — именно это и нужно было каравеллам и караккам итальянского королевства. А республиканцы пусть пытаются уподобиться африканскому зверю-носорогу, грубой силой пытаясь проломить преграду. Получится? Он, де Лима, будет только рад. Всё равно венецианцы, даже победив, вынуждены будут поубавить спесь, лишившись части кораблей и команд. Не получится?.. Свою роль в разыгрываемой на волнах Ионического моря трагедии они всё равно сыграют, заставив Кемаль-реиса потратить на борьбу с их частью флота время, корабли, кровь. Сочетая тактику и стратегию, любой военачальник, на суше или на море, способен находить преимущества даже в самый тёмных сторонах происходящего.

— Корабли венецианцев завязли в центре, магистр, — голос да Крионе достиг разума командующего, но тот не отрывался от зрительной трубы, отслеживая происходящее на правом крыле, где кораблям Саджи-реиса приходилось несладко. — Старший и младший флагманы османов, корабли Кемаль-реиса и Бурак-реиса, атакованы, схватка уже на их палубах. Но резерв уже там. Если совсем скоро флаги этих двух не падут… Венецианцам придётся очень плохо.

— Зато на левом крыле равновесие, — процедил де Лима. Хафиз-реис пытается нападать, но наши корабли его сдерживают. Сбавляют тому ход… хорошо. Резерву! Всем! Как можно скорее помочь раздавить корабли Саджи-реиса. Он даже сбежать не успеет, у большей половины галер вёсла и гребцы… Сам видишь. А у галиотов от парусов одни горящие лоскуты. Попался, не улизнёт!

— Что делаем мы?

— Поддерживаем огнём венецианцев. Нужно, чтобы они ещё хоть немного продержались. А потом… это уже неважно.

Переломный момент. Гарсия де Лимавсем своим нутром чувствовал, что ему удалось его поймать. Поймать и принять то самое нужное решение. Да, пожертвовав частью объединённого флота. Но той его частью, которая оказалась слишком неразумной, отказавшись от более выгодного плана грядущей битвы, А ведь известно, что за всё надо платить. Деньгами, славой, кровью… жизнью. Сегодняшняя битва возьмёт немалую плату со всех, но для венецианцев приготовлена более тяжёлая плата. Из числа союзников, конечно, потому как флот Кемаль-реиса… При пойманной за волосы фортуне от этой османской армады вообще мало что останется.

Резерв, брошенный в нужный момент на чашу весов, способен дать многое. В этой же битве сразу два принесли результат, для каждой стороны свой. В то время как крыло Саджи-реиса даже не оттеснялось, не спасалось бегством, а просто уничтожалось, в центре дела обстояли совсем-совсем иначе. А началось всё с пожара.

Какого пожара? Большого и яркого! Горели сцепившиеся корабли Кемаль-реиса и одна из венецианских каракк, у намертво сцепившиеся друг с другом. Вторая каракка, на которой находился настоящий командующий республиканского флота, капитан Андреа Лоредан, пыталась выйти из боя, а заодно потушиться… что явно являлось не самым простым делом. По какой причине возник пожар? Поняв? что вот-вот сопротивление его команды будет окончательно сломлено, Кемаль-реис отдал приказ поджечь собственный корабль. Не абы как, а с расчётом, чтобы и две сцепившиеся с ним на абордаж венецианские каракки также запылали. Сам же рыбкой сиганул в воду, надеясь сперва удержаться на плаву, а потом и добраться до одного из своих кораблей. Впрочем, об этом де Лима узнал несколько позже, а пока… Пока наблюдал за тем, как вид двух гибнущих кораблей и одного борющегося с огнём повлиял на многих… и на венецианцев тоже. Хуже, на них он повлиял даже больше, потому как расчёт был всё же немного на иной исход. Антонио Гримани… не являлся настоящим флотоводцем, а ещё был склонен теряться в сложной ситуации. Потому и не мог вовремя и грамотно перехватить управление битвой.

Пусть старший флагман османов пылал, но корабль Бурак-реиса был не только на плаву, но и — при помощи других — сумел отбить попытку абордажа. План республиканского флота если и не полностью провалился, то жалобно трещал, готовясь развалиться. Некоторые галиоты, поймав ветер и помогая себе вёслами, уже разворачивались, стремясь во что бы то ни стало выйти из боя, бросив ещё сражающихся. Каракка капитана Антонио Гримани тоже… стремилась отползти в сторону, пользуясь прикрытием из пары галер и нескольких малых судов. Но тут…

Крыло под флагом Саджи-реиса по сути перестало существовать как единая сила, а сам корабль флотоводца был без лишних затей потоплен. Время, а точнее его нехватка, было куда важнее, нежели возможность захватить в плен одного из османских флотоводцев и тем более одного трофейного корабля. Герцог Альба, де Ларго-Виллаима и Калатари понимали, что почти лишённых хода, борющихся с пожарами и затоплениями османских кораблей и так предостаточно. Никуда они не скроются, не уйдут. Просто не сумеют, даже если будут в едином порыве молиться своему Аллаху. Зато уже сокрушившие одну часть флота корабли под итальянскими, испанскими, и госпитальерскими флагами неотвратимо надвигаются на центр, где венецианцы пытаются не то выпутаться, не то продолжать сражаться… Видимо, и сами толком не разберут, что им сейчас будет лучше.

Зато османы, те сразу разобрали, что сейчас с ними будет происходить. Оно и понятно, успели почувствовать на себе, что такое обстрел из сразу множества орудий. Особенно когда каракка и пара-тройка каравелл сосредотачивают огонь на одном противнике, тем самым добиваясь того, что град из ядер, бомб, зажигательных снарядов и прочего почти не прекращается. А ответить… почти нечем, поскольку их флотоводцы не поняли, упустили значимость пушек в морских боях. Хотя может и не упустили, а просто не смогли понять, как именно можно их правильно использовать. Теперь же поздно.

— Смотрите и никогда не забывайте, синьоры, — произнёс магистр Ордена Храма Гарсия де Лима, обращаясь к своим офицерам. — Сейчас вершится история, а мы получили возможность и видеть и участвовать в битве, которая сломает хребет магометанского флота.

— Рано! — хрипло каркнул да Крионе. — Их левое крыло начинает отступать. У д’Обюссона недостаточно сил, чтобы помешать. Если и центр выпутается, оставив нам повреждённые суда как искупительную жертву…

— Пусть д’Обюссон бросит все наши пушечные суда, кроме двух каракк, в центр. Оставшимся — оттеснять отступающие суда Хафиз-реиса. «Дюрандалю» — идти в атаку, основная цель — младший флагман, Бурак-реис. Во имя Ордена!

Витторио да Крионе, будучи не только капитаном каракки, но и рыцарем Ордена Храма, лишь усмехнулся, после чего, надрывая горло, стал орать, громкостью отдаваемых приказов вбивая из под толстые кости черепа даже самых ограниченных разумом членов команды. А уж в том, что они их выполнят, тут и сомневаться не приходилось. Слишком многое их ждало в случае победы. Полной победы, разгрома османского флота. Слава, золото, возможности… каждому своё, а некоторым и сочетание оного. Всё зависело от того, вклада. Который будет внесён в общее дело. Скупость же не в числе черт тех, на чьём гербе ярится красный бык.

Каракка с грозным именем «Дюрандаль» набирала ход, постреливая из погонных орудий, а рядом с ней, следом за ней набирали ход и те немногие корабли, которые ещё не выступили в бои на ближней дистанции. Сейчас время пришло. Речь шла уже не о победе как таковой — она и без того была достигнута — но о том, обернётся ли она разгромом. Сломается ли уже жалобно похрустывающий хребет собранного османским султаном флота. И это должно было решиться в ближайший час, не более того.

Интерлюдия

Испания, Вальядолид, июнь 1495 года

Нельзя было сказать, что известия о разгорающейся войне доходили до испанской столицы очень быстро, но и медленной эту доставку также нельзя было назвать. Это и неудивительно, поскольку королевство также было заинтересовано в войне, более того, выступало один из участников нового Крестового похода. Нового и… отличающегося от предыдущих. Вот и теперь, узнав о произошедшей битве у Ионических островов, королева Испании понимала, что случившееся событие заметно изменит проводимую ей политику. Понимала сама и стремилась донести сие понимание до своего единственного сына и наследника. Инфанта требовалось приобщать к делам государства ещё быстрее и сильнее.

Время… оно не позволяло медлить, слишком уж значимые событие стали происходить в последнее время. Потому и сидела Изабелла Трастамара в кабинете, где обычно работала с важными государственными бумагами, выступая в амплуа не матери, но требовательной наставницы по отношению к собственному семнадцатилетнему сыну. А кому ещё? Фердинанд военачальник, несомненно талантливый, но и только. Управлять королевством её муж пусть и мог, но лишь опираясь на советников и предпочитая решать все вопросы исключительно при помощи силы. Такой подход мог сработать один, два, несколько раз подряд, но потом оказаться ущербным. Или можно было надорвать силы королевства, истощить казну, вызвать ропот даже не крестьян, но знати, устающей от бесконечных сражений и налогов. Да и землю обрабатывать кому-то надо. Изабелла Трастамара хорошо видела грань, отделяющую нормальное от опасного. Видя, стремилась передать это умение сыну — своей главной надежде.

— Можешь представить, к чему приведёт битва при Ионических основах, Хуан?

— Разгромлен флот Османской империи, мама, — с тоской глядя на письма, карты, наброски указов и прочее, лежащее на столе, произнёс инфант. — Теперь воины Господа могут не опасаться, что на корабли с войсками будут нападать магометане. И наш родственник, король Италии, сможет высадиться в любом месте, где только пожелает.

Изложение очевидного и не более того. Изабелла видела, что инфант просто отбывает необходимую повинность, но не стремится впустить государственные дела в свою душу, сделать их частью себя, что только и позволяло стать настоящим государем. Можно было оправдать это юным возрастом, но… Семнадцать лет — это уже далеко не мальчик, а тяга к власти расцветает частенько и в более раннем возрасте. У Хуана же она хоть и просматривалась, но вот проявлять её, развивать, выращивая, словно дивный заморский цветок, он пока не желал.

— Чезаре Борджиа скрытен и любит удивлять как врагов, так и союзников… Войска были собраны в порту Бари. Зачем? Подумай и ответь мне.

В то время как её сын нахмурился, пытаясь дать такой ответ, который будет принят как хотя бы частично правильный. Сама королева едва заметно улыбнулась. Ей это было известно, хотя своеобразность принятого Борджиа решения несколько удивляла. Крестовый поход, объявленный как нечто особое, отличное от нескольких состоявшихся ранее, ставящий перед собой целью не Гроб Господень, не иную значимую для христианского мира цель… А ведь никто бы не удивился, если бы после поражения флота Кемаль-реиса корабли под общим командованием магистра Гарсия де Лима, загрузившись войсками, двинулись бы отбивать бывшие венецианские или генуэзские колонии. Но нет, Чезаре ударил с другой стороны. В том направлении, где его могли поддержать находящиеся под властью османов, но искренне ненавидящие завоевателей народы. И никаких обманов, именно это звучало в речи Александра VI в Риме, почти то же самое было написано в доставленной по всем христианским землям булле о Крестовом походе.

В чём же тогда дело? Просто слишком многие сочли сказанное тогда лишь способом обмануть, ввести в заблуждение простой народ. Старший Борджиа, помимо всего прочего, был известен как человек, способный изречь сколь угодно не соответствующую действительности ложь, если это пойдёт на пользу его интересам и интересам всех Борджиа. Но нет, оказалось, что сейчас была изречена самая обыкновенная правда.

— Ионические острова. Если битва произошла рядом, то высадка на греческих землях, — не совсем уверенно вымолвил инфант. — Для этого Бари подходит. Оттуда удобнее перевезти войска.

— Почти так. Войска крестоносцев высадились в порту княжества Зета. Там основная часть, но немного, в Дубровнике и венецианских портах, что рядом. Они готовятся нанести удар по землям бывшего сербского королевства.

— Но… я не понимаю, матушка. Зачем королю Италии эти места, когда есть другие, более ценные?

— Ценность бывает разная, для каждого своя. Этот Крестовый поход направлен прежде всего на то, чтобы сломить мощь Османской империи, а не получить как можно больше богатых земель. Чезаре играет эту партию с расчётом на будущее. Я давала тебе читать письмо от бывшего в Стамбуле человека, поставляющего нам сведения о происходящем в столице османов. Помнишь его?

Инфант хоть и помнил, но не так уж хорошо. Зато сама Изабелла словно держала тот лист бумаги перед глазами. А говорилось в нём о том ужасе, который начался в Стамбуле в первые же дни после того, как Османская империя вступила в войну с Венецией. Эпидемия разных, но в большинстве своём смертельных болезней среди стамбульских янычар. Почти то же самое среди команд кораблей, отправившихся в составе флота Кемаль-реиса. Несколько бесследных исчезновений мулл, султанских придворных, военачальников среднего ранга. То и дело свистящие вечерами и ясным днём арбалетные болты, попадающие в важные для империи мишени. Янычарский ага, лидеры ордена дервишей-бекташей — покровителей янычар. Если арбалетный болт не убивал сразу, то раненый умирал через сутки-другие от какого-то неведомого яда. И как вершина — появляющиеся через некоторое время даже не тела, а лишь головы исчезнувших ранее. Не просто так, а с приколоченными ко лбу табличками с краткими надписями: «Крестовый поход начался!»

Понятное дело, кто был в этом замешан. А точнее сказать, стоял во главе организации «болезней», убийств, исчезновений… той паники, что прокатилась по османской столице. Борджиа в очередной раз дали понять, что их руки способны дотянуться и через моря, была бы цель того достойна. Нагло, жестоко, действенно. И вместе с тем не был тронут ни сам султан, ни его родственники, ни совсем уж ближайшее окружение вроде того же великого визиря. Разумно, Изабелла это признавала. Чувствующий опасность непосредственно для себя и семьи монарх способен на многое, в том числе непредсказуемые действия. А вот так, когда вроде и страшно, но не за себя… допустимые действия, не переходящие некую незримую грань.

Ещё раз напомнив сыну о случившемся в Стамбуле, Изабелла добавила:

— Воины Креста одержали уже две победы, явную и тайную. Явная — битва у Лефкаса. Тайная…

— Страх султанской армии?

— Не только армии, но и духовенства. Дервиши-бекташи имеют большое влияние в их империи, а теперь им показали, что они смертны. Смертны мучительно и неожиданно. Никто из бектащей не умер от выстрелов, они лишь отравили их. И янычарский ага, с ним случилось то же самое. Король Италии очень не любит, когда из христианских детей делают мусульманских фанатиков. И ему удалось донести эту нелюбовь до тех, кто остался жив.

— Но начнётся резня христиан в Стамбуле и в других городах. Султан Баязид II и его придворные поймут, что должны значить те смерти и явные убийства. И кто за ними стоит.

— Борджиа понимает. Понимают… — уточнила Изабелла, растолковывая инфанту алфавит высокой политики, который тот только сейчас начинал хоть как-то постигать. — И сумеют обратить себе на пользу даже резню христиан. Вспомни папскую буллу, что была разослана во все страны. Там прямо описана жестокость османов и то, что к ним нельзя применять какие-либо правила, соблюдающиеся в войнах между христианскими странами. Даже отдельные случаи резни будут… поданы правильно, как приготовленное по особым пожеланиям блюдо.

Смотря на вновь серьёзно призадумавшегося Хуана, королева вспомнила и о том, что не войной с Османской империей единой. Да, Борджиа удачно и выгодно для себя устроили этот Крестовый поход. Вновь поднятое знамя войны за веру, ещё совсем недавно порядком истрёпанное, после сперва завершившейся Реконкисты, а затем и разгрома османского флота вновь развевалось на ветру. Если до битвы близ Ионических островов не союзные и откровенно враждебные Борджиа правители и могли помыслить о возможности ударить в спину — да и то очень осторожно, не открыто чтобы таким образом не поставить себя в положение «предателя христианского мира» и законной добычи для всех, кто пожелает — то сейчас такого и вовсе не могло произойти. Такого — не могло. Зато от разного рода интриг и сколачивания союзов против непосредственно участвующих в Крестовом походе род Борджиа никоим образом не был избавлен. Более того, уже намечалось кое-что, способное насторожить, обратить на себя пристальное внимание.

Ведь кто непосредственно ввязался в войну с Османской империей? Италия и Святой Престол, то есть Борджиа, Испания и Орден госпитальеров. Сильно зависимые от Борджиа герцогства Миланское и Флорентийское да Славония. Та часть Венгрии, которая находилась под властью Яноша Корвина. Изабелла Трастамара очень бы хотела знать, что именно пообещал Корвину Чезаре Борджиа и как умудрился добиться того, что король Венгрии Владислав Ягеллон не стал мешать возможному претенденту на престол завоёвывать себе славу и возможно даже новые земли. Хотела знать, но понимала, что её хитрый родственник будет скрывать истину за сотнями слов до тех пор, пока не сочтёт, что теперь выгоднее раскрыть очередную свою затею.

Ещё была Венеция, но республика воевала именно с Османской империей и являлась лишь вынужденной союзницей Борджиа. Вот здесь королева многое могла сказать об истинном положении дел. Венецианский дож Агостино Барбариго допустил ошибку, недооценив семью Борджиа, их возможную силу и то, к чему она способна была привести… К воссозданию Италии и получению короны. И в этих декорациях память о том, как венецианцы по существу дали тогдашнему королю Франции ускользнуть из почти захлопнувшейся ловушки, а затем ещё и взяли под покровительство не только республику Сиена, но и находящееся под властью Савонаролы Ливорно с иными отколотыми от Флоренции землями… После подобного надеяться на то, что Борджиа будут для Венеции более чем временными союзниками точно не стоило.

— Венеция будет ослаблена… сначала, — произнесла Изабелла, обращаясь даже не к инфанту, а просто… к самой себе, наверно. — Она уже ослабела, лишившись немалой части флота. Достаточно прочитать о потерях в битве при Лефкасе и захваченных трофеях. Возьми этот лист, сынок. Вот там, слева, придавленный статуэткой рыцаря, что из слоновой кости. Взял? Теперь посмотри.

— Двадцать семь кадырг, одиннадцать галиотов, около полусотни малых судов…

— Это трофеи, доставшиеся победителям и разделенные, как было сочтено правильным. Довольны все, кроме венецианцев. Им не досталось почти ничего. Понимаешь причину?

— Борджиа не видят в республике союзника.

— Это мотив, Хуан. А для всех причина такого дележа трофеев прозвучала иначе и была убедительной. Использованная капитаном венецианского флота стратегия оказалась опасной, рискованной и неудачной. Гримани уже отступал… Нет, даже бежал, и это видели слишком многие. Теперь Антонио Гримани никто для союзников и даже в республике у него увеличится число недругов, а семья лишится немалой части влияния.

— И как поступит дож и сенат?

— Дож, сенат, советы и прочие обладающие властью в республике будут спорить, ссориться, пытаться найти лучший выход… и тем самым потеряют время. Что это даст Борджиа? Это ты расскажешь мне завтра. Как и о том, что думают о Крестовом походе те страны, что не приняли в нём большого участия или вообще остались в стороне.

Дождавшись того момента, когда инфант покинет кабинет, а зверь за ним закроет, испанская королева позволила себе немного ослабить тот стальной стержень, который словно бы постоянно находился внутри. И без него нельзя, но и с ним сложно, слишком легко надорваться, пытаясь поднять слабо посильную для её женских плеч ношу. Потому она и хотела как можно скорее воспитать из сына такого наследника. Чтобы быть спокойной за то, что в дальнейшем станет со столь тщательно и заботливо собираемым королевством. Изабелла понимала, что муж может завоёвывать новые земли, но не скреплять их с теми, что были изначально. А вот Хуан… Промелькнула мысль и о том, чтобы попробовать одну из младших дочерей выдать замуж не за представителя королевских домов за пределами Испании, а за какого-то подающего надежды юношу из приближенной к трону знати. Ту дочь, которая покажет себя более способной впитывать даваемые знания и в то же время станет более походить на неё, Изабеллу. Сами получаемые знания мало чего стоят без готовности их применять и жёсткости духа. Или крепости? А может как первое, так и второе. Мысль была не совсем обычной, но обдумать её стоило.

Не только эту мысль. Война с османами пусть и была важной, судя выгоды политические и не только, но имелась и другая проблема. Новый Свет! После того, как этот Христофор Колумб открыл новые земли, а она сумела заручиться поддержкой Святого престола и даже получила буллу, весьма выгодную для королевства, ожидания были… высокими. Только вот отправившийся во вторую экспедицию уже с гораздо большим числом людей кораблей и всего прилагающегося Колумб не смог выполнить столь щедро высказанные испанской короне обещания. Какие? Предоставить куда больше золота и иных ценностей, конечно! Слыша разочарованные голоса некоторых придворных и даже мужа, Изабелла подумывала было разорвать договор короны с Колумбом и уж точно не выделять новые и немалые средства, но…

Опосредованная, но настойчивая поддержка этому генуэзскому авантюристу пришла со стороны Борджиа. Обоих, короля и понтифика, что вдвойне заставляло принять во внимание начертанные на бумаге слова. И если понтифик ограничивался общими словами, то Чезаре довольно подробно раскрывал свои мысли по поводу необходимости продолжать поддержку колумбовских экспедиций. Вместе с тем добавлял, что «особость» генуэзца «подкармливать» тоже не следует, а то подобные люди способны возомнить себя совсем уж незаменимыми и начать делать разного рода глупости. Зато если чувствуют соперничество с не менее способным конкурентом… тогда порой и горы свернуть способны.

Не только слова, но и нечто большее. Напомнив о том, что большая часть войск и практически все корабли королевства участвуют в Крестовом походе, Чезаре выражал готовность помочь тем, чего у Италии и Святого Престола пока что имелось в достаточном количестве — золотом и серебром. Конечно, не по доброте душевной, хотя некоторым не особенно вникающим в суть предложения это и могло показаться таковым. Взамен король Италии намекал, что будет очень признателен, если в отправляемые в Новых Свет отряды будет включён и кое-кто из воинов Ордена Храма, чьей основной задачей будет отнюдь не вмешиваться в дела испанской короны, а найти одно-два подходящих места для будущего построения твердынь Ордена на новых землях.

Можно ли было отказаться от такого? О нет отказаться то можно, но вот только к чему? Совершенно естественное для союзника желание — узнать о происходящем по ту сторону океана со слов собственных верных людей, а к тому же заложить основы будущих владений, на которые, к слову, права имелись. Изабелла, конечно, понимала, почему Борджиа отправляют туда именно тамплиеров… чтобы не противоречить булле «О Новом Свете», конечно. Пусть так. Если всё пойдёт по её далеко идущему замыслу, то все усилия Борджиа первым делом принесут пользу именно Трастамара. Обновлённым Трастамара, усилившимся свежей кровью и теми землями, на которые совсем недавно ещё и претендовать не могли.

Вот только помимо богатых даров Новый Свет уже преподнёс и иные «подарки». Точнее «подарок», внушающий тем, кто видел и тем более соприкоснулся с ним, откровенный ужас. Болезнь, которая поражала тела путь куда медленнее чумы и оспы, но также опасная, пугающая, заразная. Та, как только слухи о ней просочились в народ и достигли ушей некоторых слуг Господа, была объявлена некоторыми чуть ли не «наказанием небес за тяжкие грехи наши».

Изабелла всегда относилась в вере с глубоким почтением, будучи абсолютно искренней и твёрдой в преданности Отцу небесному, но вот некоторые его служители… Некоторые, да. Ей в таких случаях вспоминался не только Савонарола с приспешниками, чьим именем с недавних пор пугали детей во многих городах италийских земель, но и иные, помельче. Особенно те, которые до сих пор чуть ли не проклинали Борджиа… всех. Антихрист на Святом Престоле, аптекарь сатаны, забывшая о девичьей чести и скромности «блудница вавилонская»… Эти эпитеты, естественно, относились к трём наиболее важным представителям рода Борджиа — Родриго, Чезаре и Лукреции — и были отнюдь не единственными, просто наиболее распространёнными. Интереснее же всего было то, почему каждый из троицы получил столь неблагозвучные по отношению к себе слова, бывшие далеко не всегда хоть в некоторой мере подходящими.

Самым несправедливым, причём явно, было обвинять в чём-либо юную Лукрецию, едва вышедшую из детского возраста и только-только вступившую в полную событий и сложностей взрослую жизнь. Блудницей она точно не была… в отличие, к примеру, от той же Санчи Трастамара, которая с самых юных лет меняла любовников и даже любовниц куда чаще, чем наряды, коих у неё было немалое количество. Что же до «девичьей чести и скромности» — нечто подобное испытала на себе и сама Изабелла. Очень многие никак не могли принять то, что она, женщина, не только оказалась на престоле сперва Кастилии, а затем и объединённой Испании, но и отказалась быть всего лишь носящей корону, а не правительницей. Она справилась. Справилась Катарина Сфорца, Львица Романии и Тигрица из… уже не Форли, а Милана. В Форли же теперь был другой владелец… Владелица. Бьянка де Медельяччи, странная девушка, пользующая полным покровительством Борджиа, особенно Чезаре, но не являющаяся ни их родственницей, ни любовницей короля Италии. Просто подругой, советницей, не более того.

Да, Лукреции должно быть легче оставаться той, кем она явно хотела быть. А злословие со стороны некоторых служителей Господа — оно могло заставить печалиться, но не должно было оказаться тем, что способно сломать. Первым, идущим по какому-либо пути, всегда сложнее. Лукреция… не первая среди сейчас живущих и занимающих высокое положение, хотя и в числе оных. Ей будет немного, но легче. Должно быть легче.

Антихрист на Святом Престоле… Изабелла Трастамара понимала, что нынешний понтифик далеко не безгрешен. Только вот всё познается в сравнении, а на фоне немалого числа своих предшественников Александр VI по количеству грехов даже терялся. Ни массовых казней, ни «валтасаровых пиров», ни даже какого-то особенного распутства. Всё в меру… для валенсийского гранда, волею Господа ставшего тем, кто он есть теперь. Да и влияние Святого Престола за время его пока что короткого понтификата не то что не убавилось, а заметно возросло. Укрепление власти духовной, возрождение Ордена Храма, выигранная война с Францией, сбор из разрозненных земель королевства, назначением которого, помимо прочего, должна была стать и защита Рима, доселе весьма уязвимого. Буллы о Новом Свете, избавлении от оспы, Крестовом походе… Иные понтифики даже одним подобным событием за время восседания на Святом Престоле похвастаться не могли!

Аптекарь сатаны. Это клеймо попытались поставить на другого Борджиа, коронованного. Всем было понятно, почему умирают некоторые враги этой семьи, пусть даже доказать причастность к этому сперва епископа, затем кардинала и великого магистра Ордена Храма, а теперь итальянского короля было почти невозможно. Способный создавать жуткие яды и чуть ли не волшебные исцеляющие снадобья, молодой Борджиа добился того, что о нём тоже поползли даже не слухи, а настоящие легенды. Вроде той, что главе тамплиеров достаточно сказать лишь слово, оформленное как проклятье, чтобы на другом конце света его враг умер… порой от совершенно естественных причин или же иной причине, никак с Борджиа не связанной. Однако «аптекарем сатаны» он стал со слов монахов, которые вменили ему в вину не только и не столько яды. Лекарство! То самое, от оспы, которое пусть и показало свою действенность, спасая не только жизни, но и излечивая от жуткого страха, но одновременно разрушило представление о «карах господних, обрушиваемых на род человеческий, нет от которых спасения, помимо молитв и покаяний».

Оказалось, есть оно, спасение. Более того, в той самой булле чёрным по белому было написано, что все попытки объявлять болезни «карой Господней», не разбираясь толком в причинах, что их вызвали — есть преступление перед Святым Престолом, за которое виновные понесут суровое, но справедливое наказание. Крикуны немного поутихли, но как только из Нового Света просочилась новая же болезнь… крики вспыхнули вновь. Борджиа же… молчали. То есть ни понтифик не выступил с очередной речью, ни король Италии не стал действовать своими довольно необычными, но дающими результат методами. А ведь лекарство было! Более того, показывающее результаты, хотя получение ингредиентов оказалось занятием длительным и не самым приятным. Впрочем, в сравнении с тем, как добывалась селитра, необходимая для пороха… Всё познаётся в сравнении, эта мысль вновь напомнила о себе королеве Испании.

Борджиа выжидали, не торопясь объявлять, что и новая заморская болезнь, подобно оспе, не станет смертельной. Хотя, в отличие от той же оспы, от неё не получится избавиться разом, как бы того не хотелось. Изабелла вспомнила последнее письмо от Чезаре, в котором тот во всех подробностях описывал даже не лечение — о нём присланные им врачи рассказывали ранее, ничего не скрывая — но о настоятельной необходимости скорейшего принятия мер, сдерживающих распространение заразы. Длительный срок «выдержки» отдельно от людей, проверка на наличие первых признаков болезни — это было понятно и естественно. Зато описание, как именно может передаваться заморская зараза… Глубина знаний о только-только появившейся болезни по меньшей мере удивляла. Соитие с больным, пусть даже не подозревающим толком о своём состоянии, как основной и наиболее верный случай заражения. «Бытовой» случай, когда использовалась одна посуда, бельё, прочее… И возможность избежать подобного при помощи «глубокого очищения», а именно кипятя и обрабатывая особыми растворами то, что могло быть источником. В этом письме Чезаре не вдавался в излишние подробности, но намекал на то, что скоро может не просто рассказать, но и доказать теорию о том, откуда вообще берутся большинство из известных болезней. Это звучало убедительно.

Оттого испанская королева и не отмахивалась от предостережений, приказав по возможности применять все меры предосторожности, а заодно настрого приказав основным возможным рассадникам болезни, а именно борделям, быть предельно осторожными. Заодно пригрозив владельцам серьёзными наказаниями.

Ирония была налицо! Она, столь много сделавшая для церкви и слуг Господа, сейчас вынуждена была признавать, что часть, и очень немалая, того самого духовенства, ополчается против того, что первым делом шло во благо добрым христианам. Признавая же, поневоле вспоминала ядовитую улыбку Чезаре Борджиа, которую не раз видела во время своего пребывания в Риме. В большей части случаев она возникала на лице Борджиа тогда, когда он начинал говорить о том пути, которым следует идти церкви, но по которому большая часть духовенства не будет двигаться, даже если их тащить насильно. Тогда Изабелла не верила… или просто не хотела верить. Сейчас же вновь и вновь возвращалась к тем словам, что ощутимо жгли не тело, а душу.

Глава 6

Цетинье, княжество Зета, июль 1495 года

Забавно бывает смотреть на страдания отдельно взятого засранца, чьё жизненное кредо можно было описать фразой «стремление приземлиться единственной жопой сразу на несколько стульев». И очень приятно видеть мучительное осознание того, что как раз эта политика приводит как раз к краю очень глубокой ямы. Произойдёт же падение или нет — это зависит от воли тех, кто несколько раньше по-хорошему предлагал не выделываться и выбрать верную сторону. Более того, обрисовали немалые выгоды как для тебя лично, как и тех, кто придёт на смену по праву наследования.

Хотелось ли мне пусть мимолётно, но посочувствовать положению Георгия IV Черноевича? Нисколько! Ему был предложен полноценный союз, он же, налим скользкий, предпочёл ограничиться самым минимумом, и это несмотря на позицию двух младших братьев, теперь уже однозначно враждебную независимости Зеты и вассальную османскому султану. Но нет, опять тянул, пытался ограничиться так называемым «доброжелательным нейтралитетом» и чисто торговыми, выгодными прежде всего для себя отношениями. Вот и получил в результате то, что стал в лучшем случае «свадебным генералом», да и то до поры до времени.

С момента битвы при Лефкасе прошло меньше месяца, но могущество османов на море было не то что подорвано, а разбито в хлам. Слишком многое поставил Баязид II на флот Кемаль-реиса, чересчур большое количество кораблей было ему дано. И теперь большая часть из них была на дне морском или же, будучи взята на абордаж, украшала собой одну из частей объединённого флота. К слову сказать, ни разу не бездействующего!

Сразу после победы примерно половина кораблей, в том числе и большая часть итальянских, получила приказ сперва преследовать недобитков. А затем, когда те будут либо потоплены, либо всё же оторвутся, вновь собраться в единый кулак. Зачем? Чтобы получить новые инструкции и, разделившись на несколько групп — когда малых, когда и не слишком — начать терроризировать торговые пути османов, топя и захватывая всё, что осмелится выползти из портов. Средиземноморье должно было контролироваться флотом крестоносцев, но никак не османами. Плюс к тому корабли близ островов и важных портов создавали угрозу высадки десанта, а значит не могли не заставить султанских военачальников суетиться, готовиться отражать удары с тех направлений, с которых они если и последуют, то не в ближайшее время.

Выигрыш времени — вот то, что было жизненно необходимо. Цель то простая — в относительно спокойной обстановке высадить армию в портах Зеты и венецианских, а затем, получив подтверждение о том, что Янош Корвин готов начать активные действия со стороны Славонии, привлекая этим внимание, создавая ещё одну угрозу империи, на сей раз на сущее и ощутимую, сделать собственный ход. Мда, простая цель, но реализации сложная.

Баязид II серьёзно рассчитывал на то, что собранный им флот разгромит венецианцев, затем уже начнётся высадка войск на контролируемых республикой островах. Отсюда и логистика, направленная первым делом на сосредоточение частей армии в портах. Лишь во вторую очередь планировалось нанесение удара по венецианским владениям в боснийских землях. Теперь эти самые планы пошли под хвост болящему диареей ишаку. Соваться туда с тем немногим, что удалось бы собрать в сжатые сроки? Ну-ну! Я сильно не любил османов, но признавал, что уж в это время во главе их войск стояли не настолько обиженные разумом полководцы. Нет уж, наверняка уже понеслись в ту часть империи приказы собирать войска, но до поры отсиживаться близ крепостей, опираться не крепкие стены и уж точно не соваться на рожон.

До каких пор? Пока основные ударные части, в том числе и особенно янычары, не будут перенаправлены из портов в какую-нибудь точку сбора. Ту самую, где заново сформируется привычная для осман огромная армия, способная одной своей численностью раздавить даже сильного противника. Эта тактика у них работала раз за разом, так что вряд ли они будут вносить в неё какие-то кардинальные изменения. А если даже и попытаются… это только даст нам дополнительное время, которое мы постараемся использовать.

— Это просто невыносимо! — ввалившийся в комнату, используемую мной в качестве рабочей, Корелья, кажется, позабывший даже постучаться, был взбешён. — Здесь каждый четвёртый либо помогает османам, либо старается отойти в сторону и притвориться придорожным камнем, от которого ничего не зависит и который ни к чему не причастен.

— Торговцы больше всех. Знать меньше, обычные воины так и вовсе мало затронуты иудиным грехом, — пожал я плечами, откладывая в сторону очередное донесение о происходящем на территории Османской империи. — Мы знали, в какой именно клубок гадов решили сунуться. И кто самый мешающий нормальной работе. Жаль…

— Что сунулись?

— Нет. Что пока нельзя вывести этого проклятого Черноевича на стену и дать ему пинка, чтоб первый и последний раз в своей жизни ощутил себя вольной птицей. Недолго… пока продлится полёт вниз, к камням… твёрдым.

Энтузиазм и жажда воплотить озвученное мной в жизнь — вот что читалось в глазах Мигеля. Равно как и понимание, что делать этого как раз нельзя. Если, конечно, господарь Зеты не учинит нечто особо неприглядное, что похоронит его репутацию в глазах собственных подданных. По крайней мере, той части, которая называется армией. Зная же Георгия и его умение крутиться, аки уж на сковородке, действительно резких движений от него ждать не стоит.

В целом ситуация была… напряжённой. Высадившись в княжестве и поставив местных перед фактом, что княжество Зета больше не является сколь-либо зависимым от Османской империи, нам удалось как следует встряхнуть местных. Сильно встряхнуть, заставив очень многих шевелиться, пусть и из разных побуждений. Многие желали помочь тем, кто объявил единственной целью появления здесь борьбу с османами. Именно так, ведь высадившиеся войска жёстко соблюдали полученные приказы обходиться к жителями княжества как с союзниками и никоим образом не озлоблять их. За всё взятое — платить и щедро. Никаких попыток задрать подол понравившейся девице… Зато немногочисленные шлюхи наверняка озолотились за время пребывания тут большого количества солдат, готовых поделиться звонкой монетой за доставленное удовольствие.

Эксцессов практически не было. Немногочисленные же случаи разных непотребств карались, в зависимости от ситуации, либо штрафом в пользу пострадавших, либо, в паре серьёзных случаев, спущенной со спин засранцев ударами плетей шкурой. Хорошо хоть вешать никого не пришлось! Но за мной бы не заржавело, это уже давненько успели понять.

Вот потому жители княжества и не воспринимали нас как нежелательных гостей и тем паче как очередное подобие османов. Большая часть… Жаль, что была и меньшая. Та самая, которая слишком многое поставила именно на переход княжества под полную власть турок. Предатели, они, увы, вечны и неистребимы. Их и требовалось если не искоренить — на невыполнимые задачи замахиваться не стоило, ведь полное очищение Зеты от османских прихвостней обещало быть очень долгим — то хотя бы как следует проредить. Потому многие тамплиеры были брошены именно на этот фронт работ, вооружившись на сей раз не столько клинками, сколько разумом. И советами, конечно. Теми, родом из далёкого будущего… одного из возможных, которого в этой линии вряд ли стоит ожидать.

Какими они были, эти самые советы? Не долбиться напролом, а использовать обходные пути и тайные лазейки в души человеческие. К примеру, торговцев часто не любят те, кто имел с ними денежные дела. На духовенство — не в целом, а на отдельных представителей — брызжут ядом те, кому тот или иной святоша сильно наступил на хвост, запретив, к примеру, брак по тем или иным причинам или сделав нечто схожее по уровню вмешательства. Священники всех рангов оч-чень любят лезть грязными лапами в частную жизнь, находя в этом особое, дюже извращенное удовольствие. Знать… Тут и того проще. Достаточно в общих чертах знать о союзных и враждующих семьях, чтобы узнать у противоположных сторон всё и даже больше. Главное уметь слушать и при этом не давать конкретных обещаний, ограничиваясь лишь общими благожелательными словами. Остальное многие и сами додумают!

Произошло именно так. Задавались вопросы, получались ответы. Некоторых приходилось подталкивать неопределёнными обещаниями, других помогал разговорить звон монет. Время, его экономия была куда выгоднее, нежели сбережённая горстка-другая серебра. Именно серебра, поскольку покупалась разговорчивость в основном тех кто был из числа простых людей.

Информация стекалась со всех сторон. Тонкие струйки сливались в звенящие ручейки, а те, в свою очередь, в ревущие потоки. Неудивительно, что Мигель. Бьянка и ещё кое-кто, к кому поступала выжимка из всего полученного, имели бледный и усталый вид. Они не только читали, но и принимали решения с заделом на будущее.

Поскольку мы были тут как бы гостями, то для соблюдения приличий собираемая информация отправлялась прямиком к господарю Зеты. Читал ли это — не весь массив, а экстракты из оного — Георгий IV Черноевич? Сильно в этом сомневаюсь, хотя несомненно был в курсе происходящего. Был, а оттого очень-очень хотел прикинуться шлангом и не отсвечивать. Причина проста как апельсин — не хотел властитель Зеты портить отношений с кем бы то ни было, даже с той партией при своём дворе, которая пусть уже и не столь явно, но ориентировалась на сближение с османами, но никак не на становление Зеты как полноценного государства или же дрейфа в сторону той или иной христианской страны на… различных условиях.

Понимал ли я мотивы Черноевича? Бесспорно. Собирался ли относиться к ним с каким-либо уважением и тем паче принимать их? Ни при каком раскладе! Оттого и произнёс, обращаясь с обессилено растёкшемуся по дивану другу:

— Ты ведь понимаешь, почему привычными, рутинными даже военными делами занимаются Раталли и де Кордова?

— Гранду ты тайные дела наши не доверишь, Чезаре. Винченцо наловчился присматривать за союзниками и со здешними успел познакомиться лучше нас всех. Легче взаимодействовать, решать возникающие вопросы. Только…

— Да?

— Видеть эти рожи не могу уже! Думал, что тут их поменьше, чем в итальянских землях. Но нет, такие же, только манеры иные и другие внешние отличия. Внутри же… как родные братья и иногда сёстры. В бархате и рясах… Особенно в рясах!

Поневоле улыбнувшись, я кивнул, показывая, что всецело понимаю Мигеля и разделяю его душевные страдания от чрезмерной концентрации лицемерия и двуличия. Местное духовенство, помимо и так присущих этой прослойке особенностей, отличалось ещё одним интересным, пусть и знакомым по истории нюансом. Патриархия, которой они были подчинены — внимание, особое внимание — была расположена на территории Османской империи. А из этого следовало что? Правильно, полнейшая подконтрольность и подчинённость имперским властям. Отсюда естественным образом следовало, что все реальные противники турецкого владычества если где и суетились, то исключительно на нижних ступенях церковной иерархии. Высшие же не просто подчинялись приказам из патриархии, но ещё и очень активно «подмахивали», изображая неземное удовольствие.

— Пока только убедительные доказательства их связи с османами, Мигель! — напомнил я об очевидном, но не мог этого не сделать. Эмоции, они ж такие, их далеко не всегда получается контролировать. Естественные душевные порывы пришибить какого-нибудь урода… сам не раз замечен. — Они своё получат. Пока только тех, кто прямо пытается отправить письма покровителям. Конкретные, перехваченные, чтоб уж никакой возможности оправдаться. Шаг за шагом, только так придётся действовать. Мы и так… нашумели.

— Дубровник?

— И не только он. Но в том числе и это особенное местечко.

Местечко и впрямь было особенным. Дубровницкая республика — уникальное в своём роде образование, окружённое землями Османской империи, ничтожное по занимаемой территории, но вместе с тем играющее немаловажную роль в торговле всего средиземноморского региона. Богатое население, торговцы с налаженными связями, флот из около полутора сотен кораблей опять же. Правда, далеко не все их судов можно было считать в полной мере пригодными к делам военным, но в нынешние времена разница между мирными и боевыми кораблями была довольно размытой. В любом случае, флот у Дубровника был, и это однозначно стоило учитывать.

