КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Ивар и Эрика (СИ) (fb2)


Настройки текста:



Алексей Фирсов ИВАР И ЭРИКА

Моему отцу посвящается.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Угораздило же уснуть на солнцепеке!

Мама не зря говорила: «Не спи на солнце — болеть будешь!»

Болела голова, подташнивало и хотелось пить. Я поднялся и сел на траве. Как же вышло уснуть здесь среди дня?! Здесь-это где? Скрипели в траве кузнечики. Прогудел над головой деловитый шмель.

Я огляделся сонно моргая. Место незнакомое. Кусты рядом, пологий склон, поросший длинной травой, уже выбросившей пушистые метелки. Трава невыгоревшая и яркая — значит не давно был дождь. Прикрыв глаза ладонью от солнца, щурясь, я, всмотрелся вдаль. Холмы, поросшие травой, влево русло ручья. По берегам заросли ивняка.

Где я? Кто я? Оглянувшись, я обнаружил на смятой траве пиджак, изнанкой расстеленный на смятой траве-мое недавнее ложе. Подобрав пиджак я поспешил вниз по склону, к ручью.

Вода была прозрачной, быстротекущей. Дно у ручья песчаное с гладкими редкими камушками. Я напился, черпая воду ладонью, умылся. Непривычно длинные волосы на голове я смочил слегка водой и расческой из кармана пиджака зачесал назад. Голова продолжала болеть. Расстелив пиджак я прилег в тени куста. То, что я не помнил своего имени меня изрядно пугало. Полежу отдохну и пойду вниз по течению ручья. Пушистые облака бежали по голубому небу. Рядом журчал ручей. Глаза закрывались сами собой. Я уснул.

Второй раз проснулся уже на закате, бодрый и без головной боли.

Становилось прохладно. Надев пиджак, двинулся вдоль ручья по высокой, почти до пояса траве. Когда под ботинками зачавкала сырая почва, я подал влево и через несколько минут оказался у подножия холма. Взбираясь на холм, я все напрягал свою память, но ничего не мог вспомнить, ни имени, ни фамилии, ни где я живу. На вершине холма я оказался в сумерках. Поблескивали первые звезды на небе. Внизу, под холмом темнели постройки и ярким пятном желтело окно. Туда я и направился.

Дощатый трехметровый забор встал на моем пути. Я пошел вдоль него влево, пока не вышел к воротам. От ворот тянулась дорога, двумя светлевшими в сумраке колеями. Строения были за забором. Идти по дороге или постучать в ворота. Бродить в темноте по незнакомой местности не хотелось. Я стукнул кулаком в ворота. Они были сбиты из дерева. Массивные и высокие. Из моего удара звука не получилось. Я повернулся спиной и начал колотить в ворота каблуком. Залаяла собака.

Я прислушился. Похоже, меня не услышали. Поменяв ногу я продолжил выбивать дробь каблуком.

— Кто шумит? Кого здесь черти носят?

Я чуть не подпрыгнул от звука этого грубого баса.

— Извините, но я заблудился и нельзя ли переночевать у вас?

Противно скрипя, отворилась калитка. И-и-в-р-р! С фонарем в руке стоял пожилой мужчина и щурясь разглядывал меня.

— Городской, небось?

— Похож?

— Чистенький больно и в руках ничего нет. Наши парни с пустыми руками не бродят! Проходи!

По двору я прошел в дом. Справа и слева темнели постройки, какие-то сараи.

В доме светилось одно окно.

По деревянным ступенькам я поднялся к двери и вошел через высокий порог, едва не споткнувшись.

Стены внутри бревенчатые, без штукатурки. На стене распятие.

В углу лавки и перед ними деревянный массивный стол. На столе керосиновая лампа. С еле коптящим фитилем. Справа большая печь. На плите гудит синем пламенем керогаз. Медный чайник на нем уже начал пускать струйку пара.

— Садись, городской! Кипяток поспел как раз-чайку выпьешь?

— Выпью.

— Рукомойник за занавеской. Полотенце на гвоздике справа.

Я отправился за печку.

Погремел рукомойником, ополоснул руки и вернулся к столу.

Заварочный чайник уже был залит и спрятан под полотенцем. Хозяин нарезал пшеничный хлеб широкими ломтями. Миска с вареными яйцами стояла рядом. Кусок копченого шпига ждал своей очереди на разделочной дощечке.

Буквально слюнки потекли! А я здорово проголодался!

— Меня дядькой Мариусом кличут, а ты кто таков?

А как меня зовут? Скрипучая калитка вдруг пришла на ум.

— Ивар! — выпалил я и удивился сам себе.

— А я подумал — Иван-больно ты парень на ассорца похож. Но говоришь чисто по нашему. Садись-ужинать будем.

Утолив первый голод я поинтересовался:

— А чем вы здесь занимаетесь, дядюшка Мариус?

— Свинок выращиванием с сыновьями. Парней у меня двое-Петрус и Маркус. Свинок же две сотни! Пять свиноматок, пара хряков ну и остальные…

— Сыновья спят уже?

— Утром уехали, повезли свинок в город, как продадут — вернуться…

— На рынке?

— Что ты, парень! Возим и сдаем на бойню господина Пурвиса… У меня на свинок моих рука не поднимается… Свининку уважаю, но колоть их ни-ни! Слушай, Ивар помоги мне завтра со свинками? Покормить, почистить стойло, а я денег дам… А, что скажешь?

Спина у меня уже не та — одному тяжело! Парни вернуться, подбросят тебя до станции — железка тут рядом, три километра…

— Я не против, но со свиньями я никогда дело не имел…

— Дело простое! Покажу — сразу поймешь!

Дядька Мариус отправился в горницу и принес графинчик и два стаканчика.

— Понемногу на сон грядущий! Сам выгонял — продукт проверенный — не робей, Ивар!

Графинчик мы прикончили все же весь. За разговором и закуской быстро и легко пошло.

Вот так я стал рабочим на ферме дядюшки Мариуса. Парни его не приехали не на завтра ни на послезавтра. Но старик даже никакого беспокойства не проявил. Копался по хозяйству, да поливал овощи в огороде.

В мешковатом комбинезоне и резиновых сапогах я таскал тяжелые ведра с пойлом для свиней, подсыпал комбикорм в кормушки и чистил их стойла. Все ничего, но запах свиного дерьма очень едкая вещь! К нему трудно привыкать, уж больно на человеческое схоже по духу. А какают свинки постоянно и с удовольствием. Не успел убрать и подсыпать свежих опилок на пол, как вот вам — еще дымящаяся куча вонючего дерьма.

Вообще то свинья животное чем-то даже симпатичное. На третий день ко мне попривыкли и встречали похрюкиванием, задирая подвижные розовые пятачки. А когда начнешь их чесать по щетинистым спинкам, они млеют, аж спина прогибается у них от удовольствия. Тут уж проходу не дают — все чесать просят!

Каждый вечер я принимал душ. У дядьки Мариуса за домом была сбита из досок кабина — наверху железная бочка, а из нее через дно пропущена трубка в кабину. Вода за день нагревается — приходи и мойся. В кабинке под потолком самодельная лейка и краник. Повернул краник и получай удовольствие!

К работе я привык и дядька Мариус, заходя в свинарник, порой одобрительно похлопывал меня по плечу.

— Ты, хоть и городской, но не лентяй!

На четвертый день за воротами загудел мотор и забибикал сигнал.

Сыновья Мариуса вернулись. Во двор въехал старенький грузовичок, с большими фарами на крыльях и с тентом над кузовом.

Заглушив мотор, из-за руля выбрался вихрастых светловолосый парень лет двадцати, в подзасаленной светлой рубашке с подвернутыми рукавами, черных брюках и пыльных башмаках. Второй так и сидел на месте пассажира, откинув голову на плечо, спал, что ли?

— Где отец, то? — поинтересовался шофер, понизив голос, но ответить я, не успел. Мелькнул в воздухе черный росчерк.

Шофер взвизгнул и схватился за плечо.

— Батя!

Невозмутимый дядька Мариус, вновь взмахнул кнутом. Парень понесся быстрее ветра и скрылся за углом дома, так что кнут его не догнал.

Бормоча себя под нос, что-то явно ругательское, Мариус подошел к грузовику и, открыв дверь, принялся вытягивать из кабины пассажира. Я поспешил на помощь.

Вдвоем мы вытащили храпящего и тоже светловолосого парня. От него ужасающе разило дешевым спиртным и густым перегаром.

Мы занесли его в дом и положили на кровать. Мариус стянул со спящего сапоги и прикрыл одеялом.

— Это Петрус, а тот, что резво бегает — Маркус. Мои сынки.

Тем не менее, в голосе старика прозвучала гордость.

— Найди этого оболтуса, небось, в душе спрятался! Скажи я велел тебя отвезти на железку, на станцию. Ехать не передумал?

Признаться, я немного заколебался. Здесь я мало-помалу освоился и дядька Мариус мне нравился. Что меня ждет в городе, названия которого я даже и не знаю? Но здесь я точно чужой — сельское житье не мое дело.

— Не передумал.

— Хорошо. Тогда ищи Маркуса, а я соберу харчей в дорогу.

— Харчей?

— Ну, еды, понятное дело.

Едва услышав мои шаги, Маркус сам выглянул из двери душевой.

— Отец где?

— В доме.

— А ты кто?

— Я Ивар, Мариус велел отвезти меня на станцию. Отвезешь?

— Куда же я денусь, раз отец велел!

Парень вышел наружу и протянул мне руку.

— Я — Маркус.

— Слыхал.

— Отец не злиться больше?

— Так он и не злился.

— Не скажи…

Маркус осторожно потер плечо.

— За что он тебя?

— За Петрусом не уследил — вот за что…

Я переоделся в свою одежду и вышел во двор.

Отец и сын беседовали у грузовика вполне спокойно и буднично словно и никакого кнута в помине не было. Одинакового роста, светловолосые, сероглазые они были как братья похожи.

— Спасибо Ивар, за помощь! Вот, в дорогу возьми!

Мариус передал мне корзинку, плетенную из ивняка, накрытую сверху чистой салфеткой. Там что-то заманчиво булькнуло.

— И вот деньжат на дорогу.

Мариус неловко сунул мне мятые бумажки, свернутые в рулончик.

— Не надо…

— Бери, бери, билет то надо купить на поезд!

Мы обменялись рукопожатием.

— Если будет в городе туго, приезжай! Работа и крыша над головой будут.

— Спасибо.

Старенький грузовик содержался в отменном порядке. В кабине даже пыль с панели протерта. На панели строили глазки с цветных картинок две красотки в облегающих купальниках. Маркус завел двигатель. Его отец распахнул ворота, и мы двинулись по дороге.


Грузовичок давно пропал из виду, а я все смотрел ему в след. Потом, переложив корзинку из правой руки в левую я направился к зданию станции.

Одноколейная железная дорога поблескивала натертыми дорожками рельсов.

Одноэтажное здание. Перрон вымощен камнем. Часть перрона под крышей, что на деревянных столбиках. На каждом столбике на специальных держателях горшки с вьющимися ярко красными цветами. С деревянной лавки, на меня жмурясь, поглядывала трехцветная кошка.

— Кис-кис!

Кошка презрительно взглянула на меня, зевнула, показав розовое ребристое небо и острые клыки. Дверь открыта, и я вошел в маленьком душном зале чисто, не мусора, ни бумажки. Но и лавочек нет. Яркий плакат на стене призывал отдыхать на взморье. Нарисованная блондинка с развитыми формами потягивалась на фоне этого самого взморья с улыбкой на пол-лица. Желтый песок и сосны за ее спиной дополняли картинку. Может быть, махнуть на это самое взморье? Полукруглое окошко в стене вдруг изнутри приоткрылось. Я приблизился и заглянул туда.

Женщина лет сорока занималась вязанием на спицах. Волосы зачесаны назад. Скромная блузка белая с длинными рукавами. Строгая черная юбка. Очки в толстой оправе. Взгляд над очками.

— Молодой человек, вам билет нужен?

— Добрый день, мне в город…

— Добрый день, вторым или третьим классом?

— А в чем разница?

Удивленный взгляд.

— В третьем классе нет отдельных купе — вы, что первый раз едете?

— Наверно…

Я пожал плечами.

— Лучше тогда вторым классом.

Женщина улыбнулась и протянула руку.

— Через час поезд. С вас десять ливов.

Я судорожно зашарил в кармане, развернул смятый бумажный комок. Есть у меня столько?

Дядька Мариус дал мне целых пятьдесят ливов — две бумажки по двадцать и одна по десять ливов. Десятку я и протянул в окошко. На банкноте там, где цифра двадцать _ грустный пожилой дядька в шляпе и с бородкой. Кто он? Кто я? Почему я ни черта не знаю? Лязг и стук донесся из окошка. Женщина покрутила ручку машинки на столе, стукнула пару клавиш и выдала мне кусочек коричневого твердого картона. Билет┼000458. Не удержавшись, я его понюхал. Женщина засмеялась и я увидел, что на самом деле она гораздо моложе, просто очки, отсутствие косметики на лице и зачесанные назад волосы делали ее старше.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Можете подождать на лавочке под навесом.

— Там кошка.

— О, боже, вы боитесь кошки?

— Нет, но не хотел ее беспокоить.

— Тогда сядьте на кругом конца скамьи!

Так я и поступил. Кошка даже и не посмотрела в мою сторону. Я сел и поставил корзинку у ног. На другой стороне железнодорожного пути ветер покачивал ветви яблонь. Мелкие зеленоватые яблочки проглядывали сквозь листву. Солнце светило ярко. Но я сидел под навесом и тень от него оканчивалась в шаге от моих ног. Тихо. Тепло. Откинувшись на спинку сиденья, я незаметно задремал. Снился какой-то сумбур, что обычно забывается через несколько мгновений, после того как проснешься.

— Молодой человек!

Я встрепенулся и поднял голову.

Женщина из билетной кассы стояла в дверях станции.

— Поезд подойдет через десять минут.

— Хорошо, спасибо.

Она кивнула и ушла. Только теперь я обратил внимание на то, что трехшерстная кошка воспользовалась сном и забралась ко мне на колени. Она лежала на боку свесив передние и задние лапы, вольготно вытянувшись. Я погладил ее по теплой мягкой шерстке. Кошка приоткрыла один глаз с тонкой щелью вертикального зрачка и издала тихое урчание. Так я и коротал время до поезда, поглаживая киску и слушая горловое мягкое урчание. На гудение локомотива и стук колес кошка совершенно не обратила внимание. Скрипение тормозов. Черный блестящий локомотив проплыл мимо перрона и остановился. Три голубых вагончика. На переднем крупными белыми цифрами выведены двойки, а на двух задних тройки.

Я переложил кошку на скамью и, подхватив корзину, двинулся к вагону с цифрами два на стенах. Подойдя, я остановился в недоумении. Вся стена вагона состоит из дверей с окошками. Куда мне идти? Я беспомощно оглянулся. Женщина из кассы уже в черном пиджаке с блестящими золотыми пуговицами и в фуражке с белым верхом теперь стояла на крае перрона с палочкой в руке.

— Куда мне?

— В любую дверь входите, побыстрее он стоит всего две минуты!

Я повернул первую попавшуюся ручку двери и поднялся по ступеньке в вагон. Захлопнул дверь за собой. Раздался гудок. Вагон плавно двинулся вперед. Женщина на перроне подмигнула мне из-под козырька фуражки и исчезла из виду.

Я оглянулся. В большом купе я один. Сел на мягкое сиденье у окна. Под стук колес мимо проносились поля. Над головой металлическая полка — как раз для корзинки. Но я уже проголодался и решил прежде перекусить.


В корзинке оказалась тщательно закупоренная кукурузной кочерыжкой бутылка самогона, в чистой тряпке завернут кус копченого бекона, круг деревенской копченой колбасы, десяток вареных яиц, большая горбушка белого, пшеничного хлеба, баночка варенья, несколько крепких румяных яблок, с той яблони, что росла неподалеку от душевой. Я их уже пытался попробовать — твердые и кислые.

Отложив яблоки на потом, я разложил на маленьком столике у окна мятую газету, которая лежала на дне корзины, заодно обнаружив на дне и самодельный ножик, выточенный из сломанного полотна ножовки с ручкой из нескольких слоев синей изоленты.

Я легкомысленно начал с яиц и поплатился… Сухой желток колом встал в моем горле. Пару секунд я судорожно пытался этот комок проглотить, а потом раскупорил бутылку и сделал хороший глоток. Помогло! Самогон огненным шариком скользнул по пищеводу в желудок, унеся с собой коварное яйцо. Слегка под хмельком, я жевал бутерброд с беконом и меланхолично озирал проносящиеся мимо поля с поспевающей пшеницей. Сколько же мне ехать до города? И как, черт возьми, он называется?! Заморив червячка, я убрал продукты в корзинку, а саму ее поставил наверх на полку. Стук колес и покачивание вагона убаюкивали. Откинувшись на спинку диванчика, я задремал. Разбудил меня железнодорожный служащий, в черном пиджаке с блестящими медными пуговицами и в фуражке.

Поезд стоял. За окном яркие фонари. Уже вечер?

— Просыпайся, парень! Вагон сейчас откатят в депо! Здесь тебе не отель!

— А мы уже приехали?

Железнодорожник засмеялся.

— Полчаса как уже приехали!

Я выбрался на перон, держа в руке пиджак. Было свежо.

— Корзинку не забудь, соня!

— Спасибо, извините…

Я принял корзинку из рук железнодорожника и прошелся по перону, выложенному квадратными плитками до первого фонаря.

Здание вокзала находилось в полсотни метров. Светло — желтое, ярко освещенное огнями фонарей. Надев пиджак, я направился к нему. На перроне мне встретилось всего несколько человек — железнодорожник, спешащий куда-то, дядька с тележкой, покуривавший возле ярко-красной урны и полицейский. То, что этот рослый парень в темно синем мундире с блестящими пуговицами и в фуражке с лакированным козырьком — страж порядка — ясно было сразу. Спокойное-отчужденное лицо с цепким взглядом, короткая дубинка, зафиксированная на шнурке к запястью… Я направился к нему.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер.

Полицейский мне коротко козырнул.

— Подскажите, пожалуйста, где здесь недорогая гостиница есть.

— Извините, а вы откуда приехали?

Полицейский уставился на мою корзинку.

Я растерялся. Ведь я не удосужился посмотреть на вывеску станции!

— Я у дядьки Мариуса работал… — проблеял я растерянно.

Полицейский неожиданно улыбнулся и, нагнувшись ко мне принюхался.

— Мариус самогон дал в дорогу?

— Дал…

— Идем, я через час сменяюсь — отведу в одно местечко. Там комнаты сдают недорого.

Петрус и Маркус нормально добрались?

— Нормально. Только Петрус в стельку пьян, а Маркусу досталось кнута.

Полицейский засмеялся.

— Как обычно! Меня зовут Петер, а тебя?

— Ивар.

Мы обменялись рукопожатиями.

Петер отвел меня в комнату в здании вокзала, где за столом прихлебывая чай из стакана в подстаканнике, сидел лысоватый полицейский и читал газету. Большущий черный телефон стоял напротив него, рядом с массивным настольным прибором. На вешалке висели два плаща и фуражка.

— Руфус, это — Ивар, он приехал из Валлерса. Друг Мариуса. Пусть посидит до конца смены, потом отведу, поселю к мамаше Эдне.

— Пусть. — Согласился Руфус и протянул руку.

— Руфус.

— Ивар.

— Садись на тот диванчик.

Петер ушел. Я озирал комнату стражей порядка. Собственно смотреть не на что.

Стол несколько стульев. Сейф в углу. На стене несколько плакатов. Блестящий чайник стоял на сейфе.

— Что делается!

— Да?

Руфус оторвался от газеты.

— Канцлер Тевтонии предъявил ультиматум Славонии! Доведут дело до войны, точно говорю!

— Я не читал…

— Напрасно, Ивар! Читать полезно. И для мозгов и для здоровья!

Я пожал плечами. На языке крутилось спросить — как название города, который я осчастливил своим приездом, но я боялся предстать полным тупицей. Приехал сам не знает куда! Блеск! Пора было бы и перекусить. Но доставать продукты здесь, на глазах полицейского я постеснялся. Вдруг здесь запрещено есть?

— Чай будешь?

— Буду.

— Подсаживайся поближе, Ивар.

— У меня хлеб и варенье есть.

— Здорово!

Руфус сложил газету и, погремев ключами, достал из сейфа второй стакан с подстаканником. Подняв чайник, Руфус обнаружил по весу, что он пуст.

— Когда это я его?

Он задумчиво потер затылок.

— Сейчас принесу кипятка. Доставай пока варенье.

Он ушел, а я выложил на газету свои припасы. Телефон загудел так неожиданно, что я подпрыгнул. Телефон не унимался. Я посмотрел на него с неприязнью и поднял трубку.

— Руфус, старина, мы задержимся на пару минут, только не гунди! С меня пара пива!

Сообщил мне в ухо жизнерадостный молодой голос и отключился.

Руфус вернулся с чайником, и я рассказал ему про звонок.

— Это наши сменщики, никак не дойдут, черти! Так что тут у нас?

Варенье и хлеб оставь, а все остальное убери. Еще пригодится!

Заглянувший через десяток минут Петер, обнаружил нас распивающими чай и поедающими бутерброды с вареньем.

— Эгей, мне оставьте.


Сменившись, мои новые знакомые отправились домой.

Их сменщики — двое молодых полицейский, явно подзарядившиеся пивком, с хохотом рассказывали что-то про рыжую Магду.

Сначала мы проводили Руфуса. Он жил от вокзала в двух кварталах.

— Я бы вас пригласил парни, но моя пила, она меня распилит на мелкие палочки!

Руфус взглянул на мою заманчиво булькающую при каждом шаге, корзинку, тяжело вздохнул и попрощался.

— Вот так женитьба портит человека! — философски изрек Петер. — Раньше мы с ним до утра в пивной засиживались! Женился — все — как отрезало!

— А ты не женат?

— Еще не надел хомута! — Петер засмеялся — Немного повременю!

Мы шли по мощеному тротуару по неширокой улочке. Прохожий было мало. Автомобили не проезжали.

— Тихо здесь…

— Сегодня же выходной, Ивар. Завтра начало недели — все ложатся спать пораньше.

— У тебя выходной завтра?

— Да, за дежурство суточное — два выходных. Отосплюсь!

Узкая мощеная улочка, куда мы свернули, освещаясь всего одним фонарем. Четвертый дом справа оказался нашей целью. Мы вошли под арку и оказались во дворе. Здесь росло несколько молодых деревьев, примерно по три метра высотой. Под деревьями стояла скамейка. вет падал из многочисленных окон во двор. Вдоль каждого этажа на всю длину тянулись галереи с перилами.

— Привет, Петер! — окликнул сверх звонкий девичий голос.

Мы подняли головы. На галереи второго этажа стояли три девушки в длинных, ниже колен платьях. Они курили. Я увидел огоньки сигарет и серые полоски дыма. Свет из окон за спиной девушек не давал разглядеть лица, видно только стройные, тонкие фигурки.

— Привет, Дорис, а Эдна у себя?

— У себя, где же еще! Зайдешь?

— Вот — Ивара поселю и зайду.

— Этот сельский миляга — Ивар?

Девушки захихикали.

Петер толкнул меня в бок.

— Ты понравился, не теряйся!

Дорожка мощеная камнем вела к двери со стеклянных глазком наверху. По сторонам от дорожки благоухали кусты роз.

— Госпожа Эдна обожает порядок и цветы.

Петер нажал кнопку звонка. Открыла дверь пожилая дама. Впрочем, о возрасте ее говорило только морщинистое лицо. Глаза подкрашены, на губах помада. Стройная, высокая, с прямой осанкой. Пепельные волосы уложены в безукоризненную прическу. Черное длинное элегантное платье с черным кружевным воротничком.

Петер козырнул ей.

— Добрый вечер, госпожа Эдна!

Я повторил следом, как попугай:

— Добрый вечер, госпожа Эдна.

— Добрый вечер, Петер, кто это с вами?

— Нашел вам жильца. Зовут Ивар. Он друг Мариуса.

Эдна улыбнулась мне.

— Добрый вечер, Ивар! Надолго в город?

— Найду работу — останусь, а если нет — вернусь к Мариусу.

— Отлично, отлично… Ну, что ж, на втором этаже рядом с девочками пустует десятая комната. Можешь занять ее. Как видно скромный юноша и если Петер поручится…

— Поручаюсь, госпожа Эдна!

— Вот и славно! Держите ключ. А ваши вещи?

— Пока все свою ношу с собой.

Госпожа Эдна прищурилась и повернулась к Петеру.

— Госпожа Эдна…

— Хорошо, хорошо… Проводи Ивара в его комнату. Ах да! Плата за неделю 35 ливов. Вперед… будьте так любезны.

Я без раздумий извлек из кармана рулончик с банкнотами и передал своей квартирной хозяйке 35 ливов, почти все, что у меня оставалось. На что я могу рассчитывать в городе с оставшимися 5 ливами? Я и цен то не знаю. Пожелав госпоже Эдне спокойной ночи, мы поднялись по лестнице на второй этаж, и вышли на галерею. Оказалось, что в комнаты в этом доме можно попасть только с галереи.

Мы прошли десяток шагов и оказались там, где нужно. Опираясь на кованые перила трое девушек с интересом меня разглядывали. Они все оказались блондинками. Пушистые волосы доходили до плеч. Похожие как сестры, разница только в росте. Голубоглазые и сероглазые с умело подкрашенными глазами и яркой помадой на губах. От сигарет они избавились и теперь паиньками строили мне глазки. Петер представил меня и я узнал, что курносую зовут Линда, длинноносую — Лайма, а ту, что с родинкой на правой щеке — Дорис.

Девушки по очереди протянули мне прохладные ладошки, и я их осторожно пожал. Черт возьми, они все мне очень понравились! Петер отворил дверь комнаты, щелкнул выключателем. Лампа с абажуром на стене осветило комнату слегка желтоватым светом. Слева застеленная коричневым покрывалом кровать. Справа раковина умывальника, за ним перегородка со шторкой — душ. Посредине комнаты стол с двумя стульями. В дальнем конце окно, завешенное коричневой шторой. Стены оклеены светло-бежевыми обоями. В дальнем левом углу дверь.

— Там туалет. А шкаф для одежды — вон там за перегородкой душа.

Пищу готовить госпожа Эдна в комнатах не велит. Но у тебя на вечер есть сухой паек — голоден не будешь.

Петер обернулся к двери, в нее заглядывали шушукающиеся девушки.

— Дамы, завтра отметим новоселье нашего нового друга, а сегодня я обещал кому-то поход в кино?!

Девушки зашушукались, постреливая глазками. Дорис потупилась.

— Петер, милый, я пригласила девочек пойти с нами. Ты не возражаешь.

Надо полагать, Петер был весьма огорчен. Идти с одной девушкой в кино или с тремя — большая разница! Ни тебе поцелуев, ни тебе ласковых касаний к различным заманчивым округлостям! Но на лице бравого стража порядка отразилась искренняя радость.

— Что ты дорогая! Я счастлив!

Пожелав мне доброй ночи, Петер с подругами удалился.

Я запер дверь и, сбросив одежду на постель устремился в душ. Кроме куска пользованного мыла и старой мочалки я там ничего не нашел. Но главное — горячая вода была в достатке. Я тщательно вымылся, потом постирал рубашку и носки и вывесил сушиться на стул. В этом доме было тихо, как в домике дядьки Мариуса. Спать мне не хотелось. Надев брюки и надвинув на босу ногу туфли, я вышел из комнаты на галерею, в последний момент, накинув поверх майки свой пиджак. Перешагнув порог, я замер. Девушка, стоявшая у перил ко мне спиной быстро обернулась на скрип дверных петель. Она запахнула цветастый халатик, что был ей не ниже колен и прижалась спиной к перилам.

— Добрый вечер, я — Ивар, только что поселился здесь.

— Добрый вечер, я — Эрика!


Пее была копией прически тех трех милых девушек. Такие же пушистые светло-соломенные завитые крупными локонами пряди до плеч. Ростом она мне по плечо, но миниатюрная, стройная, узкобедрая по-мальчишески. Лицо овальное с едва выступающими скулами. Карие выразительные глаза, черные ресницы и шикарные, густые, черные брови. Вот что первым бросалось в глаза. Эрика опустила локоть правой руки на ладонь левой. Между средним и указательным пальцами правой руки дымилась сигарета. Блеснул перламутровый маникюр на овальных ноготках. Левая рука при этом натянула ткань халатика на груди.

— Так ты первый раз в городе?

— Да и даже не знаю его названия.

Глаза Эрики расширились, и она тихо рассмеялась.

— Ты шутишь?

— Я серьезен.

— Откуда ты, Ивар? Где никогда не слышали название нашего города?

— А все-таки — как он называется?

— Виндобона, как же еще!

Это название мне ничего не говорило.

— Ты тоже живешь на этом этаже?

— Да, за стеной, в одиннадцатой. Девочки ушли в кино с Петером?

— Да.

— Он тебя не пригласил с собой?

— Если честно, мы с ним познакомились на вокзале три часа назад.

— А знаешь — у тебя такое простое, располагающее к себе лицо, что с тобой нельзя не подружиться!

Эрика улыбнулась. Мне было приятно стоять рядом с этой милой девушкой, так болтать по-простому. Словно мы с нею давно знакомы!

— Ты чего без рубашки? Постирал?

Я кивнул.

— Ты самостоятельный.

Меня похвалили, и я растаял от удовольствия.

— Вы живете вчетвером в этой комнате?

— Да, хочешь посмотреть? Пойдем.

Только теперь Эрика обратила внимание на то, что сигарета прогорела почти до пальчиков. Пока мы говорили, она ни разу не затянулась. Странная у нее манера курить! Я вошел следом за Эрикой. Она потушила окурок под струйкой воды в умывальнике и сунула в мусорное ведерко. Комната была в два раза больше моей. Здесь стояло две широких кровати. Шторы с цветочками. Столик перед зеркалом заставлен разными баночками и пузырьками. Легкий запах духов витал здесь и табаком совсем не пахло. Также посредине комнаты стоял стол, но только с четырьмя стульями. Несколько чайных роз в стеклянной вазе на вышитой салфетке на столе придавали этому жилищу особый комфорт и уют.

— Эдна не терпит табачного дыма и периодически на нас ворчит. Но в комнате мы не курим. А ты куришь?

— Нет.

— Молодец. А меня девчонки приучили. Говорят — это стильно. Но и в кино, помнишь, как Роза Верье курила сигарету с мундштуком, длинным, предлинным?

— Не помню.

— Да ладно! Чая хочешь?

— Спасибо, не откажусь. У меня варенье есть. Правда, ребята на вокзале половину съели.

— Здорово! Неси скорее.

Я принес всю корзинку. Эрика быстро сделала бутерброды с колбасой, поставила чайник на электрическую плитку, что на столике за перегородкой душа. Я сидел за столом и наблюдал, как моя новая знакомая хлопочет, быстро передвигаясь по комнате. На ножках ее шлепанцы без задников, но эта обувь не делала ее облик приземленным, если угодно — домашним. Иногда при резком движении полы халатика разлетались, приоткрывая незагорелые ножки почти до белоснежных трусиков. Теперь я разглядел не только глаза Эрики. Стройная, грациозная, быстрая, она не просто ходила — она словно исполняла танец, под слышимую только ей одной музыку. Когда Эрика наклонилась над столом, нарезая хлеб и колбасу, я отвел глаза, чтобы не таращится на налитые яблоки ее грудей, туго обтянувшиеся тканью. Хотя мне очень хотелось посмотреть! Она говорила, а я слушал, и время от времени вставлял: «Да», «Ага», «Вот как?»

Эрика работала медицинской сестрой в центральном госпитале Святого Людвига. Она, кроме того, обучалась на курсах фельдшер-акушера. Поэтому соседки часто оставляли ее одну — она зубрила учебники. Жила и работала она здесь уже два года и далеко в будущее не заглядывала. На четверых комната выходила девчонкам недорого — по 10 ливов в неделю. Зарплату ей платили почти пятьсот ливов в месяц с учетом того, что она часто подрабатывала — оставаясь дежурить в ночную смену.

— Сегодня редкий случай — выходной и я дома! Обычно я дежурю по выходным.

Со слов Эрики я узнал, что Дорис работает в модном салоне на центральной улице Виндобоны. Поэтому она своих соседок обеспечивает перманентом и совершенно бесплатно делает им прически и завивки, а также маникюр.

— Это она мне вчера ноготки украсила. Сегодня придется все смыть ацетоном. Медсестра с маникюром — это скандал! Наш старший хирург порвет меня за такой маникюр на части! Очень строгий дядечка!

Линда работа официанткой в ресторане «Старый Вильямс», а Лайма сидела пять дней в неделю кассиром в тевтонском отделении банка. Лайма могла себе позволить снимать жилье самостоятельно, но, тем не менее, продолжала жить с девчонками.

— Лайма прижимиста и считает каждый лив. Но я ее не осуждаю, у нее было трудное, бедное детство. Представляешь, Ивар — в их семье было десять братьев и сестер!

— Ого!

— Ты наверно подумал о том, что и я могу снимать жилье отдельное? Верно! Но мне скучно станет одной. С девчонками веселее! Тебе чай покрепче?

Мы пили чай с вареньем, так как сахар кончился.

— Девчонки сладкоежки! Не успеешь купить, как уже осталось на донышке щепоть.

Пойдешь завтра искать работу?

— Да, нужно куда-то устроиться. Честно говоря, у меня в кармане только пять ливов.

— Не густо, на пять скромных обедов… Хочешь — одолжу сотню до первой получки?

— Спасибо, не надо, Эрика…

— Чепуха!

Девушка взметнулась со стула и через пару секунд уже несла от шкафа несколько шуршащих бумажек.

— Бери! Без денег — бездельник! — так говорила моя бабушка!

— Спасибо… Мне так неловко, честно…

— Ты странный, Ивар, парни часто выпрашивают деньги у своих подруг, а ты отказываешься.

— Ты же не моя подруга.

— Ах, вот почему!

Мы засмеялись одновременно.

— У тебя есть парень, Эрика?

— Любимый вопрос у парней: В начале — как вас зовут? Потом: Есть ли у вас парень?

— Первый вопрос я не задавал!

— Правильно, настоящий мужчина должен сначала представиться, а уж потом интересоваться именем девушки. А то прохода нет — «Как вас зовут, девушка?» Вот болваны!

— Ты очень красивая…

— Я тебе понравилась?

— Да, очень…

Я скрыл свое смущение, поднеся стакан с чаем к губам.

— Дорис — вот кто красавица… — вздохнула Эрика. — Хочешь еще чаю?

— Да, спасибо.

«О боже! Из ее рук выпил бы и яду ведро!»

Я млел, наблюдая за манипуляциями с чайником, заварочным чайничком и т. д.

Поверьте смотрел я не на чайник!

— Мне сейчас, Ивар, некогда играть в любовь. Я учусь и работаю. Жаль у нас здесь в городе нет медицинского института! Мечтаю стать врачом.

— Вроде все врачи — мужчины?

— Пока! Но все меняется, Ивар!

В дверь постучали.

— Кто там?

Дверь отворилась. На пороге возник рослый парень в костюме в полосочку, с букетом алых роз. Волосы светло-русые зачесаны назад и обильно смочены бриолином. Сухощавое лицо, длинный нос, светлые глаза, даже ресницы и брови белые.

— Так, так… Мне нашли замену?

— Привет, Карл, можешь закрыть дверь с той стороны! Мы в прошлый раз все выяснили про нас!

Эрика порывисто встала со стула.

— Кто это?

Блеклые глаза уставились на меня.

Я тоже встал со стула.

— Я — Ивар — живу в соседнем десятом номере, а вам, какое дело?

— Это мой бывший парень, Ивар. Нахамил мне две недели назад и ушел. А сейчас извиняться пришел? Что скажешь, Карл?

— Это он тебе розы принес?

Карл стоял на пороге и продолжал допрос. Меня его поведение начало злить. Я посмотрел на Эрику. Она насмешливо улыбалась Карлу, картинно подбоченясь и выставив грудь вперед.

— Пойдем поговорим, парень в майке…

— Не ходи с ним, Ивар!

— Боишься? — Карл осклабился.

— Коленки дрожат. — Признался я.

— Пойдем.

— Пойдем.

Я шагнул к двери и Карл, продолжая держать в правой руке букет роз, ударил меня левой подлых. Воздух улетучился из легких и я, разинув рот, пытался сделать хоть один вздох.

Когда я пришел в себя и смог разогнуться, Эрика уже выдворила Карла из комнаты и закрыла дверь на ключ.

— Больно? Приляг на кровать — это наша с Дорис. Ну же, ложись!

Я покачал головой.

— Этот Карл, подонок! Вместо меня он ударил тебя! Ему хотелось мне отомстить!

— Я сам виноват — расслабился, не ожидал удара…

Эрика почти силой уложила меня на кровать на светло-коричневое покрывало и стянула с меня туфли.

— Все прошло!

— Не спорь!

Она заботливо укрыла меня краем покрывала и села рядом.

— Не люблю когда со мной спорят. Я еще глупая? Да?

Я улыбнулся в ответ.

— Ты самая замечательная…

Она взяла меня за руку и серьезно посмотрела прямо в глаза.


Утром, перекусив наскоро изготовленным бутербродом я вышел из комнаты и запер дверь на ключ. В соседней комнате тихо. Девчонки отправились на работу. Эрика теперь в госпитале, с отмытыми ноготками, делает кому-то перевязки или уколы… Я вчера не догадался спросить у соседок утюг. Пришлось надеть мятую рубашку. Куда же мне пойти? Спустившись во двор, я прошел через арку и вышел на улочку. Путь до вокзала я помнил отчетливо, но мне туда не надо. Я поэтому отправился в обратную сторону. Что я умею делать? Я сам для себя загадка. Кто? От куда? Мое настоящее имя? Я, задумавшись, брел по тратуару, сунув руки в карманы. Старинные двух и трехэтажные дома-квадраты, вроде того, в котором меня поселил Петер, стояли плотной стеной вдоль улицы. Мощеная мостовая внезапно кончилась — перешла в асфальтовую. Через полсотни шагов я вышел на широкую улицу. Посредине ее поблескивали рельсы. Я дошел до средины улицы к остановке трамвая и стал терпеливо ждать, сам не зная почему. На столбе в рамочке перечень названий остановок, а та, на которую я вышел, отмечена звездочкой. «Ветреная» — прочел я. Что ж, я живу в Виндобоне на улице Ветреной. Уже кое-что! Желтый трамвай выкатился из-за поворота, постукивая на стыках. Я вошел и оплатил проезд кондуктору — пареньку лет восемнадцати. Он в обмен на бумажку в пять ливов насыпал мне горсть медной мелочи. Я ее отправил в карман брюк. Кондуктор внимательно посмотрел на мое лицо И я, потерев подбородок, вспомнил о том, что уже сутки не брился. Кроме меня в вагоне были две пожилые женщины в темных платьях с плетеными кошелками на коленях. С рынка, наверное, едут. Я сел у окна и глазел на окрестности. Мы проехали парк с прудом, в котором плавали лебеди, а по дорожкам гуляли молодые женщины с маленькими детьми. Перекресток с бронзовым памятником быстро промелькнул. Дома, магазинчики на первых этажах с чистенькими витринами.

Я ехал, куда глаза глядят.

На конечной я вышел. Здесь трамвай делал круг практически на краю города. Дальше начинались пшеничные поля. Я побрел обратно в город. На угловом доме прочел название улицы «К ветролому». Что за ветролом такой у них здесь обитает? Одноэтажные домики с неприменными цветами на подоконниках. Звук автомобильного мотора привлек мое внимание. Сетчатые ворота, ведущие во двор отворены. За двухэтажным серым домиком в глубине двора распахнутые ворота гаража. Из под легковой машины, приподнятой на домкратах, торчат, чьи то ноги, рядом на тряпке разложены ключи. Чуть дальше в недрах старенького пикапа копается еще один механик, выставив зад. Капот приподнят высоко. Словно пикап пожирает человека, а тот беззвучно дергается.

Мотор пикапа работает с перебоями — троит.

Механик вылезает из-под капота и оказывается пареньком лет шестнадцати в синем комбинезоне не по размеру.

— Отец, я свечи заменил! Не помогает!

Паренек сердито сверкает на меня голубыми глазами.

— Чего надо?

— Троит?

— Ага. Старый сундук с болтами! Ты разбираешься?

— Попробую…

Я снял пиджак, повесил на дверь и засучил рукава рубашки. Забравшись под капот, я по очереди отсоединял провода, ведущие от прерывателя к свечам, надеясь найти барахлящую свечу. Толку не было. Движок троил По-любому. Я потер провода пальцем. Оплетка в микротрещинах. Старье… Паренек внимательно следил за моими манипуляциями. Я выглянул из-под капота. Распахнутый темный гараж в пяти метрах.

— Садись за руль и заезжай в гараж. Но мотор не глуши.

— Зачем?

— Заезжай — покажу.

Паренек сел за руль и задним ходом загнал пикап в гараж. Я вошел следом и прикрыл ворота. В сумраке я увидел под капотом то, что ожидал — голубые искорки, пробегающие по проводам.

— На массу пробивает! — воскликнул паренек.

— Точно! Глуши мотор, меняй все провода от прерывателя к свечам.

Парень заглушил мотор, а я пошел открывать ворота и встретился нос к носу с пожилым мужчиной в синем замасленном полукомбинезоне.

— Добрый день.

— Добрый! Кто такой и зачем пожаловал?

— Отец он нашел причину — пробивает с проводов на массу!

Паренек тут как тут.

— Меня зовут — Ивар, ищу работу.

— Автомеханик?

— Да. — Согласился я без колебаний.

Юрген взял меня на работу в свою частную мастерскую. Его сын Генрих — учился в Дальбургском университете в Тевтонии и этим летом приехал к отцу на каникулы. Генрих больше всех был доволен моим появлением. Работа в автомастерской для него была малоприятным занятием. Своими планами поехать на взморье он поделился за обедом, когда жена Юргена, Марта подавала нам суп в тяжелых фарфоровых тарелках. Меня посадили за стол в уютной столовой как члена семьи.

