КулЛиб электронная библиотека 

Царь Гектор [Ирина Измайлова ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Царь Гектор

Часть 1 НЕОПТОЛЕМ

Глава 1


Сильно натянув поводья, всадник остановил коня почти возле самого обрыва.

С высокой кромки берега перед ним открывался узкий, точно палец, небольшой залив и в конце его пристань, возле которой стояло несколько кораблей. Два из них выделялись более высокими бортами, нарядной белизной новеньких вёсел, не снятых на время стоянки, а поднятых стоймя, да ещё тем, что паруса с их мачт тоже не убрали, а лишь свернули и подвязали к реям. Корабли были готовы вновь выйти в море.

Всадник смотрел на них, хмурясь и нервно перебирая свободной рукой тёмную гриву копя. Его лицо, безбородое, ещё не знавшее бритвы, выражало одновременно злость и сомнение.

Царю Эпира Неоптолему этой весной исполнилось семнадцать лет. Он давно уже вырос и был сложен, как взрослый мужчина, а громадный рост (все, кто помнил Ахилла, считали, что сын вот-вот его догонит), ширина плеч и груди, мощь литых мускулов, — всё это делало его внешне ещё взрослее, и он, ставший царём без малого в тринадцать лет, давно уже не казался мальчиком. Но лицо его выдавало — тонкое, беспокойное, почти нежное, оно было ещё совсем юным. Покрывавший его золотистый загар лишь ещё больше подчёркивал свежесть и упругость кожи, мягкие линии щёк, полудетскую пухлость губ. Только глаза были уже совсем взрослыми: карие, глубокие, укрытые тенью густых, как у Ахилла, ресниц, они прятали какую-то боль, постоянную и сильную.

Ещё некоторое время Неоптолем смотрел на три чужих корабля в своей гавани. Он знал, кто приплыл на них, только что он виделся с этими гостями и ждал их к вечеру в своём дворце.

Юноша развернул коня. Он поскакал сперва вдоль берега, затем свернул и выехал на дорогу, проложенную между пологим скатом холма, засаженного виноградом, и долиной с растущей на ней масличной рощей. За рощей начинались сады и светлели хижины селян. Затем дорога пошла вверх, взбираясь на склон другого холма. Там, карабкаясь по уступам, лепились домишки рыбаков и торговцев, жителей нижнего города, а на вершине темнела невысокая городская стена, которую сейчас по приказу царя надстраивали и укрепляли.

Проехав ворота и ответив взмахом руки на приветственные крики стражи, базилевс миновал неширокую улицу, вытянувшуюся меж одноэтажных домиков, и оказался перед своим дворцом. Построенный более двухсот лет назад, он сильно отличался от дворцов микенских, спартанских и афинских царей, не походил он и на скромный дом Пелея, фтийского царя, в котором Неоптолем жил до тринадцати лет, до того как его увезли к берегам Трои. Дворец царя Эпира был двухэтажным, достаточно простым по расположению коридоров и комнат, без крыльев и пристроек — просто прямоугольный. Зато в центре высилась квадратная башня, поднимавшаяся над землёю на восемьдесят локтей, построенная, как говорили, ещё до самого дворца и служившая для обзора окрестностей. В ней можно было, в случае надобности, выдержать долгую осаду. Она была прочна и неприступна снаружи, а проложенные в стенах лестницы вели в глубокие подвалы, где в прежние времена хранились запасы воды и пищи. Там, как говорили Неоптолему здешние старики, имелись и тайные подземные ходы, но теперь они, верно, уже обвалились и никуда не вели.

Юноша бросил поводья подскочившему рабу и взбежал по широкой лестнице на большую террасу. Там, среди проросших между плитами известняка кустов жасмина, другой раб, плотный мужчина лет сорока, играл в догонялки с мальчиком. Мальчик, красивый семилетний крепыш, рослый и крупный для своих лет, был абрикосово-смуглый, черноволосый и кудрявый. Он был одет в короткую белую тупику с золотистым орнаментом по подолу и в простые кожаные сандалии, густую массу волос подхватывал ремешок. Мальчик, весело визжа, носился по террасе, ловко увёртываясь от догонявшего его слуги, вдруг останавливался, подпуская того почти вплотную, и вновь срывался с места, забавляясь досадой своего преследователя и его громким пыхтением.

Увидав поднявшегося на террасу царя, оба остановились. Раб согнулся в низком поклоне, что до мальчика, то он просто замер на том месте, где встал, напряжённо и настороженно глядя на Неоптолема.

— Здравствуй, Астианакс, — сказал юный базилевс, подходя к ребёнку.

— Здравствуй, царь, — ответил мальчик.

— Мама во дворце? — спросил Неоптолем.

Губы ребёнка чуть дрогнули, в тёмных глазах вспыхнул и погас огонь.

— Её нет. Они с Эфрой пошли на озеро — купаться.

— Одни пошли? — Неоптолем нахмурился. — Я же запретил. Это небезопасно.

— Они пошли не одни, — голос Астианакса звучал спокойно, почти лениво. — С ними Тарк.

— Это уже лучше. А Феникса ты не видел?

— Нет.

— Он во дворце, мой господин, — проговорил раб, подходя ближе и снова кланяясь. — И он искал тебя.

— Ступай, Гилл, и скажи ему, что я скоро буду.

— Ты пойдёшь туда, где мама купается? — проговорил, чуть возвысив голос, Астианакс. — Она не любит этого.

Последние слова прозвучали почти надменно, и Неоптолем вспыхнул. Краска выступила на его лице, глаза яростно блеснули. Но он сделал над собою усилие и сдержался.

— Что поделаешь... Я тоже не люблю, когда она уходит, не спросив у меня разрешения!

И, сбежав с террасы, юноша вновь вскочил в седло.

Но едва он доехал до угла дворцовой стены, как дорогу ему заступила высокая фигура, и жилистая рука бесстрашно перехватила повод коня, уже перешедшего на резвый галоп.

— Постой, Неоптолем!

Юноша резко натянул поводья.

— Ты с ума сошёл, Феникс! Я мог тебя затоптать!

— И быть может, хорошо бы сделал, царь! Это лучше, чем мне увидеть на старости лет, как ты себя погубишь. Это не я, это ты сходишь с ума!

Старому другу царя Пелея и былому воспитателю Ахилла, Фениксу, было уже под восемьдесят. Но для своих лет он оставался удивительно крепок и ещё твёрд в ногах, настолько твёрд, что брал свой посох только для дальних прогулок, а по дворцу ходил без него, всё так же прямо держась и так же высоко поднимая голову. Он воспитывал и учил Неоптолема при жизни Пелея и после его смерти, и ему юный царь был обязан тем, что рано научился читать и писать, узнал кое-что из истории, легко и красиво говорил, отлично знал счёт и разбирался в законах. Правда, Феникс стал уже слишком стар, чтобы обучать его воинскому искусству. С семи лет военным наставником Неоптолема был могучий Пандион, воин, лишь чудом избежавший участия в первом Троянском походе: когда отплывали корабли Ахилла, он лежал со сломанной ногой, а после Пелей уже не отпустил его, желая оставить при себе и при внуке. Лишь спустя двенадцать лет Пандион отправился к троянским берегам с Неоптолемом и вместе с ним вскоре вернулся.

— Мне нужно, чтобы ты сошёл с седла и поговорил со мной, царь! — сказал Феникс. — Я не ездил с тобой в гавань встречать Менелая, но я отлично знаю, для чего он приехал. Некоторые из его воинов уже прибыли во дворец.

— Без моего ведома?! — лицо Неоптолема залилось краской, он соскочил с седла и в ярости сжал кулаки: — Как он посмел?!

Старик поднял руку.

— Успокойся. Они только привезли некоторые вещи, которые могут понадобиться твоим гостям, и уехали обратно. Их здесь нет. Все прибудут завтра, как и было условлено, а переночуют на кораблях, поджидая два других корабля, с которыми должна прибыть царевна.

— Чтоб её вороны заклевали! — в гневе Неоптолем уже не желал сдерживаться. — Чего они хотят от меня, а?! Я год назад всё сказал им: и ей, и царю Менелаю! И чего от меня хочешь ты, Феникс? Неужели ты тоже будешь убеждать меня жениться на этой... этой...

В ярости Неоптолем, как никогда, походил на Ахилла, и тогда его все боялись. Он вырос в отца, исполином и богатырём, хотя (и это все видели) так и не достиг той чудовищной силы, которая столь резко отличала Ахилла от всех остальных людей. Неоптолем был в несколько раз сильнее самого могучего из своих воинов, но эта сила всё же поддавалась измерению и не вызывала того потрясения и ужаса, как непомерная, не соизмеримая ни с чем мощь его отца. У юноши случались те же приступы дикого гнева, и так же, как у Ахилла, они обычно быстро гасли, однако он не так их пугался и редко мог до конца разобраться в их причинах. При этом он был мягче и застенчивее отца и старался скрыть эту природную застенчивость нарочитой грубостью и резкостью, каких в Ахилле никогда не замечали.

Феникс хорошо знал юношу и понимал, что если не унять сразу вспышку его гнева, он уже ничего слушать не станет. Поэтому старик ласково, но твёрдо взял базилевса за локоть и настойчиво заглянул ему в лицо.

— Что с тобой? — воскликнул он с упрёком — На кого ты сердишься? На Гермиону? И за что? Ты говоришь о ней с таким презрением, будто она совершила что-то дурное! Она всего-то посмела тебя полюбить. И она не виновата в том, что твой разум помрачён дикой, ничем не оправданной страстью к полупомешанной рабыне!

Старик тут же понял, что в волнении заговорил слишком резко, что последних слов не следовало произносить. Но было поздно. Юноша вновь залился краской, и на этот раз в его глазах появилось уже настоящее бешенство.

— Не смей её так называть! — не сказал, а выдохнул он, вырывая свою руку из руки учителя и делая движение, чтобы вновь вскочить на коня.

— Но разве я сказал о ней что-то обидное? — взмахнул руками Феникс. — Разве она не рабыня в твоём доме? Разве она не твоя боевая добыча? Разве её разум не померк от перенесённых бед и несчастий, коль скоро она, видя своё положение и положение своего сына, не желает быть для тебя тем, чем любая из рабынь почтёт за великую честь стать для самого царя?! И разве не помрачение владеет тобою, если ты готов затеять раздор и войну с другими базилевсами из-за этой безумной троянки?

Пунцовый румянец внезапно сошёл со щёк Неоптолема. Он сверху вниз пристально посмотрел в глаза старику и негромко раздельно проговорил:

— Мною владеет не помрачение и не страсть. Страсть едена и безрассудна. Я уже давно получил бы то, чего хочу, если бы находился в её власти. Войну я затевать не собираюсь, я надеюсь решить это по-другому. Для того чтобы принять решение, я должен поговорить с Андромахой. Поэтому не мешай мне и уйди с дороги!

Вскочив в седло, юноша с места пустил коня вскачь и вскоре был уже далеко от дворца. Он миновал южные ворота городской стены, на этот раз не ответив на приветствие стражи. Его путь лежал по каменистой тропе, вверх по склону, через виноградник и рощу, к небольшому озеру, на котором он мальчишкой любил стрелять диких гусей.

Покуда он ехал, его лицо несколько раз менялось — то вновь заливаясь краской гнева и ожесточения, то бледнея от мрачных мыслей, которые, как острые жала, проникали в его сознание. Но всё затмевая отгоняя все прочие чувства, его душу поглощал волшебный внутренний трепет, пронзительный огонь, который вот уже несколько лет причинял ему невыносимую боль и великое наслаждение, смертельно унижал и возвышал его до высот Олимпа, отравлял и исцелял одновременно.

У этого волшебного огня, который Неоптолем иногда безумно желал погасить в себе и не мог, которым он так дорожил и которого так боялся, было имя.

Андромаха.

Глава 2


Возможно, Феникс говорил грубо, но, по сути, сказал правду. Она была действительно боевой добычей.

Они оба одинаково боялись воспоминания об этом дне — вернее, ночи, когда пала Троя.

Для Неоптолема то была первая в его жизни большая битва. И последняя: схватки с бандами разбойников, несколько раз нападавших на его владения, оказались для него не труднее и не опаснее ежедневных боевых тренировок. Он легко дрался и легко побеждал. И схватки эти боями не были, они и отдалённо не походили на то чудовищное действо, которое произошло четыре года назад и называлось почему-то «великой Троянской битвой», хотя по-настоящему это было просто истребление нескольких тысяч людей, разбуженных внезапным нападением, не сумевших оказать сильного сопротивления, погибавших в неведении и недоумении...

Всё это юный базилевс начал осознавать потом — тогда же он был воодушевлён общим яростным напором, полон дикого кровавого упоения. Мысль о смерти отца, причинившая страшную боль (он безумно любил Ахилла, которого никогда не видел, о встрече с которым мечтал, как о самом прекрасном чуде), мысль о том, что отца убили троянцы (ему так сказали, а все подробности он узнал уже много позже), гнев и ненависть, жажда драки, весёлое наслаждение смятением и ужасом, переполнившим огромный город, — всё это вместе совершенно затмило сознание мальчика. Он убивал полуосознанно, почти не замечая, как редко его напор встречает настоящее сопротивление. Правда, что-то, впитанное с воспитанием Феникса и с доходившими до родного дома легендами об отце, удержало его от убийства женщин или подростков, хотя он видел, что многие ахейцы их убивают... Возникший и с невероятной скоростью охвативший город пожар, буйное безумие разрушения, крики отчаяния, мольбы, проклятия, — всё вместе составляло ни с чем не сравнимое исступление, которое обрушилось на его душу, как лавина камней на тонкий неокрепший ствол молодого дерева.

Многие сцены той ночи смешались, спутались и стёрлись в его сознании. Память стирала их, оберегая рассудок. Но один миг этого боя-убийства стоял перед ним постоянно. Зал во дворце, полуосвещённый заревом пожара, группа людей, сбившихся в кучку — женщины, полуголые рабы и ещё двое: молодой человек с мечом и второй, в богатых доспехах. Второй сжимал в руке копьё. Молодой был ранен, но бросился навстречу базилевсу и занёс меч. Неоптолем легко отбил удар и ударил сам. Меч вошёл в тело, будто в песок. Тотчас копьё чиркнуло по его щиту и отлетело, не сумев пробить кованого железа. И снова, уже будто сам собою, вскинулся меч Неоптолема. В последнее мгновение он всё же разглядел лицо под выступом шлема, заметил пряди седых волос — но не успел понять. И только когда залитое кровью тело, содрогаясь, рухнуло ему под ноги, вспыхнула мысль: «Старик! Я убил старика!»

Но самое страшное произошло в следующее мгновение — когда умирающий уже мутными глазами посмотрел в лицо убийце, вгляделся и вдруг проговорил едва слышно, но ясно, с каким-то особым выражением, точно ему открылось что-то сокровенное, неведомое живым:

— Бедный мальчик! Ты не доживёшь до старости!..

Неоптолем не мог забыть ни этих слов, ни отчаянного холода, который он почувствовал, услыхав их.

И потом какое-то время всё было, как во мгле — зал, уже полный дыма, тело старика, женщина, которая с потрясающим спокойствием опустилась возле него на колени и, распустив по плечам густые, отливающие золотом волосы, начала его оплакивать.

Уже потом, на другой день, Неоптолем узнал, что это были царь и царица Трои.

Для Андромахи воспоминания о той ночи были ещё кошмарнее.

С того момента, как она увидела Гектора, пропавшего под обвалом каменных глыб, которые он сам на себя обрушил, её разум словно заволокло пеленой. Она потеряла сознание и не почувствовала, как Троил, помешавший ей кинуться из прохода назад, в зал титанов, чтобы умереть рядом с мужем, подхватил её на руки и понёс вместе с плачущим Астианаксом прочь из дворца. Она ничего не чувствовала и тогда, когда юноша упал под чьим-то ударом, и её схватили другие руки. Но когда стали вырывать ребёнка, она очнулась. Закричала, с силой ударила стоявшего над нею воина-ахейца и, вскочив на ноги, побежала. Куда и зачем? Она сама не могла понять. Опомнилась на самом верху Троянской стены, куда взбежала, спасаясь от двоих гнавшихся за нею воинов. Но на стене тоже были ахейцы. Ей преградили дорогу, кто-то рванул из рук кричащего мальчика. В лицо хлестнуло бранью и запахом вина. И ахейский воин, ударив её ногой в грудь, выхватил Астианакса и поднял над краем стены... Она успела схватить обеими руками волосатую, обвитую ремешками боевой сандалии ногу, выкрикнуть какие-то слова, мольбы. Бесполезно — он не слышал и не понимал, вдребезги пьяный и очумевший от крови. Он разжал руки. Своего крика она уже не слышала — с силой отчаяния вырвалась из жадных рук двоих воинов, грубо рвавших на ней платье, ударила по лицу третьего и тоже кинулась вниз. Она не думала, что поможет Астианаксу — он должен был разбиться насмерть. Просто в это мгновение, когда она потеряла последнее, чем оставалось жить, этот прыжок был единственным выходом. Падая, она успела позвать, крикнуть: «Гектор! Гектор!»

Её подхватили необычайно сильные руки — подхватили и опустили на землю. И, глядя вверх, она увидала полумальчишеское лицо над могучими плечами и торсом почти взрослого мужчины и на согнутой левой руке — живого и невредимого Астианакса, которого юный воин подхватил несколькими мгновениями раньше, не дав ему удариться о землю, как не дал и ей.

— Вы что там, рехнулись?! — закричал он, задрав голову кверху. — Вино вам в башку ударило или что? Женщин и детей швыряете со стены! Мерзавцы!

— Женщина бросилась сама, Неоптолем! — отозвался сверху пьяный голос воина. — Дура, видно. Если можно, кинь нам её обратно — мы только было хотели с ней повеселиться. Это наша добыча!

Юный воин тянул на лежащую у его ног женщину, растерзанную, в изодранном платье, с растрёпанными волосами и грязным лицом.

— Нет! — ответил он загоготавшим наверху ахейцам. — Это не ваша добыча. Она моя.

И сказал подошедшему к нему огромному воину:

— Пандион, возьми эту женщину и ребёнка и доставь на корабль. Я хочу, чтобы они были целы и невредимы.

Корабль Неоптолема, охраняемый лишь несколькими воинами, стоял на берегу возле самой воды — прибой омывал его киль. Этот корабль, восемь других, приплывших к берегам Троады с мирмидонскими воинами и четыре корабля, принадлежавших Ахиллу, а теперь оставшихся Неоптолему, уже нагружали тюками боевой добычи, которую сваливали в беспорядке среди аккуратно составленных и прикрытых парусиной бочек троянской дани, незадолго о того полученной от Приама. Ахилл не успел выговорить себе определённой доли, но часть привезённых богатств ему выделили по приказу Агамемнона, даже не обсуждая этого с самим Ахилле, и с приездом его сына, разумеется, никто не заикнулся о переразделе.

Андромаха ничего этого не знала, и когда Пандион, вскинув её на плечо, поднялся с нею и с Астианаксом но шатким, вибрирующим доскам и посадил её среди этих тюков и бочек на какой-то мешок, она только заметила, что мешок этот в одном углу порван и из него торчит лоскуток дорогой блестящей ткани.

— Ого, Пандион, ты и разжился! — закричал, заглядывая через борт, с другой приставной лестницы, один из воинов охраны. — Вот так птичка! Поделишься? Хотя бы на время плавания?

— Забудь и думать об этом, Лукиан! — строго ответил богатырь. — Эту женщину взял себе Неоптолем и приказал, чтобы никто и пальцем к ней не прикасался. Запомни это и сейчас же скажи остальным. Или мне сказать самому?

Охранник пожал плечами:

— На что ему это? Правда, она с ребёнком — будет и забава, и хороший раб.

«Раб? Мой сын?! Сын моего Гектора?!»

Эта мысль, будто ожог, резкой болью пронзила сознание и вывела Андромаху из оцепенения. Она прижала к себе дрожащего Астианакса и дико, недоумённо огляделась. Нет, это был не бредовый сон — она с сыном на ахейском корабле, и этот корабль должен увезти их в рабство!

Тут вдруг у неё шевельнулась другая мысль. Она вспомнила, каким именем называли воины её спасителя — Неоптолем. Так же назвал его сейчас и Пандион. Но ведь это имя сына Ахилла! И юный могучий базилевс был, действительно, похож на него. Неужели он сделает рабом Астианакса, сына ближайшего друга его покойного отца?!

Но память вернула горящую Трою, трупы, трупы, трупы... Доспехи Неоптолема тоже были в крови. Он тоже убивал троянцев. И ведь Ахилл говорил, что вдали от него сын может вырасти ему чужим... Значит, так и случилось! Или нет... Нет! Он же подхватил падающего со стены мальчика и её, он спас их, даже не зная, что они близки Гектору. Значит, в нём, во всяком случае, есть то, что было в Ахилле: способность к милосердию. Говорить ему или не говорить, кто они такие? Он — это он, но если другие ахейцы узнают, что у них в руках сын Гектора, то...

Она вся задрожала, будто ей передалась дрожь мальчика, и ещё теснее прижала его к груди. Пандион, всё ещё стоявший возле них и пристально их разглядывавший, счёл, что она дрожит от студёного морского ветра, и, скинув с плеча плащ, набросил на женщину и мальчика.

— Послушай... — в его голосе прозвучало сомнение. — Падая со стены, ты дважды прокричала имя мужчины. Помнишь?

— Нет!

Она похолодела от ужаса. Да, да, она позвала Гектора, позвала дважды, думая, что сейчас погибнет, и взывая к нему — то ли прощаясь, то ли возвещая, что сейчас они будут вместе. Теперь ахейцы поймут! И могут убить Астианакса прежде, чем к кораблям вернётся Неоптолем!

— Ты крикнула: «Гектор», — проговорил воин. — Я слышал это. В Трое, быть может, были и другие Гекторы, но я слыхал об одном. Ты не его ли звала? Не того ли Гектора, который двенадцать лет был во главе ваших войск?

Андромаха покачала головой.

— Я не помню, кого я звала.

— Но кто такой Гектор? — упрямо допытывался Пандион.

— Гектор — мой папа! — вдруг сказал Астианакс, поворачиваясь к ахейцу и глядя ему прямо в глаза. — Он самый большой воин! Если обидишь маму, он тебя убьёт!

Теперь ничего уже нельзя было исправить. Ребёнок не мог солгать, и его слова не было нужды проверять. Пандион присвистнул.

— Да-а-а... Вот так добыча! Ну, ладно.

Он повернулся и стал спускаться с корабля. Андромаха слышала, как он сказал стражникам:

— Не спускать глаз с женщины и с мальчишки. Это не простые пленники. Надо сказать Неоптолему.

Андромаха едва вновь не лишилась сознания. Её всю трясло, голова кружилась.

— Мама! — услышала она голос сына — Мама... Что будет? Мама!

Она поцеловала прижавшуюся к ней головку, влажную, то ли от брызг, приносимых порывами ветра, то ли от её слёз.

— Астианакс... Потерпи! Всё будет... хорошо!

— Где папа?

Он теребил её руку, и она поняла, что вновь уходит в какую-то нереальность, перестаёт понимать, что происходит. Где Гектор? Где? Она видела, как он погиб. Но разве она сможет поверить в его смерть? Разве сможет сказать о ней сыну?

— Я не знаю, где папа, маленький!

— Но он придёт? Он к нам придёт, да?

— Да! — хрипло прошептала Андромаха. — Или он к нам, или мы к нему...

Тёмная тень перемахнула через борт под недоумённые возгласы, донёсшиеся снизу, — стража не могла понять, что происходит. Пленница Неоптолема не заметила этого шума и возни, но тут что-то влажное и тёплое ткнулось в её плечо, и лежавшую поверх плаща руку лизнул горячий, широкий язык. Андромаха вздрогнула, подняла голову. И тотчас вскрикнула:

— Тарк! Тарк, милый!

Огромный пёс тихо взвизгнул и облизал ей лицо.

— Тарк пришёл! — крикнул в восторге Астианакс и протянул руки к собаке.

— Что это за псина? — заорал один из караульных, перевешиваясь через борт и свободной рукой стягивая с плеча лук. — Откуда она, и зачем она нам на корабле? Эй, воины! Это собака троянки. Пристрелить?

— Не смей! — крикнула Андромаха, вдруг обретая твёрдость голоса и вытягивая вперёд руку. — Это собака Ахилла. Если Неоптолем узнает, что вы хотели убить её, он не простит вам.

— Да? — воин растерялся. — Собака Ахилла? Откуда ты знаешь, женщина?

— Я видела его с нею, — голос пленницы зазвенел. — Он говорил мне об этой собаке, не трогайте её, и она никого не тронет.

— А, пускай Неоптолем решает! — донёсся снизу голос другого караульного. — Нам-то что? Пёс ничего плохого не делает.

Голова воина ещё поторчала над бортом корабля и исчезла. Тарк понюхал воздух, недовольно зарычал и лёг у ног Андромахи. Астианакс вырвался из рук матери и, скатившись с её колен, обнял пса и зарылся личиком в густой золотистый мех. Всего несколько дней прожил Тарк во дворце Приама, но за это время сын Гектора успел полюбить его.

И тут Андромаха поняла, что наконец может заплакать. Не навзрыд, как обычно плачут женщины в великом горе. Её плач был похож на внутреннюю дрожь, разрывающую душу, извергающую из глаз слёзы, жгучие, как сама её боль, ничего не облегчающие, лишь дающие выход отчаянию.

Она шикала, вся содрогаясь, почти беззвучно, не закрывая лица, не опуская головы. А у её ног трёхлетий малыш, смеясь, возился с гигантским псом и теребил его густой мех. И это было вес, что осталось от мира, в котором она жила, от всего, что она любила...


* * *

Наступил март, как-то очень быстро в этом году начались оттепели, а ночами вновь приударял морозец, и улочка, что вела от укатанной шоссейки к дому профессора Каверина, из твёрдо утрамбованной сахарно-белой дорожки превратилась в шероховатый каток, местами грозивший проломиться. Аннушка неосторожно поставила ногу на вроде бы надёжный лёд и ойкнула, по щиколотку уйдя в студёную ледовую крошку.

— Вот разиня! — шедший впереди Миша обернулся к жене и подхватил её под локоть. — Ну что? И в сапог попало?

— Попало, а ты как думал! — отозвалась расстроенная Анюта. — И ведь новые сапожки...

— Вот-вот! Зачем же за город на каблуках? Ладно, положим у камина — быстро высохнут.

Они торопились к профессору, потому что в прошлый раз ему пришлось прервать чтение пока что наполовину переведённой второй книги романа на самом интересном месте. Но вовсе не потому, что Каверин устал. Просто Вера, с которой они в очередной раз оставили малышей, позвонила уже в двенадцатом часу вечера и сообщила, что у маленькой Пинки поднялась температура, она капризничает, а по сей причине готовы поднять рёв и Сашка с Алёшкой. Лишнее говорить, что Миша с Аней бегом кинулись на последнюю электричку. Правда, в итоге всё обошлось: температура была небольшая и к утру прошла, а «мужской состав» близнецов к приезду папы и мамы уже мирно сопел носами.

— Слушай, а у кого-то из античных авторов есть ведь такой вариант развития событий, — сказала Аня, когда неделю спустя они водрузились в полупустую электричку, и та, загудев, «отчалила» от мокрого весеннего перрона. — У кого-то из них Астианакс тоже не погибает при осаде Трои, как в большинстве мифологических вариантов, а попадает вместе с Андромахой в рабство к Неоптолему.

— Путаешь! — возразил Миша. — Тебе вспомнились не античные пьесы, а драма Расина «Андромаха». Вот там, действительно, Астианакс остаётся жив во время штурма Трои и оказывается вместе с матерью у Неоптолема. Опять загадка: почему никто из авторов древности не знал, а драматург XVII века знал? Может, Александр Георгиевич выскажет какие-нибудь предположения?

Однако скользкая дорожка и вымокший в ледяной каше сапожок заставили молодых людей на время позабыть приготовленный заранее вопрос. И когда Каверин, кинув Аннушке на колени плотный плед и заварив своего знаменитого чаю, уселся в кресло и взялся за кипу новой распечатки, Михаил спросил совсем другое:

— Александр Георгиевич, а что, все эти Агамемноны и Менелаи не узнали, кого именно взял в качестве боевой добычи Неоптолем? Помните, в конце первой книги Гектор высказал опасение, что его сына ахейцы могут убить?

Профессор улыбнулся:

— Зришь в корень, Мишенька, зришь в корень! Сейчас об этом и пойдёт речь. Мы с вами покинули Андромаху в тот страшный, вероятно, самый страшный в её жизни вечер, когда корабли ахейцев ещё стояли у троянских берегов. А на рассвете...

Глава 3


На рассвете корабли вышли в море. Шторма не было, но ветер не утихал, и тяжелогружёные суда, низко осевшие в воду, сильно шатало, опасно креня их борта почти к самой волне.

Перед отплытием на берегу царили шум, крики, брань и пьяные песни, а потому Андромаха не услышала того, что произошло почти у самых сходен корабля, на котором она находилась.

Когда Неоптолем, проверив, все ли корабли готовы к плаванию и все ли его люди погрузились на них, уже собирался взойти на своё судно, к нему подошли трое базилевсов — Менелай, Аякс Локрийский и Иодамант. От всех троих отчаянно разило вином, а Менелай к тому же шёл нетвёрдо, ступая по земле так, будто она качалась, как палуба корабля. Десятка два воинов, сопровождавших царей, тоже были сильно пьяны.

«Как они поплывут-то? — подумал Неоптолем, не понимая, для чего они пришли, и глядя на них в недоумении. — Их же от качки рвать начнёт!»

— Отважный Неоптолем, ответь нам на один вопрос! — проговорил Менелай, ответив приветствием на приветствие юного базилевса. — Н... нам сказали, что среди твоей боевой добычи — вдова Гектора и его сын?

— Я сам только недавно узнал это, — ответил Неоптолем. — Да, они у меня на корабле. А что?

— Никто не оспаривает твоего права на пленницу, — сказал маленький Аякс, хмуро глядя себе под ноги и поправляя сдвинувшийся на голове шлем. — Раз ты её захватил, она твоя и есть! Но мальчишка — другое дело.

— Он тоже мой, — сказал Неоптолем спокойно.

— Само собою, — вновь заговорил Менелай. — Твой. Но это не просто ребёнок. Это — сын нашего злейшего врага, того, кто за двенадцать лет убил сотни и сотни наших воинов и героев! Ты это п... понимаешь?

Чётко очерченные брови Неоптолема стремительно сдвинулись. У Ахилла, когда он хмурился, брови никогда не сходились вплотную, у его сына в мгновения гнева они становились почти одной линией.

— Воины-мирмидонцы рассказали мне, что мой отец примирился с Гектором, и они очень близко сдружились, — проговорил мальчик глухим, напряжённым голосом. — Я думаю, они не врут, а раз так, то и я не хочу ненавидеть Гектора, тем более, когда он уже умер. Ведь он убит, так?

— Гектор убит, — резко сказал вождь абантов Иодамант, самый трезвый из всех троих базилевсов. — Он сам похоронил себя под сводами одного из залов дворца и вместе с собою, но крайней мере, пару стен наших... Но сын его, когда вырастет, станет за него мстить, ему будет наплевать на дружбу Гектора и Ахилла.

— Тем более что мы все считаем эту дружбу со стороны твоего великого отца, Неоптолем, по крайней мере, странной! — икнув, вытолкнул из себя Менелай.

— Вы считаете, что отец сошёл с ума? — с яростью спросил юноша. — Я уже слыхал такие слова, да не расслышал, кто их произнёс! Ну, повтори их, Менелай!

— Я такого не говорю и не думаю... — спартанский царь был не настолько пьян, чтобы не заметить угрожающего взгляда Неоптолема. — Я не знаю, отчего он так странно новел себя с Гектором. Его усилия заключить мир были достойны уважения, но напрасны! И троянцы остались нам врагами, и мы уничтожили наших врагов. Да! А сын Гектора никогда не забудет, что ты участвовал в штурме Трои и что ты убил его деда, царя Приама!

Лицо Неоптолема потемнело.

— Чего вы хотите от меня? — проговорил он, опуская голову.

— Мы хотим, чтобы ты вместе с нами принёс в жертву этого щенка. Перед плаванием это будет как раз то, что нужно... Боги пошлют нам попутный ветер, и мы благополучно вернёмся домой!

Неоптолем резко выпрямился. Его лицо, только что побледневшее при упоминании о гибели Приама, вспыхнуло яркой краской, а глаза загорелись бешенством.

— Вот оно что! — крикнул он, сжимая кулаки. — Вам мало того, что на мне кровь семидесятилетнего старика, и вы хотите, чтобы я ещё и трёхлетнего младенца зарезал! Напугали, как же — не забудет он, мстить станет! Что там и когда там будет, я не знаю и знать не хочу, вам понятно? Андромаха — моя, и её сын — тоже мой, и я вам ничего не дам с ним сделать!

— Мы могли бы потребовать!.. — скрипнув зубами, выдохнул Менелай. — Все цари поддержат нас!

— Не верю! — голос Неоптолема зазвенел. — Не верю, что поддержит Одиссей, не верю, что поддержит Нестор... Остальных я просто не знаю. Да и не хочу никого спрашивать! — его глаза сверкнули. — Ты сказал «потребовать», так, Менелай? Ну, что же, требуй!

Менелай выругался, длинно и гнусно, примешав к непристойным словам имена двух-трёх богов, и дрожащей от винного угара рукой сжал рукоять меча. В ответ Неоптолем тоже взялся за меч и даже наполовину вытащил его из ножен.

— Ну?! — вновь грозно крикнул он.

— Что случилось, мой господин? — прозвучал рядом низкий голос, и могучий Пандион подбежал к своему базилевсу с копьём наперевес. — Что здесь происходит? Звать воинов?

— Стой, Менелай! — воскликнул, опомнившись, Аякс Локрийский. — Рядом мирмидонские корабли, а за сына Ахилла мирмидонцы пойдут в бой, не раздумывая... Да и твой великий брат Агамемнон вряд ли обрадуется схватке между ахейцами в канун отплытия от этих проклятых берегов...

— Менелай, брось! — произнёс вслед за локрийцем Иодамант, которого возможность драки с неукротимым и сильным, как бык, Неоптолемом, а также, вероятно, с несколькими десятками его воинов совершенно отрезвила. — Брось, не затевай драку... Гекторов щенок вырастет ещё не завтра, сейчас он безвреден. Идём отсюда!

Они ушли. Неоптолем какое-то время смотрел им вслед, продолжая стискивать потными пальцами рукоять меча. Гнев в его душе перемешивался с досадой: стоило ли так явно выходить из себя? Но можно ли было ответить по-иному на такое требование?

Уже в открытом море, убедившись, что его корабли идут в отдалении от прочих ахейских судов, юный базилевс отдал несколько распоряжений кормчему и гребцам и подошёл к мачте, где в тени паруса, среди тюков и бочек, сидела Андромаха с малышом и собакой. Прочие троянские пленники, ставшие добычей Неоптолема, плыли на других мирмидонских кораблях.

— Я уже знаю, кто ты такая, — сказал базилевс, когда женщина подняла к нему обведённые тёмными кругами, сильно запавшие глаза. — А этот пёс действительно принадлежал моему отцу?

— Да, — ответила Андромаха, и мальчика поразила мелодичность и одновременно тусклая однозвучность её голоса — он словно погас от тоски. — Этого пса зовут Тарк. Ахилл и Патрокл нашли его слепым щенком и сами выкормили. Если не веришь, взгляни, как он на тебя смотрит... Он рычит на всех остальных и никого к нам не подпускает, а тебе вериг.

Громадный пёс и в самом деле не встретил мальчика рыком. Правда, он и не проявил никаких других чувств — просто чутко втягивал воздух, пытаясь попять, отчего в общем незнакомый запах Неоптолема вызывает в нём ощущение, что это свой.

Однако, когда Неоптолем протянул руку, желая коснуться загривка собаки, Тарк отодвинулся и, не издавая не звука, по-волчьи приподнял верхнюю губу, показывая свои страшные клыки.

Неоптолем усмехнулся.

— Кусачий! А ты, женщина? Ты будешь кусаться и царапаться? Наши воины говорили, что некоторые пленницы так и делали...

Андромаха молчала, продолжая снизу вверх смотреть на него своими огромными глазами, утонувшими в синих впадинах. Ребёнок спал на её коленях.

— Это правда, что мой отец был другом твоего мужа? — спросил юный базилевс, невольно отводя глаза.

— Правда, — в погасшем голосе женщины будто что-то ожило и потеплело. — Они были врагами, но потом всё изменилось.

— Я этого не понимаю, не могу понять... — мальчик пожал плечами и впервые почувствовал, как ему мешают доспехи, здесь, в море, совершенно бесполезные.

«Надо снять их!» — подумал он.

— Что ты с нами сделаешь? — тихо спросила Андромаха.

— Ты будешь моей наложницей, — не раздумывая, отвечал он. — А мальчик... Пока он маленький, он останется при тебе, а там посмотрим.

Она вновь опустила голову. Ветер раскидывал во все стороны, словно пену на волнах, её сверкающие бронзовые кудри. Тарк, ясно ощутив её напряжение, тихо зарычал.

Неоптолем огляделся, отыскал среди бочек и ящиков длинный прочный ремень, взял его и протянул Андромахе:

— Привяжи пса. К мачте. Если он кого-нибудь искусает, воины станут требовать, чтобы я его убил, а мне бы этого не хотелось. Ты поняла?

— Он никого не тронет, — тихо проговорила женщина.

— Привяжи, я сказал! — уже с угрозой в голосе потребовал базилевс. — Не смей мне перечить!

— Хорошо.

Она встала, осторожно опустив спящего ребёнка на лежавший рядом мешок, и поманила пса.

— Иди сюда, Тарк. Иди, так нужно...

Ночью заштормило. Это была ещё не буря, но волны поднимались высоко, корабль мотало и кренило из стороны в сторону, а вода с взрыхлённых пеной макушек волн то и дело пролетала брызгами над бортом и окатывала гребцов. Судно, однако, не перестало слушаться руля и вёсел и шло, не меняя направления.

Неоптолем на некоторое время сменил у рулевого весла кормчего, когда же гот, передохнув, вернулся на своё место, юный базилевс вновь прошёл туда, где, укрывшись куском парусины, крепко прижимая к себе сына, сидела Андромаха.

— Боишься шторма? — спросил он, откидывая парусину.

Лицо Андромахи было бледно, но казалось почти спокойным.

— Я боюсь только за Астианакса. Видишь, ему совсем худо от этой качки.

— Придётся привыкнуть. Нам ещё долго плыть.

Он наклонился, подхватил малыша под мышки и, почти силой отняв у матери, посадил на какой-то сундук. Астианакс взглянул на него расширенными глазами и вскрикнул от испуга.

— Чего ты хочешь? — Андромаха вскочила и потянулась к сыну.

Но Неоптолем властным движением взял её за обе руки и резко рванул к себе.

— Я хочу, чтобы ты была моей! Сейчас!

Она вскрикнула и отшатнулась, но, когда Неоптолем сжал её в грубых объятиях, притискивая к тюкам и бочкам, то вдруг почувствовал, что её тело словно обмякло, она не пыталась даже вырваться.

— Ну?! Почему ты не сопротивляешься? не дерёшься!? Ну!

— Ты сильнее меня в сотни раз! — прохрипела она, глядя ему в лицо расширенными глазами, в которых были не страх и не ненависть, а что-то, больше похожее на омерзение. — Что толку мне драться с тобой? Ты можешь сделать всё, что захочешь, но я всё равно никогда не буду твоей! Я принадлежала и буду принадлежать только моему Гектору!

— Он умер, и ты ему уже не нужна! — Неоптолем задыхался от охватившего его вдруг неудержимого возбуждения, похожего на безумие. — И будет так, как я сказал!

Он рывком сорвал прикрывавший её плечи плащ, рванул лохмотья платья. Она снова закричала, отчаянно и мучительно, как кричат под жертвенным ножом. И тотчас дико завизжал Астианакс. Вскочив на ноги, он перепрыгнул с сундука на ближайшую бочку и оттуда достал Неоптолема, бешено заколотив кулачками по его плечу. Юный базилевс даже не заметил этого. Тогда малыш, с тем же диким визгом, что есть силы вцепился зубами в это мокрое от пота плечо. Неоптолем не почувствовал укуса. Он уже опрокидывал свою жертву на шершавые доски днища, уже нависал над нею, захлёбываясь и безумно хохоча.

И тут над самым его ухом раздался оглушительный рык и громадное тело ударило его сверху. Быстрота реакции, почти такая же, как у отца, спасла Неоптолему жизнь — почти бессознательно он успел повернуться, прикрываясь полусогнутой рукой, и страшные челюсти Тарка, уже готовые сомкнуться сзади на его шее, сжали руку выше локтя.

Могучий пёс одним рывком оборвал толстый ремень и бросился на базилевса прежде, чем кто-либо из бывших поблизости воинов успел заметить это...

Тарк мгновенно перекусил бы руку мальчика, но в том месте, которое сжали его зубы, левое плечо Неоптолема украшал широкий железный браслет. Он лишь немного смягчил хватку, однако зубы пса, смяв и прогнув железо, растерзав плоть, всё же не достали до кости.

Неоптолем, вскрикнув от резкой и неожиданной боли, мигом вскочил и обрушил бешеный удар кулака на голову собаки. Тарк обмяк и рухнул замертво на днище корабля.

И тотчас раздался нечеловеческий крик Андромахи. Она видела, как упал её защитник, могла подумать, что Неоптолем убил его и прийти от этого в ужас. Но случилось другое несчастье, куда более страшное: с размаху нанося удар собаке, Неоптолем взмахнул правой рукой, на которой висел, вцепившись в неё, Астианакс. Малыш сорвался и, беспомощно раскинув ручонки, перелетел через борт корабля...

— Не-ет! — взвыла женщина, вскочила, уже не чувствуя своей наготы, не видя ничего, кроме летящего в тёмные волны тельца, не слыша ничего, кроме пронзительного и отчаянного крика:

— Мама-а-а!

На миг Неоптолем застыл, ошеломлённый, потрясённый всем, что произошло и продолжало происходить. Из глубоких ран, оставленных зубами Тарка, ручьями лилась кровь.

Корабль резко качнуло, и Андромаха упала, немного не достав борта, через который хотела перемахнуть в воду.

— Держите её! — крикнул Неоптолем, краем глаза успев увидеть бросившихся к нему на помощь воинов.

В следующий миг он вскочил на борт, изо всех сил оттолкнулся и прыгнул в воду.

Когда большая тяжёлая волна поглотила его и затем вытолкнула на узорчато-пенную, летящую то вверх, то вниз поверхность, мальчик вдруг подумал, что не найдёт Астианакса. Было почти совершенно темно — рассвет ещё еле-еле прорезался сквозь непроглядность штормовой ночи. И волны все были одинаковые, и всё вокруг сливалось в клокочущую массу, которая, будучи рядом, прикасаясь, охватывая и втягивая в себя, казалась живой и смертельно опасной.

Но тут почти рядом показалась из воды кудрявая головка малыша, и Неоптолем, одним взмахом доплыв до него, левой рукой охватил беспомощно барахтающееся тельце. Хуже всего было то, что эта рука немела и отказывалась служить: Тарк не разгрыз кость, но, наверное, сильно повредил мышцы...

Базилевс огляделся. Ему стало страною, когда он увидел, как далеко оказался корабль, куда дальше, чем он думал — пока он нырял, его отнесло на порядочное расстояние.

Кормчий, видевший всё или почти всё, что произошло, уже разворачивал судно, отдавая команды гребцам. Некоторое время они делали невероятные усилия, чтобы направить корабль наперерез волнам, навстречу плывущему. Неоптолем изо всех сил грёб, но одной рукой грести было трудно, а левой всё тяжелее становилось держать малыша: он уже не чувствовал этой руки.

В конце концов корабль оказался достаточно близко, и Пандион ловко бросил базилевсу верёвку с привязанным к ней дротиком, который вонзился в волну прямо перед носом мальчика.

Только когда их обоих переволокли через борт, один из воинов отпустил Андромаху — не то она могла броситься в воду, и тогда пришлось бы спасать и её тоже.

Астианакс не успел захлебнуться и, оказавшись на руках у матери, отчаянно заревел. Его трясло от холода и от страха, и Пандион, будто ничего особенного не случилось, протянул Андромахе кожаную флягу с вином.

— Дай-ка ему несколько капель и побыстрее заверни его в плащ.

Она повиновалась и лишь потом, вдруг до конца осознав всё произошедшее, обернулась и посмотрела на Неоптолема.

Мальчик стоял, вцепившись здоровой рукой в борт и стараясь не показывать, что его тошнит. Прокушенная рука висела как плеть, кровавые струйки с неё змеились по мокрому хитону, по ноге...

— Неоптолем! — прошептала женщина, приподнимаясь на коленях и протягивая к нему руку, — Неоптолем...

— Мне очень жаль, если я убил твоего пса, — немного резко сказал он. — Тем более, что это был прежде пёс моего отца.

— Да он очухается! — заметил один из воинов, тронув рукой неподвижное тело собаки. — Дышит, и уже пошевелился разок. Надо бы только привязать покрепче. На два ремня.

— Я не дам ему больше никого тронуть, — твёрдо сказала Андромаха. — Прости, Неоптолем! Прошу тебя! Ты во второй раз спасаешь жизнь моему сыну.

— В третий, — заметил Пандион. — Перед нашим отплытием приходили базилевсы — Менелай и ещё двое, и требовали, чтобы твоего сына принесли в жертву, женщина. Но Неоптолем не дал им и говорить об этом, даже за меч взялся. Так что в третий раз, чтоб ты знала.

Она заплакала, закрыв лицо руками. Густые волосы, распавшись по плечам, будто плащ, прикрывали её наготу.

Неоптолем смотрел на неё, изумляясь этой сказочной красоте и не понимая, как он мог только что кинуться на эту женщину с яростью и бессмысленностью животного.

— Ты тоже прости меня, Андромаха, — проговорил он тихо. — Я не нарочно бросил Астианакса в воду, я даже не видел, что он повис у меня на руке. Вообще всё было глупо...

Он посмотрел на своих воинов. Все, кто не сидел на вёслах, столпились кругом и молча смотрели то на него, то на Андромаху, то на громадного золотистого пса, в это время уже начавшего шевелить лапами, оживать.

— Что вы все стали? — вдруг рявкнул мальчик. — Меня перевяжет кто-нибудь или мне самому? И найдите какую-нибудь одежду для этой женщины.

Глава 4


Чтобы заглушить боль, он выпил полфляги крепкого вина и почти сразу заснул, с головой укрывшись плащом, уже не ощущая ни качки, ни порывистого ветра, ни влаги, пропитавшей одежду, — Неоптолем даже не снял мокрого хитона.

Проснулся он уже после полудня, и взгляд сразу окунулся в белизну новенькою паруса, поднятого на мачте взамен прежнего, потрёпанного бурями ещё в первое плавание. Полный воздуха и солнца, парус сиял, споря чистотой с редкими облаками, скользящими в небе.

Дул ровный попутный ветер. Вёсла гребцов были подняты и наполовину втянуты внутрь корабля. Воины-гребцы отдыхали, расстелив на досках плащи и блаженно растянувшись на них. Только кормчий был на своём месте, да на мачте, удобно пристроив ноги в верёвочных петлях, сидел дозорный.

— Где Пандион? — спросил Неоптолем ближайшего к нему воина, пряча в зевке гримасу боли: при первом же движении прокушенная рука резко и мучительно заболела.

— Я здесь, — отозвался тот, подходя и протягивая базилевсу чашку воды с добавленным в неё вином. — Глотни, ты всё ещё бел, как этот новый парус.

— Все ли наши корабли плывут вместе с нами? — спросил базилевс. — Никто не отстал и не потонул?

— Наши все видны. Все тринадцать мирмидонских кораблей: твои восемь и четыре — твоего отца. Думаю, с них нас тоже видят, — ответил Пандион. — Видны ещё пять или шесть чьих-то кораблей. Остальные либо отстали, либо уже изменили направление — плывём-то уже каждый к себе... Как ты, мой господин?

— Да всё нормально со мной! — без досады, почти равнодушно отмахнулся Неоптолем и сел, стараясь не опираться на раненую руку. — Слушай, Пандион... — тут он понизил голос, заговорив так, чтобы его больше никто не слышал. — Ты... Ты когда-нибудь брал женщину силой?

— Я? — изумился богатырь. — Силой? А зачем? Я им и так нравлюсь. Бывает, что какая-нибудь нарочно делает вид, что сопротивляется, так ведь это сразу видно, это просто такая игра. А силой... Тьфу! Нет.

Мальчик вспыхнул.

— Ну... А некоторые говорят, что в этом есть какое-то удовольствие.

— Хм! — по лицу Пандиона, бородатому, крупному, слева украшенному тремя небольшими круглыми шрамами, следами боевого трезубца, пробежала усмешка. — Ну да, говорят. Я не пробовал, но если хочешь знать, мой господин, то... уж прости за грубость, по мне это то же самое, что сидеть с завязанным ртом и запихивать в себя еду через задницу — мол, всё равно ведь она будет у тебя внутри.

— А если я хочу женщину, а она не хочет меня? — почти со злостью спросил Неоптолем.

— Хо! не хочет! Сегодня не хочет, а завтра захочет... Они такие. Дай-ка я сменю повязку на твоей руке — кровь вроде бы остановилась, но посмотреть не мешает. Ну и зубы у этого пса!

Вскоре после этого разговора базилевс, миновав белую зыбкую завесу паруса, подошёл к своей пленнице. Андромаха, в широком мужском хитоне, подпоясанном верёвкой, с волосами, заплетёнными в одну толстую косу и кое-как подвязанными на затылке другим куском верёвки, сидела на одной из освободившихся возле борта скамеек (гребцы отдыхали) и смотрела в солнечную бесконечность моря. Астианакс, закутанный в плащ, спал на постели из двух тюков, под охраной лежащего рядом с ним Тарка. Завидев подходившего Неоптолема, могучий пёс тихо, но грозно зарычал. Его не испугал полученный ночью страшный удар, и он готов был вновь кинуться в драку.

Андромаха обернулась, услыхав рычание собаки, увидела базилевса и, встав со скамьи, подошла к псу.

— Тарк! — её голос звучал так же мелодично и так же безжизненно, как накануне. — Не смей никогда трогать этого человека! Ты слышишь — ни-ког-да не трогай его. Его отец — Ахилл! Ахилл, понимаешь?

Когда она произносила это имя, её голос ожил, в нём зазвучали теплота и боль. И громадный пёс вдруг заскулил чуть слышно, с тоской глянув янтарными глазами в глаза хозяйке. Потом посмотрел на Неоптолема и чуть заметно мотнул большим пушистым хвостом по доскам корабельного днища.

— Он понял, — сказала Андромаха Неоптолему. — Он всё понимает. Подойди к нему, не бойся.

— Я и не боюсь.

Преодолев невольное содрогание, мальчик опустился на корточки возле собаки и протянул к густому загривку здоровую руку. Тарк напрягся, но не шевельнулся и молча дал Неоптолему провести пальцами по своему золотистому меху.

— Я принёс поесть тебе и Астианаксу, — сказал Неоптолем, указывая глазами на большое блюдо с лепёшками, плошкой сыра и кувшином воды, которое он перед тем поставил на одну из бочек. — Вы же голодные.

— Спасибо, — Андромаха вновь опустилась на скамью. — Воин дал мне вчера лепёшку, и я покормила сына. А мне сеть не хочется.

— Ты больше суток голодаешь! — покачал головой Неоптолем. — Так нельзя. Поешь, прошу тебя.

— Хорошо.

Она взяла блюдо к себе на колени и принялась за еду, а он сидел на сундуке и смотрел, как она отламывает кусочки хлеба своими тонкими смуглыми пальчиками, как подхватывает в ладонь горсточку сыра и осторожно берёт его розовыми губами, похожими на свернувшиеся лепестки шиповника. Никогда Неоптолем не думал, что можно так восхищаться и любоваться, наблюдая за чьей-то едой.

Молодая женщина отломила половину лепёшки и протянула Тарку. Тот сразу проглотил кусок, и снова большой пушистый хвост описал полукруг по шершавым доскам.

— Дай ему ещё, — сказал Неоптолем. — Я принесу побольше. Ничего другого у нас пока нет, но кормчий говорит: если не будет сильных штормов, то через пару дней мы сделаем остановку на одном из островов, что у нас на пути, — там мы выменяем у пастухов молока, мяса, ещё сыра.

— А куда мы плывём? — спросила Андромаха, наливая в чашку воды и поднося её к губам.

— Мы плывём в Эпир, в моё царство, — ответил мальчик.

— Да, Ахилл говорил, что старый царь Эпира — брат его отца, и что власть над этой землёй перейдёт к вам. А далеко это от Фтии, в которой вырос Ахилл?

— Близко. Нелей мечтал объединить эти земли, но родственников у нас ещё много. А ты, выходит, и вправду хорошо знала моего отца?

Андромаха посмотрела ему в лицо своими изумрудными глазами и проговорила тихо:

— Ты можешь не верить, Неоптолем, но твой отец и мой муж действительно были самыми близкими друзьями. И мы любили... мы любили Ахилла!

И тут силы снова ей изменили, она вскрикнула и, всплеснув руками так, что блюдо едва не соскользнуло с её колен, закрыла лицо ладонями:

— Ахилл, Ахилл! О, если бы ты был жив, если бы оставался с нами, ничего бы не произошло... Всё было бы хорошо!

Она заплакала, но тут же, совладав с собою, подняла голову, ладонью отирая слёзы.

— А Гектор так и не поверил! — воскликнула Андромаха. — Он говорил, всё время говорил, что Ахилл жив и вернётся!

— Он думал, что богиня Фетида, которая унесла с костра его тело, вернула его к жизни? — Неоптолем был изумлён этим искренним порывом отчаяния и таким явным, таким непритворным проявлением любви к его отцу со стороны молодой троянки. — Но, если так, то мой отец испил нектара и отведал амврозии и стал божеством. Он не вернётся к людям. Некоторые наши воины так и думают.

Андромаха покачала головой:

— Нет, нет. Гектор был уверен, что его друг ожил и остался человеком. Он... он говорил, что его тело взяла с костра вовсе не богиня Фетида, а царица амазонок Пентесилея, которую Ахилл любил — Гектор узнал её. Он говорил, что есть тайна, которую он не может открыть, но суть её в том, что амазонки иногда могут оживлять мёртвых! И мы ждали... мы его ждали. Гели бы он был с нами, он не дал бы ахейцам разрушить Трою!

Неоптолем нахмурился. Да, ему говорили, что его отец сделал всё возможное для заключения мира с троянцами, что он не хотел и слышать о штурме города, что даже после нападения амазонок он доказал, что в этом не было вины царя Приама и переговоры можно продолжать. Об этом говорили воины, базилевсы предпочитали помалкивать. Впрочем, из базилевсов он беседовал подолгу только с Агамемноном и Менелаем, а они-то ясно чего хотели!

— Значит, я пошёл против воли отца? — резко спросил он пленницу.

— Да, — твёрдо ответила Андромаха. — Но ведь ты этого не знал, верно? Они обманули тебя? Они ведь и Ахилла сперва обманывали! Менелай ему сказал, что его друга, Патрокла, убил Гектор, а на самом деле смертельный удар Патроклу нанёс другой воин. Гектор мне потом рассказал. Мой Гектор!..

Она закрыла глаза, и на мгновение её лицо просияло — она ясно увидела мужа. Неоптолем ощутил острую, как жало, боль, но не испытал гнева. Тем более что выражение счастья на лице Андромахи тут же исчезло, и оно вновь потемнело.

— Я схожу с ума! — прошептала она. — Я отчётливо чувствую, что жив и мой Гектор, хотя он на моих глазах!.. На моих глазах...

У неё вырвалось истерическое рыдание, она вся задрожала. И вновь вместо гнева Неоптолем ощутил острую, незнакомую прежде жалость. Он не понимал, что с ним происходит.

— Андромаха! — мальчик взял её руку и сжал, стараясь не причинить боли. — Послушай... прости меня! Я никому, никогда не дам обидеть ни тебя, ни твоего сына. Даю слово.

Молодая женщина посмотрела на него сквозь слёзы с такой тихой, печальной благодарностью, что ему и самому захотелось заплакать.

— Прости и ты меня! — выдохнула Андромаха. — В том, что вчера произошло, виновата только я. Я — твоя пленница, твоя рабыня, и ты волен делать со мною, что захочешь.

В этих словах был бы вызов, если бы при этом её голос вновь не потускнел, не стал мёртвым и холодным, будто она усилием воли рвала невидимую связь, возникшую сейчас между ними, и вновь оставляла за ним лишь одно право — право сильного, которое, как он убедился этой ночью, совсем ничего не стоило...

Но Неоптолем на этот раз оказался не слабее её.

— Я никогда больше к тебе не прикоснусь! — сказал он твёрдо. — До тех пор, пока ты сама... если ты сама не захочешь. Ты... Ты — первая, понимаешь, первая женщина, которой мне захотелось!

— Понимаю, — проговорила она, опустив глаза.

Некоторое время и он, и она молчали. Кормчий повернул весло, ветер немного развернул парус, и синяя тень, как плащом, накрыла их, спящего ребёнка, настороженно замершего возле их ног Тарка.

— Послушай, Андромаха! — голос Неоптолема прозвучал теперь почти робко. — Расскажи мне о моём отце. Я ведь не знаю его. Я его даже никогда не видел.

— Но тебе же рассказывали о нём — цари, воины?

Мальчик усмехнулся и пожал плечами.

— Цари? Агамемнон с Менелаем? Только громкие слова, в которых ничего не было. Воины? Ну, рассказывали. Там были восторг и преклонение. Они тоже знали его только со стороны. А ведь вы, Гектор и ты, вы же с ним дружили. Пожалуйста, расскажи мне про него!

И она стала рассказывать. Про лесной грот, про ту ночь, когда она и Ахилл сидели рядом у постели умирающего Гектора, и Ахилл пригрозил спутать крылья богу смерти Танату, если он явится за своей добычей. Про их бесконечные разговоры, про историю с троянским перебежчиком и подземным ходом, про то, как Ахилл нёс её на руках через утренний лес, чтобы она быстрее добралась до нужной горной тропы и успела предупредить пастухов троянского селения о боевом походе ахейцев. Она рассказала про битву с амазонками, и как Ахилл отпустил Гектора на свободу, и как доверчиво и бесстрашно приехал с ними в Трою. Она говорила и говорила, и мальчик слушал её, замерев, не перебивая.

Когда, устав, она замолчала, он подал ей чашку с водой и сказал:

— Потом ты ещё мне расскажешь, да? Только скажи... отца убили вместо Гектора?

— Да. Ахилл, умирая, сказал это молодому воину... Антилоху. Спроси Антилоха.

— Спрошу, когда корабли где-нибудь пристанут. Это мне говорили. Одиссей говорил. К сожалению, с ним я разговаривал совсем немного. И он мне показался куда честнее Атридов. Но... Значит, Гектор и мой отец были похожи, да?

— Да, — Андромаха кивнула. — Очень похожи.

— Значит... — и тут мальчик рассмеялся. — Значит, я похож на Гектора? Я ведь похож на отца? Или нет?

— Похож. Ты похож и на отца, и на Гектора. Правда.

И она тоже засмеялась, хотя этот смех больше походил на рыдания.

Они смеялись до тех пор, пока не разбудили Астианакса, который, проснувшись, выкарабкался из плаща и полез на колени к матери, искоса враждебно поглядывая на Неоптолема.

— Значит, я похож на Гектора? — упрямо повторил базилевс, чуть отдышавшись.

— Похож, — кивнула женщина.

И они снова расхохотались.

Глава 5


Густые заросли акации подступали вплотную к лесному озерцу, лишь в одном месте раздвигаясь и открывая песчаную полоску берега. Над тропой, ведущей к этому пляжу, акации смыкались плотным шатром, не пропуская солнца, так что даже в полдень она была полутёмной и прохладной. Ветви низко опускались над нею, и ехать на коне здесь было неудобно, поэтому перед зарослями Неоптолем спешился.

В конце зелёного коридора акаций заблестело солнце, и тут же светлая тень заслонила юноше дорогу. Громадный золотистый пёс встал перед ним, как молчаливый призрак, не лая и не рыча, просто запрещая идти дальше.

— Это я, Тарк, пропусти! — проговорил Неоптолем негромко.

Но верный пёс уже и сам узнал его и отступил, скупо помахав хвостом и оскалившись в своей загадочной «улыбке». Он относился к Неоптолему ровно, не проявляя настоящей любви и не испытывая ни малейшей враждебности. Он признавал его, как сына своего любимого хозяина, и выполнял его приказы, но только потому, что это приказала Андромаха. Они уважали друг друга, и ни один не боялся другого.

Из солнечного проёма донёсся плеск воды и сердитый женский голос:

— Куда ты опять поплыла, госпожа? Нельзя же столько времени сидеть в воде! Ты можешь простудиться!

— Но вода кажется теплее воздуха, Эфра! — отозвался звонкий голос Андромахи. — Окунись ещё раз, сама почувствуешь! Если вот так стоять по колено в воде, то и холодно.

Неоптолем вышел на берег.

Озерцо было почти круглое, со всех сторон окружённое густыми зарослями. С противоположной стороны в него впадал ручеёк, стекая с обрамленного мхом камня и образуя крошечный водопадик. По краям вода казалась совсем тёмной, но посередине, там, где акации и жимолость не отражались в ней, она сияла чистой невозмутимой голубизной неба.

Молодой царь прищурил глаза, давая им привыкнуть к яркому свету, потом обвёл взглядом кромку берега и поверхность воды. В траве и на нескольких плоских камнях были раскиданы хитоны, покрывала и сандалии, лежало несколько черепаховых гребней, и стояла небольшая корзинка с виноградом и яблоками.

В воде у берега, набросив на плечи платок, который лишь немного её прикрывал, стояла Эфра, любимая служанка Андромахи. Эту пожилую рабыню захватили в Трое воины Неоптолема и привезли на одном из кораблей, собираясь продать за бесценок. Однако кто-то прослышал, что она служила во дворце и была приближена к жене Гектора, и базилевсу тут же предложили купить её, что тот и сделал с великой радостью, понимая, как будет этому рада Андромаха.

Эфра оставалась такой, как и прежде — худощавая, прямая, спокойная, очень нежная со своей госпожой и жёстко-невозмутимая со всеми остальными. Ей было теперь под шестьдесят, но она, благодаря своей подвижности и точности движений, казалась моложе чуть ли не на десять лет, не то её вряд ли вообще бы взяли в качестве добычи. С нею единственной, кроме самого Неоптолема, Андромаха общалась близко и постоянно, остальных во дворце царя она все эти четыре года либо избегала, либо ограничивалась самым скупым разговором.

Украшенная полураспавшимся венцом бронзовых волос головка Андромахи виднелась почти посередине озера. Молодая женщина плыла к противоположному берегу. Её нагие руки, взлетая над водой, сверкали на солнце.

— Андромаха! — окликнул её базилевс.

Она обернулась.

— Ой, Неоптолем! Что случилось?

— Ты нужна мне, Андромаха! Плыви назад!

— Плыву! — отозвалась молодая женщина, разворачиваясь в воде. — Только отвернись, пожалуйста...

— Отвернусь, когда ты подплывёшь ближе, — сердито воскликнул юноша. — Сейчас я всё равно вижу только твою голову.

— Меня ты видишь всю, господин! — возмущённо подала голос Эфра.

— Что?! Тебя? Да было бы на что смотреть! — отрезал базилевс.

— Ну, когда-то, возможно, и было! — не смутилась дерзкая рабыня.

— Это было задолго до моего рождения, — съязвил Неоптолем. — И потом, ты же не голая, а в какой-то тряпке. Лучше поторопилась бы подать одежду твоей госпоже — я не могу ждать долго.

В это время Андромаха коснулась ногами дна, и над водою показались её округлые плечи. Она остановилась, выжидающе глядя на Неоптолема, и так, проклиная свою слабость, покорно отвернулся.

Он слышал позади шуршание её одежды и представлял себе, как она, изгибаясь своим тонким лёгким телом, проскальзывает сквозь тёмные складки, расправляет ткань на плечах, наклонив головку, застёгивает пояс, как зашнуровывает сандалии, по очереди ставя сперва одну, потом другую точёную ножку на камень...

— Я оделась, Неоптолем!

Юноша обернулся. Она стояла, подняв руки, поправляя причёску и втыкая во влажные волосы черепаховые гребни. Её покрывало, наброшенное на плечи, спускалось до колен, такое же густо-синее, как и платье. Все четыре года, что она жила в Эпире, Андромаха носила только тёмно-синюю одежду и не надевала никаких украшений. Неоптолем знал, что означает для троянцев этот цвет, и ни разу не предложил женщине надеть что-то другое. Это молчаливое уважение к её трауру только усиливало благодарность молодой пленницы своему хозяину.

— Эфра! — юноша повернулся к старой рабыне, тоже успевшей одеться и взять свою корзинку. — Ступай вперёд, отвяжи моего коня и веди его во дворец. Для охраны возьми Тарка. А мы с госпожой пойдём пешком — я хочу поговорить с нею так, чтобы нас не слышали и не подслушивали.

Эфра поклонилась, а Андромаха, повернувшись к зарослям, звонко позвала:

— Тарк! Ко мне!

Громадный пёс тут же явился на зов.

— Тарк, ты пойдёшь с Эфрой, — приказала женщина. — Вперёд пойдёшь, понял?

Пёс вильнул хвостом и, ткнувшись мордой в руку хозяйки, послушно побежал вслед за рабыней, уже исчезавшей в полумраке зелёного коридора акаций.

— Что-то случилось? — спросила Андромаха, заглядывая снизу в нахмуренное лицо юного царя.

— Идём! — он тоже зашагал к тропе, стараясь идти медленнее и делать шаги покороче, чтобы женщина могла поспевать за ним. — Да, случилось. И нам с тобой нужно кое-что решить. Сегодня и сейчас.

Суровость его голоса и жёсткий тон насторожили и даже слегка испугали Андромаху.

— Что? Скажи... — проговорила она, робко касаясь его руки.

Они шли среди тихо шелестящих акаций, чьи пушистые ветви задевали их и осыпали зелёными чешуйками. Редкие блики солнца, проникая то тут, то там в прорехи зелёной стены, скользили по их лицам и плечам.

— Менелай приехал, — сказал глухо Неоптолем. — Сегодня пришли два корабля, завтра к утру должны подойти два других — с ними приплывёт Гермиона, дочь царя Спарты.

— На которой он хочет тебя женить? — спросила Андромаха, без раздражения и без удивления. — Но ведь год назад они уже приезжали...

— Да, — голос юноши звучал жёстко, он невольно, волнуясь, ускорял шаги, и его спутнице приходилось почти бегом догонять его. — Менелай давно задумал эту женитьбу. Стань я одним из базилевсов во Фтии, разделённой на три части и очень небогатой, ему, возможно, и не так уж хотелось бы меня в зятья... Но Эпир достаточно велик и богат, а главное, после разделения Фтии с соседствующей Фтиотидой у неё нет выхода к морю, а здесь — огромная морская граница. И царь Спарты давно мечтает о союзничестве со мной. Потому год назад он и привёз сюда Гермиону. И она, как назло, тут же в меня влюбилась!

Последнее восклицание вырвалось у Неоптолема невольно, и в нём прозвучала такая злость, что Андромаха чуть вздрогнула.

— Разве она виновата в этом? — спросила молодая женщина. — Она — твоя ровесница, и...

— Ничего подобного! Она на два года старше. Ей уже девятнадцать.

— Но я старше тебя на семь лет, — слегка улыбнувшись, сказала Андромаха. — Мне же двадцать четыре.

— Сколько лет тебе, не имеет никакого значения — отрезал Неоптолем. — Да и сколько Гермионе, тоже неважно. Она влюбилась в меня, а я её не люблю, потому что вот уже четыре года люблю тебя. Это мы оба знаем и не об этом сейчас говорим. Год назад, когда Менелай явился со своим сватовством, я отговорился тем, что ещё слишком молод для женитьбы. Я надеялся, что Гермиона вскоре забудет обо мне и выйдет за кого-нибудь — о ней говорят, что она чуть похуже своей матери, Елены, а так тоже — красавица. Я и сам вижу, что она красива, и даже очень, и думал... Так ведь нет! Менелай говорит, что за год она извелась мыслями обо мне и измучила отца мольбами снова сюда приехать и всё же мне навязаться!

— Неоптолем! — прервала его пылкую речь Андромаха. — Послушай... Отчего ты так не хочешь жениться на ней? Ведь этот союз был бы для тебя ещё выгоднее, чем для Менелая, если только я что-то понимаю во всём этом...

Неоптолем остановился так резко, что женщина чуть не налетела на него и тоже остановилась. Его лицо горело.

— Нет, это ты послушай меня! — воскликнул он, едва сдерживая гнев. — Четыре года назад я дал тебе слово, что никогда не посягну на тебя... Я когда-нибудь своё слово нарушал? За четыре года я его хоть раз нарушил?

— Нет, — твёрдо ответила женщина.

— Так. Хорошо. Мы с тобой подружились, и я честно старался этим довольствоваться. Но год назад, спровадив Гермиону с отцом, я попросил тебя стать моей женой. Женой, а не наложницей. Ты отказалась.

— Но я не могу, Неоптолем! — жалобно воскликнула Андромаха. — Я очень уважаю тебя, я бесконечно благодарна тебе, но я не могу дать тебе того, чего ты просить, не могу дать любви. Я люблю Гектора. Люблю, понимая, что он умер... Я не виновата!

— И я не виноват! — крикнул юноша, чувствуя, как его охватывает невыносимая дрожь. — Я четыре года пытаюсь тебя не любить. Я до одури упражняюсь в воинском искусстве с Пандионом и с другими воинами, сутками гоняюсь по лесам за ланями, пантерами и кабанами, довожу себя до изнеможения... но приезжаю во дворец, вижу тебя и снова дурею от страсти к тебе! Я пробовал ходить к гетерам... Помнишь, я тебе как-то в досаде хвалился, как мне у них бывает хорошо? Так вот — я врал! Ничего у меня с ними не выходит — они мне гадки. Их ужимки, их липкие руки, их запах, — всё, всё это ненастоящее! Год назад, когда ты сказала, что не будешь моей женой, я снова пытался себя сломать, не думать о тебе вовсе. Помнишь, я уехал на целый месяц? Охотился, гонялся за шайкой разбойников, которые не давали жить двум-трём селениям. Перебил их, как диких гусей. И едва дожил до возвращения, чтобы только увидеть тебя, просто увидеть, Андромаха! Я знаю, как ты боишься этих слов и этих моих признаний, но я не виноват, так же, как и ты... Ты любишь Гектора, а я люблю тебя, и я живой! Я живой, слышишь!

— Но Гектор тоже никогда не станет для меня мёртвым, и он мой муж! — прошептала женщина. — Я клялась ему у алтаря... О, Неоптолем! Что с тобой? На тебя смотреть страшно!

— Как тогда, на корабле? — он провёл рукой по лицу, затем стиснул кулаки так, что пальцы хрустнули. — Всё... Сейчас пройдёт. Уже прошло. Говорят, с отцом такое бывало. Ты его такого видела?

— Да, — она перевела дыхание и кивнула. — Один раз. Когда они с Гектором чуть было не поссорились. Гектор наговорил ему всяких обидных вещей, и я испугалась, очень испугалась...

— А! Ты рассказывала мне, — вспомнил юноша и улыбнулся, окончательно овладевая собой. — Это когда отец влюбился в Пентесилею. Но он же тогда и попросил прощения у Гектора, да?