Население… по плотности на квадратный километр — реально немалое, хотя по абсолютной численности ничего особенного. Всего несколько десятков тысяч человек, разделённых на две основные группы. Республиканская верхушка более чем наполовину состояла из итальянцев и их потомков. Большую же часть населения составляли славяне, в основном сербы. Отсюда и двуязычие, и тесные связи со всеми итальянскими государствами, а не только Венецией.

Жить на территории торгового хаба, тем паче процветающего, всегда было выгодно многим, а уж учитывая события не столь далёкого прошлого и тем паче. Какие события? Поражение Сербии в войне с Османской империей, а затем её распад и оккупация, само собой разумеется. И беженцы, хлынувшие кто в Венгрию, кто в иные земли, а кто и в Дубровник, который некоторое время был более чем независимым. До поры, поскольку к концу пятидесятых годов правители республики признали себя вассалами Османской империи, пусть и на относительно выгодных условиях. Сохранили независимое внутреннее управление, свободу торговли и прочее, ограничившись лишь выплатой дани. Вот только со временем её размер повышался, что и неудивительно в сложившейся ситуации.

Посредники, вот кем стали дубровчане. Единственные из стран региона, имеющие доступ в Чёрное море, представительства торговцев во многих портах Османской империи, ведущие активную торговлю с Мамлюкским султанатом, Хафсидом, Зайянидами, Фесским эмиратом. Это из мусульманских стран, но были ещё и христианские, а именно Испания. Франция, итальянские государства опять же. Выгоды от работы «передаточным звеном» были очевидны, но вот репутация также складывалась определённого рода. Дубровчане не хотели ни с кем конфликтовать. Вообще ни с кем! Их более чем устраивала такая жизнь, не шибко обременяла выплачиваемая дать да и вообще, создав своего рода уютный уголок, они желали одного — сохранять статус-кво относительно себя любимых, развивать торговлю и чтобы никто не лез в их внутренние дела.

Наивные! Стратагема «премудрого пескаря» работает очень редко и скорее как исключение из общего правила, особенно если пытаться применять оную в масштабе большем, нежели отдельно взятая личность. Вот и республика Дубровник была очень уж вкусным и важным со стратегической точки зрения куском, который не был «скушан» раньше лишь по той причине, что европейские игроки были заняты внутренними разборками и не могли объединить силы, чтобы перейти в полноценное наступление на мусульманский мир. Теперь всё изменилось, резко и быстро.

Почти сразу же после битвы при Лефкасе, известно чем закончившейся, в гавань Дубровника вошли несколько кораблей объединённого флота. С самыми мирными намерениями, само собой разумеется. Требовалось передать Совету нобилей, держащему в руках всю власть в республике, то предложение, от которого нельзя отказаться. Ага, того манера, который так ценили мафиозные семьи — вежливое, но обещающее в случае попытки отказаться большие и гарантированные проблемы. До нобилей было донесено следующее… Османский флот уже разгромлен, а уничтожение его остатков хоть и может занять относительно долгое время, но сомнений в исходе нет. Строить же новые корабли на тех верфях, которые по ту сторону Босфора — это, конечно, можно, но корабли не пирожки, быстро не «испечёшь». Следовательно, попытаться прикрыться положением султанских данников в данной ситуации не получится, османский флот в принципе не мог прийти на защиту по причине своего крайне удручающего состояния.

Задействовать уже свои корабли? Теоретически да, можно, особенно опираясь на прибрежные укрепления. Но верхушка торговой республики готова была драться только за свои жизни, да и то лишь в случае, если не удалось бы откупиться тем или иным образом. Плюс стоило учитывать и тот факт, что немалая часть дубровницких кораблей была где угодно, но не в республиканских водах. Дела торговые, они такие, заставляют гонять суда в разные части света, причём весьма интенсивно и в большом количестве. Золото-серебро просто так в карман не падает, как ни крути. В качестве «десерта» следовало учитывать то самое нежелание дубровчан сражаться с кем бы то ни было, тем более с превосходящим численностью и показавшим своё превосходство над османами флотом.

Легко ли торговцам по сути своей принять решение перехода с одной стороны на другую? О да, для них это столь же естественно, как дыхание. Правда загвоздка в том, что и в обратную сторону они качнутся столь же быстро и без сомнений. Главное не забывать об этом, а также не верить никаким обещаниям тех, кто первым делом заботится о набитости собственного кошелька, и тогда всё будет в порядке.

Именно по вышеупомянутым причинам Совет нобилей от имени республики быстро подмахнул заранее составленный нами договор. Он давал право воинам, участвующим в Крестовом походе, находиться на территории Дубровника, пользоваться портом республики, а также гарантировать защиту маленькой и… ни разу не гордой страны от любых посягательств со стороны Османской империи. Альтернативы подписанию у олигархической верхушки Дубровника просто не было. Ну вот от слова «совсем»! Мы ж не собирались покушаться на их имущество и торговое влияние, а это было единственным, за что — помимо собственных шкур — они готовы были сражаться. В относительной, конечно, степени.

Высаженная в Дубровнике часть войск была прежде всего ориентирована на предельно скорое создание системы обороны этого прижатого к морю крошечного государства. Поэтому выгружалась артиллерия, задействовались военные инженеры во главе с Педро Наварро, которого Гонсало Фернандес де Кордова чуть ли не от души оторвал, поминая необходимость там столь ценного специалиста. Впрочем, именно крохотность республики позволяла довольно быстро перекрыть все возможные пути для нанесения удара со стороны суши. Ну а море, его и так контролировал объединённый флот, никак не османы.

Шум от случившегося и впрямь был преизрядный! Не со стороны активных участников Крестового похода, само собой разумеется. Они то понимали, что все вкусные куски будут разделены так, чтобы и никого не обидеть, и в то же время согласно внесённому в общее дело вкладу. Не было особого дела и тем, кто находился слишком далеко от торговых путей, на которые плотно присели деловары из Дурбовника. Зато возмущённые вопли со стороны Франции, а также менее значимые в пределах Европы крики засевшего в Генуе Сфорца и Пандольфо Петруччи из Сиены… О, слушать их было воистину забавно. Им ну очень не нравился тот факт, что столь ненавидимые ими Борджиа дотянулись своими руками загребущими до ещё одного куска пирога, к которому сами они теперь однозначно будут лишены доступа.

А ещё стоило посмотреть на венецианцев. Эти не орали, но бушующие внутри эмоции наводили на ассоциацию с закипающим чайником, у которого заткнут носик, а оттого пар пытается вытолкнуть ту самую затычку. Пока что, в силу медлительности принятия решений в условиях всех этих республиканских свар, они не выработали новую стратегию действий, но мне стоило учитывать возможность любой пакости со стороны Венеции. Всем было понятно, что они воюют исключительно с Османской империей, исключительно за собственные интересы. Причём довольно своеобразно понимаемые. Венецианская псевдознать не откажется от возможности оторвать от османских земель пару-тройку сочных и жирных кусков, тут нет и толики сомнений. Вместе с тем они больше прочего боятся дальнейшего усиления Италии. Один раз венецианцы уже ухитрились серьёзно подгадить нам, Борджиа, выпустив покойного Карла VIII из ловушки, а также поддержав, прямо и открыто, Савонаролу и Сиенскую республику. Что сделают теперь, если сочтут, что усиливающаяся Италия опаснее Османской империи для их интересов?

Мда, задачка та ещё! Примерные варианты развития событий я могу себе представить, но вот какой из них воплотится в жизнь — тут остаётся только догадываться. Поскольку же гадание на кофейной гуще не есть в числе моих любимых и вообще сколь-либо приемлемых занятий, оставалось внимательно наблюдать за временными союзниками и отслеживать по косвенным признакам все их душевные порывы.

Дубровник всё же был побочным направлением. Главное оставалось тут, в Зете. Большая площадь княжества, позволяющая высадить основную массу войск. Оперативный простор, крепости опять же в достаточном количестве, способные при правильном подходе приковывать к себе немалую часть войск противника и в то же время служить убежищем для местных в случае форс-мажорных обстоятельств. Поэтому, как ни печально, придётся будить задремавшего прямо в полусидячем положении Корелью, чтобы уточнить кое-что. Нет, ну не дергать же кого-либо ещё из малого числа полностью осведомлённых, когда прямо тут, в шаге от меня, и без того нужный субъект расположился.

— Не спи, замёрзнешь!

Естественно, понять привычный мне речевой оборот Мигель не мог, да и не услышал его, поскольку аж похрапывал, отправившись в прогулку по морфееву царству. Но вот скомканный лист бумаги, уже исписанный с обеих сторон и ставший ненужным, прилетевший аккурат в лоб, сработал не хуже пока не изобретённого тут будильника.

— А? Что… — а рука сразу к поясу, а там кинжал. Точнее сказать, пистоль там тоже присутствовал, но рефлексы моего друга были пока заточены под холодное оружие. Для переключения требовался бодрствующий разум, а не вот такое заполошно сонное состояние. — Чезаре! А если бы…

— Не «если бы» — усмехнулся я в ответ на так и не доведённую до конца мысль. — Я твои повадки хорошо знаю, потому успел бы уклониться. Давай, приходи в себя, у меня к тебе ещё несколько вопросов по делам тяжким, подготовки войск касающихся.

— В Дубровнике или тут?

— Тут, Мигель. Мы тут, а значит и вопросы первым делом про здешнюю ситуацию. К тому же в Дубровнике задача более простая — укрепиться и ждать. Зато здесь…

Добавлять было излишне. Корелья понимал, чем я был обеспокоен. Пусть костяк армии составляли итальянские солдаты, но и испанцев хватало, да и про небольшие контингенты госпитальеров, флорентийцев и миланцев забывать не стоило. И это я лишь тех упомянул, кто высадился на территории княжества. Венецианцы вели свою игру, не считая нужным согласовывать оную с союзниками. С Яношем Корвином ситуация складывалась иная — он должен был ударить со стороны Славонии, но расстояние между нами делало связь, скажем так, очень медленной. Морем до наиболее близких к нему портов, затем доставка послания гонцами, потом обратный путь… В общем, ничего хорошего, нормальное взаимодействие при всём на то желании не наладить. Только примерное планирование и надежда на то, что фортуна не обернётся к тебе всей своею жопою и не «наградит» парочкой препохабных телодвижений. А она такое время от времени ой как любит делать. Даже и особенно с теми, кто привык слишком часто полагаться на её благосклонность.

— Помогает твоё присутствие. Коронованная особа одним своим видом устраняет большую часть споров, кто кому должен подчиняться. Если нет других монархов, конечно.

— Это ты на Черноевича намекаешь?

— Нет, что ты! — мимоходом отмахнулся Корелья. — Этот в военные дела ни за что вмешиваться не станет, пока мы не соберёмся его личное маленькое войско под себя взять. Вот тогда… пискнет, возмущённо, но тихо-тихо.

— Я не такой скорбный разумом, чтобы пытаться брать под свою руку тех, кто этого не желает. Многие пробовали это делать и «внезапно» получали огромное количество неприятностей, порой так и не осознавая причину. Или тут всё настолько серьёзно?

Кивает мой верный помощник, советник и просто друг. Физиономия же дово-ольная, аж прикрутить накал положительных эмоций хочется. Хотя тут не только плюсы, но и минусы наклёвываются. Закон сохранения… всего, мля!

— Настолько, Чезаре! Нынешний господарь своими и действиями и бездействием, когда как, настроил против себя тех, кто желал укрепления княжества и продолжения борьбы против османов. В союзе с кем угодно, но не с мусульманскими странами.

— А тут мы, все такие рыцари в сверкающих доспехах и с гордо реющими над головой флагами.

— Вроде того. А ещё…

Тук-тук! Бам-ц! Сперва в дверь постучали но явно не кулаком, а затем просто пнули. Да так, что та, будучи не на засове и не закрыта на замок, распахнулась с таким грохотом, что аж в ушах зазвенело. А потом вновь зазвенело, но уже от возмущённого донельзя крика Бьянки.

— Лишившийся остатков разума козёл! И с бородой, чтобы совсем не отличить было! Но ничего, я ему и бороду обрежу и ещё кое-что, совсем лишнее на этом теле. Я его как окорок с вертела, тонкими ломтиками…

— Бьянка, ори потише, — попытался я достучаться до сознания подруги. Как ни странно, удалось почти мгновенно. Та резко осеклась и, пусть продолжая изображать всем видом помесь дракона и василиска, посмотрена на меня уже более осмысленно. — Во-от, это уже лучше. Как я понимаю, тебя разозлил кто-то из местных, но пока что он ещё жив и даже всё находящееся промеж ног пока не отвалилось после удара кинжалом?

— Симеон Стокович. Так его пока ещё зовут. Скоро не станут. Мёртвые на зов не откликаются.

— Не стой тут статуей античной воительницы-амазонки. Располагайся, успокойся… Могу вина налить, если хочешь.

— Хочу!

— Пусть так. Значит сейчас выпьешь, а потом расскажешь, что стряслось и что ты намерена делать. И не в двух словах, а несколько более подробно.

Одолев аж полтора не самых маленьких кубка вина — что для Бьянки было очень даже немало, но, как я понял, необходимо — та начала рассказывать, что с ней вообще приключилось. Оказалось, первопричиной случившегося недоразумения стала любовь бывшей наёмницы к относительно простому отдыху вне пределов городских стен. Ну и откровенно наплевательское отношение ко многим принятым в это время правилам. В последнее время эта черта девушки особенно развилась вследствие заметно повысившегося статуса. Как ни крути, а не просто приближённая и советница короля, но ещё и герцогиня Форли многое могла себе позволить. Вот она и позволяла, хотя, как по мне, ничуть не злоупотребляла новым положением. По сути использовала оное лишь для единственной цели — жить так, как ей хотелось, по возможности не ограничивая себя большинством рамок и цепей, которыми были скованы женщины конца XV века.

Разумеется, одна-одинёшенька она не прогуливалась, с разумом у Бьянки было всё в порядке. Имелось полагающее вооружённое сопровождение, готовое оторвать, отрубить или отстрелить голову кому угодно. Только вот это относилось к тем ситуациям, которые были бы однозначно отнесены к угрозам жизни и здоровью. В тех же случаях, когда ситуация выходила за рамки… им требовался приказ. От самой Бьянки де Медельяччи, естественно. Моя же подруга, как личность порой особо самостоятельная, предпочитала решать большинство возникающих сложностей собственными силами. От этого порой и случалось… разное.

На сей раз девушка решила банальным образом искупаться в одной из здешних речушек, подальше от случайных глаз. Охрана на командиршу точно глазеть не собиралась — как из дисциплины, так и из понимания, что охраняемый объект владеет оружием ничуть не хуже, а местами и лучше них самих. Так что Бьянка и искупалась вволю, и на солнышке погреться решила, из всей одежды имея на себе лишь этакую очень хорошо просвечивающую… назовем это рубашкой, хотя и не совсем верное определение. Впрочем, не о предметах гардероба речь. Речь о тех персонах, что случайно оказались примерно там же и почти с той же целью. Парочка местных относительно знатных персон решили выбраться отдохнуть на берегу реки, да к тому же прихватив вино, закуску и нескольких сговорчивых девок. Традиция «пикников в красивом месте», она уходит корнями далеко, как бы не далее античности и ко временам строительства пирамид. Такова уж природа человеческая, любящая комфорт и красоту. Меняются лишь декорации, да и то порой чисто символически.

Двое, да. Симеон Стокович и его приятель Мирко Бергич — имена девиц, им сопутствующих, я не спрашивал, да и не нужны они были даже в случае, если бы Бьянка могла их назвать — выбрали место на другой стороне реки. Какой, мля, реки? Речушки! Не Волга, чай, не Рейн и тем паче не Амазонка. Переплюнуть не получится, но камень с одного берега на другой при сноровке перебросить вполне реально. Посмотреть и рассмотреть происходящее по ту сторону воды тем более, особенно если есть на что посмотреть и желание присутствует.

Бьянка в последнее время реально расцвела. Не в плане повышенной женственности или внезапно увеличившегося размера груди, вовсе нет. Тут несколько иное. Появившаяся аура что ли, шибающая по мозгам даже на расстоянии, даже когда моя подруга была отнюдь не в типичном для девушки облачении, то есть в большую часть времени. То самое обаяние и притяжение, которым отличалась Катарина Сфорца, Львица Романии. Только герцогиня Миланская уже успела, по большей части сознательно, развить эту условную ауру до реально больших величин, в то время как Бьянка только-только её приобрела. О сознательности использования и тем паче развития речи и вовсе не шло. Не доросла ещё девушка до этого, хотя двигалась в правильном направлении, несмотря на кое-какие мешающие факторы. Впрочем, не в этом дело.

Уже имеющегося впечатления плюс к атлетической фигуре и ну очень скудному одеянию оказалось достаточно для того, чтобы один из двух обалдуев не столь уж юного возраста воспылал повышенным любопытством и не только, после чего крикнул… что-то непонятное. Бьянка сербского не знала и учить покамест даже не собиралась. Вот и проигнорировала какие-то там крики, к тому же со стороны объекта, на которого ей было плевать с крепостной стены. Тот, осознав, что на него не обращают внимания, повторил попытку, уже на скверной, но понятной латыни. Выражал желание «тесно познакомиться на материальной основе», если перевести с малоприличного на деловой. Естественно, подобное предложение энтузиазма у Бьянки не вызвало, но и лень свою она забороть даже не попыталась. Потому слов в ответ не прозвучало, но на несколько жестов бывшая наёмница расщедрилась. Тех самых, со времён бытия в кондоттах, что способны были утрамбовать самооценку оскорбляемого до уровня пониже земли, а сверху припечатать свежей горкой пахучего конского навоза. Если быть совсем точным, нехитрыми жестами незнакомцу — оказавшемуся тем самым Симеоном Стоковичем — было предложено позволить сношать себя в задницу во-он тому жеребцу, в то время как спереди его будет охаживать один из воинов охраны. Так, чтобы поганый рот был занят чем-то более полезным, чем произносить всякие пакостные слова.

Жесты сработали, да ещё как! До такой степени, что взбеленившийся Стокович бросился в реку и, переплыв её — хотя что там переплывать то, несколько десятков мощных гребков — оказался уже на том берегу, поблизости от Бьянки.

Дальнейшее, как говорится, совсем уж предсказуемо. В кондоттах много чему учили, а Бянка впитывать знания умела, схватывая сочтённое полезным если и не на лету, то с завидным упорством. В том числе и те приёмы, которые помогали даже без оружия покалечить человека. Вот и продемонстрировала умения на практике, сперва уклонившись от сильно, размашистого, но отнюдь не быстрого замаха, к тому же не кулаком, а открытой ладонью. Угу, хотел ведь чисто девку проучить, не рассчитывая на нечто иное, неожиданное. За что и поплатился, получив сперва коленом в область нижней анатомии, а затем ногами по рёбрам раз этак несколько. Бьянка правилу «не бить лежачего» особо не следовала, а уж в таких ситуациях и подавно, признавая исключительно эффективность действий, но не их приличие.

Естественно, на коротком избиении зачинщика всей ситуации дело не закончилось. Видя, что их хозяина бьют, причём жестоко, всполошился его дружок, девки, а там и слуги с охраной… Если на девок было глубоко плевать в силу полной безвредности, то оставить без внимания появившиеся парочку луков и желание пересечь реку других, уже вполне себе вооружённых участников, Бьянка не могла, Потому, приняв во внимание осложнившуюся ситуацию, подхватила даже не одежду, а перевязь с клинками и парой пистолетов, после чего скользнула в кусты, тем самым скрываясь из виду. Ну и про призыв уже своего сопровождения не позабыла.

Вполне могла начаться схватка, преимущество в которой было скорее на стороне моей подруги в силу сразу нескольких причин. Однако… У второго, Мирко Бергича, оказалось мозгов чуть побольше, нежели у дружка. Поняв, что может случиться, и явно не желая из-за поведения Стоковича рисковать собственной жизнью, он предпочёл договориться, чтобы разойтись. Особенно после того, как узнал, с кем именно ухитрился повздорить его дружок. Пусть семья Стоковичей была далеко не последней по влиянию в Зете, но пытаться всерьёз угрожать и чем-либо пугать герцогиню и приближённую короля Италии… Отсюда и показное миролюбие.

Сама Бьянка не имела претензий ни к кому… кроме того придурка, который попытался поднять на неё руку. И желала прежде всего эту самую руку если и не отрубить, так хотя бы сломать местах этак в нескольких, чтобы неповадно было. Что и заявила, прямо и открыто, в довершении унижения ещё и плюнув в сторону лежащего на земле и постанывающего Стоковича. Второе унижение, теперь совсем уж жёсткое, а к тому же публичное, на глазах у свидетелей. Самое то для окончательного втаптывания в грязь и невозможности отмыться иным образом, иначе как защищая эту самую честь с оружием в руках.

Оскорбила дама? Подобные случаи бывали и, как правило выставлялся защитник, занимающий место женщины. Как правило, но явно не в этой ситуации. Я то хорошо знал, кто такая Бьянка по сути своей и чем была занята до нашего с ней знакомства. Да и во время оного показывала свою удаль амазонистую вкупе с не самым мягким — это ещё мягко говоря — характером.

— Значит, поединок?

— Обязательно!

— А условия оного уже успели обговорить?

— Нет пока, — скривилась девушка. — Этот хам должен прислать ко мне кого-то. Думает наверно, что договариваться придётся с выбранным мной на замену воином.

— И ты выберешь меч и кинжал, — не спросил, а утвердительно произнёс Мигель, заметно оживившийся после выслушивания рассказа о случившемся с Бьянкой. — Только не забудь, что сражаться вы должны пешими. Конный бой… это не твое.

Моя подруга малость поморщилась, но вступать в спор не стала, признавая очевидное.

— Понимаю. И ещё хочу не затягивать с поединком. Завтра утром, на рассвете! Вы придёте?

— Я — несомненно. А вот Мигель… тут будет зависеть от обстановки. Но мысленно будет рядом и всячески желать тебе быстрой и без капли крови с твоей стороны победы.

Хорошее знание человека всегда помогает. В том числе и в случаях, когда прежде всего нужно подобрать правильные слова, подбодрить. Не то чтобы Бьянка чувствовала себя неуверенно или всерьёз опасалась грядущего поединка. Просто он был для неё очередной вехой в и так весьма бурной жизни. Ей не раз доводилось убивать в боях один на один, но сейчас это… несколько по-другому. Не драка в трактире, на заднем дворе или в чистом поле с наблюдающими в лице бойцов кондотт или другой схожей публики, а нечто иное. Суть та же, а вот декорации различны. И «эхо» тоже другое, куда более внушительное.

Собирался ли я отговаривать Бьянку? Нет. Мог бы спустить всё на тормозах? Да. Почему бы тогда не сделать этого? Слишком хорошо успел узнать свою подругу, одну из самых близких мне персон. Её действительно оскорбили подобным поведением, а раз так, то бывшая наемница и нынешняя герцогиня просто обязана была расставить всё по местам. Именно так, как она считала это необходимым. А заодно показать одним и напомнить другим, что мир вокруг начал меняться, причём остановить сей процесс будет оч-чень сложно.

Что теперь? Организовать как следует завтрашний поединок, а заодно позаботиться, чтоб и комар носа не подточил, чтоб ни одна скотина даже пикнуть не посмела относительно правомерности происходящего. Уж об этом я стопроцентно позабочусь!

* * *

Утро красит нежным цветом… Мда, стен Кремля тут явно не водится, так что окрашиваются лишь деревья, кусты и прочая травка. Ах да, ещё лица собравшихся на отнюдь не рядовое для этих мест событие — поединок одного из представителей местной знати и прибывшей в составе войск крестоносцев девы-воительницы, носящей, помимо прочего, титул герцогини Форли.

Переходный период между эпохами. Классические рыцарские турниры не сказать что остались в прошлом, но уже теряли былую значимость. Отсюда и большая терпимость к самым разным условиям поединка, если, конечно, удавалось договориться с обоими его участниками. Вот как сейчас. Меч и кинжал в качестве оружия, хотя тот же Стокович, как мне стало известно, скорее всего будет работать одним лишь мечом, держа его двумя руками, оставив кинжал в ножнах. Не гарантия, конечно, но высокая вероятность. Ну а броня… Бьянке, откровенно говоря, было всё равно, использовать её или выйти в простой одежде, используемой на тренировках без утяжеления. Девушка могла найти козыри для каждого из вариантов. Зато её противник предпочитал иметь защиту от слабых, скользящих ударов или тех, которые были нанесены с недостаточной для пробития брони силой. Оттого и усиленная пластинами кольчуга, и шлем, пусть без личины. Что ж, это его право и его выбор. Вот и Бьянка использовала свою облегчённую, но вполне себе эффективную защиту. Хорошую, качественную, заказанную у флорентийских мастеров и подогнанную по её меркам. Тоже важное дело, ведь если защита хоть немного мешает, то сложно достичь ощущения, будто она словно вторая кожа, только немного отягощающая из-за веса.

— Странно было бы давать советы той, которая многому учила меня самого. Поэтому… — делаю паузу, внимательно смотря на уже готовую к бою Бьянку. — Просто будь собой и верь, что сделаешь с этим малоприятным человеком всё то, что сама захочешь. И не обращай внимания на тех, кто пришёл сюда как поглазеть, так и в надежде увидеть, как знакомый им Симеон Стокович будет «учить манерам невесть что возомнившую о себе женщину». Просто покажи им… себя.

— Сделаю, Чезаре.

Ох-х! А вот обниматься, когда она в броне, а я без оной. Только при оружии — не самое приятное. Ничего, это всё мелочи. На то же, что кто-то видит эти знаки внимания… Мне точно плевать, Бьянке тоже. Слухи же о том, что, дескать, король Италии таскает за собой эту странную девку для понятно каких целей — в собственно Италии и других итальянских землях этому если кто и верит, то исключительно простонародье, но никак не аристократия и вояки. Зато вне вышеуказанных земель миф покамест живёт и здравствует.

— Иди уже, амазонка!

Идёт, уверенная и настроенная исключительно на победу. Взгляды со всех сторон, частью подбадривающие — понятное дело, со стороны итальянцев — частично же подозрительные, пренебрежительные, насмешливые и выражающие иные не самые лестные для Бьянки эмоции. Интересно то, что в немалом проценте отнюдь не из-за симпатии к Стоковичу как таковому или же неприязни к нам как к союзникам против османов. Гендерная принадлежность, вот в чём собака порылась. Хорошо так порылась, качественно! Здесь, в южнославянских землях, увы и ах, давно прошли времена воительниц, а исключения из правила если и попадались, то не стали известны до такой степени, чтобы остаться в веках, на страницах летописей. Не в последнюю очередь из-за тлетворного, насыщенно ядовитого влияния азиатчины, где женщины всегда были существами второго сорта, игрушками, товаром, говорящим имуществом, годным, в зависимости от положения, для тяжёлого труда и удовлетворения телесных потребностей. И прикрыться временем ни черта не получится! Уж я то хорошо знал, что и с приходом новых даже не веков, а тысячелетия, азиатская публика ни разу не изменится, да ещё и будет во весь голос вопить о «необходимости уважать их культурные особенности» в виде побивания женщин камнями, выдачу замуж десятилетних девочек и прочих «мелочей» вроде раз и навсегда калечащих женский организм операций «женского обрезания». Мрак и ужас.

Впрочем, сами с собой они этими игрищами могут хоть до морковкина заговенья заниматься, но именно что у себя, нос не высовывая за пределы зверистанов с бантустанами. И раз уж выпал уникальный шанс не выпустить их за пределы «исконного ареала обитания», грешно не приложить к этому максимум усилий. Пока же…

— Это всегда выглядит необычно.

— Верно, Асканио.

Я сразу понял, что именно хотел сказать Росиенте, сопутствовавший мне сегодня. Худощавая, гибкая и не слишком высокая даже до женским меркам Бьянка и куда более массивный Симеон, к тому же в более габаритной броне, с более широким, тяжелым клинком, рассчитанным на силовой стиль работы. Вместе с тем, зная манеру боя девушки, можно было с уверенность сказать, что склонность противника к силовой манере боя ей только на руку. Приходилось видеть и даже ощущать на себе её многочисленные фокусы, в том числе и весьма грязные.

Звучат слова, объявляющие о начале поединка из-за категорического нежелания противников искать пути к примирению. Вот и началось. Стокович делает шаг вперёд, другой и наносит пробный колющий удар, целясь в левую часть торса соперницы, с небольшим смещением вниз. Бесхитростно, но для завязки боя вполне. Бьянка даже не парирует, лишь уклоняется, а затем пластает воздух своим зажатым в правой руке лёгким клинком, выказывая намерение дотянуться до шеи серба.

Блок. Жёсткий, силовой. При таком у неопытного мечника оружие если и не вылетит из руки, то болевые ощущения гарантированы. И моя подруга… изображает эти самые ощущения. Не знал бы её повадки, мог купиться. Хотя нет, не мог бы, привыкнув ожидать любой пакости от противостоящих мне. И всё равно, зачёт по прикладному лицемерию в боевых условиях новая герцогиня Форли сдаёт успешно… в дцатый раз. Стокович однозначно заметил слегка исказившееся «от боли» лицо соперницы и тут же перешёл в атаку. Не стремясь к особой точности ударов, он плёл паутину замахов, изредка чередуемых уколами. Такую, чтобы Бьянка не могла бы постоянно уклоняться, а была вынуждена снова и снова ставить блоки. Конечная цель? Отсушить руку, заставить взяться за меч двуручным хватом, тем самым сделав поединок более выгодным. Ведь легкий клинок против более длинного и тяжёлого, к тому же без парного кинжала, изначально полагающегося к выбранному рисунку боя — это явный плюс для серба. Он так думал.

Его заставили так думать. Зачем? Обратка! Стокович считал, что выматывает он, воспользовавшись уязвимостью противницы. На самом же деле для Бьянки не составляло особых проблем блокировать часть ударов, от которых она не успевала уворачиваться. Ощущения «отсущенной» руки не было, боли тем более. Да и сами блоки были сводящими, а значит не столь неприятными. Оставалось лишь ещё немного поиграть, дождаться, когда соперник сбавит обороты, малость притомится махать действительно тяжелым клинком.

Вот оно! Уже не столько блок, сколько свод до гарды. Отталкивание вражеского клинка и скольжение вперёд с ударом кинжалом. Прямо в лицо, но не уколом, а режущим манером. И тут же разрыв дистанции. Плюс «подарок» в виде злорадного такого оскала. Играет, чтоб её! Решила не просто сразить противника, но показать собравшимся понаблюдать за поединком как собственный уровень мастерства, так и свойственную мстительность. Игра на публику опять же, к этому Бьянка тоже имела немаленькую слабость.

Кое-кто аж ахнул, видя результат удара. Крики, одобряющие или возмущённые, также присутствовали в изобилии. Удар был и впрямь хорош в плане эффектности. Открытый шлем, не защищающий толком лицо, он далеко не так хорош, как думают некоторые. Проклятье, да я вообще никогда не понимал подобного непотребства. Защита может варьироваться, но она должна быть! Иначе… частичный, но таки да вариант обстёбанного со всех сторон «бронелифчика», только и всего. На сей раз кончик кинжала в уверенной руке Бьянки рассек губы и, устремляясь вверх, пропахал борозду до виска, лишь немного не задев глаз. Случайность или же намеренное нежелание делать противника «лихом одноглазым»? Боги ведают да сама Бьянка, у которой я может спрошу, а может и не стану.

Болезненная рана, шокирующая, уж точно достигшая своей цели. Сложно биться как раньше, когда чувствуешь кровь и понимаешь, что лицо, которое наверняка нравилось прекрасной половине человечества, теперь при любом исходе будет обезображено шрамом. И это если вообще удастся выйти живым из схватки, что резко перестала казаться лёгкой. Скорее совсем наоборот.

Пауза длилась каких-то несколько секунд, а затем… Бьянка словно взорвалась, атакуя словно сразу с нескольких направлений, используя замешательство противника и своё преимущество как в скорости, так и в лёгкости оружия. Отвлекающие удары, финты — на их фоне порой попадались и настоящие атаки. Острые, жалящие выпады в уязвимые места брони, причём задействовался как меч, так и кинжал. Но следующий действительно серьёзный удар был нанесён после того, как Бьянка, воспользовавшись трюком времён бытия в кондотте и усовершенствованным уже при тренировках со мной, двинула носком сапога под колено Стоковичу. Тот, вестимо, потерял равновесие… удержался, припав на одно колено. Готовился было встать, но тут словил колющий удар в ногу. В место, которое не было прикрыто основой брони и в то же время не защищённое поножем. Небольшая уязвимость, приоткрывшаяся брешь из-за неожиданной позиции. Её хватило.

Минус мобильность. Теперь Бьянка могла кружить вокруг него, уподобившись волку, изматывающему уже порванного молодого оленя. Кровопотеря сразу из двух ран; боль от них, к тому же нога Симеона отныне уподобилась генератору боли каждый раз, как только тот использовал её для передвижения и даже смены позиции. Атаковать же… скорости несравнимы. Оставалось только надеяться на успешную контратаку, к тому же совпадающую с небрежность воительницы.

— Он уже труп, Ваше Величество.

— Не скажи, Асканио, — отрицательно покачал я головой, наблюдая за эндшпилем схватки. — Если бы наша герцогиня хотела, то прикончила бы его раньше. Мне вообще кажется, что он останется в живых. Смерть далеко не всегда самое болезненное наказание. Да и многому она научилась за прошедшее время… очень многому.

Например тому, что показательное убийство, пусть и на поединке, то бишь абсолютно законно, по всем правилам, одного из аристократов княжества будет воспринято не самым лучшим для нас образом. Зато показательная порка зарвавшегося хама — дело совсем другое. Побитый, униженный, но живой и не критично покалеченный представитель рода Стоковичей будет наглядным примером и уроком для иных. Посмотрим, прав ли я в своём предположении!

Ставка ва-банк. Стокович ранул вперёд, надрывая наверняка отказывающуюся действовать даже в половину от привычного ногу, стремясь задавить Бьянку этим напоров. Относительно неожиданным, в надежде на то, что на сей раз потеряется уже она. Не вышло. Отскок, свод клинка, разворот против часовой и… Кинжал моя подруга выбрала такой, который хоть и мог наносить режущие удары, но в основе своей был предназначен для пробития кольчуг. Вот и пробил… вонзившись в плечо чуть ли не по рукоять. Да так там и остался, поскольку был специально выпущен из руки. Дескать, если хочешь, так вынимай. Только не забудь, что для этого придётся совсем уж отвлечься, тем самым окончательно подставляя себя под удар, на сей раз точно добивающий.

Финита. Точно она, ведь, хрипло вскрикнув, Симеон дёрнулся, изогнулся и… выпустил из рук меч. А когда попробовал потянуться за ним, обнаружил у шеи острие меча противницы. Совсем-совсем рядом, являющееся однозначным намёком, что его жизнь находится отнюдь не в хрупких и беззащитных, как оказалось, девичьих ручках. А тут ещё к ней и кинжал вернулся, извлечённый из его собственного тела.

— Извинения, синьор Стокович, — немного искажённый, поскольку звучал из-под закрытого, с личиной, шлема, раздался голос Бьянки. — И клятвы, что будете почтительно относиться к женщинам, помня о том, что некоторые способны защищать себя сами, не прибегая к услугам друзей, возлюбленных и родственников.

— Приношу свои… извинения, — выдавил тот, глядя на воительницу с бессильной злобой.

— Клятва.

— Клянусь, — после примерно десятка секунд с огромной неохотой выдавил из себя Симеон. — Именем отца клянусь!

— Я довольна. Извинения приняты и клятву все услышали.

С этими словами Бьянка развернулась и, вложив в ножны сперва кинжал, а затем и меч, горделиво этак двинулась в мою сторону. Позёрша, однако! Что кинжал, что меч в крови, их бы сперва вытереть, пусть даже пучками травы. Но нет, впечатление сейчас было важнее. Правильно всё она сделала, поставив яркую, запоминающуюся точку. А ещё лучше, что уходила, не оглядываясь на то, что происходит за спиной, с поверженным как телом, так и духом противником. Ох, чую я, будет нам о чём сегодня поговорить! В том числе и о том, что она сделала очередной шаг по ведущей вверх лестнице — пугающей одних и вдохновляющей других той самой, по которой уже давненько топала семейка Борджиа.

Интерлюдия

Франция, Париж, конец июля 1495 года

Много ли нужно государству для того, чтобы он подъёма перейти к упадку? На самом деле, лишь одно-два печальных события, таких как проигранная война, мятеж в ключевых провинциях или же смена правителя со всеми вытекающими последствиями. Вот на Францию всё вышеперечисленное и обрушилось.

А начались бедствия королевства с похода в Италию — тогда ещё не королевство как таковое, но скопище малых и не очень стран, каждая из которых в отдельности мало что из себя представляла. Вот Карл VIII Валуа и счёл как Неаполь, так и более мелкие италийские государства своей законной добычей. Он ошибся, будучи разгромленным теми противниками, о которых сначала даже не задумывался — стремительно набирающим силу родом Борджиа. Проигрыш сражения на первом этапе войны, затем вроде как заключённое перемирие и успехи в Неаполе… оказавшиеся большой и добротной ловушкой. Попытки вырваться из неё, во время которых Карлу VIII удалось спасти ядро армии, но потерять трофеи, артиллерию, ореол короля-победителя. Вдобавок же получить удар с тыла, со стороны поднявшей мятеж жены, Анны Бретонской.

Бегство через те земли, где ещё можно было найти относительных союзников. Потом в Геную, Савойю, дальше собственно Франция. Попытки раздавить Бретань в очередной раз, покарать взбунтовавшуюся супругу и вернуть дофина… Впустую. Бретань в тот раз оказалась не просто готова, но и поддержана сильными союзниками, в частности, выступившей на стороне Борджиа в разделе «Неаполитанского пирога» Испанией. Попытки хоть как-то договориться… которые привели короля к смерти. К убийству, вина за которое была явно возложена на Анну Бретонскую, но коварство и жестокость случившегося намекали на причастность совсем другой персоны или персон. Без доказательств, без высказанных вслух подозрений, но понимающие люди в подобном и не нуждались.

Король умер, да здравствует король. Но кто? Дофин, рождённый от Анны Бретонской? Знать королевства встала бы на дыбы при одной мысли о том, что регентшей может стать враг, герцогиня Бретонская, крепко и тесно связанная как с врагами Франции, так и с убийством собственного мужа. А про то, чтобы забрать юного Карла-Орлана силой у матери, и мыслить не следовало. Под защитой крепостных стен, крепкого гарнизона столицы герцогства и поддержки семей Борджиа и Трастамара что мать, что ребёнок чувствовали себя более чем уверенно. Назревала вероятность полноценной такой междоусобицы, призом в которой была бы корона Франции. Призрак возрождения новой «столетней войны» уже торжествующе потирал руки, ожидая первых шагов в нужном направлении. Разве что участники были бы несколько иными — помимо Англии, да и то не в качестве главной силы, на Францию бы накинулись Испания, коалиция италийских государств во главе с Борджиа, а потом вмешался бы и император Максимилиан, помогая разорвать в клочья ещё недавно могущественное королевство.

Однако, не случилось. Герцогиня Бретонская, явно по приказу из Рима, заявила, что её сын урождён вовсе не от Карла VIII Валуа, а от другого мужчины, чья личность известна лишь понтифику. Он же, Александр VI, подтверждает законнорожденность Карла-Орлана и его полные права на наследование короны Бретани, но никак не Франции.

Возможность схватки за «французское наследство» таким образом была если и не снята окончательно, то отложена в сторону. По салическому закону, из-за того, что совсем уж близких родственников по мужской линии у Карла VIII не было, корона Франции перешла к герцогу Орлеанскому, Людовику Валуа, ставшему с тех пор Людовиком XII. Почему именно ему? Наиболее влиятельный из всех возможных претендентов, к тому же обладающий верными лично ему войсками, немалой казной и поддержкой значительной части знати королевства. Кому ж ещё то?

Вот и сидел этот самый «кто-то» теперь уже в королевском статусе, ломая голову над тем, как вообще разгребать все те беды, которые продолжали сыпаться на королевство с самого момента его коронации.

Необходимость заключать почти что в первые дни своего правления невыгодный для королевства мир? Людовик XII понимал, что это вынужденная мера, своего рода плата за сколько-нибудь спокойную жизнь. Даже «на бедность» кое-что оставили — Геную с укрепившимся там Лодовико Сфорца, целиком и полностью лояльным Франции от безвыходности своего положения, да Савойю, которую удерживали в повиновении французские гарнизоны, что не рискнули выводить даже в самый сложный момент. Вот и все результаты Итальянского похода, помимо ополовинившейся — по самым скромным подсчётам — армии, оскудевшей казны и отпавшей Бретани, что восстановила свою независимость.

Мир был нужен! Его заключили, признав изменившееся положение и не надеясь в ближайшее время вернуть то, что, казалось, было уже в руках. Только новый король Франции никак не рассчитывал на новые бедствия. Уже другие, не столь явные как война, но от того не менее опасные, если не принять должные меры. Мятежи! Воодушевившись примером Бретани, полыхнула Гиень — этот давний очаг смут, аристократия которой испокон веков стремилась сбросить с себя власть французской короны. Тлел Прованс, хотя там удавалось держать возможных бунтовщиков в узде — иногда добрым словом, порой угрозами, а иногда и деньгами. Потом ещё и земли близ английского Кале стали очень уж неспокойными, да и в самой крепости как-то сильно прибавилось что воинов, что других, использующих не сталь, но тихое слово.

Людовик XII, уже с самой юности закалённый в интригах и привыкший видеть истину за дымовой завесой, понимал, что происходит и что может произойти в будущем. Сильная Франция мешала практически всем своим соседям, со всех сторон света. Грезящая восстановлением власти над потерянными по результатам Столетней войны землям Англия. Крепость-порт Кале могла стать местом, из которого хлынут закованные в сталь английские войска. Их найдётся кому поддержать изнутри, в этом король даже не сомневался!