Светловолосая, полная Марта восприняла мое появление без возражений. Похоже, в этом доме всем командовал Юрген. Юрген пообещал мне двести ливов в месяц. Негусто, как я понял, но на проживание хватит, а обедом меня здесь накормят бесплатно. Провозившись вдвоем до вечера, мы с Юргеном заменили прогоревший глушитель на легковой машине и отрегулировали зажигание на пикапе. Генрих отдал мне свой комбинезон и пропал из виду. Вечером явились хозяева машин. Нервный господин в костюме и очках за легковой и крепкий молодой парень за пикапом. Они расплатились с Юргеном и, похоже, не плохо он получил. Сам предложил мне аванс за неделю вперед, пятьдесят ливов. Я отказываться не стал.

Помыв руки и переодевшись, я отправился к трамвайной линии. Ждать долго не пришлось. Через час я уже шагал по улице Ветреной, с удовольствие, хрустя пятидесятиливовой бумажкой в кармане. Освещенная витрина продуктовой лавки привлекла мое внимание.

Я вспомнил о том, что Петер пообещал девушкам-соседкам отметить мое новоселье.

Вошел в лавку и набрал различных закусок, пирожных и даже бутылку красного полусладкого вина. В лавке в итоге оставил двадцать ливов. Хорошо, что не каждый день новоселье!

Где бы раздобыть бритву и снять щетину? Неудобно перед девчонками… Ведь Эрика тоже будет на моем новоселье. Я на это очень рассчитывал.

Поглощенный заботами и сладкими ожиданиями я прошел под аркой и в центре двора был остановлен крепким парнем, что встал на моем пути.

— Постой, торопыга! Есть разговор!

— Я тебя не знаю, о чем нам говорить?

Парень скуластый, крепкий, блондин с короткой стрижкой, чуть выше меня ростом.

— Мой друг с тобой хочет поговорить.

— Друг — это я!

Я развернулся на голос. На скамейке под деревьями сидел Карл. Вот черт! У меня кульки с продуктами в руках, а за спиной дружок Карла!

— Я спешу и мне не до разговоров. Приходи завтра.

— Струсил, Ивар?

Карл улыбнулся.

— Ага. — Признался я и, отвернувшись, двинулся прочь.

Крепыш опять заступил мне дорогу и я, разозлившись, пнул его по ноге спереди, чуть выше щиколотки. Он охнул и присел, схватившись за больное место, весьма удивленный таким оборотом.

— Карл, он меня…

Я тут же добавил с размаху и по ребрам. Ботинки на толстой подошве — удобная вещь!

Я попытался отскочить в сторону, потому что на меня сзади накинулся Карл, но он успел, схватил меня за воротник. «О черт! У меня все кульки попадают!» Я рванулся в сторону и упал на колени.

Не ожидавший такого финта Карл полетел через меня, выпустив мой воротник, прямо на каменные плитки головой.

Поднявшись на ноги, я с удовольствием обозрел поле боя. Кульки в руках. В целости и сохранности. Карл сидит на заднице и держится за макушку. Судя по его сощуренным глазам — ему сейчас не весело. Его приятель пришел в себя и, держась за бок, приближается ко мне с опасным огоньком в глазах. Пора складывать кульки. Но не на землю же!

— В чем дело?!

Громкий голос заставил нас всех замереть. С галереи второго этажа на нас смотрел Петер, правда без фуражки и в расстегнутом кителе. Рядом стояла Дорис.

— Он на нас напал!

Блондин-крепыш опомнился первым и пожаловался.

— Напал один на двоих, причем с кульками под мышками? Рассказывай сказки своей бабушке! Валите отсюда, пока я не спустился и не арестовал вас обоих за нарушение порядка!

Карл с приятелем, прожигая меня взглядами и отряхивая пыль с одежды двинулись со двора.

— Ты мне еще попадешься, деревня! — процедил Карл сквозь зубы.

— Приложи лед к голове. — Заботливо посоветовал я.

На галерее меня уже встречали все девушки из одиннадцатой комнаты. Петер забрал у меня кульки, а девушки взялись меня разглядывать и вертеть на предмет различных повреждений.

— Ты сбил Карла с ног!

— Дорис, ты сама видела?

— Своими глазами! Полетел голубчик вверх ногами!

Эрика взяла меня под руку.

— Они тебя ударили?

— Не успели. Хотя и очень хотели.

Сегодня Эрика была не в домашнем коротком халатике, а в длинной черной юбке и белой блузке, словно секретарь важного босса.

— Ты так строго одета сегодня.

— Не строго, а торжественно, глупый!

— Извини, мне бы душ принять и побриться…

— Да, да. Ступай, мы тебя ждем у нас!

Эрика улыбнулась и, привстав на цыпочки, чмокнула меня в небритую щеку.

— О-о-о! — раздался восторженный возглас подруг.

— Не удивляйся! Все для тебя! — шепнула Эрика.

Несколько обалдевший от этого поцелуя, я закрыл дверь комнаты за собой.

На одном стуле висела новенькая отглаженная рубашка, а на другом отутюженные брюки. Я остановился в растерянности. Кто-то забыл свои вещи? Повернувшись к зеркалу, что висело над раковиной, на полочке увидел безопасную бритву и помазок.

«Так это все для меня! Эрика купила?»

Я задумался — как бы повежливее отказаться от всего этого и не обидеть мою новую знакомую? В дверь стукнули и, не дожидаясь разрешения, вошел Петер.

— Ты еще не готов, дружище?

— Но чьи это вещи?

— Твои, видимо, раз находятся в твоей комнате!

— Петер, это — нехорошо. Я сегодня нашел работу, но делать мне такие дорогие подарки? Кто все это организовал?

— Не бери в голову! Девочки скинулись, а я приобрел. К новоселью полагается подарок!

Ты поступил на работу? Куда?

— В мастерскую к Юргену Ламберу, автомехаником.

— Так это на самой окраине!

— Да, так вышло.

— Ты не сказал, что разбираешься в машинах — я бы тогда нашел тебе место поинтереснее.

— Где?

— Так хотя бы в гараже нашего управления! Этот Юрген — скряжистый тип — я его знаю. Сколько он тебе пообещал?

— По 200 ливов в месяц.

— Вот говнюк! В городе автомеханику меньше 700 ливов не платят! Откажись, Ивар!

— Но я уже взял аванс!

— Да, аванс надо вернуть, но я тебе одолжу.

— Петер, так не пойдет! Я ценю твою заботу, но я нашел работу и хочу поработать пока там. Не хочу, чтобы Юрген обо мне плохо подумал.

Петер похлопал меня по плечу.

— Как знаешь, Ивар, не буду давить на тебя. Но если что — прямо говори — помогу, чем смогу.

— Спасибо.

— Да, брейся и мойся — мы ждем. Девчонки уже на стол все накрыли и твои покупки в ход тоже пошли.

— Бритва тоже подарок?

— От меня. Мне обожают дарить на день ангела бритвенные приборы! Целая куча собралась. Пользуйся — аугсбургская сталь — лучшая в Тевтонии!

Он вышел, а я растроганный таким отношением к своей персоне полез под душ, а потом, обмотав бедра полотенцем побрился. Правда дважды порезался. Но у меня кровь быстро свертывается. Сталь бритвы оказалась выше всяких похвал.

Меня встретили девчачьи восторженные вопли:

— Наш герой!

— Наконец-то!

Мои покупки составили только часть того что мои соседки выставили на стол. У меня разбежались глаза и буквально слюнки потекли. С обеда в доме Юргена прошло уже полдня! Меня усадили за стол рядом с Эрикой.

Петер разлил вино по бокалам, ловко и аккуратно, не пролив ни капли. Освежившийся, побритый, в новой одежде с бокалом в руке я был словно именинник! Петер сидел, напротив рядом с Дорис и одобряюще мне улыбался.

— Дамы, прошу поднять бокалы за моего друга и нашего храброго соседа — Ивара! Пошли господь ему здоровья, благополучия и любви!

— О-о-о!

Ко мне потянулись руки с бокалами — чокаться.

Потом все набросились на еду. Наши молодые желудки пищали от нетерпения!

Перебрасываясь шутками девчонки и Петер уминали снедь за обе щеки, а я старался не отставать. Эрика подсовывала мне бутерброды с паштетом.

В ответном тосте я поблагодарил соседок за подарки и пожелания и пообещал вести себя примерным образом и быть безупречным во всех отношениях соседом.

Когда все четверо отправились на галерею покурить, мы с Эрикой остались вдвоем.

— Ты не идешь курить?

— Я решила бросить! — она махнула рукой — Все равно мне это никогда не нравилось! Дурной привкус во рту, пальцы пахнут табаком — гадость!

Блестящие карие глаза так близко… От Эрики пахло свежо и нежнейший аромат что-то напоминал мне… Ландыш! Как я мог сразу не понять!

— Ты сегодня пахнешь ландышем.

— О, у тебя тонкий нюх! Тебе нравиться?

— Да. Очень.

Господи, какие у нее великолепные ресницы — густые, черные!

Зрачки Эрики расширились.

Она смотрела в мои глаза а я смотрел в ее и не чувствовал не малейшего неудобства или стеснения. Как будто меня притягивал магнит к ее глазам. Я тонул в ее глазах как муха в меду и было сладко и замирало сердце… Вернувшиеся курильщики разрушили наше уединение. Потом мы танцевали под патефон. Причём Дорис и Петер постоянно спорили о том какую пластинку следует поставить следующей. Я танцевал со всеми девушками по очереди, так же как и Петер. Но влекло меня к Эрике.

С этого дня моя жизнь вошла в колею.

Дни я проводил в автомастерской Юргена, а вечера мои принадлежали Эрике. Если конечно она не дежурила в своем госпитале в ночную смену. Мы гуляли по Виндобоне. Сначала просто рядом, а потом взявшись за руки. Ее прохладные пальчики утопали в моей ладони. Эрика хорошо знала город, и мы постепенно вечер за вечером проходили по разным маршрутам. Но я больше глазел на Эрику чем на городские достопримечательности. Мне нравилось, как она говорит, как жестикулирует и откидывает со лба назад выбивающийся локон. Она замечала мои взгляды, но делала вид, что не обращает внимание.

Но самым любимым местом наших прогулок стал городской парк. В прудах плавали утки и лебеди. Я приносил в кармане кусок булки, и мы кормили птиц. Завязывалось настоящее состязание — кто быстрее доберется до куска хлеба. Лебеди, наклоняя длинные шеи, шипели на наглых уток и щипали их за хвосты. Утки возмущенно крякали. В парке находилось множество памятников и даже бюстов, различные господа, увековеченные в бронзе и камне взирали на нас слепыми глазами. Эрика знала о каждом хоть немного.

Мы переходили по дорожкам, обсыпанным крупным песком и она мне рассказывала о каждом. Показала она мне и трехсотлетний платан на краю пруда.

— Представляешь, как много это дерево видело?

— У него же нет глаз.

— Ивар, не воспринимай все буквально!

Я смутился.

Когда всходила луна, мы садились на скамейку на берегу пруда. Я набрасывал на плечи Эрики свой пиджак. Мы разглядывали луну с ее пятнами и оловянным тусклым светом равнин.

— Я страшная болтушка? Сегодня я тебе не дала рта раскрыть!

— Ты интересный рассказчик, Эрика. Откуда ты так много знаешь?

— Я люблю читать книги.

— В вашей комнате я видел только твои учебники.

— Верно, но я беру книги у Mihaila Petrovica.У него большая библиотека.

— Mihaila Petrovica?

— Он старый учитель, тот пожилой, с седой бородкой клинышком.

— В пенсне?

— Да, ты же его часто встречаешь во дворе и здороваешься с ним.

— Здесь все приветствуют друг друга, даже не знакомые люди.

— А разве может быть по-другому?

Мне показалось что в моем прошлом все было не так, но возражать Эрике я не стал.

— Судя по имени — этот учитель не местный.

— Верно, он — ассорец. Один из многих беженцев, что двадцать лет назад бежали от их революции в соседние страны.

— Это видимо страшно — бежать из родной страны, бросив все?

Эрика поежилась.

— Не приведи, бог!

Мой хозяин — Юрген через неделю после трудоустройства поинтересовался как бы невзначай:

— Петер Кирш тебе знаком, Ивар?

— Да, он мой друг, а в чем дело?

— Нет, нет, все хорошо! Петер достойный молодой человек из порядочной тевтонской семьи! Как говориться — скажи мне кто твой друг и я тебе скажу кто ты.

Я задумался. Петер — тевтонец! Я об этом не знал.

Впрочем, в Виндобоне жили люди разных национальностей.

Результатом этого короткого разговора стала прибавка к моей зарплате. Юрген стал мне платить четыреста ливов в месяц. Я отдал долг Эрике, и мы вместе сходили в магазин мужской одежды на улице Межинаса в самом центре города. Я купил костюм и пару рубашек. Эрика купила мне галстук на свои деньги, не смотря на мой протест. Порой моя подруга становилась очень упрямой.

«Моя подруга» я так называл ее мысленно. Вслух назвать ее так у меня язык не поворачивался.

Петер однажды странно посмотрел на меня и поинтересовался:

— Ты ее еще не целовал?

— Кого?

— Конечно же, Эрику, дружище, не старую же Эдну тебе целовать?!

Я замялся.

— Так, так, дружище, твоя робость меня удивляет! Девушки обожают целоваться — ты не знал? Сходи в кино и посмотри, как это делается!


Эрика познакомила меня со старым ассорцем.

Он жил на первом этаже нашего дома в угловой части ему принадлежали две комнаты. Одну из них занимали книги. Все четыре стены занимали стеллажи туго набитые разноцветными и разнокалиберными томами.

— Молодой человек что предпочитает? Классику, беллитристику или детективы?

Бульварных романов я не держу — заранее вынужден предупредить!

— А по истории Виндобоны, что мне посоветуете прочесть?

— Вас интересует история?

— Да, должен же я знать про город, в котором я живу!

— К сожаленью не многие так думают, молодой человек! Похвально!

Мне тут же был вручен увесистый том в коричневом переплете с уже полустертым золотым тиснением на обложке.

Я раскрыл книгу наобум.

«…nastuplenie otradov imperatora Tevtonii na Vindobonu oznacalo ugrozu severnomu flangu assorskih poradkov…»

— Это военная история?

— Ох, извините, это на ассорском языке! Но, постойте, вы что-то прочитали?

— Да.

Я вслух прочел абзац из книги.

— Ивар, ты не говорил, что знаешь ассорский!

Эрика была восхищена, а старый учитель обрадован, а я изрядно удивлен. Я мог читать и конечно говорить по-ассорски.

С этого вечера часть моего свободного времени оказалась отдана старому учителю.

Он говорил со мной на родном языке и хвалил за отличное произношение.

— Ты говоришь как настоящий ассорец из центральных провинций и акаешь так же как они!

— Акаю? Что это значит?

— В твоем произношении звук «а» очень твердый и четкий!

Множество книг на ассорском языке оказалось в моем распоряжении. Книги по истории меня особенно влекли.

Я увлекся томом истории Ассора, когда в дверь постучали.

— Да, войдите!

Вошла Эрика в длинном платье и легком бежевом плаще, накинутом на плечи.

— Ивар! Ты не забыл — мы сегодня идем в кино!

Я подскочил со стула. Я ведь на самом деле забыл!

Прислонившись к притолоке, Эрика наблюдала мои судорожные метания по комнате. Через пять минут я был готов. В свежей рубашке, в новом костюме и в сверкающих начищенных ботинках.

Эрика придирчиво меня осмотрела, поправила галстук и взяла под руку.

Кино размещалось на первом этаже старинного особняка в паре кварталов от нашей улочки.

Расправив плечи я шел рядом с Эрикой и ощущение ее руки на моем локте был волнительным и приятным.

Она рассказывала про свою работу, про то, что интересного случилось сегодня в госпитале. Я смотрел на нее сбоку и млел от удовольствия. Эта восхитительно прелестная девушка — моя подруга? Мне не верилось.

Я не помню название фильма. Любовная история богатых молодых людей, которым родители не позволяли встречаться и т. д. Они встречались украдкой в разных живописных местах. Эрика не отрывала глаз от экрана и порой, сопереживая героине, тискала мою кисть своими крепкими пальчиками. Вдруг меня кольнуло — героиня чем-то похожа на Эрику. Такая же быстрая, грациозная блондинка с темными глазами.

А когда на фоне заката главные герои целовались в кабриолете у меня даже мелькнуло чувство ревности — словно на моих глазах чужой парень целовал мою Эрику.

Наклонившись, я быстро чмокнул Эрику в щеку.

— Ивар?

Но по ее лицу, слабо освещенному отражением от экрана, я увидел, что она не сердиться.

— Ты прелесть!

Выпалил я и мучительно покраснел. Хорошо, что в темном зале ничего не видно!

После фильма мы возвращались уже по малолюдным, полутемным улицам. На завтра был выходной. Виндобонцы в этот день посещали церковь и проводили время на пикниках где-то за городом. Вечер был свеж и Эрика застегнула плащ и повязала поясок, что подчеркнуло стройность ее и узость талии. Ее каблучки звонко цокали по булыжникам мостовой. Мы миновали фонарь и повернули на свою улочку — впереди ни души. Эрика здесь внезапно остановилась, повернулась во мне лицом.

— Ты хочешь меня поцеловать?

Она спросила тихо и прикусила нижнюю губу.

Я перевел дыханье, не веря своим ушам и тут же прикусил язык, чтобы не ляпнуть что-то невпопад.

Эрика не стала ждать ответа, а подняла руки и обняла меня за шею. Я осторожно взялся ее за талию. Мне пришлось наклонить голову. Наши губы встретились.

Горячие, влажные губы Эрики обхватили мои губы тугим кольцом. Их волнообразные движения отозвались в моей спине восхитительной дрожью. Она прикрыла глаза, а я таращился на нее как дурак, не веря своим ощущениям!

Когда ее губы исчезли, мне показалось что поцелуй продлился целую вечность.

Эрика перевела дух и тихо засмеялась.

— Я поцеловала тебя — теперь твоя очередь!

С этого вечера наши отношения перешли на следующую ступень. Жажда поцелуев охватила меня как пожар. Ни о чем ином я не мог думать. Только сладкие губки Эрики занимали мое воображение.

От поцелуев я вспыхивал как ведро с бензином. Моё тело требовало большего и возбуждение, охватывавшее меня порой трудно было скрывать.

Эрика уходила к себе в комнату с распухшими губами. А я до полночи метался на кровати не в силах заснуть и тискал подушку.


Старый фермерский грузовичок сегодня вывел меня из равновесия. Болты и гайки проржавели насмерть, и пока я смог отсоединить коробку передач с меня сошло сто потов.

Я вполголоса ругался, проклиная старую развалюшку, которой место давно на свалке когда услышал шаги и разговор на незнакомом языке. Незнакомом только на первых порах. Потом звуки обрели смысл и я неожиданно понял все, о чем говорили двое мужчин. Одним был Юрген, а другого я не знал. Из ямы в гараже мне были видны только ноги мужчин стоявших рядом с воротами гаража.

— Перспектива неважная — бросить дом, своё дело и начинать все заново за несколько сотен километров от родины!

— Наша родина — Тевтония, Юрген! Она ждет нас! Каждый тевтонец обязан в это время приложит все усилия на благо и укрепление родины!

— Я родился в Виндобоне, Михаель, так же как мой отец и дед! Ты зовешь меня в страну, в которой я никогда не был!

— Но сына ты все же отправил в Тевтонию.

— Отправил — учиться, Михаель! Он получит диплом и вернется сюда к нам!

— Студенты университета — они же офицеры запаса, Юрген. В случае войны твоего Генриха призовут в ряды армии.

— Война? Какая война, Михаель?

— Жизненное пространство на востоке и враги на западе как сказал великий наш вождь!

Война будет, Юрге и очень скоро. Славония — это недоразумение господнее, а не страна, падет под ударами доблестных наших воинов! И тогда Виндобона будет граничить с Тевтонией! Виндобоне придётся выбирать или великая Тевтония или дикий Ассор!

Как ты полагаешь, Юрген, что выберут виндобонцы?

— Виндобона независимая страна!

— Маленькие страны не могут быть независимыми, Юрген! Им всегда приходиться выбирать к кому из больших соседей прислониться. Виндобона присоединиться или к тысячелетней империи тевтонской расы и тогда ее ждет прекрасное и изобильное будущее или же будет поглощена ассорскими ордами и разграблена!

Перебирайся в Тевтонию, Юрге и ты будешь рядом с сыном и спокоен за свое будущее!

Я звякнул ключом.

— Кто там у тебя?

— Ивар, мой механик, молодой, но очень смышленый и трудолюбивый.

— Он нас слышит?

— Он не знает тевтонского, Михаель. Да и чего ты боишься?

— И у стен бывают уши, Юрген! Еще раз подумай над моими предложениями.

— Хорошо, подумаю… — процедил Юрген.

Незнакомец попрощался и ушел.

Юрген подошел и нагнулся над ямой.

— Как дела?

— Нормально! Я его все же одолел.

— Выбирайся, пойдем пообедаем. Ты слышал наш разговор?

— Я не знаю этого языка, Юрген. А о чем вы говорили?

— О перспективах на урожай — тот господин фермер, живёт неподалеку.

Вечером я рассказал Эрики про случайно подслушанный разговор. Правда, о том, что я понял тевтонскую речь я утаил. Вдруг ей это не понравиться?

— Да, люди из Тевтонии уговаривают местных тевтонцев переезжать в империю. Обещают золотые горы. У нас медсестра уехала на прошлой неделе.

— А ты хотела бы уехать?

Эрика встрепенулась.

— Ты шутишь, Ивар? Я же не тевтонка!

— Твое имя тевтонское и я просто спросил, не обижайся, пожалуйста!

— Я — теке, ты понимаешь это? О. боже, Ивар, ты порой как младенец и не знаешь простых вещей!

— А что такое — теке?

— Ты надо мной издеваешься?!

Эрика вскочила с постели, на которой мы мирно просидели уже час. Глаза заблестели. Такой я ее еще не видел — злая, возмущенная! Она вырвалась из моих рук и убежала к себе. Я остался сидеть в полном недоумении. Что я сказал обидного?

За разъяснениями я отправился к старому ассорцу.

Он как раз пил чай из стакана в подстаканнике. Старик стоял на том что чай следует пить только из стеклянной посуды.

Мне налили чаю, и я с ходу взял быка за рога.

— Кто такие теке, Михаил Петрович?

Старик прищурился.

— Откуда ты, Ивар, что этого не знаешь?

Я вздохнул и рассказал ему про то как пришел в себя рядом с фермой дядьки Мариуса, совершенно не помня не имени ни того как здесь оказался.

Старик меня внимательно выслушал и, попросив разрешение, осмотрел мою голову.

— Шишек, шрамов не видно. Травма головы может привести к частичной амнезии…

— ?

— Частичной потери памяти, Ивар! Ты словно заново родился — но только взрослым человеком, а не младенцем.

— Я сегодня узнал, что понимаю по-тевтонски! — выпалил я.

— Ого! Чем дальше, тем интереснее, мой мальчик!

Я рассказал ему о подслушанном разговоре и странной реакции Эрики.

— Что ты знаешь о Святой книге единого бога, Ивар?

— Ничего…

— Хорошо, начнём с начала…

Михаил Петрович рассказал мне о том что теке — народ святой книги, народ изгнанников более двух тысяч лет жил на юге в своей стране. Их завоевали италийские легионы, а после очередного бурного мятежа почти все уцелевшее после резни население распродали в рабство. Так теке оказались рассеяны по всем провинциям серединной империи. Прошли столетия. Провинции превратились в самостоятельные государства.

Теке жили закрытыми общинами. Молились своему боги и не смешивались с местным населением. Их боялись и презирали. Им завидовали и их преследовали.

Среди народов континента они были как масло и вода. Масло не смешивается с водой, и стремиться подняться наверх. Так и теке — они, будучи изгоями, прилагали все усилия, чтобы подняться наверх. В сословном обществе путь в элиту — в аристократию им был, конечно, закрыт. Но они становились врачами, аптекарями, астрологами, ростовщиками, банкирами, на худой конец башмачниками и портными. Им не давали обрабатывать землю, что ж они сделались нужными аристократии и поднялись над толпой. Это конечно любви и уважения местных жителей не вызывало.

В чем только не обвиняли теке! В колдовстве и распитии крови украденных младенцах! В поклонениях сатане и мерзких опытах над трупами умерших! Аристократия получала их деньги, но обвиняла именно теке в чрезмерных налогах.

Изгои стали любимым врагом для народов континента. Чужаки, что всегда рядом и на которых можно безнаказанно обрушиться, чтобы отыграться за свои беды и несчастья. Церковь преследовала теке и постоянно пыталась искоренить их веру как ересь, а самих теке окрестить по положенным канонам.

— Это было в темные века, Михаил Петрович.

— Это не изменилось ни на грамм и сейчас, Ивар!

Для многих простых людей-теке — чужак который норовит тебя обмануть и обхитрить и живет за твой счет!

— Вы тоже так думаете?

Старик рассмеялся.

— Не бывает наций дурных либо хороших, Ивар! Бывают дурные либо хорошие люди и их количество в разных нациях, пожалуй, что одинаково. За тысячелетия жизнь во враждебном окружении заставила теке держаться друг за друга и не доверять иноплеменникам. Теперь я начал понимать, в чем дело. Ты узнал что Эрика — теке?

— Да. Причем узнал от нее. Она ужасно обиделась, когда я спросил, не хочет ли она перебраться в Тевтонию.

— Не удивительно, мой мальчик, теке из Тевтонии бегут в последние годы со скоростью ветра. Новое правительство отбирает у них собственность и заставляет жить в изолированных районах в городах, как это было четыреста лет назад при императоре Иммануиле. В наше то время! Всех теке уволили с государственной службы и из рядов армии. Тевтонский великий вождь ненавидит теке просто безумно!

— Выходит, что я болтал обидную чепуху?

— Да, но только по незнанию. Эрика напрасно обиделась на тебя.

— Вы знали, что она теке?

— Знал. Бедная девочка потеряла всю семью восемнадцать лет назад, когда ассорские кавалеристы убивали и грабили всех теке по дороге в своем походе на Славонию.

Теке не блондины, у них черные вьющиеся волосы. Эрика красит волосы, чтобы в Виндобоне сойти за местную.

— Здесь тоже преследуют теке?

— О, нет, Ивар! Виндобона очень лояльная ко всем гражданам страна, но старинные пережитки еще живы в умах людей.

— Михаил Петрович, вы не могли бы поговорит с Эрикой и объяснить ей, что я не хотел ее обижать. Я так мало знаю обо всем окружающем мире…

— Непременно, Ивар и сейчас же!

Старик вышел, а я бездумно листал книгу, что лежала на столе, осмысливая то, что только что узнал.

Михаил Петрович привел Эрику спустя четверть часа.

— Я разъяснил возникшее недоразумение, дети мои! Идите и любите друг друга.

Мы смущенно переглянулись.

— Прости меня, Эрика.

— Не за что, Ивар!

Она протянула мне руку, и я неожиданно для себя взялся за ее пальчики и поцеловал чуть ниже тонкого запястья.


День республики отмечается в Виндобоне торжественно и шумно.

Утром тожественный молебен в кафедральном соборе. Затем парад армии и наконец, ярмарка и народные гуляния. Центральная улица оцеплена полицией в парадной форме. На молебен мы конечно с Эрикой не пошли, а вот на парад посмотрели из второго ряда. В первом ряду, конечно, торчали вездесущие мальчишки. Проехала кавалерия с разноцветными флюгерами на пиках. Каждый эскадрон имел лошадей одной масти. Промаршировали пехотинцы с винтовками у плеча. Все в одинаковой темно-оливковой форме и в фуражках с лакированными козырьками. Пехоту сменил отряд моряков в белых форменках и черных брюках. Моряки шли без оружия, немного вразвалку и шаг не печатали. Потом шестерки лошадей провезли торжественно и с грохотом десяток орудий. Завершали парад танкетки на гусеничном ходу и бронемашины с пулеметами в круглых башенках. Появление каждого рода войск зрители встречали свистом и криками восторга. Маленькая армия маленькой страны прошла мимо трибуны, где находился премьер — министр, члены правительства и иностранные гости. Оттуда где мы стояли даже и лиц не разглядеть. Впрочем, что мне до них? Завершала парад колонна мужчин разных возрастов. Кто-то даже в армейских костюмах, но большинство в гражданской одежде. Общими для них были только мягкие кепи серо-голубого цвета. За отворот кепки многие сунули цветок ромашки.

Мужчины шли, улыбаясь и совсем не в ногу, махали руками знакомым в толпе зрителей. К моему удивлению эту колонну встретили аплодисментами.

— Кто они, Эрика?

— Это члены союза «Кайскирк».

— И что?

Эрика удивленно на меня взглянула и потом понимающе улыбнулась.

— Потом расскажу, невежда!

Была суббота, и празднества из сегодняшнего дня плавно перетекут в следующий день.

На центральной площади раскинула шатры ярмарка. Городской парк — любимое место наших с Эрикой прогулок превратился в площадку аттракционов — с каруселями, американскими горками и прочими развлечениями. Но на эти выходные у меня имелись свои планы.

— Пойдем скорее, Ивар, сейчас на ярмарке будет не протолкнуться!

Эрика говорила очень громко, почти кричала, что и не удивительно в гомонящей толпе горожан. Но я взял ее под руку и настойчиво повлек в сторону от всеобщего движения. Мы пробились до боковой, почти пустынной улочки.

— Ты не хочешь идти на ярмарку, Ивар? А как же мороженное? А хрустящие вафельные трубочки с кремом?

Разочарование на лице Эрики быстро сменилось сердитой решимостью.

— Тебе придется пойти, Ивар! Если ты мне друг…

— Я предлагаю другое, Эрика. Едем на взморье?

— На чем? Утренний поезд ушел, а на вечерний теперь билетов не купить. Знаешь сколько приехало народа в Виндобону сегодня?

— У меня есть автомобиль, правда только до утра понедельника.

— Ивар, ты что, угнал авто? Сумасшедший!

— Нам сдали в ремонт спортивный кабриолет, и заберет его хозяин только в понедельник. Юрген разрешил мне взять автомобиль на выходные. Ведь я его отремонтировал! Идем быстрее, надо собрать вещи в дорогу!

— О, боже, какие вещи?!

— Полотенце и купальник хотя бы!

Я взял опешившую Эрику за руку и устремился в сторону улицы Ветреной.

Дорога, ведущая из города на северо-запад пустынна. Я вел автомобиль левой рукой, демонстративно небрежно. Правая рука у меня занята. Ею я обнимал Эрику за плечи. Асфальтовая дорога текла нам на встречу гладкой рекой. Ветер, перелетая поверх лобового стекла, ерошил мои волосы. Предусмотрительная Эрика повязала косынку. Собрались мы очень быстро и теперь впереди нас ждало море и золотистый песок пляжа. Мерный рокот мотора наполнял меня до краев ощущением гордости и счастья.

Синий двухместный «Бьюик» был послушен мне, как преданный пес хозяину. Эрика не удивилась тому, что я умею водить автомобиль.

— Ты кладезь скрытых талантов, Ивар! Я уже устала удивляться!

Голова Эрики касалась моего плеча.

Солнце стояло еще высоко. Почти весь день впереди и ночь и день и ночь…


Я поехал на взморье не наобум. От Генриха Ламбера я получил подробные консультации — где остановиться, где перекусить можно не дорого и в каком месте бунгало на двоих совсем не дорого.

Взморье Виндобонской республики — это пятьдесят километров дюн поросших сосновыми рощами, обширные золотые пляжи и множество маленьких поселков, чьи обитатели зарабатывают своих хлеб, оказывая всевозможные услуги приезжим на отдых.

Единственный город — порт страны — Кардис находиться в самой нижней части взморья, если представить себе эту полоску берега как этакий серп.

Но нам туда не требовалось. Я направил «Бьюик» в самый центр взморья в поселок Вандерис. Генрих так убедительно его расхваливал! Здесь мы легко нашли и совсем не дорого сняли домик — бунгало так близко от берега, что слышно было плеск волн. От сосен, что стояли вокруг колоннами шел одуряющий смоляной запах. В домике только одна комната. Здесь плетеная мебель, широкая кровать и газовая плитка с баллоном. В углу за тонкой перегородкой туалет и душевая. На кровати лежат две пары махровых полотенец. Эрика вошла и остановилась посредине комнаты разглядывая обстановку.

Я вернулся к автомашине за корзинкой с вещами.

— Может быть, поставим чайник, перекусим с дороги? Хозяин сказал…

Тут у меня язык прилип к зубам, а корзинка едва не выпала из рук на пол.

Эрика стояла возле кровати в полотенцем в руках и в купальнике. Она, похоже, только что сняла платье и туфли. В таком смелом наряде я ее еще не видел!

Бордовый купальник облегал ее тело туго как перчатка пальцы. Мой взгляд скользнул с мягких округлостей грудей с весьма заметными бугорками сосков, ниже, на плоский животик, а потом еще ниже. Ее лобок так туго обтянут тканью, что четко видна ложбинка между бедер… Эрика стремительно покраснела и быстро накинула полотенце спереди.

— О, боже, Ивар, не надо на меня так смотреть! Это купальник Дорис. Он мне, похоже, мал…

— Извини… Так неожиданно… я тебя увидел… в этом… извини…

Я отвел глаза в сторону и засуетился.

— Куда поставить корзинку? Может мне выйти? Извини, я выйду?

Сделав несколько быстрых шагов, Эрика оказалась рядом. Она взяла из моих рук корзинку и отбросила на пол. Ее руки обняли мою шею. Ее карие глаза настойчиво смотрели в мои.

— Глупый… я сюда приехала с тобой не для того чтобы дичиться или стесняться своего тела… Наконец-то мы одни и нам никто не в силах помешать… Я долго мучила тебя и себя… Сегодня мы здесь свободны и можем делать все что угодно… А сейчас — надевай купальные трусы и вперед — к морю!

Через десять минут мы выбежали на пляж и наперегонки бросились по мелководью в набегающие волны. Я как новичок сразу же хлебнул морской водички, а Эрика хохотала надо мной. Вода приятной температуры, освежающая в летний день. Замерзнуть нельзя. Дно под ногами песчаное и плотное. Прокашлявшись, я обернулся к подруге. Она стояла по пояс в воде, боком к волне и улыбалась. Косынка туго облегала ее голову, и лицо Эрики без привычного обрамления вьющихся соломенных волос казалось непривычным и немного чужим.

— Поплыли?

— А если я не умею?

— Ты все умеешь — я знаю!

Мы плыли наперегонки, но за Эрикой трудно оказалось угнаться. Она опередила меня метров на десять, а потом плавала на месте, поджидая.

— Ты плаваешь как русалка!

— Спасибо.

Капельки воды блестели на ее коже. Губы чуть подрагивали. Мне безумно захотелось ее поцеловать. Я протянул руки, но моя русалка от меня улизнула. Она первой добралась до берега и легла на песке, поджидая меня. Я подошел и сел рядом.

Эрика лежала на спине раскинув руки и закрыв глаза, а я затаив дыхание, смотрел на нее. Мокрая ткань купальника облегла все заманчивые выпуклости ее тела. Я обожал ее, и я безумно хотел… Причем мои мысли и намеренья были, весьма нескромными.

Эрика тихо спросила:

— Тебе нравиться то, что ты видишь?

— Ты самая красивая девушка на свете!

— Это банально звучит, но очень приятно слышать… Говори еще что-нибудь.

Тут меня как прорвало:

— На этом золотом песке ты распростерлась как богиня, и солнце завидует твоей красоте и молодости! Если бы я не встретил тебя моя жизнь была бы серой и скучной, как сумерки… Ты как солнце озарило мою жизнь, и я благодарен тебе за твое тепло и твое доброе сердце…

Я говорил и говорил… О, боже чего я только не сказал!

Эрика давно уже не лежала, а сидела на песке и смотрела на меня своими блестящими миндалевидными глазами не отрываясь. В конце концов, я иссяк.

— О, Ивар, ты говорил как поэт! Что с тобой случилось?

— Со мной случилась ты…

Эрика протянула руку и погладила меня по щеке.

— Ты так много слов сказал, но главного не произнес…

— Я люблю тебя, Эрика… — Сказал я негромко.


Смолистый дух сосен струился через приоткрытое окно. Шуршание волн о песок ненавязчивым фоном окутывало нас.

О, если бы рядом проехал батальон броневиков, мы бы не услышали! В такие моменты все окружающее перестает существовать.

Квадрат лунного света лежал на полу. Но кровать наша в тени.

После моря мы приняли по очереди душ. Первой Эрика, А потом я.

Я вышел из душевой, обмотав бедра полотенцем и увидел Эрику сидящей на постели обнаженной. Она обхватила колени руками и прижалась к ним грудью. Обнаженная, но ничего из интимных мест не увидишь!

— Погаси свет, Ивар…

Я исполнил ее просьбу и с колотящимся в груди сердцем, вернулся в комнату.

В сумраке белели простыни и тело Эрики.

Я сел на край постели.

Ее рука коснулась моего бедра.

— Сними полотенце, Ивар! Оно же влажное!

Полотенце полетело на пол, а я обнял Эрику и мы легли рядом на простыни. Я впервые касался ее обнаженного тела и меня поразила шелковистость кожи на талии, бедрах. Особенно восхитительными оказались груди — мягкие и упругие одновременно.

Эрика хихикнула, в полумраке блеснули белки глаз.

— Щекотно…

Я обнял ее, прижавшись грудью к ее груди и поцелуем закрыл рот.

Мы целовались, крепко обнимая друг друга и словно звон в ушах заслонял от нас весь мир. Ничего не было важнее молчаливой борьбы наших губ, то мягких, то твердых, но упругих, то скользящих…

Но руки мои продолжали знакомство с ее телом. Левая рука, оставшаяся свободной, спустилась по желобку позвоночника вниз и через равнину поясницы прошла к восхитительно нежным округлостям ягодиц. Долина между холмов привела мои пальцы в горячее местечко… Рука Эрики, соскользнув с моей шеи, поймала мои пальцы уже на подступах к главному сокровищу…

— Не спеши… — шепнула она, прервав поцелуй.

Легко ей было говорить! Моя плоть окаменела и восстала. Не могла она не ощущать это, ведь мы так близко…

Моя рука вернулась наверх к другим прелестным и притягательным холмикам. Грудь Эрики легко умещалась в моей ладони, и я осторожно подушечками пальцев начал касаться соска. Мои усилия сразу же получили благодарный отклик. Сосок затвердел и увеличился в размере. Эрика вздрогнула.

Потом она лежала на спине, а я целовал ее груди, языком потирая твердые, набухшие бугорки сосков, заставляя ее цепенеть и вздрагивать.

Ее рука спустилась вниз по моему животу и нашла мою истомившуюся плоть. Я ласкал ее груди, а ее рука делала там внизу что-то невыразимо приятное, сладкой дрожью отзывавшееся в моей спине от поясницы и до шеи.

Проходили минуты, и мы словно сталь на углях кузни накалялись в своей страсти. Я был послушен Эрике, но внутри меня бушевал вулкан!

Испарина выступила на нашей коже…

Мои губы вернулись к ее губам, и я ощутил кончик трепещущего языка Эрики, он настойчиво пытался пробраться в мой рот. Я слегка куснул нахаленка, но он не испугался… И я позволил делать ему все, что он пожелает.

Моя рука ранее потерпевшая неудачу с тыла, начала продвижение по животу Эрики вниз. Под моей ладонью ее живот несколько втянулся, а затем немного выпятился нежным теплым холмом.

Вьющиеся, мягкие волоски ее лобка скользнули между моих пальцев.

И произошло чудо! Тесно сомкнутые бедра распахнулись мне навстречу!

Она оказалась так чарующе притягательно горяча и влажна, желанная роза моей любимой.

Разве достойны мои грубые пальцы касаться этих нежнейших лепестков!?

Обмирая от нежности, я ласкал этот горячий щелк, теряя голову от желания и любви…

Губы Эрики потеряли силу. Они соскользнули с моих, и я услышал дрожащий стон, сорвавшийся с них. Мурашки пробежали по моей спине.

Бедра Эрики подались навстречу моей руке легким плавным движением. Это было только начало.

Мы ласкали друг друга все, ускоряя темп и ничего слаще не было на земле для меня, чем слышать воркующие стоны любимой и ощущать ее ответные движения!

Внезапно Эрика замерла, вскрикнула и забилась в моих объятиях, тесно зажав мою руку между горячих атласных бедер…

Я обнимал ее, крепко, крепко и ее стоны чарующей музыкой вливались в мои уши…

Спустя несколько минут губы Эрики вернулись. Она крепко поцеловала меня в губы.

— Это… это… невероятно… — прошептала она. Я не думала что такое возможно… такое яркое и безумное чувство… Я ужасная эгоистка — правда?

— Я люблю тебя, милая… Мне хорошо от того что тебе хорошо…

— Иди ко мне…

Эрика обхватив меня за шею обеими руками, потянула к себе.

Я лег между ее широко разведенных ног, согнутых в коленях. Вот я и здесь, где мечтал очутиться там много долгих дней и ночей… Но я не могу решиться сделать последний решительный поступок…

Горячий шепот Эрики подстегнул меня.

— Сделай это не спеша, но решительно, Ивар. Ведь я еще девственница…

Короткое горячее скольжение… Я ощутил только легкое сопротивление. Эрика, затаила дыхание, а потом прозвучал резкий выдох.

— Вот и все… — прошептала она мне в ухо… — Спасибо милый, ты очень нежный…

Она еще, что то шептала, а я почти ничего не слышал. Судорога преднаслаждения скручивала меня в бараний рог…

Я боялся сделать хоть одно движение, балансируя на грани.

— Можно… милый… сегодня безопасный день…

В тот же момент я двинулся и словно потерял сознание в яркой вспышке острого жгучего чувства.

Через сколько времени я пришел в себя, вжимаясь в тело любимой в последних судорогах наслаждения? Целая вечность пролетела или один короткий миг? Я не знаю…


Надо ли говорить, что море оказалось нами прочно позабыто на все следующие сутки?

Весь день воскресенья мы провели в бунгало на постели или рядом, открывая все новые страницы наслаждения своими телами…

Утром в понедельник я проснулся на рассвете.

Эрика спала на спине, приоткрыв рот. Она отбросила во сне простыню, и я мог видеть ее всю от крохотных ноготков на пальцах ног до высокого чистого лба. Я любовался ею несколько минут, поражаясь своему счастью. Я сам себе завидовал — удивительное и странное чувство. Осторожно поднявшись, я надел купальные трусы, захватил полотенце и осторожно прикрыв дверь, отправился на пляж.