— Да.

— Ну, вот... Я прошу прощения у тебя. И давай говорить спокойно. Сейчас дело куда серьёзнее, чем год назад. Менелай так просто не уедет.

— Почему?

Разговаривая, они дошли до конца акациевой рощи и стояли возле виноградника. Над лозами, с которых свисало уже немало совсем созревших гроздей, вились пчёлы, от их жужжания и от полуденного тепла воздух дрожал, полный густого пьяного запаха.

Неоптолем вздохнул и вновь заговорил, теперь уже совсем спокойно.

— За этот год многое изменилось, Андромаха. Я прежде тебе не рассказывал, но теперь расскажу, что произошло в Микенах. Когда Атрид Агамемнон, старший брат Менелая, вернулся с войны, он был тут же убит.

— О, Артемида-дева! — воскликнула Андромаха. — Убит у себя дома?!

— Да. Не подумай, что я его особенно любил, но это было так подло... Его зарезала в бане собственная жена, Клитемнестра... Пока он воевал под Троей, она всё это время жила с любовником, вот они вдвоём это и задумали. И этот самый любовник, его имя Эгист, стал её мужем и воцарился в Микенах.

— И прочие цари признали его?! — изумилась молодая женщина.

Неоптолем усмехнулся и пожал плечами.

— А как было его не признать? Он женился на овдовевшей царице... Войско, правда, могло взбунтоваться, но этот мерзавец им тут же выставил чуть не весь погреб царских запасов вина, и бунт утих. Ну а прочие цари... Я, например, не принял послов Эгиста, когда они явились для какого-то там договора. Просто сказал, что не знаю такого царя. Менелай собирался, разумеется, объявить Микенам войну, но сразу по возвращении из-под Трои это было невозможно — воины слишком устали. А потом Атрид Менелай понял, что никто из царей не поможет ему мстить за брата — Агамемнона боялись, но любили примерно, как и я...

— Как всё это гнусно! — Андромаха сорвала виноградную кисть и вертела в руках, не замечая, что несколько сочных ягод лопнуло и душистый сок течёт по её ладоням. — Я не просто не любила Агамемнона, я его ненавидела, но ваши базилевсы... Они же перечить ему не смели, слушались его приказов, а теперь спокойно мирятся с тем, что в богатейшем из ваших городов правит его убийца!

— Уже не мирятся, — покачал головой юноша. — Эгист мёртв, и Клитемнестра тоже. Когда они убили Агамемнона, кто-то из верных ему воинов укрыл в надёжном месте сына царя Ореста, не то Эгист его бы тоже уничтожил. Дочь Атрида, Электру, выдали замуж за какого-то простолюдина. Но этот простолюдин не стал ей мужем, чтя память об Агамемноне. Он помог царевне отыскать брата. И вот около года назад Орест, которому теперь уже восемнадцать или девятнадцать лет, не помню точно, вернулся в Микены и, тайно проникнув во дворец вместе с Электрой, убил Эгиста.

— Это было его право мести за отца, — сказала Андромаха.

— За это его никто и не осудил. Но после Эгиста они вдвоём с сестрицей убили и собственную мать.

— О-ох! — вырвалось у Андромахи.

— Да, вот так получилось, — Неоптолем смотрел на виноградную гроздь в руках женщины и ловил себя на том, что при всей серьёзности разговора всё время хочет наклониться и откусить одну-две ягоды от этой грозди. — После этого у Ореста помутилось в голове. Он уверяет, что порою видит страшных мстительниц Эрриний[1], и они грозят ему и проклинают его. А вот Электра, которая, как говорят, и убедила брата убить мать и сама держала её за руки, пока он бил кинжалом, вот она никаких Эрриний не видит. Она вышла замуж за друга Ореста по имени Пилат, тот стал царём в Микенах, ну, и они правят вдвоём, точнее, Электра правит — ей ни ума, ни характера не занимать. Конечно, теперь Микены вновь в союзе со Спартой, и им, Менелаю и Электре, страшно бы хотелось быть в союзе и с Эпиром — тогда их власть будет прочна не только на Пелопоннесе, где все цари смотрят им в рот, а, можно считать, почти во всех ахейских землях. Соседи послабее тогда будут вынуждены принимать любые их условия. Понимаешь?

— Понимаю, — серьёзно проговорила женщина.

— Очень хороню. Так вот: я — сын Ахилла, которого они все слишком хорошо помнят. Они знают, что он никого слушаться не стал бы. Понимают, что и я не стану, если не буду им роднёй, то есть если их семья не станет моей семьёй и их дела моими делами. Вот для этого и нужно теперь Менелаю женить меня на Гермионе.

Он помолчал, теребя виноградную лозу, медля говорить дальше.

— А что будет, если ты откажешься жениться на ней? — спросила Андромаха.

— Если бы я просто отказался, это означало бы только мой разрыв с Менелаем и самые плохие отношения со всем Пелопоннесом. Что уже плохо: если, скажем, я соберусь куда-то плыть, во Фракию, например, то мне ведь придётся огибать Пелопоннес, приставать там, чтобы взять воды и провизии, ну и могут быть всякие неприятности... Но дело не только в этом. Если я СЕЙЧАС откажусь взять в жёны Гермиону, Микены и Спарта объявят мне войну.

— Из-за меня? — резко спросила Андромаха.

— Да, — голос Неоптолема дрогнул, но дальше он говорил уже твёрдо. — Ещё год назад Менелай говорил мне, что все ахейские базилевсы в тревоге от того, что в моём дворце растёт сын Гектора, что его мать, то есть ты, пользуясь полной свободой, воспитываешь его, как угодно тебе, а не мне, что ты, моя... моя пленница, имеешь здесь — они так думают, какую-то власть...

— Они боятся Астианакса?! — вскрикнула женщина. — Или меня?! Но что мы можем?

— Они считают, — уже совсем жёстко ответил базилевс, — они считают, что раз ты не стала моей женой и я при этом из-за тебя не хочу жениться ни на ком другом, то значит, ты мне приказываешь и не считаешься с моими желаниями. Они в гневе от того, что жена и сын их злейшего врага, не имея никаких прав, забрали столько власти... Менелай прямо сказал мне сегодня, что если бы ты была моей женой и царицей Эпира, им всем пришлось бы, скрежеща зубами, с этим смириться. Но то, что я из-за страсти к рабыне (прости, но он так сказал!), что из-за страсти к рабыне пренебрегаю родством с Атридами, это для них — смертельное оскорбление и вызов. Или ты — моя жена и царица Эпира, и тогда Астианакс — мой приёмный сын, или я беру под своё покровительство врагов всех ахейцев, и тогда ахейские базилевсы объявляют мне войну.

Глава 6


Вёсла гребцов ещё раз дружно ударили по воде и затем, по команде кормчего, поднялись и застыли. Корабль стремительно пробежал последние полстадия, и его киль царапнул дно, раз, другой. Спереди две пары гребцов соскочили в воду и, ухватив сброшенные им с носа корабля верёвки, по грудь в воде побрели к причалу, чтобы укрепить их на вбитых в землю столбах. Одновременно другие четыре нары рук убирали и притягивали к рее парус, только что вздутый на ветру, но теперь поникший и бесполезный.

— Ну вот мы и в Эпире, госпожа. А вот и корабли твоего отца — вон они, стоят чуть правее. Вижу, нам уже машут оттуда...

Эти слова произнёс кормчий, высокий смуглый мореход, только что оставивший рулевое весло и спустившийся с кормового возвышения. Покуда гребцы возились с канатами и с парусом, он прошёл к носовой части судна, к другому, меньшему возвышению, где, зорко всматриваясь в полускрытый утренней дымчатой завесой берег, стояла девушка, закутанная в длинный тёмный плащ. Услышав слова кормчего, она обернулась, и от этого движения, резкого и стремительного, как почти все её жесты, плащ, ничем не скреплённый на груди, соскользнул с плеч и упал к её ногам.

Она была довольно высока ростом: во всяком случае, воспевая её красоты, ни один аэд[2] не назвал бы её «маленькой птичкой» или «лёгким цветочным лепестком». У неё были длинные стройные ноги, высокая талия и упругая полная грудь. Всё это можно было если не разглядеть подробно, то заметить под мягкими складками голубой туники, схваченной нешироким тканым поясом и едва закрывающей её колени. Туника была без рукавов и позволяла видеть сверху донизу прекрасные руки, покрытые лёгким прозрачным загаром, украшенные на плечах и на запястьях одинаковыми витыми браслетами из тёмного золота с аметистами. Голова девушки была также украшена золотом, но ажурная диадема терялась в светлом сиянии её волос, вьющихся и лёгких, заплетённых в восемь тонких кос и уложенных прихотливыми кольцами среди отдельных завитков, оставленных свободными.

Всё это вместе создавало ощущение горделивой торжественной красоты — однако ощущение, и только. Лицо девушки если не разочаровывало взгляд, то вызывало что-то вроде удивления: оно было почти обыкновенным. Тонкие черты, нежная, как перламутр, кожа, прекрасные линии бровей, прямой нос с еле различимой переносицей, большие светло-серые глаза под густыми ресницами, — всё в отдельности было необычайно красиво. Всё же вместе казалось искусственно собранным, словно в мраморной статус, для которой скульптор брал разные члены у разных натурщиц, отбирая всё самое прекрасное и не думая, насколько одно сообразуется с другим. Лицо девушки всякий, рассмотрев его, назвал бы красивым, и мало кто сказал бы, что оно прекрасно...

Она стояла, опираясь обеими руками о борт, нетерпеливо притопывая небольшой ножкой в сандалии из золочёной кожи, с коваными бляшками на топких ремешках.

Позади неё, на том же возвышении, устроенном из приколоченных поперёк носовой части судна досок, стоял юноша, примерно одних с нею лет — им обоим было без малого девятнадцать.

Юноша был среднего роста, но очень крепок и мускулист. Широкие плечи, развитый, как у вполне зрелого мужчины, торс и мощные ноги делали его коренастым и кряжистым, хотя талия и бёдра его были достаточно стройны.

На первый взгляд, лицом он был полной противоположностью своей спутнице: низкий лоб, небольшие тёмные глаза с густыми, вразлёт, бровями, нос с горбинкой, выступающий, но нерезкий подбородок. Ни следа тонкости и утончённой правильности. И всё же между ними было что-то неуловимо общее, настолько общее, что с первою взгляда они казались очень схожими.

И на самом деле они были родственниками, причём близкими. Их отцы приходились друг другу родными братьями, а матери — родными сёстрами.

Красавицу звали Гермионой, она была дочерью царя Спарты Атрида Менелая и его неверной жены Елены. Юноша звался Орестом и был сыном покойного царя Микен, Атрида Агамемнона, и Клитемнестры, единоутробной сестры Елены Прекрасной, убийцы своего мужа...

— Прикажи гребцам, чтобы помогай мне сойти на берег! — обратилась Гермиона к кормчему. — Я не хочу ждать, пока корабль вытянут на сушу.

— А его и не будут вытягивать, — сказал кормчий. — Этот залив безопасен, сильных волн здесь почти никогда не бывает. Вон корабли царя Менелая стоят просто на привязи, возле берега. И наш так же станет, надо только лучше его привязать и укрепить. Я велю, чтобы с носа на берег перекинули доски и снесли тебя на руках, госпожа.

— Ну, этой чести я не уступлю гребцам! — воскликнул Орест.

С этими словами он подхватил девушку на руки и, вскочив вместе с нею на борт, спрыгнул в воду. Взлетевшие стеной брызги окатили их сверху донизу. Гермиона громко вскрикнула, больше от злости, чем от страха, и сомкнула руки над головой, пытаясь защитить свою причёску. Что до Ореста, то он, спрыгнув с высокого носа судна и оказавшись по грудь в воде, не потерял равновесия и не покачнулся, но, подняв свою ношу как можно выше и прижав к груди, быстро выбрался с нею на берег и там поставил девушку на ноги.

— Что ты наделал, дурак?! — взвизгнула Гермиона. — Посмотри, я же вся мокрая! Как я пойду во дворец в таком виде, ну?! Как?

— А разве ты не собиралась переодеться и надеть что-нибудь попристойнее этой куцей туники? — то ли с искренним, то ли с деланным изумлением воскликнул Орест. — Ты хотела явиться перед царём Эпира в этом мальчишеском наряде?

— Не твоё дело! — вся красная от ярости, она бешено топнула ногой, кажется, готовая кинуться на юношу с кулаками. — Вечно ты позволяешь себе со мной вольности и дерзости, от которых меня уже тошнит! Зачем ты вообще увязался за мною сюда?!

Всё это она выкрикивала достаточно громко, чтобы могли слышать гребцы и кормчий, и юноша вспыхнул, уловив их усмешки. Он хотел, в свою очередь, резко ответить двоюродной сестре, оборвать её, но, как всегда бывало с ним, осёкся и, покраснев ещё гуще, только заскрипел зубами.

— Брось кричать, Гермиона, и потрудись вести себя прилично! — прозвучал рядом с ними низкий и негромкий голос. — Во дворец мы пойдём позднее — там скорее всего ещё спят, так что ты успеешь и привести себя в порядок, и успокоиться. А показаться царю в таком разбойничьем виде я всё равно бы тебе не позволил.

Это сказал отец Гермионы, Атрид Менелай. Он ожидал на берегу, пока его дочь сойдёт с корабля, но она, охваченная гневом, его даже не заметила...

Внешне Менелай мало изменился за четыре года, прошедшие со времени окончания Троянской войны. Только среди густой массы каштановых волос появились проблески седины, но её трудно было заметить. Ещё он стал чуть плотнее и тяжелее да начал носить хитоны, прикрывающие колени, и длинные, из тяжёлой ткани, плащи. Его голову теперь постоянно украшал кованый золотой венец с тремя великолепными сапфирами, добытыми в Трое. Шлем он носил редко — ему не приходилось воевать.

Гермиона, увидев отца, перевела дыхание. Она не любила его, но побаивалась — Менелай не раз доказывал ей, что характер у него не слабее.

— Ты видел Неоптолема, отец? — спросила девушка. — Он меня ждёт ?

— Он готов принять нас, — ответил царь Спарты ровным, ничего не выражающим голосом. — Но я не могу обрадовать тебя, Гермиона: его намерения не переменились. Он не думает жениться на тебе.

— Вот как! — воскликнула она, невольно взмахнув руками.

— Вот как! — эхом повторил Орест, однако в его лице и голосе были прямо противоположные чувства: он торжествовал.

— Снова похоже на пьесу Расина! — воскликнул Михаил, сразу припомнив их с Аннушкой разговор в электричке. — Мы ещё обсуждали, что в античных сюжетах Астианакс погибает при взятии Трои, а в нашем романс он жив, и то же самое у Расина. И вот эта история с Орестом, Гермионой — тоже ведь похоже... Как же могло быть, что в более поздние века вдруг всплыло на свет то, что было забыто в века, более ранние?

Каверин встал, осторожно переложив Кузю со своих колен на колени к Ане. Подойдя к камину, профессор поворошил кочергой налитые багровым огнём уголья, и сноп золотых искр взвился кверху и исчез в тёмном жерле дымохода.

— Скоро пошлю тебя, Миша, за дровами. Видишь, возле камина их больше нет, а в прихожей, под лестницей — целый запас. Нет-нет, не сейчас! Сперва я тебе отвечу. Ну, во-первых, мы не знаем всех античных пьес. Мы не знаем и одной тысячной их части — их писалось множество, на каждом ежегодном празднике Диониса в одних лишь Афинах шли по три трагедии и по три комедии, и заметьте: это были лучшие из пьес, представленных авторами для отбора на праздничные спектакли. До нас же дошло всего несколько десятков, причём большинство из них — с утраченными частями текстов, переписанные, испорченные позднейшими доработками. Никакой уверенности в том, что этот вот вариант, вариант, отображающий подлинные события, не нашёл воплощения в иных из утраченных античных пьес, у меня лично нет. Очень возможно, Расин читал подобную пьесу. А может быть, история сохранилась и в устных преданиях, и в песнях... Секрет, видимо, в том, что сохраняется обычно трагическая версия. Так уж устроен читатель, зритель: втайне мечтает прочесть или увидеть хороший конец, а вслух всем знакомым объявляет: «Да! Когда конец трагический, этому произведению веришь. Это вот и есть правда жизни!» Так мы и клевещем на жизнь, утверждая, что плохого в ней больше...

— Ага! — обрадовалась Аннушка. — Так, значит, в истории Андромахи и Астианакса конец всё же хороший?

— Ну... как сказать! — Каверин потрогал заварной чайник и вздохнул. — Почти остыло... Как сказать, Анюта. Во всяком случае, страстей и трагизма в этой версии ничуть не меньше, чем у Софокла и Расина, вместе взятых!

С этими словами он снова сел в своё кресло и взялся за рукопись.

Глава 7


— Не рискованно ли надевать хитон с такими высокими разрезами по бокам, госпожа? А что, если поднимется ветер и твои ноги откроются выше колен? Разве такое пристало царице? И разве царю Неоптолему это понравится?

— Чем же плохи мои ноги? И что страшного, если ветер немного их приоткроет? Ткань тяжёлая, вряд ли она будет так развеваться — это уж очень сильный ветер нужен... Зато хитон нарядный, и светло-зелёный цвет мне к лицу. Гектор всегда это говорил. Дай зеркало, Эфра. И перестань ворчать. Я выхожу замуж, второй и наверняка последний раз в жизни, а ты ворчишь без умолку, будто чем-то ужасно недовольна! Ты ведь только и мечтала об этом!

Андромаха поправила на плече золотую застёжку и, пристроив на столике поданное рабыней бронзовое зеркало, стала вынимать из тугого узла причёски роговые шпильки. Её блистающие тусклой бронзой волосы распались по плечам и спине, свесились со спинки стула. Эфра, взяв гребень, окунула его в эти струящиеся локоны и, отделяя прядь за прядью, стала сооружать на голове своей госпожи настоящее творение искусства.

— Да, — проговорила она глухо, но не от раздражения, а лишь от того, что держала во рту не меньше десятка шпилек. — Да, я все эти четыре года хотела, чтобы ты смирилась, девочка моя, чтобы у тебя достало разума понять твоё положение и положение твоего сыночка и уступить желанию царя... Выхода-то другого всё равно нет.

— Вот теперь нет, — произнесла Андромаха тем же, беспечно-безмятежным голосом, которым говорила всё утро и который почему-то ужасно пугал Эфру. — Или я становлюсь женой Неоптолема и царицей Эпира, или он женится на Гермионе, и тогда и меня, и Астианакса убьют. Правда, Неоптолем сказал, что в этом случае попытается нас куда-то там увезти, спрятать, но мы оба с ним понимаем, что или нас, в конце концов, найдут, или надо уезжать очень-очень далеко, а куда можно поехать?.. Да, выхода нет, а потому я через час... — она глянула в окно, на солнечные часы, которые соорудили по приказу Неоптолема, а точнее, по её просьбе, на площадке позади дворца, под окнами её комнаты, — а потому я уже меньше чем через час войду в храм Артемиды, и там жрец соединит нас с царём.

— Ты говоришь об этом так, госпожа, будто это о ком-то другом... — задумчиво сказала старая рабыня, навивая на палец очередную бронзовую спираль и ловко прикалывая её к стянутому на темени молодой женщины узлу волос. — Ты всё время словно смеёшься над тем, что происходит. Раньше ты никогда такой не была!

— А Гектор говорил, что я каждый день какая-то другая, новая! — воскликнула Андромаха и засмеялась.

— О, бога! «Гектор, Гектор!» Ты за все эти четыре года столько раз не произносила имя Гектора, сколько за одно сегодняшнее утро! Ты же выходишь замуж, госпожа! Замуж за человека, который любит тебя так, что готов ради тебя сражаться со всей Ойкуменой! И Гектора ведь уже нет... Но ты ведёшь себя так, словно это он, а не царь Неоптолем будет ждать тебя возле алтаря храма!

Андромаха чуть заметно вздрогнула.

— Ха! Как знать! Так или иначе, сегодня Неоптолем назовёт Астианакса своим приёмным сыном и наследником, и это всё, чего мне нужно. Ой, Эфра, втыкай шпильки аккуратнее — ты проколешь мне череп!

— Прости, госпожа, — рабыня поправила вновь сооружённую причёску и осторожно воздела на неё тонкий, сплетённый из трёх золотых полосок и украшенный крошечными изумрудами венец. — Прости... мне так неспокойно! Как странно ты всё это говоришь. Ведь ты что-то задумала! Ох, задумала — я ведь вижу!

— Да, Эфра, ты права, — молодая женщина вновь рассмеялась. — Я задумала стать царицей Эпира, оставив в дураках Менелая вместе с его надменной дочерью! Я задумала поступить так, как лучше для меня... И всем будет хорошо: вот увидишь!

Эфра покачала головой. Её ловкие пальцы сновали по завиткам и локонам Андромахи, то кое-где слегка взбивая ту или иную прядь, то как бы нечаянно выпуская на лоб или на шею какой-нибудь завиток, чтобы придать причёске ещё большую лёгкость и нарядность. Наконец рабыня глянула в зеркало и осторожно опустила на голову своей госпожи невесомое, как туман, покрывало троянской работы — дымчато-жемчужное, совершенно прозрачное, надушенное таким же невесомым благовонием.

— Ну вот, так будет хорошо... Как же ты красива, госпожа моя! А что до того, что всем будет хорошо... — тут Эфра глубоко вздохнула, — так вот, я вижу, что тебе не хорошо. Ты четыре года мучилась, не могла решиться...

— Потому что я любила, люблю и буду любить одного Гектора, — спокойно сказала Андромаха. — И ты это знаешь.

— Знаю. Но знаю и то, что если бы Неоптолем был тебе вовсе безразличен, ты бы куда легче ему сдалась. Наплевала бы на всё и жила с мыслью, что раз уж так случилось, то ничего не поправишь. Любила бы себе Гектора и мирилась с тем, что принадлежишь другому, раз уж Гектор умер. Но я вижу — Неоптолем тебе нравится. И ты боишься его полюбить, боишься изменить Гектору по-настоящему, вот потому так и мучаешься! Ну что же... Скажи, что я, дура старая, вру!

Андромаха не рассердилась и не смутилась. Она лишь пожала плечами и несколько раз повернула голову, разглядывая в зеркале сотворённое Эфрой произведение. Потом обернулась к своей рабыне и произнесла ласково:

— Эфра, понимаешь... У каждого человека есть в душе какие-то тайники, которые лучше не открывать. Это мне Гектор говорил, и я сама теперь вижу, что это так и есть. Неоптолем — замечательный мальчик, и странно было бы мне не полюбить его. Только это другое, понимаешь? А моя женская натура хотела бы, чтобы это другое заменило прежнее моё чувство, чтобы прошла боль, чтобы стало легче. Ведь душе-то тяжело жить всё время с этой болью... Теперь всё изменится, всё будет так, как должно быть. И хватит об этом! Ступай-ка и принеси мне вина — я выпью несколько глотков, чтобы появился румянец — не то для такого платья и такой роскошной причёски я слишком бледна.

Когда рабыня вышла, молодая женщина встала и огляделась, будто впервые видела свою комнату. Это было одно из самых богатых помещений царского дворца, с самого начала отданное по приказу Неоптолема его прекрасной пленнице. Просторная комната, смежная с другой, немного меньшей, была чисто выбелена и расписана по фризу и по низу нарядным геометрическим узором. В её стенах с двух сторон располагались ниши, украшенные статуями танцующих нимф, а пол был покрыт ковром, тоже привезённым из Трои, ворсистым и мягким, как шкура ягнёнка. Спали Андромаха с сыном в соседней комнате, потому здесь стояли только стол, пара кресел, два роскошных, отделанных кожей и тканью сундука, столик с парой ларцов для украшений и для благовоний, да длинная скамья, покрытая шкурой рыси.

Андромаха некоторое время обводила всё это взглядом, мысленно вновь переживая проведённые здесь годы. Она твёрдо знала, что произойдёт меньше чем через час, и с изумлением думала, что не боится этого... Только мысль об Астианаксе, в это время беспечно игравшем где-то в саду, тяжело мучила её, рождая тайные сомнения, но она гнала их — то, что она должна была сделать, она делала именно ради него.

Убедившись, что Эфра ушла и что дверь за нею закрылась плотно, Андромаха быстрыми шагами прошла во вторую комнату и, подойдя к своей постели, вытащила из-под подушки что-то, завёрнутое в кусок тёмной ткани. Она развернула свёрток. В нём был кинжал средней длины, тонкий, в прекрасных, отделанных перламутром ножнах. Это была тоже часть троянской добычи Неоптолема, и Андромаха давно приметила его в той комнате, где юный царь хранил своё оружие. Этой ночью она похитила кинжал и очень тщательно укрепила на его ножнах длинный и тонкий ремешок, который отрезала от одной из своих сандалий.

Опахнув полу хитона, женщина приподняла правую ногу, поставила её на скамью и, несколько раз обмотав ремешок вокруг бедра, прочно привязала к нему ножны. Она опустила лёгкую ткань, оглядела себя, чтобы убедиться, что кинжала не видно, потом несколько раз прошлась по комнате, проверяя, не соскользнёт ли ремешок вниз. Но он держался крепко.

— Ты где, госпожа? — послышался из соседней комнаты голос Эфры.

— Здесь.

И Андромаха вышла к рабыне и приняла из её рук большой серебряный кубок.

«Последний глоток вина в моей жизни! — подумала она. — Пью за тебя, мой Гектор!»

В то же самое время неподалёку от гавани, среди густых зарослей олеандра, полтора десятка человек так же сосредоточенно вооружались, пряча короткие мечи под праздничные пеплосы и плащи.

— Ты в каждом из них уверен? — спросила Гермиона Ореста, стоявшего, как и накануне, на корабле, слегка позади неё.

— Это воины моего отца, и все они мне преданы, — ответил юноша спокойно, поправляя свой пояс и проверяя, не выступит ли конец его меча из-под плаща во время ходьбы.

— И их не остановит то, что Неоптолем — сын Ахилла? — резко проговорила красавица, сжигая двоюродного брата жестоким упрямым взглядом.

Орест угрюмо усмехнулся.

— Жителей Микен не остановила преданность моему отцу. Почти все они верно служили Эгисту, его убийце! Нет, Гермиона, эти люди послушны мне, так что можешь в них не сомневаться. Но ты уверена, что действительно хочешь смерти Неоптолема?

— Что?! — не вскрикнула, а взвизгнула Гермиона. — Ты смеешь... смеешь спрашивать?! Хочу ли я смерти человека, которому год назад призналась в любви и поклялась в верности, и который променял меня, МЕНЯ на грязную троянскую рабыню?! Он ведёт её в храм, к алтарю, ЕЁ!!! Ведёт, чтобы назвать своей женой, чтобы сделать гекторово отродье своим наследником! И я должна смотреть на это?! И пережить это?! И не отплатить за это?! И ты смеешь сомневаться?! И это любя меня, да?!

— Не кричи так громко, — зло оборвал её Орест. — Я не спорю с тобой. Не спорю, заметь, хотя мне и думать-то гнусно, что я совершу убийство безоружного человека, в храме, возле алтаря!

— Чего тебе бояться после того, как ты зарезал свою мать?! — крикнула девушка и насладилась судорогой, исказившей его лицо. — Ишь ты, совесть заедает — «безоружного»! Да вы справьтесь с ним, все шестнадцать человек! Он и безоружный может вас передавить, будто слепых щенят!

Орест, побелевший, как чистый холст, нашёл в себе силы расхохотаться почти с таким же презрением, с каким звучали последние слова царевны:

— Ого, вот это ненависть! Да ты же любишь его тем сильнее, чем отчаяннее пытаешься ненавидеть, Гермиона! Ты восторгаешься им, любуешься... И в душе хочешь, чтобы он нас перебил, а не мы убили его!

— Нет, — она вдруг овладела собой и заговорила спокойно и сухо. — Моя честь для меня дороже какой-то там любви... И раз он решился меня унизить, я могу желать только его смерти. Если ты убьёшь его, Орест, я буду твоей, как и обещала.

Глава 8


Ещё ни разу в своей жизни Неоптолем не был так счастлив.

Он не обманывал себя. Он понимал, что не произошло никакого чуда, и не любовь заставляет Андромаху идти с ним к алтарю храма. Она и не скрывала этого — троянка была с ним по-прежнему честна.

Но она сказала «да», она должна была в этот день стать его женой и царицей, она обещала ему принадлежать, и это был подарок, которого Неоптолем уже не ожидал, это была награда за четыре года терпения, это было как воздаяние и как прощение...

Быть может, тайно он надеялся, что их новая близость и само обладание ею разрушат неодолимую преграду верности мёртвому супругу и она наконец захочет любить его и полюбит?..

Быть может, ему казалось в глубине души, что раз всё же она произнесла слово «да», то, значит, ей уже хочется его любви, и она ищет только повода, чтобы решиться, чтобы наконец всё начать заново?

А быть может, это было просто сумасшедшее желание обнять наконец это хрупкое и нежное тело, получить право охватить губами её спелые губы, вдохнуть в неё своё дыхание?..

Он купался в своём счастье, как в лучах солнца, показавшегося после долгого зимнего ненастья. Он ликовал откровенно и неудержимо, не желая от кого-либо скрывать своё состояние. Он хотел, чтобы все видели, как ему хорошо!

В храм Артемиды они отправились к полудню. Храм находился неподалёку от дворца и стоял на насыпи, специально сооружённой для его возведения. Сложенный из светлого известняка, обрамленный круглыми колоннами со всех четырёх сторон, он смотрелся среди невысоких домишек, как большая белая лилия, поднявшаяся над луговой травой.

О свадьбе царя знал весь город, и храм был окружён толпой самого разного люда. В основном это были ремесленники и торговцы, прервавшие ради такого случая свои труды, а также крестьяне, с утра прикатившие на рыночную площадь тележки с фруктами и овощами и теперь оставившие товар под присмотром рабов или ребятишек. Все эти годы в Эпире ходили легенды о прекрасной пленнице, которую без ума любит их юный царь, и увидеть её хотелось всем.

Неоптолем и Андромаха шли к храму пешком, благо идти было всего ничего. Царь вёл невесту за руку, сияя своей радостью, и она шла рядом, такая спокойная и горделивая, такая прекрасная, что в толпе зашумели и восторженно зашептались, любуясь ею.

Её светло-зелёный наряд удачно гармонировал с одеждой царя: на Неоптолеме был золотистый хитон из дорогой троянской ткани и кожаный, отделанный медными наковками пояс. Золотой венец на голове юноши украшали несколько крупных аметистов — их добыл в одном из сражений ещё его дед, царь Лелей, то был его венец, который он мечтал передать Ахиллу, но оставил своему внуку.

Двое жрецов уже ждали их, приготовив всё для торжественного жертвоприношения. Центральная часть храма оставалась свободной, вдоль стен рядами стояли старейшие воины Эпира, знатные горожане и богатые торговцы, остальная толпа, успевшая войти, стеснилась возле входа, а те, кому младшие жрецы приказали остановиться, собрались на широкой лестнице либо стояли внизу.

Обвода глазами собравшихся, Неоптолем увидал вблизи алтаря своего воспитателя Феникса и успел поймать его недоумённо-вопрошающий взгляд. «Ты всё же сделал это?!» — будто спрашивали глаза старика. «Да, я это сделал!» — взглядом ответил юноша.

Ни Менелая, ни Гермионы в храме не было — но Неоптолем и не ждал их увидеть. Тем не менее спартанские корабли были ещё здесь, об этом царю недавно сказал Пандион. Что же, это их дело — уедут когда захотят.

Царь и его невеста подошли к алтарю, и старший жрец Артемиды, призвав всех к молчанию, начал обряд. Огонь на жертвеннике возгорелся ярче, чем обычно, — это был добрый знак, и толпа собравшихся радостно зашепталась, зашелестела.

Жрец соединил руки новобрачных. Неоптолем принял от него чашу с драгоценным маслом, пролил его в огонь и, повернувшись к собравшимся, проговорил необычайно звонким, переполненным радостью голосом, который светло отразился от каменных сводов и охватил весь храм:

— Перед тобой, могущественная богиня, перед всем сонмом Олимпийских богов, перед жрецами храма и перед всеми вами, жители Эпира и мои подданные, я называю эту женщину, Андромаху, дочь Фиванского царя, моей супругой и царицей Эпира. Астианакса, её сына от первого брака, я нарекаю отныне моим наследником, независимо от того, сколько будет у нас ещё детей. До вступления его в возраст мужчины мою власть наследует моя жена. Клянусь, что так будет, и беру всех вас, моих подданных, и всех богов Олимпа в свидетели, что слово моё свято и нерушимо!

— Да будет так! Боги слышали! — воскликнул жрец.

Толпа зашумела. Жрецы с двух сторон взяли Андромаху за руки и повели по широкому кругу, чтобы все стоявшие в храме люди могли увидеть вблизи и запомнить лицо своей царицы.

И в эти мгновения, в те недолгие мгновения, когда Неоптолем остался один возле пылающего жертвенника, от толпы с разных сторон неожиданно и стремительно отделились человек пятнадцать в широких плащах. Внезапно плотно обступив юношу, они откинули плащи, и, отражая яркое пламя, не менее ярко сверкнули лезвия мечей.

— Умри, царь! — взвился чей-то полусорванный голос.

Первых двоих бросившихся на него убийц Неоптолем отшвырнул почти непроизвольно, ещё не осознав, что произошло, просто вдруг увидав перед собою искажённые бледные лица и оскаленные рты. Один из двоих успел полоснуть мечом его руку, но лишь рассёк кожу, так и не сумев ударить. Однако сзади кто-то с силой нанёс удар в спину, потом друг ой вонзил меч в бок царю.

Резкий, дикий крик, вырвавшийся у Неоптолема, отразился воплем ужаса в толпе. Кто-то бросился к выходу, кто-то шарахнулся назад, давя и опрокидывая стоявших за ним. В храме все были безоружны, и никто не подумал броситься на вооружённых убийц.

Неоптолем почти вслепую ударил кулаком одного, второго, кого-то отбросил пинком ноги в живот. Но они были кругом, и у них были мечи. Царь почти сразу попытался перехвати руку ближайшего из убийц вырвать его оружие, но не смог: рука воина была продета в кожаную петлю, прикреплённую к рукояти. Их было слишком много, они даже мешали друг другу и, быть может, из-за этого не сумели сразу нанести царю смертельных ран. Он дрался отчаянно, неистово, уже весь залитый кровью, понимая, что погибает.

Его взгляд скользнул к жертвеннику. Он вспомнил о жертвенном ноже жреца. Но ножа не было — кто-то из убийц догадался убрать его...

— Оружие! — во всю силу, страшным, хрипящим голосом выкрикнул царь. — Кто-нибудь... если кто-то здесь мне верен — какое-нибудь оружие! Дайте мне оружие!

И в этот миг Андромаха, оттолкнув вцепившегося в её руку ошеломлённого ужасом жреца, подбежала к алтарю.

— Неоптолем! Лови!

Её звонкий голос перекрыл вопли толпы и нестройные крики убийц. Кинжал, который она выхватила из привязанных к бедру ножен, блеснул в воздухе и полетел над их головами. Неоптолем, который был почти на голову выше большинства нападавших, вскинув окровавленную руку, подхватил нож на лету и в то же мгновение один из убийц упал, поражённый в сердце. Следующим движением Неоптолем перерезал ремённую петлю и поднял меч убитого.

— Вот так! И так! — ревел юноша, нанося удары направо и налево, уже не чувствуя боли от всё новых и новых ран.

Андромаха смотрела и понимала, что сейчас убийцы добьют царя. Он убьёт их много, но не сумеет убить всех — они напали слишком неожиданно... Вблизи не было Пандиона, не было никого из воинов — они все охраняли храм снаружи, а находившаяся внутри толпа была в полной растерянности. И тут молодая женщина вспомнила светлую тень, что проводила их с Неоптолемом почти до самых ступеней храма и отступила, лишь повинуясь её резкому окрику. Её верный пёс — он шёл за ними, будто чуя беду.

— Тарк! — закричала она что есть силы. — Тарк, на помощь! Сюда, Тарк, ко мне!

Ей и в голову не пришло, что она кощунствует, призывая пса под своды храма, да и о каком кощунстве можно было думать там, где у священного алтаря совершалось убийство?

Гигантский пёс, мелькнув золотой молнией, пронёсся мимо кричащей в ужасе толпы, подлетел к Андромахе и тут же, повинуясь уже не голосу, а взгляду и движению руки, кинулся сзади на убийц. Он сразу прыгнул на спину одному из них, и тот, едва успев вскрикнуть, упал с перекушенной шеей. Ещё прыжок, и ещё одно тело рухнуло в корчах на белые мраморные плиты.

В то же время кинжал Неоптолема поверг ещё одного врага, потом второго, третьего...

И тогда они поняли, что будут убиты все. Смятенный крик «Бежим!» потонул в визге и вое, и уцелевшие, выставив перед собою мечи, бросились к выходу из храма. Тарк успел настичь двоих, и оба остались в осквернённом ими святилище. От входа пёс повернул, не решаясь покинуть свою хозяйку.

Неоптолем тоже рванулся за убийцами и сумел заколоть ещё одного из них посреди зала. Наружу выскочили только пятеро из шестнадцати и, кинулись прочь, пользуясь тем, что растерявшаяся охрана, не поняв сразу, что произошло, устремилась в храм, а не за ними.

Юный царь Эпира, весь залитый кровью, отшвырнул от себя труп врага и поверился, ища взглядом остальных. Их не было, да и он уже почти ничего не видел. Багровый туман застилал ему глаза. Он ещё пытался удержаться на ногах, выронив кинжал, хватаясь за воздух и глухо хрипя, потом упал навзничь. По телу пробегали судороги, он бился на мраморном полу, и красные ручейки растекались, заполняя щели между плитами и окружая юношу сетью кровавых квадратов.

Вопли толпы вдруг умолкли. Только несколько надрывных женских рыданий ещё раздавались, нарушая страшную тишину.

— Неоптолем! — закричала Андромаха, подбегая и падая на колени возле юноши. — Неоптолем, ты видишь, ты слышишь меня?!

— Вижу.

Он смотрел на неё расширенными, совершенно чёрными глазами: непомерно увеличенные от боли зрачки поглотили их настоящий цвет.

— За-чем... Зачем ты пришла в храм с кинжалом?

Он пытался взять её за руку, но судорога сводила пальцы, они скользили по плечу женщины, срывались, цеплялись за складки её хитона.

— Я не думала ни о чём дурном... Я...

— Я знаю, — он хотел засмеяться, но с хрипом и кашлем изо рта вырвались тёмные сгустки крови, и он едва не захлебнулся, однако продолжал говорить. — Я знаю, ты не меня хотела... ты себя... чтобы не изменять, чтобы оставить всё сыну... и остаться... остаться с Гектором... Вот... ты победила! Я умираю, ты — царица, твой сын — наследник... и ты не изменила...

— Нет, Неоптолем, нет, мне не надо этого!

Пока царь говорил, она нашла дрожащими пальцами его руку и стиснула в своей. Но едва он умолк и вновь по его лицу и телу прошла мучительная судорога, Андромаха вздрогнула и подняла голову. Вокруг них стягивалось кольцо человеческих лиц, возбуждённые, тревожные, испуганные голоса начинали разрывать страшную и гибельную тишину.

— Охрана! — крикнула молодая женщина, вдруг возвысив голос и ощутив, что на ней, именно на ней собрано сейчас внимание и повиновение всей этой ошеломлённой толпы. — Охрана, сюда!

— Мы здесь, царица!

Мощный мужской голос раздался позади толпы, но через несколько мгновений Пандион уже стоял рядом, наполовину вытянув из ножен меч. — Что нам делать? — воин смотрел то на полубезжизненное тело своего царя, то на склонившуюся над ним женщину, которую его царь только что перед богами и людьми назвал своей женой и преемницей царства.

— Лекаря сюда, и немедленно! — голос Андромахи всё креп, и она уже почти не узнавала его, таким он стал сильным и звонким. — Бинты и всё, что есть, для остановки кровотечения. И догнать убийц! Догнать! Быстрее!

— Они, боюсь, уже в городе, госпожа! — сокрушённо воскликнул Пандион. — Где их там искать? Мы виноваты... не поняли сразу...

— Кто они?! Кто?! — молодая женщина обводила взглядом лица воинов. — Кто-нибудь их знает?

— Это были спартанцы, — один из охранников пнул ногой валявшийся на каменных плитах окровавленный меч. — Такие мечи у нас не делают. И, сдаётся мне, одного из них я узнал — он утром был во дворце с Менелаем.

— Прикажи воинам бежать к гавани, Пандион! — резко проговорила Андромаха. — Пускай гребцы выводят корабли и лодки от пристани и перегораживают бухту, не выпускать отсюда спартанцев, пока я не разрешу! Пандион, ты понял?

— Да, царица! — твёрдо ответил воин.

— А сейчас лекарей, лекарей, и скорее!

— Да, царица...

— Лекарь сейчас будет здесь! — произнёс младший жрец, подбегая к Андромахе. — Я тотчас же позвал его...

— Не нужно уже никаких лекарей... — еле слышно выдохнул Неоптолем, как во сне, слышавший всё, что говорилось. — Это воля богов. Пусть так и будет. Ты свободна, моя Андромаха!

Женщина почувствовала, как его пальцы слабеют, разжимаются и начинают холодеть. И одновременно смертельный холод окатил её сердце.

— Нет, Неоптолем! — крикнула она. — Нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умер... Держись! Ты нужен мне, слышишь...

— Уже нет... — он ещё пытался смеяться, но ничего не получалось. — Ты можешь сама.

— Прости меня! — молодая женщина захлёбывалась, плакала, задыхалась. — Я не понимала до конца. Я люблю тебя, Неоптолем!

Его пальцы, только что остывшие и почти разомкнувшиеся, до боли, до хруста в суставах, вновь сжали её руку.

— Пов-то-ри!..

— Я люблю тебя, муж мой! Не оставляй меня!

Глава 9


— Я убью тебя! Убью! Щенок, мальчишка, ничтожество, неспособное думать! Как ты мог угодить в этот бабий капкан?! Кого ты послушался?! Дрянь! Безумец! Ты можешь стать причиной войны и раздора, каких ахейские племена не знали уже пару столетий! Всё, что сделал твой отец, мой брат, ты сейчас пустил по ветру!

Менелай метался по своему походному шатру, тому самому роскошному шатру, что стоял ещё под Троей и что был сейчас поставлен на берегу бухты. Разъярённому царю в нём было тесно, он то и дело натыкался на опоры, спотыкался о походные сумки и сундуки, пинал их ногами и отшвыривал от себя, будто пытаясь этим дать выход своему бешенству.

Орест всё это время стоял, прислонившись к одной из опор, совершенно неподвижный и безучастный — к гневу царя, к его угрозам, вообще ко всему миру вокруг.

Вес решилось для него получасом раньше. Тогда, когда он, весь в крови и в пыли, ещё содрогаясь от возбуждения, вбежал в шатёр Гермионы и крикнул ей, смятенно вставшей ему навстречу:

— Мы убили его! Убили! Он ещё жив, но ему не выжить!

Орест не сомневался, что говорит правду. Он не был воином и не участвовал в войнах, но раны и смерть ему приходилось видеть, к тому же его воспитывали опытные воины, и он хорошо знал, какие раны несут гибель. Без сомнения, Неоптолем был убит — ему нанести по меньшей мере, шесть или семь наверняка смертельных ран. Невероятная сила, дикое сопротивление, нож, оказавшийся в его руках и повергший мёртвыми половину убийц (человек пять досталось страшному псу, прибежавшему на помощь царю), — всё это не меняло дела: уже выбежав из храма, Орест обернулся и успел увидеть, как юный царь упал, корчась в судорогах. Он должен был умереть.

— Вы убили его? Ты в этом уверен?

Голос Гермионы как-то странно звенел.

— Да, я уверен. Я не видел его смерит, но он умрёт непременно. Он смертельно ранен и скорее всего сейчас уже мёртв.

— Так будь же ты проклят, убийца!

Этот пронзительный крик вырвался у царевны вместе с истерическим рыданием. Она бросилась к Оресту, растопырив пальцы, будто хотела вцепиться ногтями в его глаза. Но тут же запрокинула голову, схватила себя за волосы и завыла, дико раскачиваясь из стороны в сторону.

— Он умер! — вопила Гермиона. — Мой Неоптолем! Моё сердце, моё сокровище! Умер от рук грязных трусов, которые напали шестнадцать на одного, с мечами на безоружного! Ублюдки, скоты, псы! Вы убили самого отважного и самого прекрасного из ахейцев!

Орест стоял перед нею уже в совершенном оцепенении.

— Но я сделал только то, что ты мне приказала... — прохрипел он наконец.

— Я?! Я приказала? Я?! — Гермиона уже не кричала, а визжала, её красивое лицо так исказилось, что стало если не безобразным, то пугающим. — Я говорила что-то в безумии, дико ревнуя, но я не могла желать его смерти, не могла! И ты убил его только потому, что хотел меня! Да скорее козёл станет мужем львицы, чем ты до меня дотронешься, негодяй!

И тут же она вновь всплеснула руками.

— Ах, да нет же, нет же... Ты же говоришь, что не видел его смерти! Нет, нет, он не умер, не умер, нет! Он молодой и сильный, он должен выжить! Я тотчас пошлю рабов узнать, что с ним! Эй, люди, ко мне!

Дальше Орест не слушал. Он выскочил из шатра, борясь с неистовым желанием выхватить из ножен меч, выпачканный в крови Неоптолема, и разрубить пополам беснующуюся перед ним тварь. Только кровавый призрак Клитемнестры, вновь возникший перед ним в это мгновение, помешал ему. Во время сильного возбуждения он всегда видел убитую мать, и это лишало его воли.

Он бежал к берегу, ничего не видя, не помня себя, когда ему преградил дорогу Менелай и, схватив за плечо, потащил к своему шатру.

— Мы все можем стать жертвами твоего безумия! — кричал теперь Менелай, стискивая кулаки. — Из города выступил отряд вооружённых воинов, и, как мне сказали, это — мирмидонцы, а они за своего Неоптолема готовы нас всех разорвать на куски! И это сделал ты, ты, мой племянник! И ради чего?! Ради вздорной девки!

— Хватит!

Оцепенение Ореста вдруг прорвалось, и на него нахлынуло бешенство, не уступающее бешенству Менелая. В это мгновение он стал похож на Атрида Агамемнона, хотя обычно в нём никто не замечал сходства с отцом. Его лицо стало багровым, кровью налились и глаза.

— Не смей так говорить со мной! — закричал он и шагнул к Менелаю, хватаясь за рукоять меча. — Кто бы говорил... Ты сам из-за вздорной бабы новел целые полчища ахейцев к берегам Трои, где они проторчали двенадцать лет! Ты угробил тысячи людей, чтобы вернуть свою неверную жену! Ты!

— Идиот! — прогремел Менелай. — При чём тут эта баба? Я даже не забрал её с собой из павшей Трои, я даже не помню, куда её дел, убил или оставил в живых! Она была моей женой, и там была оскорблена моя гордость и обесчещен мой дом и мой венец!

— А при чём были все остальные?! — не отступал Орест. — И мой отец тоже погиб из-за тебя, из-за того, что уехал так надолго!

Невероятной силы пощёчина отшвырнула Ореста на несколько шагов и чуть не опрокинула наземь. Он заревел по-бычьи и дёрнул из ножен меч. Но лезвие застряло в ножнах — свежая кровь на нём, загустев, мешала клинку двигаться. Когда же новым рывком юноша обнажил своё оружие, перед ним уже сверкал меч Менелая.

— Изволь! — голос царя Спарты был глух и страшен. — Тебе не привыкать убивать свою родню, так что не стесняйся. Но только я не женщина, которую легко было зарезать. И не тебе, щенку, не умеющему драться, поднимать на меня оружие. Я бы уже сейчас выпустил из тебя кишки, но ты всё же сын Агамемнона. А потому начинай первым, а там уж не обижайся!

Они стояли друг против друга с обнажёнными мечами и смотрели один другому в глаза довольно долго. И Орест не выдержал. Задыхаясь, он опустил меч.

— Ни к чему это! — простонал он глухо. — Мне всё безразлично! Всё!

Полог шатра откинулся.

— Что нужно? — спросил Менелай, на всякий случай не опуская оружия и краем глаза следя за Орестом.

— Царь! — у входа стоял запыхавшийся воин-спартанец. — Корабли Эпира вышли в море. Они перегораживают выход из залива. Нам не уплыть отсюда!

— Демоны Тартара! — вскрикнул царь, и краска стала сходить с его лица. — Они нас поймали! И как быстро опомнились... Но если их царь мёртв или при смерти, то кто успел так быстро отдать приказ? Не сами же гребцы сообразили...

— Их послала Андромаха. Так говорят мирмидонские воины, которые сейчас занимают гавань. В храме после заключения брачного союза царь Неоптолем назвал её наследницей власти до того, как её сын пожертвует свои волосы Аполлону.[3]

— Ах вот что! — Менелай повернулся к Оресту и внезапно расхохотался, почти весело, закатываясь смехом и свободной рукою хлопая себя по бедру. — Вот оно как! Так ты, Орест, ещё и подарил нам новую царицу Эпира, которая ненавидит нас всех, как злейших врагов! Что же ты с твоими придурками-убийцами не позаботился тогда уж и её заколоть, что ли, раз уж вам взбрело в голову посягать на царя?

Орест опустил голову.

— Гермиона не велела её трогать. Она хотела, чтобы после смерти Неоптолема эта женщина и её сын погибли от рук жителей Эпира. Она была уверена, что те разорвут их на куски...

— О, женский ум куда как вникает в суть! — возопил Менелай. — И рисует картины, которые ласкают женскую душу. А выходит-то всё не так!

Он вновь топнул ногой, резко вложил меч в ножны и приказал воину:

— Коня! И поскорее. Если к вечеру мне не удастся разрубить этот узел, к утру перерубят всех нас.

Уже выходя из шатра, царь вновь через плечо посмотрел на Ореста.

— Я не приказываю взять тебя под стражу, потому что мне стыдно отдать такой приказ. Очень надеюсь, что ты не сбежишь и не зарежешься до моего возвращения. Хотя бы сейчас найди в себе мужество и будь мужчиной.

— Ты в город? Можно я с тобой? — крикнул, встрепенувшись, Орест.

— Только тебя там и не хватало!

И полог шатра упал.

Глава 10


Андромаха стояла, опираясь руками на спинку кресла, и смотрела, как лекарь Махаон, согнувшись и время от времени отирая локтем обильный пот, зашивает одиннадцатую или двенадцатую рану на геле Неоптолема.

Всего царю было нанесено двадцать восемь ран. Шесть из них лекари сочли смертельными, десять — более или менее опасными, остальные были лишь дополнительными причинами кровотечения, которое одно уже должно было бы убить царя Эпира. Но он ещё жил, и трое призванных жрецами лекарей, хотя и не верили, что его возможно спасти, тем не менее прилагали все свои силы и использовали всё своё умение, чтобы попытаться сделать это.

Махаона Андромаха видела до того лить один раз — это было, когда год назад зимой простудился и захворал Астианакс, и Неоптолем призвал самого опытного из лекарей, чтобы вылечить мальчика.

Пятидесятипятилетний лекарь, опытный и знающий, был участником Троянского похода, прожил под стенами Трои все двенадцать лет и не имел себе равных среди ахейцев в лечении ран и всевозможных повреждений, хотя не хуже справлялся и с любыми известными недугами, не связанными с войной. Родом он был из Афин, но, вернувшись с войны домой, встретил там враждебность своих же былых учеников, успевших стать известными и поделить между собою дома афинской знати и богачей. Им вовсе не хотелось, чтобы знаменитый лекарь стал отбивать их пациентов и завоевал большую, чем они, славу в Афинах. И тогда он, не раздумывая долго, уехал в Эпир, надеясь, что сын Ахилла, отец которого любил и уважал его, даст ему приют. И Неоптолем ему действительно обрадовался и принял как мог почтительно и достойно. В Эпире, в пятьдесят один год, Махаон наконец женился на двадцатисемилетней вдове и воспитывал теперь двоих сыновей — приёмного и своего...

— Уф!

Закончив последний шов и проследив за тем, как двое его помощников завершают накладывать повязки, лекарь выпрямился и вновь отёр с лица пот. Он был немного полноват и лысоват, но округлое лицо, с крупным носом и подбородком, с большими, светлыми и умными глазами, казалось моложавым, особенно когда он говорил.

— Ну что, Махаон? — спросила Андромаха, переводя взгляд с воскового лица Неоптолема на измученное лицо лекаря.

— Девяносто девять против одного, что он умрёт, царица, — спокойно ответил тот. — Ты прости меня, но на войне я привык говорить правду и говорить сразу, да и тебе ведь не привыкать к жестоким словам.

— Он не слышит тебя? — быстро спросила женщина.

— Нет. Забытье очень глубокое. Слишком... Из жизненно важных органов у него не задето только сердце, хотя один из мечей прошёл прямо над ним, второй — немного ниже, третий чуть не достал. Его молодость и крепость плоти пока помогают бороться.

Он должен быть уже мёртв, однако пока живёт, потому я и даю ему одну сотую возможности... Он потерял, вероятно, половину своей крови, что, пожалуй, страшнее всею остального.

— И ничем нельзя помочь? — голос Андромахи, до сих пор относительно ровный, теперь чуть-чуть дрогнул.

Лекарь развёл руками.

— Всё, что было возможно, мы уже сделали, царица. В Персии, как я слышал, иные лекари умеют вливать раненым кровь от других людей. Но это делается лишь в тех случаях, когда уже совершенно ясно, что раненый обречён. Потому что чаще всего он умирает сразу после такого вливания, и лишь в одном случае из десяти выживает. Как бы там ни было, мы этого делать не умеем, и у нас рассказы об этом воспринимают как сказки.

Они находились в одной из внутренних комнат дворца, на первом этаже. Опасаясь нести раненого по лестнице, его уложили в помещении, предназначенном для дворцовой охраны, наспех вынеся из неё лишние скамьи и столы и застелив одну из невысоких лежанок мягкими тюфяками. Сюда же рабы принесли плошки с тлеющими самшитовыми ветками, втащили высокие бронзовые светильники, а рабыни тщательно вымыли истоптанный грязными сандалиями воинов пол.

В остальном комната оставалась прежней — длинной и неуютной, со вбитыми в стены тут и там крючьями и гвоздями, с которых поспешно сняли луки и колчаны, плащи и походные сумки, с рисунками, иногда самого неподобающего содержания, кое где сделанными углём на белой извёстке — стража развлекалась так от нечего делать, тут же завешивая свои фантазии всякой всячиной, дабы их не увидел случайно царь или строгий Феникс. Это ощущение неуюта и неприбранности усиливали теперь разбросанные по полу окровавленные тряпки, тазы с бинтами, чистыми и пропитанными кровью, валяющиеся всюду клочья самшитового мха и листья подорожника.

Андромаха подошла к Неоптолему, которого Махаон осторожно прикрыл до плеч чистой простыней, и коснулась его руки. Она была почти холодной.

— Слышишь меня, Неоптолем! — её голос задрожал, и она сделала над собою усилие, чтобы говорить твёрдо. — Я знаю, что ты должен слышать! Я люблю тебя! Ты мне нужен! Держись!

— Царица!

Окликнувший её сзади голос сперва показался незнакомым, так он был мягок и кроток, столько было в нём тревоги и печали. Но то был голос старого Феникса, и, обернувшись, молодая женщина увидела, что он стоит перед нею, согнувшись в поклоне, чего никогда бы не сделал прежде.

Она поспешно повернулась к старику. За несколько часов его лицо осунулось и казалось теперь ещё старше. Он по-настоящему любил своего воспитанника.

— Да, Феникс. Говори, я слушаю тебя.

— Во дворец явился царь Менелай, госпожа. Он просит тебя принять его. Очень просит.

Феникс сделал едва заметное ударение на слове «очень».

На побледневших щеках Андромахи сразу выступил румянец, глаза загорелись.

— Чего он хочет?

— Он просит его выслушать, — старик глубоко вздохнул, бросив взгляд на бесчувственного Неоптолема, и отвёл глаза. — И он просил передать, что не имеет отношения к тому, что случилось сегодня в храме Артемиды.

— Ты веришь этому? — спросила Андромаха.

Она видела, что в отношении к ней Феникса произошла явная перемена. Прежде он почти не скрывал, что недолюбливает троянскую пленницу, что его приводит в недоумение, а то и в ужас желание юного царя сделать её своей женой. Теперь это был словно другой Феникс — он не просто стал с нею почтителен, он искренне её уважал и надеялся на неё. Что стало причиной? Её решительный приказ перекрыть вход в бухту, чтобы не выпустить спартанцев из Эпира? Или это произошло, когда она так очевидно показала перед всеми, что стала женой Неоптолема совсем не из корысти?..

— Верю ли я Менелаю? — переспросил Феникс. — О да, царица, я верю ему. У него не было причины убивать Неоптолема. Конечно, он был оскорблён намерением царя отвергнуть его дочь, но, убив его, он бы ничего не выиграл: ему ведь не получить власти над Эпиром, и никто из его родни её получить не может. Тем более, с какой стати ему совершать это убийство после того, как Неоптолем уже женился на тебе и завещал власть тебе и Астианаксу, когда тот вырастет? Это, напротив, для него опасно. Скорее если бы он задумал такое подлое дело, то покусился бы на тебя, госпожа.

Феникс говорил очень тихо, чтобы лекари и рабыни, помогавшие им, а также стоявшая у входа стража не слышали его слов. Андромаха поняла, что он поступает правильно, и проговорила тоже полушёпотом:

— Тогда кто, по-твоему, это сделал?

Старый воспитатель усмехнулся.

— Я заподозрил бы только одного человека. Но позволь мне умолчать о моих подозрениях — я ведь могу быть и неправ и понапрасну ожесточу твоё сердце. Прими Менелая и выслушай его. Я понимаю, что тебе трудно это сделать, он и прежде был для тебя врагом. Но ты теперь наша царица, и сейчас, когда царь находится между жизнью и смертью, тебе надо заботиться о мире на нашей земле. Вели за Менелаем нет вины — если её действительно нет, то нельзя затевать вражды с ним... Мне говорили, что когда-то твой покойный муж, великий Гектор, сделал всё возможное, чтобы не допустить войны между Троей и ахейцами, но его не послушались...

— Это правда. Хорошо, Феникс, я постараюсь... я сделаю что смогу. И прошу тебя: будь при мне, когда я стану говорить с Менелаем. И пусть в охране стоит Пандион с мирмидонцами.

Андромаха вновь взглянула на Неоптолема и ещё раз коснулась его руки.

— Я скоро приду, — сказала она. — Махаон, прошу тебя, не уходи отсюда.

— Конечно, не уйду, — с некоторой обидой ответил лекарь. — Я и без твоего приказа не ушёл бы, царица!

Молодая женщина бегом поднялась по лестнице в свои комнаты и приказала ожидавшей её растерянной и испуганной Эфре:

— Скорее, подай мне умыться и переодеться — мой хитон весь в крови. И переделай мою причёску, а то она растрепалась.

— Ох, беда, вот беда-то, госпожа! — запричитала старая рабыня, поспешно роясь в сундуке. — Как же они его...

— Он будет жить! — оборвала её Андромаха. — И не подавай мне тёмно-синего платья.

Глава 11


Она спускалась по лестнице, шла по коридору в центральный зал дворца, где обычно Неоптолем принимал гостей и послов, с одной-единственной мыслью: как удержаться... Не дать волю гневу и ненависти, не приказать Пандиону и воинам уничтожить ненавистного спартанского царя.

Сейчас Андромаха помнила только одно — этот человек был причиной несчастий, которые она и все, кого она любила, пережили за долгие-долгие годы. С ним было связано начало Троянской войны, именно он солгал Ахиллу, назвав Гектора убийцей Патрокла, и Гектор едва не пал жертвой этой лжи, именно он хотел сорвать переговоры Приама и Агамемнона, именно он вместе со своим братом обманывал Неоптолема, скрывая истинную причину гибели его отца, умалчивая о том, что главной мечтою Ахилла было прекратить войну, а не разрушить Трою... Именно Менелай настойчивее всех требовал от Неоптолема принести в жертву её трёхлетнего сына! И теперь, так или иначе, что бы ни говорил Феникс, Менелай был повинен в покушении на царя Эпира. Из-за него и его дочери пылкий и прекрасный мальчик, который стал ей так дорог, лежал сейчас при смерти!

— Гектор, помоги мне! — прошептала Андромаха, стискивая кулаки, всеми силами взывая к образу своего мужа, которого так и не ощутила мёртвым, мысленно прося передать ей волю, выдержку и мудрость, которые так часто помогали ему побеждать.

Она вошла в зал почти одновременно с Пандионом и мирмидонскими воинами, пришедшими сюда со стороны центральной лестницы, и те разом склонились перед нею. Она ответила наклоном головы и подошла к креслу Неоптолема, покрытому огромной львиной шкурой. (Как-то Неоптолем говорил ей, что это — шкура льва, которого его отец убил, будучи семилетним мальчиком и сражаясь одновременно со львом и львицей). Только на одно мгновение Андромаха заколебалась. «Не думай, садись!» — то ли она сама себе это сказала, то ли ей померещился голос Гектора...

Когда спустя несколько мгновений в зал вошёл Менелай, сопровождаемый Фениксом, он невольно остановился в дверях, если не потрясённый, то изумлённый сверх меры. Царь Спарты никогда прежде не видел Андромаху, лишь слыхал от других о её красоте, о её особом, необычайно нежном облике. И он не разочаровался: женщина, что сидела перед ним среди складок светлого меха, была прекрасна. Но она была другая, не такая, как о ней говорили. Всё — огненно-алый пеплос, скрывший отчасти хрупкость фигуры, блеск золотого венца над бронзовым блеском волос, спокойная величавость позы, твёрдый, почти грозный взгляд изумрудных глаз, — всё являло царицу, а не троянскую рабыню, из прихоти взятую в жёны юным царём. По бокам кресла, немые и напряжённые, стояли мирмидонцы, а у ног женщины лежал громадный пёс, чей золотистый мех почти сливался с мехом льва. Менелай сразу узнал его — он хорошо помнил Тарка.

Андромаха молчала, ожидая, пока вошедший заговорит первым. Рука царицы лежала на голове собаки, и Тарк, вовсе не обманутый её внешним спокойствием, был весь напряжён. Менелай прекрасно видел — одно её, пускай и невольное, движение, и даже мирмидонская стража не успеет остановить Ахиллова пса... Да и не станет останавливать!

Он овладел собой и поклонился.

— Я приветствую тебя, царица Эпира, прекрасная Андромаха!

— Привет тебе, царь Спарты, доблестный Менелай! — ответила она. — С чем ты пришёл ко мне?

— Прежде всего, я хочу узнать от тебя, что с твоим супругом, — тихо ответил Менелай. — Мне сказали, что он жив.

— Он жив, — подтвердила Андромаха. — И я верю, что он понравится.

Она смотрела на спартанского царя, и перед ней тоже представал совсем другой Менелай, не тот, какого она себе представляла (прежде и Андромаха видела сто лишь с высоты Троянской стены во время сражений). Он пришёл к ней без доспехов и без оружия, в простом тёмном хитоне и плаще. Золотой венец на пробитых сединою волосах лишь усиливал простоту наряда и подчёркивал бледность лица и тёмные тени, что легли возле глаз. Печаль и тревога были в его взгляде. Ни надменности, ни злобы, ни хитрости.

— Я тоже надеюсь, что Неоптолем не умрёт, — сказал Менелай тем же негромким голосом. — И я прошу тебя верить мне, царица: у меня не было и в мыслях желать его смерти. Я не имею никакого отношения к той подлости, которая совершилась в храме Артемиды.

Андромаха еле заметно сжала пальцы на затылке Тарка, и верхняя губа гигантского пса чуть приподнялась, открывая страшные клыки. Он заворчал и ещё сильнее напрягся.

— Лежать, Тарк! — властно приказала Андромаха и вновь посмотрела в глаза Менелаю. — В таком случае кто устроил это покушение, царь? У них были спартанские мечи, и наши воины узнали некоторых из них. А позже один из раненных Неоптолемом убийц пришёл в себя и, перед тем как испустить дух, сказал, что он из Спарты. Кто послал их, Менелай?

— Моя дочь Гермиона, обезумевшая от ревности к тебе, — ответил он спокойно. — И во главе их был мой племянник Орест, который давно и отчаянно влюблён в Гермиону. Видишь, я говорю тебе правду.

Царица кивнула.

— Их осталось в живых пятеро, — медленно произнесла она. — Пятеро убежали из храма и, вероятно, вернулись в гавань.

— Четверо, — усмехнулся Менелай. — Пятый умер от раны в спине... Ты хочешь, чтобы я их выдал тебе?

Андромаха усмехнулась в ответ.

— Своего племянника ты ведь не выдашь, а он был главой заговора.

Менелай покачал головой.

— Я не люблю Ореста, Андромаха. Он совсем не похож на Агамемнона, он мне не близок... И я меньше всего хотел бы, чтобы он стал мужем моей дочери, хотя, если сказать честно, она мне тоже не близка. Но его я просто опасаюсь: человек, который убил свою мать, не может быть нормальным. Я бы выдал его тебе вместе с остальными тремя, которых я приказал взять под стражу, но ведь Орест — подданный своей сестры, царицы Микен Электры. Она, как я думаю, тоже не любит его и вряд ли о нём пожалеет, но ей только дай предлог для ссоры со Спартой! А ещё больше она бы обрадовалась, если бы Спарта вступила в войну с Эпиром, потому что тогда ослабнут оба царства, и она сможет укрепить своё могущество... Так что же, дадим ей такую возможность, Андромаха?

Менелай смотрел царице в глаза, и та видела, что он не лжёт. Его голос звучал устало и тускло. Он действительно не хотел ссоры и войны, она это понимала.

— Что же нам делать в таком случае? — спросила она прежним, чистым и абсолютно невозмутимым голосом.

— Ты поверишь мне, если я поклянусь, что сам предам смерти троих уцелевших преступников? — тихо спросил Менелай. — Я мог бы их доставить сюда, но тогда все спросят, где четвёртый? И вряд ли пристойно будет говорить, что он тоже умер от ран, как это случилось с пятым...

Он сделал паузу, должно быть, думая, что царица прервёт его новым вопросом. Но та молчала, ожидая, пока Менелай скажет всё до конца. Мирмидонцы, блистая доспехами и оружием, стояли по бокам её кресла, как каменные. И недвижно, грозно застыл у её ног золотистый пёс Ахилла. Во всём этом было что-то настолько торжественное и одновременно таинственное, что у царя Спарты, никогда не страдавшего трусостью, слегка дрогнуло сердце. Он вспомнил о кораблях, загородивших его судам выход из бухты, о гневном молчании толпы эпирских жителей, мимо которых он недавно прошёл перед тем, как войти во дворец. Что это всё означает? Месть за сожжённую Трою?

Высокая тень скользнула по стене и встала за креслом Андромахи. Менелаю вдруг стало холодно. «Гектор!» — пронзила сознание одуряющая страхом мысль.

У него хватило мужества слегка повернуться и посмотреть назад. За его спиною стоял старый Феникс, перед тем остановившийся у входа в зал, но теперь подошедший ближе. Это его тень упала на стену позади царицы.

Менелай понял, что готов разразиться истерическим смехом, и поспешно опустил голову, чтобы Андромаха не успела заметить его смятения. Но она заметила.

— А как же с Орестом, царь? — вновь прозвучал её мелодичный голос. — Троих ты убьёшь, а он? Он вернётся в Микены?

— Нет! — почти с бешенством выдохнул Менелай. — Он поедет со мною в Спарту. Сразу по приезде я выдам Гермиону замуж за одного из моих друзей, который давно этого добивается. Думаю, теперь и она согласится, лишь бы причинить боль Оресту.

— Да? — не удержала Андромаха удивлённого восклицания. — Но ты говорил, что это она приказала ему убить Неоптолема.

Теперь Менелай дал себе волю и сухо, зло рассмеялся.

— Ты — женщина, но ты не знаешь женщин, царица! Да, она отчаянно хотела его убить, но едва узнала, что он ранен и, скорее всего, ранен смертельно, она пришла в ужас и возненавидела того, кто это совершил! Думаю, она всерьёз поверила в то, что ничего такого не приказывала, а просто так болтала... Нет, нет, она выйдет замуж, и Ореста я заставлю быть на её свадьбе! Может, он и не умрёт с горя и от злости, но ему будет хуже, чем если бы я его заколол своим мечом.

— Кажется, ты тоже его ненавидишь, — задумчиво проговорила Андромаха. — Но ведь это сын твоего брата, а брата ты, как говорят, любил.

— Да, я любил Агамемнона! — воскликнул Менелай. — Но я же говорил тебе: Орест на него не похож! Я и представить себе не смог бы, чтобы Агамемнон пошёл на поводу у женщины...

— Но из-за женщины вы с ним начали войну и вовлекли в неё всех ахейских царей! — уже резко произнесла Андромаха.

Менелай вновь опустил голову, понимая, что погибнет, если произнесёт хотя бы одно липшее слово. Мысленно он поставил себя на место Андромахи, попытался представить всё, что она должна была сейчас чувствовать и переживать, и понял, что сам едва ли сдержал бы свой гнев... Но, подняв голову, он увидел, что царица смотрит на него прежним, почти невозмутимым взглядом, и даже Тарк по-прежнему лежит, не шевелясь. «Вот это сила!» — подумал Атрид с невольным восторгом.

— Войну мы начали не из-за женщины, Андромаха, — медленно проговорил царь Спарты. — Вернее, для меня это сперва было действительно лишь делом моей оскорблённой гордости. Но не для Агамемнона. Он просто воспользовался подлым поступком Елены и моим гневом, чтобы объединить базилевсов вокруг Микен и завоевать Троаду с её несметными богатствами. Позже он и меня убедил, что так нужно, и что повод — лучше некуда. Он был честолюбив и самонадеян. И я тоже. Год за годом шла война, и мы понимали, что нам не победить, но не могли остановиться...

— Но вы же победили! — голос Андромахи дрогнул, дрогнула её рука, и, ощутив эту дрожь, вновь глухо зарычал Тарк.

— Лежать! — крикнула молодая царица, сдерживаясь из последних сил, краем глаза ловя умоляющий взгляд Феникса и с другой стороны — сурово-вопросительный взгляд Пандиона. — Вы победили, Менелай. Сперва обманув Ахилла, которому ты сказал, что его друга убил Гектор, хотя Патрокл был убит другим воином. Тогда случилось чудо: Гектор остался жив. Потом вы хотели воспользоваться предательством жреца и во время перемирия захватить Трою, пройдя через подземный ход, не смотри с таким удивлением — это Ахилл помешал вашей затее, раскрыв её нам с Гектором! Он всегда был до конца честным. Потом вы хотели воспользоваться нападением амазонок, потом... потом погиб Ахилл, и ценой подлога обмана вы взяли Трою! Вы победили, Менелай! Пли нет?

