Лемартес (fb2)


Настройки текста:



Дэвид Эннендейл ЛЕМАРТЕС

Глава первая: Евангелическое

Бездонный океан крови во власти бури, яростной, как все штормы на свете, вместе взятые. Валы, увенчанные багряной пеной, врезаются в обсидиановое небо. Приближается нечто — творение кровавого неистовства, рожденное ураганом, вздымающее воды, грозно возносящееся. Предвестник бесконечного последнего рева, с которым умирает разум, уступая власть бешенству. Уничтожитель еще скрыт за волнами в тени небес, но он надвигается, объятый гневом, неудержимый и неотвратимый. Стремление к ясности…

Ужас откровения…

Ответный удар моей ярости.

Война бурь.


Болдуин Морров точно знал, когда умолкли молитвы на Флегетоне. Он остался в духовном одиночестве в тот же миг, как в их склепе тьмы и кровопролития погас луч надежды. Этот ведущий к спасению трос понемногу истончался и растрепывался, пока не лопнул с резким, почти реальным треском.

Морров даже знал, кто отвернулся от веры последним: его дети. Их звали Алайна и Берндт, но отец уже успел забыть их имена. Даже лица отпрысков превратились в тускнеющие пятна, что мелькали среди осколков личности Болдуина. Впрочем, если бы не молитвы детей, от его сути не осталось бы вообще ничего.

Он не был псайкером, но каким-то образом начал воспринимать психические эффекты молебнов после того, как угодил в подземную западню. Это давало ему надежду и помогало сохранить рассудок в ранние дни испытания. Тогда Морров верил, что чудо свершилось с ним по воле Императора.

Но спасатели так и не пришли, молитвы постепенно стихли, и Болдуин осознал, что потерять надежду — хуже, чем не иметь ее вовсе. Перед тем как сущность Моррова распалась, он понял: благословил его не Владыка Людей. Тогда и возникла богохульная мысль о том, что за случившимся стоят иные силы. Прежде чем потерять рассудок, Морров ощутил ужас.

Теперь, утратив последнюю связь с прежним «я», Болдуин завыл и пополз вперед во тьме. Его рабочий комбинезон был изорван в лоскуты, камни впивались в тело. Руки Моррова, покрытые рубцами и кровоточащие от свежих порезов, наткнулись на что-то шевелящееся. Закричав, оно напало на него — вцепилось пальцами в горло. Отбиваясь, Болдуин почувствовал, как его сломанные ногти впились в нечто податливое. Он нажал сильнее, и в воплях противника послышалось отчаяние. Враг выпустил горло Моррова. Болдуин вдохнул воздуха, зарычал и принялся давить, рвать и царапать неприятеля, пока тот не прекратил кричать и трепыхаться.

Но тьма вокруг него не исчезла. Болдуин продолжал ворчать, будто стараясь не подпустить к себе удушливую тишину.

Он не знал, что считанные секунды назад убил своего друга Теодора Вайсса. Впрочем, сам Теодор немногим ранее забыл собственное имя. Он, как и Морров, превратился в создание страха, ярости и инстинктов, которое обитало во мраке, дралось в нем…

И питалось.

Болдуин приступил к пиршеству.

Его сущность безнадежно распалась. Морров уже не понимал, где находится или как попал сюда. Он не помнил, что был шахтером. Он забыл, что пребывает внутри одного из самых крупных спутников Флегетона — планеты, окутанной плотным облаком из тысяч крошечных небесных тел. Некоторые из них имели всего пару метров в диаметре, другие — сотни километров. Богатая рудами микролуна, где попал в ловушку Болдуин, представляла собой гигантский добывающий комбинат. На ней располагались атмосферные генераторы, что позволяло трудиться без пустотных костюмов. Предприятие работало дольше века, и горняков здесь хватило бы, чтобы заселить небольшой город.

Но однажды случилась катастрофа. Хотя из памяти Моррова стерлось все, происходившее до нее, потрясение оказалось настолько глубоким, что в воспоминаниях шахтера отпечатался образ внезапно наступившей ночи. Первые несколько суток в темноте погребенные под землей люди еще сотрудничали, надеялись и мыслили, но даже тогда Болдуину не удалось узнать о причинах трагедии. Никто не поведал ему, что он стал жертвой случайности и силы притяжения. Флегетон обладал чрезвычайно кучным роем спутников, которые то и дело сталкивались между собой. В астероид горняков угодил другой обломок скалы, гораздо меньшего размера, но достаточно крупный, чтобы ударная волна разрушила все постройки на поверхности и завалила входы в рудники.

Энергопитание отключилось. Освещение погасло. За десятилетия проходческих работ внутри луны прорыли столько тоннелей, что воздуха хватило бы на месяцы, однако еда закончилась бы через считанные недели. Когда минуло несколько дней, а помощь так и не прибыла, сотрудничество уступило место соперничеству за уменьшающиеся ресурсы.

А потом соперничество перешло в войну.

Главное преимущество в ней давал свет. С его помощью люди отыскивали склады и замечали тех, кто пытался украсть припасы. Переносные лампы стали ценнее самой провизии, но тоже превратились в мишени. Всего через пару суток после того, как начались серьезные стычки, тоннели навсегда поглотила ночь.

Война разбила личность Моррова на части. От нее осталась лишь сердцевина из чистого отчаяния. Существование Болдуина свелось к борьбе во мраке и загробной тишине в промежутках между схватками.

Красной нитью сквозь те мучительные дни проходила ярость. Гнев на врагов, на судьбу, на тьму. На так и не явившихся спасателей.

Пока Морров еще умел говорить и понимал речь других, он слышал злобную нечестивую ругань в адрес самого Императора.

Болдуин не изрек ни одного еретического слова. Он цеплялся за веру, как утопающий за веревку. Шахтер чувствовал, что люди вокруг него молятся, и это придавало ему сил. Когда голоса начали умолкать, Моррова охватила безысходность, но он черпал силы и в ней.

Но теперь веревка порвалась. Сгинула надежда, в которой Болдуин неописуемо нуждался, хотя уже не понимал ее смысла.

Им овладела ярость. Гнев, захвативший изнутри всю каменную темницу. Злоба тысяч и тысяч людей, в отчаянии рвущих друг друга на куски. Ярость окончательного предательства, ее сконцентрированная эссенция и совокупность.

Так завершился первый этап весьма масштабного замысла.

Морров пронзительно кричал во тьме. Полз по крови и трупам, царапая ногтями горную породу. Наткнувшись на лежащий под углом обломок каменного свода, Болдуин бросился на преграду. Он врезался в барьер у выхода из склепа всем телом, так что удар отдался в костях. Втянув измученными легкими смрадный воздух, шахтер издал вопль, в который вложил всю свою беспримесную ненависть и невообразимо безумную злобу.

Бог, которому поклонялся Морров, не внял ему.

Но другое божество услышало его.

Осыпь сдвинулась.

И на Флегетоне начали твориться чудеса.


Лина Эльзенер ждала прибытия челнока с выжившим в медцентре, который располагался у вершины высочайшего из шпилей улья Профундис, неподалеку от посадочной площадки.

— Почему его везут сюда? — спросил Мирус Тулин. — Он же обычный плебей.

— Он — настоящее чудо, а чудесами не разбрасываются, — ответила Эльзенер.

Лина почти не шутила, хотя и видела политическую подоплеку такого решения. Катастрофа унесла жизни десятков тысяч горняков, в той или иной степени связанных со многими обитателями города-улья. Когда власти прекратили попытки спасти шахтеров и население окончательно утратило надежду, вспыхнувшие ранее беспорядки продолжились. Нарушилась производственная деятельность других орбитальных комплексов. Пришлось потратить немалые средства, чтобы подавить сопротивление и заставить недовольных холопов вернуться к работе. Очевидно, показная забота о единственном уцелевшем горняке имела смысл с экономической точки зрения.

Однако главная причина заключалась в том, что будущий пациент Лины действительно был чудом во плоти. Он никак не мог выжить. Да, подобравший его отряд воксировал, что шахтер находится в бессознательном состоянии, — и Эльзенер почти не сомневалась, что ему уже не оправиться, — но он не погиб. Больше того, шахтер каким-то образом пробрался через завалы к воздушному карману возле поверхности, где отыскал и включил аварийный маяк.

Во всяком случае, так утверждалось в докладе. Лина кое в чем сомневалась: если горняк впал в кому, как ему удалось активировать устройство? Больше того, Эльзенер даже не была уверена, что внимание спасательного отряда привлек именно маяк. Женщина узнала об этом призыве еще до того, как о нем сообщили официально. Этот факт, о котором поставили в известность весь мир, делал свершившееся чудо еще более поразительным. В тот важнейший момент сам Бог-Император направил взоры обитателей Флегетона на пострадавший спутник!

По крайней мере, подобным образом объясняли случившееся. Несомненно, так все и произошло. Иначе и быть не могло.

Но сомнения не покидали Лину. Хирургеону выпало одной из первых узреть живое чудо, заняться его лечением; казалось, она должна восторгаться такой удачей, но вместо этого ей скручивало кишки от напряжения. Сглотнув, Эльзенер ощутила желчную горечь.

Медике взглянула на Тулина. Если ее помощник и нервничал, то успешно скрывал это. Похоже, в первую очередь Мируса раздражало, что простому шахтеру обеспечили уход, какого обычно удостаивались только аристократы Профундиса.

— Ему здесь не место, — упрямо заявил ассистент.

— Такова воля губернатора, — напомнила Лина.

Она хотела добавить: «А также Императора», — но осеклась от волнения. Тогда хирургеон отошла к входу в медцентр и окинула взглядом зал, увешанный знаменами правящей династии.

Из-за закрытых железных дверей в конце помещения донесся рев тормозных двигателей приближающегося челнока. Уже скоро ее подопечный будет здесь.

Эльзенер побарабанила пальцами по металлическим створкам. Ее напряжение перерастало в нечто среднее между боязнью и гневом. Она не понимала, что с ней.

Двери с грохотом распахнулись, и у медике расширились зрачки. В зал вошел сам лорд-губернатор Улен, за ним следовала группа дворцовых слуг с носилками, на которых лежало живое чудо.

«Разумеется, — подумала Лина. — Все должны знать, что губернатор лично встретил выжившего и сопроводил до лекарей. Как же иначе».

Она едва не оскалилась, инстинктивно удержалась от гримасы и лишь через секунду пришла в себя. От страха по коже хирургеона побежали мурашки.

Спрятав кисти в рукава длинной форменной одежды, Эльзенер отошла с прохода и поклонилась, приветствуя сановника. Улен коротко кивнул Лине, после чего направился к ближайшему операционному столу. Его прислужники положили туда горняка и удалились.

— Итак? — спросил губернатор, когда медике подошла к пациенту. Улен плотно сжимал тонкие губы, на его шее дрожала жилка. — Можете чем-нибудь помочь ему?

— Сначала нужно провести осмотр, — ответила Эльзенер. Она решила, что ей весьма неплохо удалось изобразить учтивость.

Потрудитесь как следует, хирургеон, — велел сановник. — Если он умрет, все мы пожалеем, что его вообще нашли.

— Я сделаю все возможное.

Вид шахтера не обрадовал Лину. Хотя экипаж челнока вымыл пациента, его тело представляло собой жуткое месиво из ран и кровоподтеков. Лицо мужчины оказалось страшно изуродованным. Эльзенер сомневалась, что кто-нибудь сумеет его опознать. На выяснение личности горняка уйдет немало времени; впрочем, это уже забота не медике.

Она решила пощупать пульс выжившего. Как только ее пальцы коснулись руки шахтера, тот резким движением вцепился Лине в запястье. Она попыталась вырваться, пациент сел и открыл мутные зеленые глаза. Пару секунд он бессмысленно смотрел в противоположную стену.

Затем из его зрачков пополз кровожадный багрянец. Сначала радужка, потом белки окрасились в алый цвет, но при этом во взгляд вернулась сосредоточенность. Глаза горняка вспыхнули осознанным гневом. Он посмотрел прямо в лицо губернатору, затем повернулся к Эльзенер. Его взор пылал огнем, и Лина почувствовала, как в нее вторгается злоба тысяч и тысяч беснующихся душ.

Боковым зрением хирургеон увидела кровь. Она струилась по стенам, заливала пол медцентра. Алая влага хлестала с потолка и каждой поверхности в зале.

По щекам медике текли красные слезы, но она не чувствовала ни печали, ни страха. И больше не сдерживала оскал.

— Есть ли что-либо помимо ярости? — спросил Кровавый Пророк.


За пределами громадного улья Профундис расстилались бескрайние прерии северного континента Флегетона. В течение тысячелетий эти земли, когда-то самые плодородные на планете, превращались в пустыни под воздействием загрязненной атмосферы, чрезмерной нагрузки на почву и нехватки солнечного света. На миллионы гектаров раскинулись грязевые поля. Ураганные ветра срывали пахотный слой, оставляя лишь бесполезный грунт. Впрочем, многие фермерские комплексы еще работали: город нуждался в пище, поэтому люди изыскивали новые способы земледелия. Однажды настанет время, когда не помогут даже самые отчаянные меры, но этот час еще не пришел.

На краях территорий гигантских концернов ютилось несколько менее крупных хозяйств, которыми владели последние представители некогда великих семейств. Через одно-два поколения бывшим аристократам грозила нищета.

Альбрехт Коулер неплохо разбирался в истории своей династии и знал, какими богатствами располагали его предки. Впрочем, с тех пор минуло столько веков, что зажиточность пращуров уже не волновала его. Значение имело только настоящее, и сейчас ему требовалось собрать столько зерна, чтобы ферма протянула еще год.

Возвращаясь с поля в покосившийся жилой дом, Альбрехт услышал раскаты грома и поднял глаза. Ночное небо, подсвеченное огнями улья, имело привычный черно-янтарный цвет. Никаких грозовых туч.

Раскаты продолжались, становились все громче. Казалось, они доносятся откуда-то сзади. Коулер обернулся.

Его участок заканчивался на краю выжженной солнцем глинистой равнины, тянущейся до стометровых стен улья Профундис. Город вырастал из земли чудовищно огромным вертикальным рогом — сужающимся к вершине конусом, скоплением жилых уровней и шпилей, уходящим за облачный слой. Его населяли сто миллионов человек, каждый со своими обязанностями и потребностями, верой и амбициями, желаниями и ненавистью, которые подавляли друг друга в бесконечной борьбе. Цели ее разнились в зависимости от яруса: люди с высочайших пиков жаждали роскоши и власти, тогда как обитатели недр подулья просто старались выжить.

Гром доносился из Профундиса. Он набирал силу, пока его раскаты не превратились в бой барабана величиной с целый мир. Обессилев от ужаса, Альбрехт зажал уши и упал на колени. Раздался самый оглушительный удар, и Коулеру показалось, что весь город содрогнулся. Огни улья замерцали и вспыхнули красным светом. Миллион глаз уставился в ночь.

Стихший гром сменился ревом. В первые секунды он напоминал звуки далекого прилива на скалистом берегу. Затем рев приблизился; его мощь не спадала, лишь взбиралась на новые пики. Уловив в надвигающемся шуме голодные нотки, Альбрехт начал молиться.

Из врат Профундиса хлынула живая волна. Забыв о молитве, Коулер смотрел на несущуюся вперед толпу из сотен… тысяч… сотен тысяч и миллионов созданий. Бессчетные чудовища нескончаемым потоком вырывались из широкого прохода в стене, и тот самый рев доносился из их глоток. Стиснутые в хватке неистовства, не ведающие ни преград, ни пощады, ни усталости, жители улья мчались по равнине.

Глядя на самое ужасное зрелище в своей жизни, Альбрехт закричал.

Но потом волна захлестнула его.


Небо над колонией потемнело от дыма, заволакивающего руины. Не уцелело ни одно здание. Пока Хеврак шагал через развалины, его нейроглоттис определял компоненты мутной пелены — привкусы тлеющей пластали и жженого дерева, пылающего прометия и горелой человеческой плоти. Здесь было очень много тел. Трупы альгидских поселенцев лежали в гигантских погребальных кострах, которые вздымались над разрушенными домами жертв, будто холмы. Хеврак прошел меж двух таких курганов.

Он ступал по долине смерти, созданной им самим. В его черно-медном силовом доспехе отражались трепещущие языки пламени. Броня определяла личность хозяина: Хеврак воплощал собой ночную тьму и беспощадную силу металла. Его бронзовый шлем, переливающийся огнем и кровью, был осязаемой яростью Кхорна, перекованной в череполикую боевую маску. На оплечье воина скалился другой череп — рогатый и вытянутый, он символизировал окружающую бойню. Гибельный и бесчеловечный знак для таких же деяний, совершаемых бандой Хеврака.

Шагая вперед, космодесантник видел, слышал и ощущал только разорение. Они хорошо потрудились тут, но этого мало. Что такое одна колония по сравнению с целой Галактикой, которую нужно скормить Кровавому богу? Внутри воина снова росла жажда убийств, подпитываемая неизбывным гневом.

Он порой испытывал удовлетворение в пылу битвы, на высочайших пиках резни, когда алая влага заливала весь мир и казалось, что сама жизнь наконец захлебнется в собственной эссенции. В такие моменты Хеврак верил, что служит своему божеству самым незамутненным и действенным способом. Он чувствовал себя на грани перерождения — словно бы вступал на порог апофеоза, бывшего истинной целью каждого из Кровавых Учеников.

Но любое истребление рано или поздно заканчивалось. Банда не могла приносить Кхорну больше жертв, чем позволял ее военный потенциал. Вознесение оставалось недосягаемым.

Хеврак вышел в центр поселения, где раньше высилась часовня. Хотя здесь произошла самая жестокая бойня, груды трупов были ниже, чем в других местах, поскольку множество тел сгорело дотла. О храме напоминали только обугленные дочерна камни фундамента — кости убитой веры. В сердце руин стоял на коленях темный апостол.

Воин остановился снаружи развалин оскверненной церкви, чтобы не мешать Дхассарану проводить обряд. Апостола окружали угловатые рунические символы, сложенные из мертвецов с изломанными хребтами и конечностями. Над ним потрескивал ореол цвета ржавчины и насилия; энергия искажала сам воздух, будто царапая пространство когтями. Даже за пределами зоны ритуала Хеврак ощущал притяжение этой ауры — в ней жил беспримесный голод, стремящийся обрести материальную форму. Очевидно, Дхассаран отыскал новую ступень лестницы, ведущей к предназначению Кровавых Учеников.

Последовала вспышка, краткий вскрик разрубленной топором реальности, и нимб над апостолом исчез. Поднявшись, тот вышел из круга трупов и направился к Хевраку. Ряса, которую Дхассаран носил поверх брони, дымилась, а молитвенные свитки из человеческой кожи скрутились от жара и обгорели по краям. Апостол начал церемонию, когда часовня еще пылала. На его лице прибавилось ожогов, дополнивших переплетение шрамов и рубцов. Глубоко посаженные глаза Дхассарана пылали ярче, чем колония на пике пожара, губы он растягивал в нетерпеливом восторженном оскале.

— Ты что-то увидел, — утвердительно сказал Хеврак.

— Верно, брат-капитан, и у меня есть новости. Близится час нашего вознесения.

— Мы всегда так считали.

— Да, но теперь я знаю, где оно произойдет. — Апостол раскинул руки и задрал голову, приветствуя грядущие бесчинства. — Кровавый Пророк переродился!

Для Хеврака радость была связана с клинками и рваными ранами. Услышав весть, он обрадовался.

— Ты уверен? — спросил воин.

Дхассаран резко кивнул:

— В моем видении я почувствовал его возвращение. Он пришел, и с ним наконец явилось наше возвышение… и искупление.

«Искупление».

Такое слово очень редко изрекали уста тех, кто поклялся в верности Хаосу.

— Искупление, — произнес Хеврак, пробуя на вкус острейшие грани слогов.

Кровавые Ученики получили возможность загладить вину за преступление, породившее их. До того как избавиться от заблуждений и пройти великое преображение, они были Волками Императора. Во имя ложного божества воины отняли жизнь Кровавого Пророка, что стало их последним свершением на службе Империуму. В тот миг они превратились в поборников Кхорна, но голос, способный указать им путь вперед, уже замолк.

Теперь он наконец вернулся.

— Искупление, — повторил Дхарассан. — Он ждет нас на Флегетоне.


Буря. Океан. Кровь. Приближается тень. Опускается длань, занесенная для могучего удара.

Передо мной вырастает Корбулон. Он молча смотрит на меня. Я выхожу из стазис-камеры.

— Спрашивай, — говорю я.

— Что ты видишь?

Размытое пятно. Сангвинарного жреца и примарха. Перекрывающиеся образы, лица с одинаковыми чертами. Фантомные крылья. Жажда броситься в бой, спасти Сангвиния на сей раз, в нынешнем мгновении. Убить изменника Хоруса.

«Нет».

Я знаю, кто здесь. Заставляю себя узреть его. Черные трещины и красные всполохи отступают к краям поля зрения. Сдерживая их там, я противостою приливу.

Волнам, которые никогда не отхлынут.

— Вижу тебя, брат Корбулон.

Каждое слово — победа, добытая кровью. О, какая горькая ирония… Я — капеллан, и до Ярости красноречие было оружием в моем арсенале. Мне полагалось складывать слова, чтобы вдохновлять и проклинать. Разрывать души врагов. Но теперь любой осмысленный слог приходится высекать на отвесной скале неистовства. На утесе из гнева безумца. Этот безумец — я.

И я сохраняю рассудок лишь потому, что знаю о своем помешательстве. Как только я сочту себя вменяемым, исступление поглотит меня.

— Что еще ты видишь?

Вокруг нас неподвижно висят триумфальные знамена. Мне известно о каждой битве, хотя некоторые из них я не помню. Впрочем, Корбулон хочет убедиться, понимаю ли я, где нахожусь.

— Покои. Мой склеп.

Необходимая мне тюрьма в недрах горы Сераф. Под кельями, где содержатся мои братья из Роты Смерти. Сквозь толщу камня доносятся их крики. Возможно, они мерещатся мне.

Я сжимаю кулаки. Стараюсь вцепиться в ускользающую реальность.

— Капеллан Лемартес, возникла нужда в Роте Смерти, — сообщает Корбулон.

— Яростью биться с яростью, — произношу я.

Жрец пристально смотрит на меня:

— Почему ты так сказал?

— Я ошибся?

— Нет. — Он ненадолго умолкает. — Точные причины данного кризиса выяснены еще не окончательно.

— Но достаточно, чтобы пробудить меня.

Я — спящее чудовище. Мое бодрствование целиком заполнено войной и подготовкой к ней.

— Да, — соглашается брат. — Мир Флегетон в секторе Кайна, судя по всему, поражен чумой гнева. Направленной туда мордианской Железной Гвардии не удалось ни восстановить порядок, ни прекратить распространение инфекции.

— Чума гнева, — повторяю я.

Неистовство в форме заразной болезни. Корбулон наблюдает за мной, пока я обдумываю возможные параллели. То, что происходит на Флегетоне, — не Черная Ярость, но наверняка имеет к ней отношение. Схожесть симптомов нельзя объяснить простым совпадением.

Мое видение. Ревущая тень. Творение гнева и мощи, хватающее…

Стиснуть кулаки. Вернуть ясность. Это видение важно — оно связывает мое безумие и события на Флегетоне.

— Ты как будто не удивлен, — замечает Корбулон.

— Верно.

— Так почему ты сказал: «Яростью биться с яростью»? Откуда ты узнал?

— Из видения.

— О Ереси?

— Нет, не о том падении и не о моем.

Места и времена мелькают передо мной. Недавно я возвращался на Гадриат XI — за эту иллюзию нужно благодарить Корбулона. Мы оба знаем об этом, и он сожалеет, что причиняет мне дополнительные муки, но не собирается прекращать исследований. Я тоже не желаю подобного. Ордену и Сангвинию я отдаю все: силу, душу… безумие.

Когда я описываю видение жрецу, оно вползает в реальность. Буря. Кровь. Тень. Своды покоев растворяются в небытии. Кладка становится нематериальной. Каменные плиты под моими сабатонами скрываются в волнах. Меня обдувает ветер — он воняет смертью и свирепо вопит. Кровь поднимается до пояса, затем до шеи.

Я тону.

«Нет».

Не сдаваться.

Подо мной твердый камень. Вокруг осязаемый священный Баал. Верховный сангвинарный жрец слушает и наблюдает.

— Это не воспоминание, — говорит Корбулон, делая пометки в инфопланшете. Когда я начал рассказывать, устройства у него не было. Пока я боролся с бурей, наяву прошло какое-то время. — И раньше ты о подобном не сообщал.

— Что-то новое.

— Явилось после прошлой беседы?

— Да.

Мы оба понимаем, что из этого следует.

— В стазисе не видят снов, — напоминает жрец.

— Знаю.

— Такого не бывает, — настаивает Корбулон, хотя я не возражал ему.

— Это был не сон.

Он размышляет:

— Возможно, при выводе из стазиса…

Отвернувшись, иду к нише в дальнем углу покоев.

Я в своей келье. Вот мое оружие и шлем.

— Со всем уважением, брат, — произношу я, — ты сосредоточился на вопросе, не относящемся к делу. Неважно, каким образом меня посетило видение. Значимо лишь то, что оно предвещает.

— И что же, по-твоему, оно предвещает?

Нечто ужасное.

— То, что всегда значили для нашего ордена неистовство и кровь.

Разъяснений не требуется. Возникла угроза для наших душ, и ей нужно противостоять.

— Командующий Данте согласен, что из происходящего можно извлечь пользу, — сообщает жрец. — Явление, настолько схожее с Изъяном, требует нашего особого внимания. Твое видение лишь подтверждает это. Значит, то, откуда оно пришло, все же относится к делу. Любой новый симптом важен: один из них может стать ключом к исцелению.

На миг во мне вспыхивает жалость к Корбулону. Ради ордена он должен надеяться без раздумий продолжать свой поход. Я не могу позволить себе надежду: если затем утрачу ее, меня уже ничего не спасет. Впрочем, я хочу, чтобы жрец оказался прав, ведь он ищет не что иное, как избавление для всех Кровавых Ангелов.

Но до избавления далеко, а битва уже на пороге. Я беру шлем, и на меня взирают пустые глазницы черепа. Белая кость на черном фоне. Смерть и Ярость. Я словно бы смотрю в зеркало, на свое истинное лицо. То, из кожи, — просто маска, сплетение дрожащих от напряжения мышц. Говоря, я борюсь с губами, растягивающимися в оскале. Плоть жаждет отслоиться, выпустить истину на свободу.

Я надеваю шлем. Надеваю череп, но я — не Смерть. Такова сущность Мефистона, другого святого чудовища. Он — восставший из гроба. Я — Ярость и Погибель.

Облачившись в броню, что отражает мою суть, иду за братьями по безумию. Корбулон не двигается с места. В склепе я — объект его исследований. Наверху же меня ждет единение, где он лишний.

Винтовая лестница ведет на этаж выше. Глухой похоронный звон сабатонов по каменным ступеням. Я — тьма и багрянец, и я поднимаюсь из крипты в сумасшедший дом.

Передо мной длинный зал с кельями по обеим сторонам. Его тускло освещают факелы, закрепленные у каждой двери. За ними следят почетные стражи, ежечасно проходящие здесь. Пламя не гаснет, как и огонь в моих братьях. Их неистовство пожирает самих воинов и наших врагов.

С замковых камней сводов ниспадают знамена. Воздух неподвижен, словно в склепе, — как будто царящий здесь шум нематериален. Но звуки реальны и полны смысла. Я слышу хор гнева, вопли рассудка. Нескончаемый боевой клич Роты Смерти. Вот оно, безумие нашего ордена, его трагедия и история. Мы — Потерянные, и все же нашу суть можно найти в душе любого Кровавого Ангела. Когда нас охватывает Черная Ярость, мы не вспоминаем прошлое, а начинаем жить в нем. И не возвращаемся. Кошмары минувшего навсегда приходят в настоящее. Гибель Сангвиния для нас не шрам, а рана, которую мы получаем снова и снова, с каждым ударом сердца.

Измена — навсегда. Падение — навсегда. Страдание — навсегда. И трижды яростная жажда мести, которую не утолить никогда. Во всех сражениях мы стремимся к возмездию, но оно недостижимо. И наши битвы помню только я.

Шагаю по залу. Мои измученные братья с разбегу бросаются на упрочненные двери келий. Они проклинают Хоруса. Клянутся, что отомстят захватившим их предателям. Гнев родичей передается мне. Глаза понемногу застилает чернота. Ее все чаще пронизывают багряные всполохи. Дыхание становится сбивчивым.

Мир размывается.

О, это вероломство… Его не описать словами. Отрывай изменникам руки и ноги! Раздирай их тела на куски! Не сдерживайся! Упивайся их кровью!

Что это, дым? Горящие стены Императорского Дворца?

Сейчас я…

«Нет».

Я стою в зале. Отличаю реальность от иллюзии, но чувствую ярость из прошлого. Моя душа — там, на Терре, десять тысяч лет назад. Я един с героями Роты Смерти. Неистовство придает нам сил, и на силе зиждется наша поистине чудовищная слава.

Я — капеллан и Хранитель. Разомкнув уста, я громоподобно кричу:

— Братья!

В кельях Роты Смерти воцаряется тишина. Потерянные внимают мне — безумцу, говорящему с безумцами.

— Мы идем на войну!

Глава вторая: Искупление

Мы отправляемся на войну, сидя в камерах ударного крейсера «Багряное поучение». Нас держат в цепях, как и положено.

Другие Кровавые Ангелы не боятся нас, поскольку Адептус Астартес не ведают страха. Братья почитают нас и нашу жертвенность, но также мы внушаем им благоговейный ужас. Они видят в нас свое будущее. Любому воину ордена суждено или погибнуть в бою, или однажды присоединиться к нам. Рота Смерти — конец всему. Каждая особая клятва — шаг по дороге, ведущей в кельи. К безумному вою. На клинок Астората.

Мы — яростная мощь и разрушение. Мы — грозное оружие, рвущееся из ножен. Пока «Багряное поучение» пересекает имматериум, в его трюме бурлит наш гнев; когда нас спустят с цепей, мы сметем все на своем пути.

Корбулон и я стоим в камере дознания. Она предназначена для настоящих узников: врагов Империума, которых заставят рассказать правду. Всю правду. Помещение, где нет места милосердию, подойдет для наших целей. Сгодится жрецу в его погоне за надеждой.

Камера почти не освещена. В каждом углу под низким потолком — статуи с ликом Сангвиния. Их взоры пересекаются в центре каюты. Прекрасный Ангел холодно и безжалостно смотрит пустыми глазами на большое кресло, словно проклиная его. Механизмы сиденья могут безупречно исполнить смертный приговор, но мы обойдемся без них. Сегодня нам нужны только оковы кресла. Оно предназначено для сдерживания космодесантников-предателей, значит, не даст шевельнуться и мне.

Я сажусь, и Корбулон защелкивает на моих руках, ногах и лбу адамантиевые фиксаторы.

— Прости, Хранитель, — говорит он.

— Здесь нечего прощать.

Банальная истина. Вот еще одна, даже более незамысловатая: я не способен прощать. Мне известно значение этого слова, но сама концепция «прощения» ускользает от меня. Есть только Ярость. Я — сама Ярость.

Грозное оружие, рвущееся из ножен.

— Тогда спасибо тебе за терпение, — произносит жрец.

Еще одна напрасная фраза. Я поступаю так из необходимости. Долг для меня подобен маяку, сияющему во тьме неистовства. Он указывает верный путь. Верховному сангвинарному жрецу нужна моя помощь, поэтому мне нужно сотрудничать с ним. Его работа дает Кровавым Ангелам столь нужную им надежду, и я стараюсь, чтобы она не угасла.

— Мы оба делаем то, что должны, — отвечаю я.

— Ты не надеешься на успех?

Я молчу, но думаю, что нет. Будь то в моих силах, я бы попробовал надеяться. Спастись от Черной Ярости, вернуться в устойчивое «здесь и сейчас», стало бы для меня истинным счастьем. Но такое удавалось только Мефистону. Да и уцелел ли он прежний? Изъяну поддался брат Калистарий, освободилось от него… что-то иное.

Нет. Я не питаю надежд. Потеряв их, я утонул бы в глубинах слепого гнева.

Но вот Корбулон обязан уповать на лучшее. Продолжать поиски. Если он поддастся отчаянию, Кровавых Ангелов ждет гибель.

Жрец встает передо мной.

— Что ты видишь? — спрашивает он.

Так начинаются его эксперименты.

— Вижу тебя, брат Корбулон.

— Где мы?

— В нижнем трюме «Багряного поучения», ударного крейсера Четвертой роты.

— Тебе понятно, чего мы попробуем добиться?

— А тебе?

Я нетерпелив. Почти огрызаюсь.

— Понимаю твой скептицизм, брат.

«Скептицизм»? Хотя я здесь по собственной воле, мои конечности уже пытаются сломать фиксаторы. Стальные мышцы дрожат от усилий. Черная Ярость бьется в кандалах. Я скован…

Багрянец и темнота.

Они корчатся, связанные изменой.

Уничтожь врага. Расправь крылья и ударь…

«Нет».

Снова вижу лицо сангвинарного жреца.

— …мы узнаём многое, — заканчивает он.

Что объяснял Корбулон? Мы о чем-то спорили?

Имеет ли это значение?

— Продолжай, — говорю я.

Жрец кивает:

— Мы обязаны изучить твое видение. Прошу, поразмысли о нем.

«Поразмысли». Возможно, лучшего слова не подобрать, но оно звучит как насмешка. Так или иначе, я согласно хмыкаю, давая понять, что рискну погрузиться в себя.

— Держись за мой голос, как за страховочный трос. Я на твоей стороне, брат.

Корбулон верит, что отыскал решение, поскольку должен верить. Я сомневаюсь, потому что не имею права надеяться.

— Благодарю тебя за самопожертвование, — добавляет он. — Ты оказываешь честь всем нам.

Промолчав, я приступаю к делу. Мучительная боль. Ослабление контроля. В такие моменты последняя секунда рассудочного мышления всякий раз может оказаться для меня самой последней. Но мои жизнь, разум и тело принадлежат Кровавым Ангелам, поэтому я добровольно тону.

Ободрившись, волны победно захлестывают меня. Черная Ярость смыкает челюсти, словно капкан.

Какофония битвы. Хохот изменников. Горящий Империум. Ангел падает, падает, падает… Свершенное преступление вечно взывает о возмездии.

Гнев пылает вечно.

Но нет, нет, нет — мне нужно иное безумие.

Плыву в крови, размахивая руками.

Захлебываюсь.

Иду на дно.

Вниз.

Вниз.

Вниз.


Кастигон услышал рев, находясь в личных покоях. Прервав ритуал, капитан Рыцарей Баала поднялся с коленей. Перед ним стоял маленький алтарь с крылатой золотой чашей, и на мгновение воину показалось, что из сосуда льется кровь. Космодесантник замер, прислушиваясь. Еще несколько секунд назад он молился так истово, что не понимал, на самом ли деле услышал вопль. То, что Кастигон узнал голос кричавшего, почти определенно указывало на иллюзию.

Но что-то все же произошло. Обеспокоенному Кровавому Ангелу казалось, что за гранью слышимости разносится эхо давно минувшей войны. Предметы в его келье для медитаций выглядели размытыми, нематериальными. Моргнув, Кастигон тряхнул головой. Окружающий мир вернулся к норме.

Выйдя из каюты, он направился на нижние уровни «Багряного поучения». До палубы, где содержались бойцы Роты Смерти, капитан добрался одновременно с Альбином. Судя по виду сангвинарного жреца, его также что-то встревожило.

— Ты тоже это уловил? — спросил Кастигон.

— «Уловил»?.. — Альбин замялся.

— Значит, да.

— Я…

Рев раздался вновь, весьма отчетливо. Он доносился из дальнего конца мрачного зала перед космодесантниками.

— Чем занимается брат Корбулон?

— Мне не к месту задавать вопросы верховному жрецу, — сказал Альбин.

Он не лукавил.

— Мне тоже, — признал Кастигон, — и все-таки я задам их.


Я вижу Хоруса. Глаза — инкрустации на черной броне. Ангел у его ног.

Нет.

Хоруса здесь нет.

Я вижу его.

Нет. Отвернись от фантомов.

Плыви против течения.

Все еще тону.

Всплываю на поверхность к другому призраку, из иной эпохи. Из моего времени. Этот фантом — я. Он обращается к братьям с речью. Мы на другом звездолете.

На орбите Гадриата XI. Мы прибыли, чтобы отбить планету у орков. Я выкрикиваю слова веры и войны. Призываю собравшихся космодесантников сражаться, неотступно следуя принципам благородства, гордости и приверженности цели. Я безупречен, как когда-то.

Но мне памятен тот час. Мой первый приступ.

Среди братьев начинается волнение — их капеллан вдруг перешел на высокий готик.

Они замечают, как растет его неистовство.

Во мне пробуждается двойная ярость. Я еще раз испытываю гнев, который впервые ощутил тогда, — хватку призрачного безумия в нашей крови, — но также и новое неистовство. Оно рождено из осознания утраты. Я вспоминаю себя прежнего, и потеря былой личности приводит меня в бешенство. Два исступления подпитывают друг друга, терзают меня сообща, и меня затягивает все глубже.

Багрянец сгущается настолько, что переходит в черноту.

Проносятся отголоски минувшего. Эхо самого Ангела. Крики о воздаянии сливаются в шум, дробящий любые связные мысли.

Но я тону не бесцельно.

Погружаясь во тьму, продолжай биться. Наноси удары врагу. Проливай его кровь.

Вечно и непрестанно. Даже океана крови будет мало.

Океана…


Капитан пошел к камере допросов, Альбин последовал за ним в шаге позади. По обеим сторонам зала новобранцы Роты Смерти бились в цепях и бросались на запертые двери. С тех пор как Кастигон возглавил Рыцарей Баала, их «Багряное поучение» никогда не перевозило столько жертв Черной Ярости за один раз; когда их выпустят на Флегетоне, вспыхнет насилие колоссальных масштабов.

Боевые братья вызывали у воина нечто среднее между скорбью и восхищением. Он ощущал тягу Красной Жажды, и тень Черной Ярости лежала у него на душе, как и у любого Кровавого Ангела. Кастигон упражнялся в сдерживании проклятия и молился об укреплении этих оков, почитая благороднейшее наследие ордена.

«Мы — нечто большее, чем совокупность наших изъянов», — подумал он.