Рычащая с юга Испания, за последние годы ставшая чересчур сильной и посматривающая в сторону той самой Гиени как на возможную добычу. И действующая уже, но осторожно, засылая золото лидерам мятежников, подбадривающая обещаниями, помогая доставать оружие. К тому же чета Трастамара вполне могла договориться с английским королём о совместных действиях

Италия, которой недавно ещё не существовало, но вот она, восставшая из пепла давних веков, неожиданно сильная, имеющая как армию, так и влияние. И претендующая на Геную с Савойей прямо, а уж про влияние на возможно отколовшиеся французские провинции и говорить не стоило. Бретань уже находилась не в прямой вассальной, но сильной зависимости от Италии и Испании. От Италии, пожалуй, даже больше, учитывая некоторые обстоятельства. Не стоило сомневаться в том, что если какая-то отколовшаяся провинция обратится к Святому Престолу за поддержкой прав на независимость и за коронацией — она их получит. После определённых обещаний, данных роду Борджиа, конечно. Очень опасный враг, несмотря на подписанный мирный договор. Всем известно, как Борджиа умели и умеют обходить обещания и клятвы, устные и письменные!

Наконец, Священная Римская империя. Сейчас это государство было уязвимо, внутри зрели собственные нарывы, готовые прорваться в самый неподходящий момент. Император Максимилиан понимал это, потому и не стал бы вмешиваться в дела сильного соседа. Сильного… но не ослабевшего до только ему ведомого предела. Зато если он сочтёт Францию ослабевшей достаточно, то тоже будет готов ударить, особенно совместно с другими.

Враги со всех сторон! И даже давшее было передышку объявление семьёй Борджиа Крестового похода против Османской империи давало лишь отсрочку от бедствий. Оба Борджиа, понтифик и король, носящие на головах тройную тиару и Железную корону, могли ввести в заблуждение очень многих. Возможно, им удалось бы одурачить и его, Людовика XII Валуа, но только не тогда, когда имелись конкретные советники, знающие о Борджиа больше, чем кто бы то ни было. А ещё их непримиримые враги, лишившиеся большей части денег и власти, но мечтающие вернуть хотя бы что-то из утраченного. Или получить новое, но сопоставимое.

Семейство делла Ровере — вот кто это был. И четверо наиболее важных его представителей, до сих пор носящие кардинальские облачения, сохраняющие власть пусть не светскую, но духовную. Очень полезный инструмент в понимающих руках. Джулиано делла Ровере, Рафаэль Сансоне Риарио, Джироламо Бассо делла Ровере и Доменико делла Ровере. Первые двое сейчас находились в одном помещении с королём Франции и готовы были ответить на любой вопрос, который прозвучит из монарших уст. И не только они.

Присутствовал Жорж д’Амбуаз, архиепископ Руанский, к советам которого он давно уже привык, находя их полезными как для себя лично, как и для подвластных земель. Вот и воссев на престол, чуть ли не первым делом, понимая сложность положения, король издал несколько указов о снижении налогов, а также начал процесс судебной реформы. Старая, излишне громоздкая и запутанная, становилась откровенно вредной, принося споры и раздоры между вассалами, что сейчас было совсем уж неуместно.

Несмотря на то, что отношения между нынешним королём и покойным Карлом VIII были далеки от дружеских, Людовик понимал, что не от всех приближённых родственника стоило избавляться. Уж точно не во время, что могло стать для королевства чрезвычайно опасным. Оттого то маршал Франции Луи де Ла Тремуйль и не потерял влияния со сменой короля на престоле, пусть наблюдение за его действиями и стало весьма пристальным. Людовик XII не отличался излишней и вообще какой бы то ни было доверчивостью.

Ну а где Луи де Ла Тремуйль, там и две его «тени» — шевалье Филипп д’Ортес и граф Жан де Граммон. Молчащие почти всё время, иногда шепчущие что-то исключительно для слуха маршала. Но когда король требовал ответа от кого-либо из них, то получал его незамедлительно.

Собственно, это были все собравшиеся… в очередной раз. Только сейчас, в отличие от предыдущих встреч, Людовик XII был готов окончательно принять решение, способное многое изменить. Но перед этим король всё таки нуждался в том, чтобы в последний раз пройтись по основным вехам задуманного. Слишком уж опасную игру затеяли они, тут собравшиеся. В случае неудачи на них обрушатся все или почти все страны Европы, раздирая всё ещё могучее, пусть и получившее пару болезненных ран королевство в клочья.

— Уверены ли мы, что это не новая ловушка Борджиа? — призадумался король Франции, обводя взглядом стоящих на незначительном удалении от него приближённых. — В руках Ордена Братьев-проповедников сосредоточена большая власть. Даже после отлучения от церкви Савонаролы и его последователей, даже при испытываемом понтификом недоверии к доминиканцам, они остаются одним из самых влиятельных Орденов. В некоторых странах самым влиятельным. И ещё инквизиция в их руках!

— Беспокоит смена генерального магистра Ордена, Ваше Величество?

В ответ на прозвучавший со стороны Джулиано делла Ровере вопрос Людовик XII лишь кивнул. Дескать, понятное дело. Уход Джиоаччино Ториани «по причине тяжкой болезни» был, конечно, внутренним делом доминиканцев, а вот выбор нового лидера Ордена должен был оказаться подтверждённым самим Папой Римским. Почти всегда это являлось формальной процедурой, но с учётом сильно осложнившихся отношений всё могло закончиться печально. Особенно учитывая того кандидата, который получил поддержку большей части доминиканцев, в том числе со стороны столь одиозных для Борджиа персон как Савонарола и Торквемада, к коему оба, Чезаре и Родриго, также не испытывали какой-либо любви и уважения.

Генрих Крамер, инквизитор родом из вольного города Шлеттштадта, автор уже изрядно известного трактата по демонологии под названием «Молот ведьм» — вот кого выдвинули доминиканцы на пост генерального магистра Ордена. Он с заметным отрывом обошел других кандидатов и от того преисполнился ещё большей уверенностью в собственных действиях. Более того, готов был, в случае непризнания Святым Престолом своего избрания, принять определённые меры, дискредитирующие власть нынешнего викария Христа в глазах своих сторонников. Однако не пришлось… потому как Александр VI без каких-либо задержек утвердил инквизитора как генерального магистра Ордена Братьев-проповедников. Изрядно удивив многих, причём не только врагов семьи Борджиа, но и изрядную часть сторонников.

— Не удивляйтесь, Ваше Величество, — тихо, но внушительно вымолвил кардинал Риарио. — Они уже использовали против доминиканцев Савонаролу, теперь используют и Крамера. Ещё до того, как отлучат от церкви и его и тех, кто вступится за суровые методы сего верного слуги Господа. Борджиа нацелились на очернение, а затем, возможно, и роспуск Ордена Братьев-проповедников. И уж обязательно отберут у них такое сильное оружие как инквизиция. Если это случится, то…

— Подобное станет крахом надежд всех тех, кто хочет отстранить семью Борджиа от неограниченной власти над церковью, — подхватил архиепископ Руанский. — Поэтому Ваше Величество и собрали нас здесь, чтобы положить конец узурпации Святого Престола недостойным.

Слова никого не удивили, не поразили. Они звучали далеко не в первый раз, пусть и в кругу тех, кто был жизненно заинтересован к разрушении власти Борджиа, пусть и не полной, а всего лишь частичной. Собравшиеся старались быть честны хотя бы с самими собой, а оттого осознавали, что получивших целое королевство и крепко породнившихся с Трастамара Борджиа уже не сбросить в воды Стикса. Как бы велико не было желание!

— Мы этого желаем, — веско изрёк король. — Одного только желания не хватит, нужно большее. Отрадно видеть, что нас поддерживает часть кардиналов, Орден Братьев-проповедников и другие, издавна союзные ему, недовольные происходящим в Риме. Но что могут сделать эти несомненно достойные люди?

— Это не моя стезя, сир, — покачал головой де Ла Тремуйль. — Я с великим почтением отношусь к слугам Господа нашего, но не могу дать достойный совет.

— Ваше время придёт чуть позже, маршал, — понимающе улыбнулся Людовик XII, после чего пристально посмотрел на обоих кардиналов. — Кардинал делла Ровере, вы знаете Борджиа лучше многих. Как можно нанести им удар с имеющимися сейчас силами?

— Сильный и жестокий! И не только по Борджиа, но и… по самому Святому Престолу, упирая на то, что святости там более не осталось, а всех, кто пытался сохранить истинную суть учения Господа нашего, «антихрист в тройной тиаре» изгоняет, отлучает и убивает. Меньшее уже не поможет, Ваше Величество. Ещё несколько лет и Родриго Борджиа, так и не ставший по духу своему Александром VI, викарием Христа, передаст своему сыну почти все земли Святого Престола, оставив под властью будущих понтификов один лишь Рим. И все они будут только из рода Борджиа. Это истинные сведения, я ручаюсь за них чем угодно.

Нельзя сказать, что произнесённое стало откровением для присутствующих, но в то же время глубокая убеждённость Джулиано делла Ровере произвела впечатление. Особенно о том, что он ручается за сказанное. Но чем? Именно это и спросил Людовик XII.

— Оба они, Родриго и Чезаре, коварны сверх любой меры. Не могли ли вас ввести в заблуждение?

— Нет! Есть тот, кто ненавидит Чезаре Борджиа столь сильно, что ради этого чувства готов отбросить в сторону всё остальное. Даже родство по крови. И этот человек…

— Хуан Борджиа, младший брат итальянского короля, — поймал мысль кардинала король Франции. — Изгнанный, но сохранивший связи хотя бы со своей матерью, а может и с другими важными в Италии персонами. Но… Его тоже могут использовать!

— Это маловероятно, Ваше Величество, — склонился в поклоне делла Ровере. — Мы тщательно проверяли, а разговаривали с ним наши друзья из испанской инквизиции. Сам великий инквизитор брат Торквемада тоже преисполнен печали по отношению к тому, что творится в Риме при нынешнем понтификате. Борджиа не скрывают свои желания сильно ограничить власть всех инквизиторов без исключения.

Так оно и было. Особенное недовольство методами инквизиторов выражал король Италии, но с позиции не монаршей, а великого магистра Ордена Храма, то есть с духовной своей ипостаси. Этим он привлекал доброжелательное внимание одной части сильных мира сего и НЕдоброжелательное другой. Той, представители которой не желали видеть и принимать меняющийся мир, предпочитая сохранить его неизменным. И вместе с тем…

— Крестовый поход, сир, — вкрадчиво прошелестел д’Амбуаз. — Борджиа знали, что делали, когда объявляли о его начале. Тронуть любое из государств, участвующее в нём, означает навлечь на себя «казни египетские». Не забудут и не простят.

— Любая война во время похода и даже сразу после его окончания недопустима, — вторил архиепископу маршал Франции, перемолвившись парой слов с д’Ортесом и де Граммоном.

— Войны не будет. Звон стали заменит скрип перьев по бумаге и проповеди с амвонов, — рыкнул Людовик XII, стукнув кулаком по подлокотнику кресла, в котором восседал. — Глупо будет нападать на воинов Креста, делая их мучениками за веру. Мы поднимем знамя очищения веры христианской от грязных пятен, которые в изобилии измарали первозданную чистоту. А Орден Братьев-проповедников станет путеводной звездой для тех слуг матери нашей церкви, кто недоволен изменениями, исходящими от этого понтифика и теми непотребствами, что творились и творятся под маской благочестия. Используем проповеди Савонаролы, но… Сам он стал чересчур непредсказуем и даже опасен. Нельзя, чтобы его именем пугали детей! Скажите, Джулиано, не требуется ли вашим братьям-доминиканцам мученик, павший за веру, убитый коварными посланниками Рима?

Кардинал делла Ровере на пару мгновений даже растерялся после прозвучавших слов. Столь откровенно заявлять о том, что требуется убийство столь видного духовного лица, пусть и отлучённого от церкви лично Папой Римским… Это походило на действия тех же самых Борджиа, просто с другой стороны противостояния. Вместе с тем кардинал осознавал, что отказаться тут не получится. Савонарола действительно стал полностью не управляемым, строя своё Царство Божье так, как сам его понимал. А понимал он его так, что даже создатель «Молота ведьм» и испанский великий инквизитор порой изумлялись и опасливо крестились, опасаясь этого конкретного доминиканца.

Опасения и позволили Джулиано делла Ровере предположить, что из-за смерти фра Джироламо никто не опечалится. Для виду будут заламывать руки, лить слёзы и произносить пламенные речи, но по существу лишь обрадуются исчезновению с «шахматной доски» фигуры, которая не соблюдает ни единого правила из ранее установленных.

— Необходимо будет получить устное подтверждение генерального магистра доминиканцев, но… Уверен, что тот не станет возражать.

— Озаботьтесь этим незамедлительно. Заодно узнайте, готов ли глава Ордена всеми своими действиями, не идущими вразрез с его убеждениями, вызывать раздражение и неприятие у нынешнего понтифика? Не испугается ли он того, что Александр VI издаст буллу о роспуске доминиканцев или, по меньшей мере, не прикажет ему покинуть свой пост, удалившись в один из захудалых монастырей?

— Мой брат во Христе Генрих не убоялся исполнять буллу Иннокентия VIII «Summis desiderantes affectibus» даже после смерти сего достойного понтифика. Несмотря на то, что пришедший ему на смену Александр VI не один десяток раз мешал воплощать в жизнь богоугодное преследование ведьм, гадалок и алхимиков. Генеральный магистр всегда был твёрже камня в том, что касается исполнения воли Господа. И останется таковым до своего последнего вздоха.

Сильные слова, но вместе с тем соответствующие действительности. Инквизитор Генрих Крамер был абсолютно убеждён в правильности своего пути, видя целью своей жизни очищение мира от «скверны ведовства» в самом широком смысле. К нему он относил то, что многие считали врачебным искусством или же иными науками. Отсюда и глубочайшая неприязнь к тому, что делали Борджиа, ведь слишком многие в духовной среде считали, что снимающие боль настои, средства для обработки ран, чудодейственное лекарство от оспы пришедшими не от Господа, а от дьявола. И что воспользовавшийся этим добрый христианин рискует попасть не в рай, а прямиком в ад, как запятнавший свою душу плодами нечестивого колдовства, о котором много чего говорилось в библии.

Кардинал делла Ровере, как и многие его союзники, разумеется, был далёк от столь примитивного понимания мира, но считал возможным использовать таковое в своих целях. Только осторожно, в меру, чтобы не вышло как с Савонаролой. Потому едва заметно посмотрел в сторону Риарио, своего родственника, и чуть шевельнул рукой. Тот, поняв, что пришла пора и ему напомнить о себе, перехватив речь соратника, произнёс:

— Брат Генрих готов ко всему. Даже принять на себя основной удар гнева понтифика. Но он потребует — и будет в своём праве — разъяснений, чтобы видеть конечную цель. Что можно ему сказать, что пообещать?

— Положение главы Священной Инквизиции в обновлённой церкви. И его, как и всех прочих, разделяющих наши мысли, будут всегда рады видеть… в Авиньоне. Полагаю, этих слов достаточно.

Сцепив руки в «замок», Людовик XII выжидающе посмотрел на обоих кардиналов. Те же, как и полагается князьям церкви, умудрённым в разного рода интригах, даже не шелохнулись. Да и с чего бы? Это они тоже обсуждали, пусть большей частью и не столь откровенно. Слова «Авиньон» было достаточно понимающему человеку. Сразу становилась понятна конечная цель. Собравшиеся тут понимали своё бессилие относительно возможности свалить понтифика со святого Престола в Риме. Но кто сказал, что он, Святой Престол, непременно должен находиться именно там? Вот именно. Был уже прецедент, оставшийся в истории как «Авиньонское пленение». А что если на сей раз о пленении не будет и речи? То-то и оно.

— Крестовый поход, — нарушил повисшее было молчание Луи де Ла Тремуйль. — Королевство уязвимо уже только потому, что не участвует в нём.

— Не мы одни, маршал.

— Конечно не одни, сир. Но остальные — Англия, Священная Римская империя, Шотландия и прочие — они не окажутся под ударом проповедей тех, кто верен нынешнему Папе. Нужно будет… обезопасить себя с этой стороны.

— Моё королевство окажется в безопасности! — повысил голос Людовик XII. — Пока вам придётся поверить в это. Потом увидите сами. Делла Ровере! Вы нужны мне здесь, но не забудьте, что именно вас знают как главного и последовательного врага семьи Борджиа. Соберите всех князей церкви, кого сможете, заручитесь их поддержкой и готовностью явиться по первому нашему зову. Туда, куда мы скажем.

— Я приложу все силы к этому. Ваше Величество.

Довольный беспрекословным подчинением кардинала, король продолжил, но обращаясь уже к Риарио.

— Рафаэль, отправляйтесь к императору Максимилиану. Делайте что угодно, но добейтесь хотя бы его невмешательства в то, что начнётся. Подкупайте, обещайте. Угрожайте придворным, говорите самому императору то, что он хочет от вас услышать. С Испанией не договориться, король Англии хочет вернуть владения своей страны по эту сторону Ла-Манша… А император заинтересован и в другом. Используйте это.

— Прикажете посетить и Зальцбург?

— Нет, только не вы, — подумав немного, отказался Людовик XII. — Глава доминиканцев не должен явно быть связан с вами, скрывающимися от гнева Борджиа вне своих епархий. Для этого есть другие люди. И не забывайте, что можете получить лично вы, ваш род, если всё получится так, как мы того хотим.

О, про это никто из кардиналов не забывал! Где Авиньон, там и история этого города. А где история, там и… столь желаемое кардиналом Джулиано делла Ровере событие. Учитывая же поддержку и бесспорную сразу трёх родных по крови кардиналов, он мог рассчитывать на многое. Осталось только сделать первые действительно важные шаги. Готов ли он был их сделать? Несомненно.

— Оставьте нас, — небрежным жестом король Людовик XII показывал, что встреча окончена, выпроваживая своих вассалов. — Маршал… вы остаётесь. Один.

Воля монарха. Против неё возразить нечего. Отвесив церемониальные поклоны, почти все потянулись на выход из помещения, оставляя короля наедине с Луи де Ла Тремуйлем, который не выглядел и не являлся удивленным. Дождавшись, пока все прочие удалятся, а дверь за ними закроется, лучший полководец Франции не стал больше ждать и заговорил:

— Очень опасным может это оказаться, сир.

— Ты так думаешь, Луи?

— Потому и предостерегаю Ваше Величество, — вздохнул маршал, надеющийся на весомость своих доводов, но не уверенный, что их правильно воспримут. — В своей булле Александр VI недвусмысленно заявил, что любой, кто как-либо будет связан с Османской империей, станет врагом всего христианского мира. Цель для возмездия как духовного, так и светского. А у Борджиа теперь обе ветви власти, над телами и душами. Если их люди узнают о задуманном вами…

Де Ла Тремуйль прервался на полуслове, но и уже сказанного было достаточно в разговоре меж двумя понимающими общую картину людьми. В чём тут вообще было дело? Король Франции решил разыграть сразу несколько партий, одна из которых ориентировалась на попытку снизить получаемые Борджиа от организованного ими Крестового похода выгоды. Но как это сделать, если бить в спину нельзя при всём на то желании, поскольку это создаст яркое впечатление предательства у всех государей Европы? Только обходными путями, подтачивая крепость позиций одной стороны и советуя кое-что стороне другой. Конечно же, всё это обязано было происходить в полной тайне, ведь если скрытое станет явным, то всем не поздоровится, но французскому королю особенно.

— Люди Борджиа не увидят никого из османов или иных магометан… должного обличья. Есть те, кто бежал в Османскую империю и присягнул султану, будучи французом, итальянцем, германцем… Рождённые и выросшие в окружении христиан, на христианских землях, они не будут замечены. И станут связующим звеном между Стамбулом и Парижем.

— Сперва это действительно поможет. Но что вы предложите Баязиду II, сир?

— Для начала — снижение участия в войне Венеции. Дож Агостино Барбариго после битвы при Лефкасе не очень доволен тем, что республиканский флот опозорился. И понимает, что значение венецианцев в этой войне заметно упало. Вместе с тем…

— Дож не хочет уйти без добычи с этой войны? — предположил маршал, сперва убедившись, что монарх ждёт от него именно ответа. — Согласится ли султан на подобное?

— Ты знаешь силу итальянских и испанских войск, Луи. Я почти уверен, что они разгромят османов и на суше. Если это случится, то даже султан вынужден будет признать, что лучше потерять малую часть, нежели большую. И вот тогда, убедившись в моих силах повлиять на Венецию, Баязид станет прислушиваться и к другому. Франции нужен не крах Крестового похода, но невеликий его успех. Такой, чтобы впоследствии мы смогли делом доказать, что ничуть не хуже Борджиа, а даже лучше. Просто цель будет в другом месте. Такая цель, в достижении которой нам помогут те, кому это тоже выгодно.

Понятно, почему это говорилось лишь между королём и его маршалом. Шевалье д’Ортес и граф де Граммон, кардиналы делла Ровере и Риарио, личный советник короля, архиепископ руанский Жорж д’Амбуаз — все они были бы лишними. Более того, могли оказаться опасными, обладай кто-либо всей полнотой разворачивающегося плана. Рискованная связь с Османской империей, пусть даже осторожная, не прямая, через сразу несколько «крепостных стен» — она могла стать причиной того, что Франция станет врагом не просто для принадлежащей Борджиа Италии, но и парией среди всех христианских стран. Теперешний понтифик использовал бы все имеющиеся у него возможности для этого! Те возможности, которые сам французский король способен был передать в руки врага при малейшей неосторожности или даже неудаче. И всё же Людовик XII решил действовать. Другого пути, на котором Франция ещё при его правлении вернула бы утраченное, просто не просматривалось.

* * *

Зальцбург, княжество-архиепископство в составе Священной Римской империи, конец июля 1495 года

Что движет миром? Ответов на этот вопрос существовало множество, и каждый был по-своему верен. Тут почти всё зависело от того, кто именно ставил этот вопрос и с какой целью это делал. Для инквизитора Генриха Крамера, ставшего главой доминиканцев, ответ на сей вопрос стал известен уже давно.

Страх! Крамер знал об этом чувстве всё, вплоть до мельчайших подробностей, оттого и умел с его помощью добиваться своих целей. Родившийся в незначительном вольном городе под названием Шлеттштадт, выросший в нём и там же вступивший в доминиканский орден, связав с ним всю свою жизнь, найдя в религии свои идеалы. Особенные идеалы, связанные с искоренением любых отклонений от того, что считал истинным словом божьим. Потому долгое время изучал философию и теологию, считая эти две части знания наиболее важными для продвижения считаемого верным как словом, так и делом. Любыми средствами, невзирая на сопротивление.

Более того, именно сопротивление заставляло что-то в его душе разгораться особенный огонь. Тот самый, потушить который можно лишь одним способом — сломать, как можно более жестоко, осмелившегося противоречить. А кто мог оказаться самой лучшей, наглядной, очевидной целью, особенно в исконно европейских землях, на которых тех же мусульман уже давно не наблюдалось? Правильно, разного рода еретики, алхимики, гадалки и прочие «замешанные в грехе ведовства». То есть те, на кого охотились братья-инквизиторы. Отсюда и окончательно оформившееся желание Крамера стать одним из этих охотников, почувствовать «вкус» лично загоняемой двуногой дичи. Той дичи, что была враждебна как церкви, так и ему лично.

Первый раз «охота» под его руководством состоялась почти полтора десятка лет назад. И, ощутив страх арестованных по подозрению в «колдовских действиях», почуяв «аромат» боли и услышав истошные крики пытаемых не просто, а по его личному приказу… уже не юный, но только-только распробовавший этот вид власти инквизитор понял главное — подобные ощущения стоят всего! Что он никогда и никому не позволит отнять их у него.

Касаемо же собственных грехов… Генрих Крамер никогда и не претендовал на святость. Достаточно было вспомнить как продажу слишком большого числа индульгенций, так и присвоение полученных денег. Той их части, которая не полагалась скромному доминиканцу, пусть и в должности инквизитора одной из орденских провинций. Но Крамер любил деньги, равно как и определённого рода удовольствия. Правда, эти самые удовольствия были отличны от привычных большинству других людей, но… это было уже не столь важно.

Первые процессы над «богомерзкими колдунами» привлекли внимание иных, более высокопоставленных инквизиторов. Они заметили подающего надежды новичка и дали ему свое «благословение», выразившееся в новых делах, очередных возможностях обвинить в колдовстве подходящие цели и… Именно это и требовалось для взлёта. Тем более яркого и быстрого, как только подоспела булла Иннокентия VIII, та самая «Summis desiderantes affectibus», дающая инквизиции возможность обвинить почти кого угодно, а вырванное под пытками признание считать вполне достаточным доказательством для смертного приговора.

Очень уж она была полезна, булла эта, развязывая руки инквизиторам. Чего стоили хотя бы некоторые отрывки из неё! «Всеми силами души, как того требует пастырское попечение, стремимся мы, чтобы католическая вера в наше время всюду возрастала и процветала, а всякое еретическое нечестие искоренялось из среды верных».

«Не без мучительной боли недавно мы узнали, что очень многие лица обоего пола, пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами инкубами и суккубами и своим колдовством, чарованиями, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград на лозах и плоды на деревьях, равно как портят мужчин, женщин, домашних и других животных, а также виноградники, сады, луга, пастбища, нивы, хлеба и все земные произрастания что они нещадно мучают как внутренними, так и наружными ужасными болями мужчин, женщин и домашних животных что они препятствуют мужчинам производить, а женщинам зачинать детей и лишают мужей и жен способности исполнять свой супружеский долг что, сверх того, они кощунственными устами отрекаются от самой веры, полученной при святом крещении, и что они, по наущению врага рода человеческого, дерзают совершать и еще бесчисленное множество всякого рода несказанных злодейств и преступлений, к погибели своих душ, к оскорблению божеского величия и к соблазну для многого множества людей».

Очень удобные имелись в данной булле формулировки! Они позволяли объявить колдовством всё что угодно, привязать его к любому событию, а значит давали инквизиторам возможность объявить колдовством что угодно… с полного одобрения тогдашнего понтифика. Более того, де-факто вводился запрет на даже предельно мягкое препятствование их деятельности со стороны как духовных персон, так и светских. Жёстко так вводился!

«…мы устраним с пути все помехи, которые могут каким-либо образом препятствовать исполнению обязанностей инквизиторов и дабы зараза еретического нечестия и других подобного рода преступлений не отравила своим ядом невинных людей, мы намерены, как того требует наш долг и как к тому побуждает нас ревность по вере, применить соответствующие средства… …мы нашей апостольской властью постановляем: да не чинится никакой помехи названным инквизиторам при исполнении ими их обязанностей и да позволено будет им исправлять, задерживать и наказывать лиц, совершающих указанные преступления, как если бы в полномочных грамотах были точно и поименно названы округа, города, епархии, местности, лица и преступления. С великим попечением мы распространяем эти полномочия на названные местности и поручаем вышеназванным инквизиторам, чтобы они и каждый из них, всякого, кого найдут виновным в указанных преступлениях, исправляли, заключали под стражу и наказывали с лишением имущества, а также даем названным инквизиторам полную возможность во всех церквах, где они найдут то потребным, проповедовать слово божие и все иное совершать, что они найдут полезным и необходимым».

Под «иным», понятное дело, подразумевались пытки и костры. Те самые, которые уже разгорелись в германских землях, да так, что вонь палёного мяса долетала и в другие страны. Ну и напоследок опять шли угрозы осмелившимся противоречить инквизиторам, получившим от Иннокетия VIII полнейшую свободу и индульгенцию по всем пунктам.

«…кои будут чинить препятствия, какого бы положения эти лица ни были, он должен без всякого прекословия карать отлучением, запрещением в священнослужении, лишением таинств и другими еще более ужасными наказаниями, а если потребуется, то и привлекать к содействию против них руку светской власти. Никто не должен нарушать это наше послание или дерзновенно поступать противно ему. Буде же кто-либо попытается это сделать, то пусть знает, что он навлечет на себя гнев всемогущего бога и апостолов Петра и Павла».

И вот тут Крамер и ему подобные сумели показать себя так, что застонали чуть ли не все германские земли. Не одна сотня сожжённых на кострах, множество запытанных до безумия, ещё большее количество тех, кто хоть и уцелел, но на всю жизнь запомнит творимое «псами господними». За какой-то год волна крови и страха прокатилась по городам и сёлам, не оставив спокойным никого. Страх… сначала возник он, а потом стал сменяться и ненавистью. Той, из-за которой Крамер и ещё несколько его сподвижников едва не поплатились собственными жизнями. Их чуть было не растерзали простые жители города Инсбрук. Только благодаря помощи епископа Инсбрукского Георга Гольсера Крамеру удалось отделаться позорным изгнанием из города.

Случившееся его… изрядно напугало. Очень неприятное оказалось чувство, когда оно не внушалось другим, а испытывалось самим. Именно поэтому инквизитор решил, скажем так, быть более осторожным, направляя и руководя, но при этом держась в стороне от тех мест, где ему могла угрожать опасность. А видеть страдания жертв… так их и доставить могли. Под благовидным предлогом, само собой разумеется.

К тому времени инквизитор успел понять довольно важное — чтобы продолжать делать то, что он считал единственно верным и вместе с тем доставляющее огромное удовольствие, необходимо подвести крепкое основание. А что может быть крепче книги, написанной по всем правилам веры, направленной против описанных в библии врагов, к тому же распространяемой первым делом среди братьев-инквизиторов? Уж кто-кто, а Крамер знал, что движет такими как он, потому и писал правильным языком, находящим отклик в особых душах, призванных искоренять ереси.

При помощи своего верного соратника Якоба Шпренгера спустя некоторое время появилась книга «Молот ведьм» — теоретическое и практическое наставление для инквизиторов по поиску, поимке и пыткам «врагов добрых христиан». Вполне ожидаемо она вызвала одобрение — скрытое или явное, но неизменно искреннее — почти у всех членов инквизиции, но вот среди мирян получила совсем иную оценку. Не у всех, но у достаточно большой части. Вместе с тем авторитет среди ученых-схоластов Якоба Шпренгера, однозначная поддержка Крамера наиболее влиятельными инквизиторами и конечно витающая где-то рядом тень понтифика с его памятной буллой просто таки обрекала «Молот ведьм» на известность и популярность.

Затем же Генрих Крамер… немного, но ошибся. Точнее сказать, переоценил границы дозволенного даже для столь известной среди доминиканцев персоны. Власть понтифика была отнюдь не беспредельна, а выходки создателя «Молота ведьм» переполнили чашу терпения сразу нескольких государей. В результате Крамер, весьма неожиданно для себя, оказался перед трибуналом инквизиции… как раз за «чрезмерное увлечение пытками».

К сожалению для многих мирян и без малейшего удивления для себя, Генрих Крамер получил очень мягкий приговор, который по существу лишь повелевал ему отстраниться от активной деятельности и тихо-мирно работать во славу Ордена Братьев-проповедников в Аугсбурге. Да и то спустя несколько лет он стал не просто приносить пользу советами братьям-инквизиторам, но получил в своё полное распоряжение кафедру профессора в Зальцбурге, преподавая Священное Писание. Само собой разумеется, в должном ключе.

Занимая профессорскую кафедру, Крамер ждал. Долго, упорно, с искренней верой в то, что придёт его время. И когда в Ливорно случилось восстание Савонаролы, обернувшееся частичным успехом доминиканца, самый, пожалуй, известный после Торквемады инквизитор понял, что его время если и не пришло, то вот-вот наступит. Да и с фра Джироламо он с некоторых пор начал вести очень оживлённую переписку, понимая одновременно и пользу и близость брата по Ордену к собственным идеалам. Не во всём, конечно, но в деле искоренения ересей уж точно.

Ждал и дождался! Почувствовавшие, что совсем скоро их ордену придётся либо тяжко, либо совсем никак, доминиканцы решили сменить своего генерального магистра на другого, более отвечающего требованиям времени, способного защищать Орден любыми средствами и не колебаться. Поначалу планировали соблазнить постом самого Торквемаду, но возникли опасения его слишком тесной связи с Испанией, правители которой были самыми надёжными союзниками Борджиа. Могло случиться всякое. Поэтому внимание перешло на другую знаковую фигуру — создателя «Молота ведьм» и имеющего репутацию непреклонного искоренителя ересей Генриха Крамера.

Излишне говорить, что сам Крамер ухватился за сделанное предложение обеими руками. За время пребывания в относительной опале инквизитор имел много времени «на подумать» и успел понять, какие ошибки совершил. Слишком быстро и резко он развернул свою охоту на ведьм, а к тому же не особенно выбирал цели. Теперь всё должно было стать иначе. Опыт Савонаролы его многому научил. Чему? Необходимости сперва науськивать толпу на тех, кого она и так сильно не любит. К примеру, почти законными жертвами могли стать ростовщики, особо жадные торговцы, люди, отмеченные телесными уродствами, а потому отвращающие от себя взгляды. Многие также питали искреннюю нелюбовь к продажным женщинам, хотя нет-нет да пользовались их услугами. И так далее, и всё в том же духе. Действуй он так раньше и не пришлось бы сперва бежать из Инсбрука, спасая собственную жизнь, а потом представать — вынужденно, без желания самих инквизиторов — перед трибуналом.

Опыт. Теперь он у Крамера был. Обладая им, теперь уже генеральный магистр Ордена святого Доминика вновь начал заводить сложный механизм охоты на ведьм, но уже по новому, не вызывая ненависти большей части людей. А уж потом, когда дым от костров станет привычным, можно будет делать шаг вперёд, затем ещё один и ещё… возвращаясь к тому размаху, который он считал правильным, верным и очень… возбуждающим собственное чувство прекрасного.

Естественно, Крамер понимал, что подобные его действия не останутся без внимания Рима. Зная же решительность семьи Борджиа, он вполне мог ожидать яда в вине, еде, даже в самом воздухе, которым дышал. Не сразу, а через какое-то время, после того, как первые гневные окрики с высоты Святого Престола окажутся бесполезными. Помирать генеральный магистр совсем не хотел, но вместе с тем желал жить в согласии с собственной душой. Неудивительно, что намёки со стороны опальных кардиналов, бежавших из Рима, без труда нашли дорогу к его сердцу и разуму одновременно. Добавить к этому подтверждённые кое-чем намёки о поддержке со стороны кое-кого носящего корону, а то и не одного… Результат стал очевидным — генеральный магистр Ордена святого Доминика, получив обещания касаемо своего будущего, стал усердно работать как над упрочнением собственной репутации, так и над важным теологическим документом, способным в подходящий момент очень больно ударить по Святому Престолу. Уж с печатным словом у автора «Молота ведьм» было очень даже хорошо!

Вот он и работал — усердно, день за днём, переложив даже немалую часть обязанностей генерального магистра на братьев по Ордену — над тем, что вот-вот должно было окончательно оформиться в работу под названием «Тезисы о падении нравов вблизи Святого Престола и необходимости церковного обновления». Архивы, многочисленные буллы и эдикты, изданные давно умершими понтификами и тем, который находился на Святом Престоле сейчас, свидетельства церковных архивариусов и летописцев — в ход шло всё. Особенно уместными оказались записи некоего Иоганна Буркхарта, имевшего очень полезную привычку вести подробнейшую летопись происходящего близ Святого Престола вот уже не первый десяток лет. Как именно к нему попала копия этих записей, Крамер даже не спрашивал, ценя не методы, но результат в подобного рода делах. Однако высказал мнение, что этот самый Иоганн Буркхарт будет ещё полезнее живым и способным долго и правильно говорить… во благо истинной веры, а не того искажённого подобия, которое пытаются насаждать из Рима.

Он сказал… и его услышали, пообещав серьёзно призадуматься над этим вопросом. Тем более Буркхарт был не столь значимой персоной, чтобы из-за его исчезновения поднялся действительно серьёзный шум и начались розыски большими силами. Особенно если будет уверенность, что он не пропал, а всего лишь умер. В дополнение к «Тезисам» это позволило бы написать ещё пару-тройку работ поменьше, но тоже весьма полезных, очерняющих Александра VI и его семью так, что немалое число искренне верующих в Господа в ужасе отшатнутся от Рима, ища спасения в другом месте, у других служителей Христа. С более твёрдой верой и истинным благочестием.

Скрип двери, и в личных покоях генерального магистра доминиканцев появился тот, кому Крамер верил если не абсолютно, то близко к этому. Как-никак слишком сильно оба они были связаны, в том числе и по «Молоту ведьм». Что ни говори, Якоб Шпренгер тоже приложил руку к созданию этой книги, да и своим научным авторитетом в духовном мире всячески посодействовал продвижению книги. Успешному продвижению, следует отметить. Неудивительно, что сразу же после всего неожиданного для многих взлёта Генрих Крамер приблизил к себе именно Шпренгера, сделав того правой рукой, хранителем многих тайн, как личных, так и орденских. Да и присущая Шпрегнеру осторожность была как нельзя более уместна, ограничивая слишком уж опасные и рискованные действия самого генерального магистра.

— Всё работаешь, Генрих? — спросил Шпренгер и, опираясь на трость, проковылял к стоящему в тёмном углу креслу. Ноги уже старого инквизитора начинали отказывать, уже с трудом нося поражённое болезнями тело. — Не забывай, что скоро всему нашему Ордену может стать неуютно даже тут, в Зальцбурге.

— Не Италия и то, что рядом с ней, — проворчал в ответ Крамер, откладывая в сторону гусиное перо и отодвигая на две трети исписанный лист бумаги. — Там сожгут нас. Здесь… мы сами можем отправить на костер по меньшей мере треть тех, кого пришлют.

— Могли отправить! Сейчас император Максимилиан не станет ссориться с Борджиа. За ними не только Святой Престол, но и королевство, и союзники, главные из которых в Испании. А как только у Хуаны родится первенец… эта связь станет ещё крепче. Нет, брат мой, тут становится слишком опасно. Пора задуматься над тем, куда надлежит перебраться тебе как главе Ордена.

Чуть призадумавшись, Крамер высказал предположение:

— Вольных городов много. Среди них есть те, где нас слушают.

— Пусть продолжают слушать тех братьев, которые там находятся и делают своё дело. Вокруг Священная Римская империя, а её император может счесть, что ему выгоднее выдать тебя Борджиа на расправу. Александр VI в любой день может отлучить тебя от церкви и предать анафеме как Савонаролу. Я до сих пор не понимаю, почему он ещё жив!

— Пугало, Якоб. Они сделали из фра Джироламо ужас во плоти, которым теперь пугают как знать, так и простой народ в итальянских государствах. Знают силу страха… но не так, как это знаем мы. Но ты прав в своих опасениях. Тогда… Франция?

— Она, Генрих, — закивал Шпренгер, да так, словно голова вот-вот отвалится. — Там Борджиа ненавидят, и ни один из их врагов так и не был выдан. Только…

— Говори.

— Не нужно разрешать братьям-инквизиторам действовать там. Пока не нужно. Королю Людовику XII не захочется успокаивать новые бунты в его и так полыхающей огнём мятежей стране.

— Жаль, — опечалился Крамер. — Придётся смириться и ждать. Всё равно мы своего добьёмся. Мельницы господни мелют медленно, но верно. Дойдёт черёд и до французских ведьм с еретиками.

В этом ни один из двух инквизиторов даже не думал сомневаться. Они уже строили далеко идущие планы, в которых было усиление присутствия Ордена и особенно инквизиторской его части во всех странах. Но медленно, шаг за шагом, чтобы не повторить уже допущенные когда-то ошибки. Особенно теперь, когда они получили столь выгодные условия для торжества своих идеалов. А дым от костров и гул пламени способны заглушить крики протестующих и скрыть особо неприглядные картины от посторонних глаз.

Глава 7

Османская империя, Подгорица, конец июля 1495 года

Всегда полезно обмануть врага, запутать его, а потом ударить в самый неожиданный момент. Вот и сейчас получилось это сделать. Усыплять бдительность османских наблюдателей и военачальников оборонительной тактикой, показной озабоченность приведения крепостей Зеты в пригодный к осаде вид. Дескать, мы сперва укрепляемся, создаём действительно неприступную оборону, а уж потом, обеспечив себе крепкий тыл, перейдём к более активным, наступательным действиям. А вот хрен вам! Не зря же мы разрешили ускользнуть нескольким курьерам с посланиями османам. Естественно, написанными под нашу диктовку их агентами в княжестве. А куда им было деваться, с кинжалом у шеи или рядом с яйцами? То-то!

Вот и расслабились османы, будучи почти уверенными в том, что у них ещё есть время на сбор войск. Мы же, резко и неожиданно для многих, в том числе и немалой части знати княжества Зета, рванули по дороге на Подгорицу — эту, пожалуй, самую крупную и значимую крепость сектора, захваченную турками ещё в 1474 году. И не только захваченную, но и перестроенную, улучшенную в собственных целях. Османские инженеры-фортификаторы — ладно, не совсем османские, а из числа подстелившихся под них греков — проделали большую работу, снабдив крепость новыми башнями, укрепив и повысив стены, сделав ворота более защищёнными. Работа была проделана большая, качественная, да и гарнизон Подгорицы внушал уважение.

Гарнизон, укрепления… всё это не особо дорогого стоит, когда против играют такие факторы как неожиданное нападение и непривычная тактика быстрого — относительно, конечно — штурма крепостей, с которой османы ещё не успели столкнуться. Всего то и понадобилось, что сперва как следует подоставать гарнизон дневной канонадой из большей части доставленных под стены Подгорицы орудий, а затем, уже ночной порой, организовать прорыв к воротам с целью их подрыва. Ну никак не могли османы знать о новой взрывчатке, а именно пироксилине. Том самом, который куда мощнее обычного чёрного дымного пороха, пусть даже приличного качества. Плюс правильный тип взрыва, то есть направленный, аккурат в нужном направлении.