— Нет, — голос царя Спарты звучал теперь жёстко. — Какая же это победа, Андромаха? Когда-то потомки критского царя Ила тоже завоёвываю Троаду. Они захватываю богатые земли, строили там свои города и крепости, возводили дворцы, назначаю наместников, усмиряли варварские племена, жившие вокруг, заводили связи с соседними странами. Они создаю великое государство, и ради этого нужны были все те войны — после них наступил мир, и народы, которые они покорили, сотни лет жили счастливо. А что сделаю мы? За двенадцать лет мы погубили сотни лучших наших воинов и героев, а оставшихся в живых перессорили! Мы разорили Троаду и разрушили всё, что могли разрушить. Мы сожгли Трою, прекраснейший и богатейший город Азии, и ничего не построили взамен. Наши войска были утомлены и озлоблены годами войны, и мы не только не могли оставить в Троаде наши отряды, но не сумели бы даже прислать туда новых воинов, чтобы расширять свои владения: кто бы захотел туда ехать? Союз базилевсов не укрепился, а расшатался из-за распрей и обид, и никакого великого государства мы бы не создали, даже останься Агамемнон жив! Он затеял войну, не рассчитав сил и не понимая, на что идёт. Жаждой золота и крови нельзя объединить никого! И теперь тени той войны преследуют нас, раны её гниют, и наши страны на грани столкновения друг с другом, как было в давние времена. Я признаю свою вину в том, что произошло. Но неужели уже ничего нельзя исправить, Андромаха?

Она продолжала прямо смотреть Менелаю в глаза и видела, что он не лжёт. Сделав над собою усилие, царица ответила:

— Нужно попробовать. Гектор говорил, что и Приам вначале хотел войны, тоже безумно надеясь на победу и завоевание ахейских земель. Значит, и мы были виноваты. А Неоптолем надеялся укрепить мир с другими ахейскими царями, и когда он поправится, я думаю, он не откажется от этой мысли, хотя его и пытались убить... Что ты предлагаешь мне, царь Менелай?

— Я предлагаю тебе заключить союз, царица! — его голос дрогнул, спартанец не скрывал радости. — Если ты выпустишь отсюда наши корабли, я пришлю в Эпир богатые дары в уплату за то, что мои люди посмели посягнуть на твоего супруга. И впредь, будет жив Неоптолем или нет, я обещаю тебе помощь и поддержку Спарты.

— Хочу верить тебе.

— Поверь! — он приложил руку к груди, словно боялся, что сердце выскочит из неё наружу. — Давай попробуем, Андромаха! Мы с тобой потеряли почти всё самое дорогое, не станем умножать нашей боли! Прости меня...

Эти слова в устах надменного Атрида заставили вздрогнуть даже Феникса, а мирмидонские воины, многие из которых хорошо знали Менелая, изменив своей невозмутимости, изумлённо переглянулись. Они понимали, что при всей опасности своего положения царь Спарты не мог перетрусить. Значит, он говорил искренне.

Андромаха встала.

— Прощаю тебя и принимаю твоё предложение, царь! — произнесла она спокойно и твёрдо. — Верь и ты мне — я не нарушу слова. Когда мой супруг выздоровеет, он, вероятно, сам встретится с тобой и вы всё обсудите, но в любом случае, я знаю его волю: мир, а не война. Пандион, вели кораблям открыть выход из бухты и выпустить спартанцев. Что до тех, кто покушался на царя, то я не настаиваю на их казни, Менелай. Если останутся в живых те, кто им приказал, убивать их будет несправедливо.

Менелай глубоко вздохнул, чувствуя, как капли пота сползают по шее на спину и хитон начинает липнуть к телу.

— Благодарю тебя! — воскликнул он, с уже не скрываемым восхищением глядя на Андромаху. — Твоя мудрость и благородство будут мне уроком...

Царица слегка наклонила голову в ответ на его поклон.

— Прощай, царь! Феникс и мои воины проводят тебя в гавань. А я должна идти к Неоптолему. Он ждёт меня.

Произнося это, она искренне верила, что говорит правду, что и в пропасти глубочайшего забытья Неоптолем услышит её голос, почувствует её присутствие, что её близость поможет ему, сохранит его от падения ещё глубже, туда, откуда будет уже не выбраться... Когда-то её любовь вместе с волшебным снадобьем Хирона сохранила жизнь Гектора. Теперь снадобья не было. Теперь оставалось только любить и молиться.

Глава 12


Одиннадцать дней Неоптолем находился в полузабытьи, вернее, в полусне, вызванном сильными снадобьями, которые давал ему Махаон. Лекарь применил их, стараясь погасить невыносимый жар, в первые дни сжигавший тело юноши. При этом у него почте не было судорог и бреда — он потерял слишком много крови и слишком ослабел — лишь нот потоками стекал с висков, заливал грудь, струился по ногам. Махаон велел с ложки вливать в рот царя как можно больше тёплого травяного отвара, чтобы плоть не иссыхала от жара и такого обильного выделения влаги. На третий день жар исчез, тело раненого, напротив, сделалось холодным, особенно застыли руки и ноги, и всем показалось, что он умирает. Лекарь приказал растирать ступни и лодыжки юноши разогретым маслом, массировать грудь. Тепло вернулось, но вновь начали кровоточить раны, и растирания прекратили. Когда же перестали подливать в питьё сонное зелье, начался бред, и лекарь распорядился вновь поить Неоптолема снотворным, почте уверенный, что опять наступит охлаждение и затем смерть. Однако раненый впал уже не в такое глубокое забвение — он словно задержался между бытием и небытием, зацепившись за краешек жизни и удерживаясь на нём силой своей молодости и родившейся в последние мгновения сознания надеждой на счастье.

Андромаха в эти дни почти не отходила от своего юного супруга. Она сама поила его с ложки тёплыми отварами и молоком с разведённым в нём мёдом, поддерживала голову, когда рабы приподнимали его, чтобы сменить постель или дать возможность лекарям поменять бинты. Она говорила с ним, брала его за руку, иногда пела колыбельные, которые приходили ей на память. Она ела и пила прямо возле его постели и уходила лишь для того, чтобы поспать короткие четыре-пять часов, или чтобы отдать самые необходимые распоряжения придворным и рабам. Правда, несколько раз ей пришлось принимать жалобщиков, разбирать тяжбы, мирить богатых горожан, повздоривших из-за несправедливо разделённой прибыли. Молодую царицу изумляло то, что с подобными пустяками приходили в царский дворец — в Трое для таких нужд существовали судьи низшего порядка, здесь же царь был обязан вникать в любую мелочь, и это, конечно, отвлекало от более важных дел. Впрочем, некогда Гектор, занимаясь самыми-самыми важными для Трои делами, тоже утруждал себя необходимостью знать обо всех мелочах и самому во всём разбираться, хотя решать тяжбу двух повздоривших торговцев, конечно, не стал бы.

Вечерами Андромаха выслушивала доклады воинов и дворцовых служителей (в эти дни ей докладывали, что всё спокойно) и возвращалась в покои Неоптолема. На шестой день юношу со всеми предосторожностями перенесли в его комнату на втором этаже дворца, где было чисто и уютно и не тянуло дымом от дворцовой кухни.

Очень часто, когда молодая женщина сидела подле постели царя, к ней неслышными шагами подбирался Астианакс, за эти дни притихший и погрустневший, садился на скамеечку возле ног матери и опускал голову на её колени. Она гладила сына по чёрным мягким кудрям и мотала. Мальчик тоже молчал или просил рассказать какую-нибудь сказку ему и Неоптолему, и она рассказывала.

За эти дни все двадцать восемь ран Неоптолема постепенно закрылись, но затягиваются ли они внутри, Махаон и другие лекари не знали и боялись предполагать.

Вечером одиннадцатого дня Махаон сказал, что дольше поить царя снотворным опасно, и решил пойти на риск — отменил сонное питьё.

Утром, на двенадцатый день, Неоптолем проснулся.

Его голова была повёрнута набок, и он увидел перед собой широко раскрытое окно, и за окном — ветви жасминового куста, который пророс на балконе, пустив корни между каменными плитами. Жасмин цвёл, и от его запаха воздух в комнате становился гуще и слаще. Тонкая занавеска наполовину закрывала оконный проем, мешая длинным солнечным лучам добираться до постели царя, но солнечное тепло мягко касалось его лица и не закрытых тонким одеялом обнажённых плеч.

Юноша попробовал глубоко вздохнуть и ощутил, как в грудь и во всё его тело волной вливается боль. Он не вскрикнул, только крепко сжал зубы. Боль не уходила, она была почти во всех его членах и мучительно грызла изнутри, вызывая желание сжаться, притянуть ноги к животу, согнуться пополам. Но Неоптолем знал, что если бы на это и хватило сил, стало бы только больнее. Лучше перетерпеть. Он постарался расслабиться, ровно, спокойно дыша, и стало немного легче.

Ему не было нужды вспоминать, что с ним случилось — очнувшись, он уже всё помнил. И сразу возникла мысль: Андромаха! Она была рядом, он чувствовал её всё это время, хотя и не знал, как долго был в забытьи. Где она? Где?

Зная, что причинит себе новое страдание, Неоптолем всё же приподнял голову и, с трудом повернув её вправо и влево, осмотрелся.

В комнате никого не было. Это произошло совершенно случайно. До того царя ни на миг не оставляли одного. Но именно сейчас дежуривший в его комнате молодой лекарь отлучился, чтобы показать Махаону составленное им дневное питьё раненого, рабыня, которая ему помогала, отправилась за свежей постелью, а стража, охранявшая комнату, стояла снаружи. За два часа до того Андромаха, просидевшая возле постели юноши всю ночь, ушла к себе, чтобы немного поспать: усталость сломила её, да и сон Неоптолема казался спокоен.

Юноша слышал приглушённые голоса стражников, доносившиеся из-за неплотно прикрытой двери, и понимал, что он не один — можно было позвать людей. Но ему не хотелось видеть никого, кроме Андромахи. А она придёт, в этом он не сомневался.

«Неужели я не бредил и не сошёл с ума? И она вправду сказала, что любит меня?» — подумал он. И тут же испугался: «А если это было предсмертное видение? Да нет, чушь! Я же не умер... Она сказала это! Сказала!»

Занавеска на окне зашевелилась, из-за неё показалась кудрявая черноволосая голова. Показалась и спряталась.

— Кто это? — спросил Неоптолем и удивился тому, как тихо и слабо прозвучал его голос.

Однако его услышали.

— Это я.

В оконном проёме, не закрытом занавеской, появился Астианакс и, спрыгнув на пол, медленно подошёл к постели раненого. Мальчик был в красной тунике без рукавов и босиком — в жаркие дни он любил бегать по дворцу и террасе без сандалий. Он держал в обеих руках глиняную чашку, из которой свешивалась огромная сердоликово-жёлтая гроздь винограда, и над нею упрямо вилась нахальная пчела, на которую мальчик то и дело сердито дул, пытаясь прогнать, но она неизменно возвращалась к сочным ягодам.

Подойдя, мальчик поставил чашку на низкий деревянный столик и вытер о край туники ладони, сладкие от сока.

— Здравствуй, Неоптолем! — тихо, опуская голову, проговорил он.

— Здравствуй, Астианакс, — ответил юноша, сообразив, что сын Андромахи впервые с ним поздоровался первым!

— Я пришёл попросить у тебя прощения, — выдохнул Астианакс, вскинул глаза и тут же опять их опустил.

— За что? — Неоптолем старался говорить громче и яснее, но голос его звучал слабо, с хрипотцой — боль мешала дышать. — За что ты просишь прощения?

— За то, что я тебе всегда грубил! — воскликнул мальчик. — И что на тебя злился... Я думал... ну... я думал, что ты обижаешь маму!

— Я её обидел только один раз, — сказал Неоптолем. — Но я её люблю.

— Я знаю! Я теперь знаю! — голос Астианакса зазвенел. — Я знаю, что ты меня спасал два раза, а я... я...

Он всхлипнул и отчаянно закусил губу, но слёзы всё равно вывернулись из глаз и закапали на красную ткань туники.

— Что ж ты ревёшь? — Неоптолем заставил себя улыбнуться. — Я же не умер. А плакать мужчине стыдно.

— А я не плачу! Это нот. На улице жарко, — прошептал мальчик.

— Тогда прости, мне показалось. И я не сержусь на тебя, Астианакс. Мы помирились, да?

Мальчик не ответил, но, подойдя ещё ближе, обхватил тонкими смуглыми руками могучую шею царя и крепко поцеловал его в щёку тёплыми пухлыми губами.

Неоптолем сумел обнять его в ответ, но это движение причинило такую резкую боль, что юноша едва не потерял сознание. Судорога, сжавшая его лицо, не ускользнула от глаз ребёнка.

— Больно? — тихо спросил он.

— Да, — с трудом выровняв дыхание, ответил юный царь. — Но это ничего. Боль можно научиться терпеть. Это мне виноград?

Астианакс шмыгнул носом и заулыбался, открывая во рту две смешные щербатины: у него выпадали молочные зубы.

— Тебе. Он очень сладкий. Дать?

— Дай. Только прямо в рот. Что-то меня руки ещё не очень слушаются...

Мальчик вкладывал в рот Неоптолему четвёртую или пятую виноградину, когда в комнату вбежала рабыня и ахнула в испуге.

— О, мой господин, ты проснулся! И никого не было... А ты что тут делаешь, царевич?

— Он пришёл ко мне, — ответил юноша. — И останется здесь, пока сам не захочет уйти. Где царица?

— Я здесь, Неоптолем!

Андромаха вошла в комнату так тихо, что никто не услыхал её шагов. Ещё за порогом она различила голоса мужа и сына и сумела подавить волнение, не лицо было спокойно, на гyбax цвела улыбка.

— Я заснула, но мне приснилось, что ты зовёшь меня, и я тут же встала и пришла. Доброе утро!

Андромаха взяла его за руки и, наклонившись, осторожно коснулась губами сладкой от виноградного сока щеки. Она поцеловала его впервые.

— А в губы? — прошептал царь, пытаясь сжать её пальчики в своих ладонях и понимая, что на это у него ещё нет сил. — Мужа целуют в губы. Или я сошёл с ума, и всего этого не было... и ты мне не жена? Тогда за что же меня убивали?

Андромаха покачала головой.

— Это было. И я жена тебе. Вот!

Прикосновение её полураскрытых губ оглушило Неоптолема, будто он глотнул огненного неразбавленного вина. Он закрыл глаза. В ушах зазвенела странная музыка, будто одновременно звучали пять или шесть кифар, и с ними перекликались далёкие, прозрачные свирели. Какой-то небесный танец кружился и сверкал, поднимая его над землёй. Боль погасла, провалилась глубоко-глубоко.

«Умереть бы, чтобы это осталось навсегда! — подумал юноша. — Разве бывает лучше?»

— Мама, ему что, опять плохо? — услышал он испуганный шёпот Астианакса.

— Нет. — Неоптолем открыл глаза и улыбнулся. — Мне хорошо.

— Астианакс! — Андромаха положила руку на голову сыну и посмотрела на него умоляюще-ласково. — Пойди, поиграй. А я тут посижу. Неста, принеси свежего питья, то, что в кувшине, нагрелось от солнца.

Рабыня, поклонившись, вышла, а мальчик, дойдя до двери, обернулся.

— Я буду приходить. Можно, Неоптолем?

Царь продолжал улыбаться.

— Да. Приходи каждый день.

— А когда ты поправишься, ты научить меня сражаться? Так, как ты?

— Ты будешь сражаться лучше меня. Обещаю.

— Куда уж лучше? — прошептала Андромаха, провожая взглядом сына и привычно опускаясь на скамеечку возле постели. При этом она не выпускала рук Неоптолема, и тот ощущал сквозь кончики её пальцев частые, неровные толчки сердца. — Разве кто-нибудь сражается лучше, чем ты?

— Мой отец расшвырял бы этих людей, как кошек, просто пинками, безо всякого кинжала! — горько проговорил юный царь, следа за тем, как лёгкий ветер из окна колышет рыжий завиток над виском Андромахи. — Я намного слабее и как воин ничего ещё не стою... Андромаха! Ты... сказала, что любишь меня!

Она кивнула.

— Сказала.

— Это была ложь, да? Чтобы снасти меня.

— Я сказала правду.

В это мгновение что-то будто ударило её изнутри, она поняла, что усомнилась в своих словах, и испугалась. Но у неё хватило сил не выдать испуга.

— Я сказала правду. Я полюбила тебя, Неоптолем.

И, чтобы юный царь не видел её глаз, чтобы они её не выдали, женщина склонилась к нему и вновь приникла полураскрытыми горячими губами к его задрожавшим губам.

— Так врала она или нет? — проговорил Михаил, задумчиво глядя в запотевшее окно вагона.

Они с Анютой снова были в вагоне вдвоём. Ранняя электричка, громко прогудев, отошла от платформы, покрытой снежным пухом, и унеслась по направлению к городу.

— Ты про Андромаху? — Аня вскинула на мужа очень внимательные глаза и чуть-чуть улыбнулась. — Врача ли она Неоптолему, что любит его? Да?

Миша смутился. Наверное, его вопрос прозвучал глупо. Но Аннушка улыбалась безо всякой насмешки. Кажется, ей даже понравилось, что он спросил.

— Понимаешь, — закончил свою мысль Михаил, — мне казалось, что она такая вот абсолютно цельная натура, ну... как кристалл, что ли. И просто-напросто не сможет разлюбить Гектора. У моей бабули подруга была такая. У неё муж ушёл на войну, потом одно письмо, и всё — ни звука. Пропал. Она четыре года ждёт. К ней в эвакуации на заводе главный инженер подкатывается — ни в какую! Жив Володя, и всё! После войны — ничего. Her человека. Вернулся с фронта друг институтский, предложение сделал. «Не мшу! — говорит. — Жду мужа». И что б ты думала: через три, понимаешь, ТРИ года после войны из Белоруссии пришло письмо! Оказалось, муж её был контужен и потерял память. А спустя шесть лет очухался. Врачи говорят, такое раз в сто лет бывает... Она — туда! Вместе и вернулись. Ещё двух дочек ему родила. Что вздыхаешь? Думаешь, сочиняю?

— Нет. Ты уже как-то рассказывал эту историю, Мишаня. А про Андромаху я подумала, знаешь что: она совсем не разлюбила Гектора Но она и не врала Неоптолему. Просто... этого ты не поймёшь. У нас, у женщин, иногда жалость вместо любви. А тут и не только жалость... Ну, так случилось, понимаешь?

Михаил вздохнул:

— Вас, женщин, пожалуй, поймёшь... Хотя... Я вот думаю: мне через шесть дней снова ехать. И надолго. На месяц почти. Если Александр Георгиевич разрешит, давай послезавтра к нему опять приедем. А?

Глава 13


— Левая рука вытянута до конца. До конца, царевич! И не напрягай её так: напряжение должно быть естественным. Когда ты просто вытягиваешь руку, ты же не делаешь её каменной. Правая оттягивается только от плеча — локоть и предплечье неподвижны. И следи за тем, чтобы линия предплечья была продолжением линии стрелы, стоит появиться «надлому», и стрела полетит не туда, куда ты хочешь. И не забывай просчитывать расстояние. Помни, что стрела летит по прямой только первые пару десятков локтей, затем её движение изменяется — тяжесть наконечника, ветер,— всё имеет значение. Просчитывай полёт стрелы прежде, чем отпустить тетиву! Видишь мишень? Ощущаешь тяжесть стрелы? Теперь задержи дыхание. Замри. Один, два... Отпускай! Н-ну... Уже лучше! А потом всё это надо будет проделывать за долю мгновения, за время вздоха!

Пандион взял у Астианакса лук, ещё раз глянул на дрожавшее почти в самом центре мишени древко стрелы и удовлетворённо усмехнулся.

— Лучше, уже намного лучше, царевич! Так. Дротик пока оставим. Пройдём приёмы боя с тенью[4].

— Я готов!

Астианакс мгновенно скинул тунику, оставшись в узкой набедренной повязке, и занял уже привычную позу кулачного бойца.

— Стойка! — Пандион отошёл в сторону, чтобы не мешать мальчику представлять себе воображаемого противника. — Он нападает справа. Слева! Он переходит на ближний бой. Голову, не забывай защищать голову! не открывайся, Астианакс! Он всё ещё достаёт тебя... Он открыл грудь — бей! Ты попал, но он не надаёт, нужно было бить сильнее. Так... Так! А теперь попробуй сам «увидеть» его. Бей! Ещё. Ещё! Ещё!

— Он давно расшиблен в лепёшку, Пандион! — донёсся с лестницы, ведущей на террасу дворца, насмешливый голос Неоптолема. — Таких ударов медведь бы не выдержал, а наш царевич обрушивает их на этого бедолагу-невидимку.

— У меня получается? Да? Да, Неоптолем?

И мальчик, подбежав к стоящему на нижних ступенях юноше, обхватил обеими руками его талию и прижался к нему.

Силы Неоптолема постепенно восстанавливались. Спустя пять или шесть дней он уже стал садиться на постели, а ещё дня через три, с помощью рабов, поднимался и выходил на террасу. Там он часами сидел в устланном шкурами и выложенном подушками кресле, в тени отцветшего жасминового куста, вдыхая дующий с моря ветер. Здесь он вновь стал принимать своих слуг и военачальников, требуя от них докладов. Ему рассказывали, как ловко справлялась со всеми делами молодая царица, и юноша липший раз изумлялся уму и воле Андромахи. Он просил её по-прежнему кое в чём его заменять и видел, что ей это не в тягость.

Они часто бывали вместе, царица приходила к нему в комнату или на террасу, и они подолгу говорили о самых разных вещах. Но иногда оба вдруг умолкали, и в этом молчании было больше слов и больше смысла, чем в самых долгих беседах...

Астианакс тоже приходил к своему новому другу, вернее, почти не уходил от него. Когда там бывала Андромаха, мальчик бегал по террасе либо играл с Тарком, когда же его мать уходила, он усаживался на одну из подушек, которой Неоптолем с ним делился, и они вели чисто мужские беседы — об оружии и об охоте, о подвигах древних героев (а о них Астианакс знал, пожалуй, больше, чем Неоптолем), об истории Эпира и Троады. Мальчик помнил наизусть многие слышанные от Андромахи старинные сказания и песни, и Неоптолему очень нравилось слушать, как он рассказывает либо пост своим высоким, чистым голосом, вкладывая в самые простые слова особый смысл — детское воображение дорисовывало и дополняло то, чего в песне или в сказке, возможно, и не было.

Вскоре, едва начав вставать на ноги, юноша потребовал к себе Пандиона, решив возобновить воинские упражнения и предложив Астианаксу заниматься с ним вместе. Мальчик, услыхав это, даже взвизгнул от восторга.

Пандион принялся обучать наследника со всей строгостью и со всем вниманием. Не довольствуясь пока что недолгими занятиями с ещё не окрепшим Неоптолемом, могучий воин уводил ребёнка в сад, бегал с ним наперегонки, проходил правила кулачного боя и сражения на мечах, ставил мишени для стрельбы из лука или метания копья.

До Неоптолема доносились их голоса, и он радовался, понимая, что Пандион, как ни придирался он к маленькому ученику, на самом деле им доволен.

— Ты вовремя пришёл, мой царь! — воскликнул воин. — Бой с тенью, и вправду, уже удастся царевичу, и из лука он стал стрелять куда лучше, а вот бой на мечах у нас пока слабоват. Хорошо ли ты нынче себя чувствуешь и сможешь ли поупражняться вместе с наследником? Я бы хотел посмотреть на него со стороны, не становясь с ним в пару.

— Я за этим и шёл сюда! — весело ответил Неоптолем, ероша ладонью блестящие кудри прильнувшего к нему мальчика. — Сегодня Махаон всё утро меня осматривал, крутил, вертел и ощупывал и наконец заявил, что не видит уже никакой опасности. Я думал, честно сказать, что её давно уже нет! Ну, Астианакс, хватит висеть на моём поясе! Ты не девочка. Давай докажем этому угрюмому вояке, что у нас и с мечами выходит неплохо.

Говоря так, юноша тоже скинул хитон, взял поданный Пандионом кожаный нагрудник с подшитыми к нему изнутри пластинками дубовой коры и надел на себя, в то время как его военачальник помогал мальчику облачаться в такое же защитное приспособление. Они дрались не на настоящих, а на деревянных мечах, по и такой меч при очень сильном ударе мог опасно ранить.

Неоптолем считал себя недостаточно искусным воином, постоянно с тайной горечью вспоминая рассказы о поразительном мастерстве своего великого отца, однако, если не принимать во внимание этого сравнения, он был великолепен в битве, и это видели все. Сейчас, упорно упражняясь, чтобы вернуть себе быстроту движений, уверенность руки, точность и силу удара, он добился ещё больших успехов, и суровый Пандион хвалил его совершенно искренне. Астианакс отчаянно старался во всём следовать царю, и у него тоже многое стало получаться, хотя он и начал постигать воинское искусство куда раньше, чем другие мальчики.

— Всё, довольно с вас! — воскликнул Пандион, когда спустя полчаса заметил, что с обоих пот льёт уже ручейками. — Куда лучше, куда как лучше, царевич, хотя здесь нам ещё работать и работать...

— Ля как? — переводя дыхание, спросил Неоптолем.

— Ты просто молодец, мой господин! — едва сдерживая довольную улыбку, проговорил воин.

— Слышал? — юноша подмигнул мальчику. — Мы с тобой — молодцы! А теперь — купаться! Если мы не придём вовремя к обеду, мама будет о-очень на нас сердита...

— До обеда ещё далеко! — возразил, глянув на солнце, Астианакс. — Поедем к озеру. Ну, пожалуйста, Неоптолем! И заодно я ещё поучусь управлять колесницей... Можно, ну можно, а?

— Хитрый мальчишка... Ты знаешь, что если вот так на меня смотришь, то я не смогу тебе отказать! — проговорил устало Неоптолем, и какая-то тень скользнула по его лицу.

— Потому что я тогда очень похож на маму, да? — лукаво спросил ребёнок.

— Да, наверное...

— А Феникс говорит и многие говорят, что я и на тебя похож! — воскликнул Астианакс, путаясь головой в вороте туники, которую он спешил надеть как можно быстрее, чтобы не дать Неоптолему передумать. — А знаешь, знаешь, почему? А потому, что мама говорит — мой отец и твой были очень похожи. Их даже путали. Вот!

— Она и мне это говорила. Да ты оденешься или нет? Беги вперёд, прикажи заложить колесницу. Скорей!

Говоря так, он смотрел вниз, делая вид, что старательно расправляет складки своего хитона. Дело было вовсе не в сходстве Астианакса с Андромахой, да он почти и не был похож на неё, вырастая копией Гектора, и юноша это прекрасно понимал. Дело было в этом взгляде, просящем взгляде снизу вверх, который, помимо сознания ребёнка, выходил у него каким-то особенно печальным, будто отразившим чужую печаль. Каждый раз, когда он так смотрел на Неоптолема, юноша вдруг видел не его... Перед ним, как из страшного сновидения, всплывало лицо умирающего Приама, и звучал его слабый, но ясный голос: «Бедный мальчик! Ты не доживёшь до старости!»

Ещё недавно, лёжа при смерти, юноша вспоминал эти слова, принимая их как приговор. Его любовь к Андромахе, её преданность ему, видение счастья с нею не дали пророчеству сбыться. Но надолго ли оно отсрочилось? Он старался не думать об этом и никогда, ни с кем об этом не говорил.

Глава 14


Море сияло так ярко, что долго смотреть на него было невозможно — на глазах выступали слёзы. Оно казалось одним необъятным драгоценным камнем, вправленным в туманный ободок горизонта. Берег поднимался над ним каменным козырьком, скрывая узкий песчаный пляж, который набегающие волны прилива омывали почти целиком.

Неоптолем натянул поводья, кони стали, и колесница замерла почти над самой береговой кромкой. Он любил это волнующее ощущение опасной близости пустоты, а потому часто ездил вплотную к обрыву и останавливался совсем рядом с ним.

— Не страшно? — посмотрел он на Андромаху.

— Страшно, — ответила та.

Но при этом её изумрудные глаза улыбались. Царица сидела, выпрямившись, спокойно раскинув руки на бортах колесницы, и в лице её и позе не было заметно страха.

Юноша спрыгнул на землю и тщательно привязал поводья к растущей рядом мощной, красиво изогнутой сосне. Его пальцы сразу запахли смолой.

— Прыгай!

Он подставил руки, и молодая женщина спрыгнула прямо к нему в объятия, сразу охватив обеими руками его шею, тесно прижавшись к нему. Его сердце больно съёжилось и отчаянно заколотилось, будто хотело пробить изнутри грудь...

Прошло уже три месяца со дня их свадьбы, с того дня когда Неоптолем едва не был убит. Он выздоровел. У него уже ничего больше не болело, и лекари поражались тому, как быстро восстановились силы — после таких ранений он мог испытывать слабость и полгода, мог вообще остаться калекой. Но этого не произошло. Произошло другое... Обретя то, о чём он мечтал столько лет, получив право обладать Андромахой, юный царь вдруг понял, что боится этого обладания. Точнее, он не боялся, он просто не верил, что это обладание будет полным, а ни на что иное он уже не мог согласиться! Где-то в глубине души, повзрослевшей и помудревшей за эти дни, Неоптолем сознавал, что женщина, о которой он так долго мечтал, всё равно не его, что она, принеся себя в жертву, стала ещё дальше, и если рухнет последняя зримая преграда и они станут по-настоящему мужем и женой, он потеряет её совсем...

Неоптолем убеждал себя в том, что ошибается. Ведь Андромаха была так нежна, так ласкова с ним! Она была готова исполнить свой долг, она ждала его. А он... вот уже который вечер подряд он подходил к дверям её комнаты, стоял, замирая, собираясь с силами. И... трусливо уходил прочь!

Этим утром Андромаха, как всегда, прямодушная до детской простоты, сама спросила у него:

— Ты не приходишь потому, что ещё слаб после болезни, или я что-то не так делаю? Я слышу твои шаги каждый вечер, но ты не входишь...

Он хотел рассердиться и понял, что это будет ещё глупее.

— Я боюсь, что тогда ты возненавидишь меня, — так же просто ответил он. — Ведь любишь ты всё равно не меня. И я это вижу.

Андромаха вспыхнула, побледнела, потом вдруг стала очень серьёзна, взяла его за обе руки и, глядя снизу вверх ему в глаза, заговорила:

— Неоптолем, милый, я не мшу и не хочу тебе лгать. И я не лгала тебе ни разу. Я не лгала, когда сказала, что я тебя люблю. Я полюбила тебя, потому что ты мне близок, потому что ты меня спас, потому что помог справиться с болью, потому что ты — сын Ахилла, которого мы с Гектором любили больше всех на свете, если не считать нашего сына, потому, наконец, что ты так похож на них обоих и потому, что сам по себе так прекрасен! Но это — другая любовь, Гектора я не так люблю... Видишь, я говорю правду — я его не разлюбила, полюбив тебя! Но он умер.

— А если бы он был жив? — вдруг резко спросил юноша, испугавшись своих слов и отчаянно желая, чтобы она промолчала в ответ.

Но она ответила:

— Ведь его же нет. Я видела, как он погиб, хотя, скажу правду — до сих пор в это не верю. Но, так или иначе, к чему говорить, «если», когда это не имеет смысла? Ты — мой муж, и я жду тебя!

Юноша глубоко вздохнул.

— Ладно. Я думаю справиться с этим... Надеюсь. Во всяком случае, я счастлив от того, что ты так честна со мной, Андромаха!

Она положила свою маленькую ладонь на его локоть и улыбнулась.

— Прикажи запрячь колесницу. Поедем к морю. Хорошо?

И вот теперь они стояли над кромкой обрыва, взявшись за руки, и смотрели на море.

— Спустимся? — молодая женщина вопросительно посмотрела на мужа. — Я хочу искупаться.

Неоптолем удивился.

— Вода может быть холодной. Осень на исходе и уже были шторма.

— Но дни стоят тёплые, — возразила Андромаха. — И море дольше держит тепло, чем воздух. Я ещё ни разу не купалась в здешнем море... Ну можно, Неоптолем?

Он пожал плечами.

— Пошли!

Головокружительно крутая тропинка начиналась неподалёку от того места, где юный царь остановил колесницу и привязал коней. Спуск шёл по глыбам и уступам, наискосок пересекая гладкую желтизну обрыва. В иных местах ширина троны была чуть больше человеческой ступни.

Посередине спуска Андромаха вдруг спохватилась.

— Ой, Неоптолем! Ты ведь ещё только-только поправился, а здесь так тяжело идти... Тебе не станет плохо?

— Что за ерунда! — он было возмутился, но тут же расхохотался. — Это называется — вспомнила! Обратно полезем? Так это ещё тяжелее.

Пляж внизу был узкий. Длинной полукруглой косой он огибал кряж берега и выходил на широкую песчаную отмель, над которой обрыв круто снижался, перехода в пологий склон. Неподалёку от этой отмели, за другим каменистым кряжем, в берег вдавался залив, и была пристань.

— Смотри, корабль! — Андромаха указала на далёкий квадрат паруса. — Ещё немного — и он войдёт в залив и причалит. Кто к нам плывёт, как ты думаешь?

— Купцы, — отозвался гоноша, развязывая и скидывая сандалии и сбрасывая с плеч плащ. — Они пользуются тем, что осень нынче не очень штормовая и рискуют, плавают туда-сюда, чтобы успеть наторговать побольше до начала зимы. Хотя парус наш, не финикийский и не ливийский, а среди ахейцев купцов немного. Чем им у нас торговать? Шерсти, вина, масла у нас и у самих хватает, амфоры и чаши здесь делают не хуже, чем в Афинах, а дорогое побрякушки, серебро либо изысканные ткани не очень и сбудешь — народ Эпира не так богат, и знати у нас мало. Скорее всего просто хотят взять запасы воды и продовольствия и поплывут дальше, на север.

— А куда? — Андромаха расстегнула и сняла пояс и запуталась в складках пеплоса, развязывая ремешки сандалий. — Что там, на севере?

— Тоже земли Ойкумены. Я их плохо знаю. Спроси Феникса. Но уже в соседней с нами Иллирии можно, говорят, выгодно обменять бронзовые изделия на плотные шерстяные ткани и хорошей работы чаши и кубки, которые дороже пойдут на юге. В этом я смыслю мало — я же не купчишка какой-нибудь...

Неоптолем снял свой хитон и уселся на покрытый зелёными волокнами водорослей камень, вокруг которого шелестели и вскипали кружева пены. Прибой был слаб, но брызги всё равно взлетали довольно высоко, попадая в лицо юноше, который наслаждался их прохладой одновременно с горячей лаской солнечных лучей. Его тело, ещё недавно истощённое болезнью, но теперь вновь сильное и упругое, было покрыто ровным золотистым загаром, на котором ярко розовели ещё не потускневшие шрамы едва заживших ран.

Он искоса посмотрел на Андромаху и увидел, что она, сняв свой пеплос, стоит босая, в короткой золотистой тунике, отбросив на спину длинную бронзовую косу.

— Раздевайся, я не смотрю, — проговорил он, вновь проклиная себя за эту, теперь уже просто идиотскую слабость.

— Не смотришь? Это почему же?

И она что есть силы топнула ногой по набежавшей волне так, что юношу обдало целым водопадом брызг.

— Вот тебе! — И тут же со всего размаху толкнула его в плечо так, что он от неожиданности потерял равновесие и плюхнулся в воду.

Неоптолем вскрикнул, вскочил, вдруг поняв, что она с ним играет, и не зная, злиться ли на неё или смеяться. Андромаха же, хохоча, кинулась бежать, легко ступая босыми ногами по вылизанной морем гальке, рассыпая вокруг себя брызги. Её волосы распались, развеваясь лёгким плащом, касаясь смуглых сверкающих бёдер, и казалось, что она вся соткалась из острых лучей солнца и огненных капель воды.

— Стой! — крикнул Неоптолем и кинулся следом.

— Не догонишь! — кричала она. — Не догонишь!

— Я не догоню?! А ты забыла, что мой отец бегал быстрее всех в землях Ойкумены?

— Ну вот и докажи, что ты умеешь бегать так же!

И она припустила ещё быстрее, но тут же поняла, что гоноша и в самом деле вот-вот догонит её, и, вдруг резко остановившись, вскочила на длинный, плоский камень, языком вдававшийся в море и, раскинув руки, кинулась с него в воду.

Неоптолем, не раздумывая, прыгнул следом. Он нырнул и, как учил его Пандион, раскрыл под водой глаза.

Нагие руки Андромахи коснулись его вытянутых рук, и он увидел лицо женщины совсем близко. Изумрудные глаза в изумрудной воде казались ещё больше и прозрачнее. Она смотрела и улыбалась, качаясь, вся раскинувшись среди загадочного сияния. Неоптолем взял её ладони в свои и тоже вытянулся, раскинув ноги, позволяя морю приподнять и раскачивать его тело, будто оно было невесомым.

Так они плыли и не плыли, глядя друг на друга, держась за руки, в прохладном и нежном сиянии волн.

Потом оба одновременно поняли, что сейчас задохнутся, и вынырнули. Плечи Неоптолема поднялись над водой, Андромаха окунулась с головой и тут же вновь показалась, хохоча и цепляясь за локти юноши.

— Мне тут глубоко!

Он тоже смеялся.

— Как ты здорово ныряешь!

— Плавать в море я любила ещё маленькой девочкой! — проговорила она, сплёвывая воду и пытаясь найти ногами дно. — Фивы, где я выросла, вообще стояли у самого моря, ближе, чем Троя. Я часто купалась вместе с моими братьями.

— А с Гектором вы разве не купались вместе? — не удержался Неоптолем.

— В море? Что ты, нет, конечно! Когда я вышла замуж, ведь уже была война... К морю было не подойти, там стояли ахейские лагеря. Мы только в прудах и купались. Гектор знал, что я люблю плавать, но так и не видел, как я по-настоящему плаваю...

Они вышли из воды и улеглись на тёплых камнях, головами друг к другу. Андромаха повернулась на спину, мокрая туника облепила её всю, и сквозь ставшую почти прозрачной лёгкую ткань юноша увидел всё великолепие её точёного тела. Он не знал ещё, что полускрытая нагота манит куда сильнее наготы откровенной, но ощутил в этот момент такой жар и такое головокружение, словно упал вниз головой в бездонную огненную печь.

Он закрыл глаза и стиснул зубы, чтобы не закричать. Желание накрывало его волной, но он понимал, что это нужно преодолеть. Он не верил сейчас ни себе, ни Андромахе. Её манящее тело, её лёгкая, ошеломляющая доступность, — всё это было слишком нарочито, слишком вдруг... Словно давно обещанный подарок, который дарили потому, что обещали подарить. Неоптолем знал, что доверчивая решимость Андромахи идёт не от сердца — вернее, не знал, но чувствовал, и потому боялся этой решимости.

Лёжа на спине, не открывая глаз, но всем телом ощущая близость женщины, юноша прошептал:

— Если сейчас я возьму тебя, ты меня возненавидишь!

— Нет, — спокойно сказала Андромаха.

Но он не двинулся с места. Что-то особенное происходило в его душе, что-то настолько необычное, что он терялся, ища объяснение тому, что с ним творится.

Наконец он повернулся на бок и привстал на локте. Молодая женщина смотрела на него вопросительно и выжидающе.

— Послушай, Андромаха. Ты мне много рассказывала о моём отце. Благодаря тебе только я и узнал его... — голос Неоптолема дрогнул. — А теперь, пожалуйста, расскажи мне о Гекторе!

Она вздрогнула.

— Зачем?

— Чтобы нам стать ближе. Ты любишь его, значит, чтобы до конца тебя понять, я должен понять его. Тем более, что мой отец так его любил.

Андромаха приподнялась, села, расправляя на коленях уже полувысохшую ткань туники. Отбросила с плеча волосы. Её лицо стало строгим.

— Как мне о нём рассказать, Неоптолем? Я и он — одно существо. Я не могу разделить нас, чтобы говорить о нём и не говорить о себе. И я ведь много про него говорила, когда рассказывала об Ахилле. И тебе больно, когда я о нём говорю, я же вижу!

Но он упрямо покачал головой.

— Если я не научусь терпеть и эту боль, то чего я стою? Расскажи!

Откуда-то пришёл ветер и усилился прибой. Волны подкатывали к камням, на которых сидели царь и его жена, шелестели возле их ног, отбегали, накатывали с новой силой, обдавая их прохладными брызгами. Чайки носились над водой, выхватывая из завитков пены блестящих на солнце рыбёшек, кричали, гонялись друг за другом.

Солнце ушло с полуденной высоты, когда Андромаха замолчала, переведя дыхание. Рассказывая, она то и дело сбивалась, то вспоминая первую встречу с Гектором, сразу после гибели Фив и смерти её родных, то описывая военные подвиги героя, то говоря о том, как любили его троянцы и как он сам любил всех своих воинов и своих близких. У неё кружилась голова: Гектор вновь стоял перед нею, будто живой.

Умолкнув, женщина отвернулась, чтобы Неоптолем не увидел её слёз.

— Он был действительно великий, — проговорил юноша, и снова дрожь в голосе выдала поднявшуюся в нём бурю. — Мне таким не стать!

— Но ты — сын Ахилла, а он был не менее велик! — Андромаха справилась с собой и подавила рыдания. — И к чему эта сравнения? Ты спас меня и моего сына, и я — твоя жена. Разве этого мало? Я исполнила твоё желание — рассказала тебе о Гекторе. И всё. Кончим с этим. Ну!

Она повернулась к нему всем телом, с вызовом глядя ему в глаза. В следующий миг юноша обнял её, накрывая губами её влажные губы.

— Мой царь! Мой царь, где ты?

У Неоптолема вырвался крик бешенства и он резко обернулся, в то время как Андромаха наклонилась, прикрывая свои обнажённые ноги распущенными волосами. Из-за выступа берега выскочил раб по имени Гилл и остановился, увидав перекошенное от злости лицо юного царя.

— Чтоб ты провалился в Тартар! Что тебе надо?! — взревел юноша. — Как ты посмел тревожить меня и царицу?

— Прости меня, господин мой! — Гилл низко согнулся и попятился. — Но меня послал за тобою Феникс. К тебе прибыли важные гости.

В памяти Неоптолема тут же явился корабль, который они видели недавно на подходе к гавани...

— Кто прибыл? Что им надо? И отчего это так срочно?

Раб склонился ещё ниже.

— Из Микен приплыла царица Электра. Она просит тебя принять её.

— Только её и не хватало! — вскрикнул царь Эпира. — Ну и гости нас жалуют... Впрочем, не принять её нельзя, только что бы ей выбрать другое время! Ладно, ступай, найди одежду, мою и царицы, и принеси сюда. Я не пойду к этой ведьме нагишом, хотя бы для того, чтобы не показывать, сколько шрамов на мне оставил её братец со своими псами!

Глава 15


В центральный зал Неоптолем вошёл, облачённый в синий, до колен, хитон и белый плащ. Золотой венец, который он почти никогда не надевал, делал его лицо старше и строже.

Он спросил Андромаху, не хочет ли та принять микенскую царицу вместе с ним, но молодая женщина отказалась.

— Если хочешь, я буду в соседнем покое, чтобы слышать ваш разговор. Но самой мне говорить с этой женщиной не хочется.

— Да и мне тоже, — усмехнулся царь. — Но у меня нет выбора.

Электра вошла в зал одна — сопровождавшие её трое или четверо мужчин остались у входа.

Микенской царице исполнилось недавно двадцать восемь лет. Едва взглянув на неё, Неоптолем сразу отмстил огромное сходство с Агамемноном. Высокая, сильная, с мужской посадкой головы, Электра с первого взгляда казалась мужчиной, переодетым в женскую одежду. Однако черты её лица, от природы смуглого и вдобавок загорелого, были достаточно тонки, и если бы не некоторая тяжесть подбородка и не излишняя густота бровей, её можно было бы даже назвать красивой. Одевалась царица Микен с подчёркнутой простотой — на ней был лиловый хитон, настолько короткий, что видны были охваченные широкими ремнями сандалий щиколотки. Руки открыты выше локтей и, так же, как и лицо, покрыты густым загаром. Пышные тёмные волосы, стянутые на затылке в узел, обрамляла и поддерживала серебряная диадема. Очень дорогим и изысканным был в наряде царицы только пояс троянской работы: из тонкой кожи, прекрасно выделанный, украшенный множеством крошечных золотых заклёпок и с роскошной золотой застёжкой.

— Приветствую тебя, отважный и благородный царь Эпира, могучий Неоптолем! — произнесла женщина, останавливаясь перед креслом царя и кланяясь.

Голос у неё был низкий и звучный, и интонации его тоже очень напоминали Агамемнона.

— Здравствуй и ты, славная царица великих Микен, мудрая Электра! — ответил юноша, поднимаясь с места и отвечая таким же поклоном. — С чем пожаловала ты в Эпир?

Неоптолем даже не стал спрашивать, отчего к нему приехала царица, а не её муж, царь Пилад. Во всех ахейских землях было известно, кто на самом деле правит Микенами.

— Я привезла богатые подарки в знак своего сожаления о безумном и страшном проступке моего брата, — произнесла женщина. — И сказать, что радуюсь твоему выздоровлению. В Микенах все возмущены попыткой убить сына величайшего из героев Ойкумены, все желают тебе здравия и молят о тебе богов!

Её голос звучал искренне, и, говоря, она не отвела глаз.

— Подарки сейчас везут с моего корабля. Шесть мешков золота и серебра, тканей и драгоценных сосудов. Я хотела бы подарить тебе и шестёрку прекрасных коней — мой отец гордился их предками, которых привёз из Колхиды. Но море бывает в это время года очень неспокойно, а лошади плохо выносят сильную качку — они могут взбеситься.

— Я благодарен тебе, Электра, за твою заботу и за такие роскошные дары, — сказал Неоптолем. — Но ведь не только это заставило тебя плыть из Микен в Эпир? Ты могла прислать с подарками кого-то из своей родни и придворных...

Но лицу молодой женщины прошла неуловимая тень, она обвела зал быстрым взглядом. Кроме неё и Неоптолема здесь находились несколько мирмидонских воинов, четверо рабов и старый Феникс.

— Мне нужно кое о чём поговорить с тобою, царь. Но я бы хотела, чтобы мы остались вдвоём.

Феникс вопросительно посмотрел на Неоптолема. Тот кивнул, взмахом руки велел выйти воинам, затем приказал одному из рабов:

— Принести сюда кресло для царицы, и все уйдите из этого зала.

Еле уловимый шорох за дверью, ведущей во внутренние покои, возможно, был услышан Электрой, однако та сделала вид, что ничего не заметила. Когда центральные двери закрылись за ушедшими рабами, она уселась в кресло и свободно, по-мужски вскинула ногу на ногу. На правой руке выше локтя, под откинувшимся краем хитона, блеснул широкий золотой браслет с чернью. Неоптолем вспомнил, что когда-то его носил на запястье царь Агамемнон.

— У меня ещё два дела к тебе, Неоптолем, — сказала царица Микен. — Первое касается твоей новой родни. До недавнего времени у нас в Микенах жил человек по имени Гелен. Ты слыхал о нём?

— Нет, — покачал головой юноша. — А впрочем... что-то мне, помнится, говорил Феникс. Он — троянец, да?

— Он — родной брат Гектора, точнее, сын царя Приама от одной из наложниц, тех, что были до его женитьбы на Гекубе. Ему сейчас что-то около сорока пяти лёг. И на сыновей Приама и Гекубы он был, должно быть, в обиде.

— Из-за чего же? — удивился Неоптолем. — Разве сын наложницы из гарема мог рассчитывать на царский венец? У Приама наложниц было, как я слышал, очень много.

— Верно, но все они, будто сговорившись, рожали ему только дочерей, — усмехнулась Электра. — Гелен был долгое время его единственным сыном. Но вот царь женился, оставил свой гарем, и Гекуба стала рожать ему одного сына за другим. Правда, Гелен вроде бы никак не проявлял обиды и зависти, однако, когда началась война, он через некоторое время перешёл на сторону данайцев!

— Вот ублюдок! — вырвалось у Неоптолема.

— Мой отец тоже его не жаловал, хотя и принял в своём стане, — голос Электры звучал ровно, но губы брезгливо покривились. — Он сказал, что не хотел бы убивать троянцев, но готов рассказать, как строится и воюет троянская армия, сколько в ней воинов и каково вооружение. К тому времени данайцы и так уже узнали троянскую армию в бою, к тому же Гектор сразу после измены Гелена перестроил правила ведения боёв и армию, так что измена особой пользы ахейцам не принесла. Видимо, Гелен надеялся, что, взяв Трою, Агамемнон сделает cm там царём и своим наместником, однако быстро понял, что отец его презирает. Но деваться было некуда, и он оставался с ахейцами и сражался на их стороне, хотя многие говорили, что особая отвага его не отличала. И вот однажды во время битвы кони твоего отца, великого Ахилла, внезапно понесли. В том бою возницей у него почему-то был не знаменитый Нестор, а кто-то другой. Рывок оказался неожиданным, и Ахилл упал, а это было в самой гуще боя. В это время за ним неслась колесница Менелая, и возницей в ней как раз был Гелен. Кони налетели бы на упавшего и подмяли его, но Гелен успел соскочить и, схватив лошадей под уздцы, остановить их. Один из коней ударил его копытом и разбил колено. Гелен остался хромым на всю жизнь.

Однако Ахилл, которому он, возможно, на самом деле спас жизнь, был ему благодарен. Он написал письмо к царю Пенею и дал Гелену один из своих кораблей. Немного оправившись, троянец уплыл во Фтию, где Пеней его принял и позволил жить во дворце. Ты тогда был очень мал и вряд ли это помнишь. Вскоре Пеней умер, и перебежчик уехал в Микены — о нём уже шла слава как о спасителе Ахилла, кроме того, стали говорить, будто у него — дар пророчества. Царица Клитемнестра, которая всегда очень любила всяких пророков и колдунов, приняла его при дворе. Говорят, Гелен был её любовником до того, как она сошлась с Эгистом и задумала с ним вместе убить моего отца.

Голос Электры при этих словах стал резким и сухим, а в глазах загорелись злые волчьи искорки. Рука, украшенная браслетом Агамемнона, с силой стиснула подлокотник кресла.

— Так или иначе, Гелен оставался во дворце и при Эгисте, тот его не выгнал, пользуясь всякими там его предсказаниями. Я тоже не гнала его — он ещё не стар, но хром, слаб и безобиден, кроме того, он мне кое в чём помог: с его помощью я когда-то спрятала своего брата от Эгиста.

Электра сделала паузу, ожидая, что Неоптолем попросит продолжать. Но царь Эпира молчал. И тогда она вновь заговорила:

— Недавно Гелен узнал о твоей женитьбе на Андромахе и попросил разрешения уехать в Эпир, если, конечно, ты согласишься принять его здесь, помня, что он спас Ахилла.

Неоптолем усмехнулся. Он видел, что длинный рассказ Электры о Гелене и её просьба — вовсе не то главное, ради чего она явилась в Эпир. Что же ещё она ему скажет?

— Он хочет жить в моём дворце? — сухо спросил юноша. — Но ведь я убил его отца!

— Он скорее всего не любил Приама, — проговорила Электра. — И во дворец он не просится — ему, как он говорит, хватило бы любой лачуги в городе. Он сам себе напророчил, что доживёт до старости только в Эпире, где стала царицей троянка.

— Вряд ли Андромаха будет ему рада, — чуть заметно возвысив голос, сказал Неоптолем. — Ноя, конечно, не откажу в лачуге спасителю моего отца. Даже в целом доме и десятке рабов. Только видеть его часто мне бы не хотелось. Он приплыл с тобой, царица?

— Да, он ждёт твоего решения на моём корабле. Я отдала ему часть троянской добычи Агамемнона, так что кое-чем он обеспечен и не станет просить у тебя ни скота, ни хлеба — сам всем обзаведётся. Я передам ему твою волю.

— Это первое дело, с которым ты пришла сюда, высокородная Электра. А второе?

— Второе... — тут царица Микен, как показалось юноше, впервые заколебалась или притворилась, что колеблется, но затем вновь заговорила: — Я тебе сообщу сейчас одну новость, и ты сам решай, как поступить с тем, что узнаешь. Месяц назад в Микены приехали финикийские купцы. Ты сам знаешь, как много известий и рассказов они всегда привозят с собою. Я всегда их принимаю: мне интересно узнавать о том, что происходит в дальних землях. Тем более что двоих купцов, приплывших на этот раз, я знаю уже не один год — они бывали у нас ещё при отце. В этот раз они проделали большой путь и рассказали много интересного. Кое о чём я уже слыхала. Но самым интересным был рассказ об эфиопском восстании.

— Вот как? — оживившись, как обычно при упоминании о военных событиях, воскликнул Неоптолем. — Эфиопия восстала против власти Египта, которому покорилась уже сотни лет назад? Но разве это возможно? Феникс говорил мне, что Эфиопия, или Нубия, как зовут её сами египтяне, вся застроена египетскими крепостями, что там и царь только называется царём, а управляет страной наместник фараона. Или это уже не так?

— Не совсем так, — сказала царица Микен, видимо, немного удивлённая познаниями юноши, не получившего, как она слышала, настоящего образования. — После долгих войн с соседями и смут прошедшего столетия Египет ослаб, его военная власть пошатнулась. И нынешнему фараону, третьему из Рамзесов, приходится прилагать много сил, чтобы удержать ещё покорные ему земли. Царь, что правит сейчас Эфиопией, оказался коварен и хитёр. Он, видимо, давно готовил восстание. И оно произошло, и эфиопы сокрушили египтян и взяли часть крепостей. На ту пору, когда купцы уезжали из Египта, а было это около двух лет назад, фараон послал к мятежникам своих царедворцев, чтобы начать переговоры. Возможно, ему пришлось пойти на большие уступки, чтобы вообще удержать Эфиопию в составе своего царства. Не знаю, чем там кончилось дело.

— Интересный рассказ! — проговорил Неоптолем задумчиво. — А мне говорили, что военное искусство египтян не знает себе равных. Выходит, эфиопы оказались искуснее?

Электра покачала головой.

— Нет. Просто их мятежные войска возглавил великий военачальник. Но он не эфиоп. По словам купцов, он прибыл в Эфиопию из далёких земель, причём не просто приехал, а будто бы стал жертвой кораблекрушения, и какой-то родственник эфиопского царя принял его на свой корабль у берегов Египта и тайно привёз в свою страну. Этот великий воин сумел организовать войско и само восстание так, что искуснейшие египтяне потерпели поражение...

Она замолчала, и юноша вдруг понял, что сейчас царица скажет самое главное. Какая-то смутная и тревожная догадка поразила его сознание, и он спросил, ещё не понимая, для чего спрашивает:

— И как его имя?

— Его имя — Гектор, — спокойно, всё так же не отводя глаз, произнесла женщина. — Он легко говорит и на эфиопском, и на египетском языках, но родной его язык — критский, и сам он — троянец. Так о нём говорят в Египте. И так мне рассказали финикийцы.

Сквозь резкий гул, внезапно будто обрушившийся на его голову, Неоптолем успел различить слабый вскрик и тихий стук, словно в соседней комнате чьё-то тело скользнуло вдоль стены и рухнуло на пол. Электра чуть заметно покосилась в ту сторону, но не переменила позы, в которой сидела.

Неоптолем усилием воли подавил растущее головокружение и спросил, поразившись, как сухо и спокойно, и словно бы издали звучит его голос:

— Купцы видели этого человека?

— Нет. Они же не были в Эфиопии. Им только рассказывали о нём. Они говорят, что это — легендарный воин, и он очень знаменит. Я привезла купцов с собою на случай, если ты захочешь поговорить с ними и убедиться, что я тебе не лгу.

— Я тебе верю, — жёстко произнёс юноша. — Но с купцами поговорю. Сегодня же. А теперь спрошу я: для чего ты мне это рассказала?

— Для твоего блага, — голос Электры как будто стал мягче, или ему только так показалось, потому что шум в ушах не утихал.

— Для моего блага?

— Да. Всегда лучше знать, что у тебя есть враги, пускай даже и в будущем. И ещё: если бы мой отец вернулся с войны и успел узнать о том, что мать изменила ему с Эгистом, Эгист умер бы тут же!

При этих словах её глаза сверкнули тёмным недобрым огнём, а рука, украшенная отцовским браслетом, сжалась в кулак.

— Я не Эгист! — резко бросил Неоптолем, поднимаясь и вынуждая подняться Электру. — И я не боюсь врагов, ни нынешних, ни будущих. Я благодарен тебе за заботу обо мне, царица! Прошу тебя принять моё гостеприимство и остаться до вечера во дворце. После ужина я поеду с тобой к твоему кораблю и сам расспрошу купцов. А сейчас прости — у меня много дел.

И он направился к дверям, повелительным жестом приглашая женщину следовать за собою. Никто из стоявших за дверями — ни охрана, ни рабы, ни даже бдительный Феникс — не заметили его смятения. Он шёл нахмуренный, но спокойный, в эти мгновения, как никогда, похожий на Ахилла. И никто не видел, что земля уходит у него из-под ног, что мир вокруг него рушится и солнце меркнет.

Глава 16


— Ну, вот я до него и дорос!

Неоптолем повернулся, внимательно разглядывая себя в большом бронзовом зеркале троянской работы. Оно было так идеально отполировано, что отражало всё в мельчайших подробностях.

Мощные железные доспехи, вызолоченные и украшенные кованым узором, прославленные доспехи Ахилла, делали и без того могучую фигуру юноши ещё мощнее и больше. Высокий гребень шлема со спадающими волнами светлой конской гривы почти касался дубового потолочного бруса, а приподнятые наплечники, казалось, занимали четверть ширины всей комнаты. Пламя стоявшего у стены светильника дрожало, играя в тёмной позолоте. Ставни в комнате были раскрыты, но рассвет ещё только занимался.

— Год назад этот нагрудник болтался на мне, как скорлупа на гнилом орехе... — усмехнулся юноша. — А теперь почти совсем впору — только наплечники чуть отстают да немного широк и низок пояс.

— Ты ощущаешь тяжесть этих доспехов, мой господин? — спросил Пандион, рассматривая своего царя с ног до головы и почти не скрывая восхищения.

— Да, они очень тяжелы, — Неоптолем кивнул, и светлая грива распалась по его плечам, волной стекла на спину. — Ещё недавно я не решился бы носить их. Сейчас надеюсь, что смогу в нём сражаться. А отец? Он надел их ещё мальчиком... Ему вначале не было тяжело?

Пандион покачал головой.

— Нет. Он просто надел доспехи и пошёл к своим кораблям. Я только и помню, как он шёл, весь сверкая на солнце, и как потом отплыли корабли.

— Кстати, о кораблях... — царь нахмурился. — Они готовы?

— Да, мой базилевс! И на каждом по шестьдесят человек. Все до одного — мирмидонцы.

— Кого ты назначил командовать вторым кораблём?

— Леандра. Он опытен и силён, и все воины знают и уважают его. Но я хотел бы... — тут в голосе отважного военачальника послышалась мольба, — я всё же хотел бы, мой господин, чтобы ты назначил на второй корабль меня. Возьми меня с собой!

Неоптолем резко повернулся, пластины доспеха, прикрывающие бёдра, гулко звякнули одна о другую.

— Нет, Пандион! Я не смогу спокойно отправиться в путь, если не буду совершенно уверен, что оставил Андромаху под надёжной защитой. А надёжнее тебя нет никого в Эпире, не проси. Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть!

— И ты плывёшь неведомо куда, чтобы расстаться с этим самым дорогим, чтобы отдать другому то, что по праву твоё! — не утерпев, воскликнул всегда сдержанный Пандион. — Прости меня, мой царь, но я не понимаю! И никто этого не поймёт!

— А я и не прошу, чтобы кто-то понял, — спокойно и почти надменно возразил юноша. — Мне достаточно того, чтобы мне повиновались. Иди, Пандион, проверь ещё раз, все ли припасы и оружие погружены на корабли и достаточно ли на них воды. Помни, шторма могут начаться в любое время, и мы, быть может, долго не сможем нигде причалить...

Воин глубоко вздохнул, ещё раз бросив на базилевса взгляд, полный удивления и тревоги, будто не мог до конца осмыслить всего, что происходило.

— Когда ты прикажешь отплывать? Завтра? — глухо спросил он.

— Сегодня, — ответил Неоптолем. — Сегодня, как только совсем рассветёт.

— Сегодня! О, нет, нет!

С этим возгласом, распахнув дверь, в комнату вбежала Андромаха и тотчас, остановившись, замерла, поражённая обликом юного царя.

— Доспехи... Доспехи Ахилла! Я бы подумала, что это он, не знай я, что это ты, Неоптолем. Я прошу тебя: не уезжай сегодня! Отчего ты делаешь это так поспешно, будто бежишь?

Женщина стояла в нескольких шагах от него, подняв руки к груди беспомощным и молящим движением. В широко раскрытых глазах прятались слёзы.

— Ступай, Пандион! — повторил свой приказ царь Эпира. — Когда совсем рассветёт, пускай гребцы занимают места. Я подъеду на колеснице, так что не забудь распорядиться, чтобы её приготовили. Иди.

Воин повиновался, не сказав больше ничего. Неоптолем и Андромаха остались в комнате вдвоём.

— Я не бегу, — сказал юноша, отвечая на её вопрос. — Но надо плыть, пока море спокойно. Зима надвигается, наступят шторма, и нельзя, чтобы они нас застали вблизи берегов. До Египта плыть долго.

— Всё-таки почему ты решил это сделать? — голос женщины звучал тихо и печально. — Почему ты едешь искать его?

— Потому что должен знать наверняка, он ли это. И ты должна знать. Мы оба думали, что он умер.

— И если он жив? — голос Андромахи так заметно задрожал, руки так тревожно сжались, что до Неоптолема вдруг дошла её тайная и страшная мысль.

— Ты подумала?!.. — ахнул он, с прежним мальчишеским пылом, весь заливаясь краской под блистающим величием шлема. — Ты подумала, что я хочу его убить?! Да, Андромаха? Да?

— Нет! — вскрикнула женщина, — не подумала... Это шло не из сознания, я не знаю, откуда был этот страх! Какой-то демон нашептал мне это...

— Значит, и мне он это нашёптывал, только я его не услышал, — глухо и горько сказал Неоптолем. — Наверное, Пандион прав, и я сумасшедший. Но скажи мне только: если этот человек — тот самый Гектор, если Гектор жив... ты ведь никогда не сможешь любить никого другого?

— Неоптолем!.. — прошептала женщина, внезапно ощутив в горле колючий комок слёз.

— Ответь! — крикнул он.

— Никогда не смогу!

Юноша наклонился и поцеловал её в тёплую, влажную щёку.

— Вот. Значит, я пытался украсть то, на что не имел и не имею права! И то, что мы с тобой так и не стали мужем и женой — воля богов. Я, сын великого Ахилла, не могу быть вором, Андромаха! Я найду Гектора, чтобы вернуть тебя ему.

— Неоптолем...

Женщина стояла, вскинув к нему лицо, в двух шагах, так, что он ощущал теплоту её дыхания, дрожь её прижатых к груди рук.

Небо за окном безжалостно светлело, восток над кромкой горного склона очерчивался оранжевой полосой.

— Только теперь я поняла тебя до конца! — вскрикнула она. — Теперь, когда ты уходить, и мы можем больше не увидеться!

— Будет так, как должно быть, — юноша собрал все силы и обнял её, прижав к себе. Хрупкое тело жгло его через железную броню нагрудника. — Я не сомневаюсь в тебе, Андромаха. Ты будешь управлять Эпиром в моё отсутствие не хуже, чем в дни моей болезни. Я вернусь через год, наверное... Быть может, через полтора. Вряд ли моё путешествие будет более долгам. Но может быть всякое. Жди.

Царь Эпира взглянул в окно.

— Светает. Проводи меня на террасу.

— А можно поехать с тобой в гавань? — тихо спросила женщина.

— Нет. Ненавижу длинные проводы, ненавижу оглядываться на берег. Если хочешь, поднимись на башню — оттуда видна бухта, и ты увидишь, как мои корабли выйдут в море.

Они уже спустились по влажным от утренней росы ступеням террасы, уже подходили к колеснице, когда наверху послышался топот босых ног и к ним кубарем слетел Астианакс, одной рукой одёргивая запутавшийся в поясе подол хитона, другой сжимая ремешки болтающихся в воздухе сандалий.

— Стойте! Мама... Неоптолем! Постой!

Мальчик подбежал к юному царю и с разбега, выронив сандалии, прыгнул ему на шею.

— Как ты мог?! — кричал он. — Как ты мог уехать, не попрощавшись со мной? Почему ты меня не разбудил? Если бы не заржали твои кони, я бы не проснулся!

— Но мы вчера простились, — прижимая его к себе, проговорил юноша.

— Нет! Ты не сказал, что уже сегодня едешь, не сказал! И ушёл бы, мне ничего не сказав... Ой, какой ты красивый в этих доспехах!

— Их носил мой отец. Послушай, Астианакс, мне это кажется — или ты позволил себе зашикать? Что будет, если я найду Гектора и скажу ему, что его сын — плакса?

— Послушай, Неоптолем, послушай! — захлёбываясь, заговорил мальчик, скользя ладонями по железным наплечникам и обвивая цепкими ногами талию своего друга. — Прошу тебя, возьми меня с собой! Я помогу тебе искать папу! Я помню, как он выглядит, а ты его никогда не видел. Ты не верить? Но я, правда, помню!

Неоптолем поцеловал наследника и, чуть отстранив его от себя, спокойно посмотрел в расширенные, полные мольбы и надежды глаза.

— Я хорошо представляю, как выглядел мой отец, а они ведь были похожи, ты помнишь?

Астианакс шмыгнул носом и, освободив ладонь, поскольку царь держал его на весу, поспешно вытер со щёк полоски слёз.

— Пожалуйста, Неоптолем! Ты ведь сам говорил, что я уже настоящий воин!

— И именно поэтому ты должен остаться, царевич! не то как смогу я уехать и оставить здесь нашу царицу, твою маму? — Неоптолем говорил без тени улыбки, совершенно серьёзно. — Кто защитит её, если ей будет грозить опасность?

Астианакс вспыхнул и, опустив голову, обмяк. Неоптолем поставил его на ноги и ласково окунул пальцы в мягкие крутые завитки чёрных, как полночь, волос.

— Я доверяю тебе и надеюсь на тебя, — продолжал царь мягко. — Поклянись, что будешь рядом с матерью до самого моего возвращения.

— Клянусь, — храбро проглотив слёзы, сказал мальчик. — Клянусь, что буду с мамой и буду защищать её, пока ты не вернёшься вместе с моим отцом! Я тоже верю, что он не умер.

Ладонь юноши дрогнула на кудрявой голове ребёнка, но тут же он улыбнулся и протянул мальчику руку.

— Держись же и будь мужчиной! Ну, всё. Уже рассвет, и мои гребцы уже поднимают вёсла.


...Андромаха стояла на верхней площадке сторожевой башни до тех нор, пока светлые квадратики парусов не сравнялись с призрачной дымкой горизонта. Стоявшие рядом Астианакс и Феникс молчали, как и она.

Ветер развевал бронзовые волосы царицы, которые она этим утром не успела уложить или заплести в косы. Утро было прохладным и сырым, а на ней был лишь тонкий хитон без рукавов. Но женщина не чувствовала холода. Она смотрела вслед кораблю, уносившему Неоптолема в загадочное никуда, и испытывала какое-то раздвоение: быть может, ей предстояло воскреснуть, вновь увидев и обняв Гектора, но что будет с нею, если ради её счастья погибнет этот удивительный мальчик? Как сможет она это пережить, даже если вновь будет счастлива?

Когда парус скрылся, она тихо подняла руки и закрыла лицо ладонями.

— Мама! — долетел до неё звенящий голос сына, — не плачь, мама, он обязательно приплывёт!

Андромаха обернулась. Её глаза были сухими.

— Идём, Астианакс, — проговорила она, обнимая сына за плечи. — Ты ещё не завтракал, а скоро Пандион позовёт тебя упражняться. Феникс, прикажи, чтобы к вечеру во дворце собрались городские поставщики скота. Зима надвигается, и как бы городу не остаться без колбас и окороков...

И, взяв сына за руку, царица ровным шагом направилась к лестнице.

Часть 2 ЛИВИЙСКИЙ ПОХОД

Глава 1


Тусклое серое пятно, еле заметно проступавшее на кромке верхней плиты, растворилось в черноте, исчезло — значит, снова наступила ночь. Никаких иных признаков смены дня и ночи в каменном саркофаге уловить было нельзя. Ночь наступала во второй раз, и за без малого двое суток ни один звук не проник сквозь камень. Спёртый, тяжёлый воздух был неподвижен. Какие-то щели здесь, конечно, существовали, не то узник не различал бы слабого отблеска света, который появлялся днём на верхней плите, да и дышать давно стало бы нечем. Правда, каждый вздох и так наполнял грудь болью, но смерть от удушья не наступала, значит, приток воздуха всё же имелся...

Гектор закрыл глаза, вновь пытаясь вызвать сон, чтобы хоть как-то ускорить течение времени. Но жестокая боль в онемевших плечах, спине и ногах не давала расслабиться и погасить измученное сознание.

Каменная темница, в которой он находился, была трёх локтей в длину, трёх в ширину и четырёх в высоту. Ни лечь, ни даже сидя вытянуть ноги, ни раскинуть руки, ни встать в ней было невозможно. Со всех сторон — ровные, тяжёлые плиты, которые при самом отчаянном усилии нельзя было не то что поколебать, но даже заставить дрогнуть.

Узник вспомнил мучительное заточение под обломками зала титанов. Тогда, конечно, было страшнее, больнее, хуже. Но он ждал Ахилла, он знал, что тот придёт и поможет. Сюда не придёт никто.

Гектор попытался согнуть и без того полусогнутые ноги, чтобы хоть чуть-чуть разогнать кровь. Глухо заскрипели железные цепи. Тяжёлые кольца на щиколотках соединялись несколькими громадными звеньями. Цепь была короткой, рассчитанной на то, чтобы шаг скованного был чуть длиннее его стоны. Такой же дайны цепь сковывала руки узника, и эти две цепи соединяла между собой третья, быть может, на пару звеньев длиннее, так что руки ни при ходьбе, ни даже сидя нельзя было поднять выше уровня груди. Это не только добавляло узнику физических мучений, но и делало его положение ещё более унизительным.

Несмотря на невыносимую ограниченность движений Гектор в первые же часы заточения в каменном саркофаге сумел ощупать его сверху донизу, используя кончик языка там, куда не мог вытянуть скованные руки. Он очень скоро понял, что темница, в которой его заключили, несокрушима — по крайней мере, её невозможно открыть изнутри.

За свои тридцать с лишним лет троянский герой побывал уже во многих страшных и, казалось бы, безвыходных ситуациях, и был достаточно закалён для того, чтобы не обезуметь от бессильного гнева, не оцепенеть от ужаса при мысли о смерти в этом безмолвном склепе. И всё же его душа, пожалуй, никогда не была так близка к отчаянию. Больнее и страшнее всего было сознание, что он сам виноват в случившемся, что его, великого и опытного воина, обманули, как мальчишку, и принесли в жертву. Чужой холодный расчёт построил на нём хитроумную игру, и он, не поняв этой игры, попался в капкан!

Нестерпимо больно было думать и о том, что из-за своей же глупости он никогда больше не увидит Ахилла, не найдёт жену и сына, не вернётся в Трою. Скорее всего его родные никогда даже не узнают, где и как он погиб.

Эта мысль, пришла уже в сотый раз, вызвала истерическое желание размозжить затылок о каменную стену. На это у него вполне хватило бы сил. «Молодец! — вновь попытался он устыдить себя. — Мало того, что ты оказался доверчивым идиотом, которого поймали, как пташку на клей[5], так ты ещё и не можешь выдержать испытание до конца, дотерпеть, не уронив себя окончательно! Ведь если положение никак не изменится, то и терпеть-то недолго...»