И все же падшие могли сражаться безоглядно, разить врага в полную силу своей ярости. Капитан почти завидовал им. Почти.

Впрочем, в их неистовстве не было ничего завидного, как и в мучительных воплях, от которых содрогались каменные чертоги «Багряного поучения». Громче всех звучали резкие зычные крики из камеры допросов.

Но, сколь бы оглушительно ни ревел Лемартес, каким образом Кастигон услышал его на верхних палубах корабля?

Капитан не хотел задумываться над этим вопросом, зная, что не найдет удовлетворительного ответа. Но тот вопль уловил и он, и Альбин, и другие братья 4-й роты. Вероятно, каждый из них. Подобное невозможно игнорировать.

Подойдя к двери, Кастигон заглянул внутрь между прутьями и увидел, что верховный сангвинарный жрец пытает Хранителя Потерянных.


Океан в бурю. Тот же самый. Чудовищные валы. Медленно опускается низкое небо. Кровавые волны бьются о его твердые своды. Через шторм ступает тень, творец этого катаклизма.

Она — воплощение ярости, безграничной и нескончаемой. Горящая кровь, что сокрушит небеса.

И что-то еще. Утрата?

Да, утрата.

Я пробиваюсь сквозь обломки мыслей. Отчаянно пытаюсь всплыть на поверхность, глотнуть воздуха, обрести разум.

Утрата. Чья же? Моя?

Нет.

Это тень лишилась чего-то.

Вот она, крупинка знания, маленькая, но полноценная. Цельная и абсолютная. Знание сияет, пронизывая пелену неистовства, и я хватаю его.

Оно становится камнем — надежным якорем реальности.

Выбираюсь обратно.

Что я вижу?


— Вижу тебя, брат Корбулон.

Громоподобный рык Лемартеса, сотрясавший крейсер, сменился напряженным от усталости шепотом. Перемена произошла в один миг, словно на место капеллана телепортировали другое создание. Склонявшийся над ним жрец выпрямился и отступил на шаг. В течение эксперимента он непрерывно взывал к Лемартесу, хотя не слышал собственного голоса. Капеллан, очевидно, уловил его, если сумел вернуться после столь жестокого приступа.

— Я рад, — сказал Корбулон. — Тебе точно захочется…

Сангвинарный жрец осекся. Он едва не предложил Лемартесу «отдохнуть», но вспомнил, что для капеллана это слово давно уже лишено смысла. Тот сидел, стиснув челюсти, и вздувшиеся у него на шее жилы казались железными прутьями. Воин так крепко вцепился в подлокотники кресла, что смял их пальцами. Кандалы еще держались, но Корбулон не сомневался — если бы он не зафиксировал голову Лемартеса и тот получил бы хоть какую-то свободу действий, то наверняка бы вырвался. Обрел бы волю, находясь при этом в полной власти исступления.

Главный вопрос, разумеется, в том, бывает ли капеллан полностью свободным от безумия.

Лемартес неотрывно смотрел на жреца.

— Ты веришь, что я вижу тебя? — спросил он.

Глубоко запавшие глаза капеллана пылали темным пламенем. Кожа на лице натянулась так, что оно почти не отличалось от черепа, скалящегося со шлема Лемартеса.

— Докажи, что говоришь правду, — ответил Корбулон.

Требование жреца не было формальностью: в разумности капеллана всегда приходилось сомневаться. Тот, кто сохранил дар речи, поддавшись Черной Ярости, мог видеть в Корбулоне самого Хоруса, но утверждать иное — значит притворяться, чтобы получить шанс для нападения.

Как ни поразительно, Асторат верил в Лемартеса, и сангвинарный жрец хотел бы разделить его убежденность. Многие в ордене требовали смерти капеллана, считая его существование чем-то немыслимым. Из природы Изъяна следовало, что не может быть никакого Хранителя Потерянных — только их Избавитель. Но Асторат посчитал иначе и не нанес удар, что само по себе стало чудом. Кроме того, есть пример Мефистона…

На таких существ опирались надежды ордена. Корбулон поклялся, что однажды воплотит их в жизнь — любой ценой.

— Доказываю, — произнес Лемартес, тихо и неосознанно порыкивая на каждом выдохе. Он перевел взгляд за правое плечо жреца. — Там Кастигон.

Обернувшись, Корбулон увидел капитана и пошел открывать решетчатую дверь. Оказалось, что с Кастигоном пришел Альбин, тщательно сохранявший нейтральное выражение лица.

— Желаешь говорить с нами, брат-капитан? — поинтересовался верховный жрец.

— Я искренне уважаю тебя и твои священные обязанности, — произнес Кастигон, — но скажи мне, что ты делаешь с капелланом?

— Похоже, ты сомневаешься во мне.

— Просто задаю вопрос, ничего более.

Кастигон, верховный судия. Мефистон называл его «политиканом», и Корбулон понимал почему. Однако в сражениях капитан действовал с прямотой, от которой так часто уклонялся в речах…

— Жрец делает то, что необходимо, — вмешался Лемартес.

— Справедливый вопрос, — признал Корбулон. — Я стараюсь разобраться в состоянии капеллана Лемартеса. Возможно, здесь скрыт ключ к спасению нашего ордена.

— Мы обязаны исследовать любую возможность, — добавил капеллан с непреклонной решимостью в голосе. — Неважно, насколько маловероятную.

Фатализм в его тоне был таким же непоколебимым, что беспокоило Корбулона. Раньше он надеялся, что Лемартес найдет для себя какую-нибудь причину поверить в успех их экспериментов. Они ведь добивались результатов; по крайней мере, жрец убеждал себя в этом. В ином случае ордену предстоял один из великого множества мрачных финалов. Если Корбулон ошибся, решив, что достигнет чего-то с капелланом, значит, верны другие теории — такие, что сангвинарный жрец со всей истовостью души молился, чтобы они не подтвердились.

Корбулону придало уверенности то, что ему удалось выяснить на этот раз. Вселявшие надежду фрагменты информации попадались редко, но любой из них сиял ярче золота.

— У нас есть новая задача, исключительной важности, — сказал верховный жрец. — Капеллана Лемартеса посетило видение о будущей операции.

— Это не к добру, — заметил Кастигон.

«Именно так».

— Согласен. Но чем больше мы выясним, тем лучше подготовимся к тому, что ждет нас.

— К чему же?

— За событиями на Флегетоне стоит некая могучая сущность. Ее сила соответствует масштабам чумы.

— И еще кое-что, — произнес Лемартес. — Ее ярость связана с утратой.

— Как и наша, — тихо вымолвил Альбин.

— Да. Мы должны иметь в виду возможные последствия такого сходства, — сказал Корбулон.

Капеллан напрягся в фиксаторах, его лицо исказилось. На секунду Лемартес превратился в создание беспримесного неистовства, но приступ прошел, и воин снова взял рассудок под строгий контроль.

— Есть и разница, — проговорил он. — Порождения гнева на Флегетоне… неразумны.

— Ясно, — кивнул Кастигон. — Это наводит на размышления, но я еще не уверен, как именно поменять тактические схемы в зависимости от сказанного вами.

— Совершенно верно, — подтвердил верховный жрец. — Мы обязаны узнать больше.

Капитан поморщился.

«Ты что, думаешь, я наслаждаюсь пытками Лемартеса? — хотел спросить у него Корбулон. — Упиваюсь страданиями моего брата?»

Он смолчал. Нельзя, чтобы другие проведали о его сомнениях или колебаниях.

— Продолжай! — грозно рыкнул капеллан на всю камеру. — Продолжай! — скомандовал он вновь.

— Рыцари Баала благодарны тебе, — после паузы выговорил Кастигон. Похоже, собственная банальность вызвала у капитана отвращение, но больше ему нечего было сказать.

Развернувшись, он вышел из камеры.

Альбин не сразу последовал за ним.

— Желаю тебе силы и мудрости, — обратился он к Корбулону.

— Спасибо, брат.

Младший сангвинарный жрец видел, как тяжело даются эксперименты его повелителю. Корбулона терзали мысли о том, что все усилия могут оказаться тщетными и что он обращается с Лемартесом, словно с животным в лабораториуме.

Как только Альбин ушел вслед за Кастигоном, верховный жрец закрыл решетчатую дверь. Впрочем, никакого практического смысла в этом не имелось. Он не таил секретов, не запирал камеру на замок. И дверь нисколько не приглушала рев капеллана.

Корбулон повернулся к креслу.

Подопытный впился в него глазами:

— Продолжай.

В его шепоте звучали ярость и жертвенность.


Неистовство распространилось из Профундиса в улей Коримбус. Сотни километров равнины между городами кишели миллионными толпами, ищущими противника для утоления своей злобы. Они нашли врага в лице 237-го осадного полка мордианской Железной Гвардии, возглавляемого полковником Иклаусом Райнекером: фаланги безупречно выученных солдат в синих мундирах с золотых шитьем.

Лейтенант Маннхен, сидевший в командной «Химере» Райнекера под названием «Хранитель Култха», заметил:

— Не будь тут нас, они бы просто друг друга перебили.

Иклаус, который собирался выглянуть из люка БТР, набросился на своего адъютанта:

— Так что же, нам отказаться от задания? Показать хвост этим ордам?

Маннхен хотел отступить на шаг, но в тесном нутре «Химеры» отходить было некуда.

— Разумеется, нет, полковник.

— Вот и хорошо. Тебе повезло, что комиссар Стрёмберг этого не слышала.

— Простите, я…

— Мы находимся там, где и должны, — продолжил Райнекер. — Мы здесь, чтобы навести порядок, и будь я проклят, если вместо исполнения воли Императора стану выжидать, пока местное население истребит само себя. Не забывай, инфекция еще не дошла до южного континента. Или ты предлагаешь сдать его безумным еретикам?

Лейтенант попробовал еще раз:

— Приношу извинения, полковник. Я говорил так с досады.

Хмыкнув, Иклаус вылез из люка. «Хранитель» двигался в авангарде наступления мордианцев, опережал его только клин танков «Леман Русс». Полк преодолевал равнину медленно, бронетехника ехала лишь немногим быстрее пехоты. Райнекер взял переносную вокс-гарнитуру.

— Всем передовым машинам, прибавить ход, — распорядился он. — Я хочу добраться до ворот Профундиса к сумеркам.

Исполинский улей размытым пятном возвышался на горизонте. До него оставалось еще пятьдесят километров.

Высадка на планету прошла успешно. Орбитальные бомбардировки очистили от противника участок, выбранный Иклаусом. Низкое плато, достаточно широкое для развертывания группировки, подходило в качестве доминирующей высоты на первом этапе кампании. Кроме того, оно находилось на расстоянии удара от Профундиса, центра эпидемии. Пикты, снятые авиаразведкой в полетах под облачным слоем, запечатлели спиральное движение человеческих масс; они напоминали колоссальный ураган, оком которого служил улей. Толпы из Коримбуса немедленно влились в этот вихрь, словно притянутые гравитацией к объекту большей массы. Изучая рапорты, приходившие во время десантирования, Райнекер подметил странные перемещения орды. Она словно бы сжималась — люди по непонятным причинам возвращались в улей, — после чего расширялась, с вновь обретенной свирепостью поглощая фермы и небольшие города.

Очевидно, Профундис был ключом к победе. На Флегетон пришло не обычное заразное безумие, распространяющееся по случайным векторам. Нечто породило ярость и подпитывало ее до сих пор, придавая толпам новые силы. Значит, если мордианцы захватят улей, то поразят восстание в самое сердце.

Спустившись с плато, 237-й проложил широкую просеку в рядах врага. Возглавляла натиск тяжелая бронетехника — громадная механическая коса. За ней следовали пехотинцы. Они могли бы убить еще очень многих неприятелей, но эффективность атак на открытой местности против миллионных орд оказалась бы небольшой. Иклаус собирался задействовать инфантерию в самом Профундисе, для сосредоточенного штурма.

Первый час наступления прошел согласно плану. Рота бронемашин поглощала один километр за другим, мордианцы давили помешанных. Но затем навстречу Гвардии стеклись поистине огромные толпы, и началась битва более жестокая, чем предполагал Райнекер. Хотя он знал, что местные потеряли разум, происходящее изумляло его. Безоружные штатские не отступали ни на шаг, бросались прямо на «Леман Руссы». У флегетонцев начисто пропал инстинкт самосохранения, чего не бывало даже с орками.

Скорость продвижения снизилась.

По большей части безумцы дрались либо голыми руками, либо рабочими инструментами, либо самодельными клинками или дубинами из арматуры. Они ничего не могли поделать с имперцами — просто скапливались перед танками и умирали. Но в бою участвовала и флегетонская милиция, так называемый Ночной Дозор. Когда 237-й навлек на себя гнев бунтарей, эти солдаты, прикончив множество гражданских, добрались по их телам до мордианцев. По своему арсеналу ополченцы уступали имперцам, однако игнорировать их гвардейцы не могли.

Группировка еще больше замедлила ход.

Тогда Райнекер решил выглянуть из люка, чтобы лично увидеть битву и подстегнуть танковые экипажи.

Местные жители со всех сторон напирали на порядки роты. Они напоминали волну, стену, гниющий червивый нарыв. Полковник не представлял, как их точнее назвать — еретиками, психопатами или кем-то еще. Эти создания бились как умалишенные, но в их безмозглой ярости ощущалась искренняя страсть. С залитых кровью берсеркеров свисали клочья рваной одежды и кожи. На губах существ пузырилась пена. Охваченные неописуемым гневом, они лишились дара речи, однако сохранили человеческий облик. Флегетонцы не переродились через распад, как гниющие жертвы Чумы Неверия. Хотя неистовство словно распирало людей изнутри, они помнили, как применять оружие. Ополченцы даже сражались в боевых построениях.

Иклаус понимал, что его приказ бронетехнике не лишен риска — теперь машины оторвутся от пехоты. Но полковник не сомневался: гвардейцам хватит выучки и огневой мощи, чтобы оттеснить толпу. Если не ускорить наступление, здесь соберутся еще многие миллионы неприятелей.

После команды Райнекера впереди непрерывно ревели моторы и палили тяжелые болтеры на турелях. Танки, однако же, едва ползли, и их орудия молчали.

— Передовая группа, — Боксировал Иклаус, — я велел вам прибавить ход!

— Мы прибавили, полковник, но враг сдерживает нас, — доложил сержант Пенкерт.

— Как? — Райнекер не замечал неприятельских машин.

— Числом, — растерянно произнес танкист.

Иклаус выругался.

— Раздвиньтесь! — приказал он, после чего обратился к Кащеру, мехводу «Хранителя»: — Поезжай вперед.

Бронемашины авангарда разъехались налево и направо. Кащер направил «Химеру» в возникшую брешь, и БТР преодолел сотню метров до линии соприкосновения.

У полковника отвисла челюсть. Пенкерт не солгал: флегетонцы заблокировали танки своими телами. Волны рассвирепевших людей одна за другой накатывали и разбивались о корпуса. Техника безуспешно пыталась пробиться через живую стену, которая тянулась, насколько видел Райнекер, до самых ворот улья Профундис. Безумцы, жаждущие убивать мордианцев, царапали и топтали друг друга. Исступленные схватки на флангах меркли в сравнении с этим неистовством.

Пока что.

Иклаус пересмотрел свой замысел. Если толпа устроит такой же натиск со всех сторон, то сокрушит Железную Гвардию.

Передняя линия танков сомкнулась, также образовав стену. Между машинами не было ни единого просвета, болтеры на турелях косили орду, но отдельные неприятели все равно протискивались через авангард, как вода сочится сквозь трещины в дамбе. Орудия стали бесполезными: флегетонцы погребли их под собой. Выстрелы в упор по такому скоплению тел обернулись бы катастрофой.

— Полный стоп! — скомандовал Райнекер. — «Виверны», создать подвижный огневой вал, начиная со ста метров спереди от наших позиций. Стрелять до дальнейших распоряжений. «Адские гончие», выдвинуться во вторую линию, приготовиться занять первую.

Прошло несколько мгновений. Гневный рев толпы, схожий с шумом ветра, перекрывала какофония битвы. Визг лазерных лучей, которыми обменивались Железные Гвардейцы и Ночные Дозорные, смешивался с отрывистым стаккато болтеров и рычанием моторов бронемашин, маневрирующих для смены позиций. У них почти не имелось свободного пространства, но мехводы Иклауса, во время городских боев выполнявшие на узких улицах даже более сложные пируэты, сохранили целостность колонны. «Леманы Руссы» различных моделей оттянулись назад, уступив место «Адским гончим».

Тогда пробудился стальной ураган. Его выдохнули «Виверны», давшие залп из минометов «Буря осколков». Их многократные хлопки возвестили о пришествии погибели. Машины стояли так близко друг к другу, что казалось, будто стрельба ведется из одной точки. Взмыв над колонной, мины прошли верхнюю точку дуги и понеслись к цели с кровожадным воем, таким пронзительным, что он рассек яростный рык толпы, словно клинок.

Полковник считал секунды от момента залпа.

— Сейчас, — произнес он в тот же миг, как снаряды разорвались над землей.

Шквал осколков металла смел громадную часть толпы. Равнина перед соединением превратилась в бойню. На несколько мгновений сам воздух просто исчез. Осталась только туча острейших осколков, такая плотная и всепоглощающая, что она сливалась с дымом от разрывов. Иклаус услышал вопли — человеческие крики. Они быстро оборвались, но само их звучание указывало, что есть сила могущественнее ярости.

И эта сила не успокаивалась. Еще раз глухо захлопали минометы, засвистели неумолимо падающие снаряды. Последовали более отдаленные разрывы — вспышки в мутном воздухе, визг осколков и людей. Над полем битвы поползли новые клубы удушливого дыма, смердящего фицелином.

Улыбнувшись, Райнекер с наслаждением вдохнул едкую копоть.

— «Адские гончие», — воксировал он, — ведите нас вперед. Выжигайте землю.

Огнеметные машины двинулись с места, и «Хранитель Култха» последовал за ними во втором ряду. Колонна вошла в ад, сотворенный ею самой. Профундис скрылся за серой пеленой, день сменился беспокойными сумерками. Машины ползли по окутанным тенями неровностям — изрытому минами грунту и кровавому месиву из кусков тел. Струи пламени «Адских гончих» иссушали почву, испепеляли трупы и выжигали безумцев, рвущихся в просвет.

«Виверны» по-прежнему вели обстрел. Огненный вал смещался вперед, прокладывая через врагов дорогу истребления. Иклаус ждал, пока, по его расчетам, на целом километре от передовой не осталось живых противников. К тому моменту ослаб даже натиск на фланги мордианцев: дым и ранения сказывались на боевых возможностях еретиков.

— Хорошо поработали, «Виверны», — передал Райнекер. — Перейти на спорадический обстрел. Вы дали нам пространство для рывка, поглядим, что у нас получится. Пехоте — форсированный марш! Я хочу, чтобы ворота улья пали к утру!

Бронетехника набрала скорость, и полковник ощутил лицом дуновение ветерка. Он улыбнулся, что случалось с ним редко.

Снизу командира позвал вокс-оператор. Нырнув в люк, Иклаус закрыл дверцу.

— В чем дело, Адра?

— Донесение с «Ванандры», полковник. В систему вошел звездолет.

— Соедини меня с адмиралом Кюпфером.

Кивнув, Адра снова сел за вокс-станцию.

Райнекер предположил, что прибыли Кровавые Ангелы. Раньше, чем ожидалось, — он предпочел бы встретить их, находясь ближе к цели. Офицер знал, что орден предупредили о кризисе, и его размах действительно требовал присутствия Астартес. Но, как только космодесантники появятся здесь, вся слава победителей достанется им. Если Железную Гвардию и упомянут в летописях этой войны, то лишь в сносках.

Иклаус не считал себя безрассудным искателем славы, однако не видел причин отказываться от лаврового венка триумфатора. Размышляя, он поджал губы. До высадки Кровавых Ангелов кампанию уже не выиграть, но можно ворваться в Профундис. Райнекер пообещал себе, что добьется этого.

Пока Адра устанавливал контакт с командиром «Ванандры», крейсера типа «Диктатор», полковник втиснулся в кресло за столом-тактикариумом. Чувствуя, как «Химера» подпрыгивает на неровностях, он с удовольствием подумал о грудах изрешеченных, сожженных тел врагов Империума, которых сминает траками «Хранитель Култха».

— Кащер, — позвал он мехвода, — мы едем по плодам наших трудов или продираемся сквозь них?

— И так, и так, полковник, — ответила женщина из тесного носового отсека. — По их грязи, через их прах.

Иклаусу нравилось ощущение скорости. Впереди ждала тяжелая битва, однако он решил, что уже разобрался в противнике. Его 237-й проведет безупречную операцию. Райнекер покажет этим Адептус Астартес, на что способны неулучшенные люди. Неулучшенные, но не обычные. Обычных на Мордиане не рожают…

Нахмурившись, полковник взглянул на вокс-оператора.

— Почему еще нет связи, боец? — спросил Иклаус.

— Не могу знать, сэр, — озадаченно ответил Адра.

— Атмосферные помехи? — Райнекер вспомнил о дыме вокруг и смоге, который утолщался по мере приближения к улью.

Оператор покачал головой:

— Контакт появился и вдруг пропал. Связь не ухудшалась, сразу отключилась.

— Выведи-ка на динамик.

Адра щелкнул рычажком, и вокс-станция издала электрическое потрескивание. Гвардеец несколько раз вызвал «Ванандру», но ответа не получил. Даже в грохочущем перестуке внутри «Хранителя» молчание крейсера казалось глубоким, беспримесным. Иклаус встревожился.

— Пробуй дальше, — велел он и снова полез в люк. Ему захотелось увидеть и услышать хорошо идущую битву.

Снаружи Райнекера окружили дым и рев. В воздухе резко пахло прогоревшим фицелином и пылающим прометием. Струи пламени «Адских гончих» озаряли полумрак перед «Химерой» свирепым сиянием. «Виверны» по-прежнему выпускали мины, но заметно реже — между смертельными бросками в небо тянулись долгие паузы. Боевые танки, выехав на простор, открыли огонь из пушек. Некоторые «Леманы Руссы» стреляли вдаль, и полковник, хотя почти не видел разрывов снарядов, знал, что они находят цель. Если орда не сменила тактику, промахнуться в таких условиях невозможно.

Бронемашины на флангах разили врагов столь же безжалостно. «Леманы Руссы» типа «Уничтожитель» полосовали разъяренную толпу очередями из автопушек. Мятежники все еще напирали на имперцев, и Ночной Дозор вел ответный огонь, но без всякого успеха. Опросив офицеров в колонне по ротному воксу, Иклаус узнал, что потери невелики.

«Вам не взять нас в кольцо, — подумал Райнекер. — Только не Двести тридцать седьмой. Это мы осаждаем всех».

Скоро он еще более наглядно разъяснит неприятелю данный факт. Улей Профундис придвигался все ближе, и полковник различал его громаду даже сквозь пелену дыма.

Минул еще час. Иклаус по-прежнему стоял в люке, наблюдая, как силуэт улья обретает четкие очертания. Колонна продвигалась равномерно и уверенно. Полк Железной Гвардии превратился в неудержимого исполина. Ярость миллионов казалась ничтожной в сравнении с его мощью.

Но связь с «Ванандрой» все еще отсутствовала. Другие корабли тоже не отзывались, и Райнекер беспокоился все сильнее, хотя сражение на земле протекало идеально. Подавив желание обратиться к Адре за новостями, которых все равно не имелось, офицер развернул тяжелый болтер влево и начал стрелять в просветы между бронемашинами, стегая бескрайнее море помешанных.

Опускалась ночь… Но вдруг она отступила, и небо сверкнуло белизной. Подняв взгляд, Иклаус прищурился. В облачном слое над дымной пеленой блистали молнии без грома — вспышки далеких взрывов. Полковник неотрывно смотрел вверх. Из груди у него рвался крик отрицания, но пересохшее горло не сумело выдавить даже краткое «нет».

Сияние угасло. Ночь вернулась, но лишь ненадолго: следом на гвардейцев обрушился день. Он падал с высоты огромными светящимися обломками, градом параллельных друг другу комет с огненными хвостами. Даже разбитый на куски, день оставался гигантским: когда отдельные его фрагменты рухнули всего в паре километров от колонны, наконец прогремел гром, и сама земля содрогнулась от удара.

И снова пришел свет, уже прощальный, — свет от расширяющихся пламенных шаров, что отмечали сотню могил «Ванандры».

Выпустив болтер, Райнекер вцепился непослушными руками в вокс-гарнитуру. Заговорить он сумел лишь после того, как три раза сглотнул слюну.

— Продолжать наступление, — распорядился Иклаус. — Готовиться к встрече с новым врагом.

Больше ему нечего было сказать. О боевом духе солдат позаботятся ротные комиссары: несомненно, сейчас они кричат, что произошедшее ничего не изменило. Что воины Железной Гвардии сполна отплатят неприятелю за подобное оскорбление.

«Оскорбление». Полковник едва не рассмеялся при этой мысли. Да, уничтожение крейсера — самое настоящее оскорбление. Кроме того, насколько понимал Райнекер, смертный приговор. Сегодня ни ему, ни 237-му не видать славы. Их ждет истребление.

Иклаус смотрел вперед, желая увидеть самое худшее своими глазами.

«Продолжать наступление», — подумал офицер. Только это им и остается. Если славу завоевать невозможно, надо сохранить честь.

Колонна катилась вперед еще час. Сияние погребальных костров «Ванандры» сменилось мутным свечением в тех местах, где от огня занялись кустарники. Мины все так же падали на толпу, струи горящего прометия расчищали дорогу, гремели танковые орудия. Все это время Железная Гвардия наступала так, словно рвалась к победе. Ничто не могло сдержать ее натиск. Падение звездолета? Просто дурной сон.

Истребление настигло мордианцев после того, как их передовые машины выехали на грязевую равнину вокруг Профундиса. «Хранитель Култха» пробирался среди развалин фермерских построек, когда Иклаус заметил спускающиеся из туч массивные объекты с тупыми носами.

— «Громовые ястребы»! — предупредил он.

В ту секунду его охватила бессмысленная, отчаянная надежда. Райнекер уставился на десантные корабли, словно ожидая, что произойдет чудо и на их корпусах окажутся геральдические цвета Кровавых Ангелов.

Но нет — никакого багрянца, лишь чернота и медь. От «Громовых ястребов» протянулись инверсионные следы: штурмовые десантники помчались вниз на прыжковых ранцах.

— Огонь по кораблям! — закричал Иклаус.

Танки уже наводили орудия на цели.

Один из «Леманов Руссов» мордианской Железной Гвардии удостоился не славы, но чести: его экипаж успел выстрелить до того, как «Громовые ястребы» выпустили ракеты.

Глава третья: Чудотворец

Пустота над Флегетоном потрескивает от помех, следов битвы. Мы совсем немного опоздали к ней. Ауспиковые комплексы ударного крейсера улавливают остаточное излучение, сигнатуры рассеивания плазмы. В окулюсе видны кувыркающиеся обломки, каменные и металлические. Это не осколки из пояса микролун планеты, но свидетельство гибели чего-то громадного.

Я стою в стратегиуме капитанского мостика вместе с Корбулоном и Кастигоном. На тактических экранах постоянно обновляются пикты с собранной информацией о войне, что разворачивается внизу. Карта источников тепла, обнаруженных сквозь облачный слой, дает представление о позициях армий на поверхности. Установив вокс-связь с полковником Райнекером, мы узнали о провале осады. Теперь понятно, кто наш истинный враг.

Кровавые Ученики. Нам мало что известно об их настоящем, но многое — об их прошлом. Они были 8-й ротой Волков Императора под началом капитана Хеврака. Хранили верность Повелителю Человечества, пока не оказались во власти неистовства. Из судьбы воинов можно извлечь уроки, провести параллели. Я должен постараться понять их. Когда-то я бы так и поступил, но сейчас изменники подо мной…

Подо мной, на Терре. Они осаждают Дворец. Покарай же Предавшие Легионы! Расправь крылья для сражения! Принеси Хорусу огонь и кровь!

«Нет».

Внизу не Терра, а Флегетон. Но да, там изменники.

И я желаю лишь одного — прикончить их. Каждая секунда промедления для меня подобна пытке.

Мои ладони навсегда сжаты в кулаки. Я так крепко держусь за настоящее, что жилы на руках вечно вздуты от усилий.

Гололит-изображение над столом перед нами изменяется в соответствии с последними данными. Кастигон показывает на участок возле западных ворот Профундиса:

— Кровавые Ученики развернули здесь опорный пункт. На текущий момент Железная Гвардия находится в двух тысячах метров от него. — Капитан ведет пальцем дальше на запад, к небольшой возвышенности на равнине перед ульем. — Похоже, все население города поддалось кровавому исступлению.

— Не стоит ожидать, что мы спасем их, — замечает сангвинарный жрец.

— Согласен, уничтожение станет для них милостью. Этим займется Двести тридцать седьмой, когда сможет действовать свободно.

— Патовая ситуация? — спрашиваю я.

— Битва на истощение, — отвечает Кастигон. — Повезло, что у них там осадная рота. Мордианцы до сих пор держатся только благодаря тяжелой технике.

И тем не менее…

— Они хорошо сражаются, — говорю я.

Просто выжить в схватке с многомиллионной ордой и боевой бандой космодесантников-предателей — само по себе достижение.

— Еще кое-что, — произносит капитан, увеличивая картинку на одном из пикт-экранов. Звездолет изменников, тоже ударный крейсер. Его название, «Ira Sanguinem», тревожит меня. Отголосок и отражение нашего безумия…

На Флегетоне нам предстоит испытание.

— Вражеский корабль располагается в глубине скопления спутников, — поясняет Кастигон. — Они очень сильно рисковали, пробираясь туда, но теперь занимают превосходную позицию для обороны.

Да, космолет окружен щитами из скал. Я отворачиваюсь от экрана, зная, что не пойду на абордаж крейсера. Мне не суждено убивать предателей на его борту. Меня ждет война внизу!

Сдерживаю себя. Я еще не на войне. Еще не в сражении.

— Странно, что эта боевая банда выбрала защитную тактику, — подмечает Корбулон.

— Они все на поверхности, — уверенно заявляю я.

Враги нуждались в корабле лишь для пустотной битвы. Сейчас их интересует только планета. Нечто взывает к ним… Думаю, оно может воззвать и к нам.

Испытание уже началось: Во мне растет нетерпение.

Кастигон кивает, явно размышляя.

«Хватит думать! К оружию!»

Моя ярость прогрызает себе дорогу наружу. Кажется, что братья в стратегиуме движутся замедленно, как под водой. Слишком неторопливо принимают решения. Их жесты неспешны, ленивы.

«Скорее! Там же предатели!»

Я оборачиваюсь к окулюсу. Под нами вращается Флегетон. У меня двоится в глазах, и я вижу Терру — призрак одного мира поверх трупа другого.

Мне еще ясна разница между ними, но война слишком близко. Она зовет меня. Возмездие зовет меня.

И различия стираются.

В качестве плацдарма Кастигон выбрал южную область низины — широкий ровный участок, покрытый плотным скоплением жертв ярости.

Кровавые Ангелы перебили их всех.

Сначала обрушились десантные капсулы, и жаркие выхлопы тормозных двигателей сожгли плоть смертных. При столкновении с грунтом модули раздавили еще десятки безумцев. Как только капсулы раскрылись, подобно хищным цветкам, на ошеломленных врагов ринулись боевые братья. Первые отделения, ступившие на Флегетон, были вооружены множеством огнеметов, и еретиков поглотили волны очистительного пламени. Всего через несколько минут, когда приземлившиеся следом транспортники начали выгружать бронетехнику, потери неприятеля уже исчислялись тысячами. И это никого не удивляло, хотя о полной зачистке района речь еще не шла. Снижаясь, грузовые суда также уничтожали помешанных реактивными струями и собственной тяжестью.

Корбулон прибыл в первой из десантных капсул, желая лично изучить неистовство флегетонцев. Жреца беспокоило то, как развивались события в кампании, и ему следовало проникнуть в их суть, пока орден не попал в ловушку — если, конечно, ее уже не расставили. Он чувствовал, что от него скрыто очень многое. Его восприятие словно притупилось, как будто разум не мог осознать неимоверно масштабную схему, в которую укладывалось все, что происходило на планете.

Однако Корбулон хотел увидеть и понять истину, поэтому зашагал навстречу разъяренным созданиям. Он не взял с собой огнемет, его болт-пистолет остался на магнитном зацепе у пояса. Сангвинарный жрец воздел над головой Зубья Небес, и священный цепной меч зарычал от ненависти к ничтожествам, бросившимся на воина.

Безумцы ничего не могли противопоставить сошедшей на них силе. Их численность быстро сокращалась. Кровавые Ангелы убивали противников быстрее, чем прибывали их товарищи по сумасшествию, и все же флегетонцы продолжали атаковать с тупым упрямством, невиданным даже у зверей.

Когда несколько врагов приблизились к Корбулону, жрец схватил первого из них и поднял перед собой, игнорируя других нападавших. Пока смертный царапал броню воина, плевался и захлебывался от бешенства, космодесантник посмотрел ему в глаза. Есть ли что-то знакомое в этом безумии?

Сангвинарный жрец до глубины души надеялся, что нет, поэтому заставил себя вглядеться как можно пристальнее. Прежняя личность человека полностью распалась: Корбулон держал в руке автоматона из плоти, сосуд для неистовства, и ничего более. Он изначально предполагал, что не увидит признаков Черной Ярости, и не ошибся. Возможно, исступление отчасти напоминало Красную Жажду, но лишь поверхностно.

— Нам незачем изучать тебя, — сказал жрец еретику, мысленно молясь, чтобы это оказалось правдой.

Отшвырнув помешанного, Корбулон обратил внимание на других флегетонцев, которые обступили его со всех сторон и пытались убить, полагаясь на свою ненависть и численное превосходство. Опустив руку с Зубьями Небес, воин взмахнул цепным клинком по дуге. Наземь рухнули срубленные головы с застывшими на лицах оскалами.

Жрец двинулся дальше. Сражая бесноватых на каждом шагу, он продолжал изучать их. Корбулон старался отыскать значение происходящего, но безуспешно. Возможно, смысл этой войны заключался в ее бессмысленности. Остановился космодесантник лишь после того, как на плацдарме подготовили к бою бронетехнику.

Верховный жрец подошел к передовому танку, «Хищнику» баальской модели. Прочитав его название, воин оцепенел: машина, до этого участвовавшая в операции на Паллевоне, именовалась «Флегетон». Ее окрестили в честь этой планеты, поскольку Кровавые Ангелы уже бились здесь много тысячелетий назад. Когда-то они привели Флегетон к Согласию.

Снова эта неуловимая схема. Еще одно предзнаменование.

Приближается нечто, невидимое Корбулону.

Он забрался в танк.

На заре, когда тьма сменилась грязно-коричневым светом, колонна выдвинулась к цели. Бронемашины быстро достигли позиций мордианцев, и началась атака с воздуха.


Два построения. На земле наши танки и пешие братья прорываются к осажденным Железным Гвардейцам. Мы готовимся к выброске на опорный пункт неприятеля. Роту Смерти несут в бой три «Грозовых ворона»: «Кровавый шип», «Круэнтус» и «Грааль войны». Нас тридцать; в моем отделении Квирин, последний из падших. Прежде великий реклюзиарх, он испытывал такой ужас пред Мефистоном, что добровольно отдался Черной Ярости. По мнению Корбулона, в его роке скрыта надежда для всех нас. Жрец думает, что Квирин словно бы выбрал Изъян. Я не согласен. Квирин был слаб духом и потому обречен.

Как и мы все. Наши багряные доспехи теперь черны, как и наша судьба. Мы обречены на погибель, и мы приносим погибель. В открытые боковые люки «Кровавого шипа» врывается ветер. Он пахнет дымом и кровью, в нем звучит призыв к битве. Атака может начаться в любую минуту. На правом фланге от нашей эскадрильи летят три «Громовых ястреба», в том числе «Крылья примарха» с Кастигоном на борту.

Машины мчатся на малой высоте сквозь густой дым. Профундис горит, перед его вратами стоят изменники. У них немного бронемашин: пара «Хищников», развернутых на запад, при поддержке двух «Носорогов». За ними выстроены в линию Кровавые Ученики, охраняющие какую-то груду обломков. На ней размахивает руками человек, и его пассы привлекают мое внимание. Завладевают им. Черные сети на краях поля зрения вздрагивают, мир заливает краснота. Ярость взывает к ярости. На таком расстоянии человек кажется мелким жучком, но любое его движение отзывается во мне так, словно он размером с титана. Каждый жест неизвестного — тычок стрекалом.

…вспышка……проблеск……помутнение…

Он — проповедник…

…черное……красное……черное……красное……черное…

…красное…

Нет…

…пылающие бастионы Терры, гибнущий Ангел, крики боли от немыслимой утраты…

Он — пророк.

Вокруг меня ревут воины Роты Смерти. С них сняли оковы, дали им оружие. Братья могли бы за считанные секунды разорвать «Грозового ворона» на куски, но они подчиняются мне — своему капеллану, Хранителю и товарищу, живущему в том же аду кровавых воспоминаний. Космодесантники слушают меня, поскольку мы обитаем в одной реальности. Чем ближе баталия, тем неотступнее вторгается в мой разум та древняя война. Она понемногу замещает собой битву в настоящем, которую видят перед собой другие Кровавые Ангелы, еще осиянные светом надежды.

Тот человек… Я смотрел на него лишь несколько мгновений, но все еще чувствую его силу. Орда внизу тоже ощущает ее. Вслед за жестами пророка в толпе возникают течения, особенно заметные вблизи от него — там, где он виден и слышен безумцам. Оратор прижимает ладони к груди, и люди кидаются к нему. Затем он выбрасывает руки вперед, и паства устремляется на запад. Помешанные — его марионетки; мои братья и я тоже ощущаем рывки управляющих нитей.

Но и сам пророк движется дергано, неестественно. Его самого контролируют. Он рабски исполняет чью-то волю.

— Брат-капитан… — воксирую я. Тяжело говорить с настоящим из прошлого. — Смертный проповедник — главная угроза. Устраните его.

Ответа нет.

«Кровавый шип» резко теряет высоту и петляет без видимых причин. Кроме одной — воздействия жестов пророка.

— Брат Ориас? — обращаюсь я к пилоту.

Молчание. Снова выкрикиваю его имя.

— Здесь, капеллан, — скрипучим голосом откликается Ориас и выравнивает «Грозового ворона».

Этот смертный влияет на каждого из нас. При мысли о том, что ему удастся низвергнуть Четвертую в бездну иллюзий Роты Смерти, меня охватывает ужас.