Что в таком случае остаётся от ворот? Немногое, право слово. Правда и от группы добровольцев, вызвавшихся организовать этот самый подрыв, мало что осталось. Не в смысле, что их по кускам разнесло — с взрывчаткой их обращаться научили заранее — а просто мало кто сумел уйти не то что целым, но просто относительно невредимым. Впрочем, они знали на что шли. Выжившие же получили свою долю и славы, и денег… и ощущения отмщения, которое для некоторых было важнее прочего.

Дальше? Обычное дело, а именно прорыв через образовавшуюся в защите города брешь и городские бои. Сперва ночные, затем утренние. Вот тут бравые парни оторвались по полной, поскольку сдерживать их естественные душевные порывы в данном случае никто и не собирался. Было дано даже не негласное, а вполне себе озвученное разрешение вырезать хоть весь гарнизон любыми методами, какие только в голову придут. Богатые дома османов? Право победителя. Торговцы и прочие из числа турок? Без разницы, пусть хоть мелкими ломтиками нарезают с целью выбить сведения о захоронках. Что же касается славянского населения, то тут был чёткий и однозначный запрет. Даже относительно тех, кто по уши замарался в сотрудничестве с завоевателями. Таковых тоже ожидала соответствующая кара, вплоть до верёвки и топора палача, но исключительно после пусть краткого, пусть массового, но суда и соответствующего приговора. Все должны были сразу ощутить разницу между нами и османами. А также однозначность отношения к исконному населению этих земель, которыми признавались именно сербы, но никак не турецкая шелупонь. Она тут уже два десятка лет как абсолютно лишняя… примерно как тараканы на кухне.

Взятая в кратчайшие сроки весьма сильная, ключевая в регионе, крепость — это, бесспорно, было неплохим началом сухопутной операции. Но именно что началом, затравкой для дальнейшего, демонстрацией уже наступательных намерений. Получив контроль над Подгорицей, наши войска могли двинуть на Никшич, а уже оттуда, через Плужине и Фочу аккурат к Сараево. Самое оно для того, чтобы соединиться с войсками Яноша Корвина и, объединившись, к тому же опираясь на несколько взятых крепостей, продолжить брать под свою власть территории бывшего сербского королевства. При обеспеченной поддержке населения, османов люто ненавидящего и не успевшего забыть свободные от оккупантов времена, подобный замысел был страшен для Османской империи.

Оттого мы особенно его и не скрывали, дав информации утечь в нужном направлении. Поверят и станут как можно скорее гнать сюда основную часть войска, дабы помешать броску через несколько ключевых точек к Сараево? Отлично, нам именно генеральное сражение и не помешает. Не поверят, предпочтут ещё мало-мало выждать, концентрируя силы? Тоже неплохо, тогда именно на Сараево мы и двинем, оставляя в Подгорице крепкий гарнизон и обеспечив его необходимым количеством пушек для приведения обороны в правильный по меркам Италии вид. Плюс довольно крепкий тыл со стороны Зеты должен будет сыграть свою роль. Куда ни кинь, нас устраивало практически любое ответное действие или бездействие противника.

Вот что тут оставалось делать османскому султану? Судя по получаемым сведениям — отдельная благодарность госпитальерам, сумевшим в своё время наладить какой-никакой поток информации с османских земель, поскольку венецианцам я в силу понятных причин не слишком то доверял — ждать Баязид II не хотел, опасаясь того, что пока он собирает войска, мы действительно сумеем взять Сараево и соединиться с отрядами Яноша Корвина. Оттого та армия, которую уже сконцентрировал вокруг себя его великий визирь, Коджа Дамат Давуд-паша, стронулась с места и покатилась в сторону Подгорицы, по пути вбирая в себя всё то, что могли предоставить «попутные» территории. Следовательно, оставалось только ждать и готовиться к встрече «дорогих гостей».

Готовились. Сама крепость, что откровенно радовало, досталась практически не повреждённой. Выбитые взрывом ворота не в счёт, сейчас этот проём заделывали камнем на скорую руку, остальные малые повреждения оставив «на потом». К чему весь этот форс-мажор? Сражение в поле, но с опорой как крепость — как бы не лучший из возможных вариантов. Османам же, явно желающим во что бы то ни стало и в сжатые сроки раздавить наше войско, не будет никакого резона медлить. Давуд-паша должен понимать, что если пытается лишь сковывать нашу армию, то в это самое время мы окончательно закрепимся в Зете, Дубровнике, да и в условиях господства объединённого флота в Средиземноморье перспективы высадки десантов на османском побережье выглядят ой какими реальными и опасными. Особенно с учётом того, что гарнизоны портовых городов и вообще сильно ослаблены как раз из-за включения части войск в эту самую армию великого визиря.

Первое действительно важное сухопутное сражение этой войны неотвратимо приближалось. Кто-то мог счесть за таковое взятие Подгорицы, но на самом деле оно ну никак на это не тянуло. Размах не тот и результаты тем паче. Требовалось нечто подобное битве при Лефкасе, чтобы с уверенностью утверждать о преимуществе крестоносцев на суше и на море, при любых обстоятельствах. Это и предстояло сделать, приложив все доступные силы.

Стоя на крепостной стене, я смотрел на земли, ещё совсем недавно бывшие под османской властью, всего несколько дней тому назад. Вроде всего ничего времени прошло, а ситуация уже разительно изменилась. Причём наглядность этих самых изменений бросалась в глаза. Я очень хорошо помнил историю, в частности, психологические приёмы Влада Цепеша, он же Дракула. Реальная такая историческая личность, пусть и окутанная концентрированным мистическим ореолом. Так вот этот самый Дракула очень хорошо сумел изучить османскую братию, в том числе и методику воздействия на их разум. Их следовало пугать, причём до такой степени, чтобы шок перебил привычный им уровень жестокости, и так весьма высокий во всех магометанских регионах. К счастью, методика наведения «страха иудейского» у меня имелась, да и расходный материал после успешного взятия Подгорицы присутствовал.

Уподобляться Колосажателю во всех деталях я не видел смысла, а вот общую концепцию позаимствовать и немного модернизировать стоило. Имелись тела убитых при штурме и казнённых после турок. Пики, не представляющие из себя ничего особенно ценного, также присутствовали, равно как и чалмы и прочие тюрбаны, являющиеся непременной в то время составной частью мусульманского гардероба. Ну а найти некоторое количество дощечек, на которых красной краской, под цвет крови, должны были появиться определённого рода надписи, тем паче труда не составляло. Это что касаемо собственно материала. Дальше банальное отчекрыживание голов у мертвецов, нанесение надписей на понятном османам языке на дощечки-таблички и отправка нескольких малых отрядов на эстетическое обустройство тех дорог, по которым с высокой степенью вероятности к Подгорице подойдёт армия Давуд-паши.

Никаких гниющих тел, посаженных на кол — лишь творчество в стиле «некро» с должной степенью минимализма. Головы в чалмах и тюрбанах, насаженные на пики, а к некоторым ещё и таблички прикреплены с надписями «повышающими» боевой дух османов по типу «До смерти осталось…» и указание конкретного расстояния до Подгорицы. Или же рядом находились несколько «пустых» пик, а на той единственной, которая была «занята», к очередной османской голове прикреплялась дощечка с оптимистичным заявлением «Пустые острия ещё есть и в большом числе. Они ждут ваших голов». Ну и на десерт, конечно «Дело Влада Цепеша не забыто. Помните своё колопосаженное прошлое, османы».

Психологическая атака во всей красе. Усиленная тем фактом, что сейчас именно Османская империя уже понесла чувствительнейшее поражение своего флота, да и факт быстрого падения Подгорицы тоже кое-чего стоил. На этом фоне увидеть такое экзотическое оформление ведущих к Подгорице дорог однозначно должно не лучшим образом сказаться на боевом духе войск. Стоило также напомнить о количестве тех самых голов на пиках, что было отнюдь не маленьким. Хватило для создания дорожного антуража в избытке. Даже на декор близ самой Подгорицы осталось. Во-он, со стены видно сей полукладбищенский декор в самых разных местах, а я даже подзорку не использую.

— Гость к тебе, Чезаре — оторвала от философских раздумий Бьянка, до этого просто отдыхавшая, прислонившись спиной к нагретому солнцем камню крепостной стены. — Сам Гонсало Фернандес де Кордова, и выглядит он озабоченным.

— Поглядим-послушаем… Но если он опять по поводу моей затеи с головами на пиках — кроме очередной порции словесного яда ничего не получит.

Подруга лишь усмехнулась, вспомнив тут самую отповедь, которую получил вице-король Неаполя при первой же попытке отговорить меня от подобного «не достойного христианина деяния». Там было задействовано многое: отсылки к валашскому господарю и его успешной борьбе против османов, упоминание о последней булле понтифика с присутствующим там описанием обычных турецких «забав», действенность уже сделанного по отношению к тем жителям Подгорицы, которые вполне могли быть на стороне османов, но теперь и пикнуть боялись. Последний фактор, само собой, относился лишь к тем османским прихлебателям, которые ещё не доросли до петли или топора, но и доверять которым никоим образом не стоило… даже в минимальной мере.

Тогда де Кордова вынужденно проглотил доводы в пользу сделанного мной. И вот теперь снова он. Интересно, будет ли «второй акт Мерлезонского балета» или же нечто более полезное. Сейчас узнаем.

— Рад приветствовать вас. Гонсалво, — искренне улыбнулся я. — Тепло, светло, прекрасный вид на окрестности городские. Чего ещё можно желать для поднятия душевного настроя?

— Отрадно видеть вас в добром здравии, Ваше Величество, — согласно привычному испанскому этикету поклонился де Кордова. — Ваши же слова… Я бы не отказался от того, чтобы движущаяся к нам армия Давуд — паши была хоть немного меньше того, что она собой представляет.

— О! Так вы, судя по всему, получили новые сведения. И чем же нас всех можете не то что порадовать, но уж точно внести ясность в будущую расстановку сил?

— Радовать нечем, — совсем уж загрустил де Кордова. — Более сорока тысяч регулярных войск, в том числе янычаров. До тридцати тысяч иррегуляров, которых османские полководцы хватают по дороге и чуть ли не насильно включают в войско. Орудий меньше сотни и они… куда хуже тех, что у вас. Но они всё же есть, про них нельзя забывать. Много конницы, тяжелой и особенно лёгкой.

Радоваться я и не собирался, но и пугаться тут не стоило. Понятное дело, что османы будут использовать привычную для себя тактику — зерг-раш, то есть попытку завалить противника мясом, рассчитывая первым делом на то, что наступательный порыв или воля к обороне — в зависимости от ситуации — противника иссякнут раньше, чем у них смазка для клинка и пушечное мясо.

— Это скорее хорошая новость, нежели плохая, Гонсалво, — постарался я подбодрить испанца. — Если Давуд-паша собрал под свои знамёна столь большое количество воинов, это значит, что разгромив его, мы получим ещё большую свободу действий, чем рассчитывали изначально.

— Нас меньше тридцати тысяч! Ненамного, но меньше… Я осмелюсь посоветовать Вашему Величеству отойти в Зету, оставив в Подгорице сильный гарнизон. И запросить подкрепления, в том числе и у венецианцев. Тогда, как только османы ослабеют, возможно, разделят свои силы, мы ударим в ответ. Или же подкрепление будет в другом месте, отвлекая высадкой в нужных местах. Наш флот господствует на море, помешать им османы не смогут.

— Успокойтесь, де Кордова, — хоть Бьянка и старалась говорить уважительно, но проскальзывало в её голосе нечто… впрочем, уловить это с гарантией могли лишь те, кто хорошо её знал. — Вспомогательные войска можно не считать, они только путаться под ногами и способны. Опасность их лишь в том, что придётся тратить порох!

— Которого не так уж много.

— Достаточно. А против конницы, любого её вида, хорошо действует пехота в терциях при поддержке артиллерии. Французы убедились в этом на себе, теперь пришло время османов. А они менее стойкие, если только не считать янычаров. Эти действительно опасны.

— И, как я понимаю, именно они составляют главную ударную силу Давуд-паши. Всё верно, Гонсалво?

Вице-король Неаполя подтвердил моё предположение, заодно озвучив цифру тех самых янычар. Примерную, само собой разумеется. Меньше десяти тысяч, но не так чтобы сильно. Учтём эту козырную карту в османской колоде и ни в коем случае не будем о ней забывать. Остальное же… Важность артиллерии на поле боя османской армии уже известна, но вот сами орудия заметно уступали нашим, итальянским. Плюс умение правильно группировать батареи, перемещение их прямо во время боя, новые лафеты и примерные, но всё же пристрелочные карты — всё это присутствовало у нас и отсутствовало у врагов.

Пехота. Да, у Давуд-паши имелись янычарские орта, то бишь полки. Численность была от восьмисот до тысячи бойцов, в зависимости от ситуации и приписок, которыми испокон веков славились все восточные страны. Орта были действительно опасны, если их недооценивать, но и у них имелись свои слабые места. Самое очевидное — стандартное построение клином в процессе атаки, к этому времени довольно устаревшее, но именно оно применялось янычарами для прорыва вражеского строя. Слабая взаимосвязь янычарских орта с другими подразделениями турецкой армии опять же. А вот что относилось к сильным сторонам — помимо собственно высокого уровня подготовки и великолепного исходного материала — так это насыщенность огнестрельным оружием и особые ударные подразделения от полусотни до сотни человек, комплектующиеся исключительно добровольцами. Впрочем, для воспитанных в духе исламского фанатизма европейских детей стать этими самыми добровольцами было скорее честью, а значит, таковых находилось куда больше необходимого. Отбирали реально лучших. Отбирали и давали время притереться друг другу как в целом, так и в более мелких группах, численностью уже не более десятка бойцов, а то и меньше. Смертность там была… нехилая. Но и эффективность на должном уровне, ага.

Из всего этого следовало, что по возможности следовало выбивать янычар как наиболее боеспособных и мотивированных врагов. Лишившись же своего костяка, огромная армия Давуд-паши банально побежит, роняя оружие и тапки, броню и шаровары. Бегать османы всегда были горазды, стоило только сдержать их первый, действительно опасный натиск. Примерно это, пусть и в более подходящих времени словах, я и высказал де Кордове. Заодно напомнил про исторические примеры, когда лучше вооружённое и имеющее преимущество в тактике и стратегии войско без особых проблем и потерь громило настоящие орды. Ну и в довесок был у меня ещё один козырь в рукаве. Не то чтобы оружие в классическом смысле этого слова, но вот для лучшего использования собственных войск и возможности видеть расположение ВСЕХ войск противника, в том числе в глубине, как бы скрывающихся от вражеских глаз — для этого сие средство подходило практически идеально.

— Не совсем понимаю, о чём вы говорите…

— Ну как же так, Гонсалво? — усмехнулся я. — Вы же должны помнить, что за особенный груз мы везём в нескольких повозках. Тот самый, скрытый от посторонних глаз, хотя… даже если на него внимательно посмотреть, то обнаружится лишь ткань, кое-чем пропитанная и оклеенная.

— Храни Господь и дева Мария от того, чтобы оказаться там, — вздрогнул испанец, схватившись за украшенный рубинами крест, в котором, насколько я понимал, была заключена частица каких-то мощей. — Он многих пугает, этот ваш надуваемый пузырь! Многие его вообще не видели и… Вы не опасаетесь страха наших же солдат?

— Они уже много повидали, — радостно оскалилась Бьянка. — Поахают, потыкают пальцами в сторону очередного дива и перестанут. А османы пусть боятся сколько угодно. Зато тот, кто окажется в корзине, вооружённый зрительной трубкой, сможет видеть гораздо больше, чем стоя даже на самом удобном для обзора холме.

— Признаю это. Не назову виденный шар дьявольским механизмом, но многие это скажут. И даже Его Святейшеству не сдержать очередной волны слухов о колдовстве, что исходит из Рима, от семьи Борджиа.

— Плетями по спине! Это добавляет разума.

Увы, здесь Бьянка не совсем права. Говорить это сейчас ей не стану, но чуть позже стоит кое-что прояснить и уточнить. В частности то, что на фанатиков и особо тупых подобное средство действует слабо. Хотя бы потому, что любое отклонение от привычной, пусть и примитивной нормы вызывает у этого рода публики жесточайшее неприятие. Плюс стоит учитывать целые века откровенного мракобесия, усердно насаждаемого прежде всего людьми в рясах. Тупыми баранами и овцами — иначе именуемыми паствой — значительно легче управлять. Отсюда и большая часть насаждаемого примитивизма. Увы, но тут всё просто, порой даже слишком.

— О «колдовстве», которым разные «савонаролы» готовы обозвать всё, что выходит за пределы понимания толпы, мы ещё поговорим. В том числе и языком очередной папской буллы, которая далеко не за горами. Но не сейчас, а после того, как Крестовый поход покажет себя в полной мере. Сейчас же… Когда ожидается прибытие османской армии?

— Три дня, может быть четыре, если мы будем ждать её тут.

— Мы будем. Подготовить укрепления, а также основные и резервные позиции для батарей. Позаботиться о тех направлениях, которые выгодны для конницы. У нас её всё равно мало, а вот османской мы проблем доставим. Да таких, что мало не покажется. Надеюсь, что вы, Гонсалво, не станете возражать против известного с античности средства?

— Его Святейшество снял с воинов Креста необходимость соблюдения рыцарских законов против тех, кто того не достоин.

— Вот и отлично. Тогда пусть османские кони отведают «чеснока».

Новое — порой это всего лишь хорошо забытое старое. Простейшие шипы, впивающиеся в конские копыта. Они до сих пор могли оказать влияние, особенно против азиатов, куда более склонных к замешательству в подобных ситуациях и к преувеличению роли кавалерии в стремительно меняющемся мире. Нам же оставалось завершить последние приготовления к битве и ждать прибытия османской орды. Той самой, численность которой жизненно необходимо сильно так поубавить. И право слово, у нас есть для этого все необходимые козыри, нужно лишь суметь грамотно их использовать.

* * *

Когда упоминалось о том, что у нашей армии было мало кавалерии, это вовсе не означало её полного отсутствия. Потому не стоило удивляться, что кавалерия лёгкая занималась своим непосредственным делом с самого начала — патрулировала окрестности. И как только появилась возможность, патрули сразу же постарались не только удостовериться в примерной численности османов, но и проконтролировать их реакцию на оформление ведущих к Подгорице дорог.

Реакция была на загляденье! Отвыкли турки со времён Влада Цепеша от стратагемы введения врага в шоковое состояние, к тому же подобным манером, с полным презрением ко всей их империи. Теперь пришлось вспомнить. Вдобавок их командирам и лично Давуд-паше просто обязаны были донести о произошедшем в Подгорице и окрестностях, а именно о почти поголовном вырезании как гарнизона с администрацией, так и тех местных, кто активно сотрудничал с завоевателями. Для дальнейшей просадки боевого духа тоже нелишним окажется. Пусть знают, что единственное спасение — это бежать, сверкая голыми пятками, а рассчитывать на какую-нибудь помощь не имеет смысла. Разумеется, это не относилось к янычарским полкам — но подорвать дух этих фанатиков с напрочь промытым мозгом и отличной генетикой было в принципе нереально. Зато остальные, особенно иррегуляры — тут совсем другое дело. Невеликой храбрости народец, к тому же в бой их гнать будут только что не палками. Точнее, палки понадобятся уже только потому, что головы их единоверцев на пиках — очень хороший удар по психике.

Мы тем временем уже занимали заранее подготовленные позиции. Пока основные, но в любой момент готовы были перестроиться, чтобы отражать непременно последующую атаку самым лучшим образом, то есть с минимумом потерь для себя и максимумом для османской шоблы. Этот противник, к счастью для нас, ещё не успел понять, что новые тактические схемы, улучшенное оружие и прочие нововведения позволяют наносить атакующим по старинке такой урон, что мало точно не покажется. И численно преимущество всего в два с лишним раза отнюдь не является панацеей.

Сколько было нас? За вычетом оставшихся в Зете, окопавшихся в Дубровнике и составляющих собственно гарнизон Подгорицы — без малого двадцать семь тысяч… ну или ближе к двадцати шести, тут у самого некоторые нестыковки из-за неразберихи с парочкой отрядов. Флоренция, Милан и Орден госпитальеров были представлены больше символически, болтаясь числом в районе от полутысячи до тысячи с небольшим. Основными же частями войск были итальянская и испанская, в данном случае почти поровну с нашим преимуществом тысячи на полторы активных клинков. Королева Изабелла — и при полной поддержке своего мужа, что также радовало — никак не собиралась почивать на лаврах закончившей Реконкисту. Вот и решила держать паритет с итальянскими войсками, чтобы в итоге разделить лавры примерно поровну. Понятное дело, особенно в точки зрения высокой политики.

Расстановка сил? В какой-то мере стандартная, уже успевшая доказать свою действенность во время Итальянской кампании. Центр, правая и левая «руки», авангард и резерв. Плюс батареи, на сей раз не просто поставленные на выгодных позициях, а ещё и встроенные в дерево-земляные укрепления, вполне неплохо защищающие от попыток как выбить канониров прицельной стрельбой, так и от классических атак пехоты и особенно кавалерии. Канониры, они ж не сами по себе, а под прикрытием отрядов пехоты. Пушки, как ни крути, были слишком ценны и сами по себе, и как активная часть армии, наносящая противнику немалый ущерб.

Излишне говорить, что пехота была разбита на терции — их начали помаленьку осваивать как испанцы, так и флорентийско-миланские союзники — а вот конница в основном группировалась на флангах. Авангард в этой конкретной битве был менее мобильным, полностью состоящим из пехоты, зато хорошей такой, качественной, способной за себя постоять. Ну и готовы были подняться в небо воздушные шары. Не сразу два, ибо это было бы дублированием нагрузки, а сперва один. Второй приготовили исключительно на случай, если с первым случатся какие-нибудь неполадки. Техника то для этого времени новая, а значит страдающая всем набором «детских болезней», которые ещё только предстояло исправлять.

Носилась взад-вперёд Бьянка. Не единственная, конечно, но именно она привлекала наибольшее к себе внимание. Не только и не столько моё, сколько других. Та история с поединком получила широкую известность во всех частях войска и не только. Что жители Зеты, что союзные войска — все они убедились в том, что помимо Львицы Романии подрастает ещё одна знаковая для италийских земель персона, стоящая по многим качествам наравне с воинами и политика мужеска полу. Раньше вроде бы и были наслышаны, но не хватало самой малости, за которую вполне сошёл чуть ли не на куски порезанный, но вместе с тем оставшийся живым Симеон Стокович. Точка перехода количества в качество… с какой-то точки зрения.

— Ты опять переворачиваешь привычный мир вверх дном, Чезаре, — задумчиво этак протянул решивший некоторое время передохнуть от беготни Мигель, стоящий сейчас рядом и также наблюдающий за суетой вокруг. — Суша, море… теперь и до небес хочешь дотянуться. Не уподобься Икару, который взлетел слишком высоко.

— Я не прекраснодушный мечтатель. Скорее уж Дедал, только избавленный от необходимости служить кому-либо. Что же до небес… Пока, по моему убеждению, такие или улучшенные немного воздушные шары останутся пределом доступного человеку ещё очень долгое время. Хотя… всё возможно. Гениальность некоторых творцов нельзя отрицать. Смотрел я чертежи известного нам обоим да Винчи, так там множество очень интересных идей, воплощать которые будем не только мы, но и внукам останется. Кое-что уже на подходе. Пусть проба, первые попытки, но от того не менее важные.

— Это ты про ту свистящую, парящую и грохочущую штуковину?

— Про неё. В будущем она должна себя показать. Сам увидишь, как только будет что показать.

Первый, примитивнейший и не представляющий практической ценности образец парового котла, который ещё нужно доводить до ума. Увы, я ни разу не инженер-технарь, не механик, так что пришлось извлекать из памяти совсем уж школьно-общеинститутские знания, позволяющие сперва создать чертёж, а на его основе простейшую модель. Дело долгое, хлопотное, но на выходе понятно что может получиться. Где пар, там и начало промышленной революции. Не быстрое, пошаговое, но с учётом того, что объявлять науку «происками дьявола» теперь будет ой как сложно в пределах Европы, разгула мракобесия с кострами, на которых станут гореть разные «джордано бруны» можно избежать с высокой вероятностью. Вон, алхимики и прочие со всех стран валом попёрли в Италию, уверившись в собственной безопасности. Цеховые ремесленники опять же, особенно те, которые не видели своей жизни в пределах тех узких цеховых рамок. Разумеется, далеко не все из них были настоящими мастерами своего дела, но приспособить к нужному месту реально оказалось большую часть из них. Хорошо пошло! До такой степени, что высказанные «отцу» мысли о крайней необходимости открытия парочки университетов нового типа, ориентированных исключительно на точные науки и без примеси философии и тем паче теологии, упали на хорошо удобренную почву. Не то чтоб я не мог провернуть такое сам, просто… полная и осознанная поддержка аж самого понтифика здесь лишней точно не окажется. Правда, Родриго Борджиа высказал правильную мысль. Ту, согласно которой сразу несколько знаковых преобразований лучше всего проводить после явственных всем и каждому результатов Крестового похода. Плюс по возвращению в Рим, чтобы поймать и оседлать волну народного ликования.

Меж тем Корелья продолжал не то чтобы ворчать, а скорее выражать беспокойство по поводу тех моих планов, относительно которых был в курсе. Они же касались не только технического прогресса, но и иного, связанного с изменением церковных норм. В частности одной, как бы не самой опасной с самого момента своего принятия. Целибат для духовенства!

— Ты собираешься обрушить то, что было… всегда, — качал головой Мигель. — Ты убедишь своего отца, большую часть коллегии кардиналов, но не тех, кто и так плохо относится к Борджиа. А тут плохое отношение способно смениться ненавистью. Это действительно так нужно?

— Нужно! Конечно же, после того, как правильно разыграем партию Крестового похода, но без этого нельзя. Ты же не слепой и не глухой, видишь, что творится во всех этих монастырях. Италийская знать, равно как из других стран, оказавшись в духовном сане, живёт так, как и раньше. Некоторым детям от таких связей везёт и их признают. Другие остаются не признанными и от того получают немало хлопот в жизни. А вот тех, кем монастыри пополняют свой состав из простого народа, особенно попадающие в самом юном возрасте… Такое явление как содомский грех там не то что встречается, а цветёт словно чертополох, просто так уже не выдернуть, нужно выкорчёвывать. А уж что творится в головах у тех, кто действительно отвергает все радости тела и принимает целибат, аскетизм и прочее… Савонарола с его сворой, Торквемада, прочие похожие персоны. Они зальют мир кровью не ради движения вперёд, а чтобы оставаться в уютном для себя болоте.

— Серьёзные слова.

— Так и есть, Мигель. Ты видел много этих фанатиков. Где аскетизм, причём не просто, а в обязательном порядке, там же вырастает нетерпимость к наукам, культуре, чистоплотности, красоте, особенно женской. У меня складывается впечатление, что большинство монахов-мужчин действительно ненавидят женскую красоту по тем или иным причинам. Те же «охоты на ведьм» в германских землях, они в немалой части направлены на молодых и красивых девушек вся вина которых — это красота. Или стремление стать чем-то большим, нежели позволяют. Наша с тобой общая подруга, случись ей родиться там, была бы в огромной опасности с самого детства.

Корелью аж передёрнуло. Видимо, представил себе возможный вариант развития событий, и он ему оч-чень не понравился.

— Всё так плохо?

— И грозит стать ещё хуже! Ты должен помнить, кого совсем незадолго до начала Крестового похода доминиканцы протащили в генеральные магистры.

— Создателя «Молота ведьм». Крамера, да.

— Правильно, его, противного. Отец собирался отказаться утвердить его, но удалось убедить, что от этого только хуже станет. Пусть Орден святого Доминика станет…

— Чудовищем? Как «Царство Божие», которое строит в Ливорно Савонарола?

— А рыцарям, особенно крестоносцам, полагается убивать чудовищ, — усмехнулся я, барабаня пальцами по камню парапета. — Творящееся в монастырях не только доминиканцев, а и других орденов выходит за все допустимые пределы. Они ненавидят нас, Италию и Рим. Им нужны костры инквизиции, полная безграмотность паствы, болезни как кара господня, мор и глад. Тогда и только тогда простые люди побегут за утешением и спасением к подобным Крамеру, Савонароле и прочим. Если же такого не случится, то их время начнёт уходить. Вот я и хочу поторопить бой часов, что возвестит о смене эпох. Или мы или они, третьего тут не дано.

— Любишь ты опасные игры, Чезаре! Я то с тобой, как и остальные. Но боюсь, что крови прольётся много. И немалая часть её будет не мусульманской.

— Нам не привыкать.

— Но сначала Крестовый поход, да? Тот, что затмит сразу несколько предыдущих.

— Верно, друг мой. И расширение власти Борджиа на те земли, о которых совсем недавно и думать не приходилось.

Тут пояснять не требовалось. Не для того мы проникли в уже не первое десятилетие захваченные османами земли, чтобы уходить отсюда. Тем более со столь выгодных в стратегическом плане, да и в плане климата и плодородия земель Балканы просто великолепны. Естественно, никто не думал даже пытаться сотворить такую глупость, как включать их в состав именно королевства Италия. Только имелись и другие пути, не столь прямолинейные, но приводящие к схожему результату.

И опять всё упиралось в производимое на местных впечатление. Именно для создания образов практически непобедимых воителей нам требовалось не просто победить при Подгорице, но устроить второй Лефкас, только на твёрдой земле, а не на качающих корабли волнах. А раз надо, значит так и будет. Ставки слишком высоки.

Интерлюдия

Рим, конец июля 1495 года

Ещё каких-то пару месяцев назад Лукреция Борджиа и помыслить не могла, что будет скучать по той самой учебе, которой её пичкали день за днём, год за годом, словно противными лекарскими снадобьями. Но вот так уж вышло, что теперь, оказавшись в круговороте государственных дел, к которым она приобщилась в полной мере после того, как её любимый брат отправился в этот Крестовый поход… Она же, согласно его указу, осталась, на время отсутствия короля, блюстительницей престола. Не Хуана, а именно она, сестра Чезаре.

Разумеется, отец даже не собирался оставлять её одну, без своей поддержки, присутствуя то незримо, то напрямую давая советы в сложных ситуациях. Да и знакомые ей вот уже не первый год приближённые брата всегда были рядом, своей мрачной репутацией охраняя Лукрецию даже от косых взглядов, не то что дурных слов. И всё равно, только теперь юная Борджиа начала по настоящему понимать, что такое управление государством и бремя власти. Поняв же, преисполнилась ещё большим желанием постоянно его ощущать. Правда… не так сильно и сразу. Очень уж время выпало сложное, слишком замысловатые узлы уже образовавшихся и только-только возникающих политических интриг приходилось разбирать на составные части. Генуя, Венеция, Сиенская республика, притаившийся в Ливорно Савонарола… Более далёкая, но от того не менее опасная Франция, выжидающие изменения обстановки Англия и Священная Римская империя. Заискивающая Бретань, Феррара с Моденой. Осторожные попытки начать разговор со стороны Мантуи. Это не говоря о других, сейчас куда менее важных и более отдалённых странах.

Неудивительно, что при всех навалившихся на неё делах, Лукреция была рада хоть немного отдохнуть, выбираясь прогуляться даже не по римским улицам — там приходилось мириться с немалым количеством охраны, необходимость которой не получалось отрицать — а просто по двору-саду в пределах дворца. Солнце, шелест листвы, спокойствие и недолгое ощущение того, что государственные проблемы остались где-то там, ближе к заваленному бумагами кабинету.

Здесь же было ощущение свободы и… не столь часто встречаемая Лукрецией в последние дни Хуана, жена Чезаре. На сей раз она сидела в небольшой беседке, казалось, глубоко погрузившаяся в своё вышивание. Рядом с ней были лишь две прибывшие в числе свиты из Испании женщины. Немного, учитывая то, что раньше испанку сопровождало куда большее число даже в пределах дворцов, не говоря уж о ситуации, когда она оказывалась вне оных. Влияние Чезаре, недолюбливавшего излишнюю пышность и сложность. Сама то Лукреция уже давненько ловила себя на мысли, что сильно изменилась в сравнении с собой же, но даже год назад, не говоря уж о больших сроках. И изменения продолжались, пусть и не с такой скоростью, становясь менее заметными внешне, но уходящими совсем уж в глубину её души. А значит и Хуане от этого не уйти. Только вот изменения будут другими, это сестра короля Италии понимала изначально. Разные люди и меняются по разному.

— Здравствуй, Хуана, — вымолвила Лукреция, подойдя к беседке, а попутно одним лишь жестом словно бы вымела оттуда обеих дам свиты королевы. — При такой хорошей погоде я не удивлена, что и ты решила побыть вне дворца. И снова с вышивкой…

— Лукреция, — мило, этак по домашнему улыбнулась испанка. — Я рада тебя видеть. Жаль, что ты всегда в делах. Прямо как моя мать, которая тоже всегда занималась тем, что не было полностью женским делом. Государство, войны, казна, церковь… Я думала, что это что-то особенное, а прибыла сюда, в Рим, и оказалось, здесь то же самое. Ты, герцогиня Миланская, советница моего мужа Бьянка… Вы все напоминаете мне о том, что было привычно дома.

— Это ведь хорошо? — уточнила Лукреция, устраиваясь неподалёку от отложившей вышивку Хуаны.

— Наверное. Только я всё ещё сильно скучаю по отцу с матерью, сестрам, брату.

— Война. Зато как только она закончится, ты сможешь их навестить. Брат всегда держит данные им обещания.

Я знаю. Держит.

Опять улыбка, на сей раз какая-то мечтательная. Лукреция не знала, что там Чезаре пообещал своей супруге и в каком количестве, но понимала, что сказанное будет воплощено в жизнь, причём в озвученные сроки. Если же что задержится или не сложится, то исключительно по очень веским, не зависящим от воли человека причинам.

Вообще же Лукреция нормально приняли жену своего брата, чего немало помог её характер. Хуана подстраивалась под окружение, желая лишь одного — чувствовать себя любимой, защищённой, а в ответ готова была на многое. В чём-то идеальная супруга, и дочь понтифика не сомневалась, что её брат это понимает и использует. В хорошем смысле этого слова, пусть даже брак и был организован не по любви, а для соединения родов Борджиа и Трастамара.

— Сложно мне, — неожиданно для себя призналась Лукреция собеседнице. — Раньше, когда брат и отец меня учили, шаг за шагом подпуская к делам государства, было легче. Они делали всё так, чтобы я хотела больше поручений, больше дел, прикоснуться к новым тайнам. А сейчас обрушилось всё то, чем занимался брат. Резко, сразу… Отец помогает, но только так, чтобы я совсем не надорвалась. Говорит, что это тоже необходимый опыт, а я уже достаточно взрослая и обученная. И если хочу получить корону, как и мой брат — не Железную, другую, — поправилась Лукреция, знающая цену подобным тонкостям в разговоре вроде даже и с ближним кругом. — Подобное станет пусть и не постоянным, но случающимся.

— А зачем ты хочешь корону? Не через мужа, а собственную. Можно ведь жить спокойно, быть счастливой в браке, стать опорой мужу и воспитывать детей. Мы женщины, а не амазонки из древности. И я знаю, что Чезаре никогда не допустит, чтобы твоим мужем стал тот, кто тебе противен или безразличен. Он говорил про тот случай, про Сфорца.

— Мой брат, он такой, — взбодрилась Лукреция. — Нам обеим с ним повезло.

— Повезло, — отозвалась испанка, глядя на колышущиеся от лёгкого ветерка ветви деревьев. Только сейчас его нет, а мне остаётся лишь ждать, скучая за вышиванием, книгами и прогулками по Риму.

Видя, что Хуана говорит совершенно искренне, Лукреция на какое-то время призадумалась. Понимала, что скука, хоть дело и естественное, но в случае аж с самой итальянской королевой дело, как говорил Чезаре, «непродуктивное». Раз так, то стоило придумать, чем бы таким полезным и в то же время способным заинтересовать можно занять урождённую Трастамара? И кое-какие мысли уже появлялись.

— Хочешь я найду тебе занятие? И сама отвлечёшься, и Чезаре поможешь.

— Кончено хочу, — в глазах испанки, до этого подёрнутых пеленой тоски, появилась искра настоящего интереса. — Только я мало понимаю в делах государственных. Видела. Чем муж занимается, там всё очень сложно… как у матери. Я могу постараться, только боюсь не помочь, а навредить.

— Не навредишь! Чезаре у нас могучий король-воитель, интриган и гроза врагов Италии и Святого Престола. Не удивлюсь, если османы скоро начнут пугать им, словно каким-нибудь Роландом Неистовым! А ты словно воплощение добра и милосердия, способная одним взглядом напомнить о любви, добре и прочем.

— Я всего лишь…

— Такая, какая есть, и это хорошо, — припечатала Лукреция жену своего брата единственной фразой. — Тебе лишь нужно быть собой, а как обернуть это на пользу Чезаре, Италии и всем нам — это уж предоставь мне. Я заметила, что ты очень хорошо умеешь разговаривать с людьми, располагать их к себе. Мы, Борджиа, имеем не только врагов, но и друзей, и тех, которые ещё не решились стать нашими друзьями. В этом им требуется помочь, не только обещаниями, но и добрым словом. Тем самым, которое тебе будет даваться куда легче. Правдивые, искренние слова от самой королевы Италии. Понимаешь?

Не сразу, но постепенно Лукреции удалось растолковать Хуане то, чего она от неё хочет добиться. Никакого обмана, полное отсутствие лукавства. Просто во многих случаях Борджиа стали неразрывно связаны с умением напустить туман, если и не обманывая, как это делал Александр VI, то играя словами, сплетающимися в паутину, что очень любил сотворять его сын, король Италии. Да и сама Лукреция шла по стопам брата, учась софистике, яду в речах и умению вводить в заблуждение правдивыми словами. Именно поэтому на любых переговорах — неважно, с союзниками, нейтралами либо открытыми и тайными врагами — другая сторона искала не то что второе, а третье и четвёртое дно в каждой произнесённой фразе.

После подобного искренность и открытость Хуаны, вкупе с умением сразу располагать к себе даже незнакомых людей могли стать глотком свежего воздуха после насыщенного ядом интриг. Возникающего везде, где появлялся кто-либо из урождённых Борджиа и тех, кого они приближали к себе, делая похожими не телесно, но духовно. Вот в чём Лукреция сомневалась, так это в том, что Хуана способна стать пусть даже отдалённо подобной сама по себе. Слишком она… другая. Менять же свою супругу намеренно и насильно Чезаре точно не станет, уж своего брата девушка знала чуть ли не лучше всех остальных, может даже самого отца.

— Совсем скоро, почти на днях, сюда, в Рим, приедет Пьеро Медичи, герцог Флорентийский, — перешла Борджиа от общих слов к конкретному делу. — Нам нужна доля в его банке, но прежде, чем говорить о ней, хотелось бы ещё сильнее смягчить отношение Медичи к тем людям, которые пользуются услугами их банка. Порой они слишком суровы, видя лишь мгновенную выгоду и не смотря далеко вперёд. Чезаре удалось убедить Пьеро смягчить условия займов и простить долги тем, кто не смог бы их выплатить. Это было тогда, в канун коронации Медичи.

— Он выполнил обещание?

— Конечно же, — кривовато усмехнулась Лукреция. — Герцог Флорентийский понимает ценность слова, которое дают нам. Как и то, что случается с нарушившими оное. — Только этого недостаточно, требуется новое смягчение. Не прощение долгов, а их отсрочка. Войны… они ударили даже по тем, кто прямо в них не участвовал. И ещё ударят. Мы не хотим, чтобы Медичи понесли убытки. Но в то же время лучше убедить их немного обождать… и получить своё несколько позже. Пусть люди видят в теперь их, а потом и частично нашем банке не врага, а полезное средство.

— Я могу только напомнить герцогу о милосердии и о долге перед богом, который есть у каждого, но особенно у носящих корону, имеющих высшую власть земную.

— Этого я и хочу! Мягко, спокойно, как ты обычно и делаешь. Доводы от сердца твоим голосом. Доводы разума и политики — от меня и самого понтифика. И вот как это лучше всего будет сочетать…

Разумеется, Лукреция многое опускала. О многом специально умалчивала, не желая погружать Хуану в ту яму с сонмом пауков, змей и прочих тварей на дне, которая называется политикой. Это дело Чезаре, да и то сильно она сомневалась, что брат раскроет своей супруге все неприглядные тайны управления государством в ближайшие пару-тройку лет. Каждому своё, как говорили древние.

Время летело незаметно, но от действительно интересного времяпрепровождения — а к тому же ещё и полезного — Лукрецию Борджиа оторвал очень знакомый, с самого детства, голос:

— Отрадно видеть, что моя дочь и жена сына находят общее и столь увлечены обсуждением важных для всей Италии дел. Хуана, ты становишься всё более прекрасной. Я вижу, как повезло моему сыну найти себе столь верную и искренне заботящуюся о нём и о всей Италии супругу.

— Благодарю вас, Ваше Святейшество, — сразу заробела Хуана, никак не способная окончательно привыкнуть к тому, что сам понтифик не только наместник бога на земле, но ещё и отец её мужа. — Я могу что-нибудь сделать для вас?

— Увы, но да. Мне придётся ненадолго забрать отсюда Лукрецию. Нужна её помощь, чтобы разобраться в одном из документов. Но она довольно скоро вернётся и вы сможете продолжить и разговор, и отдых в этом райском саду.

Уж кого-кого, а Лукрецию слова отца в заблуждение ввести не могли. Борджиа обращали внимание не только и не столько на слова, сколько на ситуацию, интонации, движения тела, многие другие признаки. Только собирая всё в единую картину, можно было с уверенностью судить об истинном значении слов. Сейчас отец хотел поговорить с ней о чём-то действительно важном, а к тому же присутствие Хуаны при этом разговоре было нежелательным.

— Наши враги вновь напомнили о себе, — процедил Родриго Борджиа, как только они с дочерью отошли от беседки на достаточное расстояние. — Враги старые, но потому ещё более опасные.

— Французы или беглые кардиналы?

— Все вместе, дочь.