В самом деле — судя по появлению и исчезновению на верхней плите смутного пятнышка света, он находился в темнице почти двое суток. За это время ему ни разу не приносили ни еды, ни воды. Он почти не испытывал голода, боль в онемевших членах, в пронзённом дротиком левом плече поглощала большинство ощущений. Но жажда выжигала его изнутри и была не менее мучительна, чем боль. Горло горело и, казалось, распухало. Он понимал, что сможет протянуть ещё сутки, возможно, двое, потом наступит конец.

«Но если меня не убили сразу, то, возможно, я им ещё зачем-то нужен! — пытался успокоить себя горой. — Или, может быть, это просто такой способ казни? У египтян в этом деле воображение развито непомерно. Но тогда мне бы сказали об этом перед тем, как опустить плиту — сознание неизбежности усиливает муки во много раз. Если же это — пытка, то чего они добиваются, чтоб их заели осы! Чего?»

Он ещё раз во всех подробностях припомнил своё пленение. Бой, в котором, вернее, перед которым, его предали. Поспешное отступление основных сил эфиопских мятежников и окружение его маленького передового отряда громадной армией египтян. Сражение, ранение, одно, затем второе падение с колесницы, страшный удар по голове. Потом ему накрыли лицо чем-то приторно-душным, и сладкий угар окончательно поглотил сознание. Наверное, его куда-то везли, ведь не посреди же равнины была эта каменная тюрьма! Но он ничего не сознавал и ничего не мог вспомнить с того момента, как вдохнул дурман и до того, как, очнувшись, ощутил себя скованным, на дне каменного саркофага. Правда, верхней плиты над ним не было — был квадрат серого сумрака, блики факелов и обрамленное короткой вьющейся бородкой лицо человека в блестящем широком ожерелье, который крикнул, нагибаясь:

— Ну что же, собака-чужеземец! Как тебе теперь?

Он говорил на самом распространённом в Египте наречии, которому Гектора обучили в юности и которое он хорошо знал.

— Как же ты посмел, дрянной пёс, — продолжал человек в ожерелье, — как ты посмел встать во главе войск мятежников и изменников и посягнуть на величие власти живого бога[6]?!

Гектор молчал, спокойно глядя снизу вверх на этого человека, судя по всему, низкорослого и неуклюжего.

— Отвечай, скотина, когда тебя спрашивает главный надзиратель темницы фараона! Кто подговорил тебя и кто тебе уплатил? Говори, ну!

— Я говорю только со своими рабами, а до чужих мне нет дела, — ответил троянец, и хотя голос его был глух и хрипловат, слова звучали чётко. — И не тебе, тюремная мышь, спрашивать меня о моих поступках. Я — царь и буду говорить только с царём, либо с кем-то из его первых приближённых. Так и передай тем, кто послал тебя!

Человек в ожерелье отпустил какое-то ругательство, смысла которого Гектор не понял, поскольку в египетскую речь вторглись чужие мусорные слова.

— Ну, ты договоришься, падаль! — завопил затем надзиратель. — Жаль я не услышу твоего воя из-под земли! И обернулся к кому-то позади: — Закрывайте!

Сверху что-то щёлкнуло, заскрежетало, и верхняя плита, надвинувшись, обрушила на пленника тяжёлую и душную тьму.

«Изменилось бы что-нибудь, если бы я попытался что-то объяснить надзирателю? — спросил себя Гектор. — Да что бы понял этот идиот? И можно ли без конца множить собственное унижение? В любом случае не он решит мою судьбу!»

Он вновь закрыл глаза. В голове нарастал назойливый гул, будто прямо в уши влетал пчелиный рой. Узник понимал, что это не реальные звуки — гул был вызван жаждой и нестерпимой болью. Он слышал когда-то, что у людей, умирающих в пустыне, бывают и зрительные видения.

— Где ты, Ахилл, брат мой, где ты? — прошептал узник, пытаясь облизать засохшие губы и чувствуя, что его язык так же горяч и сух. — Сердце моё говорит, что ты жив! Неужели я больше не увижу тебя? Если бы ты узнал, где я сейчас, ты, несмотря ни на что, пришёл бы мне на помощь!

Его сознание притупилось, гул в ушах нарастал, тело стало невероятно тяжёлым и горячим. Боль ломала кости и разрывала суставы. В какой-то миг он подумал, что умирает, подумал, что это невыносимо, и вновь представил, как легко было бы удариться изо всей силы затылком о шершавый камень за спиной...

«Не надо, Гектор! Прошу тебя... потерпи, вытерпи! Как тогда, в гроте... Помнишь? Ты помнишь?» — не услышал, а ощутил он знакомый до крика голос.

— Я помню, Андромаха! — прохрипел герой. — Я знаю, что ты меня ждёшь! Я выдержу. Я люблю тебя!

Что-то будто скользнуло по лицу пленника. Он содрогнулся — ему почудилось, что мохнатые лапы пробежали по щеке. В сознании шевельнулась мысль о ядовитых пауках, возможно, обитающих в подземной темнице. Потом он понял, что это пот ползёт по горячей и сухой щеке. «Только бы не сойти с ума! Вот был бы конец для великого героя и воина! Нет, нет, надо в здравом уме дождаться конца, каким бы он ни был!»

Гектор шире раскрыл глаза и понял, что, очевидно, какое-то время пробыл в полузабытьи, утратив отсчёт времени. Там, за пределами саркофага, наступило утро: смутное пятнышко, не свет, но отблеск света, вновь проступило на кромке верхней плиты.

И тут сверху послышался неясный скрежет. Это был уже настоящий звук, он не мерещился пленнику!

Скрежет перешёл в громкий скрип, тёмная масса наверху пришла в движение, и полоса света, как лезвие меча, резанула по глазам, ослепляя и обжитая их.

Верхняя плита сдвинулась, в светлом квадрате появились два лица. Гектор вскинул голову и попытался рассмотреть их, но от внезапного яркого света он почти ослеп и видел лишь контуры тёмных голов да блеск золотых круглых серёг в ушах одного из нагнувшихся над его темницей людей.

— Он жив, — сказал тот, что с серьгами.

— Но слышит ли он нас? — проговорил второй, наклоняясь ниже.

— Я вас слышу, — Гектор сам не понял, откуда у него взялись силы заговорить и как он заставил свой охрипший голос звучать достаточно сильно и ясно. — Чего вы хотите?

Один из двоих — он не понял, который, усмехнулся. Они о чём-то заговорили друг с другом, но голоса звучали негромко, а шум в ушах не умолкал, и пленник не понял ни слова.

— Ты сможешь встать на ноги?! — крикнул человек с серьгами.

— Это надо проверить, — ответил герой.

Он чувствовал, что мышцы его окаменели, а ноги отнялись, что спина разламывается пополам. Но встать было необходимо, он не мог показать тюремщикам своей беспомощности. Кроме того, быть может; это была возможность спастись... Что, если удастся каким-то образом выскочить из ямы, пока она открыта?

Невероятным усилием он согнул колени, напряг спину. Опереться руками было невозможно, мешали цепи, и он стал подниматься, отжимаясь затылком и плечами от стены, рывками, упрямо распрямляя ноги, которых при этом совсем не чувствовал.

Наконец голова и плечи Гектора поднялись над краем саркофага, и он увидел квадратную, совершенно пустую комнату с выбеленными степами, в которой находилось не менее трёх десятков человек. Это были воины-египтяне, в круглых шлемах, с продолговатыми щитами и короткими копьями. Двое, стоявшие на краю каменной ямы, выделялись между ними богатыми одеждами и золотыми браслетами на руках. Тот, в ушах которого блестели золотые серьги, был осанист и величав, как человек, бесспорно, сознающий свою власть и готовность других повиноваться. Ему было лет тридцать пять, он был аккуратно выбрит, коротко остриженные волосы прикрывал широкий жёлтый платок, спускавшийся на плечи и подхваченный сверху эмалевым обручем. Карие небольшие глаза смотрели уверенно и надменно.

Он пристально поглядел в лицо пленника, явно понимая, чего стоило тому заговорить и без посторонней помощи встать на ноги.

— Раз ты встал, то и идти сможешь? — проговорил человек. — Ведь так? Эй, лестницу!

Снова что-то заскрежетало, одна из каменных стен саркофага отъехала на два локтя назад, и на её место воины опустили и наклонно установили деревянную лестницу. Гектору пришлось сделать над собою ещё одно невероятное усилие: наклон был круг, а нога, на которых висели тяжеленные цепи, упорно не желали вновь сгибаться в коленях. До крови закусив губу, пленник одолел подъём, и все невольно отступили назад, когда он взглянул на них с высоты своего гигантского роста. Человек с серьгами и сам был немаленький, но рядом с троянцем почувствовал себя карликом.

Тотчас по его знаку воины с трёх сторон обступили пленника, окружив его кольцом наклонённых копий.

— Идём! — произнёс человек с серьгами.

— Сначала назовись и скажи, куда я должен идти с тобой, — сказал Гектор, борясь с головокружением и звоном в ушах. Он подумал, что его могут тут же вновь швырнуть в каменную яму, и приготовился к совершенно безнадёжной драке. Но человек с серьгами усмехнулся:

— Изволь. Я — Сети, начальник охраны фараона. И пойдём мы туда, куда Великий Дом[7] велел нам прийти. Ты ведь признаешь, что и я должен повиноваться приказам моего господина?

— Да, — пленник перевёл дыхание. — Хорошо, я пойду с тобой.

Это дорого стоило ему. Цепь укорачивала шаги, руки, тоже отягощённые железом, тянули вниз, слабость и боль рождали малодушное желание упасть ничком и больше не двигаться. Но он шёл.

Они покинули пустую комнату-темницу, прошли длинным каменным коридором, затем по лестнице, длинной, но, к счастью, некрутой, поднялись в верхний коридор. Блеснуло солнце, и Гектор увидел, что они идут по открытой террасе какого-то огромного здания, расположенной на высоте примерно тридцати локтей от земли. Внизу виднелись макушки деревьев и зеленели кусты, дальше, сквозь загустевший и дрожащий от зноя воздух, проступали очертания городских построек и блестело тающее в светлом мареве полотно реки.

Будь руки и ноги троянского героя свободны, он попытался бы расшвырять охрану, невзирая на окружившие его копья, и спрыгнуть с террасы. Но в цепях это было невозможно. Впрочем, он понимал, что всё равно бы погиб — он слишком ослабел, чтобы одолеть сейчас тридцать вооружённых людей, а внизу, скорее всего, тоже дежурили воины...

Терраса закончилась поворотом, и они ещё по одной лестнице поднялись на более высокий балкон, очень широкий и целиком закрытый деревянным навесом, защищавшим его от солнца. Здесь, вдоль парапета балкона, застыли ещё десять воинов. Спиной к вошедшим, разглядывая что-то вдали, стоял высокий мужчина, одетый в узкую синюю рубаху из очень тонкой и лёгкой ткани. Широкое золотое, с эмалью, ожерелье закрывало целиком его могучие плечи, запястья обнажённых рук украшали эмалевые браслеты шириною в ладонь.

Человек повернулся. Ему, казалось, на вид лет сорок. Крупное, умное, волевое лицо было красиво и спокойно. Чёрные прямые волосы, подстриженные довольно коротко, обрамляли высоченный лоб и были охвачены золотым широким обручем, посередине которого поднималась изогнутая золотая голова кобры с изумрудными глазами. На груди сверкал и переливался огромных размеров изумруд, выточенный в форме жука-скарабея[8].

Сети, выступив вперёд, упал лицом вниз, коснулся лбом земли и, поднявшись, произнёс, оставаясь согнутым в низком поклоне:

— Он здесь, как приказал ты, великий!

— Хорошо.

Голос человека был глуховат, но звучен. Он посмотрел в лицо Гектору, для чего пришлось немного вскинуть голову: при своём огромном росте он всё же доставал троянцу лишь до подбородка.

— Ты сказал, что будешь говорить только с фараоном, не так ли? Я перед тобою, Гектор, сын Приама. Говори.

Глава 2


Гектор и так уже понял, кого видит перед собой. Он знал, что обруч с головой кобры, урей, как его называли египтяне, — символ царской власти. Да и от описаний, которые он слышал прежде, Рамзес III[9] не отличался — фараон был таким, каким рисовали его рассказы купцов и послов.

Ещё раз сделав усилие, чтобы ничем не выдать своего смятения, герой поклонился.

— Я приветствую тебя, повелитель Двух царств[10], великий фараон! Приветствую и благодарю за твоё царственное гостеприимство!

В последних словах не прозвучало насмешки, но они были жёстки и надменны.

Рамзес немного приопустил веки, с интересом вглядевшись в лицо пленника. Он тоже не мог не попять, что Гектор находится у последнего предела телесных, а быть может, и духовных сил. Откуда же такая твёрдость?

— Ты вздумал упрекать меня, троянец? — голос фараона звучал так же ровно, только губы негодующе изогнулись. — Ты считаешь, что я мог иначе поступить с человеком, который на моей земле поднял против меня восстание?

— Не я его поднял! — возразил Гектор.

— Ты возглавил отряды мятежников-нубийцев, ты своим воинским искусством дал им преимущество перед моей армией, дважды разбил её и погубил более семисот моих воинов! Ты, в чьё государство наши войска никогда не вторгались! Или это всё не так?

Теперь уже гнев звучал в словах фараона, он резко сдвинул свои тонкие, но густые брови.

Однако Гектор отвечал, не дрогнув и не смутившись:

— Всё, что ты сказал, правда. И я не отрицаю, что виноват. Я поддался глупейшему и подлейшему обману и совершил ошибку. Но тем не менее так не поступают со взятым в плен врагом, который дрался в честном бою, тем более, сели он царской крови! Ты упрягал меня в каменный мешок, оставив без воды и без пищи, даже не выслушав, даже не узнав, что заставило меня пойти на такой шаг!

Тьма сбежала с лица фараона, и он вдруг усмехнулся.

— Ну, это я, положим, знаю.

— Ты думаешь, что знаешь, — продолжал троянец, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта. — Ты думаешь, что это только из-за давней дружбы между родом Приама и царями Эфиопии, или Нубии, как зовёте её вы. Но дело не только в этом. И не столько...

— Я знаю, — отрезал Рамзес. — Неужели ты не понимаешь, что тебя предали от начала и до конца? Я знаю: Колуба, нынешний царь Нубии, заманил тебя в ловушку, сыграв на твоей любви к брату.

Гектор почувствовал, что вот-вот упадёт. И не было даже возможности шире расставить ноги — мешала проклятая цепь.

— Я уже понял, что меня обманули, — проговорил он хрипло. — Но я не знал, что тебя извещали обо всём.

— Ну, не обо всём. Чтобы всё до конца понять, я должен задать тебе ещё несколько вопросов, Гектор, — проговорил Рамзес уже другим, более мягким тоном.

— Чтобы я смог тебе отвечать, — выдохнул пленник, — мне нужно выпить хотя бы чашку воды. Думаю, в этом ты мне не откажешь, как ни велик твой гнев. Только вот поднести её ко рту я не смогу: цепи помешают, а из твоих слуг и воинов мало кто достанет до моего рта.

— Хм! — то ли вспылил, то ли восхитился фараон. — Не хвались своим ростом. Во всяком случае, он не спас тебя от плена. Ответь: поклянёшься ли ты, что не нападёшь ни на кого из моих подданных и не попытаешься убежать, если я прикажу освободить тебя от цепей?

Гектор ещё нашёл в себе силы засмеяться, хотя смех вызвал боль в раскалённом горле.

— Это не я хвалюсь, это ты меня перехваливаешь, фараон, то есть переоцениваешь! Если бы я и попытался убежать, мне бы не дали, я это понимаю. И тем более не побегу, раз могу сейчас поговорить с тобой и во всём разобраться. А что до нападения... Клянусь, я никого не трону, если ты действительно меня выслушаешь и честно оценишь мои поступки.

— Я верю тебе, — сказал Рамзес и махнул кому-то рукой.

С двух сторон к Гектору подошли воины. Троянский царь услышал, как железо скрипнуло, звенья клацнули друг о друга и тяжеленные цепи упали к его ногам. Тотчас их оттащили в сторону, а перед троянцем появилась молоденькая девушка с подносом, на котором стояла алебастровая чашка с водой. Гектор взял чашку, осторожно поднёс к пересохшим губам и мгновенно проглотил воду.

— Так лучше? — спросил фараон.

— Намного, о Великий Дом! Если бы ещё было на что сесть...

Снова движение руки, и рабы вынесли откуда-то и поставили у парапета балкона два кресла с красиво изогнутыми подлокотниками, отделанными слоновой костью. Рамзес сел и жестом указал троянцу на другое кресло. Гектор не опустился, а упал в него, и тут же рабыня подала ему ещё одну чашку воды.

— Я ведь зачем-то нужен тебе, повелитель? — тихо проговорил герой, на этот раз выпив чашку до половины и смакуя каждый следующий глоток. — Ведь это так?

— Это так, — кивнул Рамзес. — Но сначала мы оба должны до конца понять, что произошло. Скажи, как ты попал в Нубию, миновав Египет?

Гектор вздохнул.

— История долгая и невесёлая. О том, что Троя пала, ты знаешь, разумеется. Я чудом остался в живых, вернее, выжил и спасся лишь благодаря моему брату Ахиллу. Кроме него в живых остались ещё двое моих братьев и мать. Царь Приам и многие из нашей родни погибли, а мою жену и маленького сына ахейцы увезли в рабство. И мы с братом решились отправиться в ахейские земли, чтобы их разыскать. На одном корабле, всего лишь с десятью гребцами — в Трое ещё мало жителей, и мы не хотели увозить оттуда людей.

В пути нас застигли шторма, корабль мотало и носило по морю много-много дней. Мы поняли, что нас уносит в сторону от нужного пути, но ничего не могли поделать. Вода кончилась, но потом, в промежутке между штормами, прошёл проливной дождь, и удалось пополнить запасы. По звёздам я видел, что мы плывём, вероятно, к берегам Египта, но изменить направление было не в нашей власти! Во время бурь погибли шестеро из наших десяти гребцов, ураган повредил мачту и изорвал парус. И вот, когда сил уже почти не оставалось, когда сломалось рулевое весло, налетела самая дикая и страшная буря. Волны стали захлёстывать корабль. Одна такая волна высотой с этот балкон смыла меня с судна. Я просто не успел ни за что ухватиться.

Была кромешная ночь — ни звезды, ни луча света, и в совершенной тьме меня носило по этим чудовищным волнам, наверное, много часов. Я даже не знаю, сразу ли на корабле заметили моё исчезновение... Кричать было бессмысленно: море ревело, как стадо морских чудовищ, куда уж перекричать! Я думал, что утону, но как-то держался. Рассвело, шторм вдруг почти утих, и я увидал совсем близко корабль... Но он был не наш, чужой. Я поднял руку, крикнул, и меня подобрали. На этом корабле по какому-то важному делу плыл Колуба, брат царя Эфиопии, Нуманты. Мы были знакомы, много лет назад он приезжал в Трою. Ему сразу пришла в голову мысль, что я могу быть полезен. Он тайно переправил меня в Эфиопию, а там уже представил брату и высказал свои надежды. Ты сказал, о Великий Дом, что сейчас Колуба — царь Эфиопии. Что же сталось с Нумантой? Он убит?

— Он покончил с собой, узнав о своём полном поражении, — ответил фараон. — На то и рассчитывал Колуба, уговаривая его восстать, а тебя — стать во главе войск нубийцев. Он заранее выдал мне измену Нуманты, а тот оказался тщеславным глупцом — вообразил, что с помощью такого героя и великого полководца, как ты, он сокрушит египетские крепости в Нубии, разобьёт мои отряды и, дойдя до границ Египта, потребует усиления своей власти. Ему хотелось, чтобы в его стране вообще не было наших крепостей, а лишь отдельные сторожевые отряды, чтобы он сам избирал верховных жрецов, чтобы его казна была независима от моей... Он много чего хотел! Колуба куда хитрее. Ему хотелось самому стать царём, вот он и стал им, предав своего брата и тебя заодно. Чего он наговорил тебе?

— Он сказал, — опустив голову, произнёс Гектор, — что моего брата Ахилла буря занесла на египетскую землю, что он был взят в плен и отправлен в Мемфис, но перед тем убил множество напавших на него воинов, и твой гаёв обрёк его на смерть. Колуба сказал, что Ахилл — в одной из темниц твоего дворца, и что жить ему недолго... Но он был уверен, что, одержав несколько побед, мы, вместе с привилегиями для Эфиопии, потребуем и его освобождения. Нуманта был готов даже дать выкуп, только бы ты согласился.

— Бесстыжие лгуны! — воскликнул Рамзес, в бешенстве топнув ногой.

— Это всё была ложь? — лицо Гектора, и без того бледное, стало совершенно серым. — Ахилл не в Мемфисе? Не в плену? Значит, он...

— Ничего не значит! — перебил фараон. — Я не сказал, что ложью были все их слова. Твой брат действительно был выброшен бурей на берег возле одной из наших крепостей. Он сильно разбил голову, быть может, о скалы, а быть может, при крушении корабля. И на него действительно напали — начальник крепости, полный идиот, решил, что изловил одного из скрывавшихся в изгнании ливийских полководцев, того, что участвовал в страшном ливийском восстании семь лет назад. Его имя Мартаху. К несчастью для Ахилла, тот негодяй — чуть ли не такой же великан, а цветом кожи и чертами лица ливийцы напоминают критян и троянцев. Твой брат несмотря на рану дрался, как бешеный, и прежде чем на него набросили сети, убил не меньше сотни человек. Когда же его пленили, то поняли, что, видимо, ошиблись: он определённо не ливиец. Тогда его решили отправить к местному номарху[11], повелителю нижнего нома. Пусть, мол, сам решит, что делать с пленником. Но по дороге тот убежал, разорвав ремни, которые разве что слон порвал бы. Мои воины говорят между собой, что то был не человек, а демон — у человека не бывает такой силы. А ещё с ним был какой-то мальчик... маленький, но стреляет, как отменный воин.

— И что было дальше? — Гектор уже не мог и не хотел скрывать волнения. — Что стало с Ахиллом?

Рамзес покачал головой.

— Видишь, как странно! Колуба был братом Нуманте и хотел его смерти. Ты — брат Ахилла и любишь его так, что, будучи очень умным человеком, дал одурачить себя, как пустоголового юнца... Ты спрашиваешь, что с ним стало? Я не знаю. Он бежал вместе с тем мальчиком. Кстати, кто он?

— Она... — поправил фараона троянец. — Это не мальчик, а девочка. Её зовут Авлона, и она — сестра моей жены и ехала с нами, чтобы найти её.

Брови фараона высоко взлетели от изумления.

— Так. И кто ещё с вами ехал? — быстро спросил он.

— Никто, — голос Гектора не дрогнул, но он невольно опустел глаза.

— А врать ты не умеешь! — не без удовлетворения заключил фараон. — Ну, хорошо. Они вдвоём переплыли Хани[12], и больше их никто не видел. Возможно, они ушли в пустыню. Пересечь её невозможно, это — верная смерть. Но в четырёх днях нуги оттуда находится оазис, и, если они сумели до него добраться, то остались живы, и их можно найти. Вот, собственно, всё, что я знаю.

— И ты не посылал своих людей, чтобы найти Ахилла? — голос героя задрожал.

— Это не так легко, — усмехнулся фараон. — Даже зная дорогу через пустыню, можно там заблудиться. И к тому же племена, населяющие оазисы, не любят египтян. Нет, они с нами не воюют, но едва ли станут помогать людям, которых пошлю к ним я. Над этим нужно подумать. Конечно, я могу это сделать и, возможно, я это сделаю, но во многом это теперь зависит от тебя, сын Приама, царь великой Трои!

— Чего же ты хочешь от меня? — спросил Гектор. Он вновь овладел собою и говорил твёрдо.

Фараон посмотрел на него и улыбнулся.

— В начале нашего разговора ты признал, что виноват передо мною. Я оценил это. Ведь гордый нрав потомков Ила известен всем. Тем не менее ты произнёс эти слова. Значит, ты хотел бы искупить свою вину?

Троянец сделал нетерпеливое движение.

— Полно, Великий Дом! За мою вину я едва не принял мучительную смерть в твоей темнице. Не скажу, что мы в расчёте — просто речь сейчас не об искуплении. Ты хочешь, чтобы я заплатил тебе за надежду снова увидеть моего брата. И я готов на что угодно, если это не принесёт вреда моей стране и народу. Назови свои условия, фараон!

Улыбка Рамзеса погасла, но ни гнева, ни волнения не появилось на его лице. Он остался спокоен.

— Пусть так. Тогда слушай. Я думаю, ты знаешь историю моего царства, но, быть может, тебе неизвестны события самых последних лет — в твоём царстве шла война, и связь с другими народами Ойкумены была для вас ограничена. Семь лет назад Египту угрожало страшное нашествие мятежных ливийцев. Теперь не те времена, что были при моём предке Рамзесе Великом[13], и прежние данники стали непокорны и опасны. Ливийцы вторглись в Египет и едва не сокрушили его. Это был пятый год моего правления. Я собрал тогда всю имевшуюся армию, призвал в войска не только храмовых людей[14], но и всю молодёжь из знати, всех горожан, которые не смогли откупиться. Мы разбили ливийцев, но цену заплатили страшную: двенадцать с половиной тысяч воинов пали в этих сражениях. С огромным трудом мы избежали народных смут и восстаний — стране тяжело было оправиться после такого удара. И по сей день во многих семьях оплакивают своих погибших... И вот теперь, спустя семь лет, ливийцы вновь вторглись на землю Египта и вновь угрожают ему. Теперь ты понимаешь, отчего именно сейчас коварный Колуба замыслил измену?

— Понимаю! — воскликнул Гектор. — Он надеялся, что удар будет сильнее, коль скоро с севера на тебя также нападают враги.

— Ты прав, — кивнул фараон. — Колуба не собирался воевать всерьёз, его целью было сокрушить своего брата, но он хотел, чтобы я полностью осознал опасность и оценил всю ценность его услуги. Паршивый шакал! Ладно... Сейчас ливийцы захватили две северные крепости и осадили третью, в верховьях Хани. Это мощное укрепление, надёжно защищённое, и воины там опытны и подготовлены к битвам. Но под стенами крепости не менее грех тысяч вражеского войска, и ливийцы продолжают прибывать туда. Если сейчас я вновь объявлю, как семь лет назад, о созыве большой армии и прикажу увеличить дань для её нужд, восстания не миновать — народ и так разорён, и кругом пахнет смутой! Любой ценой мне необходимо победить проклятых ливийцев с небольшим войском. Вот для этого мне и нужен ты!

— Как?! — изумился Гектор. — Если я правильно понял тебя, Великий Дом, ты собираешься поставить во главе своей армии чужеземца?

— Твоё имя знает каждый школьник в Египте, — усмехнулся Рамзес. — Ты — один из самых знаменитых воинов Ойкумены, и все знают, что нет равного тебе полководца. За тобою египтяне пойдут в любое сражение, уверенные в победе!

— А если сражение будет проиграно, — проговорил задумчиво герой, — то ты объяснишь это моим коварством и изменой. И вспомнишь о восстании в Нубии...

— Ты выиграешь сражение, — жёстко отрезал Рамзес. — Его нужно выиграть. И я знаю, что ты, и только ты способен это сделать, великий Гектор! Я смогу дать тебе только полторы тысячи воинов, но это будут отборные войска. Сейчас мои послы пытаются вступить в переговоры с ливийцами, но это лишь для того, чтобы выиграть время. У тебя есть семь-восемь дней, чтобы поправить здоровье, залечить раны, познакомиться с войском и военачальниками и изучить план предстоящей битвы. Крепость нельзя отдавать, её потеря будет равнозначна скорой потере мною Нижнего царства. Сам видишь, как много я доверяю тебе.

Фараон перевёл дыхание и в упор поглядел в глаза троянцу.

— А теперь решай. Я не могу дать тебе времени на размышления. Отвечай сейчас же: ты согласен?

— А у меня есть выбор? — Гектор пожал плечами и поморщился: онемение плоти прошло, и он ощутил резкую боль в груди — болела рана, оставленная дротиком.

— Выбора нет ни у тебя, ни у меня, — заключил Рамзес. — Но я могу дать тебе слово, что в случае победы я отыщу твоего брата, где бы он ни был, если только он жив.

— Он жив! — твёрдо сказал Гектор. — Значит, тебе придётся его найти, повелитель! Я принимаю твоё предложение.

Глава 3


Полдень миновал, солнце едва заметно спустилось к западу, но зной не ослабел, и улицы Мемфиса[15] оставались пустыми. Многочисленные лавки и питейные были закрыты до вечера или пустовали, а их хозяева, прячась в тени стен либо тростниковых навесов, высматривали редких прохожих, чтобы зазвать их освежиться стаканом ячменного пива.

На улицах не было видно даже постоянно толкущихся в жилых кварталах разносчиков: им некому было предложить ни лепёшки с мёдом и миндалём, ни сушёные фрукты, ни женские браслеты и серьги из кости или меди, ни лёгкие, как паутина, головные платки, которые здесь любили носить как мужчины, так и женщины.

Город был пуст.

Тем не менее воины, быстро шагавшие впереди процессии, старательно били мечами о щиты и громко кричали:

— Дорогу! Дорогу начальнику охраны фараона, благородному Сети!

За воинами шли четверо мальчиков-негров с большими глиняными кувшинами. Через каждые три-четыре десятка шагов они черпали большими ложками воду из кувшинов и веером разбрызгивали вокруг себя, поливая дорогу, чтобы прибить густую пыль, которая взлетала за спинами воинов и клубилась, как дым пожарища. Вода лишь отчасти увлажняла её, воздух всё равно был полон пыли и сух, как песок.

За мальчиками выступали два опахальщика, мерно и ровно взмахивающие широкими опахалами из папируса, отделанными перьями красного попугая. Следом двигались носилки Это было довольно необычное сооружение, представляющее собою не обычное крытое сиденье на длинных ручках, а целый домик с двумя сиденьями, расположенными одно против другого. Рассчитанные на двух седоков, эти носилки были, конечно, тяжелее простых, и ручки для их переноски тоже были устроены особенным образом. Два шеста спереди и два сзади, выточенные из прочного железного дерева, покоились на плечах четырёх здоровенных негров, а по бокам носилок выступали вправо и влево ещё два шеста покороче, и ещё двое негров подставляли под них плечи. Внутри носилки были обиты циновками из конского волоса и обтянуты плотными льняными полотнищами спокойного сиреневого цвета. На сиденьях лежали подушки, а балдахин был так высок, что даже Гектор со своим ростом не доставал его головой.

Они с Сети сидели друг против друга, и, если начальник охраны задёрнул обе занавески со своей стороны носилок, спасаясь от пыли, то cm спутник не мог удержаться и оставил окна открытыми, чтобы рассматривать проплывавшие мимо носилок улицы Мемфиса.

Процессия двигалась от громадного храма Птаха, под которым находилась темница-подземелье, мимо нескольких других храмов, через городские кварталы, населённые ремесленниками и воинами, к берегу Пила, к району садов, где строили свои дома богатые люди и дворцовая знать.

За носилками шли ещё несколько воинов, которые не били мечами о щиты и не кричали, а зорко осматривались по сторонам, держа оружие наготове, хотя кругом царили полнейшие мир и покой. Далее шагал писец с сумкой, в которой лежали папирусы, чернила, тростниковое перо и доска-подставка. Он везде сопровождал начальника охраны фараона и обычно неимоверно скучал: у Сети очень редко возникала потребность отправить куда-то письмо с дороги, но он упрямо следовал моде иметь писца при себе. Шесть девушек-рабынь, одетых в короткие светлые юбочки и лёгкие полосатые накидки, шли, вернее, почти бежали, с той и с другой стороны процессии, то отставая, то догоняя носилки. Они несли на головах, придерживая одной рукой, большие плоские сосуды с водой, на поясе у каждой висели, позвякивая, две-три медные чашки. Время от времени кто-либо из воинов, носильщиков, опахальщиков, а то и седоков в носилках окликал одну из них, и та тотчас наполняла чашку и подавала воду. Носильщики ухитрялись нить, не сбавляя хода и не сбиваясь с шага.

Носилки миновали винодельни, наполнявшие воздух густым ароматом виноградного сока и жмыха, и справа открылся, сверкая сквозь густые куны кустарников и деревьев, широкий Нил, за которым вырисовывались дрожащие в горячем мареве очертания каменных построек. Многие из них, возвышаясь над остальными, втыкали в небо тупо заострённые трёхгранные верхушки.

— Город мёртвых? — спросил Гектор, указывая в ту сторону.

— Да, — кивнул Сети. — Я вижу, ты хорошо знаешь, что представляет собою Мемфис, хотя ни разу здесь не был. Ну и как он тебе? Троя красивее?

— Была красивее, — слегка нахмурившись, отозвался герой. — Сейчас лучше ни с чем её не сравнивать. Но и Мемфис — прекрасный и своеобразный город.

Процессия свернула вправо, и перед нею открылась каменная изгородь, окружившая ухоженный сад. По бокам ворот высились две кипарисовые мачты, на которых развевались цветные флаги. Гектор знал, что украшать ворота такими флагами в обычае у египетской знати, что цвета и рисунки у всех разные, а высота мачты должна показывать высоту положения царедворца, однако на деле чаще всего показывает величину его спеси. Мачты возле этого дома были не особенно высокие, и это понравилось троянцу. Однако, когда носилки внесли за ворота, в конце широкой аллеи открылся дом очень внушительных размеров.

— У тебя настоящий дворец, — проговорил герой, улыбнувшись. — Твоё семейство так велико?

Сети, всю дорогу оживлённый и довольный, неожиданно сник.

— Да... У меня была очень большая семья, великий Гектор! Я женился тринадцать лет назад, и моя жена, одного за другим, родила мне пятерых сыновей и двух дочек. Я был в милости у фараона, отличившись во время военных походов. Пять лет назад я стал начальником охраны Рамзеса и вот тогда выстроил для себя этот дом. Однако бога любят посылать нам испытания: вскоре, едва мы сюда переселились, по городу прошёл мор. Чёрная язва — думаю, ты знаешь об этой болезни. Мор прекратился быстро — наши лекари приняли нужные меры, и жрецы неустанно молились в храмах об отвращении беды. В городе умерло меньше людей, чем бывает обычно. Но среди умерших оказались мои жена, все пятеро сыновей и одна из моих дочерей.

— О, боги! Прости меня! — от всего сердца воскликнул Гектор. — Я понимаю твоё горе... И теперь в этом огромном доме ты живёшь вдвоём с оставшейся в живых дочерью?

— Не только, — Сети был явно тронут сочувствием троянца. — Мне было тяжело и тоскливо бродить по этим пустым комнатам и коридорам, и я продал половину дома. У меня, видишь ли, есть близкий друг, его зовут Хауфра, он — начальник конюшен фараона. Это очень честный человек, при своём высоком положении он по-прежнему небогат, потому что не просит и не слишком охотно принимает милости тех, кто выше него. Девять лет назад он тоже женился, сейчас у него уже трое сыновей, а жили они в очень скромном и тесном доме. Ну, я и предложил ему половину моего «дворца» за самую небольшую цену. Мне-то всё равно осталось много, так много, что я, как видишь, свободно могу предоставить и тебе покои, достойные царя Трои. Кстати, ты не обижен, что фараон не предложил тебе поселиться у него во дворце?

— Нисколько! — рассмеялся Гектор. — Я понимаю его опасения и его надежду на то, что в доме начальника охраны меня будут сторожить надёжнее.

— Он поверил твоему слову, — живо возразил Сети.

— Возможно, очень возможно. Только мне показалось, что... О, Аполлон-стреловержец, кто это?!

В это время негры опустили носилки перед широким крыльцом дома, и седоки уже выходили из них, когда вдруг в боковой аллее показался всадник, стремительно скачущий к дому. Само по себе его появление удивило Гектора: он хорошо знал, что египтяне нечасто ездят верхом, и даже в их армии нет конницы. Но при приближении всадника он к тому же увидал, что это — женщина и определённо не египтянка: подхваченные обычным египетским полосатым платком, за её спиной развевались длинные волосы, светлые, как волокна льна.

Едва у троянца вырвалось его изумлённое восклицание, как всадница была уже перед крыльцом и легко соскочила с седла. Раб-нубиец тотчас подбежал к ней и взял под уздцы разгорячённого коня, а наездница решительным и свободным шагом направилась к носилкам. Её одежда тоже была не совсем обычна: светлая мужская рубашка, чуть прикрывающая колени, широкий пояс и сандалии с очень высокой шнуровкой. Волосы под полосатым платком были, видимо, заплетены в косу, но при быстрой езде расплелись. Лицо женщины, правильное, даже красивое, имело слишком мужское выражение, чтобы сразу понравиться, а острый взгляд серых, чуть сощуренных глаз мог и напугать. Кожа явно была от природы очень светлой, но загар впитался в неё, как соль в морскую пемзу.

«Амазонка!» — мгновенно подумал Гектор.

И тотчас получил тому подтверждение: женщина согнула правую руку в локте, поднесла ладонь ко лбу и распрямила руку навстречу прибывшим.

— Приветствую тебя, великий царь Трои, отважный и непобедимый Гектор! Здравствуй, Сети!

Второе приветствие она произнесла обычным дружеским тоном и по-египетски, тогда как первые слова прозвучали на критском наречии.

— Это — жена моего друга Хауфры, — сказал Сети, с улыбкой глядя на изумлённое лицо троянца. — А? Какова?

— А то он таких не видел! — проговорила женщина, улыбнувшись, и вновь обратилась к Гектору: — Я Альда, дочь Тайсы, супруга начальника фараоновых конюшен. Скороход, посланный Сети, прибыл давно, и мы уже ждём вас. Я успела съездить к виноторговцу и заказать ему несколько кувшинов — вино в доме на исходе.

— Ты — умница! — вскричал Сети.

Он всё больше нравился Гектору своим открытым и весёлым нравом, так не подходившим под традиционное представление жителей Передней Азии о сухости и скрытности египтян.

— Идём же! — начальник охраны фараона махнул рукой, отпуская свою стражу и рабов-носильщиков. — Войди в мой дом, царь! Думаю, хоть ты и съел пару лепёшек, твой желудок всё равно разрывается от голода. А уж вина тебе и подавно надо выпить побольше: лекарь, который перевязывал твои раны, сказал, что ты потерял много крови, и вино поможет восстановить её. Идём!

Гектору больше всего хотелось сейчас поговорить с Альдой: само появление амазонки в центре Мемфиса, язык, на котором она говорила, — всё это будоражило троянца, вселяя какие-то неясные надежды. Но он опасался упоминать имя Пентесилеи: несмотря на намёки фараона египтяне могли и не знать, что с братьями Приамидами была жена одного из них, значит, возможно, если Пентесилея тоже спаслась, ей удалось избежать плена. А раз так, она могла помочь Ахиллу. Во всяком случае, пока что пускай не знают... Как ни открыт и ни доброжелателен Сети, он — слуга своего господина! Но было бы неплохо поговорить с Альдой один на один.

Троянец направился вверх по ступеням лестницы, и его напряжённый до предела слух уловил, как Сети спросил вполголоса у жены своего друга:

— Уже здесь?

— Будет вечером, — так же тихо ответила та.

— Что сказал гонец?

— Сказал, что это не те кости...

— Хвала богам!

К чему был этот разговор? Отчего они шептались, а не говорили вслух? И все ли слова он понял правильно?

— А где Хауфра? — уже громче спросил Сети у женщины.

— Просил его не ждать: у него день будет занят до заката. А потому и я не стану с вами обедать — у вас ведь не принято, чтобы женщина садилась за стол с мужчинами, если с нею нет её мужа.

Она бегом взбежала по лестнице и исчезла в доме, а Сети, догнав Гектора, дружески подхватил его под руку.

— Не сочти за дерзость... Вот сюда. Обед я заказал на сегодня добрый: я верил, что твои переговоры с фараоном буду т успешны, и ты станешь моим гостем, а не пленником подземной тюрьмы в храме Птаха. Чувствуешь, как вкусно пахнет? Думаю, это — тушёная рыба с соусом из слив и винограда, мясо белой антилопы[16], зажаренное на вертеле, голуби с соком лимона, сваренные в масле бобы и варёные зёрна граната. Не знаю, успели ли повара испечь нам журавля, но, в конце концов, можно съесть его и завтра. Главное, чтобы было вдоволь вина, но, видишь — Альда уже позаботилась. Поразительная женщина! Сюда, сюда! Ага! Что я говорил? Стол просто ломится!

При всём своём волнении и тревоге Гектор, как всякий молодой и здоровый мужчина, не устоял перед этим перечислением яств, а главное, перед сокрушительным ароматом, хлынувшим им навстречу из просторной комнаты, куда они входили. В комнате царил полусумрак: ставни были закрыты, чтобы спасти помещение от жары, но по углам полыхали светильники, бросая светлые блики на уставленный посудой стол. Рабы внесли воду для омовения.

— Садись же и окажи честь моему гостеприимству! — воскликнул Сети, просто соблюдая приличия: они оба уже были за столом, и вскоре изобилие на нём изрядно оскудело. Особенно досталось кувшинам с тонким фиванским вином[17].

Это вино, очень ароматное и нежное, казалось на вкус не особенно крепким, но через некоторое время било в голову, почти как хлебное вино амазонок. К тому же Гектор, голодавший двое суток, боялся есть слишком много, а силы его ещё далеко не восстановились, и вскоре герой понял, что коварный напиток берёт над ним верх.

— Ты простишь меня, Сети, сели я уйду из-за стола и попрошу позволения лечь? — спросил он, с неудовольствием замечая, что его язык слегка заплетается.

— Лучше ничего и не придумаешь! — вскричал Сети, тоже начавший хмелеть. — Мудр тот, кто ложится перед закатом и встаёт перед рассветом, как говорит одна из наших пословиц. Правда, я терпеть не могу ни того, ни другою, но вино умудрило и меня!

Глава 4


Гектор проснулся от очень странного звука. Точнее, не странного, а как будто незнакомого, но при этом что-то больно и остро напомнившего. Что это был за звук, он во сне даже не понял. То ли кто-то тихо-тихо затыкал и тут же умолк, то ли мяукнул котёнок — не жалобно, но ласково, то ли кто-то кого-то позвал на непонятном языке.

Троянец вздрогнул, открыл глаза, осмотрелся.

Большая, с высоким потолком комната, в которой он находился, была обставлена просто и неброско: широкая кровать, два кресла из ароматного эфиопского сандала, высокий ларь с несколькими дверцами, разрисованный цветами лотоса, столик, на котором стояла ваза с цветами, и другой — с изящным кувшином и бокалом для питья. Две ниши, одна против другой: в той, что была позади постели — фигурка Изиды с младенцем Гором[18] в руке, в другой, завешенной полупрозрачной тканью — круглая ваши из тёмного камня. По бокам этой ниши стояли два светильника, сделанные в виде фигур бога Анубиса[19]. Вечером, накануне, они горели, это горой ясно вспомнил, но сейчас огонь в них угас. Комнату ярко освещала почти полная луна, висящая в серебряном небе за распахнутым окном. Кисейная занавеска, казалось, тоже светилась, впитывая лунный свет.

Гектор встал и, подхватив с кресла набедренную повязку, небрежно обвязал её вокруг талии.

Ночь была тиха и торжественна. Даже цикады лишь изредка подавали голос, заколдованные луной.

И тут таинственный звук повторился. Снова кто-то пискнул, затем негромко и ласково заворковал. Это было совсем близко, где-то в соседнем помещении или сразу за ним.

Троянец приоткрыл дверь — за нею никого не было. Смежный с его комнатой покой был длинный, скорее коридор, нежели комната, с тремя окнами во внешней стене. Ставни на них были закрыты, лунный свет сочился сквозь прямоугольные прорези каждого ставня и сквозь щели.

Тихое воркование послышалось громче. Движимый необъяснимым любопытством и полуосознанной тревогой, Гектор прошёл по коридору, толкнул дверь и почти сразу понял, что, вероятно, совершил ошибку: он знал, что у египтян приняты отдельные женские покои, и что появление в них постороннего мужчины может быть расценено хозяином как оскорбление.

Между тем он оказался, судя по всему, именно на женской половине дома: уютная, обтянутая кисейными занавесями, обставленная светлой изящной мебелью комната, пара женских платьев, висящих на крючках, браслеты, лежащие на отделанном слоновой костью столике, явно слишком узкие для мужской руки, — всё говорило о том, что живёт здесь именно женщина — возможно, это были покои Альды, а быть может, у Сети была наложница, о которой он предпочёл умолчать...

Гектор огляделся. Сперва ему показалось, что в комнате никого нет. Но тут же он увидел в неглубокой нише невысокую скамью, и на ней — продолговатый предмет, невероятно знакомый, ибо почти у всех народов он выглядит почти одинаково... Это была детская колыбель! И конечно, именно из неё доносилось нежное щебетание, которое сразу привлекло внимание героя.

Понимая, что совершает глупость за глупостью, Гектор подошёл и наклонился над колыбелькой. Столик, на котором та стояла, был сделан в виде качалки, и даже от слабых движений младенца она подрагивала и слегка колебалась из стороны в сторону. В колыбели, выпроставшись из тонких светлых пелёнок, весело барахтался пухлый карапуз. Он был крупным, и в первый момент Гектору показалось, что ребёнку около года. Но пропорции крепкого тельца, почти целиком открытого, форма головки, покрытой мягкими чёрными завитками, лёгкими, как пух, полуосознанные гримаски чудесного, похожего на персик личика, бессвязное гуканье, — всё говорило о том, что это совсем крошечный малыш — не старше трёх-четырёх месяцев. Просто он был очень большой.

— Здравствуй! — прошептал троянец и улыбнулся. — Ты кто?

— А! — сказал мальчик и улыбнулся в ответ, осветив этой улыбкой всю комнату.

Тут лёгкий ветер шире распахнул полупритворённый ставень, полоса лунного света упала на колыбель, и герой увидел, что глаза малыша, казавшиеся вначале чёрными, сияют золотыми ласковыми искрами.

— Боги! — ахнул Гектор.

И тотчас его память зеркально восстановила событие, которое произошло почти двадцать семь лет назад, точнее, только одно мгновение этого события... Вот он, пятилетний мальчик, наклоняется над детской колыбелькой, берёт её в руки, поднимает, с трудом, потому что она тяжела — малыш в ней такой же большой. Он смотрит в его раскрытые глаза, и те же золотые огоньки сияют в них. Только у одного человека на свете видел Гектор такие глаза — у своего брата Ахилла!

— Кто ты, маленький, кто ты такой?! — почти с испугом прошептал герой. — Что это значит?

— Гектор!

Он мгновенно обернулся и ахнул. В дверях, по другую сторону комнаты, стояла женщина в светлом египетском платье. Её волосы, чёрные и густые, были заплетены в косу, переплетённую блестящим шнуром и сбегавшую по груди ниже талии. На обнажённых руках блестели узкие серебряные браслеты.

— Здравствуй, Гектор! — воскликнула женщина и бросилась к нему, раскрыв объятия.

Он вскрикнул, от радости едва не теряя рассудок:

— Пентесилея! Сестра!

Они обнялись. Это были их первые объятия после того, как царица амазонок узнала, что её возлюбленный, знаменитый троянский царевич, её обманул... Потом она полюбила Ахилла, потом помогла ему снасти Гектора из-под развалин Зала титанов, потом они все вместе пережили столько невзгод, побед, потрясений, что всё прежнее как будто стёрлось, стало не таким важным. Пентесилея примирилась с Гектором, его вина и её ненависть ушли куда-то в прошлое... Но ни разу до сих пор между ними не возникало такого порыва, им не хотелось обняться, как брату и сестре, будто что-то ещё было не прощено, что-то не досказано. И вот теперь и она, и он не испытали ничего, кроме невероятной радости, то была радость двух родных друг другу людей, потерявших почти всё на свете и в момент встречи вдруг понявших, что если они живы и встретились, то встретят, вероятно, и других своих любимых. Во всяком случае, их борьба в одиночку закончилась, теперь они могли бороться сообща.

— Гектор, Гектор, как же я тебе рада!

Её могучие объятия причинили ему боль — вновь отозвалась рана в груди, аккуратно заклеенная пластырем. Но он даже не поморщился, в свою очередь, обнимая жену брата с такой силой, что у той хрустнули плечи.

— Ого! А ты не слитком ослабел, просидев двое суток в подземной темнице фараона!

— Куда там! Только-только опомнился... А ты... ты, выходит, знаешь, что со мною было? И ты не случайно здесь?

— Я всё знаю, и здесь я очень даже не случайно, — она засмеялась от радости и отстранилась, снизу вверх всматриваясь в его осунувшееся лицо.

Гектор тоже смотрел на неё и видел, что она странно, неуловимо изменилась. Какая-то незнакомая нежность сквозила и в лице, и во взгляде синих спокойных глаз, и в движениях. И он понял...

— Пентесилея! Это... Этот ребёнок?!..

— Твой племянник, — тихо сказала молодая женщина, оборачиваясь к колыбели, в которой весело ворковал младенец. — Сын Ахилла. И мой.

— Эвоэ! — вне себя рявкнул Гектор, позабыв о том, что своим криком может перебудить всех в доме. — О, какое счастье! Но... Когда же он родился?

Амазонка нахмурилась, отводя взгляд в сторону.

— Он родился в день, когда наш корабль потерпел крушение возле египетских берегов. В день, когда Ахилла едва не убили... Ты знаешь об этом? Вижу, что знаешь, Сети не мог тебе не рассказать. Рождение сына помешало мне прийти на выручку мужу. Но сын в этом, конечно, не виноват. Что ты так смотришь? Там, на корабле, ты не догадывался, что я беременна?

— Нет, — честно сказал герой. — Было совсем не заметно.

— Просто нам было не до того, чтобы друг друга разглядывать, — эти шторма и наше отчаянное положение занимали все мысли. Ахилл знал, конечно, и безумно волновался за меня! — Пентесилея вновь отвела глаза, и Гектору показалось, что на этот раз ей с трудом удалось удержать слёзы. — Я обманула его: когда мы уезжали из Трои, не сказала, что жду ребёнка. Я боялась, что тогда он меня с собой не возьмёт! И вот что получилось... Наш сын родился дней на сорок раньше, чем положено, но он совершенно здоров. Хотя бы это хорошо!

Гектор ласково взял руку женщины и погладил её чуть дрогнувшую ладонь.

— Ты в любом случае ни в чём не виновата, Пентесилея, хотя, кажется, пытаешься себя винить! Ахилл будет счастлив. Послушай, а как ты назвала мальчика?

Амазонка покачала головой.

— Я не могу сама дать ему имя. По нашему закону, мать даёт имя только дочери, сына должен назвать отец либо его ближайший родственник. Ахилл говорил, что так положено и у ахейцев.

— И у троянцев тоже, — задумчиво проговорил Гектор, любуясь крохотным подобием своего брата и осторожно вкладывая палец в пухлый кулачок, который сразу требовательно сжался.

— У нас это решают совместно отец и мать, но на сотый день после рождения именно отец либо тот, кто ближе всех к нему по родству, должен поднять младенца навстречу первым лучам восходящего солнца, воззвать к тому божеству, под чьё покровительство хочет его отдать, и произнести его имя.

Пентесилея улыбнулась.

— В таком случае ты успел вовремя, брат! Завтра наступит сотый день его жизни. Ахилла мы найдём, я, как и ты, не сомневаюсь, что он жив, но пока что его здесь нет, а у сына должно быть имя. Ты выберешь его и дашь мальчику.

Гектор взглянул в окно. Луна всё так же сияла в полную силу, но откуда-то, с невидимой из окна восточной стороны неба, в густую черноту ночи стало вливаться серое марево — предвестник приближающегося рассвета.

— Рассветёт часа через три, — сказал герой задумчиво. — И тогда я, конечно, исполню свой долг. А пока не могла бы ты рассказать мне всё, что с тобою произошло, Пентесилея? Я всё же многого не могу понять...

И вновь на её губах появилась незнакомая мягкая улыбка.

— Расскажу. Только сперва выйди ненадолго: мне надо покормить сына. А потом я тебя позову. Рабыня принесёт нам фруктов и подслащённой воды. Ты, если хочешь, выпьешь вина, но мне нельзя его пить, пока малыш ест моё молоко. Мы будем ждать рассвета и расскажем друг другу наши истории. Правда, я знаю почти всё о твоих приключениях, поэтому тебе предстоит слушать дольше. А сейчас прости: или он поест, или разревётся на весь дом!

Глава 5


— После того как тебя волной смыло в воду, наш корабль продержался недолго. Ураган гнал его к берегу, прямо на скалы. Когда гряда камней показалась локтях в ста впереди и мы поняли, что сейчас нас ударит об эти камни, четверо оставшихся в живых гребцов кинулись в воду. Я думаю, они сразу погибли. Во всяком случае, мои попытки разузнать здесь хотя бы что-то кончились ничем: никто о них не слыхал, никто не находил их следов. Ахилл, который до последнего мгновения пытался высмотреть тебя среда волн, увидав каменную гряду, бросился ко мне и крикнул Авлоне, чтобы и она держалась рядом: иначе при ударе нас разбросает в разные стороны. И в этот момент корабль наткнулся днищем на скалу, его подбросило вверх, и тотчас же рухнула мачта. Я видела, как её перекладина ударила Ахилла по голове. Он упал, мы с Авлоной успели его подхватить. Ему рассекло лоб, кровь так и хлестала из раны. А наш корабль тонул. Я стала перевязывать мужу голову, и вот тут поняла, что со мной неладно — мне стало дурно. Ахилл, а он всё время оставался в сознании, очень твёрдо взял меня за руку и сказал:

— Ребёнка надо спасти, Пентесилея! Я сам выплыву, даю слово.

И сказал Авлоне, чтобы та помогала мне, а он сам о себе позаботится.

В это время корабль ещё раз ударился о скалы и стал разваливаться на куски. Нас швырнуло в воду, и я на какой-то момент потеряла сознание. Но очнулась почти сразу и увидела рядом Авлону, которая поддерживала меня на воде. Мы стали кричать, звать Ахилла, но ветер так ревел, и так шумели волны, что если даже он сначала был рядом с нами, то не услышал нас. Может, и он кричал, и мы тоже не слышали...

Мы с Авлоной выбрались на берег часа через два. К этому времени шторм стал стихать. Сил не оставалось совсем, но мы дали себе только немного отдышаться и пошли вдоль берега, надеясь отыскать Ахилла, а быть может, и тебя тоже — мы надеялись, что тебя не унесло в море и ты сумел выплыть. Как раз рассвело. Берег был совершенно пустынный, однако по некоторым признакам я сразу поняла, что люди здесь бывают. Через какое-то время стали попадаться обломки нашего корабля, и я поняла, что мы пошли в правильном направлении.

После полудня за изгибом берега, локтях в двухстах от береговой линии, мы заметили высокую каменную стену и какие-то постройки за нею. Я поняла, что это — одна из египетских береговых крепостей, о которых мне часто рассказывали.

— Давай пойдём туда! — предложила Аниона. — Мы же им не враги. Может, они нам помогут.

Но я слишком хорошо знала, какие скверные отношения сейчас у Египта с народами соседних стран, а уж амазонок они никогда особенно не любили. И у меня были отчаянные сомнения, стоит ли вообще им показываться. Мы продолжали идти вдоль линии прибоя, к тому времени уже совсем утихшего. И вдруг Авлона закричала:

— Смотри, царица, смотри!

В одном месте от воды тянулись сильно размытые следы. Признаюсь, у меня даже голова закружилась, когда я их увидела. А моя разведчица, которая умеет читать следы лучше всех в Темискире, сразу «прочла» всё, что случилось:

— Это его следы, — говорила она. — Они большие, у всех наших гребцов нога куда меньше. И это не Гектор, потому что он был в сандалиях, когда его смыло. Боевые сандалии не могли развязаться и слететь в воде. А Ахилл был босиком. И смотри: вот следы крови — вот, вот и вот. Его рана сильно кровоточила. Вот здесь он сел на песок, потом поднялся. А вот здесь на него напали...

Я и сама уже видела, что напали: от крепости навстречу следам Ахилла тянулись сотни чужих следов, и песок был весь изрыт и истоптан там, где следы сошлись. Всё говорило о страшной, жестокой драке. По следам мы с Авлоной прочитали, что Ахилл убил и ранил несколько десятков этих людей — их потом унесли туда, в крепость. Берег был весь в крови. Мы нашли разорванную в клочья сеть из конского волоса и поняли, что её набросили на моего мужа, и он каким-то образом сумел её разорвать, хотя её бы и пара лошадей не разорвала, уж ты мне поверь! Но они, видимо, бросили вторую и третью сеть и притом сразу... Авлона нашла место, где им удалось свалить Ахилла — там тоже была очень жестокая драка.

— Но они его не убили! — она читала уже в такой путанице следов, где и мне было не разобраться. — Он продолжал сопротивляться, уже лёжа и тогда, когда его подняли и понесли. Я вижу кровь, что текла из его раны, может быть, его и ещё ранили. На этом месте он лежал долго — вот след от его головы, и снова кровь. Они, десятка три их было, стояли вокруг и, наверное, совещались, потому что крутились и топтались на месте, будто глухари. Потом его снова потащили куда-то. Во-о-он туда!

Следы говорили, что Ахилла понесли не в крепость, а вверх по откосу берега. Мы взбежали туда и увидали внизу зелёные склоны, чем-то засеянные, и реку. Это был один из рукавов дельты Нила. Уже потом мне рассказали, что напали на Ахилла по ошибке, приняв его за какого-то ливийца, главаря мятежников, который долго скрывался от слуг фараона. Сперва его хотели убить, но когда поняли, что это — другой человек, начальнику крепости пришло в голову, что такого невиданного богатыря хорошо бы захватить живым и доставить к номарху. Почему-то ему не пришло в голову прекратить драку и попробовать договориться. Впрочем, они были слишком напуганы, а Ахилл слишком разъярён. Ведь на него напали, едва он выбрался из воды, раненый, насмерть измученный...

Мы с Авлоной спустились к реке и сразу нашли место, где Ахилла погрузили в лодку. В неё село полтора десятка людей и столько же во вторую лодку, которая отчалила вместе с первой. Мы пошли вдоль реки, надеясь, что догоним лодки — гребцам ведь приходилось преодолевать течение Нила, а оно не слабое. И точно: ещё не наступил вечер, а мы с берега увидели обе лодки. Я рассмотрела в одной из них неподвижное тело Ахилла. Он был весь опутан ремнями из кожи бегемота. И я окончательно уверилась, что он жив: мёртвого уж точно не стали бы связывать.

Гребцов и стражи в двух лодках было тридцать четыре человека. Немало, но выбора не было. Я сказала девочке, что как только станет темнеть, мы незаметно подплывём к той лодке, где был Ахилл, и я нападу на воинов, а ей нужно как можно быстрее перерезать ремни на руках и ногах Ахилла, и тогда уж с нами никто не справится.

Путь, по которому мы двигались, шёл по полям, засеянным ячменём, мимо лачужек местных поселян, которые иногда нам встречались, но не замечали нас, занятые своими заботами и работой. Да в нас и не было ничего особенного: солнце высушило мокрую одежду, а то, что туники на нас короткие, никого не смущало — здешние селянки носят юбки чуть-чуть длиннее.

Уже смеркалось, и мы спустились к самой воде. И вдруг я поняла, что у меня начинаются роды! Сперва я надеялась, что это просто приступ боли, и она пройдёт, но сильнейшие родовые схватки сразу мне показали, что происходит на самом деле.

Это было ужасно! Я знала, что должна спасти ребёнка, тем более что и Ахилл меня просил об этом, и мы с ним уже любили его, этого малыша... Но не помочь мужу, когда он был в таком отчаянном положении, и когда лодки были так близко... И я ведь не знала, что с ним сделают... я была почти уверена, что его собираются убить!

Что было делать? Оставалось только одно... Я приказала Авлоне одной догонять лодку и постараться незаметно освободить Ахилла и бежать вместе с ним. Она пришла в ужас:

— А ты, царица?! Как же ты?!

Признаюсь, я закричала на неё и чуть было не ударила. И она повиновалась. Уже вслед ей я крикнула, чтобы она простила меня, и обещала, что обязательно их разыщу. Она ответила, соскальзывая в воду:

— Удар за удар, жизнь за жизнь, кровь за кровь!

Боевая клятва амазонок была как бы её клятвой выполнить мой приказ или погибнуть.

Лодки исчезли в сгущавшемся сумраке, а я спряталась среди кустов и про себя попросила Артемиду-деву, чтобы роды прошли спокойно: я понимала, что раз они начались раньше времени, то могут быть очень тяжёлыми, а это опасно для ребёнка. Но всё обошлось: когда на востоке посветлело небо, я услышала первый крик нашего сына и... ну, что там скрывать... разревелась. Я была счастлива, потому что Ахилл мечтал о сыне и я тоже, а с другой стороны, было так больно и страшно думать, что наш сын родился, а его отец может вот-вот умереть! Но я надеялась на Авлону и знала, что не напрасно.

Меня мутило от слабости — как ни благополучны были роды, но крови я потеряла, как за десяток сражений, кроме того, не ела уже больше суток и испугалась, что у меня не будет молока. Тут мне повезло: я укрывалась в кустах возле небольшой заводи и утром увидала сквозь прозрачную воду, что на мелководье шныряет немало довольно крупных рыбок. Нож у меня всегда с собой — в ножнах на ремне сандалии. Я метнула его и сразу пригвоздила ко дну одну из рыбок. Но съесть её пришлось сырой — развеет огонь было нечем, да я и не стала бы тратить лишнее время. Я подобрала тунику Авлоны — она поплыла за лодкой в одной набедренной повязке — и завернула в неё малыша, больше было не во что. И мы с ним пошли дальше, вдогонку за его отцом...

Солнце здесь просто безумное, днём идти по этому солнцу с непокрытой головой очень тяжело. Я спасалась, временами смачивая клочок туники в воде и прикрывая им темя. Не зря они тут все ходят почти нагие, но в платках, либо в шапках. Младенец то спал, то просыпался, и меня очень поддерживала его совершенно бессмысленная улыбка и его глаза... Они у него в точности, как у Ахилла, ты заметил? А говорят, у новорождённых цвет глаз неопределённый... Ерунда! У нашего они уже в первый день были такие, похожие на тёмный янтарь и с золотыми искрами.

Миновал полдень, и я пришла к тому месту, где битва возобновилась. Я знала, что это будет не так далеко. Обе лодки стояли у берега, рядом лежали три мёртвых тела, и сидело в тени куста пятеро раненых. Воины громко бранились, размахивали руками, часто показывая пату сторону Пила. Я посмотрела туда — там были какие-то руины, похоже, что древнего кладбища, потому что среди низких полуразрушенных построек, вернее, за ними, виднелись несколько высоких треугольных гробниц и совсем вдали — фигура чудища... знаешь, здесь их называют как-то длинно, а по-нашему это сфинкс — тело льва и голова человека. Кладбище казалось совершенно заброшенным, а за ним начиналась сухая и голая равнина. Я поняла, что Ахилл и Авлона, если они оба живы, вероятно, ушли туда. Тогда я не знала, что именно в этом месте, в ста пятидесяти стадиях от Мемфиса, Великая пустыня, окружающая долину Нила со всех сторон, ближе всего подходит к реке и уже за ближайшими холмами начинается безводное песчаное царство смерти. Хорошо, что я не сразу это узнала! А тогда мне оставалось решить: перебираться ли на ту сторону реки и попытаться найти какие-то следы либо выбрать направление наугад, или же попробовать сперва добраться до кого-то из обладающих хотя бы какой-то властью людей, назвать себя и искать мужа, получив от них какую-то поддержку, хотя бы найдя место, где можно безбоязненно оставить маленького сына, которым я не могла рисковать.

Будь я одна, я бы не раздумывала!

В конце концов, я поняла, что надо добираться до Мемфиса. И тут я вдруг вспомнила, что девять лет назад, когда я ещё не была царицей амазонок, одна из наших воительниц — Альда, дочь Тайсы, вышла замуж за египтянина, за колесничего самого фараона. Этот невероятно отважный юноша во время одной из войн оказался в нашей земле, встретил и полюбил Альду и сумел добиться ответной любви, а потом, вызвав всеобщее изумление, выиграл состязания и получил право увезти амазонку с собою. Я слышала, что он из Мемфиса, да и нынешняя столица Египта там, а Хауфра — придворный фараона.

Не буду описывать своего пути в Мемфис. Он занял четыре дня, потому что мне повезло нанять лодку: какие-то мелкие купцы выменяли у селян лён и грузили в огромную, неповоротливую посудину. Я подошла, спросила: «Мемфис?» И они закивали. Ближе вверх по реке уже не было крупных городов, я же помню описание Египта. Я отдала им свой браслет, серебряный с сапфиром, и они охотно согласились. Правда, дорогой один из них вообразил, что эта непонятная женщина, не говорящая по-египетски, да ещё и с младенцем, путешествующая одна-одинёшенька, может им заплатить и кое-чем кроме серебра. Ну, ему пришлось как следует искупаться и, кажется, вправлять вывих... Остальные всё поняли, и весь последующий путь я спокойно сидела на тюках этого самого льна, жуя лепёшку, что ещё раньше выменяла на серебряное колечко, получив вдобавок полный кувшин козьего молока.

Я надеялась, что сумею отыскать Альду. Меня страшило только полное незнание языка. Он, кстати, нетрудный, теперь я уже очень многое понимаю и кое-как объясняюсь, но тогда не знала ни слова. Правда, я говорю на финикийском, а этот язык знают, по крайней мере, все купцы, кроме таких мелких торгашей, как те, что мне встретились. Возможно, мне повезло бы в поисках. Но уже в первый день моего пребывания в Мемфисе мне повезло совсем по-другому...

Она замолчала, медленно качая на коленях уснувшего мальчика и задумчиво глядя в постепенно светлеющее небо.

— Ты странно произнесла слово «повезло», Пентесилея, — нарушил молчание Гектор. — Похоже, что это было не совсем везение, да?

— Нет! — она пожала плечами. — Казалось бы, ничего лучшего нельзя было и представить. Я сумела сразу же получить поддержку одного из самых могущественных людей Египта, возможно, самого могущественного. Не смотри так, Гектор, я говорю не о фараоне, но говорю правду... Этот человек сразу указал, как найти Хауфру, теперь главного смотрителя царских конюшен, этот же человек сейчас делает многое, чтобы разыскать моего мужа. Только сегодня я видела чьи-то кости — их нашли в пустыне, неподалёку от того места, где Ахилл и Авлона бежали от египетской стражи. Но это... — она едва заметно содрогнулась, — это не он... Хвала богам!

— Хвала богам! — воскликнул и Гектор. — Значит, обещая мне отыскать Ахилла в случае, если я возглавлю поход против мятежных ливийцев, Рамзес лукавил? Поиски брата и так уже ведутся, и ведутся по приказу кого-то достаточно могучего?

Пентесилея долгим, усталым взглядом посмотрела в глаза герою, отвела взгляд, потом снова посмотрела на Гектора, и её губы сурово сжались.

— Это я посоветовала фараону предложить тебе такую сделку, когда узнала, что ты взят в плен и заточен в подземную темницу, — спокойно сказала она. — Вероятно, это был лучший способ тебя спасти. И ведь я не ошиблась, Рамзес тут же ухватился за возможность получить такого полководца. Но дело не только в этом. Если мы с тобой выиграем эту битву...

— Мы с тобой?! — перебил поражённый Гектор. — Уж не хочешь ли ты оставить здесь младенца и поехать со мной?

— Конечно, я поеду, раз тебя подвергают опасности по моему наущению, — твёрдо сказала амазонка. — Но и не только в этом дело: тогда Рамзес действительно станет искать Ахилла. А сейчас... сейчас очень возможно, только создастся видимость, что его ищут.

— То есть... — прошептал троянец, начиная что-то понимать, — то есть тот человек, что тебе помогает, может тебя обманывать?

— И я почти уверена, что обманывает! — голос Пентесилеи был сейчас прежним, таким, каким раньше говорила непреклонная царица амазонок. — Он обязан мне жизнью, но это ничего не значит... Послушай, Гектор... видишь, светает? Сейчас взойдёт солнце. Я прерву свой рассказ, чтобы ты дал имя сыну своего брата.

Гектор взглянул в окно. Луна давно исчезла, и алое сияние на востоке подтверждало слова амазонки: рассвет стремительно наступал.

— Прикажи принести чашу чистой воды, — попросил он.

— Я сама принесу! — Пентесилея соскочила с подоконника. — Держи малыша.

Троянский царь медленно и осторожно развернул топкие пелёнки и взял в ладони розовое упругое тельце. Младенец проснулся, вновь открыл свои удивительные глаза и опять улыбнулся — ему, наверное, нравилось улыбаться.

Пентесилея быстро вернулась и поставила на подоконник большую стеклянную чашу[20]. Сквозь светло-зелёное стекло вода, чистая, как роса, сверкала и изумрудно переливалась, будто частица морской волны.

— Вот.

Гектор заколебался.

— Пентесилея... Ты действительно ещё никак его не назвала? Ну... для себя хотя бы?

Амазонка посмотрела на него тоже с некоторой нерешительностью.

— Я... Ну, конечно, про себя я называла имя, но вслух никогда. Солнце первым должно его услышать. А потому называй, как решил ты, и, быть может... — тут она чуть заметно улыбнулась, — наши решения совпадут.

— Пусть будет так. И какого бога мне просить о покровительстве для сына величайшего из героев?

Пентесилея задумалась.

— Ахилл говорил мне о Боге, который один, который надо всем и надо всеми, о котором ему рассказывал старый Хирон. Ты ведь тоже слышал о нём?

Гектор кивнул.

— Слышал и даже молился ему, хотя и не знаю его имени. И если нам кто-то поможет, поможет сейчас, когда все, кого мы зовём богами, отвернулись от нас, то поможет только Он, потому что Ему всё равно, в Троаде мы или в Египте — Он может всё. Ты права, Пентесилея!

Первый луч солнца сверкнул вдали, над туманной равниной ещё невидимого Нила. В эти мгновения жрецы во всех храмах Египта цели молитвы Амону-Ра[21]. И тут Гектор вспомнил слова древней-древней молитвы, которую когда-то привёл ему на память старый сирийский мудрец, что жил одно время в Трое и рассказывал ему, тогда почти мальчику, о Боге, создавшем мир. Гектор не знал, кто придумал эту молитву, по её слова, казалось бы прочно забытые, так ясно возникли в его памяти, что он понял: именно их и надо произнести.

Он поднял малыша на вытянутой левой руке, подставляя его тельце солнечному лучу и, зачерпнув другой рукой воду из чаши, окропил сперва пушистую головку, затем бойко вскинувшиеся вверх ножки. Младенец гукнул, но не заплакал.

Гектор поднял его ещё выше и воскликнул во весь голос:

— Услышь меня, о Ты, который больше и сильнее всех, который всегда был и всегда будешь! Ты, создавший мир в одно мгновение и мoгущий в одно мгновение уничтожить его! Ты, Единственный, в чьей руке Справедливость и Вечность! Снизойди ко мне, как свет зажжённого Тобою солнца снисходит к самой мелкой травинке и ко всякой букашке!

Гектор произнёс молитву, и ему показалось, что небо, разверстое перед ним во всю ширину, всё более и более светлое, улыбнулось в ответ. И он продолжал, говоря уже свои слова:

— Призываю Тебя оказать милость твою и явить твою защиту этому мальчику, сыну моего брата Ахилла и его жены Пентесилеи, мальчику, которому сегодня — сотый день. Ты, который — Добро, дай ему силы жить, избегая зла, которого так много вокруг нас, потому что мы, люди, ослушались Тебя и живём во зле! Помоги ему! И да будет добрая слава на его имени! Нарекаю его Патроклом, в память о павшем друге моего брата, который ценою своей жизни дал нам с ним соединиться, который был лучше и чище всех, кого мы знали! Солнце, взошедшее сейчас над миром, — свидетель моим словам! Пусть сердце этого мальчика бьётся для добра!