Я выхожу на связь со всей эскадрильей. Повторяю имена летчиков и Кастигона, призываю их вернуться в настоящее. Какая мрачная ирония… Мы в считанных мгновениях от катастрофы — остальные десантные корабли беспорядочно меняют курс. «Круэнтус» поворачивает в нашу сторону, Ориас уходит вверх. Столкновения с другим «Грозовым вороном» можно избежать, но он пикирует к земле и наверняка врежется в нее на полной скорости.

Кровавые Ученики стреляют по нам. Орудия «Хищников» сверкают дульными вспышками. В нашу сторону устремляются ракеты, и три неприятельских «Громовых ястреба» взмывают из-за стены Профундиса.

— Слушать меня! — приказываю я, яростью отражая натиск ярости.

Меня слушают. Бойцы обеих эскадрилий возвращаются в реальность. Десантные корабли ведут ответный огонь, уклоняясь от залпов врага. «Круэнтус» не успевает, и реактивный снаряд поражает его в правое крыло. Машина кренится под вой турбин и снижается, волоча за собой полосу дыма, но успевает выровняться.

Наши ракеты и автопушечные очереди накрывают позиции неприятеля. Мы еще не отошли от борьбы с гипнотическими чарами, которыми проповедник окутал нас, словно сетью, и меткость огня падает. Гибнут многие десятки флегетонцев. Один из «Носорогов» загорается, но предатель за его турелью продолжает стрелять.

Человек на престоле из обломков ликующе жестикулирует, управляя полетом десантных кораблей изменников. Миновав нас, они уносятся на запад, к порядкам Железной Гвардии.

Сквозь свирепую черную красную черную красную черную красную бурю перед глазами и в разуме прорывается одна мысль: «Что за смертный может командовать Астартес?»

Улавливаю голос Кастигона, напряженный, но отчетливый:

— Капеллан Лемартес, перехватить эти машины!

Наши эскадрильи разделяются. «Громовые ястребы» закладывают вираж для захода на повторную атаку, «Грозовые вороны» с ревом мчатся наперерез врагам.

Мои братья оглушительно вопят, понимая, что настал час битвы. Они кричат о возмездии и чести. Они спасут Терру. Отомстят за Ангела. Каждый из них затерян в собственном кошмаре о прошлом, но я рядом со всеми ними. И мы вместе. Нам ясно, по кому нанести удар. Мы — Кровавые Ангелы, утратившие все. Мы — ужас войны.

«Грозовые вороны» удаляются от базы предателей. Их пророк скрывается из виду, его хватка слабеет. Ориас и другие пилоты общаются по воксу, «Кровавый шип» уверенно держит курс.

Три наших корабля превосходят машины еретиков в скорости и догоняют их на полпути через равнину. Внизу беснуется орда насекомых. Охваченные гневом и досадой, они тянут конечности к небу, будто надеются стащить нас вниз.

«Пора».

— За Сангвиния! — кричу я, и братья ревут в ответ.

Пробравшись назад, высовываюсь из бокового люка. С ветром в отсек врывается дым; по горящему небу проносятся десантные корабли, охотящиеся друг на друга в загрязненной атмосфере. В ушах гремит какофония хоров: турбин, орудий, взрывов, рассекаемого воздуха.

Ориас дает залп по ведущему «Громовому ястребу» из штурмовых пушек «Кровавого шипа».

Выскакивая наружу, мы запускаем прыжковые ранцы.

Из боковых дверей всех трех «Грозовых воронов» вырываются фурии, облаченные в ночь. Вражеским машинам не уйти и не увернуться от нашей эскадрильи. Отвечая огнем, изменники продолжают лететь к позициям Железной Гвардии и выпускают своих штурмовых бойцов.

Мы сталкиваемся в воздухе.

Багрянец заливает мне глаза.

Войны прошлого и настоящего сливаются воедино.


На земле танки Кровавых Ангелов пробивали дорогу через толпу и давили бесноватых гусеницами. Возглавлявшие колонну Баальские «Хищники» с пушками «Пылающий шторм» топили орду в море пламени. Осадными щитами бронетехника сгребала с земли и мертвецов, и тех, кто еще сгорал заживо. Вскоре после начала боя машины уже толкали перед собой груды тлеющих трупов.

Корбулон, стоя в люке «Флегетона», наблюдал за тем, как танк превращает в прах и пепел жителей планеты, давшей ему имя. Жрец видел в происходящем не войну, а обоснованное истребление. Зараженным ничем нельзя было помочь, и он до сих пор не предложил провести Экстерминатус только потому, что инфекция пока не распространилась на южный материк. Кроме того, здесь застряла Железная Гвардия.

Когда «Флегетон» приблизился к позициям 237-го полка, Кровавый Ангел услышал звуки перестрелки. Толпа осаждала мордианцев, окружив их со всех сторон. Среди безумцев здесь и там виднелись солдаты в мундирах местного ополчения, поливавшие имперских бойцов лазразрядами. На востоке, где Железная Гвардия продвинулась дальше всего, через ее порядки размеренно пробивались отделения космодесантников Хаоса.

Ранее предатели нанесли мордианцам жестокий удар. По расчетам Корбулона, если бы Кровавые Ученики не разделили силы, выбрав главной целью удержание базы у ворот улья, то уже разгромили бы 237-й. Гвардейцы лишились большей части тяжелой бронетехники, но бились достойно, учитывая, что их застигли на открытом месте. Бойцы обратили собственные потери себе на пользу — окружили свои ряды стеной выгоревших и разбитых остовов, создав нечто вроде оплота из перекореженного металла. Уцелевшие машины палили по врагу, располагаясь в просветах баррикады. Если их уничтожали, они служили полку и после гибели, становясь частью импровизированной стены. Подобная смекалка солдат произвела на Корбулона впечатление. Для создания такой преграды требовалось редчайшее сочетание: вдохновенный командир и умелые экипажи, способные занимать нужные позиции даже в сложнейших условиях.

Рыцари Баала подошли к оплоту с юго-востока. Кровавые Ученики не прекращали атак до самого последнего момента. Их отряд целиком состоял из штурмовых десантников с прыжковыми ранцами, благодаря чему хаоситы перелетали стену, врывались в гущу гвардейцев и быстро возвращались. Такие стремительные выпады повторялись снова и снова. Верховный жрец насчитал двадцать предателей. Два десятка против нескольких тысяч? Что ж, их вполне хватило бы для победы.

Но они не успели.

— Воины Мордиана! — донесся из вокс-динамиков «Флегетона» голос сержанта Гамигина. — Вы хорошо сражались. Вы сдержали врага. Теперь мы принесем воздаяние!

Радостных криков не последовало. Железные Гвардейцы никогда не выражали своих чувств. Вместо этого они обрушили на Кровавых Учеников сосредоточенный огонь. Прижатые к стене, мордианцы собрались с силами и отблагодарили спасителей тем, что начали биться еще отчаяннее.

Штурмовые пушки и штормболтеры на турелях «Хищников» и «Лэндрейдеров» извергли снаряды в отступников. Замедлившись, бронемашины пропустили вперед тактических десантников, и канонада усилилась: пешие бойцы открыли огонь из болтеров. Бортовые стрелки давали залпы из всех орудий, кроме лазерных, опасаясь разрушить укрепления Железной Гвардии.

Проворные изменники, сменив направление атаки, помчались по дуге к колонне 4-й роты. Их встретил ураган очередей из штурмовых пушек, и двое Кровавых Учеников просто исчезли, разорванные на куски детонацией своих прыжковых ранцев. Еще несколько хаоситов, получив ранения, неуклюже приземлились невдалеке от танков. Остальные, паля из болтеров, опустились на землю позади передовых бронемашин.

Один из предателей оказался на корме «Флегетона» и выпустил несколько снарядов вдоль центральной оси «Хищника», целясь в Корбулона. Выскочив из люка, верховный жрец ответил огнем из болт-пистолета. Он попал изменнику в нагрудник, и оттуда заструился дым. Кровавый Ученик неловко отшатнулся, но тут же вновь бросился в атаку, стреляя на ходу.

Корбулон пригнулся, и снаряды просвистели у него над головой. Прямым выпадом жрец вонзил Зубья Небес в поврежденную броню хаосита. Меч зарычал, прогрызая керамит, чтобы добраться до плоти. Отступник попытался вырваться, но карающий клинок не выпустил его. Надавив на рукоять, Кровавый Ангел погрузил оружие в «черный панцирь» и дальше, до костей. В ответ Ученик снова нажал на спуск, стараясь при этом направить болтер в лицо верному космодесантнику. Оттолкнув руку врага, Корбулон пробил ему оба сердца цепным мечом.

Из середины колонны донеслась пальба. Изменники провели в ближнем бою достаточно времени, чтобы изменить течение битвы, после чего умчались прочь. В схватке они потеряли еще троих.

Сангвинарный жрец услышал рев десантных кораблей.

«Нас отвлекли, — понял он. — Вынудили остановиться».

Над низиной к танкам Четвертой мчались «Громовые ястребы» предателей, но наперерез им летели «Грозовые вороны» Кровавых Ангелов. Из всех десантных кораблей ринулись воины с прыжковыми ранцами.

«Хищники» развернули башни. Орудия на турелях уже вели огонь.

Множество неприятелей собрались в одном месте. Идеально.

Но затем на дальнем краю равнины началось некое событие, великое и грозное.

Неотрывно глядя туда, Корбулон преисполнился ужаса.


Хеврак и его братья стояли у подножия холма из обломков. Над ними с уст разъяренного Кровавого Пророка слетала сама истина. Звуки из его глотки не складывались в слова. Он произносил заклятия — вернее, нечто гораздо большее. Этот шум был волей Кхорна, вкладываемой напрямую в душу верующих, и молитвой к его неистовству, более праведной, чем любой церковный гимн. Завывание проповедника творило ярость из воздуха; оно не имело смысла, поскольку ни один человеческий язык не смог бы передать всей силы и чистоты вышнего гнева.

Хотя кровь Хеврака кипела от свирепого и возвышенного исступления, а разум пылал в предвкушении беспримесного насилия, воин тоже скорбел. Сейчас капитан и его братья ощущали то, чего лишились несколько веков назад, когда под знаменем 8-й роты Волков Императора исполнили свое последнее задание во имя ложного бога. Сейчас они чувствовали то, что обрели бы уже давно, если бы не отдалили собственное вознесение той чудовищной ошибкой.

Но Кровавые Ученики понесли епитимью, и искупление уже приближалось. Их Пророк создавал грандиозный гобелен, сплетая воедино безумие сотен миллионов людей. Мощь его криков все нарастала, давно преодолев доступные смертным рубежи. Он не прерывался на вдохи, ни на мгновение не прекращал завывать. К его реву добавлялись все новые и новые крики; скоро усиливающийся по экспоненте вопль превратится в нечто большее, чем совокупность его частей, похищенных у флегетонцев.

Но хватит ли даже этого? Хеврак верил, что да. Но разве он не слышал в рыке отголосков своей утраты? Хотя вой Пророка не имел смысла, его содержание могло раскалывать планеты своей тяжестью. Возможно, проповедник вплел в него печаль, которую испытывали Ученики? Нет, вряд ли. Там звучали нотки поистине колоссальной потери.

Скоро все прояснится. Откровение уже близко, и нужно только, чтобы Пророк завершил великий труд без помех.

Поэтому Хеврак держал основные силы в резерве. Впервые за всю историю боевой банды Кровавые Ученики что-то защищали в битве, оберегая хрупкий живой сосуд Пророка. Они не могли допустить, чтобы повторилось преступление, совершенное ими до перерождения. Капитан выделил достаточно воинов для сдерживания мордианцев, но теперь явились Кровавые Ангелы, отвергающие дары ярости. Значит, их тоже коснется откровение. Возможно, Кхорн сочтет, что и Ангелы заслуживают искупления. Если нет, они умрут.

«Громовые ястребы» банды умчались вдаль, отвлекая внимание неприятелей от Пророка.

Уже скоро. Очень скоро.

— Чувствуешь, капитан?

Дхассаран не говорил, а шипел от исступления и восторга.

— Да, апостол. Чувствую.

Заклятия почти пробили барьер. Близилась кульминация обряда. Неистовство жителей улья, ярость умирающих в пожарах Профундиса и гнев сражающихся достигли критической массы.

К холму снова приближались «Громовые ястребы» Кровавых Ангелов. На первом заходе они почти ничего не добились — Хеврак видел, как воля Пророка нарушила их планы. Сейчас машины неслись быстро и уверенно.

— Сбить их! — приказал капитан.

И в ту же секунду ощутил прорыв.

— Не надо! — крикнул Дхассаран. Ощутив всю мощь того, что происходило вокруг них, темный апостол издал нечто среднее между громогласным хохотом и довольным свирепым воем.

Хеврак присоединился к нему, как и все прочие Ученики. Они обрели искупление.

И нечто большее.

Божественное упоение.

Неподалеку от обороняемого ими участка сама земля отозвалась на проповедь Кровавого Пророка. Она содрогнулась, потрескалась, раздвинулась… И чудо, увиденное Учениками в день перерождения, вернулось к ним.

Глава четвёртая: Столп

— Огонь ракетами по этой груде мусора! — приказал Кастигон, когда эскадрилья заложила вираж для второй атаки. — И не смотреть на того смертного. Как поняли?

Пилоты других «Громовых ястребов» подтвердили получение команды. Хорошо. Лемартес был прав — этот человечек действительно представлял собой главную угрозу. Кастигон, сидевший в кабине рядом с братом Агаром, отвел взгляд от нечестивой пляски проповедника. Для этого потребовались немалые усилия: его жесты обладали огромной притягательной силой. Офицер словно вырвался из гравитационного колодца духовной черной дыры.

— Лети верно, брат, — велел он Агару.

— Есть, капитан, — ответил пилот с тем же напряжением в голосе, что и у самого Кастигона.

«Неужели Лемартес испытывает подобное каждую секунду бодрствования?» — спросил себя офицер.

— Гнев старается подчинить нас, — произнес он в ротный вокс-канал, обращаясь ко всем братьям и к себе. — Не поддавайтесь. Помните: мы — нечто большее, чем ярость во плоти…

Эскадрилья не сбилась с курса — пошатнулось само бытие.

Равнина между десантными кораблями и их целью раскололась. Безумцы начали падать в ширящийся под ними разлом. Скученная толпа рядом с трещиной словно завращалась, и через несколько секунд расселину окружил живой вихрь из тысяч людей, бегущих с ураганной скоростью. Он поглощал все больше, больше и больше тел, но при этом сжимался. Бесноватые взмыли над землей, будто смерч из плоти. Торнадо стремительно поднялось на десять метров, двадцать, пятьдесят.

Агар резко развернул «Крылья примарха». Машина содрогнулась и, не подчиняясь управлению, вновь понеслась к громадной воронке.

Вихрь уже вытянулся на сотню метров вверх и продолжал сжиматься.

— Бей по нему! — скомандовал Кастигон.

Пилот открыл огонь. Все десантные корабли дали залп, неистово извергнув в кошмарное чудо снаряды тяжелых болтеров и орудий «Громовой ястреб», лучи лазпушек и ракеты «Адский удар».

Возможно, выстрелы Кровавых Ангелов довершили жуткий обряд, но не исключено, что смерч и без них достиг необходимой плотности сжатия. Так или иначе, тела флегетонцев лопнули и исчезли. Их кровь хлынула из центра торнадо к его основанию и к верхней точке.

Кружащийся алый столп с ревом понесся к небу. Колонна извивалась по всей длине, то сгибаясь, то выпрямляясь. Ее движения воспроизводили танец пророка в неимоверных масштабах. Она была чем-то средним между извержением, бурей и зовом.

Столп выбросил спиральные рукава крови. Они ударили по толпе и хлестнули эскадрилью.

Багряная влага врезалась в фонарь кабины «Крыльев примарха». Бронестекло разбилось, Кастигона и Агара залило кровью.

«Громовой ястреб» вошел в штопор.

Капитан не заметил этого. Его поглотила Жажда.


Я — копье. Я — правосудие. Я стал ими благодаря ярости. Мой полет из люка «Кровавого шипа» подобен падению метеора. Моя сосредоточенность на цели непоколебима. «Громовой ястреб» изменников стал центром моего поля зрения и моей реальности. Вокруг него накладываются друг на друга разные миры: я на Флегетоне и на Терре одновременно. В тени улья Профундис и Императорского Дворца. Время для меня мечется по дистанции в десять тысяч лет. Прежняя эпоха; нынешняя; обе сразу; ни та ни другая.

Зазубренная чернота. Пульсирующий багрянец.

Само бытие исковеркано, обманчиво. Лишь моя цель имеет значение. Я точно знаю, кто должен умереть. Мои враги — враги Императора, предавшие Ангела и то, к чему он стремился. Все, кроме добычи, застлано черным и красным. То, чего я не вижу, не падет жертвой моей ярости.

В момент прыжка из «Кровавого шипа» тот мчался выше ближайшего «Громового ястреба». Пока я спускаюсь к противникам, они взмывают навстречу мне. Стреляю на лету из болт-пистолета в правой руке, сжимая левой Кровавый Крозиус. В изменчивом потоке времени эта реликвия служит мне надежнейшим якорем. Оружие вещественно — сто веков назад оно уже существовало, такое же реальное, как и сейчас. Когда булавой сражался первый верховный капеллан сынов Сангвиния, ее окутывало алое сияние. Теперь она светится для меня. Крозиус убивал в прошлом и убивает сейчас.

Один из предателей мчится наперерез, но я не меняю курс, и мы сталкиваемся в воздухе. Взмахиваю булавой с крылатым оголовьем. У крозиуса тупой край, а не наточенное лезвие косы, однако он разрубает врагу горжет и сносит голову. Тело уносится прочь, кувыркаясь на неуправляемом прыжковом ранце.

Я по-прежнему лечу прямо. Точно в открытый боковой люк «Громового ястреба».

Там стоят еще трое Кровавых Учеников.

Мир размывается. Эпохи перекрываются. Это не Кровавые Ученики, а Сыны Хоруса! Их кирасы украшены Оком — символом величайшей измены.

Обрушиваюсь на врагов в тот миг, когда они хотят выскочить наружу. Врезаюсь в кого-то из них с такой силой, что хаосит, отброшенный через весь пассажирский отсек, вываливается из люка напротив. Двое других реагируют с губительным для них опозданием на секунду. С размаху опускаю булаву на шлем отступника (Сына Хоруса… Кровавого Ученика… всех предателей… любого из них…) справа от себя. Силовое поле трещит и вспыхивает, пробивая керамит. Погружаю оголовье крозиуса в череп противника. У него подкашиваются ноги.

Сзади раздается скрежет зубьев. Пригибаюсь и разворачиваюсь. Над головой проносится цепной топор. Стреляю вверх, болт-снаряд дробит рукоять оружия. Изменник быстрым движением обрушивает на меня обломки топора, вкладывая в удар собственный вес. Я пошатываюсь, взбешенный дерзостью неприятеля. Выдернув булаву из головы убитого отступника, бью живого в грудь. Доспех спасает его, но толчок лишает равновесия. Снова и снова молочу врага Кровавым Крозиусом, раскалывая броню и кости. У меня краснеет в глазах, такой же краснотой вспыхивает оружие. Гнев внутри и гнев снаружи… Булава — воплощение сакральной ярости, осязаемый дух нашего ордена (легиона). Символ веры, всецело посвященный истреблению. Когда предатель блокирует один из выпадов, я несколько раз стреляю в упор по его пробитым латам.

Он падает замертво. Отворачиваюсь в ту же секунду, как в отсек забирается изменник, выброшенный мною из десантного корабля. Приземляется враг неуклюже — ему пришлось спешно останавливать падение и догонять «Громовой ястреб». Его успех тут же идет прахом: не позволяя отступнику выпрямиться, я наношу ему удары в основание шеи и по наплечнику, разбивая керамит. Он бьет меня болтером в боковину шлема. Звон в ушах…

Краснота……краснота……краснота……краскраскраскраснота…

Снова атакую предателя Кровавым Крозиусом. Мощь силового поля и моей ярости сливается воедино. Оголовье глубоко входит в броню противника. Надавив на булаву, заставляю хаосита согнуться и разрываю ему сухожилия правой руки. Врагу удается перехватить оружие левой и выстрелить. Чувствую, как болты врезаются в доспех. Но это не важно. Еще раз воздев крозиус, издаю боевой клич. Поминаю имена Императора и Сангвиния, проклинаю изменников и все их деяния.

Следующим ударом ломаю неприятелю хребет. Он еще жив, но обездвижен. Выпускаю болты в его прыжковый ранец, пока оттуда не начинает хлестать прометий. Топливо заливает пассажирский отсек, и я стреляю еще раз, чтобы поджечь его.

Прошагав сквозь пламя к кабине, распахиваю дверь. Пилот поворачивает голову. Снаряды моего болт-пистолета, пробив ему шлем, разносят ошметки предательского мозга по фонарю и приборной панели. «Громовой ястреб» клюет носом, сваливаясь в пике. Вытаскиваю труп из кресла, сажусь на место убитого и выравниваю машину. Я не летчик, но знаю достаточно, чтобы подчинить десантный корабль своей воле. Неистовство вдохновляет меня. Боль, рожденная падением Ангела, требует самого беспощадного воздаяния.

Развернув «Громового ястреба» к его спутнику по правому борту, я выпускаю все оставшиеся ракеты.

Покидаю кабину и выпрыгиваю из десантного корабля. Запустив турбины, возношусь над учиненным мною разорением. Машина, подбитая ракетами, превратилась в огненный шар. Она еще летит, хотя быстро теряет высоту, и стреляет по первому «Громовому ястребу». Третий предательский корабль, развернувшись в сторону воздушной битвы, палит по обоим. Повсюду вокруг и над ними происходит множество мелких стычек. Кровавые Ученики и Рота Смерти сражаются, оседлав пламя прыжковых ранцев. В битве сходятся две ярости, но наша сильнее.

Мои братья думают, что бьются за Империум в его мрачнейший час. Самая тяжелая из наших ран неизменно свежа для них. Воины атакуют, не думая о защите и выживании. Хаоситы дерутся, чтобы достичь какой-то цели, мы же просто хотим истребить их. Наши мученики бросаются на стреляющих по ним врагов, не замечая повреждений. Кровавые Ангелы обрушивают на предателей шквалы болтов, таранят их собственными телами. Отступники и бойцы Роты Смерти, сцепившись намертво, вместе падают с небес. Некоторым удается вознестись вновь — преодолеть дым и огонь, чтобы взмыть на доминирующую высоту. Такое преимущество больше нужно Ученикам, поскольку они уступают нам в числе и неистовстве. Я теряю братьев одного за другим, но мы рвем неприятелей в клочья.

Два «Громовых ястреба» изменников врезаются в землю. Хотя на их погребальных кострах сгорают дотла сотни бесноватых, я не слышу взрывов. Их грохот тонет в могучем шуме безудержного ветра, доносящемся откуда-то сзади.

Я приземляюсь, опалив грунт выхлопом ранца, и поворачиваюсь лицом туда, откуда доносится рев.

Вижу кровь. Извивающаяся алая колонна стремительно вздымается над равниной выше шпилей Профундиса. Столп пронзает облака, и небо становится красным. Вдали несутся к земле какие-то крошечные силуэты — наши «Громовые ястребы».

Кровавый столп пульсирует в такт багрянцу у меня в глазах. Он находится вне времени. Бытие колышется, размывается, растекается. Две эпохи соперничают за мое внимание. Я все глубже соскальзываю в Черную Ярость и уже не имею права верить ничему, но мне плевать. Взмываю на крыльях гнева…

И погружаюсь в него.

Когда я?

Прошлое и настоящее, черное и красное, Терра и Флегетон…

«Не важно».

Кто противостоит мне?

«Предатели».

Незыблемо лишь присутствие врагов, крови и моих братьев по Роте Смерти.

Чувствую связь с колонной. Я обречен, если войду туда. Значит, не надо касаться нее. Пусть стоит, словно памятник всей ярости мира.

И пусть я стану всей яростью мира.

Отворачиваюсь от падающих «Громовых ястребов» — изменники близко.

В первой стычке мы сдержали их натиск. Теперь воины с обеих сторон снова уносятся ввысь, собираясь в отряды. Я призываю моих братьев, и Рота Смерти объединяется, чтобы перебить отступников из всех эпох.


Когда свершилось темное чудо, цели задания пришлось пересмотреть. Корбулон заметил, как рухнули десантные корабли, ощутил духовное притяжение кровавого столпа и грозную жажду. Если он или другие бойцы ордена подойдут к смерчу, опасность для них только возрастет. Примером тому служили сбитые машины, где находились тридцать братьев Четвертой, включая ее капитана.

Чуть дальше к востоку Рота Смерти билась с Кровавыми Учениками. «Грозовые вороны» обстреливали последний «Громовой ястреб» хаоситов. Предателей удалось отвлечь от Железной Гвардии, сдержать и пустить им кровь.

Жрец спрыгнул внутрь «Флегетона».

— Видел, сержант Гамигин? — спросил он.

Боец обеспокоенно кивнул.

— Надо оказать помощь капитану.

— Согласен, только переговори сначала с командиром гвардейцев. У Роты Смерти уже достаточно противников, новые ей не нужны.

Поняв намек Корбулона, сержант вызвал Райнекера по воксу.

— Полковник, мы выдвигаемся ближе к воротам для поддержки братьев. Крайне важно, чтобы до нашего возвращения вы оставались на нынешних позициях.

— Хотите сразиться вместо нас во всех битвах? — протрещал из динамика ответ офицера.

— Ничего подобного, но вы не должны вмешиваться в текущее боестолкновение. Как поняли?

Последовала пауза.

— Вас понял.

Гамигин взглянул на верховного жреца:

— Он послушает нас?

— Дай Император, чтобы послушал.


Мы — чернота. Мы — ярость. Наши построения разреженны и непостоянны, как и у наших врагов. Схватки ведутся один на один или между тройками воинов. На струях огня мы мчимся к небу, стремясь забраться выше неприятелей.

Все размывается.

Сливается в единое пятно.

Это Терра…

Нет…

Да…

Терра.

Размытие.

Противники; мои родичи; кровь; неистовство…

Измена. Худшее из предательств. Самые доверенные братья разрушают величайшую мечту.

Дай им отпор с несравненной яростью.

С нами Ангел. Я и есть Сангвиний! Ангел падает, падает… Он пал.

Кровь… Они забрали нашу прекраснейшую кровь. Разорви их на куски! Пусть заплатят своей кровью — пусть она струится неистощимыми потоками и зальет весь мир!

Кровь вздымается до неба и пробивает его.

Кровь есть ярость.

Кровь есть все.

Кровь всего живого…

Враг имеет наглость сражаться, сопротивляться правосудию. Мои братья ревут от возмущения.

Вокс-канал взрывается их гневными криками. Проклятия на высоком готике, обещания отомстить. Утверждения, что смерть Хоруса уже близка.

Звучит и бессловесный вой.

Далекое эхо стонет, что все мы безумны и реальна только схватка. Чей это вопль?

Ничей.

Пока я снижаюсь из высшей точки прыжка, ко мне приближаются четверо отступников. Их сущность переменчива (Ученики-Сыны-Дети-Альфа-Повелители-Железные) и незыблема (предатели). Пока противники летят вверх, я опустошаю в одного из них магазин болт-пистолета. Снаряды пробивают неприятелю горжет, разносят глотку в клочья. Он проносится мимо меня — реактивный ранец в последний раз тащит тело по дуге.

Вешаю оружие на магнитный зацеп. Тут же меня настигает другой изменник, и мы, сцепившись, врезаемся в землю, подобно авиабомбе. Давим своим весом смертных {еретиков), их кровь плещет нам на сабатоны. Обмениваемся ударами — сакральная булава против цепного меча. Я получаю ранение, неизвестно куда. Все руны на моем визоре словно смазаны. Осознаю только сам факт повреждения — оскорбление, подпитывающее мою ярость.

Разбиваю клинок врага Кровавым Крозиусом. Предатель пошатывается, расставляет руки для равновесия. Отрубаю правую в локте, но двое его братьев уже наседают на меня. По левому боку скрежещет штык комби-болтера. В правую сторону туловища врезаются разрывные снаряды.

Зарычав, отмахиваюсь булавой от стрелка. Крозиус раскалывает ему линзы шлема. К схватке присоединяются двое моих братьев.

И еще несколько отступников.

Вокруг меня — скопление неистовства. Сжатый кулак войны.

Ослепленный гневом, я не чувствую тела. Я превратился в само насилие, и оно вещает моими устами. Я проповедую братьям, хотя забыл все слова. Бью, бью и снова бью булавой. Отдельные враги пропадают, сливаются в единую абстрактную сущность. Я растерзаю ее плоть. Мой шлем — белый череп на фоне ночной тьмы, символ смерти; я и есть смерть. Крозиус врезается в нечто ломкое. Кость. Дроблю ее на части. Нечто мягкое. Внутренние органы. Рву их на куски.

Меня покрывает кровь, которую нельзя пить. Чувствую ее вкус.

Он тоже подпитывает мою ярость.

Рядом мои братья, облаченные в ночь, несущие возмездие. Мы убиваем, не сдерживаясь.

Не думая.

Не останавливаясь.


Райнекер взобрался на разбитый остов «Хранителя Култха». Орда по-прежнему осаждала стены вокруг позиций Железной Гвардии с севера, юга и запада, но солдаты без труда отражали приступы после того, как прекратился натиск с востока. Иклаус посмотрел в ту сторону, на кровавый столп, который одновременно притягивал и отталкивал взгляд. Ни в своей вере, ни в знаниях полковник не находил объяснений этому явлению. Оно опровергало и то и другое.

Ничего подобного не могло существовать в Галактике Императора, и все же колонна была здесь — рана в реальности и в душе каждого, кто взирал на нее. Смерч уходил в облака. Подняв глаза, Райнекер спросил себя, где заканчивается столп, и понял, что боится узнать ответ.

— Что это такое, проповедник Оберлен? — обратился Иклаус к мужчине, который сопровождал его до «Химеры».

Прежде священник Министорума лишь мельком взглянул на колонну и сразу же отвернулся. Он стоял, прислонившись к борту «Хранителя Култха». Офицер давно знал Оберлена, и его резкие черты всегда казались жесткими, словно церковная догма, такими неизменными, будто их выковали из бронзы. Сейчас, однако же, морщинистое лицо пастыря обмякло.

— Не то, чем кажется, полковник, — произнес Оберлен слабым голосом, из которого пропали властные нотки религиозного лидера.

— Весьма рад слышать, — отозвался Райнекер. — Но что же оно тогда?

— Нам не должно говорить о таком.

— Напротив, вы обязаны!

— Это морок, — сказал священник. Он кутался в рясу, словно стараясь крепче прижать свою веру к душе. — Прошу извинить, полковник, но мне нужно следить за духовным здравием роты.

Сжав розарий с такой силой, что из-под пальцев закапала кровь, Оберлен зашагал прочь.

«Морок?» — мысленно повторил Иклаус, воздержавшись от грубости. Ему захотелось догнать и хорошенько встряхнуть проповедника. Потребовать, чтобы тот объяснил, каким образом собирается исполнять свой долг, если так откровенно уклоняется от признания истины.

Райнекер заставил себя успокоиться. Гнев сейчас ничем не мог ему помочь, к тому же вспыхивал как-то слишком легко.

На Флегетоне гнев стал чем-то вроде ветра. Превратился в нечто больше, чем эмоция и чума неистовства. Как и в случае с колонной, Иклаус не понимал, как такое возможно, поэтому убеждал себя, что заблуждается и его вспышки бешенства вполне объяснимы. Он просто раздражен последними неудачами полка, вот и все.

Мордианец отвернулся от столпа. Надо избегать зрелища величайшего богохульства и отрицать существование остальных. Офицер знал, что долг требует от него ступать по этому пути.

Вот только на дороге возникло препятствие: Кровавые Ангелы приказали Райнекеру не вмешиваться в битву с космодесантниками-предателями. Полковника возмущала бесцеремонность такого распоряжения — они что, считают Железных Гвардейцев слугами ордена?

Иклаус понаблюдал за схваткой. Верные Астартес бились со свирепостью, потрясшей офицера. Он очень недолго сражался рядом с Кровавыми Ангелами, но подобная дикость явно была им чуждой. Сыны Баала отличались благородством и гордостью. Райнекер всегда считал, что их понимание этих добродетелей не слишком отличается от воззрений самих мордианцев на воинскую честь. Но эти бойцы — в черных, а не красных доспехах — превосходили в жестокости даже хаоситов. Они рвали врагов на куски, словно хищные звери. Порой Иклаус улавливал их выкрики, но не разбирал фраз. Он сомневался, что в этом реве вообще есть слова.

Один из Кровавых Ангелов постоянно находился в эпицентре битвы. Похоже, он возглавлял братьев, хотя полковник не представлял, как можно командовать ими в таком вихре насилия. Шлем воина украшала «мертвая голова», и Райнекер помнил, что так выглядит знак различия капеллана Адептус Астартес. Но символика не ограничивалась черепом, она распространялась на весь доспех. Руки, ноги и туловище космодесантника тоже были покрыты костями. Иклаус не мог отделаться от впечатления, что на поле сражения буйствует сама Смерть — скелет с мрачной аурой, плотной, как ночная тьма.

Боковым зрением офицер уловил движение у плеча. К нему подошла комиссар Фаша Стрёмберг. Пару секунд она смотрела на кровавый столп, после чего отвернулась не менее решительно, чем до нее Райнекер.

— Как боевой дух? — спросил Иклаус.

— Не так плохо, как раньше, но могло быть и лучше. Что насчет приказов, полковник?

«Моих или тех, которые получил я сам?» — подумал офицер.

Он проанализировал общую картину битвы. Бронетехника ордена выдвигалась к столпу, на помощь сбитым десантным кораблям. Предателей, ранее осаждавших полк, истребляли отделения Кровавых Ангелов в черной броне. Зона этой схватки немного сместилась к югу от позиций мордианцев. Райнекер осознал, что Железная Гвардия может беспрепятственно дойти до ворот Профундиса.

— Атакуем, — сказал он.

Даже не нужно вмешиваться в стычку космодесантников — полк обогнет их, проложит дорогу через толпу безумцев. Уцелевшей тяжелой техники хватит, чтобы успешно бороться с машинами изменников у стены. Иклаус не надеялся на полноценный прорыв в улей. Правда, рядом окажется танковая колонна Кровавых Ангелов…

«Адептус Астартес поддержали натиск Астра Милитарум». Вот что полезно для боевого духа. Вот что войдет в историю полка. Вот что принесет Райнекеру славу.

— Атакуем, — повторил офицер.


Глубинное псионическое течение усиливалось по мере того, как бронетехника ордена приближалась к алому столпу. Это демоническое чудо казалось то фонтаном, то башней, то змеем. Его вращение порождало непрерывный ветер. Оно глухо ревело, словно боевой горн титана, и в его зове слышалась ярость, которая не спадала ни на секунду — только нарастала. Колонна отбрасывала тень на души всех сынов Сангвиния.

Время от времени она извергала над равниной узкую струю красной влаги, и тогда начинался багряный дождь.

— Избегать контакта с кровью, — Боксировал Корбулон.

Воин не знал точно, она ли послужила причиной крушения «Громовых ястребов», но предполагал, что да. Столп представлял собой немыслимую духовную угрозу.

Все десантные корабли упали в пределах сравнительно небольшого участка: пилотам отчасти удалось сохранить управление.

«Хоть в чем-то повезло», — подумал сангвинарный жрец.

На этом везение заканчивалось — две воздушные машины горели. «Крылья примарха» отделались смятым при падении носом, но «Флегетон» в первую очередь направился к ним. Танки и пешие Астартес разделились на три отряда, каждый из которых двинулся к тому или иному «Громовому ястребу».

Формально группировкой командовал Гамигин, но текущая ситуация представляла опасность в аспекте, находившемся в прямом ведении Корбулона. Это чувствовали все воины. Кровавые Ученики высвободили нечто гораздо более грозное, чем их боевая банда.

По участку вокруг рухнувших машин распространились пожары, но пылали не растения, почти отсутствующие здесь, а тела бесноватых. Сгорая заживо, они кричали и метались, поджигая соседей. Теперь безумцев пожирали два пламени — настоящее и то, что опаляло изнутри их душу и разум. Повсюду лежали трупы, однако все больше неистовствующих флегетонцев сбегались к упавшим десантным кораблям. Бронетехника ехала прямо по еретикам, шагавшие рядом с ней отделения опустошителей зачищали территорию впереди залпами из тяжелых болте-ров и огнеметов.

Добравшись до «Крыльев примарха», верховный жрец увидел, что Кастигон и еще несколько боевых братьев сражаются с толпой. Корбулон испытал облегчение, но ненадолго: он понял, что Кровавые Ангелы убивают ради убийств. Люди с примитивным оружием ничем не могли повредить космодесантнику, но капитан все равно истреблял их. На глазах жреца Кастигон схватил человека за шею и, вырвав ему горло, с оскалом на лице проглотил хлынувшую из раны струю крови. Отбросив мертвеца, офицер разрубил другого смертного цепным мечом. Он все глубже утопал в море жизнетворной влаги.

Красная Жажда. Еще одно проклятие, иное безумие. Как и Черная Ярость, оно неизменно приводило к зверствам. Первый Изъян, впрочем, отличался неким искаженным благородством — его порождала генетическая память о давнем предательстве, об утрате лучшего из Кровавых Ангелов. Жажда, напротив, отражала худшие черты ордена. Поддаться ей значило опозорить себя.

Лемартес и Рота Смерти внушали братьям ужас, сожаление и скорбь, но в них также жили честь и величие. Они воплощали собой героизм и самопожертвование, достижимые даже после потери рассудка. В том, что происходило с капитаном, Корбулон видел только трагедию бессмысленного буйства. Кастигон и другие воины превратились в дикарей… в животных.

Спрыгнув с «Флегетона», жрец начал пробиваться через орду. По пути он убивал помешанных, но старался действовать как можно более хладнокровно и бесстрастно.

— Братья, — воксировал он, — наше главное оружие есть спокойствие. Здесь, в тени символа нашей внутренней угрозы, сдержанность должна стать для нас щитом и ключом к спасению одержимых родичей.