— Но ты сам этого ожидал, иначе не стал бы подыгрывать доминиканцам, утверждая Крамера как главу их ордена. Что то изменилось?

— Размах! — невольно повысил голос понтифик. — Во Франции у нас почти нет друзей, мало даже тех, кого мы обычно покупаем. Купленные же слишком мало знают. Но и узнанное ими настораживает.

— Крестовый поход защищает от удара в спину.

Родриго Борджиа, услышав эти слова, лишь невесело улыбнулся. Да, его дочь продолжала расти как политик, интриган и будущая правительница, но возраст, он давал о себе знать. Отсутствие опыта, оно проходит лишь со временем и хорошо, если получается учиться на чужих ошибках, а не на собственных. Сейчас Лукреция слишком сосредоточилась на одной части и почти упустила из виду часть другую, не столь очевидную, а потому более угрожающую в сложившейся ситуации. Потому он, как отец и один из наставников на жизненном пути, должен был преподать ученице очередной урок. Только сначала присесть на одну из в изобилии присутствующих в саду скамеек. Ноги… не в его возрасте слишком много и часто совершать пешие прогулки, да к тому же без трости. Той самой, которую он сегодня просто позабыл, успокоенный отсутствием боли в ноге.

— На итальянские земли больше не пойдут армии, Лукреция, — продолжил старший Борджиа, уже присев и тем самым частично успокоив ногу, точнее даже обе ноги. — Сначала из-за Крестового похода. Потом, если твой брат справится со всем, чего хочет добиться, побоятся возросшей силы Италии и наших союзников. С нами будут воевать иными средствами. Теми, против которых сложно защититься именно нам, Борджиа. Изменения радуют одних и приводят в ярость прочих. А Чезаре уже многое изменил и ещё больше изменить собирается. Следующие буллы, на необходимости которых он настаивает, касаются отмены целибата, запрета индульгенций и других вещей, которые уже давно считаются частью церкви.

— Знаю, он и мне говорил. Приводил убедительные доводы. Если мы этого не сделаем, то не сможем держать власть одновременно над телами и душами вассалов. Но папа, победа над османами даст нам такую славу, что, воспользовавшись ею, мы можем провести и не такие изменения. Вся Италия и не только поддержит победителей!

— Дело как раз в этом «не только», Лукреция. Кажется, нас решили опередить. Делла Ровере, король Людовик XII, доминиканцы, а особенно та часть Ордена Братьев-проповедников, которые являются инквизиторами. И желаемые ими изменения противоположны тем, которые планировали мы.

— Они немногое могут, — протянула Лукреция, пребывая в сомнениях относительно меры опасности давних врагов. — Кардиналы вне своих епархий и ты, понтифик, способный, пойди они открыто против твоей власти, уподобить их Савонароле, сделав изгоями в глазах многих.

Родриго Борджиа кивал в такт словам своей дочери, соглашаясь с её доводами. Только потом парировал, имея не то что аргументы, а скорее понимание ситуации. Как-никак, именно он вот уже несколько десятков лет варился в бурно клокочущем котле под названием «церковные дрязги».

— Германские земли. Там усилилась охота на ведьм. Та, разрешение на которую выдал мой предшественник своей буллой. Она до сих пор действует, хотя мы с твоим братом сделали всё, чтобы о ней забыли. Но инквизиторы… После германских даже Торквемада покажется мерилом вменяемости и здравого смысла! А теперь, когда создатели «Молота ведьм» генеральный магистр Ордена святого Доминика и его ближайший советник — нет ничего удивительного, что инквизиторы взялись за старое и не слышат исходящих из Рима сперва увещеваний, а затем и предупреждений о недопустимости подобных действий.

— Это плевок нам в лицо! — резко покрасневшая Лукреция даже вскочила со скамьи и заметалась взад-вперёд. — Если опять сотни «колдуний» сгорят на кострах, то, зная наше к этому отношение, власть в Риме и Перудже сочтут слабой, — дочь понтифика внезапно замерла и процедила. — Любую буллу можно отменить. Нет буллы, нет и оправдания действиям инквизиторов.

— Не отменить, а внести изменения. Новой буллой, дополняющей и при этом сильно меняющей прежнюю, — усмехнулся Родриго Борджиа. — Это выбьет у них землю из-под ног. Пусть заметаются, поняв, что отныне не смогут разжигать костры. И в германских землях нам будут многие благодарны. Там отцы-инквизиторы не везде герои. В некоторых городах их силой от толпы отбивали, чтобы не разорвали «святых отцов» в клочья прямо на площадях.

— Может и зря отбивали.

— Может и зря, — согласился Родриго со своей дочерью. — Только тогда тройная тиара была на голове Иннокентия VIII, не на моей.

— И новая-старая булла окажется…

— Вот такой она окажется, — достав скрученный в трубочку лист бумаги, понтифик передал его дочери. — Булла «О различии колдовства и науки», короткая, но выбивающая зажжённый факел из рук позабывших о своём истинном предназначении инквизиторов. Читай, Лукреция, ты поймешь всю силу этого документа.

Тут и просить не стоило. Борджиа почти сразу сорвала ленточку с листа бумаги, развернула оный и погрузилась в чтение. Внимательное, стремясь не упустить ни единого слова.

«С великой скорбью и не скрывая того, мы, Александр VI, викарий Христа, вынуждены признать, что усердие некоторых слуг церкви затмило им разум и принесло бедствия немалые на многие земли. Думая, что совершают деяния свои во благо католической веры, поступками своими подрывали крепость её, вызывая страх и смятение не только у великих грешников и еретиков, но и у добрых христиан.

Уже во время нашего понтификата из разных краёв, но земель Германии особенно, дошли вести о том, что многие из обвиняемых в колдовстве согласно булле предшественника нашего, Иннокентия VIII, «Summis desiderantes affectibus», не были виновны ни в каких деяниях против Господа и церкви нашей. Признания же их, вырванные под пыткой, есть ни что иное как слабость духа и боязнь боли великой, телом испытываемой. Только можно ли винить пытаемых без вины в недостаточной крепости душевной, не сравнимой с той, что проявляли мученики за веру? Нельзя, говорю я вам!

Также узнали мы, что многое, принимаемое некоторыми из инквизиторов за проявления колдовства, есть ни что иное, как результаты наук разных, в том числе и врачебной, и механики, и иных, которые перечислять тут нет необходимости. Виной же тому малая образованность тех, кто считает себя вправе выносить приговоры, не разумея в науках и считая выходящее за пределы собственного скудного разума колдовством. И это есть грех великой гордыни!

Поэтому властью, данной нам как викарию Христа, повелеваем! Со дня оглашения этой буллы и доведения её до всех городов и иных поселений, прекратить как вынесение приговоров по делам о колдовстве, как и применение любых пыток при дознании. Пытаемый зачастую сознаётся в чём угодно, лишь бы избавиться от боли, причиняемой умелыми палачами.

Обвинённых же в колдовстве разных видов приказываем после проведения начального дознания отправлять к нам, в Рим, чтобы их участь решалась людьми, сведущими в разных науках и не принимающих ученость великую за ведовство и иные грехи пред господом.

Отцам же инквизиторам, из числа выносивших приговоры и участвовавших в процессах о колдовстве необходимо также явиться в Рим по получению приказов за подписью канцелярии Святого Престола. Ибо верные слуги церкви донесли о том, что некоторые недостойные своего сана и звания инквизиторы использовали свою власть для удовлетворения низменных потребностей, о которых и говорить то грешно. Таковые будут после дознания поставлены перед особым трибуналом, который и решит их участь. Гораздо более виновен тот, кто совершал зло, прикрываясь своим саном и тем бед не только людям, но и самой вере множество причинивший.

Особенно мы повелеваем светским властям содействовать нашим посланцам, если некоторые из инквизиторов будут уклоняться от выполнения сей буллы. Уклоняющихся же разрешаю брать под стражу, после чего высылать в Рим закованными в цепи, как грешников великих, против Святого Престола и самого господа нашего пошедших, к еретикам их приравнивая. Духовных же лиц, помогающих таковым, к еретикам приравненным, скрыться, верным слугам Господа разрешается без всякого прекословия карать отлучением, запрещением в священнослужении, лишением таинств и другими еще более ужасными наказаниями. Никто не должен нарушать это наше послание или дерзновенно поступать противно ему. Буде же кто-либо попытается это сделать, то пусть знает, что он навлечет на себя гнев бога и наместника его на земле».

Закончив читать буллу, которой ещё только предстояло быть оглашённой и войти в историю как очередной символ понтификата Александра VI, Лукреция только и могла, что вымолвить:

— Это приговор для многих инквизиторов. Всем известно, как они искали «колдунов» и как заставляли признаваться в любом безумии.

— Потому часть, слабая духом, кинется ко мне в ноги, целуя пыль под сапогами, донося на других, более высокопоставленных. Нужные люди намекнут им о возможном прощении или очень мягком наказании… для особенно расторопных и разговорчивых.

— И любая попытка доминиканцев защитить своих покажется простым людям… поддержкой всем Орденом Братьев-проповедников всеобъемлющей охоты на ведьм, во время которой на костёр способен попасть кто угодно. Но это случится не везде. В иных землях даже германских, идеи отцов-инквизиторов имеют поддержку.

— Нельзя понравиться всем, видно, сами небеса посылают нам, Борджиа, очередное испытание. Остаётся лишь смягчить возможный удар, поэтому булла будет оглашена завтра, может через пару дней. Мы должны ударить по врагам первыми. Иначе пламя костров заглушит сказанные в Ватикане слова.

Утверждение Генриха Крамера как генерального магистра Ордена святого Доминика. Понимание того, что создатель «Молота ведьм» не сможет не приняться за старое. Одновременно расчёт на то, что получив столь явного союзника, на главу доминиканцев обратят внимание враги рода Борджиа… И ответный ход, что должен был нанести сильный ответный удар. Лукреция не могла не признавать талант собственного отца в плетении паутины интриг. А ещё надеялась на то, что всё пройдёт согласно задуманному. Дела веры, они, как не раз говаривал Чезаре, отличаются крайней непредсказуемостью.

Глава 8

Османская империя, Подгорица, конец июля 1495 года

Пришла пора попробовать на крепость османскую армию. Не отдельные их части — с гарнизоном Подгорицы и совсем уж малозначимыми отрядами турок мы уже «познакомились»а полноценную армию, к тому же считающуюся лучшей из того, что имелось в настоящий момент у османского султана Баязида II. Ой не зря это огромное войско прикатило сюда под знаменем самого великого визиря, Коджи Дамат Давуд-паши

Прикатило и замерло, словно бы не решаясь сделать последние шаги. Оно и понятно, ведь османские военачальники тоже не пренебрегали высылкой отрядов лёгкой конницы в дозор. Да, немалую часть таких отрядов выбили наши стрелки, получившие соответствующие приказы и должным образом обученные. Но всех уничтожить всё равно не получилось бы. Вот и стало известно как Давуд-паше, так и персонам помельче, что занятая нашим войском позиция пусть и вне крепости, но в то же время и вполне удобная, и обойти сложно. Нет, можно, спору нет, но кто сказал, что при подобном обходе мы будем тихо-мирно сидеть и непонятно чего ждать? Скорее совсем наоборот — атакуем в самый неудобный для турок момент времени. Для полноценного же глубокого обхода и выхода к Подгорице с иного направления требовалось немало времени. Да и то… Наша армия тоже к месту не привязана, а резервные места уже и разведаны и даже частично оборудованы, пусть и не так тщательно, как эта позиция. Обломись, Давуд-паша, куда ты ни кинь, а всюду клин. Наверняка копошившиеся в твоей голове мечты обрушиться на нас неготовых или же стоящих на плохой для обороняющегося войска позиции накрылись большим и звонким медным тазом. Ну или чем-то другим, более… органическим.

Битва должна была начаться. Не когда-нибудь, а именно сегодня. И даже без отсрочек на любого рода дипломатию. О да, великий визирь пытался было взвизгнуть что-то угрожающее через парламентёров, но тех, по моему ясному и чёткому приказу, даже слушать не стали, передав лишь одно, а именно слова: «Вы сюда пришли, вы здесь и умрёте. Единственная возможность спастись — бросить оружие и бежать, сверкая голыми задницами, прямо до Стамбула. Прибежав же, сидеть по тёмным норам и портить воздух, пощёлкивая зубами от страха. Почему? Потому что мы скоро дойдём и туда, заставив заплатить за свои и предков прегрешения тех, кто недостоин даже дышать воздухом тех древних и великих мест».

Унижение, пусть пока всего лишь словами. И не просто так, а после того, как османы уже вдоволь налюбовались на головы своих соплеменников-единоверцев, насаженные на пики, этакое своеобразное украшение ведущих к Подгорице дорог. После подобного удара по психике сложно игнорировать слова, сказанные в том же духе. И я сомневаюсь, что, будучи переданными Давуд-паше и его приближённым, они оставили их спокойными. Выведенные же из себя враги — дело полезное. Проверено… не только мной, но теми, кто был до и в веках грядущих. Тех, которые наступили где-то в другом «когда», но не факт, что случатся в этой временной линии.

Вот они, вражеские войска, вполне различимые в подзорную трубу и неспешно так приближающиеся. Пока неспешно, потому как, едва выйдут на заранее намеченные позиции, начнут действовать куда боле активно. И по шаблону, что не может не радовать. Османы, они вообще народец незатейливый, гениальных тактических ходов и даже импровизаций от них ожидать не приходится. Сперва наверняка состоится атака османской конницы, которая постарается смять авангард, после чего ударить по одной из трёх основных частей армии. Затем, в зависимости от успеха, подключат либо «кадровую» пехоту, в том числе янычар, либо сперва пустят иррегулярное «мясо». Ах да, могут конницей же устроить ложное отступление, заманивая под огонь своей артиллерии. Это они уже не раз проделывали, к примеру, в той же битве при Мохаче, когда в такой ловушке был уничтожен цвет венгерской рыцарской кавалерии. Не здесь, а пару десятков лет тому вперёд… читал в учебниках истории вроде. Мда, вот уж классическое «всё смешалось в доме Облонских». Известная тогда ещё история, стремительно меняющаяся после случившихся событий. Тут главное самому не начать путать события сразу двух временных линий. Ай, не того калибра проблема, справлюсь как-нибудь. Сейчас же первым делом надобно…

— Инженеры говорят, что оба воздушных шара готовы к подъёму. Ждут приказа

— Собственно… Пусть поднимают основной, — согласился я, после чего Бьянке достаточно было рыкнуть на одного из порученцев и тот понёсся куда-то вдаль. Дисциплина, ети её. — Для артиллеристов это наблюдение тоже полезным окажется.

— Тогда может сразу два поднять?

— Может и поднимем. Не зря же один тут, а другой ближе к правому флангу. Посмотрим, как дело пойдёт.

— Построение у нас, Чезаре… необычное. Пока это скрыто, но как только всё станет явным… Ты уверен в успехе?

— Вполне. Мы же уже проверяли это, пусть не в настоящем бою.

Учения. Те самые, которые естественны как в веках грядущих, так и в прошедших. Достаточно вспомнить те же римские легионы, в которых новички — а порой и не только они — натаскивались в тренировочных боях до такой степени, что, оказываясь в реальном бою, не видели ничего удивительного. Ну, помимо неготовности многих первый раз пролить кровь… Впрочем, это уже другой нюанс. Важным было наличие тех самых учений для нашей, итальянской армии. В том числе и тех, которые опирались на штурм полевых укреплений и их защиту.

Редуты и люнеты, возведённые быстро и по возможности незаметно — вот что должно было стать неожиданным и очень печальным «подарком» для наступающей османской армии. Скрытые до поры текущим построением — как авангард, так и центр с «крыльями» сейчас были выдвинуты вперёд, прикрывая возведённые дерево-земляные укрепления — заранее подготовленные козыри должны были открыться вскоре после начала. Ведь что за приказ получили командующие центром и обеими «крыльями» армии? Правильно, сразу же после завязки боя в авангарде начать отступление на подготовленные позиции, тем самым выдвигая на передний план обильно «украшенные» артиллерией укрепления. Хорошей такой артиллерией, не чета османской, да к тому же у одного из видов боеприпасов, а именно бомб, была модернизированная начинка. Пироксилиновая, ага, позволяющая усилить разрыв и одновременно повысить эффективность поражающих элементов. Благодать, да и только!

— Ты думаешь, они не отступят, увидев перед собой укрепления? — скептически хмыкнула Бьянка, не отрывая взгляда — усиленного подзорной трубой, само собой разумеется — от занимающих позиции османских войск. — Я бы поостереглась. И неожиданные препятствия, и во-он тот шар, что поднимается в небо, наверняка пугая одним своим видом.

— Это османы, у них свои представления. Если армию привёл сюда великий визирь, то это означает одно — Баязид II действительно опасается серьёзных последствий. Я почти уверен, что Давуд-паша получил чёткий и однозначный приказ во что бы то ни стало выбить нас из Подгорицы и самое меньшее оттеснить обратно в пределы Зеты. На потери что султану, что визирю плевать. Иначе враги султана почувствуют слабость сидящего на троне, а это в Османской империи почти смертный приговор. Тайный, конечно, но есть ли для самого Баязида II разница? Смерти в Стамбуле, разгром флота, наши войска в Зете и Дубровнике, быстрое падение Подгорицы… Если ещё и на суше собранная султаном орда потерпит поражение, то это станет жирной кляксой. Поболее тех, что уже случились.

— Растёртый в пыль алмаз в кубке от одного из сыновей или руками их матерей… одной из?

— Османские нравы, — усмехнулся я, разводя руками. — Гарем, множество жен, ещё больше детей и всё друг друга люто ненавидят, зная, что обычно остаётся лишь один, как только прежний султан умрёт.

— Оттого и стремятся не дожидаться смерти отца, а действовать раньше, упреждая соперников. Так нам это лишь на руку! Сколько взрослых сыновей у султана, вроде бы восемь?

— Семь, а восьмому лет одиннадцать или около того, — уточнил я. — Саму же суть ты верно уловила. У всех сыновей разные матери и каждая обладает определённым влиянием в Стамбуле. Детки же… почти все назначены папашей правителями очень важных и доходных имперских земель, то есть тоже и казна, и верные лично им воины. Почуют слабость отцовскую — начнут рвать либо его, либо друг друга. А может даже одновременно. Османы же!

— Шар в небе. Ты только посмотри на это.

Мда, посмотреть и впрямь стоило. Ладно ещё наши, итальянские войска. Многие видели, остальные знали об очередной новинке, введённой в войска любящим что-то этакое удумать королём. Зато другие части союзного войска были, как бы это сказать, нехило ошарашены. И это несмотря на то, что командиры однозначно довели до сведения солдат, что в небе будет нечто особенное, но не имеющее никакого отношения к «богомерзкому и греховному колдовству». Если столь яркая реакция у своих, заранее предупреждённых, то османы наверняка «открыли фабрику по производству кирпичей в промышленных масштабах».

Не критично. Пусть османы поимеют толику мокрых штанов и поболее паники в рядах — атаку их это всё едино не остановит. Наш авангард, которым вызвался командовать желающий посильнее выделиться подвигами воинскими Фредо Гриццони — бывший лейтенант кондотты Винченцо Раталли — вот кому придётся несладко при любых раскладах. Орудия укреплений — редутов и люнетов, пусть пока не получивших конкретно этих наименований — будут до поры молчать, оставаясь неприятным для османов сюрпризом. Центр и оба «крыла» попятятся, делая привычное для того времени построение чем-то совершенно иным и оставляя авангарду незавидную участь медленно таять под атаками османов. Потери будут… немалые и это я ещё мягко выражаюсь. Терции там или нет, а отбиваться от наскоков османской конницы придётся со всей отдачей, с чётким пониманием того, что тут любая ошибка и всё, могила ждёт.

— Может в авангард стоило половину наших, а половину испанцев де Кордовы? Своих терять опасно.

— Испанцы не до конца освоили искусство использования терции, увы. И стальные щиты-павезы не используют. Дорогие они, понимаешь ли! А то, что потери с ними и без них значительно разнятся, так это уже не так важно. Крохоборы!

— Спокойнее, Чезаре, — сжала мою руку чуть повыше локтя подруга. — Сейчас не время.

— Понимаю. Просто иногда такое зло берёт, аж сил нет. Авангард же… Он должен продержаться подольше, а значит там необходимо иметь тех солдат, что смогут сотворить подобное маленькое чудо. Испанцы у нас в изобилии в центре и крыльях войска. В стороне остаться не получится, будут драться наравне с нашими войсками. О, скоро начнётся.

Наличие такой штуки как подзорные трубы, да к тому же совмещённое с подходящим холмом для расположения «ставки командования», позволяло руководить сражением и с безопасного расстояния, и наблюдая за общей картиной. Дальнобойность нынешней артиллерии — по большому то счёту, находящейся если и не в пелёнках, то делающей первые осторожные шаги — не позволяла учинить массированный обстрел, да и о прицельных одиночных выстрелах речи не шло. Осторожность? Да. Слишком хорошо я помнил из истории, что творилось в тех случаях, когда нити управления сражением в целом были потеряны из-за случайной или намеренной ликвидации командования.

— И всё же они донельзя предсказуемы, — процедил я, наблюдая за тем, как не то сам Давуд-паша, не то кто-то из его подчинённых стронул с места кавалерию, явно рассчитывая на то, что выдвинутый вперёд авангард из трёх терций будет быстро смят, тем самым подняв боевой дух османских войск и опустив, соответственно, нашу мораль.

— А это не тяжёлая кавалерия, — усмехнулась Бьянка, глазастостью меня несколько превосходящая. — Нет… оба вида. Лёгкая будет кружить вокруг, отвлекать, обстреливать из луков. Тяжелая сначала остановится, затем, снова взяв разгон, ударит с нужной стороны. Они так думают.

— Хорошо, когда враг думает в нужном тебе направлении. Значит, у Гриццони будет несколько больше времени, чем мы думали. Может даже успеет оттянуться назад до того, как начнёт нести действительно значимые потери.

Мы пока могли лишь смотреть и выжидать. Даже основная часть войск пока не отходила, дабы не вызывать у осман подозрения раньше времени. Ну с чего бы им отходить, если даже авангарду особой угрозы нет? Обычная начальная стычка передовых подразделений, только и всего.

Та-ак, уже не совсем обычная. Пока терции авангарда меткими и не очень выстрелами отстреливали кружащую вокруг и пытающуюся показать удаль конницу, в дело готова была вступить не только тяжёлая османская кавалерия, но и пехотные части. Не янычары, но и не иррегулярная шваль. Кажется, стало понятнее. Сперва таранный удар конницей, а потом и пехота подключится. С какой интенсивностью и какого направления — это станет ясно аккурат после того самого удара, в зависимости от результатов оного. Не столь и глупо, для османских полководцев даже достойно. Хотят откусить от нашего и так не шибко большого войска первый кусок, прожевать, а затем, возможно даже после перерыва, продолжить атаку. Наступательного порыва уже с нашей стороны особенно не опасаются, разумно сравнив свою численность и численность противника. Более чем двукратное превосходство, знаете ли, его так просто с доски не сбросить. Ну да мы простоту не жалуем, потому сбросим сложным манером. Есть такие методики!

Тот самый удар тяжёлой кавалерии. Мда, османы если и слышали о терциях, то так и не удосужились своими прикрытыми чалмами и тюрбанами головами понять суть этого построения. Оно же не в последнюю очередь против кавалерийского наскока и было заточено. Хорошо! Всегда радовала опрометчивость врага, особенно во время важных сражений. В сравнении с теми же французами… проще османские полководцы, куда более предсказуемы.

Стальные щиты, пики, стрельба над головами опустившихся на колено щитовиков и пикинёров. Не удалось османам решительным броском проломить терцию. Только вот жертвы среди наших были и не так уж мало. Воспользовавшись тем, что ведущие стрельбу аркебузиры и сами приоткрылись, османы засыпали их стрелами. А от них, если с близкого расстояния, не всякая броня спасает, особенно если наконечники правильно подобраны. Твою же мать! И пехота подключилась, перейдя если не на бег во весь опор, то на очень бодренькую рысь. Строй при этом раскладе, скажем так, был весьма условным, но вот наступательный порыв присутствовал, не успели его ещё должным образом охладить.

— Отступление.

Достаточно было одного слова, и вот уже громкие, пронзительные звуки сигнальных труб поплыли над полем боя, заодно дублированные сигнальными же флагами. Их значение все командирам высокого уровня известно, не перепутают, особенно сам Фредо Гриццони.

Попятились. Сперва терции авангарда, а затем и основная масса наших войск. Был тут определённый риск, чего уж. Не шибко большой, грозящий не прекращением битвы именно здесь, а скорее оперативно-тактической паузой. Если в османские головы таки да придёт мысль о подозрительности такого вот отступления. Но нет… куда там! Отступают, значит боятся. Или, на крайний случай, остерегаются. Вот и продолжали давить на авангард, стремясь взять его сперва в колечко, а затем и уничтожить. Только терциям то на окружение пофиг, даже если оное и состоялось, нет у них уязвимого тыла. Они со всех сторон защищены, а уж когда сливаются из трёх обычных в одно большое построение, так и тем паче. Именно это Гриццони и сделал. Теперь ощетинившийся пиками, отгородившийся сталью щитов и грохочущий выстрелами из аркебуз строй отползал туда, где должен был оказаться — под прикрытие установленных на редутах батарей, кои ещё не сказали своего громкого и веского слова в этой битве.

Неужели Давуд-паша не видит флаги и не понимает происходящего? — спросила Бьянка не столько у меня, сколько у «окружающего мира». — Итальянский красный бык, крест Ордена Храма, испанский флаг и личное знамя де Кордовы, вице-короля Неаполя. Медичи, Сфорца и госпитальеры после этого уже не так впечатляют, но всё равно. Или он не понимает, что после французов его войско не станет для нас чем-то особенным? И это как бы отступление… Чтобы в него поверить, надо быть не очень умным для военачальника.

— Нужно будет после сражения устроить тебе и не только беседу с теми их полководцами, кто попадётся. Лучше, конечно, если найдутся поважнее. Но… не суть. Пусть расскажут о том, какие мысли бродили в их головах до начала и на первых стадиях сегодняшнего сражения. Клянусь, ты узнаешь много интересного о наших врагах. Даже жалею, что не озаботился чем-то подобным раньше. О, вот и изменения на поле боя подоспели!

— Где? — вскинулась Бьянка, хватаясь за подзорку. — Уже вижу… Наши дошли до укреплений и сейчас обопрутся на них. Совсем немного и Циммер начнёт стрельбу.

Ещё как начнёт, тут и сомневаться не приходилось. Пауль фон Циммер как был при артиллерии, так там и остался. Уже заработавший себе имя и репутацию во время войны с Францией, сейчас он нарабатывал «баллы» для того, чтобы взлететь повыше в только-только выстраивающейся иерархии итальянского королевства. Знал педантичный немец, что никакие действия не будут забыты, как успешные, так и наоборот. Вот и ждал момента, когда теснимый и избиваемый османами авангард Гриццони вытянет османов, кружащихся рядом, на заранее пристрелянные позиции. Тогда и промахов почти не будет, да и потери турок окажутся не в пример больше.

Твою дивизию! Даже видя полевые укрепления, пусть и построенные из говна и… ладно, из земли и дерева в должных пропорциях и сочетаниях, османские командиры ни шиша не притормозили. Хотя увидели, зуб даю, иначе не стали бы мало-мало перегруппировываться. Не для отступления, для нанесения удара. Пехотой в основном, ведь конница при подобном раскладе резко теряла в эффективности.

Залп. Не всеми батареями сразу, только частью. Уже привычный густой дым, заволакивающий позиции. Только вот для наблюдателя в корзине воздушного шара это не играло никакой роли. Он сверху видел результаты, а потому мог при необходимости вносить коррективы и передавать их вниз. Не надрывая глотку и уж точно не при помощи отсутствующих в этом времени средств связи, а банальными сигнальными флажками и, при нужде, сбрасываемыми вниз записками, вложенными внутрь окрашенных в яркие цвета упаковок. Всё было продумано заранее, иначе никак.

Второй залп, третий… И заметно поубавилось число тех османов, что так досаждали терциям авангарда, от которых если две трети осталось — уже чудо. Скорее, как я полагаю, несколько больше половины. Зато эта искупительная жертва принесла реальную пользу — прицельно положенные мальчиками фон Циммера начинённые пироксилином бомбы внесли нехилое опустошение в ряды противника, да и энтузиазма заметно поубавили.

Поубавили лишь одной части армады Давуд-паши, а не всем сразу. Видя, как попавшие под разрывы бомб и ещё до этого почувствовавшие крепость строя терций и меткость аркебузного огня всадники и пехота частью отступают, а большей частью открыто улепётывают, великий визирь Баязида II сделал то, что и привыкли делать в таких случаях султанские командующие — бросил в атаку одновременно конницу и элиту войска, то бишь янычар. Конница, понятное дело, попёрла не на наши укрепления, а в обход, чтобы ударить с флангов. Зато пехота… Те отряды, которые уже были брошены в атаку, теперь подпирались с тыла ортами янычар. Тут уж или вперёд или свои же зарежут-расстреляют. Янычары, как к ним не относись, умели не только воевать сами, но и мотивировать других. Жёстко мотивировать, банально убивая бегущих, тем самым пресекая любые проявления трусости. Их боялись не только враги, но и другие части собственной армии.

— Ах как хорошо мчатся османские кони, — процедил я. — Быстро, уверенно, рассчитывая на успех. И совсем забыли про осторожность, про то, что мы не собираемся воевать по правилам с теми, кто этих самых правил сроду не соблюдал. Вот ещё немного, самую малость…

Есть контакт! Чего с чем? Точнее уж кого с чем, а именно коней и «чеснока», что был в изобилии высеян поблизости от позиций нашей армии как по фронту, так и по флангам. Особенно на удобных для вражеской конницы направлениях. Вот в «посадки» османы и влетели с разгона. А там… всё как и полагается: шум от падения коней и всадников. Жалобные крики поломавшейся живности, чуть более осмысленные вопли покалечившихся при падении, придавленных и потоптанных взбесившимися от боли скакунами турок. Красота! Заодно и сигнал к активным действиям для наших правого и левого «крыльев» под командованием Раталли и д’Обюссона. Последнего, к слову сказать, контролировал Паскуале Калоджеро, готовый, в случае чего, убеждениями или силой, но отменить опасные в перспективе приказы лидера госпитальеров. Но пока вроде бы всё шло как надо.

Прицельный огонь аркебузиров и некоторой части орудий в образовавшуюся кучу малу, затем смещение нескольких терций с правого и левого флангов в сторону постигшей османскую конницу катастрофы и… Оставшиеся в седле, не изведавшие силу «чеснока», медленно, осторожно, продолжая терять своих, выбиваемых выстрелами из седёл, пытались выпутаться из той ловушки, в которой оказались. Они мечтали лишь об одном — бегстве как можно дальше отсюда, уже и в мимолётных мыслях не рассчитывая добраться до воинов-крестоносцев.

Выброшенная на стол козырная для османов карта кавалерийской атаки были побита. Оставалось отправить в отбой ещё один козырь, на сей раз куда более весомый, играющий и при конкретном раскладе — атаку янычар. Атаку, направленную по большей части на наш центр. Флангам если и должно было перепасть, то так, в аптекарской дозировке. Лишь для того, чтобы мы не ослабили их за ради помощи центральной части армии под командованием Гонсалво де Кордовы и Мигеля Корельи. Именно им сейчас предстояло испытать вплотную янычарскую ярость.

— Пусть разобьют свои и так укреплённые ежедневными намазами лбы о редуты, — с нескрываемой злостью прошипел я, глядя на то, как авангард Гриццони, уже почти выпутавшийся из обвалившийся на него плановых бедствий, начинает постепенно втягиваться в оставленные между редутами-люнетами проходы. — Только бы парни Циммера не снижали темп стрельбы! Иначе…

— В крови утонут, но нас не повалят, — ответила Бьянка, не спускавшая взгляда в накатывающейся на укрепления османской волны. — Мигель знает, как действовать. В любой ситуации.

— Потери, Бьянка, я сейчас о потерях! Если они будут слишком большими, нам придётся удовольствоваться частью желаемого. Не хотелось бы. Османская империя очень большая, а нас… немного.

— Ты же хотел использовать сербов?

— И использую! Только они должны привыкнуть к нашей силе, а не ощутить себя сильнее. Первые несколько лет это будет особенно важно, а уж потом… всё изменится. Сами сербы тоже, в лучшую для себя и нас сторону.

Хорошо зная Бьянку, я уверенно мог сказать, что сейчас она будет воспринимать сказанное и «переваривать» согласно каким-то собственным представлениям. Сам же я с удовлетворением наблюдал за тем, как первая волна османской пехоты была буквально сметена цепными ядрами и картечью. Те же, кого не зацепил залп орудий, достреливались аркебузирами. Кровь, стоны напрочь отказавший разум, уступивший место дочери бога Пана… Всё, как и следовало ожидать в данной ситуации. Проблема не в первой волне, а в тех, кто двигался за ними. Янычарским орта было плевать на смерть, они истово верили, что попадут в объятья вечно девственных гурий и обретут прочие блага, обещаниями которыми их разум прочно промыли муллы и прочие дервиши-бекташи. Религиозный фанатизм, промывка мозгов с детства на высоком для этого времени уровне, профессионализм воина плюс исходный материал высокого качества. Получаем не дающее осечек оружие империи, раз за радом доказывающее свою эффективность. Собственно, оно в известной мне истории и продолжало быть таковым… до того момента, как исчез фундамент — кровь, сменившаяся жидкой водицей из совершенно иных источников.

Орта пёрли вперёд прямо под музыку своих духовых оркестров. Да… какофония, как по мне, та ещё, но на самих янычар она оказывала чуть ли не дополнительное гипнотическое действие, помогая полностью отрешаться от всего, помимо битвы.

Это уже не столько разбивающаяся о прибрежные скалы волна, сколько нашествие саранчи. Той самой, которой плевать на всё, у которой только стремление сгрызть своими хитиновыми жвалами всё на своём пути. Цепные ядра, картечь, аркебузные пули, легко пробивающие те не самые толстые варианты брони, которые носили янычары за ради большей подвижности… они вырывали, развеивали из этой волны отдельные частицы, но оставшиеся словно заново смыкались, восстанавливали общую целостность. Психическая атака. Это вполне можно было обозвать именно так, если бы вообще было нечто подобное.

Не на тех наткнулись! У наших парней — прежде всего именно итальянцев, воюющих под знамёнами Борджиа и Ордена Храма — была собственная идеологическая накачка, а также за них играл факт, что никто не был «чистым», все уже успели и убить как минимум одного врага, и посмотреть прямо в глаза своей возможной смерти. Подобный опыт прочищает разум, даёт нехилый иммунитет от различных методик запугивания. Уж точно не видами трупов пугать, да и надвигающаяся вроде как угроза смерти вызывала не желание развернуться и бежать, а стремление поскорее перебить источники угрозы. Вот они, преимущества родом из грядущего, тех, куда более хитрых и совершенных методов тренировки разума.

А янычары приближались. Несли потери, обливались кровью, но сокращали дистанцию. И вот уже ударились о стены укреплений. Слабенькие стены, которые вполне можно было преодолеть. Поправка! Орта нуждались в их преодолении хотя бы для того, чтобы заткнуть огонь из орудий, наносящих их янычарской братии немалый урон. Устранив же угрозу со стороны артиллерии, перейти наконец к тому, чего добивались изначально — к бою на близкой дистанции, по возможности вне крупных построений. Бою в тех условиях, в которых именно они могли выложить на стол все имеющиеся козыри.

Обойдётесь! Птица обломинго да махнёт на вас розовым хвостом и уронит то, что обычно из-под этого самого хвоста вываливается. Центральный редут, этакий опорный узел, который сперва обложили янычары, а потом, теряя множество своих, хлынули внутрь, не был столь уж важным. Выбита большая часть защитников? Печально, но некоторые сумели отойти, вовсе не собираясь держаться до последнего там, где это делать не было крайней необходимости. Замолчали орудия этого редута и некоторые соседние? Плевать! Самим пушкам ничего не сделается. Даже чтобы развернуть их и попытаться выстрелить в нашу сторону янычарам потребовалось бы какое-то время, уж не говоря о том, что в этом историческом промежутке бытия мало кто из простой, пусть и элитной, османской пехоты, вообще понимал, как обращаться с орудиями.

Мог быть реально опасен прорыв вглубь, рассечение центра на две реально разделённые части. Однако такой расклад был изначально предусмотрен. Ставить исключительно на то, что противник будет сдержан наспех возведёнными полевыми укреплениями… Я не оптимист-идеалист, чтобы безоговорочно верить в подобные расклады. Перестраховка и здоровая паранойя наше всё!

Отсюда и готовность устроить «карман» на любом участке обороны. Что это есть такое? Справа и слева от прорыва почти мгновенно формировался прикрытый щитами и ощетинившейся сталью строй бойцов, да и сам прорыв затыкался «пробкой» — сперва временной, а затем усиленной отрядом, выделенным из резерва. Именно к такому варианту в войсках были готовы заранее, а значит знали, что и как следует делать. Вот и сделали, превратив вроде как наметившийся успех почти что в ловушку. Занявшие редут и хлынувшие было вперёд и в стороны волны янычар столкнулись с очередной преградой, ударившись о которую, откатились обратно, к редуту. А заминка на этой стадии боя в их положении была весьма опасной. На других то участках атаки особых успехов у османов не было.

Значит что? Правильно, очередное подкрепление, брошенное во вроде как наметившийся прорыв. Естественный ход, разумный ход… ожидаемый и нами в такой ситуации.

Навесная стрельба. Та самая, к которой османы ещё явно не привыкли, не поняли всей её продуктивности в подобных ситуациях. Вот и сейчас часть орудий справа и слева от захваченного редута, перенацеленные, изрыгнули начинённые пироксилином бомбы аккурат внутрь захваченного укрепления. А по тем янычарам и не только кто находился не внутри, а снаружи, били залп за залпом аркебузиры.

Мясорубка! Я видел, как новые и новые части османской армии подтягивались к месту «прорыва» в надежде развить успех, втягивались внутрь в эту «воронку», а затем перемалывались сконцентрированным огнём орудий и прочими средствами уничтожения противника.

Была ли игра исключительно «в одни ворота»? Вовсе нет. Элита на то и элита, чтобы на деле показывать своё мастерство. Вот и янычарские орта изо всех сил пытались выполнить полученный от командования приказ: прорваться, разорвать центр нашего войска на две части, добраться до соседних укреплений, тем самым вырвав таки стремительно ускользающую от империи победу в этой битве. Построение наших войск то и дело ухитрялись пробить, оттеснить на какое-то время. Потери… всё увеличивались. Испанские части страдали несколько больше уже потому, что они так и не приняли как часть брони те самые стальные щиты-павезы — пусть громоздкие, тяжелые, но столь хорошо защищающие строй от клинков, стрел, а порой и пуль из аркебуз. Неудобные они, понимаешь! Да, неудобные. Более того, щитоносец по факту исключался из активного боя, занимаясь исключительно защитой себя любимого и других. Но в этом то и был главный смысл — предельно сократить потери «высококачественного материала», потому как для воспитания и последующей огранки действительно хорошего бойца нужно ой как много времени. Впрочем… у каждого свои тараканы в голове, а я в испанские дела лезть сверх необходимого не подписывался.

— Они втянулись. Совсем, — констатировала очевидный факт Бьянка. — Но скоро могут и одуматься, подать сигнал янычарам отступить.

— Тогда пора захлопнуть ловушку. Левому и правому «крыльям» — движение вперёд. Батареям — усилить стрельбу, бомб не жалеть. Резерв… к Раталли. Правый фланг кажется более перспективным, да и Винченцо посильнее Калоджеро и тем паче д’Обюссона. Сумеет правильно распорядиться.

— Конница?

— Побережём для преследования. Да и «чеснок» этот, всюду разбросанный. Не хочется, чтобы в пылу сражения кто-то из наших на собственных ловушках оказался. Лучше обождём.

Совмещённая, звуковая и посредством флагов, сигнализация в очередной раз доказала свою состоятельность. Получив приказ, зашевелился резерв, да и оба «крыла» оживились. Под прикрытием корректируемой стрельбы батарей они, сперва медленно, а затем набирая скорость, двинулись вперёд, отжимая османские части. Те, явно привыкнув, что «неверные» удобно устроились в обороне, да ещё под прикрытием полевых укреплений, сперва совсем опешили. Что и стало очередной их ошибкой.

Численное преимущество? О да, оно всё ещё сохранялось, но было куда менее заметным. Попавшая в ловушку и немалой частью истреблённая конница. Опасения использовать уцелевших, ведь что великий визирь, что остальные османские полководцы просто не знали, где ещё могут оказаться «чесночные поля». Притяжение большей части янычар и просто хорошей пехоты в центр, к предполагаемому и вроде как вот-вот готовому окончательно состояться «прорыву». В результате… Ну да. Давуд-паша был вынужден использовать немалое число иррегуляров, вспомогательных войск на тех самых флангах. Спорное такое решение, оказавшееся ахиллесовой пятой. Той самой, которую мы сейчас и намеревались поразить. Только не «отравленной стрелой», а топором палача, грубым и прорубающим даже самые прочные кости.

Покатилось. Довольно распространённая ошибка — стянуть все действительно хорошие части на один участок, оставив другие под присмотр заметно уступающих войск — и на сей раз себя показала. Вспомогательные, набранные Давуд-пашой «с бору по сосенке», не бог весть как хорошо вооружённые и слабо обученные отряды не выдержали сперва разрывающихся в их строю бомб, затем ливня пуль, а напоследок ещё столкновения в ближнем бою, когда пикинёры, прикрываемые щитоносцами, проверили пробивную силу своего оружия на османском мясе.

Успешно проверили! Османы даже не отступили, а реально побежали сразу на обоих флангах. Что д’Обюссон, что Раталли — последний и вовсе при поддержке резерва — выполняли уже заранее известный им замысел — одновременно отталкивали непосредственных противников и замыкали «мешок» вокруг войск великого визиря, задействованных в атаке на наш центр.