Ещё одной пригоршней воды из чаши герой облил грудь младенца и затем, опустив его, осторожно прижал к себе.

— Я угадал?.. Я угадал имя? — тихо спросил он.

Женщина кивнула.

— Да. Я так его и называла про себя. Патрокл!


* * *

Первую часть второй книги древнего романа и начало следующей части Аня и Миша прочитали вдвоём, лёжа бок о бок на своей тахте, при свете уютного розового торшера — свадебного подарка Аниной мамы. В соседней комнате дружно сопели три вздёрнутых носа — Сашки, Алёшки и Пинки, а на ковре, возле тахты стояла, разинувшись, большая дорожная сумка, которую Аннушка уже почти собрала.

Как всегда, Каверин не устоял перед просьбами своих бывших студентов и отдал им всю готовую на то время распечатку. Мише предстояло в очередной раз лететь в Анталию.

— Витька звонил! — сообщил Михаил, когда, где-то уже около часа ночи, Аня перевернула последний листок распечатки. — Ждёт меня завтра в аэропорту. И, между прочим, спросил, а нельзя ли прихватить с собой хоть кусочек романа?

— Ага, заело! — Аннушка рассмеялась и тотчас испуганно зажала себе рот ладонью. — Уф! Ведь разбужу... Не, Миш, не бери. Конечно, всё это у Александра Георгиевича в компьютере, но всё же... Или позвони ему и спроси.

— Уже звонил.

— И что?

— Разрешил, между прочим! И спросил, отчего это Сандлер, который, кстати, придумал, как вывезти свитки из Турции, сам ни разу не приехал на дачу.

Анюта встала и, критическим взглядом окинув сумку вместе с ещё оставшимися в кресле и на полу вещицами, которые предстояло в эту сумку запихать, вздохнула:

— Так разве ж Витюня найдёт время? Он свой бизнес крутит сутками, не то что мой романтический муж!

Михаил нахмурился:

— Я что, мало денег зарабатываю?

— Что ты — много! И по мне лучше мало, чем целый день в этих «сэкондах» и палатках толкаться. А ты скажи Виткине, что его приглашают принять участие в обсуждении романа, который он вернул человечеству!

— Я ему уже позвонил и сказал.

— И что?

— И ничего. Через три недели мы с ним прилетаем, садимся в его BMW, заезжаем за тобой и катим к Каверину.

Аннушка не поверила. Она тоже не первый год знала Сандлера и не могла себе представить, чтобы тог, так круто раскрутив в последнее время дела, решился оторваться от них ради пока ещё не знаменитого и даже не до конца переведённого древнегреческого романа.

Однако сам Сандлер думал иначе. И через три недели они и в самом деле отправились в загородный дом профессора Каверина втроём.

О том, что происходило в непрочитанных им частях загадочного произведения, Виктор знал от Михаила. И тем не менее долго расспрашивал профессора, задавая всякие мудрёные вопросы, кажется, лишь для того, чтобы убедить Александра Георгиевича в своих не растерянных на торговой ниве знаниях.

— Значит, они все, действительно, остались живы? — наконец вырвалось у Виктора. — Ахилл, Гектор, эти их жёны? Ну, фантастика!

— Не фантастика, — покачал головой профессор. — История. Хотя чем дальше, тем и в самом деле фантастичнее выглядят события. Впрочем, судите сами. Перевод второй книги почти полностью закончен.

— Значит, после той части, что посвящена Неоптолему и Андромахе, сюжет уже никак не связан с мифологической основой? — спросил Сандлер.

Михаил тихо фыркнул, а Каверин всплеснул руками.

— Господь с тобой, Виктор! До чего же вы все привыкли к переложениям, экранизациям... При чём тут «мифологическая основа»? Я говорил Мише с Аней и повторяю тебе: эта повесть, вернее говоря, роман родился непосредственно после событий Троянской войны и тех, что произошли вслед за нею. Это мифы о Троянской войне появились потом, и как раз в основе некоторых из них мог быть один из списков нашей повести. Но сказители, само собой, перерабатывали и переделывали сюжетные линии каждый на свой лад. Война, конечно, интересовала их куда больше, чем всё, что было потом, война — любимая тема всякого фольклора. Грустно, но это так. Что же касается связи между дальнейшими приключениями наших героев и мифами, то я было подумал, как и Виктор: всё, аналогий искать больше негде — ни один из древних сюжетов не описывает похождений Гектора, Пентесилеи, Ахилла в Древнем Египте...

— Конечно! — не удержалась Аннушка. — Они же их всех угробили. О ком дальше слагать сказания?

— Я думал, — улыбнувшись в ответ на это замечание, продолжал профессор, — что до самого конца не появится ни одной знакомой сюжетной линии. Однако я оказался неправ. Сейчас мы с вами прочитаем, сколько успеем, а потом я выдам вам распечатки. У меня их две: я не сомневался, что Витюша не усидит и приедет. И когда вы дойдёте до той части, которую я озаглавил «Лестригоны», у вас, наверное, появится ощущение, что древние мифы возвращаются...

— Лестригоны! — вскричал Ларионов, подпрыгивая в кресле так, что свернувшийся у его ног на ковре Кузя подскочил и зашипел. — Это же мифическое племя, к которому во время своих странствий заплыл Одиссей! Значит, о нём ещё пойдёт речь в романе?

— В части, посвящённой лестригонам, об Одиссее нет ни слова, — возразил Каверин. — А племя оказалось вовсе не мифическим, что я, впрочем, давно предполагал. Когда прочитаете эту часть и дойдёте до следующей, станет ещё интереснее. И тогда, думаю, мы с вами встретимся и всё обсудим. А у меня уже будет готово завершение перевода.

Глава 6


— Ты здесь? Ты здесь, Пентесилея? Подумай, что за нахальство!

Альда влетела в комнату безо всяких церемоний, не только не постучав, но даже не задержавшись на пороге. Она почти сразу заметила Гектора, всё ещё стоявшего возле окна с ребёнком на руках, однако его присутствие тоже её не смутило.

— Здравствуй, великий царь! Вижу, не спится и тебе. Но одно дело — не спать в своём доме, другое дело — чуть свет заявляться в чужой дом! У меня слов нет! А ведь Хауфра ничегошеньки ему не скажет... Как же... Он чуть не выше фараона! Индюк раззолоченный! Колесница вся в серебре, кони из Сирии, лучшей породы, разве только разжирели, труся по городу, а не участвуя в боях... И нубийцы впереди бегут, ягодицами блещут — аж глаза слепит! И шуму, шуму, будто пустые бочки вниз по склону катятся! Всех перебудил, всю улицу, чан пивной, цапля болотная!

Весь этот поток брани излился за несколько мгновений, причём произнесён был на смеси критского наречия и египетского языка, с изрядным добавлением сочных скифских словечек, которых Гектор не понял, но смысл их вполне уловил, ибо речь Альды сопровождалась ещё и самой выразительной жестикуляцией.

Пентесилея, услыхав сказанное, заметно помрачнела и, резко прервав Альду, воскликнула:

— Хватит! Если я тебя правильно поняла, к вам в дом явился сам везир[22]? И к кому он? К Хауфре?

Белокурая амазонка в ответ презрительно фыркнула.

— Ну да! Как бы к нему. Как бы везиру срочно надо узнать, сколько колесниц можно будет отправить в ливийский поход, не оставив славный Мемфис и двор фараона без этих колымаг! До похода, если я правильно поняла, по крайней мере семь дней, а он является на рассвете, будто уже время собирать отряды... Ну, сейчас они там поговорят, и могучий Панехси будет тут как тут в этих комнатах! А то мы глупее летучих мышей и не понимаем, что ему нужно на самом деле!

— Боюсь, ему безразлично, понимаем мы или нет, — пожала плечами Пентесилея. — Не кричи на весь дом, Альда, не то ты и Сети разбудишь, а он и вовсе ни при чём. Правда, он всё равно встаёт чуть позже рассвета — начальник охраны фараона не имеет права на лишний сон. Ну что же, раз везир не сказал прямо, что он ко мне, то я и не должна ждать его. Захочет — отыщет, не захочет, я не загрущу... Гектор, дай мне Патрокла: я пойду прогуляюсь по саду.

— И я с тобой! — воскликнул троянец, аккуратно заворачивая племянника в пелёнку. — У меня такое чувство, что явился как раз тот человек, о котором ты не успела мне рассказать, да?

— Тот самый, — кивнула молодая женщина, ещё сильнее хмурясь.

— Тем более. Я очень хочу на него посмотреть.

— И он на тебя тоже, шлемоблещущий царь! — вновь вмешалась неугомонная Альда. — Он уже спрашивал Хауфру, здесь ли ты, будто и так этого не знает. У-у-у, змей! Хорошо, что я как бы просто жена хозяина, и мне нет надобности встречаться с ним и любоваться его надменной рожей!

— Это жаль, что ему не надо с тобой встречаться, Альда, — негромко и как бы про себя заметила Пентесилея. — Может, тогда он бывал бы здесь реже... А мы дали имя сыну Ахилла! Его зовут Патрокл.

— А вот это чудесно! — сразу заулыбалась жена Хауфры. — Патрокл? Патрокл... Что-то знакомое.

— Ты не могла знать того, в чью честь он назван, — покачала головой Пентесилея. — Патрокл, близкий друг моего мужа, без малого год как погиб. Идём, Гектор. Хотя, кажется, мы опоздали!

При этих её словах в дверь постучали и на пороге нарисовался чёрным силуэтом раб-нубиец.

— Госпожа! (Это относилось к Альде). Госпожу Пентесилею ищет гость твоего мужа, везир Великого Дома...

— Ещё перечисли все его названия и прозвания, Тека! — оборвала раба Альда. — Вот она, госпожа, а дальше спрашивай у неё, где она захочет беседовать с везиром, здесь или...

— Здесь, — сказала Пентесилея спокойно. — При его нетерпении он, я полагаю, уже на лестнице, ведущей сюда.

Она оказалась права. Почти сразу за дверью её покоя послышались тяжёлые уверенные шаги, и в комнате появился человек, чьё имя уже немало сказало Гектору, потому что когда-то, ещё будучи троянским царевичем, он не раз слышал его ото всех, кто бывал на берегах Нила. Упоминали это имя и нубийский царь Нуманта, и его предатель-брат Колуба. В Египте имя Панехси, везира фараона, звучало с особой значительностью. Потому что этот человек и вправду был вторым, а по сути, быть может, и первым человеком страны. Он стал везиром ещё при отце Рамзеса, фараоне Сетнехте, и носил этот сан уже более двадцати лет. Власть его многие считали безналичной.

Панехси в ту пору исполнилось пятьдесят два года. Среднего роста, хорошо сложенный и всегда чисто выбритый, он казался моложе своих лет, и только его глаза, совершенно чёрные, так что зрачка в них было почти не видно, глубоко посаженные, постоянно полуприкрытые массивными веками, были старше лица. Они смотрели чаще всего прямо, и от этого порою казались неживыми. Само же лицо везира, породистое, с крупными волевыми чертами, было достаточно подвижно, а речь его иногда порывиста и стремительна.

Сын простого воина, он отличился некогда при подавлении восстания, поднятого сирийцем Ирсу[23]. Восстание угрожало самому существованию Египетского царства, часть которого была захвачена мятежниками, а в остальных землях зрела народная смута. И военачальники, которые помогли тогда фараону Сетнехту удержать власть, получили особые, неслыханно щедрые награды. Панехси стал хранителем царской казны, затем номархом в одном из южных номов. Но он хотел жить в главном городе и быть рядом с фараоном, чего многие, даже очень сильные люди опасались — Сетнехт, раскрывший не один заговор против себя, был подозрителен и жесток ко всякому, в чьей верности мог хотя бы чуть-чуть усомниться. Однако он приблизил к себе Панехси и вскоре сделал его везиром. Умный, властный и волевой царедворец не разочаровал и его сына. Рамзес, удаливший от себя многих приближённых отца, везира оставил на прежнем месте. Правда, среди знати ходили слухи, что Великий Дом просто побоялся посягать на человека, прочно державшего в своих руках почти всё управление страной. Злые языки нередко утверждали, что Панехси сам может сместить фараона, если тот станет мешать ему, и что именно из-за этого в последние годы Рамзес избегает возглавлять длительные боевые походы, дабы не оставлять Египет в руках своего всесильного соперника...

Везир вошёл в комнату Пентесилеи один — его воины и рабы-нубийцы, сопровождавшие колесницу, остались у порога дома. Только Хауфра, первым принявший придворного, следовал за ним, но и он остановился возле двери.

Панехси сделал несколько шагов и остановился. Он успел увидеть своими неподвижными глазами сразу всю комнату и всех, кто в ней был, но его взгляд остановился только на лице царицы амазонок.

— Здравствуй, Пентесилея! — на миг он застыл в двух шагах от неё, затем слегка поклонился. Везир кланялся очень редко, и со стороны это выглядело так, будто он сам себя потянул за невидимую нить и немного изогнул.

— Здравствуй, Панехси! — ответила молодая женщина, не шелохнувшись. — Но ты кланяешься мне в присутствии моего царя. Это не годится.

Везир улыбнулся.

— Вот как! У тебя сеть царь? У амазонок бывают цари?

— Я оставила свой народ, — спокойно, будто впервые что-то объясняя, сказала Пентесилея. — У меня есть муж, и я ему повинуюсь. А он повинуется своему царю и своему брату. Имя царя Трои — Гектор, ты знаешь его, и сейчас он перед тобою.

Гектор подошёл к ней и стал рядом, тем самым вынудив Панехси посмотреть на него снизу вверх. Тот, видимо, понял это, и его чёрные глаза сверкнули. Одновременно, попав в полосу света, остро сверкнул громадный скарабей, выточенный из редчайшего чёрного алмаза и вделанный в золотое ожерелье везира.

— Здравствуй, троянский царь, непобедимый Гектор! — сказал египтянин, едва заметно сделав ударение на слове «непобедимый». — Я — везир Великого Дома, моё имя — Панехси, и это ты уже знаешь. Мне и с тобой нужно поговорить, но сначала я должен поговорить с Пентесилеей.

— Говори, — спокойно произнесла царица амазонок. — Вряд ли у нас с тобою есть тайны, которые от кого-то нужно скрывать.

По лицу везира скользнула тень, его губы негодующе дрогнули, но он овладел собой.

— Хорошо. Как хочешь, Пентесилея. Вопрос у меня к тебе всего один... Мне сказали, что ты намерена принять участие в походе против мятежных ливийцев.

Она кивнула.

— Да. Я приму в нём участие.

Панехси нахмурился.

— Я не могу тебе этого позволить!

Он произнёс эти слова резко и твёрдо, словно не ожидал возражений. Гектор, зная Пентесилею, подумал, что сейчас последует вспышка её гнева. Однако царица амазонок осталась невозмутимой.

— И не позволить тоже не можешь, Панехси, — пожала она плечами. — Приказ о походе отдан фараоном, а отрядом командует брат моего мужа. И тот, и другой знают о том, что я буду в отряде.

— Но готовлю этот отряд и выделяю ему снаряжение я! — теперь везир уже не скрывал ни волнения, ни раздражения. — И если я скажу фараону...

— То ничего не изменится, — в синих глазах Пентесилеи сверкнули и погасли колючие искры. — Для Рамзеса главное — победа в этом походе. А для тебя?

— Твоё участие победы не обеспечит! — зло произнёс Панехси.

Она рассмеялась.

— Я не такой великий полководец, как Гектор, но сражаюсь я не хуже. И раз уж Гектору дают для битвы с тремя тысячами врагов всего полторы тысячи воинов, то я буду совсем не лишней.

— Ты можешь погибнуть! — проговорил везир, и страх, прозвучавший в его голосе, вдруг объяснил Гектору, что происходит и что движет сейчас этим могущественным царедворцем. Он смотрел на Пентесилею, и этот взгляд, и дрожь в голосе против воли его выдавали... Кажется, Пентесилея тоже прекрасно это понимала, и она была готова к этому разговору заранее.

— Любой воин может погибнуть, Панехси. И это не повод избегать битвы.

— У тебя — маленький сын! Или ты не женщина? — почти с мольбой проговорил везир.

— У моего сына есть отец, которого я хочу ему вернуть, а это во многом зависит от нынешнего похода, — ответила молодая женщина, приподнимая младенца и прикасаясь губами к его выпуклому лобику. — Я права, Патрокл? Да?

Лицо везира совсем потемнело. Он не привык, чтобы ему возражали, а что ещё хуже — сейчас он был бессилен, он не мог настоять на выполнении своей воли, и это приводило его в бешенство.

— Сто против одного, что твоего мужа нет в живых, и ты сама это понимаешь, Пентесилея! — глухо произнёс он, отводя глаза от её пронзительного взгляда. — И если погибнешь ты, у мальчика никого не останется.

— Останется Гектор, его дядя и наш царь, — невозмутимо отрезала амазонка, не дрогнув и не смутившись. — Или в твои планы входит и смерть Гектора, о везир Великого Дома?

В этих словах прозвучал вызов, и Панехси, услыхав их, едва заметно вздрогнул. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, и везир фараона первым отвёл взгляд.

— Я не понимаю тебя, — сказал он.

— Я ещё плохо говорю на вашем языке, — улыбнулась Пентесилея. — И возможно, что-то сказала не так. Но, думаю я, всё было сказано так, как надо, Панехси. На этом и закончим. Ты хотел поговорить с Гектором, да?

— Да, — внезапно овладевая собой, ответил везир. — Но лучше будет, если Гектор сам приедет ко мне сегодня вечером. Нам нужно многое обсудить.

— Я понял тебя, великий везир, и приеду обязательно, — Гектор почтительно наклонил голову. — Благодарю за приглашение.

Лицо троянца оставалось совершенно невозмутимым на протяжении всего разговора, и Панехси даже подумал, что он не слишком хорошо понимает их. Однако чистота его египетского произношения и быстрота речи убедили везира в обратном. Он кивнул и, повернувшись, ни на кого больше не глядя, вышел. Хауфра, всё это время молча стоявший в дверях комнаты, пошёл следом за ним, чтобы проводить до дверей своего дома.

— Ах ты сундук злости! — крикнула Альда, когда шаги гостя умолкли на лестнице. — Ишь, привык приказывать! Выдумал тоже — запретить амазонке сражаться! Козёл безрогий!

И она вышла, кипя негодованием.

— И как это случилось? — негромко спросил Гектор, когда они снова остались вдвоём с женой его брата.

— Что «случилось»? — не поняла Пентесилея.

— Как случилось, что он влюбился в тебя? На восторженного мальчика он похож мало.

— А я могу нравиться только восторженным мальчикам? — усмехнулась амазонка.

— Во всяком случае, такие умные, хитрые и опасные пройдохи, как этот, обычно не допускают подобных слабостей, — проговорил Приамид. — И уж во всяком случае, не позволяют себе влюбляться в женщин, которые их заведомо не полюбят.

— Как ты это сразу раскусил! — воскликнула Пентесилея. — Да, да, таков он и есть — умный, хитрейший и безмерно опасный... И вот такой-то неуязвимый человек так бездарно попал в сеть, которую никто не закидывал! Понимаешь, началось с того, что я его спасла.

— Это как же?

— Да просто. Прибыв в Мемфис, я оказалась неподалёку от пристани, там, где строится сейчас новый храм. К строительству как раз подъезжала колесница везира, он хотел посмотреть, как идут работы. А тут с деревянного настила хлопнулась доска, ударила по крупу одну из лошадей, та взвилась, лягнула другую, и они понесли. Дорога там шла под уклон, к реке, и если бы колесница разогналась ещё чуть-чуть, господин везир вскоре разлетелся бы клочьями по дороге. Ну, я передала ребёнка какой-то женщине, с разбегу прыгнула на спину лошади и остановила их, и эту лошадь и другую.

— Ого! Как тебе удалось?! — ахнул Гектор.

— Удалось, потому что я это умею. Вот так я сумела сразу найти покровительство при дворе Рамзеса и, с помощью Панехси, отыскать Хауфру и Альду. Он мне очень помог. Но именно он и мешает мне сейчас больше всех!

Последние слова Пентесилея произнесла не с досадой, а почти с отчаянием. У неё даже дрогнули руки, и маленький Патрокл, ощутив это, недовольно пискнул.

— Тише, тише, малыш, прости! — она опять поцеловала сына и вновь посмотрела на Гектора с незнакомой, грустной улыбкой.

— Я всё это время боюсь, что везир только притворяется, будто ведёт поиски Ахилла, — тихо сказала амазонка. — Я боюсь, что, найдя, он может попытаться убить его. Только наша победа над ливийцами может помочь нам, Гектор! Тогда Рамзесу придётся искать самому. Он дал слово, и уж он-то его сдержит. Думаю, и ты в это веришь.

— Верю, — задумчиво произнёс Гектор, следя в окно за тем, как Панехси садится в свою роскошную колесницу. — Плохо только, что многое в этом походе зависит от везира... Фараону, как воздух, нужна победа. А нужна ли она Панехси? Ты ведь не зря спросила его, не планирует ли он мою гибель? Да?

— Да, — кивнула Пентесилея. — Всё может быть. И дело тут уже не во мне... не только во мне. Но деваться нам некуда, Гектор. Всё равно придётся победить. — Придётся, — сказал он и улыбнулся, вновь глянув на розовое, круглое личико безмятежно уснувшего Патрокла.

Глава 7


— Ливийцы веками жили в сухих степях, что простираются к западу от долины Хани, до самой Великой Дуги[24]. Местами там попадаются оазисы, иногда они довольно обширны, но в основном это — степи либо невысокие горы, изрезанные сухими оврагами. Там мало что растёт и не так много живности, однако в оазисах — тьма дичи, а стада антилоп пасутся порою и на скудных травах степей, пока леший зной не выжигает их. Ливийцы всегда занимались охотой, лишь немногие их племена научились держать и пасти скот, а сажать ячмень они стали только с приходом на их земли египтян. До недавних времён они не знали медных орудий. Зато их боевой дух велик, они кровожадны и жестоки, и жизнь человека для них стоит немного. У многих племён в обычае при похоронах племенного вождя приносить в жертву его духу пятьдесят наложниц вместе со скотом[25]. Их тела насаживают на колья и втыкают их вокруг погребального костра, а затем тоже сжигают. Ливийские племена часто воевали друг с другом и беспощадно друг друга истребляли, но когда в их землях появились мы, египтяне, они перенесли свою ярость на нас, а потом, вынужденные нам подчиниться, стали устраивать набеги на мирные племена своих родичей-земледельцев, живущих в оазисах, и взятых в плен продавать нам же... До того они пленных не брали, убивали всех до единого. Они хитры, ловки и лживы, их клятвам верности нельзя верить. Египтяне дали им хлеб и бронзу, научили писать, прорыли каналы в сухих степях и в пустыне, построили города и крепости, которые не дают их царькам нападать друг на друга и на мирные караваны и чинить в округе разбой. Эти царьки платят нам дань, но сами только и думают, как бы напасть на Египет, как бы нам навредить. Вожди бунтовщиков, научившиеся от нас организовывать войска и целые армии, подогревают в своих воинах острую ненависть к Египту. Они говорят им: «Мы можем жить независимо!» Говорят на нашем языке — в их собственном просто нет такого слова, они жили без этого понятия! По сути, это разбойники, которым просто нравится воевать, убивать, грабить, торговать рабами. Но если дать им волю, они могут разрушить и разграбить Египет и взамен не создадут ничего! Несколько столетий назад нам уже грозила такая опасность — тогда на нашу землю, как чёрный смерч пустыни, пришли гиксосы[26]. Но их власть длилась недолго, и, завоевав почти весь Египет, они всё же оказались способны попять, что не смогут управлять такой развитой страной, сохраняя свои дикие обычаи. Их цари стали принимать имена фараонов и объявили, что верят в наших богов. За сто с лишним лет власти гиксосы утратили боевой дух, и египтянам удалось их изгнать без великой крови... Но ливийцы не таковы. Они не просто разорят наши храмы, как это вначале делали гиксосы, они камня на камне не оставят! Мрачные духи, которым они молятся, призывают их только к разрушению.

Прервав свой рассказ, Анхафф, начальник отряда колесниц, придержал повозку, где ехали они с Гектором, и привстал, чтобы посмотреть, насколько растянулся его отряд по узкому ущелью, которое они преодолевали, и сильно ли отстают пешие воины.

Пятидесятилетний Анхафф был опытным бойцом, участником многих боевых походов. Он был высокий, жилистый и поджарый, с сухим, острым лицом, пересечённым несколькими тонкими шрамами и почти не тронутым морщинами. В этом походе его отряд был невелик — всего сотня боевых колесниц, запряжённых, однако, лучшими сирийскими конями и управляемых самыми искусными колесничими. Воины на них были тоже из проверенных и испытанных, побывавших в бою хотя бы дважды. Анхафф сам отбирал их, сознавая важность предстоящей битвы.

Гектор тоже не без тревоги окинул взглядом длинную цепь взбиравшегося по ущелью войска. Он понимал, что нельзя заставить его двигаться быстрее, значит, миновать ущелье удастся не раньше полудня. И только тогда можно будет снова выстроить воинов. Эта длинная цепь будет целый час выползать из теснины, и мало ли, что за это время может произойти!

— Ты уверен, Анхафф, что мы не могли бы выйти к долине другой дорогой? — спросил троянский царь египтянина, только что увлечённо рассказывавшего ему о ливийских племенах. — Здесь идти опасно. И ведь дальше — ещё одно ущелье.

— Да, — согласился Анхафф. — Но на востоке — открытое плато, где нас издали будет видно, а на западе — такие же ущелья. Крепость поставлена здесь не случайно, место выбрано такое, чтобы подходы к нему были ограничены. Ещё полдня пути — и мы будем в долине, как раз там, где укрепились ливийцы. В этом случае они окажутся между нашим отрядом и осаждённой ими крепостью, воины которой смогут нам помочь.

— Хорошо бы так! — произнёс Гектор, нахмурившись.

За одиннадцать дней похода во главе египетского отряда троянский герой не однажды и не дважды задавал себе вопрос, где ожидает его ловушка. В том, что она будет, у Гектора не было сомнений — он ясно чувствовал, что замыслы великого Панехси расходятся с замыслами фараона... Пентесилея, присоединившаяся к походу, несмотря на все старания всемогущего везира удержать её в Мемфисе, думала точно так же. Как и Гектор, она постоянно была настороже и ежедневно сама ездила на разведку — она отправилась в поход верхом, выбрав в царских конюшнях одного из лучших сирийских жеребцов.

Первый удар отряду был нанесён ещё до его выступления. В последний день от имени Панехси Гектору сообщили, что часть воинов — пятьсот человек из полутора тысяч, присоединятся к ним в Сухой долине, вблизи крепости, к которой они двигались.

— Сейчас этот отряд несёт охрану на границе, севернее крепости, — пояснил посланец везира. — К ним отправлен гонец с приказанием тотчас выступить тебе навстречу. Это опытные и искусные воины-шерданы, многократно проверенные в битвах.

Гектор не стал спрашивать, кто такие шерданы, он это знал. Ему приходилось слышать от приезжавших в Трою египтян, что уже не одно столетие назад фараоны стали использовать для службы в своей армии пленных морских разбойников[27]. Отчаянные головорезы, будучи взяты в плен, охотно соглашались на это, понимая, что в случае отказа их ждёт медленная смерть в каменоломнях или в рудниках. Воевать они умели и любили, и платили им хорошо, а потому они быстро становились отменными бойцами. Фараоны держали их даже в своей личной охране, хотя начальниками над ними всегда ставили египтян. Шерданы были хорошо вооружены и носили прочные доспехи из кожи, обшитой медными пластинами.

Можно было только радоваться такому подкреплению, но Гектор не обрадовался. Встреча с таким значительным отрядом перед самым сражением была явной нелепостью, а значит, в этом крылся какой-то подвох.

И всё же троянец не стал спорить. Он понимал, что Панехси всё рассчитал заранее, а раз так, то, подумав, он сможет угадать, в чём был расчёт хитрого везира. А если начать настаивать, то везир мог и убедить фараона назначить другого начальника в этом походе либо устроить ловушку куда более коварную.

— Надо двигаться быстрее, Анхафф! — крикнул Гектор предводителю колесниц. — Мы растянулись, по меньшей мере, на три стадия. Это никуда не годится...

— Быстрее воины едва ли смогут, — возразил египтянин. — Сейчас ведь самая жара. И как только ты так легко её выносишь? Ты вырос в местах, где прохладнее, а держишься так, будто тебе наше солнце нипочём!

Несмотря на своё напряжение Гектор рассмеялся. Анхафф всё больше нравился ему.

— Я привык к сражениям и боевым походам, как парус к ветру! — ответил герой, смеясь. — Жара у нас летом бывает почти такая же, а доспехи я обычно носил куда тяжелее. В ваших кожи больше, чем меди, а мои нагрудник и шлем были железные, так что поход не кажется мне тяжёлым. Поторопи всё же возниц, а я пройду пешком в хвост отряда и тоже их потороплю.

— Будет исполнено!

Но тут же Анхафф выпрямился на колеснице во весь рост и воскликнул:

— Погоди-ка спешиваться, господин! Вон скачет твоя амазонка и, мне сдастся, очень торопится, раз мчится по опасному спуску с такой быстротой.

По неровной крутизне склона, в облаке пыли, действительно, мчался всадник. Он был ещё далеко, но Гектор тоже сразу понял, что это Пентесилея — в Египте вообще мало кто ездил верхом, да и посадка амазонки в седле совершенно отличалась от любой другой.

Спуск был головокружительным, однако искусная наездница не сбавляла скорости и придержала коня, только оказавшись в десятке шагов от головной колесницы отряда.

— Как вы ползёте! — воскликнула она, привстав на седле и окинув взглядом длинную вереницу отряда.

— Да, это становится уже опасным... — сердито согласился Гектор и, увидав выражение лица амазонки, осёкся: — Что такое, Пентесилея?

— Отъедем в сторону, — сказала она негромко. — А лучше сойди с колесницы, чтобы и возница нас не слышал.

— Он же не понимает критского наречия.

— Мне придётся привести много египетских названий и имён, — возразила амазонка. — Ну, скорее!

Гектор спрыгнул с колесницы и подошёл к ней. Сирийские жеребцы были не особенно рослыми, и Пентесилее не понадобилось спешиваться, чтобы говорить с троянцем вполголоса.

— Ты была в долине? — быстро спросил Гектор.

— Да.

— И что же? Шерданов там нет? Я угадал?

— Нет, — каким-то очень странным голосом проговорила Пентесилея. — Они там.

Гектор пристально посмотрел ей в лицо.

— Ну?

— Они мертвы, — произнесла амазонка тихо. — Все.

Гектору понадобилась вся его выдержка, чтобы не закричать от ярости. На миг у него даже перехватило дыхание.

— Как это случилось? — прошептал он. — На них напали?

— Нет, — покачала головой амазонка. — Колодец.

— Вода отравлена?

— Да. Погиб весь отряд. Мертвы и лошади, что везли повозки с запасным оружием и продовольствием. Они пришли за сутки до нашего прихода, как и было условлено, и, судя по всему, сразу напились из колодца и напоили лошадей. Естественно — они прошли много часов по этому пеклу. Судя по всему, они погибли спустя час или два — потому что успели развести костры, но не успели приготовить пищу. Сейчас там пируют грифы и вороны.

— Демоны Тартара! — выдохнул Гектор, ладонью смахивая сразу заливший его лицо нот. — Кто это сделал? Ливийцы? Но в таком случае они знали заранее о прибытии отряда. От кого же? От кого?

— Перестань! — сухо прервала амазонка. — Мы оба это знаем. Весь вопрос, как теперь поступить нам... Прервать поход и повернуть к Мемфису?

— Ну да! — зло усмехнулся Гектор. — Это больше всего устроило бы нашего друга-везира... Чтоб у него хвост на лбу вырос, как любит говорить Ахилл. Но послушай... Это уже слишком!

Да, он хотел бы сорвать поход, не дать нам победить, это понятно. Я ему мешаю уже хотя бы потому, что ты теперь не одна, да и его славу великого полководца до сих пор никто не оспаривал. Но погубить пятьсот отборных воинов из-за одной спеси и... прости, из-за страсти к чужой жене!

— Чепуха, Гектор! — воскликнула, уже не понижая голоса, Пентесилея. — Всё верно — и ты ему мешаешь, и я ему нужна, но не это главное. Ты же и сам понимаешь, что его главная цель — захватить власть в Египте. А для этого не просто должен провалиться поход. Отряд должен погибнуть. Весь. Тогда будет недовольство, возможно, бунт. Наступление ливийцев продолжится, они захватят эту столь важную для египтян крепость, ещё что-нибудь... И тогда — заговор и смена власти. Это бывает во всех странах, а в Египте, как я понимаю, это бывало часто.

— У-у-у, жук навозный! — сжав зубы, проговорил герой, через плечо бросая взгляд на следующие за ними колесницы и на Анхаффа, чутко прислушивающегося к разговору на непонятном ему языке. — Да, ты права, вероятно. Я и сам об этом думал. Ну что же, сестрица... Ты могла бы в таком случае стать вскоре женой нового фараона и великой повелительницей Египта.

Он ждал вспышки ярости, но амазонка только пожала плечами.

— Возможность хоть куда! А потом отравить его и самой стать фараоном. Хотя они едва ли признают женщину-царя.

— Ошибаешься, — возразил Гектор. — Лет четыреста назад у них была женщина-фараон. Как раз после смерти мужа она и стала царствовать. Её звали Хатшепсут[28]. Но мы уже не о том говорим, Пентесилея! Хватит. Давай думать, что делать дальше.

Амазонка пожала плечами.

-— Если мы повернём, то, во-первых, провалим поход, навлечём на себя гнев фараона и лишимся возможности чего-либо от него требовать и даже просить. Во-вторых, мы скорее всего попадём в ловушку. И ты, и я знаем, что она нам наверняка приготовлена, равно, как была приготовлена шерданам. И в любом случае, доберёмся мы благополучно до Мемфиса или нет, но мы опозорим себя. Мы проиграем.

Несколько мгновений Гектор раздумывал. Потом повернулся к своим воинам.

— Войску стоять! Анхафф, Харемхеб, ко мне!

Длинная вереница остановилась почти мгновенно. Начальники колесничего и пешего отрядов подбежали к командующему и замерли, ожидая его приказа.

В нескольких словах Гектор рассказал им о том, что произошло.

Оба выслушали достаточно бесстрастно. Когда командующий замолчал, вопросительно и выжидательно глядя на них, Харемхеб, более молодой и более порывистый, первым нарушил молчание:

— Из нас, из тех, кто сейчас идёт с войском, никто не смог бы известить ливийцев о движении отрядов — ни нашего отряда, ни отряда шерданов. Мы узнали, куда пойдём, лишь в самый последний день, и никто не уезжал от войска надолго. Среди нас подозревать некого.

— Меня, — с тем же спокойствием ответил Гектор. — Я знал весь путь с самого начала. Знал, к какой крепости мы движемся, где нам предстоит встреча с шерданами, где, по всей вероятности, находятся вражеские войска.

— И я знала, — произнесла амазонка, уже достаточно хорошо понимавшая по-египетски, чтобы принять участие в разговоре. — Кроме того, я ездила несколько раз на разведку.

— Таким образом, — заключил Приамид, — если предатель среди нашего отряда, то это я или Пентесилея. Вы подозреваете кого-то из нас? Прошу сказать откровенно.

— Нет! — не раздумывая, ответил Анхафф.

— Нет! — как эхо, проговорил Харемхеб.

— Хорошо, — Гектор чуть заметно улыбнулся, — в таком случае вы, как и мы, предполагаете, что предал нас кто-то из более высоких людей.

— Нас предал везир! — сказал Харемхеб всё тем же, почти равнодушным тоном.

— Замолчи! — впервые в голосе Анхаффа послышался испуг. — Разве можно говорить такие вещи?

— Можно ли говорить то, о чём всё втайне давно думают? — пожал плечами молодой военачальник. — Панехси — враг фараона. И царь Трои это знает, как знаем ты и я. Скоро это поймут и простые воины.

— Замолчи! — уже с угрозой воскликнул начальник колесничих. — Или ты потерял разум? У нас не спрашивают имён!

— Анхафф говорит верно, — прервал их спор Гектор. — Я заговорил об этом только с одной целью: я хочу, чтобы вы, сознавая, как велика опасность, решили, как нам поступить. Нас теперь всего тысяча человек, а войско ливийцев насчитывает, если верить разведчикам, три тысячи. Кроме того, они могут быть уже не там, где были недавно, уже не возле северной крепости. Они могли зайти нам в спину, они могут ждать нас в долине, недалеко от того места, где погиб отряд шерданов. Что станем делать? Я жду вашего ответа.

Оба воина задумались.

— Если мы повернём, — сказал задумчиво Харемхеб, — то на нас могут напасть сзади — и наше возвращение будет куда как на руку врагам!

— И куда как ослабит Египет! — воскликнул Анхафф.

— Что же нам делать? — упрямо настаивал Гектор.

Египтяне перетянулись, и Анхафф проговорил, оглядываясь на длинные ряды колесниц и пеших воинов и вновь поднимая глаза к нахмуренному лицу полководца:

— Решай ты. Ты мудр, опытен в битвах, и ты — великий боец. Мы верим тебе и подчинимся твоему слову.

Гектор кивнул и повернулся к Пентесилее.

— Что бы сделала ты?

— Постаралась бы узнать, где находится враг, обойти его и пробиться к осаждённой крепости, чтобы её отряд мог оказать нам поддержку в сражении, — ответила амазонка.

Троянец вновь улыбнулся, и глаза его заблестели.

— Так! А что сделал бы я, как ты думаешь?

— Скорее всего то же самое.

— Так, так... А тот, кто заманивает нас в западню, как, по-твоему, умнее нас или тупее?

Пентесилея засмеялась.

— Ну, не глупее, это уж точно!

— Значит, он знает, как мы поступим?

— Думаю, да.

— В таком случае или я — последний дурак, или нам вот-вот станет известно, где находятся ливийцы, а главное, как пробраться к крепости.


Каверин долго выколачивал погасшую трубку, набивал её новой порцией табака и раскуривал. Потом вновь взялся за рукопись.

— Я не случайно сделал здесь паузу. Точнее, не случайно именно в этом месте погасла моя трубка. Здесь опять утрата текста.

— Снова не хватает свитка?! — возмутился Михаил.

— Нет, нет, — покачал головой профессор. — Свиток идёт по порядку. Но он испорчен. Почти все пергаменты в идеальном состоянии, и только два сильно пострадали. Это — первый из них. Не знаю, что произошло, но, очевидно, в герметично закрытый сундук, ларец либо ещё куда-то, где в то время хранилась рукопись, каким-то образом попала некая жидкость. Полагаю, это было масло. К счастью, его было немного, и оно затекло только в два свитка. Есть следы и ещё на нескольких пергаментах, но там текст практически не пострадал, отдельные смытые слова легко угадываются по смыслу. Здесь же недостаёт значительной части текста, он смыт на правой половине свитка сверху вниз. Кое-где строки пропали совсем, а в большинстве мест осталось где половина, где треть строки. Угадать смысл того, что изложено в этой главе или в двух главах, можно, но восстановить текст целиком я не берусь, это значило бы просто его додумывать.

— И о чём там рассказывается, Александр Георгиевич? — спросила Аня, поднимая с пола ластившегося к ней Кузю и располагая его у себя на коленях.

— Там — прямое продолжение предыдущей главы, — Каверин выпустил изо рта огромное облако дыма и взял со стола ещё несколько листов распечатки. — Гектор оказался прав: к его отряду подъехали (или подошли, этого не удалось прочитать) двое египтян, по их словам, бежавших от ливийцев. Они назвались воинами из осаждённой северной крепости, которые пытались добраться до своих и попали в засаду. Вероятно, их было больше и часть отряда погибла, а эти двое, как они сказали, попали в плен, причём один из них знал язык ливийцев и понял, о чём враги говорили между собой. Дальше текст совсем непонятен, но я сделал предположение, что из разговоров ливийцев пленные поняли, как и когда будет совершено нападение на египетский отряд. Потом пленникам каким-то образом удалось бежать. Один из них, имя его Тефиб, предложил Гектору провести его войско окружным путём к осаждённой крепости, причём подойти к ней со стороны примыкающих с севера скал. Тефиб рассказал, что в крепости находится мощный отряд (видимо, он назвал число осаждённых, но этот текст не читается). По мнению этого самого Тефиба, объединив, выражаясь нашим языком, гарнизон крепости и войско Гектора, можно было попробовать нанести удар по ливийцам, которых было не менее трёх тысяч человек.

— И это предложение было ловушкой? — спросил Миша.

— Совершенно верно! — Александр Георгиевич вновь окутал себя облаком густого дыма и взмахом руки отогнал сизые клубы от сморщившей нос Ани и негодующе заурчавшего Кузи, — Гектор, если я правильно понял текст, приказал выйти из ущелья, но не повёл отряд по указанному Тефибом пути на восток, а приказал остановиться перед входом в следующее ущелье и выслал в долину разведчиков. Следующая за этой глава уже прочитывается, хотя в тексте есть пробелы.

Глава 8


— Мы теряем время, великий! — воскликнул Тефиб, когда ряды пеших воинов стянулись и стали. — Враги у нас за спиной, и до заката они будут здесь.

— До заката нас здесь не будет, — спокойно произнёс командующий и взмахом руки приказал колесничим спешиться. — Все отдыхаем! Час отдыха и трогаемся в путь.

— Что ты замыслил? — спросил Анхафф, подхода к троянцу.

Гектор, не спеша, уселся на выпуклую поверхность брошенного на землю щита и, вытащив из-за пояса карту[29], развернул её у себя на коленях.

— Мы находимся вот здесь, так? — он посмотрел на Анхаффа, подошедшего к ним Харемхеба и, краем глаза, на стоявшего сбоку Тефиба. — Вот здесь — начало второго ущелья, которое, если верить карте, несколько шире первого. Над ним — невысокое плоскогорье, по которому не пройти: оно заканчивается обрывом.

— Нам оно и не нужно! — вмешался Тефиб. — Мы спокойно обойдём долину с востока и выйдем к северным воротам крепости. Покуда ливийцы разгадают наш манёвр, мы будем уже за её стенами, а взять её они уже пытались и пока что не смогли.

Гектор, не отвечая, продолжал рассматривать лист папируса.

— До крепости через долину — день пути, — произнёс он задумчиво. — Можно быстрее... А можно... Это кто там едет, Харемхеб? Наша разведка? Неужто так скоро?

— Мне и самому странно, но это и вправду они, — отвечал молодой военачальник, всмотревшись в облако пыли.

Ещё немного, и Пентесилея осадила коня в двух шагах от них, а следом за нею подкатил Ишни и двое других юношей на мулах, вела в поводу ещё четырёх животных, груженных кувшинами в ивовых плетёнках. Про себя Гектор улыбнулся, подумав, что сейчас задаст амазонке в точности тот же вопрос, который задавал утром. Вопрос, на который можно было не отвечать, если бы не то, что они задумали...

— Вы встретились с шерданами?

Боковым зрением троянец видел Тефиба и заметил, как тот напрягся, услыхав вопрос. Гектор нарочно говорил по-египетски, как бы для того, чтобы его понимали и Анхафф с Харемхебом.

— Они ушли из долины, — ответила Пентесилея, ни выражением лица, ни интонацией не выдавая себя. — Нам показалось, что они там и не стояли.

— Вот так новость! — воскликнул командующий. — И где они в таком случае?

— Судя по следам, они поднялись на холм и, вероятно, будут ожидать нас во втором условленном месте, — амазонка еле заметно улыбнулась (никакого второго условленного места назначено не было). — Я думаю, их разведчики заметили близость врагов. Значит, наше предупреждение было им уже не нужно. Если мы пойдём в обход, надо будет послать кого-то на встречу с ними. Я решила сейчас не тратить на это время: ты ждал нас, и скоро вечер...

— Ты верно поступила, — проговорил Гектор спокойно, любуясь выдержкой Тефиба — тот даже не переменился в лице. «Ну, посмотрим же, как ты выдержишь второе испытание!» — подумал троянец и повернулся к юношам-египтянам:

— Ишни, я вижу, воду вы привезли. Но что-то мало.

— Ты сказал, о великий, что воды для лошадей и мулов ещё хватает, — ответил юноша. — Это только для войска и на один раз — мы же скоро будем в долине... А взять больше мулов мы не могли — нас и так издали слышно, столько топота! Зато какой там колодец! Чистый, глубокий! Мы боялись, что проклятущие морские разбойники его осушили, вылакав всю воду, но они, вероятно, там и не останавливались: колодец был полон, будто из него или не брали воды, или взяли вовсе немного...

Юноша разглагольствовал с таким искренним простодушием в лице и в глазах, что Гектор едва не расхохотался.

«Вот у кого дар великого притворщика! — подумал он. — Этот кого хочешь обманет! Молодец!»

— Мы спешили не только с вестью об уходе шерданов из долины! — продолжал свой пространный рассказ Ишни, — но и с тем, чтобы солнце не успело нагреть воду. Мы накрыли плетёнки поверх крышек ещё и кусками мокрого холста. Конечно, они уже высохли, но сохранили прохладу воды. Вот, попробуй, как она хороша!

И юноша извлёк из короба продолговатый кувшин и подал троянцу.

Гектор открыл его и улыбнулся.

— Вода и вправду чиста и прозрачна. Послушай, Тефиб, ты заслужил право испить этой воды первым. Ты и твой друг проделали трудный путь и рисковали жизнью, чтобы предупредить нас об опасности. Я уступаю тебе своё право — пей!

И он протянул кувшин беглецу.

Египтяне, при их очень смутой коже, редко бледнели, во всяком случае, настоящую бледность на лице уроженца Египта Гектор увидел впервые. Лицо Тефиба стало тёмно-жёлтым, глаза расширились. Но он сумел овладеть собой и ответил спокойно:

— Я уже напился, великий! Благодарю за честь.

— Чего это ты напился? — воскликнул командующий. — Мутной и тёплой жижи, что ещё осталась в наших сосудах? Её уже и лошади не хотят пить! От неё несёт болотом! Я не верю, что ты смог её выпить достаточно. Эта вода чистая. Пей. Я приказываю тебе!

Его голос прозвучал на этот раз так твёрдо и повелительно, а в глазах, обращённых на беглеца, появилось такое выражение, что Тефиб содрогнулся. Он вдруг начал понимать...

— Но мне не хочется пить! — сказал он, и его голос прозвучал хрипло.

— Это тебе только так кажется. — Гектор встал, повернулся к египтянину, нависая над ним, и резко поднял кувшин к его лицу. — Я сказал тебе: пей!

Теперь кожа Тефиба стала серой, а губы задрожали. Он смотрел то на командующего, то на узкое горлышко кувшина, и в его глазах всё яснее проявлялся животный страх.

— Нет... — тихо сказал он и всем телом он подался назад, но Гектор свободной рукой взял его за плечо и дёрнул к себе. Египтянин вскрикнул от боли.

— Пей, собака! — крикнул троянец, едва удерживаясь, чтобы не ударить наотмашь по этому перекошенному, посеревшему лицу. — Ты сам отравил воду в колодце или это сделал кто-то другой? Ну?! Говори, или я тебя раздавлю, как таракана!

До этого мгновения только Анхафф, Харемхеб, Пентесилея и Ишни слышали разговор командующего и Тефиба, но теперь вокруг них стали собираться воины: грозный возглас Гектора услыхали почти все. Ещё несколько мгновений — и вокруг возникло плотное кольцо людей. Даже вздумай предатель обратиться в бегство, он не сделал бы прочь ни шагу.

— Всё... Мне конец! — прошептал Тефиб, закрывая лицо руками.

Потом поднял голову.

— Убей меня сразу! — хрипло сказал он. — Да, это я отравил воду. Убей меня, прошу тебя...

— Ах, как просто! — подала голос Пентесилея, до сих пор молча стоявшая рядом. — Пятьсот воинов пошли на корм грифам но его милости и нам всем угрожает гибель, к которой он стремился нас привести, а он рассчитывает так сразу умереть! Ишь ты!

— Паук проклятый! — выдохнул Харемхеб. — Да тебя мало зарыть в землю живьём!

Стоявшие вокруг воины-египтяне постепенно начали понимать, что происходит, и среди них возник ропот. Послышались угрожающие возгласы и проклятия.

— Всем молчать! — крикнул Гектор, покрывая своим могучим голосом общий шум. — Страже нести караул. Враги близко, и они вовсе не там, где говорил нам этот человек. Шерданы мертвы, и нас теперь тысяча против трёх тысяч. Если их только не больше... Ну, урод, говори теперь: кто приказал тебе это сделать?

Тефиб молчал, опустив голову. Внезапно отчаянным движением он рванул к себе кувшин и, наклонив горлышко, глотнул. Гектор расхохотался.

— Ты что, решил, что я идиот?! Для чего мои люди тащили бы сюда отравленную воду? Она совсем из другого колодца. Да и от той воды ты подыхал бы час, не меньше, судя по тому, как умерли воины-шерданы. Я жду ответа на свой вопрос, и не выводи меня из себя!

— Я... Мне приказал это сделать Мерикара!

Гектор ожидал услышать известное ему имя, но то, которое назвал предатель, было совершенно незнакомо.

— Это ещё кто? — спросил он, обращаясь не к Тефибу, а к своим военачальникам.

Анхафф усмехнулся.

— Второй хранитель казны фараона. К армии он прямого отношения не имеет. Вероятно, он лишь чей-то язык и тень чьей-то воли...

— И тот, чью волю он передал, весьма крупная фигура, коль скоро отбросил такую немаленькую тень! — сказал Гектор.

— А я что говорил! — воскликнул Харемхеб, с торжеством глянув на начальника колесничих.

— И давно Мерикара приказывает тебе служить врагам Египта? — спросил Гектор Тефиба. — Что вообще заставило тебя? Ты же египтянин! Или ты раб?

— Я — должник! — воскликнул Тефиб. — Я должен Мерикаре столько, что не расплачусь, даже если всю жизнь буду отдавать всё, что заработаю! Если бы я отказался помогать ливийцам и исполнять приказы Мерикары, он забрал бы моих сыновей в медные рудники! Что мне было делать?

— Донести фараону о замыслах казначея! — сказала Пентесилея. — И тогда в рудниках оказался бы он.

— Разве Великий Дом услышит такого, как я? — голос предателя вновь сорвался на хрип. — Разве мне, ничтожному, возможно было бы дойти до фараона?

— Всегда легче назвать себя ничтожным... — Гектор перевёл дыхание, вдруг сразу успокоившись: он понимал, что только его хладнокровие может сейчас спасти положение, или канкан захлопнется, и войско погибнет. — Ну, ладно! А теперь говори: раз ты, как я понимаю, исполняешь уже не первое поручение этого Мерикары, которому я желаю полететь в Тартар вверх ногами, то, значит, знаешь, и все планы врагов. Итак, ты хотел вести нас к крепости. Да?

— Да, — ответил Тефиб.

— Значит, в крепости уже не египетский отряд? Там ливийцы? Ну, что ты молчишь? Я прав?

Тефиб ответил едва слышно:

— Ты прав, великий! Уже четыре луны назад ливийцы захватили крепость.

Стоявшие вблизи египетские военачальники и воины вскрикнули. Все наконец стали понимать то, что давно уже понял Гектор — по воле могучего изменника, находившегося вблизи самого фараона, их войско отправили на верную гибель!

Гектор поднял руку, призывая всех молчать.

— Я ещё не всё услышал. Тихо! Говори, Тефиб: сколько ливийцев в крепости?

— Чуть больше тысячи.

— А те силы, что вне её... Они сейчас идут за нами?

Изменник покачал головой.

— Они идут навстречу, чтобы обойти ваше войско сзади и ударить в случае, если ты не пойдёшь к крепости, либо перехватить вас, если вы сумеете отступить, наткнувшись в крепости на врагов. Этот их отряд насчитывает две с половиной тысячи человек.

Полководец нахмурился. Люди вокруг него вновь зашумели, ещё яснее понимая, в какое почти безвыходное положение они попали.

— Нас всех приказано истребить? Да? Говори же!

Тефиб отвечал уже почти равнодушно:

— Все египтяне должны погибнуть. Я передал приказ предводителям мятежников... Приказано дать уйти вот этой женщине, амазонке. Тебя, великий, они должны взять в плен.

— Ого! — изумился троянец. — Ливийцы, сколь я слышал, пленных не берут. Или берут только для продажи в рабство. Зачем же им я?

— Этого я не знаю, — ответил Тефиб. — Правда, не знаю.

— Ты им затем, — глухим и ещё более низким, чем обычно, голосом проговорила Пентесилея, — что коль скоро мне удастся уйти и я доберусь вновь до Мемфиса, то кое у кого появится ещё одна великолепная возможность ставить мне условия! Тогда мне будут не только обещать, может быть, отыскать моего пропавшего мужа, но и, может быть, спасти из рук ливийцев тебя!

— Змей двухголовый! — прошептал Гектор и затем быстро огляделся. — Так... Если я правильно понял тебя, ехиднино отродье, то отряд ливийцев в две с половиной тысячи движется сейчас по этому вот ущелью?

— Да.

— Надо немедленно повернуть назад! — воскликнул Анхафф.

— Поздно, — спокойно возразила Пентесилея. — Если мы пойдём в обход ущелий, то потеряем слишком много времени, и они встретят нас по другую сторону высохшей реки, которую мы миновали вчера. — А если втиснемся вновь в первое ущелье, нас в нём и настигнут, а там драться невозможно.

— Но, быть может, они ещё далеко! — предположил Харемхеб.

— Их конница в двух часах езды, — сказала амазонка, опускаясь на колено и касаясь ладонью земли. — Я слышу их. Нет, нам не успеть уйти. И в любом случае конница движется быстрее колесниц. Они бы нас догнали.

— Будь проклят, предатель! — завопили вокруг несколько человек. — Прежде чем перебьют нас, надо разорвать на куски этого ублюдка!

— Прежде чем перебьют нас, надо постараться перебить врагов! — резко оборвал воинов Гектор. — Что это вы раскричались? Две с половиной тысячи каких-то ливийцев, каких-то паршивых разбойников, которым страшно принять честный бой и которые устраивают противникам западни... И мы их испугаемся и побежим?

Пентесилея улыбнулась. Такой оборот ей нравился.

— Здесь будем драться? — спросила она.

— Нет.

С высоты своего роста Гектор ещё раз осмотрелся и затем, подойдя к своей колеснице, вскочил на неё.

— Слушать всем! Сейчас мы поднимемся на плато, то, что над ущельем. Это надо сделать быстро и по возможности тихо. Поднимаются только пешие, колесницы остаются внизу. Харемхеб! Лазутчика связать, и покрепче, — если он сбежит, голову я сниму с тебя!

— О, об этом не беспокойся! — воскликнул молодой военачальник. — Что-что, а вязать мы, египтяне, умеем на славу...

— Хорошо. Анхафф, будь возле меня, я скажу, что предстоит делать тебе и бойцам на колесницах. Пешие, вперёд! Когда будете наверху, я к вам поднимусь.

Глава 9


— Скажи, отец, а почему гиксосы разрушали наши храмы? Они так боялись наших богов?

— Наверное, они боялись, что наши боги окажутся сильнее духов, которым молились они. Тем более что впоследствии так и произошло. Послушай, Атуни, уже скоро полдень. Становится слишком жарко, и тебе лучше пойти в дом. Там и читать удобнее.

— Но в доме не прохладнее. Там даже душнее, а здесь, под тенью деревьев, очень хорошо и так легко дышится! Папа, ну побудем ещё немножко в саду! А то ты ведь скоро опять поедешь к фараону... Старшие сыновья тёти Альды в школе, маленький Анх-Гор с утра наигрался и спит, и мне опять до вечера придётся быть одной... Ну пожалуйста!

Девятилетняя Атуни, дочь Сети, начальника охраны фараона, сидела на широкой деревянной скамье, под шатром огромного ивового куста. Тонкая, очень смуглая, с большими, сильно вытянутыми к вискам глазами, похожими на лиловые сливы, с прямыми, до пояса иссиня-чёрными волосами, одетая в белую воздушную юбочку и широкую полупрозрачную накидку из бледноголубой кисеи, девочка походила на диковинную птичку, укрывшуюся среди густых ветвей от дневного зноя. Она устроилась, подогнув под себя босые ножки и разложив на коленях прошитые листы папируса. Это был один из списков любимой многими египтянами «Истории о нашествии гиксосов и их изгнании из пределов двух царств»[30]. Сети, потерявший во время эпидемии чёрной язвы всех своих детей, кроме Атуни, уделял ей много внимания и сам обучил её читать, хотя в этом возрасте большинство девочек ещё только-только начинали узнавать грамоту, а иные не умели читать и писать до самого замужества[31].

Обычно Сети бывал на службе целыми днями, возвращаясь лишь к вечеру, и Атуни оставалась под присмотром рабынь. Живая и смышлёная, она не любила сидеть дома, а проводила время с сыновьями Хауфры и Альды, вместе с ними бегая, и фая и, так же, как и они, учась приёмам кулачного боя, стрельбе из лука, верховой езде и прочим чисто мужским искусствам. Альда, сама обучавшая сыновей, только радовалась участию в их занятиях маленькой дочери Сети — амазонке, само собою, и в голову не приходило, что эти упражнения не для девочки. Не приходило это и в голову Сети — он считал, что будет вовсе не плохо подготовить Атуни к любым поворотам судьбы. Когда же старшие два мальчика стали днём посещать школу, шалунья полюбила уединяться в саду, где с удовольствием читала всё подряд, особенно то, что касалось войн и подвигов — здесь тоже сказывалось влияние воинственной тёти Альды.

Но больше всего девочка радовалась, когда Сети удавалось днём отлучиться из дворца и приехать к ней либо пораньше вернуться вечером.

Отец сидел на скамье подле дочери, рассеянно вертя в руке ивовую веточку и постепенно обрывая с неё длинные светлые листочки. Обычно он охотно беседовал с маленькой шалуньей, но в этот день был рассеян: слитком много мыслей занимало его и не давало сосредоточиться.

Сад вокруг его дома был ухожен и разбит на аккуратные аллеи. Деревья и кусты давали густую тень даже в самый огненный полдень, а множество самых разнообразных цветов заливали всё вокруг густым и сладким запахом, от которого пьянели даже пчёлы, до самого заката сновавшие меж разноцветных бутонов и соцветий. Водой сад снабжали два колодца со специальными приспособлениями — шадуфами, которые позволяли доставать воду, не прикладывая большой силы. Рабы-садовники очень любили эти забавные сооружения, состоящие из столба и длинной-длинной перекладины с грузом на коротком конце. К длинному концу крепилась верёвка с кожаным ведром, которое и опускали в колодец, чтобы затем грузило, опускаясь, вытягивало его наверх. Атуни, однако, злилась на шадуфы: однажды, когда ей было всего шесть лет, она вздумала сама достать ведро воды и ухитрилась до половины опустить кожаную бадью вниз, но грузило оказалось тяжелее девочки, и она с визгом и плачем взвилась на длинном конце перекладины и задрыгала ножками над жерлом колодца. Испуганная служанка кинулась на выручку и тут же спасла озорницу, но та с тех нор так и не смогла забыть обиды, полученной от «противной июней», как она прозвала шадуф.

— Папа, а можно мне поиграть с маленьким мальчиком, который родился у царицы амазонок? — спросила Атуни, откладывая папирусы и вытягивая ноги вдоль скамьи.

— Нельзя, он не игрушка, — возразил Сети, ласково проводя ладонью по блестящим волосам дочери. — Он ещё очень мал, и что бы ты стаи с ним делать?

— Вынесла бы в сад, показан ему мои любимые цветы и птичек, и эту иву! Учила бы его говорить.

— Это всё ему ещё рано, — покачал головой придворный. — И говорить он будет не на нашем языке, а на том, на каком говорят царица и её муж. Они же не египтяне.

Атуни недоумённо дёрнула плечиком. Она не понимала, отчего это кто-то должен говорить на каком-то другом языке, и почему красивый малыш, который ей так понравился, не может побыть с нею в саду? Ей же разрешали брать в сад двухлетнего Анх-Гора и играть с ним...

— Отец, а куда уехала царица амазонок? Воевать, да?

— Да. Они с Гектором сейчас в Великой ливийской пустыне.

Ответив так, Сети задумался. Он живо представлял себе все тяготы и опасности сурового похода, в который отправились двадцать дней назад троянский царь и бесстрашная жена его брата. Смутное беспокойство не оставляло начальника охраны. И дело было не только в том, что Гектор ему нравился, и не в том, что он понимал всю важность ливийского похода и необходимость освободить от осады северную крепость. Тонким чутьём опытного царедворца Сети ощущал какой-то подвох, какую-то неясную опасность, будто лёгкое прикосновение невидимой в темноте паутины...

«Отчего в последнее время так тревожится фараон? — подумал придворный. — Или он тоже чует что-то неладное? Панехси... Что-то он у меня не выходит из ума, и почему я вспоминаю о нём всякий раз, как начинаю думать о ливийском походе? Панехси...»

Маленькая Атуни, заметив задумчивость отца, вскарабкалась к нему на колени, отобрала у него ивовую веточку и, чтобы привлечь его внимание, стала щекотать ему шею. Он засмеялся и обнял дочку.

— Пойдём! — Сети встал и свободной рукой подобрал со скамьи листы папируса. — Рабы, верно, уже накрыли нам стол. Пообедаем, ты ляжешь поспать, как положено делать в полдень хорошим девочкам, а я поеду во дворец.

— У! — Атуни обиженно сморщилась. — Вечно во дворец и во дворец! Не люблю я твой дворец!

— Он не мой, а фараона, и я его слуга. Не вертись, девочка, а то я тебя уроню.

Когда рабыня уложила Атуни в постель и, затворив ставни её окна, ушла, девочка, послушно лежавшая с закрытыми глазами всё время, пока служанка была в комнате, тотчас вскочила. Она надела свою юбочку и тихо, как мышонок, скользнула к двери. Атуни хорошо знала, как пройти в ту половину дома, которую занимал Хауфра с женой и детьми, и где жили до выступления в боевой поход Гектор и Пентесилея. Почти неслышно ступая босыми ножками, озорница добралась до комнаты, в которой стояла колыбель маленького Патрокла. Её надежда оправдалась: малыш был там, и никого больше в комнате не было.

Атуни встала на цыпочки (качающийся столик с колыбелькой был довольной высокий) и увидела, что младенец не спит. Он ловил пухлыми ручонками солнечных зайчиков, скользивших по его пелёнкам, смеялся и весело вскидывал кверху крепкие ножки с розовыми круглыми пятками.

— Здравствуй, Патрокл! — сказала девочка шёпотом. — Знаешь, нам с тобой не разрешают гулять в саду. Но ты ведь хочешь, да? Твоя мама всегда в это время ходила с тобой в сад. Пойдёшь со мной? Я тебе много всего покажу. Даже покажу противную палку, которая меня чуть не утопила... Это чтобы ты знал, какая она скверная, и никогда не имел с ней дела!

Девочка запустила руки в колыбель и сумела вытащить малыша. Он был очень большой и тяжёлый, немногим легче Анх-Гора, и Атуни стоило большого труда его не уронить. Но она справилась и, старательно накрутив на мальчика пелёнку, потащила его к двери.

В то время как шалунья спускалась по лестнице, боязливо озираясь, дабы не попасться на глаза кому-нибудь из рабов Хауфры или самой тете Альде, которая могла уже вернуться со своей обычной верховой прогулки, с восточного крыла дома, через боковую калитку, ведущую в сад, проникли три человека. Калитка была, как обычно, заперта на щеколду, но один из этих людей ловко поддел её просунутым в щель лезвием ножа и сбросил со скобы. Войдя, все трое огляделись, осторожно, пригибаясь меж кустами, подошли к дому и один за другим взобрались на галерею второго этажа, используя вместо верёвок толстые плети вьюнов, с этой стороны обвивавших стену.

Когда они крались по галерее, на ней появился темнокожий раб. Он увидел нежданных гостей и уже раскрыл рот, чтобы закричать, но тут же упал, получив жестокий удар в висок. Тонкая струйка крови была почти незаметна на коричневой коже.

— Сюда! — прошептал злоумышленник, шедший впереди двух других. — Вот здесь это должно быть... — и повёл остальных в дом, в ту половину, которую занимал Хауфра. Первые две комнаты, куда они заглянули, их ничем не заинтересовали, хотя, будь эти люди грабителями, то поживились бы там неплохо: в этих покоях было немало прекрасных сосудов из стекла и алебастра, ларцы и столики, отделанные слоновой костью, золочёные светильники и дорогие вазы. Но они пришли не ради этого.

— Зубастый Себек[32]! — прошипел один. — Да где же этот мальчишка?! Дом большущий, как в нём искать? Вон, в этой комнате стоит колыбель, но она пустая... Куда он делся? Сейчас полдень, все спят, и ему тоже спать полагается!

— Тс-с! — произнёс второй. — Из-за той вон двери слышно, будто кто-то бормочет...

Они заглянули ещё в одну комнату и увидели там широкую постель, на которой раскинулся пухлый румяный малыш. Он спал, во сне двигая ручонками и что-то лепеча.

— Вот он! — воскликнул тот, что был главным из троих.

— Что-то большой! — усомнился второй. — Ему же и полугода нет.

— Прикуси свой дохлый язык! — отрезал третий. — Ты разве не слыхал, что его отец — великан с гору ростом? Вот и он большущий.

— Я видел Гектора, его дядю! — продолжал возражать второй. — Говорят, они одного роста с братом, а Гектор, хотя и громадина, но не со слона же... Да и по виду ребёнок старше.

— Значит, быстро растёт ! — отрезал предводитель. — В любом случае кто ж это может быть ещё? Комнаты те самые. Берите его, живо! Не забудьте зажать рот тряпкой, чтобы не завопил, только не придушите, не то я вас самих передушу, чтоб мне больше не пить вина!

Один из злоумышленников, быстро подойдя к постели, подхватил с неё ребёнка и, накинув на него большой кусок полотна, кинулся вместе со своими товарищами назад, на галерею.

Ребёнок проснулся и запищал. Не разворачивая тряпки, тащивший его похититель попытался этой же тряпкой заткнуть малышу рот. И тот, видимо, перепуганный и ошеломлённый, что есть силы вцепился ему в пальцы зубами.

— А-а-а-а! — взвыл разбойник. — Он мне палец... палец чуть не откусил!

— Ты спятил?! — прошипел предводитель. — Не ори! Чем он мог тебе откусить палец? У него же нет зубов!

— Тогда их и у крокодила нет! Он кусается лучше любой собаки!

— Ма-а-а-а-ма! Мамочка-а-а! Ма-а-а!

— О-о-о, саранча мне в глотку! — ахнул старший из похитителей. — Он что же... и говорит! Эй, да мы кого-то не того взяли...

В это время в доме послышались встревоженные голоса, и снизу донёсся топот ног. Похитители, поняв, что их вот-вот обнаружат, бросились по галерее к тому месту, где взобрались наверх. Но едва они добежали туда, как через балюстраду перемахнул человек, видимо, как и они, с завидной быстротой взобравшийся по стеблям вьюна.

— Стойте, уроды! — прозвенел негодующий крик. — Оставьте ребёнка, или тут же и подохнете!

— Да это женщина! — вскричал предводитель. — Бегите, я её сейчас пристукну!

И он, не раздумывая, замахнулся.

Это стоило ему жизни. Альда, а именно она преградила дорогу разбойникам, успела ударить первой. Её кулак, твёрдый, как железо, врезался в висок похитителю, и тот упал, не успев ни вскрикнуть, ни дёрнуться. Второй схватился за висевший на боку нож, но вынуть его не успел. В воздухе сверкнуло тонкое железное лезвие, и разбойник рухнул рядом со своим предводителем. Как всякая амазонка, Альда всегда носила в ножнах на ремне сандалии маленький боевой кинжал.

— Отдай моего сына! Ну!

Альда наступала на третьего похитителя, и тот, в ужасе втиснувшись спиной в стену галереи, протянул ей уже выпроставшегося из тряпки мальчика.

— Мама! — закричал тот. — Ма! Он мне делал бо!

— Ну, так и я ему сделаю! — произнесла амазонка, и её голос вызвал у разбойника дрожь. — Не плачь, Анх-Гор, мама здесь, и никто тебя не обидит.

Она подхватила младшего сынишку полусогнутой левой рукой, тогда как правой крепко взяла за горло последнего оставшегося в живых похитителя.

— Ну, лягушачье отродье, говори, для чего вам понадобился мой ребёнок?!

— Нет, нет, не твой! — не твой, госпожа! — завопил разбойник. — Нас... нас послали за мальчишкой этой... царицы амазонок! Мы его, значит, спутали. Мы...

— Ах, вот оно что! Ублюдки! Обезьяны свиномордые! Ну, тогда я знаю, кто вас послал!

— Тихо, Альда, тихо! не задуши его, а то он никому ничего не скажет. Смотри, у него уже глаза вылезают на лоб, так ты его придушила! — произнёс Сети, в это самое время тоже поднявшийся на галерею.

Начальник охраны фараона не уехал сразу во дворец, а зашёл к себе в комнату, чтобы сменить влажную от пота одежду и захватить несколько нужных ему папирусов. Он, разумеется, ничего не знал о происходящем в другой половине дома, но вопли маленького Анх-Гора, крики разбойников и Альда, топот бежавших снизу рабов привлекли его внимание, и он во весь дух кинулся на галерею, но успел уже к самой развязке.

— Они хотели украсть сына Пентесилеи! — закричала в бешенстве Альда. — И я-то, я-то, ослица безмозглая, забыла, что царица просила меня глаз не спускать с Патрокла! Думала, среди бела дня, когда в доме полно рабов, никто не сунется! Ах, сатиры рогатые! Ты понимаешь, Сети, кто это всё устроил?! Ты понимаешь?!

— Тише ты, тише! — воскликнул, подбегая к ней, придворный. — Мы должны заставить говорить этого человека, а не высказывать свои догадки.

— Он у нас ещё как заговорит! — крикнула амазонка, немного ослабляя хватку своих крепких пальцев и встряхивая уже полубесчувственного похитителя. — Говори, тварь, кто послал вас украсть Патрокла? Говори, или я отдеру твою гнилую башку от мешка с дерьмом, который пока ещё — твоё тело! Ну! От кого вы пришли? Кто вам приказал?

— Me... Me... — прохрипел разбойник. — Ме...

— Что «ме, ме»?! Что ты блеешь, как козёл?! Если язык тебе больше не служит, я его сейчас выдеру из твоей глотки! — взревела Альда. — Говори, не выводи меня из себя!

— Мерикара! Второй казначей! Он нам приказал под страхом смерти!.. — выдохнул похититель. — Мы из его охраны... Господин! Господин Сети! Скажи ей, чтобы она меня не убивала!

— Мерикара! — проговорил поражённый начальник охраны фараона. — Да он-то здесь при чём? Я всегда подозревал, что он — мошенник, по какое он имеет отношение ко всей этой истории?

— Просто главный негодяй делает всё, чтобы его не вывели на чистую воду! — вскричала Альда, передав сына подошедшей к ним рабыне и снимая с себя пояс, чтобы скрутить руки похитителю. — Мерикара наверняка связан с тем, чьё имя знаем и я, и ты, Сети. Вот только, назовёт ли Мерикара своего хозяина?

Сети стоял, нахмурившись, качая головой так, что его круглые золотые серьги болтались из стороны в сторону.