Пока бойцы отделений хватали и усмиряли товарищей, пострадавших от Жажды, Корбулон подошел к капитану. Повесив болт-пистолет на магнитный зацеп, жрец протянул вперед правую руку и воздел левую, в которой держал Красный Грааль — чашу с кровью Сангвиния. Влага, напрямую соединявшая сынов Баала с их славным прошлым, неистово сияла сочным багрянцем. Такой же оттенок имел чудовищный вихрь, ревущий и завывающий на немыслимой высоте, но содержимое сосуда не пробуждало алкание, а придавало сил.

Корбулон поклялся, что вернет из алого забытья Жажды всех братьев, но в первую очередь 4-я рота нуждалась в своем капитане. Верховный жрец не мог допустить, чтобы Флегетон нанес ордену столь тяжкий удар в самом начале кампании.

— Брат-капитан, — произнес он, — взгляни сюда, на кровь нашего примарха, собранную им для нас в сию чашу. Познай его благословение. Сангвиний по-прежнему направляет нас. Прямо сейчас он указывает тебе путь. Ты слышишь меня, Кастигон?

Воин не опускал цепной клинок. Его оружие, доспех и лицо покрывала кровь. Он стоял по колено среди мертвецов, изуродованных так, что они почти утратили человеческий облик. Кастигона окружало месиво из органических тканей, кровавая каша с торчащими из нее обломками костей, пальцами и нижними челюстями.

Капитан порыкивал на каждом выдохе, его глаза горели свирепой радостью. Охваченный кровожадным экстазом, он хотел броситься на Корбулона, но увидел Красный Грааль и замер в нерешительности. Зубья цепного меча жужжали, вращаясь на полной скорости.

Сзади к жрецу подошли Гамигин и Альбин. Он жестом велел воинам подождать.

— Ты слышишь меня? — настойчиво повторил Корбулон.

Кастигон, не дыша, пристально смотрел на Грааль.

Время словно бы застыло. Жрецу показалось, что чаша в его руке отяжелела, как будто в нее погрузилась душа капитана.

— Позволь Ангелу направить тебя, — сказал он Кастигону.

Минул еще один миг. Воины стояли в озерце неподвижности, вокруг которого исступленно бурлила война, подпитываемая хищным гневом. Над ними возвышался колоссальный столп крови, заряженной яростью, — крови, которая пробуждала Жажду.

Напряжение резко спало. Упав на колени, капитан вновь задышал, и его взор прояснился. Следом на лице Кастигона проступило страдание. Обратив глаза к Красному Граалю, он вымолвил:

— Кровь Сангвиния, прости меня…

— Наш отец все понимает, брат-капитан, — отозвался Корбулон. — Я рад, что ты вернулся.

Гамигин помогал офицеру забраться во «Флегетон», и сангвинарный жрец направился к другим Кровавым Ангелам, охваченным Жаждой. Пока он шел на помощь братьям, выставив перед собой Грааль, на севере и западе усилился шум перестрелки. Корбулон обернулся, предполагая, что в бой вступили резервные силы Учеников, которые дожидались завершения ритуала.

Изменники, однако же, оставались на прежних позициях. Они игнорировали наступление Кровавых Ангелов и сохраняли строго оборонительное построение, по-прежнему защищая своего пророка.

Миг спустя вокс-канал взорвался от криков.

— Нет, — прошептал жрец, словно отрицание могло что-то изменить.


Мы швыряем предателей в пасть забвения. Враги пытаются дать отпор, но мы лишь безжалостнее истребляем их. Каждый их успешный удар распаляет нашу ярость.

Алые вспышки и обсидиановые трещины. Проблески и дрожь. Бурные энергии сталкиваются в едином непрерывном всполохе.

Бытие исчезает. Стены Дворца становятся блеклой тенью — дымкой, исчезающей за краснымчернымкраснымчерным сиянием.

Остается только неприятель.

Уничтожь его бесследно.

Преврати все в багряную ночь.

Гнев усиливается, нарастая свирепыми рывками. Любого отмщения будет мало. Преступления отступников неизмеримы, и таким же должно стать воздаяние. Как люто я ни убивал бы их, этого недостаточно.

Ведь у исступления нет пика. Всегда можно разъяриться еще сильнее. Подняться на другой уровень неистовства, новый этаж башни, растущей в бесконечность.

Кровавый столп, извивающийся снизу доверху. Он ранит мое зрение. Он нарушает безупречность бури, но и олицетворяет бурю.

Энергия; концепция; абстракция; воплощение.

Ярость и то, что подпитывает ее.

Алкание.

Вселенная сузилась до ударов по врагам. Я всей душой жажду их смерти. Ощущаю, что вместе с собратьями взмываю над землей — неважно, куда именно или как высоко. Прыгая, мы вцепляемся в глотки неприятелям. Вижу только то, что необходимо: путь, ведущий к убийствам.

Мои братья на Терре, в прошлом. Одни выкрикивают имена тех, кто мертв уже десять тысяч лет. Другие отзываются на эти имена. Я с ними (не с ними). Я покинул Флегетон, само его название стало смутным воспоминанием. Оно затеряно в истории будущего. Вокруг меня размытые, неустойчиво реальные образы Тронного мира.

Ничто не имеет значения — только воздаяние.

Только утверждение нашей ярости.

Я кричу. В ушах звучат обрывки моих фраз и звуки, не складывающиеся в слова. Гимн неистовства, связывающий меня с братьями. Слышу их на всех уровнях реальности, во всем диапазоне бреда. Родичи внимают мне. Моя проповедь, исступленный рев и приказы сливаются воедино. Рота Смерти атакует с безупречностью, порожденной безумием.

Враги исчезают.

Мы перебили их всех? Черная Ярость пылает в нас, еще не утоленная.

Сквозь могучий рев моей крови пробиваются тихий рокот и лязг траков. Наползают тени чего-то громоздкого. Мой гнев обращается на них, придавая силуэтам четкие очертания.

Предатели вводят в бой тяжелую технику.

Защити стены Дворца! Покончи с осадой!

Обрушиваемся на изменников, которых стало больше. Теперь можно убивать их бесконечно. Мы несем правосудие, и льется кровь.

Она повсюду.

Рвем тела отступников в клочья.

Кто-то зовет меня тихим далеким голосом. Отчаянно молит внять ему. Возможно, это я сам. Не обращаю внимания.

Противники умирают быстро.

Слишком быстро.


Железные Гвардейцы находились поблизости от зоны противостояния верных и предавших космодесантников, когда последние вышли из боя. Удалось это немногим — Кровавые Ангелы в черных доспехах здорово прошлись по врагу. Как прикинул Райнекер, на базу возвращалось меньше половины изменников.

Иклаус ехал в «Стене дисциплины», одной из четырех уцелевших «Химер». Она играла роль передвижного командного пункта, хотя не имела нужного оснащения, кроме брони и вокса. Ничего, машина справится. Весь полк справится. Погибли две трети танков, пехота понесла тяжелейшие потери, но они были мордианцами, и их уцелело достаточно, чтобы с ними считались.

Безумцы по-прежнему были повсюду. Многомиллионная орда рассеется лишь после того, как удастся изолировать и зачистить источник эпидемии.

«Да, мы тут боремся с эпидемией, — сказал себе Райнекер, отводя от кровавого столпа и взгляд, и мысленный взор. — С чумой».

О других вариантах он думать не хотел.

Славная победа заглушит вой мрака. Ее блеск заслонит алую колонну. Полк должен наступать — ради Иклауса, ради солдат, ради Империума.

«Адские гончие» вновь двигались в авангарде, выжигая бесноватых. Здесь, в менее плотной толпе, не требовались минометные залпы. Еще тысяча метров, и опорный пункт хаоситов окажется в зоне досягаемости орудий. И тогда полковник начнет штурм с массированного артобстрела. Он рассредоточит технику, чтобы все оставшиеся «Виверны» и «Леманы Руссы» разом открыли огонь.

Все это промелькнуло в голове у Райнекера, когда он заметил, что предатели отступают. Передовые машины Двести тридцать седьмого поравнялись с отделениями Кровавых Ангелов, и Адептус Астартес снова взмыли в воздух.

Они полетели к мордианцам.

Иклаус нахмурился, не понимая, что происходит. Такая траектория прыжка не имела смысла. Почему Ангелы не преследуют изменников?

Зачем палят по Железной Гвардии?

Рядом с головой полковника просвистели несущиеся по диагонали болты, выпущенные в пехотинцев. Сзади раздались крики и топот сапог. Пытаясь выйти из-под обстрела, солдаты разбегались, сталкиваясь с безумцами. Быстро распространялось смятение.

Кровавые Ангелы еще не коснулись земли, когда взорвались их крак-гранаты, брошенные с нечеловеческой меткостью. Кумулятивные заряды, упавшие точно перед целями, детонировали в тот момент, когда танки оказались над ними. Пламенные струи пробили броню, сорвали гусеницы с ведущих колес. Боевые машины по инерции прокатились вперед, сталкиваясь корпусами, и замерли.

В «Стену дисциплины» попали две гранаты. Командный БТР бешено затрясся, словно хотел зарыться в грунт, и Райнекер выпал из люка. Он задохнулся от удара о почву, но тут же неловко поднялся, чтобы «Химера» не раздавила его.

На крыше бронетранспортера стоял тот самый Кровавый Ангел в доспехе с костяной символикой. Бросив в открытую дверцу еще один заряд, воин на мгновение запустил ранец для короткого прыжка и приземлился на соседнем «Леман Руссе». Взмахнув крозиусом, космодесантник обезглавил бортстрелка за тяжелым болтером, выдернул труп из люка, несколько раз выпалил внутрь танка из болт-пистолета и соскочил в гущу гвардейцев.

Братья воина следовали за ним, будто прилив темноты. Адептус Астартес выводили из строя каждую машину на своем пути, истребляли ее экипаж и двигались дальше — стремительные, неудержимые и гораздо более жуткие, чем предатели.

Настоящие чудовища.

Из динамиков их шлемов несся хриплый вой, полный ненависти. Иклаус разбирал отдельные слова, но не понимал их смысла. Он узнал лишь пару выражений из высокого готика. Фразы казались обломками костей, торчащими из болота животной ярости.

Обрушившись на пехоту, космодесантники наглядно выразили действиями свой гнев, не передаваемый словами. Мордианцы отбивались, но ничто не могло защитить их от воплощений смерти. Лазразряды только опаляли керамит. Кто-то бросил осколочную гранату под ноги вождю в темном доспехе; взрыв уложил троих Железных Гвардейцев, но лишь сильнее разъярил Кровавого Ангела.

Он махал булавой, словно маятником, разрубая позвоночники бойцов. Воин повесил болт-пистолет на магнитный зацеп у бедра, освободив правую руку, и теперь дробил ею черепа или выдирал глотки. Убивая, он разражался тирадами, столь же бредовыми и нечленораздельными, как у его братьев, но обладающими характерным тоном и отчетливым ритмом.

Райнекер сообразил, что Кровавый Ангел изрыгает проповедь. Осуждает мордианцев и карает их.

К ужасу Иклауса примешалось необъяснимое чувство вины.

Когда он упал с «Химеры», то оказался в стороне от танковой колонны и направления атаки космодесантников. Безумцы наседали на полковника, молотя его кулаками, но он вырвался, паля в толпу из лазпистолета, и погнался за машинами смерти в черной броне. Райнекер взывал к Астартес, умоляя их о пощаде, но не стрелял по ним. Только бы заставить их прислушаться к нему, убедить остановиться…

Он потерпел неудачу. Ангелы продвинулись в глубину построения, и полоса твердой почвы за ними превратилась в кровавую грязь. Иклаус оставил надежду на то, что сумеет договориться с этими монстрами. Полковник, такой же ничтожный в сравнении с ними, как и его солдаты, натолкнулся на горстку растерянных гвардейцев. Прицелившись в капеллана из лазпистолета, он нажал на спуск.

— Огонь! — выкрикнул Райнекер. — Открыть огонь! Прикончить их!

У офицера не было вокса. Его голос утонул в какофонии битвы и бешеном реве Кровавых Ангелов, усиленном динамиками. Никто не услышал приказов Иклауса, но это не имело значения. Подвергшись нападению, мордианская Железная Гвардия отреагировала на угрозу.

Немногочисленные уцелевшие машины навели орудия на космодесантников. Раздался перестук тяжелых болтеров, и Райнекер пригнулся. Один из Кровавых Ангелов угодил под перекрестные очереди «Леманов Руссов», стоявших на разных флангах колонны. Танк на южной стороне, возле полковника, выпалил из пушки, несмотря на плотность рукопашной схватки. Снаряд поразил воина в кирасу, пробил броню и прошел навылет. В груди Ангела возникла тлеющая дыра. Оказавшихся рядом солдат разорвало в клочья.

Впрочем, через пару секунд они все равно погибли бы.

«Руссы» тоже не продержались долго — другие космодесантники уничтожили их еще до того, как смолкло эхо орудийного выстрела.

Потом чудовища на глазах Иклауса вознеслись в иное измерение ярости.

Глава пятая: Голос

Они умирают так быстро…

Слишком быстро.

Это скорее впечатление, чем мысль. Словно гудение мелькнувшего рядом насекомого, оно возникает и исчезает.

Но не совсем. После него в моем цельном неистовстве возникает изъян — тончайшая трещинка в уголке поля зрения. Я повергаю еще двоих врагов, круша их непрерывными ударами Кровавого Крозиуса.

Слишком легко.

Гудение становится настойчивым. Неровный разлом удлиняется, в него просачивается свет. Такое нельзя игнорировать.

Остановись.

Сознавая, что гудение хочет сдержать меня, я возмущенно кричу и сражаюсь еще неистовее. Предатели, которых я караю, распадаются на куски. Ничтожества, жалкие мешки мяса и жизненной влаги…

Чувствую густой запах крови. Она покрывает мой доспех, капает с булавы и латных перчаток.

Остановись.

Теперь гудение доносится с разных сторон, превращаясь в нестройный хор шепотков. Но как прекратить, если передо мной выстроились бойцы Хоруса?..

Слишком маленькие.

Слишком слабые.

Остановись.

Возникают более рослые создания в красном и черном. К изменникам пришли подкрепления! Положение на Терре ухудшается. Неприятель окружил нас. Сосредоточившись на угрозе, я проникаю взором через завесу гнева, подобную всполохам зарницы. Вижу бронемашины. Они мощнее танков, только что подбитых нами.

И выглядят привычнее.

И предатели намного крупнее тех, которых мы убиваем.

«Нет».

Те, с кем мы бьемся, слишком малы.

Остановись.

Отступники взяли нас в кольцо, но не нападают. Стоят неподвижно. Почему они не атакуют? Я в замешательстве.

Подумай. Присмотрись. Остановись.

Кровавый Крозиус замирает в воздухе.

Силуэты обретают резкие очертания. Проявляются детали, оттенки. Снова вижу красные пятна, но это не багрянец возмездия. Настоящий, несомненный, почти осязаемый красный цвет. Якорь реальности.

Броня.

Это доспехи. Красные доспехи, такие же, как у меня…

Нет. На моем наруче не краска, а кровь. Керамит под ней черен.

Что я такое?

Голос в ушах звучит яснее и громче. Его нельзя не услышать. Ему придется внять.

Ты — Хранитель. У тебя есть долг. Ты забыл о нем.

Остановись немедленно, ради Сангвиния…

— Хватит! — оглушительно реву я, отдавая приказ не только братьям, но и себе.

Мой взор проясняется. Краснота и чернота отступают, вновь превращаясь в рябь и проблески на краях поля зрения. Я не на Терре, а на Флегетоне.

И мои сабатоны утопают в крови верных солдат Империума. В моей хватке зажат какой-то смертный в мундире полковника. Раздробленные кости его руки сдвигаются у меня под пальцами. Офицер в состоянии шока, у него подгибаются ноги. Как только я выпускаю человека, он падает на колени. Вокруг нас стоят боевые братья 4-й роты. Они держались чуть поодаль, давая мне шанс самому покончить с развязанным нами бесчинством.

Отголоски моего вопля еще не смолкли. Рядом со мной неуверенно замерли воины Роты Смерти, прервавшие истребление Железных Гвардейцев.

— Братья! — взываю я. — Враг отступает!

В моих словах смешиваются правда и морок. Перед глазами у меня подрагивает мираж Императорского Дворца. Я знаю, что нахожусь на Флегетоне, но ощущаю себя на Терре. Выбираю фразы, верные для обеих реальностей Черной Ярости.

— Нельзя тратить время на простых слуг! Ангел нуждается в нас!

Мои братья по проклятию, еще держащие жертв, выпускают их. Мне удалось перенаправить неистовство воинов, но лишь потому, что резня давалась им слишком легко.

Посмотрев влево, я понимаю, куда мы должны отправиться.

— За мной! За Сангвинием!

Бросив клич, возглавляю товарищей в новом наступлении. Нас уже ждут три «Носорога» с открытыми люками, и я забираюсь в средний БТР, «Кровавое погребение». Рота Смерти следует за мной. Жаль, я не могу ехать во всех трех машинах сразу… Впрочем, облегчить братьям тяготы путешествия невозможно.

«Носороги» переделаны под нас. Выкрашены в цвета Роты Смерти, превращены в надежный транспорт для полезных безумцев. Адамантиевые фиксаторы опускаются нам на плечи, вынуждая неподвижно сидеть на скамьях. Обращаюсь к подопечным по воксу:

— Мы отправляемся в новое сражение, братья. Мы пронзим сердца предателей нашими клинками!

Я не лгу им. Мне не следует обманывать. Но проникают ли мои речи в истерзанное сознание родичей? Удается ли мне хоть немного успокоить их? Оказавшись в оковах, воины испытывают смятение и гнев. Находят ли они утешение в моих словах? Хочу надеяться, что да, пусть помощь и невелика.

Потерянные беснуются, рвутся из кандалов. Корпус «Носорога» вибрирует от их воя.

Стиснув кулаки, снова вцепляюсь в реальность. Удерживаю ее так же, как фиксаторы удерживают меня.

С грохотом захлопываются люки. Нас увозят с места устроенной нами резни.


Нужно закрепиться на позициях. Два десятка боевых братьев страдают от Красной Жажды, 237-й полк лишился всей бронетехники и половины пехоты. Возникновение кровавого столпа полностью изменило ситуацию. Следует выработать новую стратегию.

На равнине окапываться негде: от Профундиса до Коримбуса только голая земля. Раньше между ульями находилось несколько маленьких поселений, но они уже разрушены, поэтому мы возвращаемся туда, где Ученики осаждали мордианцев. На пологом возвышении остались импровизированные стены из танковых остовов, теперь укрепления пригодятся нам. Сержант Гамигин расширяет периметр охранения, выставив там караульных при поддержке «Хищников». Струями огня и цепными мечами 4-я рота сдерживает орду.

Гвардейцы, сохранившие достаточно палаток, обустроили для себя безыскусный полевой госпиталь. У наших братьев раны иного рода. Корбулон и Альбин по мере сил помогают им в одном из «Носорогов».

Рота Смерти не покидает отведенных ей транспортников. Наши передвижные клетки расположены на восточном краю базы. В случае атаки врага нас первыми спустят на него. Главная угроза лагерю будет использована для его защиты.

Я покинул БТР, так как до возобновления битвы должен уделить внимание одному делу. Но сначала захожу под навес к пострадавшим солдатам.

В медпункте воцаряется молчание. Вокруг базы непрерывно ревет толпа, поэтому полная тишина тут невозможна, однако в этой части госпиталя все замирает. Никто не говорит ни слова. Очень немногие бойцы оказались здесь по вине Роты Смерти — мы убили почти всех, на кого напали, — но каждый из раненых видел ту трагедию.

Мордианцы не тянутся за оружием, что многое говорит о выучке Железных Гвардейцев. Инстинкты определенно велят им защищаться от меня, даже без надежды на успех, но солдаты справляются с этим порывом и подчиняются приказу, требующему не провоцировать нас на повторную резню. Я уважаю тех, кто умеет сдерживаться. Знаю, как это тяжело.

Оба моих орудия висят у пояса на магнитных зацепах. Заставляю себя разжать руки — не буду стискивать кулаки, пока не выйду из палатки. Прохожу в ее центр, к Райнекеру, который сидит на груде пустых патронных ящиков. Левое плечо и рука полковника неподвижно зафиксированы бинтами. Мне казалось, что после таких повреждений, которые я нанес ему, конечность должны ампутировать.

Мордианец выглядит бледным и изможденным. Возможно, шок еще не прошел. Тем не менее он поднимается, и мы встаем лицом к лицу, как положено воинам.

— Полковник Райнекер, я — капеллан Лемартес. Сожалею о понесенных вами потерях.

Офицер отвечает не сразу. Заметно, что он подавляет гнев. Ему явно хочется вспылить. Мои слова не утешают мордианца, но я и не стремился к этому. Я сказал правду. Произнес только то, что необходимо.

Немногие люди способны требовательно говорить с космодесантником. Райнекер относится к их числу.

— Мой полк заслуживает услышать объяснение.

Он, как и другие выжившие, получил психическую травму. На душе Железной Гвардии появился рубец. Прискорбно, такого исхода можно было избежать.

— Сержант Гамигин сообщил мне, что вам отдали недвусмысленное распоряжение не вмешиваться. Если бы вы остались на прежних позициях, то обошлось бы без жертв.

— Мы не вмешивались.

— Вы вошли в зону боестолкновения.

Если Райнекер примется спорить со мной о формулировке и интерпретации приказа, то он худший командир, чем я предполагал.

— Я думал… — Он умолкает.

— Нет, полковник, вы не думали.

Офицеру лучше не испытывать мое терпение. Я утратил его навсегда, и такая настойчивость опасна для мордианца. Однако ему неизвестно об этом, ведь Черная Ярость — не только тяжкое, но и тайное бремя Кровавых Ангелов. Свидетели бойни будут задаваться вопросами, выдвигать теории… но ничего не узнают наверняка.

— Вы унизили мой полк!

Гордость… Райнекер отважен, но чрезмерно спесив, что делает его безрассудным.

— Нет, — возражаю я, — мы разгромили его.

Все бойцы под навесом слышат меня. Мы не унижали мордианцев, и если они так считают, то ошибаются. Но сейчас я унижаю их командующего офицера, потому что должен.

— Нет бесчестия в поражении, если шансов на победу изначально не имелось. Ваши солдаты давали нам отпор по мере своих возможностей. Но руководили ими вы, и вам захотелось личной славы. Вас предупреждали, поэтому все потери на вашей совести.

Я ухожу, не давая полковнику возможности ответить. Теперь он в равной мере ненавидит и боится меня. Надеюсь, себя Райнекер тоже возненавидел — так будет лучше для его гвардейцев.


Выжившие воины отделений, участвовавших в атаке на мордианцев, доковыляли до опорного пункта. Возглавлял их Лхессек, который направился прямо к Хевраку и остановился в шаге от вожака, словно хотел ударить его.

— Где вы были? — прошипел Ученик.

Динамики его шлема растягивали звуки.

Хеврак подался вперед. Если Лхессек не успокоится, то обсуждение случившегося на равнине выйдет коротким и кровопролитным.

— Здесь. Следили, чтобы никто не помешал трудам Пророка.

— Ты видел, что произошло?

— Достаточно, чтобы понять: вы не преуспели.

— Мы не преуспели? Да, капитан, ты прав. Мы потеряли воздушное прикрытие и половину братьев. А как твои успехи, капитан? Не слишком ли вы тут рисковали? Хорошо ли идет война?

Вожак Учеников не носил шлем. На Лхессека он смотрел с деланным спокойствием — если черты, искаженные бороздами постоянно обновляемых ран, складывающихся в руны, вообще могли выглядеть спокойными. Слегка улыбнувшись брату, Хеврак тут же приставил ему болт-пистолет к лицевой пластине и ударил плоскостью цепного топора по шлему. Включенная секира зарычала в руке командира.

До начала стычки Лхессек не вытаскивал оружие. Теперь воин схватился за собственный цепной топор.

— Ты уверен? — предостерегающим тоном произнес вожак.

Кровавый Ученик не был уверен, но не отступился.

— При поддержке бронемашин мы бы отбросили их.

— Возможно. — Прежде, когда капитан заметил, что подчиненные бегут, у него возник соблазн ввести в бой тяжелую технику. Хеврак все же оставил танки в резерве, хотя после такого поражения его ярость словно прогоркла. Впрочем, искупление близилось, и скоро Ученикам предстояло достигнуть идеального неистовства. Скоро, но не сейчас. Кровавый Пророк пока не закончил своих трудов. Нужно подождать еще немного. — А если бы они успели перенаправить на тот участок свою бронетехнику? Или проигнорировали бы танковую атаку и двинулись на наши позиции? Что тогда?

Лхессек замешкался. Намек на вероятность повторной гибели Пророка явно вразумил его.

— Тогда нужно атаковать сейчас, пока они не перегруппировались, — сказал воин.

— Ты еще успеешь отомстить, — пообещал ему Хеврак.

Все они отомстят — Кровавым Ангелам, Империуму, воплощению слабости под названием «реальность».

— Когда же?

К ним подошел Дхассаран.

— Смотри! — прорычал темный апостол, указывая на багряный столп. — Неужели твоя вера так слаба, брат? Ты сомневаешься, даже узрев чудо?

Лхессек вновь сжал рукоять цепного топора, но не выхватил оружия. Воин повернулся к Дхассарану, что позволило ему отойти на шаг от Хеврака, не уронив при этом своего достоинства.

Вожак заметил жест Лхессека. Поняв, что победил, он опустил секиру и болт-пистолет.

— Я верю так же истово, как и ты, — заявил воин темному апостолу. — Но я жажду крови наших врагов.

— Скоро, — посулил Дхассаран. — Уже скоро.

— Скоро! — взревел Кровавый Пророк.

Хеврак изумленно вскинул глаза. Проповедник не мог отозваться на слова темного апостола, однако обещание и возглас совпали не просто так. Смертный сосуд Кхорна так бешено взмахнул руками, что вождь Учеников услышал щелчок плеч, выскочивших из суставов. Земля вокруг снова задрожала, трещина в ней расширилась, а кровавый смерч резко прибавил в мощи.

— Надо посмотреть, — указал вверх Дхассаран.

— Следуй за нами, — велел капитан Лхессеку и, повысив голос, добавил: — Все, кто обрушил наш гнев на Кровавых Ангелов, следуйте за нами!

— Это награда за ваше самопожертвование, — сказал им темный апостол. — Вы не бесцельно пролили кровь за Кхорна. Вы не проиграли схватку, но помогли нам сделать еще один шаг по дороге к предназначению.

Бойцы взмыли на прыжковых ранцах к вершинам шпилей Профундиса. Хеврака и Дхассарана сопровождали Лхессек и еще двенадцать уцелевших воинов тех отделений, что сражались вместе с ним. Они поднимались к цели поэтапно, от пика к пику, взбираясь на небеса сквозь клубы дыма. В городе еще оставались миллионы людей, которые дрались и пылали, убивая себя и превращая улей в огненную гору.

Такой радости вождь Учеников не испытывал со дня обращения в новую веру. Целая планета стала аватарой их ярости. Близилось вознесение, и Кровавые Ангелы ничем не могли помешать ему.

Отступники вошли в облачный слой и преодолели его. Добравшись до верхней точки самого высокого шпиля, они воззрились на кровавую колонну. Профундис уже казался маленьким в сравнении с ней. Наступала ночь, и алая влага тянулась до самых светил. По прикидкам Хеврака, столп уже вышел за пределы атмосферы. Его кровавые щупальца раскинулись по всему небосводу.

— Он хочет вцепиться в звезды, — благоговейно промолвил Лхессек, пораженный могуществом своего божества.

— Скоро он сорвет их, — отозвался Дхассаран.

«Скоро», — подумал вождь. В голове у него зазвучали отголоски послания Пророка.

Щупальца колонны обвились вокруг искорок света. На секунду Хеврак вообразил, что смерч действительно захватил звезды, но потом заметил: блестки на небе движутся.

Капитан Учеников понял, что кровавый столп вцепился в пояс из лун на орбите Флегетона.

И в тот миг он услышал настоящий голос Пророка, уже не эхо в своих мыслях. Вопль одного человека, наделенный той же мощью, что и гигантский фонтан крови, прогремел с далекой поверхности, скрытой под облаками. Проповедник в экстазе выкрикнул единственное слово:

— Падите!


Я подхожу к Корбулону и Кастигону, стоящим у кормы «Флегетона». Кроме них, здесь сержанты Рыцарей Баала. Понаблюдав за верховным судией, убеждаюсь, что он оправился от Красной Жажды, но не без потерь. Кожа у глаз капитана натянулась, он выглядит уже не так благородно, как раньше. Одно из наших проклятий вкусило душу Кастигона, и ему понятно, что изъян алчет поглотить его. Теперь офицер внимательнее следит за собой. Это хорошо.

Памятую я и о других потерях. Возможно, сейчас они незаметны, но этот мир испытывает нас. Я ожидаю самого худшего.

Речь верховного судии перемежается шумом огненных струй из пушки «Флегетона». Братья не прекращают выжигать и рубить безумцев. Мы ведем битву между сражениями. Обсуждаем следующий ход в кампании, продолжая убивать. Гнев планеты не ослабевает. Кровь льется, и льется, и льется…

Голод, жажда и ярость пропитывают сам воздух, которым мы дышим. Даже нашим мультилегким не отфильтровать такие яды.

— Угроза демонического воплощения ясна всем нам, — произносит Кастигон и указывает в сторону алого торнадо, не глядя на него. — Приближаться к колонне губительно для нас. Чем меньше расстояние до нее, тем сильнее мы вынуждены сопротивляться ее воздействию, что снижает эффективность боевых операций против Кровавых Учеников. При этом мы не можем достичь их опорного пункта, не проходя мимо столпа.

— Артобстрел с дальней дистанции? — предлагает Гамигин.

— Половинчатое решение. Так мы вряд ли выбьем предателей с позиций.

— Возможно, рано или поздно им придется покинуть базу, — вмешивается Корбулон, — но кто-нибудь из вас считает, что время на нашей стороне?

Мы так не думаем. Кровавые Ученики не просто дожидаются нас. Судя по первой стычке, их банда почти целиком состоит из штурмовых десантников. Если при этом они выбрали оборонительную тактику, у них наверняка имеются на то серьезнейшие причины.

— Значит, если мы атакуем, то поддадимся безумию, но не атаковать нельзя? — подытоживает сержант.

Услышав замечание Гамигина, я не улыбаюсь: даже столь малое ослабление самоконтроля опасно. Смех мне заменяет краткий хрип. Ирония ситуации очевидна, как и наш путь.

— Тогда наступление должны возглавить безумцы, — говорю я.

Кастигон кивает. Более осторожный Корбулон спрашивает:

— Но ведь на вас тоже действует это явление?

— Да.

— Из-за него вы напали на Железных Гвардейцев?

— Нет, из-за полковника Райнекера. Кровь, разумеется, влияет на нас, однако жертвы Черной Ярости не поддаются Красной Жажде.

— Думаю, Райнекер и его солдаты не заметили различий, — указывает капитан.

— Но они существуют. Мы видим наших врагов. Сражаемся с честью и пониманием цели.

В моем тоне звучит гордость, и я не стыжусь ее. Даже сейчас я осознаю, что обязан отомстить за Ангела. Его гибель — свежая, кровоточащая рана в душе.

Я устал от разговоров.

Мир вновь начинает размываться. Запрещаю ему.

— У вас такое особенное неистовство? — интересуется Кастигон, уязвленный моими словами.

— Верно.

«Что вызывает Жажду? — мог бы спросить я. — И что вызывает Ярость? Неужели ты не видишь разницы? Не отличаешь инстинкт от страсти?»

Он машет рукой, отказываясь от спора.

— Тогда решено: первый удар нанесет Рота Смерти. Главная цель — убить пророка изменников. Неизвестно, исчезнет ли после его гибели демонический феномен, но проповедника нужно устранить, поскольку он управляет ордой, союзной Кровавым Ученикам. Минимальная задача — ослабить оборону противника настолько, чтобы Четвертая рота смогла пробиться в лагерь, невзирая на воздействие столпа.

«Флегетон» вновь изрыгает пламя, и капитану приходится умолкнуть. Теперь он все же смотрит на город и по-змеиному гибкую колонну перед ним.

— Улей Профундис ждет своих освободителей, — добавляет верховный судия.

Совещание заканчивается, и сержанты расходятся по отделениям. Я иду к «Носорогам» Потерянных в сопровождении Корбулона.

— Тебе известно, что Кастигона обуяла Красная Жажда, — произносит жрец.

— Да.

— Также ты должен знать, что мне удалось вытащить его из хватки одержимости.

Корбулон явно ожидает, что я увижу в этом надежду на лучшее.

— Два наших проклятия нельзя сравнивать в данном аспекте, — отвечаю я.

— Думаю, вполне можно. Особенно учитывая то, чего мы с тобой добились сегодня.

— О чем ты?

Жрец глядит на меня, сдвинув брови.

— Ты не помнишь?

— Нет.

— Когда вы убивали мордианцев, я говорил с тобой. Звал тебя по имени. Ты внял моему голосу и, следуя за ним, вернулся к свету здравомыслия.

В тот момент я слышал себя, а не Корбулона.

— Твой голос не достиг меня.

— Уверен, что нет? Может, в какой-нибудь измененной форме?

У меня нет определенного ответа.

— Что-то позвало тебя из мрака неистовства, — продолжает верховный жрец.

Верно, но что именно: его голос или моя воля? То и другое вместе? Если Корбулон хотя бы отчасти прав, не указывает ли это на возможный успех? На то, что жрец все-таки сможет отыскать ключ к нашему спасению?

Возможно, мой скептицизм вызван нежеланием принимать помощь братьев. До сих пор я удерживался на краю бездны Черной Ярости, полагаясь только на собственную веру и силу воли.

— Да, что-то позвало, — неопределенно соглашаюсь я.

Корбулон трактует мои слова в свою пользу, но в них вложен противоположный смысл.

Я не согласен со жрецом.

Однако мысль, что исцеление реально, пускает корни в моей душе. Хочет разрастись в надежду. Подавляю ее. Такая слабость недопустима. Опасно даже желание поверить Корбулону.

Мы подходим к «Носорогам». Из бронемашин доносятся исступленные тирады моих братьев. Приглушенные молитвы, декламации, угрозы, рыки. Сангвинарный жрец с минуту вслушивается в них, после чего смотрит вдаль, за баррикаду и свирепую толпу на равнине, в сторону Профундиса и колонны.

— Если эта мерзость утопит тебя, ты, возможно, уже не выплывешь, — говорит он.

— Никогда не выплывал, — напоминаю я. — Ярость и сейчас владеет мной.

С каждой секундой жизни, с любым вдохом, со всяким произнесенным слогом я пытаюсь удержаться на поверхности черного океана.

Красные всполохи. Образы Терры прорываются на передний план бытия.

— Ты понимаешь, о чем я, — произносит Корбулон. — Если случится худшее, тебе ничто не поможет.

Мне уже ничто не поможет.

— Безумие — не самое худшее, — заявляю я. — Нет ничего хуже поражения. Кровавый столп не помешает нам биться. В тебе больше нуждаются здесь.

— Сделаю для капитана все, что смогу, — помрачнев, обещает сангвинарный жрец.

Показываю на орду. Бесноватые непрерывно вопят, непрерывно пытаются добраться до нас, непрерывно умирают.

— Он в большой опасности, как и все прочие воины, поддавшиеся Жажде.

— Понимаю. Истребление не прекращается ни на миг, и воздух пропитан кровью. Но ты же знаешь меня, Лемартес, — я храню бдительность.

Да, я несправедлив к Корбулону.

— Верно.

Поворачиваюсь к боевым братьям, стоящим в карауле возле «Носорогов». Хочу приказать им открыть кормовые люки, но не успеваю — вокруг нас грохочет сама земля. Алая колонна утолщается и еще более неистово выстреливает в небо.

Верховный жрец вздрагивает. Внутри моего черепа прокатывается ударная волна, словно размягчающая бытие. Подо мной уже не твердь, а морок.

Враги стараются запутать меня.

Хорус меняет обличье Терры, но я вижу очертания Императорского Дворца. Неприятель пожалеет о своих жалких трюках! Он…

«Нет».

Почва вновь крепнет. Я крепче хватаюсь за реальность и молюсь, чтобы прошлое наполняло силой мою ярость, но направляло меня только настоящее.

Из «Носорогов» раздается вой. Мои братья, охваченные невообразимым страданием, молотят кулаками по корпусам машин. Мы должны преподнести им в дар битву с предателями. Воины не избавятся от терзаний, но найдут довольство в уничтожении мучителей. Этого достаточно.

Гибко извиваясь, потусторонний столп выбрасывает потоки неистовства, которые врезаются в нас, как приливные волны. Готовясь к сражению, я глубже погружаюсь в море ярости.

Поочередно заходя в бронетранспортеры, говорю с каждой группой братьев. Увещеваю их, молюсь вместе с ними. Воины слушают. Некоторые из них понимают меня. Мои речи не успокаивают Потерянных, ибо это невозможно, но их бешенство становится целенаправленным.

Нам нечего дать друг другу, кроме истребления врагов.

Пора. Прибывают водители, которые провезут Роту Смерти по равнине, но не до самой базы изменников, и выпустят на волю. Я забираюсь в среднего «Носорога» и сажусь, принимая оковы-фиксаторы. Входной люк захлопывается, теперь отсек освещен лишь тусклыми люменами. Рык пробудившихся двигателей сливается с рычанием Потерянных.

Тьма пытается расползтись с краев моего поля зрения и затмить мне взор. Краснота пульсирует в полумраке внутри бронемашины. Нет ничего, кроме ярости. Я обрушу ее на Хоруса…

«Нет».

…на Кровавых Учеников.

Но я готов навсегда исчезнуть в иллюзии битвы за Терру.

«Носорог» движется вперед.

— Падите!

Вопль заполняет мой череп, пассажирский отсек, весь мир. Рвет его в клочья. Трясу головой, стараясь избавиться от засевшего в ней эха, и не понимаю, галлюцинация это или нет. Потерянные на мгновение затихают, потом начинают реветь с удвоенной силой. Братья по Роте Смерти тоже слышали крик, но это не значит, что он реален.

Наш транспорт содрогается и замирает.

Люк снова распахивается, лучи люмен-прожекторов на столбах пронзают сумрак. Мы все еще в лагере. Фиксаторы поднимаются, и я выхожу из «Носорога». Что-то пошло не так — следовательно, голос не был наваждением.

Иду к ждущему меня Корбулону.

— Мы опоздали, — произносит жрец, показывая вверх. — Враг ударил первым.