Видел ли это сам Давуш-паша? Не сразу, но до него — или кого-то из подчинённых, тут я пока ничего не мог сказать — дошла вся опасность ситуации. Только вот понимание ситуации и действия, направленные на выпутывание из большой и глубокой жопы — явления, скажем так, несколько разного порядка. Османская орда была отнюдь не столь хорошо управляемой, как того хотелось бы самим османам даже в лучшие моменты времени. Сейчас же, в самый разгар битвы, от и так не самой лучшей системы управления оставались лишь жалкие огрызки. Единственным шансом хоть как-то достучаться до янычарских чорбаджи — этих полковых командиров, то бишь командиров орта — было отправить курьеров с посланиями. Но во всей этой неразберихе, сумятице, к тому же при имеющемся у наших солдат приказе по возможности выбивать всех, кто хоть немного похож на «средство передачи приказов командования»… Может никто не добрался, может добрались, но чорбаджи банально не успели или не захотели реагировать. Янычары, они были весьма своеобразными, не всегда исполняя приказы, исходящие от тех, кто не относился к их своего рода касте.

Итог, как говорится, налицо. Промедление в подобных ситуациях в прямом смысле смерти подобно. Их смерти… смертям. Часть терций, выделившиеся из «крыльев, сменили направление движения, замыкая «мешок», внутри которого оказалась не одна тысяча янычар и простой османской пехоты. Теперь, чтобы только попытаться выбраться, им потребуется сперва перестроиться, а уж затем вновь нанести удар. Им, уже вымотанным, по практически свежим войскам воинов-крестоносцев. Если это нельзя назвать термином «амбец», то я не знаю, что тогда можно. И орудия не переставали грохотать, тратя почти всё, что у них было. Ну, помимо картечи и цепных ядер, сейчас не те были условия, чтобы их применять.

Агония — короткая и страшная, вот что творилось с запертыми в ловушке янычарами. О, эти вояки не собирались сдаваться, раз за разом пытаясь пробить себе коридор для отступления. Более того, на четвёртый раз это им удалось, только вот вырвавшихся было если и больше полного орта, то ненамного. Остальные? Убиты или ранены столь тяжело, что просто не могли сражаться. Что до иных османских частей… Эти, в основе своей, оказавшись в окружении, бросали оружие и падали ниц вымаливая жизнь. Типично, проверено в веках и неудивительно. Что ж, может кое-кому и впрямь удастся выжить… предварительно послужив «тестовым материалом» для итальянских новобранцев. «Материал» для подобного всегда необходим, избытка в принципе не наблюдалось.

А что та, другая часть армады великого визиря? Она драпала, бросив огромный обоз, артиллерию… да всё, помимо походной казны и хлама собственно Давуд-паши. Этот пройдоха вовсе не собирался лишаться собственного шатра, наложниц, мальчиков-евнухов и прочего. Вот сейчас я реально жалел о малом числе конницы в нашем войске! Но та, которая всё ж имелась, вся была послана следом с однозначным приказом. Каким именно? Не ввязываться в серьёзные бои, а просто уничтожать как можно больше отставших, малые отряды, пытаться внести ещё большую панику в отряды крупные, вынуждая разделяться на куски и вот только в этом случае обрушиваться на противника, не способного толком противостоять.

И никаких попыток взять побольше пленных, никакого отвлечения на возможные трофеи! Первые были не столь важны, вторых и без того хватало. А вот как можно сильнее проредить воинскую силу империи — это было самой важной задачей. Когда слухи о действительных потерях дойдут как до самого Баязида II, так и до султанского двора… возможны различные варианты, даже те, которые совсем недавно показались бы откровенно безумными.

* * *

Время разбрасывать камни и время собирать их. Правда мы сейчас собирали не камни, но тела. Много тел, разных, ко все требовали прежде всего сортировки, а затем погребения. Каждому свой вид оного, само собой разумеется, потому как устраивать торжественные похороны дохлым туркам… Я ещё не выжил из ума, право слово. Для них большие ямы поглубже и закопать как следует, вот и всё. Впрочем, одно значимое исключение таки да присутствовало, этакий идеологический нюанс, который многое подчёркивал в самом нашем отношении к Османской империи и творящемуся внутри оной монструозной конструкции. Но это пока не подгорало, право слово.

Зато подгорало иное… Загруженные по уши работой врачи, носящиеся как угорелые группы, кому было поручено собирать трофеи и распределять их по таким типам как оружие, броня, лошади. Повозки, разные типы припасов и амуниции. Отдельно, конечно же, стояла артиллерия, которой применение всегда найдётся. Сперва в исходном виде, а затем многие орудия по любому пойдут в переплавку. Устаревшие, по итальянским то меркам! А вот порох был вообще как нельзя более кстати, слишком уж много его мы потратили. Так много, что на ещё одно подобное сражение просто не хватило бы, даже напряги мы все резервы. Проклятье! Вот и ещё одна головная боль, которую с наскока всё едино не решить.

Не решить? Или всё же реально? Внезапно «выстрелившее» воспоминание заставило меня цинично улыбнуться. Может это и не залежи чилийской селитры — до них ещё только предстояло добраться — но на первое время может хватить и этого, если, конечно, правильно подойти к задаче. Естественно, поручив решение оной надёжным людям, далёким от любой формы идиотизма.

— Много пленных, — с трудом цедил слова Раталли, то и дело сплёвывая кровь. — Все связанные, под охраной, убежать не смогут. Но их очень много.

Нарвался таки бывший кондотьер, получив от янычара рубящий удар по шлему. И пусть, благодари все высшие силы разом, что клинок не сумел как следует просечь «личину» закрытого шлема. Равно как и жёсткий приказ по войску избегать шлемов открытых, которые совершенно не заслуженно были довольно распространены чуть ли не повсеместно.

— Подгорица рядом, а там подвалов с подземельями хватает. Только следует разделить по ценности. Те, кто по османскому представлению хоть чего-то да стоит, станут средством для обмена… чуть позже.

— На кого менять?

— По ситуации, Винченцо, А тебе мой приказ, как сюзерена своему вассалу. Но одновременно и дружеская просьба. Иди-ка ты… опять к врачам. А уже потом в повозку и до Подгорицы. Хоть рана и не опасная, но всё ж относиться к ней пренебрежительно запрещаю. И даже не пытайся больше говорить, это тоже на пользу не идёт. Понял?

Кивает, хотя и недовольно этак, ничего, пусть уматывает на лечение. А то часть зубов выбита, с носом тоже не слава богам, да и рана не самая слабая. Бинтами замотанный, швы наспех наложили, обезболили, естественно, опийной настойкой, вот и хорохорится. Знакомое уже явление, многие мои через это проходили. Так нет же, не в коня корм, всё пытаются удаль молодецкую показывать и когда надо, и когда нафиг не требуется. Как дети порой, право слово!

— То Мигель, то этот… герой отнюдь не древнего, но всё же Рима, — вздохнул я через минуту, когда Раталли удалился в сопровождении нескольких солдат на достаточное расстояние. — Хоть кто-то разумно мыслящий среди моего окружения есть?

— Твой отец, — хмыкнула Бяьнка, тем самым подтверждая, что весь ближний круг многострадального короля Италии составляют отмороженные на всю сорванную башню адреналиновые маньяки и прожжённые авантюристы. Включая её саму. И плевать, что она всех этих слов не знала и знать по определению не могла.

— Невеликое число. И как мы до жизни такой докатились?

— Быстро и уверенно! Зато ты теперь король, я герцогиня, Мигель с Раталли магистры Ордена Храма и все мы занимаем важное место близ трона в созданном тобой королевстве. И не собираемся останавливаться на половине пути.

— Последнее радует. Хотя сомневаться в вас мне разум не позволил бы. Кстати, а вот и союзники наши… заодно с Мигелем. Вот уж действительно лёгок на помине. Нет, ну а что? Сражение по существу закончилось, теперь пришло время врачей, сборщиков добычи, прочих.

— Сражение ещё не совсем окончилось, — опровергла произнесённое девушка. — Вся конница преследует то, что осталось от армии великого визиря.

— Пусть так. Но вот что нам хотят сказать де Кордова и д’Обюссон? Просто порадоваться победе, оценить её результат или же обсудить дальнейшие действия армии?

— Сейчас узнаем.

Вот что тут сказать? Бьянка верно подметила. Узнаем.

В отличие от Винченцо, которому в битве при Подгорице не сильно повезло, эти трое были в полном порядке. Ну малость вымотанные, запылённые, Мигель так и вовсе сорвал голос, в результате чего разговаривал чем-то средним между сипом и шёпотом. Но это всё так, мелкие штрихи к портрету.

— Победа, Ваше Величество, — отчеканил вице-король Неаполя.

— Успех Крестового похода теперь никто не сможет отрицать…

— И его надо развить, — вскинулся Корелья, едва только почувствовал паузу, возникшую в словах главы госпитальеров. — Теперь нельзя даже сказать, что для нас выгоднее — идти на Сараево или сперва на север и северо-восток, в те земли бывшего Сербского королевства, которые тоже очень важны. И надеяться, что войска Корвина справятся сами. Там только гарнизоны, помощи османы не пришлют. Нечего!

Обсудим. Чуть позже, когда вернётся наша конница и станет ясно, скольких мы перебили и пленили, а кому из воинов великого визиря всё же удалось удрать. Ну и, конечно, о своих потерях забывать не следует. Хоть и воюем не числом, а мастерством, но всё в пределах разумного.

— Чезаре… У меня уже кое-кто есть. По числу.

Посмотрев на Бьянку, я увидел, что она держит в руках карандашик и небольшой листок бумаги. Ага, уже получила что-то мало-мальски сведённое к единому целому. Предварительные итоги, понимаю, но и они сгодятся на безрыбье то.

— Со всем вниманием.

— Восемнадцать тысяч османов мертвы, может даже больше. Ещё тринадцать раненые и просто пленные. Остальные отступили и сколько их будет уничтожено нашей конницей, сколько бежит из войска великого визиря, а сколько останется… этого пока нельзя сказать и даже предположить. Мы получили всю артиллерию, множество оружия, доспехов, провианта, лошадей и прочего…

— Трофеи потом. Что с нашими потерями.

— Янычары оказались ещё опаснее, чем мы рассчитывали. Основные потери именно там. И авангард тоже.

— И та цифра…

— Две с половиной тысячи. Это мёртвые. Есть ещё раненые. Разные. Покалеченных мало, наши врачи уже научились не отнимать конечности, а сохранять их, если есть возможность. Всем оказывается помощь тут, а потом, когда можно, перевозят или уже начали перевозить в Подгорицу.

— Хорошо. То есть плохо, что потери, но хорошо, что способность армии воевать дальше сохраняется.

В то время, как от орды великого визиря остались пусть не «рожки да ножки», но существование оной в ближайшее время как единой организованной силы под ба-альшим таким вопросом. По сути тридцать тысяч, а может даже больше, идут в однозначный минус. Это от первоначальных семидесяти. Ещё немалая часть банально дезертирует, особенно иррегуляры, почувствовавшие, что их будут тупо вырезать, а не возиться. Оставшиеся получат нехилый заряд страха и деморализованности — янычаров не берём, но их то как раз большей частью перебили — после чего заставить турок воевать… Можно, спору нет, но вот уровень угрозы с их стороны заметно снизится. История дама такая, при вдумчивом к ней подходе многое может порассказать, в том числе и об особенностях тех или иных народов во время военных действий. В том числе и касаемо Османской империи. Первый удар силён, страшен. Но стоит его выдержать, а ещё лучше как следует дать туркам по шее — сразу же всё рассыпается, затяжных кампаний османы не любят. На этом также надобно сыграть.

— Господь смотрит на выступивших в Крестовый поход с гордостью и умилением…

Мда, завёл околорелигиозную шарманку д’Обюссон, но если кто и слушал это, то де Кордова. Что я, что Мигель с Бьянкой просто пропускали подобное мимо ушей. Я по причине изначального пофигизма, мои друзья… по принципу «с кем поведёшься, таких тараканов в голове и заимеешь». Неудивительно, что именно бывшая наёмница и нынешняя герцогиня оборвала «религиозный экстаз» главы госпитальеров, сведя оный к более насущным вопросам.

— Смотрит — это хорошо. Только в какое место ему придётся смотреть через неделю-другую? Мы ведь не собираемся сидеть тут, в Подгорице и ждать неизвестно чего?

— Подгорица, Приштина и Сараево. Это три ключа к удержанию земель Сербского королевства. Первый уже в наших руках, — с позиции опытного военачальника высказался вице-король Неаполя. — Как только эти три города будут взяты, вытеснить османов из остальных будет вопросом времени. При господстве нашего флота особенно. И прежде, Ваше Величество, обратите внимание на Приштину.

— Символ или стратегия?

— И то и другое. Рядом Косово поле — место, где была сокрушена мощь сербов и тех, кто сражался рядом с ними. Они помнят случившееся и воспримут флаги христианских государей как справедливое воздаяние своим завоевателям. И стратегия. Владея Приштиной, можно нарушить торговлю на большой части османских земель, частично отрезать султана от поставок провианта и прочего.

— А как быть с Сараево? Сильная крепость, большой гарнизон. А у Яноша Корвина не такое большое войско, да и мастерство вызывает у меня сомнения.

Тут Корелья верно подметил. Венгры не то чтобы были плохими вояками, просто ситуация феодальной грызни, в которую погружалось их королевство, не лучшим образом сказывалась именно на взаимодействии войск. Иные факторы тоже присутствовали, да. Я хотел было высказаться по поводу услышанного, но де Кордова, к которому изначально был обращён вопрос, успел раньше.

— После слухов о разгроме султанского флота и армии османы станут сговорчивее. Кто знает, может паша, засевший за стенами Сараево, согласиться сдать город… на выгодных для себя условиях. Помните слова про гружёного золотом ослика?

— И куда после этого паша денется? — фыркнула Бьянка. — Выбор у него окажется между смазанным бараньим салом колом в зад и подвешеньем за рёбра на клюк на одной из площадей Стамбула!

— Или бегством. Мамлюкский султанат, магрибские земли, иные места, где «правоверный» будет чувствовать себя как дома. Благодарю вас, Гонсалво, за напоминание о том, что предателей тоже можно и нужно использовать.

Поклон в ответ… Да, де Кордова вовремя напомнил про «золотой ключик», способный отворить некоторые самые неприступные на первый взгляд двери. Да и про три ключевых крепости он неплохо подметил. Разумеется, не всё так просто, как хотелось бы, но в целом правильный подход. Завладеешь несколькими опорными пунктами, а остальные, в какой-то степени второстепенные, либо сами упадут в руки, либо будут захвачены с куда меньшими усилиями. Тут, в этой эпохе, никаких линий фронта нет и быть не может. Исключительно ситуация, когда контролирующий крупные города-крепости контролирует и всю округу. Малые крепости и разного рода рыцарские замки большой помехой не являются. А с помехами малыми тут уже научились бороться. Следовательно, так и поступим. Приштина — силовой метод. Сараево… иной подход. Плюс активные действия флота, что должен в полной мере блокировать морскую торговлю, а заодно терроризировать прибрежную линию империи. Ну и будем посмотреть за тем, что начнёт твориться в сердце Османской империи после произошедшего. Интуиции и здравый смысл подсказывают, что ничего хорошего… для султана Баязида II.

Интерлюдия

Флоренция, август 1495 года

Если чего Пьеро Медичи, первый герцог Флорентийский и не любил, так это когда его самым наглым образом отвлекают от забав с прелестными танцовщицами. Да, сразу с несколькими, очень уж большим ценителем прекрасного он был. Тем более что и повод имелся весомый — недавние переговоры в Риме, посвящённые расширению знаменитого банка Медичи, увенчались успехом. Тем, про который можно было с уверенностью сказать: «Достойный исход и выгодный для обеих договаривающихся сторон!»

Полная поддержка банка Святым Престолом напрочь отметала любые обвинение в ростовщичестве, являющимся грехом по законам божьим — а это само по себе многое значило. Помощь в открытии банковских контор под гербом Медичи по всей Италии, в Испании, Португалии, Бретани и Милане. Это вот прямо в самом скором времени, учитывая связи и влияние Борджиа. Куда более благожелательное отношение в иных странах, поскольку тем, кого поддерживает сам викарий Христа если и можно отказать, то без грубости и не столь категорично.

Разумеется, за такое благоприятствование пришлось заплатить и немало. Отныне, пусть банк и продолжал носить имя Медичи, немалая доля принадлежала Борджиа. Эта семья тоже умела считать если и не деньги, то получаемую со всех своих замыслов выгоду. Зато и предлагала многое, даже помимо политической и военной поддержки. Даже малая часть войска, участвующая в Крестовом походе, давала Флоренции законное право получить пусть не лучшие куски пирога, но и не подгорелые крошки. А несколько портов в Средиземноморье не только увеличили бы политическое влияние герцогства, но и позволили бы начать, наконец, развивать ещё и флот. По настоящему развивать, а не как теперь. Вот только лес для кораблей… Но и насчёт этого Борджиа успели обнадёжить, сказав, что намерены решить эту проблему в ближайшие год-два. Как? Вот тут они открывать свои карты не собирались.

Не долей в банке единой… Пьеро должным образом оценил устроенное для него «представление», когда сперва на его «христианские добродетели» пыталась воздействовать королева Хуана, а потом, используя уже доводы разума, вступила младшая сестра этого змея в железной короне, Лукреция. Будучи из рода Медичи, Пьеро не уловлялся на подобное, но качество разыгрываемого оценил. И согласился с немалой частью высказанных Борджиа пожеланий, понимая, что в какой-то мере и они смогут пойти на пользу не Медичи-банкирам, а Медичи-правителям. Последнее, конечно, было более важным. Уж вкусить всю прелесть власти монарха за последние годы Пьеро сумел вволю. Вкусить и хотеть ещё больше, расширяя влияние и силу герцогства.

Напоследок же от уже обновлённого банка требовалось проявлять пристальное внимание не столько в выдаче займов королям. Герцогам, епископам и иным крупным землевладельцам, сколько к попыткам влезть в дела кораблестроителей, оружейников, добытчикам руды, владельцам сталеплавилен и прочего. Оно и неудивительно, учитывая повышенный интерес Борджиа к мастерам разного рода, создающим важные для любого королевства вещи. Прибыль с этого не ожидалась слишком большой, но и в убыток себе банк не будет работать.

Но сейчас… когда прямо из объятий трёх нимф да самым грубым манером! И не кто-то, а собственный родной брат Джованни, кардинал, с некоторых пор ставший связью, и постоянной, между Святым Престолом и Форенцией. Кому же ещё, как не родной крови, доверить самые важные дела там, в средоточии всего христианского мира, а заодно цитадели всего рода Борджиа. Не в Перуджу же ехать, которая только на словах была столицей Италии!

— А другого времени ты найти не мог? — тяжко вздохнул Пьеро, облачаясь в подвернувшуюся простыню на манер древнеримской тоги. Девушки же и вовсе не утруждали себя, оставаясь в первозданной наготе и бесспорной красоте своей. — Неужели наш коронованный друг одержал очередную победу, сравнимую с битвой у Подгорицы, да ещё столь быстро после случившейся?

— Савонарола… мёртв. Отравлен! — выдавил из себя запыхавшийся Джованни, давно отвыкший быстро бегать, но явно недавно несшийся по коридорам дворца Медичи. — Во время проповеди. На глазах у своей паствы. Быстрая смерть, но мучительная. Уже обвиняют Борджиа и особенно Чезаре, «аптекаря сатаны».

— Горячечный бред, — раздражённо отмахнулся герцог и от слов брата и от полезшей было рукой куда не надо красотки. — В Риме отвели ему жизни до конца Крестового похода, раньше его убивать нет смысла, нет выгоды. Кем тогда пугать добрых христиан? Одного Крамера мало, а Торквемада далеко.

— Но Савонарола мёртв и это факт, — продолжающий тяжело дышать Джованни плюхнулся в кресло и чуть ли не растёкся в нём. — Теперь в Ливорно может произойти что угодно. А что угодно тебе, брат? Всем нам, Медичи?

— Вернуть Ливорно и остальное. Но вот как и когда… Я не знаю, Джованни! Может, как только мы двинем войска на Ливорно, этим воспользуются враги, чтобы добраться до Борджиа. А ты хочешь поссориться с понтификом или тем более Чезаре?

Джованни нервно дёрнулся. Одна мысль о подобном вызывала у кардинала, знавшего обоих Борджиа, но особенно младшего, очень даже неплохо, самые печальные мысли. Ссориться ни с одним из этой семейки Медичи не хотел. Совсем!

— Снова в Рим?

— Туда, Джованни. А я буду собирать войска на границе как с Генуей, так и с «Царством Божьим» этого безумца, уже мёртвого, гори он в аду, выродок богомерзкий!

— Что я должен сделать, чего добиться и с кем лучше разговаривать?

— С Его Святейшеством первей всего. Савонарола еретик, отлучённый и преданный анафеме. Пусть понтифик войдёт в наше положение и позволит… вернуть законную власть Флоренции над взбунтовавшимися землями. Или попросит подождать. Мы, как верные друзья Борджиа, готовы прислушаться к пожеланиям.

— Но кто, если не Борджиа?

Герцог лишь развёл руками, не в силах точно ответить своему брату. Слишком многих Савонарола устраивал исключительно в виде мертвеца и слишком мало у него было не то что друзей, а просто союзников. С фанатиками всегда сложно разговаривать и тем более договариваться о чём-либо.

— Многие могли. Даже те, кто хотел бы занять его место во главе «Царства Божьего». Об этом тоже нельзя забывать. Намекни там, в Риме…

Чуть раньше, повинуясь жесту своего господина и покровителя, парочка из присутствующих в комнате нимф сперва осторожно приблизились к брату повелителя Флоренции, а затем стали вольничать, попутно принимая совсем уж соблазняющие позы. Знали, что и герцогу это понравится, а с его братом всегда полезно «подружиться».

Пьеро Медичи уже более года тому назад, поняв, что Джованни хоть и кардинал, но слишком уж углубился в дела духовные, шаг за шагом удаляясь от мирских, принял меры. Не резко, а осторожно, не постеснявшись попросить совета и принять оный. Естественно, от того, кто знал мир церкви, но в то же время не испытывал перед ним даже малейшего трепета.

«Вправить мозг». Вот как назвал Чезаре Борджиа то, что требовалось сделать с Джованни. Странное выражение, но к подобным знавшие короля Италии уже успели привыкнуть. К тому оно неплохо подходило, этого герцог Флорентийский не мог отрицать. Разум его брата нуждался во… вправлении туда, где он находился раньше. Как лекарства были назначены красивые девушки вкупе с пирами и непременным присутствием рядом как родни, так и старых друзей из Пизанского университета. Именно с тех времён, чтобы вновь погрузить слишком уж отдавшегося церковным делам кардинала в не столь далекое прошлое. А уж потом, от бесед к крепкому вину, оттуда с танцам девушек и… чему-то гораздо большему. Потом повторить, затем опять повторить, пусть в разнообразных декорациях и так до полного вразумления. Заодно побольше бесед о творящихся бесчинствах в Ливорно, охоте на ведьм в землях германских и всё в этом же духе. Чтобы напомнить, что именно могут творить излишне ушедшие в ограничение тела, в результате открыто сходящие с ума.

Советы были… необычные для того, кто ранее был епископом. Кардиналом и до сей поры оставался великим магистром Ордена Храма. Однако они оказались вполне действенными. Уже месяца через два Джованни Медичи гораздо реже вспоминал о духовном, а ещё через три-четыре и вовсе вёл жизнь, обычную для италийской знати, которая лишь по необходимости облачалась в одеяния «князей церкви», в остальном ведя жизнь, неотличимую от других своих родных мужеска полу.

Учитывая же, что герцог Флоренции умел внимательно слушать, то обмолвки о скорой отмене целибата вообще для всего духовенства не прошли мимо ушей. Близились очередные перемены… к которым в италийских государствах уже начали привыкать за время понтификата Александра VI. Скорее уж появилось любопытство касательно того, что ещё учинит неугомонная семейка Борджиа, каким образом в очередной раз потрясёт казавшиеся незыблемыми основы.

А смерть Савонаролы… Пьеро Медичи был искренне рад тому, что его личный враг помер у всех на глазах в мучениях, тем самым хоть немного искупив тот вред, который нанёс не только Медичи, но и всей Флоренции. Теперь оставалось лишь воспользоваться этой смертью. В этом герцог не сомневался ни на секунду. Равно как и в том, что Джованни уже совсем скоро отправится в Рим, приложив все усилия во благо семьи… и себя. Вот только пусть сперва взбодрится… с Софи и Мануэллой. Ему это исключительно на пользу пойдёт. Кровь Медичи, она не терпит любых ограничений, как телесных, так и духовных. Главное это сперва понять, а потом не противиться естественному ходу вещей.

* * *

Франция, Авиньон, август 1495 года

Авиньон… Не Рим, но город, пытавшийся им стать в какой-то мере. Успешно ли? Это с какой стороны посмотреть. Довольно долгое время бывший резиденцией понтификов — признаваемых порой полностью, порой частично — город являлся «яблоком раздора» более века. И даже после того, как последний претендент на «авиньонский престол», обладающий сколь-либо значимыми силами, Бенедикт XIII, потерпел крах, хоть и сохранив жизнь с остатками богатств и влияния, звезда Авиньона окончательно померкла. Город остался частью папских владений, этаким анклавом внутри Франции. Именно эта оторванность от италийских земель делала его… малополезным для понтификов, имеющих там скорее символическую власть, нежели власть реальную. Неудивительно, что во время заключения мира между Святым Престолом и Францией, Александр VI и Людовик XII пришли к устраивающему обоих соглашению. Святой Престол оказывался от своих прав на Авиньон, получая взамен удовлетворение некоторых других требований. В том числе и земельных, касающихся итальянских дел.

Борджиа, следовало признать, поступили разумно, не став цепляться за то, что не могли удержать, разменяв это на более близкое и полезное лично им. Но теперь Авиньон вновь готов был воссиять казалось бы давно и прочно забытым блеском. Чего стоило одно появление в этом городе сперва части рода делла Ровере, в том числе и с перстнями кардиналов на руке, и других значимых персон в церковной среде. Особенно из числа братьев-проповедников. Они готовились.

Заодно готовился и маршал Франции Луи де Ла Тремуйль, прибывший в Авиньон по поручению короля, чтобы одновременно и присмотреть за союзниками, и протянуть первые нити между короной Франции и османским султаном. Опасная связь, но без неё действительно не получилось бы возродить прежнюю мощь королевства. Она была недостижима без ослабления главного врага, а именно семьи Борджиа, сочетавшей в своих руках власть светскую и духовную. Слишком много власти для одной семьи!

Противостояние между нынешним понтификом с одной стороны и его недоброжелателями во главе с кардиналами рода делла Ровере и Ордена святого Доминика с другой достигло точки кипения. Бурлящее под плотно прижатой крышкой варево готово было прорваться наружу, затопив не только огонь под котлом, но и обварив всех, кто имел неосторожность оказаться рядом. Александр VI издал новую буллу, в которой по существу уничтожил буллу своего предшественника, Иннокентия VIII, развязывающую руки инквизиторам в их охоте на ведьм. Более того, в булле прямо говорилось, что немалую часть отцов-инквизиторов ждёт суровый церковный трибунал за допущенные злоупотребления властью и пытки «невинных людей». Естественно, мало кто из братьев-проповедников вообще готов был прислушиваться к оглашённой в Риме и разосланной во все земли булле и тем более исполнять оную.

Отсюда и ответ… ответы. В тех местах, где светские власти поддерживали инквизиторов, костры разгорелись с новой силой. Этим братья-проповедники наглядно демонстрировали Святому Престолу, что выполняют лишь те приказы, которые соответствуют их вере, но не входящие с ней в противоречие. В местах же, где их позиции были слабы… там они вели себя гораздо осторожнее. Более того, наблюдался частичный исход доминиканцев из монастырей, расположенных там, где влияние Александра VI было велико и существовала немалая угроза попасть в руки тамплиеров, что стали карающей рукой не только короля Италии, но и Святого Престола. Хотя… Эти две части одного целого становились всё более привязаны друг к другу, и разорвать столь прочную связь уже вряд ли получится.

— Гость жаждет встречи с вами, маршал, — отвлёк де Ла Тремуйля от тягостных мыслей голос графа де Граммона. — Заставить его обождать или…

— Это было бы лишним. Пусть войдёт.

— Моё присутствие?

— Я хочу, чтобы вы остались, де Граммон. Ваши умения составлять свои планы сражений и видеть недостатки в чужих может мне пригодиться. Особенно после уже случившегося в Османской империи и того, что то ли произошло, то ли может произойти. Новости с полей битв если и способны лететь по воздуху, то лишь на голубиных крыльях, хрупких, ненадёжных и уязвимых к чересчур многому.

Поклонившись, де Граммон удалился, на некоторое время оставив маршала королевства и командующего большей часть войск короны наедине с самим собой. Слуг, присутствующих в том небольшом зале, в котором он находился, Луи де Ла Тремуйль обычно и не замечал, равно как и застывших столбами охранников. До поры не замечал, поскольку сейчас слуг не имелось совсем, а пяток королевских гвардейцев был из числа тех, кто продолжал бы хранить молчание, даже устрой он, маршал Франции, тут настоящую чёрную мессу с принесением в жертву девственниц и младенцев. Впрочем, разговор с «гостем», который вот-вот начнётся, был немногим лучше по оценке тех, кто правил Римом и Италией. Вспоминалась булла о Крестовом походе, в которой прямо говорилось о печальной участи безумцев, решившихся хоть как-то попытаться договариваться с османами и тем более помогать им хоть в чём-то, в делах военных, торговых или дипломатических. А именно последнее и было целью, которой маршал намеревался добиться. Не собственной, конечно, волей, а по поручению монарха. Но для бешеных Борджиа и их сторонников это не было оправданием. Де Ла Тремуйль до сих пор содрогался, вспоминая творящееся с ним под действием неведомого яда. Тогда ему удалось выжить, но… Было ощущение, что «аптекарь сатаны» не ставил своей целью непременное убийство вражеского военачальника. Другое дело — показать его слабость, уязвимость перед «проклятьем тамплиеров». Вот это Борджиа действительно удалось. Да и выживший маршал при трагически погибшем короле создавал особенно впечатляющую декорацию, при которой погибал основной «виновник», а его верный слуга нёс пусть жестокую, но не смертельную «кару».

Разумность и эффектность. Драмы и трагедии, эпос и ядовитый, злобный балаган — казалось, семья Борджиа использовала все виды театрального искусства применительно к самой жизни, играя судьбами людей и целых родов, городов и стран, от захолустных до наиболее могущественных. Это было… пугающе. Уж ему ли, Луи де Ла Тремуйлю, сеньору д’Амбуаз этого не знать!

Звук открывающейся двери помог маршалу выплыть из то и дело накатывающих волн страха. Отвлечься, вот что требовалось. Почувствовать, что есть в мире и другие, кому не повезло с проклятыми Борджиа ещё сильнее. А султан Баязид II с недавних пор мог считаться именно таким, пострадавшим от Борджиа куда сильнее французской короны, её обладателя и верных слуг сего достойного монарха. Разгром флота при Лефкасе, высадка воинов-крестоносцев в княжестве Зета и республике Дубровник, которые де-факто стали зависимы не от воинов Креста, а от Чезаре Борджиа. Неожиданно быстрое, ошеломительное для османского султана взятие Подгорицы, этой мощной крепости, которая по самым мрачным прикидкам султанских военачальников должна была продержаться месяц-другой. Суматошный сбор подготавливаемой для высадки на Ионических островах армии, перенацеливание в сторону Зеты и назначение командующим Давуд-паши, великого визиря. Подобный жест говорил о том, что Баязид II придаёт предстоящему сражению особую важность и ждёт от него только и исключительно победы. И численность тому соответствовала — без малого семьдесят тысяч войск, из них почти десять из числа янычар, главной воинской силы империи, грозной и действенной.

И что же случилось? Крах. Полный. Более трёх десятков тысяч из армии великого визиря были погребены в огромных могильниках или же оказались пленены. Ещё немалое количество рассеялось по окрестным и не очень землям. Точное число было невозможно узнать, а сам Давуд-паша тоже не желал особенно откровенничать даже перед своим повелителем, хотя и трясся как лист на ветру в ожидании даже не немилости, а казни за столь выдающееся поражение.

Никто не в силах был отрицать очевидного — Крестовый поход уже увенчался успехом. Вопрос оставался лишь в том, насколько велик он будет и какие конкретные плоды принесёт каждому из участников. Зато проигравший в этой войне уже был известен — султан Баязид II, власть которого заметно пошатнулась, но ещё оставалась достаточно крепкой, чтобы прислушиваться к нему и вести переговоры с его тайным посланником. С тем, кто раньше был бароном Клодом дю Шавре, бежавшим в Османскую империю, наделав больших долгов, а к тому же оказавшись замешанным в нехорошую историю с парой убийств и отнюдь не на честных поединках. Теперь, разумеется, он был не Клодом дю Шавре, а шевалье Карлом де Шарде. Имя было выбрано похожим на изначальное, чтобы самому не путаться. Опасений же встретить здесь, в окрестностях Авиньона и самом городе кого-то из прежних знакомых почти не было — слишком далеки для того родные края близ Суассона.

Зато опознать в настоящем французе по крови и воспитанию прислужника османского султана, уже успевшего принять ислам и даже обзавестись самым настоящим гаремом… невозможно. На службе у Баязида II Клод дю Шавре обзавёлся новым именем, приобрёл иные привычки, манеру держаться, говорить. Вдобавок иной выбор одежды, изменившаяся причёска, усы… Нет, не после почти десятка лет вдали от Франции!

— Сеньор д’Амбуаз, — склонился в слишком уж глубоком для француза поклоне дю Шавре, тем самым подтверждая, что османские привычки достаточно глубоко проникли в его душу. — Угодно ли, чтобы я, тень пославшего меня великого правителя, подтвердил свои полномочия?

— Не угодно, — сделал отстраняющий жест де Ла Тремуйль, смотря как бывшего француза со смесью брезгливости, неприязни и интереса. — Граф де Граммон уже проверил всё, что было нужно. Ознакомился и с той бумагой, которую лучше больше никому и не видеть. Потому не будем медлить. С чем вы прибыли сюда, барон?

— Милостью моего повелителя…

— Знаю, что вы давно лишились прав на титул и земли своих предков, — добавив гримасу неприязни, процедил маршал. — Я лишь проявляю учтивость, может быть излишнюю. Вашему султану были сделаны… предложения. Что он поручил вам передать моему сюзерену?

Не дожидаясь ответа. Луи де Ла Тремуйль развернулся и двинулся к массивному креслу. У него не было желания стоять поблизости от бывшего барона, а вот сесть самому, в то время как султанский посланник останется стоять… Это могло и должно было показать разницу их положений. Не маршала и беглого барона, а представителей французского короля и османского султана. Сейчас именно последний находился в куда более печальном положении. Война пылала на землях империи, а вовсе не королевства. Да и армия с флотом были боеспособны у Людовика XII, а не Баязида II. Случись битва при Подгорице несколько позже и не стань известны её результаты до сегодняшней встречи… О, тогда бы маршал Франции проявил бы куда большую учтивость по отношению к тайному посланнику османского султана. Сейчас же всё было иначе. Не столько из желания показать своё превосходство, сколько из необходимости. Хоть Луи де Ла Тремуйль и не сталкивался слишком часто с османами, но он заранее побеспокоился узнать побольше о них и тех, кто им служит.

Показная готовность всеми возможностями принизить всех и возвысить себя. Чрезмерная жестокость и готовность подчиняться тем, кто покажет силу и жестокость ещё большую. И постоянная готовность вонзить нож в спину любому, даже собственным отцу и матери, лишь бы получить от этого выгоду. Именно поэтому на сегодняшней встрече с посланцем Баязида II маршал, чтобы достойно выполнить поручение своего короля, обязан был использовать любую слабость иной стороны, даже ту, которая являлась слабостью лишь там, у османов.

— Султан Баязид II, хан, властитель Дома Османа, султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, поручил мне быть при дворе короля франков Людовика II и в беседах с придворными его своими ушами, глазами и языком.

— Так говорите, дю Шавре! Пожелания моего короля были переданы вашему султану, пусть и на словах.

— Властитель Дома Османа согласен, считая условия справедливыми. Если республика Венеция выйдет из войны, это будет принято с благосклонностью, а король франков станет другом султана султанов.

— Это было после Лефкаса, но до Подгорицы, барон, — в голосе маршала Франции ощущалась заметная доля яда. — В знак благосклонности моего монарха к вашему повелителю, я передаю вам важные сведения. Чезаре Борджиа, король Италии, поддерживаемый своим отцом, хозяином Святого Престола, запросил у христианских государей помощи. А если побеждающий в войне просит помощи, то лишь для того, чтобы сделать свою победу абсолютной! Португалия обязательно вышлет как корабли, так и войска. Англия и Венгрия тоже склоняются поддержать крестоносцев. Часть Венгрии уже участвует, поскольку Янош Корвин, правящий в Славонии, уже на ваших, османских землях со своим войском.

— Это уже давно известно.

— Молдавия не откажется вернуть себе потерянные земли. Польша и великое княжество Литовское достаточно в недавнем времени пострадали от набегов крымских татар. А Крым — вассал Османской империи, дю Шавре. Пусть Баязид II быстрее получит эти вести и задумается над тем, сколько новых бед готовы обрушиться на его империю.

Посланник султана начинал чувствовать себя совсем неуютно. Если хотя бы часть из сказанного де Ла Тремуйлем была правдой, империю могло ожидать очень тяжёлое время. Клод дю Шавре по понятной причине получал самые последние известия о происходящем с османской стороны. И они были печальнее некуда. Разгром армии великого визиря Давуд-паши и её последующее бегство дорого стоили султанской власти. Вдобавок к тридцати с лишним тысяч прямых потерь разбежались почти все вспомогательные войска и даже часть тех, на кого, казалось бы, султан мог рассчитывать. Вместе с рыщущими в прибрежных водах кораблями флота крестоносцев, приведшими в упадок торговлю, топящими или захватывающими почти все идущие в османскую империю корабли и корабли собственно османские это пугало слишком многих.

А напуганные подданные способны доставить бед даже сильному правителю. Уже заговорили — и вовсе не тихим шёпотом — о необходимости заключения мира с врагами, оказавшимися столь грозными. Только эти самые враги — а особенно главные, Испания и Италия — совсем не стремились заканчивать войну. По крайней мере, попытки султана послать людей для начальных переговоров закончились ничем. Если, конечно, не считать за «что-то» издевательские послания, подписанные королём Италии. Освободить всех без исключения рабов-христиан, выдать «жён и наложниц родом из европейских стран» и «покинуть земли королевства Сербского, Болгарии и иных, не имеющих отношения к исконному обитанию магометан, включая город, известный всему развитому миру как Константинополь»… Понятно, что на подобное Баязид II даже отвечать не мог, чтобы не показаться слабым даже тем, кто пока сохранял верность владыке Дома Османа.

Пока сохранял! Это были очень важные слова. Да, с некоторых пор у Баязида II не было больше брата, Джема Гиас-ад-Дина, чью жизнь он дорого купил у Святого Престола. Зато имелись сыновья и двое точно готовы были восстать, подбиваемые не только приближёнными, но, было такое подозрение, что и матерями. Обычное дело в Османской империи, но от того не становящееся менее опасным для слуг султана нынешнего.

— Наследник Пророка понимает и будет благодарен своему другу Людовику и за эту помощь. И за всю, которую сможет получить.

— Твой господин её получит, — де Ла Тремуйль сдерживал свою радость, произнося эти слова. — Великий король Людовик XII сможет сдержать порыв некоторых государей и даже отвлечь часть внимания Борджиа и Трастамара от вашей империи. Но Его Величество желает знать, насколько плохи дела у его друга Баязида? Как далеко могут продвинуться войска Чезаре Борджиа и Гонсалво де Кордовы? Жан, карту!

Де Граммона дважды просить не требовалось, да и карта Османской империи была у того под рукой. Разумеется, расстилали на столе и придавливали грузами по углам пара гвардейцев, но сам граф стоял рядом, готовясь подсказать, пояснить, посоветовать… в этом он был большой мастер.

— По известному мне, войска крестоносцев были вот здесь, здесь, и здесь… Несколько крепостей находились в осаде… Вот эти сдались после данных обещаний… Мы уверены, что многих подкупили! Наши войска находятся…

Клод дю Шавре умел как читать карту, так и здраво, без лишних прикрас докладывать о происходящем в империи. А положение султанских войск было действительно шатким. Опираясь на Подгорицу, Сараево и Приштину, беря штурмом или хитростью крепости помельче и пользуясь очень значительной поддержкой сербов, войска Борджиа и де Кордовы распространялись по османским землям как лесной пожар. Сверх того, они вооружали османским оружием тех, в ненависти которых к недавним хозяевам были уверены. И не мешали им мстить, напротив, предоставляли свою немалую поддержку. Дю Шавре вилял из стороны в сторону, не желая признавать, но даже по обмолвкам посланца султана де Ла Тремуйль с де Граммоном поняли — если бывшее королевство Сербское ещё и не полностью отторгнуто от империи, то подобное случится в самое ближайшее время. Помешать изначально мощной, победоносной армии, к тому же усиливающейся вспомогательными войсками из местных султан просто не в состоянии.

Откуда столь печальные заключения? Высадка войск с кораблей, она всё же состоялась, Но не на материковых византийских землях, а на островах. Тех самых, которые располагались севернее Крита в преизрядном количестве. И основной силой этих высадившихся на берег отрядов были рыцари-госпитальеры, наконец, почувствовавшие мощную поддержку от Святого Престола и возродившегося Ордена Храма. Да, на многих островах имелись крепости и весьма неплохие. Присутствовали крепкие гарнизоны, готовые сражаться… не везде, но имелись. Только сама высадка вражеских отрядов уже там, где османы давненько не привыкли ожидать угрозы… влияла на Баязида II и его придворных самым пагубным образом.