— Гнусная, ох и гнусная же история, Альда! А я ещё не верил, что всё так скверно, как подозревал Гектор... Мы ведь говорили с ним перед его отъездом, мне кажется, он мне доверяет. Ну хорошо же! Прикажи запереть этого негодяя и убрать отсюда трупы. Хорошо, что ты не прикончила всех троих, с тебя бы сталось! Как бы там ни было, это всё походит на заговор, и я иду к Великому Дому. Он должен всё знать.

— Госпожа! — донёсся в это время до них полный ужаса голос рабыни-нубийки, и та выскочила на галерею, дико размахивая руками. — Сына Пентесилеи нет в его колыбели!

— Артемида-дева! — прошептала Альда, смертельно бледнея. — Но где же он?!

— Он здесь! — прозвенел вдруг детский голосок.

И маленькая Атуни показалась на верхних ступенях лестницы, что вела с другого конца галереи в сад. Девочка шла, понурившись, сознавая, что виновата, и ожидая гнева и со стороны теги Альды, и со стороны так некстати задержавшегося дома отца. Однако оба они завопили и засмеялись от радости. На руках девочки, гукая и улыбаясь, сидел маленький Патрокл.

Глава 10


— Кончено, Гектор! Около двухсот пленных, остальные мертвы.

— И никому не удалось сбежать?

— Куда бы они сбежали? Ты перекрыл выходы из ущелья, а здесь, на плоскогорье, мы их держали крепко. Только это дорого стоило!

Сказав это, Пентесилея соскочила с седла и неторопливым движением сняла шлем. По её левой щеке, от виска, где обозначилась тёмная ранка, тянулась, раздваиваясь на подбородке, полоска крови. Железный наконечник копья вошёл неглубоко, хотя, угоди он на четверть пальца левее, удар был бы смертельным. Вторую рану амазонка получила уже в конце сражения — меч врага пробил лёгкий нагрудник и вошёл в грудь, но, опять же, недостаточно глубоко и не с левой, а с правой стороны, далеко от сердца.

— Раны серьёзные, Пентесилея, — хрипло произнёс Гектор, сплёвывая попавший в рот песок: в своём стремительном движении колесница поднимала тучи песка и пыли. — Надо сразу перевязать.

— Успеем, — она улыбнулась. — Как ты? Ты был в самой гуще.

— И при этом, кажется, ни одной царапины. Смешно!

Египетское войско, вернее, то, что от него осталось, стягивалось между тем к колеснице своего военачальника. Покрытые пылью и кровью и оттого похожие один на другого, воины подходили и, по обычаю, громко выкрикивали свои имена, чтобы командующие могли отмстить тех, кто остался в живых. Их голоса звучали глухо — у всех пересохло во рту. К составленным возле колесниц кувшинам с водой сразу выстроились целые вереницы людей.

Гектор, стоя на колеснице, привычно пересчитывал воинов, про себя отмечая, что среди тех, кто держался на ногах, всё же немало раненых.

Из тысячи человек египетского войска остались живы четыреста восемьдесят два. Ценою гибели остальных были уничтожены две тысячи триста ливийцев и двести пленены. Пентесилея была права: бежать не удалось никому...

Гектор вновь спросил себя, можно ли было принять иное решение и вновь ответил себе: нет, нельзя было.

Поняв, что гибель угрожает его отряду и в крепости, и на подходах к ней, и в случае, если они задумают отступать, троянский царь приказал своим воинам занять позиции на невысоком плоскогорье, над ущельем, по которому двигались ливийские отряды, собираясь выйти им в спину. Анхаффу было приказано спрятать колесницы перед выходом из ущелья, за грядою скал. Остальные воины в оставшееся им время натаскали и сложили на краю крутого склона ущелья груды камней, от самых маленьких до громадных. Гектор сам, махнув рукой на достоинство главнокомандующего, ворочал ребристые глыбы, подтаскивая к обрыву и такие, которые было впору тащить вчетвером или впятером, и вызывая среди египтян изумлённый и восхищенный шёпот. По его приказу пятьдесят воинов из числа самых опытных, двинулись по плоскогорью к другому концу ущелья, чтобы отрезать дорогу ливийцам, если те вздумают отступить этим путём.

Когда вражеские отряды показались внизу, двигаясь на редкость тихо, почти бесшумно, прозвучала короткая команда, и неудержимый град камней низвергся по уступчатому склону, увлекая за собою всё новые и новые глыбы, поток песка и густые облака удушливой пыли, сразу ослепившей ливийцев.

Трудно сказать, сколько их погибло под камнями, однако уцелевшие, поняв, где находится враг, и осознав, что придётся принять бой или погибнуть, с рёвом и проклятиями устремились вверх по склону. Началось как бы обратное движение лавины, и как ни цепко держали оборону египтяне, им пришлось отступить от края склона — врагов всё равно было больше.

Битва продолжалась не менее часа, а быть может, и гораздо больше. В сутолоке и крикс, среди крови, грохота щитов и лязга мечей, люди потеряли представление о времени. В конце концов, большая часть оставшихся в живых ливийцев, отступая, вновь скатилась в ущелье и те, кто при этом не свернул шею и не поломал рук и ног, бросились к выходу на равнину. Но прогремел боевой клич египтян, и сотня колесниц Анхаффа вынеслась им навстречу, круша и сминая растерявшихся и вконец сломленных врагов.

Гектор, видя, что на плоскогорье битва завершилась, успел спуститься и занять место в своей колеснице, чтобы участвовать в последней схватке. Он видел, что Пентесилея опередила его: она не покинула седла, и её конь, легко одолевший опасный подъём, так же легко одолел и ещё более страшный спуск. С плоскогорья спускались и остальные уцелевшие воины-египтяне — никто, даже раненые, не остались наверху.

Последняя схватка была отчаянной и страшной. Но она завершилась быстро: чуть меньше двухсот ливийцев, в большинстве своём раненых, запросили пощады и сдались, остальные остались в кровавой пыли на равнине, в ущелье, на плоскогорье.

Среди убитых ливийцев выделялся их предводитель — напавший одним из последних огромный, статный богатырь, в кожаном доспехе, длинном, до колен, сплошь усаженном мощными медными бляхами с шипами, и в обычном для ливийцев кожаном шлеме-колпаке, закрывающем половину лица, с крутыми прорезями для глаз, также обшитом медью. Вожак дрался до последнего, дрался, когда многие его сподвижники, оставшиеся в живых, уже сдались. Под конец, пользуясь тем, что Гектор сражался далеко от входа в ущелье, он пытался вырваться, захватив колесницу убитого им египтянина. Возможно, предводитель мятежников рассчитывал уйти, но ему преградила дорогу Пентесилея, и после недолгой схватки он упал под её секирой. (Привычное оружие, которого в Египте никто не использовал, царица амазонок одолжила у Альды). Разглядывая затем убитого врага, она подумала, что это скорее всего и сеть знаменитый Мартаху, тот самый разбойник, за которого приняли Ахилла воины прибрежной крепости, а значит, великан-ливиец был невольной причиной её разлуки с мужем...

— Ты и вправду величайший воин! — произнёс Харемхеб, подходя к Гектору и низко склоняясь перед ним. — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так сражался!

— Это был не самый трудный из моих боёв, — ответил троянец, устало поднося к губам кувшин с водой и преодолевая отчаянное желание облить лицо и плечи: он знал, что воды слишком мало.

— И эта невероятная женщина, жена твоего брата... — продолжал молодой военачальник, в некотором смущении глядя на Пентесилею, в это время без стеснения снявшую нагрудник и перевязывавшую свою рану. Она дралась так же, как и ты! Разве бывают такие женщины?

— Считай, что меня не бывает, египтянин! — воскликнула амазонка, которая поняла всё от слова до слова. — Но, как бы там ни было, мы потеряли половину войска.

— Больше половины, — тихо сказал Гектор и вновь осмотрелся.

— Где Анхафф? — спросил он у одного из колесничих.

— Я здесь, великий!

Командующий колесницами был ранен в плечо, и его только что перевязали. Он подошёл, отхлёбывая воду из медной чашки, внешне невозмутимый, но на самом деле тоже взбудораженный и потрясённый.

— Эту битву назовут одной из самых славных в нашей истории! — сказал он. — Одолеть армию опытных и отчаянных разбойников, которых было в два с половиной раза больше нас, мог только ты, Гектор!

— Вы восхищаетесь мною? — воскликнул троянец, уже почти не скрывая горечи. — А я себя виню! Я не просчитал заранее возможной ловушки, не понял замыслов врага и угробил половину отряда! Ничего себе, великая победа!

— Ну, положим, такой ход просчитать было невозможно, — возразила Пентесилея. — Мы ждали предательства, но никто не подумал, что измена настолько глубока. Мы были уверены, что ливийцы осаждают северную крепость, и нам не пришло в голову, что она давно сдана. Мы не могли предположить, что нас окружают с двух сторон.

Гектор покачал головой. Его лицо постепенно становилось всё сумрачнее, словно он не мог решить, что делать дальше.

— Как бы там ни было, нас осталось меньше пятисот человек, — сказал он наконец. — А в крепости тысяча с лишним ливийцев. Они не сражались, отдыхали и полны сил, а наши воины измотаны, многие ранены. Вопрос, можем ли мы взять крепость, я думаю, задавать смешно. Мы не можем её взять!

— Но мы не можем и не взять её! — голос Пентесилеи впервые слегка дрогнул. — Ты сам знаешь, что если мы вернёмся, не захватив крепости, это будет означать наше поражение.

— Знаю. — Гектор усмехнулся. — В этом случае фараон не простит мне и гибели половины войска — получится, что я их погубил зря! И тот, кто подстроил нам эту ловушку, получит все преимущества.

— Я убью его! — воскликнула амазонка в ярости.

— Стоило бы это сделать, — прошептал Гектор. — Только он не так глуп и едва ли предоставит нам такую возможность. Словом, крепость надо взять, Пентесилея!

Последние несколько фраз они оба произнесли на критском наречии, и египтяне не поняли ни слова. Но Анхафф догадался:

— Вы ведь говорите о крепости? — спросил он командующего. — Вы обсуждаете, что нам делать дальше?

— Да, — ответил Гектор. — Именно это мы и обсуждаем.

Он вновь, уже в третий раз, обвёл взглядом примыкающую к скалам сухую равнину. Большая часть воинов-египтян, кроме тех, кто охранял пленных, расселись в тени камней или колесниц и перевязывали свои раны. Те, кто не был ранен, чистили оружие либо проверяли упряжь лошадей. Лица у них были усталые, но спокойные. Это были опытные бойцы, жестокий бой не сломил их и не ввёл в уныние, как ни тяжелы были потери. Люди переговаривались между собою, некоторые отпускали шутки или обсуждали какие-то моменты битвы. И всё это происходило рядом с разбросанными повсюду трупами, среди пятен уже впитавшейся в землю крови, под гортанные вопли хищных птиц, которые приступили к своему пиру, не страшась близости людей.

— Как нам похоронить мёртвых? — спросил Гектор египтян. — У нас их предают огню, но у вас другие обычаи.

— Да, — кивнул Харемхеб. — Однако отвезти в Мемфис даже погибших бойцов колесничего отряда, а среди них есть люди знатные, мы не можем — их просто не довезти. И мумифицировать их здесь невозможно. Значит, придётся зарыть или завалить тела камнями. Но не всех же мы сможем похоронить...

— Всех! — твёрдо возразил Гектор. — По крайней мере, своих. Пускай это сделают пленные под присмотром нашей стражи. Нам всё равно придётся отправить их в Мемфис как доказательство нашей доблести.

— И как хорошую боевую добычу! — добавил Анхафф. — Двести сильных рабов — славный подарок Великому Дому. Но что же мы будем делать дальше, великий?

Несколько мгновений Гектор молчал, раздумывая.

— Соберите всех, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы все меня слышали и все мне ответили...

Когда египтяне стянулись к колеснице военачальника, он оглядел их нестройную толпу и произнёс, возвысив голос:

— Воины! Я благодарю вас! Вы совершили подвиг. Нам приготовили западню, из которой, казалось бы, невозможно было выйти, но нам это удалось. Слава вам!

Воины разом вскинули щиты и дробно застучали по ним мечами. Это было обычным ответом на приветствие военачальника, при этом все молчали, и глухой треск, наполнивший воздух, напоминал отдалённый рокот грома.

— Вы все уже знаете, что северная крепость захвачена врагом, — продолжал Гектор, — и что ливийцев там больше тысячи...

Пас осталось менее пятисот, к тому же некоторые ранены, и кого-то нужно непременно отправить в Мемфис с пленными. Мы могли бы сейчас повести к крепости не более четырёхсот человек, а это — почти верное самоубийство.

Ему ответило молчание. Все понимали, что он будет говорить дальше и ждали, не произнося ни слова. В душе Гектор был благодарен египтянам за их сдержанность. Ему становилось всё труднее говорить и всё труднее смотреть в их лица, изнурённые и потемневшие.

— Но мы разбили не единственный отряд мятежников, — вновь заговорил троянец. — Они не подняли бы восстание, не рассчитывая на большие силы и, как мы теперь понимаем, на помощь изменников в Египте. Если сейчас мы не возьмём северную крепость, главную твердыню Египта в ливийских землях, туда стянутся большие силы врагов, укрепятся в ней и вокруг нёс, продвинутся дальше и эта область страны может быть потеряна надолго, если не навсегда!

— Проклятие богов на их душах!

— Чтоб их сожрали змеи!

— Пыль им в глотки!

Эта прозвучавшая с разных сторон брань прорвала молчание. Воины вознегодовали, их ряды пришли в движение.

Гектор поднял руку, и все замолчали.

— Это означает, что если мы не возьмём крепость, то наш поход, и все наши жертвы окажутся напрасны! Однако вести то, что осталось от нашего и без того небольшого войска туда, к крепости, и пытаться её взять, было бы безумием. Вы это понимаете. Но у нас с Пентесилеей нет выбора.

Гектор перевёл дыхание и вновь оглядел воинов.

— От того, победим мы в этом походе или проиграем его, зависит, возможно, жизнь моего брата и её мужа. Во всяком случае, возможность его найти... не только гнев фараона, который может нам не поверить, грозит нам, но и козни могущественного и очень опасного врага, имени которого я не назову, потому что не имею прямых доказательств его измены. Я и Пентесилея не можем вернуться в Мемфис, потерпев поражение.

Воины продолжали молчать, и Гектор понял, что они ожидали именно этих слов. Многие из них и так уже поняли, что происходит, поняли после гибели отряда шерданов, после того как обнаружилась ловушка, устроенная Тефибом.

— Я не вправе приказывать вам идти за мной к северной крепости! — ещё сильнее возвысив голос, воскликнул Гектор. — Вы и так сделали вес, что могли. Если вы пойдёте туда, то только добровольно, ради славы и памяти тех, кого мы оставляем здесь, и ради могущества и гордости Египта. Я — чужеземец, и вы вправе не верить мне.

— Не верить тебе после того, как ты спас нас всех! — воспользовавшись мгновением паузы, воскликнул Харемхеб. — Мы погибли бы все до единого, если бы не твой гений военачальника, не разоблачение изменника, не выдумка с камнями, не твоё искусство и не твоя отвага и невиданная сила! Не верить тебе?! Что мы — цапли пустоголовые?

— Мы верим тебе, великий Гектор! — подхватил Анхафф. — Ты подтвердил свою славу.

— Я спрашиваю всех! — от волнения троянец говорил уже во всю силу своего мощного голоса. — Мы, я и Пентесилея, пойдём туда даже вдвоём, хотя это — верная гибель. Попробуем что-то придумать... Вас всех я отпущу, если вы захотите уйти, и никто вас не осудит.

— У нас есть дети, великий! — воскликнул какой-то воин из отряда колесничих бойцов. — Лучше лишить их возможности хранить наши мумии[33], чем заставить их стыдиться покрывшего нас позора. Ты хочешь, чтобы мы предали тебя после того, как ты нас всех спас? Нет уж! Мы пойдём с тобой.

— Мы пойдём с тобой, — твёрдо сказал Анхафф.

— Да это и обсуждать нечего! — пожал плечами Харемхеб. — Не хватало только, чтобы сыны Египта отступили, когда за их славу идут сражаться чужеземцы!

— Мы идём к крепости! Мы верим тебе!

Волна криков прокатилась по толпе, и Гектор понял, что услышал общий ответ. Никто из этих людей не захочет стать предателем в глазах остальных.

— Благодарю вас! — он перевёл дыхание. — Если так, слушайте меня. Мы отдохнём здесь до утра. Это нужно и для того, чтобы сбить врагов с толку — нас ведь ждут в крепости, думая, что мы придём туда, как в ловушку, поверив обману Тефиба. Пусть поймут, что мы не придём. А мы пока что снимем доспехи с убитых ливийцев, благо они закрывают не только тело, но и почти всё лицо так, что не узнать, кто под ними. Единственная возможность для нас — самим обмануть ливийцев в крепости. Только надо придумать, как отличать своих воинов от вражеских, чтобы не перебить друг друга.

— Очень просто, — предложил Харемхеб. — У нас у всех сеть платки. Сейчас они у каждого на шее. Можно их скрутить в жгуты и держать в руке. Когда войдём в ворота крепости, понадобится мгновение, чтобы надеть их через голову на шею.

— Отлично! — проговорил Гектор. — Платки видны сразу А ну-ка, давайте мне сюда Тефиба!

Когда предателя подвели к нему, Гектор проговорил уже не так громко, но так, чтобы слышал не только Тефиб, но и большинство египтян.

— Я не мшу обещать, что подарю тебе жизнь, потому что это не в моей власти. Но если ты сделаешь то, что я тебе прикажу, и поможешь нам неузнанными проникнуть в крепость, то вот моё слово: я дам тебе уйти в пустыню, и уже от тебя будет зависеть, выживешь ли ты, сумеешь ли дойти до своих приятелей-ливийцев либо скрыться в ближайшем оазисе, или тебя сожрут шакалы. Это — единственная твоя возможность выжить.

— Но тогда Мерикара заберёт в рабство моих сыновей! — чуть слышно проговорил изменник, не поднимая глаз на командующего.

— Если мы победим и я получу право о чём-то просить Великого Дома, я выкуплю их, потому что они не виноваты ни в твоём предательстве, ни в предательстве Мерикары, — твёрдо сказал Гектор. — В этом я тоже даю тебе слово, и я о нём не забуду. Ливийцы в крепости знают тебя в лицо, и только ты можешь уверить их, что идёшь с отрядом их соплеменников, уцелевших в битве с нами. Решай, или умрёшь немедленно. Я жду.

Тефиб поднял голову. По его грязному лицу текли слёзы.

— Я сделаю то, что ты прикажешь, великий! — прошептал он.

— Если так, то завтра мы выступаем! — произнёс Гектор уже спокойно и вновь взглянул на своих воинов: — Те, кто в силах, будут хоронить убитых. Я помогу вам. Начальникам сотен — назначить дежурных на ночь и выставить охрану.

Глава 11


Перед рассветом шакалы, всю ночь оглашавшие равнину воем и лаем, вдруг умолкли. Лишь некоторые порою подавали голос, будто торопили людей, своим присутствием мешавших им приступить к невиданному пиру: непогребённые тела ливийцев оставались в их власти, ибо египтянам едва удалось вырыть ямы и засыпать песком и камнями своих убитых, для погребения врагов уже не оставалось ни сил, ни времени.

Последняя стража встала при появлении утренней звезды, и караульные подкинули в костры побольше веток, чтобы изжарить для воинов по куску вяленого мяса. Его запасы подходили к концу, но Гектор приказал перед трудным походом накормить людей посытнее — им предстояло без передышки идти до полудня, чтобы затем, сделав короткий привал, ещё за два-три часа достичь крепости.

Среди пеших воинов нашлись трое, которые хорошо и правильно говорили на ливийском языке: у двоих матери были ливийки, третьему пришлось долгое время служить в той самой северной крепости и много общаться с ливийцами. Этим троим предстояло вслед за Тефибом окликнуть крепостную стражу и переговариваться с нею, пока будут открывать ворота.

— Но их наверняка насторожит, что с ними не говорит предводитель отряда, и что его вообще не видно, — заметила Пентесилея. — Придётся сказать, что он убит, а это вызовет лишнюю заминку.

— Им скажут, что он не убит, а ранен, и ему нужно быстрее оказать помощь, — Гектор вертел в руках кожаный доспех с колючими медными шишками, снятый с убитого вожака. — Этот громила был почти с меня ростом, и его наряд мне подойдёт. Двое воинов будут меня с двух сторон поддерживать, а я стану идти, шатаясь, точно из последних сил. Шлем бы надевать не надо, но лицом я ничуть не похож на этого варвара. Пускай думают, что мне уже и не до шлема...

— Но у него борода! — усмехнулась Пентесилея. — Где ты возьмёшь бороду?

— Обмотаю шею и всю нижнюю часть лица тряпкой. Только её нужно измазать кровью. Главное, чтобы они открыли ворота, а уж там... Фу, как воняют их доспехи! Как бы мне в них и на самом деле не потерять сознания... Что же, ливийцы никогда не моются?

— Они живут в пустыне, где очень мало воды, — заметила амазонка, тоже сморщившись, когда Гектор поднял кожаный панцирь к её лицу. — Впрочем, вряд ли грязь у них считается чем-то дурным...

Подошёл Харемхеб и доложил, что вскоре собирается поднимать воинов.

— Подожди, пока появится заря, — сказал Гектор. — Двинемся в путь с первыми лучами солнца. А как ты думаешь, сколько человек нам придётся отправить с пленными?

— Двадцати хватит, — ответил молодой военачальник.

— На двести человек пленников? Это не опасно? — усомнилась Пентесилея.

Харемхеб рассмеялся:

— Я ведь вчера говорил, и ты слышала это, что связывать рабов и пленных мы умеем не хуже, чем драться в бою. Никто из них не сумеет освободиться.

— Но до Мемфиса, по меньшей мере, десять дней пути, — воскликнул Гектор. — Что же, их за всё это время ни разу не развяжут?

Египтянин пожал плечами.

— А зачем? Мы вяжем так, что путы достаточно прочны, но при этом кровь не застаивается и руки не отмирают. Есть много различных способов. Кормить и поить их воины станут, тоже не развязывая. Конечно, пленным будет несладко, но никто не звал их на нас нападать!

— Н-да! — проговорил Гектор, тут же вспомнив каменную темницу под храмом Птаха и рассказ Пентесилеи о том, как египтяне обошлись с его братом.

— Постарайтесь всё же, чтобы все дошли живыми, — сухо сказал троянец.

— О, об этом не тревожься, великий! — египтянин улыбнулся. — За потерю рабов воинам не поздоровится, а потому они постараются довести всех. Разве что кто-то умрёт от ран.

Войско выступило на восходе солнца и двинулось самым скорым шагом, чтобы до наступления сильной жары пройти большую часть пути. Гектор приказал взять раненых в колесницы, чтобы они не тратили сил на ходьбу. С пленными ливийцами и охраной решили вернуться в Мемфис только пятеро воинов, получивших достаточно серьёзные раны, остальные были уверены, что смогут сражаться.

К полудню, когда сухая, поросшая низкими кустами и изрезанная узкими оврагами равнина сменилась ровной песчаной пустыней, вдали, на северо-западе, прорисовалась тёмная гряда невысоких гор.

Гектор взглянул на карту.

— Вот они, — произнёс троянец, вглядываясь в дрожащие от зноя очертания хребта. — Их называют Та-Нутар, да, Анхафф?

— Ливийцы дали им такое название, — ответил военачальник, тоже привставая на своей колеснице и заслоняя глаза рукой от солнца. — На наших картах, как видишь, это просто горы Та. А в народе их зовут Ожерельем Ливийской пустыни. Они совсем невысокие, но та сторона хребта, что примыкает к северной крепости, отвесна и совершенно неприступна. Между нею и западной стеной крепости пролегает глубочайшая расщелина, настоящая пропасть, и на неё выходят вторые, западные ворота крепости. Лишь узкая тропа ведёт вдоль крепостной стены к каменной осыпи — переходу, который даст возможность добраться до горного отрога и по козьим тронам подняться на него.

Гектор приказал своему вознице остановиться и, обернувшись, скомандовал:

— Войско, стой!

— Отдыхаем час, — сказал он Анхаффу, — затем переодеваемся в ливийские доспехи и идём туда. Колесниц возьмём не более двадцати, как будто мы, то есть ливийцы, захватали их у египтян.

— Если бы они нас разбили, то могли захватить и всё, — заметил Анхафф. — Но ты прав, великий, они не мастера управлять повозками.

Гектор соскочил с колесницы и подошёл к Пентесилее, которая, сойдя с седла, аккуратно раскладывала на песке ливийское снаряжение — доспехи, меч, дротики, шлем.

— Как твои раны? — спросил троянец.

— Драться не помешают. Но болят, конечно.

Сказав это, она подняла голову и, выпрямившись, посмотрела ему в лицо.

— Ты весь в напряжении. Думаешь, мы можем проиграть?

— И ты думаешь о том же, сестра, — спокойно сказал Гектор. — Если мы сумеем туда войти, обманув ливийцев, это уже чудо. А как будет дальше? Ты же не менее опытный воин, чем я, и понимаешь, что нас слишком мало, и силы слишком неравны.

— Год назад мы вышли против четырёхсот шестидесяти разбойников Пейритоя, когда нас было одиннадцать! — голос амазонки дрогнул, выдавая такое же напряжение и сомнение. — Нас было почти в сорок раз меньше, чем наших врагов, и мы тоже были измотаны и изранены. А сейчас нас меньше только в два с половиной раза...

— Да! — воскликнул Гектор. — Да, но тогда с нами был Ахилл! И ты, и я — великие воины, Пентесилея, но мы не можем больше, чем могут люди.

Амазонка кивнула.

— Ты прав. Но мы идём на это именно ради него. Или наша любовь к нему не сделает нас сильно и твёрже? Или ты не его брат, а я не его жена?

Гектор тряхнул головой, почувствовав, что на лице выступает краска.

— Ну ладно, нечего стыдить меня! — произнёс он почти резко. — Или не я отдал приказ идти к крепости? Или первого сражения я не выиграл? Я знаю, что нам придётся победить, но мы сможем это сделать, только проникнув в крепость. А там уж постараемся драться как следует.

Последний переход занял два часа. Через час они увидели на фоне тёмной гряда гор чуть более светлые очертания мощных стен, с выступающими над ними зубцами. По бокам стены громоздились две прямоугольные сторожевые башни.

— Ворота у них мощные, суда по их контурам, — вглядываясь издали, проговорил Харемхеб. — Согласно плану в крепости две стены и двое ворот. Створки тех и других окованы медью.

— Надо сделать так, чтобы нам их открыли... — Гектор поправил на шее окровавленную повязку, от которой ему было нестерпимо жарко. — Ну, выводите вперёд Тефиба и наших воинов, что говорят по-ливийски. Тефиба подведите ко мне. Сейчас мы ещё достаточно далеко, и со стен нас едва ли могут видеть.

Предателю развязали руки и подтолкнули к главнокомандующему. — Я не стану повторять моих обещаний, — сказал троянец негромко. — Думаю, ты их и так помнишь. Теперь всё зависит от тебя. Мы должны войти туда, ты понял? И знай: если побежишь, стрела Пентесилеи догонит тебя через десять шагов. Ну, всё — надеваем шлемы, и вперёд!

Он опёрся о плечи Харемхеба и ещё одного воина и пошёл дальше, пошатываясь, будто ему было трудно идти. Египтяне смешали строй и двигались толпой, как будто это шло не войско, а и вправду банда разбойников, которым крепко попало в недавней схватке.

Однако чем ближе они подходили к северной крепости, тем более странным казался им её вид. Над зубчатыми стенами не было видно ни одной человеческой фигуры, ни одного копья, вообще никакого движения. А ведь охрана должна была нести дежурство на стенах и на башнях!

— Что бы это означало? — прошептал Гектор, напряжённо всматриваясь. — Там как будто никого нет!

— Ну, не совсем никого! — ответил Харемхеб, продолжая делать вид, что с усилием поддерживает раненого. — Вон, смотри, над стенами вьются птицы.

— И много! — подхватила идущая рядом Пентесилея. — Это грифы, я отсюда различаю их белёсые шеи.

Понимая, что никто не смотрит на них со стороны крепости, Гектор выпрямился и, не в силах подавить возбуждения, вскочил на колесницу и глянул из-под руки на тёмный прямоугольник крепостных ворот. И ахнул:

— Гермес — покровитель обманщиков[34]! Да что же это?! Ворота открыты! Они открыты настежь!

— Может, это ловушка? — произнёс с сомнением Анхафф. — Может, они ждут нас?

— Если только они посходили с ума!

Гектор толкнул возницу и махнул рукой войску:

— Слушать команду! Построение в три цепи. Колесницы — вперёд. За мной!

До распахнутых в немом молчании ворот северной крепости оставалось около четырёхсот локтей. Колесницы неслись, как ураган, пешие воины, всё больше отставая, бежали следом. Пыль встала стеной, накрывая их и ослепляя.

— Щиты над головой! Копья к бою! — командовал Гектор, уже различая сквозь жёлтые клубы пыли тёмную кладку мощной стены, уже видя пустой провал ворот.

И тут Пентесилея, сумевшая бегом догнать колесницу, закричала:

— Смотрите, смотрите! Ворота не раскрыты... Они же... Они...

Но Гектор, в это время поравнявшийся с высоким проёмом ворот, уже и сам увидел то, что заставило его крикнуть вознице: «Стой!» и взмахом руки задержать бешеную атаку войска. Распахнута настежь была лишь одна из створок крепостных ворот — вторая просто валялась на земле.

— Вот это да! — проговорил запыхавшийся Харемхеб, подбегая и в изумлении замирая на месте. — Створка сорвана с обеих петель и засов оторван, точно на эти ворота скала рухнула. И вон, смотрите, доски посередине прогнуты и поломаны, будто их чем-то протаранили...

Зрелище было, действительно, впечатляющее. Вблизи ворота северной крепости не шли, конечно, ни в какое сравнение со Скейскими воротами Трои — им было далеко до троянской несокрушимости. И створки были сделаны не из нескольких слоёв прочнейших дубовых досок, а из однослойного кедра, и обшивка была далеко не такая толстая. Но для того, чтобы сорвать створку с нетель, требовалась, по крайней мере, четвёрка лошадей, иначе рывок такой силы невозможно было себе представить.

— Вперёд! — опомнившись, скомандовал Гектор. — Что бы там ни было, мы должны войти.

Они миновали пустой проем и оказались в пространстве между внешней и внутренней стенами, составлявшем в ширину около полустадия. Здесь тоже было пусто — ни души, но на земле тут и там в беспорядке валялись ливийские мечи, щиты и дротики, словно их побросали, спасаясь бегством.

Ворота внутренней стены были расположены не напротив внешних, а как бы наискосок, так что враг, сумев взять первые ворота, но не зная плана крепости, потерял бы немало времени, зажатый в простенке, под обстрелом лучников с той и с другой стены.

В Гектора и его воинов никто не стрелял, и план крепости они знали заранее, а потому ринулись ко вторым воротам, не теряя ни мгновения. Эти ворота, в точности такие же, как первые, были настежь раскрыты, их створки не пострадали. И за ними открывалось зрелище, от которого бывалые воины просто оцепенели.

Перед ними разворачивалось огромное пустое пространство внутреннего двора крепости. В глубине его виднелись жилые постройки, колодец, слева лепилось два десятка более низких сооружений, без окон и с небольшими дверями — склады оружия и продовольствия. С одного взгляда было заметно, что кто-то раскрыл их так же решительно, как внешние ворота: большая часть дверных створок либо висела на одной петле, либо валялась рядом, сорванная. Но главным, самым невероятным и самым страшным было то, что представляло собою центральное пространство двора. Оно было в прямом смысле завалено трупами. Тела ливийцев, одетых в боевые доспехи, такие же, как на Гекторе и его спутниках, валялись почти вплотную друг к друга окровавленные, недвижимые, и над ними, жутко и отвратительно вопя, пировали грифы.

— Могучая Сохмет[35]! — прошептал потрясённый Харемхеб. — Что это?!

— Они все с оружием! — сказал Гектор, делая несколько шагов среди мёртвых тел. — И они сражались, во всяком случае, пытались сражаться, это видно и по их позам, и по тому, что у некоторых остались стрелы на тетиве. Судя по всему, они бились, защищаясь, перед кем-то отступая... Но перед кем? Или я ослеп, или здесь нет ни одного тела кого-то чужого, здесь только ливийцы! Не могли же они не убить ни одного врага!

— Напавшие на них могли унести своих убитых, — предположил Анхафф, взмахом руки приказывая идущим за ними воинам остановиться. — Стойте! Всем стоять! Убивать тут некого, тут уже всех убили.

— Ты неправ, Анхафф! — заметила Пентесилея, наклоняясь к одному из тел и рассматривая его. — Всё это случилось утром, часа три-четыре назад. Будь ветер в нашу сторону, мы слышали бы издали шум сражения. Так когда можно было успеть унести отсюда мёртвых? Мы бы увидели издали, что кто-то выходит из крепости.

— Я не могу понять, с кем они сражались, Пентесилея, — проговорил Гектор и рывком сорвал с глаз мешавшую ему повязку, в которой теперь не было никакой надобности. — Посмотри, какие раны!

— Я уже заметила, — лицо амазонки выдавало невероятное изумление и вместе с тем всё больше напрягалось, точно она осознавала присутствие какой-то невидимой, но грозной опасности. — У большинства разбиты головы, некоторые будто проткнуты чем-то насквозь, у некоторых тела изогнуты так, будто им сломали спину. Но вот, смотри, у этого воина, не успевшего спустить тетиву, в горле торчит стрела. И во-он у того. Может быть, они в панике попадали друг в друга? Только оперение этих стрел не похоже на то, что у ливийцев.

Гектор разглядывал мертвецов и всё сильнее мрачнел. Он обернулся и увидел, что воины-египтяне, сгрудившись у ворот, рассматривают страшную бойню с таким же изумлением и, пожалуй, с затаённым страхом.

— Занять оборону у ворот! — скомандовал военачальник. — Оружие держать наготове. Мы не знаем, кто здесь был, и не вернутся ли они. Всем быть готовыми к бою.

— Гектор! — окликнула его Пентесилея. — Знаешь, мне кажется, что вот этот воин, — она указала на одно из тел, — что он не убит. На нём ни пятнышка крови, но тело сведено судорогой, а лицо искажено так, что и на лицо-то не похоже. Он умер от ужаса.

Троянец кивнул.

— Я заметил через прорези шлемов, что глаза у них у всех выпучены, будто готовы выпасть... И у тех, кто без шлемов, выражение одно и то же: дикий ужас. Но не призрак же они увидели? Призраки никому не разбивают голов и не ломают шей!

— И не срывают ворот, — добавила амазонка. — Жаль, не различить никаких следов: всё истоптано и изрыто. Здесь около пятисот трупов. А где остальные?

— Великий царь! — вскричал, подбегая к командующему расторопный Ишни. — Я перешёл двор. Ворота по ту сторону тоже раскрыты. Видно, ливийцы убегали через них. Они побросали оружие и кинулись бежать. Но, то ли забыли, что там — пропасть, а тропа вдоль стены очень узка, то ли с перепугу друг на друга налетали... Сотни три человек попадали с обрыва и лежат там, внизу. Кто-то, наверное, убежал по тропе в горы, там тоже валяются их мечи, луки. Улепётывали со всех ног!

Гектор нахмурился.

— Кто тебе позволил, Ишни, уходить от отряда без моего разрешения? Мы не знаем, есть здесь кто-то или нет.

Юноша смущённо опустил голову. И тут раздался короткий крик, и одинокая фигура метнулась через двор, к западным воротам крепости. Это был Тефиб. Воспользовавшись общим замешательством, изменник поднял меч одного из убитых ливийцев и, ударив им охранявшего его египтянина, бросился бежать. На что он надеялся, и надеялся ли вообще на что-нибудь, или то был поступок, продиктованный безумием отчаяния, сказать было трудно. Амазонка схватилась за лук, но Гектор остановил её: он видел, что Тефиб не убил воина, тот успел прикрыться щитом, а бегство сулило изменнику только гибель. Вот он уже достиг построек с другой стороны двора, вот уже исчез за ними. И...

Дикий крик, крик нечеловеческого ужаса, прорезал жаркий воздух, перекрыв вопли грифов, круживших над двором. Тефиб выскочил из-за кирпичного строения, сделал несколько шагов и упал замертво лицом вниз.

— Там кто-то есть! — воскликнул Харемхеб. — Там...

И тут же он закричал почти с таким же животным ужасом, как только что кричал предатель. И одновременно этот крик, крик непередаваемого страха, вырвался у всех воинов-египтян.

Они все уже были готовы увидеть в крепости кого-то или что-то ужасное. Но то, что явилось перед ними в клубящемся пылью проёме между крепостными постройками, выходило за пределы самого отважного воображения... То была тварь, более всего напоминающая ящерицу, вставшую на задние лапы, но только высотою она была в два человеческих роста, а благодаря невероятно мощному телу и массивным задним лапам казалась ещё больше. У неё была недлинная крепкая шея и голова с громадной крокодильей пастью. Полуоткрытая, эта пасть сверкала двумя рядами острых жёлтых зубов, каждый длиной с палец. Маленькие глаза смотрели из глубоких глазниц тупо и свирепо. И голова, и всё тело твари были сплошь покрыты блестящими на солнце щитками зеленовато-серой чешуи.

— Что это?! — выдохнул Гектор, не узнавая своего голоса.

— Великий Ящер! — прохрипел Анхафф, отступая к воротам. — Великий Ящер Ливийской пустыни. Он пришёл... Мы погибли!

Большая часть египтян кинулась к воротам с воплями ужаса. Некоторые отступали, держа наперевес дрожавшие в руках копья. Пентесилея выстрелила из лука, но стрела, как прутик, отскочила от панциря ящера, как наверняка отлегали и пущенные в него недавно ливийские стрелы... Тварь не издала ни звука, но вся напружинилась и несколькими прыжками покрыла половину двора, надвигаясь на смятенных людей.

И тут Гектор увидел, вернее, осознал, самое невероятное и, пожалуй, самое страшное: правой передней лапой чудовище держало длинный древесный ствол, что-то вроде гигантской дубины, сплошь обвитой травой и сухими колючками. «Ящерица с дубиной?! Но этого не может быть! — пронеслась в голове героя смятенная мысль. — Или это демон из глубин Тартара?»

Боковым зрением троянец видел, что оказать противостояние ящеру готовятся только он и Пентесилея. Рядом с ними оставались лишь Анхафф и Харемхеб, но они стояли в полном оцепенении, и только воинская выучка не давала им побросать оружие и побежать. Гектор приказал бы отступить, но отлично видел, что они будут настигнуты, даже не добежав до ворот.

Тварь сделала ещё прыжок, и троянец медленно двинулся ей навстречу, ища глазами наиболее уязвимое место в бронированной туше и одновременно поднимая своё копьё к плечу. Он понимал, что можно бросать только с очень близкого расстояния, тогда есть хотя бы какая-то надежда пробить панцирь чудовища, и что бросок будет лишь один — даже будь у него под рукой второе копьё, он уже не успеет его метнуть.

— Беги, великий, беги! — услыхал царь задыхающийся голос Харемхеба. — Ты погибнешь, беги!

— Однажды я уже бежал на поле боя, — негромко проговорил Гектор, старательно прицеливаясь. — И если побегу во второй раз, лучше мне умереть! К тому же я бежал от величайшего воина Ойкумены, а уж бежать от какой-то лягушки!..

Правая лапа твари дёрнулась кверху, поднимая древесный ствол, и тотчас раздался предостерегающий крик Пентесилеи:

— Гектор, берегись! Это не дубина, это копьё — я вижу, как в траве сверкает наконечник!

Герой замахнулся, не до конца поверив: «Копьё у этой ящерицы?! Бред!» — но осознав опасность и стремясь предупредить её.

Тварь вдруг резко выпрямилась, точно получив сокрушительный удар. Всё её мощное тело как-то странно содрогнулось, зубастая пасть раскрылась шире. И вдруг ящер завопил звонким пронзительным голоском:

— Царица! Это же царица Пентесилея! Это же она!

Но крик прозвучал уже в то мгновение, когда рука Гектора выпрямилась, стремительно и точно посылая копьё в цель.

Часть 3 ВЕЛИКИЙ ЯЩЕР

Глава 1


Ахилл мог ясно вспомнить только самое начало схватки.

Он помнил, как сидел на берегу, пытаясь перевести дыхание и преодолеть судороги в руках и в ногах. Ещё немного — и из-за этих судорог он утонул бы. Ему пришлось провести в воде несколько часов: яростный прибой не давал выйти на сушу, постоянно оттаскивая назад, и он чувствовал, что теряет последние силы. Волны сорвали повязку с его головы, рана надо лбом кровоточила, его мутило от боли и слабости. Но он боролся — перед ним всё время были расширенные глаза Пентесилеи, полные страха... Он впервые видел страх в её глазах, страх и мольбу — она молила его не умирать! Это был последний её взгляд там, на корабле, в то мгновение, когда их вновь ударило о камни, и чёрная пропасть поглотила вс`. Прибой немного ослабел, и герой сумел, нырнув под очередную волну, вместе с нею выброситься на берег. Почти теряя сознание, он встал, прошёл немного, ухода от опасной кромки набегающей воды и пены, потом сел, дрожа от холода и от боли. Болела теперь не только рана на голове: много раз пытаясь выплыть, он разбил себе о прибрежные камни колени и локти и, кажется, сломал пару рёбер.

— Ничего! — шептал он, кусая губы. — Ничего! Всё хорошо... Только бы остались живы они — Пентесилея, Гектор, Авлона, мой маленький сын! Я знаю, что у меня будет сын!

Кругам никого не было. Над пустынным берегом разливался рассвет, где-то тонко, противно завывали шакалы, допевая свою ночную песню. Ахилл смутно видел невдалеке очертания высокой крепостной стены и подумал, что нужно найти силы добраться до неё и попросить помощи. Суда по тому, как изменили их морской путь шторма, суда по звёздам, их могло прибить только к берегам Египта. Он знал, вернее, ещё смутно помнил язык египтян, а значит, мог с ними объясниться. Правда, знал он и о том, что отношения Египта и Троады никогда не были дружескими, хотя явно они и не враждовали. Кто знает, как примут здесь троянца, да ещё брата троянского царя? Но выхода не было — что мог он один, на этом чужом берегу, раненый и безоружный?

Сквозь шум в ушах он услышал голоса и вдруг увидел, что к нему бежит, по крайней мере, человек двадцать с поднятыми копьями. От первого броска он уклонился почти непроизвольно, лишь смутно осознав, что на него напали. Копьё вонзилось в песок рядом с ним, и тотчас второе оцарапало плечо. Тогда сработала многолетняя реакция воина и он вскочил на ноги. Вместе с изумлением (отчего они напали?) разум волной захлестнуло бешенство — ах, вот вы как! Двадцать вооружённых на одного раненого!

Герой налетел на них раньше, чем третий воин успел метнуть копьё, и пятеро или шестеро разлетелись в стороны, вопя от боли, сметённые его кулаками. Но вначале он бил не насмерть — он ещё пытался подавить свой гнев и охладить их безумие.

— Я же не трогал вас! — крикнул Ахилл, вырывая копья ещё у двоих и одним движением ломая их. — Я не нападал!

Он не был уверен, что правильно произносит египетские слова, но его, вероятно, поняли.

— Собака! — завопил один из воинов. — Проклятый мятежник! Ишь, как запел! И ты думаешь, мы тебя отпустим живым! Сюда, сюда, на помощь!

Уже потом Ахилл догадался, что его приняли за кого-то другого, и его неправильный египетский выговор только укрепил нападающих в их уверенности. На подмогу им бежали ещё несколько десятков человек, и тогда герой понял, что придётся драться всерьёз. У него было мало надежды: голова всё сильнее кружилась, кровь заливала глаза. Но выбора тоже не было.

Он уложил мёртвыми человек сорок египтян, когда послышался крик:

— Это же не Мартаху! Тот бы такого не смог! Да у него и рожа другая — я же видел проклятого ливийского бунтаря! Эй, люди, постарайтесь его взять живым, или никто нам не поверит, что он один стольких убил! Пускай номарх хотя бы получит такую добычу, которая его умилостивит!

Первую наброшенную на него сеть Ахилл разорвал нечеловеческим усилием, срывая кожу с плеч и мускулов, задыхаясь, ибо одна из петель захлестнула ему горло. Прочно сплетённая из конского волоса сеть лопнула и упала к его ногам, а окружившие его враги взвыли от изумления и страха. Но кто-то тотчас метнул вторую сеть и, пока герой выпрямлялся, всем торсом налегая на впившиеся в кожу петли, сзади на голову ему обрушился страшный жестокий удар. Он вскрикнул, впервые за всё время боя, не от боли, но от ярости и, развернувшись, уложил на месте здоровенного египтянина, ударившего его дубиной. И тут же его настиг второй удар, третий. Сеть всё больше мешала двигаться, а боль поглотила сознание и свет, он уже ничего не видел. Последний удар пришёлся спереди, как раз по ране, и тогда герой упал, зарывшись окровавленной головой в песок.

Он очнулся, видимо, спустя несколько часов. Очнулся и понял, что лежит на спине, и лежать мучительно неудобно, потому что руки заломлены назад и от локтей до ладоней скручены толстыми жёсткими ремнями. Эти же ремни пересекали грудь, ими же были спутаны ноги от колен до щиколоток. Ремни были стянуты очень туго и успели сильно врезаться в тело, причиняя жестокую боль, не менее страшную, чем та, что по-прежнему наливала голову, затуманивая сознание. Мучительно ныли сломанные рёбра с левой стороны, тем более что один из ремней перетянул тело как раз в месте перелома.

Ахилл никогда в жизни не представлял себя в плену и тут же подумал, что ещё совсем недавно просто сошёл бы с ума от такой мысли. Но теперь он лишь усмехнулся про себя: «Ну вот тебе за твою самоуверенность, величайший воин Ойкумены! Полюбуйся на свою непобедимость...»

Стараясь не замечать боли, он сначала немного, потом что сеть силы напряг руки, пытаясь разорвать или хотя бы ослабить ремни. Бесполезно! Напуганные невероятной мощью Ахилла, египтяне скрутили его толстыми ремнями из кожи бегемота и намотали их столько, что не порвал бы и сам бегемот! Тогда торой перевёл дыхание, насколько это было возможно в его путах, и попытался осмотреться.

Он лежал на берегу широченной реки, неподалёку стояли две лодки, в которые египетские воины грузили какие-то кувшины и складывали своё оружие. Несколько человек стояли вокруг него, что-то живо обсуждая, но они говорили быстро и беспорядочно, а потому он почти ничего не понял.

Обращаться к ним сейчас, находясь в таком унизительном положении, Ахилл счёл невозможным, к тому же у него не было сомнений, что после тою как он перебил египтян в таком количестве, они уже не станут ею слушать и, уж в любом случае, не отпустят. Другое дело, если бы он мог предложить за себя выкуп. Но ведь и здесь, наверное, уже знают, что великая и некогда богатейшая Троя лежит теперь в руинах...

К нему подошёл какой-то немолодой человек, в широком ожерелье с эмалью, с золотыми браслетами на полных, волосатых руках.

— Ты не ливиец? — спросил он, видя, что Ахилл очнулся.

— Нет, — ответил тот, с трудом размыкая окровавленные губы. — Я троянец.

— Вот как! — человек, казалось, был удивлён. — И ты не знаешь, что иноземцам разрешено приставать к берегам Египта только в установленных для этого гаванях[36]?

— Знаю, — Ахилл засмеялся бы, не будь ему так больно. — Я и не приставал. Наш корабль разбило бурей. Почему вы напали на меня?

Тут уже усмехнулся человек в ожерелье.

— Тебя приняли за мятежника-ливийца, которого давно разыскивает наша стража. Но такая добыча, как ты, тоже неплоха. Мы отвезём тебя к номарху, и пускай он решает, что с тобой делать. Ты явился сюда без ведома наших властей, напал на наших воинов, и по закону должен быть обращён в рабство.

— А вот это вряд ли получится! — почти спокойно сказал герой, и только сверкнувшее в его глазах бешенство выдало то, что он почувствовал.

В это время двое воинов поднесли к ним что-то длинное и, пыхтя от затраченных усилий, остановились.

— Это твоё? — спросил начальник, указывая пленнику на то, что они притащили.

Ахилл взглянул и едва не вскрикнул, узнав своё копьё! Оно оставалось на корабле, когда их швырнуло на камни. Выходит, прибоем его выкинуло на берег. Как же сильны были волны, если справились с древком «пелионского ясеня», окованным железными полосами!

— Моё, — ответил герой и отвернулся.

О, если бы он мог сейчас взять своё верное копьё в руки!

Человек в ожерелье что-то приказал воинам, и они понесли «пелионский ясень» к одной из лодок.

— Номарх будет доволен! — воскликнул, обращаясь к начальнику, статный юноша, одетый почти так же, как и тот и, очевидно, его помощник. — Это копьё он сможет дорога продать, хоть самому везиру! Ну, а этого красавчика, думаю, наш номарх захочет оставить себе... Слышишь, ты, разбойник, может статься, повелитель Нижнего нома посадит тебя в клетку, как диковинного зверя? А?

И он расхохотался, довольный своей шуткой.

— Если только номарх такой же дурак, как ты! — спокойно проговорил Ахилл, наконец вспомнив, как звучит по-египетски слово «дурак».

По выражению лица молодого египтянина он тут же понял, что не зря напрягал память.

— Ах вот как, шакал поганый! Ну, ты у меня заскулишь! Эй, воины, ну-ка поверните эту тушу мордой вниз! Посмотрим, что крепче — ты или мой бич...

Длинный ремень засвистел в воздухе. Ахиллу показалось, что его ударили полосой раскалённого железа, так пронзительна была боль. Он не вскрикнул и не застонал только потому, что уже долго заставлял себя терпеть и крепиться. Второй удар был ещё страшнее, третий пришёлся по хребту и почти лишил его сознания. Руки героя были связаны сзади от локтей, и бич, впиваясь ему в спину и оставляя на ней базовые вздутые рубцы, одновременно полосовал плечи, и на каменных буграх мускулов сразу выступила кровь. Ещё удар, ещё...

— Яхмес, остановись! — человек в ожерелье сердито схватил юношу за руку. — Ты хочешь, чтобы в подарок номарху мы привезли труп? У него же и так разбита голова и всё тело в кровоподтёках. Не будь ему уже худо, мы бы вряд ли взяли его. Мёртвый он недорого будет стоить.

— Я хочу, чтобы он завопил хоть разочек! — прорычал юноша. — Ты что, не слышал: он обозвал меня дураком!

— Повтори это всем, кого встретишь, Яхмес, и после этого считай себя умным... У номарха найдётся много способов усмирить пыл этого чужеземца. Найдутся и такие средства, по сравнению с которыми твой бич покажется ему детской лаской. Наше дело — довезти его живым, понял? — и начальник махнул рукой воинам. — Грузите пленного в лодку и залезайте сами! Пора отправляться.

Глава 2


Вёсла гребцов мерно и звучно плескали за бортом, и это усиливало жажду, ставшую уже непереносимой. Больше всего Ахиллу хотелось потерять сознание, но милосердное забытье не приходило к нему. Возможно, ему изменило бы мужество и он попросил бы воды, но прямо против него, на носу лодки, сидел Яхмес, подававший команды гребцам, значит, просить пришлось бы у него, а он, кажется, только этого и ждал.

Ахилл закрыл глаза. Белое раскалённое небо выжигало зрачки, зной становился невыносимым. Герой чувствовал, как всё сильнее врезаются ремни в отёкшие руки и ноги, и спрашивал себя, на сколько ещё у него хватит сил... Никогда в жизни ему не было так больно.

Наступил полдень. Яхмес посадил вместо себя одного из воинов и, скрывшись под небольшим навесом на корме, заснул на расстеленных там циновках из папируса.

Один из египтян подошёл к пленнику и, опасливо покосившись в сторону навеса, тронул рукой влажное от пота и крови плечо Ахилла.

— Эй! — прошептал он.

Герой открыл глаза. Обведённые красной каёмкой, они были мутны, их взгляд уже почти ничего не выражал.

— На, выпей!

Воспалённых губ пленника коснулось горло глиняной фляги. Ахилл едва не захлебнулся, делая глоток за глотком, глухо закашлялся, вновь дотянулся губами до фляги и допил то, что там оставалось.

— Спасибо, — сказал он и подумал, что слышит чей-то чужой, хриплый и слабый голос.

— Т-с-с! — испугался воин. — Или меня накажут...

— Я не забуду того, что ты сделал, — едва слышно прошептал герой. — Послушай... Быть может, меня станут искать. Моё имя Ахилл, я брат царя Трои, Гектора. Если он жив, он меня не оставит и сумеет вознаградить того, кто мне помог. А теперь отойди от меня, не то заметят гребцы, да и этот урод может проснуться.

— Яхмес-то? — на тронутом морщинками, очень смуглом лице воина появилась грустная усмешка. — Он мне племянник, хотя и начальник надо мной. Его покойный отец был роднёй номарху. Мать, моя сестра, умерла рано, а вторая моя сестра, тётка его, дура старая, баловала Яхмеса, как девчонку, и испортила. Он не такой уж плохой, но обидчивый и вспыльчивый страшно. Возьмёт иногда и ударит просто за неловкое слово. Мы все дрожим от одной мысли, что он может разгневаться.

Несмотря на невыносимую боль Ахилл вдруг тихо рассмеялся.

— Я тоже такой! — сказал он удивлённому египтянину. — Только бить человека со связанными руками я не стал бы... Потому он и дурак.

Вода принесла некоторое облегчение, и троянец впал в полузабытье. При этом он продолжал чувствовать боль, и какие-то смутные видения стали возникать перед ним, иногда пугая мыслью, что у него мутится рассудок. Он то и дело видел громадную чёрную волну, ту, что накрыла их корабль и раздавила его о камни, но вместо холода эта волна несла огненный жар и нестерпимо обжигала тело. Он падал куда-то в бездонную пропасть и, падая, видел, как сверху кто-то протягивает ему руку, но он не мог до этой руки дотянуться. Кажется, то была Пентесилея... Лицо Гектора возникало из клубов красного тумана, брат что-то говорил ему, но что? Сквозь гул в ушах он не различал слов. И вдруг яснее всего проступило лицо женщины, окружённое пышными волосами, тёмными с проседью. Покрытое рисунком морщинок, прекрасное, единственное на свете лицо. «Всё будет хорошо, мой маленький! Ты же такой сильный! Самый сильный из моих сыновей! Ты должен вернуться домой... Я жду вас с Гектором!»

— Мама! — прошептал герой и понял, что готов заплакать. — Мама... Как мало я видел тебя!

Ахиллу стало стыдно за свою слабость. «Что ж ты так размазался? — зло подумал он. — Соберись с силами и думай, думай! Надо что-то придумать. Вот уже вечереет, сейчас станет темнеть. В темноте нужно попробовать как-то освободиться. Но как? Если бы нож! Да и от него уже не было бы проку: пальцы совершенно онемели, я не смогу ими шевелить. Окликнуть этого египтянина, что дал мне воды, сказать, что сильно врезались ремни, попросить их ослабить? Чепуха, кто ему позволит! А ведь если их и в самом деле не ослабить, то к утру я могу остаться без рук и без ног. Где там этот, в ожерелье? Вроде бы он не глупец — надо сказать ему, что везти к номарху одно туловище — лишние хлопоты. Любым путём заставить их развязать ремни! Но на это мало надежды — у них большой опыт обращения с пленными. Надо самому. И ведь моё копьё здесь же — вон оно лежит вдоль борта. В темноте можно бы попробовать подползти к нему и перетереть ремни об острый край наконечника. Ну да, как же! Тут-то они не сглупят — если я сдвинусь с места, заметят непременно».

Сумерки быстро сменились темнотой, но на небе проступило зарево восходящей луны, и, по-видимому, решено было не приставать к берегу. Воины поочерёдно сменялись на вёслах, усиленно гребя против течения. На лодке, что плыла первой, зажгли факелы, и Яхмес приказал зажечь один факел и на носу их лодки. Он подошёл к пленнику, вгляделся при неверном свете в его тёмное от боли лицо и негромко спросил:

— Ну что? Попросишь у меня прощения?

— Нет.

У Ахилла просто не было сил сказать ещё что-нибудь и, возможно, египтянин это понял.

— Однако, если ты подохнешь, у меня будут неприятности... Эй, кто-нибудь, дайте ему воды, или он не доживёт до утра.

Из шестнадцати воинов, находившихся в лодке, восемь легли отдыхать, остальные, сидя четырьмя парами вдоль бортов, мерно гребли, неуклонно толкая судёнышко вперёд. Они шли близко от берега, там, где течение Нила было слабее.

Сквозь мерный плеск вёсел Ахиллу показалось, как что-то легко царапнуло борт. Потом послышался тихий шорох, и вдруг влажная маленькая рука коснулась его плеча.

— Ахилл!

Он вздрогнул, поначалу решив, что ему почудилось. И тут же, повернув голову, увидел распластавшуюся рядом крохотную фигурку.

— Авлона...

— Тихо, тихо. Постарайся повернуться на бок. Только чтобы не было слышно.

Он с трудом сдвинул с места отяжелевшее тело и едва не закричал: повернуться пришлось на ту сторону, где были сломаны рёбра.

— Пентесилея? — прохрипел он. — Где она?

— Она жива, и всё хорошо! — шептала девочка, осторожно нащупывая ремни. — У неё начались роды, и она не смогла сама поплыть за лодкой. Но она невредима...

Ахилл ощутил, как тонкое лезвие ножа скользнуло по его руке. Ремни были толстые и необыкновенно прочные, и даже острейшим боевым ножом амазонки нелегко было разрезать их, тем более что над ними грудилась десятилетняя девочка.

Вот один ремень лопнул, потом второй, их давление стало ослабевать, но невыносимая боль только усиливалась — кровь, вновь поступая в онемевшие члены, возвращала им чувствительность.

— Потерпи! — прошептала Авлона, ощущая мучительные конвульсии, сотрясающие тело героя. — Я сейчас...

И в этот момент один из гребцов обернулся, собираясь что-то сказать сидящему позади него, и его взгляд, невольно скользнувший в сторону пленника, уловил какое-то непонятное движение. Загадочный великан с его исполинской силой внушал египтянам трепет, и всё, что было с ним связано, обостряло их внимание.

— Эй, что там такое?! Там будто кто-то есть! — воскликнул воин.

И тотчас обернулись все.

— Ныряй! — шепнул Ахилл. — Быстрее, ну! Я сам справлюсь!

К счастью, Авлона была приучена мгновенно исполнять приказания, обдумывая их уже после исполнения. Впрочем, она и соображала достаточно быстро и сразу поняла, что ей ни в коем случае нельзя оказаться в руках египтян, не то она уже никак не поможет ни Ахиллу, ни своей царице. В мгновение ока девочка перекинулась через борт лодки и исчезла в воде. Однако она не отплыла в сторону, а использовала давний приём амазонок: неглубоко, но прочно вонзила свой нож в борт ниже уровня воды и ухватилась за него, выставив на поверхность лишь кончик носа для дыхания. В таком положении она, кроме того, отлично слышала всё, что происходило в лодке.

— Что там, Неби? — Что такое ты увидел?

— Я тоже видел — что-то прыгнуло за борт!

— Кто-то был в лодке!

Возбуждённые голоса гребцов сливались в нестройный гул.

— Что случилось?! — закричал Яхмес, просыпаясь и вскакивая на ноги.

— Здесь кто-то был!

— Кто-то чужой!

— Кто-то был около чужеземца!

Яхмес выхватил меч.

— Скорее посмотрите: его не пытались развязать? Ремни не повреждены?! Четверо на вёслах, остальные сюда!

Но едва египтяне повскакали со своих мест, как их пленник, глухо и страшно зарычав, изогнулся всем телом, привстал на колени и... Рывок, ещё рывок, и оставшиеся три ремённые петли лопнули, не выдержав чудовищного напряжения. Кожа на запястьях троянца была содрана, кровь брызнула во все стороны, но его руки освободились и, прежде чем египетские воины успели что-либо понять и сообразить, Ахилл, рванувшись всем телом вперёд, подхватил своё громадное копьё и его наконечником провёл по ремням, стянувшим ноги. Ремни упали, и в следующее мгновение пленник вскочил во весь рост.

— Ну! Шакальи отродья, ко мне! — загремел его голос, и копьё одним движением сразило двоих ринувшихся к троянцу воинов.

— Стреляйте! — закричал Яхмес, хватая лук. — Стреляйте!

И тут же ничком бросился на дно лодки, успев увидеть мелькнувшее в воздухе чудовищное древко.

— Вторая лодка разворачивается! У них луки! Прыгай, Ахилл, прыгай! — закричала Авлона, высовываясь из воды и подтягиваясь на одной руке над бортом. — Скорее!

Взмахом руки герой оглушил ещё одного египтянина, пытавшегося его схватить и, не выпуская из рук копья, прыгнул за борт.

Глава 3


Три или четыре стрелы вонзились в воду возле его головы, едва Ахилл вынырнул. Он погрузился снова, проплыл под водой, сколько мог, опять показался на поверхности и увидел, что берег, вдоль которого двигались лодки, находится примерно в сотне локтей. Течение сносило его, грести приходилось одной рукой, нарастало головокружение, и Ахилл понял, что, если не выберется на сушу, то потеряет сознание и утонет. Лодка, с которой он спрыгнул, догоняла его, шестеро гребцов бешено работали вёслами, остальные, как и гребцы во второй лодке, взялись за луки.

— Налегайте! — орал Яхмес. — Ну же, ну!

Ярость придала троянцу сил. Подавляя дурноту, он снова нырнул, проплыл под водой навстречу лодке и, оказавшись под тёмным выпуклым днищем, снизу ударил в него копьём. Раздался треск — копьё пропою доски насквозь. Египтяне в лодке испуганно завопили. Ахилл выдернул копьё, вынырнул, чувствуя, что начинает захлёбываться, и обернулся ко второй лодке. Там, очевидно, поняли, что произошло — луна ярко светила, да и вопли гребцов в судёнышке, внезапно наполнившемся водой, предупредили остальных об опасности.

— Назад! не подпускать его близко! — закричал командовавший второй лодкой человек в ожерелье. — Цельтесь и стреляйте! Иначе этот демон нас всех потопит!

«На вёслах они легко уйдут от меня и застрелят прежде, чем я подплыву, — подумал герой. — Луки у них отличные...»

Он вновь направился к берегу, воспользовавшись тем, что тонущая лодка оказалась в это время между ним и второй лодкой. Ещё несколько взмахов — и его ноги коснулись дна. Рядом вынырнула Авлона.

— Ты как? — тревожно спросила она, увидав, что рана на лбу героя сильно кровоточит и лицо в лунном свете кажется восковой маской. — Продержишься?

— А что мне остаётся? — выдохнул он, сплёвывая.

Они почти одновременно выскочили на берег, пустой, песчаный, скупо заросший кустами и камышом. Невдалеке, на фоне лунного неба, рисовались какие-то постройки, загадочные и неживые, точно призраки.

В это время повреждённая лодка тоже приблизилась к берегу, оказавшись локтях в ста от беглецов. Египтяне попрыгали с неё и, по пояс в воде, принялись вытаскивать судёнышко на сушу, чтобы не дать ему потонуть. И только Яхмес, потеряв голову от ярости, схватил лук и, наложив стрелу, пустил её в Ахилла. Герой услышал предостерегающий крик Авлоны, отшатнулся в сторону, и стрела скользнула по его левой руке выше локтя, оставив ещё один кровавый след рядом с рубцами от бича.

— Остановись, Яхмес! — закричал пожилой египтянин, тот, который днём украдкой дал пленнику напиться. — Стой, или он нас убьёт!

Но юноша не обратил внимания на возглас своего дяди. Он поспешно тянул из колчана вторую стрелу. Хотя вряд ли успел бы пустить её. Ахилл был от него уже в десятке шагов, и спустя пару мгновений «пелионский ясень» проткнул бы египтянина насквозь.

И вот в тот самый момент, когда троянец уже занёс копьё, у Яхмеса вдруг вырвался дикий и страшный вопль, и он, выронив лук, рухнул лицом в воду. Тотчас отчаянно закричал его дядя, и ему ответили крики ужаса с повреждённой лодки. Вода там, где упал молодой воин, вздулась пузырём и вспенилась, заходила ходуном. Видно было, как Яхмес, извиваясь, пытается ухватиться руками за дно, но некая чудовищная сила быстро и неуклонно оттаскивает его назад. В какой-то миг эта сила перевернула его головой вниз, и над водой вздыбилась гигантская морда с неимоверной пастью. Меж вытянутыми на три локтя челюстями была до колена зажата правая нога Яхмеса.

Ахилл много слышал о крокодилах, однако увидал его впервые в жизни, даже не подозревая, что видит, вероятно, одного из самых крупных гадов этой породы. Облик чудовища, хвост которого вспенил мутную воду в добрых двух десятках локтей от головы, поразил героя. Уже потом у него пронеслась мысль, что именно так могут выглядеть обитающие в Тартаре гнусные порождения Ехидны, обретшие плоть демоны, воплощающие зло. Ещё позднее он спросил себя, что толкнуло era сделать то, что он сделал в следующий миг: отвращение к этой немыслимой твари с тупыми кровавыми глазками, привычка принимать бой во всех случаях, когда других парализует страх, или он успел услышать горестный вопль старого египтянина? Так или иначе, он метнул копьё, и оно, войдя в бок чудовища, пригвоздило тварь ко дну.

Раздался глухой мощный рёв, похожий на усиленное во много раз мычание быка. Быть может, крокодил получил смертельную рану, но в его отвратительном теле был огромный запас жизненных сил, и он, рванувшись, выдернул копьё из песка. Оно продолжало торчать в его боку, и кровь мутными облаками поползла по воде. При этом гад не разжал своих жутких челюстей, лишь ещё выше задрал морду, так что отчаянно бьющееся человеческое тело оказалось целиком над водой.

— Ах ты, скотина живучая! — взревел Ахилл, уже охваченный обычным непреодолимым упоением боя, и кинулся в воду.

Ещё будучи мальчиком, он слышал от Хирона увлекательные рассказы о том, как обитающие в непроходимых лесах к западу от Египта гигантские обезьяны убивают крокодилов, если те рискуют нападать на них... Правда, вряд ли нашлась бы обезьяна, даже самая могучая, что справилась бы с таким великаном, но Ахилл этого не знал, да и не раздумывал об этом. Он помнил из уроков своего учителя, что у всякого живого существа, обладающего скелетом, подвижна только одна из челюстей — нижняя, и хотя казалось, что у этого гада всё наоборот, наоборот быть не могло. И герой, подбежав к крокодилу, крепко вцепился левой рукой в край его верхней челюсти, так, что пальцы прошли меж жутких скользких зубов, а правой схватился за нижнюю челюсть гада и что есть силы рванул...

Послышался громкий треск и затем ещё более жуткий вой, который почти тотчас смолк. Тело Яхмеса с плеском упало в воду, а чудовище конвульсивно рванулось с такой силой, что Ахилл не устоял на ногах. Мгновением позже он вскочил по пояс в воде и увидел, что отвратительное длинное тело бьётся в агонии локтях в десяти от берега. «Пелионский ясень» всё ещё торчал боку рептилии и герою оставалось лишь подбежать и вырвать копьё из туши.

— Ты убил его! Убил! — крикнула Авлона.

Девочка стояла на берегу, сжимая в руке лук Яхмеса, который успела подхватить из воды вместе со стрелой, но так и не выстрелила. Впрочем, едва ли стрела пробила бы мощный чешуйчатый панцирь водяной твари...

Пожилой египтянин в это время вытащил из воды бесчувственное тело своего племянника. Правая йога юноши ниже колена была сплошь в крови, смуглое лицо стало совершенно жёлтым. Двое или трое воинов с повреждённой лодки кинулись на помощь, но в страхе остановились, увидав, как Ахилл, выпрямившись, выходит на берег.

Трудно сказать, видели ли на второй лодке всё произошедшее и до конца ли поняли, что произошло. Так или иначе, человек в ожерелье вновь что-то крикнул гребцам, и в воздухе опять засвистели стрелы. Одна из них попала Ахиллу в плечо, другая вонзилась в ногу.

— Не стреляйте, мерзавцы! — заорал дядя Яхмеса. — Гнев Изиды да падёт на вас! Не стреляйте!

Однако воины продолжали стрелять. Лодка была в ста с лишним локтях от берега, и Ахилл в любом случае не успел бы доплыть до неё. Бросить копьё? Но тогда у него не останется оружия, а их всех одним броском не убьёшь...

— Цельтесь ему в руки и в ноги! — кричал начальник, стоя на носу лодки. — Если повезёт, мы ещё можем его захватить! Все разом нацеливаемся, а потом...

— Беги! — крикнула Авлона и в тот же миг выстрелила. Человек в ожерелье взмахнул руками и рухнул с громким всплеском.

Мгновенное замешательство воинов спасло беглецов. Что есть силы они побежали к видневшимся вдали постройкам. Однако опомнившиеся египтяне опять схватились за луки. Ахилл почувствовал толчок в спину, один, второй... Боли от вонзавшихся стрел он почти не ощущал, оглушённый болью в голове. Он увидел, как Авлона упала, и содрогнулся от ужаса, но девочка не была ранена, просто споткнулась, не выдержав стремительности бега. Герой на ходу подхватил её и помчался со всей быстротой, на какую был способен, вскинув на плечо невесомое тельце.

— На реке появился большой корабль! — выдохнула ему в ухо маленькая амазонка. — Он спешит на помощь лодке... Там много воинов, они тоже с луками. Теперь им нас не достать стрелами, но они высаживаются на берег. Их не меньше сотни.

— Если меня убьют, убегай! — прохрипел герой, понимая, что бежит уже на последнем дыхании, ощущая, как кровь горячими струйками течёт по спине и ногам, заливает лицо. — Ищи Пентесилею, Гектора... Слышишь?

— Мы уже рядом, Ахилл! Вот уже эти дома...

Они действительно добежали до странных построек, но домами их назвать было нельзя. Вблизи, в полуреальном лунном свете, они казались ещё более неживыми. То были в большинстве своём кирпичные прямоугольные невысокие здания, без окон, со входами, одинаково обращёнными на восток, тёмными, как пещеры. Некоторые постройки были более или менее сильно разрушены, другие выглядели целыми и относительно новыми. Вдали над ними возвышались гранёные треугольные громады, и рисовался зловещий силуэт сфинкса.

— Город мёртвых! — прошептал Ахилл, останавливаясь и опуская на землю девочку — Старое египетское кладбище... Нам нужно укрыться в одной из этих гробниц, Авлона. Там, по крайней мере, они не достанут меня издали своими стрелами, а уж в руки им я больше не дамся!

Они находились уже между гробницами, и их не видно было с берега, но голоса воинов долетали до беглецов, постепенно приближаясь. Было ясно, что египтян очень много, и что они намерены отыскать грозного чужеземца во что бы то ни стало.

Ахилл чувствовал, что быстро теряет силы. Раны были опасны, и он потерял очень много крови. Гул в ушах заглушал все остальные звуки, в ногах росла непреодолимая тяжесть, руки немели и отнимались, пальцы последним усилием стискивали древко копья. В глазах стало так темно, что он почти ничего не видел.

— Сюда! — прошептала Авлона, увлекая его в полуразрушенный портал.