Черноту ночи рассекают красные полосы. Лишь миг спустя я осознаю, что они настоящие, что это не проблески Ярости у меня перед глазами. Огонь за облаками. Что-то приближается. Весь купол неба сияет и пульсирует, рассекаемый мириадами снижающихся тел.

Они пронзают облачный слой. Момент понимания сути происходящего и неизбежную катастрофу разделяют лишь несколько мгновений. Мне не сразу удается охватить умом атаку таких масштабов. Небосвод исчезает за массой пылающих скал.

На нас падает рой метеоритов, град камней всевозможных размеров. Одни так малы, что сгорят, не долетев до поверхности. Другие величиной с десантный корабль. У горизонта несется вниз целая гора.

Астероидная буря обрушивается на Флегетон.

Исчезает все, кроме пламени.

И голоса.

Глава шестая: Гибель небосклона

Кровавые Ученики спускались с вершины Профундиса, и небо следовало за ними. Повсюду вокруг огненные стрелы пробивали тучи.

Перед Хевраком разворачивалось одно чудо за другим — образы планеты, отданной неистовству. Радость давно уже стала чуждой космодесантнику: даже будучи Волком Императора, он по необходимости вел мрачную и торжественную жизнь воина. Возможно, смертный, которым был Хеврак до вознесения в ряды Адептус Астартес, радовался чаще, но это создание умерло уже дважды, и вождь банды полностью забыл себя прежнего. Переродившись в Кровавого Ученика, он чувствовал только гнев во множестве его оттенков.

И все же сейчас, когда Хеврак наблюдал за исполнением великого замысла, его охватил экстаз. Радость? Пожалуй, но радость с зазубренными клыками, залитая кровью. Веселье при виде того, сколь многого можно достичь с помощью ярости. Впервые с момента обращения воина в новую веру окружающая реальность пришла в полное соответствие с его внутренним миром. Космодесантник обрел гармонию в истреблении.

Здесь, над облаками, сами звезды неслись вниз рядом с Кровавыми Учениками. Точки света в космической пустоте перемещались, сбивались в рои и рассекали небо, оставляя на нем огненные раны. Внутри слоя туч аномалия стала менее отчетливой, превратилась в абстрактное сочетание размытых пятен света и неясных шумов. Алые вспышки… Раскаты грома, доносящиеся сверху и снизу… Пламенный росчерк метеора, пронесшегося совсем рядом… Разносится грохот разрушения мира — задержавшегося откровения, обещанного воинам. Во тьме вспыхивает жгучий свет, и пожары в улье разгораются, словно вторя этому сиянию. Дым и облака смешиваются воедино, порождая чистилище, куда отправится гибнущее бытие.

— Вы видите? — спросил Хеврак по воксу. — Видите это великолепие?

Вождь не нуждался в ответе, но получил его. Остальные воины закричали, наслаждаясь победой и воцарившимся хаосом.

Под облаками Ученики узрели, что обещанное им откровение воплотилось в поистине величественном пейзаже. Хвосты падающих звезд вновь стали четкими — тучи словно выпускали в поверхность огненные лучи. Астероиды падали так плотно, что шарообразные сполохи взрывов наслаивались друг на друга. Равнина вновь и вновь исчезала за вспышками от столкновений лун с землей. Стоял небывалый грохот. Хотя авточувства шлема приглушали шум, отголоски стона истязаемой планеты сотрясали Хевраку череп.

Меньше чем в километре от него, на полпути между облаками и поверхностью, в улей врезался маленький метеорит. Профундис возопил. Огненная сфера разрослась на сотни метров из эпицентра, как при детонации ракеты «Смертельный удар». Испарились целые районы города. Нарушилась структурная целостность большинства верхних ярусов. Жилые башни рухнули, будто срубленные деревья. Под их тяжестью развалились строения на нижних уровнях, и началась цепная реакция.

За Кровавыми Учениками понеслась лавина из миллионов тонн скалобетонных обломков. Хеврак триумфально вскричал, видя, как позади него рассыпаются горы.

Над какофонией взрывов, рева ударных волн и треска растираемых в порошок строений разносился голос Пророка Крови, что само по себе было чудом. Теперь его грандиозную проповедь слышали не только Ученики: правда о неистовстве звучала для всех и каждого. Восхваления Кхорну вплетались в ритм астероидной бури. Речь и звуки разрушения вторили друг другу, смешивались друг с другом. Слова поджигали землю, выброшенный из нее грунт затягивал небо пылевой завесой. Метеориты несли на Флегетон евангелие Кровавого бога.

— Узрите же длань ярости! — взывал Пророк. — Узрите сотворенное ею и выучите урок! Готовьтесь к великому пришествию!

Хеврак опустился на равнину перед холмом из обломков, с которого вещал проповедник. Осмотревшись по сторонам, воин насладился картинами планетарного всесожжения. Наконец он поднял взгляд на Кровавого Пророка… и увидел новое чудо.

Смертный преобразился, почти утратил человеческий облик. Его кожа, искромсанная в тысяче мест, висела рваными лоскутами. Груды уже отлетевших лоскутов валялись под ногами проповедника. На обнажившихся мышцах выросли хитиновые шипы и чешуи. На теле существа перемежались участки, которые сочились сукровицей, и те, что затвердели и заострились.

Организм Пророка изнутри рассекал себя на куски. Из него хлестали потоки крови, стекавшие вниз по холму, но потеря жизненной влаги лишь придавала созданию сил. Конечности проповедника ломались и соединялись заново, пока не трансформировались в лапы со множеством суставов. Хотя из переродившихся мускулов создания торчали осколки костей, оно не собиралось падать и продолжало пляску. Танец Пророка стал более изощренным и свирепым. Теперь его движения идеально соответствовали колебаниям столпа.

Нижняя челюсть существа отпала почти до груди. Мускулы лица растянулись, порвались и сплелись в крючки, которые открывали и закрывали пасть проповедника. Разросшиеся губы казались рваными занавесами. Язык Пророка достиг метровой длины, и на его кончике возникло скорпионье жало. На каждом слоге литании ярости оно вонзалось в торс, в глотку, в глаза создания, впрыскивая ему собственный яд.

Человек никак не мог выжить после такого, тем более говорить. Но он стал проводником непредставимой силы — само неистовство всего Флегетона возвышалось на холме, подпитывало и жалило себя, пускало себе кровь и тем самым взбиралось на все новые уровни трансцендентности.

«Пришествие», — подумал Хеврак.

Чудеса, свершившиеся до сих пор, были только прологом к явлению некой сущности. Ее прибытие ознаменует преображение и искупление Учеников.

Вожак надеялся, что к тому моменту погибнут еще не все Кровавые Ангелы. Пусть враги осознают всю полноту своего разгрома.


Кровь воззвала к лунам Флегетона. Призванная из варпа потусторонняя мощь алого столпа, основанная на алогичном, невозможном потенциале имматериума, воздействовала на пояс спутников. Обретя плацдарм в физическом мире, эта сила начала пожирать реальность и укрепляться, распространяя заразу гнева. Чем активнее колонна поглощала осязаемый мир, заменяя его сутью эмпиреев, тем могущественнее она становилась и тем более масштабные чудеса творила.

Когда демоническая мощь нарушила гравитационное равновесие лун на столь малой высоте, облако каменистых тел сжалось вокруг родительского мира. Их орбиты исказились. Спутники тысячами рухнули с небес. Многие сгорели в атмосфере, однако многие достигли поверхности. Чудовищный град одновременно прошел по всей планете.

До сих пор чума неистовства не касалась южного континента, но теперь ярость пришла туда в иной форме, и война на Флегетоне стала поистине глобальной.

Астероид шириной в несколько миль упал в океан к югу от экватора, в зоне видимости Покаяния. Этот прибрежный город не возвышался над землей, как Профундис; сотни миллионов его обитателей размещались на участке территории длиной в тысячу километров. Ударная волна, врезавшаяся в улей, разогналась почти до шести скоростей звука. Она повалила все жилые шпили. Десять миллионов человек погибли мгновенно. Уцелевшие граждане — те, кто находился в более крепких жилблоках или на подземных ярусах, — прожили еще несколько минут, пока не пришло цунами. Вал стометровой высоты перенес океан на сушу. Волны захлестнули Покаяние, стирая его с лица земли, проникли глубоко в недра города и утопили всех, кто таился и дрожал там.

Улей Дакрима, выстроенный на склонах гор Цинис, постигла иная судьба: в него попало множество небольших лун. Стены города рассыпались, районы с многотысячным населением превращались в кратеры. От одной точки падения к другой мчались огненные бури. Само небо осадило Дакриму и обстреливало ее. Жители улья рыдали и молились, но не могли сдаться врагу и спастись. В городе не осталось ничего, кроме смертей, утрат и плача обездоленных.

Флегетон стонал под всепланетным артиллерийским обстрелом. За первую пару минут катаклизма сгинули сотни миллионов людей, но главная трагедия заключалась в том, что еще миллиарды выжили. Они узрели гибель мира, каким знали его. Увидели, как рушатся их города, дома и соборы. Испытали крушение всех надежных основ своего бытия.

И услышали Голос.

В душу каждого человека вторглась проповедь Кровавого Пророка. Слова возникали будто из пустоты, но были ощутимыми, как ветер. Сама катастрофа говорила с флегетонцами, возвещая конец религии, которая подвела верующих в наиважнейший момент.

— Где же ваш ложный бог? — требовательно спрашивал Пророк. — Почему он не прогонит тьму? Почему не затушит пламя? Вы хранили веру, но теперь вас бросили. Как же вы ответите лживому божеству? Как отомстите за предательство?

Люди ответили яростью. Они прокляли Императора, отвернувшегося от них, и неистовство набрало силу. Те, кто потерял все, взглянули на тех, кому что-то посчастливилось сохранить. Те, кто понес менее тяжкие утраты, посмотрели на тех, кому уже нечего было бояться. Высвободить гнев на посторонних могла лишь орда у Профундиса, во всех других ульях не оказалось никого, кроме самих горожан.

Флегетонцы обратились друг против друга, и под рушащимся небом закипели схватки миллиардов с миллиардами.

Ярость неслась по миру псионическим ураганом, более разрушительным, чем любые последствия падения лун.


Укрыться негде.

Равнина дрожит от ударов. Ежесекундно гибнут тысячи безумцев — их испаряют рухнувшие метеориты, сметают ударные волны, сжигают дотла огненные вихри.

— Держать позиции, братья! — приказывает Кастигон по воксу.

Мы повинуемся. Бежать некуда: бомбардировка с небес или накроет нас, или нет.

Взрыв к северу от нас, довольно близкий. Линзы шлема затемняются, оберегая меня от яркой вспышки. Как только визор проясняется вновь, на лагерь налетает шквалистый ветер. Он разбрасывает обломки нашей баррикады, пытается оторвать меня от земли. Опустившись на колено, погружаю кулаки в грунт. Корбулон рядом делает то же самое. Мы закрепились надежно, но чуть левее от меня улетают в грохочущую ночь палатки мордианцев. Вместе с солдатами. По базе кувыркается разбитый «Таврокс». Буря подхватывает его и швыряет в ревущую толпу.

Поднимаясь, я слышу новое распоряжение капитана:

— Выдвигаемся в кратер!

По-настоящему хороших вариантов действий у нас нет, поэтому Кастигон выбрал лучший из возможных. Отнесемся к метеоритному граду как к артиллерийскому обстрелу. «Снаряды» велики, и воронки от них сойдут за укрытие, пусть несовершенное.

До ближайшего к нам края углубления меньше сотни метров. Нет ни времени, ни смысла выстраиваться для марша — важна только скорость. Первыми отправляются бронемашины, которые затыкали собой бреши в северной стене. Раздвигая остовы тяжелой техники, они очищают путь для эвакуации лагеря и без задержек едут дальше.

«Носороги», приданные Роте Смерти, запускают моторы и трогаются в следующей волне. Мы с Корбулоном идем за ними пешком. Нас сопровождают Железные Гвардейцы и большинство воинов Четвертой. В последнюю очередь покидают базу танки, располагавшиеся на южной стороне.

Десантные корабли приходится оставить — нельзя применять их в подобных условиях. Пусть воля Императора станет для них щитом. Брат Ориас и двое других пилотов сейчас управляют бронетранспортерами.

Проходя мимо меня, Ориас сказал:

— Если полетать не удастся, пусть хотя бы странствие по земле выйдет интересным.

Думаю, его желание исполнится.

Переход получается недолгим. Нас подгоняют речи Кровавого Пророка. Его проповедь словно атакует нас, пытается раздразнить. Звенит в ушах, неотступно напоминая о могуществе Губительных Сил. Я не допускаю, чтобы Пророк взял власть над моей душой, но его высказывания пробуждают во мне ненависть. Ярость. Это опасно. Жестко подавляя неистовство, я стараюсь не слушать еретика.

Через несколько минут после первых астероидных ударов наши войска спускаются в кратер. Кастигон приказывает тяжелой технике выстроиться в шеренги ближе к стенкам углубления.

Воронка — сомнительное укрытие. Остается лишь надеяться, что дважды снаряд в нее действительно не попадет. Пребывание в кратере полезно с точки зрения психологии: даже на лицах стоических мордианцев теперь заметно облегчение. Они — люди и поэтому боятся, хотя хорошо скрывают страх.

Буря продолжается. Если рядом упадет крупный спутник, наша война сразу же закончится. Я предполагаю, что такого не случится: разрушение Профундиса и его окрестностей помешало бы планам врага.

Подхожу к Кастигону и Корбулону, стоящим у восточного края углубления. Мы осматриваем равнину. Между нами и целью идет плотный каменный град. Земля густо покрыта рытвинами — следами от ударов множества небольших валунов. Продвигаться под сплошным дождем уничтожения будет непросто. Пожалуй, даже невозможно.

— Падение управляемое, верно? — произносит капитан. — Да.

Астероидная бомбардировка накрывает стратегически важные места. Разрушение планеты идет непрерывно, безумцы умирают в огромном количестве, наше продвижение замедлилось. Но при этом гораздо более крупные луны остаются на орбите, поскольку их обрушение не принесло бы пользы врагу.

— Надо попытаться атаковать, — предлагаю я.

Всего в десятке метров от нас врезается в землю обломок скалы величиной с человеческий череп. Попадание такого камня может превратить «Лэндрейдер» в груду шлака.

— И во что нам это обойдется? — спрашивает Кастигон, указывая на свежую воронку. — Что останется от Четвертой, если на каждом шагу по нам будет бить такое?

Он не против наступления. Просто не хочет, чтобы оно закончилось ничем.

— Мы еще живы только по воле случая…

Стоит мне договорить, как покинутый нами лагерь взлетает на воздух. Земля жестоко содрогается. По стенам кратера скатываются валуны, гвардейцев сбивает с ног.

Нам необходимо действовать, и малые шансы на успех ничего не меняют, однако Кастигон прав. Четвертая не доберется до Кровавых Учеников в целости и сохранности. Весьма вероятно, погибнет полностью.

— Пойдет только Рота Смерти, — говорю я. — Мы атакуем, как решили на обсуждении.

У трех скоростных «Носорогов» есть возможность прорваться. Нельзя ждать, пока стихнет буря. Приближается нечто — я слышу его шаги сквозь грохот от падений метеоритов, в посулах и приветствиях Кровавого Пророка. Если мы промедлим, Ученики завершат ритуал. Все, что происходило здесь до сих пор, использовалось предателями для достижения их цели. Недопустимо, чтобы она воплотилась в реальность.

Удары продолжаются, как и раскаты грома, и дрожь земли. После несильного взрыва обрушивается часть западной стены кратера. Глас проповедника стегает ночь.

— Стоять на месте так же опасно, — добавляю я.

Капитан поворачивается лицом к Профундису.

— Есть другие воронки, — замечает он.

Вместо равнины впереди расстилается кладбище, испещренное рытвинами. Среди них виднеется несколько углублений такого же размера, как и занятое нами. Четвертая может выбрать любое из них или все сразу.

— Можно пробираться от одного кратера к другому, — продолжает верховный судия. — Шансы уцелеть невелики, но не хуже, чем сейчас.

— Но как далеко выдвигаться? — спрашивает Корбулон.

Алый столп преграждает нам дорогу. Чтобы провести полноценную атаку, от него нужно избавиться. Мы не знаем, исчезнет ли демонический феномен после гибели Пророка, но других вариантов у нас нет. Значит, нужно попробовать.

— Как можно ближе к врагу, — отвечает Кастигон. — Так, чтобы вести максимально эффективный обстрел.

Потерянные меж тем пойдут в скоростной прорыв. Нас больше нельзя сдерживать. Мы окружены смертью и огнем. Моя Ярость рвется с цепи. Мне приходится напрягать волю, чтобы стоять неподвижно и говорить с капитаном, пока рядом бушует война. Пальцы мелко дрожат от усилий.

— Мы отправляемся!

Кастигон кивает. У него какой-то странный взгляд. Однажды он уже поддался Красной Жажде и теперь, конечно же, не доверяет себе. Возможно, сомневается, что заслуживает руководить братьями.

— Командуй достойно, капитан, — желаю я.

Думаю, так и будет. Гордецу вроде Кастигона перенесенное унижение может пойти во благо.

Делаю шаг в сторону «Носорогов».

Звучит вопль Пророка:

— Мы едины в неистовстве!

Предощущение опасности. Протягиваю руку, словно хочу схватиться за что-нибудь. На нас обрушивается вал ярости величиной с целую планету.

Капитан и сангвинарный жрец потрясенно охают. Волна бешенства чудовищно огромна.

Ищу опору, чтобы устоять пред столь могучим вихрем. Не нахожу. Я рычу, и неистовство ослепляет меня.

Краснота крови и огненного шара, обволакивающая, всепоглощающая.

Нет ничего, кроме красноты.

И черноты. Она стискивает мой разум адамантиевым кольцом.

Только не сейчас.

Нет.

Не…

Глава седьмая: Темный океан

Отвергнуть морок не удается. Флегетон мгновенно исчезает.

Я на Терре. К востоку от меня пылает Императорский Дворец.

Нет, там горит улей Профундис. Я знаю это, но не вижу города. Прошлое надежно укрепилось в реальности. Завесу иллюзии не преодолеть.

Кто-то преграждает мне путь. В пламенеющем чернокрасном тумане невозможно разглядеть, какого цвета у него доспехи. Если хочет помешать мне — значит, враг. Заношу для удара Кровавый Крозиус.

— Капеллан Лемартес, — произносит неизвестный. — Брат…

Он знает меня.

И я знаю его. Корбулон.

Флегетон. Я на Флегетоне.

Но вокруг меня Терра в багряных тонах.

Раскаты грома. Вспышки. Содрогания земли.

Удары с высоты. Мы в укрытии.

Но я не вижу кратера. Удары — это попадания из вражеских орудий! Предатели установили пушки на захваченных стенах Дворца!

Нет. Это мираж. Всплывай из глубин Ярости.

— Что ты видишь? — спрашивает жрец.

Тону. Тону.

— Вижу тебя, — хриплю я, — Корбулон.

— Где ты?

— Перед ульем Профундис.

Я обманываю жреца. Не могу допустить, чтобы меня заковали. Мне нужно возглавить атаку.

Шагаю вперед. Останавливаюсь. Снова пытаюсь избавиться от видений. Метеоритный град словно разбивает иллюзию, и она меняется. Теперь я не на Терре, а на боевой барже Хоруса. Под ногами у меня палубное покрытие. Стою в коридоре с темными стенами и высокими сводами.

Ложь. Ложь. Ложь.

— Где ты? — настойчиво повторяет Корбулон.

Его силуэт обретает четкость. На броне возникает… великое око.

Нет. Нет. Нет.

— На Флегетоне, — произношу я.

Наверное. Мои губы шевелятся, но я ничего не слышу из-за грохота орудий и рева космодесантников, сражающихся рядом.

Должно быть, это тоже мираж.

Уже не разобрать.

Реальный мир исчез бесследно, однако я еще замечаю перемены в иллюзии. Знаю, что образы передо мной не настоящие. Если утрачу эту уверенность, мне конец.

Улавливаю какие-то фразы предателя…

Корбулона.

…жреца, но не понимаю их. Не отвечаю и не двигаюсь. Он повторяет:

— Куда ты идешь?

«Куда?»

Дальше по коридору?

Нет. Здесь нет коридоров.

Меня спасает жажда возмездия. Я собирался командовать наступлением! Явь и мираж на мгновение пересекаются. Вспоминаю о цели атаки и ее средствах. Куда я иду?

— К своему «Носорогу».

— Где он?

В той стороне, куда я шел.

В какой стороне?

В стороне капитанского мостика. Там я найду Хоруса. Спереди доносится шум битвы. Следуя за ним, я принесу справедливую кару…

«Нет».

Нет. Стараюсь разглядеть что-нибудь за фантомом палубы. Безуспешно. Но бронемашины стояли рядом со мной, на этой планете, тысячи лет спустя…

— Прямо впереди, — утверждаю я, показывая на переборку.

Уйди с дороги.

Шум битвы все громче. Во мне нуждаются. Я должен предотвратить Падение.

С дороги!

— Нет, не там.

Создание передо мной — враг. И все же он не нападает, остается на месте. Сжимаю рукоять Кровавого Крозиуса, но не поднимаю оружие.

«Корбулон, — называю я себе имя, всплывшее в памяти о будущем. — Это Корбулон».

Вынуждаю себя застыть. Мне нельзя верить своим глазам. Мой долг ясен, мое неистовство не бесцельно, однако возможность отомстить ускользает. Пытаюсь сосредоточиться на том, что важно прямо сейчас, — забраться в «Носорог», — но эта задача невыполнима.

Замри. Любой шаг может стать ошибочным. Под давлением Ярости я все глубже погружаюсь в морок. Фальшивая реальность звездолета становится осязаемой. Меня окружают призраки неприятелей. Я трачу силы на то, чтобы не забыть о ложности видения. Мгновенная слабость, и Изъян овладеет мной. Заставит напасть.

— Ты слышишь меня, капеллан Лемартес? — спрашивает Корбулон.

— Да.

Зубы стиснуты, челюсти сплавлены железом. Речь — тяжкое испытание.

— Видишь меня?

Силуэт передо мной принадлежит врагу. Он…

— Нет. — Я понимаю, что притворяться бессмысленно.

— Тогда следуй за моим голосом, он выведет тебя из тьмы. Ты среди братьев. Ты не одинок.

Жрец неправ. Мнение об узах проклятия ошибочно. Все мы разделяем Изъян, ощущаем притяжение Красной Жажды, но жертвы Черной Ярости отделены от родичей непроницаемой стеной. Воины с другой стороны барьера могут лишь представлять, какой путь нам достался. Чем дальше мы уходим по нему, тем заметнее погружаемся в себя. Даже бойцы Роты Смерти лишь смутно ощущают присутствие других одержимых, и это в лучшем случае.

Я служил мостом над преградой, говорил с товарищами по обе стороны от нее. Корбулон слышал меня, но не внимал по-настоящему — в отличие от Потерянных. Мне удалось создать из них братство. Если я паду, оно рухнет вслед за мной.

И сейчас я падаю.

— Держись за мой голос, — настаивает верховный жрец.

Мир содрогается от ударов. Напоминаю себе, что это метеориты врезаются в землю, а не абордажные торпеды — в корпус боевой баржи. Потом раздаются новые звуки: лязг металла и сердитый рокот.

Бронетехника.

В реальности корабля нет аналогов такому шуму. Иллюзия рассыпается черными осколками и собирается заново, перенося меня обратно на Терру. Слышу рев моторов, различаю очертания машин в красно-черной мгле. Безумие делает силуэты более детальными, и передо мной возникают танки, невиданные уже десять тысяч лет.

«Нет».

Через считанные секунды мне покажется, что техника принадлежат врагу, и я обрушу на нее свой гнев.

«Нет».

Сопротивляйся мороку. Наверняка там наши бронемашины. Кастигон отправил 4-ю роту в наступление.

Так ли это?

Как долго я простоял тут?

Могу ли доверять своим умозаключениям?

Падаю от одной иллюзии к другой. Корбулон по-прежнему здесь. Он все еще говорит, все еще бросает мне спасательный трос надежды. Его, не моей. Я пробовал следовать за голосом жреца, но безуспешно.

— Мы на Флегетоне, — произносит он. — Выступаем к улью Профундис.

— Я. Знаю.

Слова скрипят, как битое стекло. Уже не важно, что я знаю. Важно только то, во что верю. Факты разваливаются под тяжестью морока.

Все бесцельно. Усилия Корбулона бесцельны. Его бесполезные попытки еще сильнее разъяряют меня. Сейчас не до экспериментов! Мне не нужна обманчивая надежда! Голос жреца раздражает меня до глубины души, отвлекает от борьбы. Истинная реальность истончается, выскальзывает из пальцев.

Тихо. Спокойно. Дай мне сосредоточиться.

Фразы Корбулона не помогают мне, только мешают. Действуют против меня, как неприятели. Тот, кто изрекает их, — мой враг!

Нет. Нет. Нет.

Удерживаюсь от атаки. Хотя бы это мне удается.

Но мое неистовство растет. Меня пожирает черное пламя. Захлестывают черные волны.

Я ухожу в глубины Ярости.

Свет разума тускнеет, пропадает. До поверхности слишком далеко.

Тону.

Тону.


Кровавые Ангелы выдвинулись из кратера. Облаченные в броню машины и великаны направились в каменную бурю. Наблюдая за ними, Иклаус раздумывал, какую гибель выбрать для своих бойцов.

Он прибыл на Флегетон во главе осадного полка, но теперь командовал небольшим отрядом пехоты. Железные Гвардейцы потеряли всю технику. Кампания для них превратилась в череду унизительных поражений.

Райнекер пострадал так же, как и его полк. Изорванный мундир, раздробленная левая рука… Если бы в прошлом Иклаус встретил какого-нибудь мордианского офицера, имеющего столь жалкий вид, то испытал бы к нему только презрение.

Капитан Астартес не удосужился сообщить Райнекеру о своем плане. Конечно, выбранная ими стратегия была ясна, но Кастигон даже не стал притворяться, что Железная Гвардия еще имеет какое-то значение в военном смысле.

— Какие будут распоряжения, полковник? — спросила Стрёмберг, перекрикивая грохот.

Многозначительный вопрос, даже понукающий. Фашу больше интересовало не то, какие приказы отдаст Иклаус, а то, способен ли он командовать вообще. Взглянув на нее, Райнекер снова повернулся к развертывающейся группировке Кровавых Ангелов.

Комиссар стояла, держа руки по швам. Ее болт-пистолет лежал в кобуре, по-прежнему плотно застегнутой.

«Значит, ты еще не вполне готова снять с меня полномочия», — решил Иклаус.

Что ему приказать? «Вперед, на смерть»? Какой еще есть выбор? Райнекер не знал.

При этом наступление не принесет им особой чести. Мордианцы ничего не добьются. Они просто выдвинутся вслед за космодесантниками, обратят лазвинтовки на хаоситов (если, конечно, кто-нибудь из солдат переживет свирепую бомбардировку с небес), никого не убьют и погибнут все до последнего.

— Полковник? — не отступалась Стрёмберг.

— Секунду, комиссар.

Нужно найти другой вариант. Отыскать способ совершить нечто значимое.

Иклаус напряженно осмысливал несуществующую дилемму. Осознание того, что время на исходе, мешало ему думать. Со всех сторон на офицера непрерывно обрушивался бред еретического проповедника, будто сам воздух Флегетона трансформировался в вокс-передатчик планетарных масштабов. Давление в висках нарастало.

Последние несколько минут гнев Райнекера постоянно усиливался. Началось это внезапно — его раздражение сменилось желанием атаковать. Полковник, однако же, не видел достойных целей. Даже на враждебную орду вряд ли стоило тратить боеприпасы: деградировавших жителей Флегетона и так стирали в порошок осколки распадающегося неба.

Прямо впереди Иклаус заметил источник своего возмущения и страха. Не все Кровавые Ангелы выступили из воронки — на прежнем месте остались три бронемашины, транспорт для безумцев. Их командир, Лемартес, неподвижно стоял в паре метров от техники. Там же находился Корбулон. Жрец как будто о чем-то просил капеллана.

Пульсация в висках стянула череп Райнекера дрожащим обручем. Ему пришло в голову, что оставшихся солдат может хватить для убийства одного космодесантника…

— Полковник? — вновь спросила Фаша.

Иклаус охнул и похолодел, вдруг осознав, что обдумывает предательское деяние против Адептус Астартес. По его коже побежали мурашки. Он постарался дышать ровнее, чтобы ничем не выдать комиссару своих мыслей.

Биение в висках еще усилилось. Райнекер негодовал на себя, на Стрёмберг за ее пытливость, на Лемартеса с его братьями за резню Железных Гвардейцев, на неизвестную силу, толкавшую его к изменническим идеям.

Он сделал вдох.

— Выдвигаемся, — сказал Иклаус.

— Следуем за Кровавыми Ангелами?

— Да. — Правый глаз офицера саднил, будто изнутри его кололи клинком гнева.

— И?..

— Что «и», комиссар? — набросился на нее Райнекер.

Зачем Фаша ведет с ним этот бессмысленный разговор? В нескончаемом грохоте разрывов сложно даже думать, не то что общаться вслух.

— И чего мы добьемся? — Стрёмберг как-то сумела подпустить в крик ледяных ноток. Она тоже сердилась.

— Того, что исполним приказ! — прорычал Иклаус. — Того, что до конца будем верны долгу! Того, что пойдем в бой, как положено мордианцам! Или вам этого недостаточно?

Хорошие слова. Полковнику следовало бы поверить самому себе, но он проклинал каждый звук, слетающий с его губ. Ненавидел правду, заключенную в этих фразах.

Комиссар дернула пальцами. Райнекеру захотелось, чтобы Фаша потянулась за пистолетом, хотя он еще не знал, смирится ли с казнью или выхватит в ответ личное оружие. Иклаус пришел в такое неистовство, что готов был либо погибнуть, чтобы спастись от гнева, либо высвободить его во вспышке насилия.

Стрёмберг скривилась, подавляя собственную ярость.

— Тогда командуйте, полковник, — ответила она. — Сейчас же.

Райнекер неотрывно смотрел на Фашу, готовый к схватке двух исступлений, но комиссар больше ничего не сказала. Повернувшись на восток, Иклаус воздел меч и резко опустил его, указав вперед.

Офицер зашагал к улью, придерживаясь края воронки. Пехотинцы последовали за ним.

Полковник не оглядывался, поскольку не желал видеть жалкие остатки своей части. В нем снова вспыхнуло негодование, теперь обращенное на солдат. Они виноваты в таком жестоком разгроме! Они подвели командира и заслуживают гибели!

Иклаус сглотнул, и ему показалось, что в горле едва не застрял, грозя удушьем, отвердевший ком гнева. Тут же Райнекера охватил стыд, и он обернулся.

Железные Гвардейцы — раненые, деморализованные, знающие не хуже командира, что через считанные минуты все они погибнут, — маршировали с неизменной безупречностью.

На их лицах застыли гримасы ярости.

Гнев самого полковника на мгновение сменился гордостью, за которой пришло откровение. Он набрал воздуха в грудь, чувствуя, что изведал некую великую истину, хотя ее суть ускользала от него. Райнекер ощутил суровую радость, причин которой определить не смог. Ранее Иклаус уже испытывал подобные эмоции, но лишь по завершении тяжелых кампаний, в моменты триумфа. Здесь о победе речи не шло, и офицер не понимал, почему чувствует себя так, словно выиграл войну. За последние несколько минут мордианец добился лишь того, что не развязал пару бесцельных греховных стычек.

Неужели он пал так низко, что довольствуется подобными пустяками?

Странное состояние прошло. Радость схлынула, внутреннее ликование смолкло. Впрочем, Райнекер ощущал себя так, словно с ним только что произошло нечто важное. Из пережитого требовалось извлечь некий жизненно важный урок.

Иклаус поравнялся с двумя Кровавыми Ангелами.

Лемартес стоял на прежнем месте. Неподвижный, словно камень, он излучал такое нервное напряжение, что у полковника вновь перехватило дыхание.

Отвернувшись от капеллана, Райнекер выбрался по склону воронки на равнину. Он посмотрел вперед, в преисподнюю, где взрывались падающие с небес огненные глыбы. Астартес направлялись к ближайшему из достаточно крупных углублений. Меньшее по размеру, чем первое, оно не вместило бы всю роту целиком, но дальше находился еще один кратер — следующая цель космодесантников.

«Планы имперских воинов теперь основываются на том, что снаряды якобы не попадают в одну воронку дважды?» — подумал Иклаус.

Его гнев вернулся, приведя с собой отчаяние.

За ними последовала идеальная насмешка.

Метеорит врезался точно в чашу кратера позади Райнекера. Офицер почувствовал вспышку, толчок, и его подбросило в воздух.


Ударная волна смела грунт вокруг Корбулона. Жреца выбросило из воронки с такой силой, будто его пнул титан. Несколько секунд вокруг космодесантника кувыркалась вселенная, состоящая только из оглушительного шума и летящих камней.

Он грузно рухнул на равнину. Мир все еще не вернулся к норме. Воин встал, приходя в себя после потрясения, и попытался сориентироваться в туче падающих обломков, клубов дыма и пылевых вихрей. Через минуту, когда воздух немного очистился, Корбулон понял, что приземлился неподалеку от лагеря.

— Лемартес! — позвал он по воксу.

Вместо ответа зашипели помехи. Жрец попытался связаться с Кастигоном, но также безуспешно. Очевидно, вокс-бусина вышла из строя после взрыва.

Итак, он потерял контакт с подопечным. Психическая волна утащила Лемартеса в такие глубины галлюцинаций, что, возможно, вернуться в реальность ему было уже не суждено. Хотя Корбулон знал о недоверии брата к методам, которыми жрец прокладывал ему обратный путь, они работали. Лемартес узнавал хранителя Грааля, отвечал на вопросы. Другим бойцам Роты Смерти даже такое не удавалось.

Но теперь жрец оказался вдали от капеллана. Если Лемартес, заблудившись в иллюзиях, выпустит товарищей из «Носорогов», как они поступят дальше? Любой, на кого наткнутся воины, покажется им врагом. Корбулон представил, как отделения Потерянных заходят в тыл к 4-й роте, и от мысли о возможном братоубийстве у него кровь заледенела в жилах.

Верховный жрец двинулся сквозь облако пыли, выкрикивая имя капеллана. В руке Корбулон держал болт-пистолет и молился Сангвинию, чтобы ему не пришлось нажимать на спуск.


Где я?

На Терре. Верно, перед Императорским Дворцом.

Рядом со мной упал мощный вражеский снаряд. Ударная волна отнесла меня далеко от того места, где я стоял.

Где именно? С кем?

Вопросы раздражают и отвлекают. Выбрасываю их из головы.

Не могу понять, где нахожусь. В клубах дыма и пыли видимость снижена до пары метров. Сквозь фильтры шлема чувствую запах терранских пожаров и аромат крови. Ее так много, что она будоражит саму реальность вокруг меня.

На горизонте за мутной пеленой виднеются очертания стен Дворца. Их освещают огненные полосы в небе и пламенные вспышки разрывов. По прихоти войны я оказался вдалеке от укреплений, которые защищал.

Как такое могло случиться? И, присмотрись, Дворец слишком мал.

Я потерял моих братьев. Предатели захватили цитадель Императора, разбили наш легион.

Нет. Ты ошибаешься. Этого не произошло.

Во мне вскипает жажда мести. Пусть изменники поплатятся кровью! Я отомщу, даже если остался один. Иду вперед. Вверх уходит склон. Взобравшись по нему, вижу, что к стенам направляются огромные воины. Ближайшие ко мне противники.

Разве?

Уже собираюсь запустить прыжковый ранец, но замечаю справа еще какие-то силуэты. Когда пыль немного оседает, понимаю, что в паре десятков метров от меня стоят «Носороги». Тоже неприятели, и еще ближе.

Уверен?

Делаю шаг вперед. Мышцы не слушаются. Замерев на месте, рычу от досады на то, что теряю время, когда должен нести воздаяние. В ногах отдается дрожь земли, сотрясаемой орудийным огнем. Снаряды ложатся со всех сторон.

И куда же бьет эта артиллерия?

Сосредотачиваюсь на бронетехнике, и к неуверенности тела добавляются сомнения разума. Кто внутри «Носорогов», союзники или враги? Почему машины не движутся? Они из наступающей на Дворец группировки или нет?

Если предатели уже взяли крепость, зачем тогда осаждают ее?

В смятении оборачиваюсь к Дворцу. Напрасно я хотел штурмовать его — изменникам не захватить цитадель Императора, это даже не обсуждается. Здесь творится нечто невозможное, какая-то бессмыслица.

Ищи парадоксы и противоречия. Задавай вопросы.

Кому принадлежит этот далекий голос? Он кажется неровной светящейся трещиной во тьме. Раздражает меня, как изъян в цельной Ярости.

Далекий, но знакомый. Противоречия важны, и голос хочет, чтобы я увидел их.

На это нет времени! В моем черепе вспыхивает пламя бешенства. Ни один противник не выстоит перед таким исступлением. Я испепелю их мощью моего гнева!

Кого?

«Носорогов»? Армию? Врага у ворот?

Ярость нуждается в цели.

Голос не желает умолкать. Он лежит на дне темного моря, но разносится над волнами и вцепляется в меня. Откуда в слабых колебаниях воздуха такая сила?

Ты смотришь, но не видишь. Приглядись как следует.

Чей это голос? Чей?

Кто ты?

Вопрос звучит неотступно. Хотя голос доносится издалека, он слишком могуч, чтобы не обращать на него внимания. Мне придется ответить.

Узнаю голос. Его обладателя зовут Лемартес.

Я — Лемартес.

Смотрю на Императорский Дворец, съежившийся до размеров обычной горы. Как только рассеивается пылевая завеса, что застлала мне глаза и разум, вижу исполинский алый столп. Вот он, источник запаха, который проникает в мое восприятие и пытается пробудить неистовство, на подавлении коего зиждется благородная суть Кровавых Ангелов. Следом я понимаю, что равнина трясется не от артобстрела. Четкие образы Терры рассыпаются. Вновь прихожу в замешательство.

Для меня смятение в чем-то подобно ясности, и я приветствую его. Парадоксы того, что происходит вокруг, словно бы сталкиваются между собой, как волны двух морей. Замешательство помогает мне отбросить ложные однозначные ответы.

Вырвавшись из глубин Черной Ярости, я всплываю к свету. В реальный мир.

Кто я?