Утром свежо, но море теплое и я, с разбегу вбежав в воду, бросился с размаху в его зеленоватую волну. После почти бессонной ночи сил у меня оказалось достаточно. Отплыв в быстром темпе от берега метров на двести, я повернул и не спеша, на спине поплыл обратно. Один гребок, второй… пауза… еще гребок. Море несло меня к берегу, словно на мягких ладонях. Удивительно голубое небо без единого облачка. Я смотрел на небо и плыл к берегу, к Эрике, К новой теперь уже нашей совместной жизни. Услышав плеск волны, я встал на ноги и повернулся. Здесь мне было по пояс. На берегу, на полотенце сидела Эрика в своем халатике и смотрела на меня улыбаясь, приложив ладошку козырьком ко лбу. Она вытянула свои очаровательные ножки, так что набегавшая волна омывала их от пяток до колен.

— Доброго утра, Ивар! Ты меня не захотел взять с собой?

— Я хотел, чтобы ты отдохнула. Доброго утра!

— Я отдохнула. Нам пора собираться в обратный путь.

— Ты не поплаваешь немного?

— О, нет, Ивар! Ближайшие пару дней мне не желательно входить в открытую воду.

— Жаль…

Эрика протянула ко мне руки, и я помог ей встать.

Мы обнялись, и наш поцелуй был очень долог…

Хозяин бунгало, принимая ключи от него, понимающе усмехнулся.

— Молодожены?

— Конечно! — мгновенно отозвалась Эрика, бросив на меня взгляд искоса.

— Счастья вам! Приезжайте еще. Понравилось?

— У вас здесь изумительный воздух. Хочется набрать его целую охапку, и увезти с собой!

Хозяин, лысоватый дядька, лет шестидесяти довольно хохотнул.

— Забирайте хоть сто охапок!

Выехав из поселка, мы поднялись на дюну.

Я заглушил мотор. Обернувшись, мы долго смотрели на сосновую рощу, между золотистыми стволами деревьев едва заметно белели стены домиков, а дальше за верхушками сосен — синее море поблескивающей гладью уходило до горизонта…

— Это был самый лучший выходной день в моей жизни.

Тихо сказала Эрика.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Ты уверен, что хочешь этого на все сто?

— Уверен.

— Ты не забыл о том, что я — теке?

— Ты — Эрика, ты моя любимая — вот, что я знаю. Все остальное не имеет значения и не будет иметь!

— Я согласна…

Мы целовались в этом чудесном месте и все было прекрасным и чудесным — близкое море, небо и синий, увы, чужой «Бьюик». До Виндобоны мы добрались за час. Я довез Эрику к нашему дому, а сам отправился в мастерскую Юргена. Помыл «Бьюик» и поставил его поближе к дому Юргена.

Сегодня я перебирал двигатель грузовика. Это грязное и муторное занятие не смогло испортить мне отличное настроение. Я мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик и все сегодня у меня выходило!

— Ивар, тебя сегодня не узнать!

Внимательный Юрген все же задал вопрос, когда мы мыли руки перед обедом.

— Моя девушка согласилась выйти за меня замуж!

— Поздравляю от всей души! Но на самом деле согласилась не она — согласился ты! Не мы выбираем женщин, а они нас — так заведено в природе. Умная женщина сделает правильный выбор, а глупая — плохой и будет мучиться всю жизнь. Марта, ты не жалеешь в своем выборе?!

Марта, разливавшая в тарелки суп из супницы, засмеялась.

— Ни капельки! Когда свадьба?

— Мы еще не решили.

— Нас пригласить не забудь!

— Что вы, мастер! Я похож на неблагодарного поросенка?

— Ты похож на счастливого поросенка!


Вечером после работы, я спешил домой, не чуя под собой ног. Забежал в цветочный магазин и купил букет белых хризантем. Но меня ждало разочарование.

Дорис, покуривавшая на галереи в ответ на мое приветствие, улыбнулась и промолвила:

— Не торопись счастливчик! Эрику вызвали в госпиталь, кого-то срочно подменить потребовалось. Утром вернется. Замечательные цветы! Давай я поставлю их в воду!

Она забрала букет и понесла в свою комнату. Я потерянно следовал за нею.

Моей любимой не было… Надежды, и планы на вечер улетучились и развеялись как дымок сигареты. Дорис поставила букет в вазу синего стекла в центр круглого стола.

— Ты и вправду предложил Эрике пожениться?

— Да.

— Счастливая она… Убежала на работу, так вся светилась… Какой-то ты слишком правильный, Ивар! Где такие парни водятся? Я бы поехала, поискала себе такого!

— У тебя есть Петер.

— Петер еще не нагулялся… Да, Эдну видел сегодня?

— Нет, а что?

— Она к тебе подселила нового жильца. Платить меньше будешь за комнату в два раза.

— Подселила? Без моего согласия?

— Сказала, что ты не будешь возражать. А ты будешь?

А я сегодня собирался предложить Эрике перебраться в мою комнату. Как теперь мне быть?

— Ты чего молчишь? Надулся и замолчал!

— Пойду, поговорю с госпожой Эдной!

— Взгляни сначала на соседа — может понравиться?

Я толкнул дверь своей комнаты. Она не была заперта.

Линда поспешно соскочила с колен парня, что сидел на моей постели, и судорожно запахнула расстегнутый халатик. Мелькнуло черное белье и белоснежная незагорелая кожа. Нагнув голову, девушка быстро проскочила мимо меня.

Парень не торопливо поднялся на ноги.

— Привет, Ивар! Спугнул красотку! Ну, ты что не рад встрече?

— Маркус, что ты здесь делаешь?

— Приехали в субботу на День республики с отцом, и он мне подыскали место жительства. Устраиваюсь шофером в управление полиции.

Маркус протянул руку, и я пожал его твердую ладонь. По губам Маркуса размазана помада Линды.

Я улыбнулся ему.

— Помаду сотри.

— Где? О, черт!

Маркус подскочил к зеркалу и не долго думая, вытер рот моим полотенцем.

Мне это не понравилось, но я промолчал.

— А что вы делали на Дне республики? Приезжали на ярмарку?

— Мы с батей члены союза «Кайскирк». Петрус тоже, но его мы оставили на хуторе — следить за порядком в хозяйстве.

Мы тоже на параде прошли! Видел наших?

— Видел. А что это за союз?

— Да, ладно, не притворяйся! Про «Кайскирк» все знают!

— Я не знаю.

— Ладно, садись, расскажу. Это твоя койка?

А я на ней две ночи проспал. Ты не сердись, ага?

— Ага… вздохнул я.

Бесцеремонный Маркус уселся на стол и выудил из кармана пиджака мятую пачку сигарет.

— Спички есть? Я куда-то задевал свои.

— Госпожа Эдна не разрешает курить в комнатах.

— Да, ладно, старик, она не узнает! Погоди, схожу за спичками к девчонкам. А эта — Линда, ничего — перчик, а не девка!

— Может ты не будешь все же курить здесь, Маркус? Я тебя очень прошу.

— Ивар, не будь занудой-монахом!

— Мне дым противопоказан — слабые легкие! — соврал я.

— Вот, черт, ну ладно, покурю на галерее! Пойдем?

— Мне надо зайти к госпоже Эдне.

— Хорошо, я у девчонок пока буду!

Госпожа Эдна открыла мне дверь и пригласила войти. На носу у нее восседали старомодные круглые очки в металлической блестящей оправе. В руках хозяйка держала вязание.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, Ивар. Вы из-за Маркуса пришли?

— Не только.

— Садитесь, Прошу вас. Чашечку чая?

— Спасибо, не надо.

Эдна села в кресло у окна и пошевелив спицами, посмотрела на меня поверх очков.

— Мариус очень хотел вас увидеть, но не дождался. Он просил передать, что на Маркуса хорошо могут повлиять два человека — Петер Кирш и вы — Ивар. Он на вас очень надеется.

— Дело не в Маркусе… Мы Эрикой решили пожениться, и я хотел просить вас разрешить нам жить вместе в моей комнате…

— Поздравляю, Ивар! Эрика — замечательная девушка, порядочная, не лентяйка. Но у меня есть принципы, Ивар! Только венчание перед лицом господа делает мужчину и женщину мужем и женой! Не запись рукой чиновника мэрии! Нет! Священник благословит ваш брак, а иначе это только сожительство, ни к чему не обязывающее и весьма аморальное, смею заметить! Венчайтесь и живите вместе, благослови вас господь!

— А до венчания?

— А до венчания совместное проживание я одобрить не могу и помогать вам губить души не стану!

От Эдны я отправился к Михаилу Петровичу. Моя комната в присутствии Маркуса мне решительно перестала нравиться. Старик пил чай у открытого окна и мне пришлось составить ему компанию. Колониальный черный чай старый ассорец заваривал виртуозно! Я рассказал ему о том, что сделал предложение Эрике, а также о появлении нежданного соседа и реакции Эдны.

— Эдна старомодная и щепетильная дама, согласен. Но ее понять можно?

— Придется съехать на другую квартиру… А мне здесь так нравится…

— Ты не хочешь венчаться?

— Михаил Петрович, я не помню о том кто я по вере, а Эрика — теке! Какое тут уж венчание!? Да и кто за это возьмется?

— Поговори со священниками, Ивар. Не надо паниковать раньше времени.

— Михаил Петрович, разве любящим людям нужно одобрение церкви для того чтобы любить друг друга и быть вместе?

— Люди — пленники традиций, мой мальчик! Мне кажется, тебе все надо обсудить с Эрикой, а не со мной!

Мы о многом говорили в тот вечер.

Рассказал мне Михаил Петрович и про союз «Кайскирк».

Территория Виндобоны была частью империи Ассор более двух веков, завоеванная сталью и огнем.

Революция в Ассоре двадцать лет назад смела правящую династию и Виндобона воспользовавшаяся смутой объявила о своей независимости. Тевтонские отряды, оккупировавшие территорию Виндобоны в тот момент этому не препятствовали. Из-за произошедшего в Тевтонии переворота их части спешно отходили на запад через территорию Славонии, также провозгласившей независимость.

У молодой виндобонской республики не было ни армии, ни полиции. А это было чревато воцарением хаоса, подобного тому, что пожирал Ассор.

Капитан тевтонской армии Ульрик фон Фрусберг взялся с согласия властей Виндобоны за формирование из бывших солдат ассорской и тевтонской армий отрядов порядка.

Так возник союз «Кайскирк». Отряды собирались по территориальному признаку и только из добровольцев. В этих отрядах все друг друга знали с самого детства. Отцы и сыновья взяли в руки оружие, а вооруженный народ никому не победить!

Оружия тогда было много. Люди союза, прошедшие горнило Великой войны встали на защиту порядка, значит на защиту своих семей и своей страны. Банды ассорских и местных мародеров были истреблены в жестоких стычках или выдавлены за границы республики.

Когда же по завершении смуты республиканские ассорские войска вышли к границам Виндобоны, гоня жалкие остатки роялистских отрядов, их встретила не пустота, а эшелонированная оборона. Траншеи полного профиля, заполненные решительно настроенными людьми «Кайскирк» с пулеметами, артиллерией, позаимствованными у тевтонцев.

Встретив решительное и жесткое сопротивление, ассорцы двинулись на юг, на Славонию, где и завязли на год в кровопролитной войне.

Через год, возвращаясь из Славонии побитыми, ассорские кавалеристы прорвались на территорию Виндобоны и устроила резню и погромы в трех приграничных городках. Тогда Эрика и стала сиротой. Вся ее семья погибла в течение одной ночи.

«Кайскирк» выбил ассорцев со своей территории. Больше ассорские вояки на земли Виндобоны не приходили.

У Виндобоны теперь имеется небольшая армия, но союз «Кайскирк» по-прежнему существует. Его члены постоянно проходят сборы и обучение под патронажем армейский офицеров, да и многие ветераны не гнушаются учить молодежь азам военного дела.

— Конечно в их рядах множество националистов, Ивар. Кто-то ненавидит теке, кто-то ассорцев… Но «Кайскирк» это не армия и не правительство.

Националисты — люди, живущие выдуманным, идеализированным прошлым и озабоченные чистотой крови, Какая чушь! За несколько веков в жилы виндобонцев добавилось много всякой крови — ассорцы, тевтонцы, люди Скагеррана. Много завоевателей побывало на этой земле… А война и насилие над женщинами покоренной страны — всегда идут рядом, Ивар. Звериная сущность человека выползает наружу… Но не только она. В годы напряжения сил и великих страданий во многих обычных людях проявляются и самые лучшие качества — сострадание, готовность помочь ближним даже ценой своей жизни… А кровь? Что кровь? Разве кровь ответственна за твои поступки? Не кровь человека, а он сам в ответе за свои решения и прегрешения…


Утром я отправился на работу, а Эрика еще не вернулась из госпиталя. Мы не виделись с нею сутки, а я уже сходил с ума от тоски.

Быть рядом с Эрикой ежечасно и ежеминутно… Это, конечно же, невозможно…

Но имею же я право на мечту?

Юрген заметил мое мрачное настроение, но ничего не сказал и не спросил. За это я ему был очень благодарен.

Печальная Марта собирала чемодан сына. Генрих должен через пару дней уехать в Тевтонию, ведь через десять дней начало осени и начало занятий в университете. Приедет он только на рождество, на зимние каникулы.

Вернувшись вечером домой, я сразу же направился в одиннадцатую комнату, к Эрике.

На мой стук дверь приоткрылась. Выглянула Дорис. Из под косынке на ее голове выпукло торчали цилиндрики бигуди.

— Привет, Дорис.

— Привет! Придется подождать. Эрика в душе. До этого два часа проторчала на галерее — все тебя высматривала. Иди к себе, счастливчик!

— Кто там, Дорис? — голос Эрики за плеском воды слышался глухо, но мое сердце пропустило удар и я затаил дыхание.

— Иди, иди!

Дорис закрыла дверь у меня под носом, а я, улыбаясь до ушей, отправился к себе.

Дверь в нашу комнату немного приоткрыта. Попахивало табаком.

Я постучал.

Быстрый шорох, шарканье. С задержкой отозвался Маркус.

— Кто там?

Я вошел.

Маркус валялся на моей кровати свесив ноги в блестящих сапогах. Синие галифе и подтяжки поверх белой расстегнутой до живота рубашки, довершали его наряд.

— Ты чего разлегся на моей кровати? У тебя своя же имеется!

— Извини, старик, мне здесь больше нравится — у двери.

— Дымом пахнет — курил опять?

— Девчонки курили недавно вот и ветром затянуло.

Я присел на корточки. Под кроватью в банке из-под сардин дымился окурок.

— А это что? Тоже девочки оставили?

Маркус захохотал и поднялся на ноги.

— Ты меня подловил, Ивар! Не ворчи ты как мой папаша, лучше взгляни на меня! Я форму сегодня получил!

Маркус сдернул со стула китель и быстро надел его.

— Форма мне идет, старик! Девчонки падают штабелями!

Здесь одна крутила задком все у перил, такая стройненькая, гибкая, грудки как яблоки «роял голден»! Меня наверно выманивала. Хотел ее за зад погладить — увернулась как кошка, разве что не зашипела. Как зовут, не знаешь?

Я стиснул зубы. Если этот нахал протягивает руки к моей Эрике… я не знаю что сделаю сначала! Руку сломаю или зубы выбью!

Прищурившись, я поинтересовался:

— Ты такой бойкий парень, не поверю, что имен соседок не узнал! С Линдой сам вчера целовался!

Маркус засмеялся и шлепнул себя ладонью по лбу.

— Точно — Линда! Старик, имена я слышал, да не запомнил.

Четыре девчонки, а похожи как сестры-близняшки!

Форма и вправду шла Маркусу. Бравый, стройный, с нахальным и веселым блеском в голубых глазах. Этот блондинчик не мог не нравиться девушкам!

— Поздравляю, Маркус! Только имей в виду — одна из девушек — Эрика — моя будущая жена. Протянешь к ней лапы — начищу физиономию и форма твоя тебе не поможет!

— Эгей, Ивар, не злись! Откуда я знаю, которая твоя?! Познакомь. Твою девушку вычеркиваем из списка!

Маркус хохотнул. Я разделся и полез в душ. Обернулся.

Маркус валялся опять на моей постели и с удовольствием затягивался новой сигаретой.

— Слезь с моей кровати, Маркус, иначе я за себя не ручаюсь…

— Да, что с тобой сегодня, старик? Девушка не дала?

Я выскочил из кабины душа, в чем мать родила, сгреб Маркуса за шиворот и за пару секунд выставил за дверь.

Повернув ключ в замке, я только тогда пришел в себя и, посмеиваясь, вернулся под струи душа. Изумленная физиономия Маркуса, вышвыриваемого вон, меня позабавила и во время всей процедуры помывки я негромко и немного нервно хихикал. Тщательно высушив волосы и переодевшись, я вышел из комнаты.

У перил стоял Маркус с обиженной миной на лице.

— Ты обиделся, старик? Я не хотел тебя обижать. Правда!

— Я не обижаюсь уже «старик»! — передразнил его я. — Но если будешь валяться на моей кровати и курить в комнате…

— Да?

— Поеду в Валлерс и возьму кнут у дядьки Мариуса!

— Вот, черт!

Маркус козырнул мне и, печатая шаг, проследовал мимо в нашу комнату. Но по лицу его и тени раскаяния не промелькнуло!

Я не дошел до двери одиннадцатого номера двух шагов. Дверь распахнулась, и стремительный вихрь обрушился на меня. Эрика быстрыми поцелуями покрыла мое лицо, обнимая то за талию, то за плечи. О, боги, у нее словно выросло еще две руки! Мы замерли, крепко и тесно обнявшись. Ее голова прижалась к моей груди и тюрбан полотенца, накрученный на волосы упирался мне в подбородок. Я держал любимую в объятиях и таял от нежности и счастья…

— Я так скучала!

— А я!

— Я так ждала, а ты все не шел и не шел!

— Я сегодня считал каждую минутку!

— И я!

Румяная после купания, без косметики и с не накрашенными губами Эрика в своей естественной красоте и свежести была ослепительно хороша. Мое сердце замирало и дыхание останавливалось!

— Ага! Вот кто твоя девушка!

Мы обернулись. Маркус ухмылялся, стоя на пороге. Я покачал головой.

— Кнут, Маркус, мне нужен кнут!

Он мгновенно изобразил тупое вытянутое лицо и, щелкнув каблуками, исчез из виду.

Эрика звонко рассмеялась и я с радостью поддержал ее.


В субботу мы с Эрикой отправились в мэрию и зарегистрировали наш брак.

Свидетелями были Петер Кирш и Дорис Ферляйн.

Я здесь неожиданно для себя приобрел фамилию.

В книге следовало вписать имена и фамилии. Но какая у меня фамилия — я и сам не имел понятия!

— Запишите — Ивар Вандерис.

В Вандерисе на взморье я впервые испытал настоящее счастье любви.

— Вандерис… Вы со взморья родом? — поинтересовался чиновник мэрии.

— Вы очень догадливы, господин.

На пикник за город мы выехали с корзинками полными закусок и вина.

Петер, Дорис, Линда, Лайма, Маркус, Михаил Петрович, Юрген с Мартой — вот и все наши гости. Жаль, что дядьку Мариуса я не мог известить и пригласить.

Мы сидели на пледах, на лужайке под дубами, чокались бокалами с шампанским.

Короткая фата периодически сползала на лицо Эрики и она, смеясь, поправляла ее.

В воскресенье мы с Эрикой перебрались в другую квартиру на улице Южной.

Здесь проходили трамвайные пути и легко добираться до работы и мне и Эрике. Вот только с непривычки грохотанье колес и треньканье трамвая не давало уснуть вечером и будило рано утром. Трамваи не ходили только с 23 часов до 4 утра. Впрочем, мы больше и не спали! Ночь нужна не только для сна, не правда ли?

Дом старше того, в котором проживали мы на улице Ветреной, К тому же отопление и колонка горячей воды топилась дровами и углем. Их надо было приносить из сарая во дворе. А потом выносить золу.

Хорошо хоть водопровод и канализация здесь работали исправно.

Эрике даже понравилось растапливать колонку дровами. Треск поленьев, гул пламени и неуловимый вкусный запах дымка…

Здесь стояла в ванной комнате чугунная массивная ванна на вычурных гнутых ножках. Мы вечерами наливали в нее воды и плескались как дети. Заканчивалась наша возня совсем не по детски — стонами и криками восторга.

Эрика с восторгом занялась обустройством нашего гнездышка. Впрочем, квартира состояла из большой комнаты с двумя высоченными окнами, кухни-столовой, ванной комнаты и небольшого чуланчика. Пищу мы готовили на керосинке — чертовски прожорливом аппарате. Успевай только наливать керосин и подкручивать фитили!

Эрика купила и развесила шторы на окнах. Вместо старой скрипучей кровати мы приобрели новеньнкую, крепкую и пахнущую лаком.

Мы совершили поход в магазин электротоваров и купили люстру и радиоприемник.

Радиоприемник стоил почти мою месячную зарплату, но Эрика обожала музыку и радиостанции что транслировали новейшие шлягеры и танцевальные мелодии мы вскоре могли настраивать наощупь с закрытыми глазами, подкручивая верньер.

Я жил как во сне, в очень счастливом сне!

Мы были вместе, рядом. В одной постели, за одним столом и даже в ванной…

Видеть Эрику рядом, даже касаться ее взглядом было для меня огромным счастьем. То чем она дарила меня в постели и не только в ней трудно описать словами. Мы наслаждались друг другом с жадностью и нетерпением детей, стянувших тайком от родителей банку с вожделенным вареньем.

В мою бывшую комнату неожиданно переехал Петер Кирш и занялся воспитанием Маркуса.

— Буду поближе к Дорис!

Петер мне озорно подмигнул.

Юрген поднял мне зарплату до пятисот ливов. Теперь у нас с Эрикой каждый месяц получалось ровно тысяча!

Мы решили откладывать деньги на автомобиль. Эрика предложила складывать деньги на счет в отделении скагерранского морского банка.

— Скагерран — всегда нейтрален и наши сбережения будут в безопастности! Через год купим машину!

— Будем ездить на взморье каждый выходной!

— Здорово!

Мы сидели в ванной лицом друг к другу, и я старательно намыливал ножку Эрики, потихоньку подбираясь к ее пятке. Моя супруга заерзала. Она боялась щекотки. По воде побежали мини волны.

— Ивар, даже и не думай!

Эрика округлила глаза и добавила строгости в голос.

Но я не мог отказать себе в удовольствии поласкать и погладить ее нервную подошву и крохотные нежные пальчики.

Эрика взвизгнула и попыталась вырвать ногу из моих рук, но тщетно.

— Ой, прекрати! Ивар!

Я прекратил. Затих истерический смех.

— Только за выкуп, моя госпожа, я предоставлю свободу этой пленнице!

Я сделал вид, что приближаю указательный палец к извивающейся ступне.

— Все что угодно! Любой выкуп! Шантажист нахальный!

— Один поцелуй вашего сочного бутона, моя госпожа.

— Нет, Ивар! Это извращение!

— Глупенькая моя! Я целую твои губы, плечи, руки, груди, спину, шею…

— Довольно перечислять, шантажист!

— Разве твоя роза не достойна поцелуя? Почему она обижена?

— И вовсе она не обижена!

— Нет обижена…

Я окунул ножку Эрики в воду, а потом быстро лизнул розовую ножку в выемку между пяткой и плюсной.

Эрика ахнула. И широко распахнула глаза.

— Ивар…

— Один поцелуй?

— В темноте! Я тебя еще немного стесняюсь…

Одним поцелуем дело не ограничилось и бурный финал моей любимой меня потряс. Как впрочем, и ее.

Дрожащими руками она гладила мои волосы.

— Почему ты не сделал этого раньше?

Удивленно услышал я ее чуть охрипший голос.


В первый день осени началась война.

Приехав утром на работу, я обнаружил гараж и мастерскую закрытыми.

Юрген и Марта сидели у себя в гостиной напряженно прислушиваясь к лающей речи диктора. Тот нервно и импульсивно вещал.

— В этот час доблестные воины империи вступи на земли предков, что славонцы вероломно захватили после Великой войны! Тевтонцы, в западных районах Славонии встречают наши бронированные колонны цветами! Кончилось для них рабство и угнетение! Они вновь часть нашего великого народа!

— Доброе утро! Что случилось?

— Тевтонские войска вошли на землю Славонии, Ивар. Теперь новой Великой войны не избежать. Слава господу, Генрих успел доехать. Прислал вчера телеграмму.

— Постреляют немного и перемирие объявят. Западные территории Славонии займут и все.

— Ты наивен, Ивар! Великий канцлер Людвиг не для того все это устроил чтобы ограничиться западными территориями! Через неделю или две имперские бронеходы дойдут до восточной границы Славонии, то есть до Виндобоны.

— Но тевтонцы же не будут воевать с Виндобоной?

— Не будут. Но что сделает республика социальной справедливости — Ассор?

Виндобона станет как прокладка между двумя великими и вооруженными до зубов странами. К кому то из них придется присоединиться…

— А нейтралитет?

— У нас нет моря, за которым можно спрятатся, как скажем — Скагеррану. Кто к нам придет — Ассор или Тевтония? Вот в чем вопрос… А самое главное — вспомнят ли про свои обязательства гарантов независимости Славонии — Гринландия и Конфландия?

Если вспомнят — быть большой войне!

Работы немного. Поменял свечи и тормозные колодки на приземистой легковушке. Клиентов сегодня больше нет и Юрген отпустил меня домой. Город бурлил. Известие о войне не оставило никого равнодушным. Эрика отдыхала после ночной смены и я, вернувшись, обнаружил ее у радиоприемника.

— Что же будет, Ивар?

— Юрген считает, что возможна большая война. Весь вопрос кто придет в Виндобону — ассорцы или тевтонцы.

— Тебя могут призвать в армию…

— Да кому я нужен?!

Но я глубоко ошибался. Обо мне вспомнили.

Пришло по почте извещение с вызовом к военному советнику Западного района.

Я явился и мне под расписку вручили уведомление о том, что я приписан к автоброневому батальону и обязан в течение четырех часов после объявления мобилизации явиться в место дислокации батальона/адрес указан/ с запасом еды на трое суток.

Впрочем, жизнь шла своим чередом. Только новости по радио напоминали о войне громыхающей где-то на западе. Юрген оказался прав: Гринландия и Конфландия, старые соперники и враги Тевтонии объявили ей войну. Только дальше деклараций и мобилизации армии дело не пошло. Тевтонцы громили славонцев не опасаясь за свои тылы. Видимо политики рассчитывали еще уладить дело миром. Через две недели после объявления войны Славонии, республика Ассор под предлогом защиты своих соотечественников направила войска в Славонию с востока.

— Славонии конец. — Прокомментировал Юрген. Но радости в его голосе я не услышал.

25 сентября Славония капитулировала. Центр и запад оккупировали тевтонцы, а восток — ассорцы. Юрген ошибся в другом — тевтонские бронеходы не добрались до границ Виндобонской республики.

— Получилось еще хуже, Ивар. Теперь сухопутная граница у нас только с Ассором… Они нас сожрут…

— Ассор объявит нам войну?

— Теперь они все могут… Мы подумываем над тем, чтобы уехать из Виндобоны. Генрих в Тевтонии. Мы с Мартой по нему скучаем очень. Что здесь будет через год — неизвестно. Жить в неопределенности — хуже нет!

— А как же дом, мастерская?

— Придется продать…

Теперь уже я оказался в неопределенности.

— Эрика, похоже, мне пора подыскивать себе другую работу.

— Не беда, я с тобой и мы все преодолеем!

Я обнял мою любимую и крепко поцеловал в губы.

Пришла осень, и пришлось идти за новыми покупками. Пальто, теплая кепка, шарф, перчатки для меня. Новое пальто и сапожки для Эрики. Отложить деньги пока не получалось.

Кроме того деньги потребовались на покупку дров и угля. Зима в Виндобоне, как рассказала Эрика, не снежная и морозная, но холодная и слякотная.

Не смотря ни на что мы были очень счастливы. Вместе готовили обед, вместе купались в ванне и даже вместе читали одну книгу, обнявшись на постели длинными темными вечерами.

Наши соседи при виде нас всегда улыбались. Такие видимо счастливые были наши лица, что кусочек счастья нашего перепадал и им.

Юрген так и не решился уехать. Но многие тевтонцы решились и, продавая свои квартиры и дома, уезжали в тевтонскую империю.

Империя раздувалась от гордости, победив и уничтожив независимость Славонии.

Победные марши гремели на тевтонских радиостанциях.

Работы у Юргена прибавилось, и он нанял еще одного автомеханика — Клауса. Парень особого опыта не имел, но ловил все на лету и руки у него росли, откуда надо.

Мы с ним сошлись по-дружески и даже вечерами заходили в пивную, принять по кружке пива после работы.

Возвращаясь поздним октябрьским вечером, домой под хмельком с чувством глубокого раскаяния, я ожидал увидеть сердитую реакцию Эрики. Она ворчала на меня, если я приходил домой через пивную.

Открыв дверь своим ключом я тихо вошел в комнату.

Свет потушен и только свет фонарей с улицы освещал немного ее.

— Эрика?

— Да…

Ее голос был тих.

Она лежала на постели, на спине, прикрывшись тонким одеялом и не сняв одежды.

— Что с тобой? Ты заболела? Я схожу в аптеку. А может сходить за врачом?

— Сядь, не суетись, Ивар…

Я сел на краешек и нашел ее прохладную ладошку.

— Что с тобой?

— Меня мутит…

— Надо очистить желудок и выпить молока. Ты что-то ела без меня? Я вызову врача!

— Врач не поможет… пока не поможет… У нас будет малыш. Судя по тому, как я дерьмово себя ощущаю — это девочка…

Я затаил дыхание. Я стану отцом? Замечательная новость!

— Ты не рад? Ты молчишь…

— Эрика, любимая, великолепная новость! Милая!

Я обнял Эрику, осторожно, очень осторожно и нежно стал целовать ее лицо ото лба до подбородка. Она тихо засмеялась и обхватила мою шею обеими руками.

Уткнувшись в е шею, я вдыхал пряный аромат ее кожи, и мягкий комочек ворочался в моей груди. У нас будет дочка! О, боже! Настоящее чудо!

— Ты не могла ошибиться?

— Я сегодня сдала анализы и меня осмотрел врач. Ошибки нет, милый! Кроме того, весной я сама получу диплом акушерки. Я старательно учусь и про беременность все знаю… теоретически, конечно… Ивар! Ты опять был в пивной?!

Прошел месяц…

Неожиданным последствием беременности Эрики стал ее повышенный аппетит к близости. Ее животик еще не округлился, но она уже начала меняться. Ведь ее же не все время тошнило.

— Я сама себя не узнаю, Ивар. Меня тянет к тебе все больше и больше!

— Так это же хорошо!

— Очень! Мое тело становиться другим и я это ощущаю. Иди ко мне — лентяй!

Наши ночи наполнены любовью и ласками. В близости без опасения беременности есть что-то бесшабашное и откровенное… Мы наслаждались этими чувствами и ничего не было более важного, чем наши тела сплетающиеся на сбитых простынях…

Утром меня будила Эрика, она вставала чуть раньше и готовила завтрак, если конечно не дежурила в ночную смену. Она будила меня поцелуем, и я, даже если успевал проснуться, все равно притворялся что сплю.

— Вставайте, мой господин, работа вас ждет.

Ее жаркие губы на моих губах…

Я тут же делал попытку поймать Эрику в объятия и утащить под одеяло. Но такое редко удавалось. Моя жена была бдительна и быстра.

Под ее смех я хватал руками только воздух… Мы завтракали вместе обычно овсянкой или яичницей, пили чай с тостами и маргарином. Теперь мы топили печь в нашей столовой и на плите на противне Эрика подсушивала ломтики пшеничного хлеба. Они хрустели на зубах и оставляли на столе массу крошек. Эрика бдительно следила, чтобы я не забыл надеть шарф и взять вязаные перчатки, а если на улице дождь — не забыл бы зонт. Мы целовались у двери, теперь уже по-настоящему, чувственно и я уходил, с трудом покидая объятия любимой женщины. Путь до остановки трамвая недолог и я, дойдя до нее, обязательно поворачивался и смотрел на наши окна. В одном из них обязательно виднелась головка Эрики. Она стояла у окна пока я не садился в трамвай. Я об этом точно знал. Мастерская, где находилась смотровая яма, отапливалась небольшим обогревателем, работавшим на керосине. Холодно не было. В мастерской мы с Клаусом и если работы много было, с участием Юргена, возились до обеда. Вкуснейший суп Марты и ее шницели мы поглощали с большим удовольствие и после получасового перерыва продолжали работу. Мастерская Юргена пользовалась доброй славой и без работы мы не сидели. Клиентов было хоть отбавляй. Дело еще и в том, что все автомобили в Виндобоне привозные и, как правило, уже до этого несколько лет побегавшие по дорогам других стран континента. Подержанная машина без регулярного ремонта не обойдется. Но порой нам пригоняли и новенькие авто, заменить масло, отрегулировать фары и прочее мелкое обслуживание. Солидными влиятельными господами занимался сам Юрген. Вечером, сняв комбинезон и умывшись, я отправлялся домой. Трамвай привозил меня к дому и я, ускоряя шаг, устремлялся в наше теплое гнездышко. Обычно я успевал постучать в дверь один раз, прежде чем ее распахивала Эрика и обнимала меня за шею, привстав на цыпочки. Без туфелек на высоком каблуке ей приходилось это делать. Мы целовались, словно не виделись неделю-другую. Меня ждал ужин и рассказы о прошедшем дне. Причём, пока я ел, Эрика меня ни о чем не спрашивала. Но стоило мне закончить с едой, как со своим отчетом наступала пора выговариваться мне. Женщины обожают знать все в мельчайших подробностях — кто что сказал, о чем, когда и с каким выражением лица. Я, посмеиваясь, рассказывал Эрике о прошедшем дне в мастерской у Юргена. Эрика хмурила брови.

— Ты смеешься надо мной?

— О, нет, милая!

— Ивар, как ты не понимаешь! Я хочу делить с тобой все! Мне интересен каждый миг твоей жизни. Мы — женщины живем эмоциями. Вы мужчины не такие — вы черствые и скрытные!

Уверяя Эрику в том, что я мягкий и открытый, я шел мыть посуду, а Эрика отправлялась с вязанием, поближе к мурлыкающему песенки радиоприемнику.

После этого я отправлялся во двор, чтобы сделать на кухне запас топлива назавтра. Спустя час мы шли в ванную комнату, а потом, с хрустящей, отмытой кожей, в постель под одеяло, чтобы дарить друг другу радость любви. Иногда, обычно в субботу к нам забегали Дорис и Петер, когда вместе, когда по одному. Мы пили чай и болтали обо всем. В продуктовую лавку в обычные дни ходила Эрика, а в выходные мы ходили вместе. Дни бежали за днями. Пришла зима с холодным нудным дождем и пронизывающими ветрами с севера.


Мы ходили с Эрикой по предрождественским ярмаркам, подыскивая подарки для своих друзей. Животик Эрики начал округляться, но под пультом ничего не было заметно.

На центральной площади Виндобоны напротив ратуши установили огромную елку. Ее украсили мигающими гирляндами и множеством разноцветных бантов.

Вокруг елки во множестве расположились разноцветные палатки. Здесь торговали сувенирами и бижутерией, гретым вином и пивом с сосисками, жареным мясом и поджаренными колбасками, пряниками и пирожными, карнавальными масками и фигурками святых. Горожане во множестве гуляли здесь, покупали всякую рождественскую чепуху в прочие дни не нужную и задаром, выпивали на ходу и также на ходу грызли пряники или всякие закуски жевали.

Множество смеющихся лиц. Ощущение праздника, что совсем рядом, как полное счастье — только протяни руку…

Эрика закусками не интересовалась, она методично прочесывала все палатки с сувенирами и порой взвизгивала от восторга и теребила меня за руку, увидев что-то экстраординарное, с ее точки зрения.

Я был всегда рядом, держа ее за руку и таким образом несколько сдерживал ее порывы. К моему облегчению, мы встретили Петера и Дорис. Петер в гражданской одежде, что несколько непривычно выглядело. Счастливая Дорис держала его под руку, придерживая свободной рукой у шеи ворот короткой меховой шубки. На голове у нее крохотная шляпка. Носик покраснела губы ярко накрашены и вызывающе смотрятся на бледном лице. Эрика и Дорис расцеловались, а мы обменялись рукопожатием не снимая печаток. Девушки отправились дальше вдвоем, а мы же по-мужски сразу определились. Направились к палатке, где разливали в кружки глинтвейн. Пряный запах вина и специй ударил в озябший нос.

— Если опять в этом году не будет снега — продам свои лыжи! — объявил Петер, осторожно прихлебывая напиток.

— У тебя есть лыжи?

— И коньки тоже!

— Почему девушки оставили нас в покое, а Петер? Я думал, что обречен весь вечер бродить по этой площади следом за Эрикой.

— Они присматривают нам подарки. Ведь это должен быть сюрприз. Что ты купил в подарок Эрике?

Я похолодел. Про подарок я и не вспоминал. Вернее я о нем думал, но сегодня все выпало из головы.

— Петер, помоги мне, я в долгу не останусь!

— Ну ты и свинтус, Ивар! Забыть про подарок любимой женщине!

— Согласен, я виноват, но время же еще есть?

— Тебе повезло, дружище, время еще есть! И у тебя есть я!

Петер помог подобрать подарок для Эрики и мне его красиво упаковали в красную бумагу с золотыми блестками.

Часы на ратуше пробили семь. В наступивших сумерках во всех палатках зажглись огни и гирлянды. Вся площадь приобрела сказочный вид.

— Где же мы их теперь найдем?

— Пойдем, пропустим еще по кружке глинтвейна — там они сами нас найдут. У женщин нюх хорошо развит — когда парни выпивают — они тут как тут!

Он оказался прав и не успели мы сделать по паре глотков, как девушки появились, с многочисленными пакетиками в руках.

— Эгей, я замерзла!

Дорис отобрала у Петера кружку и сделала длинный тягучий глоток.

Эрика с зависть посмотрела на нее.

Я обнял ее за плечи и, наклонившись, поцеловал в губы. Под моими горячими от глинтвейна губами, холодные губы Эрики затрепетали и приоткрылись.

Кто-то из прохожих одобрительно присвистнул.

Какая — то бабуля, проходя мимо пробурчала:

— Совсем стыд потеряли!

Но нам было все равно, мы целовались среди толпы горожан под темно-синим небом предрождественской Виндобоны.


Утка с яблоками, что запекалась в духовке распускала по комнатам умопомрачительные ароматы. Я глотал слюнки, стоя у кухонного окна. В темнеющем небе кружились редкие снежинки. Рождество пахнет елкой и запечённой уткой… Приготовления к празднику сделаны и я свободен. Стол сервирован на четверых. Утка в духовке. Закуски нарезаны и лежат на тарелочка, выставленных на подоконник. Эрика копается в своих платьях выбирая подходящее. Должны прийти Дорис и Петер. Подарки для них мы давным давно заготовили.

Рож-де-ство… произношу я, пробуя слово на языке. С ним у меня что-то связано и это что-то очень светлое и хорошее из той прежней жизни, что мной крепко — накрепко забыто.

Эрика неслышно подошла ко мне и, обхватив руками, прижалась к моей спине.

— Ивар, мне надо кое-что тебе рассказать…

— Да?

— Я также как и ты здесь чужая… Два года назад меня сбил мотоциклист. Я ударилась головой, а пришла в себя в госпитале… Я не помнила своего имени и всего, что было раньше…

Мне рассказали обо мне, но я до сих пор ничего не вспомнила сама…

— Какое совпадения, милая!

Обернувшись, я обнял Эрику.

— Мне рассказали что я — теке, что я сирота, живу в доме госпожи Эдны и что я поступила учиться в школу медицинских сестер. Все меня узнавали! А я никого…

Эрика подняла голову. В глазах блестят слезы.

— Я родилась заново, как и ты, Ивар.

Стук в дверь прервал наш разговор.

Румяные от холода к нам ввалились Петер и Дорис.

— Эгей, молодожены! Вы что поругались?

Внимательный Петер сразу заметил слезы Эрики и мой обескураженный вид.

— Петер! — одернула его Дорис — Ты бестактен! Извинись немедленно!

Петер шаркнул ножкой и попросил прощения.

Эрика поцеловала его в щеку.

Девушки удалились на кухню, а мы остались в комнате вдвоем.

— Я решился, Ивар. После новогодних праздников увольняюсь. Мы с Дорис уезжаем в Тевтонию.

— Но почему, Петер? Ты сам говорил, что повышение для тебя уже вещь решенная.

— Ходят упорные слухи, Ивар, что Тевтония и Ассор договорились по поводу Виндобоны. Сюда придут ассорцы. Ты хоть представляешь, что всем грозит?

— Что?

— Они установят здесь свою социальную справедливость, Ивар! Отберут частную собственность у всех, и нейтрализуют враждебные классы!

— То есть?

— Пулю в затылок, вот и вся нейтрализация, дружище!

— Ты меня пугаешь!?

Петер вздохнул и сел на стул.

— Если бы! В Ассоре уже двадцать лет царство социальной справедливости: все общее, кто не работает, тот не ест, ходят строем на праздники и хором поют свои угрюмые песни про последний бой за светлое будущее. Их вожди прямо говорят о том, что загонят человечество к счастью железной рукой! Да что об этом говорить! Спроси Михаила Петровича он сам бежал из Ассора после кровопролитной войны…

Виндобону растопчут, Ивар! Вам тоже надо уезжать.

В Тевтонию конечно я вам ехать не посоветую, но на свете есть множество мест, где нужны люди умеющие делать дело, а не болтать языком!

— Так! Опять про политику разговор! Поговорите о нас лучше!

Дорис внесла на подносе румяную пахучую утку.

— К столу, мужчины! Ивар, открывай шампанское!

В 12 часов ночи мы сдвинули бокалы с шампанским за Рождество, за Новый год, а потом обменялись подарками. О политике и о будущем больше не говорили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я шагал, сжимая немеющие от волнения пальцы. Двадцать шагов по коридору от окна до двери. Двадцать обратно по квадратикам кафеля. Черный, бежевый, черный, бежевый.

Прислушиваюсь… Ничего не слышно. Ведь женщины кричат, когда рожают?

Я привез утром Эрику в ее госпиталь и теперь ждал. Ждал. Ждал…

Я был совсем один в этом чистеньком больничном коридоре. Сидеть на стуле не было терпения. Я ходил и ждал.