В старой гробнице был отчасти разрушен и потолок, и лунный свет проникал в два смежных помещения, усыпанных битым кирпичом и осколками всевозможных сосудов, некогда оставленных здесь при погребении мумии. Однако самой мумии и даже гроба уже не было — в центре второй комнаты в полу чернело большое прямоугольное отверстие. Плита, которой оно было прежде закрыто, была наполовину сдвинута — по-видимому, грабителями, обчистившими погребальную камеру, которая теперь была совершенно пуста.

Ахилл слышал не раз, что в Египте существуют грабители, живущие за счёт опустошения гробниц. Лучшее, что их ожидает, если они попадаются за этим занятием, — долгие пытки и пожизненное рабство, однако пожива зачастую бывает велика, и алчность искушает всё новых искателей сокровищ мертвецов. Их не страшит даже гнев мстительных египетских богов.

Погребальная камера, лишь немного освещённая рассеянным светом луны, была восьми локтей в дайну, четырёх в ширину и около пяти локтей в глубину. Увидав её, Ахилл остановился.

— Авлона, — прошептал он хрипло. — У меня в ушах шумит, я ничего не слышу... Далеко египтяне?

Девочка вслушалась.

— Они ещё только подходят к гробницам. Судя по голосам, идут цепью, чтобы всё осмотреть.

— Попробуем здесь укрыться — сказал герой, трогая ногой каменную плиту на краю погребальной ямы. — Прыгай.

Юная лазутчица повиновалась. Ахилл опустил вниз своё копьё, затем ухватился за края плиты и сдвинул её так, что она наполовину закрыла отверстие в полу, после чего сам залез внутрь и, стоя на коленях, уперев ладони в нижнюю часть плиты, стал двигать её дальше, чтобы закрыть яму до конца.

— Постой! — воскликнула Авлона, живо сообразив, что он собирается сделать. — Оставь щель, чтобы мне пролезть. Я сейчас!

Она подпрыгнула, подтянулась на руках и мигом выскользнула наружу. Вслушалась, определяя, где находятся ближайшие из их преследователей, затем вышла из гробницы и сорвала веточку с росшего рядом чахлого куста, тщательно следя, чтобы надлом оказался там, где его скрывают другие ветви. Затем маленькая амазонка прошла назад по их пути и веточкой аккуратно размела в стороны песок и пыль, стирая самые лёгкие следы и особенно внимательно уничтожая капли и брызги крови, которых на земле оставалось немало, хоть пыль и впитывала их, как губка. Так, заметая следы, она вновь дошла до гробницы, вошла внутрь и самым тщательным образом стёрла полосы на пыльном полу, там, где проехала сдвинутая Ахиллом каменная плита. Потом девочка ящерицей проскользнула назад, в неширокую щель между краем плиты и краем погребальной камеры.

— Задвигай до конца! — шепнула она, спрыгивая вниз.

Ахилл сдвинул плиту до кромки отверстия, оставив лишь самую узкую, незаметную извне щёлку.

— Даже если кто-то из них что-нибудь заподозрит, эту плиту сдвинут разве что девять-десять человек! — шепнул он, опускаясь лицом вниз на шершавый пол, усыпанный битыми черепками. — Надеюсь, когда они уйдут, я ещё буду в силах отодвинуть этот камень...

Голоса преследователей доносились теперь вполне отчётливо, и если Авлона не понимала ни слова из их разговоров, то Ахилл улавливал отдельные слова и фразы, хотя по-прежнему нарастающий шум в ушах не давал ему вслушиваться.

— Надо осмотреть все гробницы. Они, конечно, спрятались в одной из них.

— Факелы сюда давайте! Эй, вы трое, со мной! В одиночку здесь ходить нельзя. И держите стрелы на тетиве: если только он на нас кинется, надо тотчас стрелять!

— Здесь их нет. Там, где он бежал, оставались следы крови. А тут чисто.

— Всё равно, нужно посмотреть. Нельзя упустить его — он очень опасен.

— Проще бы выставить караулы на берегу. Куда он отсюда денется? За городом мёртвых на десятки дней пути — одна пустыня.

Судя по шагам, несколько человек вошли в гробницу, в которой скрывались беглецы. Здесь шаги звучали более гулко. Слышно было, как потрескивают факелы.

— Никого?

— Да, пусто. Могила закрыта плитой, значит, и там никого нет. И потом, здесь столько пыли, что следов не могло не остаться. Идём отсюда.

— Идём. Ну куда, в самом деле, они могли исчезнуть?

— Где-то здесь. Если только и действительно не побежали дальше, в пустыню.

— Тогда им конец!

Шаги и голоса понемногу удалились.

— Кажется, они ушли, — прошептал Ахилл, прислушиваясь.

— Погоди!

Авлона приложила ухо к стене, вся напряглась.

— Они прошли дальше по этому городу мёртвых... Надо ждать, пока не вернутся к реке.

Герой с усилием вздохнул.

— Я сдвину плиту немного, чтобы ты могла выбраться... Нельзя ждать дольше, я уже почти без памяти...

Ахилл немного отодвинул каменную крышку и, от усилия потеряв равновесие, опрокинулся назад. Тотчас у него вырвался короткий глухой стон: стрелы, торчавшие в спине, причинили такую страшную боль, что ему показалось, будто они прошли насквозь. Он привстал, задыхаясь, хрипя, взмахнул рукой позади себя, обломив одно древко, затем конвульсивно согнулся и вновь упал ничком.

Ещё миг, и сознание поглотил густой и абсолютно глухой мрак.

Глава 4


Когда он очнулся, было уже почти светло. В щель, оставленную между плитой и краем погребальной ямы, скупо проникал серый тусклый свет. Герой попробовал привстать и почувствовал, как голова и всё тело отзываются мучительной болью. Он сжал зубы, подавляя стон, поднялся на колени и тихо позвал:

— Авлона!

— Я здесь! — отозвалась она сверху. — Сможешь сдвинуть плиту и вылезти оттуда?

— Попробую, — он не узнавал своего голоса, так хрипло и глухо тот звучал. — Они ушли, да?

— Ушли. Всю ночь бродили по кладбищу, всех шакалов распугали. Тебе дать воды?

— А есть? Дай.

Он уже наполовину сдвинул плиту, которая теперь казалась ему страшно тяжёлой, и осторожно, стараясь не задеть торчащих из спины обломков стрел, привстал над краем ямы. Девочка тут же протянула ему чисто вымытый черенок, и он одним глотком выпил мутноватую, но прохладную воду. Это сразу придало сил. Герой подтянулся, морщась от боли в спине и в плече, также пронзённом стрелой, и вылез из погребальной камеры.

В гробнице царил утренний полусумрак и тишина, нарушаемая лёгким потрескиванием сухих веток. Крошечный костерок, почти совсем не дымивший, плясал в квадратном очажке между четырёх битых кирпичей. Ещё два кирпича лежали наискосок по ушам очажка и, опираясь на них, над огнём возвышалась половинка глиняного кувшина, когда-то, должно быть, красивого. Вода, наполнявшая этот сосуд почти до краёв, уже закипала. Возле стоял ещё один бывший кувшин, без ручки и с совершенно отбитым горлышком. Должно быть, из него Авлона и налила воды в черенок. Рядом лежала охапка камыша и листья водяной лилии.

— Когда они ушли, я послушала землю, поняла, что они далеко, и пошла к реке за водой, пока ещё только-только светало, — сказала девочка. — Два раза ходила — принесла ещё веток для костра, камыша и листьев.

— Тебя могли увидеть.

— Не могли, я не показывалась. Берег пуст, но на другом берегу реки появлялись люди, воины. Там нет ни посёлка, ни города, однако, наверное, дальше по реке они есть. С рассветом на воде показались лодки, а за рекой двигались какие-то повозки, запряжённые быками, там дорога, наверное... Воины могут вернуться, Ахилл! Они не оставят тебя в покое.

— Скорее всего не оставят, — проговорил он, нахмурившись. — Но нам пока не уйти: мне здорово попало, Авлона. Пожалуй, сильнее, чем когда-либо. Ты сможешь вынуть стрелы? Из плеча я сам вытащу, а из спины не смогу... Справишься?

— Постараюсь. Только раны нечем будет перевязать, кроме твоей набедренной повязки — моя-то кожаная... А твоей не хватит. Хорошо, я нашла на берегу платок, который кто-то из воинов потерял, и перевязала тебе голову.

Герой тронул рукой повязку на голове, которой поначалу даже не заметил, затем оглядел гробницу, уже довольно хорошо освещённую проникающим сквозь проломы в её сводах утренним светом.

— Здесь полно паутины. Если кровотечение несильное, комками паутины можно залепить раны не хуже, чем медовым пластырем. Собери её, Авлона. Сможешь туда забраться?

— Туда? — маленькая амазонка скользнула глазами по щербатым стенам гробницы. — По этим выбоинам разве что корова не забралась бы. Сейчас!

Пока она не хуже мухи лазала вверх и вниз по стенам, собирая серые клубки паутины, Ахилл, плотно закусив губу, вырвал стрелу из плеча. Вода в половинке кувшина закипела, и девочка, спустившись вниз, ловко подхватила разбитый сосуд, использовав в качестве прихватки свой пояс, отлила половину воды в помятую оловянную чашку, должно быть, тоже найденную среди развалин гробниц, а половинку кувшина вновь поставила на огонь, подкинув в костерок немного мелко накрошенных сучьев, и кинула в кипяток розоватую тушку какого-то небольшого зверька.

— Я подстрелила суслика, — объяснила маленькая амазонка. — Они здесь очень крупные, но всё равно есть почти нечего. Зато будет мясной отвар.

— Из чего же ты стреляла? — удивился Ахилл.

— Так ведь у меня остался лук этого египтянина, который хотел тебя застрелить и которого ты спас от водяного чудовища. Стрелы только не было, но я сделала её из прямой веточки. Она получилась короткая и тупая, её только и хватило, чтобы с десятка шагов убить такую зверушку... А так их не поймаешь, они шныряют получше мышей!

Говоря это, девочка проворно залепила паутиной ранку на плече героя, а затем обмотала его руку размочаленными стеблями камыша. То же самое она проделала с раной на ноге, из которой Ахилл выдернул стрелу ещё во время их бегства. Эта рана мало кровоточила, но она была над самым коленом и причиняла острую боль.

Приамид лёг лицом вниз на каменные плиты и постарался внушить себе, что самую сильную боль он уже вытерпел. Обе стрелы, что торчали в спине, вошли глубоко, и одна была против сердца, наверное, чуть-чуть его не достав. — Тащи! — приказал он Авлоне. — Сразу, резким рывком и строго вверх, не бойся, я буду лежать неподвижно, а если вскрикну, не обращай внимания.

Она стала возле него на колени и взялась за один из обломков.

— Ахилл... — впервые за эту ночь голосок девочки задрожал. — А откуда у тебя на спине эти багровые полосы? Их много, и они сильно вздулись, будто ожоги... И на плечах, и на руках такие же!

— Это меня били бичом, — ответил он совершенно спокойно. — Послушай, если рука у тебя будет так дрожать, ты сломаешь стрелу у меня в теле.

— Я найду того, кто это сделал, и вырежу ему печень! — крикнула девочка, и Ахилл подумал, что в это мгновение она, наверное, похожа не на свою сестру Андромаху, а на яростную и неукротимую Пентесилею, свою приёмную мать...

— Спасибо, Авлона, — герой чуть усмехнулся. — Ты храбрый воин, но, знаешь, я всю жизнь обходился без чьего-либо заступничества, я всегда сам за себя заступаюсь. Тащи. И если в ранках — гной, их придётся прижечь. Раскалишь один из наконечников и введёшь в ранку. Только сперва гной нужно отсосать. Для этого возьми полую камышинку. Сможешь?

— Это удобнее делать просто ртом, и этому меня учили, — ответила девочка твёрдо. — Я всё сделаю, как надо, потерпи...

Когда после извлечения второй стрелы и прижигания раны Ахилл вновь потерял сознание, Авлона наконец не выдержала и разревелась. Она знала, что амазонка, прошедшая посвящение, не имеет права плакать, тем более, до конца сражения, а это сражение ещё не окончилось, но Авлона ничего не могла с собой поделать. Она до крови искусала себе губы, пыталась задержать дыхание, но рыдала всё громче, размазывая ладошками по щекам слёзы и грязь. Она пыталась молиться Артемиде, покровительнице амазонок, но не могла сосредоточиться. Она ненавидела себя за слабость. Ведь царица, посылая её на помощь своему мужу, верила ей, верила, что всему её научила, что её приёмная дочь сможет сражаться, как взрослая воительница, и не струсит. А эти слёзы девочка считала трусостью...

Она вновь раскалила в очажке кончик стрелы, которая чуть-чуть не достала сердца Ахилла, и с яростью уколола себя в ногу. Резкая боль зажала горло горячим комком и остановила рыдания. Авлона отшвырнула стрелу, встала, подошла к полуразрушенному выходу из гробницы, где в столбе солнечного света лениво кружилась пыль, поднятая лёгким ветерком. За порогом была сухая земля, кое-где поросшая клочками серой, провяленной на солнце травы, несколько таких же полумёртвых кустиков, жёлтые заросли колючек, на которых трепыхались, зацепившись за них, тёмные клубки перекати-поля. Вокруг стояли жилища мёртвых, дважды умершие, потому что даже их неживые обитатели в большинстве своём их уже покинули. Воздух, нагретый утренним солнцем, начинал дрожать и струиться, делая очертания предметов нерезкими и неверными. Пронзительную тишину нарушал лишь негромкий свист сусликов да шуршание ящериц, иногда мелькавших на камнях и обломках кирпичей.

Авлона вслушалась, потом тронула рукой землю. Никого. Тогда она громко хлопнула в ладоши, раз, другой. Под полуразрушенным сводом звук был сухим, как земля кругом. Девочка села у входа на обломок спаянных извёсткой кирпичей и тихонько запела:


У меня есть жёлтый камень,
Он пришёл из моря к нам,
Ловит солнце он снопами
По утрам и вечерам!
А когда заходит солнце,
Он согреет мне ладонь,
В нём огонь, но он не жжётся,
Это ласковый огонь.
Я в него смотрю на свет,
В нём страна, которой нет!
Горы в нём и облака,
Неподвижная река.
Жёлтый камень отразил
Мир, который раньше был...

— Это что за песенка? — негромко спросил Ахилл, приподнимая голову. — И что за камень?

Авлона обернулась, улыбаясь:

— У амазонок любят петь эту песню после состязаний, когда все танцуют возле костров. А камень я видела — его часто находят у моря, только на севере его больше. Мы зовём его «греющий камень», потому что он всегда тёплый и не остывает даже зимой. Его вправляют в рукояти мечей. Когда он прозрачный, в нём всегда какие-то картины. А иногда там сидит мушка или муравей! Наши предки, говорят, верили, что когда мир титанов рушился, они плакали, и их слёзы застывали и становились такими камнями, и в них остались отражения того, что тогда было. Поэтому и песня такая.

— Красивая песня. Но что значит «ваши предки»? Ты — амазонка, но предки у нас с тобой одни и те же. Ты — троянка, такая же, как я.

— Конечно! — Авлона подошла к очажку и зачерпнув кусочком черепка отвар, попробовала его. — Просто я этого долго не знала, как и ты. А вкусно получилось! Тебе надо обязательно поесть.

— И тебе тоже, — Ахилл приподнялся и, подавляя стон, заставил себя сесть. — Слушай, девочка, ты всё сделала, как надо. Ты — умница. Но у меня, кажется, начинается лихорадка. Видишь, сколько сразу выступило йота? И в руках и ногах какая-то дурацкая дрожь... Когда я очнулся, мне сразу стало очень жарко, а сейчас трясёт от холода. Все признаки лихорадки.

— Что надо сделать? — быстро спросила Авлона.

Ахилл мягко усадил её рядом с собой на охапку камыша и здоровой рукой ласково обнял тоненькие плечи. Он отлично видел грязные полоски на щеках девочки, но не показал виду, что заметил её слабость, зная, как ей это будет обидно.

— Сначала давай поедим. Честно сказать, мне не хочется сеть, но я знаю, что это нужно. А вечером тебе придётся сходить к реке — впрочем, ты же всё равно пойдёшь за водой... Возможно, я и сам дошёл бы, но меня будет с того берега гораздо виднее, чем тебя.

— Конечно! — встрепенулась Авлона. — И раны могут начать кровоточить, а тогда на земле будут следы. Нет, тебе нельзя идти. А что надо принести, кроме воды?

— У заводи, где мы выбрались на берег, я видел ивовые кусты. Отвар ивовой коры снимает лихорадку. Чаще всего снимает. И ещё там растут водяные лилии. Ты принесла листья, но надо принести несколько корней. Хирон учил меня делать из них кашицу, которая помогает уменьшить воспаление ран. Только ныряй с великой осторожностью! Ты видела, что за твари здесь водятся.

Девочка покачала головой.

— Водяное чудовище очень большое. Оно не может плыть совсем бесшумно. Рыбы — и те бесшумно не плавают. Я не могу не почувствовать его, если оно подплывёт. И у меня сеть нож!

Ахилл не удержался и провёл ладонью по спутавшимся бронзовым волосам Авлоны.

— Я знаю, что ты ничего не боишься. Но лучше сейчас не вступай в битву, если её можно избежать. Нам надо остаться живыми... Ну, давай сюда своего суслика, поделим его. А бульон придётся черпать этим осколком по очереди — мы не во дворце моего отца, и у нас очень мало посуды...

Глава 5


Ахилл пролежал в лихорадке трое суток. Мучительный, ломающий суставы озноб сменялся не менее жестоким жаром, головокружение и боль во всём теле иногда становились настолько нестерпимы, что он искусал себя ладони, чтобы не кричать. Он делал это не только потому, что боялся выдать их убежище врагам либо кому-то, кто случайно забредёт в город мёртвых и сможет потом о них рассказать. Ему не хотелось пугать Авлону, которая и так была вне себя от страха за него. Ночами бывали приступы горячечного бреда, но Ахилл умудрялся быстро выходить из тяжкого забытья, и возможно, что постоянные волевые усилия спасли его — он боролся не только всеми силами своего могучего тела, но и всеми силами души, отчаянно желая выжить и вновь увидеть всех, кого любил.

Уже в первый день, собрав последние силы, герой поднял плиту, под которой они с Авлоной прятались от преследователей, и, поставив её вертикально, на три четверти закрыл входное отверстие гробницы. У основания плиты они навалили обломков камня и кирпича. Снаружи всё выглядело так, будто плита сама упала откуда-то сверху, тем более что Авлона с кошачьей хитростью вкопала возле плиты полусухой кустик так, будто он рос тут всегда. Взрослому человеку было теперь не войти внутрь гробницы, да и шакалы ночами не могли проникнуть в убежище беглецов. Зато Авлона перелезала через заслон и просачивалась в оставленное сверху отверстие без малейшего усилия.

Как оказалось, эта предосторожность была не напрасна. На второй день берег снова огласился шумом и звоном щитов, и египетские воины длинными цепями окружили город мёртвых и стали осматривать его «улицы», заходя в гробницы и пытаясь обнаружить следы беглецов. Впрочем, они были достаточно осторожны — должно быть, о невероятном великане уже пошли всевозможные легенды, и его стали бояться. Но для осторожности воинов была и другая причина: гробницы, особенно старые, нередко таили в себе капканы и ловушки, устроенные при их сооружении и предназначенные для охраны мумий и их посмертных богатств от грабителей. Кроме того, хотя Ахиллу и некуда было деваться: за кладбищем внимательно наблюдали с другого берега, и беглецы не могли покинуть его незаметно, а дальше кладбища действительно лежала пустыня — тем не менее невероятная сила и выносливость чужеземца внушали египтянам мысль и о каких-то его необычайных возможностях. Может быть, он способен даже долгое время жить в пустыне без пищи и воды? Правда, из разговоров воинов, к которым Ахилл, несмотря на мучившую его лихорадку и слабость, всё же сумел прислушаться, герой понял, что многие уверены в его гибели.

— А что? — говорил один воин другому. — Он же не знает, как далеко тянется пустыня. Ушёл в неё вместе с этим мальчишкой, да в первый же день и свалился. Мне говорили, что несколько стрел воины Рашаты успели в него всадить, пока мальчишка не подстрелил Рашату, да и после того ещё стреляли...

— Ранили этого чужеземца точно, да только уж больно он крепок... — отозвался второй воин, — не знаю, как вы все, а меня не очень тянет его найти! Мы видели крокодила, которого он убил голыми руками — его потом вынесло на отмель. Такого большущего я в жизни не видал, а этот демон разорвал ему пасть, как лягушонку!

— Да, ему в руки лучше не попадаться... — донёсся третий голос. — Но номарх непременно решил изловить его. Тем более что Рашата был его родственником. Иные думают, что чужеземец хочет выждать в пустыне, а потом незаметно выбраться через город мёртвых к реке и бежать. Думаю, мы так и будем его караулить и искать по всему ному, пока не найдём живым или мёртвым.

— Ну, если он погиб в пустыне, то ничего мы не найдём. Ни от него, ни от мальчишки шакалы не оставят и следа! Ну что ты топчешься здесь, Тутмос? Этот вход давно завален, и пролезет туда разве только кошка. Никого там нет. Идём!

К вечеру воины ушли, и следующие два дня прошли спокойно. Авлона подстрелила ещё нескольких сусликов. Их довольно упитанные тушки, густой бульон да корни всё той же водяной лилии составляли всю пищу беглецов. Ахиллу с трудом удавалось заставить себя нить бульон и съедать за день немного мяса, но он понимал, что без этого погибнет. Кроме того, он но несколько раз в день пил отвар ивовой коры и чувствовал, что лихорадка постепенно отступает.

Вечером четвёртого дня он сумел, шатаясь, встать на ноги и, сдвинув наполовину плиту, вышел из гробницы. Ему хотелось глотнуть свежего воздуха и проверить, может ли он уже свободно двигаться. Раны всё ещё сильно болели, однако головокружение почти прошло, исчезли и мучившие его вначале приступы тошноты.

— Так или иначе, нам нужно отсюда уходить, Авлона, — сказал он маленькой амазонке, присаживаясь рядом с нею на камень. — Здесь нас рано или поздно найдут, и либо они убьют нас, либо нам придётся их всех перебить. А это было бы скверно: как мы сможем искать в Египте Пентесилею и Гектора, если станем египтянам врагами?

— Но мы уже убивали их, — напомнила Авлона.

— Да, но пока что только защищаясь. А на этих воинов мне придётся напасть. И сдаться им я не могу: здешний номарх, то есть правитель, возможно, не станет меня слушать, к тому же военачальник, которого ты застрелила, его родственник — я это понял из разговоров воинов.

— Я, значит, повредила тебе? — голос девочки задрожал.

— Что ты! Ты спасла мне жизнь: если бы не их растерянность, не гибель их военачальника, они бы меня убили, да, возможно, и тебя. Нет, ты выстрелила как раз вовремя. Но теперь надо думать, как нам отсюда выбраться и как добраться до Мемфиса.

— До Мемфиса? — переспросила Авлона. — А что это?

— Это столица, главный город Египта. Я не знаю их нынешнего царя, их фараона, только слышал о нём, но, наверное, нет другого выхода, как только добраться до него, рассказать, кто я такой, и просить его помощи. Я думаю, и он обо мне слышал, хотя и не знает пока, что я не ахеец, а троянец и брат нынешнего троянского царя. Конечно, если он согласится помочь с поисками наших с тобою родных, то за это чего-то потребует...

— А если этот самый номарх ему пожалуется, и он, фараон то есть, тоже захочет взять тебя в плен? — спросила маленькая амазонка.

— Надеюсь, он поймёт, что у меня просто не было выхода, и не захочет становиться открытым врагом Троады. Вернёмся мы с Гектором или нет, но Троя будет отстроена, и государство снова укрепится — в нём слишком много жителей, и у него слишком выгодное расположение и твёрдые связи с другими народами Азии. Рамзесу Третьему далеко до Рамзеса Великого, который заставлял трепетать перед Египтом чуть не всю Ойкумену, его страна сейчас под угрозой распада, а когда грозят внутренние войны, то вовсе не нужны внешние. Но, конечно, всё может случиться, и мы должны быть готовы защитить себя. В любом случае в большом городе легче скрыться.

— Значит, пойдём в Мемфис, — заключила девочка. — Там, наверное, интересно.

— Пока что надо придумать, как выбраться из этой ловушки! — усмехнулся Ахилл. — Ты же сама видела, что нас сторожат на том берегу, да и на этот они наверняка ещё могут наведаться.

Девочка вдруг предупреждающе подняла руку, призывая к молчанию, и напряжённо вслушалась. Казалось, она даже втягивает воздух ноздрями, улавливая новый запах.

— Что там? — прошептал герой и поднялся на ноги, рукой нащупывая прислонённое к степс копьё.

— Лодка, — проговорила лазутчица. — Она пристаёт к нашему берегу. Слышишь?

— Не слышу. Ну и слух у тебя!

— С другим слухом нельзя быть разведчицей амазонок. Лодка одна, и она небольшая — гребли только одним веслом. Вот она причалила.

Авлона присела на корточки, прижав к земле руку, затем распласталась на животе и приникла ухом к серой пыли.

— Сюда идёт человек. Он один. И либо несёт что-то тяжёлое, либо просто хромает. Он обут в сандалии, или во что-то с толстыми тяжёлыми подошвами.

— Он идёт прямо к нам? — спросил Ахилл, поднимая копьё.

— В нашу сторону, — уже совсем тихо шепнула Авлона. — Но вряд ли прямо сюда. Похоже, он не знает, куда идти, то и дело останавливается, наверное, осматривается и вслушивается. Войдём в гробницу?

Герой несколько мгновений раздумывал.

— Пожалуй, да. Одного человека можно не опасаться, но выдавать себя не стоит — не то придётся его убить. Плиту я пока задвигать не буду — интересно всё же узнать, кого это сюда принесло. Постарайся подсмотреть.

Авлона мигом вскарабкалась по выбоинам кирпичей на кровлю гробницы и, укрывшись за одним из обрамляющих её выступов, огляделась.

— Вижу его! — тихо сказала она, пользуясь тем, что Ахилл с его ростом был не намного ниже свода постройки. — Он сейчас остановился и смотрит по сторонам. Локтях в двухстах отсюда. Это египтянин, я не вижу его лица, но, кажется, он нестарый. У него в руке палка, но это не оружие — он на неё опирается.

— Действительно хромой? — так же тихо спросил Ахилл.

— Нет, не в этом дело. Его правая нога до колена обмотана чем-то белым, наверное, забинтована. Рядом с ним на земле стоит большая кожаная сумка. Очень большая. Вот он поворачивается...

И в то же мгновение девочка так и подскочила на своём насесте.

— Оп, ля-ля! Да ведь это тот самый воин, которого ты спас от водяного чудовища!

— Яхмес? — переспросил герой. — Ничего себе! Я не думал, что он так скоро сможет ходить... Убил бы его с великой радостью, но нельзя же убивать человека, которого сам только что спас! И что ему здесь надо?

Оп тут же получил ответ на свой вопрос. Молодой египтянин, за которым разведчица амазонок продолжала внимательно следить, прошёл ещё немного, озираясь по сторонам, тяжело припадая на палку и с усилием волоча по земле свою сумку, затем вновь остановился и довольно громко окликнул:

— Ахилл!

И затем ещё громче:

— Эй, Ахилл, брат царя Трои! Где ты? Если ты здесь, отзовись! Я один и не могу причинить тебе зла!

— Я здесь, Яхмес, и я тебя не боюсь! — крикнул герой и спокойно выступил из-за гробницы.

Авлона спрыгнула с кровли и встала с ним рядом.

— Я не вижу тебя, где ты? — крикнул египтянин, которого по-прежнему скрывали ближайшие строения.

— Я не прячусь, но и не побегу к тебе навстречу. Иди прямо.

Юноша появился в проходе между гробницами в сотне локтей от беглецов, прихрамывая, прошёл ещё немного и остановился. Вид троянского великана, почти совершенно обнажённого (на нём оставался лишь узкий лоскут, обрывок его прежней набедренной повязки), с пламенеющими на теле едва затянувшимися ранами, с взлохмаченной гривой чёрных волос и кое-как выбритыми щеками, на которых нож Авлоны, использованный вместо бритвы, оставил несколько ссадин, его запавшие от перенесённых страданий, но грозно горящие в тёмных кругах глаза, наконец громадное копьё с длинным сверкающим наконечником, — всё это могло вселить трепет и в самого отважного человека.

— Можно мне подойти? — спросил египтянин, подавляя дрожь в голосе.

— Подойди.

И Ахилл неторопливым движением отставил копьё в сторону, тогда как Авлона не опускала угрожающе приподнятого ножа. Некоторое время все трое стояли неподвижно и молча, пристально смотрели друг на друга.

Глава 6


Яхмес подошёл ближе. На нём, вместо прежней воинской одежды, была длинная, до колен, жёлтая рубашка, подвязанная не поясом, а широким белым платком. Такой же платок прикрывал голову, перехваченный надо лбом двойным серебряным обручем. Правая нога юноши от колена до пятки была обмотана плотными холщовыми бинтами в несколько рядов, в двух местах на этой повязке выступили небольшие пятна крови. Видно было, что ему очень трудно наступать на эту ногу, и он заставляет себя идти только огромным усилием воли.

— Что тебе нужно? — спросил Ахилл спокойно.

— Ты спас мне жизнь, — ответил юноша, останавливаясь в трёх шагах от троянца и опуская на землю свою ношу. — Ты сделал это, хотя на твоём месте другой был бы рад моей смерти. Правда, я думаю, ты пожалел не меня, а моего дядю, его зовут Пенна, и он рассказал мне, как помог тебе.

— Конечно, он тебе рассказал, не то ты не знал бы, как меня зовут, — чуть усмехнувшись, сказал Ахилл. — А что до того, почему я спас тебя, Яхмес, то причины я и сам не понимаю. Но только сейчас я подумал, что уж раз сделал это, то никак не могу теперь тебя убить, хотя, сказать честно, мне бы этого хотелось!

— Моя жизнь принадлежит тебе, — спокойно проговорил Яхмес. — И я знаю, что вёл себя недостойно воина. Мы с дядей долго говорили обо всём, что произошло. Сюда я пришёл потому, что понял — ты никуда не мог уйти, ты должен прятаться здесь, оттого что был тяжело ранен, и оттого что кругом — пустыня. Или ты ушёл туда и погиб, или ты в городе мёртвых. Люди номарха Хуфу тоже это понимают и сторожат тебя на том берегу. Пенна сейчас стоит в карауле у крепости, и он не мог поехать сюда со мной. А я получил освобождение от службы до тех пор, пока моя нога не заживёт — зубы крокодила оставили на ней жестокие раны. Мне удалось обмануть стражу: я сказал, что еду навестить могилу одного из наших предков, в честь которого назван. Они ещё предупреждали меня, что ты можешь быть в городе мёртвых, и что это опасно. Я пришёл, чтобы помочь тебе, Ахилл.

— Вот как! — воскликнул герой, продолжая усмехаться.

— Да, потому что не хочу жить, стыдясь своего имени! — юноша на миг опустил глаза, потом снова их поднял. — Ты доказал мне, что можно быть великим, и когда ты повержен, а можно стать жалким и в окружении своих воинов, с оружием в руках...

— С оружием вряд ли! — резко возразил Ахилл. — А вот с бичом вполне...

Яхмес чуть заметно вздрогнул, увидев, как взгляд троянца затмился чёрным неистовым гневом. Его лицо в это мгновение сделалось невыносимо страшным. Но герой тут же овладел собой:

— Лучше не напоминай мне! — сквозь зубы произнёс он. — Я не хочу тебя убивать.

— В любом случае сначала выслушай то, что я скажу, — уже твёрдо продолжал египтянин. — Хуфу, номарх Нижнего нома, приказал воинам убить тебя. Он боится, что если ты и вправду высокого происхождения, то фараон, узнав о нанесённых тебе здесь оскорблениях, может разгневаться. Кроме того, начальник стражи Рашата, которого убила вот эта девочка, — двоюродный брат Хуфу, и они были очень дружны. Хуфу хочет отомстить. Тебе нужно уходить и во что бы то ни стало добраться до Мемфиса, чтобы искать встречи с Рамзесом третьим. Фараон недолюбливает Хуфу и не станет на его сторону. Попробовать найти защиту у фараона, пожалуй, разумнее, чем пытаться покинуть Египет.

Ахилл покачал головой.

— Покинуть Египет я не могу — здесь остаются мои близкие. Мой брат, если он спасся, тоже здесь. Мне нужно найти их. Я и сам уже решил, что пойду в Мемфис. Но у меня нет никакого желания убивать воинов, что меня караулят. Возможно ли как-то уйти отсюда незаметно, Яхмес? Обойти стражу на том берегу?

Юноша покачал головой.

— Через Нижний ном ты не пройдёшь — он густонаселён, и воины здесь повсюду — это ведь пограничные земли. А ты слишком заметен. Уйти можно, только обойдя Нижний ном вокруг.

— Это как же? Через пустыню?

— Да, — кивнул Яхмес, — не удивляйся. То, что я тебе предлагаю, опасно, но это даст надежду, тогда как оставаться здесь или пробираться на тот берег — верная смерть. В этой пустыне есть оазисы, и один из них всего в четырёх днях пути отсюда, если идти правильно. Очень мало кто теперь знает этот путь. Прежде там часто ходили караваны, но часть колодцев пересохла, и караванные пути изменились. Только раз или два в год, в пору, когда часты песчаные бури, и короткий путь становится безопаснее, через этот оазис проходят отряды добытчиков слоновой кости — они везут её из Чёрной земли. Порою там пополняют запасы воды отряды воинов. Мой дядя когда-то участвовал в одном боевом походе, и у него сохранилась карта. Вот, смотри.

С этими словами юноша вытащил из складок своего пояса-платка свёрнутый лист папируса и расправил его. Карта была нанесена чёрной тушью, а полоски красной туши прочертили дополнительные линии, видимо, обозначая дороги.

— Идти нужно на юго-запад, проверяя движение по Солнцу, — продолжал Яхмес. — Через день пути слева покажется низкая горная цепь. К ней не нужно сворачивать, эти холмы совершенно бесплодны. Нужно только следить, чтобы они всё время были слева и на одинаковом расстоянии. Ещё три дня, и вы увидите впереди другие холмы. Это граница небольшого плато, на котором и расположен оазис Великого ящера.

— Что за странное название! — удивился Ахилл.

— Да, — согласился египтянин. — Оно связано со старинной легендой о чудовище, обитающем в этих местах. В этом оазисе живёт небольшое племя туарегов. В пору больших караванов они жили неплохо: караванщики нанимали их проводниками через пустыню и щедро платили. Сейчас это редко бывает, но тем не менее обитатели оазиса ухитряются выживать на своём зелёном островке. Когда ходят с караваном, берут в уплату зерно и всякую медную и глиняную утварь, потому что сами не умеют этого изготавливать. Они вообще довольно дикие, но некоторые знают наш язык, так что ты сможешь с ними объясниться. Убеди их дать тебе проводника и пару верблюдов. По этой вот дороге, видишь — она проведена на карте жирнее других — через два других оазиса ты примерно за пятнадцать-двадцать дней доберёшься до большого караванного пути и по нему выйдешь к берегам Хапи, а оттуда уже легко попадёшь в Мемфис. Остальное будет зависеть от тебя.

— Как мы пройдём четыре дня по пустыне? — спросил Ахилл. — Без воды мы за двое суток погибнем, не то что за четверо...

— Вот здесь на карте отмечен колодец, — Яхмес указал пальцем на красный кружочек. — До колодца идти двое суток. Здесь, — он раскрыл свою сумку, показывая её содержимое, — кожаный бурдюк с запасом воды на два дня, одежда, лепёшки и немного тушёного мяса и сухих фруктов. Здесь же бинты и мазь для ран. А вот в этом мешочке — десять шатов[37] золота. Это всё, что у меня сейчас есть, но этого должно хватить, чтобы прожить несколько дней, когда вы доберётесь до Мемфиса, и заплатить кому надо за возможность увидеть Великого Дома. Вот ещё папирус — это письмо к моему родственнику Сафии, он служит помощником главного садовника фараона и у него — огромные возможности. Здесь написано, где он живёт. Ты ведь не только говоришь, но и умеешь читать по-нашему?

— Умею.

Ахилл уже по-другому посмотрел на юношу и произнёс, вдруг улыбнувшись:

— Как много всего в одном человеке! А ведь если бы не крокодил, я убил бы тебя, Яхмес!

— Я видел, что твоё копьё поразит меня насмерть, — сказал Яхмес и тоже улыбнулся. — И ты имел на это право. А вот ещё мешочек — там всякие украшения из кости и стёкла, которые очень любят дикие обитатели оазиса. Ими и расплатитесь за верблюдов и проводника, хотя уговаривать их всё равно придётся долго.

— Ой, как красиво!

Авлона, всё это время напряжённо пытавшаяся уловить, о чём говорят Ахилл и молодой египтянин, глянула на брошенный поверх сумки мешочек с украшениями и увидела лежащие сверху бусы из крупных, совершенно прозрачных стеклянных шариков. Амазонки не знали стекла, и девочку заворожил блеск больших крупных бусин. Несмотря ни на что она была маленькой женщиной.

— На, надень! — Яхмес взял бусы и протянул девочке. — Там ещё есть такие. Ты такая красивая, что стыдно дарить тебе эту мелочь, но раз нравится, то и носи.

Авлона не знала ни слова по-египетски, но поняла, что ей делают подарок, и вопросительно посмотрела на Ахилла. В это мгновение герой порадовался, что она не знает, кто именно располосовал его спину бичом. Он с изумлением ловил себя на том, что не испытывает больше никакой злости в отношении Яхмеса...

— Бери, бери! — сказал он Авлоне. — Надень и носи. Это очень красиво. В Трое умеют делать стекло, но ты не помнишь его. Носи, оно тебе к лицу.

И герой снова повернулся к Яхмесу:

— Я благодарю тебя. Когда, ты думаешь, мы должны отсюда уйти?

— Не позже завтрашнего утра. Завтра вечером воины собираются вновь окружить город мёртвых и искать вас ещё тщательнее. Возможно, они поставят здесь караульных. Их уже две тысячи там, на том берегу.

— Целая армия! — расхохотался троянец. — Против одного раненого и десятилетней девочки!

— Все же видели, чего ты стоишь...

Яхмес заколебался, явно сомневаясь, стоит ли задавать мучивший его вопрос, и всё же спросил:

— Послушай... Я был ещё школьником, когда у нас стали рассказывать легенды о величайшем герое Троянской войны, великом Ахилле. Но тот герой, по крайней мере, так о нём говорилось, был не троянцем, а ахейцем. Я хотел спросить тебя: твоё имя... Ты не имеешь отношения к тому великому воину?

Ахилл отвёл взгляд, потом вновь посмотрел в лицо Яхмесу:

— Это обо мне ты слышал легенды. А о том, что я не ахеец, а троянец и что мои отец и мать — царь и царица Трои, я узнал меньше года назад. Так уж распорядилась судьба.

Юноша вспыхнул:

— Так это правда! Ты и есть тот самый Ахилл! Я это сразу подумал, когда Пенна назвал мне твоё имя. Другого такого богатыря просто не может быть... Раз так, то мне повезло видеть величайшего героя Ойкумены!

— И не только видеть. Не только видеть, Яхмес!

Ахилл заметил, как густой румянец проступил сквозь смуглоту египтянина, и улыбнулся:

— Я от всего сердца постараюсь забыть начало нашего с тобою знакомства, ради того добра, которое ты нам делаешь теперь. Может быть, мы ещё увидимся. А теперь ступай: тебе нужно успеть до темноты переплыть реку, не то опять нарвёшься на какого-нибудь речного гада. Да и здесь, в городе мёртвых, уже небезопасно — смеркается, и шакалы выходят на промысел.

Юноша поклонился троянцу и неожиданно подмигнул Авлоне, наконец убравшей в ножны свой нож.

— Прощайте же! Я буду молиться о том, чтобы вы добрались до оазиса живыми.

— Что он говорил тебе? — спросила Авлона, когда неверные шаги Яхмеса затихли в быстро сгущающихся сумерках. — Он сказал, как нам отсюда уйти?

— Именно это он и сказал, — ответил Приамид задумчиво. — И ещё сказал, что в здешних школах обо мне рассказывают какие-то сказки. Но это нам сейчас ничем не поможет... Спать, Авлона! На рассвете мы с тобой отправимся в путь вот по этой карте.

Глава 7


Катастрофа началась почти внезапно. Тёмную полосу на горизонте можно было принять за обычную грозовую тучу, только двигалась она не над землёй, а как бы от земли, вырастая вертикально вверх. Ветра вначале как бы и не было, лишь по самой поверхности земли вдруг прошли песчаные вихри, и затем всё стихло, стихло настолько, что каждый шаг по рассыпчатому, обжигающему ноги песку стал вдвое слышнее. В том, что вокруг не осталось ни единого живого существа, не было ничего странного — солнце стояло уже высоко, и немногочисленная живность пустыни пряталась от зноя, исчезая в невидимых норах. Но прекратилось вообще всякое движение, даже накалённый воздух вдруг перестал дрожать и струиться. Казалось, что жизнь остановилась, запечатлев этот миг непонятного и грозного напряжения.

— Ахилл, — проговорила Авлона почти шёпотом. — Неужели эта туча — дождевая?

— Хорошо бы! — ответил герой. — Очень бы хорошо, только что-то не похоже...

Им был очень нужен дождь, точнее вода. Отмеченный на карте колодец оказался сухим. Видимо, он пересох совсем недавно — спустившись по крохотным уступам камня на самое дно, лазутчица амазонок нашла лужицу густой, липкой грязи. Но из неё нельзя было выжать уже ни капли воды. В кожаном бурдюке Яхмеса оставался ещё небольшой запас — Ахилл понимал, что колодец в пустыне может оказаться сухим, и экономил воду. Но идти им было ещё два дня, и палящее солнце делало жажду постоянной и невыносимой. И тем не менее Ахилл твёрдо решил, что они продержатся.

Ночной привал пришлось устроить раньше, чем собирались — Приамид почувствовал, что у него вновь начинается предательское головокружение, и снова невыносимо заболели уже поджившие раны. А ночью, хотя она была сухой и тёплой, его пробрал озноб.

«Второй приступ лихорадки!» — почти с отчаянием подумал герой, вспомнив уроки Хирона и его рассказы о коварстве этой болезни. Он знал, что лихорадка почти всегда возвращается, если человек ослабел и у него нет возможности отлежаться. Он понимал: стоит поддаться слабости, и болезнь скрутит его и свалит с ног. И самое страшное — ему постоянно хотелось пить, а воду приходилось экономить.

Из-за ломающего кости холода он почти не спал ночь, но утром заставил себя подняться, ничем не показав маленькой амазонке своей слабости.

Бурдюк был пуст более чем на три четверти.

— По два глотка, — сказал Ахилл Авлоне, делая огромное усилие, чтобы его голос не прозвучал хрипло, и протянул ей кожаную флягу. И она, как всегда, ответила:

— Нет! Ты первый.

Они успели пройти не больше пяти-шести стадиев, когда появилась эта странная туча и могильное молчание замершего вокруг мира сказало беглецам, что на них надвигается нечто необычайное и страшное. Новый внезапный порыв ветра был куда сильнее первого, и на этот раз он не исчез, растворившись в песке, а стал крепнуть, набирая силу, и замершие волны песка ожили и покатились, сразу сделав пустыню подобной морю... Туча в это время заняла уже половину неба и продолжала расти и обволакивать горизонт чёрными крыльями, у основания которых заметно было непонятное круговое движение.

— Песчаная буря! — вдруг понял Ахилл. — О, боги, это самое страшное, что может быть!

Он никогда прежде не бывал в пустыне и песчаных бурь тоже никогда не видел, но достаточно слышал о них и понимал, что спастись, не имея надёжного убежища, почти невозможно. Тем не менее герой тут же пожалел о том, что у него невольно вырвался этот испуганный возглас — куда хуже любой беды страх, если он вдруг овладеет ими.

Ахилл быстро снял с головы полосатый египетский платок, защищавший его от солнца, и велел Авлоне сделать то же самое. Потом показал девочке, как нужно обвязать этим платком лицо, чтобы песок не попал в глаза, в рот и в ноздри. Он искал взглядом хотя бы какой-нибудь камень или дерево, но кругом были только барханы да реденькие кустики и колючки, а они не могли послужить опорой и защитой. Тогда он опустился на колени, упёрся в землю как можно плотнее и, перед тем, как надвинуть платок на глаза, ещё раз глянул на чёрную тучу. Она была уже рядом, и видно было, как пустыня на пути её движения будто становится дыбом: вихри песка поднимались, вздымаемые ураганным ветром, и неудержимо неслись вперёд.

Ахилл привлёк к себе девочку, плотно прижав её к своей груди, а свободной рукой тоже опёрся о землю.

— Обними меня за шею и держись как можно крепче! — шепнул он.

Стена песка и ветра ударила его, как гигантский таран. Ветер был горячим, и, хотя рот героя был закрыт плотной тканью, ему показалось, что буря волною врывается в грудь и обжигает её огнём. Ветер был так силён, что едва не оторвал их с Авлоной от земли.

«Нет, врёшь! — подумал он в ярости. — Со мной не справишься... Я тебе не лоскуток тряпки!»

Это единоборство богатыря с бешеной силой стихии длилось, вероятно, около часа. Внезапно ветер почти угас, налетая лишь порывами, и на миг стало тихо, а затем откуда-то донёсся странный звук, точно что-то свистело и шипело, как тысяча змей, и звук этот постепенно приближался.

Ахилл сорвал с лица платок и увидел, что его по пояс занесло песком. Он привстал, стряхивая песок, замотал головой, чтобы хоть немного отряхнуть волосы, и тут увидел то, что издавало непонятный звук... На расстоянии в шесть-семь стадиев, вырастая одним концом из серых клочьев, оставшихся от тучи, другим опираясь на размётанные, сглаженные ветром барханы, крутился высоченный чёрный столб. Он выл и свистел, будто живой, и видно было, что вращается он с невероятной скоростью, одновременно двигаясь вперёд, прямо на беглецов.

— Ахилл, что это такое? Что это вертится?

Авлона тоже сняла с лица повязку и, продолжая одной рукой обнимать взмокшую шею героя, изумлённо смотрела на невиданный столб.

— Это — смерч! — прошептал Приамид, и сделал движение, собираясь вскочить и бежать.

И тотчас понял, как это глупо. Вертящийся столб двигался в два раза быстрее, чем он смог бы бежать, быстрее самой быстрой лошади. Уйти от него в сторону тоже было уже нельзя, уже поздно — он втянет и закрутит всё, что находится от него за два-три стадия. Герой ощущал, как волны горячего ветра толкают его в спину, навстречу грозному столбу. Ахилл знал, что в нём — смерть, и глухая обида обожгла его. Почему? Они уже столько вынесли, им так хотелось жить... Он так и не видел своего сына, так и не узнал, что сталось с его старшим братом! И вдруг...

— Надо опять закрыть лицо? — спросила Авлона.

— Да, закрой.

Он понимал, что платок на этот раз не поможет, но ему не хотелось, чтобы его отважная маленькая спутница смотрела на этот столб, не хотелось, чтобы она поняла...

Он опять прижал её к себе. И вдруг понял, что нужно сделать...

— Великий Бог, Создатель и Хранитель мира! — прошептал Ахилл. — Прошу тебя, услышь меня! Я знаю, что Ты всё видишь и всё слышишь... Я верю, что ты всё можешь. Я не стою Твоей милости, я, однажды помилованный Тобой, ничего особенного не сделал, чтобы оправдать это... Я жил, как прежде, потому что иначе жить не умею. Если сейчас мне суждено смерть, пускай это совершится, раз так хочешь Ты! Но прошу тебя пощадить эту девочку, которой всего десять лет и которая не сделала ничего плохого. Прошу Тебя также сохранить моего брата, сына и жену. Пускай я не увижу их, но лишь бы знать, что они не погибнут. Прости меня, если я сделал за это время какое-то зло — Ты знаешь, что я не хотел его делать... И прости меня за то, что я только сейчас подумал, будто могу быть сильнее посланного Тобою ветра — нет никого в мире сильнее тебя!

Чёрное тело смерча уже придвинулось настолько близко, что видно было, как крутятся в его струях вырванные с корнем, принесённые невесть откуда деревья, камни и клочья травы. Столб надвигался. И вдруг, разом прервав своё движение, он замер, какое-то время бешено вертелся на месте, дико воя, будто от досады, и затем, изменив направление, пошёл в сторону, стремительно удаляясь от замершего на коленях героя и приникшей к нему девочки.

— Благодарю Тебя! — прошептал Ахилл.

Впервые Бог, который некогда говорил с ним там, в глубине небытия, Бог, в существование которого он давно верил, но реальности которого здесь, в живом мире, почти не чувствовал, явил ему свою волю и свою власть с такой потрясающей очевидностью, что уже нельзя было сомневаться. Он показал и абсолютное подчинение ему не только всего живого, но и всего сущего в мире, показал и то, что не только слышит любое обращение к нему, но и внемлет искренней и горячей молитве.

— О, какой Ты добрый! — тихо сказал Ахилл и почувствовал, что готов разрыдаться.

— Ты говорил с Богом? — спросила девочка, почти ничего не слышавшая из-за воя смерча, уловившая лишь отдельные слова, но детским чутьём угадавшая, что произошло.

— Да, — ответил Ахилл.

— С тем Богом, который один и который всё может?

— Да... Но откуда ты знаешь его?

— Сестричка Андромаха рассказывала, что вы с Гектором о нём говорили, когда Гектор лежал раненый в твоём гроте. И ты недавно, когда бредил, два раза его позвал. Я поняла, что ты зовёшь именно его, а не кого-то из других богов. Послушай, у тебя лицо совсем серое. Тебе опять плохо?

— Лицо серое и у тебя — это от пыли, — ответил Ахилл и сплюнул — рот его был полон песка. — Но мне и правда скверно... Боюсь, лихорадка снова меня достаёт. Слушай, Авлона, если я свалюсь, ты, пожалуйста, дойди до оазиса и потом разыщи Пентесилею и моего сына. Да? Разыщешь?

— Нет! — девочка чуть отстранилась и села перед ним в песок, мотая головой, чтобы отряхнуть волосы. — Я не смогу... Мне десять лет, я не знаю здешнего языка, и мне не справиться с этим множеством врагов. Если ты умрёшь, то и я умру. И вообще, если Бог повернул смерч и нас спас, то разве для того, чтобы ты умер от лихорадки?

— Я просил его именно о тебе... — Ахилл закашлялся и с трудом перевёл дыхание. — Но ты права, наверное... Надо дойти.

Медленно, собирая все силы, стараясь не замечать волною накатывающего озноба и мучительного головокружения, он поднялся на ноги. В ушах вновь нарастал шум, каменная тяжесть наполняла ноги. Однако герой не хотел, чтобы девочка видела, как он ослабел. Только что произнесённые ею слова изумили Ахилла. И это Авлона, отчаянная задира, которая так упрямо верила в свои силы, которая всегда так рвалась сражаться, которая год назад умолила Пентесилею посвятить её в воины, чтобы драться с разбойниками Пейритоя? Тогда, в ответ на замечание царицы, что ей только девять лет, она закричала: «С половиной, с половиной!» А теперь сказала: «Мне десять лет», словно позабыв про эту самую половину... Что было тому причиной? Или она действительно испугалась, что останется одна посреди огромной, враждебной и чужой страны, не зная языка и не имея знаний об этой стране? Да, наверное, это так... Но ведь она ни за что бы этого не показала! Значит... Значит, она нарочно старалась внушить ему мысль, что без него погибнет? Чтобы он понял, что должен выжить? Ради неё, ради Пентесилеи, ради своего сына... Неужели такая маленькая девочка уже так умна?

Ахилл вытащил из песка мешок с ос татками их припасов и воды, который в начале бури предусмотрительно придавил коленом, чтобы его не смело ветром, и вскинул на плечо. Вновь наклонившись, поднял своё копьё и опёрся, точнее, всем телом навалился на него.

— Идём, Авлона, — он изо всех сил старшая, чтобы его голос не срывшая и не звуча! слишком хрипло. — Вода на исходе, а идти ещё далеко.

Глава 8


Они дошли. Путь их занял не два, а три дня, и на второй день вода кончилась. Но они дошли.

Самое страшное началось на другой день после песчаной бури.

Впереди, там, где по карте, данной Яхмесом, ничего не могло быть, вдруг встали перед путниками зелёные, заросшие лесом горы. Огибая их подножия, текла широкая, сверкающая в лучах солнца река. Она была очень близко...

— Вода! Оазис!

Со смехом и визгом Авлона кинулась вперёд, но Ахилл успел поймать её за руку:

— Стой! Ничего там нет. Ни реки, ни гор, никакого оазиса. Ты же сама видела, только что здесь была одна пустыня...

Она смотрела на него с изумлением.

— Но... Мы, наверное, не видели из-за солнца... Вот же, смотри!

— Нет этого, Авлона! — он делал над собою отчаянные усилия, чтобы тоже не сорваться и не броситься к реке-призраку — Это колдовство демонов пустыни! Оно называется «мираж».

Девочка смотрела на зелёные горы, на синюю реку, потом снова на своего спутника и не верила ему.

— Почему?.. Откуда ты знаешь? Тоже от своего старого учителя, да?

— Да. И не только от него. Все, кто бывал в пустыне, знают это. Это видение будет бежать от нас, а мы за ним. Оно уведёт нас от цели, лишит последних сил, а потом исчезнет перед самым носом! Не верь ему!

И вот тут она едва не заплакала.

— Ахилл, но... Но кажется, что всё это есть. А вдруг оно есть?

— Нет его, слышишь! Смотри!

Будто услыхав его слова, видение, только что абсолютно реальное, вдруг заколебалось, стало вытягиваться, подниматься над землёй и исчезло, оставив в воздухе туманные контуры гор, которые тут же, в свою очередь, растаяли...

Авлона что есть силы закусила губу.

— Я больше не поверю этим гадким демонам! А как же мы узнаем, когда покажутся настоящие горы?

— Они есть на карте, — сказал герой. — Мы знаем, сколько до них идти. И ещё: Хирон учил меня, как отличить призрак от настоящего — надо нажать кончиком пальца на оболочку глаза. Да, да, прямо на глаз, под веком! Только песка не натолкай в глаза, пожалуйста! Видишь: и я, и все эти песчаные волны раздваиваются перед тобой? А вот если это будет мираж, то он не раздвоится, потому что ты на самом деле его не видишь, и в твоём глазу его нет!

Авлона глубоко вздохнула:

— Как бы я хотела знать столько, сколько ты знаешь!..

Герой засмеялся.

— Я знаю раз в пятьсот меньше Хирона и раз в двадцать меньше Гектора. Всё дело в том, что с чем сравнивать. И у тебя в любом случае ещё очень много времени на то, чтобы узнать не меньше моего.

Он говорил, а сам чувствовал, что его вновь с непреодолимой силой скручивает лихорадка...

Каким невероятным образом он смог протащить себя но этим убивающим пескам до тех пор, пока перед ними не прорисовались реальные, не зелёные, а тёмные и низкие горы, почему силы не покинули его раньше?

Ахилл не мог этого вспомнить. Но у самого подножия плато его сознание померкло, и он упал. Авлона пыталась привести его в чувство, но он словно не слышал её голоса и только глухо хрипел сквозь почерневшие, покрытые язвами губы:

— Пить...

Воды у них не было уже сутки, и лихорадка сжигала его изнутри. Авлона глянула на тёмные скалы, которые будто вырастали прямо из жёлтых волн песка. Скалы были настоящими — то был не мираж, и скорее всего по ним можно было подняться, чуть дальше склоны становились пологами, и на них росли какие-то кустики и трава. Но было ли у неё время? В свои десять с половиной она уже не раз видела агонию и отлично понимала, что Ахилл умирает. Несколько глотков воды и он снова сможет бороться. Но воды не было, а жизнь героя уходила, уходила быстро.

— Великий и Единственный Бог, помоги нам! Очень тебя прошу... — прошептала девочка, стоя на коленях возле лежащего лицом вниз героя.

И тотчас её взгляд вновь поднялся по уступам скалистого кряжа, и она увидела на высоте примерно в шестьдесят локтей, почти у самой верхней кромки плато, сверкающие на солнце струйки. Ручеёк не стекал вниз, он терялся там же среди красноватых камней, должно быть, уходя в какую-то щель.

— Спасибо, Бог!

С этими словами она вскочила, подобрала пустую флягу и стала карабкаться наверх. Подъём был опасен, растрескавшиеся от солнца камни крошились под сандалиями, больно царапали пальцы. Один раз большой камень вывернулся из-под руки и ударил в грудь так сильно, что у девочки потемнело в глазах. Она заскользила вдоль вертикального склона, почти случайно зацепилась за какой-то торчавший из камней корень, повисла, подтянулась... И вновь поползла вверх.

Когда Авлона спустилась, таща налитый до половины мешок, ей показалось, что она опоздала: огромное тело Ахилла было неподвижным, дыхание стало почти неслышным. Однако, приложив ухо к его груди, она ещё различила совсем слабые толчки сердца.

Девочка попыталась влить ему воду в рот, но сжавшиеся в судороге губы не размыкались. Тогда она вытащила свой нож, ввела тонкое лезвие меж стиснутыми зубами героя и, надавив что есть силы, разжала их. Затем набрала полный рот воды и, прижавшись губами к его губам, вдула холодную влагу ему в горло. Он глотнул, поперхнулся, застонал и тотчас приоткрыл мутные, почти слепые глаза.

— Воды...

Авлона приподняла ему голову, поднесла ко рту горлышко фляги, и на этот раз он сам жадно поймал его губами.

Потом наступило полное затмение. Мрак, вновь поглотивший сознание Ахилла, был так густ и непрогляден, что в нём не осталось ни мыслей, ни памяти. Только глухая боль и тупые судороги лихорадки проникали сквозь него.

Он пришёл в себя лишь на четвёртые сутки. Открыв глаза, увидел над собой какой-то странный, будто живой, потолок — он весь подрагивал и шевелился, колеблемый несильным ветром, временами в нём возникали просветы, в которые врывались тонкие пронзительные лучи солнца. Всмотревшись, Ахилл понял, что этот необычный свод состоит из каких-то очень больших листьев, прикреплённых тонкими прутьями к жердям, расходящимся круговым веером от центральной опоры.

«Листья пальмы! — понял троянец. — Какие они тут широкие... Кто-то мне рассказывал, что в этих краях часто кроют хижины пальмовыми листьями. Хирон? А может, и не он... Феникс? Фу, что с головой? Словно ямы какие-то, ничего не помню!»

Он лежал на спине, на тонком тюфяке, видимо, набитом сухой травой, прикрытый каким-то тряпьём. Голова была перевязана всё тем же египетским платком. Головная боль притупилась, лишь шум в ушах ещё ощущался, но стал слабее. Зато ныла спина и остро, почти невыносимо, болела левая нога — должно быть, рана над коленом, которую он разбередил во время пути, теперь воспалилась. Приподняв голову, герой разглядел ногу — она была открыта, и он увидел, что рана перевязана грубым лоскутом ткани, но выше повязки нога опухла.

«А вот это совсем скверно!» — подумал Ахилл.

С трудом повернувшись на бок, он осмотрел хижинку, в которой лежал. Она была очень маленькой, совершенно ничем не обставленная, и стены её, как и потолок, были сплетены из пальмовых листьев, скреплённых прутьями. Вдоль одной из стен стояли тыквенные сосуды и один глиняный горшок, явно египетской работы, а в углу были сложены несколько кусков такой же грубой сероватой ткани.

«Мы у них! — подумал он. — Мы добрались... Только вот как я сюда дошёл? И где Авлона?»

В отверстии, которое служило входом в хижину, появилась в это время фигура в белом балахоне. Вошедший оказался юношей, почти мальчиком, лет шестнадцати. Он остановился на пороге и, заметив, что Ахилл привстал и смотрит в его сторону, сперва слегка попятился, но затем вновь сделал шаг вперёд и, улыбаясь, поклонился. У него было забавное, очень круглое лицо, почти совершенно чёрное, однако с довольно правильными чертами — только губы были слишком полные и яркие, точно подведённые краской. Кроме балахона, юноша носил лишь широкий платок, забавно повязанный вокруг головы, да пёстрое ожерелье из каких-то раскрашенных черепков. Его нога были босы, правую украшал широкий медный браслет.

Вошедший, продолжая улыбаться, внёс и осторожно поставил возле стены плетёную корзину с какими-то крупными красными плодами, похожими на отполированные камни, и небольшим кувшином. Потом он заговорил по-египетски, правда, очень коряво, однако вполне понятно:

— Здравствуй, большая светлыя человек! Слава добрым духам, ты не умирай! Я неси еда и молоко. Моа говори — нужно пить, чтобы раны не боли. Молоко от верблюд — сильный молоко, харашо пить!

— Здравствуй, добрый человек! — ответил герой, в свою очередь, постаравшись улыбнуться и понимая, что это у него пока плохо получается. — Спасибо. Моё имя Ахилл. А как зовут тебя? И кто это — Моа?

Мальчик весело затряс головой, и обнаружилось, что, кроме браслета он носит ещё и медные серьга, заблестевшие под его платком.

— Я зовут Эша. Сын Суры. Третий сын, плохой. Никому не надо столько сын. Женщина лучше — работай, детей рожай, а сын только ешь лепёшка! Но я ходи с караваны, уже четыре раза ходи, знай язык людей с большой-большой река Хапи! А Моа — наша... — он запнулся, подбирая египетское слово, — как у египтяна большой царь, Моа — наша царь, только мы мало, и наша царь только наша. Но Моа сказать, чтобы тебе надо помогай, чтобы поправиться. Ты не враг, да?

Молодой человек кивнул:

— Не враг, конечно. С чего мне быть вам врагом? А Авлона? Где Авлона?

— О, Ав-ло-на! — Эша ещё шире заулыбался, сверкая своими роскошными зубами и, высунувшись в проем, закричал: — Ав-ло-на-а!

Маленькая амазонка тут же появилась, подлетев к хижине со всех ног. Она завизжала от радости, увидав, что Ахилл очнулся, но тут же поняла, что радоваться рано: он был так слаб, что с трудом мог приподняться. Видно было, что и лихорадка его не отпустила: глаза болезненно блестели, окружённые тёмными кругами, губы были так же сухи и воспалены.

— Как мы дошли? — спросил Ахилл, когда девочка дала ему напиться молока из тыквенной чашки и сменила повязки на голове и на ноге (раны на спине и на плече затянулись и, хотя болели ещё сильно, их уже не надо было перевязывать). — Я ничего не помню. Помню, что свалился возле самых скал. Не на себе же ты меня тащила...

— Я бы тебя не подняла! — силясь улыбнуться, сказала девочка. — Нет, ты сам шёл, только был как в бреду. Мы нашли место, где склоны стали пологими, поднялись на плато, и здесь к нам вышли эти чёрные люди. Тебе опять стало очень плохо, и они помогли дойти до вот этой хижины. И ты целых четыре дня пролежал без памяти, в лихорадке. Ещё дольше, чем тогда, в гробнице, когда лихорадка у тебя только началась. Я... Я боялась, что ты... что...

Он тоже попытался улыбнуться и ощутил боль в высохших, искусанных и потрескавшихся губах.

— Я тоже думал, что не выживу, Авлона. Ты давала мне ивовый отвар?

Девочка странно зашмыгала носом и опустила голову:

— Нет коры! Когда я карабкалась в гору, за водой, сумка на моём поясе порвалась, и свёрток с корой выпал... Потом я пыталась найти, но там такие заросли — ничего не найдёшь! А здесь... Здесь не растёт ива... Прости меня!

Она опять шмыгнула носом, и герой, привстав на локте, ласково взял её за руку.

— Полно, перестань! Ты не могла всего предусмотреть, как и я. Вообще, если бы не ты, меня бы уже не было... Слушай, не сопи так, не то втянешь меня к себе в нос! не растёт ива, найдём что-нибудь другое — есть разные средства снимать лихорадку. Лишь бы мне хоть немного оправиться и вылезти из хижины. Что за люди эти туареги?

— Они... Мне кажется, они не враждебны к нам. Любопытные — то и дело заглядывали в хижину, некоторые что-то спрашивали, но я ведь не знаю ни их языка, ни языка египтян. Я им услужила — набила из лука сусликов, которых тут водится множество и которых они пытаются ловить силками, а те — хитрые и почти не попадаются. Чёрные даже представить не могли, что в суслика можно попасть стрелой! Ахали, цокали, в ладоши хлопали. И мне дали несколько тушек, так что я уже два раза готовила дам тебя отвар. Вообще, они живут очень бедно — мясо, даже сусличье, для них — целый пир. У них тут есть ручные звери — громадные и с горбами. Этих зверей туареги ужасно берегут и любят. На них можно ездить верхом, они даже по песку умеют бегать — у них широченные копыта. И они умные — я разговаривала с ними, как с лошадьми, они понимают.

— Это верблюды, — уточнил Ахилл. — Я их видел только на рисунках. Хорошо бы уговорить туарегов дать нам хоть одного. Ведь нам надо уйти отсюда, Авлона, надо добраться до Мемфиса. Если, конечно, я выкарабкаюсь!

— Ты выкарабкаешься! — твёрдо сказала лазутчица. — Если уж после всего, что с нами было, ты жив, значит, добрый Бог не хочет, чтобы ты умер!

Глава 9


Оазис Великого ящера был небольшим — плато, на котором он располагался, по форме почти прямоугольное, имело в длину около сорока и в ширину не более тридцати стадиев. Несколько ручьёв и источников сделали его почву достаточно плодородной, поэтому здесь, среди пустыни, росли пальмы с «мохнатыми орехами», кустарники и травы, водились в изобилии не только суслики, змеи и ящерицы, которые умели жить и в пустыне, но и птицы, а также великое множество жуков, кузнечиков, пауков и прочей мелочи. Из крупных животных здесь жили только верблюды, но они, уж конечно, не были тут с самого начала, их предков привели сюда люди.

Племя туарегов, жителей оазиса, было маленьким, под стать ему, их жило здесь всего две с половиной сотни человек. Они не умели выращивать хлеб, да и земли у них для этого было слишком мало, а зерна, которое выменивали у египтян проводники редких теперь караванов, явно не хватало. Однако женщины пекли хлеб, добавляя в муку растолчённые коренья. Получались крупные пышные лепёшки, на вид очень аппетитные, но на вкус горьковатые и пресные. Кроме того, пищей жителям оазиса служили красноватые плоды величиной с кулак, мясо сусликов, которое они варили либо коптили в примитивных очагах, и верблюжье молоко. Мяса верблюдов здесь не ели — горбатыми великанами дорожили, как главным сокровищем — их было у племени тридцать, и подрастали шесть верблюжат. Когда-то, скорее всего, кочевое племя приехало сюда на таких же могучих горбачах и почему-то здесь осталось. Эти люди не знали ни плавки, ни ковки металла, однако у них были медные ножи и посуда, определённо египетские, а также ткани египетской работы.

Моа, о котором Ахиллу рассказал весёлый Эша, был главой рода, которого туземцы, судя по всему, любили и слушались. Это был красивый высокий старик, ещё крепкий и подвижный. К тому же он очень неплохо знал египетский язык.

— Наши предки живут здесь с незапамятных времён. Когда-то земли и деревьев здесь было больше, и тогда всем нравилось, когда египетские караваны оставались надолго: египтяне привозят зерно, привозят масло, привозят кувшины, привозят такие же красивые бусы и ожерелья, как те, что ты подарил моим жёнам и жёнам моих сыновей. Однако теперь у нас не так много травы и листьев, не так много и воды: источников было шесть, осталось четыре. А ослы и лошади египтян пьют не меньше наших верблюдов! Так что кое в чём не так и плохо, что караваны ходят редко. Думаю, пройдёт лун пять-шесть, и торговцы костью придут с большой добычей. Тогда ты и твоя девочка сможете уехать в Мемфис. А продавать одного из наших верблюдов я не хочу: у египтян их не купишь, а нам они очень нужны. И тебе рано сейчас пускаться в путь: ты ещё не понравился до конца.

Они с Ахиллом расположились, полуразвалившись на войлочных подушках, в хижине главы рода. Это была даже не хижина, а скорее дом: её стены были сделаны не просто из прутьев, крытых пальмовыми листьями, а представляли собой частокол тонких сухих кольев, переплетённых лианами. Пол сплошь покрывали циновки из сухих травяных стеблей. Крыша была, само собою, пальмовая, с отверстием над очагом.

Ахилл уже не в первый раз беседовал с вождём и видел, как не хочется хитрому старику снаряжать их с Авлоной в дальний путь. Само собою, Моа жалел и своих верблюдов, но, возможно, ему хотелось и подольше подержать у себя гостей, побольше расспросить невиданного «светлого великана», узнать, что привело его в эти края. В отличие от большинства дикарей, занятых лишь своим бытом и нехитрыми заботами, этот был любопытен. Правда, Авлона высказала предположение, что Моа может подозревать в неведомом богатыре опасного врага Египта и размышлять, а не выдать ли его соседям, дабы не вызвать их гнева и мести. Но герой, подумав, не согласился с девочкой: никаких связей с египетскими властями туареги этого племени явно не имели, а торговцам слоновой костью, что изредка сюда заходили, не было ровно никакого дела, кто и каким образом оказался на затерянном в песках оазисе.

Как бы там ни было, в одном Моа был прав — лихорадка только что отпустила Ахилла, он пролежал много дней, был измучен и слаб, к тому же пронзённая стрелой нога только-только начала заживать. Долгое путешествие через Ливийскую пустыню и вправду может быть для него сейчас слишком тяжёлым. Он это понимал, но его сводили с ума мысли о жене и ребёнке, о брате...

— А отчего ваш оазис носит такое странное название? — помолчав, молодой человек решил заговорить о другом. — Расскажи мне про Великого ящера, Моа! Египтянин, который указал нам дорогу к вашей земле, говорил, что в окружающей оазис пустыне обитает какое-то чудовище... Кто это такой?

— Тише! — Моа даже привстал и в испуге посмотрел по сторонам. — Лучше не говорить о нём громко. Не говори ничего...

Дни шли за днями, и Ахилл чувствовал, что силы понемногу возвращаются к нему. Он стал подолгу упражняться в беге и прыжках, метании копья, стараясь как можно скорее вернуть своему телу прежнюю мощь и гибкость. Раны и болезнь изнурили его, но он был уверен, что быстро сумеет стать прежним. Только скудная пища оазиса мешала ему окрепнуть.

Туареги подолгу с любопытством смотрели на его занятия. Особенно их изумлял и восхищал «бой с тенью», которым герой владел в совершенстве и занимался азартно и подогну. Мужчины, женщины, дети, сгрудившись между пальмами вокруг поляны, где Ахилл обычно занимался, восхищённо смотрели, как могучий великан дерётся с невидимым, но, судя по его движениям, грозным противником. Возможно, они верили, что он и в самом деле сокрушает невидимых злобных духов?.. Кроме того, они просто вопили от восторга, когда он подкидывал и ловил огромные камни, которых не сдвинул бы с места взрослый мужчина, или метал гигантское копьё, внушавшее им некий суеверный ужас.

Авлона тоже любила смотреть на занятия Ахилла. Иногда он полушутя становился с нею в пару, и они, вооружившись палками, упражнялись в сражении на менах.

В хижинку, где они жили, редко кто заходил. Ахилл нравился туземцам, но всё же они его побаивались. Вождь обычно сам приглашал его к себе, а остальные, хоть чуть-чуть изъяснявшиеся по-египетски (таких было в племени человек пятнадцать), предпочитали говорить с героем во время его прогулок по небольшому плато или после столь восхищавших их всех упражнений. Вечера они коротали вдвоём, в который раз обсуждая путь в Мемфис и без конца повторяя друг другу, что их родные живы.