Капеллан Лемартес из Кровавых Ангелов. Хранитель Потерянных. Один из них. Особенность моего проклятия в том, что я помню себя. Мой дар — умение действовать осмысленно. Обращать собственный гнев и неистовство моих братьев против врагов Императора.

Но я отвлекся от порученной мне задачи.

Стремление служить ордену очищает мое сознание и взор. Когда они проясняются, я снова вижу Флегетон. Узнаю улей Профундис.

Еще я вижу множество тел, обгорелых и раздавленных. На них мундиры Железной Гвардии. Большинство трупов лежит внутри кратера. Чем ближе они к точке попадания второго астероида, которая находится на противоположной от меня стороне чаши, тем сложнее их опознать. На востоке уцелевшие бойцы полка по-прежнему маршируют вслед за 4-й ротой. Если даже Райнекер еще возглавляет солдат, мордианцы просто отбывают повинность на этой войне. Больше им ничего не остается. Я представляю, какое унижение и злость испытывает полковник, но не сочувствую ему. Ярость не позволяет.

Тело снова подчиняется мне. Добираюсь до «Носорогов». Ударная волна сдвинула их, пламя взрыва опалило корпусы, но бронемашины целы. Прохожу к среднему БТР и встаю перед ним так, чтобы Ориас заметил меня. Водитель запускает мотор.

Когда я направляюсь к заднему люку, из оседающей тучи пыли появляется Корбулон.

— Мой разум чист, брат, — говорю я.

Чист, насколько возможно.

— Что ты видишь? — спрашивает он, как и полагается.

— Флегетон. Профундис. Четвертую роту, идущую к стенам. И то, что у нас мало времени.

— Прекрасно.

Требуется прояснить еще кое-что.

— Я не слышал тебя.

— Знаю. — Жрец стучит пальцем по горжету. — У меня поврежден вокс.

— Тогда ты уже все понял.

Он кивает:

— Ты вернулся самостоятельно. Но это не значит, что мой метод неэффективен.

— До взрыва мое состояние только ухудшалось. Брат, только я сам способен вытаскивать себя из иллюзий. Возможно, тебе удается помогать другим, но не мне.

— Ты хочешь отказаться от любого содействия? — уточняет Корбулон.

— Выбора нет. Такое у меня положение.

Такая у меня судьба.

Люк открывается. Внутри бьются в фиксаторах бойцы Роты Смерти. Исполинская пси-волна жестоко ударила моих братьев. Они воют менее членораздельно, чем когда-либо. Их ярость беспримерно велика.

Но я поведу их в бой. И мы принесем гибель врагу.

Глава восьмая: Сокрушение врат

Мы наступаем сквозь огненную ночь. Я еду в верхнем люке «Кровавого погребения». Это странствие для меня пройдет без кандалов. Я увижу поле битвы, и мой гнев отправится впереди меня.

«Носороги» движутся в эшелонированном строю. Наша машина возглавляет группу. Ориас выжимает из мотора необходимую скорость, ведет БТР так, словно пилотирует «Грозового ворона». Нас постоянно трясет на избитой, изрытой равнине. Со всех сторон падают метеориты. В десятке метров впереди грунт вздымается от попадания небольшого валуна. Не замедляясь, Ориас едет прямо через воронку. «Кровавое погребение» преодолевает ее дальний склон, и мы по инерции на миг взмываем над землей.

В броне я не чувствую встречного ветра, но знаю, что он силен. Ночь вокруг нас — размытое от быстрой езды пятно. Чувствую непрерывную дрожь и внезапные толчки, когда траки перемалывают камни и тела. Пристально смотрю на ворота улья. «Носорог» подчинен моей воле, а волю мне заменяет ярость. Ничто не остановит нас. Летящие из туч луны не попадут в нас. Мы слишком стремительны и слишком сильны, ибо мы — неистовство.

Догоняем отряды 4-й роты. С начала перехода Кастигон лишился одного «Лэндрейдера». Также замечаю раздавленные обломки багряных силовых доспехов. Небо убивает нас, и потери растут.

Проносимся мимо передовых бронемашин. Тяжелая техника Рыцарей Баала уже на позиции, готова к мощному натиску, однако наступление забуксовало. Братья Четвертой не могут подойти ближе к алой колонне, поскольку вместо маневрирования и стрельбы они вынуждены будут бороться с Красной Жаждой. Роте приходится ждать. Кровавые Ученики по-прежнему вне зоны досягаемости наших пушек. Очень не хватает уничтоженных нами мордианских танков с дальнобойными орудиями. Сейчас солдаты Райнекера могли бы сыграть важную роль. Ему досталась бы страница славы в летописи войны за Флегетон.

Корбулон, стоявший в люке второго «Носорога», спрыгивает с крыши. Он присоединится к Кастигону. Жрец нужен здесь. Кроме того, даже ему опасно приближаться к кровавому столпу, куда направляемся мы.

Оглянувшись, я вижу, что колонна Железной Гвардии не сбавляет шаг. Похоже, мордианцы не остановятся рядом с Кровавыми Ангелами. Райнекер ведет полк прямо в забвение. Интересно, есть ли что-то героическое в добровольной бесцельной гибели?

Рев падающих камней не заглушает свирепую проповедь Кровавого Пророка. Он изрыгает обвинения, угрозы, обещания, уверения, заклятия и молитвы. Еретик не всегда прибегает к словам, иногда он воет, рычит, издает какое-то демоническое бормотание. Сами переливы и ритмы его речи наполнены смыслом. Порой, совершенно неожиданно, звучат фразы на безупречном готике. Одна из них доносится сейчас:

— Ко мне!

И флегетонцы повинуются.

Равнина по-прежнему кишит разъяренными толпами. Сколько бы их ни сгинуло под астероидной бомбардировкой, планетарное исступление подпитывают еще миллионы помешанных. Внутренние течения орды нарушились под ударами свыше, но теперь, отвечая на зов Пророка, бесноватые снова действуют как единое целое. Они не атакуют, просто бегут в одном направлении. Живая река несется к стенам Профундиса. «Кровавое погребение» врывается в ее волны. Перед нами бессчетное множество людей. Сотни тысяч безумцев достигнут базы предателей раньше нас.

Все они мчатся на защиту своего проповедника. Лишь те, что оказываются ближе всего к нам, покидают поток и кидаются на «Носорогов». Бронетранспортеры наезжают на них. Тела исчезают под гусеницами. При этом флегетонцы не приносят себя в жертву — просто ярость смертных так велика, что они пытаются пробить корпуса машин голыми руками.

До цели меньше тысячи метров. Ориас и другие водители серьезно рискуют, подъезжая так близко к столпу. Мы пробиваемся через все более плотные скопления бесноватых. Разогнавшиеся «Носороги» опережают тех, кто атаковал нас, и начинают массово давить флегетонцев, бежавших оборонять Пророка. Не представляю, чем эти слабые создания помогут еретику.

Пальцы сжимаются на рукояти Кровавого Крозиуса. Перед глазами проносятся черно-красные всполохи, предвестники высвобождения ярости.

Отплати за Ангела. Отплати изменникам.

В каждом времени… В любую эпоху… Я буду разить с гневом, рожденным из вечно свежей раны величайшего предательства. С неистовством, зревшим десять тысяч лет.

Ослепительная вспышка по правому борту. Вслед за ударом метеорита авточувства доспеха блокируют звук и свет. Вот теперь я ощущаю ветер: ударная волна почти вытягивает меня из люка. «Кровавое погребение» резко поворачивает вправо и замирает. Вновь обретя зрение, вылезаю на крышу и спрыгиваю. Рядом с гусеницей вижу кратер от небольшого метеорита. Впрочем, он был достаточно крупным, если не сгорел в атмосфере. Камень задел бок «Носорога», броня смялась и почернела, но корпус выдержал. Траки — нет.

Сюда же подходит Ориас.

— Дальше я вас не повезу, капеллан, — говорит он.

— Ты и так доставил нас очень близко к цели.

Слишком близко для Ориаса. В его голосе звучит знакомое мне напряжение — понимая, что происходит с ним, воин отчаянно пытается сохранить самоконтроль.

Влияние колонны разъедает хрупкие опоры его рассудка. На столь малом расстоянии от кровавого торнадо оно определяет облик мира.

Вращающийся столп ревет как ураган. Алая влага устремляется в небо с мощью извергнутой магмы. Вихрь крови — это вулкан и буря, чудо и символ. Фонтан, брызжущий из артерий смертельно раненной планеты. Клинок угрозы и вызова, направленный в сердце нашего ордена.

Два других «Носорога» тоже остановились. Воксирую их водителям:

— Рота Смерти благодарит вас. Возвращайтесь к нашим братьям. Позже мы вновь объединимся ради победы.

Бегущая толпа обтекает нас с обеих сторон. Бронемашины кажутся валунами в пенящейся реке.

Открываем задние люки. Я взываю к братьям, обещая им воздаяние. Для тех, кто еще понимает речь, подбираю слова, которые не исказятся при переходе между реальностями. Эти воины услышат именно то, что изрекаю я, а не ложь безумия. Остальные тоже внемлют мне. Чувствуют, что моими устами говорит Черная Ярость. Больше им ничего не требуется.

Параллели между мной и Кровавым Пророком очевидны. Нельзя, чтобы это вывело меня из равновесия. Мы оба командуем при помощи неистовства, способом более древним, чем формальный язык. Более могущественным. Я признаю, что еретик в чем-то сродни мне. Подобное сходство оскорбляет меня, но я управляю вспыхнувшим гневом.

В таких аналогиях видна рука Губительных Сил. Предатели, виновники худшего из преступлений, когда-то были нашими братьями. Теперь они — падшие, деградировавшие создания, которые заслуживают только истребления. То, что космодесантники Хаоса похожи на нас, лишь подчеркивает чудовищность их грехов.

Пока я собираю Потерянных вокруг себя, мой гнев набирает силу. При этом мир не размывается. Точно знаю, кто я и где нахожусь. Хорошо. Хорошо.

«Сангвиний, сохрани ясность моего неистовства».

Как только «Носороги» оттягиваются в тыл, земля перестает содрогаться. Метеоритный град заканчивается. Нет больше ни барабанного боя ударов, сопровождающего гимн ярости, ни огненных полос в небе.

Вряд ли рухнули все спутники. Флегетон наверняка еще окружает целое облако лун. Возможно, астероидная буря уже сыграла свою роль. Вероятно, колоссальная неведомая сила, способная метать небесные тела, все же не обладает всемогуществом, и сейчас ей нужно сосредоточиться на чем-то ином.

Точные причины затишья мне неизвестны. Не понимаю, каких последствий ждать на поле битвы.

Все это не имеет значения.

Важно лишь то, чего не знают изменники.

Им неведомо, на что я способен.

Рота Смерти возносится над землей на дугах пламени. Мы становимся новым метеоритным дождем.


— Враги не наступают, — сказал Лхессек. — Почему они окапываются?

Детали происходящего на истерзанной равнине терялись за тучами выброшенного грунта и огненными вспышками в точках ударов. Тем не менее Хеврак заметил перемещение значительной группировки Кровавых Ангелов и увидел, где она остановилась.

— Не могут подойти ближе, — ответил вожак.

— И нам что, ждать?

Опять эта нетерпеливость. Лхессеку уже мало чудес.

— Ждать.

Хеврак тоже алкал войны, но знал, что она придет. И очень скоро.

— Труды Пророка близятся к завершению, — вмешался Дхассаран. — Ты чувствуешь это в своей крови, брат.

Лхессек хмыкнул:

— Случайность может прикончить их вместо нас. Один крупный камень, и…

— Случайностей не бывает! — Темный апостол воздел руки к небу. — Профундис рушится. Неприятель страдает от попаданий. При этом мы невредимы, ни один метеорит еще не рухнул вблизи от наших позиций. Думаешь, так совпало? На орбите есть луны, от удара которых затонет весь материк, но они не падают. Тоже просто так?

— Нет, — признал воин.

Перед опорным пунктом, в нескольких десятках метров от холма из обломков, где стоял Пророк, собирались сотни тысяч безумцев. Указав на них, Лхессек спросил:

— Зачем он позвал смертных?

— Для битвы, — произнес Дхассаран. — Для крови. Для жертвоприношения.

— И для защиты, — добавил Хеврак, разглядев параллельные следы выхлопов прыжковых ранцев, которые рассекли ночь менее чем в километре от базы. Почти тридцать пламенных полос стремительно опускались на лагерь Кровавых Учеников, словно когти из света.

Теперь вождь осознал, почему закончился астероидный град и флегетонцы собрались в одном месте. Проповедник сосредотачивал энергию против определенной угрозы.

— Ты хотел отомстить? — Капитан обернулся к Лхессеку, показывая на врагов. — Смотри, вот твой шанс!

Он переключился на вокс-канал роты.

— Ученики Кровавого бога, — произнес Хеврак, — неприятели попытаются убить Пророка. Обрушьте на них все наше неистовство! Сберегите проповедника любой ценой!


Мы снижаемся. Все бойцы Роты Смерти выказывают безупречную согласованность. Причина тому — не только мои команды отделениям, но и сама природа нашего противника. Когда Пророк сзывает к себе жителей Флегетона, мы тоже слышим его. Его речи и псалмы — кощунства одного корня с Ересью. В них звучат те же догматы. Раздаются непотребства, которые выкрикивали предатели, осаждавшие Императорский Дворец. Сам Ангел слышал их на борту флагмана Хоруса.

Изрекающий ложь должен умереть. Наша ярость указывает нам путь к нему. Обороняет нас от Жажды. Это позорное желание бессильно против гнева десяти тысячелетий, поглощающего наши души. Кровавый столп вращается и ревет, но близость к нему сейчас не имеет значения.

Существо, выплясывающее под нами, — уже не человек. Просто охваченная бешенством плоть. Его нужно стереть из бытия.

Мускулы напрягаются, словно я уже наношу Пророку смертельные удары. Слышу резкий хруст его черепа. Чувствую сопротивление мышц еретика, брызги его крови. Мой гнев пикирует на врага быстрее меня. Одно мое неистовство уничтожит это создание.

Пророк поднимает глаза. Я еще слишком высоко, чтобы разглядеть жуткую маску на месте лица еретика, но ощущаю его улыбку. Она подобна осязаемому удару. Едва не сбиваюсь с курса.

Монстр вытягивает изломанную руку со множеством суставов вправо от меня, в сторону кровавого столпа. Сгибает конечность к себе, будто удерживает сноп колосьев, и выбрасывает вверх. По воле чудовища из колонны вытягивается алый отросток исполинского объема, целая река жизненной влаги. Разливаясь озером, она обрушивается на плотно стиснутую толпу. Подхватывает безумцев.

Мы сталкиваемся с еще одним из сегодняшних темных чудес.

Навстречу нам вздымается гигантский вал крови и тел, черный с красным отливом. В нем отражается пламя пожаров, мерцающих в ночи. Волна — это стена, преграда и ловушка одновременно. Закрывая собой еретика, она приближается к нам, чтобы пожрать. Тысячи и тысячи бесноватых тянут жадные руки.

Врезаюсь в них. Барахтающиеся, изломанные, тонущие люди хватают меня. Я тону в пронизанной багряными искрами тьме, среди извивающихся переплетенных конечностей.

Размывание.

Другое погружение. Другой океан.

Размывание души и разума и бытия и времени и…

«Нет».

Это месиво опасно не только для моего тела. Меня поглотило материальное воплощение тягучего, засасывающего океана Черной Ярости. Нужно как можно быстрее всплыть, иначе я уже не отличу то, что происходит в реальности, от моих видений. Бешено бьюсь, вырывая руки из суставов и ломая кости. Запускаю прыжковый ранец. Его выхлоп испепеляет безумцев под соплами. Мчусь в неизвестном направлении. Разгоняюсь, не жалея прометия. Температура вокруг растет. Кровь закипает.

Я вырываюсь на свободу.

Взмываю над волной. Некоторые братья, но не все, уже выбрались наружу. Набираю высоту, чтобы преодолеть вал сверху.

Он поднимается еще выше. Увернуться не получится. Волна мчится на меня во второй раз.

Что ж, ладно. Тогда пройду насквозь.

— Рвите вражескую ложь в клочья! — взываю я к Потерянным. — Сразитесь с ней, сокрушите ее!

Меняю курс и на полной скорости влетаю в вал. Кровавый Крозиус выставлен вперед, болт-пистолет висит на магнитном зацепе у бедра. Свободной левой рукой я раздираю и сминаю плоть. В массе тел за мной возникает воронка. Замедляя ход, я продолжаю углубляться в спазматически дергающуюся трясину. Смертные готовы задохнуться, лишь бы удержать меня. Они — сама бездумная ярость.

Двигаюсь вперед. Убиваю врагов. Мое сосредоточенное неистовство против их безрассудства. Кровавый Крозиус — единственное пятно света в давящем мраке. Волна пытается утопить меня вдвойне, поглотить мое тело и разум. Я слишком силен — вдвое сильнее нее. Мои руки разрывают помешанных, моя ярость помогает мне удержаться на поверхности, не уйти в пучину безраздельного исступления.

Булава рубит и крушит, могучая в гневе. Сияние ее святости ослепляет. В бурлящей топи из жизнетворной влаги и конечностей невозможно замахнуться, но реликвийному оружию это не требуется. Я глубоко внутри демонического творения, и все, чего касается крозиус, немедленно гибнет. Оскверненная кровь испаряется рядом с ним. Порченые люди разваливаются на куски.

Вперед. Только вперед. Волна брыкается, словно агонизирующий зверь. Не знаю, куда именно я плыву, — понимаю только, что вперед. Цепкий вал не заставит меня отступить. Я атакую его. Я — рак внутри его тела. Он хотел пожрать меня, но я стал его палачом.

Вперед. Теперь плыву в жидкости, но слышу хруст ломающихся костей. Поток влаги рядом со мной закручивается, течение стискивает тела и прижимает их ко мне. Спираль плоти сужается, как мышца-констриктор. Давление на руки и ноги так велико, что ощущается даже через броню. Волна мешает мне двигаться. Рассекаю ее витки и рвусь дальше, преодолевая густое липкое вещество. Смрад нечистой крови словно сжимает мой разум в кулак. Ничто не старается пробудить во мне неистовство. Есть лишь сырая удушливая гадость, единая с наседающей на меня тьмой.

Даже здесь, на глубине, я слышу голос Пророка. Его проповедь не затихает ни на секунду. Отражаю ее натиск своими молитвами, читая их по воксу бойцам отделений. Пусть моя речь укрепит каждого, кто услышит ее.

— Руку мою посвящаю Императору. Руку мою посвящаю Сангвинию. Ярость мою посвящаю им обоим — преданному отцу и убитому брату. Ярость наделяет меня силой. У преступной измены нет срока давности, так пусть же каждое мое деяние станет ударом возмездия. Братья, бейте вместе со мной! Мы в хватке демонической сущности — покажите ей, что значит воздаяние!

Кольца плоти сжимаются, что подпитывает мой безмерный гнев. Кровавый Крозиус сверкает, будто сгусток плазмы. Багряная пелена в глазах сияет еще ярче. Неистовство все увереннее и увереннее захватывает мое сознание. Донное течение безумия старается утянуть меня вниз. Вырываюсь из него, одновременно продираясь через стену тел. Иллюзии не возвращаются: здесь им не на что опереться. Вокруг нет ничего, что трансформировалось бы в декорации величайших трагедий нашего ордена. Моя проповедь перерождается в нескончаемый рык.

Это тоже молитва.

Я пробился. Раздвигаю тела, словно занавес, и падаю с другой стороны вала. Слева и справа, сверху и снизу от меня воины Роты Смерти тоже преодолевают барьер. Снижаясь вдоль стены крови, мы видим сотворенное нами чудо: она кровоточит. Из ран, нанесенных нами волне, хлещет алая влага. Не выполнив свою задачу, преграда теряет целостность.

Приземляюсь на ноги. Равнина содрогается под градом сотни тысяч тел, которые разом вывалились из распавшейся волны. Поток крови омывает мои сабатоны и расплескивается у основания холма Пророка.

До цели меньше пятидесяти метров.


Перед тем как ливень из лун закончился, погибли еще несколько гвардейцев 237-го полка. Райнекер считал, что в целом мордианцам повезло, хотя это слово уже утратило для него значение. Они избежали прямых попаданий. Пара метеоритов рухнула возле колонны, но взрывы убили только солдат, оказавшихся рядом с эпицентрами.

В какой-то момент бойцы поравнялись с Кровавыми Ангелами, но Иклаус отказался искать убежища у космодесантников.

— Зачем? — сказал тогда полковник Фаше Стрёмберг. — Они могут прикончить нас не хуже того, что летит с неба.

Райнекер повел Железных Гвардейцев дальше, и каменный град прекратился. Помешанные, игнорируя мордианцев, сбегались на зов чудовищного проповедника. Впервые с начала кампании почти ничто не преграждало дорогу к улью.

Иклаус еще не подходил так близко к алому столпу. Офицер чувствовал его жуткое притяжение, ощущал, как с каждым шагом к аномалии утрачивает остатки сдержанности. Благодаря выучке и муштре полковник еще сохранял резервы спокойствия, но они быстро иссякали. Хотя Райнекер пытался не смотреть на колонну, та разрослась настолько, что постоянно оказывалась на краю его поля зрения.

Оглянувшись, Иклаус увидел, что Астартес не наступают.

— Чего они ждут? — спросил полковник.

— Рассчитывают, что враг придет к ним? — предположила Стрёмберг.

— Зачем ему это?

Ответа не последовало, но Райнекер его и не ждал.

Почти тут же над ними пронеслась кошмарная рота Кровавых Ангелов — безумцы в черных доспехах. Иклаус проследил, как воины летят в сторону предателей, и затем…

Затем…

Явилась волна. Стена из крови и тел. Полковник застыл как вкопанный. Стоявшая рядом Фаша утратила дар речи. Оба не сводили глаз с вала.

Все бойцы полка умолкли в благоговейном ужасе. Взирая на волну, Райнекер почувствовал, как умирает частичка его сущности. Он пытался не думать о том, что следует из возникновения столь чудовищного, невозможного объекта. Иклаус не был экклезиархом, и от него не требовалось разъяснять духовные вопросы. Такие обязанности исполнял кое-кто иной.

— Оберлена сюда, — велел офицер.

Моргнув, Стрёмберг оторвала взгляд от жуткой картины и зашагала в хвост колонны. Через пару минут комиссар вернулась со священником. Тот больше не отводил глаз от кровавого столпа, а непрерывно смотрел на него с искаженным лицом. Оберлен напоминал Райнекеру животное, застигнутое хищником.

— Вы и сейчас заявите, что перед нами иллюзия? — поинтересовался Иклаус. — Туда только что влетели Кровавые Ангелы.

— Нет, это не морок, — надтреснутым шепотом произнес духовник, не глядя на офицера.

— Тогда что же?

Оберлен долго молчал. Наконец он шевельнул губами, но беззвучно.

Райнекер схватил священника за рясу и подтащил к себе.

— Что это?!

Духовник снова зашевелил губами. На сей раз ему удалось выдавить:

— Демоническое…

Выпустив его, Иклаус отступил на шаг и повернулся к Фаше. Увидев, как посерело лицо комиссара, офицер подумал, что, наверное, сам выглядит так же. При этом женщина явно не удивилась подтверждению мифа, противоречащего официальной имперской доктрине.

— Вам известно о подобных вещах? — спросил полковник.

Стрёмберг кивнула.

— В Схоле Прогениум… — заговорила она, но осеклась. — Никогда не думала, что увижу…

Значит, Райнекер всю жизнь верил в ложь. Основные принципы Империума, за которые он всегда сражался, были обманом. Иклаус давно уже понял, что для событий на Флегетоне нет религиозно приемлемой интерпретации, однако не позволял себе делать выводы из данного факта. Офицер изо всех сил старался отрешиться от ужасных зрелищ — надеялся, что слуги Экклезиархии растолкуют их суть, когда сочтут нужным.

Пока Райнекер говорил себе, что Адептус Министорум сумеют объяснить происходящее, ему удавалось сохранять слабую надежду. Теперь она окончательно угасла.

Меж тем громадная волна крови рухнула. Над равниной пронесся треск костей в изломанных телах, за ним последовали звуки стрельбы. Верные Астартес начали бой с предателями.

Иклаус наблюдал за ними.

— Полковник? — В тоне Фаши звучало ожидание приказов.

Райнекер подумал, не застрелить ли Оберлена, но сдержался, хотя и с большим трудом. Гнев рвал офицеру грудь железными клыками. Ярость складывалась из отчаяния, жути и горечи поражения, но при этом обладала уникальными чертами. Она охватила бы Иклауса даже в случае победы в кампании, однако сейчас почти все его линии обороны против слепого гнева разваливались. Уцелела только воинская дисциплина.

— Ты подвел нас, — сказал Райнекер, оттолкнув священника. — Какой от тебя прок? Чем ты поможешь нам в час величайшей нужды?

Оберлен молчал, неотрывно взирая на столп.

— Полковник… — повторила Стрёмберг, уже резким тоном.

Когда бесноватые перестали атаковать гвардейцев, она убрала болт-пистолет, но сейчас держала руку возле кобуры.

Иклаус постарался понять, насколько Фаша близка к тому, чтобы навсегда отстранить его от командования. Женщина щурилась, напряженно сжимала губы. Райнекер догадался, что комиссар тоже сдерживает ярость; проклятая планета брала измором их всех.

Глядя, как Стрёмберг борется с собой, офицер вспомнил о своих недавних терзаниях и о том, что последовало за ними. О том, как испытал оправданную гордость, ощутил себя победителем. Уловил сияние еще не познанного откровения.

Теперь, стоя спиной к кровавой колонне, слыша ее нескончаемый вездесущий рев, Иклаус понял: на Флегетоне тот, кто просто не поддается гневу, уже добивается славного триумфа. И кто еще из людей, оставшихся в этом мире, способен совершить такое? Кто в силах воспротивиться победе неистовства?

«Мы можем, — подумал Райнекер. — Мы должны».

У него осталась только дисциплинированность. Ее достаточно. Ее более чем достаточно. Она — величайшее оружие мордианских солдат. Хотя полк Иклауса уменьшился в численности, он все равно прежний Двести тридцать седьмой. Его знамена все еще реют. Полк все так же входит в Железную Гвардию и до сих пор насчитывает тысячи бойцов.

Офицер взглянул на вспышки и разрывы, мелькавшие там, где Кровавые Ангелы бились с предателями. Монстры снова сражались против монстров. Если Райнекер во второй раз поведет солдат в зону такого столкновения, их неизбежно перебьют. Тем не менее к месту схватки стягивалась и орда помешанных. Значит, долг требует от гвардейцев вступить в битву.

Иклаус наконец увидел, насколько ложной была его гордость. Он искал громкой победы, дарующей триумфатору личную славу. Истинное же, честное самоуважение мог испытывать лишь командир, воплощающий лучшие черты своего полка.

Поэтому Райнекер обернулся к вверенным ему бойцам, преодолев духовное притяжение столпа. Найдя опору в дисциплинированности, знакомой мордианцу с рождения, он с тихой гордостью воззрился на Железных Гвардейцев.

— Воины Двести тридцать седьмого! — вскричал Иклаус. — Отвергните ужас! Мы — хладнокровие, мы — выучка, мы — порядок! Пойдете ли вы со мною в бой за Мордиан и Императора?

— Мы пойдем с вами! — проревели солдаты.

— Ради чего? — спросила Фаша так тихо, чтобы услышал только полковник.

Честно говоря, он не знал, ради чего, но верил, что замысел Императора касательно Двести тридцать седьмого прояснится в тот миг, когда последние здравомыслящие бойцы на Флегетоне войдут в гущу сражения. Впрочем, одну цель Райнекер четко понимал уже сейчас.

— Мы идем в бой ради искупления, — сказал он.

Стрёмберг улыбнулась.


Кровавые Ученики готовы к битве. Атакуют нас большими силами. Мы разрознены после преодоления барьера. Изменников больше, и они собираются подавить нас до того, как мы перегруппируемся.

Пока мы боролись с волной, предатели выдвинули вперед бронетехнику. Они разделили пару «Хищников», и теперь танки заходят с левого и правого флангов, а Ученики сдерживают нас по центру «Носороги» по-прежнему охраняют подходы к холму Пророка.

Я нахожусь у левого края нашей потрепанной шеренги. Двое отступников бросаются на меня, паля из болтеров. Приближающийся «Хищник» сминает Квирина, не позволяя тому дать отпор. Траки давят туловище бывшего реклюзиарха, но, когда танк проезжает дальше, воин еще жив. Ниже груди от него лишь месиво из осколков керамита и костей, однако он поднимает руку и стреляет в подходящих к нему предателей. Враги добивают Квирина, и все же он успевает нажать на спуск. Таково последнее деяние боевого брата, который считал Мефистона созданием более чудовищным, чем сама Ярость.

В нагрудник мне попадают болты. Один разрывной снаряд пробивает ослабленный участок. Получаю ранение. Вспышка боли. Свирепый блеск неистовства. Бросаюсь вправо, уходя из-под огня, встаю и нападаю. Противники меняют угол подхода. Теперь перевес за мной: мы сближаемся слишком быстро, и Ученики не могут попасть в меня. Обрушиваюсь на них с ревом бури и замахиваюсь Кровавым Крозиусом. Булава так мощно заряжена моим гневом, что от ее сияния может сработать блокировка фотолинз. Кажется, так и происходит — величие реликвии ослепляет неприятеля. Бью его в боковую часть шлема. Первым же ударом сношу верхнюю половину черепа.

Продолжаю атаку. Тело первой добычи еще не упало. С разгона тараню другого изменника и толкаю его назад, к «Хищнику». Танк палит из дальнобойной автопушки, пытаясь поразить цель в упор. Бортстрелок готов пожертвовать товарищем, лишь бы покончить со мной. Слишком поздно. Снаряд взрывается позади меня.

Вбиваю предателя в корпус бронемашины, из которого торчат пики метровой длины. На них висят рваные полотнища дубленой кожи, содранной с жертв боевой банды. Трофеи, знамена бесчинств… Из нижней части носа «Хищника», под автопушкой, торчит ряд шипов.

Крепче вдавливаю Ученика в броню, упираясь ногой в землю. Танк толкает меня назад. Не без труда. Прыжковый ранец отступника не выдерживает давления, лопается топливопровод. Нас обоих охватывает пламя. Я насадил врага на пику, вошедшую ему в сочленение доспеха под правым плечом. Он не может навести на меня болтер, только отмахивается им, как дубиной. Наношу удар Кровавым Крозиусом. Еще и еще. Всполохи гнева перед глазами такие быстрые и яркие, что я едва вижу раны, которые наношу предателю. Отрубаю ему одну руку, потом другую. Потом бью в грудь, пока кираса не трескается, словно яичная скорлупа. Превращаю сердца изменника в дым и пепел.

«Хищник» останавливается.

Взбираюсь по телу неприятеля на корпус танка. Держась за ствол автопушки, залезаю на башенку. Там ждет Кровавый Ученик, наполовину скрытый в люке. Его цепной топор мощно вгрызается мне в наплечник. Проворно отшатываюсь, пока зубья не впились в тело. Башенка резко поворачивается, я соскальзываю и падаю обратно на нос «Хищника». Отступник лезет следом за мной. Пики не дают мне свалиться на равнину. Предатель заносит топор над головой. Такой удар наверняка раздробит мне череп. Хватаюсь за пику и свободной рукой выбрасываю вперед булаву, целясь в ноги врага. Покачнувшись, тот цепляется за автопушку, чтобы вновь обрести равновесие. Я поднимаюсь раньше.

Первым выпадом раскалываю ему шлем. Вторым — добиваю.

Снова пробираюсь на башенку. Задержавшись возле люка, осматриваю поле битвы. Рота Смерти и Кровавые Ученики сражаются на земле и в воздухе. Я уже потерял трех братьев — их руны на моем визоре покраснели. Убитых изменников больше. Мы достойно бьемся, но не продвигаемся к цели. Предатели не дают нам подобраться к Пророку.

Срываю дверцу люка. «Хищник» по-прежнему неподвижен, как и башенка, хотя во время схватки с предателем она поворачивалась. Значит, на меня напал водитель, а не бортстрелок. Я собираюсь спрыгнуть внутрь, но меняю решение и бросаю в танк осколочную гранату. За секунду до взрыва запускаю прыжковый ранец для короткого скачка. Как только приземляюсь на корпусе позади автопушки, фраг-заряд детонирует.

На первый взгляд мой поступок кажется неверным. Граната повредит отсеки «Хищника», но она предназначена для поражения пехоты, а не бронетехники. Космодесантник Хаоса в танке, скорее всего, уцелел. Мне нужно, чтобы бортстрелок поверил в мою ошибку и решил, что я двинулся дальше. Пусть вылезет из башенки и запустит мотор.

Так и происходит.

Дернувшись с места, «Хищник» снова движется в битву. Машину немного заносит, что подтверждает мое предположение. Танком теперь управляет бортстрелок. Другая бронемашина, впереди нас, атакует нескольких моих братьев. Выстрелом из автопушки она попадает в Потерянного и Кровавого Ученика, которые сцепились в воздухе. Воины несутся к земле, не выпуская друг друга. Через пару секунд один из них или оба погибнут.

Мне некогда раздумывать над исходом их схватки. Лучший наш шанс убить Пророка сейчас заключен в «Хищнике» подо мной.

Лезу внутрь. Тесная башенка повреждена, пульты управления обожжены. Пробираюсь в водительский отсек — крошечную нишу в нижней части носа. Предатель оборачивается, услышав мои шаги. Хватается за болт-пистолет. Я уже вытащил оружие, зная, что для ударов булавой здесь нет места. Всаживаю в Кровавого Ученика несколько снарядов. Тот умирает, не успев подняться. Тело оседает на приборную панель, сдвигая рычаг управления.

«Хищник» устремляется вперед.

Протиснувшись в нишу, отталкиваю труп и смотрю в обзорный модуль. Бронемашина движется прежним курсом на соединение с другим «Хищником». Мне омерзительно притрагиваться к устройствам, затронутым демонической скверной. Внутри танк увешан такими же полотнищами кожи, что снаружи. Скорбные безглазые лица растянуты в бесконечном последнем вопле. Машинный дух «Хищника» пронизан порчей. Он разъярен моим присутствием.

Тем не менее я тянусь к пульту через плечо мертвеца и тяну рычаг в сторону. Танк поворачивает, неуклюже, но в нужном направлении. Этого достаточно. Больше не буду пачкать латные перчатки. Впрочем, я заставляю «Хищника» предать своих хозяев. По сути, вершу правосудие.

Тело убитого бортстрелка все так же давит на рычаг, и бронемашина едет вперед. Поднимаюсь обратно на крышу. Теперь танк приближается к нашей цели, с ревом мчится на «Носорогов» у холма. Пригибаюсь на башенке и замираю в ожидании подходящего момента. Следующие секунды крайне важны. От них зависит результат всего противостояния. Если я дам Роте Смерти преимущество над изменниками, мы сумеем покончить с Пророком. Ситуация напряженная, предатели не могут позволить себе ни одной ошибки. У них есть лишь несколько мгновений, чтобы догадаться о захвате «Хищника» и остановить меня.

Минуют секунды.

Справа, с запада, ко мне вновь приближается толпа. Очевидно, бесноватые прошли по болоту из раздавленных тел своих сограждан. Орда мчится на зов проповедника, но она тоже опоздала. Время вышло.

Кровавые Ученики наконец осознают, что происходит. Бронетранспортеры открывают огонь, второй «Хищник» разворачивает орудие, но я уже прорвался в тыл. Основная зона сражения осталась позади. Прыгаю в тот миг, когда над башенкой с визгом проносятся очереди из комбиболтеров «Носорогов». Следом другой танк разносит ее прямым попаданием из автопушки, но я уже взмыл в воздух.

Пророк падет.

Один из отступников летит мне наперерез. Он держался за бронемашинами, охраняя проповедника. Мы сталкиваемся, сцепляемся и начинаем падать. Стараюсь направить нас обоих к Пророку. Неприятелю удается поменять наш курс, и мы врезаемся в холм из обломков на полпути к вершине. Скалобетон крошится под нашей тяжестью. Мы встаем лицом друг к другу.

В правой руке врага зажат оскверненный крозиус. Когда-то это создание с пылающими глазами и изуродованным лицом было капелланом. Кровавый Ученик совершил нечто худшее, чем нарушил свой долг: извратил его. Вряд ли мыслимо более гнусное предательство. Моя ярость взлетает к новым вершинам неистовства. Словами невозможно передать, какую ненависть и презрение я испытываю к существу передо мной, поэтому я воздеваю булаву в молчании. Изменник парирует своей поганой реликвией. Крозиусы сталкиваются с блеском, озаряющим все поле битвы.

Красный и черный свет.

Жгучая кровь и сияющая пустота.

Вера против веры, гнев против гнева.

Сражение словно застывает вокруг нас. Каждая деталь битвы четко очерчена ярким багрянцем и темнотой ночи. Я осознаю, что творящиеся здесь события сплетаются в нечто единое.

Нечто завершенное.

Потерянные и Кровавые Ученики бьются, выказывая всю мощь веры и безупречность, рожденную из неистовства. Их баталия идет прямо посреди толпы. Мои братья и предатели любым своим действием убивают бесноватых. Флегетонцы гибнут, сожженные выхлопами прыжковых ранцев. Приземляясь, воины давят безумцев керамитовыми сабатонами. Человеческая плоть разлетается клочьями под перекрестным огнем. Размашистые удары в рукопашных схватках повергают всех, кто оказался рядом. Для Астартес люди незаметны, словно букашки, но они тоже кровоточат.

Жители планеты умирают не просто так. Нечто замечает это.

Затем флегетонцы начинают гибнуть сотнями. Их убивает армия, подошедшая с тыла.

Железные Гвардейцы. С их появлением кровь льется еще обильнее.

Значит, мы все сыграли отведенные нам роли.

Критическая масса достигнута. Начинается финальный акт.

Тьма рассеивается. Возможно, за облаками восходит солнце, но озаряющий нас свет отливает багрянцем. Демонический столп отрывается от земли, алая влага разливается по небосводу, и тот краснеет до самого горизонта. Тучи в мгновение ока наполняются кровью.

На долю секунды все замирает. Мир ждет, накрытый багряным куполом. Времени мне хватает лишь на то, чтобы еще раз занести булаву для удара по предателю. Миг тянется, как целая эпоха. Оружие неимоверно отяжелело. Я буду сражаться с изменником! Пожертвую собой, лишь бы убить Пророка!

Но я знаю, что уже поздно.