Последние дни в Виндобоне все словно сходили с ума. Парламент заседал непрерывно, обсуждая предложения Ассора. Полиция оцепила центр города, но студенты и члены союза «Кайскирк» с утра до вечера маршировали по прочим улицам, размахивая трехцветными флагами республики.

Директорат республики Ассор потребовал обеспечить доступ к порту Кардис и дать разрешение на размещение в Виндобоне ограниченного контингента войск, для обеспечения безопасности и независимости Виндобонской республики.

Город бурлил. Все понимали, что это ультиматум. При отказе Ассор двинет свою армию в Виндобону. Парламент заседал уже вторые сутки…

Последние дни в мастерской я остался совсем один. В конце зимы Юрген и Марта уехали в Тевтонию. Вначале как бы на время, а потом пришло письмо. Юрген приложил нотариально оформленную доверенность на мое имя. Теперь я был менеджером мастерской при одном механике, но менеджер. Юрген умолял переехать жить в его дом, обещая не требовать квартплату.

Это было, кстати, так как квартплата в нашей милой квартирке выросла после рождества почти в два раза. Эрика взяла отпуск без содержания, так как с ее животиком бегать по этажам госпиталя стало тяжело.

Так мы перебрались в дом Юргена. Вот только работы становилось все меньше. А значит и денег все меньше. Многие старые клиенты, напуганные неясным и тревожным будущим уезжал, а новых не появилось. Старый пикап Юргена теперь находился в нашем распоряжении. Бензин тоже вырос в цене, зато мы с Эрикой могли выезжать за город, когда захотим.

Поженившись, уехали Петер и Дорис. Это было самое печальное. Мы лишились близких друзей. Так что гостей у нас теперь не бывало.

Улица «К ветролому» была очень тихая, и местные старожилы приняли нас почти не обратив внимания. Сам я здесь уже примелькался, а Эрика по причине беременности гуляла только у дома и занималась домашним хозяйством.

Мой механик Клаус увлекся политикой, посещал какие-то собрания. В конце концов, взялся меня агитировать за то, что самое светлое будущее ждет Виндобону только в составе республики Ассор.

Последние дни на работу он не появлялся. Исчез без предупреждения. Мог бы и позвонить! В доме Юргена имелся телефон.

Я бродил по коридору, пустому по причине беспорядков в городе, а может из-за того, что рожениц сегодня больше нет?

Это хорошо, Эрике будет принадлежать все внимание врача и медсестер.

В тяжелые времена наш ребенок появится на свет!

На западе континента война завершилась победой Тевтонской империи. Конфландия разбита и оккупирована за три недели. Этого никто не ожидал!

Гринландия, объявившая войну агрессору осталась с ним один на один. Радио Тевтонии захлебывалось от восторга.

Но может быть Гринландия пойдет на перемирие?

— У островного королевства могучий флот, но малые сухопутные силы. — Говорил мне пару дней назад Михаил Петрович. — Пока они развернут армию из необученных новобранцев, не имеющих боевого опыта и оснастят тяжелым вооружение — пройдет немало времени. Флот защитит берега островного королевства от вторжения, но армию не сможет заменить. Войну выигрывает не флот и не аэропланы. Солдат, пехотинец с винтовкой на плече приходит, чтобы взять территорию с городами и заводами или крепости с базами.

Пока нога тевтонского солдата не ступит на землю Гринландии — ничего не будет решено. Но чтобы ступить туда надо под жерлами орудий броненосцев пересечь пролив. Не уверен, что такое тевтонцам по плечу. Удачных вторжений с моря в Страну драконов никогда не случалось.

— Вы назвали Гринландию Страной драконов. Почему?

Михаил Петрович подошел к шкафу и порылся на полке.

— В древности драконы правили всем континентом, но в Гринландии было их гнездовье. Туда самки улетали рожать и выращивать потомство.

Только шестьсот лет назад, когда драконы исчезли, люди высадились на берега Гринландии. До этого остров был недоступен и очень опасен для людей.

— Это легенда?

— Нет, Ивар, это история. Вот прочти этот том.

До увесистого тома с потертой кожаной крышкой у меня так руки и не дошли.

Сегодня рано утром Эрика разбудила меня поцелуем.

Я с удивлением увидел ее полностью одетой.

— Едем, милый, у меня началось.

— Ты уверена?

— Абсолютно, глупенький!

И вот в этом чистеньком коридоре госпиталя я меряю пол шагами и жду. Жду… Стрелки на часах едва двигаются! В раздражении я снял часы с запястья и сунул в карман.


Казалось, что прошла целая вечность…

В коридор выпорхнула из двери миниатюрная медсестра в халатике белом в обтяжку.

Смугловатое лицо, выразительные карие глаза и брови шикарными дугами… Вот только носик подкачал. Великоват для узкого лица.

— Доброго дня. Вы — Ивар?

— Да. А…

— У вас дочь родилась! Поздравляю! — воскликнула медсестричка.

Словно котенок лег на мою грудь… Захотелось смеяться и платать одновременно!

— Дочь…

— Да, миленькая девочка и кудрявенькая! Прелесть сказочная!

Неожиданно для самого себя я обнял пискнувшую медсестру и чмокнул в щеку.

— Ох, извините…

Медсестра засмеялась и погрозила мне пальцем.

— Все скажу Эрике!

— Как она? Что так долго?!

— Она устала и спит. Все хорошо. Идите домой, завтра приходите.

— Хоть краешком глаза посмотреть…

— Завтра, все завтра!

Я шел по улице и люди уступали мне дорогу. Рот до ушей и походка заплетающаяся.

От радости я опьянел и брел, не глядя по сторонам.

У нас дочь! Маленькая крохотулька, наше общее продолжение…

Увидев знакомую арку входа во двор, я остановился и пришел в себя. Ноги принесли меня сами по старому адресу, к дому госпожи Эдны.

Солнце уже спряталось за гребнем крыш и в колодце двора стемнело.

В угловой квартире Михаила Петровича, в окнах мерцал свет свечей. Почему не электричество?

Я постучал в дверь. Открыл сам хозяин. Одет совсем не по-домашнему: темный костюм, белая рубашка и даже галстук!

— Здравствуй, Ивар. Проходи.

— Может быть я не вовремя?

— Нет, нет, как раз вовремя.

В гостиной за столиком, сервированном на двоих сидела госпожа Эдна. Элегантное синее платье… Жемчужное ожерелье…

Я поприветствовал ее и поцеловал узкую, ухоженную ручку.

— Давно не был у нас, Ивар. Что нового? Как Эрика?

— У нас дочь родилась сегодня! — выпалил я.

Старики усадили меня за стол и обрушили на мою голову ливень вопросов. По их лицам было видно, что моя радость стала и для них радостью.

Михаил Петрович принес еще одну рюмку и налил мне бренди до краев.

— За новую гражданку Виндобоны!

Я лихо выплеснул бренди в горло и быстренько закусил толстой золотистой шпротиной.

— Имя выбрали для дочери?

— Пока нет. Надо с Эрикой поговорить.

Мы болтали о том, о сем и я все больше ощущал, что в этой компании я сегодня не совсем к месту. Улыбки стариков увяли. Что-то их беспокоило?

— Я пойду, не буду вам мешать…

Михаил Петрович покачал головой.

— Ты не мешаешь нам. Эдна завтра уезжает.

— На взморье?

— В Скаггеран и надолго. — Ответила Эдна и допила бренди.

— Но почему?!

— Виндобона сегодня приняла ультиматум Ассора. Через неделю красные будут здесь.

— Я слышал, что они станут гарнизонами у Кардиса и на границе западной. Что это изменит?

— Все. Виндобоны больше не будет. Ассор поглотит ее и сделает опять частью империи. С красными мне не по пути.

Эдна вынула из сумочки сигарету и прикурила от свечи. Я открыл рот от удивления. Она же сама запрещала своим квартиранткам курить!

Женщина жадно затянулась, резко выдохнула дым.

— Михаил не хочет меня слушать и решил остаться. Для него Ассор — это родина. Для меня Ассор — это смрадный труп!

— Эдна, прошу тебя!

— Да, наша родина мертва, Михаил! Они убили ее, а потом оживили труп и он послушен им, как покойник в руках мага-некрофила!

Эдна встала из-за стола резко. Дошла, стуча каблуками до двери, потом вернулась. Сняла с шеи жемчужное ожерелье и протянула мне.

— Это мой подарок Эрике. Дай бог вам счастья.

Хлопнула дверь.

Старый ассорец сидел потупившись. Пальцы разглаживали салфетку.

— Она опасается за свою и мою жизни. Считает, что Виндобону ждут чистки и репрессии.

— Но она только владелица этого дома…

— Уже нет. Она продала его очень спешно и не дорого муниципалитету.

Эдна… ее тогда в войну звали Марией. Она из старинного аристократического рода. Ее семью всю убили… Она чудом выжила… В нашем отряде генерала Гордона она была лучшим стрелком. На прикладе ее винтовки не осталось места для насечек. Около двух сотен красных нашли смерть от ее рук… Она считает, что ее найдут и убьют. Она считает, что красные ничего не забыли…

— А если она права? Вы были в добровольческих отрядах, воевали против красных, может быть и вам следует уехать?

Старик покачал головой.

— Моя родина — Виндобона. Мой отец и мой дед лежат на городском кладбище. Я не покину землю своих предков. Я приму свою судьбу, какой бы она не была. На шестом десятке не следует покидать родину, Ивар — на новой почве не врастешь и тоска будет глодать душу, уж поверь мне…

Михаил Петрович был тверд в своих намерениях и я не мог его убедить.

Я ушел от него уже в сумерках. Город притих после дневной суеты и шествий. Полицейские патрули встречались то и дело. Я успел на последний трамвай и вскоре уже шагал по улочке к дому Юргена. В тени под деревом, у калитки стоял кто-то.

Я замедлил шаг.

Ко мне навстречу шагнул, пряча пистолет в кобуру, Маркус. В полной полицейской форме, только вот сапоги запыленные.

— Привет. Ты чего здесь охраняешь?

— Дом твой охраняю.

Маркус пожал мне руку.

— Давно не виделись, Ивар. Куда Эрику подевал?

Я рассказал о последних новостях.

Лицо Маркуса просветлело.

— Молодцы, ребята! На обмывку пригласишь?

— Не сомневайся! Как отец и брат? Что нового?

— Все по старому. Они там, у тебя. Заходи.

Честно я удивился внезапным гостям.

— Что случилось?

— Все нормально.

Маркус остался у калитки.

Я поспешил в дом. Во дворе рядом с пикапом стоял знакомый грузовичок.

В ванной умывался Петрус, фыркая и разбрызгивая воду по затоптанному полу. Чтобы сейчас сказала чистюля госпожа Юрген?

— А вот и хозяин!

Дядька Мариус обнял меня и потянул на кухню.

Он ничуть не изменился, разве что пахло от него странно — кажется цементным раствором.

— Мы тут у тебя похозяйничали малость. Утром уедем если позволишь переночевать.

— Да, конечно…

Про странные запахи от дядьки Мариуса я уже забыл. Из трех корзин на полу разносился аромат копченых окороков. На столе в одной тарелке вареные яйца вперемежку со скорлупой, на другой тарелке крупно нарезанный окорок, рядом гора зелени и конечно початая бутыль самогона, литра на три.

— Гостинцы привезли, а вас нету. Где твоя хозяйка?

Я сказал.


Проснулся с жутким похмельем на диване и в одежде. Доковылял до кухни, напился из-под крана косясь на пустую бутыль.

Вчера долго сидели, пока самогон не кончился. Пили за Эрику и за малышку, пили за меня… Много за что пили…

Я же собирался утром к Эрике!!

Выглянул в окно.

Грузовичка нет. Уехали не прощаясь.

Холодный душ и крепкий кофе вправили мне мозги и взбодрили, правда головная боль до конца не ушла.

К Эрике не пустили, но теперь знакомая медсестра Леана вынесла мне показать мою дочку — крохотный человечек в пеленках спокойно спал.

— Она прелесть! — сказала медсестра. — На вас похожа.

Никаких черт схожести я не увидел. По мне все младенцы на одно лицо, но когда я взял дочку на руки в груди, будто что-то перевернулось.

— Привет, малыш. — Тихо сказал я.

Не замечая никого и ничего я вышел из больницы и опомнился только возле машины.

Два полицейских внимательно осматривали пикап.

— Привет, Руфус, чего случилось?

Бывший сослуживец Петера снял фуражку и вытер потеющую лысину платком. Принюхался ко мне.

— Привет. Твоя машина?

— Машина Юргена, а я ей пользуюсь.

— Знаю, знаю. Вчера на ней куда ездил?

— Нет, весь день простояла у дома.

— Ага…

— Так что случилось?

Мы отошли в тень и Руфус, закурив сигарету, рассказал мне что вчера, пока полиция наводила по городу порядок, неизвестные взломали оружейный склад союза «Кайскирк» и вывезли из него оружие.

— Две сотни винтовок, десять пулеметов и боезапас к ним. Вроде мелькал там пикап или грузовичок небольшой. А ты чего здесь делаешь? Заболел?

— Моя жена Эрика родила вчера дочку!

— Поздравляю! Так вот отчего ты такой духманистый! Много вчера принял?

— Прилично…

— Ну ладно… Поосторожнее за рулем.

Руфус кивнул напарнику и они ушли.


Через пять дней Эрику выписали из больницы, и я привез ее и Марику домой.

Дочь мы решили назвать Марикой в честь Эдны-Марии. Я все рассказал Эрике про Эдну и про Михаила Петровича.

Сельские гостинцы Мариуса я отнес прямо в корзинках в прохладный подвал под домом и обнаружил в его дальнем конце свежей кладки кирпичную стену.

Так вот чем занимались Мариус и Петрус! А Маркус не охранял мой дом, он охранял отца и брата! Я постучал кулаком по стене. Крепко сложено. Для чего? Тайник? Оружие со склада «Кайскирк»?! Меня даже в пот пробило. Я ясно представил себе там за стеной ящики с оружием и патронами. Если оружие найдут, то меня в тюрьму укатают и надолго… Ну, дядюшка Мариус! Ну, свиновод! Подложить мне такую свинью! Знали же что не пойду о них докладывать…

Когда я выбрался из подвала, Эрика хлопотала на кухне.

— Милый, на тебе лица нет! Что случилось?

Я тут же все выложил.

Эрика спустилась в подвал, быстро вернулась. Прикусила губу в задумчивости. В легком ситцевом халатике, но с прической и макияжем она не похожа на женщину ставшую матерью неделю назад. Да, груди полные стали и бедра округлились, но такой она мне нравилась еще больше.

— Ивар?

— Да, милая?

— О чем ты думаешь?

— Э-э-э…

— У тебя все на лице написано…

Она обняла меня и чмокнула в щеку.

— Потерпи немного…

Мы жадно целовались, пока наверху не захныкала малышка.

Эрика вырвалась из моих объятий и убежала.

Даже в подвале аккуратиста Юргена имелось много всякого старья: короба со старой обувью, какие-то пыльные пустые ящики, старый шкаф со ношеной одеждой. Все это я перебазировал к свежей стене, а в завершение подмел пол, устроив немалую пыльную бурю, пол — то цементный! После пришлось вытрясать одежду во дворе и принимать душ.

Заглянув в спальню на первом этаже, увидел, что мои девушки спят и тихо прикрыв дверь, выбрался во двор. Клаус окликнул меня от калитки.

— Привет, ты куда пропал? Все нормально?

— Привет, Ивар. Я зашел сказать, что нашел новую работу, ты уж извини.

Клаус выглядел смущенным. В чистой рубашке. В верхнюю прорезь для пуговицы вдета красная лента.

— Чего там! — я махнул рукой — Работы все равно нет. Рад, что ты устроился. Где?

— Социальный союз Виндобоны — новая партия. Меня взяли пятым секретарем.

— Ого! А что это значит?

— Неважно… Ты заходи если что. Это на площади Качулиса, над страховой конторой «Акварель».

— Зайду.

Мы обменялись рукопожатием, и Клаус ушел с явным облегчением на лице. Как мне тогда казалось — навсегда из моей жизни.

Про свежую стену в подвале мы больше с Эрикой не говорили. Через десять дней, когда через Виндобону шли ассорские войска я стоял в толпе любопытных.

Запыленные клепаные танки, грузовики с пехотой и пушки на буксире, все громыхало и катилось сплошным потоком цвета хаки мимо… Ассорские солдаты в мешковатой одежде оглядывались с любопытством.

Подавленные зрелищем военной мощи горожане смотрели молча. Никто не бросал ассорцам цветов, никто не кричал приветствия.

Стоявший со мной пожилой господин в элегантном костюме с тростью, громко сказал:

— Вот вам и нищий Ассор! Какая мощь! Кругом моторы и сталь!

Как потом узнал я, через город прошла моторизованная часть, а кавалерию и колонны пехоты провели по дорогам в обход.


Наша жизнь крутилась вокруг малышки. Как поспала? Как покушала?

Денег не хватало. Я занялся перевозками — носился по Виндобоне на пикапе целыми днями. Возил продукты из сел. Возил вещи уезжающих в Кардис. Виндобонцы что по состоятельнее спешили уехать, кто в Скаггеран, кто в Гринландию.

В порту Кардиса, там, где производилась посадка на пароход «Морская ласточка» я впервые увидел вооруженные ассорские патрули. Два солдата без оружия и офицер или командир с пистолетом в кобуре. Форма мешковатая, цвета хаки. На рукавах красные повязки с надписью на ассорском и виндобонском «патруль».

Патрульные ни к кому не приближались, но следили за погрузкой на корабль очень внимательно.

Я помог донести до трапа багаж пожилому дантисту-теке. Его жена и дочь несли в руках мопсиков и видно по спесивым лицам, что тяжелее собачек в жизни ничего не носили.

Дантист снял шляпу, посмотрел на трап, оглянулся беспомощно и часто моргая.

— Яков, сколько можно? — капризно позвала с середины трапа его жена.

Я передал тяжелые чемоданы стюардам корабля и отошел в сторону.

Дантист повернулся ко мне.

— Молодой человек, вы же муж Эрики? Что работала медсестрой в хирургии?

— Верно.

Мою любимую многие знали и этому я уже не удивлялся.

— Увозите ее отсюда, поверьте, старому теке — здесь скоро будет плохо всем… — негромко сказал дантист, косясь на ассорский патруль.

— Яков!

Дантист махнул рукой и побрел по трапу наверху.

Он еще обернулся, задержал за руку стюарда и что-то ему сказал.

Но тут рядышком завопил младенец лет трех, наотрез отказывающийся лезть на трап. Так что ничего не расслышал.

Я поспешил обратно, к машине, но не успел сделать и десятка шагов.

— Постойте, прошу вас!

Меня догонял давешний стюард.

— Доктор Коперман просил вам передать это.

В руки мне сунули потертый старый кошелек из черной, тисненой кожи.

— Зачем? Он со мной рассчитался!

— Доктор сказал, что здесь хватит на билеты вашей семьи на наш пароход. На Скаггеран мы ходим по четным дням.

— Нет, вы лучше ему верните…

Стюард спрятал руки за спину и сделал шаг назад.

— Я только передал что просили. Хотите, вышлите доктору по почте.

Рявкнул корабельный гудок, напоминая о завершении посадки.

Больше не слушая меня, стюард поспешил к кораблю.

В кошельке оказалось две тысячи ливов, четырьмя хрустящими новенькими банкнотами по пятьсот ливов.

Я передал кошелек Эрике, рассказав всю историю.

Любимая покрутила в руках кошелек.

— Поразительно, но доктора Копермана все считали очень прижимистым человеком… Что же нам делать?

— Вернем по почте. Спроси новый адрес доктора там, где он работал.

— У него последний год была частная практика и ее он закрыл. Я попробую найти его родственников.

Эрика провисела на телефоне больше двух часов.

— Все уехали… Странное дело…

— Может и нам уехать? — брякнул я.

Эрика прижалась ко мне и тихо вздохнула.

— Кто нас там ждет?

На деньги доктора мы купили кроватку для малютки, заграничную коляску для прогулок и кучу всякого белья. На остальные деньги я купил запчасти для пикапа и отремонтировал его всерьез. Даже перекрасил в темно-синий цвет.

Шли дни за днями.

Малышка росла. Начала нам улыбаться беззубым ротиком, так трогательно и мило…

Через знакомых Эрики меня устроили возить на пикапе продукты с рынка для центрального ресторана.

Работа не пыльная, но все время за рулем. Утром на рынок, после обеда на ферму господина Ликера. Оттуда возил, свежую курятину, свинину парную.

В ресторане меня кормили обедом. Под вечер возвращался с пакетом продуктов.

Эрика встреча меня в дверях с малышкой на руках.

Мы менялись.

Марика переходила ко мне, а пакет Эрике.

— Что там папочка привез сегодня?! Наш золотой добытчик!

Малышка крутила головкой, с любопытством наблюдая за матерью.

Нежные золотистые волосики дочурки пахли молоком.

Моя семья занимала все мои мысли и все мое свободное время.

А в Виндобоне назревали события на редкость неприятные…

С приходом ассорцев в Виндобону оживил всякие движения и группировки сторонников социальной справедливости. С красными лентами на одежде, с самодельными плакатами в руках они чуть ли не каждую неделю устраивали шествия по центральной улице. Шествие неизменно оканчивалось мордобоем с людьми из союза «Кайскирк».

Через полгода, уже осенью, когда у Марики резались зубы, под вечер в окно кухни тихо постучали.

Эрика вздрогнула и отложила на стол чайную ложечку. Ложечкой тут же завладела Марика и немедленно сунула в рот.

— Ивар?

— Может кто из старых клиентов?

У двери стоял, кутаясь в гражданский плащ, Маркус.

— Привет, Ивар.

Я посторонился.

— Привет, заходи как раз к ужину.

— Времени нет. Помоги мне.

— Что надо сделать?

— Отвези на ферму к отцу…

Маркус пошатнулся и привалился плечом к стене.

— Ты болен? Тебе может надо в больницу?

— Никакой больницы… К отцу на ферму!

— Хорошо, хорошо. Я только предупрежу Эрику.

— Я жду тебя в машине.

Эрика встревожилась.

— У Маркуса неприятности?

— Не знаю. Он ничего не говорит. Твердит — на ферму к отцу и точка!

— Подержи девочку. Я должна его осмотреть.

Эрика накинула пальто и выбежала во двор.

Я бродил по комнатам с малышкой на руках и прислушивался, когда стукнет дверь.

Дверь стукнула.

Эрика вбежала на кухню. Выхватила со шкафа чемоданчик-аптечку скорой помощи.

— У него рана в левой руке, хорошо, что сквозная. Наложу повязку.

Через полчаса я уже ехал из города. Моросил нудный мелкий дождь. Фары давали мало света.

Держась за раненую руку, рядом сидел с закрытыми глазами Маркус.

— Ничего не хочешь сказать?

— О чем?

— Ты — полицейский, тебя ранили, и ты бежишь из города. Что произошло?

— Меньше слышишь, лучше спишь…

— Вместо того чтобы обнимать жену под уютным одеялом, я трясусь под дождем в темноте. Хоть что-то я могу узнать?

— Можешь, но не сейчас…

Маркус замолчал, а я обиженный недоверием тоже.

На ферме дядьки Мариуса ничего не изменилось. Я передал Маркуса отцу и уехал, довольно сухо поговорив со стариком. Впрочем, он обеспокоенный состоянием сына и не рвался беседовать.

По дороге домой, так и не встретив никого, заехал на ночную заправку и долил бензина в бак. Лучше сейчас чем рано утром завтра. Можно понежиться в постели чуть дольше.

Я вспомнил тугие груди Эрики и нежную кожу на бедрах рядом с лобком. Мои мысли понеслись в известном направлении. По улицам ночной Виндобоны мой старый пикап пронесся с явным превышением скорости.


Понежится в постели мне как раз и не дали. Едва рассвело, нас разбудил громкий стук в дверь.

В дом ввалились незнакомые полицейские. Пятеро.

Наскоро обыскали дом и велели мне собираться с ними.

— Я арестован?

— Нет, вы задержаны как свидетель.

— Это чушь! — возмутилась Эрика. С ребенком на руках, в легком халатике, едва причесанная, она все равно была красавицей. — Свидетелей приглашают, а не тащат силой из дома, без завтрака и полуодетого! Это произвол и мы будем жаловаться полицай-комиссару!

Полицейские смущенно переглянулись.

— Завтракайте и одевайтесь, мы подождем во дворе.

Я ходил по кухне с Марикой на руках, а Эрика быстро приготовила мне омлет и кофе. Наша малышка деловито сосала пальчики, пуская пузыри и не обращая внимания на суету.

Эрика обняла меня и тихо сказала.

— Это из-за Мариуса.

— Я не буду хитрить. Скажу куда отвез. Все равно, небось, догадались. Только не думаю что он на ферме. Лес рядом.

— Что он такого сделал?

— Узнаем скоро.

До полицейского участка я ехал на своем пикапе с двумя полицейскими.

Меня привели кабинет следователя сразу, мимо прочей публики сидящей на стульях вдоль стены.

Следователь, лысоватый, вежливый блондин в очках, курил папиросу за папиросой и больше часа долбил меня вопросами.

Он не ожидал, что я все выложу про Маркуса сразу и без запирательства и твердил свои вопросы по третьему кругу, когда в кабинет без стука вошел Руфус. Поздоровался со мной за руку, а следователю только кивнул.

Почитал протокол.

— Маркус что-нибудь говорил?

— Я пытался узнать у него подробности, но он сказал: меньше знаешь — лучше спишь.

Руфус хмыкнул.

— Подпиши протокол, и пойдем со мной.

Я подписал протокол и покинул продымленный кабинет.

В кабинете Руфуса на втором этаже было прохладно, раскрытые окна смотрели на тенистую улочку.

Усадив меня на кожаный диван, Руфус закрыл окна и, позвав секретаря, велел принести нам кофе с пирожными.

Сел за стол, сдвинул фуражку на край стола.

Мы молча выпили по чашке хорошего кофе с молоком и бренди.

— Помнишь, на вокзале ты нас угощал всякой домашней снедью?

— Помню…

— Хорошие были времена…

— Ты кто сейчас по должности, Руфус?

— Начальник этого бардака.

— Ого! Поздравляю!

— Спасибо, хотя и не с чем.

— Что с Маркусом случилось? Ты то мне скажешь?

— Мозги свихнулись у Маркуса! Вчера вечером он стрелял в премьер-министра. Охрана открыла ответный огонь. Вот руку ему и прострелили.

— Не может быть!

— Может, еще как может. Хорошо, что не убил. Операция прошла успешно. Пулю вытащили из легкого. В газетах утром все на первых полосах оказалось. Сам прочтешь.

— Я не знал…

— Все понятно, не беспокойся, ступай домой. К тебе вопросов нет.

«Они не догадываются про тайник в подвале…»

Премьер-министр Виндобоны благодаря договору с Ассором уже заполучил кличку «национал-предатель». Союз «Кайскирк» давно его поливал дерьмом со страниц своей газеты «Голос патриота».

Как я слышал, газету штрафовали, чуть ли не каждую неделю. Может поэтому она шла нарасхват у уличных продавцов.

Народа на улицах было больше чем обычно. У газетных развалов толпились люди.

Я тормознул пикап и купил пару газет.

Руфус не соврал. На первых полосах чернели огромные заголовки: «Покушение на премьера!» «Кайскирк привел угрозы в действие!» «За кого полиция Виндобоны?!»

Я бегло прочитал статьи. Много эмоций и мало фактов.

«Маркус — террорист! Кто мог ожидать такое?»

Через неделю Ассор предъявил новый ультиматум Виндобоне. Правительство республики обвинялись в грубом нарушении условий заключенных ранее с Ассором договоров о взаимопомощи, и выдвигалось требование сформировать правительства, способные обеспечить выполнение этих договоров, а также допустить на территорию Виндобоны дополнительные контингенты войск. Условия были приняты в течение двух суток.

Парламент сформировал новое правительство. Михаил Петрович сказал что люди, вошедшие в него практически ничем себя ранее не проявили, но главное, что с «Кайскирк» никто из них не связан.

— Это начало конца.

— В каком смысле?

Старик вздохнул, снял очки и тщательно протер их специальной тряпочкой из футляра.

После отъезда Эдны он постарел лет на десять.

— Конец независимости Виндобоны близок. Республика станет частью Ассора. Здесь тоже начнется социальная республика.

— Что в том плохого?

— Не будет частной собственности и ото всех потребуют лояльности властям.

— Черт с ними — будет им лояльность, но мои мысли останутся моими.

— Все не так просто, Ивар.

Первым же актом нового правительства союз «Кайскирк» был запрещен и разоружен, а его газета закрыта окончательно.

К Рождеству выросли цены на продукты. Многие частные магазины закрылись. По улицам города бродили ассорские солдаты, обычно группами человек по пять, глазели на витрины и автомобили.

В магазинах торгующим одеждой и обувью товары сметали крикливые и плохо одетые ассорские женщины — жены их офицеров из ближайших гарнизонов.

Рождество мы встречали вдвоем с Эрикой, уложив малышку спать.

Смолисто пахло елкой, потрескивали свечи в канделябре.

Эрика пригубила игристое вино. Она уже не кормила дочь грудью и могла себе это позволить.

— Все как-то неверно и зыбко, милый. Может быть, зря мы тогда не уехали?

Я только вздохнул.

«Морская ласточка» больше не ходила в Скаггеран. Из последнего рейса она не вернулась, оставшись в северной стране. Кардис ассорцы объявили закрытым городом, и въехать в него можно было теперь только по особым пропускам. На рейде Кардиса теперь стояли серые военные корабли Ассора. Еще ходили поезда в Тевтонию, но билетов не купить.

Новое правительство назначило новые выборы в парламент через месяц после рождества. К выборам допустили только блок социальной справедливости, что появился буквально из воздуха из группы партий и движений проассорской ориентации.

Они устраивали то и дело немноголюдные, но крикливые демонстрации.

«Наш путь с Ассором!» «Мы вместе — сила!» — большие черные буквы на плакатах как пауки на белой стене. Среди демонстрантов почему-то было много теке.

Про Маркуса и про дядьку Мариуса мы ничего больше не слышали. В газетах ничего не писали — значит, им удалось скрыться. К тому же про раненного экс-премьер — министра быстро забыли.

Вопреки всем этим событиям мои дела улучшились. Выросли цены на продукты и за доставку с ферм всякой снеди платили гораздо больше. Я купил подержанный грузовичок и нанял водителя, спокойного флегматичного дядьку Гавруса. Я ездил по городу, а Гаврус по хуторам и фермам. Мы не только доставляли грузы, но и сами стали приторговывать.

Начал присматривать еще один грузовик для покупки.

Я отсоветовал Эрике выходить на работу, хотя она и рвалась вернуться к медицине. Я понимал ее — нахождение в домашних стенах постоянно и многомесячно кого угодно приведет в дурное настроение.


День катился за днем.

На выборы мы не пошли. В газетах назавтра сообщили о том, что девяносто шесть процентов населения Виндобоны на выборах поддержали народных кандидатов от блока социальной справедливости.

Мне до этого дела не было. Я колесил по фермам. В подвале у меня уже образовался небольшой склад домашних консервов, колбас и сыров. Ясное дело, просто за деньги я такого бы не сделал. Виндобонские ливы стремительно теряли в цене.

У моей коммерции имелась секретная сторона.

Еще до Рождества произошла встреча, положившая начало моей успешной торговой деятельности.

Я возвращался после малоуспешной поезди на ферму Витауса. Прижимистый Витаус денег брать не желал. Требовал бензина. Я слил ему из бака ведро и ехал, поглядывая на приборы — хватит ли до городской заправки?

У самой обочины увидел бензовоз, выкрашенный в хаки с черными номерами ассорской армии.

Ассорец в военной форме вышел на дорогу и махнул мне рукой.

Я затормозил.

Конопатый, рыжий парень вскочил на подножку.

— Эй, бензин нужен?

Ассорцы эти всегда так, здороваться не любят и сразу к делу переходят.

— Нужен. — Ответил я по ассорски. — Продашь за деньги или чего еще надо?

— Так ты по-нашему говоришь? — обрадовался солдат.

— Если тебе не сниться — значит говорю. Что за бензин-то нужно?

Я залил полный бак, да еще запасную канистру всего за пятьдесят ливов и еще за круг копченой колбасы и литр забористой самогонки.

— Вот выручил! Вот здорово!

Солдат прижал колбасу к груди как ребенка.

— Жрать охота и эти уроды денег не дают, а в ваших магазинах всего навалом! — пожаловался он и немедленно с хрустом откусил кусок от колбасы.

— Тебя как зовут?

— Тебе зачем? — насторожился вояка.

— Меня Ивар зовут. Если бензин возишь часто, могу покупать, когда захочешь.

Солдат разинул рот.

— А не врешь?!

— Ты мне бензин, а я тебе еду и деньги. Зачем мне врать.

Его звали Степаном, и бензин он возил со станции по нескольким гарнизонам. Часто без сопровождающего.

Так дело и наладилось.

Фермеры брали бензин с удовольствие и еще просили. В обмен я получал отборное мясо и лучшие овощи. Бензин-продукты-деньги. Схема не хитрая.

Практичная Эрика свободные деньги тратила на золотые украшения, скупала, конечно, не у соседей, а на рынке или в ломбардах. Уж ломбарды в Виндобоне стали расти как грибы.

Однажды в нашем доме появилась печальная и подурневшая Линда — подруга Маркуса. Она ждала ребенка и ее уволили с работы.

Эрика поплакала с нею за компанию и предложила жить у нас на втором этаже.

— Нет, спасибо. У меня есть сбережения. Я буду ждать Маркуса.

Как он меня найдет, если я перееду?

Я отвез ее домой, и навещал теперь иногда, завозя свежие продукты. Одновременно заезжал и к Михаилу Петровичу, завозил деревенскую снедь, которой он всегда был рад. Зарплата учителя и еще редкое репетиторство позволяли едва сводить концы с концами, при том, что старый ассорец вечно тратил кучу денег роясь в букинистических магазинах для пополнения своей библиотеки. Многие уехавшие из Виндобоны сдавали букинистам книги библиотеками.

Как он и предсказал, депутаты нового парламента немедленно приняли декларацию о присоединении к Ассорской республике социальной справедливости.

Директорат Ассора немедленно удовлетворил просьбу виндобонцев.

Последствия пришли не сразу.

С виду ничего не изменилось: к ассорским военным все уже привыкли, магазины многие работали, пусть и товаров из-за границы стало меньше, полицейские ходили все в той же форме, а армию Виндобоны обозвали двадцатым корпусом народной армии Ассора.

Да, на зданиях правительственных появились флаги Ассора ярко-алые полотнища с бело-голубой полосой в верхней части. На здании парламента, переименованного в народную палату вывесили десять портретов членов ассорской директории. Чтобы стадо знало своих пастухов?

В городском парке все также по вечерам играл оркестр, и кружились пары.

Да, в этом году День Республики уже не отмечали, а рождественские базары новые власти отменили. Зима была на редкость дождливая и теплая. Снег ни разу не выпал.

В Валлерс, на ферму дядьки Мариуса я избегал заезжать. Почему, сам не знаю. Может быть легкое чувство вины, за то, что рассказал полиции все про Маркуса или наборот, неприязни за то, что меня использовали вслепую, спрятав что-то в подвале за кирпичной стеной… Может быть страх, что эта семейка втянет меня в другие неприятности?

Утром мы с Гаврусом латали пробитое колесо грузовика, торопясь выехать на встречу со Степаном за очередной порцией бензина. В кузове наготове стояла бочка и десяток канистр.

— Гражданин Вандерис? Доброго утра.

Возле машины стояли трое: двое незнакомых парней с красными повязками на рукавах и при винтовках, с ними мрачный полицейский в шинели. Парни чернявые, носатые, похожи на теке.

— Доброго утра. Что вам угодно?

Один из парней тут же вытащил из кармана сложенную вчетверо бумагу.

— Согласно закона 543 подлежит национализации весь грузовой транспорт. Отдайте ключи от грузовика.

— Как отдать?! — вклинился Габриус.

Я на миг потерял дар речи.

— Это моя машина, я сам ее купил.

— Вы против закона, гражданин? — угрожающе поинтересовался один из парней, снимая с плеча винтовку.

— Это же грабеж! Полиция куда смотрит?

Полицейский смотрел мимо меня.

Я отдал ключи. Парни погрузились в грузовик, полицейский в кузов и уехали вместе с бочкой и канистрами.

Во двор выбежала Эрика.

— Что случилось?

Я рассказал.

— Это же воровство, надо жаловаться в полицию!

— С ними был полицейский.

— А если это переодетый бандит?

Я чертыхнулся.

Эрика обняла меня.

— Ты правильно сделал, что не стал сопротивляться. Они же были с оружием.

Габриус, пойдешь свидетелем?

— Само собой! — оживился мой шофер.

Эрика попыталась дозвониться в полицию, но линия оказалась занята.

Мы с Габриусом сели в пикап и поехали в полицейский участок.

Во двор нас не пустили.

Во дворе сидели прямо на мостовой понурые люди всех возрастов. Их охраняли не полицейские, а парни в гражданской одежде с красными повязками.

Я попросился пройти к дежурному, чтобы написать заявление про кражу.

Полицейский в воротах, с автоматом на груди, расхохотался.

— Скажи спасибо что самого не взяли за задницу. Национализация законна. Голосовал на выборах — вот и получи чего хотел.

— Я не голосовал…

— Я тоже… — понизил голос полицейский.

— Пропусти меня к Руфусу, он меня знает.

— Ты что, дурак?! — прошипел полицейский. — Руфуса вчера арестовали. Он враг народной власти — ВНВ! Иди домой и не высовывайся! Видал во дворе задержанных? Хочешь к ним?

Оглушенный новостями я отошел от ворот к пикапу.

— Ну что? — спросил Габриус. — Степан то ждет в обычном месте, а мы опаздываем!

В конце улицы появились грузовики. В кузовах битком сидели люди с серыми лицами. Машины завернули к воротам участка.

И мы уехали. На встречу со Степаном мы опоздали на час и это нас спасло.

На поляне у березовой рощи стоял знакомый бензовоз и еще пара армейских машин. Суетились ассорцы. Мы проехали без остановки, под внимательными взорами солдат. Нас не остановили, но в кузов заглянули.

— Вот же гадство!

— Думаешь, его взяли? — спросил Габриус.

— Нечего даже сомневаться.

Он все расскажет и за нами пришлют этих с красными повязками!

Габриус побледнел.

— В город не вернусь! Отвези меня в Ларибор!

Что я и сделал.

Ларибор — небольшой городок в пятидесяти километрах от Виндобоны славился своим пивным заводом.

Высадив Габриуса, я отдал ему половину денег из кармана, около тысячи ливов.

На железнодорожной станции я позвонил по телефону из будки домой.

— Ты где, милый?! Я вся извелась! Все хорошо?

— Со мной все в порядке. Я в Лариборе, скоро вернусь.

— В Лариборе?

— Габриуса отвозил.

— Все так плохо?

Понятливая у меня жена…

— Все расскажу дома.

— Береги себя и езжай осторожно. Люблю тебя.

— И я тебя…

В Виндобону я решил возвращаться по другой дороге, мимо Валлерса. Недалеко от станции я увидел идущего по обочине дороги мужчину с корзинкой в руке и рюкзаком за спиной. Проехал мимо, оглянулся и ударил по тормозам.

Дядька Мариус дошел до пикапа и перевел дух.

— Привет, Ивар. Как дела?

Словно вчера встречались…

— Привет. Если на станцию, то я подвезу. А твой грузовик?

— А твой?

— Тоже забрали?

— Еще как забрали…

Я помог ему определить корзину в кузов.

Мариус сел в кабину.

— Что с сыновьями?

— В розыске они после того дела. Где сейчас, не знаю.

— Кто ж тогда на ферме остался? Может ты уже женился?

Мариус засмеялся, закашлялся, махнув на меня рукой.

— Кому нужен старый бродяга?

— Бродяга?

— Нет у меня теперь фермы, Ивар. Национализировали, говорят. Дали бумагу с печатью и велели уматывать по-хорошему. На ферме моей другие хозяева — привезли двадцать человек из Ассора с бабами и детями. Коммуна теперь на моей ферме. Коммуна имени Пятого Директора Ассора, как его там, хрен вспомнишь…

Всякого дерьма ждал, но не такого…

Старик покачал головой.

— Тогда едем ко мне. У нас много места — весь второй этаж свободен, да и подвал тоже…

Мариус прищурился.

— Стену в подвале не ломал?

— Зачем? Не мной сделана и не мне ломать.

Некоторое время ехали молча.

— Спасибо за приглашение, но не хочу тебя обременять.

Я разозлился.

— Иди к черту, свиновод настырный! Я был бродягой без памяти, и ты меня пригрел и дал еду и кров. Я что ж совсем скотина?

У переезда пришлось остановиться.

По путям, тяжело громыхая, тащился зеленый, клепаный бронепоезд. В открытые люки выглядывали любопытствующие ассорцы. Пушки и пулеметы торчали в разные стороны. Стальная, неуязвимая стена! Чем можно такое одолеть?

— Вот это махина…

— На Кардис пошел, не иначе. — Буркнул дядька Мариус. — А что махина так и ничего — связку гранат под рельсу и пойдет на полном ходу под откос.

— Был такой опыт? — удивился я.

— Всякий опыт бывает поневоле.


Поскольку моему бизнесу пришел конец, Эрика вышла на работу в больницу. Ее поставили на дежурство. Она приходила вымотанная и раздраженная.

Дядька Мариус присматривал за домом и нянчил Марику. Я гонялся по городу в поисках заработка. Получал гроши и был занят весь день.

Виндобона изменилась.

Национализированы были не только грузовики и фермы. Магазины и предприятия, дома и корабли. Даже такси были изъяты в пользу государства.

Из газет и по радио бодро сообщали об успехах народного хозяйства.

В государственных теперь магазинах опустели полки.

Повсюду шептались об арестованных. Называли известные в республике мена и фамилии.

Выходило так, что под арест угодили не только те был связан с властью до момента присоединения к Ассору, а также те, кто имел собственность, был членом «Кайскирк».

Арестовывали даже офицеров армии, профессоров университета и чиновников городских.

Премьер-министра в отставке, того самого, раненного Маркусом, тоже арестовали.

Возле городской тюрьмы целыми днями толпились родственники арестованных в тщетной надежде узнать о судьбе родственников. За мной не пришли. Видимо Степан не дал внятного описания или не запомнил номер моей машины. На всякий случай из города я больше не выезжал. Рано утром позвонил телефон, и захлебывающаяся плачем, Линда сообщила о том, что арестовали Михаила Петровича. Я поспешил туда.