Огонь в очажке доедал сухие пальмовые листья и кусочки коры, опадал и угасал, и никто не добавлял в него дров — ночи здесь были тёплые, и очаг служил лишь дня приготовления нищи. Было очень тихо. Только неподалёку в зарослях верещала древесная лягушка.

Вдруг где-то, как показалось Ахиллу и Авлоне, совсем близко, раздался глухой хриплый рёв, перешедший в визг. Тут же он стал втрое, вчетверо, вдесятеро громче — ревело сразу несколько глоток, и в этом рёве слышался невыразимый ужас.

Ахилл вскочил, и его рука сама рванулась к лежащему вдоль стены копью.

— Что это такое?

— Это верблюды орут, — ответила Авлона, тоже вскакивая на ноги. — Они чего-то испугались.

— Где это? — крикнул герой. — Где?

Девочка кинулась плашмя на землю и быстро приложила к ней ухо.

— На краю плато, вон в той стороне, — она махнула рукой вправо. — Они мечутся взад и вперёд. И ещё... Кто-то скачет огромными скачками... Кто-то очень-очень большой и тяжёлый.

— Сатиры рогатые! — воскликнул Ахилл. — Да пусть у меня уши залезут на затылок, если это не здешнее пугало, этот их ящер, будь он проклят! Огня, Авлона! Быстро!

На всякий случай герой заготовил и держал в хижине несколько примитивных факелов, использовав прямые пальмовые ветви, концы которых обмотал верблюжьей шерстью и пропитал шерсть жиром, вытопленным из тушек сусликов, пойманных маленькой амазонкой. Едва он крикнул «Огня!», девочка схватила два таких факела и мигом сунула их в очаг. Головки факелов запылали, и Ахилл, схватив один из них в левую руку, а правой сжав свой «пелионский ясень», ринулся вон из хижины. Авлона последовала за ним, хотя ей было и не догнать героя.

Миновав заросли колючих кустарников, они уже почти добежали до края плато, когда им навстречу с рёвом вынеслись шесть или семь верблюдов. Хрипя от ужаса, могучие животные промчались мимо людей и скрылись в темноте.

Ахилл побежал ещё быстрее и вдруг резко остановился.

Он был уже почти у самого края плато. И в свете факела и взошедшей в это время ущербной луны увидал ещё одного верблюда. Сперва ему показалось, что огромный зверь провалился в какую-то яму или трещину — видна была лишь голова с вытаращенными глазами и раскрытой пастью и скрюченные передние ноги. Но затем герой увидел громадное тёмное пятно на земле.

Он подошёл ближе и увидел, что это был не целый верблюд, а лишь голова, шея и две передние ноги, соединённые с шеей лишь клочьями шкуры. Всё остальное было отделено, оторвано, или, вернее, откушено, и исчезло. Широкий кровавый след шёл к краю плато, к почти неприступным в этом месте скалам.

— Вот скотина! — прошептал ошеломлённый Ахилл, выше поднимая факел. — Ну и тварь!.. Где ты, Авлона?

— Я здесь! — девочка уже стояла возле него и смотрела на останки верблюда, стараясь не показать охватившей её дрожи. — Чтобы так откусить, нужна пасть локтей в пятнадцать...

— Нет, — покачал головой Ахилл. — Он не перекусил верблюда, хотя сперва и я так подумал. Он разом перегрыз ему хребет возле самой шеи и одновременно, должно быть, располосовал бока когтями, а после рванул и отодрал тушу от головы и ног... Но пасть, действительно, немаленькая — локтей шесть будет, и какую же силищу надо иметь, чтобы в несколько рывков разорвать такое здоровенное тело! Но неужели он от меня ушёл? Если он поскакал вниз, по скалам, его не догнать, ночью там скорее свернёшь себе шею, чем спустишься. Впрочем, быть может, эта тварь вернётся. Держись ближе ко мне, Авлона.

— Зачем ему возвращаться, если он ушёл с добычей? — возразила девочка. — Смотри, вот его следы. Он прыгает на задних ногах, как лягушка. А вот здесь встал с опорой на передние. У-у-у — он очень большой! И не убирает когти.

Говоря так, маленькая амазонка всё же невольно подошла почти вплотную к Ахиллу. Между тем герой огляделся и прислушался. Издали доносился лишь утробный рёв верблюдов. Ни звука человеческого голоса — люди, должно быть, обмерли от страха и затаились.

— Идём! — проговорил Ахилл, опуская копьё, которое всё это время держал поднятым для удара. — В любом случае этот проглот сегодня уже не явится.

Глава 10


С этого времени два-три дня подряд Ахилл ходил заниматься своими упражнениями именно к тому самому краю плато, где они нашли останки верблюда. Передняя часть бедного горбача исчезла уже на другой день, но утащило ли её загадочное чудовище из пустыни либо прибрали к рукам туареги, гости оазиса так и не поняли — Ахилл решил не спрашивать ни о чём Моа, коль скоро старый вождь испытывал такой ужас при одном упоминании о ящере. Разговаривать об этом с остальными было и вовсе бессмысленно: все эти дни жители оазиса прятались по своим хижинам, боясь даже днём удаляться от посёлка, и, наверное, умерли бы со страху, если бы их стали расспрашивать.

Ближе к вечеру третьего дня верблюды вновь подняли необычный рёв, и это насторожило Ахилла. Он вернулся в свою хижину и, проверив остроту наконечника копья, взял корзину сухих пальмовых листьев, коры и веток, заранее собранных Авлоной. Увидев это, девочка молча взяла глиняную лопатку и, сложив в небольшой горшок горячие уголья из очага, прикрыла их свежими листьями.

— Подняться на плато большой и тяжёлый зверь может только в трёх местах, — сказала она. — Я проверила все склоны. Могу показать.

— А то я не смотрел и не нашёл эти места! — без обиды, лишь с лёгкой насмешкой ответил герой. — Я не такой следопыт, как ты, но уж сообразить, куда может влезть эта туша и куда не может, мне тоже под силу. Скажи прямо, что хочешь пойти со мной.

— Хочу, конечно. Тебе ведь может понадобиться помощь.

— Ох, Авлона! — поморщился он. — Иногда спокойнее бывает, когда рядом никого нет. Ладно, я тебя знаю — ведь всё равно пойдёшь...

— Я не стану мешать тебе! Я буду следить за костром и держать факелы. Я ведь всегда тебя слушаюсь... Ахилл!

— Но мне бы не хотелось ещё и за тебя бояться. Понимаешь?

— Понимаю. А ты убей зверя сразу, вот и бояться будет не нужно.

Герой усмехнулся.

— Ну, хорошо. Но если ты сунешься к ящеру ближе, чем на сотню шагов, я возьму тебя за косу и закину в кусты. Прямо в колючки. Учти это!

Когда они вышли к знакомому краю плато, уже наступали сумерки. Все три расщелины, которые могли стать дорогой для розного зверя, были именно с этой стороны, и, если бы ящер выбрал на этот раз иной путь, охотнику легко было бы его услышать. Однако опыт подсказывал Ахиллу, что хищник пойдёт так же, как шёл в первый раз. Но неужели идиоты-туареги вновь позволят ящеру безнаказанно жрать своих драгоценных верблюдов?!

К удивлению героя и его спутницы, костёр на площадке перед расщелиной уже горел. Небольшой очажок был сложен возле густых колючих зарослей, и тут же высился столб, который, впрочем, оказался пальмой с обрубленной верхушкой. Ахилл видел его и прежде, но не обратил особого внимания — мало ли зачем туарега срубили дерево? Однако на этот раз именно столб сразу приковал к себе глаза обоих: возле него, неестественно согнувшись, уткнувшись лбом в шершавую кору, стоял человек.

— Кто тут? — спросил герой, подойдя ближе. — Эй, что ты тут делаешь?

И тотчас понял. Руки стоявшего у столба туарега были спереди стянуты широкими сыромятными ремнями, и этими же ремнями он был привязан к столбу.

— Что это значит, сатиры рогатые?! — выдохнул герой. — Они... Они что же?!!

— Уходи отсюда, светлый великан! — привязанный поднял голову. — Здесь нельзя быть!

И тут герой узнал его.

— Эша?! Почему ты?!

— Потому третий сын. Совсем-совсем плохой!

По серым, как пепел, щекам юноши вдруг потекли слёзы.

И тотчас Авлона проговорила:

— Слышу землю! Он идёт!

— Стой ближе к деревьям! — приказал Ахилл. — И помни — чтоб близко я тебя не видел.

Уже почти не глядя на Эшу, Ахилл чиркнул по ремням краем наконечника, и мальчик, пошатнувшись, отвалился от столба.

— Вон! — выдохнул герой. — Вон, за кусты! Быстро!

— Он поднимается по скалам, — сообщила лазутчица. — Он сейчас выскочит на плато.

Ахилл и сам уже это понял, уловив донесённый ветром мерзкий запах, будто многократно усиленную вонь болотной гнили. Где-то, уже совсем близко, послышалось негромкое, но мощное сопение, потом короткий хриплый визг. И почти тотчас на краю плато возникло, освещённое костром, факелами и половинкой луны, чудище, противнее и кошмарнее которого трудно было вообразить. Это была действительно гигантская ящерица, стоявшая почти вертикально, на массивных, необычайно мощных задних лапах, при этом её голова была на высоте примерно семи локтей над землёй. Чудовищная, широко разверстая пасть сверкала верхним и нижним рядом одинаковых, в палец величиною, острых, как иглы, зубов. Передние лапы были угрожающе приподняты, длинные когти растопырены. Свет отражался от зеленоватой чешуи, плотными щитками покрывающей тело ящера.

Он стоял, то ли вслушиваясь, то ли нюхая воздух, всё заметнее пригибаясь и отставляя толстый зад с могучим хвостом, который определённо служил ему лишней опорой для толчка.

— Ну чего ты? — спросил Ахилл негромко. — Не нагулял аппетита? Давай прыгай! Кузнечик!

И в то же мгновение чудовище, ещё сильнее пригнувшись, резко оттолкнулось задними лапами и хвостом и взвилось в воздух.

Ящер прыгал, рассчитывая обрушиться на Ахилла сверху, и герой это прекрасно видел. Он успел бы уклониться от прыжка, но не стал делать этого, лишь поднял и выставил над собою копьё. Миг — и наконечник «пелионского ясеня» ударил в твёрдую, как бронза, чешую, пробил её, и копьё на два локтя вошло в брюхо гигантской твари.

Струя густой крови хлынула в лицо Ахиллу, страшная тяжесть забившейся на копье туши едва не лишила его равновесия, но он стоял, твёрдо расставив ноги, не выпуская из рук обитого железом могучего древка.

Ящер, пронзённый почти насквозь, был, однако, жив. Хрипя и визжа, он извивался в воздухе, силясь передними лапами и оскаленной мордой достать героя. Чем глубже входило в его тело копьё, тем ближе к лицу троянца были растопыренные когти и клинообразные зубы твари.

— До чего все гады живучи! — прошептал Ахилл.

Собрав все силы, он резким движением стряхнул тушу ящера с копья, и едва тот, извиваясь и визжа, коснулся земли, подскочил к нему сбоку. Второй удар пронзил шею твари возле самой головы, третий раздробил нижнюю челюсть. В этот миг гигантский, бешено бьющийся хвост зацепил своим концом ноги героя, и тот отлетел на несколько шагов, отброшенный с неимоверной силой. Едва зажившая правая нога отозвалась резкой болью, Ахилл взревел от ярости и, мгновенно вскочив, нанёс твари четвёртый удар, затем пятый. Кровь лилась потоком, хрипение и визг перешли в пронзительный свист.

И вдруг всё смолкло. Ещё несколько конвульсивных движений — и безобразное тело, скрючившись, застыло на земле.

— И всё? — с усилием перевода дыхание, проговорил Ахилл. — И этот головастик держал в ужасе и трепете целое племя? Тьфу!

Он обернулся. Авлона, размахивая факелом, отплясывала посреди площадки какой-то сумасшедший танец и пела, вернее, вопила, во весь голос:


— Вот так!
И весь враг!
Ах! Ох!
И подох...
Зря хвалился,
Зря храбрился,
Зря своим богам молился!
Вот так —
Убит враг!

— Хватит, Авлона! — окликнул её герой. — Лучше посмотри, где там Эша: надеюсь, он не умер со страху!

Мальчик оказался почти там же, где упал, лишь отполз на четвереньках к самым кустам. Однако теперь он поднялся и, покачиваясь, совершенно не понимая, что происходит, стоял и смотрел на бесформенную, уже застывшую на земле тушу чудовища.

— Ты его убил? Ты убил духа пустыни?!

— Кого?! — в свете костра и факела, залитый кровью, неестественно громадный, Ахилл казался юному туарегу едва ли не страшнее Великого ящера. — Какого духа?! Эта вонючая уродина — ваш дух?! Ему ваши отважные вожди приносили в жертву людей?! Очнись, Эша! Это просто большая зубастая ящерица, которая жрала шакалов в пустыне, а когда их не хватало, приходила сюда — слопать верблюда и какого-нибудь из дураков, которые решили её обожествить и кормить мальчиками! Ну что ты так дрожишь? Ещё упади в обморок перед девчонкой! Лучше помоги мне снять шкуру с моей добычи. Что так смотришь? Вот нож — и делай, что я говорю! А то рассержусь!

Когда утром туареги целой толпой пришли к месту жертвоприношения, они увидели уже освежёванную тушу и блестящую чешуйчатую шкуру, развешанную на том самом столбе, возле которого вечером оставили обречённого на съедение юношу.

Чудовищный рёв, который они слыхали ночью, уже подсказал многим, что на плато произошло нечто не совсем обычное, не то, что всегда происходило в таких случаях. Но увиденное вызвало у туземцев такое потрясение, что вначале никто не смог заговорить.

Чуть опомнившись, Моа выступил вперёд:

— Ты убил Духа пустыни? Это, — он указал на окровавленную тушу, — действительно Великий ящер?

— Вот его шкура, вот моё копьё в его крови, вот груда мяса, которую вам предстоит разрубить на куски и съесть — не пропадать же ему! — спокойно протирая свой нож тряпицей, ответил Ахилл. — Кстати, вкусное мясо, хоть вид у вашего ящера был и не слишком аппетитный, не говоря о запахе. Мы возились с этой шкурой до самого утра, так что здесь и позавтракали. Если хочешь — немного жареных рёбер ещё осталось.

Старик посерел больше, чем Эша в миг появления зверя, и отшатнулся:

— Не может быть!!! Не может человек убить Духа пустыни! Кто ты?!

— Очевидно, здесь я — истребитель злобных духов. Перед тем как прийти к вам, я наколол на это же копьё такого же Духа воды. Впрочем, это не единственное, что я умею.

Трудно сказать, кто из собравшихся понял слова героя. Но, услыхав их, туземцы вдруг, все как один, попадали на колени и, протянув вперёд руки, дружно завопили.

— А не хватит шума? — усмехнулся герой. — Я от рёва этой дурной ящерицы и так уже почти оглох. Ну, у кого сеть топор, нож? Солнце встало — мясо может протухнуть. Рубите и тащите в посёлок. Некоторые народы считают, что, съев убитого врага, получаешь его силу и неустрашимость.

При всём потрясении туареги не потеряли способности соображать и поняли, что бросать груду мяса, которое им дарят просто так, будет неразумно. Мёртвый дух не страшен, а живой и грозный великан, пожалуй, ещё обидится, если они отвергнут его щедрость...

Когда все уже занялись делом, какой-то мужчина в длинном балахоне потихоньку подошёл к Ахиллу. Женщины принесли из деревни чан с водой, и «светлый великан» с наслаждением смывал с себя липкую засохшую кровь.

— Великий победитель ящера! — на неплохом египетском языке робко проговорил мужчина. — Я Сура, отец Эти, которого старейшины присудили в жертву Ящеру. Скажи, куда делся мой сын? Дух пустыни съел его?

— Нет! — герой через плечо бросил на туарега такой яростный взгляд, что тот попятился. — Не успел он его съесть!

— Тогда, может быть, его съел ты?..

— Что-о-о?! — Ахилл развернулся так стремительно, что тяжёлый чан с остатками воды опрокинулся ему на ноги. — Дурак! Мало того, что просто так отдал сына тупоголовой ящерице, так ещё и... Тьфу, что за глупое племя!

Последние слова, впрочем, он произнёс уже на родном языке...

Глава 11


Ахилл и Авлона собирались покинуть оазис спустя десять дней после битвы героя с ящером. Теперь Моа готов был дать отважному истребителю злобных духов даже трёх верблюдов и трёх проводников.

Вечером, за пару дней до намеченного отъезда, они с Авлоной сидели возле очажка в своей хижине. Ахилл неспешно поворачивал над слабо тлеющим меж камней огнём деревянный вертел с кусками аппетитно шипящего мяса.

Ящер был так велик, что окороком, который герой по справедливости взял себе, они с девочкой питались уже довольно долго.

— Когда мы придём в Мемфис, что ты станешь делать? — спросила Авлона, задумчиво глядя на сине-оранжевую бахрому огня, лениво колыхавшегося над чёрными струпьями углей, и одновременно ритмично чиркая лезвием ножа по шершавому кремню.

Она точила свой нож, наверное, целый час, и он был уже острее любой бритвы, но девочка не прекращала своей работы.

— Сначала давай доберёмся до Мемфиса, а когда будем за день нуги до него, станем решать, — ответил Ахилл и вновь повернул вертел.

— Послушай, — задумчиво произнесла девочка, вправляя нож в ножны на ремне сандалии и откладывая точильный камень. — Я так и не поняла про этого ящера. Моа тебе рассказал потом, после того как ты убил зверя, что он приходил сюда раз в три-четыре года...

— Именно так, — кивнул герой. — Обычно они сперва слышали его рёв внизу, возле плато, и успевали приготовить жертву. Он сжирал её и через три дня, ни раньше, ни позже, как правило, приходил снова. Иногда и в третий раз, так что готовили ему «на закуску» обычно троих юношей, но чаще всего третьему везло. На этот раз первым не повезло верблюду — «Дух пустыни» не подал голос вовремя... А последним не повезло самому «Духу», чему теперь радуется всё племя.

Авлона наморщила нос, потом с недоумением провела ладонью по лбу.

— Не понимаю. Как же ящер приходил так редко? Ведь не раз в три-четыре года ему хотелось есть? И где он жил?

— Я думал над этим, — Ахилл достал из-под циновки и развернул перед маленькой амазонкой карту. — Вот, видишь: здесь и здесь отмечены ещё два оазиса. Они далеко от караванных путей, люди здесь явно не бывают, египтяне уж точно туда не ходят — незачем. Оазисы, если доверять карте, большие. Наверняка там водится живность — возможно, козы, кролики, мало ли, кто ещё. Думаю, наша ящерка жила в одном из этих оазисов. Говорят, когда-то было много разных диковинных зверей, но постепенно они вымерли. Этот, очевидно, уцелел. Может, там и ещё такие звери есть, не знаю. Скорее всего в засушливые годы, когда зверья в оазисе становится меньше, «Дух пустыни» покидал свои места и искал, где поживиться, рыскал по другим оазисам. Как-то набрёл на этот. А ему тут обрадовались — стали кормить третьими сыновьями! Он и повадился сюда в тяжёлые времена. Пересекать пустыню на такое расстояние, думаю, и ему нелегко было, однако голод и не туда погонит. Ну, а потом, пару раз набив пузо, зверь возвращался в родной оазис, где пугливые звери к тому времени теряли осторожность...

— Но если ящер родился от кого-то, — с той же задумчивостью сказала Авлона, — то он, значит, был не один. А вдруг есть другие? Вдруг они тоже придут сюда, к бедным туарегам?

— А вот это нас уже не касается! — воскликнул герой. — Их тут, по меньшей мере, человек шестьдесят крепких, сильных мужчин. И они уже знают теперь, что ящера можно убить. Пускай сами разбираются.

У входа у хижинку послышался шорох.

— Ты здесь, великий победитель ящера? — проговорил кто-то негромко.

— Это ты, что ли, Эша? — герой повернулся к тёмному входному отверстию. — Да, я здесь — где же мне быть? Что тебе надо? Входи.

Чёрная физиономия просунулась в отверстие, и блики огня отразились в ней, как в полированном дереве. В последние дни Эша всё чаще заходил к «светлому великану».

— Ты давал мне жить, моя жить теперь твой! — то и дело повторял мальчик.

— Ты что? В рабство себя предлагаешь? — отшучивался герой. — Но мне сейчас негде и некогда торговать рабами, а своего дома у меня в Египте нет!

— Эша ходи с верблюдай проводник! Эша делай, что ты хотеть. Не надо много лепёшка, не надо много воды — только ходи с тобой!

...Впрочем, в этот вечер, юноша явно принёс какую-то важную весть.

— Что случилось? — спросил Ахилл, видя, что мальчик не заходит в хижину.

— К тебе пришёл человек, — сказал Эша.

— Какой человек? — Ахилл привстал, поняв по топу юноши, что речь идёт о ком-то нездешнем. — Откуда он взялся?

— К тебе пришёл египтянин. Можно его впустить?

Рука героя сама собою потянулась к лежащему у стены копью, и он тут же её отдёрнул — пришёл один-единственный человек, а он хотел схватиться за оружие! «Нервы никуда! — подумал Ахилл. — Просто позорище!»

И вслух сказал:

— Само собою, впусти его, Эта. Не ждать же ему, пока я поужинаю.

Туземец исчез, затем у входа в хижину прошуршали быстрые шаги, и в проёме показалась фигура человека в одежде египетского воина, с коротким копьём в руке. В это время струйка жира стекла с ломтика мяса в огонь, рыжие язычки вскинулись выше и запылали ярче, и свет упал на лицо вошедшего. Но Ахилл и так уже почти догадался, кого ему предстоит увидеть.

— Нам с тобой друг с другом не расстаться! — воскликнул он. — Зачем ты здесь, Яхмес? Что случилось?

Молодой египтянин прислонил к стене копьё, поклонился и молча подошёл к очагу. Его лицо осунулось и словно посерело от пыли и ветра. Глаза запали, губы были совершенно сухими.

— Колодец пуст, — произнёс он хрипло. — Вы, наверное, тоже не смогли из него напиться. Он, видно, давно высох. У меня был большой запас воды, но к последнему дню пути осталось только два-три глотка. Пища кончилась ещё раньше. Я не стал ничего просить у туарегов — сразу сказал, что мне нужен ты, Ахилл... Можно мне напиться и поесть, а потом уже всё тебе рассказать?

— Конечно, — троянец привстал и указал юноше на охапку травы. — Садись. Вон, в тыквенной бутыли вода. А вот мясо того самого ящера, в честь которого был назван этот оазис. Несколько дней назад эта тварь сюда наведалась, но ей не повезло. На вид он был гнусен, но мясо у него очень даже неплохое.

И, сняв с очага вертел, герой ножом стянул с обугленной палки два румяных куска и протянул их гостю на сложенном вдвое пальмовом листе.

— Ты убил его! — египтянин глубоко вздохнул и затем усмехнулся: — И я хотел взять тебя в плен!

— Так ведь и взял, — пожал плечами троянец. — Другое дело, что я не из тех, кто в плену остаётся. Ешь, Яхмес. Ешь и говори.

Юноша напился из тыквенной фляги, взял мясо и поданную Авлоной лепёшку и некоторое время ел, не поднимая головы. Видно было, что он поглощён не только едой, но и мыслью, как начать свой рассказ. Наконец он провёл тыльной стороной ладони по губам и проговорил, глядя на угасающее пламя очага:

— Мой дядя убит.

Ахилл нахмурился.

— Пенна? Кем убит? За что?

Яхмес вновь усмехнулся, вернее, почти всхлипнул и отвернулся.

— Если я вернусь, меня тоже убьют, — глухо сказал он. — Я такой же беглец, как и ты. Я надеялся застать тебя здесь и просить твоей защиты.

Приамид подумал, что ослышался или неверно понял египетские слова.

— Лукавый Пан! — вырвалось у него. — Просить защиты у меня? У меня?! А ты в уме? Ну-ка рассказывай всё по порядку и связно, или я вообще перестану тебя понимать.

Яхмес, видимо, овладел собой и уже спокойно продолжил:

— Мой дядя нёс караул возле береговой крепости вместе с ещё тремя воинами и помощником начальника крепости. Этого помощника зовут Нехеб, он был дружен с Ришатой, которого застрелила твоя маленькая спутница. Караул был ночной, и дядя удивился, что Нехеб сам пошёл в дозор — такому большому человеку нет в этом надобности. Потом тот приказал Пенне и другим воинам остаться у ворот и сказал, что пойдёт проверить, как несут дежурство воины, охранявшие пристань. Тут Пенна удивился ещё сильнее: можно было послать любого из воинов, а уж если самому идти, так кого-то с собой взять.

И вот, когда Нехеб исчез в темноте, моему дяде вдруг показалось, что в сторону пристани крадётся какая-то тень. Он оставил воинов у ворот и пошёл за этой тенью. И вскоре увидел у пристани свет. Там был Нехеб — он кого-то ждал. Чернокожий раб держал факел, и в свете этого факела дядя увидал ещё одного человека — того, кто пришёл, чтобы встретиться с Нехебом. Это был ливиец. Пенна сразу это понял — он много раз видел ливийцев, ему приходилось и воевать с ними... Мой дядя позабыл про осторожность и подошёл совсем близко, чтобы слышать их разговор. Они договаривались о том, чтобы наутро с помощью проводников, которых предоставит Нехеб, провести большой отряд ливийцев через охраняемый нашими воинами участок на другом берегу Нила. Это означало, что Нехеб собирается помочь врагам Египта!

Из дальнейшего их разговора Пенна понял, что отряд должен принять участие в сражении с войском египтян, посланным фараоном на усмирение ливийского бунта. Этому отряду надлежало явиться внезапно, оттуда, откуда его не ждут. Нехеб спросил ливийского вождя, заняли ли уже бунтовщики северную крепость, и тот ответил, что та давно в их руках, и её египетский гарнизон перебит. А эта крепость — наше основное укрепление в Ливийской пустыне, без неё границы Египта останутся открытыми для набегов! Видимо, египетское войско и было послано для того, чтобы оборонять эту крепость и не допустить к ней врагов.

Ливиец со смехом сообщил Нехебу, что бунтовщики собираются, пользуясь численным превосходством и внезапностью нападения, перебить большую часть воинов фараона, а остальным нанятый бунтовщиками перебежчик-египтянин укажет путь к крепости, чтобы египтяне, не ведая об измене, вошли в неё. И тогда вместо защиты они найдут там смерть! В крепости тысяча его ливийцев, вооружённых и готовых к бою, тогда как египтян вдвое меньше. И через пять дней (то есть теперь уже завтра днём) всё будет кончено. Они заранее знали, когда войско фараона выступило из Мемфиса, высчитали, когда оно дойдёт до северной крепости. Она есть на карте, которую я тебе дал. Отсюда, от этого оазиса, до неё сутки пути на верблюдах. Ливиец сказал, что по договору с кем-то, кто помогает им, с кем-то из очень высоких людей, бунтовщики должны перебить всех воинов Рамзеса, но оставить в живых и взять в плен их командующего. «Он умрёт, но умрёт позже, когда за его жизнь удастся кое-что отторговать! Это нужно не нам, а большому хозяину в Мемфисе» — сказал Нехебу ливийский вожак.

Кто из высоких людей Египта помогает нашим врагам, и для чего нужна была этому предателю жизнь командира войска, Пенна не понял. Но он пришёл в ужас и в ту же ночь, придя из караула, всё рассказал мне. Я просил его молчать, сказал, что тотчас отправлюсь в Мемфис, чтобы, если доберусь, броситься к стопам Великого Дома и рассказать ему об измене. Пенна ответил, что до Мемфиса слишком далеко, и в то же утро отправился доложить обо всём номарху.

Яхмес умолк и вновь поднёс к губам тыквенную бутыль. По его виску текла блестящая дорожка пота.

— И что было с ним у номарха? — спросил Ахилл, когда юноша опустил бутыль на земляной пол.

Яхмес глухо усмехнулся.

— Этого я не знаю. Прибежал мой раб и сказал, что дядя убит. Его убили, когда он выходил из дворца. Я понял, что буду следующим: они не могли не заподозрить, что старик поделился со мной тем, что ему открылось. Уйти в Мемфис мне уже не удалось бы — я говорил тебе, Ахилл, что наш ном слишком хорошо охраняется. Мне оставался только один путь — сюда. Я надеялся, что ты ещё не покинул оазиса, — с внезапным порывом воскликнул египтянин и судорожно перевёл дыхание.

Ахилл пристально посмотрел на юношу, понимая, что тот сказал ещё не всё.

— Значит, — произнёс он, — номарх тоже изменник.

— Да, — кивнул Яхмес. — То есть он служит изменнику, который скорее всего находится рядом с Великим Домом... Возможно, я даже знаю, кто это. Можно угадать, кто в Египте мечтает о падении фараона и готов добиваться этого любыми средствами.

Ахилл привстал, взял с очажка ещё одну палочку с мясом и надкусил румяный ломтик, пытаясь понять, отчего с такой тревогой ждёт продолжения, вернее, окончания, рассказа Яхмеса.

— Ну, хорошо, — проговорил он, наконец. — Всё это мерзко и возмутительно. И этому нужно было бы помешать, но только я-то здесь при чём? Если ты просишь защиты для себя, Яхмес, то, само собою, тебя я готов защитить — ты спас жизнь и мне, и Авлоне. Мшу взять тебя с собой в Мемфис. Но, судя по тому, как ты всё это рассказывал, ты что-то другое имеешь на уме. Может, думаешь, я пойду в эту самую крепость либо навстречу войску фараона, чтобы их предупредить?

— Предупредить их ты не успеешь, — покачал головой юноша. — Я же сказал — туда сутки пути на верблюдах, а завтра утром египтяне уже будут в крепости. Их перебьют, а командира захватят в плен, если только сумеют взять его живым. А ещё ливиец говорил Нехебу, что командует войском фараона неегиптянин.

— Вот как! — воскликнул Ахилл и почувствовал, как что-то задрожало в его груди.

— Ливиец сказал, — почти бесстрастно, глядя не на троянца, а на умирающий огонь очага, продолжал Яхмес, — он говорил, что командующий — иноземец, великий воин из далёких земель, знаменитый герой и полководец. Его имя Гектор. Услыхав это имя, Пенна сразу вспомнил, что слышал его от тебя, Ахилл. Вот и всё. И вот отчего я пришёл к тебе.

Глава 12


Огонь в очажке почти догорел, но снаружи уже светало, и сквозь щели в стенах хижины сочился серый полусвет. Люди смутно различали друг друга, но контуры предметов сливались и терялись, всё ещё поглощённые темнотой.

Ахилл молчал, обхватив руками колени, как делал в детстве, и неподвижным взглядом смотрел на низкий дверной проем хижины, всё яснее проступавший среди тусклой тьмы. Авлона, подойдя сбоку, заглянула ему в лицо и увидела, что ровные и густые брови сдвинулись, стиснув между собою острую вертикальную складку. Губы были плотно сжаты. Девочке даже показалось, что лицо героя, и без того осунувшееся, сразу осунулось ещё сильнее. Она не знала тому причины, потому что не могла понять, о чём рассказал Ахиллу Яхмес, однако услышала произнесённое Яхмесом имя Гектора и поняла, что, должно быть, брату Ахилла угрожает опасность.

— И что мы станем делать? — наконец не выдержал и прервал молчание Яхмес.

— Мы? — троянец посмотрел на него удивлённо. — Ты что же, хочешь и дальше нам помогать?

Юноша кивнул.

— Если ты примешь сражение, я буду с тобой.

— Приму сражение? — голос Ахилла был бы насмешлив, если бы его лицо при этом не было так мрачно. — Ты, кажется, сказал, что ливийцев в крепости тысяча сто человек... И ты считаешь, что я смогу их одолеть? Вернее, мы — ты, я и эта девочка?

— Я слышал о тебе много легенд, — спокойно ответил Яхмес. — Я слышал, что ты обращал в бегство целые армии, и притом армии троянцев, а не ливийцев, а ливийцы — не самые отважные бойцы. Я слышал, что один твой вид и твой голос вызывали у врагов трепет. Я слышал, что ты убивал их десятками и сам при этом оставался невредим в гуще боя. Но всё это мне рассказывали... Однако я и сам видел, как ты разорвал пасть крокодилу, который легко раскусил бы пополам целую лодку. Я видел, как ты расшвырял по берегу десятки наших воинов, будто слепых щенят. Я видел, как один взмах твоей руки, даже без оружия, нёс смерть! И я верю, что ты можешь пойти один против тысячи врагов! Верю и хочу быть с тобой рядом.

И, увидев, как от этих слов вспыхнуло только что бледное лицо героя, египтянин добавил:

— Может быть, тогда ты поверишь, что я — тоже настоящий воин. И, может быть, простишь меня...

— Да я тебя уже простил! — воскликнул Ахилл, больше не находя в себе сил сдерживать охватившее его смятение. — И я благодарен тебе за то, что ты сейчас говорил. Но... Понимаешь, дело ведь слишком серьёзно! Речь идёт о жизни моего брата, а вовсе не о том, чтобы в очередной раз проявить силу и показать доблесть. Я никогда прежде не думал, идя в бой, что могу быть убит. А сейчас я понимаю, что, если меня убьют, то погибнет и Гектор! Значит, нельзя, чтобы меня убили...

— Так давай убьём их! — с той же неколебимой твёрдостью проговорил Яхмес.

— Аполлон-стреловержец! — Ахилл рванулся, собираясь вскочить на ноги, но вовремя вспомнил, что тогда его голова проткнёт свод хижины, и остался сидеть, лишь беспомощно взмахнув руками. — Да разве я против этого?! Но только тысяча против одного — это слишком неравный бой.

— Но ты побеждал сотни врагов один!

— Да! Сотни, но не тысячу. Раз. Второе: тогда не было так важно, останусь ли я в живых — важен был сам бой. И патом... Понимаешь, Яхмес, прежде мои враги, так же, как и ты, жили в плену легенд и сказок о «великом и непобедимом Ахилле»! Ну, не только сказок, конечно. Они и в бою меня видели, и их страх передо мною, перед моей страшной силой, рос и креп, и подтверждался десятками новых и новых моих побед. И вот уже один мой вид стал внушать им дрожь, и они обращались в бегство, едва я появлялся на поле боя. Кроме того, обо мне сложили дикую сказку, в которую, как это ни смешно, верили даже просвещённые троянцы: якобы я неуязвим, и меня нельзя поразить обычным оружием! Что ты усмехаешься? Тоже это слышал? Но ведь ты-то отлично знаешь, что это не так: вот они, следа от ран на моём теле — они ещё заметны. А ливийцы ничего или почти ничего обо мне не знают. Они не знают, что меня надо бояться, а значит, не будут испытывать изначального трепета. Ты принимаешь мои доводы?

— Да, — согласился молодой египтянин. — Но ты не всё сказал.

Ахилл усмехнулся. Спокойствие Яхмеса взбесило бы его, если бы он не сознавал, что нуждается в этом спокойствии.

— Да, — проговорил герой после нескольких мгновений молчания. — Я сказал не всё. Надо учесть и то, что я недавно был серьёзно ранен, и мои раны только слегка поджили, что я перенёс два приступа лихорадки, каждый из которых мог меня прикончить, что я долгое время недоедаю. Всё это было бы вздором, и я бы об этом забыл, если бы надо было просто драться. Но надо не просто драться, а победить. Победить как угодно, любой ценой, потому что там, в этой проклятой крепости, — мой брат, и никто, кроме меня, ему не поможет... Вот теперь всё, Яхмес! И ты понимаешь, что я всё равно туда пойду. Но надо придумать, как победить, а не погибнуть. Как одолеть втроём тысячу с лишним воинов.

Пока он говорил, Авлона напряжённо его слушала, и ей вдруг показалось, что она начинает понимать незнакомые слова.

— Ахилл! — не выдержала наконец девочка. — Ну объясни же мне хоть что-то! Что случилось с Гектором? Что ты хочешь делать? Мы будем с кем-то драться, да? Скажи мне, прошу тебя!

— Драться мы будем, — ответил Ахилл, не глядя на неё. — Только я боюсь первый раз в жизни проиграть битву!

И он очень коротко, иногда сбиваясь от волнения и напряжения, рассказал маленькой амазонке, что случилось с дядей Яхмеса, старым Пенной, что удалось разузнать молодому египтянину о предательстве номарха и о коварном плане ливийцев.

— О-о-о, если бы мы узнали обо всём этом раньше! — горестно воскликнула девочка. — Если бы успели предупредить Гектора о ловушке... Если бы вы были с ним вместе!

— «Если бы, если бы!» — передразнил герой. — У нас нет этих «если», Авлона! Есть то, что есть. И я думаю только о том, как одолеть втроём тысячу ливийцев...

Лицо девочки стало на миг неподвижно, она как будто пыталась представить себе возможную битву. И вдруг произнесла почти то же, что сам Ахилл только что сказал Яхмесу:

— О, вот если бы эти самые ливийцы тебя боялись так же, как прежде троянцы! Или... Или, как туареги — ящера, которого ты убил!

Ахилл усмехнулся.

— Если бы внушить такой же страх ливийцам! Вот и я говорю «если бы»...

И тут вдруг он осёкся, замолчал, потом пристально уставился в одну точку, а затем вскрикнул, будто его что-то обожгло:

— Ах! Какая мысль!

— Ты что-то задумал? — быстро спросил Яхмес.

Ахилл привстал и, протянув руку, резким движением подтащил ближе к очагу объёмистый мешок, из которого тут же вытащил нечто бесформенное, серо-зелёное, чешуйчатое, в слабом мерцании огня заблиставшее, как плохо отполированный металл.

— Шкура ящера! — прошептала Авлона. — О, Ахилл... Ты... ты хочешь?

— Вижу, ты догадалась! — он рассмеялся. — Ну да, я хочу, чтобы ливийцы испытали передо мною такой же дикий и безумный страх, как туареги перед вот этой тварью! У нас есть пара часов до рассвета, за это время можно натолкать в шкуру травы — в те места, которые не будут плотно прилегать к телу. Беда только в том, что моя голова достанет лишь до плеч ящера, а его шея и башка окажутся пустыми. Если их просто набить травой, они будут болтаться из стороны в сторону и сразу станет видно, что тварь неживая.

Авлона вскочила и в восторге хлопнула в ладоши.

— Они не будут болтаться! Я сяду к тебе на плечи, и вся окажусь внутри ящеровой шеи, а моя голова будет как раз в его пасти. Я мешать не буду, вот увидишь...

Яхмес, слушая их, напряжённо пытался понять смысл происходящего, бросая взгляды то на тускло блестящую чешую гигантского ящера, то на возбуждённое личико девочки, то на Ахилла. И вдруг египтянин рассмеялся.

— Ты не только великий воин, но и великий изобретатель! — воскликнул он, и впервые его напряжённое лицо прояснилось.

— Ты понял, что я задумал? — быстро спросил герой.

Юноша качнул головой и проговорил:

— Я смутно помню моего деда. Когда он умер, мне было не больше пяти лёг. Он был знаменитый охотник и путешественник, и ему случалось бывать в далёких землях, за пределами Египта и Нубии. Бывал он и в тех местах, где живут племена жёлтых негров[38]. Они малы ростом и очень некрасивы, но это ловкие охотники и звероловы. Дед как-то рассказал, и я запомнил его рассказ... Он рассказал, как эти жёлтые охотились на страусов.

— Это что за звери? — прервал Ахилл египтянина.

При всей напряжённости положения он не сумел, как всякий страстный охотник, подавить любопытства, услыхав название незнакомого животного. При этом герой, слушая Яхмеса, расправлял у себя на коленях шкуру ящера, ощупывая её внутри и определяя, в каких местах придётся набивать её травой и как приделать незаметные снаружи застёжки.

— Страус не зверь, а птица, — Яхмес улыбнулся. — Хотя на зверя он похож куда больше. Высоченная такая тварь с длинными, как у жеребца, ногами и такой же длинной шеей, а голова у него маленькая и глупая. Но у самцов страуса великолепные хвостовые перья, которые жёлтые отдают соседним, более богатым и менее диким племенам, в обмен на всякие пустые безделушки из кости и глины. Кроме того, мясо страуса съедобно, а яйца у него огромные и очень вкусные. И вот что делают эти самые маленькие негры. Убив одного страуса, охотник снимает с него шкуру и надевает её на себя. Нога у страусов белые, поэтому свои ноги охотник красит мелом от бёдер до пят. И, превратившись таким образом в страуса, он подходит к другим птицам, при этом так искусно подражая их движениям и повадкам, что те ничего не подозревают. Оказавшись рядом, негр незаметно выпускает в страусов отравленные стрелы, и все птицы одна за другой гибнут. Так рассказывал мой дед. Я вижу, ты задумал нечто подобное, да, Ахилл?

— Ну да, что-то вроде того! — и герой тоже усмехнулся. — Пожалуй, с той разницей, что я не надеваю на себя шкуру ливийца и не буду выдавать себя за одного из них. Но в облике этого чудовища я, возможно, покажусь им достаточно страшным, кроме того, эту шкуру стрелой не пробьёшь, разве что с очень близкого расстояния, да и не всякое копьё её одолеет. Кстати, моё копьё я возьму: когти ящера — хорошее оружие, но не одними же копями драться... А чтобы ящер с копьём не выглядел уж слишком нелепо, надо обмотать древко травой и вьюнами, чтобы выглядело просто как ствол дерева, что-то вроде дубины. Ну что же, Яхмес, ты пойдёшь с нами?

— Я уже сказал один раз, — ответил юноша с некоторой обидой.

— Тогда за дело! — и Ахилл встал, пригнувшись, чтобы не пробить головой потолок хижины. — Сейчас я это надену, и мы определим, где нужно сделать подкладки. Затем ты и Авлона займётесь этими подкладками и пришиванием застёжек, а я пойду к Моа и скажу, что пора настала, и он должен дать мне обещанных верблюдов и проводника. Мы отправимся с рассветом. Потом проводника и верблюдов оставим вблизи крепости, а сами... Впрочем, дальше уже понятно.

В двух словах он повторил всё то же девочке, на этот раз на критском наречии и, оставив Яхмеса и маленькую амазонку исполнять порученное, поспешно вышел из хижины.

Глава 13


— Неужели это было так просто?

В недоумении и изумлении Ахилл оглядывался вокруг себя, переставая понимать, что происходит.

Просторный двор крепости, сплошь покрытый мёртвыми телами, вытаращенные, полные дикого ужаса и с этим ужасом в зрачках угасшие глаза, и дальше снова — тела, тела, тела...

По сути, это была самая короткая в его жизни битва. Он впервые дрался с таким неимоверным количеством врагов в таком узком, замкнутом пространстве, где, казалось, нельзя было уйти от их натиска со всех сторон, но вышло так, что они лишь какие-то мгновения нападали, потом беспорядочно защищались, а после в смятении бежали от него, давя друг друга, сшибаясь и сталкиваясь, ибо им некуда было бежать...

Да, он на это и рассчитывал. Он так и думал, он верил в то, что, увидав чудовищного ящера, ливийцы растеряются и не сумеют слаженно нападать и дружно обороняться.

Но это сумасшедшее, ни с чем не сравнимое зрелище всеобщего, всепоглощающего, сшибающего с ног ужаса, это дикое бегство, это отчаяние, — такого герой не предполагал, он всегда думал, что дикари в схватке даже более отважны, нежели воины великих стран.

Разглядывая мёртвые тела, Ахилл с недоумением и почти со страхом понимал, что некоторые погибли не от его неотвратимых ударов и не от стрел, которые успела выпустить из полуоткрытой наста ящера спрятавшаяся в его башке Авлона, не менее полусотни храбрых мятежников умерли просто-напросто от страха... Герою говорили, что такое случалось с его врагами и прежде, но он не верил в это. Мужчина, погибший от испуга?! И вот он видел: это не выдумка — от страха действительно можно умереть!

За небольшими воротами с северной стороны крепости, там, где её стены примыкали к горной цени, отделённые глубоким ущельем, проходила узкая трона, и часть ливийцев кинулась туда, ища спасения от чудовища, когда оно, ударом неимоверной силы выбив южные ворота, ворвалось во двор крепости. Они бежали сломя голову и срывались с тропы, обезумев, не сознавая, что бегут от одной смерти к другой...

— Похоже, здесь никого нет, Ахилл! — раздался рядом с героем голос Яхмеса. — Я осмотрел все постройки — везде пусто. Твоего брата нет в крепости, да, похоже, и не было: до нашего появления тут не было битвы, во всяком случае, в ближайшие двое-трое суток — это видно хотя бы по оружию ливийцев. Или египетское войско сюда ещё не дошло, или его истребили до того, как оно подошло к крепости.

Расстегнув застёжки, Ахилл выбрался из шкуры ящера и уже сам, неторопливо и спокойно, обошёл весь внутренний двор крепости и обследовал все помещения возведённых во дворе построек. Да, они были пусты — там не было никого, ни живого, ни мёртвого.

— Что всё это значит? — глухо проговорил троянец, ещё раз обводя взглядом груды устилавших двор тел. — Для чего, спрашивается, я устроил эту бойню, если в ней не было никакого прока?

— Так или иначе, — заметил Яхмес, — эти мятежники напали бы на египтян, а значит, и на твоего брата. У тебя не было выбора. Но, клянусь Изидой, даже с крепостной стены страшно было смотреть, как ты бушевал среди них, как знойный вихрь среди колосьев проса...

Авлона, давно спрыгнувшая с плеч героя, так легко и неслышно, что он даже не заметил этого, тоже обошла всю крепость вдоль и поперёк, всюду осмотрела землю и стены и уверенно заявила, что в ближайшее время здесь не содержали пленных.

— Как ты это определила? — спросил Ахилл, зная, что девочка действительно может узнать по еле уловимым следам всё, что угодно.

— Но ты же и сам видел! — ответила лазутчица амазонок. — Запоры у большинства помещений никудышные, да и двери не так уж прочны. Если держать здесь в плену такого богатыря, как твой брат Гектор, надо его к чему-то привязать или приковать. Столбов внутри крепостного двора нет, и всего в трёх помещениях есть в стенах железные кольца — для привязи лошадей или верблюдов. Ну вот... И все кольца покрыты пылью и даже ржавчиной! К ним никого не привязывали, по крайней мере недавно. Ну и ещё: запасное оружие у этих дикарей валялось где попало и как попало, а если бы в крепости был такой опасный пленник, а может быть, и ещё кто-то из египетского войска, то уж ливийцы, какие они ни тупые, прибрали бы подальше мечи и ножи — всякое ведь бывает... Но прочные сети и верёвки у них заготовлены и сложены были вблизи ворот — наверное, они в самом деле думали, что будут брать пленных. Может, кто-то предупредил Гектора?

— Хотел бы я, чтобы это было так, — всё сильнее хмурясь, произнёс троянец.

И уже по-египетски обратился к Яхмесу:

— Послушай, мы подождём здесь на всякий случай, а тебя я попрошу сходить за нашими проводниками и верблюдами — я не хочу, чтобы их заметили на равнине, если кто-нибудь подъедет к крепости с западной стороны. Пускай заедут внутрь двора. Только предупреди проводников, что здесь творится, не то они ещё упадут без памяти, увидав столько мертвецов!

— Они же по-египетски знают слов пять, а то и меньше, эти проводники! — презрительно воскликнул юноша. — Что я смогу им объяснить? Впрочем, если тебе угодно, Ахилл, я попробую, — тут же добавил египтянин, заметив, как тень раздражения скользнула по лицу героя.

Яхмес ушёл.

— Что теперь делать? — после недолгого молчания проговорил Ахилл, спрашивая как будто не у Авлоны, а у самого себя — Как узнать, куда делся египетский отряд? И где тот отряд ливийцев, что должен был напасть на войско фараона? Вообще, так ли всё было, и не помрачение ли случилось у старого Пенны? Стоп! А вот это нет... Если бы он всё это придумал — измену, проход ливийского отряда через египетские земли, то его бы не убили. И в крепости на самом деле были ливийцы, значит, её действительно захватили уже давно. Эх, был бы жив хоть один из этих трусов! Кое-кто наверняка удрал через северные ворота в горы, да где их теперь сыскать? Они, думаю, и сами позабыли сюда дорогу... Послушай, Авлона, что ты там слушаешь?

Девочка в это время, присев на корточки, приложила к земле ладонь и вся напряглась.

— Сюда идут! — сказала она.

— Само собой, — согласился Ахилл. — Сюда идут Яхмес и проводники с верблюдами.

— Нет! — маленькая амазонка подняла к Приамиду напряжённое личико. — Сюда идёт много людей — больше сотни, пожалуй, несколько сотен. И ещё что-то едет, повозки какие-то...

Ахилл нахмурился.

— Египтяне, как думаешь?

— Не знаю.

— А как они идут? Строем?

— Нет. Толпой и без всякого порядка.

— С оружием?

— Пока не слышно. Земля не говорит этого.

— Они далеко?

— Не очень. Ещё немного — и их станет видно.

Герой глубоко вздохнул и тронул ногой лежащую на земле шкуру ящера.

— Живо взберись на стену, Авлона, и помаши Яхмесу, чтоб шли сюда быстрее. И потом лезь снова ко мне на плечи. Если это враги, придётся встречать их.

— Ливийцы! — объявил Яхмес, спустя некоторое время поднявшийся на стену и долго пристально разглядывавший тёмную массу людей и повозок, приближающуюся к крепости. — Я различаю их дикарские доспехи и оружие. Идут нестройно, и вообще вид такой, будто они сильно потрёпаны после схватки. Кажется, среди них раненые. А впереди, сдаётся мне, знаменитый разбойник, предводитель прежнего мятежа. Позабыл его имя, но таких верзил, да поразит меня меч Изиды, в наших местах больше не сыскать! И Пенна рассказывал, что ливийский лазутчик говорил с предателем Нехебом об этом человеке, сообщил, что именно он возглавляет нынешний поход против египтян. Ну, Ахилл, если это он, и если ты убьёшь его, фараон сделает для тебя всё, о чём ты ни попросишь!

— Слезай, Яхмес! — крикнул троянец, поправляя на плечах своё громоздкое одеяние так, чтобы прорези, сделанные в шкуре ящера, оказались точно против глаз. — Не надо, чтобы тебя заметили. Спрячьтесь вместе с проводником и верблюдами в одной из пристроек.

— И снова не участвовать в битве, а только смотреть, как ты их громишь? — в голосе юноши, послышалась обида. — А нельзя ли на этот раз тебе помочь?

Он ловко спустился со стены и стал напротив «ящера», непроизвольно обращая свой взгляд к его голове, хотя и знал, что за полуразверстой пастью гигантской твари скрывается маленькая амазонка, а Ахилл смотрит сквозь прорези, сделанные у основания мощной шеи чудовища.

— На этот раз мне очень нужна помощь, — ответил герой, направляясь к пустым крепостным конюшням. — Когда завяжется бой, ты должен будешь выйти из убежища и скрутить парочку ливийцев, связать и затащить в какое-нибудь помещение. А не то, если одних придётся убить, а друг не повалятся и помрут со страху, нам не у кого будет узнать, что стало с войском фараона... Сможешь?

— Было бы, что смочь! — бросил Яхмес и, махнув рукой перепуганным проводникам-туарегам, подхватил под уздцы одного из верблюдов.

А потом всё, казалось бы, повторилось. Только на этот раз не он ворвался в крепость, ударив всем телом и, как щепку, сломав ворота. На этот раз вошли воины в ливийских доспехах и в изумлении и недоумении остановились, увидав тела убитых. Они бродили меж этих тел, что-то говорили друг другу... И вдруг один из них побежал, помчался сломя голову, стремясь достигнуть северных ворот. И... миновав первый ряд построек, налетел прямо на Ахилла!

Раздался дикий, нечеловеческий крик. В руке бегущего был меч, он взмахнул им, должно быть, совершенно обезумев. Ахилл не ударил его, лишь поднял навстречу когтистую лапу ящера, и человек побежал обратно, вопя и визжа, а затем рухнул лицом вперёд.

И тогда герой вышел навстречу толпе заполнивших двор людей, и те с криками кинулись в стороны. Только двое остались стоять против него — гигантский воин в кожаном доспехе с медными бляхами и второй, среднего роста, одетый так же и с таким же копьём в руке.

Ахилл шёл на них, готовый ударить, вновь испытывая не сравнимое ни с чем ощущение волнующей злости, дрожи и трепета всех мышц и нервов, великого и страшного порыва схватки. Лишь на миг его сознание затуманила мысль, что вот этот чудовищного роста дикарь в шлеме с дырами для глаз недавно, быть может, убил его брата... И явилось одно всепоглощающее желание — уничтожить его, убить сию секунду!

Рука под чешуйчатым покровом твёрдо сжала древко «пелионского ясеня», напряглась, поднимаясь...

И тут глубокий и звучный голос воскликнул на критском наречии:

— Гектор, берегись! Это не дубина, это копьё — я вижу, как в граве сверкает наконечник!

Пентесилея!!!

Её голос нельзя было спутать ни с каким другим. И она назвала... назвала имя Гектора! Ахилл выпрямился, точно получив удар в спину.

Что-то звонко и пронзительно выкрикнула Авлона, привставая на его плечах. Он этого не услышал и не почувствовал.

Мгновение, всё перевернувшее, всё изменившее, длилось бесконечно. И в какую-то долю этого бесконечного мгновения громадный воин метнул своё копьё.

Потом Ахилл с трудом мог вспомнить, что с ним произошло. Сработало что-то, идущее уже не из сознания. Когда-то в юности, упражняясь в воинском искусстве, он учился ловить на лету дротики. Ему одному из немногих среди всех фтийских юношей это удавалось. Но он никогда не думал, что поймает на лету тяжёлое копьё, пущенное с близкого расстояния и с невероятной силой.

Древко ободрало ему ладонь, но он сжал его так яростно, что едва не расплющил. Наконечник всё же пробил чешуйчатый панцирь и на палец вонзился под левую ключицу. Боль была несильной, он ощутил скорее простой толчок.

И тотчас кожаный колпак громадного воина упал, отброшенный в сторону.

— Что это?! — крикнул тот, кого несколько мгновений назад Ахилл считал ливийским разбойником. — Кто это?! О, боги, нет, нет!!!

Ахилл отбросил оба копья — своё и то, которое только что едва на пронзило его тело, и рванул застёжки на груди. Шкура ящера, треща, скользнула по его плечам и скомкалась у ног серо-зелёной бесформенной кучей. Всё тело героя струями заливал нот. От левой ключицы медленно стекала тоненькая струйка крови.

— Гектор... — чуть слышно выдохнул он. — Пентесилея... Жена моя!

— Ахилл!!!

Два крика прозвучали одновременно, сразу заполнив всё вокруг, заглушив изумлённый возглас появившегося откуда-то Яхмеса, радостные вопли Авлоны. Два голоса, роднее которых он не знал, которые столько времени мечтал услышать снова...

— Ахилл!

И тотчас какой-то пронзительный звон возник в ушах, и тьма, густая, как небытие, поглотила сознание.

Глава 14


— Я думал, что убил его! — воскликнул Гектор, ладонью стирая пот с бледного, как воск, лица брата.

— Сумасшедший! Как ты мог такое подумать, когда мы оба видели, что он перехватил древко! — голос Пентесилеи был хриплым и дрожал. — Никогда бы не поверила, что возможно рукой удержать тяжёлое боевое копьё, пущенное с тридцати шагов...

— Да, ранка совсем неглубокая... — прошептал царь Трои, вновь проводя рукой по лицу и спутавшимся волосам Ахилла. — Он потерял сознание не от неё. Боги! В то мгновение, когда копьё полетело, я услышал крик Авлоны и понял, что совершаю нечто ужасное, но было поздно!

Пентесилея склонилась к мужу, голову и плечи которого Гектор положил к себе на колени, и прикоснулась к его лбу сухими потрескавшимися за время похода губами.

— У него жар, — тихо сказала она. — Что с ним?

— Лихорадка! — подала голос стоявшая немного в стороне Авлона. — Он от неё чуть не умер. А началась она от ран, конечно. Он был сильно изранен.

— Это видно, — проговорил Гектор. — Шрамы ещё свежие. Ахилл, родной мой! Ты слышишь нас?

Молодой человек открыл глаза и улыбнулся.

— Здравствуй, брат! Пентесилея, а кто у нас родился?

— У нас родился сын.

— Я так и знал! Как его зовут?

— Патрокл.

Губы Ахилла дрогнули.

— Спасибо, Пентесилея! Спасибо, что сохранила его и что дала ему это имя!

Она по-прежнему стояла на коленях, склонившись к лицу Ахилла так, что прядь её волос, выбившаяся из тугого узла на темени, падала на его влажную от пота щёку. Глаза были близко-близко, и оба видели друг у друга слёзы...

— Амазонка не может дать имя сыну. Только дочери... — глухо произнесла женщина в ответ на слова мужа. — Это Гектор его так назвал.

Герой крепко сжал руку брата.

— Ты знал, что я захочу назвать его именно так, да, Гектор?

— Да, — кивнул тот. — И знал, что ты жив, и что тебя это обрадует. Прости меня, братец! Я не успел удержать руку и ранил тебя!

— Это не рана. Пустяки! — Ахилл засмеялся и, сделав над собою усилие, привстал на локте. — Мне за последнее время так крепко попало, что подобные царапины можно и не замечать...

В это время к ним стали медленно подходить египетские воины, только что в ужасе бежавшие от явившегося им чудовища, но быстро понявшие, что ничего ужасного не произошло, и устыдившиеся своего страха и бегства. До многих из них ещё не вполне дошло, в чём же всё-таки дело, куда пропал гигантский ящер и откуда взялся молодой великан, так необычайно похожий на их военачальника. Главным образом, воинов успокоило появление Яхмеса, в котором они сразу признали соотечественника и который своим совершенно невозмутимым видом дал им понять, что всё так и было задумано... Анхафф и Харемхеб, подошедшие первыми, негромко отдали несколько распоряжений, и египтяне совершенно пришли в себя. Послышались удивлённые, смущённые и радостные возгласы, кто-то засмеялся, на землю полетели щиты и копья, и большинство воинов принялись с наслаждением сдирать с себя грязные и липкие от пота ливийские доспехи.

Но Гектор, Ахилл и Пентесилея не замечали ничего вокруг. В эти бесконечно растянувшиеся мгновения они видели и слышали только друг друга.

— Я тоже знал, что вы оба живы! — сказал Ахилл, переводя взгляд с бледного лица старшего брата на лицо Пентесилеи. — Я каждый день молился за вас!

— Наверное, это и спасло нас! — просто сказал Гектор и, не выдержав, обнял Ахилла и прижал к себе с силой, от которой у обычного человека затрещали бы кости.

Герой ответил брату такими же могучими объятиями и затем, разжав их, проговорил тихо и очень серьёзно:

— Думаю, ваши молитвы помогли мне не меньше, Гектор! Но если уж говорить честно, то после Бога, того, кто всех выше и сильнее, я прежде всего обязан жизнью этой девочке, сестре твоей жены, брат!

И он обернулся и посмотрел на стоявшую немного в стороне Авлону.

— Это ещё кто кого больше спасал! — воскликнула девочка, вся загораясь алым румянцем, одолевшим её густой загар. — А кто убежал от египтян и меня на руках утащил, потому что я бы так быстро не смогла? А кто плиту надвигал на яму, чтобы нам спрятаться под ней? А кто попросил Бога повернуть в сторону смерч? Разве я бы догадалась? А может, Он бы меня и слушать не стал! Я бы без тебя точно сто раз пропала!

Она бы и ещё чего-нибудь наговорила, но тут Пентесилея, встав с колен, подошла и, подхватив её, крепко прижала к себе. Авлона тоже обняла свою приёмную мать и, прижавшись щекой к её щеке, с изумлением поняла, что эта щека совершенно мокрая.

— Моя царица, неужели ты плачешь?

— А ты думала, я не умею? — молодая женщина ласкала рыжие кудри девочки, пытаясь унять дрожь в пальцах и в спине, но у неё ничего не получалось. — Самое удивительное, что это видят другие люди, и мне от этого нисколько не стыдно!

Понемногу все успокоились. Гектор приказал своим воинам сложить костры за пределами крепости и предать огню трупы ливийцев, кроме, разумеется, тех, которые попадали в ущелье, — доставать их оттуда было бы слишком долго и слишком трудно. Это распоряжение троянский царь отдал не только и не столько из-за того, что хотел отдать должное погибшим врагам. Прежде всего необходимо было очистить двор крепости — ведь из небольшого войска египтян предстояло выделить сотни две воинов для охраны египетской твердыни, которым предстояло дожидаться подкрепления из Мемфиса. Северная крепость была слишком необходима фараону, чтобы вновь рисковать ею. С этой же целью Гектор приказал как можно скорее починить и укрепить ворота и, не удержавшись, заметил, что их вообще надо бы было сделать попрочнее, коль скоро его брату, пускай и в облике ящера, удалось так легко их вышибить. В ответ на это Харемхеб сказал, что до тех пор, пока на свете найдётся второй Ахилл, ворота крепости успеют истлеть, а тогда уж и можно будет вешать новые.

Гектор понимал также, что войску нужен отдых и что отдыхать лучше именно здесь, за надёжными крепостными стенами. Здесь был колодец, сохранились запасы зерна и вяленого мяса, имелось запасное оружие и бинты для раненых. Военачальник объявил, что отдых продлится три дня, но при этом необходимо послать нескольких гонцов в Мемфис, чтобы сообщить фараону обо всём: о победе, об измене, о необходимости выслать новый отряд для северной крепости.

Поразмыслив и посовещавшись с остальными командующими, Гектор приказал ехать Анхаффу с двумя десятками воинов и Яхмесу, поскольку он один мог рассказать Великому Дому о предательстве номарха и о том, каким образом ливийский отряд сумел обойти войско фараона с тыла и едва не напал на него врасплох. К сожалению, нельзя было подкрепить свидетельства признанием предателя Тефиба: тот был мёртв — как перед тем десятки ливийцев, он умер от страха, увидав перед собою чудовищного ящера...

— Я рад, что Гектор выбрал меня. Мне хотелось бы отомстить номарху за смерть моего дяди, — сказал Яхмес Ахиллу. И добавил вполголоса, отвода взгляд в сторону: — К тому же лучше будет, если я уеду до того, как твой брат поинтересуется, откуда на твоей спине следы от бича. Они ещё неплохо видны!

Герой в ответ рассмеялся.

— Я никому не собираюсь рассказывать этого подробно. Мне не доставит удовольствия, как ты понимаешь... А уж если зайдёт такой разговор с моим братом, тогда спроси у него, между прочим, откуда на его горле большой алый шрам. Думаю, в отличие от следов бича, он будет виден всю жизнь, только с годами побледнеет.

Яхмес посмотрел на Ахилла с нескрываемым изумлением:

— Ты... ты хочешь сказать, что?..

— Я хочу сказать, что это большой вопрос — кто из нас с тобой наделал больше глупостей и гадостей, Яхмес! Я надеюсь, мы ещё встретимся, и я тебе многое расскажу. Пригодится.

Ахилл говорил совершенно искренне. Он на самом деле уже не просто простил Яхмеса, но испытывал к нему благодарность, и египтянин отлично это видел. Однако ему всё ещё было неловко в присутствии героя, что тоже побуждало юношу поскорее уехать из крепости.

Зато другой «должник» Ахилла, простодушный Эта, совершенно не хотел расставаться со своим спасителем. На предложение героя отправиться обратно в свой оазис вместе с верблюдами и вторым проводником юноша ответил, только что не расплакавшись:

— Почему мне не можно остаться с египтяна? Почему не можно остаться с великий светлая великан? Эша может служить, может быть воин, может быть кто надо.

— Воин из тебя пока что никакой! — вздохнул Ахилл. — Ну, что с тобой делать? Ладно, я попрошу брата, и тебя, может быть, возьмут в войско.

Гектор, разумеется, внял просьбе, а Харемхеб, которому военачальник предложил определить юношу в пеший отряд, само собою, даже не подумал возражать, и юный туарег, едва не принесённый в жертву пустынному ящеру, стал воином армии фараона Рамзеса.

Глава 15


— Душная ночь! Ты никогда не замечал, Сети, что в такие ночи звуки становятся ближе? Слышишь, воет шакал? Он ведь воет где-то на другом берегу, а кажется, что под самыми окнами дворца...

Начальник охраны вслушался и покачал головой:

— Это не на другом берегу, великий! И воет не шакал, а собака. Нынче утром умер один из дворцовых садовников, вот его пёс и поднял вой к ночи. Прикажешь убить собаку, чтобы она тебя не тревожила?

— Нет! — фараон резко отвернулся от окна и опустил занавеску, которую держал приподнятой. — Преданность нужно уважать. Она бывает не так уж часто. Пускай кто-нибудь попытается утешить пса и вновь его приручить. А не уймётся, подари его пастухам — пусть его воет на пастбищах у реки.

— Как прикажешь, повелитель! Ты собираешься ложиться или ещё чем-то занят?

Сети был одним из немногих во дворце Великого Дома, кто имел право и даже был обязан задавать фараону подобные вопросы: в его обязанности входило всегда знать, где Рамзес находится и чем он занят, а также один он или кого-то принимает. Начальник стражи следил за каждым его шагом, должен был заранее предусмотреть любую возможность опасности и сделать так, чтобы этой опасности не было. При этом его надзор не должен был докучать повелителю, не то это могло плохо обернуться для бдительного надзирателя. Сети исполнял свои обязанности идеально, чему, впрочем, очень помогало расположение, которое питал к нему Рамзес. В последние годы они были почти что дружны, а потому начальник охраны очень часто обходился без обычных церемоний, разумеется, если они были только вдвоём.

— Я жду Панехси, — сказал фараон в ответ на вопрос Сети. — Он скорее всего уже во дворце и идёт сюда.

— А раз так, то мне следует оставить твой покой...

И начальник охраны сделал шаг к двери, ведущей из комнаты на террасу, чтобы по внешней лестнице спуститься в сад.

И тут Рамзес внезапным движением руки остановил его, а затем крепко сжал своими сильными пальцами его локоть.

— Вот что, Сети, — голос фараона звучал ровно, но во взгляде глубоких тёмных глаз появилось какое-то странное выражение, которое заставило придворного с особым вниманием слушать его слова. — Вот что я тебе скажу. Может быть, я становлюсь мнителен, но этот собачий вой что-то меня растревожил. А может, это Луна действует... Словом, я хочу, чтобы ты подежурил на террасе, пока я не отправлюсь в спальный покой. Тогда уж выставляй ночные караулы и можешь возвращаться домой. Конечно, ты устал, но я так желаю, а потому потерпи.

— Повинуюсь, о великий!

Игра была очевидной. Рамзес хорошо знал Сети и ему было известно, что тот, в свою очередь, не хуже знает его самого. Начальник охраны не мог поверить, что Великий Дом испугался собачьего воя, равно как он едва ли спутал бы его с воем шакала. Просто ему зачем-то было нужно, чтобы Сети обратил на этот вой внимание и заметил тревогу своего повелителя. И то, что фараон приказал ему дежурить не у дверей, а именно на террасе, хотя внизу, под этой самой террасой, было полно охранников, означало только одно: ему нужно, чтобы Сети услышал его разговор с везиром и чтобы везир не знал о присутствии Сети при их разговоре. Такое случалось впервые, однако ошибиться было невозможно!

Но фараон хотел быть уверенным, что придворный правильно его понял, и проговорил уже ему в спину:

— Панехси получил известия об окончании ливийского похода нашей армии. Интересно будет послушать...

«Куда как интересно!» — подумал Сети.

И тотчас вспомнил, что с докладом о ливийском походе Панехси уже приходил днём. Значит, он пришёл на сей раз не с докладом! А если так, то с чем же?

Начальник охраны встал на террасе возле самой стены, так, чтобы его не видно было снизу, из сада, и никак нельзя было заметить из окон, выходящих на террасу. Прислонившись спиной к стене, он стал слушать.

Вначале Рамзес и везир говорили возле двери, ведущей в коридор, и разобрать их слова было почти невозможно, но затем фараон подвёл Панехси к окну и, должно быть, сел в кресло, заставив, таким образом, везира оставаться неподалёку от окон и двери на террасу.

— С номархом Нижнего нома Хуфу мне всё ясно! — довольно резко проговорил Рамзес. — Неясно, правда, как он успел узнать, что его измена раскрыта. Ведь он узнал об этом, коль скоро покончил с собой, да, Панехси?

— Он мог узнать от своих воинов, что Яхмес, раскрывший его измену, едет с воинами Гектора в Мемфис и понять, что тот всё знает и всё расскажет. И деваться ему было уже некуда. Панехси говорил, как всегда, очень ровно и неторопливо, но слышно было, что он всё же торопится. Ему всего важнее было сказать то, ради чего он пришёл в этот вечер во дворец фараона.

— Да, предателю оставался только один выход! — задумчиво произнёс Рамзес. — Но как странны эти совпадения — едва открылась измена второго казначея Мерикары, как он вдруг скоропостижно умер. Теперь я думаю, может, он тоже покончил с собой? Хотя он едва ли мог узнать так быстро, что люди, посланные им, чтобы похитить сына амазонки Пентесилеи, потерпели неудачу и что один из них его выдал. Для этого нужно было бы ему иметь уши прямо у меня во дворце. А такого не может быть! Впрочем, всё это не так уж важно. С чем ты шёл сюда, Панехси? Отчего захотел меня видеть так спешно?

Последовало короткое молчание, потом везир ответил:

— Неужели ты не понимаешь, о Великий Дом, как опасно для тебя то, что Гектор нашёл в этом походе своего великого брата, и что оба они вот-вот будут здесь?

— Не понимаю, — голос фараона звучал очень холодно, почти отрешённо. — Почему опасно? Объясни.

— Гектор, этот надменный потомок великого царя Ила, никогда не простит Египту давления на Нубию, в то время когда Нубия хотела было поддержать Троаду в войне с ахейцами. Никогда Гектор не простит тебе, о фараон, своего пленения и заключения в темнице, когда он пережил и великий страх смерти, и великое унижение. Только опасения за жизнь брата заставили его смириться и пойти на твои условия. Он смирил свою гордость, но затаил в душе гнев и жажду мести! Ему нужно было только найти Ахилла. И вот он нашёл его!

Рамзес рассмеялся. Его смех показался Сети злым и отрывистым, но Великий Дом владел собою. Заговорил он вновь очень спокойно:

— Ну, и что с того, Панехси? Теперь они уедут.

— Теперь они постараются тебя убить! — воскликнул везир.

— Ого! И ты думаешь, они бы сумели? — усмехнулся Рамзес. — Вдвоём? Ну, пускай втроём, вместе в этой невероятной амазонкой, которая, как я помню, спасла тебе жизнь. Они смогут убить фараона? Так?

Панехси вновь выдержал какое-то время и затем заговорил куда резче, чем говорил до того:

— Ты, кажется, забыл, кто такой Ахилл, о мой повелитель! Ты забыл, что слава его до сих пор потрясает все страны, будто слава великого божества? Ты забыл, что о нём рассказывают? Даже если две трети его легендарных подвигов — вымысел, всё равно это — величайший герой, какого только видели люди в обозримые времена! И случилось так, что его, как и Гектора, пленили на твоей земле, унизили и оскорбили, едва не обратили в рабство, а когда он бежал, травили и преследовали, будто дикого зверя! И ты думаешь, что он, в гневе сносивший крепостные стены, простит ТАКИЕ обиды?! Нет, о Великий Дом, нет, нет, нет!

Панехси умолк, ожидая ответных слов фараона, однако Рамзес молчал.

— Они ид