Мгновение заканчивается. Разверзаются небеса. Приходит потоп.


Кровь излилась повсюду. На равнины возле Профундиса, на пылающие руины Коримбуса, на каждый материк Флегетона. Алые дожди прошли над океанами, и всюду, где кровь коснулась воды, вода превратилась в кровь.

Когда на поверхность обрушились луны, погибли миллиарды людей. Еще миллиарды выжили, и катастрофа, словно алхимик, преобразовала их отчаяние, скорбь и ужас в неистовство. Теперь уцелевшие тонули. Ревущие волны затапливали разрушенные улицы. Нижние уровни городов быстро заполнились доверху. Во мраке подземных ярусов разлились целые моря. На месте кратеров возникли озера, низменности обернулись океанами.

В улье Дакрима жители прекратили истреблять друг друга, увидев, что возникший ранее континентальный водоем приобрел багряный цвет. Флегетонцы мокли под алым ливнем, поскальзывались на мостовых, залитых потоками с крыш. Они с ужасом смотрели, как поднимается уровень нового моря. Волны подступили к осыпавшимся стенам, потом заплескались на улицах, проникая все дальше и дальше в город.

Никому не пришло в голову поднять взгляд на горный хребет. Никто не вспомнил о реках и ручьях, что вышли из берегов за первые несколько минут кровопада.

Погромщики на верхних ярусах города услышали предупреждение. Сквозь барабанный стук алых капель и глухой шум ливня до них донесся гул стремительного потока. Некоторые посмотрели вверх. По горному ущелью на Дакриму неслась бурлящая волна двадцатиметровой высоты. Набрав скорость в круто снижающихся долинах, она мчалась к улью быстрее магнитоплана. Те, кто увидел ее, успели завопить, выражая в криках все свое бешенство и страх. Затем исполинский вал смел людей.

На узких улицах высота потока еще больше увеличилась. Под его напором скалобетонные шпили Дакримы рухнули один за другим, и город исчез под красными волнами.

Мир накрыла ярость. Она пролила столько крови, что алая влага покрыла всю планету. Флегетон стал идеальным жертвоприношением Кхорну.


Все случившееся ранее было только прологом. Даже метеоритный град меркнет на фоне глобального, всеобъемлющего события, которое происходит сейчас. Кровь повсюду. Нет ничего, кроме нее. Багряные валы захлестывают мир. В центре всего, на холме Пророка, выпадает особенно мощный, концентрированный сплошной ливень. Кажется, что вернулся красный столп, только перевернутый, обращенный с небес на землю. Его натиск непреодолим. Вал крови уносит нас с Учеником прочь. Снова тону. Алая река бьет меня о скалобетонные обломки, волочит все дальше от стен Профундиса. Кровь схватила меня и тянет вниз, но я не позволю увлечь себя на дно.

Мой рок — не кровь, а ярость.

Разлившись по равнине, волна отпускает меня. Поднимаюсь и оглядываюсь, стоя по лодыжку в крови. С небес хлещут алые струи, плотные, как густой туман. Очертания всего сущего кажутся размытыми, нечеткими. В багряном чистилище движутся силуэты воинов, красные и черные.

Не вижу ничего, кроме черноты и красноты.

Мне известна эта иллюзия. Мне знакомо это место. Я окружен безумием, перенесенным в реальность из моего сознания. Нужно закрыться от морока. Я не покоряюсь ему.

«Нет».

«Нет».

«Нет».

Но сейчас отрицать происходящее безумно, ибо безумие стало явью. Таков мир, в котором мне следует сражаться. Возможно, только я один смогу победить здесь, потому что уже оказывался в этом видении прежде и вернусь сюда в будущем. Настанет день, когда я останусь тут навсегда.

Но сегодня такого не случится. Я клянусь, что не позволю моим братьям погибнуть здесь.

Худшее еще не свершилось. Если этот мираж воплотился в бытии, то за ним последует другой, более чудовищный. Уровень алой влаги растет. Она разольется до величины озера, потом целого моря. Картина, преследовавшая меня на Баале, придет на Флегетон — ко мне и всем нам.

Кровопад оттеснил Роту Смерти от холма, вынудил отступить с захваченной территории. Ливень сбросил Потерянных с неба, волна отнесла их туда, где сейчас стою я.

Мы вместе пробираемся вперед под струями крови. Бредем по багряной топи на месте равнины. Сабатоны чавкают, утопая в ней. Подо мной не земля, а гниющая, разлагающаяся плоть мира.

Либо проливной дождь немного ослаб после первого заряда, либо я привыкаю к новой, залитой кровью реальности. Вижу более отчетливо, лучше различаю силуэты впереди. Это Ученики, и они по-прежнему стоят вокруг своего Пророка. Алый вал не коснулся их. То, что враждебная нам воля способна управлять ливнем, чтобы обрушивать потоки исключительно на нас, многое говорит о ее мощи. Впрочем, я понимаю и еще кое-что: если самый свирепый кровопад уже позади, но мы не утонули в жизнетворной влаге, то злобная сила не всевластна.

Многим смертным, однако же, повезло меньше. Их трупы плавают в жиже лицом вниз. Большинство уцелевших не могут даже встать под натиском небес. Люди падают на колени, ползут вперед, захлебываются кровью. Одни выблевывают ее, другие валятся под тяжестью потопа и гибнут, не расцепляя рук с пальцами, переплетенными в молитве Пророку Ярости.

Райнекер и его Железные Гвардейцы замерли на месте. Полк недалеко от меня, я вижу застывшие силуэты солдат. В их неудобных позах сквозит напряжение. Бойцы кажутся бронзовыми изваяниями мучеников. Они стоят на ногах, но при этом парализованы.

Я догадываюсь почему.

Мордианцы обездвижены сильнейшим приступом гнева. Их тела едва сдерживают неистовство, рвущееся наружу. Истинную ярость невозможно выразить: когда она впервые расцветает в тебе, это подобно удару молнии.

На гвардейцев свалилось бремя, схожее с тем, что влачат Кровавые Ангелы. Обычные люди бессильны перед бешенством подобного рода.

Так мне казалось.

Миг спустя происходит немыслимое: колонна Железной Гвардии возобновляет наступление. Она не превратилась в разъяренную толпу. Мордианцы маршируют в боевом строю. Я сомневаюсь, что солдаты долго продержатся, но все равно изумлен.

Возможно, то, что я вижу, дает повод надеяться?

Правда, этот повод сомнителен, и то, что я слышу в следующие секунды, вынуждает забыть о нем. Вокс-канал 4-й роты взрывается от криков и рычания. Некоторые братья напоминают другим о вере, о дисциплине. Воины молят — не о пощаде, о сохранении рассудка. Их слова тоже сливаются в рев. По-прежнему чисто звучит только голос Корбулона.

Мне становится ясно, что среди Рыцарей Баала вспыхнула Красная Жажда.

Дождь продолжает идти. Кровавое море все глубже. Искалеченный Пророк больше не отплясывает. Завершив свой труд, еретик стоит неподвижно.

Вершина холма проваливается под ним. Проповедник исчезает в недрах скалобетонного возвышения. Теперь груда обломков напоминает что-то среднее между вулканом и курганом.

Я знаю: передо мной и то и другое.

— Не атаковать, братья! — воксирую я Роте Смерти. Нельзя нападать, не разобравшись до конца в природе угрозы. — Пусть враг покажет себя!

Мои слова — больше мольба, чем приказ. Не стоит ждать, что воины поймут меня… и все же наше общее безумие помогает им догадаться. Моя воля указывает проклятым путь. Они отзываются на мои речи так же, как толпа бесноватых внимала Пророку. Обреченные бойцы Роты Смерти собираются вокруг меня, ощущая, что я приведу их к возмездию.

Кровь хлещет внутрь холма. Ее достаточно, чтобы утопить смертного, наконец завершить долгое странствие этого создания. Курган содрогается. На его склонах сверкают потусторонние разряды энергии, вонзающиеся в Учеников. Проповедь еретика стихает. Неожиданно воцарившуюся тишину нарушает иной голос, более низкий и громкий. С таким звуком трутся друг о друга тектонические плиты. Шум исходит из недр холма, но разносят его алый дождь, воздух и сама земля.

Это уже не зов, не проповедь и не поучения. Голос вообще не произносит слов. Гремит лишь ворчание, перерастающее в рык. Тот полон скорби, ярости, сожаления об утрате — неприятно близких мне эмоций. Я не имею права ощущать связь с тем, что испытывает эти чувства, и потому ищу разницу между нами.

Вот она: рев бездумен.

Курган снова тряхнуло. Дрожь разбегается от его основания, будто круги по воде. Сейсмическая волна проносится подо мной и дальше, пропитывая всю равнину некоей темной силой. Возвышение содрогается вновь, с неистовой мощью. В предсмертной агонии.

Холм взрывается изнутри. Куски скалобетона летят во все стороны. Вижу вспышку энергии, которая ослепляет, не будучи светом. Сияние одновременно и черное, и красное, и обоих оттенков вместе, и бесцветное. Мои фотолинзы не реагируют на него, и мне режет глаза. Я продолжаю смотреть. Мне нужна ясность, и я намерен увидеть все до конца.

Ложный свет угасает, являя нашего врага. Он стоит на развалинах кургана, возвышаясь над Кровавыми Учениками.

Идеальное воплощение бездумной ярости.

Скарбранд.

Глава девятая: Искупление

Гора гнева взревела, и планета содрогнулась. Демон расправил крылья, громадные и величественные, но изорванные и ободранные. Они казались траурными знаменами, напоминанием о трагедии, и кровавый ливень струился сквозь прорехи в их темной коже. Тело Скарбранда лоснилось краснотой обнаженных мышц. Кровавое чудовище, вскормленное кровью, стояло под нескончаемым потоком крови. В обеих руках исполин держал по топору. Длина клинка каждого из них лишь немногим уступала росту Хеврака.

На глазах капитана Кровавых Учеников демон воздел секиры и с размаху рубанул ими землю. Топоры глубоко вошли в грунт. Все это время монстр ревел, словно буря беспримесного гнева и хаотический ураган неисцелимого безумия; их перемежали оглушительные раскаты горя и чувства потери.

Рык Скарбранда возвестил о начале перерождения. Хеврак ощутил, как в недра его существа тянется божественная длань Кхорна. Мощь варпа, прорвавшись в реальность, запустила метаморфоз космодесантника. По костям воина пробежала рябь изменений. Они вытянулись, стали толще, искривились и пошли наростами. Все тело вожака Учеников охватила мучительная боль. Капитан распахнул рот в судорожном выдохе. Его голове вдруг стало тесно в шлеме: череп увеличивался в объеме, напирая на каску изнутри. Охнув, Хеврак попытался снять ее, но опоздал. Давление усилилось, раздался треск. Космодесантник почувствовал некое шевеление там, где его быть не могло. Неловко шагнув вперед, он вцепился в шлем, словно надеясь сдержать губительное расширение.

— Искупление! — завопил Дхассаран, страдая и упиваясь победой. — Искупление!

Хеврак хотел отозваться тем же кличем, но его язык запутался в удлинившихся клыках. Прострелы боли отозвались яркими вспышками в глазах. Треск звучал все громче, вытесняя прочие звуки.

— Искупление! — Крик темного апостола рассек пелену боли. Рев Скарбранда по-прежнему гремел над миром.

— Искупление… — удалось выдавить из себя капитану. Слоги показались ему твердыми и острыми, будто обломки костей. Они сложились в пустое слово, лишенное смысла.

Хеврак сделал еще шаг — вымученный, будто последний в жизни. Его тело, стиснутое броней, раздвигалось во всех направлениях. Отростки скелета закручивались, прорезая мышцы и нервы.

— Искупление…

Бессмысленный, ничего не значащий шум. Дхассаран ошибся.

Смысл происходящего звучал только в рыке Скарбранда. Чувство утраты. Скорбь. Никакого искупления и вечная епитимья за грех, который невозможно загладить. Значение имел лишь демон, явившийся среди Кровавых Учеников.

Их вожак упал на колени. Давление в черепе Хеврака возросло так, словно ему сжимали голову силовой клешней. Треск уже раздавался во множестве мест. Кости и керамит ломались, затем срастались воедино. Осколки изнутри вонзались космодесантнику в глазницы, пробивали виски, выходили обратной стороной из нижней челюсти.

И это вознесение? Больше похоже на божественную кару, чем дар. Перерождение становилось для Хеврака наказанием.

Почему в неистовом реве владыки демонов сквозили горечь и чувство потери?

Потому что когда-то он согрешил против Кровавого бога. Подученный Тзинчем, разъяренный до потери самоконтроля и здравомыслия, Скарбранд дерзнул поднять руку на самого Кхорна. Нанес ему один удар.

Одна необратимая ошибка в приступе неуправляемого безумия дорого обошлась демону. Кровавый бог швырнул его через весь варп и отправил в изгнание. С тех пор Скарбранд обитал в пекле гнева и ненависти к самому себе, бесконечно и тщетно пытаясь загладить вину.

О наказании напоминали рваные крылья и сломленный разум демона. Кхорн никогда не простит его, ибо воплощение ярости не способно прощать. Искупления не будет — только поход за ним. При этом Скарбранд обязан был добиваться того, чего не достигнет вовеки. Покинув назначенный ему путь, он совершил бы ересь и навлек бы на себя даже более грозное возмездие.

Что до Хеврака, то даже сейчас, поглощенный страданиями, рядом с которыми меркла даже боль превращения из смертного в космодесантника, он не колебался в вере. Вожак отступников понимал, сколь велика его провинность. Деяние, после которого он стал Кровавым Учеником, невозможно вычеркнуть из бытия. Оно было первородным грехом воина.

— Искупление! — возопил Хеврак, и на сей раз слово обрело смысл.

Капитан осознал, по какой причине Дхассаран выкрикивал его.

Он молил о дозволении продолжать поход, ощущать муки поисков того, что навсегда останется недоступным. Поступать так, как требуется от верного слуги Кхорна. Пусть бог разрешит воину впасть в отчаяние. Пусть оно напитает его ярость. Пусть он будет проливать кровь, как никогда раньше, зная до глубины души, что этого все равно окажется мало.

Такое вознесение уготовано Ученикам. Их тела изменятся в соответствии с преступлением, которое привело к появлению банды. Как и Скарбранд, они когда-то нанесли запретный удар. То, что воины убили первого Кровавого Пророка, еще будучи поборниками Империума, не смягчало их вины. В тот день они согрешили против Кхорна.

Хеврак раскинул руки:

— Искупление!

Он постиг истину о содеянном богохульстве, о первородном грехе Кровавых Учеников, ныне определяющем смысл жизни капитана. Он принял страдание и выжег остатки надежды. Отчаяние затушило ее угли, и тогда вспыхнуло новое пламя — ярость, какой еще не ведал Хеврак.

Ярость, которую вечно распаляла ее неспособность причинять достаточно жестокую боль. Эта ярость, неизменно страдая от неудач, снова и снова тянулась к недосягаемым вершинам.

Искупление — вопль скорби. Искупление — кара, которую воин разделит со Скарбрандом. Оно рождает ожесточение, и Хеврак разнесет его по всей Вселенной.

И, пока огонь неистовства сжигал разум капитана, он на самом базовом уровне сознания понял, что жаждет гореть.

Следующий его крик был бессловесным. Хеврак издал боевой клич, где жажда пролить кровь самой Галактики смешалась с беспримесными родовыми муками.

Шлем воина разлетелся на куски. Нагрудник треснул поперек. Броня на руках и ногах раскололась на отдельные фрагменты, которые погрузились в плоть по-прежнему растущих конечностей. Неимоверные страдания продолжались, но Хеврак не умирал. Его трансформация ускорилась, уже не встречая преград. Космодесантник прошел испытание и удостоился права на полноценное проклятие.

Вокруг хлестал кровавый ливень. Красная влага с красного неба, в покрасневшем воздухе, над пенящейся красноватой грязью. Краснота жертвенности, гнева, войны и пламени. Краснота, давно обетованная материальному миру.

Кровь омывала перерождающийся череп Хеврака. Распахнув рот, ставший пастью, воин испил алой влаги, и его жажда только усилилась.

Вокруг него другие Ученики либо показывали себя достойными дара, либо проваливались, и таковых оказалось немало. Корчась от боли, вожак исполнился презрения к тем, кому не хватило силы воли, чтобы выдержать проверку.

Двоих воинов погубили их же доспехи. Тела космодесантников вздувались и искажались, пока не раздавили сами себя, и тогда из сочленений неподатливой брони засочилось пузырящееся месиво плоти. Трупы постепенно утонули в крови, уровень которой все возрастал.

Еще многие Ученики выжили, но их организмы словно взбесились. У них вырастали дополнительные конечности или вторые головы, их рты обращались в копыта, из глазниц вытягивались ветвистые рога — сплетения заскорузлой кожи. Ноги Бхеллана будто сплавились вместе, наделив его змеиным хвостом пятиметровой длины. Туловище воина превратилось в запутанный клубок щупалец и клешней, череп — в щелкающую зубами крокодилью пасть, безглазую и лишенную мозга.

От Грежена остались только мышцы. Скелет растворился бесследно, однако туго перевитые сухожилиями мускулы конечностей сохраняли форму даже без поддержки костей. Торс космодесантника теперь не уступал по величине дредноуту. Могучие руки и ноги, быстро перебирая пальцами, тащили Грежена вперед. Головы у него не было, но откуда-то из недр тела доносились приглушенные мучительные стоны создания, которое уже никогда не откроет рот, чтобы вонзить зубы в плоть и утолить неизбывный голод.

Ксевер… Он по-прежнему шагал на двух ногах. Его руки никуда не делись. Вот только выше подбородка у воина постоянно дергалось скопление челюстей. Их количество и расположение ежесекундно менялись. Вот одна громадная пасть, разделяющая череп по диагонали, широко открывается и глотает кровь. Вот на ее месте возникают четыре воронки с острейшими клыками, щелкающими в пустоте. И еще одна метаморфоза, и еще; каждый вариант появлялся и исчезал так быстро, что его едва успевали рассмотреть. Шея Ксевера стала длиннее его предплечья, в центре глотки возник единственный громадный глаз с двумя зрачками. Всякий раз, когда воин моргал, они сливались или разделялись, будто одноклеточные, враждующие между собой. В радужке непрерывно кружились желто-красные разводы.

Всё новые Ученики безумно и безвольно мутировали. Преображались без истинного перерождения. Утрачивали прежние личности. От таких воинов уцелели ярость и плоть, ничего более. Но они жили, и Хеврак видел их и осуждал их. Трансформация капитана продолжалась, и боль терзала его разум, но он порицал слабых. Сам вожак становился сильнее. Его новое «я» постепенно обретало цельность.

«Вы еще послужите», — подумал Хеврак.

Скоро он снова будет отдавать команды. Капитан уже знал, для каких задач пригодятся неудачники.

Он перевел взгляд на истинных Учеников. Воинов, которым, как и Хевраку, хватило неистовства и веры, чтобы пройти испытание. Дхассаран, Лхессек и еще несколько избранных Кхорна превращались в нечто большее, чем космодесантники. Каждого одарили уникальной мутацией. Их рога, воплощения гнева, приобрели самые разные формы.

Пара рогов Хеврака, острых, как молниевые когти, вытянулась на целый метр ото лба. Голову Дхассарана окружили сразу восемь пантов, которые врастали друг в друга, извивались и переплетались. Один даже закрутился спиралью. Скопление рогов отдаленно напоминало розарий темного апостола: сам облик воина отныне провозглашал его веру.

Лхессек слился со своим цепным топором. Правая рука Ученика теперь оканчивалась плоскостью клинка, оголовье скрывалось внутри плоти. Зубья превратились в когти, но по-прежнему вращались. Где-то в конечности находился мотор. Капитан слышал тошнотворный хрусткий скрежет шестерней из костной ткани.

Страдания Хеврака ослабли, но не закончились. Отныне они станут стрекалом для воина, осязаемым символом его наказания. Боль проползла по хребту в череп, затем спустилась в конечности. Казалось, некое сегментированное насекомое царапает его когтями изнутри. Трансформация вожака завершилась, плоть и доспехи срослись воедино. Челюсти космодесантника раздвинулись в оскале хищного зверя. На конце длинного, по-змеиному извилистого языка возникло жало. Отступник просто не мог говорить.

И все же говорил.

Дхассаран умолк на последней стадии своих изменений и больше не возглавлял хор ярости. Тогда слово взял Хеврак — капитан Кровавых Учеников, главный среди слуг явившегося к ним владыки. Он был вправе нарушить тишину первым и повести за собой новый хор.

— Вознесение! — прокричал вожак.

Банда пришла на Флегетон в поисках этого состояния и обрела его. При всей жестокости преображения у него имелись и благие стороны.

— Вознесение! — отозвались Кровавые Ученики, последовавшие за командиром в новое измерение неистовства.

Скарбранд не обращал внимания на Хеврака и его бойцов. Демон смотрел вперед пустыми глазами, но взгляд его был маниакально пристальным.

С того момента, как исполин всадил топоры в почву, минуло лишь несколько секунд. Теперь Скарбранд воздел секиры. Глубокие раны Флегетона быстро заполнились кровью. Рытвины расширились, потом удлинились и резко устремились вперед, потрескивая варп-огнем. Земля разверзлась, равнина содрогнулась, поверхность углубляющегося моря крови подернулась рябью.

Владыка демонов, пусть не прощенный, оставался проводником воли своего повелителя. Мир увидел рождение нового чуда.

На полях возле Профундиса жители улья обратились друг против друга, отмечая пришествие аватары бездумного неистовства. Посреди толпы стояли мордианские Железные Гвардейцы, завершавшие свое духовное странствие. Еще дальше находились две группировки Кровавых Ангелов. Если воины в черной броне собрались вместе и наступали, преодолевая ливень, то более крупный отряд позади них не двигался.

Хеврак ощутил, что врагов постигло какое-то бедствие. Он принесет им нечто худшее.

Итак, в битву.


Дождь хлестал падших Рыцарей Баала.

Когда небо окрасилось багрянцем, Корбулон понял, что произойдет следом. Все воины поняли. Жрец заметил, что черты Кастигона искажены мукой. Обернувшись к нему, верховный судия сказал:

— Спасать нас выпало тебе, брат Корбулон.

— Бронемашины… — начал сангвинарный жрец, но тут алые струи обрушились на них, подобно очередям из тяжелых стабберов. Поздно было что-то предпринимать.

Как только в лицо Корбулону ударили капли крови, его обуяла Красная Жажда. Воин подготовился заранее и не отступал без боя. Зарычав, он невольно раздвинул губы и запрокинул голову: его тело алкало жизненной влаги, льющейся из облаков. Борясь с врожденным влечением, жрец стиснул зубы и скривился от напряжения.

В руке он сжимал Красный Грааль. Глаза и мысли Корбулона застилал туман, но он заставил себя ощутить вес артефакта — тяжесть благородного наследия Кровавых Ангелов, совокупность их величия до появления Изъяна, бремя их долга перед Сангвинием.

Неподъемный груз. Чаша своей массой сместила центр тяжести воина вперед.

Вскрикнув, Корбулон упал на колени и сгорбился. По его затылку и шее забарабанил кровавый дождь. Он смотрел только на Грааль. Глотку жреца терзала Жажда, рот наполнялся слюной, все тело тряслось от желания разорвать и пожрать любую жертву… но Корбулон смотрел только на Грааль.

— Отец, — взмолился он Сангвинию, — одари меня своей силой!

Кровавый Ангел судорожно выдыхал слова, но звучали они членораздельно. Жрец заставлял себя говорить, ибо вокруг рычали братья, потерявшие дар речи. Молитва воина помогала ему сохранить рассудок.

— Отец, — прохрипел Корбулон, — покажи нам, что мы превыше Изъяна. Помоги нам стать достойными тебя.

Сангвинарный жрец дрожал, напряженно сопротивляясь зову крови. Он не сводил глаз с Красного Грааля. Реальность для него сузилась до единственного объекта. Корбулон ничего не значил. Его алкание было ничем. Его тело не существовало. Четвертая не страдала от проклятия. В мире осталась только священная реликвия, связанная с примархом.

Могучая аура кубка — ореол чистой крови — протянулась к воину и облекла его. Душа жреца успокоилась. Красная Жажда отступила. Корбулон снова обрел власть над своими разумом и телом.

Он выпрямился, держа Грааль перед собой. Жрец вымок под ливнем. Кровь понемногу заполняла чашу кратера. Воин неотрывно взирал на артефакт. Сияние реликвии распространилось вокруг брони космодесантника, наделив его духовной защитой от демонической влаги.

Кровавый Ангел размеренно зашагал к ближайшему «Носорогу» под названием «Почетная гибель», транспорту Роты Смерти. Когда жрец подошел к машине, распахнулся входной люк. Только забравшись внутрь, Корбулон рискнул отвести взгляд от Грааля. Жажда притаилась на заднем плане сознания, выжидая, когда воин расслабится. Он кое-как стер кровь с лица, и проклятие отступило еще глубже.

Пройдя к водительскому отсеку, жрец постучал в дверцу.

Открыл брат Форкас. Судя по взгляду, он сохранил рассудок. Воин готов был схватить Корбулона, но понял, что другой космодесантник тоже в своем уме, и опустил руки.

— Верховный жрец, ты… — Водитель осекся.

— Я сдерживаю Жажду, брат. — Сангвинарный жрец забрался внутрь. — А ты не пострадал от воздействия кровавого дождя?

— Нет, я не поддался, как и все остальные водители.

Корбулон задумался о причинах этого. Для возникновения Жажды не требовалось прямого контакта с кровью: ранее проклятие коснулось и пилотов «Грозовых воронов», и всех космодесантников, просто приблизившихся к алой колонне. Кроме того, большинство воинов Четвертой были в шлемах.

И все же среди Кровавых Ангелов свирепствовал Изъян.

— Ты говоришь, что «не поддался», — произнес жрец. — Значит, все же ощутил что-то?

Форкас кивнул:

— До сих пор чувствую. Но я чту память примарха и полагаюсь на силу, которую он даровал нам. Я справлюсь.

— Разжижение… — пробормотал Корбулон, вспомнив, каким плотным был столп. Возможно, когда аномалия стала менее концентрированной, корпус бронемашины оказался достаточно надежной защитой.

— Мы должны спасти всех, кого сможем, — сказал жрец водителю. — Начнем с капитана.

Вернувшись к заднему люку, Корбулон выглянул наружу и поискал Кастигона глазами. Видимость снизилась почти до нуля, однако воин заметил железный нимб на броне капитана.

Офицер успел выбраться из кратера. Вокруг углубления оставалось еще много гражданских — Профундис изверг на равнину неиссякаемые запасы жертв, — и Кастигон примкнул к Рыцарям Баала, вырезающим флегетонцев.

Проклятые истребляли проклятых.

Корбулон указал Форкасу на капитана.

— Поезжай туда, — велел жрец. — Все остальное сделаю я.

Кивнув, водитель ушел в свой отсек. Почти сразу же заработал двигатель, и «Почетная гибель» с рычанием двинулась вверх по склону. Корбулон открыл боковой люк. Как только Форкас подвел «Носорога» к Кастигону, верховный жрец схватил брата за наплечники и затащил внутрь.

Кровь заливала лицо офицера, капала с его клыков. Он бросился на Корбулона, замахиваясь цепным мечом. Пригнувшись, жрец ушел от удара, метнулся вперед и всем телом врезался в капитана, впечатав его в борт транспорта.

Если Корбулон старался обездвижить противника, то Кастигон бился насмерть. Жрец понял, что должен избавить офицера от Жажды сейчас или никогда.

— Форкас! — позвал он, поднося Красный Грааль к глазам верховного судии.

Остановив бронемашину, водитель вышел в пассажирский отсек. Вдвоем с Корбулоном они прижали Кастигона к стене. «Почетная гибель» содрогалась от рева одержимых воинов Четвертой.

— Сия святыня уже возвращала тебя к нам, брат-капитан, — проговорил жрец. — Вспомни об этом. Наш отец пролил в Грааль свою жизненную влагу. Пролил ее ради нас. Отвернись от порченой крови, Кастигон, — тебя зовет кровь благородная. Взывает к тому же благородству в тебе. Ответь ей. Последуй за ней.

Офицер дергался в хватке братьев, скрипя зубами. Его глаза отливали краснотой, из взгляда исчезло прежнее величие. Воин, который на протяжении веков возглавлял Рыцарей Баала, бесследно исчез, однако новый Кастигон получил роту себе под стать. Бойцы Четвертой последовали за своим командиром в смертоносное безумие.

Корбулон непрерывно звал капитана, высоко держа Красный Грааль. Свет чаши заливал пассажирский отсек, но офицер по-прежнему завывал, отчаянно алкая крови. Жрец вспомнил, что Лемартес с пренебрежением относился к попыткам вывести его из помрачений сознания, вызванных Черной Яростью. Капеллан неизменно приходил в себя без помощи Корбулона. Вдруг и сейчас все усилия верховного жреца напрасны?

Если в прошлый раз капитан преодолел Жажду самостоятельно, то Корбулон посвятил себя бесполезному делу. Тогда шансы на выживание ордена еще немного ухудшатся.

Жрец не мог этого допустить.

— Кастигон, — скомандовал он, — Сангвиний велит тебе вернуться на службу!

Корбулон вдруг понял, что не чувствует своего тела. Кастигон тоже пропал, как и Форкас, и весь пассажирский отсек. Жуткий дождь исчез. От материального мира остался только Красный Грааль — воплощение памяти и духа Кровавых Ангелов. Чаша знаменовала собой все их прошлые свершения. Сейчас, в застывшем мгновении, сосуд тоже стал надеждой на лучшее будущее ордена. На то, что у него вообще есть будущее.

Реальность вернулась. Капитан судорожно вздохнул и попробовал поднять руки. Он больше не рычал. Жрец кивнул Форкасу, они выпустили Кастигона и отошли на шаг. Офицер потянулся за Граалем. Как только Корбулон передал ему реликвию, капитан стиснул ее обеими руками и повалился на пол.

Он молился, быстро шепча что-то изможденным голосом. Когда Кастигон закончил, его глаза прояснились, хотя и запали. Встав, он почтительно вернул чашу сангвинарному жрецу.

Форкас задвинул люк, приглушив шум бойни и рыки, что неслись с равнины.

— Что с нами творится? — произнес капитан. Он спрашивал, не требуя ответа. В его тоне звучали почти отчаянные нотки, каких Корбулон никогда прежде не слышал в речах офицера. — Никто не устоял?

— Никто из боевых братьев, попавших под этот ливень, — сообщил жрец.

Кастигон поморщился:

— Тяга проклятия все еще сильна.

— Внутри машин от него можно укрыться, — сказал Корбулон. — Не полностью, но лучшей защиты у нас не имеется.

— Их не хватит на всю роту.

— Нет.

«В три „Носорога“ могут поместиться все Потерянные или часть Рыцарей Баала. Может, спасать братьев по одному?»

— Какова ситуация у ворот?

— Когда мы подъезжали к тебе, капитан, я кое-что заметил… — начал Форкас.

«Почетную гибель» тряхнуло, и водитель умолк. Толчки продолжались, их мощь возрастала. Начиналось землетрясение.

— …враги призвали демона, — договорил Форкас, когда воины расставили ступни для устойчивости.

— А что Лемартес?

— Рота Смерти все еще сражается.

— Они нужны нам здесь, — произнес капитан.

— У тебя есть тактические идеи? — поинтересовался Корбулон.

— Мы должны выслушать капеллана, — сказал Кастигон.

Его лицо выражало нечто среднее между душевной болью и решимостью. Он был не только гордым воином, но и верховным судией, славившимся справедливостью. Славившимся вполне заслуженно — жрец не раз убеждался в этом, когда Кастигон решал вопросы внутренней политики ордена. Сейчас офицер подавил в себе спесь. Он понял, что лучше всего послужит своей страждущей роте, если доверит командование тому, кто более способен руководить воинами в столь критических условиях.

— Лемартес — Хранитель Потерянных, — продолжил капитан, — а сегодня мы все потеряли рассудок. Он должен повести Четвертую роту в бой. Капеллан станет нашим избавителем, брат Корбулон.

Равнина под ними вздыбилась.


Дожди, потопы, наводнения… Ливни и волны крови захлестнули мир. Ее капли падали на Райнекера, разъедая душу мордианца. Они смывали остатки надежды, чести, гордости и чувства долга. Уносили последние крохи смысла жизни, чтобы остался только гнев.

Иклаус не мог двинуться с места. Чуть раньше он наступал на Учеников и стрелял по безумцам Флегетона, но небеса извергли кровь, и полковник ошеломленно замер, почти утратив способность мыслить. Он стоял, держа болт-пистолет в вытянутой руке, с застывшим на спусковом крючке пальцем, пока ярость стремилась всецело овладеть им.

Райнекер боролся с ней. Отвергал ее. Скрипучим голосом он воззвал к своим бойцам:

— Помните, кто вы! Никаким страстям не пошатнуть нашей дисциплины!

Стрёмберг эхом повторила слова Иклауса, и другие офицеры разнесли клич по колонне. Полковник сделал шаг — нанес удар по смятению, что царапалось в двери его разума. Еще шаг. Он мордианец. Он хладнокровен и безупречен на войне и в вере. Он всегда шел вперед и только вперед. Сейчас Райнекер маршировал в атаку, и его полк следовал за командиром.

В глубине его существа тлел драгоценный уголек, ядро выдержки офицера. Его приверженность учениям Экллезиархии рассыпалась в пепел, но под ним вспыхнуло новое пламя, которое не давало угаснуть всем другим аспектам личности мордианца. То было поклонение Богу-Императору. Без него человек, называвший себя Иклаусом Райнекером, исчез бы как индивидуум.

Полковник молился. Он не понимал значения слов, только чувствовал смысл и ритм богоугодных фраз. Иклаус маршировал под них, как под барабанный бой.

Мордианец взмолился еще истовее, когда из груды обломков вырвался монстр — крылатый и рогатый исполин, порождение мифов. Тварь сотрясла планету ревом и всадила свои топоры в землю. Космодесантники-предатели вокруг гиганта переродились в чудовищ. Некоторые изменники стали гораздо более ужасными и могучими существами, чем прежде. Очевидно, их божества ответили им.

Демон выдернул секиры, и Флегетон начал рвать свою кору на куски.

Перед Райнекером возвышался бог во плоти.

Но у полковника был свой бог.

— Император защищает! — вскричал Иклаус.

В его отчаянном кличе звучала истина. Полк воспринял ее как команду.

— Император защищает! — рванулось в ответ из тысяч глоток.

«Даже сейчас, — подумал Райнекер, — даже здесь, в столь жутком месте, в виду столь жуткого врага, Император защищает, и я буду сражаться за него».

Солдаты 237-го осадного полка мордианской Железной Гвардии безупречно печатали шаг, держа оружие наготове. Сама дисциплина маршировала в последнюю атаку против ярости, способной раскалывать миры.


Братья отвечают на мой зов. Не знаю, что скрепляет узы между нами. Мои слова или жесты, мое присутствие или воля, мое безумие? Все что угодно. Всё вместе. Мне не нужно понимать. Довольно того, что я един с мучениками из Роты Смерти, а они едины со мной. Мы собираемся для сосредоточенного удара по Скарбранду.

Нам противостоит демон, которого некогда одолел в поединке командующий Данте. Их битва вошла в легенды. Теперь мы обязаны повторить подвиг магистра ордена. Не представляю, о чем думает чудовище, помнит ли оно о той схватке, жаждет ли отомстить Кровавым Ангелам. Возрос ли его гнев после того поражения? Не важно. Моя задача остается прежней.

Пришествие Скарбранда и момент нашей готовности к атаке разделяет краткий промежуток времени, но в него умещается многое. Различные события и соображения мешают нам взмыть над землей.

Кровавые Ученики преображаются. Их тела искажаются. Плоть и броня сплавляются в мерзостные обличья. Предатели становятся яростью в материальной форме. Те, кому не удалось овладеть неистовством, превращаются в нечто хаотичное: их организмы стремительно меняются под напором бездумной агрессии. Некоторые, однако же, сумели как-то упорядочить происходящее с ними. Исступление придает им сил. Мне хорошо известно, на что оно способно.

Демон бьет топорами по равнине, и на Флегетоне начинает происходить что-то неизмеримо важное. Рана в земле расширяется вперед от клинков монстра. Брешь удлиняется, ее края расходятся с глухим треском камня.

Железные Гвардейцы по-прежнему маршируют в битву. Их строй не распался. Мордианцы открывают огонь по Скарбранду. Солдатам не выжить в таком сражении, но то, что они до сих пор сопротивляются заразе неистовства, — еще одно чудо.

Я снова думаю, что в этих бойцах можно отыскать надежду для нас. Их обреченная атака должна стать основанием для чего-то большего.

Пока равнина содрогается в конвульсиях, Кастигон вызывает меня по воксу. Его фразы прорываются сквозь многоголосое рычание. Капитан настоятельно просит меня вернуться к 4-й роте.

— Ты обязан возглавить нас, капеллан Лемартес, — говорит он.

Верховный судия прав, однако для этого нужно время, а Скарбранд доберется до нас через считаные секунды.

И тогда Райнекер совершает свое личное чудо.


Пробившись через уцелевших безумцев, 237-й полк подступил к воротам улья. Когда земля вздрогнула и в ней возникло ущелье, ринувшееся к космодесантникам, Иклаус пошатнулся, но устоял на ногах. Железная Гвардия подходила к воинству чудовищ с фланга. Огромный монстр меж тем двинулся в сторону Кровавых Ангелов. Ни он, ни перерожденные Ученики не обращали внимания на атаку мордианцев.

Полковник увидел в этом шанс.

— Передать дальше: по моей команде залпом пли по демону! — приказал он.

Колонна продолжала наступление. Райнекер ждал, пока его распоряжение дойдет до арьергарда. Иклаус знал, что случится после его сигнала. Мордианец понимал: ему и другим гвардейцам осталось жить несколько мгновений. Но он чувствовал, что поступает верно. Ощущал нечто сродни победе.

Кровь все падала, и падала, и падала с неба, и каждая капля словно растворяла волю Райнекера, подтачивая его дисциплинированность. Грудь полковнику распирала слепая ярость. Скоро Иклаус уже не сможет сдерживать ее.

Но еще недолго сумеет. Очень недолго.

Этого достаточно.

Отряды Кровавых Ангелов разделены, и Райнекер выиграет для них время. Если тем самым он что-то изменит, то добьется настоящего триумфа. Иклаус погибнет как истинный мордианец. Он умрет за Императора.

Полковник вскинул болт-пистолет. Колонна подошла на нужное расстояние.

— Пли! — скомандовал Райнекер.

Залп обрушился на цель чередой волн огня, быстро сменяющих одна другую. Каждая шеренга начинала стрелять, как только солдаты замечали, что идущие перед ними товарищи уже палят из лазвинтовок. Тысячи лучей унеслись к единственной мишени и врезались в нее с такой силой, что демон сбился с шага.

«Я отвлек тебя», — подумал Иклаус.

Развернувшись, исполин бросился на гвардейцев, и Кровавые Ученики последовали за ним. Над строем полка прокатился рык чудовища. Выдержка и выучка Райнекера рассыпались прахом, но сам он не сдавался.

— Пли! — просипел мордианец.

Он почти не услышал собственного голоса, но это не имело значения. Последний приказ Иклауса по-прежнему действовал. Бойцы дали еще один залп и еще, стреляя все более синхронно. Демон бежал прямо на лазразряды, не замедляя движения. На каждом его шаге землю сотрясали новые толчки. Райнекер не отступал, паля из болт-пистолета. Страх и гнев рвали его когтями. Полковник стоял по лодыжку в крови. И все же он не сдавался.

Никто не сдавался.

Потом колосс налетел на мордианцев. Иклаус и Стрёмберг пригнулись, уходя от первого взмаха громадных топоров. Очень многие солдаты не успели увернуться. Началась великая бойня. Одним ударом демон прикончил сотню гвардейцев. Окровавленные куски их тел разлетелись по всему полю битвы. Чудовище зашагало в глубь колонны, каждым выпадом скашивая десятки людей. Над Райнекером нависла тень изодранных крыльев — он оказался сбоку от живого кошмара. Полковник выстрелил снизу вверх, целясь в глаза, и попал. Монстр опустил на него взгляд.

От ужаса Иклаус рухнул на колени, но смог еще раз нажать на спуск. И следом, когда обрушился топор, и клинок рассек Фашу надвое, и еще больше мордианской крови пролилось в растущее озеро, Райнекер победно закричал на демона.

Он заставил врага свернуть с дороги. Он до самого конца сопротивлялся чуме неистовства.

Под слоем страха вновь вспыхнула гордость, переплетенная с верой.

За миг до того, как секира опустилась вновь, Иклаус обрел искупление.


Рота Смерти взмывает в небо. Мы удаляемся от Скарбранда, пока тот вымещает гнев на мордианцах. Наш полет выглядит как бегство и ощущается так же. Тем не менее я сохраняю единство отделений. Мы мчимся за более мощным оружием. Я сообщаю Потерянным об этой стратегии, пусть и не на словах.

Что мы видим?

Демонов на Терре.

Нечто поганое и невозможное. То, чему не позволено существовать.

Худших из предателей. Худшее из вероломств. Война становится отчаянной.

Мы охвачены спешкой, как будто еще можем спасти Ангела.

Спасти его. Отомстить за него. Противоречивые стремления. Мы испытываем оба сразу. Только мне известно о наших заблуждениях — пока еще. Я разделяю надежду братьев, понимая, что она безумна. Я расколот изнутри.

Молю, чтобы эта схизма спасла всех нас.

Позиции 4-й роты на расстоянии прыжка. Одновременно с тем, как мы снижаемся, демон отвечает на вызов Железной Гвардии и развязывает масштабную бойню. Кровавые Ученики в знак поклонения следуют за великаном. Мордианцы по-прежнему сражаются. Смертные выиграли для нас драгоценные секунды — время на организацию контратаки. Мы сделаем все, чтобы их жертва не оказалась напрасной.

Приземляемся на яростно дрожащую равнину. Толчки усиливаются, распространяются все дальше. Расселины множатся и углубляются.

Разрушения подчинены некоей схеме. То, к чему они приведут в итоге, не обрадует нас.

Рыцари Баала обуяны Жаждой. Боевые братья не владеют собой — истребляют всех людей, попавшихся им под руку. Из воинского соединения они превратились в буйную орду. В жалких зверей под керамитовыми шкурами, которые проливают кровь в углубляющееся озеро животворной влаги на равнине.

Все вокруг распадается. Сама земля, рассудок каждого Кровавого Ангела. Я — здравомыслящий в море безумия. Ситуация крайне скверная.

С борта «Почетной гибели» меня вызывает Кастигон.

— Капеллан Лемартес, ты поведешь нас? — спрашивает офицер.

— Поведу.

— Мы мало на что способны. Бронетехника еще может оказывать поддержку, но остальные воины…

— Я знаю, что должен сделать.

— Молюсь, чтобы так и было. Иных вариантов у нас нет.

— Верно, — соглашаюсь я.

У меня тоже нет иного выхода.

С востока приближается Скарбранд. Он покончил с гвардейцами. Времени не осталось.

Рота Смерти и Рыцари Баала. Носители двух проклятий, полностью определивших ход этой кампании. Различия между ними велики. Если Черная Ярость — искажение разума и благородства воинов, то Красная Жажда — полная потеря рассудка.

Но обе они приводят к кровопролитию. Обе они выливаются в неистовство.

Я погружаюсь в недра охватившей меня Ярости. Прошлое становится реальным, и с ним приходит исступление, рожденное чувством потери и великой изменой. Но, идя на дно, я держусь за осознание настоящего — и все же тону, тону, тону. Разделенный и расколотый, я сопротивляюсь и поддаюсь, сохраняю рациональность и беснуюсь.

Я превратился в парадокс.

Мое здравомыслие висит на ниточке, хотя его должен удерживать адамантиевый трос.

Мои душа, сознание, сердце и руки налиты неистовством. Возмездие, десять тысяч лет ждавшее своего часа, разворачивает передо мной полотно со всеми оттенками ненависти. Мне известен и понятен каждый из них, даже Жажда. Она — разложение в сердцевине нашей сути, как и другой Изъян.

Делаю вдох. Чувствую привкус крови, проникший сквозь фильтры маски. Наполняю легкие… и издаю рев.

В нем звучит призыв к правосудию. К памяти десяти тысячелетий. К уничтожению врага. К пролитию крови.

Он напоминает о трагедии нашего ордена.

Потерянные внимают ему. Четвертая внимает ему. Мы объединяемся в самом первобытном, смертоубийственном порыве.

И я отдаю приказ.

Неприятель уже близко. Скарбранд отвечает на мой рев. Рык демона поистине оглушителен, его мощь дробит камни.

Враг недостижимо превосходит меня в грубой силе, но ей не управляет разум. Только примитивный гнев.

Все еще держусь за реалии настоящего. Мы на Флегетоне. Я — Лемартес.

Я веду свою армию на войну.


Корбулон заглянул в носовой обзорный модуль «Почетной гибели». Ему мало что удалось рассмотреть на поле битвы. «Носорог» трясся вместе с равниной, и изображение размывалось. Воин видел только узкую полоску ландшафта впереди. Ему очень хотелось встать за турель штормболтера, однако кровавый ливень продолжался, и ни верховный жрец, ни Кастигон не могли покинуть укрытие внутри бронемашины. Их низвели до роли наблюдателей.

Но, как ни досадовал бы Корбулон, капитану приходилось тяжелее. По сути, тот вынужденно отказался от командования ротой. Рыцари Баала сейчас мало чем отличались от взбесившихся жителей Флегетона, и руководство Четвертой взял на себя Хранитель Потерянных. Безумец вел безумцев.

Форкаса так же сильно раздражало вынужденное бездействие.

— Неужели мы ничего не можем сделать? — спросил водитель.

— У нас массивный БТР, — заметил Кастигон.

Жрец понимающе кивнул. Он следил за тем, как демоническое воинство приближается к позициям Кровавых Ангелов и объятые неистовством Рыцари Баала мчатся в атаку вслед за Лемартесом. Разобрав, как выглядят некоторые враги и насколько они крупны, Корбулон произнес:

— Согласен. Бронемашина станет нашим оружием.

— Танкам открыть огонь! — приказал капитан по вокс-каналу роты. — «Носорогам» таранить противника!

«Почетная гибель» резко рванулась вперед. Под правой гусеницей неожиданно возникло углубление, и БТР едва не перевернулся. Форкасу удалось выехать на более ровный участок, где водитель прибавил скорость. Корбулон не уходил с обзорного поста — он следил за происходящим, ничего не упуская. Жрец видел потоки крови с небес, наступление Скарбранда, атаку взбешенных космодесантников.

«Запомни хорошенько, — сказал он себе. — Запомни все это. Если встретишь новый рассвет, извлеки уроки из случившегося. Если нет, будь с братьями до конца».

— Что останется от нашей сути? — спросил Кастигон, стараясь говорить как можно тише, но так, чтобы Корбулон все же услышал его сквозь рычание мотора и грохот сейсмических толчков.

— Достаточно, — ответил жрец. — Останется достаточно.

Он не имел права думать иначе. Не мог допустить таких мыслей. Но смутные образы, тревожившие Корбулона в часы затишья, вышли на передний план и обрели четкость.

Верховный жрец воззрился на целую роту, объятую помешательством, и перед ним предстала картина будущего.


Земля вопит в агонии. Ее конвульсии все неистовее. Вздымаются и опадают каменные волны. Позади бойцов Четвертой ширятся и углубляются трещины в равнине. На их месте возникают ущелья, потом каньоны. Из поля битвы взметаются перекрученные колонны. Равнина поднимается, затем опускается в скрежете и реве дробящихся скал и рвущейся на волю магмы.

Грунт взрыхляют разрывы снарядов. Наши «Хищники» бьют из орудий. Точно прицелиться невозможно, но один из мутировавших предателей все же падает, разорванный на куски очередью из штурмовой пушки. Мы, воины Роты Смерти, устремляемся вперед на прыжковых ранцах. Неустойчивая земля остается внизу. Теперь для нас есть только полет в атаку.

Кровавые Ученики немного опережают Скарбранда. Демон ступает широко, но неторопливо. После каждого шага он останавливается, чтобы собрать кровавую жатву. Взмахом топора чудовище скашивает дюжину смертных вокруг себя, хватая при этом еще несколько извивающихся жертв. Откусив им головы, исполин пожирает черепа и швыряет перед собой дергающиеся трупы, из шей которых бьют алые фонтаны. Среди убитых я замечаю Железных Гвардейцев. Горстка солдат еще жива, и они сражаются до последнего.

Вступаем в бой с Учениками. Многие из них сохранили прыжковые ранцы, пусть даже вросшие в тела. Другие, прежде не способные летать, получили крылья. Среди них — капеллан-предатель, с которым я сражался на холме Пророка. В его рясе возникли сосуды и кости. Взмахивая ею, изменник поднимается навстречу мне.

Меняю угол снижения и с разгона врезаюсь в хаосита. Вместе валимся на землю. Этот Ученик — в числе наименее заметно переродившихся врагов, но вместо рук у него громадные клешни. Пока мы боремся, противник стискивает ими мою голову, пытаясь расколоть череп. Ничего не вижу. Отступник рычит богохульную проповедь. В ответ выкрикиваю литанию ярости и замахиваюсь Кровавым Крозиусом. Булава крушит его левую руку. Клешня разжимается, и я снова вижу через правую линзу. Мое оружие вспыхивает — сама суть реликвии разъярена близостью к демонической плоти. Крозиус жаждет нести возмездие, как и я.

Запустив прыжковый ранец, тащу неприятеля вверх. Он бьет крыльями по воздуху, хлещет меня. Уцелевшая клешня давит все мощнее, но шлем пока держится. По ветвистым рогам Ученика мечутся всполохи потустороннего свечения. Направляю болт-пистолет ему в лицо. Сияние устремляется ко мне. Это ментальный выпад, доспех против него бесполезен. Перед моим мысленным взором льется кровь. Исчезает все, кроме кипящей порченой влаги — потопа, извергнутого яростью предателя. Такой удар прикончил бы обычного человека, свел бы с ума другого воина Адептус Астартес.

Поток сшибается с моей собственной яростью. Сталкивается с праведностью.

Я не Мефистон. Не могу ответить псионической атакой, но и обычная получается удачной. Когда я опускаю булаву на череп изменника, оружие блистает светом безгрешности, искореняющей нечистоту. Кровавый Крозиус разрубает врага до груди. Пока мы вновь падаем на равнину, половинки головы пронзительно вопят. Между полушариями протягиваются отростки, старающиеся затянуть рану, вернуть Ученику цельность. Но разум хаосита разделен, и его гнев рассеивается. Неприятель умирает. Клетки его организма утрачивают единство. Еще до того, как мы касаемся земли, тело создания начинает войну само с собой и бесконтрольно мутирует.

Битва за Флегетон подобна взрыву неистовства. У нас нет никакой стратегии. Я управляю действиями 4-й роты в целом, но ее внутренняя структура развалилась. Десантники штурмовых и тактических отделений перемешались с опустошителями.

Я лишь указываю на врага, и мои остервенелые родичи мчатся в гущу сражения. Они разят предателей цепными мечами, молниевыми когтями и силовыми кулаками. Братья слишком разъярены, чтобы хладнокровно стрелять из болтеров: неистовство требует, чтобы воины вышибали кровь из врагов.

Отступники не возражают. Чудовища и берсеркеры сходятся под кровавым ливнем, затапливающим мир. Равнина содрогается все неистовее, как будто схватка еще сильнее распаляет гнев земли. В ней с грохотом разверзаются и захлопываются провалы — щелкающие каменные пасти. Воздвигаются и рушатся колонны — руки, дубины, булавы.

Сама планета вступила в войну на стороне хаоситов. Мир преображает яростная воля темного божества, против слуг которого мы бьемся. Флегетон нивелирует наше численное преимущество. Его конечности и челюсти хватают Кровавых Ангелов.

Брат Фенекс попадает между смыкающихся скал. Его ноги растерло в порошок, но он еще сражается, пытаясь вцепиться в ближайшего врага. Изменник с вросшим в руку цепным топором подходит к Фенексу сзади и отрубает ему голову. Каменный столп кренится в сторону сержанта Гамигина и падает, едва не раздавив его. Рыцарь Баала выживает лишь по воле случая: он очень быстро несся к добыче. Гамигин даже не заметил, что находился в опасности. Сержант, как и все одержимые братья, почти не обращает внимания на то, что творится вокруг. Его поведение определяется только Жаждой и непосредственными угрозами.

Потерянные, напротив, реагируют на атаки самой земли. Черная Ярость изменяет нашу реальность, преображает ее в нечто иное, но мы все же видим происходящее. Безумие мира не ошеломляет Роту Смерти — мы давно уже воспринимали его искаженным.

Мимо меня на полном ходу проносится «Носорог» под названием «Кровавый реквием». Он сминает бесноватых гусеницами и подпрыгивает на дрожащей равнине. В метре позади бронетранспортера из грунта вырывается каменная колонна. Секундой ранее столп перевернул бы машину. Прорвавшись через жалкие остатки орды, «Кровавый реквием» едет прямо на одного из жутко исковерканных Учеников. У этого предателя больше нет лица, он — ползучая груда мышц высотой с «Носорога».

Бронемашина врезается в него. Хлещет кровь. Изменник не погиб, его плоть поглотила большую часть энергии удара. Траки «Реквиема» прокручиваются, разбрасывая струи крови и ошметки внутренностей. Корчась, мутант размахивает конечностями и бьет по корпусу транспорта. Он не может пробить броню, но удерживает «Носорога» на месте, даже постепенно исчезая под гусеницами и разлетаясь на куски.

Скарбранд уже близко.

Взлетев, я устремляюсь к демону. Что-то ударяет меня в правый бок и взрывается. Теряю управление полетом и валюсь на землю. Доспех дымится в месте попадания автопушечного снаряда. На визоре одна за другой вспыхивают тревожные руны. Боль стискивает меня, пронзает разрядами. Страдание мне не помеха. Оно лишь разжигает пламя ярости.

Поднявшись, я бросаюсь в атаку. Уже слишком поздно. Скарбранд нависает над «Кровавым реквиемом». С размаху опустив топоры, он раскалывает броню «Носорога», как яичную скорлупу. Из клинков внутрь машины льется варп-свет. Сияние расползается по корпусу, будто инфекция, коверкая металл. Прижимая БТР одной секирой к земле, другой демон наносит еще один удар. Эфирный блеск вспыхивает ярче. «Реквием» сминается с бортов, словно зажатый в невидимом кулаке. Свечение пульсирует, и следует взрыв. Над полем битвы разлетаются останки «Носорога» и его пассажиров, волоча за собой шлейфы нечестивого сияния.

— За Императора! — реву я.

Боевой клич Кровавых Ангелов сейчас ничего не значит для 4-й роты. Для Потерянных в нем воплощено все.

— За Сангвиния! — Девиз, неизменный со времен Ереси. Он живет в нашей крови. В нашей гордости. В нашем Изъяне.

— Смерть! Смерть! — Таков смысл нашей жизни и наша суть.

Наши братья толпой атакуют Кровавых Учеников. Потерянные, словно кометы с огненными хвостами, вместе со мной летят на Скарбранда. После уничтожения «Реквиема» перед демоном возник пустой участок, и мы стреляем, приближаясь к цели. Болт-снаряды отскакивают от шкуры чудовища. Обернувшись к нам, оно рычит. Трое моих воинов оказываются в конусе распространения этого звука, где корчится сам воздух. Шум подобен ракете, сделанной из чистого неистовства. Когда волна врезается в космодесантников, их ярость трансформируется в варп-энергию, и они взрываются. На равнину падают изуродованные трупы, объятые псионическим огнем. Остальные бойцы Роты Смерти вне зоны поражения, но потустороннее бешенство воздействует и на них. Реальность становится еще более неустойчивой.

Вижу призрачный образ, рожденный моим проклятием. Императорский Дворец.

«Нет».

Изо всех сил вцепляюсь в реальность. Я забылся лишь на долю секунды, не успел свернуть с курса. Скарбранд вновь набирает воздуха в грудь. Его глаза бездумны. И все же я вижу в них тоску.

Что может привести демона в отчаяние? Точно не мы.

Мысль остается незаконченной, я не углубляюсь в рассуждения. Чудовище не успевает зареветь во второй раз. Мы обрушиваемся на него. Бью исполина крозиусом в грудь. Там, где болт-снаряды оказались бессильны, священная булава пускает Скарбранду кровь. Выжившие братья не отстают от меня. Окружив монстра, Потерянные осыпают его ударами, в равной мере праведными и бешеными.

Этого мало.

Взмахнув топором, враг отбрасывает меня плоскостью клинка. Проехав по земле, оставляю за собой борозду в колеблющемся грунте. В тот же миг на меня нападают бесноватые — рой обреченного гнуса. Поднимаясь, сбрасываю безумцев.

Демон кружится на месте, разит моих братьев, расшвыривает их. Еще двое моих воинов гибнут, рассеченные напополам сходящимся ударом топоров. Колосс рычит в небо, дрожа от злобы.

Он расправляет изодранные крылья. Хлопает ими и взлетает, поначалу тяжеловесно. Кожистые перепонки так сильно повреждены, что вообще не должны действовать, но Скарбранд набирает высоту. Потом замирает в десяти метрах над равниной. Чудовище раскидывает лапы, широко распахивает пасть. Воздух рядом с ним вибрирует, сама реальность натягивается до точки разрыва. Придя в себя, запускаю ранец. Я должен помешать демону. Братья следуют за мной.

Мы не успеваем. Скарбранд вновь испускает рык, и с его распростертых крыльев срывается могучий вихрь багряного огня. Пламя струится из тела исполина, расширяя алое кольцо. Оно охватывает нас всех. Это горящая кровь. Ослепленный, залитый пылающей жизнетворной влагой, я снова падаю на землю. Стираю подожженную жидкость со шлема, но вижу только пожар. Огненная буря накрывает мир. Вся кровь, в воздухе и на поверхности, воспламеняется.

Поле битвы поглощает жгучая ярость.

Глава десятая: Пекло

Глядя в передовые обзорные модули «Почетной гибели», Корбулон и Кастигон наблюдали, как равнину омывает пылающая кровь. Рыцари Баала и Ученики превратились в живые факелы. За флегетонцами наконец пришла смерть. Костры, пожиравшие каждого из них, слились в единый безграничный пожар. Дальность видимости теперь менялась по прихоти ливней и огня. В одну секунду жрец мог разглядеть беснующегося над землей Скарбранда и Потерянных, рвущихся в атаку; в следующий миг все исчезало за волнами багряного пламени. Корбулон видел отдельные фрагменты сражения: трупы безумцев, которые одновременно тонули и сгорали, и схватку остервенелых Кровавых Ангелов с мутировавшими предателями.

Он видел, как падают боевые братья.

Форкас сбил «Носорогом» изменника со змеиным хвостом. Водитель подал назад, затем еще раз переехал демонического врага, превратив его в бесформенную массу. После этого воин сбросил скорость до минимума: здесь, на вздымающейся равнине, посреди огненной бури, при движении вперед гибель подстерегала на каждом метре.

— Нельзя ждать здесь! — со стыдом и гневом произнес капитан.

— У нас нет выбора, верховный судия.

— Мы бросили наших братьев!

— Никто их не бросил. Роту ведет Лемартес, как ты и приказывал.

Кастигон промолчал. Сангвинарный жрец был раздосадован не меньше него, однако, рванувшись в атаку, они сгинули бы от Жажды и пламени. Поступив так, воины отреклись бы от своего долга.

Что-то глухо ударило в крышу «Носорога». Потом раздался невозможный звук: плоть разрывала металл. В дверце верхнего люка возникла брешь. Через нее в отсек посыпались искры и закапало жидкое пламя. Корбулон почувствовал, что внутрь машины проникает духовная отрава, несомая алой влагой. Капитан задышал с напряжением, почти порыкивая. Ощутив резкий запах крови, жрец понял, что вновь теряет контроль над собой. Не уступая проклятию, Корбулон встал в трех шагах спереди от дверцы. В правой руке он сжимал Зубья Небес, в левой — Красный Грааль.

Цепной топор, сросшийся с плотью, полностью прорезал крышку люка. Враг на крыше убрал клинок, затем мощными ударами выбил преграду. Половинки дверцы рухнули на пол отсека. За ней последовали пылающий дождь и один из Кровавых Учеников. Рука предателя и его оружие слились в одну длинную конечность. Изменник нанес удар сверху вниз, сангвинарный жрец блокировал Зубьями Небес. Реликвия ордена сцепилась с демонической мутацией. «Носорог» наполнился оглушительным скрежетом костей и визгом металла. Корбулона забрызгало кровью отступника и сгустками огня с небес. Жажда впилась когтями в глотку и разум воина. Мир затянула пелена, как при горячке. Крепче стиснув Грааль, жрец сосредоточился на осязаемом и могущественном артефакте.

Кровавый Ученик надавил сильнее. После перерождения он вырос так, что тело выпирало из доспеха. По весу враг превосходил Корбулона раза в полтора. Цепной топор опустился, жужжащие зубья приблизились к лицу жреца.

Кастигон несколько раз выстрелил из болт-пистолета. Снаряды врезались в наплечник предателя. Хлынула кровь, но громадный космодесантник проигнорировал рану. По его оружию с треском пробежали всполохи света, лилового, как гнилое мясо. Они коснулись меча Корбулона во вспышке противоборствующих энергий. Красная Жажда призывала воина забыть о выучке, кинуться на противника и зубами вырвать ему глотку.

Жрец знал, что погибнет, если поддастся влечению.

Он держал Грааль в руке и думал только о нем. Ощутив всю безгрешность сосуда, Корбулон словно направил ее в свой кровоток. Чистый свет изгнал порчу, и сила артефакта объединилась с жестоким благородством Зубьев Небес.

Сияние чаши омыло изменника. Меч верховного жреца вгрызся в клинок цепного топора. Поднялся вихрь из осколков костей и капель алой влаги. Завыв, Ученик отшатнулся. Его жизнь вытекала на палубу «Носорога» из обрубка руки-оружия. Корбулон прямым выпадом вонзил Зубья Небес в череп врага, пробив шлем. Предатель рухнул, как грокс на бойне.

Жрец повернулся к Кастигону. Офицер стоял, прислонившись к переборке. Он не убирал болт-пистолет, скалил клыки и тяжело дышал.

— Капитан? — произнес Корбулон.

— Я… Я еще в своем уме, — выговорил тот, хватая воздух.

Когда верховный жрец шагнул к нему, внезапно раздался грохот камня о металл. Земля вздыбилась, и «Почетная гибель» закувыркалась по равнине. Корбулона швыряло от борта к борту, но он не выпускал из рук реликвии ордена. Наконец «Носорог» замер, лежа на боку.

Кое-как поднявшись, Кастигон проковылял к жрецу и схватил его за руку.

— Надо выйти наружу, — сказал капитан. — Лемартес направляет нас во тьме, брат Корбулон. Ты должен озарить нас светом.

Офицер судорожно дышал, но глаза его оставались ясными. Он неотрывно смотрел на ауру Красного Грааля.

Сангвинарный жрец кивнул. Держа чашу перед собой, он вышел в бурю пламени.


Сквозь шипение и глухой вой пылающей крови я слышу свирепое рычание в вокс-канале. Оказавшись посреди пекла, воины 4-й роты приходят в неописуемое исступление. Огонь и Жажда раздразнили Кровавых Ангелов, как зверей. Доспех пока что защищает меня от пожара, однако температура постоянно растет, и ручейки горящей жидкости добираются до тела через сочленения брони и трещины в ней. Латы некоторых братьев на равнине пострадали сильнее моих, другие бойцы сражались без шлемов. Мы теряем многих.

Но я по-прежнему взываю к ним. Все так же пробиваюсь через безумие и ярость, требуя от Рыцарей Баала наступать. Неприятель помогает мне самим своим присутствием: Кровавые Ангелы, даже утратив разум, распознают в Учениках врагов. Битва не стихает. Ее шум раздается на всех каналах. Слышу, как рвется плоть. Где-то даже звучит болтерная стрельба. Удивительно. Еще сильнее я поражаюсь, заметив ровное сияние, что пронзает завесу пламени. Свет полон чистоты и силы. Так сияет беспорочная кровь.

Вероятно, там Корбулон.

Слепцы, мы не видим этой искорки надежды. Реальность исчезла за колышущейся стеной багряного огня. Мы сгораем дотла в ином бытии, подчиненном богу крови и пламени.

Но есть и еще одна реальность…

Как только меня посещает эта мысль, передо мной приземляется монстр. Доспехи врага сплавились с плотью, и на вросших в тело латах я замечаю следы капитанских знаков различия. Я даже вспоминаю имя этого существа, знакомое мне по архивам ордена! Его звали Хевраком.

Он атакует когтями. Их острия пробивают мою броню с обоих боков, глубоко вонзаются в тело и ломают ребра. Чудовище смыкает громадные челюсти. Я увертываюсь, не позволяя пасти сомкнуться у меня на голове. Клыки длиной несколько сантиметров впиваются мне в правый наплечник. Демонические зубы настолько крепки, что погружаются в керамит. На мгновение они застревают. Рывком бросаюсь вперед, тараня предателя. Сила удара так велика, что у мутанта едва не ломается шея. Выдернув челюсти, он отшатывается. Вбиваю крозиус в верхнюю часть груди Хеврака. Рана глубока, словно каньон. Кровь хлещет из нее, испаряясь в огне. Монстр воет, не веря своим глазам. Снова бьет меня когтями, и на сей раз они входят глубже. Но я тоже успеваю ударить вновь и погружаю булаву в кровавый провал. На несколько секунд мы сцепляемся. Каждый старается расширить раны противника.

— Ты тоже не найдешь здесь искупления! — рычит мне Хеврак.

Мои кости с обеих сторон торса скрежещут. Что-то протыкает легкое.

— Я не ищу его.

С этими словами я всаживаю крозиус в нагрудник врага и уничтожаю все, что находилось под ним.

Изменник обмякает. Его руки повисают плетьми. Хеврак валится наземь.

В его последних словах какая-то загадка. При чем здесь искупление? Зачем предателям стремиться к нему?

«И что может привести демона в отчаяние?»

Я сознаю, насколько сумбурна битва вокруг меня. С неба падает один из моих братьев по Роте Смерти. В равнину он врезается по частям — его разрубили надвое по вертикали.

Нам нужно вернуть единство и ясность взора.


Кровь продолжала гореть. Лицо Корбулона покрывали свежие следы ожогов. Жидкое пламя клубилось вокруг него, стекало с рук, но он был космодесантником и не обращал внимания на боль. Значение имело лишь то, что огню не удавалось затащить жреца во власть Красной Жажды. Воин шагал, высоко воздев Грааль, и чаша сияла со всей мощью веры Корбулона, которую собирала и отражала священная кровь, когда-то пролитая в сей сосуд.

Ступавший рядом Кастигон тоже сопротивлялся проклятию. Когда к ним приблизился Кровавый Ученик, капитан открыл огонь из болтера. Потусторонняя защита монстра рухнула в свете Грааля, и снаряды оторвали ему голову.

Космодесантники прошли мимо Гамигина. Неистовство сержанта не ослабло, но, когда чаша оказалась поблизости, он с возросшими силами бросился на своего противника, всадил в его змеиную шею латные перчатки и разодрал плоть.

— Искупления нет, — прохрипел Кастигон.

— Нужно подождать, — сказал жрец.

Но, возможно, капитан ошибался: касание безгрешного света уже прибавляло сил братьям, ощутившим его. Даже огненный ураган и искаженная земля уже не могли склонить чашу весов на сторону предателей.

Корбулон хотел верить в лучшее, но знал, что надежды нет, пока Скарбранд остается на поле битвы.

Не могу отыскать демона в пожаре. Сзываю к себе Потерянных. С каждой минутой их все меньше — чудовище находит моих братьев и сражает их. Они падают со всех сторон: очевидно, Скарбранд кружит над равниной. В вихрях подожженной крови невозможно сориентироваться. Она вращается вокруг нас, падает с небес, вздымается у ног. Горящая жидкость стекает по мне, заливает линзы, вынуждает отвлекаться на все новые повреждения доспеха. Рано или поздно пламенный дождь обратит нас в пепел.

В этой реальности мы слепы. Значит, я должен обратиться к иной.

Напряжение огромно. Риск еще больше. Ослабляю хватку на настоящем и отдаюсь во власть прошлого. При этом мне понятно, что, так резко нарушив баланс, я могу навсегда утонуть в иллюзиях Черной Ярости.

Погружаюсь в видения. Пылающая кровь исчезает. Мир принимает обличье залов на боевой барже. Мы ищем великого врага, и разыскать его возможно только здесь. Надо мной вздымаются каменные стены, покрытые нечестивыми символами. Я вижу неприятеля.

Вижу Хоруса.

Почему меня терзает жгучая боль? Потому что Луперкаль убил Ангела.

— Братья! — кричу я. — Отомстите за нашего отца!

Все мы разом устремляемся на Хоруса.

Часть моего разума, которая понимает, что все это морок, ослабела, но взывает ко мне. Я нашел противника, однако не могу сражаться с ним в ложном бытии.

Ощущаю сильнейший рывок. Меня растягивает между двумя эпохами, двумя планетами, двумя реальностями. Но мне снова открывается истина: я веду Роту Смерти в полете через клубы кровавого огня. Мы мчимся прямо на Скарбранда. Все наши бойцы выстроены наконечником копья. Потерянные выпускают шквал разрывных болтов.

Чудовище вздрагивает. Снаряды повреждают его тело.

Я нахожу ответ на прежние вопросы. Почему изменники алчут искупления? Что может привести демона в отчаяние?

Предательство.

Неизвестно почему и как, но Скарбранд и Кровавые Ученики жестоко сожалеют о некоем вероломстве. Мне не нужно знать о его сути. Достаточно того, что здесь — уязвимое место врага.

Ведь сейчас воины Роты Смерти верят, что мстят за величайшую измену в нашей истории.

Наши болты врезаются в исполина со всей мощью праведной кары. Воздаяния за предательство. Мы разим демона в его слабое место: осознание собственного прегрешения.

Он отвечает с еще большим неистовством, ударяя топорами друг о друга. От них расходятся волны огня, крови и жгучей, зазубренной черной злобы. Предугадав атаку, я отключаю турбины ранца и резко снижаюсь. Мои братья тоже замечают опасность, но они видят Хоруса, а Скарбранд гораздо выше него. Лживое видение обрекает многих на гибель. Материум вопит от столкновения секир, и воинов в черной броне разрывают на куски возмущения дробящейся реальности.

Но нас еще немало, и натиск продолжается. Демон ревет от боли и неистовства. Пока я снова поднимаюсь в воздух, он сбивает еще нескольких Потерянных. Несусь вертикально вверх, уклоняясь от неимоверно широких взмахов топорами. В высшей точке полета я оказываюсь на уровне глаз чудовища. Занеся Кровавый Крозиус, опускаю его на голову исполина с силой, рожденной из святой очищенной ярости. Сакральная реликвия сокрушает череп врага.

Скарбранд оглушительно ревет. Выпустив один из топоров, демон хватает меня на лету и сдавливает. Не могу дышать. Чувствую, как трескаются кости. Но мои руки свободны, и я бью снова.

Сосредоточившись на мне, гигант открылся для атак других бойцов Роты Смерти. Их снаряды одновременно разят демона в грудь и шею. Демонический ихор брызжет в воздух, воспламеняясь при соприкосновении с пылающей кровью.

Не выпуская меня, Скарбранд опускает глаза. Его смертоносный рык захлестывает в моих братьев.

Но они успевают дать последний залп.

И я бью его еще один раз.

И тяжесть греха, совершенного демоном, сминает его материальное тело. С воем, от которого угасает весь свет мира, Скарбранд утрачивает контроль над своим неистовством. Оно теряет связность. Чудовище взрывается.

И все реальности мгновенно исчезают в беспримесном свирепом огне.

Эпилог: Глубинное течение

Свет ярости меркнет. Я лежу на земле. При каждом моем вздохе раздается хрип, словно камни волочат по железу. В легкие мне впиваются осколки костей. Одно из сердец остановилось. Ларраманов орган напряженно работает, латая мои раны. Анабиозная мембрана может в любой момент погрузить меня в искусственную кому.

Где я?

Заставляю себя подняться на колени. Только через минуту мне удается встать на ноги. Оглядываюсь по сторонам. Я на Терре. Битва закончилась? Вокруг царит тишина. Спасен ли Дворец?

Содрогаюсь от неуверенности, которая невозможна в строго определенном прошлом.

«Нет».

Я не на Терре.

Почти теряю сознание и связь с настоящим, но все же осматриваюсь вновь. Реальность перестраивает себя. Возникает пейзаж Флегетона. Но он кажется невещественным и отдаленным. Прошлое, по моим ощущениям, сейчас более насущно. Оно тянет меня к себе. Это сама Ярость, не ее отголоски. Притяжение поистине сильно.

Иду вперед, пошатываясь и кренясь, словно мое проклятие обернулось встречным ветром. По-прежнему озираюсь, стараясь разглядеть как можно больше подробностей, создать вокруг себя достоверную реальность. Равнина завалена трупами, наполовину погруженными в бескрайнюю кровавую топь. Над ней ползет зловонная дымка, смешанная с дымом, который смердит горелым мясом.

Но потоп закончился. Огонь угас. Земля неподвижна. Мы изгнали псионическое неистовство, будоражившее стихии.

Шагая сквозь туман, я считаю павших. Рота Смерти, Рыцари Баала, Железная Гвардия, Кровавые Ученики, истребленное население Флегетона… Так много тел. Слишком много убитых братьев и союзников. Немало мертвых врагов, но все равно недостаточно. Живых предателей на поле битвы нет, но я сомневаюсь, что мы перебили их всех. Я думал, что избавился от Хеврака, но не вижу его трупа.

Один расчет окончен: все Потерянные обрели покой. Они погибли жестокой смертью — пали от руки Скарбранда или в сотворенном им пожаре, — но нашли избавление от бесконечной ярости и скорби.

Удалившись от эпицентра демонического взрыва, я нахожу живых. Четвертая снова существует: большинство Кровавых Ангелов преодолели Красную Жажду. Им удалось обезвредить братьев, которые не оправились после того, как закончился дождь и развеялась его злобная сила.

Без жертв не обошлось.

И некоторые потери мы понесли от собственной руки.

Возле «Почетной гибели» стоит Корбулон.

— Радостно видеть тебя, капеллан Лемартес, — произносит жрец.

— Взаимно. — Кривлю душой лишь отчасти: я давно уже не испытываю радости, но то, что Корбулон выжил, — исключительно хорошая новость. — А капитан Кастигон?..

Верховный жрец улыбается:

— В порядке. С моей помощью капитан устоял перед Жаждой. Сейчас он с ранеными. — Корбулон указывает на палатку в паре десятков метров от нас. — Теперь о тебе, капеллан. Ты пострадал, но…

— Не спрашивай, что я вижу, брат Корбулон. Я все еще не доверяю своим глазам. Притяжение Изъяна растет.

После слишком глубокого погружения в Черную Ярость мне необходимо прилагать невиданные прежде усилия, чтобы удержаться на поверхности этого океана. Мои телесные раны тяжелы, но дело не в них. Вокруг вздымаются огромные валы, глубинное течение неотступно тянет ко дну. Однажды я утону навсегда.

— Мы продолжим нашу работу, — заявляет жрец.

— Нет, брат.

— Не теряй надежду! — протестует он.

— Надежда тут ни при чем. Это вопрос веры и принятия себя.

— О чем ты?

— Наша Ярость сокрушила демона. Проклятие — мой дар, брат Корбулон. Оно необходимо мне, чтобы исполнять долг.

Я понимаю, что жрец хочет возразить. Мои слова означают для него очередное поражение, но все же он кивает.

Пройдя мимо Корбулона, я открываю задний люк. Внутри «Носорога» стою неподвижно, вслушиваясь в тишину. По отсеку больше не разносится вой. Я остался один. На обратном пути кричать будут только фантомы у меня в голове. Эти призраки становятся все более реальными, настоящими. Сев на первое сиденье, оборачиваюсь к жрецу, ждущему у дверцы.

— Пора, — говорю я Корбулону.

Меня спустили с цепи. Мы победили.

Пора мне вернуться в оковы.


Оглавление

  • Глава первая: Евангелическое
  • Глава вторая: Искупление
  • Глава третья: Чудотворец
  • Глава четвёртая: Столп
  • Глава пятая: Голос
  • Глава шестая: Гибель небосклона
  • Глава седьмая: Темный океан
  • Глава восьмая: Сокрушение врат
  • Глава девятая: Искупление
  • Глава десятая: Пекло
  • Эпилог: Глубинное течение