Во дворе стоял грузовик, и вооруженные активисты с красными повязками выносили из квартиры старого ассорца книги пачками. Швыряли как мусор в кузов и шли обратно. Я вспомнил, как Михаил Петрович бережно брал в руки каждый том, словно ребенка. Стиснул зубы. Хотелось подойти и дать в морду этим сволочам! Не будь у них оружия… Полицейский в форме остановил меня.

— Кто такой? К кому?

— Я — Ивар. Линда, моя подруга тут живет.

Что тут случилось?

— Не твое дело. Ступай к подруге.

Я поднялся по лестнице и постучал в комнату Линды. Она немедленно мне открыла и за руку, буквально втащила в комнату. Заговорила громким шепотом.

— Его забрали рано утром… Я проснулась от света фар… черная машина легковая… его вывели и затолкали внутрь…

— Полиция или эти, с повязками?

— Нет, без повязок и без формы…

— Они теперь грузят книги.

— Я знаю. Что мы можем сделать, Ивар?

Тех, кого увозили в городскую тюрьму никогда не отпускали… Эдна была права…

Что будет с моим другом? Срок в воспитательных лагерях, там в лесах далекого и страшного Ассора?

— Что мы можем сделать? Терпеть и жить дальше и ничего не забывать… Придет и другой день… Как ты? Скоро срок?

Она положила ладони на живот.

— Еще месяц, вроде бы…

— Не передумала? Приглашение в силе. Что ты будешь делать одна? К тому же у меня живет сейчас дядька Мариус.

Линда замотала головой и всхлипнула.

— Нет, нет! Я лучше здесь.

Я сел рядом, обнял за плечи. Она выплакалась и успокоилась.

— Хочешь кофе? У меня есть немного…

— Спасибо. Я домой. Эрика будет волноваться.

— Как я вам завидую… Какие вы счастливые…

Неведомое раньше чувство поселилось в груди — страх, ежедневный и липкий страх. Ожидание грядущей и неотвратимой беды. Я словно опаздывал на последний поезд и знал, что точно опоздал на него… Страшно было не за себя. Страшно было за Эрику, за дочку. Что их ждет, если и я отправлюсь в вагоне с решетками на восток? Как потом стало известно, арестованных судил специальный суд и осужденных запихнув в вагоны, отправляли в глубь Ассора без права на переписку. Так, видимо, и случилось с Михаилом Петровичем. В последние дни весны, когда уже отцвели каштаны и солнышко грело почти по-летнему, я бродил по двору за семенящей на неокрепших ножках дочерью. Страховал от падения. Когда ребенок начинает ходить — это и радость, и новое напряжение. Завтра выходной и Эрика отсыпалась после дежурства. На завтра мы планировали сходить на танцы в парк, вспомнить недавнее прошлое.

— Мы как загнанные лошади с тобой, милый! Где романтика? Где трепетные чувства? — жалобно спросила вчера Эрика.

Я поцеловал ее в мягкие губы и мы, обнявшись, сидели несколько минут.

— Я жалею, что не послушалась того старого дантиста… надо было уехать отсюда… стало совсем нехорошо…

— Ничего, все наладится.

— С тобой мне ничто не страшно.

Ночью я услышал шум в прихожей и тихо, стараясь не разбудить Эрику встал с кровати. Автомобильная монтировка, что всегда лежала на шкафу, немедленно оказалась в руке. В прихожей дядька Мариус обнимался с двумя бородатыми мужиками.

— А вот и наш хозяин!

— Тише, дочку разбудите… Мариус, кто это?

— Обижаешь, старик! — прогудел один из бородачей.

— Маркус?! Петрус?!

Я в пижаме сидел у стола наблюдая как братья наворачивают ложками тушеное с картошкой мясо.

— Вы откуда?

— Откуда надо! — рыкнул Петрус, облизал ложку и положил на стол. — Бритву одолжишь? У меня от бороды все чешется который месяц!

Попахивало от братьев тоже соответственно. Мылись они хоть раз за полгода?

Отправив братьев в ванную комнату растапливать колонку и бриться, я сел за стол напротив помолодевшего от радости дядьки Мариуса.

— Надолго они?

— Навсегда.

— ????

— Тевтония напала сегодня ночью на Ассор. Скоро они будут здесь, и придет конец всему этому ублюдству! Виндобона станет опять свободной!

— Не может быть?!

— Может.

— Что случилось?

Запахнувших в халатик, в комнату вошла Эрика, щурясь на свет.

— Мариус говорит, что началась война Тевтонии и Ассора.

Эрика охнула.

— Так включите радио!

Ассор молчал, а радио Тевтонии взахлеб вещало о начале похода цивилизации против варварства и грядущем крахе общества так называемой социальной справедливости.

Утром с громкоговорителей на улицах объявили о начале войны и мобилизации.

Активисты народного фронта тут же, к обеду принесли мне повестку. Я должен был назавтра с вещами и запасом еды на три дня явится в войсковую часть, расположенную на севере города.

Вечером другие активисты изъяли радиоприемник, согласно очередного, скороспелого закона.

— А как же мы будем слушать музыку? — жалобно спросила Эрика.

— Гражданка, началась священная война. Какая музыка? О чем вы? К тому же война долго не продлиться. Через месяц победа и получите свое радио обратно. — Отбрила активистка, на этот раз по виду чистокровная виндобонка — пышная блондинка с голубыми глазами.

— Крашеная сучка… — прошипела ей в спину Эрика.

Хорошей краски теперь в Виндобоне было не достать и моя любимая из блондинки давно превратилась в шатенку.

Пока активисты шастали по дому, Маркус и Петрус отсиживались в яме, в гараже под пикапом.

Когда все ушли, я вошел в гараж.

— Так и будете сидеть?

— Ушли?

— И радио забрали.

— Ничего, скоро я тебе радио принесу от самого министра. — Похвалился Мариус.

— Ага, посмотрим. Ты знаешь, что Линда беременна от тебя?

— Ого? Почему от меня?

— Потому что ты вечно был перепачкан ее яркой помадой!

Петрус захохотал и ткнул брата кулаком в бок.

Завязалась шуточная потасовка.

Ночью братья покинули дом, переодевшись в гардеробе Юргена. В его спальне в шкафах осталось много одежды.

Я сходил в подвал и проверил стену. Все осталось в целости.

Утром с рюкзаком за плечами я направился по месту указанному в повестке, с комом в горле, оставив за спиной заплаканную Эрику.

В повестке уклонистам от мобилизации угрожали страшными карами вплоть до высшей меры социальной защиты.

Так в Ассоре называли расстрел.

— Я пригляжу за твоими. — Пообещал дядька Мариус. — Под пули не лезь. Долго все это не продлится.


В зеленые ворота тек ручеек мобилизованных мужчин. Я встал в очередь и приготовил повестку. Над головой из громкоговорителя без перерыва гремели военные марши.

В воротах стояли военные в старой виндобонской форме, только со споротыми погонами. Знаки различия теперь, как в Ассоре нашивали на рукава.

— Повестка? Имя? Паспорт?

Я напрягся.

Никакого паспорта у меня не имелось. В Виндобоне не выдавали паспорта, если ты не ехал за границу. Я слышал, что пару месяцев назад начали выдавать ассорского образца документы, в которых кроме фото владельца имелась информация о нем и его месте жительства. Отдельной строкой шла информация о национальности.

Уйти из очереди я не мог. Сзади подперли другие мобилизованные.

У ворот и меня спросили:

— Повестка? Имя? Паспорт?

Я вручил офицеру повестку, назвался и развел руками.

— Паспорта нет у меня.

— Проходи влево! — указал офицер равнодушно.

За забором возле узкого серого барака стояли мужчины с рюкзаками, человек десять.

— Привет, тут все без паспортов?

— Тебе, какое дело? — огрызнулся блондин с папироской в углу рта.

— Никакого. Меня Ивар зовут.

Блондин хмыкнул и протянул руку.

— Меня — Вик. Полностью — Виктор.

Во дворе прибывающих строили по десять человек. Вносили в список и под командой военного уводили дальше по аллее.

— Куда их?

— На пополнение армии, конечно.

— Бои на границе?

Вик оглянулся, понизил голос.

— Говорят тевтонцы бомбили Кардис и утопили два ассорских корабля. Говорят, что народ бежит на восток, потому что позиции в Славонии у границы потеряны и ассорцы отступают…

— Что будет тогда?

— Придут тевтонцы и наведут порядок. Уж лучше они, чем красные…

Когда нас набралось безпаспортных больше трех десятков, к нам подошел офицер в фуражке надвинутой на глаза.

— В две шеренги становись!

Мы, бестолково путаясь, построились двумя неровными линиями.

— Налево! Шагом марш!

Повели нас не туда, куда уводили остальных, а в соседний барак, в большую комнату с двумя зарешетчатыми снаружи окнами. Отсюда выкликали по имени по одному. Кто уходил за серую дверь, обратно не возвращался. Настала моя очередь.

За столом сидел давешний офицер.

Без фуражки он оказался совсем молодым, не старше меня. В углу за пишущей машинкой сидел солдат. Еще один, при кобуре на поясе, застыл у двери. В противоположном конце комнаты еще одна дверь.

— Имя?

— Ивар Вандерис.

— Возраст?

— Двадцать пять.

— Род занятий?

— Шофер, механик…

— Адрес?

— Виндобона, У ветролома,16.

— Член «Кайскирк»?

— Нет.

— Национальность? — вопрос прозвучал на ассорском.

Офицер впился в меня взглядом.

— Не помню.

— Как, то есть, не помнишь? Как и когда попал сюда из Ассора? Место рождения? Родители?

— Извините, офицер. У меня была травма головы, и я ничего не помню.

Офицер грохнул кулаком по столу.

— Ты дурака не валяй! Я тебя насквозь вижу! Эпилептик? Припадочный? Воевать не желаешь идти?

Я пожал плечами.

— Раз так все знаете, то чего же кричать?

В результате разговора я оказался заперт в комнате по соседству, с узким окошком над дверью. У меня отобрали рюкзак и вывернули карманы.

Мебели в комнате не оказалось. Я сел на пол и задумался о своей дальнейшей жизни. Здесь, на полу, я провел ночь.

Утром меня выели во двор и вместе с еще тремя десятками парней, загнали в крытый кузов грузовика. У бортов сели два солдата с винтовками.

Машина довольно быстро покинула окраины Виндобоны. Насколько я понял, нас везли в сторону взморья. За нами следом никто не ехал, а вот навстречу катил поток: грузовики и легковые, фуры, набитые женщинами и детьми, восседающими на разных тюках и пожитках. Даже стадо коров протянулось. Ехали долго. Километров пятьдесят за полтора часа. Грузовик свернул с дороги и остановился. Мы выбрались наружу. Здесь нам вручили по лопате с новенькими черенками и погнали копать ров. Ров, с валом в сторону города, тянулся от шоссе в обе стороны. Возле шоссе из рельсов автогеном два мужика в брезентовых робах сваривали что-то вроде козлов для пилки дров. Сипел грязный ацетиленовый рактор. Мы огляделись. Солдаты, сопровождавшие нас, запрыгнули в грузовик, и он уехал обратно, в Виндобону. Во рву, на глубине примерно двух человеческих ростов вяло ковырялись еще человек сто. Наше появление привлекло их внимание.

— Граждане, прошу вас! Время не ждет!

К нам, поправляя очки, подбежал пожилой мужчина в мятой военной форме, также старого образца.

— А вы кто?

— Я? Я инженер-строитель Гринберг. Мы строим ров против бронемашин. Прошу вас, приступайте!

— Обед будет, господин строитель? — деловито поинтересовался Вик.

— От ближней фермы в два часа привезут.

— Точно? А то мы без ужина и завтрака уже.

— Как же так?! Вы же добровольцы?

Наша группа «добровольцев» весело расхохоталась.

Транспорт с беженцами все также катил в направлении Виндобоны мимо нас.

Лопатой рядом со мной орудовал Вик, все, также не выпуская изо рта папиросу. Дым от папиросы лез в глаз, и он его то и дело щурил.

— Я, если честно, сегодня испугался. Везут под конвоем и не кормят. Запросто могли расстрелять как подозрительных. — Заметил Вик, смахивая пот со лба.

— Ладно тебе.

— Вот и ладно! Ассорцы обожают в случае чего расстреливать. Нет человека — нет проблем.

— Где ты страшилок наслушался. Сам, небось, всю жизнь в Виндобоне прожил.

— Ты как с луны свалился, Ивар! Вот увидишь — вечером приедут и кто плохо копал — расстреляют для острастки.

После этих слов наши ближние товарищи удвоили темп.

Инженер не соврал. В два часа дня приехала повозка. Две крупные тетки, неулыбчивые, суровые, вытащили термосы с кашей и компотом. Компот был из прошлогодних сушеных яблок. Ноздреватого, сельского пшеничного хлеба каждому выдавали по два ломтя. Алюминиевые, мятые миски и ложки выдали с повозки и велели вернуть. Компот наливали в ту же миску, кто кашу поел.

Кое-кто подходил за кашей по второму разу. Никому не отказывали. Гречневая, с кусочками мяса, вполне съедобная. С едой расположились в тени у лесополосы, что отделяла дорогу от пшеничного поля. Мы заканчивали с кашей, когда по дороге в сторону границы потянулась колонна из разномастных грузовиков, даже не перекрашенных в защитный цвет. В грузовиках сидели солдаты в старой виндобонской форме с винтовками.

— Нам повезло, Ивар, видишь, куда делись те, кто паспорт имел? Их на фронт, а мы на солнышке греемся и мышцы наращиваем, да лопаем до отвала бесплатную кашу.

— Нам не доверили оружие…

— Зато нам доверили лопаты.

Во рву, мы ковырялись до сумерек. За нами никто не приехал.

Посвежело, налетели комары. Инженер Гриндберг запретил жечь костры.

— Это нас демаскирует!

— И что?

— Сбросят бомбу на голову, тогда поймете!

Аргумент всем показался весомым.

Вся немалая бригада, примерно человек в полтораста расползлась по лесополосе, ночевать на травке. Я лег под березу и попытался уснуть. Машин шло по шоссе уже меньше, фары у всех с чехлами, чтобы светился только узкий пучок света.

— Ивар?

Рядом появился Вик.

— Что?

— Давай отсюда двигать.

— Куда?

— Обратно в город. За ночь дойдем. Может, кто подсадит.

— А если остановят?

— И чего предъявят? Бумаг у нас нет. Скажем — идем в Виндобону чтобы в армию доблестного Ассора вступить.

Ну что?

— Нет, я пока подожду. У меня семья.

— Ну и дурак!

Вик исчез из виду.

С мыслями об Эрике и малышке я все же уснул. Сказалась усталость.


Грохот взрыва разбудил меня. Деревья качались, сыпались листья. На шоссе что-то горело смрадно и ярко. Кричали люди, мелькали фары.

Еще один взрыв ударил по глазам и по ушам.

— Бомбовоз! Спасайся, кто может!

Завопили рядом. Я побежал вместе со всеми. Бросился в пшеничное поле. Стебли путались под ногами, мешали бежать, но новые разрыва за спиной придавали скорости.

Быть подальше от этого ужаса стало главным чувством. Я бежал как испуганный ребенок, просто без памяти и единой мысли. Воздух резал горло и легкие пылали. Я бежал пока не споткнулся на краю поля и не упал на меже. Обернулся, сел, тяжело переводя дух. Позади мерцало зарево, и крики людей были мало различимы. Взрывов больше не было. Но я просидел на меже до рассвета. Потом побрел обратно. Шоссе вымерло.

Возле рва среди воронок от бомб громоздились остовы сгоревших автомобилей, лежали мертвые лошади, возле перевернутых повозок. Первого мертвеца я встретил в лесополосе. Мужчина лежал на спине, оскалившись, словно в насмешке. Грудь в крови, уже засохшей. Я его не знал. Ближе к воронкам трупы попадались все чаше. Мертвая женщина с оторванными до колен ногами лежала рядом с повозкой в одном белье. Меня замутило, и я сделал круг, обходя это место.

Во рву валялись лопаты. Некоторые в крови. Рядом лежало тело инженера Гриндберга. Судя по ранам, его лопатами и забили насмерть. Меня опять замутило.

Зря я не послушал вчера Вика. Может уже был бы рядом с Виндобоной!

Ноги сами понесли меня обратно в город, только я не пошел по шоссе или рядом, по обочине. Пошел вдоль поля, за лесополосой, чтобы в случае чего спрятаться.

Через полчаса, услышав рев моторов, я залег в пшеницу. Когда колонна прошла в сторону границы, выглянул вслед. Это были броневики, штук десять не меньше. Так я шел весь день, не приближаясь к шоссе и прячась в случае чего. Два хутора я обошел стороной, хотя очень хотелось, есть и пить. Солнце палило без жалости, словно была средина лета, а не конец весны. Хорошая, накатанная дорога вела от шоссе к дальней ферме, и я решился зайти туда, попросить еды и воды. Сил больше не было. Крепкий забор, но ворота нараспашку. Собаки не гавкают на чужака.

Это должно было меня насторожить, но я был слишком вымотан пешим путешествием и умирал от жажды. Я сделал всего несколько шагов по двору.

— А ну стоять! Руки подними! — приказали мне сзади.

Поднял руки и замер.

Из-за дома вышел в вразвалочку мужчина в старой виндобонской форме, в кепке «Кайскирк» с винтовкой в руках. Сзади мне ткнули между лопаток, похоже, винтовочным стволом.

— Кто такой? Дезертир?

— Ивар меня зовут, иду в Виндобону, домой. Никакой не дезертир… был на работах — копал ров…

— Обыщи его, Дайнис.

Меня обыскали.

Второй парень тоже был в форме, но без кепки.

— Чего тут забыл?

— Весь день иду, не еды не воды…

— Ладно, заходи в дом.

Я выпил три кружки холодной вкуснейшей воды и перевел дух.

За столом с разложенной сельской едой сидели еще двое парней в форме. Винтовки приставлены к стене.

— Садись, Ивар, поедим, что господь послал.

Я не стал заставлять просить себя дважды.

Колбаса, вареные яйца, козий сыр, зеленый лук… Рот наполнился и переполнился слюной. Когда наелся, рассказал еще раз про свои приключения.

— Где говоришь, жил? — переспросил седоватый дядька с пронзительными глазами.

— У ветролома.

— В доме Юргена?

— Верно.

— Так это у тебя жена теке?

Дружелюбие с лиц парней как рукой сняло.

— Эрика не теке!

— А то я не знаю! — ухмыльнулся седоватый. — Дайнис, позови Карлиса. Он мне все уши прожужжал твоей бабой!

Карл, отвергнутый поклонник Эрики тут же появился в доме, с винтовкой в руке и кинжалом на поясе. Он мало изменился. Только вот рыжая щетина на щеках обильная, да кепка Кайскирк на макушке. Мундир на груди расстегнут и довольная ухмылка на роже.

— Привет, Ивар, я же говорил, что еще встретимся?

— Опять кулаками будем махать?

— Нет. Просто пристрелю тебя как собаку, а потом вернусь в Виндобону и разберусь с сучкой Эрикой!

— За что?

— Из-за теке и таких говнюков как ты все беды! Продались ассорцам с потрохами и спрашиваешь — за что?!

— Ассорцев я сам зубами рвать готов! Что ты про меня знаешь?!

— Зубами, говоришь? — ухмыльнулся седоватый. — Сейчас проверим. Пошли на задний двор.

За крепким сараем, на куче навоза лежали три трупа — мужчины в рабочей одежде, без сапог, раскинув мозолистые, грязные руки…

— Ассорцы забрали мою ферму, стали хозяйничать, резать скотину, гадить в доме, убили моего пса. — Начал спокойным тихим голосом седоватый. — Они решили, что я никто, а они все. Эту ферму еще мой дед строил с братьями. Тут все нашим потом полито как дождем, а меня сделали бродягой. Они думали так будет всегда, да вот ошиблись малость… Если ты наш, Ивар, возьми винтовку и пристрели ассорскую сволочь. Карлис, выводи ту сучку, черноглазую.

Карл открыл дверь сарая и навстречу грянул многоголосый стон ужаса. Вопили женщины… Он выволок за волосы молодую женщину в порванном платье с синяками на лице и руках. Она не плакала и не умоляла ни о чем. Смотрела пронзительно темными глазами на нас и молчала. Карл толкнул ее к куче навоза.

— Что молчишь, Верочка? — ласково спросил седоватый на ломаном ассорском — Чего не говоришь про счастье народное ассорское, да про проклятых богатеев? Ты меня обещала растереть в пыль, там, в лагерях ассорских. Обещала же?

— Еще не вечер… — прошипела женщина сквозь зубы. — Конец тебя ждет плохой, Айвар…

— Держи.

Мне сунули в руки винтовку. Она показалась тяжелой как кувалда.

— Я не умею…

— Чего там уметь?

Карл забрал у меня винтовку, передернул затвор, вернул обратно.

— Наведи и нажми на спуск. С четырех шагов не промахнешься. Хочешь жить, Ивар, стреляй.

Парни с любопытством наблюдали за моими движениями. Винтовки в руках, наведены на меня.

— Стреляй, Ивар, это же сучка ассорская активистка! — рявкнул Айвар.

Я посмотрел на него и тут ассорка рванулась в сторону и побежала вдоль забора, размахивая руками.

— Стреляй, Ивар!

Грянул выстрел, хлесткий как щелчок кнута. Женщина вскинула руки вверх и рухнула в бурьян лицом вниз. Карл вырвал у меня из рук винтовку. Айвар, скалясь, передернул затвор своей. Звякнула об камень блескучая гильза.

— Не прошел ты испытания, Ивар. Убей его, Карлис. Не наш он.

Меня толкнули к навозной куче. Все стало каким-то нереальным, словно я смотрел на мир через толстое стекло. Карл поднял винтовку. Ствол смотрел мне прямо между глаз.

— Что передать Эрике?

Я облизнул пересохшие губы.

— Сначала я ее оттрахаю как следует, во все дырки, а потом расскажу, как тебя пристрелил на навозной куче. Ну, что передать то?

Парни с винтовками одобрительно засмеялись.

— Не тяни, Карлис. — одернул его Айвар.

— Не каждый день такое мне случается, дай порадоваться! — огрызнулся Карл.

Айвар сплюнул под ноги и покачал головой, явно не одобрительно.

— Говори последнее слово, Ивар.

В голову ничего не шло. Я тупо стоял и смотрел на винтовочное дуло. Еще миг и оттуда вырвется моя смерть, все кончится и я не смогу обнять Эрику, поцеловать нашу малышку. Этого просто не может быть!

— Айвар, грузовик едет по дороге! — из-за угла дома выбежал незнакомый мне парень.

— Сюда?

— Да!

— Карлис, потом его грохнешь, пока шуметь не будем. К бабам его!

Меня затолкали в сарай. Громыхнул засов. Я сел на солому рядом с дверью. Напротив сбились в кучу женщины, всех не разглядеть, кажется шестеро. Огромные от ужаса глаза, порванная одежда, растрепанные волосы. Я закрыл глаза и привалился спиной к стене. Отсрочка мне вышла… отсрочка… Меня охватила дрожь… клацали зубы, дрожали руки… Дрожало, кажется все внутри грудной клетки… Еще немного и был бы конец всему… Ох… Не знаю, сколько времени прошло, пока мое тело пришло в порядок.

— Застрелить его хотели… он Верку отказался стрелять… ишь как колбасит, сердешного…

Я открыл глаза.

Женщины смотрели на меня, но уже без страха. Даже с сочувствием.

— Есть лаз на чердак? — спросил я и подивился своему хриплому голосу.

— Там лестница…

Я прошелся по душному чердаку, пробуя руками крышу.

У Айвара и сарай был сделан на совесть. Частая обрешетка из брусьев и черепица. Руками голыми не разбить… Спустился вниз. Женщины перестали шептаться и уставились на меня. Я не успел дойти до двери. Она распахнулась.

— Выходи. — Сказал Карл.

Я вышел. После сарайного сумрака вечерняя заря казалась ослепительной.

— Иди.

Карл вывел меня к воротам. Грузовика и людей Айвара во дворе не оказалось.

Здесь убьет… в затылок… Все внутри меня съежилось в ожидании…

— Иди домой, к Эрике.

Не веря своим ушам я медленно обернулся.

Карл ухмыльнулся. Винтовка висит на плече, дулом вниз.

— Я не хотел тебя стрелять. Айвар мог, он на теке совсем свихнулся. Я просто тянул время. Про Эрику я лишнего наговорил, ты эти слова не воспринимай всерьез, хорошо? И ей не передавай.

— Почему?

— Потому что я врал. Выпендривался перед парнями, чего не понятно?

— Нет, почему ты меня отпускаешь?

— Ты нормальный мужик. На колени не упал, и вымаливать жизнь не стал. Эрика не зря тебя выбрала…Она тебя выбрала и ей с тобой хорошо. Не хочу быть перед ней виноватым.

— Вот как?

— Если уж тебе судьба погибнуть, то я само собой к Эрике подкачу, имей в виду.

— Буду иметь в виду.

— Давай, топай, счастливчик! Эрике привет!

Карл повернулся и пошел в дом. Хлопнул дверью.

Я пошел все, ускоряя шаг, то и дело оглядываясь. Когда добрался до дороги, вспомнил про женщин запертых в сарае. Но возвратиться обратно я уже не мог. Запасы храбрости моей иссякли.

«Карл, сволочь, он со мной играл… Но если б не он, Айвар сам бы меня пристрелил…»

Люди порой поворачиваются такой стороной, которую и не ждешь совсем!

Ночь провел в стогу сена. Спал плохо, то и дело мерещилась какая-то жуть.

На следующий день, ближе к полудню я добрался до Виндобоны. Мелочь в карманах оставалась и я сел на трамвай на конечной. Сел, привалился к окну и уснул.

На другом конце маршрута, у городского парка меня растолкал водитель трама.

— Иди домой спать, господин хороший, а я обратно еду!

— Спасибо вам!

Протирая глаза, я вышел из вагона. В парке под маскировочными сетями стояли длинноствольные орудия, кругом солдатня. Через парк дороги не было.

Я свернул на боковую улочку и тут же налетел на военный патруль. Два солдата с винтовками и офицер.

— Кто такой? Документы!

Я пожал плечами. Улыбнулся, хотя меня внутри начало корежить от страха.

— Да я в парикмахерскую ходил, хотел побриться, а она закрыта. Я рядом живу. Пойдемте покажу. Меня тут все знают…

— А ну молчать! Документов нет, мы тебя задерживаем до выяснения! Пойдешь в комендатуру! — рявкнул офицер.

Я горестно кивнул и бросился бежать.

— Стой! Стой стрелять буду!

Я нырнул под арку, потом через двор, в подъезд и затих. Патруль ворвался во двор и пробежал дальше. Я на цыпочках буквально поднялся по лестнице на самый верх. Этот квартал мне был хорошо знаком. В соседнем доме наша первая с Эрикой квартира. Поднялся на чердак и уселся за трубой, стряхнув с балки сухой голубиный помет. Надо дождаться темноты. Я прислушивался к каждому шороху. Вдруг патрульные догадались куда спрятался? А теперь крадутся к чердачному люку. От таких мыслей чесалось между лопаток и хотелось немедленно удрать все равно куда. В слуховом окне стало темнеть, когда в небе заныли моторы и из парка донеслась пальба орудий. Душераздирающе завопили сирены. Самое время! Вместе с жильцами дома я выбежал во двор. Они побежали в подвал, а я дальше.

Тевтонские бомберы бомбили станцию. Глухие разрывы бомб были слышны, наверное, по всему городу. По случаю бомбежки патрули тоже попрятались по подвалам, и я без приключений добрался до дома. Дойдя до поворота к своей улице, я едва не заплакал. Я добрался! Я смог! Что-то я слишком сентиментальным стал? Нервы? Ворота оказались заперты и калитка тоже. Я перелез через ограду и тихо добрался до двери. В окне кухонном виден был свет. Эрика не спала.

Я тихо постучал в стекло. Вспыхнула лампочка над входной дверью. Из дома вышел с моей монтировкой в руке дядька Мариус.

— Кто тут?

Я вышел из тени.

— Ивар, чтоб я провалился!

Мариус моментально скатился по ступеням и обнял меня.

— Как ты? Живой? Сбежал?

— После обо всем. Эрика?

— Дома! Заходи, пока соседи не разглядели.

Едва переступил порог, как на мне повисла Эрика, целуя в лицо и шею, куда попало. Слезы текли по щекам, но она улыбалась мне. Я обнял ее и прижал бережно к груди.

— Марика?

— Все хорошо с нею. Спит.


Проснулся я и сразу унюхал запах омлета и свежего кофе.

На часах, лежащих на тумбочке уже десять утра. Эрики рядом нет. На работу ушла? Чистая моя одежда висела на стуле. Я оделся и вышел на кухню.

— Доброе утро, девочки!

Эрика бросила стряпню и подбежала за утренним поцелуем.

Сидящая в коляске Марика с любопытством наблюдала за нашими нежностями.

Когда Эрика вернулась к плите, я присел рядом с дочкой.

— Привет, малышка. Как дела?

Она улыбнулась мне всеми шестью зубами. Я сел за стол, хотя и руки чесались потискать малышку, поносить ее на руках. Только я знал, после этого в коляску обратно она не захочет и устроит скандал. Эрика выложила омлет по тарелкам и села напротив. Над кружками с кофе вился парок.

— Как спалось, милый?

— Как безгрешному младенцу… Слушай, ты говорила, что сегодня дежуришь?

Эрика перестала улыбаться. Между бровей возникла морщинка.

— На рассвете явились Маркус и Петрус. С ними еще пятеро. Приехали на грузовике зеленом с крышей. Они вытащили из подвала ящики и увезли с собой.

Мариус тоже с ними уехал. Они сказали, что сегодня на улицу выходить не надо.

— Почему?

— Маркус сказал, что будет стрельба.

— Что они задумали?

— Сказали, что хотят помешать удрать всякой сволочи… Сказали, что сегодня тевтонцы возьмут город, в крайнем случае — завтра…

— Это хорошая новость?

Эрика пожала плечами.

— Тевтонцы ненавидят теке…

— Мы помогали «Кайскирку» и они защитят нашу семью. Я уверен, тебе нечего бояться. Малыш, я не дам тебя в обиду.

Эрика грустно улыбнулась.

Она была так красива и так беззащитна…

Я протянул руку и сжал ее руку в своей.

— Самое страшное позади, я уверен.

Про свои странствия и про встречу с Карлом я не рассказал Эрике, не хотел ее пугать и беспокоить.

— Что на работе? Раненых с фронта к вам везут?

— Нет, странно даже… Приготовили дополнительные палаты, но никого нет.

— Может быть, раненых везут по железной дороге дальше в тыл?

— Не знаю. Странно, что телефон с утра молчит. Я ждала звонка из госпиталя и ничего. Вечером бомбили станцию. Может быть, есть пострадавшие…

Я подняла трубку. Гудков не было.

— Может, поврежден кабель?

— Посмотри после завтрака, милый.

Телефон молчал, и кабель был на месте. Спустился в подвал. Неровный проем в кладке можно закрыть старым шкафом… Я забрался на четвереньках внутрь потайной комнаты и увидел только пустоту. Что тут хранил дядька Мариус? Оружие со склада «Кайскирк»?

Я вышел во двор и услышал звуки выстрелов, но далеко. Палили не жалея патронов. Кто в кого? Вернулся в дом.

— Эрика, на улицах, ближе к центру слышно стрельбу. Маркус не соврал. Тебе лучше не выходить сегодня на работу.

— Хорошо, милый…

Я видел что она не находит себе места. Эрика очень ответственный человек и никогда не опаздывала на работу, а сегодня так все сложилось…

— Дорогая, что на обед?

— Ох, я совсем забыла поставить мясо для бульона!

Эрика занялась обедом. Я бродил по комнатам с дочкой на руках, рассказывал ей про Виндобону и Взморье, а она внимательно слушала, словно впрямь понимала.

В дверь постучали, и я без всяких сомнений открыл ее.

Едва не сбив меня с ног, в дом ввалился мужчина в расстегнутом плаще и с пистолетом в руке.

— Ивар, помоги мне! Привет, Эрика!

Я с удивлением увидел перед собой Клауса. Поправившегося на лицо, в дорогом костюме и при галстуке. Галстук сбился на бок. Для полноты картины не хватало серой шляпы в тон. Потерял?

— Убери пистолет, не пугай ребенка. Что случилось?

— За мной гонятся. Помоги спрятаться… Я в долгу не останусь!

Я передал малышку Эрике и повел нежданного гостя в подвал.

— Давно тебя не видел. Чем занимаешься?

— Уже ни чем. Тевтонцы уже вышли к пригородам!

— Вышли и вышли, нам какое дело?

— Нас не успели эвакуировать или просто бросили на произвол судьбы!

— Не кричи, Клаус. Забирайся сюда. Я задвину пролом шкафом и тебя не найдут.

— Спасибо, Ивар, я этого не забуду никогда!

Я задвинул шкаф к пролому и поднялся наверх.

Эрика внимательно на меня посмотрела.

— Ты знаешь что делаешь, милый?

— Он был моим другом. Я должен помочь человеку.

— А если он из тех, из активистов?

— Может быть… но нам то он ничего плохого не сделал?

— Я слышала он занимал серьезные посты в народной палате.

— Да? Ты мне не говорила.

— Просто не успела.

— Думаю, что вечером он уйдет.

— Хотелось бы верить. Если вернется Мариус с сыновьями и обнаружит ассорского прихвостня в нашем подвале…

Эрика не договорила. Не было нужды.

— Они тогда его сами пристрелят.

Я услышал громкие голоса и быстрые шаги во дворе, но до двери не дошел. Не успел…

Она распахнулась без стука и в мой дом вошел Айвар, а следом его люди. Небритые и пыльные… Винтовки в руках. Карла среди них не оказалось. Вот этого я не ждал! Как все случилось? Как они меня нашли?!

— Ага, знакомое лицо! А это твоя жена — Эрика?

Эрика замерла.

Айвар поправил на груди автомат, подошел в коляске и взял на руки Марику.

— Кто такая кудряшка и симпатяшка? Какая хорошенькая, вкусненькая девочка!

Он обернулся ко мне.

— Где Клаус Шиль? Спрашиваю один раз.

— Не знаю такого…

— Дайнис, выведи всех на двор.

— Отдай девочку! — взвизгнула Эрика, но ей не дали приблизиться.

Нас выволокли во двор и заставили встать на колени. С нашей малышкой на руках перед нами прохаживался Айвар, сюсюкаясь с Марикой.

Прямо добрый дядечка… Она его совсем не испугалась.

Его люди устроили обыск в доме и в гараже. Вернулись разочарованные.

— Никого!

Айвар улыбнулся мне. От этой улыбки кровь застыла в жилах.

— Клаус где-то здесь.

Мы нашли его машину, брошенную в квартале отсюда. Он же работал у тебя?

— Он работал у Юргена! Ты делаешь большую ошибку, Айвар! Нас знают в «Кайскирк»!

Меня ударили сзади, в спину в лопатку, так что я не смог сдержать крика, рухнув лицом на камни двора. Ослепительная боль парализовала спину…

— Не бейте его! Подонки!

Эрика тут же оказалась рядом, закрывая своим телом.

От боли я скрипел зубами и глотал слезы, сами выступившие на глазах.

— Тогда я спрошу тебя, красавица теке. Где Клаус?

Эрика вскрикнула, я протянул руку, чтобы ее удержать, но не успел. Ее оттащили в сторону.

Подняться на ноги мне не дали. Градом посыпались пинки. Я закрывался руками, как мог, но получалось плохо. В ушах звенело и голова отупела.

Рядом кричала Эрика и плакала навзрыд малышка.

Внезапно треск моторов заглушил все звуки.

Бить меня перестали.

С трудом, подняв голову я увидел во дворе два пыльных мотоцикла с колясками. На каждой коляске установлен пулемет.

Пулеметчики в незнакомых серых мундирах взяли людей Айвара на прицел.

— Стоять! Что здесь происходит?! — командирский рык с легким акцентом.

— Я вас спрашиваю?!

— Господин гауптман, этот человек спрятал предателя Клауса Шиля и не признается! — доложил Айвар.

— И вы угрожали его семье во дворе моего дома?! Поднимите его!

Меня поставили на ноги. Передо мной стоял Генрих, сын Юргена. Повзрослевший и возмужавший, в мундире тевтонского офицера… Лицо грязное от пыли, только вокруг глаз, там, где были очки — светлая, чистая кожа.

— Ивар?!

— Я…

— Убирайтесь, парни, мой друг Ивар не может скрывать предателя! Убирайтесь из моего дома, быстро! Шнель! — рявкнул Генрих, пряча пистоле в кобуру.

Люди Айвара моментально оказались у ворот. Айвар козырнул Генриху и, улыбнувшись мне, удалился следом. Улыбка была похожа на оскал сторожевого пса.

Мгновенно рука Эрики обняла меня. В другой руке она держала Марику, странно притихшую.

— Фройляйн?

Генрих щелкнул каблуками.

— Моя жена — Эрика. Дочь — Марика.

— Я много слышал о вашей красоте от отца и мамы. Вы еще красивее, чем я мог представить. А ваша малышка унаследовала все самое лучшее.

— Прошу вас в дом, господин капитан. Спасибо что избавили нас от этих бандитов!

— Они не бандиты, но они очень неразборчивы в средствах.

Не прошло и пяти минут, как мы уже сидели на кухне пили кофе с Генрихом. Тот, наскоро умывшись, и причесавшись, блестящими глазами осматривал обстановку.

Пыльный тевтонский офицер на нашей кухне — что-то невероятное!

— Рад, что вы сохранили все как было при маме.

— Ваша мама — замечательная хозяйка и я не осмелилась что-то менять. Она вскоре возвратиться?

Генрих покачал головой с ровным аккуратным пробором.

— Не думаю… У них хороший, новый дом в горах. Я хотел бы иногда посещать вас, если вы не против. Ностальгия, знаете ли… В этом доме я родился и вырос.

— В любое время, Генрих, вы желанный гость. Ваша комната… в ней ничего не изменилось.

— Правда? Можно взглянуть?

— Конечно же.

Генрих тут же отправился наверх.

Мы переглянулись. Тевтонские солдаты остались во дворе, рядом с мотоциклами и неторопливо перекусывали в тени под каштаном.

Мы еще не до конца поверили в наше чудесное спасение.

Генрих вернулся на кухню с повлажневшими глазами. Поцеловал руку Эрике, пожал мне крепко руку.

— Я словно вернулся назад во времени. Спасибо вам, друзья. Больше не могу оставаться. Времени совершенно нет.

— Но вы заедите к нам вечером? Я приготовлю пирог с вареньем. — Жалобно спросила Эрика.

— Хотелось бы, но не могу точно сказать. Не бойтесь этих, из «Кайскирка», они больше не сунуться.

— Куда ты?

— Я командир разведроты. Броневик с рацией стоит на соседней улице. Сейчас доложу в штаб и двинусь дальше. Приказ — идти через город, не вступая в перестрелку. Впрочем, стрелять не в кого. «Кайскирк» зачистил центр города как следует. Все равно, на вашем месте я был денек посидел дома.

— Спасибо тебе огромное…

— Не стоит.

Генрих тепло попрощался и вышел.

Затрещали моторы мотоциклов и тевтонцы покинули двор.

— Ты едва не погубил нас всех… — прошептала Эрика.

— Прости меня…

— Люблю тебя, милый…

По городу весь день шла стрельба, но нас больше никто не потревожил.

Вечером, в сумерках, я выпустил из подвала Клауса, дав вместо плаща куртку Юргена.

— Ты спас меня, я никогда этого не забуду.

Лопатка продолжала болеть, ныли отбитые бока и я проклинал свое скороспелое решение дать приют Клаусу, но что сделано то сделано.

— Береги себя, Клаус.

— Мы еще вернемся — ответил он и исчез в сумерках.

— Надеюсь, что нет. — Прошептал я в ответ.


Утром я услышал перезвон колоколов. Во всех церквах звонили что есть мочи. Впервые за полгода. Ассорцы это дело запрещали категорически.

С трудом поднялся с кровати. Все тело болело, еще хуже чем вчера. Услышал голоса и вышел на кухню в одних трусах.

За столом сидели дядька Мариус с сыновьями.

На коленях у Мариуса Марика — сосредоточенно развозит ложкой кашу по тарелке.

По кухне порхает веселая Эрика, выставляя на стол завтрак.

— Ивар! Привет!

— Привет, старик! Тебя помяли вчера, я слышал?

— Ого, синячища что надо!

Я сел за стол.

— Вчера нам вас не хватало.

Мариус виновато скосил глаза.

— Извини, заняты были. Эрика все нам рассказала.

— Колокола звонят. Праздник сегодня?

— Сегодня и навсегда. Ассорцев вышибли вон.

Перебивая друг друга они начали рассказ.

«Кайскирк» освободил почти весь город к приходу тевтонцев.

Жестокий бой вышел у центрального парка с расчетами орудий и у парламента, в котором засели активисты и предатели. В Виндобоне вчера оказалось мало ассорских частей из-за прорыва тевтонцами фронта. Резервный батальон, сформированный из виндобонцев взбунтовался и перешел на сторону восставших.

Рассчитывая освободить арестованных, восставшие пробились к городской тюрьме в самом начале и обнаружили только трупы. Охрана сбежала, а всех арестованных, даже не осужденных убили в камерах.

— Как убили? — поразился я.

— На смерть, как же еще. — Буркнул Петрус. — После такого этой мрази в парламенте пощады не давали…

— Парни разозлились не на шутку. Вот Айвар и вгорячах тебе надавал.

— Ты его знаешь?

— Кто ж не знает Айвара — он батальонный командир в «Кайскирк»!

— У него глаза убийцы! — воскликнула Эрика.

«Не только глаза…»

— Вы сделали для «Кайскирк» большое дело, сохранив оружие в тайне. С Айваром я поговорил. Больше он сюда не придет. Он себе внушил, что ты друг Клауса и помог ему сбежать.

Я нагнулся над тарелкой с кашей. Не хотелось друзьям врать в глаза.

— Клауса полгода не видел…

— Ну и ладно, еще попадется мразь!