Вот что они могли сделать? Острова на то и острова, что просто так туда армию не пошлёшь. А перевозить на чём? От некогда могучего флота осталась малая часть, да и та предпочла спрятаться до поры по ту сторону проливов. Стамбул бурлил уже давно, с самых первых дней войны. Таинственные убийства, массовая смерть от ядов. Правда, с тех пор убийства стали происходить гораздо реже, но всё же не прекратились. Это тоже пугало, не давало жителям столицы почувствовать себя в безопасности даже в центре империи.

Армия? Часть оставалась в столице, ведь Баязид II вполне обоснованно опасался мятежей. Другая, тоже немалая, вновь усилила побережье, близ которого то там, то здесь видели корабли крестоносцев. Вот и получалось, что вторично собрать тысяч так семьдесят, чтобы надеяться хоть на что-то в новой битве, было крайне сложной задачей. Учитывая же, что пока империя терпела исключительно поражения, османские военачальники почти открыто высказывали опасения по поводу итогов новой битвы. Значит, Баязид с куда большей вероятностью будет уповать на оборонительную стратегию, крепко уцепившись за несколько крепостей, мешающих войску крестоносцев проникнуть из сербских земель в земли греческие или болгарские.

Всё это маршал Франции и его советник поняли по обмолвкам и из более-менее открыто сказанного Клодом дю Шавре. Поняв же, не собирались скрывать своего истинного отношения к сложившейся ситуации. Особенно сам Луи де Ла Тремуйль, сеньор д’Амбуаз.

— Вы уже потеряли или потеряете Сербию, Баязиду II остаётся лишь смириться с этим. Даже если мой король остановит продвижение Борджиа вглубь вашей империи… приготовьтесь к тому, что и другие земли могут оказаться потеряны. Полагаю, это будут части Болгарии.

— Почему?

— Тактика Борджиа уже понятна мне, барон, — усмехнулся лучший на сей день полководец Франции, к тому же успевший повоевать именно с королём Италии. — Он хватает те куски, которые сможет удержать, показав себя лучше, чем показала власть Османской империи. Потому сперва Сербия, а потом… Болгария. Там гораздо меньше мятежей, но это не греки, среди которых слишком многие служат вашему султану по доброй воле. Туда он не двинется, пока не захватит более лёгкую добычу. Греки, бывшая Византия, острова Эгейского моря… это отвлекающий маневр, хотя острова интересуют его как плацдарм для следующей войны. Следующей, дю Шавре, вы не ослышались. Король Италии рассматривает сразу несколько планов и действует, исходя из достигнутого. Понимаете меня?

Посланник Баязида II понимал, глупца бы со столь важным поручением не послали. Потому он и задал наиболее важный сейчас вопрос:

— Сроки, сеньор д’Амбуаз? В какие сроки вы сможете остановить крестоносцев? Мой господин будет безмерно благодарен всем, кто поможет ему избавиться от угрожающего бедствия.

— Не далее чем через месяц Чезаре Борджиа услышит из Рима такой громкий крик, что у него сильно поубавится желания оставаться на завоёванных землях. И часть войск он оттуда может вывести. Вы же, как и желает мой благородный король, сосредоточитесь на восполнении своих земельных потерь в ином источнике. Восток, юг… Армия и флот христианнейшего из королей Людовика XII Валуа вам в этом поможет. Особенно если могучий султан Баязид II позаботится о том, чтобы эти новые завоевания были справедливо поделены между участниками. И поспособствует наполнению королевской казны, что изрядно опустеет, пока будет решаться проблема со столь досаждающим всем вам Крестовым походом.

Людовик XII действительно намеревался получить немало золота с османов за устранение их общей беды. Знал, что, несмотря на собственные сложности, султан найдёт немалую сумму. Найдёт и заодно отправит так, чтобы она не была перехвачена по пути. Не морем, само собой разумеется, поскольку там хозяйничали враждебные Османской империи корабли. Сушей, обходными путями.

А вот Луи де Ла Тремуйль понимал, что его разговор с султанским посланником почти закончен. Подробности можно обсудить и в следующий раз, поскольку сам дю Шавре никуда исчезать не собирался, оставаясь во французских землях под своей маской праздного шевалье, озабоченного лишь отдыхом, но никак не важными делами, тем более касающимися политики.

Спустя недолгое время после того, как дю Шавре покинул зал, граф де Граммон осторожно так поинтересовался у маршала, продолжающего печально взирать на карту Османской империи и сопредельных с ней земель:

— Неужели вы чем-то разочарованы? Султан, посредством своего посла, согласен на все требования Его Величества и даже больше. Он боится потерять не только власть, но и жизнь. Потому и столь податлив.

— Я опасаюсь не султана, Жан, он действительно готов на многое. Затеянный королём раскол церкви, новое «двоепапство» — вот что действительно должно пугать разумного человека. Очень опасно недооценивать ум и мстительность Борджиа. Они быстро поймут весь механизм заговора, кто был его главной движущей силой. И тогда…

— Вы сами сказали, что Борджиа умны. Значит не будут бросаться на опознанного врага, предварительно не потушив пожары во дворе своего замка. Идёт война с османами… А ещё есть магрибские пираты, которым можно намекнуть на возможность пограбить уже итальянское побережье. Не самим, а через наших новых союзников в Стамбуле.

— Всё можно, мой дорогой граф, — вздохнул маршал, отрывая, наконец, глаза от карты. — Только это способно стать лишь отсрочкой, выигрышем времени, но не решением. Я повинуюсь приказам королей, но вот уже второй из них совершает схожие ошибки. Может проклятье тамплиеров действительно ещё не угасло?

Словно бы холодный осенний ветер ворвался в как следует прогретый солнечными лучами зал посреди довольно жаркого лета. Ворвался и заставил присутствующих поёжиться, напомнив о промораживающем кровь холоде. Ведь если вырвавшиеся под влиянием момента у маршала Франции слова окажутся истинными хоть наполовину… Тогда французские лилии не просто увянут, а могут и разлететься невесомой пылью, сменившись чем-то иным, покамест неведомым.

Глава 9

Рим, август 1495 года

Шум, лязг, свист выходящего из каких-то отверстий пара… Обстановка в одной из римских алхимических лабораторий была не самая приятная для гостей. Только вот хозяйствующего тут доверенного алхимика — и не только алхимика — короля Италии, Вильгельма Гортенхельца, это ну совсем не смущало. Более того, он светился от радости, показывая высокопоставленным гостям результат своей работы. Лишь немного алхимика печалило то, что сам Чезаре Борджиа ввиду каких-то там военных действия не мог присутствовать на этом воистину эпохальном событии. Но за неимением коронованного Борджиа он был готов удовольствоваться его сестрой и отцом. Им и излагал со всем отпущенным волей небес вдохновением, что именно даёт эта паровая машина.

— Ваше Святейшество, Ваше Высочество… Этот воистину гениальный механизм, плод ума Его Величества Чезаре, основывающегося на трудах Герона Александрийского и нашего современники, инженера, оружейника и сведущего в иных науках Леонардо да Винчи, был построен и при моём участии.

— Пока мы видим лишь грохочущие железки и клубы пара, — недовольно посмотрел на издающий громкие и совершенно немелодичные звуки механизм понтифик. — Что может эта твоя… машина?

— Я к этому и веду, — замахал руками воодушевлённый Гортенхельц. — Это малая машина, поэтому и может не так много. А вот если её увеличить… Но это потом, потом! Смотрите, она может поднимать большие грузы, например, на крепостные стены. Эта малые а большая — очень большие, тяжёлые. Вот смотрите!

Командные окрики, и вот уже помощники алхимика прицепляют к крюку груз, верёвку же, предварительно пропустив через какое-то «колесо с выемкой» (шкив) и подсоединив к одной из частей машины. Затем уже сам Вильгельм опустил вниз несколько рычагов и… Лязг стал ещё громче, но груз, он оторвался от земли и довольно быстро стал подниматься вверх.

— Механика! — торжествующе изрёк Гортенхельц, которого сейчас и алхимиком назвать было сложно. — Сейчас был поднят груз, который под силу одному человеку. Но если потребуется поднять то, что и сотня людей едва в силах будет оторвать от земли?

— Это ты про египетские пирамиды? — усмехнулась Лукреция. — Так мой брат строить такую в Италии не собирается. Наверно.

— Крепости. Огромные каменные блоки, которые можно передвинуть, поднять, установить. И не только это. Сила пара позволит двигать предметы так, чтобы они перемещались по нужным траекториям, отдавая свою силу так, как нужно. Вот, Его Величество передал мне рисунки, полученные от сеньора да Винчи, после чего немного их изменил. Посмотрите! Он сам говорил мне, поклявшись Железной короной, что эти механизмы могут быть созданы, а значит должны быть созданы.

Несмотря на свою кажущуюся суетливость, Гортенхельц не сильно раздражал обоих своих важных гостей. Может быть уже потому, что сын и брат этих двух Борджиа заранее предупредил о важности в своих планах этого… довольно своеобразного человека. Да и сами по себе Александр VI и Лукреция Борджиа умели не обращать внимание на мелочи, сосредотачиваясь на главном. А показанная алхимиком «паровая машина», пусть и малая, действительно кое-что делала.

Поднять груз? Для этого достаточно обычных людей. А вот для работы с огромными и массивными предметами… тут да, имелись большие сложности. Родриго Борджиа, лично наблюдавший за строительством как крепостей, как и величественных храмов, мог подтвердить. Оставался вопрос цены, но… Тут всё зависело от того, ограничивается ли полезность сего механизма лишь одним поднятием тяжестей. Значит, стоило взглянуть на те самые рисунки. Вот он и взглянул, равно как и Лукреция. Взглянув же на одно из изображений, сложно было не перевести взгляд на второе, третье, десятое.

Корабль, но со странными колёсами то по бокам, то сзади. И поясняющие рисунки, показывающие, что они должны вращаться, загребая воду на манер весёл. Только приводиться в движение не гребцами, а стоящей внутри корабля машиной, для работы которой нужно сжигать дрова или уголь.

Огромный… воздушный шар — оба Борджиа знали, что подобное уже существует в природе, пусть и только-только показавшее свою пользу — но вытянутой формы, с большой «корзиной» внизу и опять же чем-то вроде странного колеса, способного заставить двигаться уже в воздухе.

Работающий в кузнице огромный молот, плющащий заготовки и железные слитки, придающий им нужные формы, при этом тоже работающий как часть той самой паровой машины.

Повозка с необычно широкими и странно расположенными колёсами, на части которой установлена дымящая машина, а сама она движется без помощи какого-либо животного. Лишь сидящий впереди человек, дергающий какие-то рычаги, тем самым изменяя направление движения.

И несколько других применений, словно бы создатели этих рисунков-чертежей поставили своей целью показать, что эта задумка может быть применена практически во всех сферах людской жизни, меняя окружающий мир, утверждая власть нового подхода, новых веяний.

— А ведь Чезаре говорил нам, что собирается если не перевернуть мир, то хотя бы как следует встряхнуть, — тихо так произнесла впечатлённая Лукреция. — Я бы посчитала это сказкой, но вот она… машина. Работает, лязгает, показывая своё существование и возможности.

— Мы впечатлены, синьор Горненхельц, — милостиво кивнул понтифик. — Вы оправдываете доверие, возложенное нашим сыном, и заслуживаете награды. Эти листы я заберу. А вы продолжайте свою работу, но остерегайтесь посторонних глаз. Слишком многие посчитают это колдовством. Снова.

- Им останется лишь смириться, отец.

— Может быть, — вздохнул Родриго Борджиа, принимая из рук Вильгельма скрученные и упакованные в футляр листы. — Пока же я хочу уйти из этого душного и очень неуютного места.

Против этого Лукреция даже не думала возражать. Все те места, в которых сам брат или его помощники творили что-то новое, как правило, являлись очень нелицеприятными. К тому же она понимала, что далеко не всё из полученных впечатлений отец готов произнести вслух перед посторонними. Так и оказалось, стоило им выйти из лаборатории и оказаться на свежем воздухе.

— И опять Чезаре находит новый путь двигаться вперёд, многое приобретая. Но в числе этих приобретений и очередные враги.

— Кричать о колдовстве всё равно будут, папа, — ехидненько улыбнулась младшая Борджиа.

— Я о других крикунах. Цеховых. Мы только что видели поднятие тяжестей. А рисунки? Те, где показана машина для кузниц и другие похожие. Это не коснётся мастеров, а вот обычных «вечных подмастерий» из числа просто неспособных создать свой «шедевр» и особенно учеников, которые выполняют самую простую работу — их сильно уязвит. Ещё есть цеховые старшины, которым выгодно имеющееся положение, которые не хотят перемен. Задумайся.

Понтифик знал, о чём говорил. Многие цеха и так смотрели волком в сторону нововведений в Италии. Тех самых, согласно которым их влияние сходило на нет, а недовольные своим положением подмастерья и даже некоторые мастера спокойно и без каких-либо проблем могли выйти из цеха и продолжать работу самостоятельно. Попытки же «проучить» отступников быстро и жёстко карались королевской властью. Обязательные удары по кошельку, а в случаях, если беглецов из того или иного цеха успевали ещё и как следует побить… тогда к виновникам применялось и иное воздействие. Причём как к непосредственным исполнителям, так и к тем, кто им это поручил.

Это что касалось дел внутри королевства. А были ещё и те, кого либо напрямую переманивали из других стран, либо просто в цехах германских, голландских и иных земель «внезапно» начинали бродить слухи о возможности получить в Италии много больше, чем тут, на старом месте. Вот и тянулись в Италию представители самых разных цехов, собственно, уже переставших быть частью того или иного цеха, в надежде получить куда более приятную жизнь, чем была раньше. В большинстве случаев это оставалось без последствий, но иногда, дабы сберечь цеховые секреты, старейшины были готовы на многое. В том числе и на убийство беглецов. Ни разу не пустые слова! Пара часовщиков из Нюрнберга, гранильщик камней из Португалии, ещё несколько случаев… Тут покушения удались, а сколько их сорвали, либо сразу перебив нанятых убийц, либо сперва выпытав имена заказчиков.

Зато с тех пор действительно ценных мастеров стали охранять ещё сильнее, одновременно повесив на площадях тех, кто был руками заказавших убийство. Сами же заказчики, проживавшие за пределами Италии… Тут почти во всех случаях Борджиа пришлось проглотить полученное оскорбление. Не та сложилась вокруг обстановка, чтобы позволять себе показательно устранить оплативших убийства. Хотя Лукреция помнила интересные такие листы бумаги, в которых её брат записывал имена малозначимых персон, которые перешли дорогу интересам семьи. На будущее, близкое или отдалённое. Так вот, имена некоторых цеховых старейшин там значились.

Касаемо же сказанного отцом… Тут дочь понтифика начинала осознавать истинный смысл угрозы. Сперва Чезаре нарушил особые права цехов, дав возможность всем трём уровням их иерархии — мастерам, подмастерьям и ученикам — возможность выбора. Находиться внутри цеха или же выйти из него и пробиваться самостоятельно, рассчитывая лишь на силу своей одарённости? Теперь всё зависело от самого человека. Понятно, что через какое-то время вышедшие из того или иного городского цеха мастера могли создать что-то вроде своего цеха, пусть и маленького, тем самым соперничая со старым. Тем самым заставляя других работать лучше и себе не давая «почивать на лаврах». И никакой возможности вынужденной преемственности вроде «отец был ткачом, значит и дети его ими будут». Они МОГУТ стать ими, а могут и не стать, если захотят чего-то иного и имеют к этому дар.

Ничего удивительного, что верхушка цехов — старейшины и немалая часть мастеров — уже плевались ядом и желчью в сторону Борджиа, неся немалые убытки и понимая, что в скором времени они станут ещё больше. Да и ускользающая из их рук пусть небольшая, но власть хорошего настроения и доброты им также не добавляла.

Тогда зачём всё это творилось её братом и при поддержке отца? Лукреция почти сразу задалась этим вопросом, но очень быстро сама себе и ответила. Не пришлось даже спрашивать кого-либо. В проигрыше была лишь часть состоящих в цехах. Зато наиболее способная, активная, стремящаяся вперёд часть — они получили возможность и не собирались выпускать её из рук. Наглядным доказательством был самый настоящий расцвет ремесел как в пределах Рима, так и по всей Италии. Добавить к этому заинтересованность государства в определённых мастерах, не скрываемую он людей, и в итоге получилось… Выгода получалась, причём немалая.

Независимость от закупок действительно важных товаров извне — вот чего стремился достичь Чезаре Борджиа. Ну а понимая, что, к примеру, то же железо и лес для кораблей найти в итальянских землях весьма затруднительно, вынужден был до поры ограничивать тем, чтобы покупать только сырьё для создания тех или иных товаров. Отсюда и закладки верфей, и растущие, словно трибы после летнего дождя. Многочисленные мастерские. Мечи и ткани, доспехи и повозки, часы и украшения на любой кошелёк — всё это, по словам брата, укрепляло королевство. Сначала это были слова, теперь же становились видны и первые результаты.

И вот новый шаг. Опасный и в то же время многое обещающий. Если у того учёного народа, который так ценил и всеми силами привлекал в королевство Чезаре, действительно получится создать даже часть из увиденного на чертежах… Лукреция представляла, как сильно изменится мир. И как громко будут орать те же строители, число которых… несколько поубавится. Не мастеров своего дела, а простых работников. Если та «паровая машина», как называл устройство Гортенхельц, сможет заменить усилия многих носильщиков, поднимающих грузы на крепостные стены, тогда… Их нужно будет куда-нибудь деть, чем-то занять. Занять таким, чтобы уже эти, лишившиеся пусть слабо оплачиваемой, но позволяющей как-то жить работы, не стали опорой для ненавидящих Борджиа.

— Чезаре должен был это предусмотреть.

— Предусмотреть что? — испытующе так прищурился Родриго Борджиа, пристально глядя на свою дочь.

— Что творения этого да Винчи и его собственного разума в будущем лишат работы очень многих.

— Вот ты и сумела посмотреть в будущее дальше, чем на один, может даже два шага, — сделав шаг, понтифик обнял своё дитя, будучи действительно довольным тем, что сейчас услышал. — Я горжусь тем, что уже второй мой ребёнок научился это делать. Вот если бы все… и кое-кто раньше.

Тут Лукреция предпочла промолчать, зная, что именно имеет в виду отец. Кого он случайно или не очень мимолётно упомянул. Хуан. Её старший брат, которого она уже давно не считала родным человеком. Тот самый, собственными стараниями разрушивший всё, чего мог достигнуть, да ещё и потоптался на осколках сапогами. Понимая отцовские чувства, сама она ничуть не жалела о том, что её ныне изгнанный братец так и не взялся за ум. Слишком уж много бед от него случилось, да и отношение Хуана к сестре было… порой плохим, а порой и вовсе омерзительным. Раньше она могла только расстраиваться и пытаться сдержать слёзы, а вот теперь… Теперь бы братца просто не стало. Спасибо Чезаре за его особые уроки, он не зря рассказывал ей о способах избавиться от врага так, чтобы заподозрить истинного виновника было бы очень трудно, почти невозможно. Нет, стоит Хуану только попробовать заявить о себе, осмелиться на что-то претендовать — приговор будет подписан моментально. А от того, что лишь в голове Лукреции, его ранее безобидной сестры — так от «печального» исхода это всё равно не спасёт.

— И да, Чезаре уверен, что предусмотрел последствия, — прервал выжидающее молчание дочери Родриго Борджиа. — Если что-то становится избыточным в одном месте, то это надо перенести в другое. Может даже далёкое.

— Завоёванные земли… — подумав высказала предположения юная Борджиа. — Не освобождаемые, а завоёванные. И тут, и за океаном, в Новом Свете. Я права?

— Твой брат внимательно изучал историю, в том числе и прежнего Рима. И добавлял в старую основу новые мысли. Поэтому все эти сербы, болгары и прочие будут «освобождаемыми», а отношение к ним благожелательное и покровительственное. С особыми планами на них на всех. Османы же и другие… им нечего ожидать от носящего Железную корону. Для Чезаре все они как Карфаген для одного римского сенатора.

— Который «должен быть разрушен».

— Именно, дочка. Не в этой войне, так в следующей или через ещё одну. Хотя жаль, что с первого раза не получится добиться всего, чего хотели.

Вопрос без слов, одним лишь взглядом. Лукреция умела это делать, причём весьма выразительно.

— Недавно доставили, — достав этого скрытый под одеянием скрученный лист бумаги, понтифик передал его дочери. — Мы с твоим братом ожидали ответных действий от врагов в короне и рясах, но чтобы так… Недооценили их решимость и глубину испытываемой к нам, Борджиа, ненависти.

— Доминиканцы…

— Лишь явная и видимая часть. Они сплелись в единый клубок почти со всеми нашими врагами. Ядовитый, шипящий, грозящий не сталью, но ядом. Не достанут до нас самих, будут кусать всех, до кого дотянутся, разрывая связи Святого Престола везде, где смогут, на что хватит сил и влияния. Читай, Лукреция, там есть и знакомое тебе и ещё не очень. Копия уже направлена Чезаре.

Размещаясь рядом с отцом в ожидающей их карете, что должна была отвезти из во дворец, Лукреция не могла оторваться от начертанных мелким, но разборчивым почерком строк. В этом донесении из Франции кратко, но в то же время с упоминанием всех важных нюансов говорилось о том, что уже произошло и что должно было произойти в самом скором времени. И эти события обещали большие проблемы как Италии, так и Святому Престолу. Не то чтобы угрожающие существованию и даже достигнутому величию, но рушащие большую часть дальнейших планов.

— Будьте вы прокляты, ослеплённые собственным безумием фанатики, — процедила Лукреция. — Мало нам было Савонаролы…

* * *

Рим, вот уже в который раз, стал похож на растревоженный муравейник, а может и пчелиный улей. Только на сей раз угроза была не у стен и даже не у границ что подвластных Святому Престолу земель, что Италии. Опасность подкралась к власти духовной, распространяющейся через любые границы, проникающей во все места, где находились подчиняющиеся понтифику священнослужители, от кардинала до последнего бродячего монашка.

Разумеется, умеющие мыслить и делать правильные выводы и раньше поняли, что конфликт между нынешним понтификом и Орденом Братьев-проповедников после последней буллы стал не просто неминуемым, но и перешедшим в стадию кипения. Поставленные по сути перед выбором между сдачей на милость Папы и бунтом инквизиторы во главе с генеральным магистром Ордена святого Доминика Крамером не могли не сделать свой ход. Вот они его и сделали: жёсткий, опасный, раздувающий пламя уже пылающих костров и добавляющий новые пожары.

До поры отсиживающийся в Зальцбурге Генрих Крамер, как оказалось, уже некоторое время там не пребывал, тайно покинув пределы Священной Римской империи и оказавшись на французских землях. Именно оттуда раздалось его «Воззвание ко всем истинным христианам», в котором он одновременно нападал на нынешнего понтифика и обличал саму суть «оступившихся от истинного пути мирян и священнослужителей». В вину Александру VI и тем, кто его поддерживает, было поставлено почти всё произошедшее с момента избрания его Папой Римским и даже то, к чему он не имел прямого отношения, но вместе с тем «не содействовал отмене греховных законов и не делал и малейших усилий для обуздания греховности рода человеческого».

Царящая в Риме и не только роскошь среди князей церкви, «еретические» опыты алхимиков и иных, «называющих себя учёными», но создающими «угодные только дьяволу изобретения». Под последними, что и неудивительно, имелись в виду новые виды оружия, а особенно новинка под названием «воздушный шар, восхваляющий гордыню человеческую, богопротивно желающую вознестись к небесам не жизнью праведной, а при помощи дьявольских ухищрений». Особая ненависть, естественно, была относительно значительного урезания полномочий инквизиторов и по существу запрет вынесения приговоров с последующими сожжениями на местах. Это подавалось Крамером как потворствование даже не еретикам, но колдунам и ворожеям, о сути которых в библии говорилось прямо и открыто.

Ну и Савонарола, точнее, его смерть. Генеральный магистр доминиканцев прямо обвинял Александра VI и его сына Чезаре, короля Италии, в том, что именно они подослали убийц к «устроителю Царства Божьего на земле», в доказательство чему приводил признание пойманных убийц, подтверждённое перед лицом братьев-доминиканцев после полагающихся методов дознания. Понятное дело, что этими «полагающимися методами» были разного рода пытки, в которых духовные браться генерального магистра, создателя «Молота ведьм», знали толк. Вот и получили понятно какое «признание» от подходящих на роль убийц случайных наверняка людей.

Само по себе это было предсказуемым, но вся печаль для Борджиа состояла в том, что простыми воззваниями доминиканцев дело не ограничилось. Те инквизиторы, которые находились в землях, поддерживающих деятельность их организации, разжигали единовременно костры обыкновенные и посредством проповедей. В других местах их тоже кое-кто готов был слушать. Часть венецианского простонародья, кое-кто в Венецианской и Сиенской республиках, некоторые места Священной Римской империи, помимо чисто германских вольных городов, епископств и иных мест. Тут было и недовольство Борджиа как таковыми, и стремление получить больше духовной власти у некоторых епископов, и иные желания светских правителей разной силы и значимости. Всего хватало!

Всего и всех, но особенно во Франции, куда словно бы со всех сторон стекались наиболее значимые фигуры из числа врагов понтифика и итальянского короля. Пять кардиналов, все четверо из рода делла Ровере и примкнувший к ним уже довольно давно Джованни Батиста Зена, немалое число архи- и простых епископов, генеральный магистр Ордена Братьев-проповедников, а также лидеры цистерцианцев и картезианцев. Эти два Ордена более всего не устраивали именно давно и прочно наметившиеся послабления, уход от аскетизма, на котором во многом была основана их суть. Отсюда и поддержка Ордена святого Доминика и инквизиции, символом которой он являлся.

Но главное даже не то, КТО собрался, а ГДЕ происходило собрание. Авиньон. То самое место, в котором ещё сохранилась память о пребывании именно там понтификов. О последующем двоепапстве. Длительной борьбе за власть духовную. Учитывая же, что, по внушающим некоторое доверие слухам, в Авиньон собирался приехать сам король Франции Людовик XII Валуа… Почти никакой скрывающей будущее завесы и не оставалось.

И всё это во время крестового похода, причём похода успешного, заставляющего вспомнить таковые с первого по, допустим, третий, пусть и был нынешний направлен не на Святую Землю, а как освобождающий народы из-под османского рабства. Цели да, отличались, а вот успешность соответствовала. Только вот если успехи воинов-крестоносцев там, в османских землях, то здесь, в королевствах, откуда они отправились в поход, их нет. Значит и армии Италии с Испанией в немалой мере ослаблены, а потому силой вразумить готовящихся устроить раскол если и можно, то слишком опасно. А что Борджиа, что Трастамара очень не любили излишний риск. Потому и достигли того, что имели сейчас.

Слухи, сплетни, предположения… Они как лесной пожар в летнюю пору распространялись внутри Рима, Перуджи, иных городов, разносились на языках торговцев, захватывая всё большее число умов, острых и не слишком. И было бы совсем печально, не предприми Александр VI скорых ответных действий, чтобы не допустить совсем уж безумных, не имеющих ничего общего с действительностью предположений. Положение викария Христа, оно многое ему позволяло. В частности, ударить на опережение — не мечом, но словом, тем самым выбивая из рук устроителей раскола часть того оружия, которое они могли против него использовать. Иными словами, Родриго Борджиа вытащил из потайного до поры «ящика» ту буллу, которую они с Чезаре намеревались пустить в ход несколько позже, после триумфального завершения Крестового похода.

Впрочем, всем и так было ясно, что Османская империя уже проиграла несколько важнейших сражений и теперь мечтает лишь об одном — вылезти из неудачной войны, откупившись как уже де-факто потерянными землями, так и ещё несколькими кусками. Очень уж султан Баязид II боялся потерять трон вместе с жизнью. Не зря Чезаре Борджиа полностью поддержал намерение отца через посредников связаться с султанскими сыновьями, блазня тех возможностью стать султаном или же, на крайний случай, отколоться от империи, создав небольшое, но собственное государство. И не просто создать, но получить достаточно надёжные уверения о безопасности… лет на десять. Пусть настоящих восстаний против власти Баязида II ещё не случилось, но они вот-вот готовы были вспыхнуть, заставляя султана держать немалую часть войск для их возможного подавления, и забыть о том, что такое чувствовать себя в безопасности.

Родриго Борджиа понимал и поддерживал желание сына лично отстраниться от тайных сношений с представителями Дома Османа и никоим образом не быть причастным к любым обещаниям, которые может дать его отец. Если сын решил облачиться в незримый, но в то же время ощущаемый всеми доспех человека, никогда не нарушающего собственное слово… Во многих случаях это действительно помогало интересам семьи. В тех же, когда требовалось не играть словами, запутывая другие стороны в их вязкой паутине, а напрямую обмануть, предать, показать всю меру истинно валенсийского коварства… На то у короля Италии имелся родной отец, носящий на голове не Железную корону, а тройную тиару понтифика. Потому сам Чезаре Борджиа мог абсолютно искренне заявлять, что Италия и вообще все воины-крестоносцы ни о чём с Домом Османов не договаривались и никакими обязательствами не связаны. Про клятвы же и вовсе речи идти не может. Более того, никак нельзя нарушить ту самую буллу «О Крестовом походе», прямо запрещающую подобное до достижения желаемых результатов похода.

Две стороны одной монеты. А может и больше, чем две, если взять для примера огранённый кристалл, как любит это делать сам король Италии. Но здесь и сейчас, перед лицом уже почти состоявшегося раскола, Александр VI должен был использовать все средства, чтобы пусть не предотвратить — увы, но тут он недооценил врагов, позволил им зайти дальше, чем было предусмотрено в «рамках» пишущейся картины триумфа рода Борджиа — но сделать так, чтобы откололась как можно меньшая часть. Люцифер с ней, с Францией! Ей они с Чезаре готовы были пожертвовать, понимая, что разрываемое при их прямом участии на куски королевство было, есть и будет врагом Италии и лично Борджиа. Уж точно пока Валуа не успокоят свои желания распространить свою власть на италийские земли, где их совершенно не рады видеть. А до этого благословенного мига явно не один год, а может и не десятилетие. Слишком многое раньше получалось у королей этой династии, слишком они привыкли к победам, а особенно их воодушевило поражение Англии. Не простое, а словно бы чудом случившееся, чередой совершенно неожиданных событий. Только вот… может и не зря Чезаре говорит о проклятье тамплиеров, используя страх перед ним, но сам в это не веря. Уж он то знал очень своеобразное, необычное мышление сына.

Булла «О церковной реформе». Она должна была обрушиться на хребты внутрицерковных врагов, сокрушая остатки сопротивления на волне народного воодушевление после завершения Крестового похода. А сейчас… выстрел последует раньше времени, да и то скорее как оборонительный.

Понтифик понимал, по каким слабым местам Святого Престола наносятся удары из Авиньона. Отход от аскезы разного рода, показная и естественная для Рима и поддерживающих римский образ жизни роскошь, разрушение ставшего привычным преследования «еретиков» и «колдунов», развитие науки, которую тёмный народ не в силах отличить от колдовства по причине скудости разума, и многое иное. Оправдываться? Ни в коем случае! Любые оправдания означают показ своей слабости, неуверенности, готовности поддаваться чужому влиянию. Выжидать? Тоже не лучшая стратегия, особенно зная таких врагов как Джулиано делла Ровере и его родственники.

Оставили в живых, рассчитывая использовать в разыгрываемой сложной партии. А они сумели сломать выстроенную на шахматной доске позицию, сделав сразу несколько удачных ходов, перехватив, как считали, инициативу.

Поэтому только удар на опережение! Сразу в несколько уже их слабых мест. И первым делом по тому самому целибату — основе бытия всех священнослужителей, подвластных Святому Престолу. Пребывая очень долгое время вице-канцлером Святого Престола, Родриго Борджиа имел доступ ко всем документам канцелярии и выносил решения по немалой части действительно важных дел. Оттого насмотрелся… разного. Огромное количество просьб о признании незаконных детей как раз от тех священнослужителей, кто происходил отнюдь не из простого народа. Таковые по негласной традиции полагалось удовлетворять без особых промедлений и даже без «приложения весомой благодарности». Большинство кардиналов сами были, что называется, не без греха, поскольку являлись нормальными, здоровыми мужчинами. А вот простому духовенству было куда хуже и сложнее.

Другое и очень немалое число бумаг, касающихся иной стороны, куда более тёмной и по возможности скрываемой. Той, что творилась как в монастырях, так и вне оных. Содомский грех, цветущий пышным цветом почти во всех обителях и приходах. Развращаемые взрослыми монахами юные послушники через какое-то время сами развращали юных мальчиков. Порой уговорами, порой угрозами… часто и грубой силой. Порочный круг, выхода из которого просто не существовало, помимо одного. Разорвать этот самый круг! Только пойти на такой шаг означало перевернуть церковный мир, точнее даже вывернуть его наизнанку, получив мириады проклятий как раз со стороны тех, кто привык проворачивать свои содомские забавы в тишине монастырей и под опосредованной защитой того самого целибата. Родриго Борджиа знал, что и кое-кого из его предшественников, носящих тройную тиару, были подобные мысли, но никто так и не решился сделать подобный шаг. Кто-то из чувства страха, иные из опасений сделать только хуже, чувствуя отсутствие у себя за спиной действительно мощной поддержки. Зато у него, Борджиа, таковая имелась. Сразу с нескольких сторон.

Не целибатом единым. Реформа должна была запретить такое явление как индульгенции, особенно их продажу, которая очень у многих вызывала непонимание, а порой и ощутимое раздражение. Предыдущие понтифики любили порой использовать продажу оных как средство наполнения казны, но стоило ли оно того — большой вопрос.

На фоне двух столь значимых изменений остальные несколько блёкли, но также были довольно важными. Изменение отношений святого Престола и монашеских орденов, осторожный намёк на то, что понтифик не обязан «нести великое, но тяжкое бремя тройной тиары» до своей смерти, если более не чувствует в себе прежних сил и желает, чтобы ему на смену был избран другой. Последнее являлось на деле очень важным, многое позволяющим. Средство при необходимости, чувствуя приближающуюся даже не смерть, а усталость разума, передать власть преемнику. Именно преемнику, поскольку хоть голосование кардиналов и будет, но вот средства повлиять на оное у пусть отрешившегося от власти, бывшего, но всё же понтифика сохранятся.

Всё перечисленное должно было окончательно разъярить и так явных врагов Борджиа и в то же время склонить на их сторону тех, кто хотел изменений в церкви, но помогающих идти вперёд, а не пятиться обратно, во времена… не самые лучшие, наполненные излишней кровью, причём принадлежащей тем, с кем можно было и договориться, в отличие от тех же мавров или османов.

Выиграть немного времени, которого должно было хватить. Для чего именно и кому? Чезаре Борджиа, для вынужденной приостановки Крестового похода, ведь продолжать оный, когда рядом с домой вот-вот готов вспыхнуть пожар — не самое разумное поведение. К тому же проклятые венецианцы всеми силами пытались ускользнуть от предоставления кораблей и войск, затягивая выполнение любых, самых разумных приказов. Разве что свои владения расширяли, понимая, что османы уже мало что могут им противопоставить. А где одни, там и другие могут пойти по их стопам.

Получалось, что придётся его сыну поддаться на уговоры то и дело появляющихся посланцев султана, остановить подготовку сильного удара уже по болгарским землям и заключать мир. Заключать, но вместе с тем быть готовым к тому, что он может быть нарушен в любой момент, а ещё — правильно разделить завоёванное, с чем тоже ожидались сложности. Слишком уж богатая добыча могла достаться участвующим в Крестовом походе, а делить её без серьёзных обид… Случалось, что именно это приводило к началам новых войн, пусть и отсроченных во времени. Этого Родриго Борджиа точно не хотел!

Глава 10

Приштина, сентябрь 1495 года

Мрак и кошмар в одном флаконе! Именно эти эпитеты были применимы к тому, что я насмотрелся за последнее время, побывав во многих местах, где вот уже не один десяток лет хозяйничали османы. Качественно так хозяйничали… в несколько особом смысле этого слова. Азиатские народы всегда знали толк в таких делах как выборка среди населения завоёванных земель тех, кто готов предавать родную кровь с наибольшей отдачей. Мавры, монголо-татары, османы опять же. Чутье на подлости натуры человеческой по принципу «подобное тянется к подобному», вот уже далеко не первый век используемое в собственных интересах. Об этом никогда не стоило забывать.

— …джизья, другие поборы, попытки унизить нас везде и во всём, — звенящим от ненависти голосом выплёвывал слова Бранко Гортич, один из тех, кто и до нашего тут появления старался бороться с османами, пусть и считался некоторыми всего лишь вожаком разбойничьей шайки. — Девширме! Его эти отродья с обчекрыженной тыкалкой особенно возлюбили, отбирая детей. Мальчиков, самых крепких, здоровых, из которых должны были получиться наши, сербские воины, а не янычары! Это хуже смерти, они сами не понимали, что делают, идя против своих, забыв, кто им свои, а кто чужие.

— Потому янычары и были похоронены, а не просто закопаны в общих ямах-могилах, — заметил я. — И памятные знаки поставлены как тем, кто был искалечен духовно. Вина то не на детях, а на тех, кто создавал из них чудовищ, оружие, обращённое против собственного народа… народов.

— Для многих янычары всё равно останутся злом, которому нет оправданий. Которое надо уничтожать и…

— Они и будут уничтожены. Исцеления этой болезни нет, только полное уничтожение. Да и кому как не тебе, Гортич, знать, что происходило здесь, на ранее сербских землях. Не от хорошей же жизни ты стал тем, кто есть сейчас.

Серб промолчал, с печалью во взгляде осматривая окрестности. Те самые, уже ускользнувшие из-под власти Османской империи, но вместе с тем нуждающиеся в немалом сроке для восстановления. Очень уж большое число живущих в той же Приштине и окрестностях людей позабыли, а то и вовсе не знали такого понятия как свобода от османов. И лишь часть — пусть и довольно большая — смотрела на войска крестоносцев как на освободителей. Другие же подозревали в том, что мы станем по сути теми же турками, придавливая новыми непомерными налогами и прочими «прелестями» творящегося на свежезавоёванных землях.

Зато те, кто был крепко повязан с османами и тем паче сами представители магометан — те бежали в разные стороны, стремясь спасти собственные шкуры и хотя бы часть нажитого имущества. Понимали, что церемониться с ними никто не собирается ни при каких раскладах. Лично я очень хорошо осознавал, что верить каким угодно клятвам осман и их подпевал — себе дороже выйдет. Впрочем, не о том была речь. Да и сам Бранко Гортич мне понадобился не для общефилософских бесед. Верховая же прогулка по окрестностям Приштины была лишь удобным средством, настраивающим серба на правильный лад, показывая ему относительное доверие — для полного что ему, что иным, схожим по влиянию и значимости, предстоит немало сделать — и имеющийся потенциал стать на освобождённых землях значимой величиной.

— Мы здесь чужие, — обращаюсь к Гортичу. — Нам сложно понять, кто действительно хочет сражаться и готов это делать, а кто лишь показывает покорность, будучи согласным принять любую власть. Со временем, конечно, всё это станет очевидным. Вот только время — это не всегда то, что имеется в избытке.

— Понимаю, Ваше Величество.

— Надеюсь. Тогда скажи мне, Бранко, что именно ты успел понять?

— Ну… Я должен искать тех, кто будет готов помогать вам, Ваше Величество.

Не понимает. Точнее сказать, понимает лишь в привычных своему мировосприятию рамках. Это неудивительно, ожидаемо, вот только всегда хочется большего, а не стандартно-обычного, пусть и в верхних пределах того самого стандарта.

— Мне нужны те, кто ненавидит османов и прочих магометан так, что готовы не просто бежать вперёд и рвать их зубами, но сперва научиться это делать. Научиться, стать настоящими воинами, а уже потом начать… ну или продолжить уничтожать врагов своего народа. Ты ведь знаешь, что сюда едет аж целый великий визирь для того, чтобы заключить мир.

— Многие знают, Ваше Величество. И многим это… не очень нравится. Ваша армия побеждает, все видят, что можно раздавить турок.

— Не всегда получается все желаемое. Особенно когда при войне с одним врагом в спину пытается ударить другой, да ещё при поддержке… разных, — поморщился я, вспомнив про творящееся во Франции и иных местах. — Им объяснят и мои люди и те, кто слушает и уважает тебя. Заодно пусть поймут, что возрождающееся королевство Сербское будет сильным, но лишь если вновь не погрязнет в сварах. А для этого нужны те, кто встанут у трона и будут верно служить королю… или королеве.

— Королеве?

— Об этом немного позже. Пусть люди знают, что земли, ранее бывшие собственностью османов, вернутся к ним. Те, кто был врагами Османской империи, получат ещё и титулы, станут обновлённой аристократией королевства. Деньги, земли, власть… и месть. Борджиа дают многое, но и взамен кое-что требуют.

— Верность?

— Её, родимую, — кивнул я, соглашаясь. — А ещё никто не получит во владение города и сильные, ключевые крепости. Не хочу в будущем возможных сложностей, если кому-то придёт в голову мысль стать независимым или переметнуться к османам. Теперь всё понятно?

— Да.

— Это хорошо, Бранко. Тогда последнее. В округе тихо?

— Почти, — чуть помявшись, ответил серб. — Вы только не думайте, что недобитые османы, тут другое. Среди нас есть люди с горячей кровью, которые готовы убивать любых врагов. И великий визирь с посольством…

— Напасть хотят.

— Да. Я сумею отговорить или пресечь. Любыми способами!

— Любыми не нужно. Лучше заранее этих, в ком кровь кипит, и жажда мести играет, заглушая разум, изъять. А потом с ними уже мои рыцари Храма побеседуют. Найдут применение ярости и желанию лить реки крови. Напишешь список, что нужно и как скоро. Любая помощь. Ещё что-нибудь?

— Нет… теперь ничего.

— Совсем хорошо. Тогда ещё немного прогуляемся по окрестным селам, а потом я в Приштину. Ты же делами займёшься. Их у тебя много и делать надо без отлагательств.