После завтрака заработал телефон. Эрику вызвали на работу. Раненых поступило очень много. Мариус остался дома с Марикой. Его сыновья решили сопроводить нас. Мы вывели из гаража пикап и выехали за ворота. Эрика сидела рядом, сжав мое плечо. Маркус и Петрус уселись в кузове. Я поехал не через центр, а ближе к окраинам города. Пусть лишний крюк, то только чтобы не лезть на улицы забитые народом. На домах вывешивали национальные флаги, отмененные полгода назад.

По тротуарам шли люди как на праздник, семьями и большими компаниями. Маркуса и Петруса узнавали по их кепкам и приветствовали криками. Какая-то девушка бросила им букет цветов.

— Похоже, что сегодняшний день объявят новым днем республики?

Эрика покачала головой.

— Боюсь что нет… Зачем тевтонской империи слабый союзник на побережье? Виндобону сделают частью империи…

— Эрика!

— Что?

— Ты меня удивляешь!

— Разве твоя жена дура?

— Ты самая умная женщина в Виндобоне и окрестностях!

Она чмокнула меня в щеку.

— Ой, смотри, что там?! Останови!

Прохожих на улице стало меньше и возле стены трехэтажного дома я увидел лежащую на тротуаре женщину. Белели ноги из-под задранной юбки.

Странное дело, прохожие обходили тело и шли дальше по своим делам, как будто это не человек, а дохлая кошка! Едва я затормозил, Эрика выскочила из машины. Подбежала к телу и отшатнулась. Я поставил машину на ручной тормоз и поспешил к жене. Молодая женщина лежала на спине с открытыми глазами. По серому лицу ползали мухи. Кровь вокруг разбитой головы запеклась коркой.

Эрика всхлипнула и прижалась ко мне.

— Эй, чего уставились?!

Из-под арки проходного двора вышел на улицу парень с винтовкой на плече в кепке «Кайскирк».

— Кто ее убил? За что?

— Сучка теке, жена местного активиста. Муж сбежал, а она не успела. Тварь!

Парень плюнул на труп.

— А раньше нос задирала и на рынке все брала за так. Ее муж арестами занимался вместе с ассорскими сволочами!

— Но нельзя же так. Без суда…

— Они наших без суда в тюрьме поубивали! Как мух перешлепали! Ты кто такой? Жалеешь суку теке?!

Парень сдернул винтовку с плеча. Глаза его под кепкой стали пустыми, оловянными…

— Спокойно, друг! Они наши! Убери ствол!

Нас прикрыл своей грудью Маркус. Петрус встал рядом. Парень увидел их кепки и смутился.

— Чего они говорят такое?

— Надо убрать тело. Дети увидят… — пробормотал я. — В госпитале есть же морг?

Эрика затрясла головой.

— Вот и ладно! — крякнул Петрус. — Отвезем покойницу в морг. Друг, ты не возражаешь?

Парень пожал плечами.

— Везите. Я присматривал, чтобы над телом не надругались. Думаешь охота?

По пути до госпиталя мы подобрали еще три трупа, к счастью не женских.

Воспитанные и вежливые виндобонцы расправлялись с активистами безжалостно. Такое я раньше и представить не мог…

За год многие люди переменилось к худшему…

Полицейский Маркус стал террористом, фермер Айвар превратился в насильника и убийцу, а я? Я торговал ворованным бензином…

Эрика сидела в машине и больше не выходила до самого госпиталя. Сидела, окаменев лицом и ни слова не говорила.

Я высадил ее у ступеней главного входа. Увидев братьев в кузове, охранники у дверей, тоже в кепках «Кайскирк» пропустили Эрику без вопросов.

Мы отвезли трупы в морг — в длинное кирпичное здание в глубине территории госпиталя. Братья засучили рукава и освободили кузов от неприятного груза.

Вернулись и закурили. Непривычно молчаливые.

У Петруса дрожали руки.

— Что там? Приняли?

— В анатомическом зале в три слоя мертвяки лежат…

Мы вернулись домой без приключений. Братья в кузове были лучше всякого пропуска. На завтра дядька Мариус с сыновьями выпросили у меня пикап и уехали в Валлерс, на ферму.

— Пора возвращать свое добро. К тому же, пожил в городе и хватит. Спасибо тебе, Ивар, во век не забуду. На той неделе заезжай за мясом и бензин привози.

— Бензин?

— Ты всех соседей снабжал, а ко мне не заезжал.

— Извини.

— Ладно, кто старое помянет — тот дурак. Поехали сынки!

Я запер ворота за ними на замок, прогулялся по двору, надвинув кепку, подаренную Маркусом на глаза. На кухне у двери осталась винтовка дядьки Мариуса. На всякий случай.


Неделю я просидел дома, пока не приехал смущенный Маркус и не вернул мой пикап, вместе с половинкой свиной туши.

— Ого, куда мне столько?

— У вас семья, бери. А хочешь, обменяй в лавке, на что нибудь для малютки.

— У тебя сегодня вид странный. Что на ферме?

— Все нормально. Папаша занялся хозяйством. Петрус при нем, а мне надо в батальон. Я же сержант.

— Отпуск брал?

Маркус расхохотался.

— Что у нас — армия!? Мы свободные люди!

— На ферме были эти, ассорцы, Мариус говорил…

Маркус ухмыльнулся.

— Мы не Айвар. Там остались одни бабы и дети, мужиков в армию забрали сразу. Отец позволил им остаться. Чего выгонять работников на голодную смерть или чего хуже? Пашут теперь как проклятые и папашу хозяином кличут. Тот ходит по двору как министр, только пальцем указывает… Работы много, а свиней мало. Едва четверть осталась. Грабили с размахом и не эти нищеброды из коммуны. Такими только прикрываются. Все выгоды получают такие как твой бывший друг — Клаус. Вот и вся их социальная справедливость: быдло пашет за еду, а верхи купаются в шампанском!

— Ладно, что было то прошло. Как Петрус?

— Петрус к одной молодке клинья подбивает. Ему плевать что ассорка. Может и сговориться.

Маркус помог мне повесить тушу на крюк в подвале и ушел.

Марика проснулась и, взяв ее на руки, я сходил на угол в магазинчик дядюшки Готлиба. Там большую часть тушки у меня взяли в обмен на другие продукты, внезапно появившиеся на полках. Неделю назад было пусто, а теперь пусть и не полно, но нормально. Правда, ценник вырос ого как!

Эрика отсыпалась после ночного дежурства. По ее словам в госпитале был ад кромешный. Оперировали только тех, что был самый тяжелый, прочие ждали очереди на носилках в коридорах. В Виндобоне стрельба прекратилась, но с юга стали привозить виндобонцев, тех, что попали в огневой мешок тевтонской армии. Пусть они были в ассорской армии, тевтонская империя их пленными не признавала. Легкораненых отпускали по домам.

В городе появились патрули тевтонские. Некоторые школы и гимназии были заняты под тевтонские госпитали. Военные имперцы на улице попадались очень редко. Было такое впечатление, что основная имперская армия прошла мимо.

Фронт откатился на восток очень далеко. На рынке и в магазинах начали принимать вместе с ливами и имперские марки, по завышенному курсу.

Мой пикап пылился в гараже. Эрика ездила на работу, как и раньше, до войны, на трамвае. Несмотря на обилие в городе вооруженных людей, преступлений на улицах практически не стало. Патрули тевтонцев стреляли воров и грабителей на месте. Линда родила мальчика и Маркус переехал к ней жить. Его назначили офицером в полицейский участок. Зарплата Эрики в госпитале оказалась совсем мизерная в сравнении с выросшими ценами, и она начала распродавать то, довоенное золото. Она попала на рынке под облаву и Маркус привез ее домой сам. Тут же взялся нас отчитывать как нашкодивших детишек.

— О чем вы думали? С ума сошли?! Приняли бы за торговку краденого и под расстрел!

— Надо же как-то жить? Цены стали сам видишь какие! — оправдывалась Эрика.

— Выгоняй мужа на работу!

— Какую? Если ты друг — то найди ему работу!

— Пойдешь механиком в гараж полиции?

— Пойду. Только с кем будет Марика?

— Линда присмотрит.

— Что ты! У нее маленький ребенок! — всполошилась Эрика.

— Тогда сама сиди дома, если зарплата маленькая.

Для Эрики это оказалось неприемлемым.

Так все и наладилось. Утром я завозил на пикапе Эрику на работу, а Марику к Линде, потом в гараж полиции. Вечером обратно. Бензин мне наливали бесплатно в том же гараже.

Мне выдали комплект старой полицейской формы, но я ее не носил. В гараже работал в комбинезоне. Выдали и пистолет. Я его носил в кармане брюк.

В полиции кроме зарплаты давали хороший паек продуктовый.

В Виндобоне война совсем не ощущалась. В центральном парке опять вечерами играл оркестр. В газетах писали про успехи тевтонцев на восточном фронте, о скором крахе Ассора. На первом листе каждой газеты обязательно печатались приказы Виндобонского гауляйтера. Как и предсказывала Эрика тевтонцы не вернули Виндобоне независимость. Страной как провинцией империи правил назначенный чиновник. Он разместился в бывшем парламенте со своей канцелярией и разъезжал по городу в шикарном открытом лимузине с одним шофером. Флаги Виндобоны не запрещали развешивать, но имперских флагов с орлами было куда больше. «Кайскирк» уже не патрулировал улицы. На основе его формирований была создана особая охранная бригада. Охраняли они, по словам Маркуса порт, дороги и станции по всей стране.

Порядок в городе поддерживала военная камендатура. Патрули по городу ходили только тевтонские. Впрочем, среди них было много тех, кто родился и вырос в Виндобоне. Вернулись некоторые тевтонцы, что уехали до войны в империю, в основном люди пожилые. Полиция Виндобоны подчинялась гауляйтеру, но для меня это имело мало значения. Я ремонтировал машины, мне платили зарплату и выдавали паек. Имело значение другое: всех теке Виндобоны собрали в шестом городском районе, построив вокруг кирпичный забор. Им не разрешалось выходить из этого квартала. Говорили что такие гетто устроены во всех городах империи. Ходили слухи, что в гетто нет работы, а еду завозят так мало, что люди голодают.

На стенах в городе висели приказы гауляйтера, в которых обещали страшные кары, впоть до расстрела тем виндобонцам, кто укрывает теке.

Эрика боялась, что и ее отправят туда. Она выкрасила опять волосы под блондинку.

— Ты помолодела на два года!

— Только на два? — промурлыкала Эрика, забираясь ко мне под одеяло. Она сбросила лишний вес, что набрала во время беременности и теперь была такой же стройной как на взморье, во время нашей памятной поездки.

На следующий день был выходной и неожиданно под вечер приехал Маркус. Приехал один на длинном, черном «бьюике».

— У тебя кирпич и цемент есть?

— Нет, а зачем тебе?

— Я привез в багажнике мешок цемента — выгрузи.

— Зачем?

— Пойдем в дом, расскажу.

Эрика как раз мыла посуду после ужина. Марика бродила рядом, то, дергая ее за юбку, то, пытаясь проникнуть в кухонные шкафы.

— Какая большая вымахала!

Маркус поднял нашу дочь на руки.

— Эрика положи тарелку и сядь на стул.

— Что случилось?

— Завтра случится.

Эрика послушно села на стул, не снимая резиновых перчаток.

— На ассорской границе в лесу тевтонцы обнаружили захоронение. Несколько тысяч трупов. Все виндобонцы. Это те, кого до начала войны арестовали и вывезли в Ассор… «Враги народной власти».

— Ох, черт!

Я моментально вспомнил Михаила Петровича. Почему он не послушался Эдну?!А Руфус? Он тоже там?

— Далеко их не отвезли, как видишь. Завтра все будет в газетах. Чтобы предотвратить волнения и беспорядки сегодня ночью в лес к Ларибору вывезут три сотни активистов, что сидят в тюрьме и причастны к тем арестам. К ним добавят еще две сотни теке из гетто.

— Для чего? — прошептала Эрика, прижав руку к горлу.

— Чтобы расстрелять, для чего же еще.

— Кто так решил? Гауляйтер?

— Он согласовал все это с виндобонскими властями.

Акцию проведет охранная бригада. Айвар Круминьш вызвался всем командовать.

Все равно, завтра по городу устроят охоту на теке, не исключен и прорыв в гетто. Я пришлю двух парней сюда, но тебе Эрика, лучше спрятаться в том тайнике, в подвале, вместе с Марикой. Когда злоба застит мозги, обычные люди теряю разум и никого не пощадят. Я думал вывезти вас к отцу, но уже поздно. Город наглухо перекрыт.

— Даже для тебя?

— Я уже пробовал. Выезд только по пропуску гайляйтера. А он уехал в Вандерис.

— Умыл руки, сволочь… — прошептала Эрика. — Маркус, но разве так можно — без суда и без разбирательства — убивать случайных людей, невиновных?!

— Активисты невиновны? Гм… Не я это затеял. Главное для меня, защитить вас, моих друзей.

— Ты же полицейский!

— Прикажешь нам с Иваром с оружием в руках защищать гетто? Долго мы простоим против людей Айвара?

— Надо что то делать? Предупредить… остановить… может послать телеграмму в Тевтонию, самому канцлеру?!

— Это не поможет, поверь мне.

Эрика горько разрыдалась и выбежала из комнаты. Малышка тоже заревела, и я взял ее на руки.


Маркус выбил для меня отгул, и я не поехал на работу. Сел на кухне у окна в полицейском мундире. На столе лежал пистолет, у стола стояла винтовка от дядьки Мариуса. На душе кошки скребли. Пролом в стене в подвале мы с Маркусом вчера заделали. Под лестницей на второй этаж выпилили в полу люк, как раз в подвал в тайник. Туда перенесли матрасы с одеялом, набор свечей и воду в бутылях.

Марика испугалась идти в подвал и расплакалась. Она успокоилась только когда Эрика зажгла там несколько свечей. Воздух в тайнике был чистый, об отдушинах скрытых позаботился Мариус еще в прошлом году. Тайник получился на славу…

— Не волнуйся, милая, это так, на всякий случай.

В глазах Эрики стыли слезы. Я поцеловал ее крепко и закрыл люк. Изнутри Эрика заперлась на засов. Сверху на люк я навалил кучу всякого барахла, что обычно годами копится в каждом доме. О чем я думал в тот момент? О кожаном кошельке старого дантиста. В нем лежали наша свобода и спасение от всех этих бедствий, а мы возможностью пренебрегли. В нейтральном Скаггеране мы смогли бы найти работу вдали от всего наступившего или грядущего кошмара. Вряд ли б мне пришлось там прятать жену и дочь в подвале. Когда в дверь постучали, я схватился за пистолет.

— Кто там?

— Это я, Карл.

Я передернул затвор, дослав в ствол патрон. Таких гостей только дьявол присылает.

— Иди по-хорошему, Карл, я вооружен.

— Это правильно. Где Эрика?

— Я отправил ее в Валлерс к дядьке Мариусу на ферму.

— Ты, молодец. Тогда я за нее спокоен. Пока, Ивар.

Я распахнул дверь.

Карл в тевтонской серой форме, но в кепке «Кайскирк», с винтовкой на плече спускался по ступеням. Можно было стрелять в спину. С трех шагов не промахнуться. Но он же не стал стрелять на ферме Айвара, я сунул пистолет в кобуру.

— Карл?

Он обернулся. Лицо осунувшееся, глаза красные как с недосыпа. Моя форма полицейского его удивила.

— Ого, ты вступил в полицию?!

— Как видишь. Может, зайдешь, кофе налью.

— У тебя есть кофе? Счастливчик! Нам в казарме на завтрак дают жуткий суррогат со вкусом картона.

Карл вернулся, сел на кухне за стол, сняв кепку.

На рукаве левом нашивка «Дистрикт Виндобона».

— Ты в этой охранной бригаде служишь?

— Пришлось. Мечтал когда-то стать пилотом, по здоровью не прошел. Нашли высокое давления. Учился на авиамеханика, да не закончил. Теперь вот — охранник на станции. Карьера? Вместо неба нюхать креозот…

— Не вечно же война продлится. Будешь механиком рядом с самолетами любимыми.

— Я мечтал быть пилотом дирижабля, а не этих жужжащих самолетиков! — возмутился Карл. — Помнишь, как пять лет назад над Виндобоной пролетал гринландский дирижабль. Он делал кругосветный рейс. У нас он не садился, только сделал круг над городом… Мы все тогда этим болели — все мальчишки в школе. Ты что, не помнишь?

— Понимаешь, у меня амнезия. Я помню, что случилось последние три года, а что было раньше, увы, как в запертой комнате.

— Извини, не знал. Попал в аварию?

— Ничего не помню. Меня нашел дядька Мариус.

— А потом тебя нашла Эрика?

— На мое счастье.

— За Эрику!

Карл поднял кружку с кофе.

Мы чокнулись кофе.

— Ты что сегодня, в увольнении?

Карл усмехнулся.

— Будто не знаешь? Вся бригада в Виндобоне, в патрулях. Я попросился в ваш квартал. Наш пост в начале улицы. Кстати, знаешь, кого сегодня на построении увидел?

— Кого?

— Петера Кирша! Вы же с ним дружили?

— Как?! Он в Виндобоне? И даже не зашел к нам?

— Он только вчера приехал. Поправился. Такой важный чин, в кожаном плаще с погонами полицай-майора. Представили нам его как заместителя гауляйтера по безопасности. Проводил инструктаж, воодушевил всех до полного обалдения. Про захоронения на границе слышал?

— Да, Маркус рассказал.

Карл потупился.

— Я из бригады хотел уволиться, чтобы на аэродром перейти, а сегодня передумал. Моего дядю за месяц до войны арестовали. Он в старом парламенте депутатствовал. Адвокатом был до этого, уважаемым человеком. Чего его в политику потянуло? Думаю, он тоже в одной из ям лежит. К ассорцам и теке у меня теперь свой счет.

— Ты ездил в Ларибор на акцию?

Карл прищурился.

— Маркус рассказал про акцию?

— Какая разница… Ты ночью расстреливал людей?

— Это не люди, Ивар. Они хуже скотов. Они делали карьеру на крови виндобонцев. Таким нельзя жить.

— А если Ассор вернется?

Карл рассмеялся.

— К осени их республике социальной справедливости придет капут. У империи крепкий кулак!

Возникшая было симпатия к Карлу, быстро погасла. Мне стало неприятно сидеть с ним за одним столом, слушать его голос и смотреть в его глаза — невозмутимые и уверенные в правильности сделанного. Он такой же убийца и палач как его командир Айвар! Почему я решил, что он другой?

Карл почувствовал изменение моего настроения, допил кофе и поднялся из-за стола.

— Передавай привет, Эрике. Спасибо за кофе.

— На здоровье.

Опасения Маркуса не оправдались.

Возмущенная и потрясенная страшной находкой расстрелянных виндобонцев, толпа горожан собралась возле тюрьмы, но после известия о расстреле всех активистов, рассеялась. К вечеру была попытка прорыва в гетто, вооруженными парнями из «Кайскирк» из тех, что не попали в бригаду, но тевтонские патрули во главе с Петером Киршем не дали им пройти. Была стрельба в воздух и много ругани, но тевтонцы настояли на своем. Поздно вечером я открыл тайник и выпустил своих девочек. Спящую Марику вынесли на руках.

Я рассказал Эрике про Карла и новость, про Петера Кирша.

— Я не желаю их никого видеть… — сказала моя милая. — Никогда…


Через неделю после этих событий, в гараж полиции спустился сам полицай-комиссар — желчный, худой как палка, господин Сурфис. До войны это долго лежал в больнице и даже ассорцы не решились арестовывать умирающего. Но как только пришли тевтонцы, господин Сурфис мгновенно излечился и оказался единственным в Виндобоне офицером полиции из довоенного состава. Поэтому его карьера устремилась в верх.

— Э-э-э… Ивар? Рядовой Вандерис!

— Да, господин полицай-комиссар! — отозвался я из-под днища автофургона, у которого менял масляный фильтр.

— Тебя желает видеть важная персона из канцелярии гауляйтера.

— Сейчас?

— Сейчас и немедленно! Не заставляй ждать полицай-майора!

«Петер?!»

Не снимая комбинезона, только наскоро протерев и помыв руки, я последовал за шефом.

Петер разместился за столом моего начальника по-хозяйски — в кожаном кресле, положив ноги в блестящих сапогах на край стола.

Отпустив небрежным жестом господина Сурфиса, он поднялся мне на встречу и обнял обеими руками. Серый мундир с витыми серебряными погонами, белоснежная сорочка и на черном галстуке тевтонский крест с алмазами. Когда успел такое выслужить?!

— Ивар, я так рад, что снова тебя вижу! Не ожидал тебя найти здесь!

— Поосторожнее, господин полицай-майор, испачкаете свой дорогой мундир об замасленного механика!

Петер махнул рукой и засмеялся. Перешел на тевтонский язык.

— Мундир — это ерунда! Садись, рассказывай как жил это время. Как Эрика?

Мы проболтали не меньше часа, забыв обо всем.

Петер остался тем самым Петером — простецким парнем из полиции. Разве что только для меня.

Господин Сурфикс самолично принес нам отличный кофе с рогаликами и бренди.

Известию о рождении у нас дочери Петер обрадовался очень искренне. Тут же показал мне фото Дорис с сыном на руках.

— Хотел назвать его в твою честь, но родня воспротивилась. Ивар, видите ли, не тевтонское имя! Не возражаешь если я навещу вас завтра, часов в восемь вечера?

— Но Эрика, она же…

Петер прижал к моим губам палец. Сделал большие глаза.

— Она просто медсестра? Ничего страшного, я был когда-то только полицейским сержантом. Должность не имеет значения между старыми друзьями.

Я вспомнил слова Эрики, но не решился их повторить.

— Будем рады тебя видеть. Дорис с тобой?

— К сожалению она осталась в нашем домике на берегу Остензее. Она в положении, надеюсь, что будет дочка, как у тебя. В этот раз я настою на своем и назову ее Эрикой.

— Мы с Эрикой будем счастливы.

Когда я за ужином рассказал Эрике про ожидаемого гостя, она замерла и пронзала меня возмущенным взглядом не меньше минуты.

— Я не желаю видеть убийц в этом доме, пока я его хозяйка!

— Петер не убийца…

— Они все убийцы! Как ты не понимаешь?!

— Нельзя все обобщать. Все тевтонцы — убийцы, а все теке — мошенники?

Жена подскочила на стуле.

— Ивар! Ну, знаешь! Это переходит все границы! Спать можешь в гостиной на диване!

Она швырнула на стол салфетку и удалилась в спальню. Щелкнул засов.

Подойдя к двери, я прислушался.

Она тихо плакала, наверно опять уткнулась лицом в подушку.

К ужину Эрика приготовила тушеное мясо.

— Когда твой друг приедет, скажешь что я больна.

— Эрика…

— Я все сказала!

Я не перечил.

Оставшись без работы, без подруг и без возможности покидать дом, моя любимая жила на нервах. Стала обидчивой и плаксивой. Про любовные игры пришлось на время забыть…

Черный лимузин въехал к нам во двор ровно в восемь вечера.

Петер сам был за рулем.

Он пожал мне руку и протянул увесистый сверток.

— Здесь салями и бутылка яблочного бренди из Конфландии.

— Ого, стоит попробовать! Спасибо!

Я пригласил его в дом.

Мы сели в гостиной у накрытого стола.

— А где же Эрика?

— К сожалению, разболелась.

Петер помрачнел на глазах.

— Неужели она меня боится? Разве я могу вам причинить что-то дурное?

— Она осталась без работы и из дома не может выходить.

— Почему?

— Она же теке, ты сам все знаешь!

— Она ошибается. Вот, посмотри!

Петер протянул мне книжечку с имперским тисненым гербом.

Я открыл ее и увидел фотографию Эрики.

Книжечка оказалась удостоверением Эрики Вандерис, тевтонки, проживающей в Виндобоне.

— Документ настоящий. Как видишь, подписан лично гауляйтером.

— Здорово… Мне бы такой…

Петер со смехом вынул из внутреннего кармана мундира еще две книжечки на мое имя и на имя Марики.

— Петер, это бесценный подарок!

— Да, с такими документами вы можете ездить по империи куда угодно. Вас примут на работу в любое имперское учреждение и на любое предприятие. Правда, таких тевтонцев с завоеванных земель называют в империи «трофейными тевтонцами», но пусть тебя это не смущает.

— Спасибо, огромное! Эрика! Эрика!

Я ворвался в спальню.

Эрика уже была на ногах. В руке мой пистолет.

— Что случилось?!

— Посмотри!

Я отобрал у нее пистолет и сунул в руки наши удостоверения. Она села на постель и просматривала книжечки, то и дело, поднимая на меня глаза, изумленные и неверящие увиденному.

— Это не подделка?

— Ты с ума сошла! Петер — заместитель гайляйтера! Теперь мы под защитой империи. Ты должна его поблагодарить.

— Неудобно, милый, я от него спряталась, а теперь прибегу целовать руки?

— Не надо целовать руки, но слова благодарности стоит сказать.

— Иди, я подправлю помаду и тушь.

Я вернулся к столу. Петер уже открыл бутылку яблочного бренди и разлил по рюмкам.

— Она сейчас придет.

— Ей лучше?

По глазам я видел, что ни в какую болезнь Эрики Петер не поверил.

Эрика вошла в гостиную в строгой черной юбке ниже колен и в белоснежной блузке с золотой брошью на воротничке.

Петер галантно поцеловал ей рука, а затем в щеку.

— Ты такой импозантный и важный. Как тебя называть теперь? — спросила Эрика.

Петер подал ей стул и улыбнулся по-свойски.

— Просто, как и прежде. Для тебя я Петер.

Мы выпили за Петера и его семью, за нас, опять за семью и детей.

Эрика оттаяла и на миг мне показалось, что вернулись прежние времена, те довоенные… Петер показал еще раз фотографии Дорис и сына.

Мы болтали оживленно, перебивая друг друга, в основном вспоминали общее прошлое. Я сомневался в том, что у нас будет общее будущее.

Петер — крупный имперский чиновник и мы для него не надлежащая компания.

Как оказалось у него имелись свои планы на наше будущее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Примерно через неделю после визита старого друга, поздно вечером к воротам нашего дома подъехал грузовик. Я копался с пикапом в гараже и, увидев свет фар, подошёл ближе. У ворот стоял Петер, одетый в неприметный, черный комбинезон механика.

— Привет, Ивар.

— Привет… Ты что, уволился с работы?

Петер весело рассмеялся.

— С моей работы так просто не увольняют! Открывай ворота, дело есть.

Он подогнал грузовик к гаражу и заглушил мотор.

— В гараже кто есть?

— Никого.

Он взял меня под руку и увлек внутрь, до задней стены к верстаку под тусклой лампой.

— Нужно до завтрашнего утра сделать в кузове тайник, чтобы могли лежа поместиться человек шесть.

— В кузове? Это не возможно!

— Кузов будет заполнен ящиками поверх тайника, так что видно ничего не будет.

— Ты что будешь возить людей контрабандой? — засмеялся я. — Куда?

— Из гетто в Кардис, в порт.

Я не поверил своим ушам.

— Что?!

— Тише.

— Но это же…

— Имперское преступление и верная смерть! Знаю. Ты мне должен помочь.

— Но зачем?! Если найдут — то, расстреляют и нас и их! В гетто им ничего не грозит.

— Как сказать… Дело в том, что они готовы платить большие деньги. Очень большие деньги, Ивар! Ты же не думаешь, что все богатые теке уже уехали из Виндобоны? Кроме того, у тех, кто в гетто, есть и влиятельные родственники за границей.

— Ты с ума сошел? Нас же убьют! Зачем мертвецам деньги?!

— О чем вы тут спорите? Соседей разбудите.

У ворот с фонариком в руке стояла Эрика.

— Привет, Эрика.

— О, боже, Петер! Я тебя не узнала! Что случилось?

Эрика подошла к нам. Ее свободная рука была в кармане плаща с чем-то тяжелым. С пистолетом?

— Милая, он хочет, чтобы я ему помог вывезти людей из гетто в Кардис. — выпалил я.

— Это правда, Петер?

— Чистая, правда!

— Ивар, ты, конечно, согласился?

Я обомлел.

— Эрика, это же для нас верная смерть! За укрывательство теке…

— Ты уже укрываешь двух теке? Забыл?! — отрезала Эрика.

Я смешался, по законам империи наша дочь тоже считалась теке… Моя жена и дочь — два врага империи… Она обняла меня. Заглянула в глаза.

— Милый, ты же не трус. Ты очень смелый человек.

— Ага… я такой…

Эрика повернулась к Петеру.

— Прости, что думала о тебе плохо. Зайдешь выпить кофе?

— С удовольствием, но в другой раз. Очень много работы.

— До встречи.

— Доброй ночи.

Эрика ушла, а я повернулся к Петеру. Как всегда все за меня решили другие.

— Как ты все это обоснуешь?

— С завтрашнего дня ты моей личный шофер в звании фельдфебеля. Получишь форму на складе. В Кардис будем ездить вдвоем. В ящиках будут, находится вещи, конфискованные у теке: антиквариат, редкие книги, предметы искусства. Это все официально вывозиться в Тевтонию. Все документы имеются. Риск минимален. Твое дело — обеспечить исправность машины, а мое — все остальное. Треть прибыли — твоя.

— А что я скажу Эрике про деньги?

— Не хочешь — не говори. Заведи тайник для дополнительного заработка. Ты что — заначку никогда не делал?

— Нет.

— Ты святой человек, Ивар! Где же нимб над твоей головой?! — засмеялся Петер.

Доски для тайника имелись в кузове.

Загнав грузовик в гараж, я прокопался почти до утра, делая низкий, глухой короб на полу ближе к кабине. Поспать удалось только час. Прибыв в управление гауляйтера, я получил у дежурного солдатскую книжку фельдфебеля имперской армии, а на складе, в подвале, серую форму, включая шинель и стальной шлем.

Осмотрев сделанный мною тайник, Петер все одобрил. Особенно то что отработанным маслом затер доски.

— Это правильно. Собаки не учуют людей.

— Собаки?!

— При въезде в порт у охраны имеются сторожевые псы.

— А что мы будем делать в порту?

Петер и глазом не моргнул.

— Сдадим груз надежным людям и вернемся домой.

— Когда?

— Завтра.

— Уже завтра?!

— Время поджимает.

Петер посмотрел на наручные часы.

— У меня совещание, а ты пока свободен. Кстати, военная форма тебе идет. Только пилотку на голове надо носить вот так.

Он поправил пилотку на моей голове и улыбнулся.

— Нас ждут великие дела, Ивар!

Рядом со стеной гетто, через улицу, находился клад конфискованного имущества.

Я подъехал туда на грузовике примерно в пять часов вечера. Предъявил свою книжку и караульный распахнул для меня ворота. Петер был уже здесь, одетый в полевую тевтонскую форму, с погонами майора, прохаживался на пандусе у дверей склада. Открыв задний борт, я подрулил к складу задом и заглушил мотор. Пистолет лежал у меня под сиденьем, на всякий случай. Сказать, что я волновался — это значит, ничего не сказать. Сидел как истукан, таращился на приборную доску и считал минуты.

Зачем я это делаю? Ради денег? Ради семьи? Ради несчастных теке? Или только потому, что этого захотела Эрика? Любимая жена проводила меня сегодня со слезами на глазах, подарив на прощание ошеломительный, страстный поцелуй.

Когда дверь справа распахнулась, я дернулся было за пистолетом, но увидел Петера. Он сел в машину и захлопнул дверь. Посмотрел строго из-под козырька фуражки.

— Поехали, Ивар.

— Куда?

— На западное шоссе, куда же еще, но не через центр.

— А груз?

— Груз на месте.

«Быстро…»

Я завел мотор и плавно вырулил через пустынный двор к воротам, которые караульный уже перед нами распахивал. Я рулил по вечерним улицам Виндобоны, объезжая цент и напряжение мое постепенно спадало. Петер сонно поглядывал в боковое окно. Мотор работал как надо. На выезде из города Петер предъявил на посту бумагу и нас сразу же пропустили. Поднялся полосатый шлагбаум. Я прибавил газу, и мы понеслись на запад. Когда-то по этой дороге я ехал на Бьюике с Эрикой на взморье. Кажется, сто лет прошло.

В Кардис мы приехали без происшествий через два часа. На въезде в город Петер предъявил свою бумагу парням в кепках «Кайскирк» и к нам в кузов даже не заглянули. Еще пятнадцать минут езды по темным улицам, и мы добрались до порта. Здесь на страже у ворот стояли тевтонцы. Шесть человек с винтовками на плечах. Рыжие, большие псины гавкали с остервенением, на поводках. Прожектор светил прямо в лобовое стекло. К нам подошел офицер с погонами гауптмана на клеенчатом плаще. На груди автомат.

— Что за груз, господин майор?

— Имперское имущество.

Петер протянул свою бумагу.

Гауптман ее внимательно изучил и, похоже, дважды прочитал.

— Какое имущество?

— Из департамента гауляйтера.

— Я должен осмотреть кузов.

— Не возражаю. Фельдфебель, покажите кузов!

Я выбрался из кабины, вызвав у собак новый приступ энтузиазма. Парочка вместо лая даже перешла на хрип. Очень хотелось до меня добраться. Тут и пистолет не поможет… Тевтонцы стояли истуканами и ухмылялись.

Я откинул, отстегнул брезент на заднем борту и откинул его вниз. Зелёные деревянные короба с имперскими черными орлами поставлены плотно.

Гауптман посветил фонариком в кузов. Посчитал короба.

— Дюжина?

— Не знаю, господин гауптман. Я — водитель. Про груз господин майор все знает.

Гауптман посветил мне фонариком в лицо.

— Водитель? Из трофейных что ли?

— Как скажете. — Буркнул я, жмурясь.

— Закрывай.

Я закрыл борт, и гауптман не отходил от меня не на шаг.

Когда я сел в кабину за руль, гауптман запрыгнул на подножку и протянул бумагу Петеру.

— Я сопровожу вас до склада.

— Отлично! — обрадовался Петер. — Я здесь в первый раз. Очень меня обяжете!

Ворота распахнулись.

Я крутил руль, стараясь не косится на стоящего на подножке у открытого окна настырного гауптмана и его вороненый автомат.

Кирпичный, старый склад располагался, почти у самого пирса. Здесь гауптман нас наконец-то оставил. Петер ушел в здание, а я перевел дух. Начальник склада, рыхлый, мордастый дядька в мятой форме с погонами старшего фельдфебеля показал мне куда подъезжать. Ящики выгрузили, а вместо них загрузили мешки.

Все заняло около часа. Вернулся веселый Петер и приказал ехать к воротам.

Тот же гауптман, изучив бумаги, опять пожелал осмотреть кузов.

Серые мешки с клеймами империи занимали только переднюю часть кузова.

Настырный гауптман забрался в кузов и чуть ли не обнюхал все мешки.

Тем не менее, ворота перед нами раскрыли и спустя небольшое время мы ехали по шоссе, обратно в Виндобону.

Петер молчал и потому я первым спросил.

— Все удачно прошло?

— Ты же не сомневался во мне? — подмигнул Петер.

— И груз прибыл на место?

— В полном порядке.

— Но я никого не видел!

— Так и надо.

Больше вопросов я не задавал. Меньше знаешь — лучше спишь.

Довез в Виндобоне Петера до квартиры, в которой он жил, а потом вернулся домой. Грузовик поставил во дворе. Не удержался. Вооружился фонариком и, подняв люк на тайнике, все внимательно осмотрел. Увидел несколько темных человеческих волосков на досках. Мы точно кого-то сегодня перевезли…


Так и пошло дело.

Днем я возил на лимузине Петера по Виндобоне и очень часто скучал в ожидании. Брал из дома книги, чтобы время скоротать. Три раза в неделю тем же маршрутом мы ездили в Кардис. Отвозили ящики, привозили мешки. На посту у портовых ворот нас больше не проверяли тщательно. Того, дотошного гауптмана я больше не видел. Дежурный сержант просматривал бумаги, козырял Петеру и распахивал ворота. Я ни о чем не спрашивала Петер не говорил.

Через две недели он мне вручил длинный, тяжелый цилиндрик, рубчатый на ощупь, завернутый в плотную бумагу. Я открыл его и увидел стопку золотых монет.

— Это твоя доля, Ивар.

— Что это?!

— Золотые кроны Скаггерана — лучшая валюта в мире. Здесь примерно на пятьдесят тысяч ливов по курсу.

Я с уважением посмотрел на золото.

Так много денег за раз я в руках еще не держал! Так значит теке переправляют в Скаггеран? Впрочем, мне какое дело?

— Что мне с ними делать?

— Откладывай на приданное для малютки. — Улыбнулся Петер. — У тебя такая красавица растет!

Полагая, что Эрике не понравится мой новый бизнес, я монеты завернул в старую перчатку и утопил в баке с отработанным маслом в углу гаража. Туда вряд ли кто сунется. Через две недели туда же отправилась и вторая перчатка с аналогичным грузом.

Ожидая Петера после совещания или заседания, я, сидя в машине, не читал, а прикидывал планы на будущее. Купить ферму и переехать в деревню? А может переехать в Тевтонию? Документы же у нас есть. А может, чем черт не шутит — в Скаггеран? С деньгами ты везде желанный гость!

Наконец-то пришла осень. Опадала листва, нудный дождь моросил.

Я после работы, уже вечером копался в моторе грузовика — менял свечи и проверял ремни. Вежливое покашливание у ворот гаража, напомнило мне, что не закрыл ворота во двор. Я выглянул и увидел мокнущего под дождем Готлиба, хозяина продуктовой лавки в конце нашей улицы. Этот старый гриб был тевтонцем и в империю два года назад не подался, почему-то. При ассорцах его торговля еле теплилась. Я думал, что его лавку могут национализировать, но к счастью ничего плохого с Готлибом не случилось. Сухощавый, морщинистый старикан в плаще и шляпе, держался за руль велосипеда. В корзинке перед рулем мокли свертки.

— Доброго вечера Ивар.

— И вам доброго, господин Готлиб! Заходите, чего мокнуть под дождем. Где же ваш внук? Вроде он всегда привозил продукты.

— Я хотел с тобой поговорить, Ивар… Наедине…

— Прошу.

Оставив велосипед под дождем, старикан забрал из корзины свертки и протиснулся между притолокой ворот и бортом грузовика.

«Странно, подумалось мне. — Вроде Эрика всегда с ним точно расплачивается и в долги за продукты мы в последние месяцы не влезали.»

Жалование мне платили в имперской валюте, а еще как всем служащим департамента гауляйтера выдавали раз в две недели продуктовые пайки: рыбные и мясные консервы, копченую колбасу и кофе с сахаром. Петер расстарался, спасибо ему!

У Готлиба мы покупали свежий хлеб, фрукты и овощи.

— Это Эрика заказала?

— Да, все оплачено.

Я забрал у старика из рук пакеты, пахнущие апельсинами и положил на верстак.

— Может в дом зайдем и выпьем по чашке кофе?

Готлиб облизнулся.

— Спасибо, я не за этим пришел… Вы стали важный чин, Ивар и пьете настоящий кофе. Знаете сколько он стоит на черном рынке?

Я молчал. Ждал продолжения.

— Я давно и хорошо знал Юргена и его семью. К вам давно присматривался…

— Не тяните кота за хвост, господин Готлиб. У меня есть еще дела.

— Да… дела… — Готлиб покосился на вешалку у верстака. Там висел мой ремень с кобурой. Из кобуры торчала черная рукоятка пистолета.

— Я знаю что Эрика — теке. Давно знаю… Ваша милая девочка мне нравится…

— Чепуху говорите, господин Готлиб! Эрика — тевтонка — у нас есть документы!

— Господин Кирш вам любые документы оформит, кто сомневается?. Только знает ли господин полицай-майор, что в этом доме ваша жена прячет других теке? В подвале или на чердаке?

У меня мурашки побежали по спине. Не может быть?! Эрика бы мне сказала…

— Что вы сказали?!

— Ваша жена прячет теке, а вы и не знали?!

Готлиб впился взглядом в мое лицо.

— Ваши глупые догадки…

— Это не догадки, господин фельдфебель! Эрика последние две недели стала покупать продуктов в три раза больше чем обычно.

— У нас хороший аппетит и дочка растет.

— Так значит, если я сообщу властям и у вас проведут обыск, то ничего не найдут? Вы готовы рискнуть?

— Что вам нужно?

— Мне нужны деньги… за молчание… Пять тысяч ливов каждый месяц или я все сообщу властям.

— Вы смельчак или глупец, господин Готлиб?

— Я честный торговец и настоящий тевтонец! — гордо заявил Готлиб. — Мой внук дежурит у ворот и если вы надумаете меня застрелить, это вам дорого обойдется. Куда дороже, чем пять тысяч в месяц.

Я задумался… А если он прав? Третьего дня я хотел навести порядок в чулане под лестницей, а Эрика не позволила. Поцелуи. ласки и я забыл про чулана, а еще Эрика много стала готовить еды. Молочные каши кастрюлями…Все съедала сама с малышкой?

Весь месяц я домой являлся только вечером, поужинать и спать. Выходных в департаменте гауляйтера не было. А если Эрика и в самом деле прячет кого-то из своих подруг — теке?!Чертов Готлиб!

— Хорошо, будет вам пять тысяч ливов…

— Завтра!

— Хорошо, приходите завтра.

— Завтра сами занесете деньги, утром, когда поедете на службу.

— Хорошо, хорошо! Договорились!

— Доброй ночи, господин Ивар.

Готлиб протиснулся мимо грузовика и исчез за воротами.

Я вышел следом и закрыл ворота во двор на замок. Ни Готлиба, ни его внука уже не увидел. Грузовик подождет! Я вошел в дом.

— Дорогой, ты уже закончил копаться со своими железками?

Эрика улыбалась мне от плиты, на которой что-то жалилось и варилось сразу.

— Еще нет.

— Хочешь котлеты с картофелем?

— Хочу…

Я помыл руки и, сняв комбинезон, вернулся на кухню. Сел за стол.

— Ты какой-то не такой? Что случилось?

Жена мгновенно уловила мое напряженное состояние.

— Случился господин Готлиб. Он был сейчас у меня и просил пять тысяч ливов в месяц за молчание. Он уверен, что ты прячешь в подвале теке.

Эрика ахнула и уронила ложку на пол.

— Ты, правда, кого-то прячешь, милая?

Готлиб оказался прав. В тайнике в подвале под лестницей жила Леана — медсестра из госпиталя, где раньше работала Эрика. Та самая что выносила мне в пеленках Марику на следующий день после родов. С ней вместе близнецы — мальчишки семи лет. Тихие, бледные с большими карими выразительными глазами.

Увидев меня в форме они окаменели от страха под одеялом на старом матрасе.

Я спустился в подвал, прижимая к груди кулек с яблоками апельсинами.

В тайнике попахивало от ведра с крышкой, что стояло в углу. Экономно, еле-еле светилась керосиновая лампа.

— Это ты — Ивар?

— Не бойтесь, я принес вам фрукты.

Я завез Готлибу деньги на следующее утро и все рассказал Петеру.

Тот покачал головой.

— Не ожидал от Эрики такого безумства.

— Можно и Леану с детьми вывезти? — спросил я.

— Можно, но это будет стоить денег.

— Возьми из моей доли.

— Ты просто милосердный ханаанец, Ивар!

— Не знаю таких.

— Век милосердия еще не наступил. — Тихо ответил Петер.

На следующий день, когда я готовил вечером грузовик для поездки в Кардис на завтра, к дому подъехал лимузин Петера. Полицай-майор выглядел озабоченным.

— Что случилось?

— Еще не случилось, но случится. Пришёл приказ: меня переводят с повышением в Южную Славонию. Плюс погоны оберст-лейтенанта.

— Поздравляю.

— Особо не с чем. Там много опасной работы.

— А как же я? Как же наше дело?

— Ты останешься здесь. В Южной Славонии не спокойно. Обстрелы патрулей, саботаж. Туда я вас с Эрикой не могу взять. Слишком опасно. Здесь при департаменте гауляйтера водителем ты будешь в безопасности.

— А теке из гетто?

Петер пожал плечами.

— Кого мы вывезли — тем повело. Прочим — нет.

— Ты что-то знаешь?

Петер оглянулся на освещенные окна дома.

— Не говори ничего Эрике. Она может сделать что-то импульсивно…

— Сделать? О чем ты?

— Гетто будет ликвидировано. — Тихо сказал Петер.

— Так это же хорошо. Пора всех выпустить оттуда. — заметил я. — Дикие века какие-то в цивилизованное время. Преследовать людей из-за национальности…

— Помолчи, Ивар! Ты сейчас несешь дикую чушь! Ты забыл кто ты и где?!

Петер рассердился, а я удивленный, смолк.

— Пришел приказ из столицы. Приказ прямой. Гетто ликвидировать. Всех теке тоже.

— Как то есть ликвидировать?

— Ты тупой, Ивар?! Ликвидировать — значит убить!

— Ты это серьезно?

Петер вздохнул и вытащил из кармана портсигар. Не спеша закурил сигарету. Руки его дрожали.

— Вот поэтому ты и уезжаешь в Славонию… Не хочешь участвовать в бойне…

Петер поперхнулся дымом.

— Ты не знаешь что за люди, там, на верху в управлении имперской безопасности! Они перешагнут через трупы миллионов… Что им горсть теке! У самого канцлера огромный зуб на теке… У самого… Никто против не пойдет из тевтонцев. Понимаешь?

— Ни чем хорошим это не кончится…

— Верно, Ивар. — Петер понизил голос. — А еще наше наступление в Ассоре забуксовало. Армия топчется на месте. Ассорцев недооценили. Они воюют как звери… Сжигают при отступлении собственные города и деревни. Дезертиров расстреливают из пулеметов. У них появилось оружие из Гринландии, с чертова непокоренного острова… Когда они вернуться в Виндобону, то вывернут здесь всех наизнанку, поверь мне, Ивар.

— Вернуться ассорцы?! Что ты говоришь?!

— Если до зимы не будет победы — война будет Тевтонией проиграна.

Петер уехал, а я стоял во дворе, смотрел на звездное небо, скованный жуткими мыслями и видениями. Если Петер прав, то, как нам спастись?

Я вернулся в дом. Сел на кухне у стола.

Пришла Эрика, кутаясь в халатик. Лицо сонное.

— Извини, я заснула. Укладывала малышку. Ужинать будешь?

— Если только чаю…

Она поставила чайник на плиту. Села рядом.

Я обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Устал?

— Очень…

У меня язык не повернулся все рассказать любимой.

На следующий день я попросил выходной у Петера и поехал на хутор к дядьке Мариусу. В тевтонской форме и на военном грузовике меня везде пропускали не глядя, на всех постах. Осенняя серая, пасмурная погода доброго настроения не прибавляла. Знакомая дорога привела к хутору. Я заглушил мотор и выбрался наружу. За забором залаяла одна псина, потом присоединилась другая. Я даже постучать в ворота не успел. Приоткрылась калитка, и выглянул Петрус. В руке винтовка.

— Was willst du?/Чего надо?! — буркнул он на тевтонском, но сразу же узнал. — Ивар?! Ты чего это форму напялили? В армию забрали?

— Отец дома?

— Где ж ему быть? Ночью свинья опоросилась. Сразу двенадцать штук! Он в свинарнике сидит, воркует с роженицей. Довольный как именинник! Заходи, заходи!

Дядьку Мариуса я нашел в свинарнике. Он сидел на табурете и, просунув руку через загородку почесывал за ухом толстущую свинью, лежащую на боку.

Свинья похрюкивала, а у ее брюха тесно лежали маленькие поросятки, не отрывая пятачков от сосков.

Дядька Мариус смотрел на эту картину с любовью, словно на собственных деток.

— Доброго дня. С приплодом!

— А, Ивар! Какими судьбами?! Вспомнил про старика! Небось, оголодали там, в городе?

Через несколько минут мы уже сидели в доме за столом. Дядька Мариус наливал в стаканы самогонку на троих. Петрус уже хрустел маринованными огурцами.

Две женщины в серых платьях, в платках, туго облегавших головы, суетились у стола, выставляя все новые тарелки с едой: дымящаяся пшенная каша, копченая ветчина, вареные яйца, домашняя колбаса, ноздреватый, душистый хлеб большими ломтями нарезал сам Мариус. Выставив закуску и еду, женщины тут же удалились. Тихие и бессловесные как привидения.

— Ну, за встречу!

Мариус подал мне стакан.

Выпили. Закусили, как следует. Мариус разлил по второй. Петрус, к моему удивлению отказался.

— Его Дашка воспитала! — со смехом пояснил Мариус. — Хорошая баба — работящая да гладкая.

— Да, ладно. — Махнул рукой Петрус. — Мне на станцию надо ехать еще. Поболтайте пока без меня.

Он сделал себе здоровенный бутерброд с колбасой и вышел из дома.

— Понятливый… Какие новости там, в городе?

Как Эрика? Как девчушка?

Я рассказал про семью. После второго стакана стало жарко и аппетит прорезался что надо.

— Как ты в армию попал?

— Не в армию. Служу в департаменте гауляйтера, кручу баранку. Это Петер Кирш меня туда определил.

— Большой начальник стал Петер, а?

— Большой…

— Ты чего-то недоговариваешь. Раз приехал, то давай, рассказывай все на прямоту.

Я и вывалил все дядьке Мариусу: про теке, про гетто, про прячущуюся в моем подвале женщину с двумя детьми, про говнюка Готлиба. Только про наш с Петером «бизнес» умолчал. Это ж не моя тайна…

— Вон оно как поворачивается! — крякнул Мариус. — Круто, ох круто тевтонцы кашу заваривают! Кому только расхлебывать?!

— Помоги мне, Мариус. Приюти Леану с детьми. Ее тут никто не знает. Она же медсестра, в родильном отделении работала… Хорошая баба. Жалко мне их до слез!

— Так уж и до слез? — Мариус посмотрел мне в глаза. — Правда, жалеешь… А чего я этим скажу? Нашим из «Кайскирк»? Уже приходили пару раз, теке искали.

— Документы Петер сделает, что не теке она, а коренная из Виндобоны.

— Ага, документы… Только бьют то не по паспорту, а по морде!

— Худые они и бледные, не похожи на теке… Помоги, Мариус, нельзя бабу с детьми бросать на смерть.

— Да не уговаривай, помогу, конечно. Вы с Эрикой плохим людям помогать не будете. Чего там! Место найдем. Привози. Только как через посты провезешь?

— Об этом не волнуйся. Есть способ.

— Это хорошо. А на счет Готлиба поговори с Маркусом. Он его живо построит как надо, этого старого слизняка!

— Опасно это…

— Все опасно, Ивар. Жить опасно стало и напряжно! Представляешь, явился на прошлой неделе ко мне имперский чиновник с бумагой. Пересчитал всех свинок, всех кур и назначил налог натурой в пользу победоносной тевтонской армии, понимаешь?! План установил, козел безрогий, как ассорские активисты! Хоть самому яйца неси!

Я жевал вкуснейшую ветчину и слушал возмущенного налогами дядьку Мариуса. Чтобы я без него делал? Как мне повезло, что я с ним встретился в Виндобоне…

Петер сделал документы для Леаны, и я ее с детьми перевез на хутор в том же тайнике, в кузове на следующей неделе. При расставании Эрика и Леана обнявшись, поплакали.

— Я никогда не забуду, что вы для нас сделали… никогда… — шептала Леана, обнимая и меня тоже.

Через день, на ужин к нам заехал Петер. С новенькими погонами на мундире. Серьезный и бледный.

Эрика уже знала, что он уезжает в Славонию. Приготовила великолепный ужин.

Ужин походил не на прощальную встречу, а на поминки.

Петер ковырялся в тарелке без аппетита, больше налегал на бренди, которое сам же привез. Разговор не клеился, не смотря на все усилия Эрики.

Мы тепло с ним попрощались и долго стояли у ворот, когда уже и огни его лимузина пропали за поворотом.

— Что будет дальше? — спросила жена.

Я пожал плечами.

— Будем жить дальше.

Будущее зрело и набухало за горизонтом как грозовая туча…


Прибывший на место Петера молодой полицейский чиновник, майор Шульц, привез с собой личного водителя, и я остался только водителем грузовика.

Ездить приходилось редко, в основном по городу. Я разобрал тайник в кузове, а доски спрятал на чердаке.

Позвали в гости Маркуса с семьей.

— Вы что-то давно у нас не были.

— Не приглашаете, зазнались! — засмеялся Маркус. — Спасибо. Линда будет рада.

Они приехали на ужин вместе со своим малышом. Тот уже начинал что-то лепетать и резво бегал по комнате к восторгу Марики, забросившей свою куклу.

Пока жены болтали в гостиной, я вытащил Маркуса на кухню и рассказал про Готлиба. Про Леану и детей я умолчал. Сказал, что Готлиб грозиться выдать Эрику.

— Это то лавочник, в конце вашей улицы?

— Да.

— Его два дня назад нашли на улице, рядом с вокзалом. Сбит машиной. Умер на месте.

— Что?

— Давай уточню.

Маркус поднял телефонную трубку и позвонил в управление полиции дежурному.

— Все верно, твой шантажист помер. Подходящий конец для старого говнюка! Так что можешь быть спокоен.

Догадка как молния сверкнула в голове: а может это Петер напоследок постарался?

Вечер провели хорошо. Много смеялись. Потом дети заснули, а мы пили кофе с коньяком и строили планы на Рождество.


Через три дня, рано утром за мной заехал шофер из гаража гауляйтера.

— Срочный выезд!

Еще через час я сидел грузовике, за рулем у ворот гетто. Смотрел в лобовое стекло, стараясь не слышать криков и плача.

Люди из охранной бригады набивали теке в кузов машины под тент. Всех вперемежку: мужчин, женщин, детей…

Таких грузовиков с тентами над кузовом на улице скопилось не меньше сотни. Гауляйтер привлек для акции все грузовики Виндобоны, как мне казалось.

Дверь в кабину отворилась и рядом сел… Айвар. С прошлого года совсем не изменился.

В шинели тевтонской, с погонами майора. Автомат короткий положил на колени, стволом на меня.

— Любитель теке нигде не тонет, как дерьмо! — процедил вместо приветствия.

Я промолчал. То будет спорить под дулом оружия?

— Как твоя женушка? В порядке? Уж ее то точно к тебе в кузов не погрузили!

Чего молчишь? Язык отнялся?

— Так точно, господин майор! — буркнул я.

— Язык на месте. Я слышал, Кирш, твой дружок уехал от нас. Верно?

— Так точно!

— Что заладил как попугай: «так точно, так точно»? В штаны напрудил?

Я посмотрел в глаза Авару.

Веселые, мутные. Самогонки принял для куражу или майору по чину бренди?

— Чего ты хочешь, Айвар?

— Ничего я не хочу. — Капризно вдруг заявил Айвар. — Заводи мотор, едем.

И мы поехали. Через город, потом по шоссе на Ларибор. Айвар то и дело прикладывался к фляжке с бренди. Другие грузовики ехали за мной. На постах нас не останавливали.

За Ларибором на съезде на грунтовку в сосновый лес стояли два мотоцикла с колясками. Топтались люди в серой форме, судя по нашивкам, из охранной бригады.

Айвар приказал, остановится и вылез из кабины. Хлопнул дверью. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Грузовики с тентами выстроились за мной в колонну.

К моей машине подошел один из мотоциклистов в тевтонском тяжелом шлеме.

Запрыгнул на подножку. Я опустил стекло.

Это был Карл, мой давний соперник…

— Привет, Ивар.

— Привет.

— Ты уже старший фельдфебель?

— А ты — лейтенант?

— Продвигаюсь, в карьере быстрее тебя. Как там Эрика?

— Хорошо.

— Езжай по дороге прямо в лес.

— Зачем?

Карл нагнулся, посмотрел мне в лицо.

— Затем, что так надо. Ты можешь отказаться, но тогда Айвар сунет тебя в кузов, к теке и домой ты не вернешься. Не глупи.

И я поехал. В животе было пустота, в груди каменно… Я ехал по лесу, вдыхая смолистый сосновый дух и страстно желал быть отсюда подальше. Почему я не послушался старого дантиста? Карл так и ехал стоя на подножке.

Через пару километров открылась поляна и Карл приказал остановиться. Я заглушил мотор и поставил на тормоз. Из-под деревьев выдвинулись люди в серой форме с нашивками охранной бригады на рукавах. Выстроились в неровную шеренгу, переговариваясь и пересмеиваясь.

Люди из гетто шли мимо этой шеренги, мимо меня. Шли молча, даже дети не плакали, прижимаясь к матерями… Семенили старики с узелками… Они шли и шли, исчезая из виду. Я догадался, что впереди не поляна, а старый песчаный карьер.

Никто не сопротивлялся, никто не пытался бежать. Несколько тысяч человек прошли потоком, как стадо на бойню…

Солдаты пошли следом за последними.

Опять появился Карл. Сел рядом, на сиденье. Негромко приказал:

— Заводи мотор и сиди смирно. Так будет лучше для тебя.

Я завел мотор и сидел в кабине, тупо смотря на свои руки. Кобура с пистолетом на поясе давила в бок. Карл сидел рядом, курил молча, стряхивая пепел в окно.

Когда раздались первые выстрелы, рука его дрогнула и пепел просыпался на отутюженные брюки.

Карл выругался вполголоса и стряхнул пепел на пол кабины.

Я сидел парализованный страхом и мыслью о нереальности происходящего. Люди повели убивать других людей ни за что, просто по приказу… Весело… Без ненависти… Как это может быть? Среди дня, при свете, без злобы и ненависти убивать людей лично не сделавших ничего тебе плохого?

Я за этот день сделал еще два рейса по маршруту гетто — Ларибор. Со мной ездил Карл, а не Айвар. Мы молчали. О чем говорить? На последний рейс хватило куда меньше грузовиков, чем вначале. Гетто опустело…

Домой вернулся уже под вечер. Грузовик остался в гараже, а домой я вернулся на трамвае.

— Где ты был, на тебе лица нет!

Эрика встретила меня на пороге дома.

— Был тяжелый день.

— В каком смысле? У тебя неприятности?

— Нет, я просто устал…

— Ужинать будешь?

— Нет, не хочу… спасибо…

Я помыл руки, прошёл в гостиную и лег на диван, лицом к спинке.

Закрыл глаза.

В голове крутилось все тоже кино: шеренги веселых, выпивших водки солдат и идущие мимо люди из гетто, бледные, истощенные с потухшими глазами. А над всем этим желтые стволы сосен и шум ветра в кронах…

Ладошка Эрики коснулась моего лба.

— Ты заболел? Милый, не молчи.

Тогда я сел на диване и, не смея ей посмотреть в глаза, рассказал обо всем.

Утром я проснулся на кровати и увидел что сторона Эрики не смята. Она не спала всю ночь?

Спустившись вниз, нашёл ее сидящей на кухне у окна. В руках потухшая сигарета. Марика рядом играла в свою куклу. Вопреки обыкновению яичницей или кашей на кухне не пахло.

— Эрика…

Она повернулась. В глазах стыла тоска.

— Ты совсем не ложилась спать. Как ты, милая?

— Нормально…

— Нет, это не нормально.

Я подошел и обнял ее за плечи.

— Что мы будем делать?

— Все уже сделано. — Прошептала она и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась.


Через пару дней меня послали в Кардис с грузом каких-то ящиков. Сопровождающим был лейтенантик из комендатуры. Он знал, что Петер Кирш мой друг и не стеснялся. Всю дорогу трепался про свой отпуск и про то, как он драл шлюх в самом фешенебельном борделе Герлаха. Груз сдали на складах армейских. На обратном пути спустило колесо. Пришлось возиться с запаской. Лейтенант бродил по обочине, курил сигареты и помогать даже не пытался. Обочина была грязная после дождей и я извазюкался в грязи как следует. Еле отмылся. Хорошо что фляга с водой была с собой.

К Виндобоне подъезжали уже с фарами зажжёнными.

На посту разорался дежурный сержант.

— Почему не надеты чехлы светомаскировки?! Срочно надеть!

Сопровождающий помалкивал. Я вытащил брезентовые чехлы из-под сиденья и минут двадцать провозился, надевая их на фары.

Когда закончил, обратил внимание на глухие звуки бум-бум, доносившиеся из города.

— Что это?

— Зенитки стреляют. Вроде налет.

— Чей?

Сержант посмотрел на меня как на идиота.

— Ассорцы прилетели, кто же еще? А ты тут светишь фарами как прожекторами! Бомбу на голову захотел?!

Я хотел возразить, что с самолета практически не реально накрыть бомбой едущий грузовик, но не стал. От страха люди тупеют и ничего не воспринимают, кроме своих тупых мыслишек.

Разрывов бомб не было слышно, и я благополучно проехал через опустевший и темный город. Высадил лейтенанта у комендатуры и поехал домой. Трамваи уже не ходили, а брести через весь город пешком в темноте не было не малейшего желания.

У нас во дворе стоял незнакомый кургузый грузовик с новым тентом над обшарпанным кузовом.

На кухне сидел дядька Мариус и пил чай с Эрикой.

— Привет, Ивар. Все благополучно?

— Привет. А у вас?

— Слава господу, все живы и здоровы.

Я сел за стол и Эрика подала мне еще горячую сочную отбивную.

— Свининки вам привез. Оцени!

— Спасибо, сочная! Откуда у тебя грузовик?

— Петрус наладил.

Мариус рассказывал про машину, про своих свинок, я ел отбивную. Эрика сидела рядом, подперев ладонью голову, смотрела, как я ем.

— Мы заночуем у вас, не возражаешь?

— Мог бы и не спрашивать. Мы?

— Петрус со мной приехал.

— Спит пьяный на диване. — Заметила равнодушно Эрика.

— Пусть спит. Что, опять запил?

— Ага. Каждый день до упада. Где только берет? Все вроде попрятал и бабам запретил ему наливать…

— Как Леана? — спросил я, чтобы сменить тему. Сын — алкоголик тяготил дядьку Мариуса. Все понятно… Как говорил кто-то из древних: пьянство — это добровольное сумасшествие. Тяжело смотреть, как родной человек сходит с ума сам, по доброй воле.

— В порядке, поправилась, а пацаны так в полном восторге. Помогают, молодцы.

Что там за стрельба была, Ивар?

— Вроде зенитки стреляли. На посту сказали про налет ассорцев…

Мариус хмыкнул, потер седую щетину на подбородке.

— А говорили Ассору конец? А они над нами летают. Как понять?

— Петер перед отъездом сказал, что наступление тевтонцев на востоке остановлено.

— Вот как? Ну, он начальник — ему больше нас известно. По мне так плохой признак — эти самолеты из Ассора над головой. Откуда у них бомберы с такой дальностью полета?

— Петер сказал, что если до зимы не будет победы — война будет проиграна Тевтонией.

Эрика стряхнула оцепенение. Посмотрела на меня обиженно.

— Ивар, ты мне ничего не говорил.

— Вот, говорю… Тогда не придал значения…

— Если Тевтония проиграет — красные вернутся… — пробурчал Мариус себе под нос.

— Виндобона как кусок железа между молотом и наковальней. Или искрами в разные стороны разлетимся или станем сталью каленой…

На следующее утро я проснулся по привычке раньше всех.

Вышел во двор. На ступеньках сидел и курил Петрус. Небритый, с красными глазами как у кролика.

— Привет, Петрус.

— Привет…

— Болеешь с похмелья?

— Есть такое дело… На опохмел найдется чего? Я смотрел на кухне — ничего не нашел.

Я сел рядом.

— Ты чего опять дуришь? Зачем каждый день пьешь?

— Еще один воспитатель нашелся… — скривился Петрус, затягиваясь сигаретой, так что щеки провалились. — Выпить лучше принеси. В груди все горит…

Я принес из подвала бутылку самогона старого, налил в стакан граммов сто.

Вынес Петрусу с куском хлеба.

Самогон он проглотил мигом, а хлеб мне вернул.

Посмотрел на свои ладони, широкие, с мозолями, лапищи селянина.

— Уже не дрожат.

— Петрус…

— Ты был там?!

— Там?

— В Лариборе?

— Я за рулем сидел…

— Все одно — причастен! — махнул рукой Петрус. — Все мы причастны и всем придется ответить…

— Ты там, на грузовике был?

— Нет, Ивар, я там был с винтовкой… Знаешь, как было?

Я окаменел от его пронзительного взгляда.

— Первую партию положили из пулеметов, а потом прошлись и достреляли тех, кто шевелился. Они ж, глупые, до последнего на хорошее рассчитывали… думали, что обойдется… Вторая партия сразу поняла, что спасения нет, как тела увидели… встали баранами и не с места… Помню девочку… Лет пяти… стоит, держит мать за юбку и смотрит на меня… Только смотрит… глаза у нее карие и ресницы пушистые… Ивар, ты меня слушаешь?!

— Слушаю…

— Айвар приказал стрелять… Мы стреляли… Девочку эту мать собой закрыла… Я подошел, а она в крови… сидит рядом с мертвой матерью и просто смотрит на меня… Ивар… мне эти глаза каждую ночь мерещатся! Я спать не могу! Потому и пью, потому…

Петрус всхлипнул и закрыл лицо большими ладонями.

Я молча сидел рядом.

— Я выстрелил ей в лицо… чтобы не смотрела… прямо между глаз пулю пустил… гореть мне в аду вечно… гореть всем нам… — прошептал Петрус.


Зима в этом году выдалась теплая, с дождями и без снега. До самого Рождества ни одного мороза. Зато потом все сразу вывалилось и мороз и снег. Виндобона утратила мрачный, осенний вид и превратилась в сказочный город.

На рождественскую ярмарку мы ходили втроем. Марика глазела на леденцы и пряники, на елку, украшенную бантами и шарами, но ничего у меня не выпрашивала купить.

Я носил ее на руках среди толпы горожан, а она только вертела любознательно головенкой. Даже про маму не спрашивала. Эрика где-то бродила между ларьков.

Если бы не многочисленные люди в форме, то вроде как в мирное время… Пахнет жареным на углях мясом, терпким глинтвейном и свежим хлебом.

Все чего-то пьют, едят прямо на ходу. Болтают оживленно. Девушки смеются, все как на подбор красавицы! От елки доносятся звуки музыки. Там играет оркестр и пары танцуют на дощатом помосте.

— Ты не устал ее носит, милый?

Эрика подобралась к нам неожиданно. Румяная, оживленная, с пакетом покупок.

— Что ты!

— Иди, выпей глинтвейна.

Эрика приняла дочь на руки. Дочка сразу же оживилась. Обняла Эрику за шею, заглянула в глаза.

— Ты не замерзла, моя красавица?

— Мамочка, а что ты купила?

— Много всяких вкусностей для моей принцессы!

— А можно мне вон ту куклу?!

К глинтвейну стояла небольшая очередь. Я встал в хвост, поневоле прислушиваясь к разговорам.

— Спрямили фронт для лучшей обороны!

— Про оборону они раньше и не говорили.

— Плохой знак для тевтонов.

— И не говори, сват, когда рассказывают про оборону — дело плохо!

— Вчера говорят, опять Кардис бомбили.

— Нет, бомберы только через нас летят. Бомбят Тевтонию. Наши только по ним зазря палят. Сын мой на аэродроме служит. Говорил у ассорцев гринландские новейшие бомберы — зенитками не достать…

Народ питался слухами. Газетам никто не верил, а приемников тевтонцы нам так и не вернули.

Через станцию Виндобоны шли на запад поезда с ранеными с фронта. В Виндобоне, в трех зданиях школ спешно разворачивались госпитали для имперской армии.

Говорили про огромные потери и провал наступления на востоке уже открыто.

Неужели Петер был прав?

Рождество мы встретили с семьей Маркуса. Ждали дядьку Мариуса, но тот почему-то не приехал.

Маркус, накинув шинель, вышел во двор, покурить. Я составил ему компанию.

— Вот еще один год прошел…

— Трудный был год.

— Возможно, будет еще хуже.

— Ты что-то знаешь?

— Плохие нас ждут времена, Ивар, чувствует мое сердце. Нам приказала уточнить списки мужиков призывного возраста. У Тевтонии большие потери. Говорят, будет формироваться Виндобонская дивизия.

— Для фронта?

— Конечно для фронта. Даже из полиции для полевой службы призовут сто человек. Ты то в департаменте гауляйтера в безопасности. Тебя не возьмут.

«Будем надеяться на лучшее.»

Я посмотрел на ясное звездное небо. Звезды мерцали, равнодушные к нашим горестям и надеждам.

Я проснулся утром и несколько минут глазел на яркую щель между штор на окне.

Спохватился и взял с тумбочки часы. Неужели проспал?!

Потом вспомнил, что на рождественские праздники объявили выходные. На службу можно и не ехать.

Эрика спала и, просунув руку под одеяло, погладил ее горячее бедро.

Милая тут же накрыла мою руку своей.

Я поцеловал ее в затылок.

— Ты не спишь?

— Нет…

Сорочка сбилась у нее до талии и моей руке для ласк было доступно все. Эрика прижалась поясницей к моему животу… Согнула ноги в коленях… Она оказалась божественно влажной и податливой. Я вошел в нее так стремительно и глубоко, что она охнула.

— Милая…

— Не торопись, милый…

Я не торопился, но каждое движение приносило такую волну острых чувств, что хотелось длить их и длить… до бесконечности. Наша чувственная близость растягивала мгновения невероятным образом… Я целовал ее нежно между лопаток… Мои руки ласкали ее тело там, где ей всегда хотелось… И только когда ее движения стали резкими и требовательными, я тоже ускорил ритм. Она пришла к финалу первой, я последовал через несколько мгновений, ошеломленный взрывным завершением… словно в голове начался фейерверк и мое сознание билось и крутилось в струях разноцветного огня…

— Невероятно… сегодня все просто невероятно… — прошептала Эрика, поворачиваясь ко мне и заплетая руками и ногами, как лиана дерево в джунглях.

Я поцеловал ее в кончик носа, и она прижалась горячем лицом к моей шее.

— Я так люблю тебя… С тобой каждый раз как впервые…

— Мы всегда будем вместе…

За завтраком, выкладывая омлет мне на тарелку, Эрика сказала, что ей нужно выходить на работу.

— В чем дело, любимая?

— Мы тратим в два раза больше чем ты зарабатываешь. Наши запасы золотых украшений закончились. Я все продала через Маркуса. Деньги от продажи кончаются.

— Ты мне ничего не говорила…

— Не хотела тебя огорчать.

— Мне нравилась та брошь.

— Ее я оставила. На крайний случай.

— И куда ты думаешь устроиться?

— В госпитали новые нужны медицинские сестры. Маркус даст мне рекомендацию и документы у меня есть.

— Ты твердо решила? А как же Марика?

— Линда посидит с нею. Ее малыш уже подрос и он нравится Марике. Ей будет хорошо с ними, я думаю.

— А если тебя кто-то опознает? Я боюсь за тебя.

Эрика присела на корточки рядом со стулом посмотрела на меня снизу вверх.

— Я устала бояться, милый.

Через месяц после Рождества на центрально площади Виндобоны состоялся смотр первой бригады. Командовал бригадой оберст Айвар Круминьш. Стоял с группой офицеров в тевтонской форме, приложив руку к фуражке. Я наблюдал за смотром и парадом издалека.

Парни в шинелях и стальных шлемах маршировали не слаженно, но бодро. Полоскалось нехотя на ветру знамя новой бригады. Кроме трех батальонов бывшей охранной бригады добавились еще три новопризванные.

Горожане приветствовали воинов с энтузиазмом. Девушки в задних рядах, подпрыгивали и визжали, размахивая маленькими виндобонскими флажками.

Нашивка с этими цветами имелась на рукаве каждого нового бойца империи.

С площади бригада маршем прошла через весь город до казарм.

По слухам через неделю бригаду должны были перебросить на северный край ассорского фронта.

На следующий день меня вызвал начальник гаража — одышливый толстяк Бровис и сообщил что я назначен механиком в автороту, придаваемую к первой бригаде.

— Приготовь запас еды и белье и жди приказа выступать.

— А кто командир роты?

— Какой-то Карлис Равис. Знаешь его?

Я вспомнил Карла, своего неудачливого соперника. Он вроде был лейтенантом…

— Надолго все это?

— А надолго эта война?

— Никак увильнуть не получится?

Бровис усмехнулся в седые усы.

— Если только ты сердечник или туберкулезник…

Я вернулся домой и выловил из бака с маслом перчатки набитые золотом. Отмыл в бензине, а потом с мылом увесистые монетки.

Эрика в спальне чинила белье, ловко орудуя иглой. Женское белье стало большим дефицитом в Виндобоне. Не купишь ни за какие деньги.

— Смотри! Правда, как новенькие?

Эрика продемонстрировала мне свои кружевные трусики.

— Еще бы!

Я положил к ее ногам кухонное полотенце с горкой золота.

— Ой, что это?! Откуда?!

— Это мой гонорар…

Я все ей рассказал. Рассказал и о скорой командировке на фронт.

— Этих денег хватит вам с Марикой на всякий случай. Мою зарплату будут привозить тебе нарочным. Не надо рисковать и выходить на работу, хорошо? Побудь здесь, с Марикой…

— Ты можешь отказаться?

— Идет война и если я не болен тяжело, обязан ехать, я же фельдфебель имперской армии.

— Это Петер нам удружил! Это из-за него!

Она крепко обняла меня и заплакала. Мне и самому хотелось плакать. Разве это моя война? Но что делать? Шанс убежать в Скаггеран мы упустили… Если я покину службу — стану дезертиром, а за это по имперским законом — смерть.

Через неделю Эрика и Маркус провожали меня. Промерзший вокзал заполнили люди. Пассажирские вагоны набиты солдатней. Толпа плачущих родственников… Пыхтит паровоз. Эрика рядом, держится обеими руками за мою руку. В глазах набухают слезы.

На перроне дежурный по станции смотрит на карманные часы. Пора отправляться.

Я жму руку Мариусу. В полицейской форме с погонами капитана он выглядит солидно.

— Позаботься о моих, чтобы не случилось… — повторяю я еще раз.

— Твоя семья для меня что своя. Не беспокойся. Все будет хорошо, только сам возвращайся скорее!

— Передавай привет Мариусу.

— А ты присмотри за братом!

Петрус тоже едет в составе автороты. Трезвый и печальный сидит где-то внутри вагона. Даже к окну не подошел.

— Присмотрю.

Бьет колокол бронзовый. Раз… Два…

Я обнимаю Эрику и целую в холодные губы. Она судорожно вцепляется в меня обеими руками.

— Только вернись… только вернись…

Третий удар колокола. Отстраняю Эрику и бегу к вагону. Поезд дает гудок и трогается. Уже на ходу запрыгиваю на подножку. Оглядываюсь. Рядом с серьезным Маркусом моя любимая. Руки прижаты к груди и блестят две дорожки на щеках. Через мгновение толпа скрывает их от меня.

В тамбуре, рядом с заиндевевшим окном стоит мой комроты Карл с сигаретой во рту. Щуриться сквозь дым.

— Она по-прежнему красотка. Счастливчик ты, Ивар!

Поезд набирает ход. Через возбужденных расставанием солдат я пробираюсь по вагону до своего места. Петрус поворачивается от окна ко мне.

— Не люблю прощаться.

— Разве у тебя нет никого? Почему ты даже с братом не простился?

— Не хочу опять слушать его нравоучения… делай то… не делай того…

Я сел рядом. За окном мелькали пригороды Виндобоны…


…На берегу, на полотенце сидела Эрика в своем халатике и смотрела на меня улыбаясь, приложив ладошку козырьком ко лбу.

Она вытянула свои очаровательные ножки, так что набегавшая волна омывала их от пяток до колен.

Я подошел к ней и протянул руки чтобы обнять… но обнял только свою шинель, сбившуюся в сторону. Темно и душно в избе. Посмотрел на часы. Четыре утра.

Я опять проснулся в это время…

Ассорская изба пятистенка забита парнями из автороты битком. Спим на полу. На кровати хозяйки улегся наш комроты. Хозяйка — молодая, с потухшим взглядом зеленых глаз, селянка вместе с детьми спала на печи.

Форточек в доме нет, а печь протопили с вечера как следует. Мы приехали от линии фронта голодные и замерзшие как бродячие псы…

Бродячие псы по этой деревне еще ходят. А может и не бродячие, а просто хозяйские, только ищут чего пожрать. Несчастные скотинки с подтянутыми с голодухи животами и глазами полными почти человеческой скорби — единственные животные в этом поселении. Говорят, что летом было больше, да тевтонцы постреляли. Любят они это дело! Карл запретил стрелять в собак.

— Что мы — звери? А кроме того они чужих унюхают и залают. Бесплатная стража, понятно?!

Деревня Поспеловка — жуткая дыра под косогором у речушки. Покосившиеся черные избы из бревен, соломенные крыши, кривые мазанки во дворах в роли сараев, обмазанные смесью глины и коровьего дерьма… Электричества нет и не было. Воду набирают из колодцев. Зато нет ни бедных, ни богатых, все равны в нищете. Социальное равенство, мать его!

Еды у селян нет совсем. Все выгребли. Сначала их защитники при отступлении, а потом наши союзники-тевтонцы. Старухи приходили выпрашивать картофельные очистки на нашу кухню… Рота разместилась по избам. Паек нам давали хороший и парни делились с местными. Так что народ повеселел и перестал дичится. Власти тоже не было. Вечно пьяный субъект со ржавой винтовкой и грязной повязкой на рукаве — местный полицейский, гонялся только за самогоном. Даже не представляю, из чего варили этот вонючий, мутный напиток!

Петрус попробовал и сказал, что наверно из дерьма.

— У дерьма дерьмовый вкус — никогда не ошибешься!

Хозяйку дома и ее детей — трех светловолосых пацанов Карл взял на содержание. Парни болтали, что он с нею спит. Когда он только успевает? Мотается весь день по деревне, проверяет машины и посты, то и дело заглядывает в ремонтный взвод, поторапливает нас и обязательно каждый день в штаб, на получение указаний и почты. Для солдата почта — первое дело после еды. Никогда не думал, что буду ждать с таким нетерпение узкие конверты, подписанные круглым почерком Эрики.

В моем подчинении ремонтный взвод — два десятка ребят из разных концов Виндобоны. Все механики со стажем. Работы много, так как в автороте грузовики десяти разных марок. С запчастями очень хреново. На морозе техника изнашивается куда быстрее чем в теплом климате. Делать капремонт движкам, когда от холода пальцы прилипают к металлу — занятие для каторжников. А мы не каторжники, мы солдаты, которые хотят домой.

Вчера меня Карл послал в бригаду с грузом тушенки и хлеба. Хлеб на морозе замерз, так что его в окопах рубят топором. Что за климат в этом Ассоре?!

Три дня назад пришло письмо от Эрики. Пишет, что тепло и почки набухают на деревьях… При мысли о доме и Эрике с Марикой в груди все застывает. Нет лучше не думать про них… Месяц мы в разлуке, а кажется год прошел. Лучше вставать. Не усну, все равно!

Я поднимаюсь в сумраке, беру с пола безрукавку меховую, которую использую вместо подушки, надеваю на мундир. Сверху шинель. Ремень с кобурой. Сапоги на мне. Уже вторые сутки не снимаю… Шуршит под ногами солома, которую мы кладем на пол целыми охапками вместо матрасов.

Мой стальной шлем с подшлемником вязаным висит на стене третьим. Наощупь нахожу.

Выходу из душной избы в холодные сени, а потом на улицу уже запотевшим от жары. Мороз моментально при первом вдохе щиплет за нос. Приподнимаю подшлемник до самых глаз. Градусов тридцать не меньше… Местные говорят, что это последние морозы. Ещё чуток и зиме конец. «Чуток» — хорошее слово, ласковое. Сколько же продлиться этот «чуток»? Из всей роты только я свободно говорю по-ассорски и часто меня ведут то туда, то сюда — переводчиком.

На улице тихо и звезды очень яркие… Где-то во дворе должен нести службу Петрус. Он опять проштрафился — нашел два дня назад у местных пол-литра самогона не из дерьма и нажрался в хлам. Я вчера вместо него крутил баранку.

Петруса не видно.

Нашего командира воодушевили в штабе бригады. Он приехал неделю назад с совещания и запугивал нас всех рассказами про злобных ассорских диверсантов, что ночью с бутылкой бензина за пазухой подкрадываются к домам и жгут их вместе с беспечными вояками. Так что каждую ночь выставляли часовых из числа проштрафившихся. В их числе никто не желал оказаться. Полночи мерзни на морозе в ожидании неизвестно чего — хреновая замена ночному отдыху.

Я обошел овин стороной и увидел парок вьющийся у покосившейся копешки соломы.

Ну, вот — горе часовой — забрался в солому и спит!

Снег хрустел под моими сапогами и Петрус встрепенулся только когда я подошел рукой подать. Попытался вскочить, но в бараньем тулупе это физически невозможно.

— Спишь? — спросил я.

— Сплю. — Признался Петрус и расслабился. Думал, что это Карл его застукал.

— А если ассорские партизаны подберутся, да и глотку ножом перережут?

— Какие партизаны в такой холод? Дай руку.

Я подал руку и помог Петрусу подняться на ноги.

— Чего пришел? Еще до утра далеко.

— Иди поспи, а я покараулю.

— Святой ты человек, Ивар!

Кряхтя, Петрус выбрался из тулупа. Я накинул его себе на плечи. Вещь тяжелая и громоздкая, но очень теплая. В мороз на улице в нем можно спать и не замёрзнешь! Истинно ассорская вещь!

— Где винтовка?

— А, забыл совсем!

Петрус порылся в соломе и вручил мне свою винтовку. Я проверил магазин. Пустой.

— Охренел совсем?! Куда патроны дел?

Петрус вытащил из кармана шинели горсть патронов.

— На! Все на месте. Не кричи!

— Давай вали в избу, пока я не передумал!

— Ладно… спасибо, Ивар! Я твой должник!

— На здоровье!

Он ушел, а я снарядил магазин патронами и приступил к несению службы. Бродил по двору, о тропинке вокруг овина, сунув приклад под мышку. Тулуп норовил то и дело сползти и приходилось его то и дело поправлять. Можно надеть в рукава и застегнуть, но тогда станешь таким неуклюжим, что и руки не поднять.

С каждой минутой на морозе винтовка становилась все тяжелее, а ноги начали мерзнуть. Сапоги для ассорской зимы — никудышная обувь. Надо было с Петруса ассорские валенки снять… Бодро топтаться по снегу надоело, и я засел в соломе, на том же месте где нашел Петруса. Сапоги закутал полой тулупа.

Ночью, при обильном снеге, лежащем по полям и на крышам светло и при тусклом свете звезд.

Ноги согрелись. Я размышлял про дела, которыми займусь утром. Ремонт моторов, замена масла… без работы мой взвод не оставался ни на день. Самым надежным себя показал грузовик Петрус — трофейный агрегат, дурная копия гринладского грузовика фирмы «Харрингтон».

Мы его обнаружили возле дороги с побитыми стеклами и лопнувшими рессорами. Притащили в мастерскую и Петрус с моей помощью его поставил на колеса.

Рессоры мы заменили, просто подобрали подходящие с разбитых машин. Их валялось вдоль дороги много. На всякий случай вложили дополнительные листы. Стекла тоже нашлись. Форсированный донельзя двигатель жрал масло и бензин куда больше чем наши машины, но был неприхотлив. Единственный грузовик, заводившийся без проблем даже в морозы. Три ведра горячей воды — весь секрет. Льешь в радиатор, пока снизу через сливное отверстие не польется теплая водичка. Потом закручиваешь пробку и доливаешь в радиатор горячей воды под крышку. Двигатель и картер прогрелись в процессе и все великолепно тут же заводится. Главное — вечером не забыть слить всю воду из системы.

Был большой минус — у грузовика отсутствовало отопление в кабине и от дыхания стекла покрывались космами инея. Петрус вырезал в капоте отверстие, прикрыл его козырьком и теплый воздух от двигателя теперь обдувал ветровое стекло. В передней перегородке мы автогеном вырезали два отверстия чтобы тепло от двигателя шло в кабину. Грузовик жрал литр бензина на километр, но тащил как зверь и в кабине можно было ехать без риска отморозить уши и пальцы. Воняло конечно, горелым маслом и бензином, но уж лучше так.

— Летом в нем сдохнешь от жары! — заметил я, оценив наши усовершенствования.

— До лета мы уже дома будем! — уверенно сказал Петрус.

На радиаторе грузовика он белой краской написал по ассорски: «харя».

— Ты знаешь это слово?

— Одна бабка местная меня ласково зовет «лохматий харя». Наверно хорошее слово.

Я посмеялся. Петрус настойчиво отказывался бриться и за месяц зарос рыжей, клочковатой бородой. Айвар, командир первой бригады любил заезжать к нам на обед. Наш повар — Маргулис из Вандериса готовил изумительно, даже из обычных пайков. Гордо заявлял что у его деда, в их семейном ресторане, сорок лет назад останавливался на обед сам император Ассора.

Айвар разъезжал с двумя адъютантами на конях.