Прогулка да. Конная, но не суть, за прошедшее время я успел окончательно свыкнуться с необходимостью конной езды. Удовольствия от неё как таковой не получал, но и отторжения не присутствовало. Зато собственно посещение поселений близ Приштины если и вызвало впечатления, то исключительно матерные и многоэтажные. Османы выжимали завоёванные земли чуть ли не досуха, стремясь получать предельную прибыль, но при этом не особенно то задумываясь о том, что будет потом. Удивляться тут не стоило — все европейцы для них были гяурами, то бишь неверными, а значит заслуживали исключительно чего-то подобного. Я и не удивлялся, только вот в очередной раз подтвердил сам себе, что отвечать следует исключительно тем же и никак иначе. Разве что никакой хреновины вроде миссионерствования, которым столь любят увлекаться господа церковники. Вера сама по себе мало чего значит, особенно учитывая, хм, весьма близкое родство этих двух авраамических культов, ислама и христианства. Право слово, по степени мракобесия один другого стоит! Уж примеров в моей жизни хватало.

Что за примеры? Немалая часть той же Африки, в смысле коренного тамошнего населения, исповедовала вполне себе христианство, что ни разу не мешало этим свалившимся с пальмы созданиям творить нечто невообразимое для нормального европейца. С другой стороны, имелся довольно яркий и выразительный пример ислама в бывшей Булгарии, а ныне Татарстане и окрестностях. Там эти, скажем так, вполне себе правоверные почитатели Аллаха вели себя очень даже пристойно, де-факто ничем не отличаясь от «европейца сферического в вакууме». Кровь, как говорил один замечательно прописанный в великой книге демон… она действительно многое значит.

В жопу миссионерство, глубокую и далёкую! Не знаю уж, сколько сил и времени придётся убить, растолковывая всё это «отцу», но затраты того стоят. Вот смотрю на различия между домишками сербов и весьма себе внушающими жилищами османов-завоевателей и чувствую исключительно умиротворение от принятого решения. Окончательно принятого, нуждающегося в самом скором воплощении, если быть совсем точным. Да и парочка бесед с местными жителями, пусть и посредством переводчика — сербский я не знаю, да и не уверен, что в среднесрочной перспективе сподоблюсь выучить из-за нехватки времени и громадья иных дел — оч-чень сильно способствовала. Мне ведь охотно рассказывали и про непомерные поборы, и про разного рода бесчинства, после которых не то что калек, а и трупов изрядно прибавлялось, не говоря уж про похищения девушек, девочек и даже мальчиков. Мерзость, больше и добавить нечего!

Уже возвращаясь в Приштину, пришла в голову ещё одна интересная и могущая оказаться полезной мысль. Та, что относительно убеждения любителей помиссионерствовать. Имело смысл устроить им несколько экскурсий с сопутствующими беседами с жертвами османов и им подобных. Красочными такими беседами, усиленными внешними видами. Если грамотно организовать, кое-кто из прекраснодушных идеалистов — а среди сторонников миссионерства таковые порой встречались — быстро в разум придёт. Другие же на ходу переобуются, поняв, что упор на пользу прежнего курса чреваты риском выпасть из фавора не только короля Италии, но и самого понтифика. Мда, психологическая обработка она тоже важна, с какой стороны ни посмотришь. Вот и будем использовать весь спектр доступных воздействий.

* * *

Что такое переговоры о заключении мира — я успел узнать. Только вот войны с европейцами и азиатами — две большие разницы, кто бы и что бы об этом не говорил. Сейчас предстояло убедиться в этом лично, принимая весьма многочисленное и представительное посольство, говорящее от лица самого султана Баязида II. Нам ещё до прибытия его в Приштину был приблизительно известен состав. Тот ещё состав, надо заметить, позволяющий сделать определённые выводы ещё до начала переговоров.

Османский султан, надо отдать ему должное, подобрал такие персоны, которые одновременно показывали значимость посольства и в то же время являлись теми, кого, случись что, не сильно жалко. Начать с уже хорошо знакомого нам Коджи Дамат Давуд-паши, хорошенько побитого, потерявшего немалую долю влияния при дворе султана, но пока сохранившего, на удивление многих, пост великого визиря. Теперь понятно для чего сохранившего. Искупительная жертва, на которую можно повесить многое… особенно если переговоры и заключаемый мир окажутся совсем уж печальными для империи. Да и вообще, у османских султанов уже успела сложиться традиция, чуть что, вешать всех собак как своих визирей и иных значимых персон, попутно забавляясь конфискациями нажитого «трудами тяжкими» имущества, тем самым заметно пополняя оскудевшую казну. Воровство и османы — понятия неразделимые. Самому продвинутому европейскому казнокраду до них как до Китая раком, через поля и реки, леса и горы.

Не великим визирем единым! Чувствуя запах подгорающей задницы — собственной, понятное дело, а не чужой — Баязид II сделал так, чтобы вымоленные им переговоры были украшены и кровью Османов. Не в прямом смысле, конечно, а присутствием одного из своих сыновей. Дескать, он настолько серьёзно относится к процессу и так верит в благородство противника, что присылает не абы кого, а… наиболее яркого и влиятельного из своих сыновей, а именно самого Селима. Того самого, который в известной мне истории и стал следующим султаном, отпихнув в сторону папашу — долго тот потом не прожил, скончавшись при весьма подозрительных обстоятельствах — и перебив своих братьев по милому турецкому обычаю.

Сейчас, конечно, Селим не набрал ещё достаточно сил, чтобы рыпаться против папаши, но был уже достаточно близок к этому. Более того, по имеющимся сведениям, готов был, ослабни Баязид II ещё немного, оторвать от империи солидный кусок. И не только он, что характерно. Его младший сводный брат, Шехзаде Коркут, наместник Текке, которая потом станет известна как Анатолия, уже вёл тайные, но весьма интенсивные переговоры с мамлюками на предмет понятно чего. Тоже желал если не отцовского трона, то собственного трончика. И вообще, Баязид по сути не мог рассчитывать на собственных детей. Не в последнюю очередь из-за чисто мусульманских традиций внутрисемейной даже не грызни, а тотальной ненависти с последующей резнёй, как только кто-то набирал достаточную силу для её воплощения в жизнь.

Нам это было лишь на руку. Более того, не случись этого клятого раскола, как его уже стали называть, Второго Авиньонского, мы бы раздербанили империю на куски, которые в дальнейшем размололи бы в пыль. Увы, планы по расчленению пришлось до поры отложить, сосредоточившись на скорейшем заключении мирного договора и переносе основных сил обратно, дабы не полыхнуло на нашем «заднем дворе».

Почему именно Селим? Были определённые мысли на сей счёт, усугублённые опять же донесениями тех, кто ненавидел османов, но вместе с тем пока оставался на занятых ими землях. Что-то они узнавали, просеивая слухи. Что-то покупали, иное выжимали шантажом или пытками из осведомлённых личностей. И полученная информация сводилась к тому, что султан более прочих своих детей опасался именно Селима. Опасался, но вместе с тем отправил на важные переговоры, сделав своего рода символом империи и главным своим доверенным лицом. Как говорил один мультяшный медведь, любящий летать на воздушном шарике: «Это ж-ж-ж неспроста!» Вполне можно предположить, что того самого Селима папаша собирается использовать как одноразовое резиновое изделие, после чего… Пользы для султанского отродья тут явно не намечается, но вот каким именно образом это будет обставлено — тут оставалось лишь строить гипотезы, более или менее приближенные к реальности. И всё же лучше заранее знать о неизвестной, но готовящейся пакости, нежели она обрушится как снег на голову.

Мы готовились. Тщательно так, качественно, превратив за довольно короткий срок Приштину во вполне безопасный город, вычистив теми или иными способами всех мало-мальски подозрительных. По дороге султанское посольство тоже сопровождали со всем тщанием, дабы и волоса с голов этих весьма нам омерзительных созданий не упало. Они послы, как ни крути, а мы не дикие азиатские варвары, чтобы нарушать неприкосновенность посланников. Это потом что я, что мой ближний круг с радостью оторвём как головы, так и иные части тела всем без исключения присутствующим в составе султанского посольства. Потом, но не сейчас.

Предупреждение Гортича, к слову сказать, оказалось не лишним. Пришлось взять кое-кого из «народных мстителей» под белы ручки и временно ограничить их свободу передвижения. Вежливо, без грубостей и тем паче жестокости. Само собой, лично я с ними языком чесать не нанимался, но парочка тамплиеров в звании рыцарей из числа особо разговорчивых и убедительных качественно так проехались по ушам горячих сербских парней. Заодно пообещали, что в довольно скором времени им обязательно удастся омыть клинки в крови врагов. Каких именно… это уже детали. Может конкретно османы, может магрибские деятели, а может и вовсе мамлюки. А есть ли в сущности сколь-либо существенная разница? Один бес все они явные, можно сказать природные враги для любой европейской страны, как бы кто не пытался это опровергнуть. Ибо запад есть запад, восток есть восток и с мест они не сойдут…

Вот и прибыли гости ни разу не дорогие, но необходимые. Торжественных встреч им никто устраивать не собирался, сразу и жёстко обозначив рамки. День они должны были провести в подготовке к встрече с нами, может немного отдохнуть и вообще. Разумеется, всё было обставлено так, чтобы каждый вздох османов был известен. Средства давно не секрет: греющие уши слуги и «слуги», спешно пробитые и качественно замаскированные дырки, через которые можно было видеть или слышать творящееся в выделенных посольским помещениях. Подходы к тем, кто мог за немалую сумму золотом кое-что полезное рассказать. На последнее, увы и ах, рассчитывать особенно не приходилось — охрана и как бы обслуга состояла большей частью из янычар, то есть тех, кого в данный исторический период было не подкупить и не убедить. Фанатики, живое оружие с напрочь промытыми мозгами… самый неудобный для влияния материал.

Ничего, зато подглядывать-подслушивать получалось как нельзя лучше. Пусть османы прямо о своих секретах по большей части не болтали, но и по обрывкам, обмолвкам, косвенной информации получалось собрать из кусочков немалую часть общей картины. Отсутствующие же фрагменты заполнялись с помощью обычной логики и знаний о врагах своих. Переговоры должны были начаться совсем скоро, ближе к сегодняшнему вечеру. Ну а поскольку сейчас было всего лишь утро, то я занимался тем, что как нельзя лучше помогало и отдохнуть и прийти в оптимальное состояние души — отдыхал в компании парочки красоток, которые в недавнем прошлом состояли в гареме одного из не успевших удрать османов, торговца с довольно большим капиталом, влиянием… ныне зарытого в одной из общих могил. Туда паскуде и дорога, поскольку грехов по отношению к местным у него было выше крыши. А в таких случаях никаких рассусоливаний не было — петля на шею или топором по ней же. Вот и все хлопоты.

Проклятье. Да по факту очень многие, даже почти все не успевшие удрать гаремовладельцы отправились к своему Аллаху на постоянное местожительство. Причина? Как раз те самые «милые» традиции тащить в качестве жён и наложниц тех, кто того вовсе не желал. Хотя бы одна такая, но находилась почти в каждом гареме. А по изданному и озвученному приказу достаточно было публичного свидетельства одной из женщин, что она находится в гареме не по своей воле, чтобы участь очередного османа стала очевидной и безвариантной.

Месть — дело хорошее. Я уверен, что подобной ответки господа османы ну никак не ожидали, искренне считая, что насилие над женщинами, тем более из числа купленных на невольничьих рынках, есть нечто совершенно естественное. Ошиблись, однако. А уж вой казнимых разнёсся во все стороны, достигнув ушей тех, кто находился далеко за пределами освобождённых нами земель. Хорошее такое было послание: простое, понятное и пугающее. Дескать, как только придём уже на ваши земли, мигом перевешаем тех, кто насиловал женщин нашей и родственной крови. И пофиг, что по вашим законам это нормально и естественно, ибо у нас свои законы и только свои.

Что же касаемо бывших ранее в гаремах, то, освобождаясь оттуда, женщины получали своего рода «выходное пособие», а именно определённую часть имущества повешенного или там обезглавленного «любимого супруга». Плюс возможность либо остаться, либо отправиться в любое место по своему выбору. Немаловажный нюанс, учитывая, что там были и испанки, и венгерки и вообще из самых разных мест, порой весьма удалённых. Ах да, для тех, кто страдал повышенной религиозностью, было специально доведено, что Святой Престол не считает совершенное над ними насилие как-либо запятнавшим их женскую честь. Что грех исключительно на их бывших покойных «мужьях», а браки по мусульманским традициям признаются недействительными, если были совершены против согласия или с согласием, полученным насильно.

Хлопотно, конечно, но иначе было нельзя. Все должны были видеть, что в этом Крестовом походе всё продумано до мелочей, что он соответствует заявленным целям освобождения как земель, так и тех, кто тем или иным образом пострадал от Османской империи и самих османов.

Хорошо думается, когда по бокам две фигуристые и приятные на ощупь и внешний вид девушки. И никакого принуждения, даже тени оного. Достаточно было лёгкого флирта, привычных для меня, уроженца XX-го века знаков внимания и вуаля. Сперва поймалась Злата, а затем и Милена — обе из числа тех, кто будучи освобождёнными от искренне ненавистных «мужей» не знал толком, куда именно податься, пусть и имея некоторое количество денег. Судя по всему, в родные края они особо не спешили, а вот прислониться к важной персоне были вполне себе не прочь. Да и не только они. Османы, конечно, те ещё уроды, но вот в гаремы собирали не абы кого, а очень даже красивых женщин. Тех, которые однозначно привлекали и привлекают внимание самых разборчивых мужчин. Ох, я почти уверен в том, что немалая часть войска установит ну очень тесные контакты с этими красотками. Плохо ли это? Вовсе нет. А для девушек уж точно лучше прежнего состояния. В любом случае лучше, особенно учитывая запланированные реформы в области как светской, так и духовной.

Стук в дверь отвлек меня одновременно от мыслей и уже несколько ленивого приставания к одной из красавиц, а именно к Злате, поскольку вторая девушка, притомившись, дремала, свернувшись этаким клубочком, напоминая спящего котёнка, пусть и иных габаритов.

— Кого там принесло? — проворчал я, поднимаясь с кровати и накидывая на себя халат.

Не особенно их люблю, но тут, в этом времени, лучшего варианта в плане надеть что-то быстро как бы и не водится. Уже подходя к двери, отделяющей мои комнаты от «внешнего пространства», я услышал знакомый голос.

— Чезаре, у меня важные вести! Открывай, нужно срочно поговорить. Это касается посольства и султанского сынка…

Последние слова прозвучали уже тогда, когда я открывал дверь. Ну а произносившая их Бьянка, ничтоже сумнящеся, потопала внутрь, продолжая вываливать на меня полученную пока непонятно откуда информацию.

— Селим должен стать жертвой, которую принесут ради того, чтобы выставить тебя, Чезаре, как неспособного обеспечить защиту посольству.

— Баязид не дурак, он не захочет срывать переговоры. Ему необходим мир, причём куда больше, нежели нам. Или у него разум сменился безумием из-за бесконечной череды бед и проблем, обрушившихся на империю?

— Вовсе нет. Он хочет избавиться от сына, в котором видит угрозу трону, но прерывать переговоры даже не думает. Он хочет… Ох ты какие красавицы! Чезаре, я тебе немножко завидую. Совсем-совсем немножко.

Ну да, конечно. Привыкшая появляться чуть ли не в любое время суток, когда это действительно было нужно, Бьянка, не успевшая толком привыкнуть к моим комнатам тут, в крепости Приштины, невзначай сунулась в спальню. Естественно, не смогла удержаться от вполне себе профессиональной оценки внешности моих здешних пассий. Правда обе девушки — как Злата, так и успевшая проснуться Милена — не особенно то и смутились появлению кого-то постороннего. Наверное, тут сыграло роль гаремное прошлое и тот факт, что Бьянка была девушкой. Да, скорее всего, так оно и было. Оценивающе взгляды моей подруги тоже откровением не стали — всем, кто хоть немного интересовался творящимся в мусульманских гаремах, было известно, что там весьма часто процветают отношения между собственно девушками. По самым разным причинам, среди которых безразличие, неприязнь или откровенная ненависть к мужу занимают почётные первые места. Следовательно…

— Тебе то чего завидовать? — усмехнулся я, вновь располагаясь рядом с красавицами. — Уже успели сообщить, что тоже, хм, нашла себе приятное во всех отношениях общество.

— Красоты много не бывает.

Это точно. А вот слова Бьянка у меня позаимствовала. Да и не она одна. Откровенно говоря, многие люди сперва из ближнего круга, а потом и другие, начали постепенно перенимать не свойственную этому времени манеру выражаться, равно как и присущие мне слова и выражения. И чем дальше, тем сильнее расходились «круги на воде», впрыскивая «химию» современного мне мировосприятия сюда, в конец XV-го века. Результат, как я мог видеть, был довольно своеобразный, но никоим образом не вредный. Впрочем, я то человек пристрастный, чего скрывать.

Мне можно и при них говорить или же подождать, пока наедине останемся? — полюбопытствовала герцогиня Форли, устроившаяся среди груды подушек и лениво отщипывающая виноградины от ухваченной грозди.

— А что, есть особо тайное, разглашение чего может повредить, если состоится через дней этак несколько?

— Такого… нет, — малость подумав, ответила Бьянка. — Если ты этих двух к себе в постель допустил, то они к османам не побегут.

— Верно рассуждаешь. Да и охрана у меня, сама знаешь, всегда бдит, ни извне, ни изнутри никого не пропустит без приказа. Так что давай уже, излагай, по какой-какой причине всё это завертелось и чего хочет добиться султан, принеся в жертву одного из сыновей, пусть даже опасного для его власти над империй. И поподробнее, тут любая мелочь может оказаться ключевой.

— Главное в том, что султан хочет получить более выгодный для себя мир, воспользовавшись убитым «крестоносцами» сыном, поставленным во главе посольства. Как именно это будет обставлено, какими декорациями прикрыто — этого узнать не удалось. А убивать будут янычары. Те, которые владеют сербским языком как родным. Он для них и есть родной, нарочно подобрали таких. Мусульман в них ничего не выдаст…

— Совсем-совсем?

— Совсем. Им ни в одном месте ничего не подрезали и не обрезали, — без тени улыбки процедила девушка. — Есть у султана и такие, неотличимые. И не только среди янычар, но и из числа перебежчиков. Из разных стран к османам прибежали, по различным причинам. Это у нас османа или мамлюка по лицу видно, а вот здесь… В османской империи кого только нет, сразу не опознаешь, а скрываться они при необходимости умеют, это я успела понять.

Чем дальше в лес, тем больше понятно что. Пусть я и не слышал о разного рода османской агентуре или как там она сейчас называется, но нельзя было исключать подобную вероятность. А уж про разного рода посланцев, передающих поручения, и вовсе промолчу.

Бьянка меж тем продолжала рассказывать как о том, что удалось узнать, так и о сделанных выводах. Они, выводы, не слишком радовали. Судя по всему, в первый день переговоров султанского отпрыска убивать не будут. Не самый подходящий момент, как ни крути. Селим этот, сначала должен каким-либо образом себя показать, а вот потом его и грохнут. Или я ошибаюсь? Нет, вряд ли, хотя тут и иная причина может оказаться. Приштина сейчас чуть ли не самое безопасное место, а значит янычарам-убийцам придётся сильно постараться, чтобы провернуть устранение сына султана так, чтобы оттуда не росли большие ослиные уши, показывая истинных виновников.

Тут всё сложно. Они ж не могут просто отравить цель или придавить подушкой либо удавкой. Над ними, если случится такая смерть, кою они попытаются выдать за небрежность принимающей стороны, будут ржать даже лошади. Очевидно ж, что участникам Крестового похода совершенно не нужна смерть султанского сынка, он же номинальный глава посольства. Совсем другое дело — мечтающие отомстить всему Дому Османа сербы. А чтобы повесить смерть на них, надо подготовить сцену, актёров, декорации. Правда актёры в большинстве своём долго не проживут, но право слово, кого волнует таких мелочей! Значит будут либо имитировать проникновение в крепость извне, либо ждать подходящего случая. Для них цель не собственно убийство Селима, а создать впечатление, что его убили сербские мстители. Что ж, учтём и будем работать исходя из этого.

— Если бы нам не было нужно вернуться самим, и к тому же прихватив немалую часть войска… — вздохнул я, выслушав всё то, что сочла нужным поведать Бьянка.

— Опасно. В Авиньоне уже собрался свой «конклав» из пятерых ненавидящих твоего отца кардиналов, главы доминиканцев и союзных им орденов, да и несколько влиятельных архиепископов. А как только выберут «авиньонского антипапу» можно ожидать чего угодно. Особенно после этих проклятых «Тезисов» Крамера, которыми трясут на всех углах доминиканцы, обличая понтифика и всех, кто его поддерживает. Германские земли бурлят, угрожая разорвать изнутри и так неспокойную Священную Римскую империю. Ливорнская и Сиенская Республики, сама Франция, конечно, куда без неё. В Венеции что-то странное происходит, дож сам не знает, к кому прислушиваться, чтобы не потерять власть. Хорошо, что в Испании Изабелла пресекла волнения монахов на корню, заключив под стражу как Торквемаду, так и его главных помощников из инквизиции.

— Трастамара всегда была разумной королевой. Понимает, что союз с Италией и Святым Престолом куда дороже кучки неведомо что мнящих о себе фанатиков. Даже если они и были полезны… раньше. Но ты права, остаться тут не получится. Людовик XII затеял такую игру, которая способна ввергнуть чуть не не половину Европы в новые религиозные войны. Не к месту это сейчас, ох не к месту!

— Плохие вести всегда не к месту, Чезаре. Ты лучше подумай, действительно ли хочешь распорядиться завоёванным так, что криков от этого будет…

— Куда уж сильнее!

— Да, прости, не подумала. Но получится, что ты воссоздаёшь уже не королевство, а империю. Только одна Священная Римская уже есть.

— Название — это не так важно. Суть, вот что должно по-настоящему волновать. А ещё наше закрепление тут, под боком у уже битых османов. Мир миром, но ты же знаешь, что любой мирный договор можно даже не нарушить самому, а поставить другую сторону в чрезвычайно невыгодное положение. Или подставить, чтобы все думали на них, хотя на самом деле… Ты же понимаешь меня.

Это не было вопросом. Да и сама бывшая наёмница и нынешняя герцогиня не собиралась отвечать на не требующие ответа слова. Вот высказать кое-что — совсем другое дело.

— Много Борджиа и корон тоже много. Но главная корона одна.

— И настоящая власть тоже у одного. Другие лишь наместники, пусть и с коронами на головах. Пускай Священная римская изнутри рвётся на куски, нам такое не нужно.

— Но раздел… будут недовольные. Особенно Венеция.

А вот уже и дошла беседа до уровня, когда двум прекрасным девушкам слышать её категорически не рекомендуется.

— Подожди немного. Сейчас выйдем, по коридорам прогуляемся. А девочки меня тут подождут. Да, очаровательные?

Очаровательные создания и словами и жестами выразили полнейшую готовность ждать столько, сколько понадобится. Я же, на скорую руку одевшись, ничуть не смущаясь присутствия Бьянки — ей до мужеска полу дел совсем не было — не позабыл и клинок с парочкой пистолетов. Шутки шутками, а без оружия вообще не привык передвигаться. Бережёного и боги берегут, а небережёные… по ним заупокойные служат. Вдобавок я уже испытал на собственной шкуре такое понятие как смерть. Получив же второй шанс, пусть даже в ином времени, лишаться его раньше, чем лет этак через много точно не собирался.

Не сильно знакомые коридоры, но это нормально. Главное, что эта часть крепости под особой охраной, а звук голоса, если его не особенно повышать, далеко не разносится. Тем паче, когда стоишь рядом с окном.

— По общему вкладу и добыча, — продолжал я прерванную тему. — Венецианцы расширят свои прибрежные владения. Да и то… если не наделают глупостей, поддержав антипапу из Авиньона. А ведь могут и поддержать.

— Война с недавним союзником по Крестовому походу… Плохое впечатление останется.

— Мы не будем сами нападать и союзников не натравим, — парировал я. — Зато раздавить Ливорно и Сиену — это уже исключительно интересы королевства Италия. К тому же направленные против отступивших от Святого Престола недостойных правителей сих стран. Если же Венеция сама решит оказать поддержу духовным собратьям Савонаролы или лично Пандольфо Петруччи, который из Сиены много хлопот нам доставил… В случае нападения на Италию, мы имеем полное право защищаться, наши руки окажутся чисты. А вся грязь прилипнет к венецианской знати. Посмотрим, чего у них окажется больше — здравомыслия или же стремления схватить то, что им не принадлежит.

— Жадность — великий грех. Ты об этом, Чезаре?

— Величайший грех — глупость и только она. Все остальные вторичны.

— И снова у тебя особенное мнение насчет самых известных истин, — улыбнулась подруга, глядя на суету там, внизу, в крепостном дворе. — Я не сомневаюсь, что в истории ты останешься как заметная персона. Но вот сколько же злобны и ненависти на тебя выльется… Тебе не страшно? А еще насчет того, что будет после… после конца. Я иногда боюсь. Столько мертвецов, пожарищ, криков. И они словно исчезли. Никогда и не снятся. Многим снятся убитые. Мне нет. Кому-то помогает исповедь, покаяние, жертвы церкви. А я не верю в это. Не в бога, а в покаяние и исповедь. А ты сам? Прости, что говорю об этом с тобой, бывшим кардиналом, Великим Магистром тамплиеров… Но с кем ещё можно вот так, чтобы поняли и ответили? Даже Мигель не до конца понимает.

Прорвало Бьянку. Своего рода крик души, очередная точка перелома. Такое случается у тех, кто всеми силами старается идти вперёд, постигать новое, стремится вверх, при этом поневоле заново осмысливая свою жизнь. Отсюда и возникающие «проклятые вопросы», на которые мало кто в состоянии ответить и даже не всегда могут правильно выслушать. Тут ещё и общество вокруг… своеобразное, очень сильно зашоренное «единственно верным учением», которое хоть и не марксизм, но тоже та ещё отрава. Хвала всем богам и демонам, что мне на вопросы Бьянки ответить не так уж и сложно. Вдобавок именно общение со мной и привело её к этому очередному переломному состоянию. Справимся… причём ситуация пойдёт ей исключительно на пользу, сделав девушку сильнее и более полно воспринимающей саму жизнь.

— Мертвецы чаще всего снятся тем, кто не был уверен, заполняя своё личное кладбище, маленькое или не очень, — начинаю отвечать, попутно приобняв подругу, которая однозначно только ей и останется. — А исповедь… Многим порой требуется выговориться, а к священнослужителям идут потому, что так научили с детства. Ну ещё потому, что уверены в тайне той самой исповеди. Как по мне, зря. Если поделиться чем-то важным с близким человеком, куда меньше шанс, что это станет известно пусть не всем вокруг, но тем, кому всё это знать совсем не полагается. Простых людей спасает лишь то, что их тайны сильным мира сего по большому счёту совершенно не интересны. А вот монархи, знать, разного рода члены советов, сенатов и прочего… Совсем иная картина, Бьянка, весьма нелицеприятная. Откуда ты думаешь Святой Престол так много обо всех знает? Не в последнюю очередь та самая «тайна исповеди», на деле ну очень выборочная.

— Нет в тебе никакого почтения к святым отцам, — улыбнулась девушка, начиная немного расслабляться.

— И сразу представился «святой» Савонарола со своим Царством Божиим, которым уже давно по всей Италии и не только детей пугают. Крамер с его кострами для «ведьм» и прочий мусор в рясах. Лучше уж я, пусть ни разу не святой, зато всегда могу и готов выслушать подругу, с которой много что связывает. Так что в любой момент, когда будет не по себе… обращайся. Исповедоваться не нужно, а вот поделиться тем, что беспокоит — это можно и даже нужно. Например, своим беспокойством насчёт будущего. Напрасным, к слову сказать, ведь оно ожидается ярким и очень насыщенным. Вот, к примеру…

Заболтать девушку — умение полезное, особенно в такой ситуации. Попутно капля за каплей из её разума выдавливается нахлынувшая хандра и прочее. Приятно осознавать, что разговор по душам действительно помогает Бьянке. Ну а всё касающееся неотвратимо надвигающихся переговоров и иных дел — с этим тоже справимся. А как только получится разделаться с делами тут — сразу обратно в Рим. Мда, я в Рим, а кое-кто через некоторое время из Рима. Может не сразу, но через несколько месяцев точно. Вперёд, как говорится, навстречу своей мечте. И пусть только попробует сказать, что она это не совсем так представляла. Мне нужна помощь с её стороны, причём не номинальная, а самая настоящая. Пусть одна юная и шебутная особа делом докажет свою готовность.

Глава 11

Приштина, сентябрь 1495 года

Всяк твари по паре! Это выражение как нельзя лучше характеризовало собравшихся в достаточно, но не чрезмерно большом зале в крепости Приштины с целью закончить — не на слишком долгий срок понятное дело, ибо у большинства собравшихся были свои резоны продолжить начатое — войну, которая уже прогремела по всем европейским странам, части азиатских и всем североафриканским. Мда, не привыкла Османская империя, что о неё так показательно и нагло вытирают ноги. Ничего, пусть привыкают! А для мусульманского мира в целом за последние годы это стало уже вторым крайне болезненным ударом. Какой был первый? Естественно, падение Гранадского эмирата и соответственно окончательное изгнание мавров с испанских земель. Окончательное и бесповоротное, без каких-либо серьёзных надежд вернуться, поскольку мощь образовавшейся Испании была куда как весомее, нежели силёнки Фесского эмирата Хафсидов и Заянидов. Объединиться же в единый кулак меж собой, да ещё присовокупить Мамлюкский султанат и Османскую империю… Не-а, не прокатило бы! Слишком велики были противоречия этих государств, так что «Полумесячного похода» ожидать точно не приходилось раньше, теперь и вовсе не тот расклад.

Совсем не тот. Те же мамлюки со злорадством смотрели на избиваемую крестоносцами Османскую империю, желая ей как можно более тяжёлого поражения. И даже не пищали относительно того, что и их торговые и иные корабли, оказавшиеся в море, непосредственно так топятся или захватываются нашими каперами. Просто временно ограничили до минимума выходы в море, надеясь пересидеть смутное время и ожидая, что после поражения османов всё вернётся на крути своя. И их в этом убеждении ненавязчиво так старались поддерживать. Пусть думают те мысли, которые нам полезны, тем самым оценивая ситуацию абсолютно неверным образом. Это сейчас война шла с Османской империей, а вот потом… Потом итальянская армия вкупе с союзниками охотно обрушится и на султанат, особенно если случится удобный момент.

Так или иначе, но тех же мамлюков тут не наличествовало. Да и откуда бы они взялись, в войне ни разу не участвуя! Только османы, только хардкор. Тот самый, в коем именно приближённые султана находились в позиции подготовленных к особо жёсткому изнасилованию… в переносном смысле, конечно. Содомитов среди нас не водилось, а вот среди них — это отдельный разговор.

Селим, сын Баязида II, номинальный глава посольства. В настоящий момент он управлял Трабзоном, этим весьма значимым в империи санджаком, этакой губернией на турецкий лад. Учитывая же, что Трабзон был ближе к Стамбулу, нежели прочие из числа выделенных султанским сыновьям… Именно Трабзон ставил Селима на первое место среди возможных наследников трона империи. Также этот отпрыск Баязида II считался ещё и наместником всея Балкан, но теперь наместничество по большому счёту стало фикцией. Де-факто вся территория королевства Сербского уже вышла из-под контроля османов, следовательно… Ага, Селиму оставалось лишь «сосать лапу пожилого зайца», как говаривал один мой знакомый по прежней жизни, любящий выражаться довольно замысловатым образом.

Коджа Дамат Давуд-паша — битый нами великий визирь. Этот реально считал себя истинным главой и рвался отыграть на дипломатическом поприще хотя бы часть утраченных позиций. Понимал, хитрозадое создание, что если и тут провалится, останется лишь бежать как можно дальше и как можно быстрее. Чтоб не догнали. Шансы на успех, понятное дело, невелики, но в противном случае однозначно удавят шёлковым шнурком или отравят… может даже особым способом, а именно алмазной пылью, подмешанной в какой-то из напитков. Жуткая от неё смерть, откровенно говоря. Неудивительно, что этот будет упираться руками, ногами, и даже рогами, невзирая на отсутствие оных, лишь бы заключить мало-мальски приемлемый для империи мир.

Ну и третий, последний из ключевых объектов османского посольства — Херсекли Ахмет-паша, сука редкостная уже потому, что по настоящему его величали Стефан Херцегович Косача. Босниец, да не простой, а сын герцога Захумья и Поморья, ранее воеводы, то бишь правителя, Боснии. Через некоторое время та часть, которой владел Косача, станет называться Герцеговиной. Знакомое название, причём весьма, но суть не в этом. И вот этот типус, едва только встал на ноги, приполз в Стамбул, прося тогдашнего султана принять его на службу. А уж принятие ислама шло само собой разумеющимся нюансом.

Затем были интриги, принесшие неплохой для османского холуя результат, закрепление на новом месте и… Удачно сложившаяся ситуация и поддержка Баязида, победившего в очередной грызне за трон. Этим Херсекли Ахмет-паша заложил мощнейший фундамент для дальнейшего возвышения своего. Учитывая же наличие внутри головы не сплошной кости, а вполне себе работающего мозга… Результат, как говорится, очевиден. Вдобавок женитьба на одной из дочерей Баязида в качестве привязки к себе султаном одного из немногих действительно соображающих деятелей.

Тут и война с мамлюками очень удачно для Ахмет-паши подоспела. Назначенный к тому моменту бейлербеем — наместником с несколько ограниченными полномочиями — Анатолии. Он стал ещё и командующим войсками в этой части империи. И началось… Сражения, плен, освобождение из оного. Потом назначение капудан-пашой, то бишь командующим всем имперским флотом. Успешные действия в этом качестве, последующий переход к делам сухопутным. Карусель, однако. Только вот, в сравнении с многими другими османскими флото- и полководцами босниец-ренегат смотрелся очень даже неплохо и даже более того. Отсюда и постепенно растущее влияние.

Подводя черту, можно было предположить, что именно этот Ахмет-паша и есть фигура, которая уполномочена Баязидом II принимать окончательное решение, если случится необходимость. Убийство Селима, присмотр за повисшим над пропастью великим визирем… и неизвестно что ещё. Запомним, учтём и будем действовать, не забывая про этот наиболее вероятный расклад сил внутри османского посольства. Пусть и дипломатическое, но сражение тут будет неслабое.

Сражение, я не оговорился. Потому как война то ещё не закончилась, боевые действия продолжали идти, пусть и была выделена определённая часть империи, куда лично мы обещали не соваться за ради обеспечения безопасности переговоров. Не совсем традиционно? В какой-то степени так, но вот скажите, на кой черт нам останавливать очередные высадки десантов на побережье при полном, абсолютном доминировании объединённого флота над тем, что осталось у Османской империи? То-то и оно! Успешно высадившись почти на всех островах и взломав оборону защищающих их крепостей, мы сумели взять под контроль Эгейское море. Разумеется, требовалось некоторое время на то, чтобы закрепиться на позициях, заменить временные гарнизоны на постоянные, озаботиться восстановлением разрушенного при штурмах и установкой крепостной артиллерии. Только это всё были хлопоты побеждающей стороны, а никак не терпящей поражение. Да и средства найдутся по всем перечисленным позициям. Это от противника с сильным флотом островные гарнизоны могут отхватить проблем, а сейчас, в нынешней обстановке…

Нормальные, пригодные для участия в боевых действиях корабли по мановению руки не строятся. Требуется время. Пусть у османов и есть запасы корабельной древесины, часть из которой правильно высушена, то есть подготовлена для немедленного применения — собственно постройка корпусов и хлопоты по оснастке тоже займут долгие месяцы, а то и пару-тройку лет. Купить — это не вариант! Если мы, то есть участники Крестового похода, продолжим контролировать акваторию Эгейского моря, то протащить корабли в море Мраморное будет аналогом русской рулетки. Может проскочат, а может и будут взяты на абордаж, пополнив уже враждебные Османской империи флота. Не-а, на такую авантюру османы вряд ли подпишутся. Будут сами строить, а значит, дадут нехилый запас времени. Это радует и весьма.

— Османские послы ждут, — отвлёк меня от размышлений голос Мигеля. — Глава госпитальеров, представители Милана, Флоренции и даже Венеции тоже появились в зале. Янош Корвин и Георгий Черноевич тоже должны были зайти. Остались только ты и вице-король Неаполя. Но его ты и сам видишь.

Вижу, факт. Стоит в окружении кабальерос свиты, перебрасываясь с ними малозначащими фразами. Видимо, так ему удобнее настраиваться на готовые вот-вот начаться переговоры. Я же, в отличие от испанца, предпочёл сесть в кресло, сцепить руки в замок и погрузиться в размышления на соответствующую тематику. Лишь теперь, со словами Мигеля, поднялся, парой движений размял чуток затёкшие мышцы и произнёс:

— Значит пора и нам. Нужно нанести последний удар в этой войне. Не мечом, а пером, которое обмакнули в чернила.

Несколько десятков шагов в сопровождении Мигеля, Бьянки и нескольких тамплиеров охраны и вот он, тот самый зал, где собрались представители всех участников этой войны. Я на автомате перехватил полные ненависти взгляды османов… почти всех, за исключением Херсекли Ахмед-паши и парочки находящихся рядом с ним, тоже на вид ни разу не азиатов. Похоже, такие же ренегаты, бомбу с подпалённым фитилем им в задницу. Эти смотрели оценивающе, как на опасного врага, но не теряя головы. Плохо… ведь куда сподручнее иметь дело с теми, кто позволил себе впасть в ярость и не полностью — в лучшем случае — контролирует собственное поведение.

Ага, даже так! Особо концентрированная ненависть была сосредоточена даже не на мне, официальном организаторе и лидере принесшего Османском империи столько бед Крестового похода, а на моей подруге и советнице. Бьянка, как личность абсолютно толстошкурая в подобных ситуациях, да-авно выработавшая полный иммунитет, даже не дёрнулась, хотя наверняка заметила. Хм, даже улыбнулась, обжигая в свою очередь взглядом султанского сынка. Презрение, вот что было в этом ответном взгляде, полное и бескомпромиссное. Хорошо то как пошло, аж душа радуется.

В чём причина такой нутряной ненависти? Женщина на переговорах, причём не просто как игрушка, подающая фрукты, напитки и прочее, либо танцующая для услады глаз, а как полноправная часть, как облечённая немалой силой и властью. Той, которой в любой магометанской стране она была бы по умолчанию лишена. А тут… Провокация удалась, что называется, с порога. Селим откровенно бесился, лишь каким-то чудом удерживаясь от слов или действий, способных сорвать переговоры. Великий визирь был более сдержанным, хотя что-то шептал себе под нос на османском своём наречии. Наверняка просит Аллаха покарать «непотребную женщину, рядящуюся в схожие с мужскими одеяния и при оружии». Пусть просит, всё едино отвечать ему не станут. Жаль только, что Ахмет-пашу не пронять. Этот ведь по рождению и воспитанию не осман, а вполне себе европеец, пусть и прислуживающий врагам собственной крови.

Остальные… на них плевать. Писцы, переводчики, прочая мелочь, их мнение есть ноль без палочки по большому то счёту. А вот иная, то есть наша сторона, на ней всё куда более пёстро. Коалиция, млин, со множеством участников, в большей или меньшей мере проявивших участие в войне и претендующих на куски пирога, что уже оторваны от империи и отрыв коих остаётся лишь официально закрепить.

Вот сидит Пьер д’Обюссон, глава Ордена госпитальеров, ухвативший судьбу за хвост и уже избавившийся от страха за будущее. Теперь его рыцари не чувствуют себя окружёнными врагами со всех сторон, а поддержка Ордена Храма хоть и поставила в подчинённое положение. Но дала главное — возможность вернуть утраченные позиции. Да и не зазорно госпитальерам подчиняться Святому Престолу, они ж и без того в своём уставе это в незапамятные времена отразили.

Андреа Лоредан… венецианец. Участвовал в битве при Лефкасе, где был сломан хребет османского флота. Не в пример командующему венецианским флотом Антонио Гримани, показал себя вполне достойно, хотя и звёзд с неба ухватить не сумел. Как по моему мнению, так и по словам де Лима, фон Меллендорфа и прочих — крепкий такой середнячок, но способный выполнять не слишком сложные задачи. И не вызывать раздражения у союзников, что в сложившейся ситуации тоже имеет значение. Венецианцы успели откровенно достать многих своими завышенными требованиями, откровенными капризами и желанием получить как можно больше, по минимуму вкладываясь в эту войну. Про их войска я и вовсе молчу… иначе придётся исключительно матом. Где, я вас спрашиваю, герцог Мантуи Гонзага или хотя бы его дядюшка? А ведь эти двое лучшее, что на данный момент было у республики! Нет, сюда ни одного из них не прислали, видимо, придерживая обоих в италийских землях на понятно какие случаи. Говорящий такой факт, чего уж.

Представители Милана и Флоренции, этих почти состоявшихся вассалов, пускай до официального признания сего факта могут пройти ещё долгие годы. В таких случаях лучше всего «поспешать медленно». Но если Милан представлял Фабрицио д’Арранте, известный мне лишь как одно из доверенных лиц Катарины Сфорца, герцогини Миланской, то человек, представляющий интересы герцогства Флорентийского был слишком хорошо известен не столько тут, сколько в моём времени. Никколо Макиавелли и этим всё сказано. Пока ещё молодой, находящийся в начале своего пути, но одним своим тут присутствием доказывающий, что настоящий гений пролезет наверх как при аристократической республике, так и при монархии.

Хамелеон, циник, интриган, редкая сволочь и… гений. В свои двадцать шесть лет он уже плавал, как рыба в воде во всех архивных документах, знал сильные и слабые стороны союзников и врагов Флоренции, готов был по мере надобности подкупать, выпрашива