— Лошади бензина и тосола не просят! — любил он повторять.

Заприметив однажды на кухне бородатого Петруса, Айвар приказал побриться, пообещав в противном случае следующий раз применить паяльную лампу. Каждый день теперь Петрус крался к кухне, как разведчик, опасаясь встретиться с бешенным Айваром.

— Да сбрей ты свои лохмы!

— Это теперь дело принципа! — гордо сообщил Петрус, уплетая кашу с солониной и бдительно оглядываясь по сторонам.

Черный силуэт на фоне снега виден издалека. Мне показалось или в самом деле кто идет, прямо по целине?

Через засыпанный снегом огород нашей хозяйки и впрямь брел человек, то и дело проваливаясь выше колен и неловко размахивая руками. Человек приближался.

«Партизан? Чепуха! Может из наших кто?» Я снял с пуговицы на шинели свой сержантский фонарик.

Человек приблизился и по силуэту я понял что это не наш. Шапка — ушанка, ватная куртка, валенки на ногах.

— А ну стоять! — рявкнул я как можно страшнее.

Человек тоненько пискнул и упал в снег на задницу.

Я щелкнул фонарем и тот едва — едва тускло засветился. Лезть в снег не хотелось. Набьется снег в голенища.

— Иди ко мне!

Человек завозился в сугробе и двинулся в мою сторону.

— Я заблудилась совсем… Куда мне идти? — спросил человек женским тонким голоском. — Ой! Я вас вижу!

Сбросив тулуп, я поднялся на ноги и навел винтовку на женщину.

Посветил в лицо. Молодая, незнакомая…

Она прикрыла лицо рукой в вязаной варежке. Но я успел разглядеть румяные щеки, курносый нос и карие глаза, под выгнутыми дугами бровей. «Боже мой! Она так похожа на Эрику!»

— Зачем светите, вдруг солдаты увидят.

Она говорила по-ассорски и я тоже.

Я чертыхнулся, цапнул ее за рукав и притащил к стогу соломы. Она разглядела мою форму и остановилась как вкопанная. На животе телогрейка топорщится и несет от нее бензином.

«Поджигательница!» У меня между лопаток зачесалось от грядущих событий. Надо волочь девку в избу, потом вызывать полевых жандармов из соседней деревни. У тех разговор короткий — за околицу и пулю в затылок. А еще тевтонцы обожали вешать ассорцев в одном белье. Окаменевшие трупы с черными лицами висели неделями, покачиваясь на ветру. В этой деревне еще такого не было… Я представил эту девушку, так похожую на Эрику висящую посредине улицы с черным лицом в одной нижней рубахе и меня замутило… Ну почему мне такая радость досталась?!Становиться причиной смерти этой дуры мне никак не хотелось… Но отпустить? Как отпустить врага?

— Вы — Ивара?

Я растерялся. Партизанка знает мое имя? Когда это я успел стать популярным?

— Я — Ольга, я живу на Выселках…

Выселками деревенские называли шесть изб за оврагом на краю деревни. Я опустил фонарик.

— Откуда ты меня знаешь?

— Ты приходил со своим командиром к нам, на прошлой недели…

«Все же местная..» — я облегченно перевел дух.

— Что у тебя за пазухой?

— Бензин.

— Зачем?

— Я люблю читать, а керосин для лампы кончился… Я взяла бутылку и немного налила у вас в гараже… из канистры…

«Так… караульный в гараже точно заснул…»

— Ты дура? Бензин — это не керосин — взорвешься и избу спалишь! Дай сюда!

Она тут же безропотно вытащила из за пазухи вонючую бутылку и вручила мне.

Правда, бензин…

— Ты же местная, как заблудилась?

— Я только год тут живу… прислали учительницей работать… еще до войны…

— Так тут и школа есть?

— Была, но сгорела…

— Пойдем, провожу тебя. Больше по ночам не шляйся — пристрелят ненароком или скажут что партизанка. Про комендантский час слышала?

— Нет… Но я же не партизанка!

— Ты — воришка и тупая училка!

Девушка обиженно смолкла.

Я довел ее до улицы.

— Спасибо, тут я сама дойду!

— Это хорошо, что сама. Спокойной ночи.

— Уже утро скоро!

Она показала рукой на бледнеющий на востоке горизонт.

Я вернулся к стогу соломы, опять накинул на плечи тулуп. Попытался вспомнить лицо этой девушки, но в памяти всплыло лицо моей любимой Эрики…


Через пару дней на станции, на топливной базе я выменял на бренди канистру с керосином.

— Зачем тебе керосин? — удивился сержант из интендантской службы, бережно пряча бутылку в шкаф.

— Керосиновую лампу заправлять, для чего же еще.

— А-а… Смотри, гараж не спали.

До выселков дороги не было зимой, а только тропинка между сугробов. Я постучался в первую же избу спросил у старика в драном тулупчике про учительницу Ольгу.

Он показал на третью избу.

Оказалось, что она живет не избе, а в старой бане, ниже по склону балки, рядом с замерзшим ручьем. Я спустился по косой тропинке вниз и увидел Ольгу. Все в том же ватнике и в шапке ушанке она рубила на пеньке корявые деревяшки. Выходило плохо. Топор отскакивал от дерева как резиновый, но девушка старалась.

— Привет, партизанка!

Она ойкнула и уронила свой тупой топор. Хорошо, что не на ногу.

— Ивар? Как ты меня нашел?

Она действительно похожа на Эрику, только уж больно худая…

— А я керосин принес.

Я продемонстрировал булькающую канистру.

— Это все мне? Правда?!

— Конечно.

— Ой, спасибочки!

— Куда поставить?

— Занеси туда, пожалуйста. Хочешь чаю?

— У тебя и чай есть?

— Из смородиновых листов. Я летом насушила.

В маленькой бревенчатой комнатке тепло. Половичок на полу. Два табурета, кривой, самодельный столик у окна, на лавке напротив пирамида из книжек в разноцветными истрепанных обложками. Оконце маленькое, почти не дает света.

Я помог заправить керосином лампу, и комнатка озарилась желтым дрожащим светом. Темные бревна стен приобрели благородный янтарный оттенок. Я сел на табурет и расстегнул ворот шинели. Осмотрелся еще раз. Старое одеяло завешивает дверной проем, наверно чтобы не сквозило сильно с улицы…

— А что там за дверью.

— Там парилка была, а теперь моя спальня. Там тепло, но темно…

— Любишь книги?

— Очень. А ты?

— Конечно! Мой друг, ассорец, очень любил книги. У него была большая библиотека…

— Правда?

Она налила в кружки едва теплый, но очень ароматный чай. Села напротив. Сняла шапку и обнаружились роскошные, струящиеся, каштановые волосы. Глаза блестят. Ресницы черные, густые и губы такие аппетитные… Красивая девочка, как ее наши парни не заметили? Сидит как мышка в своей бане, выходит верно, только по ночам, вот и убереглась.

К чаю у нее не было, понятное дело, ничего, ни хлеба, ни сахара. Я с сожалением вспомнил про свой паек в вещмешке — пачку галет, шоколад и две банки рыбных консервов в масле.

Посмотрел на часы. Через час стемнеет. Ну, я успею.

— Твой топор совсем затупился. Я возьму наточить и принесу через часок.

Не возражаешь?

Ольга покраснела.

— Ты хочешь прийти ко мне ночевать?

— У меня есть, где ночевать. Просто хочу помочь. Ты что — меня боишься?

Она покачала головой.

— Ты хороший человек, хоть и тевтонец…

— Я не тевтонец, я из Виндобоны.

— Это там, у моря, далеко на западе, да?

— Верно. Так я пойду?

Я забрал ржавый и тупой топор и вернулся в мастерскую. Ребята мне его быстро наточили, как положено.

Петрус, выставив бороду, копался в потрохах своего «хари».

— Петрус, у тебя есть хлеб?

— В кабине посмотри.

Я нашел в кабине две окаменевшие буханки, завернутые в кусок брезента и забрал обе.

— Ты куда это, на ночь собрался? В лес за дровами? — удивился Карл, когда я вошел в избу в поисках своего вещмешка.

— Дело есть. Одной бабке дрова наколоть нанялся.

Карл расхохотался.

— Бабке лет тридцать не больше?! Смотри, Ивар, напишу все Эрике. А если серьезно?

— На выселках буду дрова колоть, сказал же!

— Ладно, развлекайся, если что, пришлю за тобой.

Сначала я «развлекался» рубя дрова, а потом пил чай смородиновый с шоколадом и бутербродами со шпротинами. От пары поленьев маленькая печка загудела как движок у строго «бьюика». Мгновенно стало тепло и уютно.

Моя новая знакомая запищала от восторга при виде продуктовых сокровищ.

— Это мне?!

— Тебе.

— Но это много для меня…

— Чепуха. Это подарок.

— За что?

«За то что не пришлось тебя дуру отдавать жандармам!»

— За то что ты мне понравилась.

Она опять покраснела.

Я посмотрел на часы, окинул взглядом плотную поленницу дров.

— Так я пойду, спасибо за чай.

Когда я надел шинель и подшлемник с кепкой, она оказалась рядом. Рука теребит пуговки старой кофточки у горла. Глаза большие и ждущие чего-то.

— Ты можешь остаться, если хочешь…

— Служебные дела, увы! Спокойной ночи.

Она что-то пролепетала, опять краснея.

Я вышел на мороз и, посмеиваясь себе под нос, побрел по тропинке наверх. Вот я какой примерный — и девушке жизнь спас и накормил и дров нарубил, а спать с нею отказался! Сэр Ланселот! Я оглянулся. В окошке желтый свет. Под темно-синим небом и снег вокруг стал синим. В крохотном домике на краю синего мира сидит одинокая девушка и чего-то ждет…

Я поежился и ускорил шаг. Еще и выспаться надо сегодня!

Вторую бригаду так на фронт и не послали. Ходили слухи, что отправили на охрану побережья Виндобоны.

Пришел день, и серое небо над нами раздвинулось и появилось солнце. Морозы пошли на спад. Снег просел и почернел. Запахло весной.

После обеда парни сидели у мастерской, дремали на солнышке.

Я читал книжку из коллекции Ольги. Что-то из жизни аристократов прошлого века. Иногда посещал ее, приносил продукты. Она все с благодарностью принимала и все смотрела с ожиданием. Чего она ждала? Мое сердце осталось в руках Эрики. Я показал Ольге фотографию Эрики и Марики. Рассказал про нашу жизнь в Виндобоне. Не про все, конечно. Про гетто я умолчал, почему, сам не знаю…

Появился внезапно Карл. Подвыпивший и веселый, в распахнутой шинели.

— Привет вам чумазые гоблины!

— Это кто? — заинтересовался Петрус, теребя свою рыжую бородищу.

— Ты не гоблин, ты — гном! — отрезал Карл. — Слушайте сюда! Есть новости и хорошие!

Парни оживились. Хороших новостей давно не было.

— Бригаду отводят в тыл. Наше сидение к этой жопе мира закончилось! Нас ждут девки и пиво! Ура?!

— Ура! — завопили парни.

Карл подошел ко мне.

— И когда все случится?

— Неделя, максимум десять дней. Так что ставь всех на уши. Мне каждый грузовик нужен исправным. Бригаду вывозить на станцию нам. Пешком по грязюке этой не пройдут.

Грязюка днем начиналась что надо! Грузовики садились в колеях на брюхо и еле ползли. На ночь примораживало и можно было ехать. Но ночи все короче и теплее.

— Долго они там, в штабе тянули. Ещё пара недель и на танках не проедешь здесь.

— Танков нам не дадут.

Бригада наша стояла на стыке двух тевтонских дивизий. Передний край почти не обстреливали. Ассорцы сидели тихо и парни расслабились. В окопах, конечно, не сахар, но все лучше, чем в голом поле в наступлении. Чувствовалось, что эта часть фронта никого не интересует, не наших союзников, ни наших противников.

— Куда нас отводят? В Виндобону?

— Это вряд ли. Километров на двести на запад, в лучшем случае.

— Жаль…

— Зато будут отпуска домой, по очереди, конечно. Сам Айвар пообещал.

— Вот это, действительно, хорошая новость! Спасибо, Карл!

— Соскучился?

— Спрашиваешь!

— А как же так худая училка на Выселках?

— Мы с ней дружим…

Карл расхохотался.

— Подружился волк с козой! Не говори никому, не смеши парней!

— Да пошел ты!

Карл хлопнул меня по плечу ладонью и побрел по грязи в сторону гаража.


В домике Ольги пахло копченым беконом. Я не поверил своим ощущениям. Откуда?

— Выменяла немного на литр керосина.

На чисто выскобленной досточке нарезан тонкими ломтиками бекон. Горячий чай парит в кружках. Я выложил на стол буханку хлеба и бумажный кулек с сахаром.

Скатанный в рулон матрас и подушка почти закрыли собой лавку с книгами.

— Будем пить чай?

— Будем. У тебя сегодня уборка?

— Нет, банный день… Натоплю печку и искупаюсь. Хочешь искупаться?

От мысли про купание засвербело между лопаток.

Последний раз мылся в душе на станции недели две назад… Нет три… Белье менял раз в неделю и отдавал стирать хозяйке дома. Та вручную быстро все отстирывала в тазике. Вот с купанием было туго.

— Не плохо бы.

Ольга обрадовалась и захлопала в ладоши.

— У меня и полотенце для тебя есть!

— Спасибо. Жаль я мыло не прихватил.

— У меня есть кусочек…

Ну, еще бы! Еды у нее не было, а мыло было, у такой чистюли!

От Ольги никогда не пахло потом. Всегда чистенькая, свеженькая, совсем не похожа на местных молодых женщин, рано постаревших с вязанкой голодных детей на полатях печи.

Бекон таял во рту, а от горячего смородинового чая в носу щекотало.

Мы ужинали, болтали про литературу, про погоду.

Я рассказал о том, что нас переводят в тыл и Ольга помрачнела.

— Будет плохо, когда вы уйдете…

— Может быть вернемся.

— Ты меня хочешь подбодрить?

— Думай о хорошем, плохое само придет.

Она улыбнулась и посмотрела мне пристально в глаза.

Я первым отвел взгляд.

— Так что с купанием?

— Ой, что не долго! Воды я уже приготовила.

Я вышел на улицу, принес охапку дров из-под навеса.

Заросшая еще не давно ивняком балка теперь здорово поредела. За дровами сюда ходило половина деревни. Другая половина ходила к руинам на холме — к дворянской усадьбе, что разрушили и сожгли еще в революцию. Вокруг руин обширный заброшенный парк за зиму тоже поредел. А что делать? Ближайший лес имелся в двадцати километрах. Кто рискнет в военное время, зимой топать за хворостом за двадцать километров?

Ольга уже убрала со стола остатки ужина и растопила печь.

Я приоткрыл дверь в соседнюю, темную комнатку. Кроме полки деревянной вдоль стены и тазика с водой там ничего не оказалось. Даже окна не было. В лицо пахнул жар.

— Ого!

— Нужно раздеться и сидеть там, пока не запотеешь.

В моей памяти что-то шевельнулось, где-то на задворках сознания. Бывал я в такой бане! Но когда? Точно, не в Виндобоне!

Я снял мундир, повесил на деревянный колышек на стене, сел на табурет, стянул сапоги и опомнился.

— Ты будешь смотреть, как я раздеваюсь?

Ольга покраснела. Схватила со стены свой старенький ватник и бочком протиснулась к двери.

— Я выйду!

Я поймал ее за руку.

— Не надо. Просто отвернись и почитай книжку.

— Хорошо…

Сняв одежду и белье, я покосился через плечо.

Ольга сидела спиной ко мне с книгой в руках.

Я вошел в парилку, и горячий воздух окутал меня как одеялом. Дверь до конца не стал закрывать, чтобы хоть что-то разглядеть. Опустился на полку. Горячий воздух шел от камней, от задней стенки печки, а по ногам сквозило из двери. Поднял ноги на полку, и стало вполне комфортно. Деревянный грубый таз с водой рядом. Сунул туда руку. Вода нагрелась градусов до сорока. Бездумно зачерпнул ладонью воды и плеснул на камни.

Зашипело злобно и горячий пар поднялся клубом к темному потолку. Я зажмурился и прикрыл рот ладонью. Горячий пар обжигал нос, но мгновенно вызвал капли пота по всему телу.

— Ивар? — позвала меня Ольга.

— Да?

— Все в порядке?

— Даже очень хорошо! Где же мыло и мочалка?

Я потер обильно запотевшие плечи, потрогал затылок. Волосы на голове отросли уже прилично. Пора просить Петруса меня подстричь. Обнаружился у нашего «гнома» и такой дар. Стриг всю роту, и никто не уходил не довольным.

— Надо открыть отдушину, чтобы пар выходил.

— А где это?

— Встань на полку — в правом углу есть такая деревянная ручка…

Я встал на полку и едва не обварил уши паром. Дышать под потолком было решительно невозможно! Практически на ощупь нашел скользкую кривую деревяшку, потянул на себя и приоткрыл отдушину — отверстие на улицу.

Быстренько вернулся на полку и замер.

Через порог переступила Ольга. Белокожая и обнаженная. Она закрыла за собой дверь и наступила полная темнота.

— Мыло и мочалка на полочке.

— Ольга?

— Не вставай, я сама подам, а то ты можешь обжечься о камни.

Она села рядом со мной и тихонько вздохнула.

— Не надо плескать воды, когда дверь открыта — книги испортятся от влаги.

— Ага…

В моих глазах стояла картинка, как мгновенное фото. Худенькая, голая девушка на пороге парилки. Теперь она рядом, только руку протяни.

— Ты всегда купаешься в темноте?

— Если без пара то приоткрываю дверь.

— А…

— А дверь на улицу всегда закрываю на щеколду…

Щеколда там была мощная, следовало признать.

Все слова куда-то подевались. Было жарко, а еще я ощутил напряжение. Возбуждение прилило волной, и мое тело само реагировало на ситуацию.

Я зажмурился и мысленно сказал себе: «Я люблю только Эрику… Я только ее хочу!» Не помогло…

— Я тебе совсем не нравлюсь? — жалобно спросила Ольга. Ее рука коснулась моей потной груди и двинулась ниже…

Я поймал ее руку в районе пупка.

— Ивар…

Она прижалась ко мне грудью, животом… Ее губы неумело тыкались в мои.

«Господи! Она и целоваться не умеет!»

Внезапно я осознал, что обнимаю ее и целую крепко, до боли в губах…

Все произошло в жаркой темноте очень быстро…


Утром я вернулся в деревню, когда уже все выбрались из избы и покуривали во дворе, готовясь идти на завтрак.

Ночью приморозило как обычно. Было тихо, безветренно и дымки от сигарет и из труб печных тянулись вверх.

Меня встретили шутками и одобрительными возгласами.

— Наконец-то и Ивар попробовал ассорских курочек!

— Фельдфебель, ты — молодец!

— Хватит ржать! Где Карл? — одернул я их.

— Лейтенанта вызвали в штаб еще до рассвета. — Пояснил Петрус. — Расскажи, как там училка, хорошо старалась? Худые они всегда самые заводные!

— Пошли лучше завтракать.

Маргулис приготовил наваристую кашу с мясом.

Петрус очистил свой котелок и отправился за добавкой.

Я ел свою порцию и думал сразу о двух женщинах: об Эрике и об Ольге…

От каши шел пар и в глазах стояла парная и девушка переступающая порог. Тут же всплывало лицо Эрики с дорожками слез на щеках и ее шёпот: «Ты только вернись…» Я ощущал себя преступником… Каша в рот не лезла.

С первыми лучами солнца пришли непривычные звуки. На северо востоке загрохотало, застукало, монотонно, но очень грозно, словно там забушевала внезапная гроза.

— Артиллерия колотит! — заметил Петрус, садясь рядом на лавку.

— Чья?

— Хрен его знает!

Мы позавтракали, прислушиваясь к грохоту артиллерии. Потом приступили к своим делам.

Пушки долбили почти час.

— Не к добру все это. — Заметил Петрус.

Мне было тоже тревожно. Больше месяца тишины и вдруг такая канонада!

Послышался звук мотора на высоких оборотах.

Я вышел на улицу, вытирая ветошью руки от масла.

Из грузовика выпрыгнул озабоченный Карл. С ним незнакомый офицер с погонами лейтенанта. Сверкнула серебристая бляха на груди. Жандарм? К нам?

Карл подскочил ко мне. Я встал по стойке смирно.

— Фельдфебель!

— Да. Господин лейтенант!

— Ассорцы прорвали фронт! Бригада, истекая кровью отходит. Приказ — срочно эвакуироваться! Все что нельзя вывезти — сжечь!

Жандарм тут как тут.

— Проследите, чтобы все дома в деревне тоже сожгли. Приказ командования — при отходе оставлять выжженную землю!

— Так точно, господин лейтенант!

Поднялась суматоха.

Фыркая моторами, грузовики выстраивались в колонну. Парни спешно тащили свои вещмешки и прочие пожитки и бросали в кузов.

— Головой отвечаете за исполнение приказа, лейтенант! Деревню сжечь! — распорядился жандарм. Сел в первый же грузовик и уехал.

Карл подошел к машинам. Парни замерли.

— Есть добровольцы в поджигатели? — спросил Карл. — Слыхали что «цепная собака» приказала?

«Цепным псами» звали жандармов не только за то, что их бляхи висели на цепях.

Все отводили взгляды.

Наслышаны были уже. Поджигателей никто не жаловал. Ассорцы и наши таких расстреливали на месте или того хуже — обливали бензином и поджигали…

— Лейтенант, мы тут прожили ползимы! Местным кирдык, если дома сожжем! — брякнул кто-то. Парни загудели.

— Молчать! А ну заткнулись, ослы! Есть приказ и его надо выполнять! — заорал Карл. — Мне что, самому по деревне бегать?!

— Я пойду! — вылез Петрус и подмигнул мне.

Карл мгновенно успокоился.

— Ивар, все проконтролируешь.

— Почему я?

— Потому что ты командир взвода и это мой приказ!

Нам с Петрусем выдали двадцать канистр с бензином и десяток осколочных гранат.

— Все просто: привязываешь гранату к канистре, выдергиваешь чеку и швыряешь в дом. Бум и все! — посоветовал Маргулис, восседая в кузове, к которому подцепили его полевую кухню.

— Да пошел ты, специалист! — рявкнул Петрус.

Повар заткнулся.

Карл скомандовал по машинам и спустя десять минут у мастерской остались только мы трое: я, Петрус и «харя». В кузове канистры с бензином и ящик с гранатами.

— Ты зачем вызвался?

— Да уж не за тем чтобы избы жечь! — хмыкнул Петрус и закурил сигарету.

Прищурился на солнышко.

— Смотри, день то какой хороший собирается.

На небе не облачка.

Мы облили бензином два неисправных грузовика в мастерской. Подожгли все это дело и сели в машину. Дым пеленой накрыл наш грузовик и в этот момент с ревом что-то пронеслось над головами.

— Что это?!

— Самолеты!

Мы выскочили из кабины и наглотались дыма от души. Увидели только хвосты двух удаляющихся на запад самолетов. Чьи?

— Давай двигать, Петрус, может еще наших догоним?

— Попрощаться не хочешь со своей училкой?

— Не люблю прощаться…

— Вот это правильно.

Он завел двигатель, и мы выехали на центральную улицу деревни. Бабы, дети, старики — все высыпали на улицу и провожали нас взглядами. Кто-то даже помахал рукой. Знали б они…

Петрус ударил по тормозам, так что я головой врезался в панель.

— Ты сдурел?!

Тут же в дверь забарабанили. Я посмотрел в окно. Раскрасневшаяся Ольга стояла у машины с узелком в руке. Шапка на затылке, ватник расстегнут.

Я открыл дверь, но не успел ничего сказать.

— Возьмите меня с собой! — выпалила Ольга.

— Куда?!

— Куда хотите!

В ее глазах надежда и любовь. Мне тут же стало муторно и стыдно… Только что радовался, что не попрощался с нею и тут лицом к лицу, как отказать? Куда я ее возьму?

— Ивар, подвинься и пусти девку в кабину! — гаркнул Петрус. — Время идет!

Я обернулся к нему, а Ольга тем временем влезла в кабину и захлопнула дверь.

Петрус рванул с места, и я проглотил все слова, которые хотел ему и ей сказать.

Чего говорить, если дело сделано?

— Спасибо! Большое спасибо! — Ольга тараторила что-то прижимаясь ко мне, а я сидел как истукан, пытаясь привести в порядок мысли.

Трясясь на кочках, мы доехали до околицы, и увидела впереди, метрах в пятистах, на кромке балки приземистый, облезлый танк. На нем стояли люди и смотрели в нашу строну.

— Ассорцы! — завопил глазастый Петрус и дал по тормозам.

— Давай, жми обратно! — заорал я, покрываясь мурашками.

Из пушки с такого расстояния мигом накроют!

Наверно нас спасло то что «харя» был ассорский грузовик. Когда танкисты поняли что мы не свои, мы уже мчались по деревне в обратную сторону. Грохотали в кузове канистры с бензином. Ольга вцепилась в меня обеими руками и даже дышать от страха забывала.

— Что там?! — крикнул я.

Петрус бросил взгляд в зеркало заднего вида и вдавил голову в плечи.

— Они за нами гонятся!

Мы выскочили за деревню и выбора у нас не было — только одна дорога среди черных сугробов — ведущая на станцию. Вокруг чистое ровное поле. Спрятаться негде. Эх, надо было в деревне прятаться! Бросить машину и драпать по дворам!

— Он нас догонит и раздавит! — завопил Петрус, делая большие безумные глаза.

— Через километр примерно мост через речку! За ним спуск и рощица березовая!

— Не уйдем!

— Я подожгу мост!

— Как?!

— Сброшу канистры посредине и связку гранат! Давай, гони!

Петрус гнал. Подтаявшая грязь летела в разные стороны из колеи.

Вот и мост. Тевтонские саперы его собрали еще летом. Дерево не успело потемнеть…

Я перебрался через оцепеневшую Ольгу, ближе к двери. Снял шинель, чтобы не мешала..

Петрус остановился, почти посредине моста. Я забрался в кузов и выбросил все канистры прямо на настил…

— Быстрее, Ивар! — орал Петрус.

Я открыл последнюю канистру и щедро плеснул сверху на мост, покрытый льдом и грязью, на другие канистры.

А если не загорится?!

Схватил две гранаты из ящика и увидел танк. Они, видимо решили спрямить дорогу, выйти наперерез, а выскочили к обрывистому берегу речки. Теперь танк шел вдоль берега метрах в трёхстах от моста. Танкисты торчали из верхних люков.

Я прыгнул на дорогу, махнул Петрусу.

— Гони!

— Ты куда?!

— Гони, я сказал!

Не оглядываясь на танк и на машину, я схватил две канистры скатился под мост. Пристроил обе возле опоры, открыл крышки и, сунув в каждую по гранате, свернул колпачки. Сколько там секунд у меня?

Какая разница! Я дернул веревки запалов побежал что есть духу. На третьей секунде рухнул под куст в сугроб и тут рвануло. Два хлопка слились в один и воздух с громким выдохом пронесся над головой… От удара правая нога онемела…

«Задело…» Я сел и увидел, как снег возле ноги пропитывается красным…

Часть моста просела в реку, и часть настила горела буйным пламенем с черными клубами дыма. Горящий бензин тек по льду. Танк остановился на той стороне и крутил башней. Танкистов не видно. Вспышка! Бабахнула канистра на мосту и полетела с огненным хвостом прямо в мою сторону. Я поднялся и заковылял изо всех сил по снегу, проваливаясь до колен. Ещё один хлопок за спиной!

Нога немела и не желала слушаться… Навалилась слабость и дурнота… «Надо повязку наложить…» Канистры на мосту взрывались одна за другой. Я не дошел до дороги пару шагов, нога подвернулась. Упал на бок, подтянул ногу к себе, попытался зажать рану. Руки скользили в крови… «Плохо дело…» подумал я и закрыл глаза.


— Не спи, Ивар! Не спи! — просила Эрика. Земля подо мной качалась и брыкалась. Лицо Эрики расплывалось, словно зрение теряло фокус или это слезы в моих глазах.

Рука Эрики на моей щеке. Хочу сказать, что все нормально, что я жив, но голова завертелась в бешеной карусели и я рухнул в черную воронку…

Приходили сны… Странные или бестолковые…

Плачущая Эрика.

— Оставьте меня с ним! Прошу вас!

«Конечно, оставьте! Ну почему ей не остаться?!» Стук колес и мелькающие в широком проеме двери лесопосадки…

«Моя нога! Она же торчит из двери! Она все длиннее! Встречный поезд ее сломает!»

Но на грудь лег кто-то невидимый, и тяжелый… Я пытаюсь сказать, позвать на помощь, но слышу только хрип…

Это мой хрип?

Танк едет по мосту, все ближе и ближе орудие наведено прямо мне в лицо… В руках канистра пустая. Мои ноги не хотят двигаться. Танк приближается и все не может приблизиться. Стучат его колеса. Тутух-тутух… А мне, почему-то не страшно. Я бросаю пустую канистру в танк…

Потом белый вагон. От белого цвета болят глаза. Потолок белый, простыня на мне белая и приходит кашель…Судорожный, он выворачивает меня наизнанку как рвота… Он хуже рвоты!

Я задыхаюсь… я давлюсь кашлем… Кто-то держит меня за плечи.

— Пустите… я сам… пустите…

Кашель стихает. Я опять на подушке. Стучат колеса и каждый стук отдается в моей бедной голове. Жарко, почему так жарко? Я пытаюсь сбросить одеяло с груди, но руки меня предают.

Кто-то дает мне воды, и теплая вода не хочет течь в рот, льётся на грудь. Я ощущаю эту влагу. И начинаю дрожать… Мне жарко и я дрожу… Потом опять приходит судорожный кашель, и я опять задыхаюсь… Это не сон… Это — ад! Значит это не сон…

Солнце светило в окно и яркий квадрат на стене притягивал мой взгляд. Квадрат света медленно полз, поднимаясь все выше к потолку и приобретая золотистые тона.

«Солнце садится? Скоро вечер?»

Чтобы узнать время, пытаясь поднести левую руку ближе к глазам. Рука вялая и слабая, пальцы дрожат и часов нет на руке.

Когда я их снял? Где я?

Поворачиваю голову и переживаю легкое головокружение.

Рядом с кроватью на стуле сидит Эрика в белом халате. Лицо осунувшееся и глаза закрыты. Спит? Опять сон?

Я протягиваю руку и касаюсь ее руки, лежащей на колене.

Она вздрагивает и открывает глаза.

— Ивар?!

— Эрика…

Она плачет и смеется, целует мою руку. Я улыбаюсь. «Замечательный сон!»

— Ты спал двое суток. Доктор Краузе сказал, что это уже здоровый сон!

Эрика наклоняется и нежно целует меня губы. Они такие сладкие…

— Где я?

— В госпитале, в Виндобоне.

— Не может быть…

— Я рядом и ты дома!

Я ощущаю на щеке ее слезы и понимаю что это уже не сон.

Эрика дежурила в госпитале, когда поступили раненые из санитарного эшелона. Кроме плохо заживающей раны на правой ноге у меня было воспаление легких. Мне трижды повезло. Первое, что я сразу попал в руке Эрики, так как она меня не послушалась и пошла, работать медсестрой в третий госпиталь и второе — что меня привезли именно в этот госпиталь, а третье — что у нее были деньги, чтобы купить на черном рынке ампулы дорогостоящего антибиотика — новейшего средства из враждебной Гринландии.

Лекарство завозили из Скаггерана на торговых судах, и расходилось она по тысяче ливов за ампулу. Раненых из первой бригады в госпитале было не мало. В курилке только и болтали о мясорубке, в которую попали виндобонцы.

От бригады уцелела хорошо только четверть и то благодаря действиям командира бригады — Айвара. Артиллерия ассорцев разнесла передний край, а потом пошли танки и пехота волнами. Понимая, что продолжать сопротивление в таких условиях, значит погибнуть всем, он приказал отходить к соседям на фланги. Противотанковой артиллерии в бригаде имелось только две батареи, да и те погибли при артобстреле, почти полностью. Тевтонцы подтянули резервы и остановили прорыв, но дело уже было сделано. Тевтонцы из числа раненых твердили, что мы хреновые вояки — бросили фронт, из-за чего в госпитале вспыхивали то и дело ссоры, доходившие до мордобития.

Рассказывали, что бригаду вывели с фронта и отправили в Виндобону на переформирование. Каждому из нас, раненых, вручили по Кресту Храбрости третьей степени. Меня навестил Петрус. Без бороды здорово помолодевший, с нашивками младшего фельдфебеля и крестом второй степени.

— Ого! Поздравляю! За что?!

— За уничтожение моста и спасение командира из-под огня!

— Командира?

— Тебя, дружище!

Мы посмеялись этим выкрутасам военной наградной мысли.

— Ты меня спас, Петрус, спасибо тебе…

— Вытащить друга из дерьма не подвиг — это обязанность!

— Пафосный ты стал как твой папаша!

— Не из родни, а в родню! — засмеялся Петрус и потер подбородок.

— Скучаешь по бороде?

— Самую малость. Отпуск мне дали. У отца навоз ворочаю и девок щупаю!

— А…

Петрус смотрел выжидающе. Как его спросить про Ольгу?

— Про нее ничего не слышал?

— Я ее вместе с тобой погрузил в эшелон. Была в порядке.

— Она здесь?

— Не знаю. Ты Эрике чего говорил?

— О чем?

— И правильно! Не о чем!

— Как Карл?

Петрус скривился.

— Нет больше Карла… Мы с тобой вдвоем только уцелели из нашей роты. Вся колонна на танки нарвалась… Раскатали их как асфальтовым катком… Ребята говорили — груда жженого металла только осталась… Люди как головешки или в труху…

Я откинулся на подушке. «Никого не осталось…»

В голове не укладывалось: мы с Петрусом остались живы, потому что поехали по другой дороге…

— Судьба! — развел руками бывший бородач.

Когда я смог сам ковылять с костылем до процедурной и в столовую, Эрика перевезла меня домой. На деревьях уже прорезались молодые листья. Чирикали птички. Я сидел на ступеньках дома и грелся на солнце.

Где-то на востоке громыхала война, перемалывая людей в труху, а в Виндобоне собиралась цвести сирень.


Военно-врачебная комиссия полистала мое госпитальное дело, посмотрела, как я хромаю, и решила признать не годным к военной службе. Осколок задел не только мышцы, но и сухожилие правой ноги…

Больше всех радовалась моему увольнению Эрика. Еще бы! Меня больше не пошлют на войну.

Я снял тевтонскую форму и потерял должность в департаменте гауляйтера Виндобоны. Надо было думать о заработке. Не сидеть же на шее у жены? То золото, что осталось, тратить на еду не хотелось. Пусть лежит на крайний случай. В гараже пылился старый пикап. Я взялся за его техобслуживание. Может, заработаю на перевозках? Когда менял масло, сидя в яме под машиной, появился Маркус. Сначала появились начищенные до зеркального блеска сапоги. Полицай-капитан присел на корточки и заглянул под машину. Бодрый, наглаженный, благоухающий дорогим одеколоном.

— Привет, Ивар!

— Привет, господин капитан!

Маркус засмеялся.

— По голосу слышу, что ты уже в порядке! Избавился от армии и счастлив?

— Безмерно!

— Не патриотично говоришь.

— Ты на меня донесешь?

— Ивар, не валяй дурака, вылезай, дело есть.

Я выбрался наверх, снял грязные перчатки. Пожал руку старому другу.

— Эрика позвонила Линде.

— Ага…

— Ты мог бы сам мне сказать, что нужна работа.

— Ты важный чин, а я кто — инвалид войны?

— Теперь уже счастья в голосе не слышно. Тебе повезло, дружище. Ты не инвалид — ты временно не пригоден к военной службе! Ты — везунчик!

— Нам с Петрусом повезло. Он тоже везунчик.

— А вот Карлу нет.

Мы помолчали, отдавая дань погибшему. Однажды мы с ним подрались, потом он меня спас от расстрела. Не плохой он был парень, и я был ему должен…

— Ты его хорошо знал?

— Еще бы. В одной роте в Кайскирк числились. Встречались на сборах, выпивали.

Промелькнула догадка и я поспешил ее озвучить.

— Это ты его попросил быть со мной там, в лесу у Ларибора? Он от меня весь день не отходил!

Маркус хмыкнул, опустил глаза в пол.

— А если я — что такого? Он за тобой присмотрел, чтобы чего не выкинул. Айвар на тебя давно зуб отрастил. Не пойму, только за что?

Тогда я рассказал про расстрел на хуторе и напомнил про побои, от которых меня спас Генрих.

Маркус помрачнел.

— Вот как, даже…Карл мне не рассказывал про хутор.

Я обреченно махнул рукой.

— Что теперь сделаешь?

— У нас в гараже есть место механика. — Выпалил Маркус. — Если хочешь — приму тебя завтра же.

— А что скажет полицай-комиссар?

— Старик Сурфис собирается в отставку. Второй месяц уже. Ждет, что его будут уговаривать остаться. Я его заместитель и всю рутину он на меня свалил. Проблем не будет.

— Спасибо, Маркус.

— Чего там. В конце недели приходите к нам с Эрикой и малышкой. Линда обещала приготовить гуся с яблоками.

Я вернулся на работу в полицию, механиком в гараж.

Хромота не мешала такой работе. Форма, паек, зарплата.

Поставил парням на складе конфиската литр водки и мне выдали приемник. Не наш, конечно, а другой, но тоже вполне приличный.

Эрика расцеловала меня и немедленно взялась настраивать любимые прежде станции. По случаю войны многое изменилось и теперь гринладские станции вместе с музыкой транслировали поток военной пропаганды. Ассор и Тевтония тоже не отставали.

Если же свести трехстороннюю пропаганду в кучу, выходило что война на востоке забуксовала. Ассор удержался.

Гринландцы ковровыми бомбежками разносили промышленность Тевтонии, в ответ их именовали варварами и кровавыми дикарями.

— Ивар, что же будет дальше? Петер прав? Ассор вернется? Все повториться опять?

— Кто знает?

В первые летние дни покой, и тишина в Виндобоне закончились.

Рано утром полицию подняли по тревоге и погнали в оцепление по улицам. Даже меня, хромого механика.

Гауляйтер Виндобоны, доктор Эбберт был расстрелян прямо в своем лимузине, рано утром, когда ехал на работу. С ним вместе погибла жена, недавно приехавшая из империи и шофер-охранник. По показанию свидетелей на гауляйтера была устроена засада. Люди в штатском применили автоматы и даже гранату бросили под колеса лимузина. Был объявлен комендантский час среди дня — все население обязано было сидеть по домам — по кварталам шли повальные обыски и проверка документов. Я стоял на перекрестке улиц Лидерса и Парковой.

Патрули были смешанные — на трех полицейских — два тевтонца из гарнизона.

Город затих в испуге. Движение по улицам прекратилось. Носились туда-сюда только мотоциклисты-курьеры, да грузовики армейские.

Так до вечера мы и протоптались на улице. В обед подвезли бутербродов и дешевого кофе. Перекусили, покурили. Тевтонцы размякли и снизошли до разговора с нами.

— Это все рук дело теке. — авторитетно заявил Макс, прыщавый солдатик из гарнизона. — Месть за гетто!

Мы переглянулись с парнями. Теке как бараны под нож пошли на расстрел. Какая месть? Я вернулся домой поздно вечером. Хорошо, что нас всех развезли на машине полиции, иначе бы пришлось на всех постах предъявлять документы!

Эрика уже вернулась из госпиталя и ходила в волнении по кухне туда-сюда.

— Ну, наконец-то!

Она обняла меня, прижалась к груди.

— Ты голодный? Будешь омлет?

— А Марика?

— Я ее уже уложила спать.

Я сел за стол и рассказал про день, проведенный на перекрестке.

Эрика рассказала про слухи, циркулировавшие по ее госпиталю.

Говорили, что теракт совершили люди, заброшенные с парашютами из Гринландии. Отборные головорезы!

— Гауляйтер получил свое возмездие! Наконец-то хоть кто-то ответил за все эти убийства!

— Эрика, ответ будет жестким… Маркус сказал, что в ходе обысков нашли и задержали не менее полсотни теке, что прятались у знакомых и родственников.

— О, боже! Наш квартал еще не обыскивали!

— Ты что, еще кого-то спрятала в подвале?

— Нет, что ты! А если обнаружат тайник в подвале?

Я забрался под лестницу и на всякий случай гвоздями наглухо заколотил крышку люка.

Мы поднялись потом в комнату Генриха, где я поставил приемник, и послушали радио. Ассор по поводу теракта ничего не сообщил, по-прежнему вещал в пафосом о количестве сбитых самолетов и сожженных танков империи в этот день. Для ассорцев количество уничтоженной вражеской техники всегда стояло на первом месте. Они явно заврались. Если им верить, то Тевтония давно уже осталась без танков и самолетов.

Радио Тевтонии со скорбью сообщила о подлом убийстве верного сына Тевтонии, обвинив в этом диверсантов и убийц с подлого острова.

Гринландия на хорошем как всегда языке Виндобоны сообщила о справедливом возмездии, настигшем палача Ларибора.

— Патриоты Виндобоны поставили жирный крест на убийце! — сообщило радио приятным женским голосом.

На следующий день меня в оцепление не поставили.

Убийц гауляйтера нашли и окружили в церкви святой Юдит, на юге Виндобоны.

Их было пятеро, и они отстреливались до последнего патрона. Трое погибли в перестрелке. Двое последних покончили с собой.

Трупы, завернутые в брезент привезли в морг центральной больницы. При них нашли отличные тевтонские документы. Оружие было тоже только тевтонское. Погибло шесть человек из охранной бригады и трое солдат из гарнизона. Ранено было человек пятнадцать.

В Виндобоне был объявлен траур на три дня.

Временный гауляйтер Виндобоны — майор Шульц, преемник Петера, издал приказ о расстреле задержанных в ходе обысков теке, лиц, что их скрывали, а также пособников бандитов и террористов, включая священника церкви святой Юдит. Три сотни человек, не различия пола и возраста на следующий день были расстреляны в тюремном дворе Виндобоны людьми Айвара.

Маркус рассказал, что Айвар лично, из пистолета, убил два десятка…

Черные траурные флаги колыхались на ветру.

На востоке громыхала война, на западе бомберы гринладцев утюжили города и заводы Тевтонии. Жизнь продолжалась, что там было впереди — откуда мне знать… Я просто жил дальше…


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Оглавление

  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики