КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Подготовка великой пролетарской революции. (От начала войны до начала октября 1917 г.) (fb2)


Настройки текста:



Подготовка великой пролетарской революции. (От начала войны до начала октября 1917 г.)

Глава первая. Канун буржуазно-демократической революции

1. Война

Двадцатого июля 1914 года царь Николай II опубликовал манифест о войне. Задыхаясь в пыли проселков, шагая мимо неубранных полей, полки русской армии спешили к германской границе. Мобилизация еще не кончилась. Пушки в беспорядке стояли на площадях у арсеналов. Не на чем было подвозить артиллерию.

В деревнях и станицах в самый разгар жатвы молодежь прямо с работы гнали на призывные пункты. Но царь был связан договорами с Францией. От парижских банкиров он получил миллиардные займы.

По военным соглашениям Николай должен был двинуть свои армии в наступление против Германии на четырнадцатый день после объявления войны.

На Западе германские корпуса неудержимо катились через Бельгию, стремительно приближаясь к Парижу. Оттуда в Петроград неслись панические требования — скорее выступить против Германии.

Тридцатого июля русский военный агент в Париже срочно доносил в Ставку: «Французские армии перейти в наступление в ближайшем уже едва ли смогут. Я ожидаю в самом лучшем случае медленного отступления… Весь успех войны зависит всецело от наших действий в ближайшие недели и от переброски на русский фронт германских корпусов»[1].Напрасно генерал Жилинский, главнокомандующий Северозападного фронта, считал наступление в Восточную Пруссию заранее обреченным на верную неудачу, напрасно начальник штаба генерал Янушкевич отговаривал от немедленной атаки — из Парижа торопили. Французский посол Морис Палеолог обивал пороги министерства, добиваясь перехода русских армий в наступление. И 31 июля главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, дядя царя, по прозвищу «большой Николай», сообщал Палеологу, что виленская и варшавская армии начнут наступление «завтра утром, на рассвете»[2].

Подготовка к мировой войне. Июль в Петербурге. Приезд в Россию президента французской республики Пуанкаре.

Неподготовленные русские армии вторглись в Германию. Кайзер Вильгельм, не ожидавший такой быстроты от русских генералов, вынужден был замедлить поход на Париж. Германское главное командование перебросило на Восточный фронт гвардейский резервный корпус и XI стрелковый корпус со 2-й кавалерийской дивизией. Еще до прихода этих подкреплений немецкие полки перешли в наступление и опрокинули русских. Пять дивизий, переброшенных с Западного фронта, приняли позже участие в окончательном разгроме русской армии в Восточной Пруссии. Царская армия потеряла 20 тысяч убитыми и 90 тысяч пленными, лишилась всей артиллерии. Два корпуса — XIII и XV — были окружены и полностью попали в руки немцев. Однако Париж был спасен. Еще до исхода боя в Восточной Пруссии Палеолог записал в своем дневнике 29 августа:

«Сражение… продолжается с ожесточением. Каков бы ни был окончательный результат, достаточно уже того, что борьба продолжается, чтобы английские и французские войска имели время переформироваться в тылу и продвинуться вперед»[3].

«Окончательным результатом» была гибель русских армий, но царь выполнил свой договор: за французское золото он расплатился кровью и жизнью трудящихся. В день разгрома русских войск — 30 августа — министр иностранных дел Сазонов говорил Палеологу:

«Армия Самсонова уничтожена… Мы должны были принести эту жертву Франции»[4].

В войне 1914 года русский царизм выступил в качестве наемника англо-французского капитала. Россия фактически являлась полуколонией западноевропейских стран. Даже идейный вождь российской империалистской буржуазии, кадет Милюков, признал впоследствии, что Россия в войне с Германией была орудием англо-французских капиталистов. К десятилетию войны Милюков писал в эмигрантском листке:

«Я не ожидал тогда, что, так и не собравшись с силами, Россия пошлет миллионы своих сынов в окопы за чужое дело»[5].

Самодержавие и стоявшие за его спиной буржуазия и помещики тем более охотно шли на поводу у иностранного капитала, что в тылу у них быстро нарастало революционное движение. Ленские события 1912 года и их мощный отзвук по всей стране были грозными предвестниками революционной бури. Стачки в Баку накануне войны и петербургские забастовки 1914 года, когда на улицах вновь появились баррикады, были уже началом самой бури. Призрак революции 1905 года глянул в лицо царизма с баррикад, пересекавших улицы городов. Многие из царских сановников с ужасом пророчили, что грядущая революция пойдет несравненно дальше 1906 года. Бывший министр внутренних дел П. Н. Дурново писал Николаю II перед самым началом войны:

«Политическая революция в России невозможна, и всякое революционное движение неизбежно выродится в социалистическое»[6].

Июль 1914 года в Петербурге. Революционные баррикады на Выборгской стороне.

С картины Н.Владимирова.

Посылая свой народ умирать «за чужое дело», самодержавие надеялось обескровить его, задержать рост революционной энергии.

Было бы, однако, неправильно думать, что командующие классы России ввязались в мировую бойню только в угоду англо-французскому капиталу, что русская буржуазия не преследовала своих империалистских целей. Участие в войне целиком отвечало интересам господствующих классов царской России. Та стадия капитализма, которая носит название империализма, сложилась в России еще до войны: монополистский капитализм уже играл в экономике России ведущую роль. Но, руководя страной экономически, буржуазия не управляла страной политически: управляло самодержавие — представитель помещиков-крепостников.

Eвpoпа и величайшая в мире монархия — Россия.

Сатира В. Росса.

Буржуазия не очень спешила разрешить это противоречие между своей экономической мощью и политическим бессилием. Не в ее интересах была решительная борьба с самодержавием. За спиной буржуазии стоял уже оформившийся как класс пролетариат. Обогащенный опытом революции 1905 года, пролетариат шел к новой борьбе под руководством ленинской партии большевиков. Взять власть в свои руки, отстранив самодержавие, для русской буржуазии означало остаться с глазу на глаз с рабочим классом. 1905 год уже показал, чем может окончиться такое единоборство. Самодержавие с его военно-полицейским аппаратом служило надежным прикрытием для буржуазии от нападений пролетариата. Как писал Ленин, «слишком нужен им царизм с его полицейски-бюрократическими и военными силами против пролетариата и крестьянства, чтобы могли они стремиться к уничтожению царизма»[7].

Мало того, русский капитализм начал слагаться в период, когда капитализм на Западе уже давно расцвел и успел захватить все лучшие места под солнцем. Молодой хищник не мог конкурировать с такими матерыми разбойниками, как империалисты Англии и Германии. Чтобы протиснуться к выгодным рынкам, нужно было иметь крепкие локти и увесистые кулаки. Самодержавие как раз располагало этими кулаками, расчищая буржуазии своими армиями дорогу к новым рынкам. Империалисты России протягивали руки к Галиции. Русские капиталисты стремились подчинить себе страны Ближнего Востока, им нужен был Константинополь. Журнал русских империалистов «Промышленность и торговля» писал в декабре 1912 года о ближневосточных проливах, что «торговая свобода» последних необходима с точки зрения международного товарообмена.

«Страна не может жить под постоянным страхом, как бы «ключ от входной двери» в наше жилище, выпав из слабых турецких рук, не очутился в чужих сильных руках, которые будут вольны по своей прихоти казнить нас или миловать»[8].

Борьба за новые рынки и новые колонии, за «ключ от двери» объединяла самодержавие и буржуазию. Став твердой ногой в проливах, русский империализм мог держать в руках придунайские страны — Болгарию, Румынию. Характеризуя цель борьбы между Россией и Германией, Ленин говорил:

«Задача империалистской политики России… может быть кратко выражена так: при помощи Англии и Франции разбить Германию в Европе, чтобы ограбить Австрию (отнять Галицию) и Турцию (отнять Армению и особенно Константинополь)»[9].

Манифест царя о войне буржуазия встретила с восторгом. Ко дворцу направлялись патриотические шествия. Буржуазные организации засыпали «престол» верноподданническими телеграммами. Газеты трезвонили о «единении царя с народом». Студенты, упав на колени, пели «Боже, царя храни».

Тридцатого июля в Москве было положено начало организации Всероссийского союза земств, неделей позже был создан Всероссийский союз городов — оба с целью помочь самодержавию в победе над Германией.

Царизм начал войну под колокольный звон и торжественный гул приветствий помещиков и буржуазии.

Однако ход войны вскоре омрачил восторженное настроение. Пока главные силы Германии были отвлечены военными операциями на Западе, русские армии поправили было свои первые неудачи в Восточной Пруссии. 21 августа 1914 года в Галиции удалось захватить город Львов, а 9 марта 1915 года — крупнейшую неприятельскую крепость Перемышль. Русские войска добрались до Карпат, в Закавказье отбросили до Эрзерума турок, воевавших на стороне Германии. Но торжество победы оказалось кратковременным. Прогнивший насквозь продажный аппарат военного ведомства не подготовил снарядов. Неповоротливые генералы не успевали подвозить артиллерию и резервы. Германские и австрийские войска быстро вернули потерянные области. 25 апреля 1915 года немцы взяли Либаву, угрожая Риге. Австрийцы отбили 20 мая Перемышль, а 9 июля русские оставили Львов. В течение июля немцами были захвачены все русские крепости в Польше, 23-го пала Варшава. Потеряв Польшу, русские войска очистили и Литву. К разгрому на фронте прибавилась разруха в тылу.

В Петербурге в дни объявления империалистической воины. Манифестация буржуазии на Дворцовой площади.

Так проходила мобилизация в царской России

Патриотический подъем буржуазии сменился «патриотической тревогой»[10], как выразился Милюков на заседании Государственной думы 19 июля 1915 года. Поражение на фронте нарушило «единение царя» с капиталистами.

Империалистская война резко изменила и соотношение сил между господствующими классами. Награбленные военные барыши усилили в стране экономическую мощь и значение буржуазии. По подсчетам официального «Вестника финансов» только по 142 наиболее важным текстильным предприятиям прибыль капиталистов возросла с 60 миллионов в 1913 году до 174 миллионов в 1915 году. Льняная промышленность получила в 1915 году втрое больше прибыли, чем до войны[11]. А налоги на капиталистов по сведениям того же «Вестника финансов» составляли все более низко падающий процент в отношении к валовой прибыли.

Вместе с ростом экономической мощи буржуазии повышалось и ее политическое значение. Самодержавие вынуждено было разрешить ряд обществ, помогавших ему мобилизовать средства на войну, как Союз земств и городов. Летом 1915 года возникли военно-промышленные комитеты, через которые шло распределение военных заказов. Все это открыло для буржуазии широкую возможность организоваться и крепнуть политически. С каждым днем настойчивей и откровенней буржуазия в прессе и через своих представителей заявляла, что самодержавие мало считается с ее интересами. Все чаще и чаще на торжественных банкетах делались осторожные намеки на «самовластие» царя. Иные разгоряченные вином головы даже открыто говорили об ограничении власти самодержца. Крупнейший промышленник П. Рябушинский на экстренном совещании представителей военно-промышленных комитетов в августе 1915 года заявил:

«Стране пора узнать, что мы бессильны что-либо сделать при существующих к нам отношениях самого правительства, не стоящего на должной высоте. Мы вправе потребовать, чтобы нам была дана возможность работать, раз на нас взваливают эту ответственность… Мы должны обратить внимание на самое устройство правительственной власти, ибо власть не стоит на высоте своего положения»[12].

Буржуазия потребовала создания «министерства доверия» — назначения министров, которым доверяет страна. 18 августа 1915 года чрезвычайное заседание Московской городской думы высказалось за «создание правительства, сильного доверием общества и единодушного, во главе которого должно стоять лицо, которому верит страна»[13].

ТАК ПРЕДСТАВЛЯЛИ СЕБЕ ГЕРМАНСКИЕ ИМПЕРИАЛИСТЫ ПЕРЕДЕЛ ЕВРОПЫ ПОСЛЕ ВОЙНЫ.

Карикатура Бор. Ефимова.

Карта взята из книги: Illustrierte Geschlchte der Deutschen Revolution. Internationaler Arbeiter- Verlag, Berlin.


К резолюции городской думы присоединились московское купеческое общество, петроградское купечество, совет съездов представителей торговли и промышленности, Петроградская городская дума и ряд местных дум. Создание «министерства доверия» стало лозунгом для всей буржуазии. В газете Рябушинского «Утро России» под заголовком «Кабинет обороны» был дан список лиц, намечаемых в состав «министерства доверия»: премьер-министр — М. В. Родзянко; министр внутренних дел — А. И. Гучков; министр иностранных дел — П. Н. Милюков; министр финансов — А. И. Шингарев; путей сообщения — Н. В. Некрасов; торговли и промышленности — А. И. Коновалов; главноуправляющий земледелия и землеустройства — А. В. Кривошеий; военный министр — А. А. Поливанов; морской министр — Н. В. Савич; государственный контролер — И. Н. Ефремов; обер-прокурор Синода — В. Н. Львов; министр юстиции — В. А. Маклаков; министр народного просвещения — граф П. Н. Игнатьев. Многие из названных лиц действительно вошли в состав правительства, но значительно позже, когда революция поставила у власти буржуазию[14].

Тревога буржуазии не ограничилась резолюциями оппозиционного характера. В конфликте с царем буржуазные политические партии Государственной думы решили объединить свои силы. 22 августа был заключен так называемый прогрессивный блок.

IV Государственная дума, избранная в 1912 году, представляла интересы блока крепостников-помещиков и верхушки буржуазии, причем первые имели в блоке огромный перевес. Наиболее значительную группу составляли правые: из 410 депутатов Государственной думы правых (националистов, националистов-прогрессистов, умеренно-правых и т. п.) насчитывалось 170 человек. Опирались они на черносотенный «союз русского народа», организованный еще в 1905 году из самых реакционных элементов: помещиков, домовладельцев, чинов полиции, мелких торгашей. Из мещан и босяков вербовались боевые дружины, так называемые «черные сотни». Программа «союза»: твердая, неограниченная царская власть, единая и неделимая Российская империя, никаких уступок угнетенным национальностям. Чтобы расположить к себе крестьян и отсталые слои рабочего класса, черносотенцы включили в свою программу ряд демагогических требований: увеличение наделов малоземельным крестьянам, уравнение правового положения всех трудящихся классов. «Союз» организовывал столовые, чайные, где велась монархическая пропаганда, раздавал деньги, в изобилии получаемые от государства. Основной задачей «союза» была борьба с революцией, а главными методами борьбы — погромы, организуемые при содействии властей, убийства из-за угла, антисемитская травля и преследование нерусских народностей. Самодержавие полностью поддерживало черносотенцев. Сам Николай II принял делегацию «союзников», вступил в члены общества и надел значок «союза». Руководителем «союза» был крупный бессарабский помещик В. М. Пуришкевич, начавший свою карьеру в качестве чиновника особых поручений при свирепейшем начальнике полиции В. К. Плеве. Погромные речи, реакционная деятельность, безудержная травля «инородцев» сделали имя Пуришкевича символом мракобесия и крепостнического гнета. Другим видным деятелем «союза» был Н. Е. Марков 2-й — помещик Курской губернии, представлявший крайних правых, «зубров», как их называли в обществе. О Маркове 2-м можно было сказать то же, что писал Гоголь об одном из героев «Мертвых душ»: «Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без историй, какая-нибудь история непременно происходила: или выведут его под руки из зала жандармы, или принуждены бывают вытолкать свои же приятели»[15]. Все скандалы в Думе и даже случавшиеся среди депутатов потасовки были связаны с именем Маркова 2-го — ретивого защитника самодержавия.

После разгрома революции 1905 года значение «союза» начало падать, и руководящая роль среди правых перешла к «совету объединенного дворянства». Но черносотенный «союз» продолжал существовать, получая средства от правительства и появляясь на политической сцене, как только усиливалось революционное движение в стране.

Кроме крайних правых в Думе известную роль играл националист В. В. Шульгин — депутат от Волынской губернии, деятель земства, редактор черносотенной газеты «Киевлянин».

Близко к правым в Думе примыкали октябристы, или «союз 17 октября», — около ста депутатов, представлявших интересы крупного промышленного капитала и крупных помещиков, хозяйничавших по-капиталистически. Октябристов от правых отделяло лишь признание манифеста 17 октября 1905 года, где царь обещал некоторые свободы и Государственную думу. Но еще в 1906 году октябристы разъяснили, что «титул самодержца» не противоречит манифесту 17 октября и конституционной монархии. Октябристы поддерживали полностью внешнюю и внутреннюю политику правительства. Они рабски следовали за каждым его шагом; в левой прессе их прозвали «партией последнего правительственного распоряжения».

Пуришкевич.

Карикатура Бор. Ефимова.

Марков 2-й. Карикатура Бор. Ефимова.


В Думе октябристы была правительственной партией. Только ко второму году войны, когда выяснилась полная неспособность царя довести войну до победного конца, октябристы перешли в оппозицию. Вождем, организатором октябристов был А. И. Гучков, московский домовладелец и крупный промышленник. Живой, энергичный, он в молодости сражался добровольцем на стороне буров против англичан, участвовал в восстании македонских четников. С отрядом Красного креста участвовал в войне России с Японией. В революцию 1905 года основал «союз 17 октября» и руководил реакционной буржуазией. В III Государственной думе как председатель ее он вдохновлял империалистскую политику самодержавия. Во время войны его избрали председателем Центрального военно-промышленного комитета. Гучков развил энергичную деятельность по доведению войны «до победного конца». В комиссиях и на совещаниях он не раз критиковал неповоротливость и продажность генералов, снабжавших армию боевыми припасами. От самодержавия он требовал предоставления большей самостоятельности буржуазным организациям, работающим на оборону. Гучков часто ездил на фронт, налаживая связь с верхушкой командного состава. В глазах Николая, считавшего всех, кто был левее октябристов, «анархистами», активное вмешательство Гучкова в военные вопросы делало этого человека чуть ли не «революционером». Царица не раз писала мужу, что Гучкова надо «повесить»[16] и мечтала, чтобы «тяжелое железнодорожное несчастье»[17] прекратило его жизнь.

Другим руководителем октябристов был М. В. Родзянко — владелец огромных поместий в Екатеринославской губернии. Будучи председателем IV Государственной думы, он поддерживал реакционную политику самодержавия. Когда октябристы после первых поражений царизма стали выражать недовольство, министр внутренних дел Н. А. Маклаков писал Николаю 27 апреля 1915 года:

«Родзянко, ваше величество, только исполнитель — напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители — господа Гучковы, князья Львовы и другие, систематически идущие к своей цели. В чем она? Затемнить свет вашей славы, ваше величество, и ослабить силу значения святой, исконной и всегда спасательной на Руси идеи самодержавия»[18].

Следующей по численности фракцией были кадеты — более 50 депутатов, а если считать и близких к ним прогрессистов, которых Ленин назвал «помесь октябристов с кадетами»[19], то и около 100. Кадеты, или конституционно-демократическая партия, — политические представители либеральной буржуазии. Партия организовалась еще в 1905 году из левых земских деятелей, буржуазных интеллигентов, адвокатов, профессоров и т. п.

На протяжении своей деятельности кадеты прошли ряд любопытных изменений. В первую революцию Ленин дал кадетам такую характеристику:

«Не связанная с каким-либо одним определенным классом буржуазного общества, но вполне буржуазная по своему составу, по своему характеру, по своим идеалам, эта партия колеблется между демократической мелкой буржуазией и контрреволюционными элементами крупной буржуазии. Социальной опорой этой партии является, с одной стороны, массовый городской обыватель… а с другой стороны, либеральный помещик»[20].

Шульгин.

Карикатура Бор. Ефимова.

Милюков.

Карикатура Бор. Ефимова.

С поражением революции кадеты еще более поправели. На II съезде в 1906 году они внесли в свою программу новый пункт: «Россия должна быть конституционной и парламентской монархией»[21].

Поэтому кадетов правильнее было бы назвать конституционно-монархистской партией. По вопросу о земле они выступали против конфискации помещичьих владений, высказываясь за «отчуждение по справедливой оценке». По существу, будучи буржуазной партией, они только по наименованию старались сохранить поддержку масс, приняв на III съезде «титул» партии «народной свободы». На деле кадеты хотели разделить власть с царем и крепостниками-помещиками так, чтобы не разрушать до основания их власти и не давать власти народу. Массового движения либералы боялись больше, чем реакции. Этим и объясняется, почему, будучи силой экономически, либералы были бессильны политически. В конце концов кадеты превратились в партию империалистской буржуазии, которая открыто поддерживала хищническую внешнюю политику самодержавия. От октябристов их отличали только более оппозиционные фразы. В Государственной думе кадеты дружно работали вместе с октябристами. Примером такого единения может служить единогласное избрание председателем Военно-морской комиссии Думы кадета А. И. Шингарева. Октябристы прямо объясняли это голосование тем, что кадеты бойчее на язык. Националист А. И. Савенко говорил по поводу избрания Шингарева:

«Бывают положения, когда функции контроля и критики независимая оппозиция может выполнить лучше, чем партии, которые по временам грешили излишним угодничеством перед властью. Поэтому А. И. Шингарев на своем посту может оказаться незаменимым»[22].

Расправа с большевистской фракцией Государственной думы. Пристав выводит из зала заседаний депутата-большевика Г. Н. Петровского.

Ленин и раньше предсказал сближение кадетов с октябристами:

«Октябрист — это кадет, который применяет в деловой жизни свои буржуазные теории. Кадет — это октябрист, мечтающий в свободные от грабежа рабочих и крестьян часы об идеальном буржуазном обществе. Октябрист немножко еще научится парламентарному обхождению и политическому лицемерию с игрой в демократизм. Кадет немножко еще научится деловому буржуазному гешефтмахерству, и они сольются, неизбежно и неминуемо сольются»[23].

Лидером кадетской партии был П. Н. Милюков, бывший профессор истории Московского университета. В I Государственной думе кадеты прочили его в премьеры ответственного министерства. Крупный оратор и знаток международных отношений Милюков был виднейшим идейным вождем империалистской буржуазии. Его частые статьи и речи о захвате Галиции, Армении и особенно черноморских проливов снискали ему прозвище «Милюков-Дарданельский». Другими видными лидерами кадетов были: В. А. Маклаков — крупный московский адвокат, Ф. И. Родичев, уездный предводитель дворянства в Тверской губернии, А. И. Шингарев — врач и земский деятель.

Эти три больших группы — правые, октябристы и либералы — собственно и представляли Думу, ибо система выборов была так построена, что помещики и буржуазия составляли подавляющее большинство. Пролетариат имел всего пять депутатов-большевиков, но все они — Г. И. Петровский, М. К. Муранов, А. Е. Бадаев, Ф. Н. Самойлов и Н. Р. Шагов — уже в ноябре 1914 года были арестованы, а потом сосланы в Сибирь.

Большевики, депутаты IV Государственной думы, в ссылке (слева направо): Г. П. Петровский, М. К. Муранов, А. Е. Бадаев, Ф. Н. Самойлов, П. Р. Шагов.

Мелкая буржуазия была представлена 10 трудовиками и 6 меньшевиками. Трудовики, или «трудовая группа», поставили себе задачу объединить все «трудящиеся классы народа: крестьянство, фабрично-заводских рабочих, а также интеллигентных тружеников»[24] на основе сохранения капитализма. В историю трудовики вошли как авторы аграрного закона, так называемого «проекта 104», который требовал введения трудовой нормы при распределении земли. Трудовики высказывались против конфискации помещичьих земель и предлагали помещикам за отчуждаемую землю выкуп, что сближало трудовиков с кадетами. В Думе трудовики колебались между кадетами и социал-демократами, а когда эсеры составили свою фракцию и покинули «группу», трудовики окончательно подпали под влияние кадетов. Вождем трудовиков в IV Государственной думе был А. Ф. Керенский. Исключительно темпераментный оратор, резкий и стремительный, Керенский получил известность как защитник в ряде политических процессов и часто выступал в Думе с речами, критикующими правительственные мероприятия. В его адвокатской приемной можно было встретить крестьянских ходоков с просьбой Выступить на том или ином судебном процессе по поводу аграрных беспорядков. В Думе после ареста большевиков Керенский казался наиболее левым депутатом. Революционером считали его правые и октябристы, а также и охранка. На деле Керенский был мелкобуржуазным демократом. «Народом» он клялся, о народе говорил, народолюбие свое афишировал, но не считал народ движущей силой истории. Нервный, быстро воспламеняющийся, но еще быстрее потухающий и теряющийся, без особых политических устоев, считая себя эсером. Керенский председательствовал во фракции трудовиков, которые не только не называли себя социалистами, но даже программно не выступали против монархии. Не занимаясь постоянной работой в массах, он тянулся в сторону либеральных групп, где находился по его мнению центр движения. Болезненное самолюбие и тщеславие сочетались в нем с актерством, любовью к позе, жесту. Империалистскую войну он поддерживал открыто, признавая необходимость военного могущества царской России, и резко выступал против большевиков. Керенский не раз брал на себя роль примирителя между буржуазией и некоторыми группами рабочих. Так в сентябре 1915 года, когда рабочие под влиянием меньшевиков пришли на съезд Союза городов с просьбой допустить их на этот съезд хотя бы с «совещательным голосом», к ним вышел Керенский. Он предложил рабочим прекратить забастовку, которая «не имеет серьезного значения», «заняться своей внутренней организацией», тогда-де «либеральная буржуазия не посмеет отклонить их участие в политических совещаниях». Задолго до революции Керенский уже репетировал роль соглашателя, примирителя буржуазии и трудящихся в интересах буржуазии — роль, которую этот политический актер сыграл в 1917 году.

Партия, к которой впоследствии причислял себя Керенский, партия эсеров — социалистов-революционеров — образовалась в 1902 году. Весной этого года на Украине и частью в Поволжье развернулось после долгого затишья первое широкое движение крестьян. Выступление крестьян вызвало отзвук среди мелкобуржуазной интеллигенции, воочию увидевшей восставшие массы, чего не хватало народникам в 70-х годах. Вновь возродились народнические идеи и надежды. В крестьянстве народническо-эсеровские элементы полагали главную опору революции. Общину, которая была сохранена самодержавием в деревне для облегчения сбора налогов, считали зародышем социализма. Стремление мелкого собственника отстоять ценой всяких лишений свое самостоятельное хозяйство выдавали за успешную возможность борьбы с капитализмом. Отсюда делали вывод, что Россия может миновать капитализм и прямо перейти к социализму. Остатки народнических групп слились в единую партию, которая в отличие от социал-демократов называла себя партией «всех трудящихся» — рабочих, крестьян и интеллигенции.

Эсеры преимущественно хотели быть партией крестьянства. Основную работу они вели в деревне, агитируя за «социализацию земли», или, как объясняли они, за «изъятие ее из товарного оборота и обращение ее из частной собственности отдельных лиц или групп в общенародное достояние»[25].

Чтобы сохранить за собой крестьянство, партия эсеров уже с самого своего зарождения затушевывала классовое расслоение в деревне, доказывая, что между сельским пролетариатом и «самостоятельными земледельцами» нет принципиальной разницы: «Они должны быть соединены в одну категорию трудового крестьянства». Это целиком отвечало интересам кулачества. Кулаки также прикрывали свои выступления именем «трудовой деревни» и всячески отрицали наличие в крестьянстве разных классов. Этим и объясняется, почему кулачество в революцию 1917 года заполнило эсеровские ряды.

Основным методом борьбы эсеры считали индивидуальный террор. В первый период своей деятельности им удалось совершить несколько террористических актов: Степан Балмашев убил: министра внутренних дел Сипягина, Петр Карпович — министра народного просвещения Боголепова, Егор Сазонов — министра внутренних дел Плеве, Иван Каляев взорвал бомбой великого князя Сергея Александровича. Это смелое единоборство одиночек с царскими палачами придало партии особое обаяние в глазах революционной интеллигенции. Но террористическая практика скоро показала всю свою бесцельность. Убитого насильника немедленно сменял другой царский прислужник, не лучше, а часто и хуже прежнего. Массового движения террор не вызвал, а, наоборот, ослабил его, так как политика и практика индивидуального террора исходят из народнической теории активных «героев» и пассивной «толпы», ждущей от героев подвига. А такая теория и практика исключают всякую возможность активизации масс, возможность создания массовой партии и массового революционного движения. К тому же полиции скоро удалось поставить своего человека — провокатора инженера Е. Ф. Азефа — во главе боевой террористической организации партии эсеров. Террор тем самым попал под контроль полиции. Азеф стал полновластным распорядителем партии. Он подбирал членов Центрального комитета. Разоблачение провокационной работы Азефа в 1908 году внесло полное разложение в ряды эсеров.

Свою буржуазную сущность партия эсеров проявила еще в революцию 1905–1907 годов. Уже тогда эсеры обнаружили склонность вступать в соглашение с кадетами. В I Думе они вошли в состав трудовиков. Во II Думе царский премьер П. А. Столыпин предал суду фракцию социал-демократов, но не тронул эсеров.

Еще в 1906 году на I съезде эсеров в партии наметились разные течения. Правые выступили против террора и аграрной программы. Осенью правые окончательно отделились от партии и создали свою полукадетскую «трудовую народно-социалистическую партию». «Народные социалисты» отказались от мысли о республике, признали необходимым выкуп за отчуждаемую для крестьян землю и вступили в блок с кадетами. Лидером партии был А. В. Пешехонов, ставший министром продовольствия после революции 1917 года.

На том же I съезде выделилось и «левое» крыло, образовав особую полуанархическую партию — эсеров-максималистов. Максималисты тогда же, в первой буржуазно-демократической революции 1905 года, требовали не только «социализации земли», но и немедленной «социализации» фабрик и заводов. Но эти требования были лишь маской, прикрывавшей буржуазную сущность максималистов. Террор они предлагали сделать основным средством борьбы. Впоследствии максималисты выродились в беспринципную группу бандитов- «экспроприаторов», лишенную всякой почвы в массах.

Распад партии на этом не кончился. Во время войны эсеры еще разделились на несколько групп. Одни из них безоговорочно высказались за поддержку войны. К этой группе кроме Керенского принадлежал Н. Д. Авксентьев — один из эсеровских вождей. Он стал издавать в Париже журнал «Призыв» с агитацией за оборону царской России. Другие считали себя интернационалистами, выступали на словах против оборонцев, но на деле оставались с ними в одной партии. Идейным руководителем «интернационалистов»-эсеров, пытавшихся сидеть между двумя стульями, был В. М. Чернов.

КАНУН БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ.

ИМПЕРИАЛИСТСКАЯ ВОЙНА В ИНОСТРАННОЙ КАРИКАТУРЕ.

«Война, дети мои, оберегает наше имущество от чужеземцев».

Карикатура из итальянской газеты «Avanti».

«Плоды войны».

Карикатура Скарлатины из итальянской газеты «Avanti».

«Мы еще с вами расквитаемся».

Карикатура Купка из французского журнала «L'assiette аu beurrе».

Меньшевики-социал-демократы в период IV Государственной думы не являлись единой, сплоченной организацией. Они делились на ряд групп и подгруппок. На крайнем правом фланге стоял Г. В. Плеханов, который выступал вместе с правыми эсерами Н. Д. Авксентьевым и И. И. Бунаковым. В начале войны Плеханов обратился к русским рабочим с письмом, в котором доказывал, что Россия ведет оборонительную войну и потому задача рабочих — защищать отечество. Кадеты с восторгом встретили выступление Плеханова. Милюков заявил, что Плеханов «с обычным своим искусством» доказал разницу между английским империализмом и германским, между войной оборонительной и наступательной.

За Плехановым шли оборонцы К. А. Гвоздев, П. П. Маслов, А. Н. Потресов, которые выступили за открытую поддержку империалистской буржуазии. Они поддерживали организацию рабочих групп при военно-промышленных комитетах, пытаясь доказать, что рабочие России — за единый фронт с буржуазией, за гражданский мир. Гвоздев был председателем рабочей группы при Центральном военно-промышленном комитете, выступал резко против стачечной борьбы, по его мнению обессиливающей рабочий класс и дезорганизующей страну, и дружно работал с Гучковым. «Я с большими симпатиями и доверием относился к Гвоздеву»[26], говорил о нем Гучков. Меньшевики во время революции 1917 года выдвинули Гвоздева на пост министра труда.

«Левее» стоял меньшевистский «центр», возглавляемый Ф. И. Даном, И. Г. Церетели и думской фракцией — Н. С. Чхеидзе, А. И. Чхенкели, М. И. Скобелевым. «Центр» прикрывался революционной фразой, а на деле поддерживал оборонцев. На «левом» фланге меньшевиков стояли Мартов и чуточку левее — Троцкий. В первый период войны Троцкий вместе с Мартовым издавал в Париже газету «Наше слово», критиковал большевистскую тактику, называл большевиков «раскольниками», призывал к единству с оборонцами, стоявшими за войну.

«Центр» и «левые» меньшевики боялись занять открыто оборонческую позицию. В Думе Чхеидзе, как и Керенский, воздержался от голосования за царские кредиты на войну. Ленин объяснял поведение фракции тем, что «иначе она вызвала бы против себя бурю возмущения со стороны рабочих»[27].

В политической практике несмотря на свою критику оборонцев и «левые» меньшевики и «центр» содействовали открытым агентам русской буржуазии. Когда Вандервельде, один из вождей II Интернационала, обратился с письмом в думскую фракцию меньшевиков, убеждая их стать на защиту царской России против Германии, Чхеидзе и его соратники ответили:

«В этой войне ваше дело есть правое дело самозащиты против тех опасностей, которые грозят демократическим свободам и освободительной борьбе пролетариата со стороны агрессивной политики прусского юнкерства… Мы не противодействуем войне, мы считаем, однако, нужным обратить ваше внимание на необходимость теперь же готовиться к энергичному противодействию уже намечающейся сейчас захватной политике великих держав»[28].

Все эти «левые» народническо-эсеровские и меньшевистско-социал-демократические группы — от группы Чернова и максималистов до группы Мартова и Троцкого — несмотря на их революционную фразеологию представляли по сути дела левое мелкобуржуазное крыло буржуазной демократии, стоявшей за сохранение и «улучшение» капитализма, ибо все они отрицали возможность победы социализма в России, выступали против социалистического преобразования России, поддерживали единство с оборонцами, стоявшими за империалистскую войну, выступали против большевистского лозунга о превращении войны империалистской в войну гражданскую, вели активную борьбу против большевистской политики, рассчитанной на поражение царского правительства в империалистской войне, вели единым фронтом борьбу против партии Ленина, против большевистской партии.

Единственно революционной пролетарско-социалистической партией в России была партия большевиков. Будучи формально одной социал-демократической партией вместе с меньшевиками, большевики фактически составляли самостоятельную партию уже с 1905 года, а с 1912 года формально порвали с меньшевиками, изгнали из партии их правых лидеров и оформились в отдельную большевистскую партию. Большевистская партия была единственной партией, которая признавала гегемонию пролетариата основным условием победы буржуазно-демократической революции и перерастания последней в революцию социалистическую. Она была единственной партией, которая признавала возможность победы социализма в России и имела свою революционную конкретную платформу для переходного периода от буржуазной революции к социалистической. Она была единственная партия, которая боролась до конца против империалистской войны, стояла за поражение царского правительства в империалистской войне, проводила политику братания на фронте, вела непримиримую борьбу против шовинизма и оборончества во имя пролетарского интернационализма и проводила лозунг превращения империалистской войны в войну гражданскую. Лидером и создателем большевистской партии был Ленин. Большевистская партия имела в Государственной думе свою фракцию из рабочих депутатов, избранных рабочим классом по рабочей курии. Думская фракция большевиков в ноябре 1914 года была арестована царским — правительством и позже сослана в Восточную Сибирь на поселение.

„ИМПЕРИАЛИСТСКАЯ ВОЙНА С ОБЪЕКТИВНОЙ НЕИЗБЕЖНОСТЬЮ ДОЛЖНА БЫЛА ЧРЕЗВЫЧАЙНО УСКОРИТЬ И НЕВИДАННО ОБОСТРИТЬ КЛАССОВУЮ БОРЬБУ ПРОЛЕТАРИАТА ПРОТИВ БУРЖУАЗИИ, ДОЛЖНА ПРЕВРАТИТЬСЯ В ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ МЕЖДУ ВРАЖДЕБНЫМИ КЛАССАМИ. ЭТО ПРЕВРАЩЕНИЕ НАЧАТО ФЕВРАЛЬСКО-МАРТОВСКОЙ РЕВОЛЮЦИЕЙ 1917 ГОДА…" ЛЕНИН


Грабительская война развернулась полным ходом, шел безудержный и беззастенчивый захват чужой территории, а меньшевики призывали только «готовиться» к борьбе против «намечающейся захватной тактики». Для Милюкова и Гучкова достаточно было, что меньшевики «не противодействовали войне». Трезвые буржуазные политики знали, что на практике «не противодействовать» равносильно «содействовать».

Так оно и было при создании прогрессивного блока. В состав его вошли почти все буржуазные партии — октябристы, кадеты с прогрессистами, часть умеренно-правых, так называемая прогрессивная группа националистов и фракция центра. Не вошли только трудовики, меньшевики и крайние правые. Но обе первые группы очень сочувственно отнеслись к блоку, а Чхеидзе обещал поддерживать все «прогрессивные» шаги блока. Единственно, чего требовал Чхеидзе от блока, — «стать ближе к народу», но в чем это могло выразиться — руководитель меньшевиков так и не пояснил. Программа прогрессивного блока сводилась к «созданию объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны», в задачи которого входила бы «разумная и последовательная политика, направленная на сохранение внутреннего мира и устранение розни между национальностями и классами»[29].

Требования буржуазии были исключительно скромными. Речи не было не только о разделе с ней власти, но даже и об ответственном министерстве. Добивались только назначения нескольких министров, пользующихся доверием буржуазии, да более терпимого отношения к буржуазным организациям. В программе блока имелись еще требования частичной амнистии осужденным за политические и религиозные преступления, разработки закона об автономии Польши, примирительной политики в финляндском вопросе, вступления на путь отмены ограничений для евреев, восстановления деятельности профессиональных союзов и легальности рабочей печати — все это уже явно для того, чтобы добиться поддержки буржуазии угнетенных национальностей и хотя бы отсталой части трудящихся.

Но и эта болтовня буржуазии звучала вызовом самодержавию, давно отвыкшему от «бессмысленных мечтаний», — так Николай II еще в первые дни своего царствования назвал попытки либералов внести поправки в его режим. Самодержавие приняло вызов.

«Никому не нужно их мнение — пусть они лучше всего займутся вопросом о канализации»[30], раздраженно и едко писала царица Николаю 28 августа 1915 года по поводу Московской думы, выдвинувшей те же требования, что и прогрессивный блок. А немного раньше царица писала:

«Россия, слава богу, не конституционная страна, хотя эти твари пытаются играть роль и вмешиваться в дела, которых не смеют касаться»[31].

Против прогрессивного блока выступили правые, крепостники-помещики. «Союз русского народа» обратился с погромным воззванием к «русским людям» против «умаления прав самодержца всея России».

Черносотенная пресса призывала правительство не уступать большинству Думы. Правые в Думе решили создать особое «информационное бюро» в противовес прогрессивному блоку. Но их оказалось слишком мало. Будучи не в силах бороться с блоком внутри Думы, правые подняли кампанию за ее роспуск. Председатель «совета объединенного дворянства» А. П. Струков выступил с письмом, требуя прекращения деятельности Думы. Монархические организации в ряде городов присоединились к требованию объединенного дворянства. Они тоже призывали самодержавие прекратить уступки и принять срочные меры укрепления власти.

Но правительство и само не дремало. Прежде всего Николай под давлением царицы решает уволить «большого» Николая и лично стать во главе армии. Дяде царя никак не могли простить его участия в организации Думы. Придворные рассказывали Витте, бывшему в 1905 году премьер-министром, что в бурные дни октября 1905 года Николай «большой», которого прочили в военные диктаторы, взял револьвер и, угрожая застрелиться в кабинете Николая «маленького», вынудил подписание манифеста о свободах и созыве Думы.

«Мы еще не подготовлены для конституционного правительства. Николай и Витте виноваты в том, что Дума существует, а тебе она принесла больше забот, чем радостей»[32], вспоминала царица в 1915 году, настаивая на смене Николая Николаевича.

Дело, однако, было не в «старых грехах» великого князя. Сам Николай Николаевич был недалекого ума. Граф Витте писал о «большом» Николае, что «он уже давно впал в спиритизм и, так сказать, свихнулся»[33]. Да и сам царь отзывался о нем в одном из писем к царице мало почтительно:

«Мы вплотную поговорили о некоторых серьезных вопросах и, к моему удовольствию, пришли к полному согласию по тем, которые затронули. Должен сказать, что когда он один и находится в хорошем расположении духа, то он здоров — я хочу сказать, что он судит правильно»[34].

Может быть, тот факт, что великий князь «не совсем здоров», и делал его для буржуазии приемлемым кандидатом в конституционные монархи. Сыграло свою роль и участие Николая Николаевича в опубликовании манифеста 17 октября. Так или иначе в дворцовых кругах считали, что «большого» Николая буржуазия противопоставляет «маленькому». Царица не раз писала мужу:

«Никто теперь не знает, кто император, — ты должен мчаться в Ставку и вызывать туда министров, как будто ты не мог их видеть здесь, как в прошлую среду. Кажется со стороны, будто Николай все решает, производит перемены, выбирает людей, — это приводит меня в отчаяние»[35]. В придворных кругах по сообщению царицы «некоторые осмеливаются называть Николая Николаевича Николаем III»[36]. Известие о предполагаемой смене главковерха вызвало огромную тревогу в буржуазных кругах. Председатель Думы умолял царя не принимать на себя верховного командования. 12 августа 1915 года Родзянко написал доклад в очень резких и повышенных тонах. 18 августа Московская городская дума, приняв резкую резолюцию против правительства, обратилась одновременно к великому князю Николаю Николаевичу «с выражением чувств доверия». Но эти выступления только подтвердили подозрения двора. 23 августа царь опубликовал манифест о смене Николая Николаевича, а 3 сентября распустил Государственную думу. Вот как сухой протокол передает картину роспуска Думы:

«Заседание открывается в 2 часа 51 минуту пополудни под председательством М. В. Родзянко.

Председатель. Объявляю заседание Государственной думы открытым. Предлагаю Государственной думе стоя выслушать высочайший указ. (Все встают.)

Товарищ председателя Государственной думы Протопопов. «Указ Правительствующему сенату. На основании ст. 99 Основных государственных законов повелеваем: занятия Государственной думы прервать с 3 сентября сего года и назначить срок их возобновления в соответствии с указом нашим, Правительствующему сенату 11 января 1915 года данным, не позднее ноября 1915 года в зависимости от чрезвычайных обстоятельств. Правительствующий сенат не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение. На подлинном собственною его императорского величества рукой подписано: «Николай». В царской Ставке 30 августа 1915 года».

Председатель. Государю императору «ура!» (Долго несмолкаемые крики «ура».) Объявляю заседание Государственной думы закрытым. (Заседание закрывается в 2 часа 53 минуты пополудни)»[37].

В две минуты все было кончено. Вчера еще буржуазные депутаты требовали от царских министров ухода, а сегодня сами покорно кричали «ура» тем, кто выгонял их.

Родзянко.

Карикатура Кукрыниксы.

2. Разруха

Дальше «бунта на коленях» буржуазия не пошла. Однако положение резко изменилось во второй половине 1916 года, когда полностью развернулись противоречия, вызванные и обостренные войной.

Удары войны оказались для России особенно разрушительными. Прежде всего сказалась слабая подготовленность страны к мировой войне. Техническая отсталость русской военной промышленности проявлялась во всех последних войнах. В крымской (1854 г.) Николай I выставил против англо-французской коалиции армию, в которой значительная часть солдат была вооружена кремневыми ружьями. На обучение солдата стрельбе полагалось лишь 10 боевых патронов в год, однако и они отпускались только на бумаге. Оборонительные укрепления в Севастополе разваливались от сотрясения поставленных на них пушек. В русско-турецкой войне 1877 года генералы, исходя из того, что «огнестрельное оружие отвечает самосохранению, холодное — самоотвержению», снабдили дальнобойную винтовку Бердана прицелом только на 600 шагов. Генералы оправдывали свою бездарность старой поговоркой: пуля — дура, штык — молодец. Русские войска терпели огромный урон от турецкого огня, тогда как для турок огонь противника приносил мало вреда. Такое же положение было в артиллерии. Военная промышленность еще в 70-х годах снабжала артиллерию медными пушками со слабым зарядом и небольшой начальной скоростью снарядов. Турецкая армия была вооружена стальными пушками, изготовленными на заводах Круппа. Столкнувшись с армией далеко не передовой страны, а только обученной и вооруженной передовыми странами, Россия Александра II, как и империя Николая I, обнаружила всю гнилость своей военной силы и социально-экономической системы.

Русско-японская война 1904–1905 годов окончательно сорвала покров с мнимого могущества России. Если в крымской войне англо-французской коалиции понадобился год для взятия севастопольской крепости, то маленькая Япония за восемь месяцев овладела Порт-Артуром, который по мощи приравнивался шести Севастополям.

«Гроб повапленный — вот чем оказалось самодержавие в области внешней защиты»[38], писал в январе 1905 года Ленин.

К мировой войне царская Россия подошла также неподготовленной. «Дальновидные» руководители военного ведомства полагали, что война продлится не дольше четырех-шести месяцев. Военный министр и начальник Главного артиллерийского управления генерал Кузьмин-Караваев считали, что по окончании заготовки запасов боевого снаряжения и отправки их в армию «наступит некоторое затишье в работе»[39]. Запасов хватило лишь на первые четыре месяца войны. Вскоре русская армия оказалась без снарядов, винтовок, патронов и без возможности получить их в короткий срок. Для обучения новобранцев не хватало винтовок. На фронт пополнения шли невооруженными.

Дело здесь было не только в недальновидной политике. Война могла вестись не на «запасах», а на непрерывно растущей военной промышленности. Но старые царские бюрократы, боясь усиления буржуазии, не хотели привлекать промышленность к снабжению армии. Более шести лет просидел генерал Сухомлинов в кресле военного министра (1909–1915 гг.), ничему не научившись в военном деле. Зато он окружил себя густой сетью шпионов германского генерального штаба. Пять лет подготовки к войне и год войны оставалась необнаруженной измена в сердце армии. Военное ведомство во главе с таким министром лишь усиливало разруху. Сухомлинова прозвали «генерал от поражений».

Только летом 1915 года, когда скверно вооруженная армия в беспорядке отступала с фронта, самодержавие решило заняться мобилизацией промышленности. 17 августа 1915 года был опубликован закон о создании особых совещаний по обороне, по перевозкам, по топливу и продовольствию. Призывая представителей буржуазии к работе по снабжению армии, Николай II говорил на торжественном открытии совещания 22 августа:

«Эта задача отныне вверена вам, господа»[40].

Совещания, во главе которых стояли министры, получили широкие полномочия. Совещание по обороне подчинялось непосредственно верховной власти.

«Никакое правительственное место или лицо не могло давать ему предписаний и требовать от него отчетов»[41].

Совещанию было предоставлено право:

«Разрешать производство заготовлений всеми способами… без ограничения суммы»[42].

Широкие полномочия не помогли организовать военное производство. По свидетельству генерала Маниковского, бывшего в 1915 году начальником Главного артиллерийского управления, «дело обеспечения нашей армии боевыми припасами все же не только не двинулось тем темпом, на какой рассчитывалось при его (совещании. — Ред.) образовании, а, напротив, во многих отношениях пошло хуже»[43].

Несмотря на включение в состав совещания по обороне министра торговли и промышленности князя Шаховского и двух его предшественников эта «регулирующая» организация обнаружила полнейшее незнание военной промышленности и возможностей ее мобилизации. Представители крупной буржуазии в совещании использовали свое положение для получения крупных заказов и «организованной спекуляции».

«Трехдюймовая шрапнель и была первым лакомым куском, на который оскалились зубы всех шакалов»[44], писал генерал Маниковский.

Так же бесплодна была деятельность других совещаний: по топливу, продовольствию и перевозкам. В этих организациях представители буржуазии и чиновники, «содействуя» обороне, обвиняли друг друга в темных делах и усердно брали взятки. Потуги регулировать потребление и производство наталкивались на прогнивший бюрократический аппарат и его бесталанных руководителей. В ноябре 1915 года министр путей сообщения А. Ф. Трепов решил бороться с надвигающимся голодом путем регулирования железнодорожного движения. По решению Совета министров на шесть дней было прекращено движение пассажирских поездов между Москвой и Петроградом с целью улучшить снабжение столицы. Но никто не позаботился организовать подвоз продуктов к Москве. Остановив пассажирское движение, правительство гоняло к столице пустые товарные вагоны. Таким же «успехом» завершились попытки наладить снабжение предприятий топливом и сырьем. Добыча угля и нефти падала, разрушенный транспорт не успевал подвозить дрова. Военная промышленность уже с начала 1915 года задыхалась от недостатка топлива. В октябре 1915 года Особое совещание по топливу приняло решение о реквизиции топливных запасов. Решение это было встречено всей буржуазией в штыки. Кстати, в самом совещании оно было принято 14 голосами против 10. В зоне Северо-западного фронта реквизицию топлива попытались провести при помощи военных властей. В ответ на эту попытку совет съездов лесной промышленности пригрозил прекратить заготовку леса.

Пока буржуазия саботировала всякий шаг, направленный к регулированию производства и потребления, а главное — доходов, министры Николая искали виновников разрухи — один в ведомстве другого. На одном из заседаний Совета министров в июне 1916 года обсуждался вопрос о неисправных поставках для армии угля, железа, продовольствия. По свидетельству Штюрмера, бывшего тогда председателем Совета министров, у министра путей сообщения Трепова произошла стычка с министром промышленности Шаховским.

— Нет достаточного количества угля на заводах, — заявил министр путей сообщения.

А уголь-де в ведении Шаховского.

— Да, у меня уголь есть, но вы не даете вагонов, — возражает Шаховской.

— Я не даю вагонов потому, что у меня военное министерство взяло все вагоны… и обратно ничего не присылает.

К этому разговору уже сам министр-председатель добавил: «Были такие пробки вагонов, что для того, чтобы двинуть пришедшие вновь вагоны, надо было скидывать с насыпи другие вагоны»[45].

Словно слепые, топтались министры вокруг своих ведомств, не понимая, что происходит и как нужно бороться с разрухой. Еще труднее оказалось мобилизовать отсталое сельское хозяйство и крестьянское население в той мере, как это могли сделать передовые капиталистические страны. Товарность полукрепостнического и распыленного сельского хозяйства была в значительной степени вынужденной. Мужику нужны были деньги для уплаты помещику за аренду земли. Деньги выжимал из мужика и налоговый пресс царизма. В годы войны товарность крестьянского хозяйства резко пала. Из деревень в армию взяли наиболее работоспособную часть населения — вместе с городом около 16 миллионов человек, или 47 процентов общего числа взрослых мужчин. Один из вождей буржуазии Бубликов прямо заявил, что Россия ведет войну по преимуществу кровью своих сынов, а не накопленными или добытыми для войны капиталами. С каждым годом войны сельское хозяйство лишалось значительной части средств производства. Правительство реквизировало лошадей, мясной скот, упряжь. «Усердные» чиновники ухитрялись проводить реквизиции без значительной пользы для армии. Орловский губернатор в начале 1916 года доносил о действиях правительственных агентов, забиравших у населения молочный скот в то время, когда жирный яловый скот шёл на спекуляцию. «Они реквизировали то, что всего легче было реквизировать, — заявил на совещании по дороговизне В. Михайловский. — Запасы, которые были умело скрыты и принадлежали более сильным экономически кругам, по-видимому, никакой реквизиции не подвергались»[46]. Разруха проявилась и в развале экономической основы царизма — полукрепостнического помещичьего землевладения. Сократилась его наиболее откровенная форма — сдача земли в аренду крестьянам. Арендная плата снизилась уже в начале войны примерно на одну треть.

«СЛОВНО СЛЕПЫЕ, ТОПТАЛИСЬ МИНИСТРЫ ВОКРУГ СВОИХ ВЕДОМСТВ».

Карикатура Кукрыниксы.

Сокращалось и самое помещичье хозяйство. Постоянные мобилизации подрывали его, отнимая рабочую силу. Привлечение беженцев и военнопленных восполняло не более 1/10 убыли рабочих рук. По Европейской России недостаток сельскохозяйственных рабочих ощущался: в 1914 году в 14 губерниях из 44 (32 процента от всех европейских губерний), в 1915 году в 36 губерниях (82 процента), а в 1916 году во всех 44 губерниях Европейской России была острая нужда в рабочей силе. До войны заработная плата в районах отходничества была значительно ниже, чем в районах притока рабочей силы. Начиная с 1915 года она почти уравнялась. Это говорит о недостатке сельскохозяйственных рабочих и в районах отходничества. Нехватка рабочей силы в связи с общим развалом хозяйства ускоряла распад полукрепостнического помещичьего землевладения. Этот распад обогнал даже общий упадок сельского хозяйства.

Разруха охватила не только полукрепостническое землевладение. Война ударила и по промышленности.

Военизированное капиталистическое хозяйство представляло весьма сложную картину. Разрушения, принесенные войной, прикрывались некоторое время обманчивой видимостью подъема. Война вызвала расширение промышленности, работающей на оборону. Это и создавало видимость подъема. Общая стоимость продукции выросла с 5 620 миллионов в 1913 году до 6 831 миллиона в 1916 году. За этим ростом военной продукции скрывался упадок основных отраслей промышленности. Предприятия, не работавшие «на оборону», в 1916 году сократили производство на 21,9 процента, но вскоре прекратился подъем и оборонной промышленности главным образом из-за недостатка топлива и металла. Через два года после начала войны добыча угля в Донбассе с трудом держалась на довоенном уровне несмотря на увеличение рабочих с 168 тысяч в 1913 году до 235 тысяч в 1916 году. До войны месячная добыча на одного рабочего в Донбассе составляла 12,2 тонны, в 1915/16 году — 11,3, а зимой 1916 года — 9,26 тонны. Министр Шаховской вынужден был признать, что падение производительности труда объясняется «ухудшением оборудования рудников за невозможностью своевременного, ремонта необходимых для добычи угля машин и приспособлений»[47].

Из-за недостатка топлива останавливались заводы, сокращалась выпечка хлеба. Обыватели жгли заборы и мебель.

Наряду с недостатком топлива сказывался и недостаток металла. В 1916 году потухли 36 доменных печей. Металл начали распределять по карточкам. К концу 1916 года заводы давали только половину металла, необходимого для оборонной промышленности.

Наиболее ярко и открыто развал хозяйства проявился на транспорте. Транспортный кризис отразил общий характер развития военизированного хозяйства. Вначале шел подъем, рост перевозок. Но этот подъем был явно недостаточен для полного удовлетворения требований войны. Наряду с ростом перевозок катастрофически увеличивалось количество не перевезенных грузов. Уже во второй половине 1914 года оно составило 84 тысячи вагонов. В первом полугодии 1916 года гора неперевезенных грузов выросла до 127 тысяч вагонов. 15 июля 1916 года генерал Алексеев, начальник штаба верховного главнокомандующего, писал в докладной записке царю:

«В переживаемое время нет ни одной области государственной и общественной жизни, где бы не ощущались серьезные потрясения из-за неудовлетворения потребности в транспорте… В среднем заводы, работающие на оборону, удовлетворяются транспортом всего лишь на 50–60 процентов своей потребности, а для Петроградского района вместо необходимых 18 1/2 миллионов пудов по заявлению министра путей сообщения возможно перевезти лишь 8 миллионов. При таких условиях не только немыслимо увеличение производительности заводов, но придется сократить и теперешнюю работу»[48].

Хозяйство страны распадалось на ряд более или менее изолированных районов. Это уничтожало успехи общественного разделения труда, достигнутые капиталистическим развитием, и отбрасывало царскую Россию на много десятилетий назад. Так превышение осенних цен на рожь в центральных промышленных районах против цен в соседних районах Центрально-черноземной области составляло (в процентах):

В среднем за 1914 г. — 19

В среднем за 1915 г. — 39

В среднем за 1916 г. — 57

К 1916 году превышение цен выросло вследствие затруднений с переброской хлеба втрое.

Распад транспорта резко обострил продовольственный кризис. Плохо работающие железные дороги создавали недостаток продуктов питания уже в то время, когда в стране еще были запасы хлеба от урожаев прошлых лет. Около миллиарда пудов хлебных запасов не могло быть переброшено в районы потребления. На этой почве быстро росла спекуляция хлебом. Министр земледелия Ридтих осенью 1916 года решился даже на крайнюю меру: объявил принудительную разверстку хлеба. Ридтих был типичным представителем бюрократии. Он прошел отличную бюрократическую школу, возглавляя после революции 1905 года различные департаменты по земледелию и землеустройству. Однако практика столыпинского землеустройства не помогла ему осуществить хлебную разверстку. Попытка кончилась крахом. Хлеба получить не удалось. Быстро опустели товарные склады потребительских центров. Осенью 1915 года города сидели на голодном пайке. Армия получала только половину продовольственной нормы. Развал рынка и спекуляция усиливали расстройство денежного обращения. Золото исчезло из обращения в самом начале войны. Расходы росли с каждым годом. Государственные расходы были больше доходов (в процентах):

В 1914 г. — на 39

В 1915 г. — 74

В 1916 г. — 78

Бумажные деньги печатали все в большем количестве. Рубль падал. Кредит подрывался в корне. Подрыв кредита, в свою очередь, усиливал развал рынка.

В буржуазной экономической литературе приводятся данные о развале «народного имущества» в результате войны. По этим данным к концу войны (1919 г.) Россия потеряла 60 процентов того, что имела в 1913 году, тогда как потери Англии составили 15 процентов, Франции — 31, Германии — 33, Австро-Венгрии — 41. Лишь Япония и Америка увеличили свое «народное имущество», которое, впрочем, так же мало принадлежит в капиталистических странах народу, как и «народный доход».

Если сокращение совокупности всех имуществ было наибольшим в России, то и развал хозяйства в ней шел более быстрым темпом, чем в любой другой стране.

Следствием жестокого развала хозяйства было резкое обесценение валюты; по отношению к доллару оно составляло (в процентах):

Темпы падения валюты в разных странах были разные. На золотом уровне она оставалась в Японии и близком к нему — в Англии. Больше всего обесцененными оказались валюты России и Австро-Венгрии. Значительно меньше — в два-три раза — обесценились валюты Германии, Италии и Франции.

Соединенные штаты, Япония, Англия вели войну только на чужих территориях. Италия осталась почти не затронутой военными действиями. Оккупированная союзниками часть Германии была невелика. Занятые неприятелем местности царской России далеко превосходили и по своим абсолютным размерам и по своему значению для страны все территории, захваченные у Австрии и Франции.

Россия резко выделялась огромной протяженностью фронта боевых действий. Линия русского фронта была в несколько раз длиннее фронтовых линий других держав. Многомиллионные русские и австро-германские армии прошли несколько раз взад и вперед по громадной территории восточного театра военных действий. Вследствие маневренного характера военных операций разрушения были особенно велики не только на местах военных действий, но и в прилегающих к ним областях, испытавших губительное влияние эвакуации. Эвакуации охватили в царской России больше 500 тысяч квадратных километров с населением в 25 миллионов человек, т. е. седьмую часть населения страны. Три миллиона человек были сняты с насиженных мест и брошены в тыл. Тысячные толпы беженцев несли с собой дезорганизацию, панику, расстраивая весь хозяйственный организм. В противоположность Франции, где оккупация и эвакуация пронеслись только один раз — в августе 1914 года, охватив небольшую часть территории, царская Россия в течение всей войны испытывала потрясения от оккупации и эвакуации.

Не сумев в силу своей технической отсталости мобилизовать все хозяйство на оборону, Россия должна была обратиться к помощи союзников.

Размеры открытых союзниками кредитов росли из месяца в месяц. Около восьми миллиардов рублей поплыло в руки правительства. Долги России за время войны почти вдвое превысили всю задолженность до войны — 7 745,9 миллиона против 4 066 миллионов рублей. Кредиты были значительно больше суммы размещенных Россией заказов у союзников. Кроме заказов надо было платить проценты по государственным займам, оплачивать заказы в нейтральных странах, главным же образом в Японии и Америке.

Займы еще более укрепляли зависимость России от союзников. Англия фактически определяла характер расходования кредитов. Под кредиты союзники выкачивали из России золото. В мае 1916 года Барк, министр финансов, писал:

«Особенно невыгодные условия кредита, предлагаемые ныне Англией, свидетельствуют о том, что с дальнейшим развитием военных событий кредит России у одних только союзных держав становится все более затруднительным и полнейшая наша финансовая зависимость от союзников является чрезвычайно тяжелой»[49].

Даже министр самодержавного правительства вынужден был признать усиление полуколониальной зависимости России за время войны. Старый царский бюрократ видел только один выход: заключать новые займы в другом месте — у империалистов Америки.

Война с центральными державами привела Россию к резкому разрыву внешних хозяйственных связей. Половина покупаемых за границей товаров шла из стран центральной Европы. Около трети русского вывоза направлялось в эти же страны. Связь остальных стран с Германией и Австрией была значительно слабее, и естественно, что прекращение этих связей для Англии, Франции и даже Италии не имело таких разрушительных последствий. В России произошло нарушение хозяйственных связей не только с центральными державами: связь внезапно оборвалась почти со всем миром. Сухопутная европейская граница за исключением шведско-норвежской и не имеющей торгового значения румынской, через которую нельзя было никуда кроме Румынии попасть, оказалась закрытой. В Балтийском море хозяйничали германские подводные лодки. После вступления в войну Турции такое же положение создалось на Черном море. Через все эти границы в 1913 году проходило 9/10 вывоза и 5/6 ввоза.

Крестьянки прифронтовых деревень, мобилизованные на рытье окопов.

Во время войны связь царской. России с внешним миром повисла на тонкой нити Великого сибирского пути протяжением в 8 тысяч километров с единственным выходом к морю во Владивостоке — Мурманская железная дорога была закончена лишь в конце 1917 года. В дополнение к этому в летние месяцы связь поддерживалась через Архангельск, связанный с центром узкоколейной железнодорожной линией, перешитой на широкую колею только в 1916 году. Архангельск был рассчитан на небольшую пропускную способность грузов. Насколько недостаточна была грузоподъемность этой железной дороги, можно судить по тому, что устанавливалась гужевая перевозка товаров, как во времена Ивана Грозного. Гужем везли по тракту из Архангельска до Вологды и дальше — из Вологды в Петроград — около 1 200 километров. Родзянко писал:

«Еще в начале войны в Думу стали поступать сведения, что вывозка по узкоколейной дороге из Архангельска очень затруднена, а порт завален грузами. Заказы из Америки, Англии и Франции складывались горами и не вывозились вглубь страны. Уже в первые дни войны Литвинов-Фалинский предупредил, что Архангельский порт в ужасном состоянии. Из Англии ожидалось получение большого количества угля для петроградских заводов, но уголь этот негде было даже сложить. Несмотря на то, что Архангельск был единственный военный порт, соединявший нас с союзниками, на него почти не обращали внимания. В одном из первых же заседаний Особого совещания пришлось поднять вопрос об Архангельске и запросить министров, что они намерены предпринять. Министры в лице Сухомлинова, Рухлова и Шаховского либо отписывались, либо обещали на словах, ничего на деле не предпринимая. Между тем к концу лета 1915 года количество грузов было так велико, что ящики, лежавшие на земле, от тяжести наложенных поверх грузов буквально врастали в землю»[50].

В прифронтовой полосе. Разрушенные фабрики.

В прифронтовой полосе. Разрушенные села.

Разрушалось и все грузное здание императорской России. Издержки войны оказались для нее непомерно тяжелыми. За первые три года войны страна израсходовала 167 процентов всей совокупности доходов 1913 года, в то время как Франция — 105 процентов, Англия — 130 процентов. Только в Австро-Венгрии эти расходы достигли 160 процентов.

Тяжесть войны обрушилась на Россию с наибольшей силой. 30 месяцев напряжения вызвали в стране развал промышленности, упадок сельского хозяйства, транспортный кризис, голод.

«Мы в тылу бессильны или почти бессильны… — писал Гучков в августе 1916 года генералу Алексееву, начальнику штаба верховного главнокомандующего. — Наши способы борьбы обоюдоостры и при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать»[51].

Война всей своей тяжестью обрушилась на плечи рабочих и крестьян. Массы все больше и больше охватывало революционное возмущение. Страна стояла перед взрывом. Империалистская война оказалась могучим ускорителем революции.

3. Разложение армии

Ту же школу нужды и революционного воспитания проходила и армия. Кровавая бойня и неисчислимые потери открывали глаза обманутым. Миллионы убитых и искалеченных с беспощадной жестокостью вскрыли истинный смысл войны, ее грабительский характер.

К тяжелому кошмару бойни присоединялись невыносимые материальные лишения. Окопы, полные грязи и нечистот, отсутствие горячей пищи, недостаток хлеба, вши — такова общая картина фронтовой жизни.

«Знаешь, как на позиции? — читаем мы в одном из многих и многих характерных солдатских писем. — Стоим в окопах. Холод, грязь, паразиты кусают, кушать один раз в сутки дают в 10 часов вечера, и то чечевица черная, что свинья не будет есть. Прямо так с голоду можно умереть…»[52]

Плохо вооруженная, руководимая бездарными генералами, обкрадываемая продажными интендантами, армия терпела поражение за поражением. Без веры в себя, без доверия к своим командирам, не зная, во имя чего гибнут миллионы, неподготовленная, голодная и разутая, она оставляла противнику города, целые области, десятки тысяч пленных.

Тяжелые поражения озлобляли солдат. В массах зрело недовольство, переходившее в глухое брожение, а потом и в активные выступления. Проклиная бестолковщину и неразбериху, солдаты отказывались выполнять приказы, не шли в наступление, избегали боя.

«Здесь в армии большое волнение, — писали с Северного фронта, — надоело уж очень воевать. Уже несколько раз прикажут идти в наступление, но солдаты не выходят из окопов и конец, и так что наступление оставляют»[53].

Другой солдат из 408-го пехотного Кузнецкого полка того же фронта сообщал:

«Я в наступление ходил четыре раза, только ничего не вышло: не пошли наши полки наступать. Кое-кто пошел, а кое-кто не вышел из окопов, так и я не вылез из окопов»[54].

По сведениям царских цензоров, вскрывавших солдатские письма, больше 60 процентов авторов писало о неуклонном росте пораженческих настроений. Солдаты бежали с фронта, сдавались в плен или сами простреливали себе руки, ноги, чтобы лечь в лазарет.

От диких ужасов войны пускались в дезертирство. Жили в обстановке постоянной травли, в страхе ежеминутной выдачи полиции. И все же предпочитали пребыванию на фронте полуголодную жизнь дезертира, за которым полевые жандармы охотились, как за зверем.

В 1916 году русская армия насчитывала уже более полутора миллионов дезертиров.

Русские солдаты в походе.

И без того тяжелое положение солдат становилось невыносимым из-за самодурства офицеров. Мордобой и угроза постоянных взысканий преследовали солдат на каждом шагу. За малейший проступок подвергали наказанию. Били за ошибки по службе, лупили за не вовремя отданную честь, за недоставленную водку. Калечили в пьяном виде, кровавили носы и в трезвом, срывая на солдате злобу за свои промахи. «Солдатское личико вроде как бубен: чем звонче бьешь, тем сердцу веселей», со злой иронией говорили солдаты по поводу мордобоя в армии.

В письмах, тысячами конфискованных царской охранкой, рассказывается об ужасах и лишениях солдатской жизни:

«Чем дальше живется — тем хуже. Начальство наше душит нас, выжимает последнюю кровь, которой очень мало осталось. Не дождешься этого времени, когда придет конец всему этому…»[55]

Вот строки из другого письма, которого напрасно ждала убитая горем мать:

«Дорогая мамаша, лучше бы ты меня на свет не родила, лучше бы маленьким в воде утопила, так я сейчас мучаюсь»[56].

Все более частыми стали случаи расправы солдат с жестокими начальниками. Ненавистные офицеры гибли в бою, расстреливаемые своими же.

Писатель Л. Войтоловский, наблюдавший жизнь армии, записал солдатскую песню, ярко передающую всю ненависть к офицерам:

Эх, пойду ли я, сиротинушка,

С горя в темный лес.

В темный лес пойду

Я с винтовочкой.

Сам охотою пойду,

Три беды я сделаю:

Уж как первую беду —

Командира уведу.

А вторую ли беду —

Я винтовку наведу.

Уж я третью беду —

Прямо в сердце попаду.

Ты, рассукин сын, начальник,

Будь ты проклят![57]

Обычно в таких случаях виновники расправы оставались нераскрытыми. Офицеров убивали не только на фронте, но и в тылу, в запасных батальонах. Основа старой дисциплины — страх перед начальством — исчезала. В армии участились случаи прямых выступлений солдат против своих командиров и притом не в одиночку. Вместо безрезультатных, кончающихся обычно трагически индивидуальных возмущений и протестов солдатские массы начали действовать коллективно. Своеобразные «забастовки» уже не раз охватывали целые полки и дивизии. Одно из многих солдатских писем так рассказывает о подобной забастовке на фронте в 1916 году:

«Узнал об этой забастовке начальник дивизии. Приехал сюда в полк и не застал ни одного офицера на месте. Они были где-то спрятаны. Одного только офицера-подпоручика застал на своем месте, которого заставил командовать полком, и приказал сию минуту же идти в атаку. Но и здесь все роты отказались идти, крича: «Давай есть, одевай и обувай, а то воевать не будем или все пойдем в плен». Дело было серьезное и даже критическое. Узнай об этом неприятель, он забрал бы всех нас голыми руками. За нашим полком забастовал Царевский полк, а там и другие полки нашей дивизии. Два батальона одного полка нашей дивизии целиком пошли в плен добровольно… Всех солдат хотели расстрелять, хотели было отобрать винтовки, бомбы и другое оружие, но солдаты не дали, да и забастовали другие дивизии, так что некому и расстреливать: все бастуют… Да и как не забастовать — ходят чуть ли не босые, голодные и холодные, даже смотреть — душа сжимается»[58].

Разложению армии немало содействовали также и классовые изменения, происшедшие внутри ее командного состава. Офицерский корпус представлял собой отборную, боевую, преданную «престолу», крепко спаянную классовым родством организацию, главным образом помещичьего класса. Царское правительство тщательно оберегало офицерский состав от пополнения его разночинцами. Само офицерство боролось с проникновением в его среду выходцев из низших классов. Но война расшатала устои этой замкнутой группы. Кадровики понесли большие потери в первые же месяцы войны. Их место постепенно заняли выходцы из других слоев. Старая каста потонула в море прапорщиков из разночинцев. Офицеры из адвокатов, учителей, чиновников, недоучившиеся семинаристы, гимназисты, мобилизованные студенты заполнили ряды командиров. Старики встретили новичков с нескрываемым презрением и враждебностью. Демократизация офицерства усилила разброд в командном составе и, в свою очередь, углубила противоречия в армии.

В окопах.

С картины И. Владимирова.

Окопы после боя.

Нелепое истребление человеческих жизней, дикий произвол начальников, бездарное командование, хаос и тяжелые условия жизни разбудили самых отсталых солдат. У одних война рождала ужас и отчаяние, у других — желание найти выход, найти виновников бессмысленного кровопролития.

Патриотической печати, желтым потоком залившей армию, первое время удавалось отводить глухую солдатскую злобу в обычное русло ненависти к «неприятелю». Всякое поражение, малейшая неудача объяснялись происками врага внешнего — немцев — и «врага внутреннего» — евреев. Погромная волна смела на фронте сотни еврейских местечек, разорила, погнала с насиженных мест в неведомую даль десятки тысяч беженцев. У солдат сложилась даже особая примета. «Опять в приказе про еврейских шпионов пишут, — значит, отступать будем», язвили в частях.

У других солдат война вызвала чувство ненависти к буржуазии и правительству. Чем дальше затягивалась война, тем сильнее росло озлобление против господствующих классов. Организованность в этот стихийный процесс вносила партия большевиков. Поставленные вне закона царским правительством, большевики с исключительной самоотверженностью вели работу в армии. Там, где озлобленный солдат судорожно сжимал винтовку, не зная, на кого обрушиться, большевики умело направляли его возмущение против правительства и буржуазии. Там, где доведенные до озверения солдаты искали выхода в бесцельных насилиях над «инородцами», большевики вели интернационалистскую агитацию, противопоставляя ее мракобесию царизма и националистов. Стихийный взрыв отчаяния большевики настойчивой работой превращали в организованное выступление против власти. Преследуемые охранкой, предаваемые военно-полевым судам только за одну принадлежность к партии, большевики непреклонно выполняли долг революционных борцов.

Царское правительство, борясь с «крамолой», широко применяло «отправку недовольных» на фронт. Достаточно было высказаться против тяжелых условий работы на заводе, как хозяин или мастер брали рабочего на заметку, а назавтра его уже вызывали к воинскому начальнику и отправляли в «маршевые роты». В число этих «недовольных» прежде всего попадали подозреваемые в близости к большевикам. Близорукое царское правительство уже в начале войны мобилизовало в армию не менее 40 процентов промышленных рабочих. Кроме того в рядах армии и флота находилось немало активных участников революции 1905 года, немало бывших читателей большевистской «Правды», закрытой правительством в самом начале войны. Находя в этой среде преданных пропагандистов, большевистская партия с их помощью проникала все глубже в солдатскую массу.

Несмотря на правительственный террор большевистская партия сумела создать военные организации в ряде тыловых армейских частей. Работа здесь облегчалась влиянием местных пролетариев. В Петрограде, Москве, Смоленске, Киеве, Харькове, Екатеринославе, Саратове, Нижнем Новгороде, Самаре, Царицыне, Екатеринбурге, Твери, Баку, Батуме, Тифлисе, Кутаисе, в Латышском крае — всюду шла напряженная работа. Призыв в армию большевиков из Нарымской ссылки дал возможность создать в Томске довольно сильную военную организацию. Большое влияние на тыловые части имели также вневойсковые связи солдат с местными большевиками и большевистски настроенными пролетариями. Рабочие забастовки в стране указывали солдатской массе на возможность революционного выхода. Вот типичная картина влияния революционной борьбы рабочих на солдат:

«Во время многочисленных демонстраций в день 9 января (1916 г. — Ред.) были случаи встреч демонстрантов с солдатами. Так по Выборгскому шоссе рабочие встречались с моторными обозами, везшими солдат. Происходил дружеский обмен приветствиями. При виде красных знамен солдаты снимали шапки и кричали: «Ура», «Долой войну» и т. д. 10 января вечером по Большому Сампсониевскому проспекту шествовала громадная колонна работниц, рабочих и солдат… Полиция все время держалась в сторонке… Присутствие в более чем тысячной толпе 300–400 солдат действовало на полицию «успокоительно»… Демонстрация длилась более часу»[59].

Поражение царской армии в Галиции. Попытки офицеров задержать паническое бегство солдат.

Рис. И. Владимирова.

Какую исключительную энергию и самоотверженность проявила партия большевиков в борьбе за революционизирование армии, можно судить по одному из многих отзывов царской полиции, напрасно пытавшейся искоренить революционную организацию:

«Ленинцы, приобревшие доминирующее значение в партии, имеющие за собой в России преобладающее большинство подпольных социал-демократических организаций, выпустили с начала войны в наиболее крупных своих центрах (Петроград, Москва, Харьков, Киев, Тула, Кострома, Владимирская губерния, Самара) значительное количество революционных воззваний с требованием прекращения войны, низвержения существующего правительства и устройства республики, причем эта работа ленинцев имела своим осязательным результатом устройство рабочими забастовок и беспорядков»[60].

Большевики шли к солдатам с ясной программой, разработанной Лениным, с четкими и понятными лозунгами, которые освещали самые больные и злободневные вопросы. Опираясь на недовольство солдат, на жадную тягу к миру, разоблачая режим мордобоя, предательство и бездарность командиров, большевики осторожно, но настойчиво подводили пробуждающихся солдат к программе революционного действия.

«Превращение современной империалистской войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»[61] — так охарактеризовал программу революционной борьбы манифест Центрального комитета большевистской партии, опубликованный 4 ноября 1914 года. Только на этом пути могли вырваться пролетариат и трудящиеся из смертельного кольца войны, только в таком превращении надо было искать выхода из тупика, куда завели страну буржуазия и ее лакеи — меньшевики и эсеры. Но такая программа требовала определенного революционного действия, и Ленин указал, что именно нужно делать:

«Революция во время войны есть гражданская война, а превращение войны правительств в войну гражданскую, с одной стороны, облегчается военными неудачами («поражением») правительств, а с другой стороны, невозможно на деле стремиться к такому превращению, не содействуя тем самым поражению»[62].

В другом месте Ленин писал:

«Единственной политикой действительного не словесного разрыва «гражданского мира», признания классовой борьбы является политика использования пролетариатом затруднений своего правительства и своей буржуазии для их низвержения. А этого нельзя достигнуть, к этому нельзя стремиться, не желая поражения своему правительству, не содействуя такому поражению»[63].

Лозунг поражения своего правительства являлся ведущим в большевистской тактике во время империалистской войны. Задачей большевиков было широко использовать распространившееся в армии и в стране падение воинской дисциплины и пораженческие настроения для поднятия революционной активности рабочих и солдат. Нужно было внедрить в солдатские массы сознание противоположности интересов империалистского «отечества» и интересов трудящихся, необходимости превращения империалистской войны в войну гражданскую. Это не означало, конечно, как пытались «намекать» троцкисты, помощи германскому империализму, взрыва мостов в России и т. п. Это означало подрыв сил царской монархии — самого варварского правительства, угнетающего огромную массу населения Европы и Азии. Это означало упорную работу по революционному разложению армии, по революционной раскачке масс, продолжение и обострение революционной борьбы в условиях империалистской войны. Вот почему с такой решительностью выступили против этого лозунга все буржуазные и мелкобуржуазные партии в России: кадеты, трудовики, эсеры и все разновидности меньшевиков, в том числе и Троцкий. Плеханов писал по поводу большевистского лозунга: «Поражение России… замедлит ее экономическое развитие, стало быть, и рост ее рабочего движения»[64].

Троцкий же говорил, что поражение России означает победу Германии. При этом он грубо извращал лозунг Ленина, скрывая, что Ленин выдвигал данный лозунг не только для русских революционеров, но для революционных партий рабочего класса всех стран.

Против лозунга поражения своего правительства боролись не только откровенные социал-предатели и центристы типа Троцкого — его отвергали и правые и «левацкие» элементы в нашей партии. Так в начале войны на совещании в Озерках большевистской фракции Государственной думы с представителями наиболее крупных партийных организаций Каменев критиковал ленинский лозунг пораженчества. Каменев пытался доказать, что печальный для России исход войны был бы нежелателен с точки зрения интересов рабочего движения.

Будучи предан царскому суду вместе с большевистскими депутатами Государственной думы, он также пытался отмежеваться от партии в вопросе пораженчества.

Точно так же группа русских эмигрантов, руководимая тов. Бухариным и критиковавшая «слева» Ленина, в своих тезисах подчеркивала, что она категорически отвергает «выставление в качестве лозунга для России так называемого «поражения России», и указывала на «абсолютную невозможность практической агитации в этом духе»[65].

С лозунгом поражения своего правительства теснейшим образом был связан большевистский лозунг братания солдат враждебных империалистских армий. Наблюдая стихийные вспышки братания, Ленин внимательно следил за развитием этой революционной инициативы масс. Ленин посвятил специальную статью ряду случаев братания на франко-германском фронте, приведенных немецкими, английскими и швейцарскими газетами.

Все более частые случаи братания и на русском фронте позволили партии большевиков выдвинуть братание как практический лозунг в борьбе за превращение империалистской войны в войну гражданскую.

На совещании генералов в декабре 1916 года командующие армиями приводили десятки свидетельств распада, разложения армии. Дезертирство, уход целых полков с позиций, отказ идти в атаку, расправы с офицерами и в особенности братание — все это было налицо к концу 1916 года. Картина, нарисованная генералами, нисколько не отличается от того, что рассказывает о положении на австрийском фронте бывший солдат царской армии П. А. Карнаухов:

«На фронте зимой 1916 года было спокойно. На передовой линии случалось, что солдаты, видя противника, уже не стреляли. Тем же отвечали и австрийцы. Иногда австрийцы кричали: «Пане! Кончайте войну!» И звали к себе русских, а русские — австрийцев. У нас еще с октября 1916 года на нашем участке началось братание с неприятелем, за что, конечно, немало влетало от офицерства, а в январе братание у нас уже стало обычным явлением. Доходило до того, что наши солдаты обменивались разными вещами, давая хлеб, сахар и получая ножичек, бритву»[66].

Революционное значение братания заключалось в том, что оно укрепляло сознание интернационального единства трудящихся по обе стороны окопов, приводило к сильнейшему классовому расслоению между офицерством и солдатами, расшатывало силу империалистских армий и развязывало тягу к миру. Самоотверженная борьба большевистской партии на фоне растущего разложения армии дала быстрые результаты.

Братание.

Рис. И. Владимирова.

4. Царская Россия — тюрьма народов

Война резко отразилась и на положении угнетенных национальностей. Царская Россия была названа Лениным «тюрьмою народов». Это с исчерпывающей полнотой и яркостью определяло жизнь многочисленных национальностей «державы Российской».

При самодержавии в тяжких условиях находились все трудящиеся, но особенно невыносимым было положение трудящихся нерусских национальностей, или, как их тогда презрительно называли, «инородцев». Экономическая эксплуатация в отношении их усугублялась жесточайшим национальным угнетением. Даже те жалкие права, которыми пользовались трудящиеся-русские, безгранично урезывались для угнетенных национальностей. Политическое бесправие, административный произвол и культурный гнет несло самодержавие порабощенным народностям.

Политика русских царей носит ярко выраженный завоевательный характер. В XVI–XVII столетиях русский царизм, отражая интересы господствующих классов, предпринимает широкие военные походы на Восток. Он накладывает грабительскую лапу на земли Среднего и Нижнего Поволжья, осуществляет покорение Сибири, достигая Великого океана, вторгается в степные пределы левобережной Украины. С еще большей резкостью проявляются интересы дворян, торгового и зарождающегося промышленного капитала в военных планах Петра I, стремившегося «стать твердой ногой» на берегах Балтийского, Черного и Каспийского морей. При нем были захвачены районы нынешней Эстонии, части Латвии и Финляндии, кавказское побережье Каспия. Екатерина II присоединила к России северное побережье Черного моря, Крым, правобережную Украину, Белоруссию, Литву и Курляндию. Александр I отнял у шведов Финляндию, у турок — Бессарабию и получил после войны с Наполеоном часть Польши с Варшавой. При нем же Россия закрепилась в Грузии и начала многолетнюю войну за порабощение кавказских горцев. Война эта продолжалась и на всем протяжении царствования Николая I. Александр II закончил покорение Кавказа, отнял у Китая Приамурский и Уссурийский края, захватил огромные территории в Средней Азии. Последний из русских царей Николай II, продолжая политику отцов и дедов, пытался вначале осуществить присоединение Манчжурии и Кореи, а затем вступил в мировую войну, преследуя захват Константинополя, Турецкой Армении, Северной Персии и Галиции…

Зловещая тень двуглавого орла реяла на огромном пространстве империи, простираясь от берегов Балтики до вершин Кавказа и от солнечных степей Украины до среднеазиатских песков и сопок Дальнего Востока.

«Зловещая тень двуглавого орла реяла на огромном пространстве империи».

Рис. Н. Радлова.

Каждый шаг русского царизма, как и деятельность всех буржуазных правительств Европы, был отмечен огнем, кровью и насилием. Нищета и безысходное горе сопровождали победное шествие капитализма в аулы Кавказа, кишлаки Туркестана и финско-тюркские деревни Поволжья.

Царское правительство не останавливалось в случае сопротивления перед поголовным истреблением и выселением местного населения захваченных областей. Десятки цветущих горских аулов были превращены в развалины и пепел. Дым пожарищ стлался по ущельям. Вырубались леса, сравнивались с землей селения, вытаптывались посевы, расхищалось имущество горцев вплоть до домашнего скарба.

Отнятые у коренного населения земли раздавались русским офицерам, помещикам, кулакам. Тысячи богатейших барских усадеб создавались на расхищенных землях башкир на Волге; огромные роскошные царские и княжеские имения вырастали на Кавказе, в Крыму, в Средней Азии. Проведение этой «земельной реформы» в порабощенных областях сопровождалось насаждением крепостного права. Петр I ввел его в Прибалтийском крае, Екатерина II — на Украине, Николай I старательно укреплял его на Кавказе.

Следом за царским генералом в завоеванные районы шел русский помещик, устремлялись купец и фабрикант. Национальные области наводнялись русскими солдатами, жандармами, чиновниками. Вместе с ними пробирался туда и православный поп, утверждавший крестом право штыка и золота.

Военное насилие и разбой сменялись еще более страшным экономическим угнетением. Присоединенные районы превращались в колонии капитализма, становясь главными поставщиками сырья и топлива для развивающейся промышленности России. Украина дала ей донецкий уголь и криворожскую руду, Кавказ — нефть, Средняя Азия — хлопок и т. д.

На смену старинным крепостям с бастионами и пушками возводились помещичьи усадьбы, кулацкие хутора, капиталистические фабрики. А рядом с ними вырастали тысячи, десятки тысяч «божьих» церквей и государевых кабаков. В царских кабаках спаивали местное население водкой, в церквах кадили ладаном и возносили молитвы за успех колонизаторской политики «белого царя». Многочисленная армия попов усердно трудилась над внедрением в умы «дикарей» основ православия и самодержавия.

Выстроенные церкви обращались в орудия дополнительного грабежа национального населения. Новокрещеных из «инородцев» приучали к православию путем штрафов за непосещение исповеди, за незнание молитв, несоблюдение обрядов и т. д.

Проповедь христианства среди угнетенных национальностей носила самый разнузданный и циничный характер. Методы религиозно-просветительной работы миссионеров среди полудиких народов Сибири часто носили провокационный характер.

Приехав в селение, миссионер начинал свою проповедь «честью», давал небольшие подарки: кресты, иконки, табак и т. п. Если это не помогало, он останавливался длительным постоем у непокорных и принимал против них более «решительные» меры. В конце концов миссионер доводил окружающее население до того, что против него начинали раздаваться угрозы. Тогда виновных хватали, отбирали у них имущество, сажали в тюрьму.

Первыми христианскими просветителями среди сибирских племен были беглые, бродячие монахи, вместе с молитвой и святой водицей занесшие в тундры Сибири водку и сифилис.

Система широкого спаивания туземцев-звероловов применялась и позднее, во времена деятельности «православного миссионерского общества» — огромного предприятия с 200 тысяч основного капитала. От такого «христианского» попечения сибирские племена в последние годы перед войной вымирали со страшной быстротой.

В течение трех с половиной веков тяготел страшнейший церковный гнет и над мусульманскими народами России. Религиозные гонения, закрытие мечетей (один лишь епископ казанский Лука — 1738–1755 гг. — разрушил в Татарии 418 мечетей из 536) сопровождались насильственным отобранием детей мусульман в церковно-приходские школы.

Русское просвещение среди финско-тюркских племен Поволжья началось с учреждения в Казани духовной академии. Кадры православных миссионеров готовились и восточным факультетом Казанского университета.

Одним из ярчайших актов русификаторской политики последнего времени является изданный министром народного просвещения графом И. И. Толстым закон — «Правила 31 марта 1906 года». Указывая на необходимость при помощи «науки» усилить в порабощенных народах «любовь к общему отечеству», закон вводил во всех школах для «инородцев» обязательное обучение русскому языку[67]. Но государственная русская школа добросовестно выполняла эту обязанность и до издания закона Толстого. В Польше еще после восстания 1863 года были закрыты все национальные университеты и гимназии и заменены русскими школами; запрещено было громко разговаривать по-польски в. общественных местах — учреждениях, магазинах, на улицах. Под таким же гнетом находилась Украина. Самое слово «Украина» было признано крамольным и заменено названием «Малороссия». Не допускалось печатание книг и газет на украинском языке, запрещалось преподавание родного языка даже в частных школах и употребление его в публичных выступлениях. Результаты угнетения сказались губительнейшим образом на культуре украинского народа. До присоединения к России Украина в культурном отношении стояла выше Великороссии. К концу прошлого столетия украинские губернии давали поражающий даже для царской России процент неграмотных.

«Так жил и работал российский обыватель».

Карикатура В. Дени из журнала «Бич» № 14 за 1917 год.

При помощи армии и государственного аппарата — государственной русской школы и православной религии — царское правительство беспощадно осуществляло повсеместную руссификацию. То обстоятельство, что большинство порабощенных народностей представляло культурно-отсталые национальности, только облегчало эту задачу. Но даже в тех случаях, когда русский империализм сталкивался с национальностями, по своему экономическому и культурному уровню стоявшими не ниже, а иногда и выше великороссов (как, например, поляки, финны, эстонцы, латыши, отчасти грузины, армяне, украинцы и др.), это не мешало ему проводить руссификацию с той же свирепостью и непримиримостью. Александр захватывая Финляндию, обещал сохранить в ней сословное самоуправление, которым она пользовалась у Швеции. Но постепенно русское правительство ликвидировало эту автономию, решив сравнять в бесправии Финляндию со всей страной. Польша давно уже была придавлена пятой царского жандарма. Даже куцая реформа, проведенная созданием так называемых органов местного самоуправления (земств и городских дум), на Польшу не распространялась. Не получила Польша и суда присяжных. Многочисленные правовые ограничения были установлены для поляков на государственной службе и в армии.

В особенно бесправном положении находились в царской России евреи. Они были ограничены в праве жительства и свободного передвижения. Исключение составляли только богатые евреи — купцы первой гильдии — и лица с университетским образованием. Классовая политика, которую царское правительство проводило и в национальном вопросе, находила свое отражение в некоторых послаблениях, дававшихся имущим слоям населения. Но все же по сравнению с господствующим русским буржуа и помещиком еврейский или армянский купец чувствовал себя бесправным. Доступ в школу для евреев был ограничен нормой, на государственную службу и железные дороги их совсем не принимали и т. д. Для проживания еврейского населения была отведена так называемая «черта оседлости». Скученные в городах и местечках губерний Польши, Литвы, Белоруссии и части Украины еврейские массы были обречены на беспросветную нищету.

Местное национальное население подвергалось самому бесстыдному обиранию со стороны царских властей. Система взяток, широко распространенная в царской России вообще, принимала невероятные размеры на далеких окраинах. Тучи прожорливых чиновников, как саранча, поедали последние крохи у трудящихся угнетенных национальностей. В Средней Азии в результате русской колонизации налоги на местное население возросли в 3–4 раза, а в отдельных случаях увеличивались в 15 раз. Население вымирало. Там, где до прихода русских было 45 селений, насчитывавших 956 дворов, через двадцать лет колонизации осталось только 36 селений, объединявших 817 дворов, из которых 225 пустовали. Об этом рассказывают путешественники, посетившие в конце прошлого столетия районы, населенные узбеками. Они рисуют, очевидно, далеко не полную картину всех ужасов, творившихся в царских колониях: царская цензура не допустила бы этого. Но и они упоминают о беспощадных кровавых расправах с туземцами за малейшую попытку возмущения с их стороны. Целые кишлаки выжигались дотла за какое-нибудь одно тело убитого русского, найденное по соседству.

В приказе русского офицера, усмирявшего в 1910 году восстание в Катта-Кургане, с полной беззастенчивостью сказано, что «одна подошва русского солдата ценнее тысячи голов несчастных сартов» (узбеков)[68].

И такие приказы не оставались «фразой». Об этом говорит беспощадная расправа с населением Андижана.

Колониальная политика царизма в Средней Азии. Приезд царских генералов.

Расправа самодержавия с восстанием в Средней Азии в 1916 году.

В 1898 году вспыхнуло восстание среди узбеков тогдашней Ферганской области. Во главе его стоял пользовавшийся огромной популярностью местный религиозный вождь Дукчи Ишан. В ночь с 17 на 18 мая отряд местных жителей, вооруженных ножами, железными булавами и палками, напал на солдатские казармы в Андижане. Выло убито 19 солдат. Царским войскам удалось, однако, быстро подавить восстание. Сотни узбеков, даже не принимавших участия в выступлении, были перебиты. Сравняли с землей все кишлаки, где жили руководители восстания, и на голом месте их выстроили русские селения. Для возмещения убытков, определенных в 130 тысяч рублей, продавалось с молотка имущество не только осужденных, но и их родственников. 18 человек были повешены, 362 — присуждены к каторжным работам от четырех до двадцати лет.

Неудивительно, что народности Средней Азии, как и других колоний, были проникнуты трепетом перед «русским именем». Каждый самый незначительный представитель царской администрации до последнего городового включительно чувствовал себя полным владыкой над подвластными ему «дикарями». Вся система управления была направлена к сохранению и поддержанию необходимых условий для национального угнетения. И власть и церковь советовали русскому населению не считать «некрещеного инородца» за человека.

Русское правительство, предотвращая аграрную революцию, старалось удовлетворить земельные нужды части своих крестьян за счет угнетенных народов. Колонии отдавались в эксплуатацию и разграбление кулакам-крестьянам и казакам.

Вместе с тем из переселяемых на окраины крестьян и казаков самодержавие создавало опору в борьбе с коренным национальным населением.

Помещичья верхушка, представленная партиями «союза русского народа», «националистами» и другими вместе с военщиной, бюрократией и монархической печатью («Земщина», «Русское знамя», «Новое время», «Московские ведомости», «харьковский Южный край», тифлисский «Кавказ», «Киевлянин» и другие газеты) развивали бешеную националистическую кампанию против всех «инородцев», особенно изощренно разжигая антисемитизм, организуя еврейские погромы на Украине, армяно-тюркскую резню в Закавказье и т. д. Правительство со своей стороны поощряло национальную рознь между отдельными народностями. Натравливая их друг на друга, царизм упрочивал свое господство над угнетенными национальностями, предотвращал возможность их объединения, создания единого интернационального фронта угнетенных народов против русского самодержавия.

Политика царизма среди угнетенных национальностей выражалась древним политическим лозунгом Рима: «Разделяя — властвуй».

Жертвы армяно-татарской резни в Баку.

Все население Российской империи резко разграничивалось на два лагеря: с одной стороны, великороссы, которым всячески внушалось, что они представляют собой привилегированную великодержавную нацию, с другой — зависимые, неполноправные народы.

Один из лидеров партии «Всероссийского национального союза» писал в «Новом времени» — газете, издававшейся Сувориным и отличавшейся даже среди черносотенной прессы особенным изуверством в разжигании национальной розни и утверждении российского великодержавия:

«Мы, божией милостью, народ русский, обладатель великой и малой и белой России, принимаем это обладание как исключительную милость божию, которою обязаны дорожить и которую призваны сохранить всемерно. Нам, русским, недаром далось это господство… Ни с того, ни с сего делить добытые царственные права с покоренными народцами — что же тут разумного, скажите на милость? Напротив, это верх политического слабоумия и представляет собой историческое мотовство, совершенно подобное тому, как в купечестве «тятенькины сынки», получив миллион, начинают разбрасывать его лакеям и падшим женщинам. Сама природа выдвинула племя русское среди многих других как наиболее крепкое и даровитое. Сама история доказала неравенство маленьких племен с нами»[69].

Великодержавно-националистические установки наиболее ярко были отражены в программе черносотенного «союза русского народа». В ней говорилось:

«Русской народности, собирательнице земли русской, создавшей великое и могущественное государство, принадлежит первенствующее значение в государственной жизни и в государственном строительстве… Все учреждения государства Российского объединяются в прочном стремлении к неуклонному поддержанию величия России и преимущественных прав русской народности, но на строгих началах законности, дабы множество инородцев, живущих в нашем отечестве, считали за честь и благо принадлежать к составу Российской империи и не тяготились бы своей зависимостью…»[70]

Национальная политика черносотенцев находила полное одобрение у партий октябристов и «националистов». Первым пунктом программы партии «националистов» значилось «упрочение русской государственности на началах самодержавной власти»[71].

Более умеренные буржуазные партии, как кадеты, которые называли себя партией «народной свободы», и другие, отражавшие интересы капиталистических помещиков и промышленного капитала, особенно легкой индустрии, т. е. групп, которые более других нуждались во внутреннем рынке, стремились достичь своих националистических целей путем некоторых внешних уступок буржуазным элементам угнетенных национальностей. Но, конечно, и эти партии не допускали никаких колебаний в вопросах единства русского государства и дальнейших захватов чужих земель. Лозунг «единой и неделимой России» был общим для всего буржуазного лагеря.

Ленин, говоря о позиции кадетов в национальном вопросе, спрашивал, чем они отличаются от национализма и шовинизма «Нового времени» и К°, и отвечал:

«Только белыми перчатками да более дипломатически-осторожными оборотами. Но шовинизм и в белых перчатках и при самых изысканных оборотах речи отвратителен»[72].

Так называемые социалистические партии, признавая на словах право угнетенных национальностей на самоопределение, на деле также отстаивали неприкосновенную цельность Российского государства. Партия социалистов-революционеров, высказываясь за построение государства на федеративных началах, в то же время никаких прав на государственное отделение нациям не предоставляла, ограничивая разрешение национального вопроса областью культуры и языка.

Существовавшие в пределах России националистические партии — «Польская партия социалистов» среди поляков, «Дашнакцутюн» среди армян, «Бунд» среди евреев и т. п. — давали буржуазное в общем освещение национального вопроса, стоя за разделение организаций рабочего класса по национальностям. Они сводили его к узким проблемам своей национальности, отражая взгляды мелкобуржуазных слоев и извращая интернациональную пролетарскую линию. Одним из таких «решении» национального вопроса был проект «культурно-национальной автономии». Выдвинутый австрийскими социал-демократами, нашедший поддержку у еврейского «Бунда» и встретивший сочувственный отклик в среде меньшевиков, в том числе кавказских, он сводился к подмене большевистского лозунга о самоопределении нации вплоть до отделения мелкобуржуазным националистическим лозунгом организации особых общегосударственных национальных союзов для руководства школьными, культурными и другими делами своей национальности.

Сталин указывал, что «культурно-национальной автономией» «разбивается единое классовое движение на отдельные национальные ручейки… распространяя вредные идеи взаимного недоверия и обособления рабочих различных национальностей»[73].

В то же время «культурно-национальная автономия» являлась проповедью лозунга межклассового объединения. Так меньшевики и в национальном вопросе дезертировали с классовых интернациональных позиций пролетариата.

Большевики, вырабатывая под руководством Ленина и Сталина свою национальную политику, учитывали огромное значение национального вопроса для пролетарской революции, особенно в условиях России, где нерусские национальности представляли собой большинство населения (56,7 процента), а великороссы — меньшинство (43,3 процента). Партия большевиков прилагала все усилия, чтобы не допустить раскола между русским пролетариатом и рабочими других национальностей.

Ленин и Сталин дали исчерпывающую критику программ буржуазных и мелкобуржуазных партий по национальному вопросу. Большевистская партийная конференция в сентябре 1913 года — так называемое «августовское, или летнее, совещание Центрального комитета» — подтвердила основную установку партии по национальному вопросу — об интернациональном сближении трудящихся, — отметив, что «интересы рабочего класса требуют слияния рабочих всех национальностей данного государства в единых пролетарских организациях — политических, профессиональных, кооперативно-просветительных и т. д. Что касается до права угнетенных царской монархией наций на самоопределение, т. е. на отделение и образование самостоятельного государства, то социал-демократическая партия безусловно должна отстаивать это право… Этого требует… дело свободы самого великорусского населения, которое не способно создать демократическое государство, если не будет вытравлен черносотенный великорусский национализм, поддерживаемый традицией ряда кровавых расправ с национальными движениями и воспитываемый систематически не только царской монархией и всеми реакционными партиями, но и холопствующим перед монархией великорусским буржуазным либерализмом, особенно в эпоху контрреволюции»[74].

Таковы были ленинско-сталинские установки в национальном вопросе.

До империалистской войны буржуазное национально-освободительное движение не выдвигало прямой задачи отделения своих наций от России.

Война с явно наметившимся поражением русской армии породила сильные сепаратистские стремления в среде буржуазных националистических групп. Центробежные силы стали брать верх. С одной стороны, переполнилась чаша национального терпения, с другой — почувствовалось, что запоры, висящие над «тюрьмою народов», стали терять свою прочность и что при достаточном напоре можно избавиться от них навсегда.

На национальных окраинах началось направленное против русского царизма брожение. В Средней Азии оно вылилось в 1916 году в крупное восстание, охватившее не только казахов, которых до революции называли киргизами, но почти все народы, населяющие степной край (Казахстан) и Туркестан.

Усилилась деятельность буржуазных сепаратистов в среде поляков, финнов и украинцев, выработавших националистическую программу действий. Оживление национально-освободительного движения наблюдалось и среди литовцев, закавказских национальностей и др. До крайности обострились и общие национальные требования, особенно в связи с тем, что империалистская война была объявлена буржуазией войной якобы в защиту слабых наций.

Стремления к отделению от России нашли отражение в организации заграничных съездов националистов-сепаратистов. Была создана «Лига русских народов», которая обратилась в мае 1916 года с коллективной жалобой к президенту Соединенных штатов Вильсону, характеризуя тяжелое положение национальностей в России.

Сепаратистские стремления, возникшие среди народностей России, серьезно учитывались воюющими сторонами. Каждая из них старалась использовать это движение в своих целях. Вот что писал во время войны видный французский деятель Пьер Шантрель премьеру Клемансо:

«Берлин всячески содействует сепаратистским движениям для того, чтобы создать себе на Востоке новых политических и экономических клиентов. У Антанты имеется полное основание действовать параллельно с Германией, чтобы отнять у нее плоды этой работы. Единая и неделимая Россия кончена. Франция должна вмешаться, чтобы перелить ее в федерацию на основе добровольного соглашения договаривающихся частей. Государственные люди Антанты должны понять, что Германии труднее будет справиться с тремя или четырьмя столицами, чем с одним Петербургом»[75].

Угнетенные национальности служили серьезным резервом пополнения человеческого материала действующих армий. Они были теми забитыми рабами войны, которых сама буржуазия с циничной откровенностью называла «пушечным мясом».

Лицемерное объявление империалистской бойни «священной войной за освобождение слабых наций» необходимо было буржуазии воюющих стран для того, чтобы заручиться поддержкой угнетенных народностей и населения колоний, и для подрыва среди них авторитета враждебной стороны. Германия, например, стремилась вызывать восстания в Ирландии и колониях стран Антанты. Антанта со своей стороны восстанавливала против Германии чехов, поляков и т. д.

Все это на фоне общего обострения империалистских противоречий сильно поднимало волны национально-освободительного движения. Последнее становилось очень серьезным политическим, а местами и революционным фактором.

Один из основных идеологических устоев монархического режима — «единая и неделимая Россия» — к этому времени был уже сильно расшатан всем ходом военных событий, подготовивших и облегчивших успех революции.

5. Два заговора.

Разложение армии было лишь наиболее ярким показателем общего распада прогнившего полицейского строя. Царский двор, за всю историю Романовых бывший ареной интриг, подкупов, тайных убийств, открыто стал пристанищем проходимцев и темных дельцов. Огромную роль при дворе играл Григорий Распутин, переменивший свою настоящую фамилию на Новых. Крестьянин села Покровского, Тюменского уезда, он в молодости бродил по монастырям, вращался среди святош, странников, юродивых. Вскоре он и сам начал «пророчествовать», собирая вокруг себя кликуш. В деревне его прозвали «Гриша-провидец». Слухи о новом «святоше» дошли до Петрограда, где в ряде великосветских салонов широко распространено было религиозное мракобесие. Распутина вызвали в столицу. Не лишенный ума, хитрый мужик быстро приспособился к ханжеской обстановке сановных кружков.

Распутин в окружении царской челяди.

Слева — князь Путятин.

справа — полковник Ломан, комендант царскосельского дворца.

Распутина наперебой приглашали в сиятельные дома. На истеричных старух и пресытившихся, скучающих барынь Григорий производил сильное впечатление. Начальник департамента полиции С. П. Белецкий, по должности своей наблюдавший за «старцем» и вместе с этим пользовавшийся его влиянием в интересах своей карьеры, признавался после революции, что Распутин брал уроки гипноза. В великосветских кругах из уст в уста передавали примеры «святости» Распутина, рассказывали о его чудесном даре — исцелять больных. Распутина пригласили ко двору. Наследник престола Алексей страдал гемофилией — постоянными кровотечениями — болезнью, против которой медицина покамест бессильна. Суеверная царица прибегала к помощи странников, гипнотизеров, возила сына прикладываться к мощам. На этой болезненной привязанности истеричной женщины играл Распутин, внушивший царице, что без его молитв наследник умрет. Распутин приобрел огромное влияние при дворе. Императрица писала о нем мужу:

«Милый, верь мне, тебе следует слушаться советов нашего друга. Он так горячо денно и нощно молится за тебя. Он охранял тебя там, где ты был… Только нужно слушаться, доверять и спрашивать совета — не думать, что он чего-нибудь не знает. Бог все ему открывает»[76].

Квартира Распутина, ставшего своим человеком при дворе, была переполнена разными аферистами и темными дельцами. Распутин рассылал министрам просьбы о предоставлении концессии или должности с безграмотной запиской: «Милай, сделай…» Ни одно новое назначение не обходилось без участия «царского лампадника», как прозвали «святого». Когда нужно было назначить министра внутренних дел, царица писала Николаю:

«Любимый мой, А. (Вырубова — приближенная царицы и одна из самых ярых последовательниц Распутина. — Ред.) только что видела Андроникова и Хвостова — последний произвел на нее прекрасное впечатление. (Я же его не знаю и потому не знаю, что сказать.) Он очень тебе предан, говорил с ней спокойно и хорошо о нашем друге»[77].

Отозваться хорошо о «друге» было достаточно, чтобы попасть А. Н. Хвостову в министры внутренних дел.

Записка Распутина министру внутренних дел Хвостову.

Распутинщина, как дурная болезнь, разъедала царский режим, но Распутин при дворе был далеко не одинок. Буржуазные историки выдвинули его фигуру с целью скрыть, что вся придворная клика представляла собой гнусную, заживо разлагающуюся шайку. При дворе успешно подвизались такие типы, как князь М. М. Андроников, спекулянт, организатор всевозможных дутых предприятий и крупных прибыльных операций, вроде покупки при содействии военного министра Сухомлинова орошаемых земель в Средней Азии. Один из секретарей Распутина Манасевил-Мануйлов, секретный агент полиции, сотрудник реакционной газеты «Новое время», настолько беззастенчиво занимался аферами и взяточничеством, что даже полиция вынуждена была его арестовать. Но в дело вмешалась царица. 10 декабря 1916 года она писала Николаю:

«На деле Мануйлова прошу тебя написать «прекратить дело» и переслать его министру юстиции. Батюшин, в руках которого находилось все это дело, теперь сам явился к А. (Вырубовой. — Ред.) и просил о прекращении этого дела, так как он, наконец, убедился, что это грязная история, поднятая с целью повредить нашему другу»[78].

Не Распутин, а распутинщина — мракобесие, изуверство, умственное убожество и моральное гниение, нашедшие в Распутине только наиболее яркое выражение, — вот что характеризовало режим Романовых.

«Бывшие» — Николай II и его министры.

Карикатура Моора.

Растущей катастрофе царизм смог противопоставить, только новые репрессии и усиление и без того каторжных порядков. Разогнали последние остатки профессиональных союзов. Промышленные города беспощадно очищались от «подозрительных» по революционности элементов. Тюрьмы были переполнены. Но министры не справлялись с разрухой. Их стали смещать. Началась министерская чехарда. За два года войны сменилось четыре председателя Совета министров — И. Л. Горемыкин, В. В. Штюрмер, А. Ф. Трепов, Н. Д. Голицын, — шесть министров внутренних дел, три — военных, три — иностранных дел. Они появлялись, недолго маячили на поверхности и исчезали. Это называлось «министерской чехардой». Совет министров иронически именовали «кувырк-коллегией». Распределение портфелей зависело от рекомендаций темных проходимцев, от мнения «звездной палаты», как называли кружок Распутина. Часто играли роль и другие мотивы. Упрашивая Николая назначить Штюрмера председателем Совета министров, царица писала, что голова у нового кандидата «вполне свежа»[79]. Н. А. Маклакова назначили министром внутренних дел по следующему, как он сам признался, поводу: когда Николай после убийства Столыпина приехал из Киева в Чернигов, где Маклаков был губернатором, там была «отличная погода, хорошее, бодрое настроение»[80]. Губернатора отметили. Маклаков был очень необходим в дворцовом обиходе: умел петь петухом, подражал «влюбленной пантере» и другим животным. Этих шутовских свойств было достаточно, чтобы получить министерский портфель.

Ни частые сальто-мортале (смещения) министров, ни «денные и нощные» молитвы «друга» — ничто не помогало. Страна и армия все больше и больше революционизировались. Старые противоречия разгорались с новой силой, создавая и накапливая день за днем элементы революционной ситуации.

Очередь у хлебной лавки.

Рис. Вахрамеева.

Общая разруха с особой силой отразилась в продовольственном кризисе осени 1916 года. Резко упал подвоз хлеба. Петроград ежедневно получал только треть следуемых ему вагонов. У продовольственных магазинов выросли огромные очереди. Собирались задолго до рассвета, простаивали целые ночи, а утром голодный паек доставался только части ожидающих. Бесконечные хвосты играли роль митингов и заменяли собой революционные прокламации. Тут же обменивались новостями. Нередко выступали агитаторы, разъясняя, кто создал продовольственные затруднения. Настроение широких масс быстро поднималось. Начальник пермской жандармерии сообщал 18 октября 1916 года:

«Умы встревожены; недостает лишь толчка, дабы возмущенное дороговизной население перешло к открытому возмущению»[81].

Начальник московской охранки доносил 20 октября:

«В дни кризиса напряжение масс доходит в Москве до той степени, что приходится ожидать, что это напряжение может вылиться в ряд тяжелых эксцессов»[82].

Правительство попыталось было внести успокоение в народ. Министр земледелия граф А. А. Бобринский выступил с разъяснениями, но его беседы с газетчиками дали только пищу для нового возбуждения. В массах стало известно, что продовольственную политику ведет крупный помещик, известный сахарозаводчик, миллионер, чуждый и враждебный народу.

Партия большевиков несмотря на ряд арестов, вырвавших из ее рядов видных руководителей, — совсем недавно, в ночь с 20 на 21 июля 1916 года, были арестованы 30 человек, среди них члены Петербургского комитета, — к осени восстановила свои организации и широко развернула работу. На заводах ожили большевистские кружки. Отдельные кружки слились в районные организации. Усилилось распространение революционной литературы. В середине октября в столице вышел листок «К пролетариату Петербурга»; Петербургский комитет большевиков указывал:

«С каждым днем жизнь становится труднее… Война кроме миллионов убитых… несет в себе и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну. Страшный призрак «царь-голод»… вновь угрожающе надвигается на Европу… Довольно терпеть и молчать! Чтобы устранить дороговизну и спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества»[83].

Призыв партии упал на горячую почву. 17 октября забастовал завод «Рено» на Выборгской стороне. Рабочие двинулись к другим предприятиям. Скоро толпа демонстрантов залила Сампсониевский проспект. У казарм 181-го полка полиция хотела арестовать агитатора, но толпа его отстояла. Солдаты выбежали из казарм и стали забрасывать городовых камнями. Вызвали командира полка. Возбужденные рабочие и солдаты разбили автомобиль и ранили полковника. Поздно вечером офицеры вызвали учебную команду полка. Она отгородила казармы от демонстрантов, однако стрелять в толпу несмотря на троекратный приказ не стала. Прискакали казаки, но, видимо, побоялись вооруженных солдат. Рабочие пошли снимать с работы другие заводы. На следующий день забастовало большинство предприятий Выборгской стороны. Заводы не работали три-четыре дня.

Суд над матросами, арестованными за создание большевистской организации в Балтфлоте, должен был состояться 26–26 октября. Большевики призвали петроградских пролетариев протестовать против царского суда. 25 октября на улицы столицы вышло несколько десятков тысяч рабочих с песнями и плакатами: «Долой войну! Долой казнь!» Полиции не удалось смять демонстрацию. Весь день в разных районах города происходили выступления. Всего в октябре бастовало по всей стране около 187 тысяч — вчетверо больше, чем в предыдущем месяце (в сентябре 47 тысяч), и во много раз больше, чем за любой период войны. Но дело было не только в росте стачечной волны: октябрьские забастовки носили резко выраженный политический характер и шли под руководством той самой большевистской партии, которую полиция считала начисто ликвидированной. Директор департамента полиции хвастался этой ликвидацией в запоздалом донесении министру внутренних дел. 30 октября, когда министр читал донесение о разгроме большевистской партии, в его руках были также сводки о новой стачке и демонстрации неслыханных с 1914 года размеров. Особенно тревожило господствующие классы то, что рабочие стали вовлекать в движение солдат.

Буржуазия, предчувствуя нарастающую грозу, постучалась в дверь к самодержавию. Теперь самодержавие нужно было буржуазии не только для продолжения войны до победы, но и для борьбы с революцией. Кадеты с тревогой отмечали быстрое нарастание революции. На заседании Московского комитета кадетской партии 23 сентября Кишкин, видный руководитель кадетов, доказывал, что страна доведена бездарным правительством до революции. Кишкин надеялся, что это бросит правительство в объятия кадетов, заставит самодержавие пойти на уступки. 23–24 октября 1916 года в Москве состоялась партийная конференция кадетской партии. Она обнаружила даже по признанию охранки, агенты которой присутствовали на конференции, «непомерный страх перед революцией». Милюков предостерегал против поощрения «революционных инстинктов»:

«Нашей задачей будет не добивать правительство, что значило бы поддерживать анархию, а влить в него совершенно новое содержание, т. е. прочно обосновать правовой конституционный строй. Вот почему в борьбе с правительством несмотря на все необходимо чувство меры»[84].

Так говорили кадеты, и ту же позицию занял весь прогрессивный блок Думы. Недавние оппозиционеры говорили уже не о борьбе с правительством во имя войны, а о помощи ему в борьбе с революцией. Но монархия уже не справлялась ни с тем, ни с другим. Тяжелые поражения на фронте показали, что царизм не способен вести победоносную войну. Непрерывно растущая разруха говорила о его бессилии вывести страну из тупика. Как только выяснились размах и характер петроградской стачки 25–26 октября, буржуазия заговорила другим, более твердым языком. Правый депутат Шульгин выступил 3 ноября в Государственной думе с речью:

«Мы терпели бы, так сказать, до последнего предела. И если мы сейчас выступаем совершенно прямо и открыто с резким осуждением этой власти, если мы поднимаем против нее знамя борьбы, то это только потому, что действительно мы дошли до предела, потому что произошли такие вещи, которые дальше переносить невозможно»[85].

В том же заседании выступил кадет Маклаков, заявивший: «Мы, господа, работать с этим правительством больше не можем, мы можем ему лишь помешать, как оно будет мешать нам, но совместная работа стала совсем невозможна, и пусть выбирают: мы или это правительство»[86]. Несколько раньше — 1 ноября — в Думе выступил Милюков. Сообщив ряд конкретных фактов из неумелой, продажной практики правительства, Милюков каждый раз спрашивал: «Что это — глупость или измена?»[87].Лидер кадетов резко критиковал председателя Совета министров Штюрмера, обвиняя его в предательстве интересов России. Милюков говорил о «темных силах»[88], окружающих трон. Он в очень осторожной форме говорил о предательстве на самом верху, намекая на императрицу, которую молва обвиняла в сочувствии немцам. Центральный пункт речи Милюкова: правительство не в состоянии вести войну до победного конца. От имени всего прогрессивного блока выступил С. Шидлозский с официальным заявлением:

«Ныне мы вновь поднимаем свой голос уже не для того, чтобы предупредить о грозящей опасности, а для того, чтобы сказать, что правительство в настоящем своем составе не способно с этой опасностью справиться»… и должно «уступить место лицам, объединенным одинаковым пониманием задач переживаемого момента и готовым в своей деятельности опираться на большинство Государственной думы и провести в жизнь его программу»[89].

Буржуазия требовала уже не «министерства доверия», а ответственного министерства, т. е. целиком отвечающего перед Думой. Такое правительство смогло бы по мнению лидеров оппозиции подавить революцию и продолжить войну.

Как ни резко выступала буржуазия против самодержавия, но она всячески подчеркивала, что острота борьбы объясняется угрозой революции. Тот же Шульгин говорил в Думе:

«Такая борьба есть единственный способ предотвратить то, чего больше всего, может быть, следует бояться, — предотвратить анархию и безвластие»[90].

Выступление прогрессивного блока встретило поддержку и среди крайних правых. Пуришкевич резко критиковал правительство и «темные силы», управлявшие страной[91]. Даже Государственный совет, в который подбирались наиболее преданные престолу люди, — даже эта палата сановных реакционеров приняла 22 ноября резолюцию о смене министерства[92]. Съезд объединенного дворянства — и тот заговорил о «темных силах» и создании нового правительства. Правда, дворянская резолюция указывала, что новое министерство должно быть ответственно только перед монархом[93],но и в таком виде выступление съезда говорило о разрыве между правящей верхушкой и известной частью ее классовых друзей. Осенью 1916 года прогрессивный блок был встречен чуть ли не в штыки теми, кто осенью 1915 года повторял его требования, — так колебалась почва под ногами у господствующих классов страны.

Самодержавие очутилось перед выбором: либо продолжать войну и столкнуться с восстанием рабочих и крестьян, либо пойти на мирную сделку с немцами и тем самым смягчить революционное недовольство. В этом последнем случае царизму пришлось бы встретиться с сопротивлением буржуазии, которой война была нужна как неиссякаемый источник прибыли, как путь к завоеванию новых рынков. Царь и его окружение решили покончить с войной, полагая, что с оппозицией буржуазии все же справиться будет легче, чем с восстанием масс.

Но открыто объявить о своем намерении было рискованно: слишком возбуждены были буржуазные круги, да и союзники давно уже с возрастающим недоверием следили за политикой самодержавия.

Русская буржуазия во время войны не раз пыталась обратиться к англо-французским империалистам с жалобой на стеснения в «патриотической» работе. Иностранных капиталистов интересовала не только царская армия, без которой нечего было и думать о победе над Германией. В ряде отраслей — металлургической, химической — большая часть российской промышленности принадлежала иностранному капиталу. Буржуазия Англии и Франции была заинтересована в бесперебойной прибыльной «работе на оборону». В конце марта 1916 года Родзянко получил приглашение от правительств Англии, Франции и Италии прислать делегацию Государственной думы для ознакомления с работой иностранной оборонной промышленности. Весной 1916 года ряд депутатов, в том числе Милюков, Протопопов, выехал за границу. Оттуда, в свою очередь, в апреле 1916 года приехали представители иностранных правительств. Прибыли Альбер Тома, видный деятель II Интернационала, и Вивиани — оба «социалисты», члены французского министерства. Николая тщательно подготовили к встрече с делегатами, заверив его, что хотя они и «социалисты», но все силы отдают делу обороны империалистского отечества. Вот какую характеристику одному из них дал французский президент Пуанкаре, прозванный «Пуанкаре-Война» за резко выраженную империалистскую политику:

«Альбер Тома, помощник государственного секретаря и министра военных снабжений, руководил во Франции с удивительным уменьем и неутомимым рвением производством артиллерийских орудий и снарядов… Он содействовал развитию во Франции производства, которое, к сожалению, было весьма незначительно и остается таким до сих пор в союзных с нами странах. Он сумел объединить для этой цели в едином усилии инициативу государства и частной промышленности; он обеспечил себе верную помощь хозяев и рабочих, и вот уже много месяцев, как все производительные силы страны стремятся к увеличению нашего военного снаряжения…»[94]

Это был аттестат всему II Интернационалу за верную службу империализму.

Альбер Тома приехал в Россию, чтобы добиться улучшения работы на оборону и посылки 400 тысяч русских солдат во Францию. Тома и Вивиани пробыли в России до 17 мая 1916 года. Они посетили военные предприятия, беседовали с крупнейшими капиталистами, генералами, с императором, добиваясь устранения всех препятствий в работе оборонной промышленности. Французские «социалисты» пытались было уговаривать и рабочих, но встретили такой прием, что Тома счел нужным посоветовать самодержавию принять против них особые меры. Альбер Тома, как сообщает Палеолог, заявил председателю Совета министров Б.Штюрмеру: «Заводы ваши работают недостаточно напряженно, они могли бы производить в десять раз больше. Нужно было бы милитаризировать рабочих»[95].

Русскому царю, без того славившемуся дикой эксплуатацией пролетариата, лидеры II Интернационала предлагали превратить рабочих в военных рабов.

Английский посол Джордж Бьюкенен не раз указывал Николаю на тяжелое положение страны. Чем больше Россия терпела поражений, тем настойчивей становились «советы» английского посла. Бьюкенен буквально преследовал царя, сообщая о каждом мелком факте, который можно был о истолковать как неблагоприятный для Англии. Поведение английского посла в России мало чем отличалось от поведения его товарищей в каком-нибудь Сиаме. Николай, наконец, потерял равновесие от этих постоянных указаний. Он стал принимать посла не запросто, как обычно, а в полной парадной форме, намекая тем самым, что Бьюкенен должен держаться строго официально и воздержаться от «советов». Намек не достиг цели. Напротив, Бьюкенен перешел к прямым угрозам. Когда Николай сменил министра иностранных дел С. Д. Сазонова и посадил на его место Б. В. Штюрмера, слывшего сторонником мира с Германией, Бьюкенен телеграфировал в Лондон:

«Судя по всем данным, он (Штюрмер. — Ред.) является германофилом в душе. К тому же, будучи отъявленным реакционером, он заодно с императрицей хочет сохранить самодержавие в неприкосновенности… Если император будет продолжать слушаться своих нынешних реакционных советников, то революция, боюсь, является неизбежной»[96].

Французский коллега Бьюкенена еще резче выразил свое отношение к политике Николая. Морис Палеолог в своих мемуарах очень часто сравнивал себя с французским послом Шетарди, как известно, помогавшим в XVIII веке Елизавете Петровне отнимать у правительницы Анны Леопольдовны престол. Смена Сазонова вызвала у Палеолога другое историческое сравнение. Французский посол записал в своем дневнике следующий разговор с великой княгиней Марией Павловной:

«Что делать?.. Вот уже 16 дней мы все силы тратим на то, чтобы попытаться доказать ему (Николаю II. — Ред.), что он губит династию, губит Россию, что его царствование… скоро закончится катастрофой. Он ничего слушать не хочет. Это трагедия… Мы, однако, сделаем попытку коллективного обращения — выступления императорской фамилии… Ограничится ли дело платоническим обращением?.. Мы молча смотрим друг на друга. Она догадывается, что я имею в виду драму Павла I, потому что она отвечает с жестом ужаса:

— Боже мой! Что будет?..»[97]

Посол не останавливался перед цареубийством, когда ему казалось, что Николай недостаточно твердо соблюдает верность союзникам.

При таких условиях самодержавию приходилось сохранять крайнюю осторожность в своих планах. 10 ноября царь уволил Штюрмера, которого обвиняли в измене, и назначил председателем Совета министров А. Ф. Трепова, брата того самого петербургского генерал-губернатора, который в революцию 1905 года издал знаменитый приказ: «Патронов не жалеть». Трепов был сыном петербургского градоначальника, в которого стреляла 24 января 1878 года В. Засулич. Трепов, крупный землевладелец Полтавской губернии, был связан с некоторыми депутатами в Думе по своей прежней работе в правительстве. 19 ноября новый председатель представился Думе и сразу объявил, что Константинополь союзники отдадут России.

«Русский народ должен знать, за что он льет свою кровь»[98], добавил Трепов, сообщая помещикам и буржуазии приятную новость.

Предполагалось, что эти уступки временно успокоят взволнованных депутатов, а в дальнейшем можно будет взять иной курс. Николай, назначая Трепова, с недоверием принятого при дворе, успокаивал царицу:

«Противно иметь дело с человеком, которого не любишь и которому не доверяешь… Но раньше всего надо найти ему преемника, а потом вытолкать его после того, как он сделает грязную работу, — я подразумеваю — дать ему отставку, когда он закроет Думу. Пусть вся ответственность и все затруднения падут на его плечи, а не на плечи того, который займет его место»[99].

Заговор царской клики сводился к следующему. Предполагалось запретить «союзы», как называли в правительственных кругах буржуазные организации, разогнать Государственную думу, выбрать новую, вполне «ручную», сосредоточить в руках одного «полномочного лица» всю полноту власти, заключить сепаратный мир с Германией и обрушиться против революции.

Пути к миру с Германией нащупывались уже давно. Еще в 1915 году, в разгар бегства русской армии из Галиции, в Петроград пришли письма от фрейлины русской императрицы М. А. Васильчиковой из Австрии, где она постоянно жила в своем имении. Васильчикова, как это часто бывало в высших кругах, состояла в родстве с рядом немецких аристократов и русских сановников. Знали ее и при дворе. Фрейлина прислала три письма Николаю с предложением мира от имени Вильгельма, а потом, в декабре, и сама пробралась в столицу, пытаясь переговорить с царем. Слухи о сепаратном мире проникли в общество, и Васильчикову пришлось выслать из столицы. В апреле 1915 года царица получила письмо от своего брата герцога Гессенского, предлагавшего начать переговоры о мире. Герцог, не дожидаясь ответа, послал в Стокгольм доверенного человека для встречи с кем-либо из представителей самодержавия. Царица писала о брате Николаю:

«У него возник план послать частным образом доверенное лицо в Стокгольм, которое встретилось бы там с человеком, посланным от тебя (частным образом), и они могли бы помочь уладить многие временные затруднения… Эрни (так звали в домашнем кругу герцога. — Ред.) послал уже туда к 28-му (два дня тому назад, а я узнала об этом только сегодня) одно лицо, которое может пробыть там только неделю, — я немедленно написала ответ и послала этому господину, сказав ему, что ты еще не возвращался и чтобы он не ждал, и что хотя все и жаждут мира, но время еще не настало»[100].

Царственные родственники в семейном порядке решали судьбы народов. В 1916 году снова было сделано несколько попыток начать переговоры о мире с Германией. В июле месяце в Стокгольме состоялось свидание германского представителя Варбурга с товарищем председателя Государственной думы Протопоповым, который ездил с делегацией Думы за границу. В беседе Варбург изложил условия, на которых Германия согласна заключить мир.

Вернувшись в Россию, Протопопов сделал сообщение о своей беседе в кругах Думы. Николай узнал о беседе Протопопова в Стокгольме и немедленно вызвал его во дворец. В Думе по признанию Милюкова испугались, «как бы это предложение (Варбурга. — Ред.) не было принято серьезно». Милюков просил Протопопова смотреть на весь инцидент «как на случайный эпизод туриста и в этой форме изложить»[101] Николаю. Но Протопопов, видимо, знал, как угодить царю. «Я чувствовал, что он остался очень доволен моим докладом»[102], рассказывал Протопопов на допросе после революции 1917 года. Он не ошибся: 18 сентября его по предложению Распутина назначили управляющим Министерством внутренних дел. У Николая при этом был двойной расчет. Протопопов, товарищ председателя Думы, числившийся октябристом, был председателем совета съездов металлургической промышленности, т. е. имел прочную связь с промышленными кругами и являлся крупным владельцем — около 5 тысяч десятин земли в Симбирской губернии. Царь полагал, что, назначая Протопопова министром, тем самым перебрасывал мостик к буржуазии. С другой стороны, Протопопов — ставленник Распутина — проявил себя сторонником сепаратного мира, что делало его удобным кандидатом для проведения политики царя.

Назначение Протопопова вызвало ненависть к нему со стороны прежних думских друзей. Протопопова травили, о нем сплетничали, говорили с большим презрением, чем о других министрах, но не из-за личных качеств, — Протопопов был не хуже любого из ставленников царской клики, — а потому, что он согласился пойти в министры в момент конфликта Думы с Николаем, и особенно за его взгляды по вопросу о мире.

Развязывая себе руки вовне, самодержавие быстро осуществляло свой план и внутри страны. 9 декабря были закрыты, съезды Союза городов и земств. Запрещались абсолютно невинные по части политики собрания: 11 декабря были запрещены собрания общества деятелей периодической печати, а затем — общества детских врачей.

Буржуазные организации засыпали Думу протестами, но 17 декабря самодержавие прервало занятия Думы до 12 января. За это время надеялись закончить все мероприятия по выборам в новую Думу. Детали плана были разработаны бывшим министром внутренних дел А. П. Хвостовым еще в октябре 1915 года. Хвостов был раньше губернатором в Вологде и в Нижнем Новгороде, где ему удалось провести в Думу правых. Этому «специалисту» по выборам и поручили подготовить проект. В распоряжение министра выдали 8 миллионов рублей для подкупа прессы, издания литературы, найма типографий, организации киосков и кино. Хвостов успел получить около полутора миллионов рублей, на которые после революции никаких расписок представить не мог — большая часть попала лично в руки министра. Хвостов составил сводку о возможном исходе выборов в каждой губернии. По поводу состава будущей Думы сводка говорила:

«Допустимы правые октябристы, и желательны более консервативные группы»[103].

В новую Думу допускали только депутатов типа Родзянко, но желательными считали Маркова 2-го и ему подобных членов «союза русского народа». Надеялись достичь таких результатов, опираясь на крупных дворян-землевладельцев и духовенство. Так о Тверской губернии писалось:

«Противопоставить левым и октябристам нужно будет определенно правых в союзе с духовенством»[104].

О Тамбовской губернии:

«Обезвредить левые группы можно только при помощи духовенства. Оно мало надежно, но может быть взято в руки архиереем, который должен поставить ему задачу — не пропускать левых»[105].

Когда встал вопрос о практическом проведении проекта, вспомнили о Н. А. Маклакове, том самом, который так хорошо подражал «влюбленной пантере». Николай II поручил ему совместно с Протопоповым, которого в декабре утвердили министром внутренних дел, составить манифест о роспуске Думы. Обрадованный тем, что от подражания пантере он отозван для более «полезной» деятельности, Маклаков написал благодарственное письмо царю. Из письма можно узнать, какой широкий план намечало самодержавие. Маклаков писал:

«Это должно быть делом всего Совета министров, и министра внутренних дел нельзя оставить одного в единоборстве со всей той Россией, которая сбита с толку. Власть больше чем когда-либо должна быть сосредоточена, убеждена, скована единой целью — восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило, и быть уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»[106].Эта мысль, что внутренний враг опаснее внешнего, что свои подданные вреднее неприятеля, руководила всей деятельностью придворной клики.

Заговор самодержавия был готов.

Важно отметить, что Маклаков написал свое письмо 9 февраля, а уже 13 февраля австрийский министр иностранных дел граф Чернин получил предложение из России о мире. Вот что он писал:

«26 февраля (по новому стилю. — Ред.) ко мне явился один господин, представивший мне доказательство, свидетельствующее, что он является полноправным представителем одной нейтральной державы. Он сообщил мне, что ему поручено дать мне знать, что воюющие с нами державы или во всяком случае одна из них готовы заключить с нами мир и что условия этого мира будут для нас благоприятны… Я ни минуты не сомневался в том, что дело идет о России, и мой собеседник подкрепил мое предположение»[107].

Самодержавие настойчиво держалось раз взятого курса. Первые же смутные сведения о новом повороте внешней политики царского двора подняли буржуазию на дыбы. Союзные империалисты целиком поддержали ее. Заключение Россией сепаратного мира ставило под вопрос возможность победы над Германией. Русская армия приковывала к себе огромные силы противника, и выход ее из игры грозил спутать все карты союзных империалистов.

Поддержанная союзниками буржуазия решается путем дворцового переворота омолодить дряхлеющее самодержавие — сменить бездарного царя и посадить другого — своего ставленника. Весь план был рассчитан на то, чтобы, не прекращая войны, усилить борьбу с нарастающей революцией. В столице образовалось два тайных кружка. В первый входили большей частью военные, офицеры гвардии. Видную роль играл там генерал Крымов, получивший известность уже после революции как соучастник выступления генерала Корнилова.

Будущий министр в первом правительстве после Февральской революции 1917 года Терещенко в своих воспоминаниях о генерале Крымове рассказывает:

«Он и его друзья сознавали, что если не взять на себя руководство государственным переворотом, его сделают народные массы, и прекрасно понимали, какими последствиями и какой гибельной анархией это может грозить.

Но более осторожные лица убеждали, что час еще не настал. Прошел январь, половина февраля. Наконец мудрые слова искушенных политиков перестали нас убеждать, и тем условным языком, которым мы между собой сносились, генерал Крымов в первых числах марта был вызван в Петроград из Румынии, но оказалось уже поздно»[108].

По воспоминаниям Родзянко переговоры происходили на квартире Гучкова. Тузы финансового и промышленного мира знали, что заговор одобряют генералы Алексеев, Рузский, Брусилов. Одновременно в том же самом направлении шла работа и среди офицерства петроградских гвардейских полков. С офицерами был связан и Пуришкевич. Второй кружок состоял из думских деятелей. Милюков признавался после Февральской революции 1917 года:

«Значительная часть членов первого состава Временного правительства участвовала в совещаниях этого второго кружка, некоторые же… знали и о существовании первого»[109].

Заговорщики предполагали свергнуть Николая, царицу отправить в монастырь, императором сделать малолетнего Алексея, а до совершеннолетия назначить фактическим правителем, регентом, великого князя Михаила Александровича, брата царя. В качестве первого шага дворцового переворота намечалось убийство Распутина. В ночь с 17 на 18 декабря Распутина пригласили на квартиру к князю Феликсу Юсупову, где Пуришкевич вместе с хозяином квартиры и великим князем Дмитрием Павловичем шестью выстрелами покончили со «старцем».

У высокопоставленных заговорщиков, вышедших из той среды, которая создала и воспитала распутинщину, была тайная мысль, что двор после этого убийства одумается. К Николаю обращались его родные, указывая, что он ведет к гибели и себя и всех своих близких. Но царь бросил Ставку и примчался в столицу. Тут было решено продолжать выполнение плана. Внесли только по предложению Протопопова одно изменение: Думу пока не разгонять. 6 января был опубликован указ Николая об отсрочке до 14 февраля возобновления занятий Государственной думы и Государственного совета. Боялись не столько возбуждения буржуазных верхов, сколько быстрого назревания революции внизу: разгон Думы по мнению Протопопова мог стать легальным поводом для выступления масс.

Новую отсрочку депутаты приняли по словам центрального органа кадетской партии «Речь» как завершение похода правительства против Думы. Притихшие буржуазные заговорщики, в свою очередь, ускорили подготовку заговора. Родзянко из частной беседы с председателем Совета министров узнал, что Николай подписал уже три указа, не проставляя даты их обнародования: первый — о полном роспуске Думы, второй — об отсрочке занятий до окончания войны и третий — о прекращении работ на неопределенное время. Председатель Думы телеграфно вызвал в Петроград московского губернского предводителя дворянства Базилевского, председателя съезда объединенного дворянства А. Д. Самарина, петроградского губернского предводителя Сомова. Из Москвы вызвали от земского союза князя Г. Е. Львова, которого чаще других прочили в премьеры нового правительства, М. В. Челнокова — от Союза городов и А. И. Коновалова — от съезда промышленников и фабрикантов. Было намечено, что Самарин от имени дворянства попросит аудиенции у царя и попытается открыть ему глаза на положение вещей. 19 января предполагали созвать съезд объединенного дворянства. Одновременно в тайном кружке решили в феврале 1917 года, как сообщал Гучков на допросе в следственной комиссии уже после Февральской революции, «захватить по дороге между Ставкой и Царским селом императорский поезд, вынудить отречение, затем одновременно при посредстве воинских частей, на которые здесь, в Петрограде, можно было рассчитывать, арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой правительство. Таким образом… дело пришлось бы иметь не со всей армией, а с очень небольшой ее частью»[110].

Союзная дипломатия так же, как и вожди русской буржуазии, считала, что только государственный переворот может предупредить революцию и «спасти» Россию.

Английский посол Джордж Бьюкенен в своих воспоминаниях признается, что заговорщики обсуждали у него в посольстве вопрос о перевороте.

«Дворцовый переворот, — пишет он в своих мемуарах, — обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты император и императрица или только последняя»[111].

Так выглядел заговор дворянско-буржуазиых верхов. Достаточно этого признания Бьюкенена, чтобы считать доказанным не просто его осведомленность, но и участие в этом заговоре. Несомненно, что посол союзной державы, осведомленный о возможности убийства императора, при котором он представлял своего короля, и покрывающий заговорщиков, являлся участником заговора. Бьюкенен откровенно рассказывает, что «русский друг, который был впоследствии членом Временного правительства, известил его о готовящемся перед пасхой перевороте»[112].

Два заговора — оба с целью предупредить революцию — созрели; участники их спешили выполнить свои планы без помощи масс и до того, как разберется во всей этой политике народ. Но революция опередила и удар самодержавия и дворцовый переворот: пока буржуазия и самодержавие возились друг с другом, на улицу против них вышли рабочие и крестьяне, ненавидевшие и буржуазию и царизм.

После забастовочной волны октября 1916 года в рабочем движении наступило некоторое затишье, но ниже 40 тысяч бастующих стачка не спускалась ни в ноябре, ни в декабре. Резкий подъем начался в 1917 году. Суровая зима принесла рабочим и трудящимся новые лишения. Подвоз хлеба в Петроград и Москву почти совершенно прекратился. Цены на предметы широкого потребления быстро прыгнули вверх. В очередях участились выступления протеста. Уже не раз громили булочные. При этом особую активность проявляли женщины. Охранка отмечала в своих январских донесениях министру:

«Матери семей, изнуренные бесконечным стоянием в хвостах у лавок, исстрадавшиеся при виде своих полуголодных и больных детей, пожалуй, сейчас гораздо ближе к революции, чем господа Милюковы, Родичевы и К°, и, конечно, они гораздо опаснее, так как представляют собой тот склад горючего материала, для которого достаточно одной искры, чтобы вспыхнул пожар»[113].

В январе стачки начались 9-го, в день годовщины расстрела рабочей демонстрации в 1905 году. Накануне Петербургский комитет большевиков призывал рабочих выступить с антивоенными демонстрациями. Бюро Центрального комитета большевиков дало такую же директиву в Москву. 9 января на многих фабриках и заводах рабочие организовали митинги. На улицу вышли с красными флагами. В Выборгском и Нарвском районах в Петрограде не работали почти все предприятия. Демонстрации рабочих произошли кроме Петрограда в Москве, Баку, Нижнем Новгороде. В Москве бастовала треть рабочих. Московский комитет большевиков организовал двухтысячную демонстрацию на Тверском бульваре, но конная полиция разогнала собравшихся. К 3 часам дня группа рабочих появилась на Театральной площади с красными знаменами и лозунгами на них: «Долой войну!» Демонстрация вскоре разрослась до тысячи человек и двинулась к Охотному ряду. Прискакала конная полиция и врезалась в толпу с обнаженными саблями. Полиция всюду жестоко расправлялась с забастовщиками. Были произведены аресты. Много рабочих отправили к воинскому начальнику. Но через несколько дней стачки вновь вспыхнули. За январь месяц всего по всей стране бастовало свыше 200 тысяч рабочих — таких стачек не было за все время войны. В столицах создалось крайне напряженное положение. Города были полны слухов. Обыватели заготовляли продукты на случай прекращения движения.

«Идея всеобщей стачки, — доносила полиция, — со дня на день приобретает новых сторонников и становится популярной, какой она была и в 1905 году»[114].

К движению в городе примкнула деревенская беднота. Непрерывные мобилизации и постоянные реквизиции скота вконец разорили хозяйство значительной части трудящихся крестьян. Промышленный кризис лишил деревню спичек, керосина, соли. Хлеба едва хватило до середины зимы. С новой силой вспыхнула ненависть к помещику и кулаку. Из ряда районов приходили известия о резком движении против войны.

«Правительство всех не перевешает, а немцы сумеют всех перебить или перекалечить»[115]говорили в деревнях, призывая отказаться от явки в армию. Сводки полиций о настроении в деревне все чаще сравнивают его с настроением 1905–1906 годов.

Царское правительство решительно отказалось пойти на уступки не только либеральной буржуазии, но и дворцовым кликам, готовым полиберальничать в минуту опасности. Царизм мобилизовал все силы. Полицейских вооружили пулеметами, взятыми в полках гарнизона, охранников бросили на изъятие «всех подозрительных». Стали хватать, часто не отличая своих от чужих. В ночь на 27 января арестовали членов рабочей группы при Центральном военно-промышленном комитете — меньшевиков Гвоздева, Бройдо и других, всего одиннадцать человек. Группу обвиняли в том, что она готовила демонстрацию рабочих 14 февраля, «поставив своей целью превращение России в социал-демократическую республику»[116].

Пятого февраля издали приказ о выделении Петроградского военного округа из Северного фронта в особую единицу. Командующего округом генерал-лейтенанта С. С. Хабалова наделили самыми широкими полномочиями. Правительство заняло позицию беспощадной борьбы с революцией.

Среди либеральной буржуазии при первых признаках революционной бури началось полное смятение. Замолкли разговоры о дворцовом перевороте. «Революционеры поневоле» готовы были идти на «комнатную» революцию без участия масс, а народные массы вдруг появились на улице. Ни о каком серьезном давлении на самодержавие думские болтуны не хотели больше и слушать. Недавние заговорщики предали даже своих ближайших союзников. На второй день после ареста рабочей группы состоялось заседание бюро Центрального военно-промышленного комитета, на котором поручено А. И. Гучкову и А. И. Коновалову просить правительство о смягчении участи арестованных. Меньшевикам выдали прекрасную аттестацию:

«Имеется целый ряд фактов, доказывающих, что благодаря воздействию рабочей группы на целый ряд заводов различных районов были предупреждены возникавшие острые конфликты между рабочими и администрацией»[117].

Но никаких решительных шагов не предпринимали. Напротив, на следующем заседании бюро комитета 29 января, где присутствовали и вожди оппозиции из членов Думы, Милюков цинично отмежевался от деятельности рабочей группы и выступил против «развязывания народной стихии». Профессор Милюков умолял рабочих не выступать на улицу, не поддаваться «провокации», Он призывал воздержаться даже от демонстрации, которую собирались организовать меньшевики в день открытия Государственной думы — 14 февраля. Отговаривая рабочих от выступлений, буржуазия заклинала царя пойти навстречу Государственной думе: небольшими уступками хотели предупредить более решительные требования народа.

Разгон рабочей демонстрации у Большого театра в Москве в январе 1917 года.

Рис. Г. Сасицкого.

Маневры перепуганной буржуазии прикрывались мелкобуржуазными партиями. С точки зрения меньшевиков буржуазную революцию могла возглавить только буржуазия. Для этого последнюю нужно было легонько подталкивать вперед. Меньшевики звали рабочих выйти на улицу 14 февраля в защиту Думы. Демонстрантам рекомендовали собираться у Таврического дворца — места думских заседаний. На том самом совещании 29 января, где был Милюков, выступал и Чхеидзе. Лидер меньшевиков упрекал лидера буржуазии, что он плетется в хвосте событий.

«Это удар по рабочему классу, но помните, что вслед за гибелью рабочих последует и ваша гибель»[118],пугал Чхеидзе буржуазию, подталкивая ее к более решительной борьбе с царем. Меньшевистский легальный центр в лице рабочей группы и меньшевистской фракции Государственной думы выступал в роли гасителей революционного пожара. Когда обнаружилось, что стачка превращается в вооруженное восстание, меньшевики призвали рабочих отказаться не только от применения оружия, но и воздержаться от демонстраций.

Ту же роль предателей революции играли и эсеровские группы. Керенский уговаривал буржуазию быть смелее. После открытия Думы он говорил:

«Если вы со страной, если вы понимаете, что старая власть и ее слуги не могут вывести Россию из создавшегося кризиса, то вы должны определенно заявить себя не только на словах, но и на деле сторонниками немедленного освобождения государства и немедленно перейти от слов к делу»[119].

Керенский, как и Чхеидзе, верил, что буржуазия способна на действительную борьбу с самодержавием. Эсеры вслед за меньшевиками умоляли буржуазию взять в свои руки руководство движением и тем предупредить революционную бурю.

Партию большевиков Февральская революция застала организационно ослабленной. Многие организации были разгромлены.

Виднейшие работники находились в ссылке, на каторге, в эмиграции. Ленин томился в Швейцарии. Сталин сидел далеко в Сибири, в Туруханской ссылке Енисейского края. Туда же был сослан и Свердлов.

Но самодержавию не удалось сломить большевистскую партию, не удалось порвать ее связь с массами. Верные основному положению марксизма — всегда с массами, всегда во главе масс — большевики на фронте и в тылу, в центре и провинции самоотверженно шли во главе борющегося пролетариата. На место посаженных в тюрьму, отправленных на каторгу вставали новые товарищи, вливались новые пополнения. Большевикам удалось даже сохранить руководящий центр в России — бюро Центрального комитета, куда одним из руководителей входил В. М. Молотов. Героическая борьба большевистской партии дала свои результаты несмотря на неслыханный террор. Передовые рабочие, воспитанные в духе большевизма, вносили страстную революционность в повседневную политическую борьбу. Идеология большевиков жива была в рабочем классе, она двигала массы на непримиримую борьбу с их классовыми врагами. Лишь большевики звали массы к свержению царизма путем вооруженной борьбы.

В противовес меньшевикам, приглашавшим рабочих демонстрировать в защиту Думы в день ее открытия, большевики готовили демонстрацию на 10 февраля, в годовщину суда над большевистской фракцией Думы. Петербургский комитет партии еще 6 февраля распространил листовки с призывом к рабочим выступить. 10 февраля часть заводов стояла, другая работала только до обеда. Состоялись митинги, партия распространила 10 тысяч листовок. Большевики решили участвовать в стачке 14 февраля и провести ее под своими лозунгами. В этот день в Петрограде бастовали 60 предприятий с несколькими десятками тысяч рабочих. Путиловцы вышли с красными флагами: «Долой самодержавие! Долой войну!» Рабочие с Выборгского района двигались по Литейному проспекту с революционными песнями. Пытавшаяся помешать полиция получила отпор. На заводах шли митинги.

Лозунгов «в защиту Думы» не было. Стачка и демонстрация прошли под руководством большевиков.

Глава вторая. Февральская буржуазно-демократическая революция

1. Восстание в столице

Стачка развертывалась мощно. Но она не решала основного вопроса буржуазно-демократической революции — свержения самодержавия. Она раскачивала и подготовляла массы к высшей форме борьбы — вооруженному восстанию, показывая, насколько назрела революция. Удар старому режиму нанесла не стачка. Самодержавие было сокрушено совместным выступлением рабочих и примкнувших к ним солдат.

Решающую роль в свержении самодержавия сыграл Петроград, сосредоточивший в себе свыше полумиллиона пролетариев. 18 февраля 1917 года забастовала одна из мастерских Путиловского завода. Состоялись митинги во всех цехах. Рабочие избрали делегацию для предъявления требований к дирекции. Директор пригрозил расчетом. 22 февраля завод был закрыт. На другой день 20 тысяч путиловцев двинулись в город. Накануне в Петрограде произошли сильные продовольственные волнения. Появление путиловцев как бы подлило масла в огонь. 23 февраля был Международный день работницы. Партия большевиков призвала рабочих к стачке. Бастовало около 90 тысяч рабочих. Днем окраины Петрограда были во власти демонстрантов. В толпе преобладали работницы. Женщины бросали очереди, где часами простаивали за хлебом, и присоединялись к бастующим. Демонстранты не только бастовали сами — они снимали с работы других. Огромная толпа рабочих окружила патронный завод, где сняла с работы пять тысяч человек. Выступления проходили под лозунгом «Хлеба!» Было уже немало красных знамен с революционными лозунгами, особенно в Выборгском районе, где большевистский комитет развернул энергичную деятельность. По донесению полиции часов около 3 дня до четырех тысяч человек прорвалось с Выборгской стороны через Сампсониевский мост и залило Троицкую площадь. В толпе появились ораторы. Конные и пешие городовые разгоняли демонстрации. Еще недостаточно сильные, чтобы дать отпор полиции, рабочие в ответ на репрессии громили булочные, избивали наиболее ретивых городовых.

Вечером собрался большевистский комитет Выборгского района. Постановили продолжать забастовку и превратить ее во всеобщую стачку.

Наследующий день, 24 февраля, демонстрации возобновились с новой силой. Стачка разрасталась. Бастовало уже около 200 тысяч. На мостах стояли заставы, но рабочие шли по льду. Демонстранты с окраин под красными знаменами устремились в центр — к Невскому проспекту. Разгоняемые полицией в одном месте, они мгновенно собирались в другом. Революционные песни, выкрики «Долой царя!». «Хлеба!» беспрерывно оглашали Невский.

Войска ввиду их еще непроверенной благонадежности вводились в действие с осторожностью: ряд отдельных случаев показал, что они уже выходят из повиновения. На Васильевском острове казачий патруль отказал в поддержке помощнику полицейского пристава, осажденному толпой; на Знаменской площади толпа прогнала конных городовых при полном бездействии казаков.

Бюро Центрального комитета партии большевиков постановило вовлекать в активную борьбу солдат.

События предыдущего дня с возрастающей силой повторились на улицах Петрограда 25 февраля. Разрозненные забастовки превращались во всеобщую. Схватки рабочих с полицией становились все ожесточенней. Рабочие уже не только оборонялись, но и наступали, в ряде случаев ранили и убивали командиров полицейских отрядов. Однако отсутствие оружия у демонстрантов давало перевес полиции. К вечеру полиции удалось даже очистить улицы и навести некоторый «порядок». Командующий военным округом Хабалов объявил, что рабочие должны приступить к работе 28 февраля, со вторника, иначе все новобранцы, пользующиеся отсрочкой, будут отправлены на фронт.

Мощь самодержавия, казалось, еще не была поколеблена, но уже появились грозные признаки его крушения. То были случаи отказа войск в помощи полиции и даже прямые выступления против нее. У Казанского собора взвод 4-го Донского казачьего полка освободил задержанных граждан и избил городовых, защищавших двор с арестованными. На Выборгской стороне казаки 1-го Донского полка отступили, оставив командира сводного отряда полковника Шалфеева и городовых с глазу на глаз с народом. На Знаменской площади казаки оттеснили полицейских, пытавшихся разогнать митинг, причем был убит пристав Крылов. Раньше других начали сдавать те самые казаки, которых всячески старались задержать в Петрограде приближённые царя, споря со Ставкой.

О первых проявлениях неповиновения армии так рассказывает красногвардеец П. Д. Скуратов, рабочий Путиловского завода:

«Организовались мы в конце Богомоловской небольшой группой, человек в 300–400, а затем, когда вышли на Петергофское шоссе, к нам присоединилась огромная масса рабочих. Привязали на палки красные платки — появилось красное знамя — и с пением «Марсельезы» мы двинулись к Нарвским воротам. Когда дошли до Ушаковской улицы, навстречу нам вылетел конный отряд полиции, который стал направо и налево хлестать, и мы вынуждены были разбежаться… У Нарвских ворот опять собрались тысячи путиловцев и рабочих химического завода. Решили шествию придать организованный характер. Передние взялись за руки и таким образом двигались… Только повернули с Садовой к Невскому, навстречу с саблями наголо от Аничкова дворца скачет эскадрон кавалерии. Мы расступились, и они между нами проехали. Мы организованно крикнули «ура», но с их стороны не было никакого ответа.

Дойдя до Литейного, мы встретились с рабочими Выборгского района и продолжали совместное шествие к Знаменской площади. Там был устроен общий митинг. В это время из-за Балабинской гостиницы вылетел конный отряд полиции, и ехавший впереди пристав шашкой ударил по плечу несущую знамя женщину, работавшую в больничной кассе нашего завода. Уехать ему не пришлось — мы его стащили с коня, снесли и бросили в Фонтанку. От «Центральной гостиницы» по Лиговке скакали казаки, тогда городовые повернули и уехали по Суворовскому проспекту обратно, а казаки — за нами.

Мы обсуждали между собой, что это значит, что между войсками началась неувязка, и делали вывод: значит, революция победила»[120].

Но делать такой вывод было преждевременно. Войска еще действовали вместе с полицией. К концу дня командующий войсками Петроградского военного округа генерал Хабалов сообщил начальнику штаба верховного главнокомандующего, что «толпа рассеяна». Вечером Хабалов получил из Ставки распоряжение:

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай II»[121].

Приказ царя взволновал Хабалова. На допросе в следственной комиссии после Февральской революции он признавался: «Эта телеграмма — как бы вам сказать? — быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить завтра же? Сказано: «Завтра же»… Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили: «Хлеба дать», — дали хлеба, и кончено. Но когда на флагах надпись «Долой самодержавие», какой же тут хлеб успокоит? Но что же делать? Царь велел. Стрелять надо»[122].

Хабалов приказал командирам полков и начальникам полицейских участков применять после троекратного предупреждения огнестрельное оружие. Начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Алексеев сделал распоряжение главнокомандующим Северного и Западного фронтов о немедленной подготовке к отправке в Петроград по одной бригаде конницы. Он говорил по прямому проводу начальнику штаба Северного фронта:

«Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»[123].

Не довольствуясь этим, охранное отделение в ночь с 25 на 26 февраля переполнило все петроградские тюрьмы сколько-нибудь подозрительными элементами. Были арестованы и пять членов Петербургского комитета большевиков. Руководство борьбой перешло в руки Выборгского районного комитета большевиков. Массовыми арестами, вызовом вооруженного подкрепления с фронта готовился царизм к встрече революции.

Объявление дирекции Путиловского завода об увольнении рабочих.

День 26 февраля начался как будто спокойнее, чем предыдущие дни. Было воскресенье, и рабочие вышли в город позднее, чем накануне. Улицы имели праздничный вид. Введенный в заблуждение внешним успокоением, Хабалов очередной победной депешей сообщил в Ставку:

«Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно»[124]. Правительственные войска сосредоточены были в центре города. На крышах высоких домов, в полицейских участках наготове стояли пулеметы. План царских властей сводился к тому, чтобы встретить рабочих ружейным и пулеметным огнем. Нева была изолирована от рабочих районов полицейскими и воинскими заставами. К середине дня в центр города — к Невскому — начали пробиваться многочисленные демонстранты, руководимые большевиками.

Заводы шли к Невскому, стремясь схватиться с врагом в самом сердце столицы. Их встретили беспощадным огнем. На Невский нельзя было пройти. Стрельба шла весь день.

Один из солдат учебной команды Волынского полка так рассказывает об участии волынцев в расстреле рабочей демонстрации:

«Вот команда уже на месте. Рабочие заняли всю площадь Николаевского вокзала. Солдаты все еще надеются, что они вызваны только для видимости, чтобы навести страх. Но когда часовая стрелка на вокзальных часах придвинулась к двенадцати, сомнения солдат рассеялись — приказано стрелять. Раздался залп. Рабочие метнулись во все стороны. Первые залпы были почти без поражений: солдаты, как по уговору, стреляли вверх. Но вот затрещал пулемет, наведенный на толпу офицерами, и рабочая кровь обагрила покрытую снегом площадь. Толпа бросилась в беспорядке во дворы, давя друг друга. Конная жандармерия начала преследовать сбитого с позиции «врага», и это преследование продолжалось до поздней ночи. Только тогда воинские части были разведены по казармам. Наша команда под руководством штабс-капитана Лашкевича возвратилась в казарму ровно в час ночи»[125].

По справке охранного отделения только на одной Знаменской площади полицией было в этот день подобрано около 40 убитых и приблизительно столько же раненых, не считая тех, которых демонстранты унесли с собой.

Начавшийся тихо день 26 февраля закончился открытой гражданской войной. Характерно, что 4-я рота запасного батальона Павловского полка, возмущенная участием учебной команды своего полка в расстреле рабочих, открыла огонь по отряду конных городовых. Не поддержанная другими частями, она была сломлена и сдала оружие — лишь 21 человек с винтовками ушли к восставшему народу. Офицеры выловили 19 зачинщиков. Арестованных посадили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Им угрожал расстрел.

Первый день гражданской войны закончился победой царизма.

К вечеру город был очищен от демонстрантов — «высочайшее повеление» было и на этот раз выполнено.

Но защитники самодержавия не заметили влияния рабочей массы на войска, стрелявшие в демонстрантов. Революционное воздействие пролетариата было значительно выше достигнутой самодержавием победы. Озлобление солдат против своих командиров нарастало с каждым новым залпом. Этого-то «победители» и не заметили, настолько привычна для них была солдатская ненависть.

Пролетариат широко использовал основной урок революции 1905 года — необходимость борьбы за войска. Рабочие и в особенности работницы тесным кольцом окружали солдат. Они ловили руками солдатские штыки и убеждали своих братьев не топить революцию в рабочей крови. Одиночки и небольшие группы солдат отставали от общей массы. Восставшие горячо уговаривали их. Недавно мобилизованные солдаты — большая часть гарнизона столицы состояла из ратников 2-го разряда или молодежи последнего призыва — остро воспринимали возбуждение рабочих. Солдаты угрюмо отмалчивались, с тоской отворачивались от наседающей толпы, но уже ясно было видно, как революционное настроение заражает их. Кое-кто из солдат уже пытался защищаться от нападок и обвинений. Иные злобно кивали на офицеров — виновников расстрела беззащитной толпы. Другие прямо рекомендовали напирать сильнее, показывая разряженные винтовки.

«Рабочие и в особенности работницы тесным кольцом окружили солдат».

Рис. А. Ванециана.

Стойкость и самоотверженность пролетариев вносили колебание в войска, вызывали сочувствие у солдат.

Легкость расправы над павловцами придала царским властям самоуверенность. Министр внутренних дел Протопопов с облегчением писал царю:

«Войска действовали ревностно, исключение составляет самостоятельный выход 4-й эвакуированной роты Павловского полка»[126]

В конце донесения Протопопов нагло врал:

«27 февраля часть рабочих намеревается приступить к работам»[127].

Эта самоуверенная ложь показывала, как мало разбирались тупые жандармы в развернувшихся событиях.

Обнаглев, царские сатрапы поспешили взять назад и те ничтожные уступки, которые сделаны были в предыдущие дни. Петроградский градоначальник отменил свое решение о передаче продовольственного дела городской думе. Государственная дума, на заседаниях которой ждали запроса о расстрелах 26 февраля, была распущена царским указом. Этот указ был заготовлен еще в ноябре 1916 года. Передавая его председателю Совета министров Голицыну, царь сказал:

«Держите у себя, а когда нужно будет, используйте»[128].

Министры спешили напрасно. Государственная дума в эти тревожные дни отводила душу запросами правительству, но не по поводу расстрелов, а о состоянии продовольственного дела в Петрограде. Перепуганные представители крупной и мелкой буржуазии — Родичев, Керенский, Чхеидзе, — заткнув уши, делали вид, что не слышат уличных расстрелов, произнося свои очередные заклинания по адресу царизма. Политиканствующие интеллигенты растерянно метались из квартиры в квартиру в погоне за последними «новостями».

Несколько лучше других понимал глубину и трагичность событий председатель Государственной думы Родзянко. Близко соприкасаясь с монархией, Родзянко почуял, что настал момент ее полного крушения. Он умолял Николая II о создании нового правительства, пользующегося «доверием» страны.

«Всякое промедление смерти подобно, — телеграфировал он царю. — Молю бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца»[129].

Но царь отмахнулся от излишне преданного слуги. В ответ на телеграмму Николай сообщил министру двора Фредериксу:

«Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать»[130].

2. Победа февральской революции

Пока наверху торжествовали победители, подсчитывая потери революции и накапливая силы для нового удара, внизу шла лихорадочная работа. Рабочие переходили с завода на завод, передавая подробности кровавых событий. Свидетели дневных расстрелов сообщали о диком неистовстве жандармов, вселяя в слушателях ненависть, возбуждая страстное желание расправиться с палачами. Женщины-работницы, наблюдавшие сцены разгрома демонстрации, вдохновляли своих братьев и мужей на новую борьбу.

Ночью в казармах шло глухое брожение. Солдаты делились впечатлениями прошедшего дня, все яснее отдавая себе отчет в характере происходящего.

В эти страдные дни революционных боев большевики всюду — на фабриках и заводах, в казармах и на улицах — неустанно агитировали и звали в бой, объединяли и сплачивали рабочих и солдат. Оторванные от руководящих центров, разгромленных охранкой, большевики создавали местные центры на предприятиях, быстро налаживали связь, заражая своим мужеством и твердой уверенностью в победе рабочих.

«Я принимал активное участие накануне выступления, т. е. в ночь на 25 февраля, — рассказывает петроградский рабочий, мобилизованный в армию за забастовку. — На солдатском совещании было постановлено присоединиться к рабочим вместе с 1-м Семеновским полком, чтобы этим исправить ошибку пятого года, но наутро оказалось, что в форму Семеновского полка переоделись жандармы, а полк был заперт в своих казармах»[131].

В этот же день, 26 февраля, заседал большевистский комитет Выборгского района, к которому перешло руководство после ареста Петербургского комитета. Товарищи с мест докладывали о росте революционного настроения и готовности продолжать схватку. Райком постановил: развертывать вооруженную борьбу, захватывать склады с оружием, разоружать городовых.

Настойчивые демонстрации пролетариата, расстреливаемые в упор, общение рабочих с солдатами, наконец, прямое влияние большевиков, проникавших часто в самые казармы, привели к тому, что случаи неповиновения воинских частей превратились в открытый бунт: солдаты выступали против командиров, как крестьяне против помещиков. В ночь с 26 на 27 февраля учебная команда Волынского полка, стрелявшая по рабочим на Знаменской площади, решила отказаться от применения оружия против демонстрантов. Но это как будто пассивное сопротивление командирам неожиданно превратилось в активное выступление. Когда рано утром в казармы явился начальник учебной команды с младшим офицером, они под крики «ура» были убиты выстрелами из винтовок — так глубоко уже зашло влияние революции: многовековая ненависть крестьянина против крепостника, одетого в офицерский мундир, прорвалась с беспощадной яростью. Участник восстания Волынского полка так рассказывает об этом исключительном моменте революции:

«Унтер-офицер Кирпичников прочитал нам приказ — завтра снова построить команду в 7 часов утра. В это время в темном отдаленном уголке казармы собрались восемнадцать человек — более активных рядовых, несколько взводных и отделенных командиров из нижних чинов, горячо обсуждали положение, и все восемнадцать бесповоротно решили: завтра повернем все по-своему! Наметили программу действий: команду построить не в 7 часов утра, как приказал штабс-капитан Лашкевич, а в 6 часов, за это время привлечь на свою сторону всю команду…

Уже забрезжил свет, когда все восемнадцать тихо, в несколько минут разошлись по местам.

Унтер-офицер лейб-гвардии Волынского полка Кирпичников, руководивший вооруженным восстанием волынцев.

27 февраля в 6 часов утра команда в 350 человек уже была построена. Выступил Кирпичников, обрисовал общее положение и разъяснил, как нужно поступать и что надо делать. Агитации почти не потребовалось. Распропагандированные солдаты как будто только и ждали этого, и все бойцы изъявили свое твердое согласие поддержать рабочих.

— Смерть, так смерть, — говорили они, — но в своих стрелять не будем.

В это время в коридоре послышалось бряцание шпор. Команда насторожилась и на минуту замерла. Вошел прапорщик Колоколов, бывший студент, недавно прибывший в полк. На его приветствие команда ответила обычным порядком. Вслед за ним вошел командир Лашкевич. Все насторожились. Воцарилась тишина.

На приветствие «здорово, братцы!» грянуло «ура» — так мы раньше договорились.

Когда затихло «ура», Лашкевич как будто что почуял, но повторяет еще раз приветствие. И опять снова раздается могучее и грозное «ура».

Лашкевич обращается к унтер-офицеру Маркову и гневно спрашивает, что это означает.

Марков, подбросив винтовку на руку, твердо отвечает: «Ура» — это сигнал к неподчинению вашим приказаниям!» Застучали приклады об асфальтовый пол казармы, затрещали затворы. «Уходи, пока цел!» — закричали солдаты. Лашкевич пробует кричать: «Смирно!» Его команды никто не слушает. Лашкевич просит восстановить порядок, чтобы зачитать полученную через генерала Хабалова телеграмму «его величества Николая II», но это не оказало никакого воздействия на солдат.

Потеряв надежду усмирить команду, Лашкевич и Колоколов выбежали в дверь. В коридоре они встретились с прапорщиком Воронцовым-Вельяминовым, и все трое обратились в бегство. Марков и Орлов быстро открыли форточку в окне, уставили винтовки, и, когда тройка офицеров поравнялась с окном, раздались два выстрела.

Лашкевич, как пласт, вытянулся в воротах. Другие офицеры бросились за ворота и сейчас же сообщили о бунте в штаб полка. Забрав кассу и знамя, все офицерство моментально покинуло полк. Путь был свободен. Весь отряд под командой Кирпичникова вышел во двор.

Залпом вверх сигнализировали тревогу. Освободили арестованных с гауптвахты. Немедля послали делегатов в ближайшие команды с предложением влиться в нашу восставшую часть. Первой без колебаний откликнулась рота эвакуированных в составе 1 000 человек и присоединилась к нам. Через короткое время влилась подготовительная учебная команда»[132].

Среди солдат появились рабочие. Волынцы высыпали на улицу. С криками «ура», стреляя вверх, они двинулись, к соседним полкам — Преображенскому и Литовскому. Подойдя к их казармам, они там мгновенно развязали крестьянскую ненависть к помещику. И здесь также были убиты командиры полков. Преображенцы и литовцы присоединились к волынцам и вооруженной массой направились к Выборгскому району, главному очагу петроградского революционного пожара. С Выборгской стороны рабочие с утра лавой шли по льду через Неву. Около полудня выборжцы опрокинули роту Московского полка, запиравшую Литейный мост пулеметами, и хлынули в город, увлекая с собой солдат. По дороге приступом был взят арсенал. Тут же наспех стали формироваться отряды. За час разобрали около 40 тысяч винтовок. Произошло непосредственное слияние неорганизованного солдатского бунта с революционным пролетарским движением. Вооруженные рабочие возглавили восставших солдат. Движение превратилось в революцию, вооруженной рукой свергающую царизм.

Митинг в солдатских казармах в февральские дни.

Рис. И. Владимирова.

Солдатские демонстрации в Петрограде в февральские дни.

Солдатский бунт и рабочие демонстрации отнюдь не были случайными и независимыми друг от друга путями Февральской революции. Рабочие демонстрации подготовляли и развязывали солдатский бунт в те дни, когда войска еще повиновались царским властям. Без политического руководства рабочих не было бы и массового солдатского восстания. Не случайно волынцы и литовцы двинулись не в центр и не в Думу, а в Выборгский рабочий район. Но как выступление рабочих, так и возмущение солдат уже давно готовились настойчивой и самоотверженной работой партии большевиков. Петербургский комитет большевистской партии еще до своего ареста отпечатал листовку:

«Ждать и молчать больше нельзя. Рабочий класс и крестьяне, одетые в серые шинели и синие блузы, подав друг другу руки, должны повести борьбу со всей царской кликой, чтобы навсегда покончить с давящим Россию позором… Настало время открытой борьбы»[133].

Оба потока, направленные партией, шли навстречу друг другу, все время сближаясь, пока не слились в победоносную революцию.

Скоро город заполнился грузовыми и легковыми автомобилями с вооруженными солдатами и матросами. Жандармов и упорствующих офицеров вылавливали, обезоруживали и в пылу борьбы истребляли. Тюрьмы были разгромлены. Сотни активных революционеров вышли на свободу, сразу заняв свое место среди борцов.

Горели полицейские участки. Несмолкаемое «ура» перекатывалось из района в район.

Шли короткие, бурные митинги. Из рук в руки переходили листовки большевиков.

«Всех зовите к борьбе, — говорило воззвание Петербургского комитета большевиков. — Лучше погибнуть славной смертью, борясь за рабочее дело, чем сложить голову за барыши капитала на фронте или зачахнуть от голода и непосильной работы… Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует демократическая республика!.. Вся помещичья земля народу!.. Долой войну!.. Да здравствует социалистический Интернационал!»[134]

Царские министры заседали в Мариинском дворце. Отовсюду поступали сведения о восстании. Разъезды казаков доносили, что правительственный отряд в тысячу человек, брошенный под командой полковника Кутепова против волынцев, не может продвинуться вперед. Солдаты братаются с повстанцами.

Уничтожение царских эмблем.

Рис. И. Владимирова.

Растерянные министры разрешили командующему округом генералу Хабалову объявить в столице осадное положение. Но печатать приказ уже было негде: типография градоначальства была занята восставшими. Удалось отпечатать в Адмиралтействе 1000 экземпляров. Два околоточных успели развесить только несколько объявлений. Вскоре эти листки сорвала и растоптала толпа.

Министры растерянно выслушивали сообщения, когда издали уже донеслись выстрелы. Решено было погасить все огни во дворце и собрать хотя бы часть верных войск для сопротивления. Нападений, однако, не было; огни зажгли снова. «После появления света я, к своему удивлению, оказался под столом»[135] рассказывал впоследствии один из министров председателю Государственной думы Родзянко.

Испуг оказался напрасным. Вооруженная толпа шла к Таврическому дворцу. В Думе заседал совет старейшин — представители всех фракций. Родзянко сообщил о восстании, о панике, охватившей правительство. Царю он послал телеграмму:

«Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра уже будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии»[136].

Вместо ответа из Ставки Родзянко нашел у себя на столе царский указ о роспуске Думы. Как быть? Не подчиниться указу, заседать значит оказать неповиновение монарху, вступить на революционный путь. На это царская Дума была не способна. Принять указ и разойтись, но за окном слышались стрельба и гул подходившей толпы. Верноподданные помещики и буржуа решили: указу императора подчиниться, Государственную думу как учреждение распустить, но членам Думы не расходиться, а собраться в качестве «частных граждан» на «неофициальное» совещание.

Указ, таким образом, выполнили, но и себе развязали руки. Собралась не в Белом зале, как обычно, а в полуциркульном, чтобы подчеркнуть этой деталью «частный» характер совещания. Более двухсот депутатов столпилось вокруг стола, где Родзянко, разводя руками, спрашивал: «Что делать?» Один из кадетов — Некрасов, считавшийся самым левым, предложил немедленно назначить кого-нибудь из «популярных генералов» диктатором для; подавления бунта. На него замахали руками, сердито утверждая: министры и генералы так перепугались, что их придется вытаскивать из-под кровати. Трудовик Дзюбинский рекомендовал создать из членов Думы полновластный комитет по восстановлению порядка. Милюков выступил против обоих предложений: надо выждать, пока выяснится, на чьей стороне большинство войск и рабочих.

В разгар прений в зал ворвался офицер, начальник караула, с криком: «Помощника моего тяжело ранили, защитите меня!»[137]

Депутаты, выглянув из окон, увидели толпу, оцепившую дворец, затем услышали стук прикладов на ступенях лестницы: революция оказалась на пороге Думы. Наспех избрали Временный комитет из десяти человек для «водворения порядка в. Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами». В состав комитета вошли: М. В. Родзянко, В. В. Шульгин (националист), П. Н. Милюков (кадет), Н. В. Некрасов (кадет), С. И. Шидловский (октябрист), И. И. Дмитрюков (октябрист), А. И. Коновалов (прогрессист), В. А. Ржевский (прогрессист), В. Н. Львов (правый), А. Ф. Керенский (трудовик) и Н. С. Чхеидзе.

Восставший народ запрудил все прилегающие к Таврическому дворцу улицы. Огромные толпы заняли двор. Вооруженные солдаты и рабочие заполнили дворец.

Взятие Литовского замка в Петрограде.

Рис. В. Щеглова.

Монархист Шульгин в своих воспоминаниях так передал общее настроение перепуганной буржуазии:

«Пулеметов — вот чего мне хотелось, ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно в его берлогу вырвавшегося на свободу страшного зверя… Увы — этот зверь был… его величество русский народ!..

То, чего мы так боялись, чего во что бы то ни стало хотели избежать, уже было фактом. Революция началась»[138].

В царской Ставке утро 27 февраля прошло, как и обычно. Николай II вышел к приему докладов спокойным. О событиях в Петрограде знали. Накануне от царицы пришло письмо о выступлении в столице 25 февраля.

«Это — хулиганское движение, — писала царица, — мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать.Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам»[139]. В Ставке считали, что в Петрограде «голодные беспорядки», а на голод рабочих масс привыкли не обращать внимания. Взволнованной царице Николай успокаивающе ответил:

«Беспорядки в войсках происходят от роты выздоравливающих, как я слышал. Удивляюсь, что делает Павел? (командующий гвардией. — Ред.) Он должен был бы держать их в руках»[140].

Из прифронтовой полосы двинули к Петрограду войска. Хабалову послали приказ немедленно покончить с волнениями. Но с полудня стали поступать все более тревожные вести. Пришла телеграмма от царицы:

«Революция вчера (26 февраля. — Ред.) приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже чем когда бы то ни было»[141].

Через час прибыла вторая телеграмма:

«Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции[142].

Затем Петроград почти перестал отвечать на вызовы. Придворные в Ставке заволновались. Царь долго совещался с начальником штаба генералом Алексеевым о мерах борьбы. Наметили послать в Петроград боевого генерала с войсками. К вечеру Николай сам решил быть на месте. В 19 часов Николай сообщил жене:

«Выезжаю завтра 2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Новгорода в город»[143].

События нарастали катастрофически. Из окрестностей Петрограда сообщали, что все войска подняли красные флаги. В столице совсем не осталось верных частей.

Ведут арестованных (переодетых) городовых.

Разгромленный полицейский участок.

Арест генералов в февральские дни 1917 года.

Караул у помещения арестованных царских министров в Таврическом дворце.

Ставка билась в лихорадке. Вызывали к проводу командующих фронтами. С передовых позиций снимались войска. Генерал Алексеев на вопрос своего помощника, что случилось, нетерпеливо ответил: «Петроград в восстании»[144].

Ставка поняла, что «голодный бунт» перерос в революцию. В предсмертных судорогах царизм еще пытался оказать сопротивление революции. Хабалов из «верных» полков наспех сформировал ударную часть в составе шести рот пехоты и полутора эскадронов конницы с 15 пулеметами. Однако и этот отряд при первом же соприкосновении с восставшими перешел на их сторону. Генерал Хабалов вместе с другим сводным отрядом из частей Литовского, Кексгольмского и Измайловского полков укрылся в Адмиралтейство, пытаясь действовать против восставших. Однако и этот отборный отряд растаял на глазах. Утром 28 февраля Хабалов сообщил по прямому проводу в Ставку: «Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 всадников при 15 пулеметах, 12 орудиях… Положение до чрезвычайности трудное»[145]. Он не успел еще закончить своих переговоров со Ставкой, как последние остатки «верных» войск присоединились к рабочим. С какой быстротой нарастала революция в армии, можно судить по материалам Военной комиссии Временного комитета Государственной думы[146]:

Ленин, объясняя, почему революция победила так быстро, писал:

«Но если поражения в войне сыграли роль отрицательного фактора, ускорившего взрыв, то связь англо-французского финансового капитала, англо-французского империализма с октябристско-кадетским капиталом России явилась фактором, ускорившим этот кризис. Эту сторону дела, чрезвычайно важную, замалчивает по понятным причинам англофранцузская пресса и злорадно подчеркивает немецкая. Мы, марксисты, должны трезво глядеть правде в глаза, не смущаясь ни ложью казенной, слащаво-дипломатической ложью дипломатов и министров первой воюющей группы империалистов, ни подмигиванием и хихиканием их финансовых и военных конкурентов другой воюющей группы. Весь ход событий февральско-мартовской революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их агентами и «связями», давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать «сепаратным» соглашениям и сепаратному миру Николая II (но будем надеяться и добиваться этого — последнего) с Вильгельмом II, непосредственно стремились к смещению Николая Романова. Не будем делать себе иллюзий. Если революция победила так скоро и так — по внешности, на первый поверхностный взгляд — «радикально», то лишь потому, что в силу чрезвычайно оригинальной исторической ситуации слились вместе, и замечательно «дружно» слились, совершенно различные потоки, совершенно разнородные классовые интересы, совершенно противоположные политические и социальные стремления. Именно: заговор англофранцузских империалистов, толкавших Милюкова и Гучкова с К° к захвату власти в интересах продолжения империалистской войны, в интересах еще более ярого и упорного ведения ее, в интересах избиения новых миллионов рабочих и крестьян России для получения Константинополя… Гучковыми, Сирии… французскими, Месопотамии… английскими капиталистами и т. д. Это — с одной стороны. А с другой стороны — глубокое пролетарское и массово-народное (все беднейшее население городов и деревень) движение революционного характера за хлеб, за мир, за настоящую свободу»[147].

В Петрограде дело было кончено. Но Ставка и царь двинули войска с фронта. Во главе был поставлен наделенный диктаторскими полномочиями генерал Иванов, отличившийся подавлением кронштадтского восстания в 1905 году. Но генерал Иванов со своим эшелоном еле добрался до Царского села. Здесь его войска немедля побратались с революционными солдатами, а сам он едва успел избежать ареста. На обратной дороге его поезд был загнал в тупик, связь с фронтом оказалась уже прерванной.

Манифест Центрального комитета РСДРП (большевиков) от 26 февраля 1917 года с призывом к созданию Временного революционного правительства.

Члены Временного комитета Государственной думы.

Сидят (слева направо): В. Н. Львов, В. А. Ржевский, С. В. Шидловский, М. В. Родзянко.

Стоят: В. В. Шульгин, И. И. Дмитрюков, Б. А. Энгельгардт (комендант петроградского гарнизона), А. Ф. Керенский, М. А. Караулов.

Царь по дороге из Ставки добрался только до станции Дно. Встречные поезда были забиты солдатами, разносившими весть о восстании в столице. Ехать дальше было бесцельно. Николай II повернул в Псков, в штаб Северного фронта, чтобы поднять армию против Петрограда. В Пскове ему сообщили о победе революции, а телеграммы от всех командующих фронтами рекомендовали уступить. Из Петрограда передали воззвание революционных организаций. Всякое сопротивление было излишним, и Николай решил отречься от престола.

В то время как царь и Ставка вводили в бой последние резервы, петроградские рабочие и солдаты приступили к созданию своего политического и организационного центра — совета рабочих и солдатских депутатов. Вечером 27 февраля открылось первое заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

3. Двоевластие

Рабочие и крестьяне в солдатских шинелях совершили революцию, но на первых порах не им достались все ее плоды: рядом с советом выросло правительство буржуазии.

Временный комитет Государственной думы не считал себя властью ни перед умирающим самодержавием, ни перед восставшим народом. Комитет был избран для «водворения порядка» и деятельно занялся этим. Родзянко, теперь председатель комитета, сразу после выборов 27 февраля поехал к председателю Совета министров князю Голицыну. Последний ответил, что все члены правительства подали в отставку, а сам он с минуты на минуту ждет ареста. Родзянко снова связался с царем, со Ставкой, переговорил с командующими фронтами, прося их поддержать перед Николаем Думу. Но события быстро шли вперед. Стали поступать сведения о восстании в ближайших к Петрограду городах. Из Ставки не было никаких утешительных вестей, а из левого крыла Таврического дворца, где собрался совет рабочих депутатов, сообщали, что солдаты восставших полков прислали своих представителей. Гарнизон через голову комитета Думы связывался с советом. Соотношение сил складывалось не в пользу буржуазии. Она добивалась от царя «правительства победы», чтобы довести до конца войну и предотвратить революцию. Но революция опередила буржуазию. Оставалось присоединиться к революции, попытаться возглавить ее, чтобы потом обезглавить. Пока пролетариат и трудящиеся сражались и умирали в борьбе с царизмом, буржуазия спешно перекрашивала свое «правительство победы» в «правительство революции», рассчитывая подавить последнюю.

На рабочей окраине в дни свержения самодержавия.

С картины И. Владимирова.

Февральские дни в Москве. Выступление большевика В. П. Ногина на митинге у здания Исторического музея.

Поздно ночью собрался Временный комитет и решил взять власть в свои руки. Родзянко на рассвете телеграфировал в Ставку, что министры арестованы, правительство не существует, «чернь начинает завладевать положением, и комитет Государственной думы, дабы предотвратить истребление офицеров и администрации и успокоить разгоревшиеся страсти, решил принять правительственные функции на себя»[148]. Временный комитет назначил комиссаров Думы в министерства 28 февраля. Из Москвы и других городов стали прибывать сообщения о присоединении к революции. Запрашивали, как быть с организацией власти. Родзянко разослал по всем городам телеграмму о создании Временного комитета. Весь день к Таврическому дворцу подходили все новые полки, перешедшие на сторону революции. Родзянко, Милюков произносили речи, приглашая солдат вернуться в казармы и слушаться своих офицеров. В одном из выступлений Родзянко предложил солдатам успокоиться и сдать оружие. Весть об этом быстро разнеслась по гарнизону. Говорили, что Родзянко уже издал приказ об отобрании оружия у восставших солдат. Полки, только что бывшие в Думе, стали требовать присылки депутатов — рассеять создавшееся настроение. Вот как Шульгин рассказывает о нарастании волнения:

«Помню, в один из полков послали одного правого националиста… Он вернулся…

— Ну, что?

— Да ничего… Хорошо! Я им сказал — кричат «ура». Сказал, что без офицеров ничего не будет, что родина в опасности. Обещали, что все будет хорошо, они верят Государственной думе…

— Ну, слава богу…

Только вдруг зазвонил телефон…

— Как? Да ведь только что у вас были… Все же кончилось очень хорошо… Что? Опять волнуются? Кого? Кого-нибудь полевее? Хорошо. Сейчас пришлем.

Посылаем Милюкова. Милюков вернулся через час. Очень довольный.

— Они немного волнуются. Мне кажется, что с ними говорили не на тех струнах… Я говорил в казарме с какого-то эшафота. Был весь полк, и из других частей… Ну, настроение очень хорошее. Меня вынесли на руках…

Но через некоторое время телефон зазвонил снова и отчаянно.

— Алло! Слушаю! Такой-то полк? Как, опять? А Милюков?.. Да они его на руках вынесли… Как? Что им надо? Еще левей?.. Ну, хорошо. Мы пошлем трудовика…»[149]

Противоречие между классовым составом армии и классовыми задачами, которым она служила при царизме и при буржуазии, вскрылось в первые же дни революции. Все процессы, давно зревшие в армии, сразу прорвались наружу, как только было сброшено самодержавие.

«Сначала мы увидели двух солдат, — рассказывает английский генерал Нокс, наблюдавший первые всплески революции в Петрограде из окна артиллерийского управления, — затем появилась огромная беспорядочная толпа солдат, растянувшаяся по всей улиц «и тротуарам. Офицеров там не было»[150].

Офицеры покинули полки независимо от своей классовой принадлежности и политических симпатий. Мелкобуржуазных выходцев и кадровиков объединил страх перед вооруженным блоком рабочих и солдат.

Тот же генерал, приставленный следить за выполнением русской армией ее обязательств перед союзниками, объехав полки, сообщал: в батальоне Волынского полка все 40 офицеров изгнаны, в Егерском — 22, в 1-м железнодорожном оставлено только 16 из 64 офицеров, да и то без оружия. «Я, кажется, единственный офицер в Петрограде, сохранивший свою саблю»[151], меланхолически заключил свои наблюдения английский генерал.

Буржуазия с первых же часов революции попыталась сохранить за собой армию. Уже 27 февраля, еще до взятия власти, Временный комитет создал Военную комиссию, в состав которой было введено несколько офицеров и генералов. Задача комиссии состояла в том, чтобы сохранить за офицерством руководство солдатскими массами. Но движение внизу, как разбушевавшееся русло реки, пошло мимо комиссии. Генерал Нокс приводит яркий пример того, как быстро уходили солдаты из-под руководства командования:

«Во Временный комитет Государственной думы явилась депутация от питерских солдат с просьбой издать какое-нибудь постановление о мерах, закрепляющих революцию в армии. На ответ комитета, что для таких решений время не наступило, солдат повернулся на каблуках, сказав: «Тем лучше. Мы напишем приказ сами»[152].

«Мы сами» — с первых дней революции стало организующим лозунгом солдатских масс.

Совет рабочих депутатов — а он в первый же день революции стал и солдатским — превращался во власть. Это испытал на себе глава Временного комитета Родзянко. Так 1 марта днем его вызвали в Псков к царю для переговоров. Железнодорожники без разрешения совета не хотели дать поезда. Родзянко обратился в совет, а там после короткого обсуждения отказали. Вечером Родзянко вызвали к прямому проводу из Пскова от царя, но Родзянко заявил, что один на телеграф не поедет. По словам Суханова Родзянко сказал, обращаясь к представителям совета:

«Пусть «господа рабочие и солдатские депутаты» дадут мне охрану или поедут со мной, а то меня арестуют там, на телеграфе… Что ж! У вас сила и власть. Вы, конечно, можете меня арестовать… Может быть, вы всех нас арестуете, мы не знаем?»[153]

Совет и вдействительности обладал силой, он был своего рода правительством. Рано утром 28 февраля исполнительный комитет Петроградского совета постановил: организовать районные комитеты и создать рабочую милицию. Утром же вышел первый номер газеты «Известия Петроградского совета» с воззванием от имени совета, в котором говорилось:

«Совет рабочих депутатов, заседающий в Государственной думе, ставит своей основной задачей организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России. Совет назначил районных комиссаров для установления народной власти в районах Петрограда. Приглашаем все население столицы немедленно сплотиться вокруг совета, образовать местные комитеты в районах и взять в свои руки управление всеми местными делами. Все вместе, общими силами, будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв Учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права»[154].

В тот же день, 28 февраля, совет постановил открыть железнодорожное сообщение между Петроградом и Москвой. 1 марта состоялось уже объединенное заседание совета рабочих и солдатских депутатов. Представители полков горячо рассказывали о росте недоверия к Думе после выступления Родзянко о сдаче оружия. На заседании было решено: во всех политических выступлениях подчиняться лишь совету, распоряжения Военной комиссии исполнять только в том случае, если они не расходятся с советом.

Сразу после бурного заседания группа солдат тут же, за перегородкой, обступила стол члена исполнительного комитета совета меньшевика Н. Д. Соколова, которому было поручено обнародовать решения совета в приказе по войскам. Соколов записывал то, что диктовали окружавшие его солдаты.

Именно под давлением масс был издан первый революционный приказ, по поводу которого Керенский позже говорил, что «отдал бы десять лет жизни, чтобы приказ вовсе не был подписан»[155].

Приведем его полностью:

ПРИКАЗ № 1.

1 марта 1917 года.

По гарнизону Петроградского округа. Всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного прочного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1. Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитет из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2. Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3. Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4. Приказы Военной комиссии Государственной думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям совета рабочих и солдатских депутатов.

5. Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее, должно находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.

6. В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане.

В частности, вставание во фронт и обязательное отдавание чести вне службы отменяются.

7. Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов и, в частности, обращение к ним на «ты» воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов.

Приказ превращал совет во всеобъемлющую революционную организацию масс. Все воинские части со своим оружием и снаряжением поступали в его политическое распоряжение.

В приказе был и пункт о выборности командиров, но уже при печатании приказа в газете выборность распоряжением Соколова была снята.

Первого марта образовались советы рабочих депутатов в Москве, в Самаре, в Саратове. В Нижний Новгород пришли 5 тысяч рабочих из Сормова и побратались с гарнизоном. В Твери несколько тысяч рабочих подошло к казармам и вместе с солдатами пошло по улицам города.

При таких условиях власть Временного комитета была очень призрачной. Нужно было договориться с советом. В 12 часов ночи 1 марта Временный комитет пригласил на заседание к себе представителей совета. Пришли меньшевики: Н. С. Чхеидзе, Н. Д. Соколов, Н. Н. Суханов, Ю. М. Стеклов (тогда меньшевик) и В. И. Филипповский — эсер.

Исполнительный комитет совета незадолго перед этим приглашением тоже обсуждал проблему власти. Большинство в исполнительном комитете принадлежало меньшевикам и эсерам. Для них Февральская революция была буржуазной не только потому, что она кончала с полукрепостным режимом, но и потому, что буржуазия по их мнению была единственной руководящей силой революции. Старый видный меньшевик крайнего правого толка Потресов прямо писал:

«К моменту буржуазной революции наиболее социально и психологически подготовленной для решения общенациональных задач оказывается все та же буржуазия. То есть еще все тот же класс, которому на ближайший, хотя бы и короткий период истории, на время укрепления в стране порядка развитого капиталистического строя, уготована роль хозяина-распорядителя»[156].

В оценке характера будущей власти между правыми и левыми меньшевиками не было никакой разницы. Н. Н. Суханов считался наиболее «левым» среди меньшевиков. Он был почти «пораженцем», пописывал статейки против войны, расходясь в этом вопросе с официальным меньшевизмом. «Полуленинец», как он сам называл себя, Суханов так рассуждал в это время:

«Власть, идущая на смену царизма, должна быть буржуазной, Трепова и Распутина должны и могут сменить только заправилы думского «прогрессивного блока». На такое решение необходимо держать курс. Иначе переворот не удастся, и революция погибнет»[157].

Далее Суханов развил, почему именно буржуазия должна стать у власти. Демократия распылена, не имеет политических организаций, без аппарата власти не сумеет овладеть государственной машиной, а о создании новой не смеет и мечтать.

«Вся наличная государственная машина, армия чиновничества, цензовые земства и города, работавшие при содействии всех сил демократии, могли быть послушными Милюкову, но не Чхеидзе. Иного же аппарата не было и быть не могло»[158] — так объяснял Суханов необходимость передачи власти в руки буржуазии. Мелкий буржуа, растерявшийся в обстановке революции, и не думал посягнуть на власть или поставить кого-нибудь другого у власти кроме «привычного» хозяина. Одно только смущало лидеров совета, случайно вознесенных на гребень революционной волны:

«Вопрос… заключается в том, захочет ли цензовая Россия принять власть при таких условиях. И задача, следовательно, состоит в том, чтобы заставить ее принять власть»[159].

Первые вести на фронте о свержении самодержавия.

Так было встречено на фронте падение самодержавия

Революционные демонстрации на фронте в февральские дни.

Буржуазия, оставшись без поддержки самодержавия, боялась принять на себя бремя власти. Откровеннее всех признался в этом Шульгин:

«Мы были рождены и воспитаны, чтобы под крылышком власти хвалить ее или порицать… Мы способны были в крайнем случае безболезненно пересесть с депутатских кресел на министерские скамьи… Под условием, чтобы императорский караул охранял нас… Но перед возможным падением власти, перед бездонной пропастью этого обвала у нас кружилась голова и немело сердце»[160].

Теряющие самообладание по мере размаха революции руководители совета пытались силой навязать упирающемуся «хозяину-распорядителю» власть.

Исполнительный комитет совета постановил предоставить Временному комитету по его усмотрению составить список членов правительства, в состав правительства не входить, но передать ему власть на следующих условиях: 1) объявление полной амнистии по всем политическим и религиозным делам, 2) свобода слова, союзов, собраний и стачек, 3) отмена всех сословных, национальных и религиозных ограничений, 4) замена полиции милицией, 5) демократические выборы в органы местного управления, 6) отказ правительства от всяких шагов, предрешающих будущую форму правления, до созыва Учредительного собрания, 7) невывод и неразоружение революционных полков, 8) гражданские права для солдат. Среди требований совета не было ни одного крупного вопроса, из-за которого шла бы острая борьба: ни вопроса о земле, ни мира, ни восьмичасового рабочего дня. Мелкобуржуазные меньшевистско-эсеровские лидеры совета нарочито обошли эти основные вопросы, чтобы не запугать буржуазию.

Временный комитет Государственной думы в ожидании делегации совета очень нервничал. Отовсюду поступали сведения о быстром развитии революции. Из полков звонили, что отношение солдат к офицерам все ухудшается. Как только в правое крыло дворца явилась эсеро-меньшевистская делегация от совета, Родзянко, Милюков стали наперебой рассказывать об анархии в городе, передавали всякие слухи об уличных беспорядках. Лидеры буржуазии сгущали краски, словно запрашивая в предстоящих торгах. Но к их удивлению никто не возражал им. Мелкобуржуазные представители совета сочувственно слушали. Милюков понял, что посетители из левого крыла Таврического дворца перепуганы революцией не менее, чем хозяева правого. Милюков сразу успокоился и деловито взял в руки условия исполнительного комитета. Условия совета рабочих и солдатских депутатов в общем приемлемы и могут лечь в основу соглашения его с комитетом Государственной думы, заявил Милюков, но добавил, что у него есть пункты, против которых он решительно возражает. Прежде всего пункт об отказе от всяких шагов, предрешающих форму правления. Успокоившийся лидер-буржуа стал уговаривать делегацию принять монархию: вместо Николая посадить на престол его сына при регенте Михаиле. Это была старая программа буржуазии, намеченная еще задолго до революции. «Один — больной ребенок, а другой — совсем глупый человек»[161] уговаривал Милюков, поддержанный Родзянко и другими членами комитета. Милюков снова перечитал все условия соглашения, безоговорочно согласился на созыв Учредительного собрания, но запнулся на том же пункте о форме правления.

В конце спора была принята следующая компромиссная формулировка:

«Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны»[162].

В таком виде пункт не связывал рук Милюкову, условие можно было толковать по-своему.

В последнее требование о правах солдат Милюков тоже внес поправку, облегчающую ему будущую политику:

«В пределах, допускаемых военно-техническими условиями»[163].

Легко покончив с предложениями совета, Милюков, в свою очередь, выдвинул одно обязательство: исполнительный комитет совета должен опубликовать декларацию о том, что данное правительство образовалось по соглашению с советом рабочих депутатов и потому заслуживает доверия масс; в декларации должен быть призыв к солдатам признать офицеров.

Заседание кончилось. Временный комитет приступил к с оставлению списка правительства, а представители совета занялись декларацией. Снова сошлись на рассвете 2 марта. Декларация представителей совета не понравилась Милюкову, и он тут же сел ее исправлять. Представители совета выработали все пункты для объявления Временного правительства, а лидер буржуазии Милюков написал декларацию исполнительного комитета. В этой картине отразилась вся сущность будущих отношений между буржуазным правительством и мелкобуржуазными лидерами совета.

В то же утро объявлен был состав правительства: председатель и министр внутренних дел — князь Г. Е. Львов, министр иностранных дел — П. Н. Милюков (кадет), военный и морской — А. И. Гучков (октябрист), путей сообщения — Н. В. Некрасов (кадет), торговли и промышленности — А. И. Коновалов (прогрессист), финансов — М. И. Терещенко, просвещения — А. А. Мануйлов (кадет), обер-прокурор Синода — В. Н. Львов, министр земледелия — А. И. Шингарев (кадет), юстиции — А. Ф. Керенский (трудовик), государственный контролер — И. В. Годнев. Шесть человек, т. е. большинство состава, взяты были из того списка «министерства доверия», которое намечалось еще осенью 1915 года.

Вооруженная сила и поддержка масс были на стороне советов, а власть оказалась в руках Временного правительства. Создалось редкое в истории двоевластие. Ленин по этому поводу писал:

«В высшей степени замечательное своеобразие нашей революции состоит в том, что она создала двоевластие… В чем состоит двоевластие? В том, что рядом с Временным правительством, правительством буржуазии, сложилось еще слабое, зачаточное, но все-таки несомненно существующее на деле и растущее другое правительство: советы рабочих и солдатских депутатов»[164].

Мало того, советы, выдвинутые победившими рабочими и солдатами, но возглавляемые меньшевиками, сами добровольно признали над собой власть Временного правительства — добровольно отдали завоеванную солдатами и рабочими власть в руки буржуазии. Почему?

Буржуазия как класс была несравненно организованней, чем пролетариат и крестьянство. Особенно усилила эту организованность война. В конфликтах с самодержавием из-за войны и грядущей революции буржуазия фактически подготовила себе будущий аппарат власти.

«Власть, — писал Ленин, — досталась в руки этой партии (капиталистам. — Ред.) не случайно, хотя боролись с царскими войсками, проливали кровь за свободу не капиталисты, конечно, а рабочие и крестьяне, матросы и солдаты. Власть досталась в руки партии капиталистов потому, что этот класс имел в руках силу богатства, организации и знания. За время после 1905 года и особенно в течение войны класс капиталистов и примыкающих к ним помещиков в России сделал больше всего успехов в деле своей организации»[165].

Пролетариат оказался менее подготовленным к захвату власти, чем буржуазия. Политически наиболее зрелая часть партии большевиков и пролетариата либо погибла на войне, либо находилась в эмиграции или в далекой сибирской ссылке, либо была рассеяна по всем военным фронтам. Взамен ее пришли новые массы из деревни и менее опытные члены партии. Правда, в большинстве новички-рабочие вышли из бедняцких низов крестьянства и только часть — из кулачества и городской мелкой, буржуазии. Последние спасались от мобилизации, работая в оборонной промышленности. Но и те и другие принесли с собой в пролетарскую среду мелкобуржуазные предрассудки и политическую слепоту. Это обстоятельство временно ослабляло пролетариат.

Наконец огромное значение имело и то обстоятельство, что десятки миллионов людей, политически спавших в «тюрьме народов», как называли царскую Россию, сразу приобщались к политической жизни. Миллионная масса обывателей, мелких буржуа, забитых раньше страшным гнетом, царизма, подавила пролетариат своей численностью. Гигантская мелкобуржуазная волна захлестнула сознательный пролетариат и отчасти даже заразила его идейно. Значительные круги рабочих были захвачены мелкобуржуазными соглашательскими иллюзиями.

Вот почему плоды февральской победы революционных рабочих и крестьян попали в руки буржуазии.

По той же причине в авангарде баррикадных бойцов шли большевики, а в советах очутились в подавляющем большинстве меньшевики и эсеры. Мелкобуржуазная волна на первых порах определила и состав совета, дав перевес мелкобуржуазным лидерам. Пока большевики были заняты борьбой на улицах, эсеро-меньшевики закреплялись в совете. По постановлению Временного исполнительного комитета, избранного Петроградским советом, крупные заводы посылали в совет представителей по одному на тысячу, а предприятия с количеством рабочих меньше тысячи выбирали тоже по одному депутату. При таком представительстве ведущие заводы, на которых было 87 процентов петроградского пролетариата, получили 124 места в совете — лишь на два больше, чем мелкие предприятия, имевшие всего 13 процентов рабочих.

Таким образом, индустриальные гиганты, заводы-«большевики», руководители движения тонули в мелких, ремесленного типа предприятиях.

Кроме того в совет избирались представители всяких военных управлений, воинских служб, магазинов, сотни крестьян — солдат от гарнизона, где преобладали политически незрелые элементы.

Все это, вместе взятое, определило физиономию руководства Петроградского совета.

4. Временное правительство в борьбе за единовластие буржуазии

Заручившись поддержкой Петроградского совета, Временное правительство занялось прежде всего вопросом о романовской династии. В Псков к царю, тайно от совета, правительство послало 2 марта А. И. Гучкова и В. В. Шульгина. После их отъезда, часа в 3 дня, Милюков выступил в зале Таврического дворца на митинге с сообщением об образовании правительства. Речь Милюкова вызвала одобрение, но среди рукоплесканий слышались и протесты. «Кто вас выбрал?» перебивали оратора. Когда Милюков назвал князя Львова «представителем организованной общественности», из толпы раздалось несколько голосов: «Цензовой!» — т. е. общественности буржуазной. Милюкову пришлось долго расхваливать Гучкова и даже пуститься на явную ложь, чтобы избежать лишних возражений. «Сейчас, когда я в зале говорю с вами, Гучков на улицах столицы организует нашу победу», агитировал Милюков, а Гучков на самом деле в поезде мчался к царю. Со всех сторон огромного зала неслись крики:, «А династия?» Собравшись с духом, Милюков, наконец, попробовал осторожно открыть карты:

«Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит, но я его скажу. Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдет к регенту, великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей»[166].

Поднялся невообразимый шум. С мест кричали: «Это старая династия». Когда шум утих, Милюков постарался несколько смягчить впечатление от своего сообщения:

«Да, господа, это старая династия, которой, может быть, не любите вы, а может быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто сейчас любим. Мы не можем оставить без ответа и без решения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую конституционную монархию.Быть может, другие представляют себе иначе. Но теперь, если мы будем об этом спорить, вместо того чтобы сразу решить, то Россия очутится в состоянии гражданской войны, и возродится только что разрушенный режим… Как только пройдет опасность и возродится прочный порядок, мы приступим к подготовке созыва Учредительного собрания… на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования. Свободно избранное народное представительство решит, кто вернее выразит общее мнение России — мы или наши противники»[167].

На заводах и в полках выступление Милюкова вызвало острое возбуждение. Вечером в Таврический дворец пришла группа офицеров. Они заявили, что не могут вернуться в полк, пока Милюков не возьмет своих слов обратно. Собрались встревоженные члены правительства. Постановлено было «для успокоения народа» заявить, что слова Милюкова «являются его личным мнением». Пока Петроград бурно протестовал против навязывания народу нового царя, Гучков и Шульгин прибыли в Псков и доложили о плане правительства передать престол Алексею. Николай II заявил, что он передумал и отрекается от престола и за себя и за своего сына в пользу брата Михаила. Вывший царь сослался при этом на свои отцовские чувства: «Расстаться с моим сыном я не способен»[168]. В действительности Николаем руководили политические соображения: он не хотел рисковать сыном, предпочитая выждать время. Гучков и Шульгин по прямому проводу сообщили Временному правительству текст отречения и выехали в Петроград. Правительство, учитывая настроение в столице, решило не опубликовывать текста. Шульгина успели предупредить по телефону, но Гучков прямо с поезда пошел на митинг железнодорожников на самом вокзале, прочитал манифест и закончил: «Да здравствует император Михаил!»[169] В ответ раздалось: «Долой царя!» Возбужденные рабочие потребовали немедленного ареста и обыска Гучкова. «Хрен редьки не слаще», возмущались солдаты, узнав о предполагаемой замене Николая II Михаилом II.

Временное правительство первого состава.

Сидят (слева направо): А. И. Коновалов, А. И. Гучков, Н. В. Некрасов, А. И. Шингарев, Г. Е. Львов, И. В. Годнев, М. И. Терещенко, П. Н. Милюков,А. А. Мануйлов.

Стоит (второй справа) А. Ф. Керенский.

Временное правительство столкнулось с настроениями широких масс и поняло, что о сохранении монархии не может быть и речи. Рано утром 3 марта Родзянко, Милюков, Гучков, Некрасов, Керенский и другие члены правительства посетили великого князя Михаила. Большинство делегации убедило его, в свою очередь, отречься от престола. Против были только Милюков и Гучков, обещая великому князю собрать вне Петрограда боевую силу для защиты монархии. Михаил и сам понял, что ему не усидеть. Накануне он просил дать поезд для поездки в Петроград из Гатчины, но в совете сказали, что «гражданин Романов» может придти на вокзал, взять билет и ехать в общем поезде. Михаил Романов подумал немного, поговорил с Родзянко наедине и заявил об отказе от престола. Милюков рассказывает, что Керенский при этом пожал великому князю руку со словами: «Ваше высочество, вы — благородный человек»[170].

Монархию спасти не удалось, но зато буржуазия постаралась, чтобы новая власть выглядела как можно законнее. Гучков и Шульгин добились у царя назначения князя Львова председателем Совета министров. Выходило, что глава нового правительства законно утвержден прежним императором. Родзянко не раз подчеркивал, что князь Львов «носил на себе преемственность власти, делегированной ему от лица еще не сверженной верховной власти»[171].

На деле же Николай уже не был царем, когда подписывал приказ о назначении Львова. Михаил в своем отречении призывал народ повиноваться «Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всей полнотой власти»[172].

Даже новый главнокомандующий Петроградского военного округа был назначен по соглашению со старой властью. Вместо генерала Хабалова выдвинули генерала Л. Г. Корнилова, бывшего в кругах двора на хорошем счету и даже «удостоенного внимания» Николая II, после того как генерал ушел из германского плена. Телеграммой князя Львова 5 марта все губернаторы и вице-губернаторы были смещены, а их обязанности возложены на председателей губернских земских управ. Но многие председатели в свое время были назначены старой властью, а если избирались, то из наиболее реакционных групп.

Решительный протест рабочих и солдат против попыток спасти монархию показал руководителям правительства, что единовластие буржуазии не может быть утверждено силой. Явное насилие раздражало массы, вызывало отпор, углубляло революцию. Оставалось одно — тактика уступок, виляний, обещаний, рассыпаемых щедрой рукой, чтобы выиграть время, собраться с силами, а затем покончить с революцией. Такой уступкой и было введение Керенского в правительство, кандидатура которого при разговорах с представителями совета в ночь с 1 на 2 марта даже не называлась. В. В. Шульгин рассказывает в своих воспоминаниях, что кадет Шингарев, министр земледелия Временного правительства, говорил еще накануне революции:

«— Если власть на нас свалится, придется искать поддержки расширением прогрессивного блока налево…

— Как вы себе это представляете?

— Я бы позвал Керенского.

— Керенского? В качестве чего?

— В качестве министра юстиции, допустим… Сейчас пост этот не имеет никакого значения, но надо вырвать у революции ее главарей… Из них Керенский — все же единственный… Гораздо выгоднее его иметь с собой, чем против себя»[173].

Временное правительство старалось не связывать себе рук. С марта оно обратилось с воззванием к народу, где в очень неопределенной форме заявило, что «считает своим священным и ответственным долгом осуществить чаяния народные и вывести страну на светлый путь свободного гражданского устроения»[174].

В чем конкретно выражались «чаяния народные» и «священный долг» правительства, вычитать из пышного многословного воззвания никто не мог. Обещали созыв Учредительного собрания, которое решит все основные вопросы, но срок созыва не был указан. За Учредительное собрание спрятался Милюков, когда его на митинге огорошили протестом против монархии. К Учредительному собранию отсылало правительство всех, кто требовал ответа на вопрос о земле, хлебе и мире.

Воззвание 6 марта, как и первая декларация Временного правительства 2 марта, ни одним словом не упоминает о передаче земли крестьянам. Министром земледелия был назначен А. И.Шингарев, земский врач, кадет, член IV Государственной думы, Назначение его объяснялось лишь тем, что Шингарев постоянно выступал в Думе по продовольственному вопросу. Министерство земледелия было для Временного правительства прежде всего министерством продовольствия. Революция началась с «продовольственных беспорядков»; «беспорядки» угрожали и вновь созданному правительству, деревня же еще не подняла своего голоса с требованием земли. Умолчав о земле, Временное правительство уже 9 марта решило привлечь к уголовной ответственности крестьян Казанской губернии за выступления против помещиков.

Но не прошло и двух недель, как деревня напомнила о себе. «Крестьяне… произвели нападение и частичный грабеж в имении «Александровка»[175], сообщали из Курской губернии. Управляющий имением Трубецкого в Рязанской губернии жаловался на крестьян, которые требуют передачи им имения. 16 марта Шингарев получил телеграмму о выступлении крестьян Московской губернии. Такие же сообщения приходили со всех концов России. Временное правительство сделало первую попытку подавить начавшееся крестьянское движение старым проверенным способом: для «успокоения» в первой половине марта в деревню направили войска. Отряды были посланы в губернии Курскую, Могилевскую и Пермскую. Но правительству Львова — Милюкова — Шингарева очень скоро пришлось убедиться, что старым способом деревни не успокоить. Просто подавлять уже нельзя было. Требовались какие-то уступки. 12 марта правительство сообщило, что в казну отбираются земли Николая II — кабинетские земли, — а 16 марта это постановление было распространено и на земли всей фамилии Романовых, на так называемые земли удельного ведомства.

Семнадцатого марта правительство Львова обратилось с декларацией к крестьянам.

«Земельная реформа… несомненно станет на очередь в предстоящем Учредительном собрании», обещало Временное правительство. «Земельный вопрос не может быть проведен в жизнь путем какого-то захвата, — добавляла далее декларация. — Насилие и грабежи — самое дурное и опасное средство в области экономических отношений»[176].

Проповедь о неприменении насилия относилась только к крестьянам, для собственного пользования правительство оставляло именно насилие. 8 апреля министр-председатель, он же министр внутренних дел, князь Львов, предложил губернским комиссарам подавлять крестьянские волнения всеми мерами «вплоть до вызова военных команд». Назначенные на местах комиссары Временного правительства и представители Государственной думы, посланные в провинцию, усердно проводили в жизнь указания министра-председателя.

«А посему признали мы за благо отречься от престола государства Российского»(из манифеста Николая II).

Карикатура В. Дени из журнала «Бич» № 1 за 1917 год.

Карательную деятельность правительства прикрывали эсеро-меньшевики. 16 марта Петроградская областная конференция партии эсеров выступила против аграрного движения. На этой конференции утверждалось, что «всякие попытки к немедленному захвату частновладельческих земель могут гибельно отразиться на правильном течении сельскохозяйственной жизни… Конфискация обрабатываемых удельных, кабинетских и частновладельческих земель может быть проведена только законодательным путем через Учредительное собрание, которое даст народу землю и волю»[177].

Эсеры оказались реакционнее, чем буржуазия: Временное правительство несколько дней назад конфисковало удельные и кабинетские земли. 3 апреля Всероссийское совещание советов рабочих и солдатских депутатов по предложению меньшевиков приняло резолюцию, где говорилось:

«Аграрные беспорядки могут быть полезны не крестьянству, а только контрреволюции. Нужно помнить, что теперь власть в руках народа и народ сам в Учредительном собрании решит земельный вопрос»[178].

Угрозы и насилия не приостановили аграрного движения. «В апреле появились первые признаки перемены в крестьянском правосознании по отношению к разрешению земельного вопроса, и наряду с этой переменой стали поступать соответствующие известия в виде телеграмм с мест»[179] — так писал Временному правительству сухим канцелярским языком министр внутренних дел. Помещики сделали вывод о необходимости новой тактики в борьбе с крестьянством.

«Помещики поняли, — говорил по этому поводу Ленин, — что больше господствовать палкой нельзя, это они хорошо поняли, и они переходят к тому способу господства, который для России является новинкой, а в Западной Европе существует давно… Революции обучают помещиков и капиталистов, они обучают их, что народом надо править обманом, лестью; надо приспособиться, прицепить к пиджакам красный значок и, хотя бы это были мироеды, говорить: «Мы — революционная демократия, пожалуйста, только подождите, и мы все для вас сделаем»[180].

Одиннадцатого апреля правительство опубликовало закон «Об охране посевов», в сущности гарантировавший помещикам охрану их земли, арендную плату и «произведенные ими — помещиками — затраты на посевы в случае «народных волнений»[181].

Шингарев попытался успокоить крестьян созданием примирительных камер, где решающее значение должны были иметь помещики. Ленин так оценил эту попытку примирить помещиков и крестьян:

«Один землевладелец, имеющий 2 тысячи десятин земли, и триста крестьянских семей, имеющих 2 тысячи десятин земли, — таково положение дел в России. Триста крестьян должны ждать «добровольного согласия одного помещика»[182].

Но это как раз и устраивало землевладельцев. Шингарев решил использовать самую идею такого «добровольного соглашения».

В деревне обсуждают известие о Февральской революции.

Двадцать первого апреля издается положение о земельных комитетах. Биограф Шингарева кадет А. Г. Хрущев рассказывает, как представлял себе министр земледелия задачи земельных комитетов:

«По первоначальной мысли А. И. (Шингарева. — Ред.) земельные комитеты должны были быть организованы, исключительно для подготовки и разработки материалов по земельному вопросу… Никаких исполнительных функций, никакого вторжения в область земельных отношений по первоначально разработанному А. И. проекту комитетам не предоставлялось»[183].

Сам Хрущев, бывший товарищем министра земледелия, так объяснил на первом же заседании Главного комитета необходимость этого мероприятия:

«Аграрное движение разрастается и принимает угрожающие формы расстройства всей хозяйственной жизни страны. Необходимо принять неотложные меры к организации местных земельных комитетов»[184].

По шингаревскому положению в центре создавался Главный земельный комитет, на местах — губернские и уездные. Формирование же волостных было, по положению, необязательно. Ленин назвал положение о земельных комитетах «помещичьим и мошеннически написанным законом».

«Комитеты по этому мошеннически написанному помещичьему закону составлены так, — писал Ленин, — что уездный комитет менее демократичен, чем волостной, губернский менее демократичен, чем уездный, Главный комитет менее демократичен, чем губернский»[185].

Действительная организация пошла по несколько иному пути. Первыми возникли волостные комитеты задолго до положения 21 апреля. Особенно быстро они стали расти в апреле. Губернские и уездные, организация которых была поручена комиссарам Временного правительства, создавались медленно, как бы вслед за волостными, навязывая последним свою руководящую роль. Состав Главного земельного комитета полностью определял его политику. В него по назначению Временного правительства входили 25 человек, из которых подавляющее большинство принадлежало к кадетам, 6 — представителей Крестьянского союза и Всероссийского крестьянского совета, 3 — от Временного комитета Государственной думы и по одному от политических партий, причем кадеты и более правые в последнем случае получили 6 мест. Председателем Главного земельного комитета был назначен профессор политической экономии А. С. Посников, член IV Государственной думы, прогрессист, из той же партии, что и министр Коновалов. Профессор одновременно был управляющим крестьянским и дворянским банками.

Это «совмещение», видимо, и делало Посникова в глазах буржуазии пригодным для «примирения» крестьян с помещиками. Уже на первом заседании председатель, определяя задачи Главного комитета, говорил о «необходимости рассеять одно очень распространенное в настоящее время заблуждение, будто при предстоящей земельной реформе вся земля будет отнята у владельцев безвозмездно. Комитет должен заявить, что этого не будет»[186]. Главный земельный комитет должен был только играть роль заслона от крестьянства. Настоящая деловая работа помещиков и буржуазии проводилась без участия этой организации. В Главном земельном комитете бесконечно спорили по поводу проектов земельной реформы, всячески оттягивая окончательное решение. Так лавировало Временное правительство, переходя от угроз и карательных экспедиций к примирительным камерам, выжидая возможности полностью взять в свои руки власть.

Той же тактики — уступить в малом, чтобы предупредить более серьезные требования, — держалось Временное правительство и в других вопросах. 11 марта петроградские фабриканты подписали соглашение с Петроградским советом о введении восьмичасового рабочего дня, а 16 марта на заседании у министра торговли и промышленности Коновалова представитель Общества петроградских заводчиков и фабрикантов Ефрон заявил, что «достигнутое в Петрограде соглашение… временная уступка»[187]. По продовольственному вопросу в первое время правительство не приняло никаких мер. Хлебные очереди не уменьшались от перехода Министерства земледелия из рук царского сановника Ридтиха в руки кадетского министра Шингарева. Еще 4 марта продовольственная комиссия при Петроградском совете установила для Петрограда обязательную таксу на предметы потребления. Владельцы булочных в ответ стали прятать хлеб. Рабочие на заводах потребовали отобрать хлеб у имущих. 14 марта продовольственная комиссия совета выступила с предложением реквизировать хлеб у землевладельцев, имеющих не менее 70 гектаров земли. Временное правительство решило взять в свои руки дело продовольствия. 21 марта продовольственная комиссия при совете передала свои права и обязанности Общегосударственному продовольственному комитету. 25 марта Временное правительство вынуждено было утвердить закон о хлебной монополии, по которому излишки помещичьего хлеба переходили в распоряжение государства. На продовольствие до нового урожая оставлялось каждому члену семьи владельца, всем его служащим и рабочим по 50 фунтов зерна в месяц. На прокорм скота и обсеменение выделялась определенная норма. Сверх того 10 процентов всей потребляемой нормы оставлялось в хозяйстве помещиков и кулаков «на всякий случай». Шингарев объяснял этот акт правительства тем, что война принуждала государство к вмешательству во все проявления хозяйственной жизни. Повышение же нуждаемости в хлебе при усилении трудностей заготовки, подчеркивал он, потребовало ликвидации свободной торговли. Главная же, вызвавшая этот декрет причина не была указана Шингаревым. Она заключалась в нажиме революционных масс на правительство. Сначала буржуазия и помещики выступили очень ретиво против хлебной монополии. I Всероссийский торгово-промышленный съезд в Москве 19–23 марта еще до опубликования декрета протестовал против «опасного плана введения хлебной монополии» и отклонил предложение о монополии большинством голосов. Главный ходатай помещиков в деле борьбы с хлебной монополией Родзянко в специальном письме доказывал Керенскому необходимость отмены такой «рискованной меры»[188].

Дружно выступали против хлебной монополии союзы хлеботорговцев, биржевые комитеты ряда крупных городов и т. д. Но это была только временная вспышка гнева от неожиданности, инстинктивная самозащита, заблаговременный контрудар. И сами авторы закона скоро разъяснили, что декрет введен в сущности как страховка от нападок со стороны трудящихся; никто и не собирается проводить его в жизнь. Шингарев на VII съезде кадетской партии убеждал своих соратников, что это «неполная хлебная монополия»[189]. Он говорил о ней, как о «горькой необходимости». На III чрезвычайном съезде представителей совета съездов биржевой торговли и сельского хозяйства 26–29 апреля 1917 года Шингарев в успокаивающем тоне разъяснял буржуазии и помещикам, чтобы они особенно не беспокоились…

«Это не есть окончательная хлебная монополия, — доказывал он, — мы не касаемся ни производства хлеба, ни окончательного его распределения по распределительному аппарату; это лишь право располагать хлебом, взятым после урожая»[190].

В частной же беседе с сенатором Шидловским, жаловавшимся на малую норму оставленного землевладельцам хлеба, Шингарев успокоил его и всех помещиков, заявив, что «нормы… просто не соблюдайте — кто, мол, вас там будет проверять»[191]. Министры Временного правительства выступали перед массами с «революционными» законами, а за спиной народа рекомендовали помещикам саботировать эти же законы.

На фронте. Присяга Временному правительству.

Борьба с разрухой народного хозяйства перешла в руки Коновалова, крупнейшего текстильного фабриканта, активнейшего деятеля ряда капиталистических организаций. Коновалов призывал буржуазию к борьбе со спекуляцией, говорил даже о вмешательстве государства в частные торгово-промышленные отношения, но на практике устранил только все ограничения при учреждении акционерных обществ. Недаром на заседании Центрального военно-промышленного комитета говорили по поводу Коновалова, Гучкова и Терещенко:

«Мы, представители торгово-промышленной деятельности, с особенной гордостью взираем на вас трех, потому что вы для нас не только доблестные русские граждане, но и лучшие, достойнейшие сыны торгово-промышленной России»[192].

«Достойнейшие сыны торгово-промышленной России» ловко и настойчиво обманывали народ.

Был, однако, один вопрос, который нельзя было откладывать до Учредительного собрания, — это война. Армию всячески оберегали от влияния революционного Петрограда. Задерживали сведения о развитии революции, в войсковые части не пропускали газет. 3 марта ночью начальник штаба главнокомандующего генерал Алексеев разослал по фронту следующую секретную телеграмму:

«Вследствие телеграммы начальника штаба главнокомандующего армий Западного фронта о том, что из Великих Лук на Полоцк едет депутация в 50 человек от нового правительства и обезоруживает жандармов, по означенному вопросу был запрошен председатель Государственной думы, который сообщил, что депутаций не посылалось. Таким образом,по-видимому, начинают появляться из Петрограда чисто революционные разнузданные шайки, которые стремятся разоружить жандармов на железных дорогах и, конечно, в дальнейшем будут стремиться захватывать власть как на железных дорогах, так и в тылу армии и, вероятно, попытаются проникнуть в самую армию. Надо принять самые энергичные меры, установить наблюдение на узловых станциях железных дорог и иметь на этих станциях гарнизоны из надежных частей под начальством твердых офицеров. При появлении где-либо подобных самозванных делегаций таковые желательно не рассеивать, а стараться захватывать и по возможности тут же назначать полевой суд, приговоры которого тут же приводить немедленно в исполнение»[193].

Главнокомандующий Юго-западного фронта генерал Брусилов разослал телеграмму, в которой требовал принятия самых решительных мер против проникновения в армию «дезорганизации и анархии».

Царские генералы готовились встретить революцию в армии штыками и скоропалительными полевыми судами. Приказ № 1 изымали из обращения с такой же решительностью, с какой старая полиция уничтожала революционные листовки.

Шестого марта одновременно с общим воззванием к населению Временное правительство опубликовало обращение и к армии. О войне в этом воззвании говорилось более или менее осторожно. Подчеркивалось только, что армия сохранит единство, сплоченность и твердый внутренний порядок. От солдат требовали безусловного подчинения офицерам, Временное же правительство обещало армии снабдить ее «всем необходимым для того, чтобы довести войну до победного конца»[194]. На следующий день Гучков новым распоряжением отменил приказ № 1.

Гучков.

Карикатура Бор. Ефимова.

Лидеры совета, в том числе и те, которые всего пять дней назад писали приказ № 1, как Соколов, помогли Гучкову отменить приказ. Генерал Деникин со слов генерала Потапова так рассказывает об этом:

«Шестого марта вечером на квартиру Гучкова пришла делегация совдепа в составе Соколова, Нахамкеса (Стеклова. — Ред.), Филипповского (лейтенанта), Скобелева, Гвоздева, солдат Падерина и Кудрявцева (инженера) по вопросу о реформе армии. Происходившее заседание было очень бурным. Требования делегации Гучков признал для себя невозможными и несколько раз выходил, заявляя о сложении с себя звания министра. С его уходом я (Потапов. — Ред.) принимал председательствование, вырабатывались соглашения, снова приглашался Гучков, и заседание закончилось воззванием, которое было подписано: от совдепа — Скобелевым, от комитета Государственной думы — мною и от правительства — Гучковым. Воззвание аннулировало приказы № 1 и 2 (приказ № 2, изданный советом, разъяснял, что приказ № 1 не устанавливал выборности офицеров, но разрешал комитетам возражать против назначения начальников. — Ред.), но военный министр дал обещание проведения в армии более реальных, чем он предполагал, реформ по введению новых правил взаимоотношений командного состава и солдат»[195].

Девятого марта Временное правительство за подписью военного и морского министров выпустило воззвание к армии, в котором, правда, в осторожных выражениях атаковало Петроградский совет:

«Объединяйтесь все около Временного правительства, веря, что оно положит все силы на вашу защиту. В столице отдельные группы продолжают сеять раздор, связывая решения Временного правительства и препятствуя их проведению в жизнь… Не слушайтесь сеющих рознь. Много немецких шпионов, скрываясь под серой солдатской шинелью, мутят и волнуют вашу среду»[196].

Гучков слишком поторопился. Воззвания военного министра открыли настоящее лицо правительства. 11 марта большевистская газета «Правда», начавшая выходить 6 марта, заявила, что выступление Временного правительства является не чем иным, как нападением на совет рабочих и солдатских депутатов. В полках столичного гарнизона начались митинги протеста. С фронта в Петроградский совет стали прибывать делегации солдат, настойчиво требуя мер против наступления генералов.

Мелкобуржуазные руководители совета уже не раз со времени передачи власти буржуазии отводили от нее удары встревоженных масс — поводов для выступлений было много. 7 марта исполнительный комитет совета выделил особую «контактную комиссию» в составе Чхеидзе, Стеклова, Суханова, Филипповского и Скобелева. По определению исполнительного комитета комиссия была создана «в целях осведомления совета о намерениях и действиях Временного правительства, осведомления последнего о требованиях революционного народа, воздействия на правительство для удовлетворения этих требований и непрерывного контроля над их осуществлением»[197].

На деле «контактная комиссия» помогала Временному правительству успокаивать выведенные из равновесия массы. Так было с вопросом об аресте Николая и его семьи. Временное правительство позволило царю уехать из Пскова в Ставку. Там царь встречался с генералитетом армии. К нему приезжали свободно великие князья. Все это вызвало огромное возмущение среди солдат и рабочих. Исполнительный комитет совета вынужден был принять решение об аресте царя, а 7 марта и Временное правительство постановило лишить свободы Николая Романова и всю его семью.

Седьмого марта Временное правительство разработало текст присяги для армии и служащих. В присяге не было ничего о революции, и притом из старой царской присяги в новую перешли крестное знамение и бог. Это вызвало новую вспышку возмущения. Совет 12 марта довел до сведения Временного правительства, что считает текст присяги неприемлемым и входит в переговоры о выработке новой формы присяги. При этом было подчеркнуто, что факт отклонения текста присяги не означает призыва к неповиновению Временному правительству.

Так было и по вопросу о войне. Протесты против выступления Гучкова все нарастали. Солдаты и рабочие требовали мира. 11 марта на Петроградской стороне состоялся митинг в количестве 1 600 человек, на котором было постановлено предложить совету немедленно обратиться к международной и в особенности к германской и австрийской демократии с призывом заставить свои правительства заключить мир. 18 марта огромное собрание на Ижорском заводе, недалеко от Петрограда, предложило совету обратиться к рабочему классу воюющих стран восстать против своих правительств и заключить мир. В тот же день в Москве развернулась огромная демонстрация под лозунгами: «Да здравствует Учредительное собрание», «Мир и братство народов»[198]. Под давлением массового движения соглашательские лидеры исполнительного комитета решили выпустить особую декларацию в ответ на многочисленные резолюции и требования. 14 марта появилось воззвание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов к народам всего мира. Объявив, что царь низложен и Россия сейчас — страна демократическая, что пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире, совет утверждал:

«В сознании своей революционной силы российская демократия заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать захватнической политике своих господствующих классов, и она призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям в пользу мира»[199].

Воззвание совета не указывало конкретных мер в борьбе за мир. Оно не обещало даже начать в ближайшее время переговоры о мире. Напротив, в воззвании подчеркивалось:

«Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от всяких реакционных посягательств как изнутри, так и извне. Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силе»[200].

От армии руководители совета по-прежнему требовали продолжать войну.

Воззвание совета не понравилось ни русской, ни союзнической буржуазии. Как ни расплывчато было оно написано, но в нем говорилось в туманном виде о мире, народы призывались к борьбе с захватнической политикой правительств. Засуетились послы союзных стран. Палеолог, Бьюкенен потребовали точного определения позиции Временного правительства. 16 марта Милюков как министр иностранных дел послал телеграмму русским представителям за границей, в которой подчеркивал, что русская революция имеет своей целью довести войну до окончательной победы. В нейтральные страны — Швейцарию, Норвегию, Швецию и другие — телеграмма была направлена без замечания о военных задачах.

В беседе с представителями газет 23 марта Милюков сказал: «Если мы, русские, претендуем на обладание Константинополем и проливами, то этим мы ничуть не посягаем на национальные права Турции, и никто нам не вправе бросить упрек в захватных тенденциях. Обладание Царьградом всегда считалось исконной национальной задачей России»[201]. Пояснения Милюкова к воззванию совета от 14 марта имели откровенно империалистский характер. Это опять могло вызвать возбуждение масс. Лидеры совета потребовали обсуждения вопроса в «контактной комиссии». В комиссии в это время появился Церетели — меньшевик, бывший депутат II Государственной думы, сосланный царем на каторгу в 1907 году. Темпераментный оратор, окруженный ореолом мученика, Церетели сразу занял ведущую роль среди меньшевиков. Он предложил обратиться на этот раз от имени правительства к армии и населению с торжественным заявлением, в котором должны быть обещаны: во-первых, решительный разрыв с захватной политикой, во-вторых, принятие мер к достижению всеобщего мира. Кадет В. Д. Набоков, управляющий делами правительства, рассказывает, как Церетели убеждал членов правительства:

«Он доказывал, что, если Временное правительство сделает такую декларацию, последует небывалый подъем духа в армии, что ему и его единомышленникам можно будет тогда с полной верой и с несомненным успехом приступить к сплачиванию армии вокруг Временного правительства, которое сразу приобретет огромную нравственную силу. «Скажите это, — говорил он, — и за вами все пойдут, как один человек»[202].

Церетели, таким образом, прямо советовал буржуазии опубликовать заявление для успокоения масс. Набоков вспоминает, что Церетели, заметив колебания Милюкова, стал его горячо уговаривать:

«Церетели настаивал, причем несколько комическое впечатление производили его уверения, что, если только основная мысль директивы будет признана, Милюков сумеет найти те тонкие дипломатические приемы, с помощью которых эта директива осуществится»[203].

Временное правительство сдалось на доводы «контактной комиссии». 28 марта было опубликовано заявление, суть которого заключалась в следующем:

«Предоставляя воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России — не господство над другими народами, не отнятие у них их национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»[204].

Временное правительство усвоило совет «контактной комиссии» и выразилось в воззвании буквально словами декларации совета от 14 марта. Но, отдав дань требованиям мелкобуржуазных лидеров совета, правительство добавило:

«Русский народ не допустит, чтобы родина его вышла из великой борьбы униженной и подорванной в жизненных своих силах. Эти начала будут положены в основу внешней политики Временного правительства, неуклонно проводящей волю народную и ограждающей права нашей родины, при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников»[205].

Империалистский характер своей политики правительство по совету меньшевиков ловко прикрыло «демократическими» лозунгами.

Массы, совершившие революцию, восставшие против империалистской бойни, против тех, кто ее подготовил и вызвал, вновь втягивались эсеро-меньшевиками в войну. Грабительская война за интересы капиталистов оправдывалась защитой революции, обороной революционной родины. Ленин в брошюре «Задачи пролетариата в нашей революции» писал:

«Самым крупным, самым ярким проявлением мелкобуржуазной волны, захлестнувшей «почти все», надо признать революционное оборончество. Именно они — злейший враг дальнейшего движения и успеха русской революции»[206].

Партия большевиков резко отделяла революционное оборончество масс от оборончества мелкобуржуазных вождей. Оборончество мелкобуржуазных вождей объяснялось не заблуждением, а классовыми связями и традициями, классовым положением тех социальных групп, интересы которых они выражали. Совсем другими корнями питалось оборончество масс. Пролетарии и крестьянская беднота не были заинтересованы в захвате чужих территорий, в насилиях и грабеже других народов. Оборончество масс было результатом прямого обмана их буржуазией и ее лакеями. Буржуазия и особенно эсеро-меньшевики играли на революционной гордости масс, совершивших переворот, на хмельном и радостном угаре «революционной весны». В миллионах газет, на митингах, в театрах и кино дело изображали так, словно характер войны изменился от замены царя буржуазным Временным правительством. Прежде, мол, война была грабительская, и вел ее царь, а сейчас царь свергнут, у нас революция — и нужно оборонять страну. Широкие массы рабочих и бедноты, не разобравшись сразу в этом обмане, временно оказались в сетях буржуазии.

Обманутым солдатам и рабочим нужно было разъяснить их заблуждение, показать, что буржуазия стоит за продолжение войны не в интересах революции, а в интересах наживы, в целях защиты своих прибылей. Надо было разъяснить, что характер войны зависит от того класса, который ее ведет, что война есть неизбежное продолжение политики господствующего класса. Дело шло о миллионах, о десятках миллионов людей. Огромные массы рабочих и крестьянской бедноты нужно было вырвать из-под влияния буржуазии и мелкобуржуазных партий. Надо было разоблачить корыстную цель трескучих и цветистых эсеро-меньшевистских фраз о революции, об обороне «свободной России» и «великих завоеваний демократии». Эта тяжелая борьба с социальной демагогией буржуазии целиком ложилась на партию большевиков.

Но эта исключительно ответственная борьба имела свои особенности. Нельзя было, выступая перед заблуждающимися, открыто бросить голый лозунг: «Долой войну!» Нередко такой призыв сразу настраивал слушателей против агитатора, и его выступление приносило лишь вред.

«Лозунг «Долой войну» верен, конечно, — писал Ленин, — но он не учитывает своеобразия задач момента, необходимости иначе подойти к широкой массе. Он похож по-моему на лозунг «Долой царя», с которым неумелый агитатор «доброго старого времени» шел просто и прямо в деревню — и получал побои»[207].

Большевики под руководством Ленина решительно и самоотверженно выступили против гигантской мелкобуржуазной волны, временно захлестнувшей массы.

Глава третья. Приезд Ленина

1. Поиски пути в революционную Россию

Февральская революция застала Ленина в Швейцарии. При первых же известиях о перевороте вождь партии решил немедленно ехать туда, где, наконец, вспыхнуло пламя, которое он неутомимо раздувал всю свою жизнь. Лучше чем кто-либо другой Ленин предвидел, какие перспективы открываются перед русской революцией и какие опасности стоят на ее пути. По опыту многолетней борьбы он знал, что опаснейшими врагами революции будут ее мнимые друзья, болтуны мелкобуржуазного болота — меньшевики и эсеры, уже не раз предававшие интересы рабочего класса.

«Ни тени доверия и поддержки новому правительству (ни тени доверия Керенскому, Гвоздеву, Чхенкели, Чхеидзе и К°) и вооруженное выжидание, вооруженная подготовка более широкой базы для более высокого этапа»[208],писал Ленин из Швейцарии спустя несколько дней после начала Февральской революции в ответ на запрос петроградских большевиков.

В этих немногих словах была намечена целая программа действий. Однако директив «из далека» было недостаточно. Следовало самому быть там, где разгорался огонь революции, гасить который на помощь русским меньшевикам спешили пожарные команды лжесоциалистов со всех концов земли.

Но как попасть в революционную Россию? Англия и Франция, в руках которых находились все пути сообщения, не пропускали в Петроград большевиков, а тем более Ленина. Они хорошо знали отношение Ленина к грабительской войне. Капиталисты прекрасно понимали, какие «убытки» могут причинить им большевики разоблачением империалистской грабительской бойни.

Было ясно, что большевистская партия и русский пролетариат займут правильную позицию и найдут нужные лозунги. Но приезд Ленина ускорил бы этот путь. Буржуазия, и русская и иностранная, поступила в этом случае так же, как ее предшественница в эпоху Парижской коммуны. На требование парижских коммунаров обменять известного революционера Бланки на кучу попов и архиепископов, застрявших в Париже, версальские палачи Коммуны ответили: «Отдать Бланки коммунарам значит послать им целую армию».

Ленина в Россию не пустили.

Он обдумал все способы. Обращение за помощью к Временному правительству было совершенно безнадежным. Министр иностранных дел Временного правительства Милюков разослал на имя всех русских посольств и миссий циркулярную телеграмму:

«На случай возникновения каких-либо сомнений о личности политических эмигрантов, желающих возвратиться в Россию в силу акта амнистии, благоволите образовать при вверенном вам заграничном учреждении Министерства комитет из представителей политических эмигрантов для разъяснений всех могущих возникнуть сомнений по этому вопросу»[209].

Этот циркуляр Милюкова был подтвержден разосланной по тем же адресам телеграммой Министерства иностранных дел, в которой говорилось:

«При выдаче паспортов эмигрантам можете руководствоваться засвидетельствованием их военной благонадежности другими достойными эмигрантами или комитетами, образованными на основании нашей телеграммы»[210].

Вряд ли кто мог из «достойных» эмигрантов засвидетельствовать «военную благонадежность» Ленина в том смысле, как это понималось Временным правительством. Позицию Ленина по отношению к войне знали все. Нужно было искать другого пути, которым можно было бы попасть в Россию. Н. К. Крупская так рассказывает о планах Ленина:

«Ильич метался. Он попросил Вронского разузнать, нельзя ли как-нибудь через контрабандиста пробраться через Германию в Россию. Скоро выяснилось, что контрабандист может довести только до Берлина. Кроме того контрабандист был как-то связан с Парвусом, а с Парвусом, нажившимся на войне и превратившимся в социал-шовиниста, Владимир Ильич никакого дела иметь не хотел.

Надо искать другого пути… Ильич не спал ночи напролет. Раз ночью говорит: «Знаешь, я могу поехать с паспортом немого шведа». Я посмеялась: «Не выйдет, можно во сне проговориться. Приснятся ночью кадеты, будешь сквозь сон говорить: сволочь, сволочь. Вот и узнают, что не швед»[211].

Ленину остался только один путь: проехать через Германию, предложив русскому правительству обменять русских эмигрантов на германских военнопленных. Вообще говоря, этот путь был уже испробован. Во время войны крупный буржуазный либерал М. Ковалевский приехал через Германию, причем на вокзале в столице он был торжественно встречен самим Милюковым, тогда еще только мечтавшим стать министром. В приветственной речи Милюков ни словом не обмолвился, что путь через Германию является предательством. Тот же Милюков — теперь министр Временного правительства — оказал совсем другую встречу Владимиру Ильичу.

Мысль о проезде через Германию принадлежала отнюдь не Ленину. План этот выдвинул Мартов, известный меньшевик, после того как выяснилось, что английское правительство не пропустит в Россию тех, кто выступает против войны. План Мартова был принят на совещании представителей партии эсеров, бундовцев и меньшевиков. В Россию были посланы телеграммы с требованием добиться пропуска эмигрантов в обмен на германских и австрийских пленных. Две недели напрасно прождали эмигранты ответа: Временное правительство, видимо, спрятало телеграммы под сукно. Английское и русское правительства действовали согласно.

Текст подписки участников проезда через Германию.

Ленин с группой товарищей в Стокгольме во время проезда из Швейцарии в Россию.

Только после этого Ленин решил провести в жизнь выдвинутый Мартовым план организации проезда большевиков через Германию. Предвидя неистовый лай, который поднимут оборонцы и буржуазия по этому поводу, Ленин придавал особое значение документации каждого мероприятия по подготовке проезда. Он тщательно собирал все доказательства, разоблачающие сопротивление Временного правительства допуску большевиков. Свой отъезд из Швейцарии Ленин согласовал с рядом интернационалистов, которые вынесли по этому поводу следующее заявление:

«Нижеподписавшиеся осведомлены о затруднениях, чинимых правительствами Антанты к отъезду русских интернационалистов, и о тех условиях, какие приняты германским правительством для проезда их через Германию. Они отдают. себе полный отчет о том, что германское правительство разрешает проезд русских интернационалистов только для того, чтобы тем самым усилить в России движение против войны. Нижеподписавшиеся заявляют:

«Русские интернационалисты, во все время войны неустанно и всеми силами боровшиеся против всех империализмов, и в особенности против германского, возвращаются в Россию, чтобы работать на пользу революции; этим своим действием они помогут пролетариату всех стран, и в частности пролетариату Германии и Австрии, начать свою борьбу против своего правительства. Пример, подаваемый героической борьбой русского пролетариата, является лучшим и сильнейшим стимулом к подобной борьбе. Из всех этих соображений нижеподписавшиеся интернационалисты Швейцарии, Франции, Германии, Польши, Швеции и Норвегии находят, что их русские товарищи не только вправе, но даже обязаны использовать предлагаемую им возможность возвращения в Россию»[212].

По предложению Ленина Фриц Платтен, секретарь швейцарской социалистической партии, заключил с германскими представителями соглашение, по которому:

1) пропуск давался всем эмигрантам независимо от их отношения к войне;

2) вагон эмигрантов не подвергался обыску, контролю или проверке;

3) эмигранты по прибытии в Россию обязуются потребовать обмена пропущенных эмигрантов на австро-германских военнопленных.

С группой других эмигрантов в сопровождении Фрица Платтена, организовавшего проезд через Германию, 26 марта Ленин выехал из Швейцарии в Стокгольм, а оттуда через Финляндию в Петроград.

Ленин и сопровождавшие его большевики ехали через Германию в особом вагоне, при этом по условиям проезда сношения германских властей с проезжавшими разрешались только через Платтена, — отсюда впоследствии возникла легенда о «пломбированном вагоне», в котором будто бы ехали большевики через Германию.

В дороге немецкие шовинисты пытались завязать разговор с Лениным, но последний категорически отказался от встречи с ними.

Всего уехало из Швейцарии 32 эмигранта, из них 19 большевиков, 6 бундовцев и 7 от разных партий и групп. Любопытно, что оставшиеся в Швейцарии эмигранты, отказавшиеся ехать с Лениным, уже 30 апреля постановили приехать в Россию тем же путем, иначе в Россию попасть было невозможно. Среди этих эмигрантов большевиков совсем не было.

2. Ленин в Петрограде

Союзные империалисты зорко следили за каждым шагом Ленина. 3 апреля, в день, когда он прибыл в Петроград, английское посольство передало в русское Министерство иностранных дел записку с характеристикой Ленина.

«Ленин — хороший организатор и крайне опасный человек, — говорилось в этой записке, — и, весьма вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде»[213].

В тот же день в Министерство иностранных дел поступила записка и от французского посла, в которой также говорилось о проезде Ленина через Германию. Товарищ министра иностранных дел А. Нератов пометил на этих документах:.

«Все сведения из третьих источников нужно поместить в газетах завтра же, не указывая источников, и подчеркнуть благожелательность германского правительства к Ленину и пр.»[214]

В.И.Ленин в вагоне Финляндской железной дороги при возвращении из-за границы в Россию.

Картина А.В.Моравова.

Так начал закручиваться клубок лжи и клеветы вокруг приезда Ленина в Россию. Боязнь, что «этот хороший организатор найдет многочисленных последователей в Петрограде», заставила союзных империалистов поднять травлю против Ленина. Его обвиняли чуть ли не в государственной измене в пользу Германии. Травля эта с легкой руки Временного правительства была подхвачена всей буржуазной и оборонческой печатью. Вот что писала кадетская газета «Речь» 5 апреля 1917 года:

«Гражданин Ленин и товарищи, торопившиеся в Россию, должны были раньше, чем выбрать путь через Германию, спросить себя, почему германское правительство с такой готовностью спешит оказать им эту беспримерную услугу, почему оно сочло возможным провезти по своей территории граждан вражеской страны, направляющихся в эту страну? Ответ, кажется, был ясен. Германское правительств о надеется, что скорейшее прибытие гражданина Ленина и его товарищей будет полезно германским интересам, оно верит в германофильство вождя большевиков. И одной возможности такого ответа было по нашему мнению совершенно достаточно, чтобы ни один ответственный политический деятель, направляющийся в Россию во имя блага народа, не воспользовался этой своеобразной любезностью… Но думаем… что русскому политическому деятелю, каких бы взглядов он ни держался, путь к сердцу и совести народных масс в России не идет через Германию»[215].

От кадетов не отставали эсеры. Вождь партии В. Чернов писал 16 апреля в газете «Дело народа» о Ленине буквально то же, что и кадеты:

«Он даже и не подумал о том, что и с его точки зрения соизволение Англии на его поездку было бы лучше уже тем, что его вынудило бы давление русской революции, а соизволение Германии по мотивам может быть подозрительным»[216].

Все — от английских империалистов до русских эсеров и меньшевиков — по одной и той же шпаргалке клеветали на Ленина, натравливали на него отсталую массу, намекая на шпионаж вождя большевиков в пользу Германии.

Однако пролетариат и солдатско-крестьянские массы не поверили гнусной клевете. 3 апреля, в день приезда Ленина, 3-я рота Финляндского полка выступила с резолюцией протеста против клеветы буржуазии и ее приспешников из мелкобуржуазного лагеря:

«Считая единственным безопасным путем в Россию дорогу через Германию, мы требуем, чтобы Временное правительство немедленно вступило в соглашение с германским правительством для обмена наших эмигрантов на германских пленных»[217].

Рабочие Петрограда встретили своего любимого вождя с неподдельным восторгом. Со всех концов города потянулись к Финляндскому вокзалу мощные демонстрации. Соратники Ленина, борцы большевистской партии, шли приветствовать того, кто создал, сорганизовал и выпестовал героическую партию! Революционные солдаты и матросы пришли за указаниями жадно ловя боевые лозунги. Рабочие, работницы, матросы, солдаты, партийные организации, первые отряды Красной гвардии вышли навстречу вождю революции. Улицы были запружены колоннами рабочих со знаменами: «Привет Ленину». Площадь Финляндского вокзала была залита огромной толпой.

Пришли встречать Ленина и меньшевики. Меньшевистские лидеры пришли отговаривать Владимира Ильича от борьбы за большевистскую линию, пришли, чтобы оторвать его от масс Виднейший меньшевик Чхеидзе прочитал Ленину целую нотацию, как вести себя в революции.

Меньшевик Суханов, соучастник Чхеидзе по предательству пролетариата и борьбе с большевистской партией, был свидетелем того, как меньшевистский школьный учитель уговаривал Ленина отступиться от революции:

«Во главе небольшой кучки людей, за которыми немедленно снова захлопнулась дверь, в «царскую» комнату вошел или, пожалуй, вбежал Ленин, в круглой шляпе, с иззябшим лицом и с роскошным букетом в руках. Добежав до середины комнаты, он остановился перед Чхеидзе, как будто натолкнувшись на совершенно неожиданное препятствие. И тут Чхеидзе, не покидая своего прежнего угрюмого вида, произнес следующую «приветственную речь», хорошо выдерживая не только дух, не только редакцию, но и тон нравоучения: «Товарищ Ленин, от имени Петербургского совета рабочих и солдатских депутатов и всей революции мы приветствуем вас в России… Но мы полагаем, что главной задачей революционной демократии является сейчас защита нашей революции от всяких на нее посягательств как изнутри, так и извне. Мы полагаем, что для этой цели необходимо не разъединение, а сплочение рядов всей демократии. Мы надеемся, что вы вместе с нами будете преследовать эти цели…» Чхеидзе замолчал. Я растерялся от неожиданности. Как же, собственно, отнестись к этому «приветствию» и к этому прелестному «но»?.. Но Ленин, видимо, хорошо знал, как отнестись ко всему этому. Он стоял с таким видом, как бы все происходящее ни в малейшей степени его не касалось, — осматривался по сторонам, разглядывал окружающие лица и даже потолок «царской» комнаты… а потом, уже совершенно отвернувшись от делегации исполнительного комитета, «ответил» так:

«Дорогие товарищи, солдаты, матросы и рабочие! Я счастлив приветствовать в вашем лице победившую русскую революцию, приветствовать вас как передовой отряд всемирной пролетарской армии… Грабительская империалистская война есть начало войны гражданской во всей Европе… Недалек час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров — капиталистов… Заря всемирной социалистической революции уже занялась… В Германии все кипит… Не нынче — завтра, каждый день — может разразиться крах всего европейского империализма. Русская революция, совершенная вами, положила ему начало и открыла новую эпоху. Да здравствует всемирная социалистическая революция!»[218].

Приезд Ленина в Петроград. Встреча на Финляндском вокзале. «Чхеидзе прочитал Ленину целую нотацию…».

Рис. Е. Машкевича.

Отделавшись от меньшевистских учителей, Ленин появился на ступенях вокзала. Площадь ожила. Многотысячное «ура» встретило вождя. Ленину помогли взобраться на бронемашину. Прожекторы осветили Владимира Ильича. Чуть потоптавшись на месте, словно пробуя крепость броневика, Ленин уверенно бросил в затихшую толпу свой призыв к мировой социалистической революции. Речь Ленина сразу подняла революцию на новую ступень.

Революции нужен был необыкновенной силы ум, чтобы разобраться быстро в сложнейшем переплете противоречий и безошибочно указать массам их ближайшую цель. Нужна была необыкновенной твердости воля, чтобы повести массы верным путем к этой цели.

Таким гигантом мысли и воли, впитавшим в себя опыт революционной борьбы трудящихся всех стран, стоявшим на высоте научного понимания задач пролетариата, и был Владимир Ильич Ленин. Вождь революции занял свое место.

Глава четвертая. Апрельская конференция (большевиков)

По приезде в Россию Ленин со всей энергией отдался революционной работе. Утром 4 апреля он выступил на совещании партийных работников большевистской партии. Вечером Ленин прочитал свои тезисы о революции на собрании делегатов — большевиков и меньшевиков, — приехавших на Всероссийское совещание советов рабочих и солдатских депутатов в конце марта 1917 года.

В тезисах, вошедших в историю под именем «апрельских тезисов», Ленин суммировал боевой опыт партии и наметил четкую программу ее деятельности на новом этапе. «Апрельские тезисы» Ленина открыли новую страницу в истории революционной борьбы партии большевиков. Новую — не в смысле разрыва со старой теорией и практикой большевизма, — новизна заключалась в том, что тезисы явились исчерпывающей программой действий пролетарской партии в переходный этап, созданный Февральской буржуазно-демократической революцией.

Свержение царизма изменило условия, в которых пришлось работать большевикам.

«Это был величайший перелом в истории России и небывалый поворот в истории нашей партии, — писал Сталин по поводу победы Февральской буржуазно-демократической революции. — Необходима была новая ориентировка партии в новых условиях борьбы»[219].

Большевистская партия только что вышла из подполья. Многие члены большевистской партии возвращались из далекой ссылки. Из Нарыма, Туруханского края, Якутской области, из разбросанных на крайнем севере сел и деревень стягивались в Петроград, Москву и другие промышленные центры сотни и тысячи большевиков. Железные дороги были забиты военными перевозками и не способны были к быстрой переброске ссыльных. В комитетах, помогавших выбраться из ссылки, — так называемых «комитетах помощи амнистированным», — засели меньшевики и эсеры и тормозили переброску большевистских ссыльных. Большевики разбросаны были по необъятному простору страны — от Петрограда до Владивостока, от Архангельска до Кавказа.

Делегат конференции — В. М. Молотов.

Делегат конференции — К. Е. Ворошилов.

Но партия большевиков была идейно и организационно сплочена долгой и успешной борьбой со всеми разновидностями меньшевизма и эсерства, непрерывной борьбой с оппортунистическими уклонами и шатаниями от линии Ленина. Партия большевиков пришла к новому этапу с планом Ленина о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую, планом, разработанным еще в 1905 году. Большевики встретили новый этап, опираясь на учение Ленина о возможности победы социализма в одной отдельно взятой стране. Большевики вооружены были теорией Ленина об империализме как новейшем этапе капитализма. Они вскрыли грабительский, захватнический характер империалистской войны. Всей историей революции партия большевиков была подготовлена к «новой ориентировке в новых условиях борьбы».

Партия не остановилась на победе буржуазно-демократической революции. Большевики призвали пролетариат к продолжению революции. Большевики выступили против империалистской войны, которая не потеряла своего грабительского характера от перехода власти в руки буржуазного Временного правительства. Большевики разоблачали классовую природу Временного правительства и звали пролетариат к укреплению и развитию советов как органов революционной власти.

Через два дня после своего возвращения из ссылки, 14 марта, Сталин писал в «Правде»:

«Укрепить… советы, сделать их повсеместными, связать их между собой во главе с Центральным советом рабочих и солдатских депутатов как органом революционной власти народа»[220].

Но нужно было обобщить весь опыт партии, нужно было сформулировать новые задачи в новых условиях. Это и было проделано Лениным в «апрельских тезисах».

«Понадобились знаменитые «апрельские тезисы» Ленина для того, чтобы партия могла одним взмахом выйти на новую дорогу»[221], писал Сталин о тезисах Ленина.

Делегат конференции — С. В. Коссиор.

Делегат конференции — А. С. Бубнов.

Делегат конференции — Ф. Э. Дзержинский.

Делегат конференции — В. В. Куйбышев.

ТЕЗИСЫ ЛЕНИНА.

1. В нашем отношении к войне, которая со стороны России и при новом правительстве Львова и К° безусловно остается грабительской империалистской войной в силу капиталистического характера этого правительства, недопустимы ни малейшие уступки «революционному оборончеству».

На революционную войну, действительно оправдывающую революционное оборончество, сознательный пролетариат может дать свое согласие лишь при условии: а) перехода власти в руки пролетариата и примыкающих к нему беднейших частей крестьянства; б) при отказе от всех аннексий на деле, а не на словах; в) при полном разрыве на деле со всеми интересами капитала.

Ввиду несомненной добросовестности широких слоев массовых представителей революционного оборончества, признающих войну только по необходимости, а не ради завоеваний, ввиду их обмана буржуазией надо особенно обстоятельно, настойчиво, терпеливо разъяснять им их ошибку, разъяснять неразрывную связь капитала с империалистской войной, доказывать, что кончить войну истинно демократическим, не насильническим миром нельзя без свержения капитала.

Организация самой широкой пропаганды этого взгляда в действующей армии.

Братание.

2. Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства.

Этот переход характеризуется, с одной стороны, максимумом легальности (Россия сейчас самая свободная страна в мире из всех воюющих стран), с другой стороны, отсутствием насилия над массами и, наконец, доверчиво-бессознательным отношением их к правительству капиталистов, худших врагов мира и Социализма. Это своеобразие требует от нас умения приспособиться к особым условиям партийной работы в среде неслыханно широких, только что проснувшихся к политической жизни масс пролетариата.

3. Никакой поддержки Временному правительству, разъяснение полной лживости всех его обещаний, особенно относительно отказа от аннексий. Разоблачение вместо недопустимого, сеющего иллюзии «требования», чтобы это правительство, правительство капиталистов, перестало быть империалистским.

4. Признание факта, что в большинстве советов рабочих депутатов наша партия в меньшинстве, и пока в слабом меньшинстве, перед блоком всех мелкобуржуазных оппортунистических, поддавшихся влиянию буржуазии и проводящих ее влияние на пролетариат элементов от народных социалистов, социалистов-революционеров до Организационного комитета (Чхеидзе, Церетели и пр., Стеклова и пр. и пр.).

Разъяснение массам, что советы рабочих депутатов есть единственно возможная форма революционного правительства и что поэтому нашей задачей, пока это правительство поддается влиянию буржуазии, может явиться лишь терпеливое, систематическое, настойчивое, приспособляющееся особенно к практическим потребностям масс разъяснение ошибок их тактики.

Пока мы в меньшинстве, мы ведем работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок.

5. Не парламентарная республика, — возвращение к ней от советов рабочих депутатов было бы шагом назад, — а республика советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху.

Устранение полиции, армии, чиновничества (т. е. замена постоянной армии всеобщим вооружением народа).

Плата всем чиновникам при выборности и сменяемости всех их в любое время не выше средней платы хорошего рабочего.

6. В аграрной программе перенесение центра тяжести на советы батрацких депутатов.

Конфискация всех помещичьих земель.

Национализация всех земель в стране, распоряжение землей местными советами батрацких и крестьянских депутатов. Выделение советов депутатов от беднейших крестьян. Создание из каждого крупного имения (в размере около 100 десятин до 300 по местным и прочим условиям и по определению местных учреждений) образцового хозяйства под контролем совета батрацких депутатов и на общественный счет.

7. Слияние немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны совета рабочих депутатов.

8. Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны совета рабочих депутатов за общественным производством и распределением продуктов.

9. Партийные задачи:

а) немедленный съезд партии;

б) перемена программы партии, главное: 1) об империализме и империалистской войне; 2) об отношении к государству и наше требование «государства-коммуны» (т. е. такого государства, прообраз которого дала Парижская коммуна); 3) исправление отсталой программы-минимум;

в) перемена названия партии (вместо «социал-демократии», официальные вожди которой во всем мире предали социализм, перейдя к буржуазии («оборонцы» и колеблющиеся «каутскианцы»), надо назваться коммунистической партией).

10. Обновление Интернационала[222].

Выступление Ленина произвело на меньшевиков впечатление разорвавшейся бомбы. Плеханов назвал его «грезофарсом» — бредом сумасшедшего. «Ленин призывает к гражданской войне», в ужасе твердили меньшевики.

Церетели говорил против Ленина:

«Если бы власть была захвачена в первые дни, то в ближайшем будущем революция кончилась бы величайшим поражением. Расторжение договоров с союзниками повело бы нас к разгрому извне. И глубокая реакция против социализма воцарилась бы в Европе, Интернационал был бы раздавлен… Нельзя изолировать себя от всего народа и от сознательного пролетариата»[223].

На том же совещании Чхеидзе пугал Ленина:

«Вне революции останется один Ленин, а мы все пойдем своим путем»[224].

Смущение наблюдалось и среди некоторых большевиков, испугавшихся трудностей предстоящей борьбы. Но партия в целом осталась верна знамени своего вождя, как это показала Всероссийская конференция большевиков.

Апрельская (седьмая) конференция состоялась в Петрограде 24–29 апреля 1917 года. На ней присутствовали 133 делегата с решающим голосом и 18 с совещательным, представлявших около 80 тысяч членов партии.

Делегат конференции — И. И. Скворцов-Степанов.

Делегат конференции — Н. П. Брюханов.

До Февральской революции 1917 года партия большевиков работала в подполье. Она была запрещенной партией, за одну принадлежность к которой арестовывали и ссылали на каторгу. Все совещания и съезды партии происходили тайно, большей частью за границей. Апрельская конференция была первой легальной конференцией в истории большевистской партии.

Со всей страны прибыли боевые соратники Ленина. Возвратились товарищи из далекой ссылки и каторжных тюрем, приехали делегаты от промышленных центров и национальных окраин. Пришли с заводов и фабрик столицы руководители и организаторы недавних баррикадных боев. На конференцию прибыли: Ленин, Сталин, Молотов, Косиор Ст., Крупская, Стасова Е. От Москвы и области присутствовали: Пятницкий, Дзержинский, Землячка, Ногин, Оппоков-Ломов, Бубнов, Рыков, Скворцов-Степанов, Смидович. От Донбасса приехал Ворошилов, от Самары — Куйбышев, с Урала — Свердлов и много других видных большевиков. И то обстоятельство, что представители организаций, отрезанных от руководящих центров, нашли единый язык и дружно поддержали Ленина, еще раз подчеркнуло, что царизм не сломил воли партии, не порвал ее связей с массами, что партия сохранилась и выросла организационно и идейно.

По своему значению Всероссийская апрельская конференция большевиков занимает место, равное съезду партии в наиболее ответственный исторический момент. Как подчеркивал Ленин на открытии конференции, она «собирается… в условиях не только российской, но и нарастающей международной революции»[225].

Делегаты с мест рассказали, как быстро выросла большевистская партия и какую гигантскую работу проделала она за два месяца революции.

В Петрограде в самом городе во время войны было около 2 тысяч членов партии, плативших взносы, а перед Апрельской конференцией — 16 тысяч. В Кронштадте была небольшая подпольная организация, а теперь — 3 тысячи большевиков, в Гельсингфорсе — тоже 3 тысячи, в Выборге — 560. В Москве — 7 тысяч большевиков, а вместе с областью — 13 тысяч, причем в одном Иваново-Вознесенске 3 % тысячи. В Саратове — более 1 % тысяч, в Самаре — 2 700, в Казани — 400; на Урале нелегальная работа велась в девяти местах, а перед Апрельской конференцией существовало 43 организации с 16 тысячами большевиков; в Луганске до Февральской революции — 100 большевиков, а сейчас — 1,5 тысячи.

Делегат конференции — Н. К. Крупская.

Делегат конференции — Е. Д. Стасова.

Вышло уже несколько большевистских газет кроме «Правды». В Москве издавался «Социал-демократ» с тиражом в 60 тысяч, на Урале — «Уральская правда» и «Вперед» (в Уфе), в Гельсингфорсе — «Волна», в Кронштадте — «Голос правды», в Екатеринославе — «Звезда», в Харькове — «Пролетарий», на Кавказе — «Кавказский рабочий», в Поволжье по газете — в Саратове, Самаре и Казани.

Быстро росло влияние большевиков. На Урале они вели за собой почти все советы. Всюду установили восьмичасовой рабочий день и организовали контроль над промышленностью.

«В Донбассе, — рассказывал делегат, — сейчас фактически Луганск в руках рабочих. Если будут еще работники, то власть, несомненно, будет в руках большевиков… Шахтеры всюду: в комиссариатах и милиции, в советах рабочих и солдатских депутатов, они занимают даже должности судей. Все организации в руках шахтеров, так что шахтеры — полноправные хозяева рудников»[226].

Большевики вели работу среди военнопленных — немцев, австрийцев, чехословаков. В Луганске еще до революции 1917 года среди военнопленных существовала большевистская организация в количестве 40 человек, после революции в ней стало более ста. На Урале несмотря на приказ военного министра Гучкова о воспрещении военнопленным участвовать в демонстрациях большевики привлекли германцев и австрийцев на празднование 1 мая. Сотни прекрасных организаторов, тысячи преданных революции борцов вышли из военнопленных в результате работы большевиков.

Делегат конференции — Г. И. Бокий.

Делегат конференции — Р. С. Землячка.

В ряде мест большевики организовали деревенские ячейки. В Пензе крестьянский съезд пошел за большевиками, крестьяне постановили конфисковать помещичьи земли, а весь инвентарь передать в общественное пользование. В Подмосковной области, в Поволжье, на Украине большевикам удалось взять в свои руки руководство некоторыми крестьянскими советами.

Там, где сильно было влияние большевиков, революция ушла дальше, чем в центре. Делегат от Подмосковного района рассказывал:

«Вся власть в Орехово-Зуеве в руках рабочих. Носить оружие без разрешения совета нельзя. Крестьяне идут рука об руку с рабочими… Характерна история с торфом. Мы заявили капиталистам, что если они не дадут топлива, не создадут возможности работать, мы фабрику отчуждаем…

Тов. Ленин говорит — захват власти в руки совета рабочих и солдатских депутатов, — а нам уже нечего делать»[227].

Ленин на Апрельской конференции подробно остановился на том, что места обгоняют центр:

«Материалы, представленные товарищами о деятельности советов, получились хотя и не полные, но замечательно интересные. Может быть, это самый важный материал из сведений, которые дала конференция, материал, который дает возможность проверить наши лозунги действительным ходом жизни. Картина полученного располагает нас к оптимистическим выводам. Движение началось в центрах, там первое время вся энергия пролетариата была направлена на борьбу. Масса энергии убита на борьбу с царизмом. Этой борьбой в Петрограде устранена центральная государственная власть. Сделано гигантское дело…

Из центра революция переходит на места. Это то, что было во Франции, — революция становится муниципальной. На местах движение показывает, что там большинство за крестьян, за рабочих, там меньше всего получилось руководства из буржуазии, там массы не растерялись. Чем больше мы собираем данных, тем более это нам показывает, что чем больше пролетарского состава населения, чем меньше промежуточных элементов, тем лучше революция идет на местах»[228].

Доклады с мест показали, как далеко продвинулась революция вперед там, где большевики руководили рабочими и трудящимися массами. В ряде промышленных областей советы рабочих, и солдатских депутатов стали хозяевами положения. Правительственные органы были безвластны. Они не могли отдавать распоряжения без утверждения совета. Советы организовывали продовольственное дело. Они взяли под свой контроль промышленность, следили за продолжением работ на фабриках и заводах.

Доклады с мест еще раз подтвердили, что всей своей практическо-политической работой большевики были подготовлены к «апрельским тезисам» Ленина.

В 10 часов утра 24 апреля в одной из аудиторий Стебутовских женских курсов открылась Апрельская всероссийская конференция большевиков. Ленин произнес небольшую вступительную речь. Он говорил, что предвидение великих основателей коммунизма оправдалось: всемирная война неизбежно привела к революции. Великая честь начать революцию выпала на долю российского пролетариата, но он не должен забывать, что русская революция — только часть международной революции.

«Только под этим углом зрения мы и можем определять наши задачи»[229], закончил Ленин свою речь.

Конференция постановила приветствовать первых интернационалистов — Ленина и Карла Либкнехта, которого германские империалисты посадили в тюрьму. Конференция предложила президиуму найти способ передать приветствие большевиков Либкнехту в тюрьму.

После вступительного слова Ленина конференция утвердила порядок дня:

1. Текущий момент (война и Временное правительство и пр.).

2. Мирная конференция.

3. Отношение к советам рабочих и солдатских депутатов.

4. Пересмотр партийной программы.

5. Положение в Интернационале и наши задачи.

6. Объединение социал-демократических интернационалистских организаций.

7. Аграрный вопрос.

8. Национальный вопрос.

9. Учредительное собрание.

10. Организационный вопрос.

11. Доклады по областям.

12. Выборы Центрального комитета.

Центральным пунктом работ конференции были доклады Ленина по текущему моменту и аграрному вопросу, развившие «апрельские тезисы».

Анализ и выводы докладов Ленина в главном сводились к следующему.

Основной признак, по которому марксисты определяют характер революции, — переход власти из рук одного класса в руки другого. В феврале власть перешла из рук крепостников-помещиков в руки буржуазии и капиталистических помещиков, т. е. помещиков, хозяйничающих по-буржуазному. К власти пришел новый класс — буржуазия, и с этой точки зрения Февральская революция была буржуазной.

Но пришедшая к власти буржуазия должна была разрешить три задачи: кончить войну, дать землю крестьянам и вывести страну из хозяйственного кризиса.

Могла ли буржуазия кончить войну? Война — неизбежное следствие капиталистического развития. Пока остается капитализм, неизбежно будут продолжаться и войны. Современная война со стороны обеих групп воюющих держав есть война империалистская, т. е. война, которую ведут капиталисты из-за господства над миром, из-за выгодных рынков, из-за удушения слабых народностей. Переход власти из рук царя Николая Романова в руки правительства помещиков и капиталистов не изменил характера войны со стороны России. Новое правительство продолжает захватную, грабительскую войну. Оно подтвердило все прежние царские договоры, обещающие русским капиталистам ограбление Китая, Турции, Персии и т. д. Новое правительство, отстаивающее интересы капитала, не может отказаться от аннексий, т. е. от завоевания чужих стран, или от насильственного удержания в пределах России каких-либо народностей. В лучшем случае, под давлением масс, буржуазия могла бы кончить данную войну миром. Но это был бы империалистский мир за счет слабых и угнетенных народов. Такой мир неизбежно повел бы к новой войне.

Могла ли буржуазия дать землю крестьянам? Помещичья земля была заложена и перезаложена в буржуазных банках. Отобрать у помещиков землю значило ударить по карману буржуазию. В лучшем случае, если бы низы оказали сильное давление, буржуазия могла бы пожертвовать частью ради спасения целого и отдала бы часть земли крестьянам за выкуп. Но это не решило бы аграрного вопроса. Кроме того война настолько разорила крестьянское хозяйство, что по-старому вести его было нельзя. Требовались орудия, скот, а добыть все это можно только революционным путем, отобрав у буржуазии ее капиталы.

На Петроградской конференции большевиков, которая состоялась накануне Апрельской конференции, Ленин говорил:

«С национализацией земли буржуазия может помириться, если крестьяне возьмут землю. Мы, как пролетарская партия, должны сказать, что одна земля еще не накормит. Для обработки ее нужно будет, следовательно, устроить коммуну… Кадеты уже действуют, как чиновники. Говорят крестьянству: «Жди Учредительного собрания». Только наша партия дает лозунги, действительно двигающие революцию вперед»[230].

Буржуазия, разумеется, могла бы попытаться «поправить» хозяйство, но только за счет крестьянской бедноты и рабочих, переложив на их плечи все издержки.

Буржуазия, захватившая власть, не в состоянии была решить ни одной задачи революции. Да она и власть брала для борьбы с революцией. Разрешить же задачи революции мог только новый класс, в руки которого и следует передать власть, т. е. класс рабочих.

«Своеобразие текущего момента в России, — говорил Ленин, — состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[231].

Своеобразие момента, таким образом, заключалось в переходе от буржуазно-демократической революции к социалистической, или, как говорил Ленин, в перерастании буржуазной революции в социалистическую.

Такой переход власти в руки пролетариата отнюдь не требовал немедленного восстания против Временного правительства. Его нужно было свергнуть, но не в данный момент, не прямым штурмом. Страна пользовалась почти полной политической свободой. Правительство не применяло еще против революции насилия, ибо оружие фактически находилось в руках масс. Рабочие и крестьяне в войне заинтересованы не были. Оборонческие настроения у них были только наносным явлением, результатом «добросовестного заблуждения», как выражался Ленин, ввиду чего и нужно было помочь рабочим и «терпеливо» разъяснять им их заблуждение, как рекомендовал Ленин.

«Очень широкие массы «революционных оборонцев», — читал Ленин проект резолюции на конференции, — необходимо признать добросовестными, т. е. действительно не желающими аннексий, захватов, насилия над слабыми народами, действительно стремящимися к демократическому, не насильническому миру между всеми воюющими странами. Это необходимо признать потому, что классовое положение пролетариев и полупролетариев города и деревни (т. е. людей, живущих целиком или отчасти продажей своей рабочей силы капиталистам) делает эти классы незаинтересованными в прибыли капиталистов»[232].

Это место резолюции Ленин так пояснял на конференции:

«Нет никакого сомнения, что пролетариат и полупролетариат не заинтересованы в войне как класс. Они идут под влиянием традиций и обмана. У них нет еще политического опыта. Отсюда наша задача — длительное разъяснение. Мы не делаем ни малейших принципиальных уступок, но к ним мы не можем подходить, как к социал-шовинистам. Эти элементы населения никогда социалистическими не были, никакого понятия о социализме не имеют, они только просыпаются к политической жизни. Но их сознание растет и ширится с необыкновенной быстротой. К ним надо уметь подойти с разъяснением, и это является самой трудной задачей, в особенности для партии, которая вчера еще находилась в подполье»[233].

Советы объединяли большинство рабочих и трудящихся крестьян. Но руководство советами попало в руки эсеров и меньшевиков, передавших власть Временному правительству. Последнее опиралось на советы, и свергнуть его можно было, только завоевав в советах большинство.

Эти условия создавали крайне редкое явление в революции: власть из рук Временного правительства могла быть мирным путем передана советам. Нужно было только изолировать мелкобуржуазные партии эсеров и меньшевиков, вырвав из-под их влияния широкие массы.

«Вся власть советам» — таков был лозунг партии на этом этапе революции.

Под властью советов Ленин вовсе не понимал, что из Временного правительства изгоняются капиталисты, а на их место сажают представителей советов.

Троцкий, совершенно извратив большевистскую линию, в своей статье «Уроки Октября» считал, что его предложение передачи власти 10 Пешехоновым (мелкобуржуазный социалист. — Ред.) вместо 10 министров-капиталистов совпадает с лозунгом Ленина «Вся власть советам». Дело не в замене министров-капиталистов министрами-социалистами. Лозунг Ленина означал слом буржуазного государственного аппарата и замену его новым советским государственным аппаратом.

В советах большинство принадлежало меньшевикам и эсерам, партия большевиков находилась в меньшинстве. Но такие советы, взявшие власть, находились бы под непрерывным давлением масс, члены их свободно избирались бы и переизбирались. В такой обстановке меньшевики и эсеры либо двигались бы вперед, пытаясь разрешать задачи революции, либо, что вероятнее, топтались бы на месте и тем разоблачили бы самих себя. Рабочие и крестьяне пошли бы за большевиками, на деле борющимися за интересы трудящихся, большевики оказались бы в советах в большинстве. Подлинно революционная большевистская партия, получив большинство, приступила бы к выполнению своей программы: заключению демократического мира, конфискации помещичьих земель и наделению трудящихся землей и орудиями ее обработки и к немедленному восстановлению хозяйства за счет капиталистов путем национализации банков и крупнейших предприятий. Эти меры не знаменовали бы собой немедленного перехода к социализму, но в сумме составили бы первые шаги к социалистическому преобразованию России.

«Каковы же задачи революционного пролетариата? — спрашивал Ленин на Апрельской конференции большевиков и отвечал: — Главный недостаток и главная ошибка всех рассуждений социалистов в том, что вопрос ставится слишком обще — переход к социализму. Между тем надо говорить о конкретных шагах и мерах. Одни из них назрели, другие еще нет. Сейчас мы переживаем переходный момент. Мы явно выдвинули формы, которые не походят на формы буржуазных государств: советы рабочих и солдатских депутатов — такая форма государства, которой ни в одном государстве нет и не было. Это такая форма, которая представляет первые шаги к социализму и неизбежна в начале социалистического общества. Это факт решающий…

Для чего мы хотим, чтобы власть перешла в руки советов рабочих и солдатских депутатов?

Первой мерой, которую они должны осуществить, является национализация земли… Надо отменить частную собственность на землю. Это та задача, которая перед нами стоит, потому что большинство народа за это стоит. Для этого нам нужны советы. Эту меру провести со старым государственным чиновничеством невозможно.

Вторая мера. Мы не можем стоять за то, чтобы социализм «вводить» — это было бы величайшей нелепостью. Мы должны социализм проповедывать. Большинство населения в России — крестьяне, мелкие хозяева, которые о социализме не могут и думать. Но что они могут сказать против того, чтобы в каждой деревне был банк, который дал бы им возможность улучшить хозяйство. Против этого они ничего сказать не могут. Мы должны эти практические меры крестьянам пропагандировать и укреплять в них сознание необходимости их.

Другое дело — синдикат сахарозаводчиков, это есть факт. Здесь наше предложение должно быть непосредственно практическим: вот эти уже созревшие синдикаты должны быть переданы в собственность государству.Если советы хотят брать власть, то только для таких целей. Больше ее не для чего им брать. Вопрос стоит так: либо дальнейшее развитие этих советов, либо они умрут бесславной смертью, как было в Парижскую коммуну. Если нужна буржуазная республика, то это могут сделать и кадеты»[234].

Выдвинув лозунг «Вся власть советам» для переходного периода, Ленин указал, какова должна быть конкретная программа советов, получивших всю власть.

Лозунг «Вся власть советам» означал, как говорит Сталин,«разрыв блока меньшевиков и эсеров с кадетами, образование советского правительства из меньшевиков и эсеров (ибо советы были тогда эсеро-меньшевистскими), право свободной агитации для оппозиции (т. е. для большевиков) и свободную борьбу партий внутри советов в расчете, что путем такой борьбы удастся большевикам завоевать советы и изменить состав советского правительства в порядке мирного развития революции. Этот план не означал, конечно, диктатуры пролетариата. Но он, несомненно, облегчал подготовку условий, необходимых для обеспечения диктатуры, ибо он, ставя у власти меньшевиков и эсеров и вынуждая их провести на деле свою антиреволюционную платформу, ускорял разоблачение подлинной природы этих партий, ускорял их изоляцию, их отрыв от масс»[235].

Исходя из оценки текущего момента, Ленин предлагали соответствующую тактику: разъяснять массам на каждом шагу, что Временное правительство контрреволюционно и не способно дать ни мира, ни земли; доказывать, что меньшевики и эсеры — лишь прислужники буржуазии, что власть у капиталистов можно отнять, только вскрыв предательскую сущность соглашательских меньшевистско-эсеровских партий. В период подготовки пролетарской революции наибольшую опасность для нее представляют мелкобуржуазные соглашательские партии. Отвлекая массы от борьбы с врагами своей проповедью соглашения с буржуазией, они размагничивают волю к борьбе, демобилизуют рабочих и других трудящихся. Нельзя готовить массы к решительной схватке с буржуазией без разоблачения и изоляции соглашательских партий. Нужно было сплотить вокруг партии все подлинно революционные элементы, способные идти до конца, и изолировать оборонцев, сторонников «войны до победы».

Эту тактику большевиков, рассчитанную на мирный переход всей власти к советам, Ленин так объяснял на Апрельской конференции:

«У некоторых является мысль, не отреклись ли мы от себя: ведь мы пропагандировали превращение империалистской войны в гражданскую, а теперь мы говорим против нас самих. Но в России первая гражданская война кончилась, мы теперь переходим ко второй войне — между империализмом и вооруженным народом, и в этот переходный период, пока вооруженная сила у солдат, пока Милюков и Гучков еще не применили насилия, эта гражданская война превращается для нас в мирную, длительную и терпеливую классовую пропаганду. Если мы говорим о гражданской войне прежде, чем люди поняли ее необходимость, тогда мы, несомненно, впадаем в бланкизм. Мы за гражданскую войну, но только тогда, когда она ведется сознательным классом. Можно свергать того, кто известен народу, как насильник. Теперь же насильников никаких нет, пушки и ружья у солдат, а не у капиталистов, капиталисты не насилием берут сейчас, а обманом, и кричать сейчас о насилии нельзя — это бессмыслица»[236].

Курс на пролетарскую социалистическую революцию предполагал и новую расстановку классовых сил. Выступать против буржуазии в городе и в деревне мог лишь пролетариат в тесном союзе с крестьянской беднотой, нейтрализуя неустойчивые элементы в крестьянстве — середняка. Но «нейтрализовать» отнюдь не означало сделать его нейтральным, оставить его в стороне от борьбы, выжидающим ее исхода. В гражданской войне, когда народ резко делится на два враждебных класса, вообще не может быть нейтральных, не участвующих в борьбе. Нейтрализовать середняка значило заставить его не мешать революции, а если можно, то и вызвать помощь с его стороны. Как раз основная масса крестьян-середняков, переодетых в солдатские шинели, была подвержена наибольшим колебаниям вплоть до кануна пролетарской революции и только с сентября 1917 года могла выступить нашим временным помощником, поскольку аграрный вопрос и вопрос о мире могли быть решены лишь пролетариатом. Но именно потому, что середняк был колеблющимся союзником, Ленин настаивал на союзе пролетариата с крестьянской беднотой. Предложения Ленина были встречены в штыки не только мелкобуржуазными партиями, не только Троцким, но и небольшой группой внутри партии. Л. Б. Каменев, поддержанный А. И. Рыковым, Ногиным и другими, возражая Ленину, утверждал, что, пока не ликвидировано помещичье землевладение, нельзя говорить о том, что буржуазная революция закончилась и что стоит задача перехода власти в руки советов. Революционному призыву Ленина — рвать с Временным правительством и передать всю власть советам — Каменев противопоставил лозунг: контроль советов над Временным правительством. Каменев фактически занял меньшевистскую позицию защиты буржуазного правительства, которое не могло и не хотело делать ни шагу вперед, будучи контрреволюционным по своему классовому существу. Звать к контролю над таким правительством, не имея реальной власти, значило сеять в массах ложную надежду, что буржуазия способна решать задачи революции.

Критикуя взгляды Каменева, Ленин говорил:

«Я понимаю, что неразвитая масса рабочих и солдат может наивно и бессознательно верить в контроль, но достаточно подумать об основных моментах контроля, чтобы понять, что эта вера — отступление от основных принципов классовой борьбы»[237].

«Контролировать без власти нельзя, — отвечал Ленин Каменеву на Петроградской конференции большевиков, состоявшейся за несколько дней до Всероссийской конференции большевиков, — контролировать резолюциями и прочим — чистейшая ерунда»[238].

Суть разногласий между Лениным и группой правых большевиков особенно определенно была выражена Рыковым в его выступлении на конференции.

«Откуда взойдет солнце социалистического переворота? — говорил он. — Я думаю, что по всем условиям, обывательскому уровню инициатива социалистического переворота принадлежит не нам. У нас нет сил, объективных условий для этого. А на Западе этот вопрос ставится приблизительно так же, как у нас вопрос о свержении царизма»[239].

Рыков подобно Каменеву дальше буржуазной революции для России не шел. Именно против этой меньшевистской установки резко выступал Ленин:

«Товарищ Рыков говорит, что социализм должен придти из других стран с более развитой промышленностью. Но это не так. Нельзя сказать, кто начнет и кто кончит. Это не марксизм, а пародия на марксизм»[240].

Конференция пошла за Лениным, только 7–8 человек воздержались при голосовании ленинских предложений. В этом еще раз сказалась идейная сплоченность партии.

По основному вопросу порядка дня — о текущем моменте — Апрельская конференция приняла резолюцию, центральный пункт которой гласит:

«Пролетариат России, действующий в одной из самых отсталых стран в Европе, среди массы мелкокрестьянского населения, не может задаваться целью немедленного осуществления социалистического преобразования.

Но было бы величайшей ошибкой, а на практике даже полным переходом на сторону буржуазии выводить отсюда необходимость поддержки буржуазии со стороны рабочего класса, или необходимость ограничивать свою деятельность рамками приемлемого для мелкой буржуазии, или отказ от руководящей роли пролетариата в деле разъяснения народу неотложности ряда практически назревших шагов к социализму. Такими шагами является, во-первых, национализация земли. Такая мера, непосредственно не выходящая из рамок буржуазного строя, была бы в то же время сильным ударом частной собственности на средства производства и постольку усилила бы влияние социалистического пролетариата на полупролетариев деревни.

Такими мерами является, далее, установление государственного контроля за всеми банками, с объединением их в единый центральный банк, а равно за страховыми учреждениями и крупнейшими синдикатами капиталистов (например, синдикатом сахарозаводчиков, Продуглем, Продаметом и т. п.), с постепенным переходом к более справедливому, прогрессивному обложению доходов и имуществ. Такие меры экономически вполне назрели, технически безусловно осуществимы немедленно, политически могут встретить поддержку подавляющего большинства крестьян, выигрывающего от этих преобразований во всех отношениях»[241].

Докладывая на конференции эту часть резолюции, Ленин добавил:

«Революция — буржуазная, а потому не надо говорить о социализме» — говорят противники. А мы скажем, наоборот: «Так как буржуазия не может выйти из создавшегося положения, то революция и идет дальше». Нам нужно не ограничиваться демократическими фразами, а разъяснять положение массам и указывать им на ряд практических мер: взять в свои руки синдикаты — контролировать их через советы рабочих и солдатских депутатов и т. д, И вот все эти меры осуществленные и сделают то, что Россия станет одной ногой в социализм»[242].

По вопросу о войне конференция приняла особую резолюцию. В ней Ленин дал характеристику войне с точки зрения ее классового значения, объяснил, что такое революционное оборончество масс, и остановился главным образом на том, как кончить войну. Об этом последнем в резолюции Апрельской конференции большевиков сказано:

«Что касается до самого важного вопроса о том, как кончить возможно скорее — и притом не насильническим, а истинно демократическим миром — эту войну капиталистов, то конференция признает и постановляет:

Нельзя окончить эту войну отказом солдат только одной стороны от продолжения войны, простым прекращением военных действий одной из воюющих сторон.

Конференция протестует еще и еще раз против низкой клеветы, распространяемой капиталистами против нашей партии, именно: будто мы сочувствуем сепаратному (отдельному) миру c Германией. Мы считаем германских капиталистов такими же разбойниками, как и капиталистов русских, английских, французских и пр., а императора Вильгельма — таким же коронованным разбойником, как Николая II и монархов английского, итальянского, румынского и всех прочих.

Наша партия будет терпеливо, но настойчиво разъяснять народу ту истину, что войны ведутся правительствами, что войны всегда бывают связаны неразрывно с политикой определенных классов, что эту войну можно окончить демократическим миром только посредством перехода всей государственной власти по крайней мере нескольких воюющих стран в руки класса пролетариев и полупролетариев, который действительно способен положить конец гнету капитала»[243].

В свете этой резолюции о войне очень важно отметить, как большевики оценили предложение о созыве мирной конференции. В Петроград приехал датский «социалист» Воргбьерг. Он принадлежал к оппортунистическому большинству датской социал-демократической партии, перешедшему на сторону своей буржуазии. От имени трех скандинавских партий — датской, норвежской и шведской, тоже стоявших за оборону буржуазного отечества, — Боргбьерг предложил Петроградскому совету созвать мирную конференцию социалистов. Боргбьерг признал, что он действует от имени немецких оборонцев типа Шейдемана и других, согласных вести переговоры о мире на основе отказа Германии от ее завоеваний.Было ясно, что германский империализм, побуждаемый голодом, разрухой и растущей в тылу революцией, через нейтрального «оборонца» — Дания не принимала участия в войне — пытался мирно договориться со своими противниками о разделе добычи, Германия отказывалась от своих захватов в современной войне, но она ничего не говорила о своих прежних завоеваниях. Английские и французские оборонцы отказались идти на мирную конференцию, тем самым они показали, что их хозяева — английские и французские империалисты — не хотят и слушать о мире, стоят за продолжение войны до победного конца. Конференция большевиков вскрыла империалистский характер этой мирной комедии.

«Социалисты не могут, не изменяя пролетарскому делу, ни прямо, ни косвенно участвовать в этой грязной и корыстной торгашеской сделке между капиталистами разных стран из-за дележа награбленной ими добычи»[244], говорилось в резолюции. Вместе с тем конференция особо остановилась на роли английских и французских оборонцев:

«Конференция устанавливает далее тот факт, что английские и французские социалисты, перешедшие на сторону своих капиталистических правительств, отказались идти на конференцию, устраиваемую Воргбьергом. Этот факт показывает ясно, что англо-французская империалистская буржуазия, агентами которой эти якобы социалисты являются, хотят продолжать дальше, хотят затягивать эту империалистскую войну, не желая даже обсуждать вопросов о тех уступках, которые принуждена обещать через посредство Боргбьерга немецкая империалистская буржуазия под влиянием растущего истощения, голода, разрухи и, главное, надвигающейся рабочей революции в Германии»[245].

Центральный комитет, избранный на апрельской конференции РСДРП(большевиков): Первый ряд сверху: В. И. Ленин, И. В. Сталин. Второй ряд: Я. М. Свердлов, В. П. Милютин, В. Л. Ногин. Третий ряд; Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев,И. Т. Смилга, Г. Ф. Федоров.

Конференция постановила предать эти факты самой широкой огласке и заявила, что большевики пойдут на совещание и вступят в братский союз только с такими рабочими партиями других стран, которые борются и в своей стране за переход власти в руки пролетариата.

В борьбе за переход власти в руки нового класса огромную роль играли угнетенные национальности. Исход революции зависел от того, удастся ли пролетариату повести за собой трудящиеся массы угнетенных народностей. Буржуазное правительство продолжало старую царскую политику удушения и угнетения национальностей. По-прежнему подавлялось национальное движение. Организации вроде Финляндского сейма разгонялись. Лозунг «Единая неделимая Россия» оставался руководящим для буржуазных и мелкобуржуазных партий. Только большевики выступили против этого крепостнического лозунга, открыто заявив, что трудящиеся угнетенных наций имеют право сами устраивать свою судьбу.

Сталин, вместе с Лениным разработавший основы национальной политики большевиков, в докладе на конференции вскрыл грабительский характер политики правительства и беспощадно разоблачил мелкобуржуазных соглашателей, плетущихся за буржуазией. Тем, кто пытался увековечить национальный гнет, Сталин противопоставил революционную программу большевистской партии:

«Наша точка зрения на национальный вопрос сводится к следующим положениям: а) признание за народами права на отделение, б) для народов, остающихся в пределах данного государства, — областная автономия, в) для национальных меньшинств — особые законы, гарантирующие им свободное развитие, г) для пролетариев всех национальностей данного государства — единый, нераздельный пролетарский коллектив, единая партия»[246].

С особым содокладом по национальному вопросу выступил Г. Л. Пятаков, поддержанный некоторыми членами конференции. Он утверждал, что в эпоху мирового хозяйства, установившего неразрывную связь между всеми странами, национальное государство является уже пройденным историей этапом:

«Требование независимости взято из другой исторической эпохи, оно реакционно, ибо хочет повернуть историю вспять. Исходя из анализа новой эпохи империализма, мы говорим, что иной борьбы за социализм, как борьбы под лозунгом «Прочь границы», борьбы за уничтожение всяких границ, мы и представить себе в данный момент не можем»[247].

Ленин выступил с резкой критикой речи Пятакова.

«Метод социалистической революции под лозунгом «Прочь границы» есть полная путаница, — заявил он. — Что это значит — «метод» социалистической революции под лозунгом «Долой границы»? Мы стоим за необходимость государства, а государство предполагает границы… Надо сойти с ума, чтобы продолжать политику царя Николая»[248], подчеркивал Ленин.

Л. Б. Каменева и Г. Л. Пятакова объединяло непонимание задач революции. Первый, отрицая социалистический характер революции, тянул партию в меньшевистское болото. Второй, не выступая в этом вопросе открыто против ленинских установок, на практике обрекал революцию на изоляцию и поражение. Партия боролась на два фронта — против правооппортунистической и против «левой» оппозиций.

Докладами Ленина и Сталина исчерпывались основные вопросы конференции. Другие выступления только развивали главные идеи Ленина и Сталина.

По вопросу «об отношении к советам рабочих и солдатских депутатов» конференция подчеркнула, что на местах революция идет вперед, подводя движение к переходу всей власти к советам, в столицах же и некоторых больших городах, где сконцентрированы наибольшие силы буржуазии, где резче наблюдается политика соглашательства с буржуазией, переход власти к советам представляет особо большие трудности.

«Задачей пролетарской партии является поэтому, — говорит резолюция, — с одной стороны, всесторонняя поддержка указанного развития революции на местах, с другой стороны, систематическая борьба внутри советов (путем пропаганды и перевыборов их) за торжество пролетарской линии; направление всех усилий и всего внимания на рабочую и солдатскую массу, на отделение пролетарской линии от мелкобуржуазной, интернационалистской от оборонческой, революционной от оппортунистической, на организацию и вооружение рабочих, на подготовку их сил к следующему этапу революции»[249].

Обсудив вопрос «об объединении интернационалистов против мелкобуржуазного оборонческого блока», конференция высказалась против какого бы то ни было блока с партиями, не порвавшими с оборончеством. Конференция отвергла соглашения с социал-шовинистами других стран, выставив лозунг создания III Интернационала.

Апрельская конференция большевиков имела огромное значение для развития партии и революции. Апрельская конференция нацелила партию большевиков на борьбу за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую. Конференция разработала конкретную революционную программу для этого этапа перерастания революции. Конференция показала, какие классы двигают революцию вперед. Она приняла решение по всем коренным вопросам революции — войне, земле, борьбе с голодом. Она показала единственный выход из положения — переход всей государственной власти в руки советов рабочих, солдатских, крестьянских и других депутатов по всей России.

«Пролетариат найдет в наших резолюциях руководящий материал к движению ко второму этапу нашей революции»[250] — так говорил Ленин в заключительной речи, закрывая Апрельскую конференцию.

Сладким речам эсеров и меньшевиков, звавшим массы к тихой покорности, к спокойному ожиданию благ от Временного правительства, большевики противопоставили смелый призыв к борьбе, к дальнейшему разворачиванию революции.

Партия, проделавшая героический путь, приведший к победе над царизмом, разработала на своей Всероссийской конференции генеральную линию для победы над буржуазией и ее мелкобуржуазными союзниками. И то единодушие, с которым конференция приняла решения по докладам Ленина и Сталина, служило залогом успеха на новом этапе.

Глава пятая. Большевистская партия в борьбе за массы

1. Апрельская демонстрация

Не успела еще конференция большевиков закончить свою работу, как в Петрограде прорвались наружу классовые противоречия. Не помогли ни уступки буржуазии, ни маневры соглашателей. 20 и 21 апреля на улицах столицы развернулись массовые демонстрации против войны.

До сих пор Временное правительство скрывало свои истинные намерения. О войне оно говорило в нарочито туманных фразах, сеявших в массах надежды на прекращение бойни. Правительство выжидало, пока эсеро-меньшевики выполнят свою задачу по подготовке масс к продолжению войны. Однако буржуазия боялась, что рост антивоенных настроений опрокинет все усилия эсеро-меньшевистских агитаторов. К тому же декларация правительства от 28 марта, хотя и глухо, но высказавшаяся за «утверждение прочного мира на основе самоопределения народов», произвела на союзных империалистов неприятное впечатление. Они потребовали прямого ответа — будет ли воевать Россия.

Восемнадцатого апреля Милюков разъяснил, что декларация от 28 марта выражает «всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы»[251].

Как раз в этот день — по новому стилю было 1 мая — рабочие и солдаты демонстрировали по улицам с лозунгом советской декларации «Мир без аннексий и контрибуций».

Явно империалистский характер ноты Милюкова вызвал прежде всего бурный протест воинских частей Петрограда. С утра 20. апреля выступил Финляндский полк со знаменем «Долой захватную политику». Немного позже выступил 180-й полк. Вышла часть флотского экипажа. Офицеров с ними не было. Более 16 тысяч демонстрантов, настроенных крайне решительно, собралось перед Мариинским дворцом, где заседало Временное правительство. К солдатам выпустили эсеро-меньшевистских лидеров Гоца и Скобелева, но их выступления никого не успокоили. Солдаты приняли следующее постановление:

«Ознакомившись с нотой Милюкова о целях войны, выражая свое негодование по поводу столь беззастенчивого выступления, явно противоречащего обращению совета рабочих и солдатских депутатов к народам всего мира и декларации самого Временного правительства, мы требуем немедленной отставки Милюкова»[252].

Чтобы отвлечь внимание масс, эсеро-меньшевики созвали экстренное собрание совета. Представитель солдат и матросов, собравшихся перед Мариинским дворцом, заявил на заседании, что кризис может быть разрешен либо «нашим правительством», либо «гражданской войной».

Выступления рабочих и солдат вызвали контрвыступления буржуазии. Сторонники Временного правительства вывели на улицу полки, еще не разобравшиеся в действительной политике Временного правительства. Домовладельцы, лавочники, мещане, служилая интеллигенция, руководимые кадетами и эсеро-меньшевиками, организовали манифестацию под лозунгом «Доверие Временному правительству».

Под шум патриотической манифестации правительство принимало и более решительные меры. Новый главнокомандующий Петроградского военного округа генерал Корнилов — тот самый, который потом стал знаменем контрреволюции, — приказал Михайловскому артиллерийскому училищу выслать две батареи на Дворцовую площадь. Солдаты училища и часть офицеров решили проверить, известно ли совету распоряжение Корнилова. Выяснилось, что совет не давал никаких указаний. Не в меру ретивый генерал через два часа вынужден был «отменить» свой приказ о высылке пушек. Но самый факт приказа говорил о намерениях правительства расстрелять демонстрацию. Это и подтвердили дальнейшие события: кое-где раздавались выстрелы, направленные в рабочих.

Выступления буржуазии, в свою очередь, вызвали демонстрации пролетариата. На следующий день на улицы стали выходить массы рабочих целыми заводами. Окраины заполнились рабочими и солдатами, протестующими против империалистской политики. В центре, по Невскому, двигались небольшие кучки защитников правительства.

В толпе рабочих-демонстрантов виднелись также плакаты с лозунгом «Долой Временное правительство». Этот лозунг был выставлен частью Петербургского комитета большевиков вопреки линии Центрального комитета партии. Ленин жестоко осудил этот непродуманный лозунг.

«Мы желали произвести только мирную разведку сил неприятеля, но не давать сражения, — говорил он на Апрельской партийной конференции. — В момент действия брать «чуточку полевее» было неуместно. Мы рассматриваем это как величайшее преступление, как дезорганизацию»[253].

Л. Троцкий, который тогда еще не был членом большевистской партии, совершенно извратил Ленина. Троцкий в «Уроках Октября» писал:

«Апрельская манифестация, взявшая «левее», чем полагалось, была разведывательной вылазкой для проверки настроения масс и взаимоотношений между ними и советским большинством. Ленин, проделав разведку, снял лозунг немедленного низвержения Временного правительства, но снял его на неделю или на месяцы в зависимости от того, с какой скоростью будет нарастать возмущение масс против соглашателей»[254].

Это лживое утверждение Л. Троцкого в корне противоречит всей тактике Ленина. Нечего говорить о том, что Ленин не снимал в апреле лозунга «немедленного низвержения Временного правительства» просто потому, что Ленин в апреле и не ставил этот лозунг в порядок дня. Больше того, Ленин в апрельские дни боролся против него, осудил его на конференции партии. Все огромное значение тактики большевиков заключалось именно в том, что их лозунги выражали сокровеннейшие чаяния масс, оформляли их политические требования и мобилизовали эти массы под большевистскими знаменами. Разведка сил неприятеля, о которой говорил Ленин, в классовой борьбе означает совсем не то, что в обыкновенной войне.

«Политическая армия не то, что армия военная, — как замечательно метко характеризует это положение Сталин. — Если военное командование приступает к войне, имея в руках уже готовую армию, то партии приходится создавать свою армию в ходе самой борьбы, в ходе столкновений классов, по мере того как сами массы убеждаются на собственном опыте в правильности лозунгов партии, в правильности ее политики. Конечно, каждая такая демонстрация давала вместе с тем известное освещение скрытых от глаз соотношений сил, известную разведку, но разведка являлась здесь не мотивом демонстрации, а ее естественным результатом»[255].

Апрельская демонстрация в Петрограде дала толчок к прояснению классового самосознания масс и в других промышленных центрах страны.

Апрельские дни в Петрограде. Рабочая демонстрация.

Рис. Н. Павлова.

Московский пролетариат отозвался на события в Петрограде демонстрацией солидарности.

Один из работников московского градоначальства так описывает апрельские дни в Москве:

«Толпы народа заполняли площадь перед советом, ораторы висели на памятнике Скобелева. Красные знамена волновались и качались в толпе, и десятки плакатов с призывом «Долой Милюкова» реяли в воздухе. Настроение толпы было приподнятое, возбужденное… Меньшевистские и эсеровские ораторы один за другим выходили на балкон Дома советов, произнося успокоительные речи… Стоявшая внизу на площади толпа принимала ораторов весьма недружелюбно: успокоительные речи прерывались криками, ироническими возгласами и требованиями отставки Милюкова. Красные плакаты с требованием «Долой Милюкова» протягивались из толпы вверх к балкону, чтобы ораторы с балкона могли получше рассмотреть их… Тревога увеличивалась еще и потому, что к демонстрантам примкнул 55-й полк, явившийся чуть ли не в полном составе с теми же лозунгами: «Долой министров-капиталистов», «Долой Милюкова»[256].

К солдатам-демонстрантам присоединилась масса рабочих из Замоскворечья; особенно выделялись рабочие завода Михельсона, активно сблизившиеся с 55-м полком.

Апрельские дни в Петрограде. Демонстрация революционных матросов.

Апрельская демонстрация и ее эхо в стране сразу вскрыли всю глубину политического кризиса. В возбуждение пришли прежде всего солдатские массы, которые добросовестно верили в миролюбие Временного правительства. Неустойчивая масса качнулась влево, в сторону рабочих. Колебание этой массы, по определению Ленина «способной по своей силе решить все», привело в движение крайние элементы — буржуазию и пролетариат. Буржуазия выступила за Временное правительство, пролетариат — за лозунги большевистской партии. Вопрос шел о том, какой класс — пролетариат или буржуазия — поведет за собой неустойчивую массу мелкой буржуазии.

Мелкобуржуазные вожди совета, эсеры и меньшевики тоже качнулись было в сторону революции, но буржуазия запугала их призраком гражданской войны, и после рабочих демонстраций эсеро-меньшевики снова пошли за буржуазией. До апрельского кризиса в исполнительном комитете Петроградского совета против Временного правительства высказывалась почти половина депутатов, а после демонстрации 34 делегата против 19 выступили за доверие и соглашательство с капиталистами.

Резолюция Центрального комитета большевистской партии, написанная Лениным, так оценила эти классовые сдвиги:

«Мелкобуржуазная масса колебнулась сначала от капиталистов, возмущенная ими, к рабочим, а через день она снова пошла за меньшевистскими и народническими вождями, проводящими «доверие» к капиталистам и «соглашательство» с ними. Названные вожди пошли на компромисс, сдав целиком все свои позиции, удовлетворившись пустейшими, чисто словесными оговорочками капиталистов»[257].

Апрельский взрыв показал буржуазии, что один Керенский — «заложник демократии», как его называли, — не обеспечит поддержки масс. Надо было расширяться дальше налево. Временное правительство решило пожертвовать Гучковым и Милюковым. 26 апреля правительство заявило в особой декларации, что привлечет новые общественные силы к управлению. 27 апреля князь Львов обратился с письмом к Чхеидзе, предлагая ввести представителей совета в правительство, в противном случае буржуазия уйдет от власти. Буржуазия, не добившись единовластия, надеялась покончить с двоевластием через коалицию с представителями совета. Милюков так и оценивал коалицию:

«Она во всяком случае дает возможность надеяться на достижение двух главнейших целей настоящего момента, а именно: усиления власти и перелома настроения в армии»[258].

Апрельские дни в Петрограде. Демонстрация революционных частей петроградского гарнизона.

Но исполнительный комитет совета был связан своей старой резолюцией от 28 февраля — не входить в правительство. Ультиматум буржуазии создавал положение, при котором власть попадала в руки совета. А этого больше всего и боялись соглашатели. В это время заседала Всероссийская конференция меньшевиков. Она так объясняла необходимость вступления в правительство:

«Не способное ни к достаточно энергичным революционным шагам в области внутреннего строительства, ни в особенности к последовательному проведению политики мира в области международных отношений, оно (Временное правительство. — Ред.) возбуждало недоверие к себе широких демократических масс. Поэтому оно не обладало всей необходимой полнотой власти, и значительная доля ее все более и более переходила к советам»[259].

Меньшевики прямо признали, что власть из рук Временного правительства валилась в руки советов. Задержать этот переход власти к советам можно было, только войдя в состав правительства и тем поддержав его. 1 мая исполнительный комитет отказался от своей старой резолюции и постановил послать в правительство еще четырех министров- «социалистов». 5 мая вечером, докладывая совету о новом правительстве, меньшевик Скобелев сказал: «Если вы сочтете нужным на основе этой декларации ввести нас в состав правительства, то вы должны затем оказывать правительству полное доверие и обеспечить ему всю полноту власти»[260].

На этом же заседании один из крупных руководителей эсеров А. Р. Гоц говорил, что эсеры посылают своих представителей в правительство, чтобы там осуществлять лозунг «Земля и воля».

Милюков: «Какое, однако, чертовски быстрое течение в этих проливах».

Карикатура из журнала «Новый сатирикон» 1917 года.

«Не в плен к буржуазии идут они, а занимать новую позицию выдвинутых вперед окопов революции»[261], закончил Гоц свою речь. Церетели говорил на заседании совета, что из создавшегося положения было только два выхода: или войти в состав правительства или брать власть в свои руки. Второй выход был исключен, ибо по мнению Церетели «буржуазия не изолирована: за ней стоят часть армии и крестьянство, и они отшатнулись бы от революционного движения»[262].

Совет утвердил постановление исполнительного комитета. На следующий день, 6 мая, был опубликован следующий список коалиционного правительства: председатель и министр внутренних дел — князь Г. Е. Львов, военный и морской — А. Ф. Керенский (эсер), министр юстиции — П. Н. Переверзев (близкий к эсерам), иностранных дел — М. И. Терещенко, путей сообщения — Н. В. Некрасов (кадет), торговли и промышленности — А. И. Коновалов (прогрессист), народного просвещения — А. А. Мануйлов (кадет), финансов — А. И. Шингарев (кадет), земледелия — В. М. Чернов (эсер), почт и телеграфов — И. Г. Церетели (меньшевик), труда — М. И. Скобелев (меньшевик), продовольствия — А. В. Пешехонов («народный социалист»), государственного призрения — князь В. Н. Шаховской (кадет), обер-прокурор — В. Н. Львов (центр) и государственный контролер — И. В. Годнев (октябрист).

Назначение Керенского вскрывало весь смысл коалиции. Ему отдали военное и морское министерства в надежде, что в армии Керенский пользуется известным доверием. Накануне вечером, 5 мая, представитель 11-й армии на заседании совета подчеркнул крайнюю важность назначения Керенского: к нему питают доверие не только солдаты, но и многие офицеры. Не без рекомендации Милюкова министром иностранных дел был утвержден Терещенко — миллионер, театрал, покровитель искусств. «Этот хоть с дипломатами сумеет разговаривать», говорил о нем Милюков, намекая на знание языков и светские манеры нового министра. Но дело было не в манерах, а в политике. Кадет Набоков писал о Терещенко:

«В своей деятельности как министр иностранных дел он задался целью следовать политике Милюкова, но так, чтобы совет рабочих депутатов ему не мешал. Он хотел всех надуть»[263].

Солдатская демонстрация с требованием перевести «Николая Кровавого в Петропавловскую крепость» из цаскосельского дворца, где он содержался Временным Правительством.

2. Коалиционное правительство за работой

Коалиция с соглашателями позволила буржуазии установить в правительстве своеобразное разделение труда. Министры-«социалисты» выступали перед народом с «демократическими» речами и предложениями, а лидеры буржуазии под прикрытием соглашателей собирали силы для нового наступления на революцию.

Восстановили деятельность Государственной думы под видом «частных совещаний». Первое такое совещание состоялось 22 апреля. Родзянко так определил задачи совещаний: от делегатов Думы ждут «указаний на то, как надо вести государственный корабль»[264]. А депутат Н. В. Савич, октябрист, добавил: «Наше дело — формировать общественное мнение»[265].В майскую коалицию министром земледелия вошел В. М. Чернов. Вождь партии эсеров, ее теоретик, он слыл также специалистом по аграрному вопросу. Получив портфель министра, Чернов должен был попытаться осуществить на практике путаные эсеровские теории. Но вождя эсеров пригласили в правительство не для этого. Князь Волконский, крупнейший помещик Тамбовской губернии, в своем письме к Чернову в начале июня разъяснил ему, чего хотят от него помещики.

Временное правительство «за работой».

Карикатура Кукрыниксы.

«Только предписанием свыше, — писал князь высокопарным стилем, — можно достигнуть однообразия действий, только таким путем возможно вылить холодной воды на тот уголь наживы, подогретый побуждениями классовой борьбы, который грозит своим дымом застелить всякое понимание общественной пользы и в своем пламени поглотить благосостояние тех самых, кто его раздувает… Следует сказать им (крестьянам. — Ред.) властно, что есть действия, которые в такие времена, как наши, являются противоестественными. Надо им сказать это, и это можете сделать только вы из Петербурга. Всякое слово, сказанное здесь, на месте, — под подозрением: тому верить нельзя потому, что он помещик, тому нельзя потому, что он купец, тот, «известное дело», «юрист», а все вообще — «буржуазны» и «старый режим»… Вы, господин министр, — новый режим… Скажите слово — вам поверят. Время еще есть, но оно не очень терпит»[266].

Так подпирали коалицию и так напирали на коалицию.

Карикатура А. Каневского.

В. М. Чернову помещики предлагали изображать «новый режим», имея в виду, что вождю эсеров поверят и он сумеет вылить холодной воды на «уголь наживы», как на языке Волконских назывался захват крестьянами помещичьей земли.

Чернов стал по мере своих сил лить воду на разгорающийся пожар в деревне. Таково было значение многочисленных проектов, разрабатываемых министром. Вокруг его имени создали ореол защитника крестьянских интересов. Чернова называли «мужицким министром», но при этом добавляли, что он вряд ли может что-либо сделать, так как правительство не поддерживает его. Эту легенду усиленно распространяли эсеры, боясь, что деятельность министра вопреки его законопроектам подорвет доверие к партии в деревне. Ореол мужицкого защитника вокруг имени Чернова был выгоден и самим помещикам, ибо он возбуждал в крестьянстве надежды на мирный сговор с землевладельцами. Несколько позже, когда кадеты стали обвинять Чернова в проведении партийной программы и якобы в попустительстве «крестьянской стихии», он поспешил снять с себя почетное звание «мужицкого министра». Чернов писал 11 июля:

«Мои законопроекты имеют целью именно ввести в закономерное русло ту местную общественную самодеятельность, которая иначе неизбежно выходит из берегов и, как половодье, многое разрушает»[267].

Как «мужицкий министр» Чернов «защищал» крестьян от князей Волконских.

Карикатура Кукрыниксы.

Удержать в берегах крестьянское половодье и предотвратить разрушение помещичьего землевладения — таковы были задачи Чернова. Но задача эта в условиях растущей революции была очень трудна. «Мужицкий министр» постоянно спотыкался: то слишком забегал вперед, подталкиваемый крестьянскими организациями, то отставал, побуждаемый к этому сердитыми окриками кадетов. Главный земельный комитет не признавал черновского творчества. Товарищ министра земледелия П. А. Вихляев вынужден был на одном из заседаний Главного земельного комитета указать членам его, что министра земледелия нельзя превращать в рупор граммофона, необходимо предоставить министру хотя бы некоторую самостоятельность. «Граммофоном» был, разумеется, не Главный комитет, который деловой работой не занимался, а организация земельных собственников и Временный комитет Государственной думы. Отсюда шли настоящие, деловые директивы Временному правительству.

Министр труда Скобелев.

Карикатура Кукрыниксы.

Эта направляющая рука помещиков неловко высунулась уже при первых шагах «мужицкого министра». В первую очередь Министерство земледелия подняло возню вокруг одного из главных крестьянских требований — запрещения купли и продажи земли. С начала революции развернулась бешеная спекуляция землей. Помещики распродавали свои поместья, главным образом, иностранцам, уверенным в своей неприкосновенности. Помещики дробили земельные участки, передавая их подставным собственникам. Земли забрасывались, не обрабатывались. Надо было успокоить крестьян, требовавших немедленного запрещения купли-продажи. Чернов заготовил проект декрета о запрещении земельных сделок до особого распоряжения. Исходя из этого черновского проекта, министр юстиции Переверзев, народный социалист, 17 мая разослал нотариусам телеграмму о временном прекращении сделок на землю.

Помещики сразу дали понять министрам, что это сделано без хозяина. Совет объединенных дворянских обществ в своей записке от 24 мая выразил удивление, что после опрометчивой телеграммы министра юстиции никакого опровержения в печати не было. Помещики растолковали министру, что запрещение земельных сделок есть лишение помещиков права распоряжаться собственностью, ограничение права пользования и, наконец, это возвращение к крепостному праву, ибо помещика прикрепляют к земле, которую он, может быть, желает продать. В заключение совет объединенного дворянства напоминал Временному правительству, что оно в своих декларациях неоднократно обещало передать разрешение земельного вопроса Учредительному собранию. К протесту помещиков присоединили свой голос комитет съездов представителей акционерных обществ, земельные банки, Временный комитет Государственной думы. В конце мая министр юстиции Переверзев телеграфно разъяснил, что воспрещение актов на земли не распространяется на установление и переход залоговых прав. Это отступление уже отменяло по существу запрещение земельных сделок.

24 июня в газетах появилось сообщение, что министр земледелия внес в правительство новый законопроект о запрещении купли-продажи земли. В то время как «мужицкий министр» вносил законопроект, товарищ министра юстиции Демьянов окончательно отменил все запрещения земельных сделок и разъяснил, что таковые подлежат совершению и утверждению на точном основании действующих законов.

За кулисами всей этой возни с запрещением земельных сделок стоял председатель Временного комитета Государственной думы Родзянко, которого Ленин называл «бывшим председателем бывшей Государственной думы… бывшим доверенным Столыпина-Вешателя»[268].

Ту же роль ширмы для буржуазии выполнял министр Скобелев.

До сих пор в правительстве не было даже особого Министерства труда. Существовал лишь отдел при Министерстве торговли и промышленности. В чьих руках были фабрики и заводы, в тех же оказались и вопросы труда. Но раз в правительстве потеснились и уступили несколько мест эсеро-меньшевикам, пришлось изъять «труд» из ведения буржуазного министра: 5 мая было создано новое министерство. Еще при отделе труда Министерства торговли и промышленности был учрежден Особый комитет для предварительной подготовки законов по рабочему вопросу. Комитет состоял из 8 представителей совета, 8 предпринимателей, 2 — от земского и городского союзов, 2 — от Центрального военно-промышленного комитета. При таком составе нечего было и думать о проведении каких-либо серьезных улучшений. Рабочая делегация оставалась неизменно в меньшинстве. Особый комитет разработал проект закона о профсоюзах. Буржуазные представители боролись за ограничения профсоюзных прав. Скобелев сохранил Особый комитет, который и при новом «социалистическом» министре продолжал старую практику. Закон о восьмичасовом рабочем дне застрял в министерских канцеляриях. Буржуазия добилась своего: соглашение с советом о введении восьмичасового рабочего дня оказалось временной уступкой.

Еще 23 апреля старое некоалиционное правительство издало положение «о рабочих комитетах в промышленных предприятиях». На эти комитеты возлагалась культурно-просветительная работа на фабриках и заводах, разрешение вопросов взаимоотношений между рабочими, представительство последних перед администрацией. Об участии комитетов в производстве не говорилось ничего; вопросы освобождения членов комитета от работы предоставлялись по «взаимному соглашению» предпринимателей и рабочих; сама организация комитетов — они назывались фабрично-заводскими — являлась необязательной, Скобелев не только не изменил положения, но открыто заявил, что роль фабрично-заводских комитетов кончилась. В его лице капиталисты нашли себе хорошего защитника.

Скобелев не ограничился своим ведомством. Свою задачу он выполнял, помогая и другим министрам, в первую очередь Коновалову, который сам раньше командовал трудом. В своей декларации 6 мая Временное правительство ничего определенного не сказало о борьбе с хозяйственной разрухой. Коновалов считал главной своей задачей затянуть решение жгучих вопросов. И тут, как и в других министерствах, создавали бесчисленные комиссии и комитеты, в недрах которых топили все вопросы. Товарищ министра торговли и промышленности кадет В. А. Степанов, член IV Государственной думы, рассказывал на совещании ее членов 20 мая, как в министерстве обсуждали вопрос о повышении заработной платы. Промышленники юга России во главе с кадетом Н. Н. Кутлером (крупный землевладелец, после революции 1905 года — главноуправляющий землеустройства и земледелия) обратились к Временному правительству с заявлением, что требования рабочих ставят промышленность в безвыходное положение. Повышение заработной платы, писали промышленники, не только поглотит всю прибыль, но и сделает невозможным выдачу платы без значительного повышения цен на товары. Министерство торговли и промышленности вызвало в Петроград представителей владельцев предприятий и рабочих. После двухдневного заседания было решено создать особую комиссию.

«Сегодня, — докладывал совещанию Думы левый кадет В. А. Степанов, — в первый раз эта комиссия, разбившись на секции, собралась и обсуждала имеющийся материал. Что из этого выйдет — сказать, конечно, очень трудно. Может быть, дай бог, надежда эта оправдается, удастся этой комиссии до чего-нибудь договориться. Некоторые рабочие в частном разговоре говорили, что да, если таково положение, то они готовы уменьшить свои требования — до какого предела, конечно, сказать трудно. Но затем остается очень трудный вопрос: что если эти делегаты, убедившись в верности цифр, выразят согласие уменьшить требование, будет ли это согласие равносильно отказу от требований тех 800 тысяч рабочих, которых они представляют, и не кончится ли это тем, что они будут лишены мандатов как предатели, изменившие их интересам и не оправдавшие их доверия. Если этого соглашения не произойдет, то придется обратиться к этим двум комиссиям (к одной — для проверки цифр промышленников, к другой — для изучения прожиточного минимума. — Ред.) как к последней попытке… найти выход из этого положения»[269].

23 мая комиссия отвергла все требования рабочих. Из комитета в комиссию, из комиссии в секцию передавали вопрос, лишь бы оттянуть ответ.

В середине мая исполнительный комитет Петроградского совета принял решение о необходимости государственного регулирования народного хозяйства, о создании для этой цели специальных органов. Под нажимом советов Временное правительство 27 мая поручило нескольким министрам разработать проект организации высшего органа по упорядочению хозяйственной жизни страны. Коновалов подал в отставку, считая это «непомерным требованием». Его место занял товарищ министра торговли и промышленности левый кадет В. А. Степанов. Созданное еще 5 мая Коноваловым и ничего не делавшее совещание по вопросу о развитии производительных сил России, наконец, к 8 июля подготовило проект декларации Временного правительства по вопросам экономической политики. Только в июне правительство попыталось оглянуться на пройденный путь, только в июне Министерство торговли и промышленности в лице Степанова серьезно задумалось над тяжелым положением страны, с характеристики которого оно и начинает свой проект. На одном из заседаний совета съездов представителей торговли и промышленности председатель его кадет Н. Н. Кутлер, руководитель банковских промышленных кругов, потребовал, чтобы Временное правительство «объявило свою экономическую программу: предполагает ли оно осуществить социализацию промышленности или же сохранить капиталистический строй»[270].

По-видимому, Кутлер опасался, что министры-социалисты, вошедшие в первое коалиционное правительство, займутся еще, пожалуй, строительством социализма. На эти опасения Кутлера и всей буржуазии и дает прежде всего прямой ответ Степанов. «При нынешнем оскудении социализм сам по себе не спас бы Россию от нищеты»[271], говорит он во введении к декларации. В самом же проекте декларации он дополнительно разъясняет, что «социализм должен покоиться на мощном фундаменте всеобщей организованности, чего в России нет; на полном развитии производительных сил, к надлежащему использованию которых Россия в сущности еще не приступила; наконец, переход к социалистическому строю в рамках одного государства даже и невозможен»[272].

Меньшевистские доводы II Интернационала о невозможности победы социализма в одной стране Степанов собрал и умело использовал в своем проекте декларации. Наконец он подчеркнул:

«Невозможность для России усвоения в настоящее время социалистической организации народного хозяйства, по-видимому, не вызывает сомнений ни среди членов Временного правительства, ни в реалистически настроенных кругах революционной демократии. Соответствующее заявление и должно быть сделано правительством во избежание каких бы то ни было недоразумений»[273].

Министр Скобелев, представитель упомянутых Степановым «реалистически настроенных кругов революционной демократии», поспешил окончательно ликвидировать возможность «недоразумений». 16 июня в беседе с московскими журналистами он подтвердил тезис Степанова заявлением о том, что когда речь идет о регулировании промышленности государством, не может быть и речи о социалистическом производстве. Буржуазия могла быть совершенно спокойна. Степановы вместе с «социалистами» Скобелевыми не за страх, а за совесть защищали ее от социализма.

Продовольствие было изъято из рук министра земледелия и передано в специально созданное Министерство продовольствия. Его возглавил Пешехонов — статистик, народный социалист, «умереннейший народник» по выражению Ленина. Пешехонов прямо заявил, что его приход в министерство не приведет к коренной ломке политики Шингарева. Новый министр имел в виду сохранение хлебной монополии и твердых цен, но на деле сохранил и всю политику прежнего министра. Помещики и перекупщики развили спекуляцию хлебом, подрывая в корне твердые цены. Важнейшим средством в борьбе со спекуляцией мог быть строгий учет хлеба. Еще закон 25 марта требовал учесть весь произведенный хлеб. Шингарев оставил в покое спекулянтов и помещиков. Не тронул их и «социалистический» министр. По данным анкеты Московского совета рабочих депутатов 32 губернии из 38, т. е. 4/5, дали ответ, что у них совсем не производился учет, а в четырех произведен неточно. На вопрос о проведении хлебной монополии одна губерния сообщила, что монополия введена, 3 — что вовсе не проводилась, 23 — неопределенно ответили: «проводится», 6 — проведена частично. Пешехонов не только не организовал контроля над сдачей хлеба, но даже не наладил простого учета. В результате развилась безудержная спекуляция хлебом. Хвосты у продовольственных магазинов выросли. Жены рабочих простаивали часами в очередях.

Скобелев, Пешехонов, Чернов были живой иллюстрацией к тезису Ленина:

«Министры из перебежчиков социализма оказывались говорильными машинами для отвода глаз угнетенным классам»[274].

3. Национальная политика временного правительства

Февральскую революцию буржуазия объясняла протестом масс против военных поражений царской армии. Она проповедывала, что главной задачей революции является победоносное завершение войны, захват Константинополя и т. д. Буржуазное правительство совершенно не склонно было пересматривать империалистскую программу. Империалистские планы завоеваний, которые поддерживались русской буржуазией и раньше, она намеревалась осуществить теперь с большим успехом.

Буржуазия, пользуясь военной обстановкой, призывала население России к национальному единению, пытаясь под этим флагом отделаться от разрешения «проклятых» социальных вопросов.

Было очевидно, что созданное ею Временное правительство не собиралось, да и не в состоянии было разрешить более или менее серьезно национальный вопрос. В сохранении власти над национальными окраинами и в дальнейшей империалистской экспансии буржуазия видела одну из основ своей экономической и политической мощи, своего классового господства. Она выдвинула, пользуясь поддержкой мелкобуржуазных партий — социалистов-революционеров и меньшевиков, — старый царский лозунг «единой и неделимой России», прикрытый лишь розовым флагом «революционной демократии».

Временное правительство, бессильное подавить национально-освободительное движение на окраинах России репрессивными мерами, рассчитывало ослабить его второстепенными уступками: отменой ограничений вероисповедания и процентной нормы в учебных заведениях, предоставлением «инородцам» права занятия должностей в государственных учреждениях и т. п. Отказавшись от крайних мер преследования угнетенных национальностей, практиковавшихся царизмом, буржуазия, однако, не предоставила им и никаких прав кроме общегражданских. Даже вопрос об употреблении родного языка в учебных заведениях не был разрешен, хотя это являлось одним из минимальных требований. В декрете Временного правительства от 20 марта 1917 года было сказано, что разрешается «употребление иных кроме русского языков и наречий в делопроизводстве частных обществ, при преподавании в частных учебных заведениях всякого рода и при ведении торговых книг»[275]

Падение самодержавия и переход власти в руки буржуазии не повели к уничтожению национального угнетения. Лишь «старая, грубая форма национального гнета, — указывал Сталин, — сменилась новой, утонченной, но зато более опасной формой гнета»[276].

Национально-освободительное движение после Февральской революции поэтому не только не ослабело, но значительно усилилось. Оценка этого движения дана была Сталиным позже в статье «Октябрьский переворот и национальный вопрос»:

«В эпоху буржуазной революции в России (с февраля 1917 года) национальное движение на окраинах носило характер буржуазно-освободительного движения. Веками угнетавшиеся и эксплуатировавшиеся «старым режимом» национальности России впервые почувствовали в себе силу и ринулись в бой с угнетателями. «Ликвидация национального гнета» — таков был лозунг движения. Окраины России мигом покрылись «общенациональными» учреждениями. Во главе движения шла национальная буржуазно-демократическая интеллигенция. «Национальные советы» в Латвии, Эстском крае, Литве, Грузии, Армении, Азербайджане, в горах Кавказа, Киргизстане и Среднем Поволжье; «Рада» на Украине и Белоруссии; «Сфатул Церий» в Бессарабии; «Курултай» в Крыму и Башкирии; «Автономное правительство» в Туркестане — вот те «общенациональные» институты, вокруг которых собирала силы национальная буржуазия»[277].

На Украине буржуазно-освободительное движение возглавляла Центральная рада, созданная в первые месяцы революции в Киеве. Лидерами ее от украинской социал-демократической рабочей партии были Винниченко, Петлюра, Мазепа, Ткаченко; от социалистов-революционеров — Грушевский, Христюк, Зализняк, Ковалев и др. За радой шли значительные — преимущественно зажиточные — крестьянские массы.

В своей декларации, опубликованной в начале июня 1917 года, озаглавленной «Первый универсал», рада объявляла только принципиально, что украинский народ сам должен творить свою судьбу, не настаивая на немедленном провозглашении автономной Украины. При этом в универсале имелась оговорка, что не может быть и речи о государственном отделении Украины от России. Эти первые национальные требования Украины, предъявленные Временному правительству, Ленин квалифицировал «очень скромными».

«Ни один демократ не может… отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов… Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа, всячески вскармливал в нем ненависть к тем, кто запрещал даже украинским детям говорить и учиться на родном языке»[278]-писал Ленин через несколько дней после появления «Первого универсала».

В лагере Временного правительства, руководимого кадетами, с национальной политикой которых были согласны эсеры и меньшевики, заявление рады вызвало, однако, бурю негодования. Центральный кадетский орган — газета «Речь» — называл универсал рады «еще одним звеном германского плана разложения России, приведенным в исполнение». «Речь» писала:

«Оговорки нисколько не изменяют смысла того основного факта, что рада отказалась за себя и за украинский народ… повиноваться Временному правительству и объявила себя правительством Украины… Надо признать, что господа украинцы шутят плохие шутки с Россией»[279].

Так реагировала буржуазия на малейшую попытку посягнуть на «единую и неделимую Россию». Она зачисляла украинцев в лагерь изменников и немецких агентов, предупреждая, что поступок рады «будет осужден решительно всеми общественными организациями за исключением разве самых непримиримых сторонников «безаннексии» — большевиков»[280].

Враждебные отзывы буржуазных империалистов о большевиках только усиливали симпатии к ним всех демократических элементов, боровшихся за национальное освобождение. Достаточно было сравнить поведение буржуазии и установки большевиков по отношению к национальностям бывшей царской России, чтобы понять, кто является другом угнетенных народностей.

Борьба вокруг украинского вопроса продолжала разгораться. Эсерами и меньшевиками была предпринята слабая, лицемерная попытка найти приличный «компромисс» между радой и Временным правительством. Из этого ничего не вышло. Украинцам было отказано во всех их требованиях.

Тогда же в статье «Украина и поражение правящих партий России» Ленин писал:

«Отказ в этих скромнейших и законнейших требованиях со стороны Временного правительства был неслыханным бесстыдством, дикой наглостью контрреволюционеров, истинным проявлением политики великорусского «держиморды», и эсеры с меньшевиками, издеваясь над их собственными партийными программами, терпели это в правительстве и защищают это теперь в своих газетах! До какого позора пали эсеры и меньшевики! Как жалки увертки их органов сегодня — «Дела народа» и «Рабочей газеты». Хаос, сумятица, «ленинство в национальном вопросе», анархия — вот какие выкрики дикого помещика направляют обе газеты против украинцев»[281].

Прибывшая в начале июля в Киев правительственная тройка в составе Керенского, Церетели и Терещенко заключила с радой дипломатическое перемирие. Оно не дало, впрочем, никаких реальных прав украинцам, ограничившись одним лишь намеком на возможность предоставления прав в будущем. Но и это соглашение вызвало враждебный шум в буржуазном лагере. Украинские переговоры были использованы буржуазными министрами в качестве предлога для ухода из состава Временного правительства. Сделав этот шаг во время июльских событий в Петрограде, кадеты заявили, что уходят из-за разногласий по украинскому вопросу.

С возвращением кадетов в правительство в августе 1917 года отношения с Украиной снова и еще более ухудшились. Инструкцией Временного правительства от 4 августа были отменены все уступки, сделанные Украине июльским соглашением. Инструкция ограничила пределы Украины пятью западными земледельческими губерниями, исключив Донецкий бассейн, Екатеринославщину и черноморские губернии. Круг деятельности рады был также сведен к минимуму; за ней оставлялись лишь некоторые права местного самоуправления.

Центральная рада перешла в оппозицию к Временному правительству. С этого момента вплоть до Октябрьской революции продолжают нарастать и усиливаться среди украинцев, даже шедших за мелкобуржуазными националистами, симпатии к большевикам за их правильную национальную политику.

Временное правительство не разрешило национального вопроса и в отношении Финляндии. 7 марта 1917 года им был издан акт о восстановлении «дарованной» в свое время Александром II конституции великого княжества Финляндского. Дальше этой царской конституции русская буржуазия не пошла. Никаких новых прав Финляндии предоставлено не было: ее сейм не получил верховной власти.

Народные массы Финляндии требовали автономии. Переговоры по этому поводу продолжались между Финляндским сеймом и Временным правительством в течение апреля-мая 1917 года. Проект автономии, выдвинутый сеймом, предусматривал сохранение компетенции России во внешних сношениях и в военном управлении и даже сохранение должности генерал-губернатора Финляндии. Но Временное правительство и с этим проектом не согласилось. Оно поставило условием, чтобы созыв и роспуск сейма были прерогативой русского правительства, которым также должны утверждаться решения сейма, затрагивающие интересы России. Право определения круга вопросов, «затрагивающих интересы России», предоставлялось при этом русскому генерал-губернатору. От самостоятельности сейма по существу ничего не оставалось.

В ответ на требования Временного правительства сейм принял 6 июля закон о верховных правах сейма во всех делах за исключением военных и внешних. Временное правительство ответило приказом о роспуске сейма, указывая, что последний присваивает себе «право самочинно предвосхитить волю будущего российского Учредительного собрания… Пусть же народ финский сам взвесит свою судьбу. Решена она может быть только в согласии с народом российским»[282]говорилось в манифесте Временного правительства от 18 июля 1917 года. Вслед за этим меньшевик Гегечкори, впоследствии министр иностранных дел меньшевистской Грузии, занял сейм войсками.

Депутаты, отказавшиеся подчиниться указу Временного правительства, не были пропущены в здание сейма.

Большинство в Финляндском сейме в начале 1917 года принадлежало социал-демократии, представлявшей довольно сильную организацию. Принимая деятельное участие в руководстве освободительным движением, финские социал-демократы не имели, однако, принципиально выдержанной линии в национальном вопросе, сбиваясь на буржуазные позиции. Оппортунизм финской социал-демократии решил на определенный отрезок времени судьбу Финляндии в сторону буржуазной государственности. Этому способствовало в значительной степени и то, что большевики Финляндии долгое время не порывали с меньшевиками, не допуская раскола социал-демократии.

Отношение большевистской партии к национальной свободе Финляндии достаточно отчетливо было выражено как в постановлении Апрельской конференции 1917 года по докладу Сталина, так и в ряде статей Ленина и других большевиков.

Ленин писал:

«Цари проводили политику аннексий, грубо обменивая один народ на другой по соглашению с другими монархами (раздел Польши, сделка с Наполеоном о Финляндии и пр.). как помещики обменивали меж собой крепостных крестьян. Буржуазия, становясь республиканской, проводит ту же самую политику аннексий более тонко, более прикрыто… Товарищи рабочие и крестьяне! Не поддавайтесь аннексионистской политике русских капиталистов, Гучкова, Милюкова, Временного правительства по отношению к Финляндии, Курляндии, Украине и пр.!»[283]

В конце лета 1917 года в Финляндии началась, с одной стороны, организация буржуазных отрядов, а с другой — рабочей Красной гвардии. Первые связались с полицейским аппаратом, вторые — с отрядами русской армии в Финляндии. Солдатские массы расположенных в Финляндии частей в это время уже начали становиться на большевистские позиции.

Еще более ярко, чем в Финляндии, проводило Временное правительство империалистскую политику по отношению к восточным народам.

Два основных течения наметились в национальном движении восточных народов после Февральской революции: унитаризм и национал-федерализм. Унитаризм поддерживался мусульманской, преимущественно татарской торговой буржуазией и националистически настроенной интеллигенцией, требовавшими объявления только «культурно-национальной автономии». Сторонники «национально-территориально-федеративных начал» представляли молодую национально-промышленную буржуазию. Руководящая роль в федералистском движении мусульман принадлежала азербайджанской буржуазии. Решение о федерации и «национально-территориальной автономии» было принято и в Туркестане на первом и втором съездах мусульман. В этом решении отразился между прочим страх национальной буржуазии перед русской революцией, желание отгородить себя от нее.

Большевиков в Туркестане было сравнительно мало. Кроме того многие из местных большевистских работников искажали линию большевистской партии в национальном вопросе, допуская грубые ошибки в подходе к коренному населению. Националистическим партиям — казахской «Аллаш-орда» и узбекской «Улеме» — удавалось поэтому вести за собой значительные слои населения. Февральская буржуазная революция не улучшила условий существования трудящихся масс угнетенных народностей Средней Азии.

«Февральская революция, свергнувшая монархию, передала власть опять в руки того же царского чиновничества и местного русского кулачества. Местный комитет Временного правительства, состоящий из этих элементов, вместо равноправного отношения к киргизскому населению поставил своей задачей угнетение и истребление киргизского населения»[284] — так характеризовала положение в Средней Азии программа организованного после Февральской революции «Революционного союза киргизской молодежи».

Первым актом Временного правительства по Туркестану было постановление от 18 марта 1917 года об амнистии палачам киргизского восстания 1916 года. Все русские погромщики, повинные в убийствах и издевательствах над коренным населением, были освобождены от тюремного заключения. Постановление Временного правительства вызвало негодование местного населения.

«Первым актом Временного правительства по Туркестану было постановление от 18 марта 1917 года об амнистии палачам киргизского восстания 1916 года».

Карикатура Кукрыниксы.

Возмущение угнетенных национальностей Средней Азии усилилось с назначением председателем правительственного Туркестанского комитета Н. Н. Щепкина — одного из лидеров кадетской партии. Комитет облекался правами дореволюционного генерал-губернаторства.

Ему предоставлялось решение вопроса о введении в пределах Туркестана и степного края (Казахстана) местного самоуправления. При этом Временное правительство считало ненужным идти дальше введения земских учреждений, хотя население требовало автономии.

Временное правительство решительно ничего не предприняло для разрешения национального вопроса.

Весь централизованный бюрократический аппарат царизма в национальных районах был оставлен в полной неприкосновенности. Государственным языком для всех народностей по-прежнему являлся русский язык. Государственная школа оставалась также русской. Требования угнетенных народностей о предоставлении им национальных прав отклонялись. Вместо немедленного удовлетворения веками копившихся наболевших национальных нужд и запросов Временное правительство советовало угнетенным национальностям ждать решения их судьбы Учредительным собранием, которое… неизвестно когда еще будет созвано.

Если за время пребывания у власти Временного правительства и были удовлетворены отдельные национальные требования, то это было сделано помимо его воли и вопреки желанию буржуазии. Так, например, Временное правительство сделало «великодушный» жест, опубликовав постановление о независимости Польши. Но это еще за год до Февральской революции было сделано германским имперским правительством, объявившим независимость Польского государства. Русской буржуазии пришлось с этим примириться, так как Польша была оккупирована германскими войсками и вернуть ее вооруженной силой все равно не было никаких надежд. Но там, где дело касалось территорий, занятых русскими войсками, политика Временного правительства ничем не отличалась от империалистской.

Временное правительство, стоявшее за продолжение империалистской войны, понятно, отказалось при поддержке эсеро-меньшевиков от удовлетворения элементарных требований угнетенных национальностей России.

4. Первый всероссийский съезд советов

Перемена лиц не внесла изменений в программу Временного правительства. Все осталось по-старому с той лишь разницей, что, борясь за диктатуру буржуазии, правительство пользовалось поддержкой советов.

Коалиция с эсеро-меньшевиками помогла буржуазии выйти без поражения из апрельского кризиса, но буржуазии не удалось устранить его причин. Попрежнему продолжалась кровавая бойня. Как и раньше, оставалось налицо противоречие между классовым положением широких масс, не заинтересованных в войне, и оборонческим лозунгом «Война до победного конца». А раз оставались неустраненными причины кризиса, то неизбежно было повторение новых взрывов. Именно поэтому Центральный комитет большевистской партии подчеркивал, что лозунгами момента остаются:

«1. Разъяснение пролетарской линии и пролетарского пути к окончанию войны.

2. Критика мелкобуржуазной политики доверия и соглашательства с правительством капиталистов.

3. Пропаганда и агитация от группы к группе среди каждого полка, на каждом заводе, особенно среди самой отсталой массы прислуги, чернорабочих и т. п., ибо особенно на них пыталась в дни кризиса опереться буржуазия,

4. Организация, организация и еще раз организация пролетариата: на каждом заводе, в каждом районе, в каждом квартале»[285].

Борьба за массы вступила в новый период. Выполняя решение Центрального комитета большевистской партии — «на заводы, в массы», — большевики двинулись в казармы, в рабочие районы. Продуманно и смело они открывали народу глаза на контрреволюционную сущность Временного правительства и соглашательскую политику вождей Петроградского совета.

Эсеры и меньшевики особенно старались не допускать агитаторов-ленинцев в полки. На митингах соглашатели обливали большевиков потоками грязи и клеветы. Однако настойчивость и уверенность в правоте, ясные, четкие лозунги партии Ленина делали свое дело. Освобождаясь от патриотического угара буржуазных речей, солдаты и рабочие все чаще кричали «долой сводников!» и требовали удаления из казармы, с фабрики эсеро-меньшевистских болтунов. Простые, деловые речи большевиков выслушивались со все нарастающим вниманием.

Массовая работа, пополняя и укрепляя ряды большевистской партии, развертывалась в первую очередь среди низовых рабочих организаций — фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов. Сбросив самодержавие, русский рабочий класс с быстротой, не имевшей примера в истории, начал объединяться организационно. Только за март и апрель в Петрограде и Москве возникло свыше 130 профессиональных союзов, а по всей России их к этому времени насчитывалось уже около двух тысяч.

Это весеннее половодье организационного творчества масс всюду возглавлялось большевиками. Особенно быстро росло влияние большевиков в фабрично-заводских комитетах. Петроградская конференция фабрично-заводских комитетов 30 мая — 3 июня, полностью прошедшая под большевистским руководством, служила ярким показателем роста влияния большевистской партии на рабочий класс. По вопросу о мерах борьбы с хозяйственной разрухой конференция подавляющим большинством приняла резолюцию Ленина. Резолюция меньшевиков собрала только 13 голосов из 421. Резолюция конференции заканчивалась указанием на то, что успешное проведение в жизнь всех намеченных социальных и экономических мероприятий, необходимых рабочему классу, возможно лишь при переходе государственной власти в руки советов рабочих и солдатских депутатов. Вопреки меньшевистской теории «нейтральности» и независимости от политических партий профессиональные союзы, руководимые большевистскими лозунгами, все больше втягивались в политическую борьбу.

Широкие массы трудящихся не могли сразу проникнуться идеей борьбы за социализм и сознательно стать на сторону пролетарской революции. Они были против буржуазии, затягивавшей войну, но еще далеки от сознания возможности взять власть в свои руки. Надо было подвести их умело к классовому лозунгу «Вся власть советам». В этой связи большую роль в мобилизации трудящихся сыграл лозунг «Долой десять министров-капиталистов». Простой и понятный, он способствовал разоблачению меньшевиков и эсеров, которые упорно старались сохранить в правительстве десяток «министров-капиталистов», и доказывал необходимость передачи власти в руки советов.

Сила агитации большевистской партии и заключалась в умении подойти к массам, оформить их стихийное недовольство в четком лозунге.

«Для победы революции, — писал Сталин по поводу поразительных успехов нашей партии, — если эта революция является действительно народной, захватывающей миллионные массы, недостаточно одной лишь правильности партийных лозунгов. Для победы революции требуется еще одно необходимое условие, а именно: чтобы сами массы убедились на собственном опыте в правильности этих лозунгов. Только тогда лозунги партии становятся лозунгами самих масс. Только тогда становится революция действительно народной революцией»[286].

Тактика большевиков под руководством Ленина в этот период заключалась в том, чтобы шаг за шагом подвести широкие массы к пониманию лозунгов партии, к борьбе за эти лозунги.

Результаты боевой, напряженной работы большевистской партии скоро сказались в двух решающих событиях: в борьбе за I съезд советов рабочих и солдатских депутатов и в связанной с ним июньской демонстрации в Петрограде.

Первый всероссийский съезд советов открылся 3 июня. На нем присутствовало свыше 1 000 делегатов, из которых 822 человека были с правом решающего голоса, остальные — с совещательным. Огромное преобладание имел на съезде мелкобуржуазный эсеро-меньшевистский блок: у эсеров было 285 мандатов, у меньшевиков — 248. Мелкие фракции почти все безоговорочно шли за меньшевиками и эсерами. Большевики имели всего 105 делегатов.

Эсеро-меньшевики торжественно открыли съезд, назвав его съездом «революционной демократии». В это понятие эсеро-меньшевики включали рабочих, крестьян, мелкую городскую буржуазию, служилую интеллигенцию, чиновников, людей свободных профессий и, наконец, просто «просвещенных людей» независимо от их классовой принадлежности.

Меньшевикам и эсерам выгодно было затемнение пролетарского сознания туманной терминологией. Звонкая и чрезвычайно общая формула «революционная демократия» как нельзя лучше соответствовала их мелкобуржуазной природе и давала им возможность играть в политической жизни видную роль.

На съезде было представлено 305 объединенных советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 53 совета областных и губернских центров, 21 организация действующей армии, 8 тыловых воинских организаций и 5 организаций флота. В условиях русской революции это была единственная организованная и вооруженная сила. Никто не мог противопоставить себя силе советов. И тем не менее съезд обнаружил полное бессилие. Обладая по существу всеми возможностями для создания реальной власти, съезд все же отказался организовать власть. В этом была своя логика, своя закономерность. Возглавляя советы, меньшевики и эсеры, боясь взять власть без капиталистов, фактически обезглавливали революцию. Они делали все, чтобы обессилить революционную энергию рабочих и крестьян. Бурное творчество масс разменивалось на мелочи. Революционная инициатива разбуженного народа не находила себе применения и растрачивалась в бесплодных попытках примирить интересы рабочих и капиталистов. Вместо активной борьбы с наглеющими капиталистами — проповедь третейского суда, где все дело решали представители правительства. Вместо призыва к борьбе за немедленное улучшение положения — призыв ждать окончания войны и созыва Учредительного собрания! Вместо мира — война до победного конца!

Интересы рабочего класса и малоземельного крестьянства систематически приносились в жертву буржуазии. Меньшевики и эсеры служили тем приводным ремнем, с помощью которого буржуазия подчиняла себе рабочих и крестьян.

К чему сводилась роль советов при их нежелании взять власть в свои руки? Заслушивались доклады. Шли нудные, бесконечные прения по вопросу «о существе власти». Принимались длиннейшие, водянистые, ни к чему не обязывающие резолюции. «Собирались, заседали, говорили и курили» — так острили рабочие по поводу деятельности эсеро-меньшевиков.

Первым на съезде стоял вопрос об отношении к Временному правительству, о создании революционной власти. Меньшевики и эсеры решительно отвергли мысль о переходе власти к советам. Запуганные саботажем буржуазии, привыкшие быть у нее на побегушках, эсеро-меньшевики прививали массам превратное представление о характере власти. Лидер меньшевиков Церетели настойчиво заявлял на съезде:

«В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место…»[287]

— Такой партии в России нет! — громко настаивал Церетели в притихшем зале.

И вдруг, как удар грома, раздалось в ответ:

— Есть такая партия!

Это Ленин от имени партии большевиков решительно бросил с места меньшевикам.

«ЕСТЬ ТАКАЯ ПАРТИЯ!» — ЛЕНИН.

Первый съезд советов рабочих и солдатских депутатов. Заседание 4 июня 1917 года. Председательствует меньшевик Чхеидзе. На трибуне лидер меньшевиков Церетели заявляет:,Нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть“.Ленин с места отвечает:,Есть такая партия“ — это партия большевиков.

Картина К. Ф. Юона.


Словно электрический ток пробежал по залу. Проснулась и зажужжала усыпленная эсеро-меньшевистская аудитория. Делегаты привстали, стараясь видеть того, кто бросил вызов хозяевам. Суетливо завозились в президиуме испуганные руководители. А Ленин уже шел к трибуне.

«Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя, — сказал Ленин. — Я отвечаю: «есть!» Ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком»[288].

Беспринципной, трусливой, двуличной тактике меньшевиков была противопоставлена смелая, твердая линия большевизма. Многие делегаты знали Ленина только по клеветническим статьям буржуазных и эсеро-меньшевистских газет. Рядовым делегатам хотелось послушать вождя большевиков, о котором много и озлобленно писали защитники интересов буржуазии и мелкого мещанства. Хотелось от него лично услышать изложение большевистских взглядов. Делегаты притихли, прислушиваясь к спокойной, уверенной речи.

Заправилы съезда, заметив это, встретили заявление Ленина смехом и критическими замечаниями.

«Вы можете смеяться сколько угодно, — ответил им Ленин, — но если гражданин министр поставит нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ… Окажите доверие нам, и мы вам дадим нашу программу. Наша конференция 29 апреля эту программу дала. К сожалению, с ней не считаются и ею не руководятся. Видимо, требуется популярно выяснить ее»[289].

И Ленин стал излагать основные решения Апрельской конференции большевистской партии.

По мере хода речи постепенно менялось и настроение делегатов, особенно солдат. Они жадно вслушивались в слова Ленина о грабительской войне, которую продолжает правительство, о мире, которого не хотят и не могут дать ни буржуазное правительство, ни его мелкобуржуазные союзники. Шаг за шагом Ленин рассеивал туман лжи и клеветы, выдвигая стройную и необычайно понятную программу.

Время, полагавшееся Ленину, истекало. В передних рядах, где сидели вожаки, раздался голос: «Не давать больше времени». В зале поднялся невероятный шум. Послышались протесты и требования продолжить время. Раздались аплодисменты. Они нарастали, захватывая все большую массу делегатов. Президиум под давлением протестов, проголосовав предложение, вынужден был продлить время. Вопрос решили рядовые делегаты — солдаты и рабочие, к которым дошло спокойное и уверенное слово Ленина.

Либер.

Карикатура Кукрыниксы.

Под аплодисменты этой части съезда Ленин закончил свою речь:

«Переход власти к революционному пролетариату при поддержке беднейшего крестьянства есть переход к революционной борьбе за мир в самых обеспеченных, в самых безболезненных, какие только знает человечество, формах, переход к тому, что власть и победа за революционными рабочими будут обеспечены и в России и во всем мире»[290]

Заявление Ленина о готовности большевиков взять власть в свои руки сделалось центром внимания всего съезда. Последующие ораторы меньшевиков и эсеров уже выступали лишь с возражениями Ленину. Керенский, Скобелев, Чернов, Филипповский, Дан и другие всячески доказывали необходимость соглашения с буржуазией и требовали, чтобы съезд поддержал правительство российских капиталистов.

В резолюции, предложенной фракцией большевиков, Временному правительству была дана резкая характеристика. Было указано, что оно не способно спасти страну от разрухи и дать мир трудящимся. Резолюция разоблачила «социалистических» меньшевиков, которые прикрыли своим авторитетом контрреволюционное правительство. Подчеркнув полный крах политики соглашения с буржуазией, резолюция большевиков предлагала передать власть в руки Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов.

Что же противопоставили меньшевики и эсеры революционной тактике большевиков? В эсеро-меньшевистской резолюции, принятой съездом, говорилось:

«Переход всей власти к советам рабочих и солдатских депутатов в переживаемый период русской революции значительно ослабил бы ее силы, преждевременно оттолкнув от нее элементы, способные еще ей служить, и грозил бы крушением революции»[291].

Первый съезд советов наглядно показал, как велика пропасть между революционной партией пролетариата — большевиками — и представителями мелкобуржуазных партий — меньшевиками и эсерами. Последние считали революцию законченной. Дальше перехода власти к буржуазии они идти не желали, да и не могли, ибо это было противно их интересам. Об этом недвусмысленно заявил на съезде меньшевик Дан, выступавший в числе других с критикой выдвинутой Лениным программы.

«Если бы у нас было сейчас, — сказал он, — министерство совершенно социалистическое, мы должны сказать, что другой политики кроме политики буржуазной революционной демократии это министерство вести не может. И это мы должны иметь в виду и тогда, когда — если это случится — власть попадет в наши руки»[292].

К счастью для революции этого не случилось: власть в руки Дана не попала.

Дан.

Карикатура Кукрыниксы.

Второе замечательное выступление Ленина на съезде относилось к вопросу о войне и мире. Ленин подверг уничтожающей критике лицемерие соглашательской, т. е. своднической, политики меньшевиков и эсеров в вопросах войны и мира. Напомнив съезду обращение Петроградского совета к народам мира от 14 марта, в котором говорилось: «Откажитесь служить орудием захвата и насилия в руках королей, помещиков и банкиров», Ленин указал:

«Если вы говорите: «Откажитесь служить орудием в руках ваших банкиров», а собственных банкиров пускаете в министерство и сажаете с министрами-социалистами, вы превращаете все свои воззвания в ничто, всю свою политику на деле опровергаете…»[293]

«Вы запутались в противоречиях безысходных, — подчеркивал Ленин в другом месте своей речи. — Вы другим народам советуете: «Долой аннексии», а у себя их вводите. Другим народам вы говорите - «Банкиров свергайте», а своих вы не свергаете»[294].

Отношение большинства съезда к главному вопросу об организации власти предрешило и все остальные вопросы. Оставив власть в руках буржуазии, съезд тем самым свел значение своих половинчатых решений к нулю.

По основным вопросам большевики вносили и отстаивали свои предложения, создавая платформу для мобилизации масс на революционную борьбу. Через голову эсеро-меньшевистских «вождей» и съезда советов большевики обращались к массам. Отзвуки речей Ленина и большевистских резолюций проникали в глубокие слои трудящихся, зажигая их негодованием против соглашателей, успешно способствуя повышению классового самосознания рабочих.

Ярким примером роста влияния партии на массы была июньская демонстрация, прошедшая в дни съезда.

Выступление Ленина на Путиловском заводе в Петрограде в 1917 году. Деталь картины И. И. Бродского.


5. Июньская демонстрация

Июньская демонстрация, как и апрельская, нарастала стихийно. Однако большевики к этому времени имели уже крепкие опорные пункты в рабочих массах Петрограда. В отличие от апрельской демонстрации в июне большевики уже могли ввести стихийно нараставшее недовольство в русло организованной борьбы. Оформляя и углубляя движение, Центральный комитет большевистской партии назначил мирную демонстрацию на 10 июня. Демонстрация должна была развернуться под большевистскими лозунгами: «Вся власть советам», «Долой десять министров-капиталистов», «Рабочий контроль над производством», «Хлеба, мира, свободы». Эта мирная демонстрация должна была выявить перед съездом советов волю петроградских рабочих и солдат, требовавших передать всю государственную власть в руки советов.

Возбуждение масс было подогрето распоряжением Временного правительства о выселении анархистов с дачи бывшего царского сановника Дурново. Приказ Временного правительства упал на раскаленную почву — анархисты занимали только часть здания, большая часть его была занята красногвардейцами и профсоюзами. Рабочие Выборгского района, в котором находилась дача Дурново, пришли в движение. Они увидели в действиях Временного правительства прямую защиту бывших министров, отличавшихся особенной преданностью самодержавию. Возмущение росло, перекидываясь из района в район. Демонстрация обещала вылиться в грандиозный протест против соглашателей, поддерживавших Временное правительство, подорвать к ним всякое доверие со стороны петроградского пролетариата или заставить их стать на путь твердой революционной политики.

Лидеры соглашательских партий, пронюхав о готовящемся выступлении, подняли крик о большевистском заговоре. Заявив на съезде советов, что большевистской демонстрацией хотят воспользоваться контрреволюционеры, они провели постановление съезда о запрещении демонстраций. Против большевиков, если они осмелятся выйти на улицу, выдвигались исключительные угрозы вплоть до изгнания их из советов.

Вскоре, однако, выяснились истинные причины, по которым была запрещена демонстрация. 11 июня состоялось объединенное заседание президиума съезда советов и исполнительного комитета Петроградского совета, исполнительного комитета совета крестьянских депутатов и бюро всех фракций съезда. Заседание превратилось в суд над большевистской партией. Меньшевик Дан во главе специальной комиссии, обследовавшей вопрос о демонстрации, внес резолюцию, осуждающую большевиков:

«Попытка большевистских центров использовать недовольство и возбуждение широких трудящихся масс, возникающие на почве тяжелого экономического кризиса, для устройства демонстрации 9 июня с лозунгом низвержения Временного правительства и захвата власти советами была политической авантюрой, последствия которой были бы целиком учтены в свою пользу контрреволюцией»[295].

Дан снова заявил, что причиной отмены демонстрации явилось именно стремление контрреволюции использовать выход на улицу рабочих и солдат. Но никто не привел каких-либо данных или фактов, подтверждающих это заявление. Все в один голос твердили, что большевики за спиной съезда советов готовили заговор и вооружаются для боевого выступления.

Истинную причину запрета в запальчивости выдал меньшевик Церетели:

«Резолюция Дана не годна. Теперь не этакие резолюции нужны. То, что произошло, является не чем иным, как заговором, заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками, которые знают, что другим путем эта власть им никогда не достанется… Пусть же извинят нас большевики, теперь мы перейдем к другим методам борьбы. У тех революционеров, которые не умеют достойно держать в своих руках оружие, нужно это оружие отнять. Большевиков надо обезоружить… Нельзя оставить в их руках пулеметы и оружие. Заговоров мы не допустим»[296].

Контрреволюционная речь Церетели показала полную неспособность мелкобуржуазных партий к самостоятельной политике и откровенный страх перед выступлением революционного пролетариата. Гнев — плохой советник: Церетели в пылу раздражения выболтал, что эсеро-меньшевики готовят передачу всей полноты власти контрреволюционной буржуазии, расчищают пути для военной диктатуры типа диктатуры генерала Кавеньяка во Франции. Ленин тогда же писал об этом:

«Не Церетели или Чернов лично и даже не Керенский призван играть роль Кавеньяка — на это найдутся иные люди, которые скажут в надлежащий момент русским Луи Бланам: «Отстранитесь», — но Церетели и Черновы являются вождями такой мелкобуржуазной политики, которая делает возможным и необходимым появление Кавеньяков… Ибо Кавеньяк не случайность — «приход» его не единичный момент. Кавеньяк — представитель класса (контрреволюционной буржуазии), проводник его политики. А именно этот класс, именно эту политику вы сейчас уже поддерживаете, господа эсеры и меньшевики!»[297]

Постановление о запрещении демонстрации было вынесено съездом советов, который считался высшим органом советов. Учитывая это, Центральный комитет большевистской партии подчинился постановлению съезда и отменил демонстрацию, назначенную на 10 июня. Но провести это решение в жизнь было трудно, так как постановление об отмене состоялось накануне поздно вечером. Однако большевики смогли удержать массы от выступления на улицу. Это был первый опыт проведения в жизнь сложного и трудного маневра: организовать отступление в условиях, когда стихийное недовольство масс бьет через край.

Эсеро-меньшевики отменили большевистскую демонстрацию, но они не устранили причин, толкавших массы на выступление. Делегаты съезда, побывав на заводах и в полках, всюду наблюдали среди рабочих и солдат ропот и бурное кипение сил, негодование, готовое прорваться наружу.

Июньская рабочая демонстрация в Петрограде.

Когда делегаты рассказали о своих впечатлениях, съезд советов постановил назначить на 18 июня манифестацию, чтобы дать выход настроению масс и попытаться повести их под соглашательскими лозунгами. Кроме того эсеро-меньшевики хотели померяться силами с большевиками и рассчитывали взять в свои руки манифестацию.

Восемнадцатое июня было выбрано для манифестации не случайно. Мелкобуржуазные лидеры знали, что в этот день начинается наступление на фронте. Манифестация доверия съезду должна была одобрить и наступление на фронте.

Но соглашатели просчитались. 18 июня на улицы вышло около пятисот тысяч рабочих и солдат. Со всех концов города потянулись к центру демонстрации с красными знаменами и революционными плакатами. Подавляющее большинство демонстрантов шло под большевистскими лозунгами. Редко-редко попадались одинокие плакаты с выражением доверия Временному правительству. Их встречали свистом и смехом, и небольшие группы, шедшие с «доверием», спешили поскорее пройти.

Гнусную клевету о заговоре большевиков демонстрация развеяла, как дым. О каком заговоре могла идти речь, когда на улицы, демонстрируя свою волю, вышел весь революционный Петроград? Было ясно, кто за кого: за «доверие правительству» — небольшие группки жавшихся друг к другу демонстрантов, за большевистские лозунги — сотни тысяч рабочих масс.

Сталин так описал эту демонстрацию:

«Бьющая в глаза особенность: ни один завод, ни одна фабрика, ни один полк не выставили лозунга «доверия Временному правительству». Даже меньшевики и эсеры забыли (скорее — не решились) выставить этот лозунг. Было у них все, что угодно: «Долой раскол», «За единство», «Поддержка совету», «За всеобщее обучение» (не любо — не слушай), — не было только главного: не было доверия Временному правительству хотя бы с хитрой оговорочкой — «постольку, поскольку». Только три группы решились выставить лозунг доверия, но и те должны были раскаяться. Это — группа казаков, группа «Бунда» и группа плехановского «Единства». «Святая троица!» острили рабочие на Марсовом поле. Двух из них рабочие заставили свернуть знамя («Бунд» и «Единство») при криках «долой». У казаков, не согласившихся свернуть знамя, изорвали последнее. А одно безыменное знамя с «доверием», протянутое «на воздухе» поперек входа на Марсово поле, было уничтожено группой солдат и рабочих при одобрительных замечаниях публики: «Доверие Временному правительству повисло в воздухе»[298].

Демонстрация революционных моряков в июньские дни в Петрограде.

Июньская демонстрация в Гельсингфорсе.

Короче — недоверие правительству со стороны громадного большинства демонстрантов при явной трусости меньшевиков и эсеров выступить «против течения» — таков общий тон демонстрации.

Демонстрация вскрыла огромный рост влияния большевистской партии. Массы не только несли большевистские знамена и поддерживали большевистские лозунги.

Тысячи рабочих открыто признавали себя большевиками. Соглашатели не могли скрыть своего поражения. Центральный орган меньшевиков заявлял, что надеялись провести манифестацию доверия советам и Временному правительству, а на деле «манифестация 18 июня превратилась в манифестацию недоверия Временному правительству… С внешней стороны манифестация 18 июня производила удручающее впечатление. Казалось, что революционный Петроград разошелся с Всероссийским съездом советов. Несколько дней… тому назад съезд выразил доверие Временному правительству.

Восемнадцатого июня революционный Петроград как будто выразил тому же Временному правительству свое полное недоверие»[299].

Провал мелкобуржуазных соглашателей среди петроградского пролетариата признала вся буржуазная и меньшевистская печать. Все в один голос твердили о победе большевиков: меньшевики и эсеры — с огорчением, кадеты — с тревогой, монархисты — со злорадством.

«Воскресная демонстрация обнаружила полное торжество «большевизма» в среде петроградского пролетариата и гарнизона»[300] — такой итог подвела всем наблюдениям левоменьшевистская «Новая жизнь». Но особую тревогу вызвала демонстрация среди буржуазии.

6. Наступление русских войск на фронте


Буржуазия нервно следила за поведением соглашателей. Она давно уже чувствовала сотрясение почвы под их ногами. Кадеты, руководящая партия буржуазии и помещиков, все более мрачно оценивали падающее влияние своих «союзников» — эсеров и меньшевиков. Реакция лихорадочно изобретала новые методы для удержания за собой масс. Таким средством по общему признанию буржуазии и ее мелкобуржуазных союзников должно было стать наступление на фронте. Расчет кадетов был чрезвычайно прост: с помощью соглашателей увлечь армию в наступление. Продолжение войны неминуемо вело к усилению военщины. Этим самым уничтожалось двоевластие, и вся полнота власти переходила в руки буржуазии. Успехи на фронте должны были вызвать новую волну патриотизма и усилить оборонческие настроения. Под грохот войны можно было отложить, а потом и совсем, снять жгучие вопросы революции — о земле, о положении рабочих.

Оправдываясь необходимостью сосредоточить все силы на борьбе с внешним врагом, контрреволюция получала возможность перейти к насилиям, арестам, расстрелам тех, кто агитировал против войны. Наступление на фронте и в случае провала приносило свои плоды буржуазии. При неудаче можно было свалить всю вину на большевиков.

Активных действий требовали и англо-французские империалисты. Они давно уже поняли, что Россия не способна продолжать войну. Не случайно Америка выступила против Германии сразу после Февральской революции: солдаты Соединенных штатов должны были сменить измученные армии России. Но для переброски войск нужно было время, а пока надо было заставить русских отвлечь к своему фронту как можно больше германских корпусов, надо было «удержать всеми мерами хотя бы часть русских войск, чтобы не дать Германии перебросить все свои армии на Запад»[301],как говорит в своих воспоминаниях представитель Англии при Ставке генерал Нокс.

Пресса империалистов изо дня в день упрямо требовала наступления. Дипломаты обивали пороги Министерства иностранных дел, настаивая на боевых действиях. Из Англии, Франции, Америки приезжали делегации социал-демократии уговаривать русский народ «выполнить свой долг». Гендерсон, Томас, Тома, крупнейшие представители международного соглашательства, ездили по фронту, посещали казармы, фабрики, убеждая «именем революции» воевать.

Во французской газете «Information» 16 мая 1917 года появилось сообщение, что Америка согласна предоставить России большой заем при условии «встречных гарантий». «Из этого заключают, — писала газета, — что секретная нота, посланная САСШ России, требует гарантий отказа от сепаратного мира и обещаний сотрудничества в полном объеме. Считают, что такая конкретная гарантия со стороны России предусматривается в виде начала наступления на русском фронте»[302].

Империалисты хотели купить русскую армию, как покупают для бойни скот. Полуколониальная зависимость России при буржуазном Временном правительстве стала еще большей, чем при царе. Нарастание недовольства в массах и слухи о подготовляемой демонстрации ускорили организацию наступления на фронте. На деньги англо-французских империалистов накапливались запасы снарядов, пушек и пулеметов. Спешно перебрасывались надежные части в ударные пункты.

Эсеро-меньшевистские агитаторы заполонили фронт. Уговаривая и угрожая, обещая и обманывая, они призывали солдат «именем революции» идти в наступление. До каких пределов доходил обман — можно судить по одному примеру, рассказанному солдатом 6-го Финляндского полка.

Полк долго не поддавался на уговоры. Но вот прибыла делегация гвардейского корпуса и заявила от имени всех полков гвардии, что они повернут штыки против финляндцев, если те откажутся выступать.

Солдаты были подавлены известием, что они одиноки. Под нажимом офицеров и прибывшей делегации полк нехотя поднял руки за наступление.

Представители российской буржуазии уговаривают солдат на фронте идти в наступление.

Агент французской буржуазии министр-«социалист» Альбер Тома агитирует на русском фронте за наступление.

По словам солдата Финляндского полка «артиллерийская подготовка к атаке была произведена блестяще. Проволочные заграждения противника были сметены, и наш полк с небольшими потерями ворвался в первую линию полуразрушенных немецких окопов. Вторая и третья линии обороны были взяты с боем. Контратака обошлась дорого немцам. Около двухсот трупов рослых немецких юношей и молодых мужчин в тельных сетках с расстегнутыми мундирами лежало в разных позах, уткнувшись в землю.

За третьей линией наши цепи залегли и потребовали смены, так как еще на митинге один из гвардейских делегатов заявил, что гвардия сменит нас, как только мы прорвем линии обороны германцев. Все усилия генералов толкнуть нас в дальнейшее наступление кончились ничем. 6-й Финляндский полк заявил, что условие свое выполнил и ждет гвардию для смены. Так как смена откладывалась, то солдаты и солдатская часть полкового комитета выделили делегацию в части гвардейского корпуса.

Каково же было наше озлобление и ярость, когда мы узнали, что солдаты гвардейского корпуса и не собирались наступать, что им так же грозят финляндскими стрелками, как нам — гвардейцами, а делегация, бывшая у нас, — это просто меньшевистская группа корпусного комитета, с которым никто из солдат-гвардейцев не считается, так как фактически всем корпусом руководит один из большевистски настроенных дивизионных комитетов. Нас обманули самым бессовестным образом»[303].

План наступления был разработан еще до революции. 17 и 18 декабря 1916 года в Ставке состоялось совещание командующих фронтами, представивших свои схемы атаки. Тогда же Николай II приказал начать весной наступление «с нанесением главного удара из района 11-й и 7-й армий в направлении на Львов и произвести второстепенные удары на остальных фронтах»[304].

Генералы Временного правительства даже не затруднили себя выработкой нового стратегического плана: они попросту вытащили старый царский план. И тут, как и во всем, Временное правительство наследовало бездарную политику самодержавия.

Первоначально наступление было намечено на 10 июня, но в это время заседал съезд советов. Авантюру нужно было прикрыть согласием оборонцев. Керенский попросил отсрочить наступление, пока он не добьется одобрительной резолюции. Из Ставки ответили согласием отложить наступление на два дня — не больше, ибо «противник уже ясно чувствует подготовку с нашей стороны»[305],пояснил главнокомандующий генерал Брусилов. Прошло два дня. Резолюции не было, и генералы стали нервничать. Брусилов по прямому проводу вызвал 12 июня Керенского, настаивая на немедленном приезде. Занятый уговариванием делегатов съезда, Керенский послал на переговоры начальника кабинета военного министерства.

«Резолюция будет вынесена сегодня или завтра, — успокаивал этот начальник Брусилова, — сильно задержалась событиями в Петрограде, а именно выступлением большевиков… К нам уже прибывало немало делегаций с фронта от частей… Каждой из этих делегаций министр разъяснил, что приказания их начальников должны исполняться беспрекословно… Все они уехали в общем удовлетворенные, но это показывает, что для верности приезд туда на место самого министра с резолюцией солдат и рабочих, в дополнение к резолюции крестьянского съезда, совершенно необходим»[306].

Захватив резолюцию съезда, одобрившую продолжение войны, Керенский уехал на фронт.

Наступление началось 18 июня.

В Петрограде тысячи рабочих и солдат сурово маршировали с требованием мира, а на фронте сотни тысяч шли навстречу смерти. В Петрограде пролетарские массы голосовали против Временного правительства, а на фронте тысячи людей гибли по приказу и во имя этого же правительства.

На улицах революционной столицы рабочие рвали знамена «доверия правительству», а на фронте под этими же знаменами рвались снаряды, калеча и убивая тысячи лучших трудящихся страны.

Удар по австро-немецким армиям был нанесен на фронте в 70 километров, между деревнями Здвижино и Топелиха, где собрали 312 батальонов — около 300 тысяч солдат. Сюда же привезли около 800 легких пушек и более 500 средних и тяжелых орудий. После двухдневной артиллерийской подготовки части перешли в наступление. 7-я армия заняла окопы неприятеля. Но бездарные генералы не сумели использовать успех. Подкрепления где-то застряли, подходили медленно. Противник выиграл время, накопил силы и заставил русских отойти.

На фронте 11-й армии повторилась та же картина. Полки, заняв окопы, не знали, что делать дальше. План армии не был рассчитан на победу. Части топтались на месте. Время уходило, противник усиливался и переходил в контрнаступление.

Совершенно неожиданно для тупых генералов 25 июня началось успешное наступление 8-й армии. Ставка решает на ходу перепрячь лошадей: переменить план наступления, перебросив пополнения из 7-й армии в 8-ю. Но смелый маневр оказался не по способностям старым генералам. Приказы писались бесконечно долго. Еще дольше подыскивали нужные части, а когда, наконец, нашли, противник нанес 6 июля сокрушительный контрудар.

Подготовленное наспех, построенное на обмане и хитрости, наступление Керенского — Брусилова провалилось. Через четыре-пять дней обнаружилось все противоречие между солдатской массой и буржуазным командным составом. Искусственно созданный боевой порыв быстро иссяк, и части, силой и обманом погнанные в атаку, кинулись обратно в тыл.

Армии Юго-западного фронта за десять дней наступления потеряли около 60 тысяч человек. Такова была кровавая цена авантюры Керенского. Как долго ни подготовляли наступление, удар оказался необеспеченным. Планы не были разработаны. За отсутствие детального плана был снят по приказу Керенского командующий одной из армий. Технически атака была оборудована из рук вон плохо. В 10-й армии на фронте II Кавказского корпуса вместо 18 блиндированных батарей соорудили только 3, вместо 30 тысяч шагов окопов нарыли лишь 5 тысяч. В I Сибирском корпусе той же армии приготовили около трети намеченных окопов. Не хватило ружейных патронов. Обучение частей было проведено далеко не удовлетворительно.

«Кандидат в Наполеоны» — Керенский.

Шарж Моора.

«В наступление».

Карикатура неизвестного художника.

Многие солдаты даже не умели стрелять из винтовок. Использование резервов, связь частей были поставлены из рук вон плохо. «Что же удивительного, — с горечью признал один из военных комиссаров Временного правительства Станкевич, — что наше наступление окончилось неудачей… Не в полнейшей ли неподготовленности лежит секрет наших боевых неудач при наступлении противника на Юго-западном фронте?»[307]

Армии оказались технически неподготовленными — так признал один из активнейших организаторов наступления. Но буржуазия нашла другие причины: она попробовала свалить неудачу на большевиков.

Еще 23 июня, как только получились первые известия о поражении, генерал Брусилов срочно телеграфировал Керенскому: «…настроение на фронте пятой армии очень скверное…части отказываются занимать позиции и категорически высказываются против наступления… В некоторых полках открыто заявляли,что для них кроме Ленина нет других авторитетов… Считаю, что оздоровление в армии может последовать только после оздоровления тыла, признания пропаганды большевиков и ленинцев преступной, караемой как за государственную измену..»[308]

Царский генерал открыл тайну наступления: дело было не столько в войне с Германией, сколько в борьбе с революцией. Наступление на фронте провалилось, а вместе с ним провалился и маневр кадетов. Буржуазия поняла не только факт утраты соглашателями влияния на массы, но и то, что армия уплывала из рук. Революция в армии к июньскому наступлению завоевала твердые позиции, угрожая полностью отбить армию у реакции.

7. Рост революции в армии

Буржуазия и ее лакеи забрасывали фронт тучами листовок. 150 армейских газет изо дня в день убеждали солдат оставаться на фронте. Сбитые вначале с толку демагогией социалистов-оборонцев, солдатские массы угрюмо отмалчивались.

Пока «наверху» шла лихорадочная работа по собиранию сил для овладения массой, «внизу» шел такой же лихорадочный процесс по освобождению масс от доверия к «верхам» и самообмана. Сухие донесения штабов регистрировали факты «разложения» армии день за днем.

Вот как характеризовали положение командующие фронтами, съехавшиеся на заседание 4 мая 1917 года.

Командующий Юго-западным фронтом генерал Брусилов:

«Один из полков заявил, что он не только отказывается наступать, но желает уйти с фронта и разойтись по домам. Комитеты пошли против этого течения, но им заявили, что их сместят. Я долго убеждал полк, и когда спросил, согласны ли со мной, то у меня попросили разрешения дать письменный ответ. Через несколько минут передо мной появился плакат: «Мир во что бы то ни стало, долой войну…» В результате мне дали слово стоять, но наступать отказались, мотивируя это так: «Неприятель у нас хорош и сообщил нам, что не будет наступать, если не будем наступать мы. Нам важно вернуться домой, чтобы пользоваться свободой и землей — зачем же калечиться»[309].

Генерал Драгомиров дополняет:

«Господствующее настроение в армии — жажда мира. Популярность в армии легко может завоевать всякий, кто будет проповедывать мир без аннексий и предоставление самоопределения народностям… Стремление к миру является настолько сильным, что приходящие пополнения отказываются брать вооружение — «зачем нам, мы воевать не собираемся…»[310]

Генерал Щербачев, командующий Румынским фронтом, сообщает:

«Недавно назначенный, я успел объехать все подчиненные мне русские армии, и впечатление, которое составилось у меня о нравственном состоянии войск и их боеспособности, совпадает с теми, которые только что были вам подробно изложены… Укажу только на одну из лучших дивизий русской армии, заслужившую в прежних войсках название «железной» и блестяще поддержавшую свою былую славу в эту войну. Поставленная на активный участок, дивизия эта отказалась начать подготовительные для наступления инженерные работы, мотивируя нежеланием наступать»[311].

По солдатским письмам можно легко проследить те пути, которыми революция прокладывала себе дорогу к победе.

Крутой перелом от самодержавной монархии к политической свободе, вовлечение в революционную борьбу миллионов людей, до сих пор бывших рядовыми обывателями, на первых порах создавали оборонческие настроения, державшие мысль солдата в плену.

«Приветствуем и присоединяемся к лозунгу главнокомандующего «война до победы», пишет солдат в начале Февральской революции, но тут же продолжает: «Одни истрепались, а другие прикрылись законом старого режима и капиталом. Они сидят и блаженствуют. Немедленно таковых вместе с жандармами, стражниками и полицейскими в окопы, а кто много страдал, того в Россию на их место»[312].

В солдатских письмах за март яснее пробивалась все та же мысль, принимая уже более определенную классовую окраску: «Мы все хорошо чувствуем и понимаем, что нам нужно. Подай бог только победить нам внешнего врага, а потом мы возьмемся за внутренних, т. е. за помещиков»[313]. Тут же подчеркнута и главная цель: «От помещиков отобрать землю»[314].

«Мы очень рады все свободе, шибко ужасно умирать при таких открытых дверях в России… Каждому… солдатику охота посмотреть на светлую, милую теперешнюю жизнь, которую ждали 307 лет… Но всему беда: это кровопролитие не умолкнет никак»[315], жалуется третий.

И, наконец, в письме, посланном с фронта в апреле, подчеркивается:

«Пусть же эти господа знают, как армия хочет, как один человек, воевать до полной победы, и пусть эти господа принимают самые решительные меры к ликвидации этой ужасной и бесполезной бойни и как можно скорее, а то будет поздно»[316].

А солдат, писавший по поручению 31-го Алексеевского полка 8-й пехотной дивизии, конкретно указывает и срок, до которого будет ждать армия…

«Если еще будут продолжать долго, то мы даем честное слово, что 15 мая бросим фронт, и тогда пусть погибают не только солдаты, находящиеся в первой линии, но и вся Россия»[317].

Солдатская масса чрезвычайно быстро освобождалась от оборонческих иллюзий. Военные организации, созданные при Центральном комитете большевистской партии, а потом и во всех крупных городах, развернули колоссальную работу. Опираясь на вкрапленных в полки пролетариев, военные организации большевиков создавали ячейки в отдельных частях, распространяли литературу, организуя митинги и доклады. В Петрограде вышла «Солдатская правда» сразу в 50 тысячах экземпляров, внося организованность там, куда не достигал еще партийный аппарат. На фронте вышла «Окопная правда». На военных газетах особенно ярко подтвердилась та характеристика, которую газете дал Ленин, назвав ее «коллективным организатором»[318]: корреспонденты, писавшие в газеты, становились организаторами большевистской работы в частях, а читатели — рядовыми большевиками.

Большевистские газеты вскоре завоевали величайшую любовь, популярность и авторитет в среде солдат. Газетам в армии оказывали материальную поддержку, на их выпуск отдавались не только последние копейки, но и медали, нательные и георгиевские кресты, обручальные кольца и т. п.

Ни бешеная травля, ни запрещения не могли приостановить проникновения газет в армию. Более того, солдатами и рабочими в прифронтовой полосе был создан самоотверженно работающий аппарат распространения. Каждый номер газеты зачитывался буквально до дыр. При содействии железнодорожников, почтовиков, шоферов, с помощью походных кухонь газета проникала не только в окопы, но и распространялась по живой цепи сторожевого охранения, стоявшего непосредственно против «неприятеля».

Трудности большевистской работы по высвобождению масс из-под буржуазного влияния несколько более возрастали в национальных частях. Здесь приходилось бороться не только с эсеро-меньшевиками, но и с национальными предрассудками.

К задаче разоблачения Временного правительства присоединилась задача высвобождения трудящихся из-под влияния своей национальной буржуазии, также стоявшей за продолжение империалистской войны. Однако и здесь рабочие и крестьяне вскоре на собственном опыте убедились в правильности большевистских указаний.

Военная организация большевистской партии развернула огромную работу в армии. Уже к концу апреля половина петроградского гарнизона находилась под большевистским влиянием. В Павловском, Измайловском, Преображенском, Финляндском и других полках были уже свои стойкие организации.

На фронте. За чтением известий о революционных событиях.

Военная организация Центрального комитета большевиков была связана с полками на фронте и с рядом тыловых гарнизонов. Как велико было ее влияние, можно судить по Всероссийской конференции военных организаций большевистской партии.

Конференция открылась 16 июня. Были представлены делегаты 48 фронтовых и 17 тыловых организаций. Прибыли делегаты от 500 полков, разбросанных по четырем важнейшим фронтам и тридцати крупнейшим центрам страны.

Не было только представителей Кавказа и Восточной Сибири.

Около 160 делегатов представляли приблизительно 26 тысяч организованных в коммунистические ячейки солдат. За десять дней — с 16 по 26 июня — конференция под руководством Центрального комитета партии проделала огромную работу.

Кроме докладов с мест, давших яркую картину положения на фронте, в порядке дня стояли общие вопросы: организация власти советов рабочих и солдатских депутатов — докладчик Ленин; национальное движение и национальные полки — докладчик Сталин; аграрный вопрос — докладчик Ленин и др.

В армии ко времени конференции развернулось широкое национальное движение. Комплектовались национальные полки. Солдаты одной национальности перебрасывались с фронта на фронт. Шла массовая агитация по созданию национальных частей. В то время как национальная буржуазия добивалась формирования национальных частей и надеялась этим путем создать себе опору для борьбы с революцией, наиболее реакционная часть команды той верхушки всячески сопротивлялась этим формированиям. Играя на шовинистических предрассудках, воспитанных царизмом, великодержавные угнетатели стремились направить солдатскую массу против национальных формирований.

На конференции отдельные делегаты выступали против украинских формирований. Делегаты доказывали, что создание украинских частей в условиях войны затруднительно с чисто технической стороны, что требование украинизации исходит не от всего народа, а только от украинских помещиков.,

Нужна была четкая большевистская линия. Эта линия была дана в докладе Сталиным.

Показав великодержавную суть национальной политики Временного правительства. Сталин противопоставил ей большевистскую национальную программу — самоопределение национальностей вплоть до отделения.

«Конференция твердо убеждена, — гласит резолюция, предложенная Сталиным, — что только решительное и бесповоротное признание права наций на самоопределение, признание на деле, а не на словах, только могло бы укрепить братское доверие между народами России и тем проложить дорогу действительному их объединению, объединению добровольному, а не насильственному, в одно государственное целое»[319].

По вопросу о создании национальных частей конференция единогласно постановила:

«Будучи убеждена в том, что образование национальных полков вообще не в интересах трудящихся масс — хотя, конечно, право на образование таких полков за каждой национальностью конференция не отрицает, — конференция выражает твердую уверенность, что пролетариат Украины вместе с пролетариатом всей России, заинтересованный в замене постоянной армии всенародной милицией, будет бороться против превращения национальных полков Украины в постоянную отдельную от народа армию»[320].

Резолюция конференции дала твердую основу для работы партии в национальных частях. Осудив всякие проявления великодержавности, конференция вместе с тем предупредила и возможные перегибы в сторону местного национализма и потребовала развертывания настойчивой работы по большевизации национальных частей. Четко проведенная борьба на два фронта в докладе Сталина сыграла исключительную роль в привлечении национальных частей на сторону революции, особенно в октябрьские дни.

Солдатская записка на митинге докладчику соглашательских партий.

Всероссийская конференция фронтовых и тыловых военных организаций большевистской партии подвела итог четырехмесячной борьбе революции и контрреволюции за армию: результаты явно говорили о том, что победа клонится на сторону революции. Окончательно добиться победы можно было, только усилив борьбу, только развернув работу в тылу и на фронте.

Но конференция подчеркнула еще одно достижение большевистской партии, а именно: успешную борьбу по созданию пролетарской милиции, по созданию Красной гвардии.


Глава шестая. Красная гвардия

1. Пролетарская милиция

Наспех перекрасившись в «республиканцев», буржуазия всемерно заботилась сохранить свои основы и опоры, а в первую очередь — удержать в своих руках армию и полицию. На фронте убрали с полдюжины царских генералов. Некоторых перебросили на менее значительные посты. Армию переименовали из «императорской» в «революционную».

Городовые и жандармы как организованная сила были ликвидированы по всей стране, частью были отправлены на фронт, частью тоже «перекрасились» или спрятались, чтобы появиться в удобный момент на сцену. Получив власть из рук революции. Временное правительство не могло восстановить старую полицию, но тотчас же попробовало создать новую полицейскую силу: учредило «народную» милицию с выборными должностями, подчинив ее старым городским думам и земствам. Людей в «народную» милицию тщательно отбирали: петроградская милиция, например, в первые дни состояла лишь из студентов и офицеров. Ленин писал по этому поводу:

«Главное для помещиков и капиталистов в настоящее время, когда они убедились в силе революционных масс, — отстоять наиболее существенные учреждения старого режима, отстоять старые орудия угнетения: полицию, чиновничество, постоянную армию. «Гражданскую милицию» стараются свести на старое, т. е. на небольшие, оторванные от народа, стоящие возможно ближе к буржуазии отряды вооруженных людей под командой лиц из буржуазии»[321].

Двигать революцию вперед можно было, только разрушив старый аппарат власти с его полицией и армией. Буржуазному маневру «народной» милиции большевистская партия противопоставила лозунг пролетарской милиции, лозунг всеобщего вооружения пролетариата.

«Единственная гарантия свободы и разрушения царизма до конца есть вооружение пролетариата»[322], писал Ленин в своем первом письме по поводу Февральской революции.

Речь шла, однако, вовсе не о борьбе за руководство вновь созданной милицией и даже не о создании вооруженной силы для несения сторожевой, охранной службы или для «наблюдения за внешним порядком». Создание пролетарской милиции в том виде, как ее намечал Ленин, означало гораздо большее.

Среди причин, определивших захват власти буржуазией в февральские дни, особое значение имела ее организованность. В земских и городских учреждениях, в Государственной думе, в военно-промышленных комитетах буржуазия за время войны создала себе готовые политические организации, с которыми и встретила революцию. Царизм жестоко расправлялся с пролетарскими организациями, но не трогал буржуазных. Напротив, царизм заботливо укреплял последние для успешного ведения войны и особенно для борьбы с революцией.

Пролетариату приходилось спешно заняться созданием своих организаций. Но дело шло не только об обычной организации, т. е. о создании профессиональных союзов и т. п. На данном этапе этого было мало.

В переходный период от первого этапа революции ко второму пролетариат нуждался в построении организации нового типа, способной упрочить его революционную власть.

Лозунг пролетарской милиции прежде всего давал оружие в руки пролетариата, вел к всеобщему вооружению трудящихся. Мало того, выдвигая лозунг пролетарской милиции, большевистская партия требовала допущение в нее женщин. Миллионы женщин-работниц впервые втягивались в политику, становились активными участницами общественной жизни, вырывались из-под буржуазного влияния.

Новая милиция, опираясь на трудящихся, могла бы взять на себя борьбу с надвигающимся голодом, контроль над правильным распределением хлеба и других продуктов, над бесперебойной работой фабрик и заводов.

Но выполнить свои задачи пролетарская милиция могла бы лишь при условии оплаты труда милиционеров за счет капиталистов. Разумеется, для этого нужно было сломить саботаж буржуазии и передать в рабочие руки подлинный контроль над производством.

Милиция Киевского совета рабочих и солдатских депутатов в февральские дни.

Таким образом, осуществление лозунга пролетарской милиции приводило с неизбежностью к разрушению старого аппарата власти — полиции и армии, вовлекало в общественную службу огромные кадры трудящихся, могущих с успехом заменить царских чиновников. Пролетарская милиция превращалась в политическую школу для широких слоев рабочего класса. Обучая народ владеть оружием, пролетарская милиция вырастала в классовую армию, способную бороться за власть советов.

Это была борьба не только за создание пролетарских кадров восстания. Военно-техническая подготовка восстания, создание материальной военной силы для совершения переворота являлись лишь частью этого лозунга. Требование организации пролетарской милиции поднимало всю проблему власти, указывало пути вовлечения огромных масс в политику, отвоевывало их у буржуазии для дела революции. Пролетарская милиция вплотную подводила массы к борьбе за власть. Ленин писал об организации милиции:

«Товарищи рабочие, убеждайте крестьян и весь народ в необходимости создания всеобщей милиции взамен полиции и старого чиновничества!.. Не удовлетворяйтесь буржуазной милицией ни в коем случае. Привлекайте женщин к несению общественной службы наравне с мужчинами. Добивайтесь непременно, чтобы капиталисты платили рабочим за дни, посвященные общественной службе в милиции!

Учитесь демократии на практике, тотчас, сами, снизу, поднимайте массы к действенному, непосредственному, всеобщему участию в управлении — в этом и только в этом залог полной победы революции и ее твердого, обдуманного, планомерного шествия вперед»[323].

Партия не выдвинула особого, детально разработанного плана создания пролетарской милиции. Такую исключительно глубокую и широкую по охвату задачу трудно было уложить в узкую схему. Напротив, партия подчеркивала, что пролетариат будет подходить разными путями к этой задаче.

«В одних местностях России, — писал Ленин, — февральско-мартовская революция дает ему (пролетариату. — Ред.) почти полную власть в руки, в других — он, может быть, «захватным» путем станет создавать и расширять пролетарскую милицию, в третьих — он будет, вероятно, добиваться немедленных выборов на основе всеобщего и т. д. избирательного права в городские думы и земства, чтобы создать из них революционные центры и т. п., пока рост пролетарской организованности, сближение солдат с рабочими, движение в крестьянстве, разочарование многих и многих в годности военно-империалистского правительства Гучкова и Милюкова не приблизят час замены этого правительства «правительством» совета рабочих депутатов»[324].

По всей стране началась организация пролетарской милиции. В тех местах, где были сконцентрированы значительные массы пролетариата, где большевики имели свои крепкие организации, там пролетарская милиция строилась буквально по плану, набросанному Лениным. Так в Канавине, заречной части Нижнего Новгорода, где большевики были сильны, почти на всех 16 заводах с 30 тысячами рабочих была введена милиция, оплачиваемая капиталистами. Буржуазия пыталась свести ее роль только к охране предприятий и «порядка». Но по существу канавинская милиция являлась местной властью: рабочие контролировали производство, следили за распределением продовольствия, улаживали конфликты между предпринимателями и рабочими и т. д. Именно по поводу канавинцев Ленин писал:

«На этот верный путь вступают рабочие массы сами. Пример нижегородских рабочих должен стать образцом для всей России»[325].

Близко к этому образцу подошли и рабочие Орехово-Зуева. С самого начала Февральской революции в Орехове сколотилось крепкое большевистское ядро. Рабочие взяли в свои руки общегражданскую милицию, куда буржуазия успела понабрать гимназистов. Большевистская организация создала специальный штаб для руководства боевой подготовкой рабочих. Штаб, руководя боевыми дружинами, поставил топографическую работу по изучению города на случай уличных боев, организовал разведывательный отдел, «чтобы знать настроение местной контрреволюции». Оружие для пролетарской милиции орехово-зуевские большевики достали, «применяясь к местным условиям». «Для смычки с рабочими» был приглашен командный состав стоявшего недалеко от города полка.

«Угостили их, напоили как следует, — рассказывает ореховский рабочий М. И. Петроков, — кроме того дали им сукна хорошего и, таким образом, завладели их винтовками в количестве 300 штук и до 61 тысячи боевых патронов. В ту же ночь все это было привезено к нам»[326]. Также, как в Канавине, орехово-зуевская милиция олицетворяла фактическую власть пролетариата в районе. Без утверждения и согласия милиции представители Временного правительства, не могли провести ни одной меры, и с ее помощью рабочие Орехово-Зуева добились весьма значительных успехов в своей экономической борьбе.

В октябрьских боях орехово-зуевцы приняли деятельное участие: дрались с юнкерами в Москве не хуже московских рабочих. В других районах создавались партийные дружины, постепенно вовлекавшие и беспартийных рабочих. В Екатеринославе еще до Февральской революции в подполье была организована боевая дружина, вооруженная револьверами. Задачей дружины было обслуживать «только массовки и собрания в квартирах в целях предупреждения провалов, а также чтобы пугать шпиков»[327]. После революции дружина стала быстро пополняться членами большевистской организации. К концу апреля она была переименована в Красную гвардию, однако от поступающих в нее требовалась партийная большевистская рекомендация.

На Урале пролетарская милиция выросла в борьбе с проявлениями контрреволюции.

Так в Троицке казаки, стоявшие 1 мая на карауле у винного склада, сорвали замки и пломбы и достали водку. Начался пьяный разгром винного склада, между пьяными зашныряли темные личности, подстрекая «разгромить» евреев. Большевики созвали экстренное совещание, на котором было постановлено мобилизовать всех членов партии в отряды для обороны и защиты граждан города Троицка.

Обратились с призывом и к беспартийным рабочим. На промышленных предприятиях были немедленно сформированы отряды под руководством членов партии большевиков. Оружие получили из штаба 131-го запасного пехотного полка. Через две недели по водворении порядка часть оружия сдали, а часть попрятали на предприятиях. В дальнейшем рабочие отряды в Троицке боролись с контрреволюционными вылазками местной буржуазии, кулачья и офицерства, выступая на митингах, освобождая большевиков из тюрем. После Октябрьской революции троицкие большевики пробовали оружие в схватках с бандами атамана Дутова. Но в большинстве районов России строительство пролетарской милиции шло путем создания отрядов Красной гвардии. Красная гвардия стала наиболее типичной формой пролетарской милиции.

2. Красная гвардия в столице

В Петрограде с первых же дней революции начался бурный процесс самовооружения пролетариата. Рабочие вынудили мелкобуржуазных руководителей совета санкционировать сверху то, что уже явочным порядком было захвачено снизу. 28 февраля эсеро-меньшевистский исполнительный комитет совета постановил:

«Рабочим на фабриках и заводах организовать милицию по 100 человек на 1 000 рабочих»[328].

Но как только выяснилось, что буржуазия выдержала первый натиск, меньшевики постарались свести на нет свою уступку так же, как с приказом № 1.

Прежде всего исполнительный комитет запретил выдавать рабочим оружие, а затем на заседании 7 марта высказался за слияние заводской милиции с общегражданской. Исполнительный комитет порекомендовал рабочим:

«1. Войти всей организацией в состав городской милиции.

2. Сохранить при этом свою самостоятельную организацию, организовать свои выборные милиционные комитеты; принять белую повязку с номером городской милиции и выдаваемые ею удостоверения; наряду с этим к белой повязке городской милиции прикреплять красную розетку заводской милиции, сохранить свои номера и свои удостоверения»[329].

В этой «рекомендации» между прочим чрезвычайно ярко выглядит основной метод, с помощью которого эсеры и меньшевики вели свою работу. Боясь оттолкнуть рабочих решительной и открытой поддержкой буржуазии, мелкобуржуазные лидеры старались приукрасить свои предложения «демократическими» привесками: рабочую милицию расформировать, но в качестве утешения позволить рабочим-милиционерам сохранить свои нарукавные знаки.

Массы поняли, что создавать пролетарскую милицию придется через голову эсеров и меньшевиков и в борьбе с ними.

Третьего марта Петербургский комитет партии большевиков поручил двум организаторам в кратчайший срок представить на обсуждение проект организации пролетарских милиционных кадров.

Из этого постановления, собственно, и выросла Военная комиссия Центрального комитета большевистской партии, известная под названием «военки». Работа «военки», как мы уже видели, пошла главным образом среди солдат, а организацией пролетарской милиции стремительно и толково занялись районы. В целом ряде предприятий вырастали небольшие ячейки заводской милиции, постепенно втягивавшие рабочих. Всюду шло самовооружение пролетариата. Появлялось из земли оружие, закопанное еще до революции, брали его у солдат, покупали, где только было возможно. Много оружия предусмотрительно добыто было в первые дни революции. Из апрельского приказа главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Корнилова населению «немедленно сдать оружие» мы узнаем, что в первые дни революции было разобрано из арсенала более 40 тысяч винтовок и 30 тысяч револьверов.

Петроградская Красная гвардия на демонстрации 1 мая 1917 года.

Приказу эсеро-меньшевистского исполнительного комитета о слиянии заводской и городской милиции рабочие не подчинились и оружия не сдали. Под разными названиями — «партийные дружины», «рабочая милиция при районных советах», «рабочая дружина», «боевая дружина» — группы вооруженных рабочих на предприятиях и при некоторых профсоюзах продолжали существовать, все расширяясь.

Много сил пришлось затратить рабочим в конфликтах, возникавших из-за оплаты дружинников. Рабочие требовали выплаты среднего заработка за часы, потраченные на охрану порядка. Предприниматели платить не хотели, чувствуя за своей спиной поддержку не только правительственных органов, но и в исполнительном комитете совета. Петроградская городская дума согласилась оплачивать рабочих-дружинников, если они расформируют свои отряды и останутся милиционерами на общих основаниях.

Участникам пролетарской милиции не выплачивали денег, запрещали выдавать оружие, а после приезда Ленина, когда усилилась травля большевиков, их начали разоружать и нередко арестовывать. Пролетарская милиция была первой организацией, на которую обрушился террор Временного правительства, — так серьезно оценила буржуазия организацию Красной гвардии, Тем не менее пролетарская милиция продолжала расти под разными наименованиями на заводах и фабриках.

В печати появлялись резолюции с требованиями вооружить пролетариат.

Так 15 апреля в «Известиях» рабочие завода «Старый Парвиайнен», настаивая на смещении Временного правительства, служившего только тормозом революционного дела, и на передаче власти советам, выдвинули требование:

«Организовать Красную гвардию и вооружить весь народ»[330].

Движение приняло настолько массовый характер, что потребовало единой организационной формы.

В середине апреля Петербургский комитет большевистской партии в ответ на травлю большевиков и контрреволюционные выступления буржуазии поставил вопрос о создании особых партийных дружин для охраны свободы партийной деятельности.

Обучение Красной гвардии.

Выборгский районный совет, тогда уже сплошь большевистский, 28 апреля единогласно постановил преобразовать милицию в «рабочую гвардию», а на следующий день «Проект устава рабочей гвардии» был опубликован в «Правде». В проекте значилось:

«Цели:

1. Рабочая гвардия ставит своей задачей:

а) отстаивание с оружием в руках всех завоеваний рабочего класса;

б) охранение жизни, безопасности и имущества всех граждан, без различия пола, возраста и национальности.

Состав:

2. Членом рабочей гвардии может быть всякий рабочий, работница, состоящие членами социалистической партии или профессионального союза, по рекомендации или выбору общего собрания завода или мастерской»[331].

Исполнительный комитет совета, все время выступавший против самостоятельных рабочих дружин, под влиянием апрельских событий качнулся еще более вправо. Опубликованному 28 апреля в «Известиях» проекту устава была предпослана предостерегающая передовая «О Красной гвардии», в которой автор-меньшевик выражал опасения, что Красная гвардия в том виде, как она проектируется, является прямой угрозой единству революционных сил»[332] и способна только вбить клин между рабочими дружинами и революционной армией. О том, что требования рабочих перехлестывали через голову меньшевиков, говорит самый факт напечатания устава Красной гвардии даже после такой панической передовой.

Красногвардейская повязка.

Красногвардеец. Рис. Я. Бучкина.

Членский билет красногвардейца.

Красногвардейский значок.

Красногвардейское знамя рабочих завода «Лангензипен» в Петрограде.

28 апреля состоялось совещание рабочих представителей разных предприятий, где собрались 156 делегатов от 82 петроградских заводов и 26 — от партийных организаций. Меньшевистская часть собрания высказалась за подчинение рабочих отрядов совету. Представитель исполнительного комитета заявил, что «факт отрицательного отношения исполнительного комитета к идее Красной гвардии уже облекается сейчас в форму определенной резолюции бюро исполнительного комитета и последняя завтра будет опубликована»[333]. Возмущенное собрание выбрало делегацию для переговоров с эсеро-меньшевистским исполнительным комитетом. На другой же день делегация отправилась в исполнительный комитет к Чхеидзе. Меньшевики ответили на это посещение тем, что в № 54 «Известий» появилась коротенькая статейка «Красная гвардия или милиция?», где снова доказывалось, что рабочие дружины должны влиться в «организацию милиции»[334] и прекратить самостоятельное существование.

В борьбе с соглашательским советом большевики перенесли центр тяжести своей работы на отдельные предприятия, где уже раньше были созданы отряды Красной гвардии. Петербургский комитет большевиков занялся всемерным укреплением своего руководства фабрично-заводскими комитетами предприятий столицы. Это являлось необходимым условием успешного вооружения пролетариата, так как боевая работа в основном лежала на фабрично-заводских комитетах. Большевизация фабрично-заводских комитетов непосредственно вела к усилению партийного влияния в профсоюзах и советах рабочих и солдатских депутатов. В спорах между предпринимателями и рабочими по вопросу об оплате милиции отражалась упорная борьба рабочих за Красную гвардию. Начальник городской милиции отдал приказ «задерживать и обезоруживать всех милиционеров, у которых на повязке вместо «Г.» значится «Н. М.» (народная милиция)[335]. В ответ на это большевики на перевыборных собраниях в районные думы заострили вопрос о всенародной милиции. В совет Общества заводчиков продолжали поступать жалобы капиталистов, причем подчеркивалось, что требования рабочей милиции поддерживаются заводскими комитетами. Рабочие выступали против предпринимателей единым фронтом.

Характерный случай произошел на кожевенном заводе товарищества «И. В. Осипова и К°». Владельцы завода обратились в совет общества с жалобой на занявших «слишком боевую позицию милиционеров», а также на поддерживающий их заводский комитет и заводский коллектив; речь шла все о том же вопросе — об оплате. Совет общества порекомендовал владельцам обратиться за помощью в Министерство внутренних дел. Уверенное в своей силе заводоуправление 16 апреля оповестило рабочих-милиционеров, что с 10 марта и на последующее время оно отказывается оплачивать их работу. Рабочая милиция, арестовав предварительно правление завода, созвала общее собрание рабочих. На митинг пригласили и директора завода. Последний отказался придти. Он был приведен на собрание силой. Рабочие завода, признав все требования милиционеров безусловно правильными и подлежащими удовлетворению, постановили «потребовать категорически от заводоуправления доплаты товарищам милиционерам по категориям с 10 марта, в противном случае собрание решило энергично поддерживать товарищей милиционеров всеми имеющимися у нас средствами»[336].

Под давлением рабочих многие предприниматели — Сименс-Шуккерт, фабрика военно-морских приборов, кожевенный завод А. Парамонова — пошли на уступки.

Протесты капиталистов, направленные в Министерство внутренних дел, показывают, как рабочие осуществляли под руководством большевиков идею поголовного вооружения пролетариата. Всероссийское общество кожевенных заводчиков в своем заявлении министру внутренних дел указывало:

«Сейчас на крупных кожевенных предприятиях организован новый тип милиции. Рабочие выбирают одного милиционера на каждые сто человек рабочих, и образовавшаяся таким способом группа обучается в течение месяца стрельбе и прочим обязанностям милиционеров, а затем сменяется следующей новой группой с таким расчетом, чтобы со временем все рабочие предприятия прошли этот милиционерский стаж». При таких обстоятельствах «самое назначение рабочих-милиционеров представляется несколько неясным и во всяком случае не вызывается совершенно надобностями производства»[337].

В провинции пролетарская милиция прошла в основном те же этапы развития, что и в Петрограде. Февральская революция дала в руки пролетариата оружие. Рабочие дружины на первых порах несли обязанности милиции, охраняя города от налетчиков и пьяных погромов. Всюду они натыкались на противодействие со стороны эсеров и меньшевиков.

В Москве 2 марта была организована народная милиция с теми же функциями «соблюдения тишины и порядка», как и в Петрограде. В первые же дни революции меньшевики и эсеры запротестовали против вооружения рабочих, грозили даже арестом тем, кто оставит при себе оружие. Тем не менее часть оружия попала на заводы, и организовавшиеся боевые дружины наладили у себя военное обучение. Распределение оружия было очень неравномерным и случайным. Лучше вооружились там, где больше приложили энергии и инициативы. Например, на заводе Михельсона рабочие узнали, что на Рязано-уральском вокзале в складах Сибирского банка лежит эвакуированное варшавской полицией оружие; было решено им завладеть. На том же заводе Михельсона по ночам готовили бомбы и к октябрьским дням сумели вооружить свою Красную гвардию, соседние заводы и солдат-двинцев. В марте-апреле организовали уже отряд Красной гвардии (более 400 человек).

По свидетельству одного из организаторов московской Красной гвардии тов. Пече в апреле кроме завода Михельсона имелись уже рабочие дружины на заводе «Мотор», на телефонном заводе, на «Проводнике» и др. Но оружия как правило не хватало. Например, Красная гвардия, организованная в июне в количестве 80 человек на заводе «Поставщик» Замоскворецкого района, за неимением ружей обучалась ружейным приемам с палками.

Красногвардеец Донбасса. Рис. Е. Зерновой.

Московские большевики сразу же уделили пролетарской милиции достаточно внимания. На общегородской большевистской конференции 3–4 апреля была принята резолюция по текущему моменту и задачам пролетариата. Один из пунктов гласил: «Организовать вооруженную народную милицию, составляемую под строжайшим контролем пролетарских и крестьянских организаций»[338].

А через десять дней, 14 апреля, во исполнение этого пункта Московский комитет большевиков принял почти единогласно следующие положения:

«1. Вступать товарищам в Красную гвардию.

2. Через совет рабочих депутатов обратиться к Комитету общественных организаций с предложением, чтобы предпочтение отдавалось если не членам партии, то рабочим.

3. Необходимо учреждать заводские дружины, которые явились бы охранителями завода. Таким образом, фабриканты должны были бы приобретать оружие.

4. Организовать партийные дружины или стрелковые общества и принять все меры для приобретения оружия»[339].

Московские большевики в борьбе за пролетарскую милицию дали чрезвычайно яркий пример гибкой тактики. На заводах шла организация рабочих отрядов. Буржуазия решила, идя большевикам наперерез, завладеть движением. С этой целью Комитет общественных организаций, руководимый эсеро-меньшевиками, взял на себя организацию Красной гвардии.

Красногвардеец Донбасса. Рис. Е. Зерновой.

Большевики прежде всего обязали членов заводских партийных ячеек вступить в эти отряды; в то же время, пока руководство Красной гвардией находилось в руках меньшевиков, партия рекомендовала создавать партийные дружины, обеспечив их оружием. Такая тактика позволяла завоевать организацию изнутри. Ход политической борьбы оправдал эту тактику. Московским большевикам удалось сохранить за собой созданные отряды.

Московский комитет, Московский окружной комитет и областное бюро Центрального комитета большевиков 28 апреля с участием активных работников в резолюции об отношении к Временному правительству приняли следующий пункт:

«Немедленная организация рабочей Красной гвардии, не предрешая форм, в которых это может выразиться»[340].

Таким образом, всюду, где только большевики возглавляли пролетариат — в столицах и в провинции, на Урале и в Донбассе, на Украине и на Кавказе, — создавались в тяжелой и упорной борьбе отряды Красной гвардии. Преследуемые правительством, преодолевая сопротивление эсеров и меньшевиков, большевики сумели возглавить инициативу масс и развернуть широкую работу по организации пролетарской милиции. В борьбе за нее большевики умели использовать каждое классовое требование рабочих, разоблачая любой примиренческий шаг эсеров или меньшевиков. Шла ли речь о жилищах, о недостатке хлеба, о мерах борьбы с голодом или об отобрании излишков — большевики умели показать, что все мероприятия правительства и посулы меньшевиков невыполнимы до той поры, пока весь трудящийся народ не будет привлечен к участию в управлении, пока взамен полиции и армии не будет организована в целях обороны и наступления пролетарская милиция. Такой политикой закреплялась в сознании пролетариата идея неизбежности классовой гражданской войны, идея необходимости пролетарской революции. В мае, когда развернулась предвыборная кампания в районные думы и эсеро-меньшевики повели трескучую агитацию, обещая пролетариату хлеб, общественное питание, жилье, Ленин выступил со статьей «Позабыли главное», в которой, подытожив борьбу за пролетарскую милицию, говорил:

«Все подобные платформы, все подобные списки широковещательных реформ, если забывать жесткие и жестокие условия господства капитала, — пустые слова, означающие на практике либо невиннейшие «благочестивые пожелания», либо простой обман масс дюжинными буржуазными политиканами»[341].

Пока существует полиция и заменяющая ее отдельная и направленная против народа милиция, никакие серьезные и коренные реформы в пользу трудящихся невозможны.

«Всенародная милиция взамен полиции и постоянной армии — вот условие успешных муниципальных реформ в пользу трудящихся»[342].

«Всенародная милиция, — писал Ленин, — это значит воспитание в демократии действительно масс населения.

Всенародная милиция — это значит управление бедными не только через богатых, не через их полицию, а самим народом с преобладанием бедных.

Всенародная милиция — это значит, что надзор (за фабриками, за квартирами, за распределением продуктов и пр.) способен не остаться на бумаге.

Всенародная милиция — это значит, что распределение хлеба пойдет без «хвостов», без всяких привилегий для богатых»[343].

В результате большевики добились огромных успехов в осуществлении лозунга пролетарской милиции: к июлю во всех промышленных центрах партия имела вооруженные отряды из передовиков-пролетариев, готовых отдать жизнь за великое, революционное дело партии.

Выступление В.И.Ленина с балкона дворца Кшесинской в июльские дни 1917 года.

Картина А.В.Моравова.

Глава седьмая. Июльские дни

1. Выступление рабочих в столице

Силы революции, вызвавшие июньский кризис, продолжали действовать с нарастающей быстротой.

Ни одна задача революции еще не была решена. Затруднения с хлебом возрастали. Разруха усиливалась, охватывая все новые области и районы. Останавливались — чаще по воле предпринимателей — заводы и фабрики. По транспорту, как по каналам, паралич производственного организма расползался по всей стране.

В мае было закрыто 108 заводов с 8 701 рабочим, в июне — 125 заводов с 38 465 рабочими, а в июле — 206 заводов с 47 754 рабочими. На 40 процентов сократилось металлургическое производство, на 20 процентов — текстильное. Надвигался голод.

Было ясно — буржуазия наступает. Классовый смысл этого наступления с циничной откровенностью выболтал крупнейший промышленник Рябушинский. На съезде торговцев и промышленников он с наслаждением говорил, что скоро настанет момент, когда «костлявая рука голода и народной нищеты схватит за горло друзей народа, членов разных комитетов и советов»[344].

Весь май, а особенно июнь по всей стране непрерывно возникали стачки с требованием восьмичасового рабочего дня и улучшения экономического положения.

Донецкий бассейн кипел, не выходя из постоянного конфликта между рабочими и хозяевами; по Уралу перекатывались волны стачек; в Нижегородском крае бастовало более 20 тысяч, сормовских рабочих. В Московском районе длительные конфликты стали нормальным явлением.

В деревнях быстро нарастала аграрная революция. К июлю 43 губернии были охвачены крестьянским движением. Крестьяне поднимались против помещиков через голову эсеров, засевших в крестьянских советах.

Движение рабочих и крестьян не могло не влиять на армию, в которой действовали и свои особые причины, вызывавшие острое недовольство солдат. Ползли упорные слухи о восстановлении смертной казни на фронте, о расформировании непокорных полков. Создавалось нервное, тревожное настроение, проявляясь все более резко в отказе воевать.

Особенно остро развертывалась борьба в Петрограде. Июньская демонстрация показала, какая сила таится в пролетариате и большевистской партии. После июньских событий каждый день приносил известия о выступлениях по тому или иному поводу. Самое тревожное для буржуазии и соглашателей заключалось в том, что выступления неизменно принимали политическую и чаще всего большевистскую окраску. 2 июня рабочие «Скорохода» потребовали передачи власти советам, 8-го — обуховцы приняли подобную резолюцию, 10-го — «Старый Парвиайнен» настаивал на передаче власти советам, 13 июня уже 19 заводов и 3 войсковых единицы в Петрограде были на стороне большевиков. «Свергли старое правительство, сковырнем и Керенского!» говорили рабочие и солдаты. Движение за передачу власти в руки советов нарастало с исключительной быстротой. Достаточно было небольшого толчка, чтобы взорвать накаленные массы и бросить их против правительства капиталистов.

Буржуазия понимала, куда ведут настроения рабочих и солдат столицы. Положение усугублялось зловещими сведениями с фронта.

Подготовка контрреволюции. Смотр женского батальона смерти.

Сводки с возрастающей тревогой сообщали о десятках тысяч дезертиров, бегущих с фронта. Штабы армий жаловались на самовольные действия солдатских комитетов, отстранявших офицеров от командования. Но чаще всего комиссары и генералы телеграфировали о повсеместном братании. Армия ускользала из рук командиров.

Наступление, начатое в июне с негодными средствами, провалилось. С минуты на минуту могла разразиться катастрофа. Приходилось спешить, пока сведения о поражении на фронте не подольют масла в огонь. Спешить приходилось еще и потому, что приближались выборы в Учредительное собрание. Как ни оттягивались эти выборы, но под давлением масс правительство вынуждено было наметить созыв Учредительного собрания на 30 сентября. Крах наступления и волнующие вести из деревни не оставляли никаких сомнений, что крестьяне в Учредительном собрании уйдут далеко влево от своих официальных эсеровских вождей.

Командующий войсками Петроградского военного округа генерал Половцев во главе усмирителей юльского выступления.

Придравшись к случайному поводу, буржуазия 2 июля отозвала своих представителей из правительства.

Кадеты-министры: финансов — Шингарев, просвещения — Мануйлов и государственного презрения — князь Шаховской — заявили, что не согласны с политикой Керенского — Терещенко в украинском вопросе, и покинули правительство. Министр путей сообщения Некрасов сначала заявил о своей отставке, но позже раздумал и послал письмо в Центральный комитет кадетов о выходе из партии. Расчет буржуазии был построен на том, что эсеры и меньшевики, хорошо знающие тревожное настроение и осведомленные о военной катастрофе, побоятся взять власть в свои руки. Кадеты понимали, что припугнутые угрозой их ухода из правительства соглашатели будут цепко держаться за буржуазных министров и пойдут на любые уступки. Кадетам выгодно было, вызвав кризис в правительстве, добиться от запуганных мелких буржуа всей полноты власти и начать решительную борьбу с большевизмом. Еще 3 июня на совещании членов Государственной думы Милюков под аплодисменты говорил:

«Русское общество должно сплотиться в борьбе с этой опасностью от большевизма… Если Временное правительство после долгой проволочки поймет, что в руках власти есть и другие средства кроме убеждения, — те самые средства, которые она уже начала применять, — если оно станет на эту дорогу, тогда завоевания русской революции будут укреплены. Вот на этот путь нам следует призывать и друг друга и Временное правительство»[345].

В дальнейшем все разыгралось бы по старым известным канонам: пролетариат был бы спровоцирован на преждевременное выступление и беспощадно раздавлен вооруженной силой. Кадетов поддержали все буржуазные и черносотенные партии. Пуришкевич подчеркнул на частном совещании членов Государственной думы 16 июня по поводу выборов в районные городские думы:

«Если вы вдумаетесь в таблицы, в результаты этих выборов, то вы поймете, что одержала блестящую победу благородная партия «народной свободы» (так называли себя кадеты. — Ред.), ибо за эту партию, являющуюся крайней правой в России, подали голоса все, правее стоящие»[346]. Перед опасностью революции все буржуазные партии сплотились вокруг кадетов.

Кадеты, однако, просчитались. Их маневр создал кризис не только в правительстве, но и в стране.

Первые же сведения о маневре кадетов явились толчком, который вызвал взрыв рабочего возмущения. Утром 3 июля в 1-м пулеметном полку на совместном заседании ротных и полковых комитетов раздались голоса, требующие обсуждения вопроса о вооруженном выступлении. Предложение было подхвачено присутствующими, которые тут же открыли митинг.

Представители солдатской массы потребовали немедленного вооруженного выступления для свержения Временного правительства. Солдаты с негодованием рассказывали о попытке Керенского под крики о войне «до победы» разгромить революцию. Раздались призывы: «На улицу!» Наэлектризованные пулеметчики с криками «Долой войну!», «Вся власть советам!» повалили из барака, где происходило собрание.

Погрузив пулеметы на автомашины, расцветившись плакатами «Да погибнет буржуазия от наших пулеметов!», «Долой десять министров-капиталистов!», полк несмотря на призывы партии большевиков не выступать двинулся к Таврическому дворцу.

Пулеметчики избрали делегатов и срочно послали их в другие полки, на крупнейшие предприятия и в Кронштадт. Делегаты пулеметчиков всюду находили накаленную атмосферу и массу, готовую к бою.

«Третьего июля, около 2 часов дня, — рассказывает рабочий завода «Новый Парвиайнен», — пришло несколько товарищей из 1-го пулеметного полка и обратилось с просьбой дать грузовик для пулеметов и поддержать их выступление против Временного правительства… Созвали общее собрание рабочих. Собрание было очень бурное. Горячо и убедительно доказывали товарищи пулеметчики своевременность и необходимость свержения Временного правительства и Керенского. Рабочие массы были настроены крайне революционно… Я уехал на квартиру за оружием. Когда приехал обратно, из ворот завода уже выезжали грузовики, на которых находились пулеметчики и часть наших рабочих»[347].

Подобное же настроение нашли делегаты и на других заводах. Примерно к 2 часам дня пулеметчики прибыли на Путиловский завод с призывом выступить против правительства, угрожающего вывести революционный гарнизон на фронт. «Долой таких министров!» раздалось со всех сторон в многотысячной толпе. В ответ на просьбу поддержать выступление пулеметчиков рабочие закричали: «Двинем! Двинем!»[348].Поздней ночью около 30 тысяч путиловцев потянулось к дворцу с женами и детьми, увлекая по дороге другие заводы и полки.

В Кронштадте делегаты 1-го пулеметного полка созвали митинг на Якорной площади. Призыв их нашел горячий отклик: матросы решили поддержать выступление петроградского гарнизона и рабочих. Тов. Раскольников, заместитель председателя Кронштадтского совета, успел за это время связаться по прямому проводу с Центральным комитетом партии и информировать его о кронштадтских настроениях.

«Вопрос стоит не так, — говорил он, — выступать или не выступать, а в другой плоскости: будет ли проведено выступление под нашим руководством, или оно разыграется без участия нашей партии — стихийно и неорганизованно? Так или иначе выступление совершенно неизбежно, и отвратить его нельзя»[349].

Кронштадтский исполнительный комитет совета постановил примкнуть к выступлению петроградского гарнизона, назначив на 6 часов утра 4 июля сбор вооруженных частей для отправки в Петроград.

Июльские дни в Петрограде. Пулеметчики призывают рабочих Путиловского завода поддержать выступление против Временного правительства.

С офорта П.Шилинговского.


2. Июльская демонстрация в столице

Партия большевиков хорошо знала настроение в воинских частях и на заводах. Она знала, сколько революционной энергии накопилось в низах. Но партия не считала обстановку созревшей для вооруженной борьбы, и не по инициативе большевиков массы вышли в июльские дни на улицу. Партия была против немедленного выступления. Еще 22 июня состоялось совместное совещание членов Центрального комитета, Петербургского комитета и военной организации большевиков, где было подчеркнуто, что сейчас невыгодно принимать бой.

Июльская демонстрация в Петрограде.

Большевики внимательно следили за маневрами кадетов. Ленин предупреждал партию, что буржуазии выгодно вызвать революционные массы Петрограда на улицу до того, как революционное брожение охватит всю страну.

Но движение в столице бурно шло вверх. С каждым днем все яснее становился массам контрреволюционный характер правительства. Каждый час разоблачал соглашательскую политику эсеро-меньшевиков. В момент нарастания движения, обещавшего еще более бурный рост в дальнейшем, невыгодно было рисковать. «Пусть грядущие Кавеньяки начинают первыми»[350], писал Ленин.

Были и другие причины, объяснявшие тактику большевистской партии. Как ни велико было значение Петрограда в революции, но он один не решал ее исхода. Без пролетариев Урала, без шахтеров Донбасса, без миллионов солдат было бы безумием выступать. Армия явно ускользала из рук правительства, армия уже не доверяла Временному правительству, но она еще находилась под влиянием своих комитетов, где сидели эсеры и меньшевики.

Казаки, вызванные с фронта на подавление июльской демонстрации в Петрограде.

Выполняя директиву партии, большевики, в частности представители военной организации партии, 3 июля высказывались против вооруженного выступления. Однако возбуждение солдат и рабочих в столице уже достигло предела.

Как раз в эти дни — 1–3 июля — заседала вторая общегородская конференция большевиков Петрограда. Представители пулеметчиков явились на заседание и заявили о выступлении полка. Сталин, выступая на конференции, так охарактеризовал этот случай:

«Вы помните, как вы заявили делегатам, что члены партии не могут идти против постановления своей партии, и как рассердились представители полка и заявили, что они лучше выйдут из партии, но не пойдут против постановления полка»[351].

Около 5 часов вечера 3 июля Сталин от имени Центрального комитета большевиков и конференции, имевших совместное совещание в 4 часа, официально заявил на заседании Центрального исполнительного комитета, что партия решила не выступать. Сейчас же было написано воззвание и послано в «Правду» с тем, чтобы опубликовать его утром 4 июля. Члены совещания и конференции бросились в районы с целью удержать массы от выступления. Но остановить движение оказалось ужо невозможным. Большевиков нетерпеливо выслушивали, а затем устремлялись на улицу. Двум большевикам, которые напрасно старались удержать солдат Московского полка и рабочих ближайших заводов, демонстранты ответили:

«Если бы не знали их лично, то выгнали бы их, как меньшевиков»[352].

Надо было принимать новое решение. Рядовые члены большевистской партии часто на свой страх и риск принимали это новое решение — так вырос политический уровень партии. Они прекрасно понимали, что предоставленная сама себе демонстрация будет разгромлена контрреволюцией. Потеряв надежду задержать лавину, большевики становились во главе демонстрации: они брали в свои руки руководство движением, окружали демонстрацию вооруженной Красной гвардией на случай контрреволюционных провокаций.

Десант моряков, прибывших в Петроград из Кронштадта в июльские дни 1917 года.

Картина И.Г.Дроздова.

«Выступление разыгралось, — говорил Сталин позже в своей речи на конференции петроградской организации. — Имела ли партия право умыть руки в выступлении пролетариата и солдат и уйти в сторону? Мы учитывали возможность еще более серьезных результатов выступления, чем они есть налицо. Умыть руки мы не имели права; как партия пролетариата мы должны были вмешаться в его выступление и придать ему мирный и организованный характер, не задаваясь целью вооруженного захвата власти»[353].

Около 10 часов вечера 3 июля во дворце Кшесинской собрались делегаты общегородской конференции, члены Центрального комитета большевиков и представители воинских частей и заводов. Обсудив происходившие в Петрограде события, собрание приняло такое постановление:

«Создавшийся кризис власти не будет разрешен в интересах народа, если революционный пролетариат и гарнизон твердо и определенно немедленно не заявят о том, что они за переход власти к советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. С этой целью рекомендуется немедленное выступление рабочих и солдат на улицу для того, чтобы продемонстрировать выявление своей воли»[354].

Центральный комитет большевиков совместно с Петербургским комитетом и военной организацией постановил: отменить свое прежнее решение о запрещении выступления и возглавить стихийное движение, придав ему организованные формы. На 4 июля была назначена мирная демонстрация под лозунгом «Вся власть советам». Так как прежнее воззвание уже было отпечатано, то на следующий день «Правда» вышла с белой полосой. Новое воззвание выпустили особой листовкой с призывом к рабочим и солдатам Петрограда:

«После того как контрреволюционная буржуазия явно выступила против революции, пусть Всероссийский совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов возьмет всю власть в свои руки»[355].

Наследующий день развернулась новая мощная демонстрация, на этот раз с партией большевиков во главе. Для руководства движением был создан специальный штаб и составлена инструкция. Броневые машины в разных местах города охраняли демонстрантов. В Петропавловскую крепость послана была рота пулеметного полка.

Четвертого июля кроме прибывших кронштадтцев выступили также некоторые части из Петергофа, Ораниенбаума, Красного села и других мест. Кронштадтцы, появившись перед дворцом Кшесинской, настойчиво хотели слышать вождя партии — Ленина.

В своем кратком выступлении, единственном в июльские дни, Ленин передал привет революционным кронштадтцам от имени петроградских рабочих и выразил уверенность, что лозунг «Вся власть советам» должен победить и победит. Вместе с тем Ленин призывал к «выдержке, стойкости и бдительности»[356].

Демонстрации направлялись к дворцу Кшесинской, где помещались Центральный комитет и Петербургский комитет большевистской партии, а оттуда — к Таврическому дворцу, где заседал Всероссийский центральный исполнительный комитет советов. Там демонстранты избирали делегации, которые и передавали требования масс. 90 выборных представителей от 54 предприятий прошли перед членами Всероссийского центрального исполнительного комитета. Один за другим выступали делегаты, страстно призывая Всероссийский центральный исполнительный комитет взять власть в свои руки. Напуганные эсеро-меньшевики тревожно перешептывались друг с другом, слыша мерный топот демонстрантов, но не принимали решения. Нарастающий шум демонстрации, поднявшей около полумиллиона рабочих и солдат, пугал вождей «революционной демократии». Они всячески пытались уклониться от выполнения требований народных масс.

Броневики, вызванные с фронта на подавление июльской демонстрации в Петрограде.

3. Разгром июльской демонстрации.

Пока демонстранты горячо взывали к власти советов, эсеро-меньшевики за спиной выступающих лихорадочно мобилизовывали силы против революции. К Таврическому дворцу вызывались воинские части, верные правительству. К 7 часам вечера на Дворцовую площадь прибыли Владимирское военное училище, 9-й кавалерийский полк и 1-й казачий полк.

Меньшевик Войтинский докладывал на объединенном заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета и Всероссийского исполнительного комитета советов крестьянских депутатов 5 июля:

«Одно время у нас совершенно не было сил. У входных дверей Таврического дворца стояло только шесть человек, которые не в силах были сдерживать толпу. Первая часть, пришедшая нам на помощь, — это броневые машины… У нас было твердое решение: в случае насилия со стороны вооруженной банды открыть огонь»[357].

Приказ об отправке войск в Петроград был дан комитету 5-й армии. С фронта тотчас же выслали 14-ю кавалерийскую дивизию, 14-й Донской казачий полк, 117-й Изборский полк и другие части. Командиром сводного отряда был назначен член Всероссийского центрального исполнительного комитета поручик Мазуренко. Помощником морского министра Дударовым был передан в Гельсингфорс приказ подводным лодкам: не останавливаться перед потоплением революционных кораблей, если последние отправятся в Петроград. Эсеры и меньшевики меньше, чем бывший царь Николай в последние дни своего царствования, колебались, снимать ли войска с фронта для борьбы с революцией. Взбешенные мелкие буржуа явились реакционерами не меньшими, чем генералы царя.

В тесном союзе с вождями меньшевиков и эсеров главнокомандующий Петроградского военного округа генерал Половцев издал утром 4 июля приказ о немедленном восстановлении порядка.

В различных частях города — на углу Невского и Садовой, на Литейном проспекте, около Инженерного замка и других — демонстранты начали подвергаться обстрелу из винтовок со стороны провокаторов и контрреволюционеров. Были нападения на демонстрантов со стороны казаков и юнкеров. Контрреволюция тоже решила перейти в наступление. Всероссийский центральный исполнительный комитет советов выделил в помощь правительственной комиссии «по восстановлению и поддержке революционного порядка в Петрограде» двух эсеров — Авксентьева и Гоца. Наутро 5 июля контрреволюционными частями были разгромлены редакция «Правды» и типография «Труд».

Разгром юнкерами редакции «Правды» в июльские дни.

Считая демонстрацию законченной, большевики еще 4 июля призывали демонстрантов мирно разойтись. Однако в связи с нападением юнкеров и казаков моряки остались в Петрограде; они заняли дворец Кшесинской и Петропавловскую крепость и совместно с пулеметчиками приготовились к самообороне.

Вечером 6 июля на помощь правительству с фронта прибыли новые подкрепления. По городу в это время шли повальные аресты, обыски, погромы. Петроград принял вид оккупированного города. Улицы наполнены патрулями юнкеров. Рабочие районы отрезаны от центра. В ночь на 6 июля объединенное заседание Всероссийского центрального исполнительного комитета советов и исполнительного комитета совета крестьянских депутатов приняло постановление, которым безоговорочно пристегнуло себя к черному делу контрреволюции:

«Собрание признает, что меры, принятые в эти дни Временным правительством и Военной комиссией, выделенной бюро обоих исполнительных комитетов, соответствовали интересам революции.

Признавая необходимость дальнейших решительных мероприятий для восстановления и поддержания революционного порядка в Петрограде, собрание подтверждает полномочия, данные товарищам Авксентьеву и Гоцу бюро обоих комитетов»[358].

Собрание одобрило также телеграмму Дударова.

Представители контрреволюции заговорили языком ультиматумов. Делегации кронштадтских матросов, которая вела в это время переговоры с Военной комиссией Центрального исполнительного комитета, было предложено немедленно разоружиться. Положение 5 и 6 июля обрисовал Сталин в своем докладе на конференции петроградской организации:

«Пятого июля состоялись переговоры с Центральным исполнительным комитетом в лице Либера. Либер поставил условие: мы (т. е. большевики. — Ред.) снимаем броневые автомобили от дворца Кшесинской, матросы уезжают в Кронштадт; мы согласились на том условии, что совет охраняет наши партийные организации от возможного разгрома. Либер от имени Центрального исполнительного комитета уверил, что наши условия будут Центральным исполнительным комитетом исполнены, что дворец Кшесинской будет в нашем распоряжении до тех пор, пока нам не будет предоставлено постоянное помещение. Мы выполнили свои обещания. Броневые автомобили были сняты, кронштадтцы согласились уехать обратно, но только с оружием в руках. Центральный же исполнительный комитет ни одного своего обязательства не выполнил. 6 июля Козьмин (помощник командующего округом. — Ред.) по телефону передал требование, чтобы через 3–4 часа дворец Кшесинской и Петропавловская крепость были очищены, в противном случае Козьмин грозил двинуть вооруженные силы… Центральный комитет партии большевиков делегировал меня в Петропавловскую крепость, где удалось уговорить присутствующих матросов не принимать боя, так как положение повернулось таким образом, что мы стоим против контрреволюции, против правого крыла демократии. В качестве представителя Центрального исполнительного комитета советов я еду с Богдановым к Козьмину. У него все готово к бою: артиллерия, кавалерия, пехота. Мы уговариваем его не применять вооруженной силы. Козьмин недоволен, что штатские своим вмешательством всегда ему мешают, и неохотно соглашается подчиниться настоянию Центрального исполнительного комитета. Для меня очевидно, что правое крыло хотело крови, чтобы дать «урок» рабочим, солдатам и матросам. Мы помешали им выполнить свое желание… Центральный исполнительный комитет, напуганный большевиками и контрреволюцией, заключает постыдный союз с контрреволюцией, удовлетворяя ее требования: выдача большевиков, арест балтийской делегации, разоружение революционных солдат и рабочих»[359].

В помощь генералу Половцеву для «восстановления и поддержки революционного порядка в Петрограде» соглашатели выделили двух эсеров — Авксентьева и Гоца.

Карикатура Кукрыниксы.

Еще 4 июля Временное правительство сделало распоряжение командующему войсками Петроградского военного округа генералу Половцеву «очистить Петроград от вооруженных людей». «Вместе с тем. — говорилось в этом распоряжении, — поручается вам арестовать, как участников беспорядков, большевиков, занимающих дом Кшесинской, очистить его и занять войсками»[360].

Утром 6 июля Петропавловская крепость была занята самокатчиками, несколько позднее был занят войсками и дворец Кшесинской, в котором был учинен погром. В тот же день, 6 июля, Временное правительство издало указ об аресте Ленина.

РАССТРЕЛ ИЮЛЬСКОЙ ДЕМОНСТРАЦИИ В ПЕТРОГРАДЕ В 1917 ГОДУ.

Картина А.М. Любимова.

Против партии большевиков и ее руководителей была поднята дикая травля. Ленину было брошено клеветническое обвинение в германском шпионаже. Эта нелепица была сфабрикована на основе «показаний» провокатора, некоего прапорщика 16-го Сибирского полка Ермоленко, переброшенного будто бы германским командованием на фронт 6-й армии для агитации за заключение мира с Германией. Его «показания» Временное правительство имело в своих руках еще в апреле месяце, но приберегало их для более подходящего момента, б июля эти клеветнические измышления были опубликованы в желтой газетке «Живое слово» бывшим социал-демократом и членом II Государственной думы Г. Алексинским и бывшим народовольцем В. Панкратовым. Временное правительство не решилось опубликовать эти «документы» от своего имени и передало их упомянутым лицам. Меньшевистский лидер Дан, заявивший в своих показаниях следственной комиссии, что он не верит в причастность большевиков к германскому шпионажу, тем не менее счел возможным провокаторски упомянуть об участии будто бы германских агентов в демонстрации 3–5 июля.

«Будучи глубоко убежден, что агентура германского генерального штаба примазывается ко всем движениям такого характера, как движение 3–5 июля, я в то же время никого из большевиков, а тем более всю большевистскую партию никогда не обвинял в германском шпионаже»[361]. Контрреволюция потребовала суда над Лениным, который, не ожидая ареста, ушел в подполье. Некоторые из членов партии высказались за явку Ленина на суд (Рыков, Ногин, Каменев). Троцкий также требовал, чтобы Ленин предал себя властям. Но против этого резко возразил Сталин, заявивший: нет гарантии, что его не растерзают[362].

Насколько был прав Сталин в определении опасности, которая угрожала Ильичу, лучше всего свидетельствуют показания самого Половцева, одного из главных руководителей июльской бойни.

Половцев писал впоследствии в своих воспоминаниях «Дни затмения»:

«Офицер, отправляющийся в Териоки с надеждой поймать Ленина, меня спрашивает, желаю ли я получить этого господина в цельном виде или в разобранном… Отвечаю с улыбкой, что арестованные очень часто делают попытки к побегу»[363].

Сам Ленин так высказывался по поводу этого суда:

«Суд есть орган власти. Это забывают иногда либералы. Марксисту грех забывать это. А где власть?.. Правительства нет. Оно меняется ежедневно. Оно бездействует. Действует военная диктатура. О «суде» тут смешно и говорить. Дело не в «суде», а в эпизоде гражданской войны…»Я не сделал ничего противозаконного. Суд справедлив. Суд разберет. Суд будет гласный. Народ поймет. Я являюсь». Это рассуждение — наивное до ребячества. Не суд, а травля интернационалистов — вот что нужно власти. Засадить их и держать — вот что надо господам Керенскому и К°. Так было (в Англии и Франции), так будет (в России)»[364].

Седьмого июля Временное правительство постановило расформировать все воинские части, принимавшие участие в демонстрации 3–5 июля. Этим решениям Временного правительства предшествовали такие же требования английского посла в Петрограде Бьюкенена, переданные еще 4 июля министру иностранных дел Терещенко. Бьюкенен считал необходимым:

«1) Восстановление смертной казни по всей России для всех, подведомственных военным и морским законам.

2) Потребовать от солдат, принимавших участие в незаконной демонстрации, выдачи агитаторов для наказания.

3) Разоружение всех рабочих в Петрограде.

4) Организацию, военной цензуры с правом конфисковать газеты, возбуждающие войска или население к нарушению порядка или военной дисциплины.

5) Организацию в Петрограде и других больших городах «милиции» под командой раненых офицеров, из солдат, раненных на фронте, выбирая предпочтительно людей в возрасте 40 лет и больше.

6) Разоружение и превращение в рабочие батальоны всех полков в Петрограде и уезде, если они не признают всех вышеуказанных условий»[365].

Восьмого июля был издан приказ о роспуске Центрального исполнительного комитета советов моряков Балтийского флота — Центробалта, как его звали сокращенно. Было отдано распоряжение арестовать и прислать в Петроград для следствия всех зачинщиков волнений среди гарнизона Кронштадта и команд линейных кораблей «Петропавловск», «Республика» и «Слава», имена которых по выражению лакеев буржуазии «запятнаны контрреволюционными действиями и резолюциями».

В тот же день Керенский разослал лживую радиотелеграмму «всем», в которой говорилось:

«С несомненностью выяснилось, что беспорядки в Петрограде были организованы при участии германских правительственных агентов… Руководители и лица, запятнавшие себя братской кровью, преступлением против родины и революции, — арестуются»[366].

Министры-«социалисты» — после ухода кадетов они составляли большинство в правительстве — понимали, что явно контрреволюционная деятельность правительства может вызвать волну противодействия со стороны масс. Соглашательские министры, не прекращая громить революцию, решают посулить народу несколько «революционных» мер. Предполагалось объявить Россию республикой, разогнать Государственный совет и Государственную думу, приступить к земельному законодательству. Днем 7 июля Керенский изложил эту программу на заседании Временного правительства. В ответ князь Львов подал в отставку и ушел с заседания.

В буржуазных кругах забили тревогу. Временный комитет Государственной думы заявил, что считает «политически пагубным свое устранение от участия в образовании нового Временного правительства»[367].

Вечером князь Львов прислал в правительство письмо с протестом против намечаемой программы. По его словам все пункты программы носят «характер выбрасывания массам, во имя демагогии и удовлетворения их требований мелкого самолюбия, государственных, моральных ценностей»[368].

Припугнутые буржуазией министры-«социалисты» отказались от своих намерений. 8 июля Временное правительство утвердило Керенского министром-председателем, сохранив за ним посты военного и морского министров. Некрасов был введен в правительство в качестве заместителя министра-председателя. Министерство внутренних дел отдали Церетели. В тот же день правительство опубликовало программу, в которой не было ни одного из недавно намеченных мероприятий. Декларация правительства повторяла заявления первого коалиционного правительства от 6 мая, прямо и не раз ссылаясь на него. Временное правительство обещало напрячь все силы для борьбы с внешним врагом, а также собрать в срок Учредительное собрание и подготовить земельные законы. Вместе с тем сообщалось, что в области рабочей политики «разрабатываются законопроекты о восьмичасовом рабочем дне, о всесторонней охране труда»[369] и т. п. Для борьбы с хозяйственной разрухой будут учреждены при правительстве Экономический совет и Главный экономический комитет для выработки общего плана организации народного хозяйства и труда.

Как и в прежних заявлениях, в новых программах не было ничего конкретного. Бывший царь Николай записал в своем дневнике по поводу нового правительства и его декларации:

«Восьмого июля. Суббота. В составе правительства совершились перемены: князь Львов ушел, и председателем Совета министров будет Керенский, оставаясь вместе с тем военным и морским министром и взяв в управление еще Министерство торговли и промышленности. Этот человек положительно на своем месте в нынешнюю минуту: чем больше у него будет власти, тем будет лучше»[370].

Партии эсеров и меньшевиков полностью поддержали правительство.

9 июля объединенное заседание Всероссийского центрального исполнительного комитета советов и исполнительного комитета совета крестьянских депутатов объявило новый состав министров «правительством спасения революции»:

«За ним признаются неограниченные полномочия для восстановления организации и дисциплины в армии, решительной борьбы со всякими проявлениями контрреволюции и анархии»[371].

Наделив Временное правительство чрезвычайными полномочиями, меньшевики и эсеры указали, куда следует бить, чтобы вернее разгромить революцию. 13 июля на соединенном заседании обоих исполнительных комитетов Дан выступил со следующим заявлением.

«То, к чему призывал нас товарищ Керенский, — говорил он, — нами уже исполнено. Мы не только готовы поддержать Временное правительство, мы не только делегировали ему всю полноту власти, мы требуем, чтобы этой властью правительство пользовалось… Сегодня утром в заседании фракции социалистов-революционеров и меньшевиков… была принята резолюция, которую мы предлагаем собранию, и уверены, что оно ее примет…»[372]

Дальше была оглашена резолюция с требованием суда над большевиками, явки на суд Ленина, отстранения всех подлежащих суду из состава советов и безусловного подчинения всех членов совета решению его большинства.

В этом акте выразилась вся глубина падения мелкобуржуазных партий. Но этот акт оказался не единичным. В реакционном органе буржуазии «Новое время» 8 июля появилась статья с требованием к меньшевикам и эсерам «решительными мерами отмежеваться от преступного большевизма и поставить себя выше подозрения в товарищеском покровительстве Ленину»[373].

А уже 11 июля под радостный вой буржуазии меньшевики опубликовали воззвание ко всем членам партии от имени Организационного комитета, игравшего роль Центрального комитета РСДРП меньшевиков:

«Преступная авантюра, затеянная ленинским штабом, могла приобрести такие размеры и стать опасной для дела революции только потому, что за этим штабом пошли значительные слои рабочих и что социал-демократия оказалась слишком слабой, чтобы парализовать демагогию своим организованным вмешательством… Пора уже сказать громко и ясно, что «большевизм», тот большевизм, выразителем и вождем которого является Ленин, настолько далеко ушел от социал-демократии, настолько пропитался анархо-синдикалистскими идеями, что только по недоразумению, по какой-то силе инерции прикрывается еще знаменем РСДРП»[374].

Меньшевики и эсеры закончили полный цикл своего развития, завершив период соглашения с буржуазией окончательным переходом в лагерь врагов революции.

Разоруженные солдаты 1-го пулеметного полка.

Двенадцатого июля правительством была восстановлена смертная казнь на фронте и введены военные суды для расправы с революционными солдатами. Были изданы также постановления о предварительной военной цензуре, о закрытии большевистских газет («Правда», «Окопная правда» и др.), о разоружении рабочих и т. д. Программа английского посла Бьюкенена была полностью проведена в жизнь. Недаром Бьюкенен писал потом в своих воспоминаниях о деятельности Временного правительства:

«Однако как ни плохи были перспективы, тем не менее я был склонен смотреть на вещи более оптимистически. Правительство подавило большевистское восстание и, казалось, решилось, наконец, действовать с твердостью… Когда я зашел через несколько дней к Терещенко, то последний заверил меня, что правительство теперь является в полной мере господином положения».[375]

Сторожка на заводе «Рено». После разгрома июльской демонстрации в ней происходило совещание Исполнительной комиссии Петербургского комитета большевиков с участием В. И. Ленина.

Гравюра Ф. Константинова.

Ведя решительную контрреволюционную политику, Временное правительство отвлекало внимание масс подачками: в том же заседании, где утвердили смертную казнь, приняли законопроект, запрещающий куплю-продажу земли; разоружили петроградский гарнизон, а 13 июля сместили командующего округом Половцева, разгромившего июльское выступление.

Как только выяснился провал июльских выступлений, Временное правительство снова решило реорганизовать кабинет. 11 июля оно назначило министром юстиции И. Н. Ефремова, члена Государственной думы, землевладельца, по партийной принадлежности прогрессиста; управляющим Министерством государственного призрения — А. А. Барышникова, члена Государственной думы, прогрессиста; управляющим Министерством путей сообщения — Тахтамышева. Прогрессисты незадолго перед этим организовали новую партию — российско-радикально-демократическую, — чтобы расширить свою базу за счет новых мелкобуржуазных слоев. Новая партия высказалась за коалицию, за введение в правительство буржуазных представителей.

Как ни близки были прогрессисты к кадетам, — Ленин их называл «помесь октябристов с кадетами»[376], — но они не могли представлять буржуазию: политическими руководителями являлись кадеты. 13 июля Керенский обратился к Центральному комитету партии кадетов с предложением ввести своих кандидатов в правительство. Кадеты отказались. 15 июля три видных московских кадета — Н. И. Астров, позже член правительства у генерала Деникина, Н. М. Кишкин, в 1919 году пытавшийся организовать в Москве восстание в пользу Деникина, и В. Д. Набоков, управляющий делами первого Временного правительства, — прислали Керенскому письмо, указав, на каких условиях кадеты согласны войти в правительство. Кадеты требовали: члены правительства должны быть независимы в своей деятельности от всяких организаций и партий, правительство не должно предпринимать ни одной крупной реформы до Учредительного собрания, необходимо восстановить дисциплину в армии и устранить вмешательство войсковых комитетов в вопросы военной тактики, ликвидировать многовластие. Кадетам уже мало было того, что мелкобуржуазные лидеры советов наделили правительство полнотой власти. Нужно было, чтобы правительство пользовалось всей властью уже независимо от совета. 18 июля на очередном «частном совещании членов Государственной думы» руководители буржуазии рассказали, чего они добиваются. Пуришкевич истерично кричал:

«Нужно, чтобы власть была властью, нужно поставить на свое место и распустить советы рабочих и крестьянских депутатов»[377].

А. М. Масленников, домовладелец, адвокат, член партии прогрессистов, вторил мракобесу:

«Пора сказать, почему мы дошли до этого позора и унижения… В этом виноваты фантазеры, сумасшедшие люди, которые воображают себя творцами политики мира; в этом виноваты мелкие карьеристы, желающие в революции разъезжать в автомобилях и жить во дворцах, продавшие Россию немцам… К революции примазалась кучка сумасшедших фанатиков, кучка проходимцев, кучка предателей, и эта кучка назвала себя «Исполнительный комитет совета рабочих и солдатских депутатов»[378].

Ф. И. Родичев, один из основателей кадетской партии, в качестве министра Временного правительства по делам Финляндии проводивший великодержавную политику, настаивая на принятии требований Кишкина, Астрова, Набокова, угрожал:

«Мы опасаемся, что тот большевизм, который в городах, быть может, уже показал свое лицо, еще покажет свое лицо в деревнях, но мы должны бороться с этим, и мы должны звать правительство на борьбу с этим, а не на попустительство, на организацию администрации, на организацию власти в стране»[379].

Когда атмосфера была уже достаточно подогрета, выступил Милюков с подробным анализом требований кадетов. Лидер буржуазии спрашивал у взвинченной аудитории:

«Считаете ли правильным, чтобы партия «народной свободы»… осудила своих членов на роль ширм, которую мы не хотели играть до сих пор, чтобы партия «народной свободы» все-таки вступила в правительство? Мы полагаем, что пет… И мы считали, что мы просто обманули бы страну… если бы мы приняли предложение, нам адресованное, на всяких условиях, а не на тех условиях, которые мы ставим и — я рад заявить это — ставит вместе с нами Временный комитет Государственной думы»[380].

Милюков настолько разоткровенничался, что потребовал новой отсрочки Учредительного собрания, — правительство обещало собрать его 17 сентября.

Объединенные торгово-промышленные организации особой декларацией поддержали требования Милюкова. Помещики и буржуазия сплотились вокруг условий кадетской партии. Керенский 20 июля послал новое предложение Кишкину и Астрову вступить в правительство.

«Временное правительство облечено всей полнотой власти и не отвечает ни перед какими общественными организациями или партиями»[381],убеждал он кадетов, надеясь на полную поддержку совета. Но боевая позиция буржуазии пугала руководителей совета, они колебались принять все условия кадетов. Керенский решил произвести давление на колеблющихся соглашателей. 21 июля он подал заявление об отставке. Керенский оправдывал свой поступок тем, что он, видимо, не обладает достаточным авторитетом для создания правительства, а с другой стороны, находит, что Россией может править только правительство, объединяющее все общественные организации. Буржуазные министры Терещенко, Годнев, Ефремов, Львов и Некрасов поддержали Керенского и отказались от своих постов. Временное правительство постановило: отставки Керенского и других министров не принимать, всему составу правительства остаться, пока тем или иным способом не будет организовано новое правительство. Было решено созвать вечером центральные комитеты народно-социалистической партии, кадетов, меньшевиков, эсеров, радикально-демократической (бывших прогрессистов); также — председателя Государственной думы, председателей Всероссийского центрального исполнительного комитета и исполнительного комитета крестьянских депутатов. В 9 часов вечера состоялось предварительное заседание обоих исполнительных комитетов, на котором Церетели доложил о ходе кризиса. Дан предложил прервать заседание, всем оставаться в Таврическом дворце, а приглашенным отправиться в Зимний дворец на заседание правительства.

Сарай около станции Разлив, в котором скрывался В.И.Ленин после июльских дней.

Гравюра Ф. Константинова.

В 23 часа 30 минут открылось совместное совещание правительства с центральными комитетами соглашательских и других буржуазных партий. Прения продолжались до утра. Буржуазия отстаивала условия кадетов. Соглашатели требовали признания декларации от 8 июля. Дан от имени меньшевиков говорил, что «в свое время» они не побоятся взять власть[382], но для этого надо исчерпать все пути создания коалиционного правительства. Чхеидзе с пристрастием допрашивал Милюкова, как он относится к вопросам мира и земли. Милюков отослал, его к письму московских кадетов и добавил:

«Сначала надо создать мощную Россию, а затем уже говорить об осуществлении национальных задач и об исполнении наших обязанностей перед союзниками»[383].

Учтя настроение, Милюков быстро переменил тактику. Играя на популярности Керенского, Милюков предложил поручить составление правительства лично Керенскому из тех лиц, которых он сочтет нужным пригласить. Буржуазию это предложение устраивало, так как в этом случае кабинет министров был бы независим от организаций. Но и соглашателям предложение Милюкова давало возможность спасти свое лицо перед массами: во главе правительства оставался «социалист» Керенский. Меньшевики и эсеры в своих резолюциях заявили, что они «вполне доверяют тов. Керенскому при составлении кабинета с привлечением представителей всех партий, готовых работать на почве программы, возвещенной правительством тов. Керенского 8 июля»[384].

Двадцать второго июля объединенное заседание Всероссийского центрального исполнительного комитета и исполнительного комитета крестьянских депутатов доверило Керенскому составление кабинета. Декларация от 8 июля приведена была явно для отвода глаз. В тот же день Временный комитет Государственной думы также «доверил» Керенскому составление правительства, но совершенно не упомянул декларации от 8 июля. 24 июля Центральный комитет партии кадетов согласился послать своих представителей в правительство, особо подчеркнув сохранение старых условий:

«Принимая во внимание заявление министра-председателя о его намерении положить в основу создания сильной власти суровую необходимость вести войну, поддерживать боеспособность армии и восстановить хозяйственную мощь государства, Центральный комитет партии «народной свободы» предоставляет своим товарищам по личному выбору Керенского войти в состав правительства и занять предложенные им посты»[385].

В тот же день был объявлен новый состав правительства: министр-председатель и военно-морской министр — А. Ф. Керенский (эсер), заместитель председателя и министр финансов — Н. В. Некрасов (левый кадет), внутренних дел — Н. Д. Авксентьев (эсер), иностранных дел — М. И. Терещенко, юстиции — А. С. Зарудный (народный социалист), просвещения — С. Ф. Ольденбург (кадет), торговли и промышленности — С. Н. Прокопович (беспартийный, близкий к кадетам), земледелия — В. М. Чернов (эсер), почт и телеграфов — А. М. Никитин (меньшевик), труда — М. И. Скобелев (меньшевик), продовольствия — А. В. Пешехонов (народный социалист), государственного призрения — И. Н. Ефремов (радикально-демократическая партия), путей сообщения — П. Н. Юренев (кадет), обер-прокурор — А. В. Карташев (кадет), государственный контролер — Ф. Ф. Кокошкин (кадет). Правительство оказалось твердо в руках у кадетов. Терещенко и Прокопович в партии не состояли, но разделяли политику кадетов; что касается «народных социалистов», то Пешехонов уже достаточно проявил себя, а Зарудный продолжал дело прежнего министра юстиции, преследуя Ленина и арестовывая большевистских руководителей. Милюков так и писал по поводу нового состава:

«При небольшом номинальном перевесе социалистов действительный перевес в кабинете безусловно принадлежал убежденным сторонникам буржуазной демократии»[386].

Коалиционное Временное правительство второго состава.

Сидят (слева направо): И.Н.Ефремов, А.В.Пешехонов, В. М. Чернов, Н. В. Некрасов, А. Ф. Керенский, И. Д. Авксентьев, А. М. Никитин, С. Ф. Ольденбург.

Стоит: Л. С. Зарудный, М. И. Скобелев, С. Н. Прокопович, Б. В. Савинков, Л. В. Карташев.

Июльские события нашли свое отражение и в провинции. В Москве по получении первых известий из Петрограда эсеро-меньшевистский президиум исполнительного комитета советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов вынес 4 июля решение:

«Впредь до особого постановления запретить в городе Москве всякого рода выступления как в виде манифестаций, так и в виде уличных митингов»[387].

Однако невзирая на это запрещение в тот же день с окраин города потянулись громадные демонстрации рабочих, на знаменах и плакатах которых пестрели лозунги о передаче всей власти в руки советов. Совместно с рабочими вышли также отдельные части московского гарнизона.

На Скобелевской площади был организован митинг, на котором выступали ораторы-большевики.

В Иваново-Вознесенске господствовали явно большевистские настроения. 5 июля советом рабочих и солдатских депутатов было вынесено постановление, в котором требовалось передать власть советам. 6 июля в Иваново-Вознесенске состоялась громадная демонстрация рабочих и солдат местного гарнизона.

Демонстрации, а в некоторых случаях и восстания солдат имели место в Ярославле, Ростове, Костроме, Шуе, Коврове, Нижнем Новгороде, Киеве, Риге и в целом ряде других мест. В Нижний Новгород был послан из Москвы под командой полковника Верховского отряд для разоружения местного гарнизона.

4. Пролетариат изживает соглашательские иллюзии

Таким образом, демонстрация 3 — б июля была разгромлена, а партия большевиков загнана в подполье.

Казалось, движение кончилось поражением. Однако по существу оно было своего рода победой, одержанной революцией на пути перерастания ее из буржуазной в социалистическую. Буржуазия несколько переоценила свой успех: за внешними, легко наблюдаемыми передвижками она не заметила глубокого внутреннего процесса в расстановке классовых сил. Самодержавие в январские дни 1905 года, разгромив мирную демонстрацию, покончило не с рабочим движением, а с верой рабочих в царя. Так и буржуазия, подавив июльское выступление, разбила не рабочую революцию, а доверие, даже не к себе, — оно давно было утеряно, — а к мелкобуржуазным лидерам.

Среди сотен тысяч демонстрантов было немало рядовых эсеров и меньшевиков. Вместе с многими тысячами беспартийных, доверявших мелкобуржуазному блоку, они ясно увидели всю мерзость его предательства. Июльские дни вбили клин между верхами и низами соглашательских партий: в то время как верхи скатились в лагерь буржуазии, низы круто повернули в сторону пролетариата.

Большевистские ряды начали быстро пополняться. За три недели число членов партии в Петрограде увеличилось на 2 500 человек. Рост партии и ее влияние среди рабочих видны и по выборам в различные организации на фабриках и заводах. Выборы уполномоченных в больничную кассу заводов «Новый Лесснер» и «Старый Лесснер» дали такие результаты: из 100 избранных оказалось 15 эсеров, 5 меньшевиков и 80 большевиков. До этого большевиков среди уполномоченных было меньше половины. На заводе «Эриксон» из 60 уполномоченных избрано было 7 меньшевиков, 14 эсеров и 39 большевиков. На заводе «Треугольник» из 100 уполномоченных избрано 65–70 большевиков, в то время как раньше большинство имели эсеры.

Те же результаты дали и перевыборы в советы. На Франко-русском заводе избрали трех депутатов-большевиков вместо прежних эсеров и меньшевиков. На заводе «Лангензинен» вместо соглашателя был избран большевик и т. д.

Рабочие порывали с обанкротившимися партиями и уходили к большевикам. Если они еще и не вступали в партию — часто по причине жестоких преследований, — они внутренне освобождались от влияния мелкобуржуазных лидеров.

Результат всюду был один: рабочая масса после первых дней разгула репрессий как бы уходила в себя, а затем, поразмыслив, мало-помалу переходила в лагерь большевизма.

«Сделали доклад о питерских событиях, — рассказывал депутат из Грозного на VI съезде партии большевиков, — и что же? Со стороны эсеров и меньшевиков… ни одного звука: они были побиты. После этого травля прекратилась, и, больше того, эсеры стали записываться в нашу организацию»[388].

«Эсеры имеют большое значение, — докладывал представитель Донбасса, — но после событий 3–5 июля замечается отлив рабочих и из эсеровских организаций к нам… Видные эсеры перешли в нашу организацию и говорили, что правящие классы предали интересы рабочих»[389].

Свидетельством разложения мелкобуржуазных партий является и рост в них оппозиции: у меньшевиков усиливается левое крыло, лидер которого Мартов даже выступал в июльские дни с предложением передать власть советам; правое крыло меньшевиков фактически обособилось и перешло в газету «День», которую редактировал известный ликвидатор Потресов. Среди эсеров усилились левые течения. Эсеровская партия затрещала по всем швам: правые ругали руководство, а «левые» обвиняли правых в предательстве.

Июльское движение вызвало то, что потом часто повторял ось в истории партии: пролетариат, почуяв грозящую его партии опасность, еще теснее сплотился вокруг большевиков. За июлем последовала первая «партийная неделя», когда рабочие массами вливались в партийные ряды.

Июльская демонстрация еще в одном отношении сыграла огромную роль. Она ответила рабочим и крестьянам на коренной вопрос революции — в чьих руках власть. Власть перешла в руки буржуазии — это явственно поняли и ощутили на себе широкие массы трудящихся.

«Движение 3 и 4 июля, — так оценил июльские дни Ленин, — было последней попыткой путем манифестации побудить советы взять власть. С этого момента советы, т. е. господствующие в них эсеры и меньшевики, фактически передают власть контрреволюции, представляемой кадетами и поддерживаемой эсерами и меньшевиками. Теперь мирное развитие революции в России уже невозможно, и вопрос историей поставлен так: либо полная победа контрреволюции, либо новая революция»[390].

Выработкой новой тактики для нового этапа революции занялся VI съезд большевистской партии.

Автолитография В. И. ШУХАЕВА

Глава восьмая. Шестой съезд большевистской партии

Исторический VI съезд большевистской партии состоялся 26 июля — 3 августа 1917 года в Петрограде. В отчете VI съезду Яков Свердлов сообщал, что со времени Апрельской конференции количество организаций возросло с 78 до 162. Количество членов партии за три месяца увеличилось втрое — с 80 тысяч до 240 тысяч человек. Петроград насчитывал 41 тысячу, Московский район — 50 тысяч, Урал — 25 тысяч, Донецкий бассейн — 16 тысяч, Киевский район — 10 тысяч, Кавказ — 9 тысяч, Финляндия — 12 тысяч, Прибалтийский край — 14 тысяч, Поволжье — 13 тысяч, Одесский район — 7 тысяч, Сибирь — 10 тысяч, Минский район — 4 тысячи, Северный район — 1,5 тысячи и, наконец, военные организации — 26 тысяч[391].

Значительно выросла за этот же период и большевистская печать. Партия имела 41 газету с ежедневным тиражом в 320 тысяч экземпляров. 27 газет выходили на русском языке, остальные — на грузинском, армянском, латышском, татарском, польском и других языках.

После июльских дней было закрыто восемь газет, в том числе и центральный партийный орган «Правда». Однако к началу съезда пять из закрытых газет уже стали выходить снова под другими названиями.

В огромной степени выросло влияние большевистской партии среди масс. Об этом ярко говорили факты, сообщенные делегатами съезда в докладах с мест. В. Н. Подбельский, делегат от Москвы, говорил:

«Громадное влияние нашей организации, товарищи, сказалось в том, что все массовые выступления проходили под нашими лозунгами… Демонстрация 18 июня, организованная официально советом, прошла под нашими лозунгами. В пунктах сбора, указанных советом, были жалкие кучки в 20–30 человек, за нашими знаменами шли массы. Там, где мы устраивали митинги, собирались целые толпы, в других пунктах пустовало, и оживление наступало только тогда, когда подходили с нашими знаменами, выступали наши ораторы»[392].

Опираясь на резолюции Апрельской конференции большевистской партии, московская организация сумела сплотить вокруг себя широкие массы рабочих и трудящихся. Московские большевики завоевали ряд профессиональных союзов, откуда рабочие изгнали меньшевиков и эсеров. В Московском совете все еще преобладали соглашатели, но влияние большевиков в массах так выросло, что меньшевики и эсеры нередко вынуждены были поднимать руки за большевистские резолюции. На соединенном заседании советов рабочих и солдатских депутатов Москвы 25 июля меньшевики и эсеры не осмелились уклониться от поддержки большевистского протеста против введения смертной казни. На Московской конференции фабрично-заводских комитетов, которая заседала с 23 по 28 июля, часть меньшевиков под давлением масс голосовала за большевистское предложение о введении рабочего контроля над производством. Террор правительства после июльских событий не задержал роста влияния московских большевиков. Усилилась травля партии, стало труднее собирать митинги, устраивать собрания, но убыли в организации не наблюдалось. Московские большевики стойко и уверенно продолжали вести работу в массах на основе директив Ленина и Центрального комитета большевистской партии. Делегат от Москвы на съезде большевиков особо подчеркнул:

«Считаю в заключение чрезвычайно важным отметить полное единодушие в идейной работе между Москвой и Питером, что выразилось и во время кризиса 20–21 апреля и по вопросу о выступлении в июльские дни.

Это единство, которое достигалось и без предварительного соглашения, убеждает нас, товарищи, в жизненности нашей позиции и придает еще больше уверенности и энтузиазма нашей работе»[393].

Представитель Донбасса говорил на съезде о быстром росте большевистской организации. Большевистские резолюции проходили на всех рабочих собраниях. Влияние большевиков преобладало среди рабочих. На многих заводах эсеры и меньшевики переходили в большевистские ячейки.

В Поволжье усилилось влияние партии большевиков. В Царицыне на выборах в городскую думу большевики завоевали 39 мест из 102. В Саратове большевистская партия на выборах заняла третье место. В Поволжье большевики вели успешную работу среди трудящихся угнетенных наций. В Казани перевели на татарский язык и издали программу большевистской партии.

В Грозном накануне Апрельской конференции в большевистской партии было 800 членов, а к VI съезду большевиков стало около 2 тысяч. Работа большевиков протекала в исключительно трудных условиях. В городе образовалось «Общество борьбы с большевиками». Большевиков звали немецкими шпионами, провоцировали на выступление, а потом избивали. Большевиков обвиняли в том, что они натравили чеченцев на русских. В казачьей станице под Грозным постановили 9 июля выселить в три дня всех большевиков. Одну учительницу выгнали из станицы только потому, что она была женой большевика.

Но рабочие поддержали большевистскую организацию. Их не испугали и репрессии после июльских событий.

«Июльские события, — говорил делегат от Грозного, — как бы откристаллизовали нашу партию: записываться шли убежденные рабочие, которые от партии не откажутся»[394].

В тяжелых условиях работали большевики Закавказья. Им удалось повести за собой солдат — в одном Тифлисе было 80 тысяч штыков. Но краевой исполнительный комитет советов, где засели меньшевики и эсеры, стал выводить большевистские части из города. Взамен прислали другие полки. Предварительно новые части долго держали в деревнях, клеветали среди солдат на большевиков. Когда и новые полки становились большевистскими, их снова выводили из городов. Большевистские газеты конфисковывались.

Был случай, когда Тифлисский исполнительный комитет совета задержал 40 тысяч номеров «Правды». Большевистскую газету «Кавказский рабочий» на каждом заседании совета грозили закрыть.

«Наша работа там, — говорил делегат от Закавказья, — работа мучеников. Но и после этого мы продолжали нашу работу. Наша газета стала солдатской: мы целыми пудами получали с фронта письма, тысячи сочувственных телеграмм»[395].

За время с Апрельской конференции по VI съезд большевистская партия накопила огромный опыт массовой работы. Быстро меняющаяся политическая обстановка, напряженная кипучая практика выдвинули ряд новых форм массовой работы. В полках и на заводах были организованы землячества — объединения солдат или рабочих из одного района, иногда из одного села. В землячествах велись политические беседы, уезжавших в отпуск снабжали литературой. В Кронштадте большевистская организация из землячеств посылала целые группы агитаторов по деревням и губерниям.

Кроме землячеств работа шла в клубах. Один из таких клубов был создан в Петрограде военной организацией Центрального комитета большевиков. Это был солдатский клуб «Правды». Тут читались лекции, объяснялась программа партии большевиков. Глубоко продвинулась работа среди солдат всех гарнизонов и на фронте. В Москве военная организация насчитывала более 2 тысяч большевиков. Москвичи посылали на фронт литературу и агитаторов. Тов. Ярославский от московской военной организации докладывал VI съезду, что за один только месяц более 170 делегатов приезжало с фронта за литературой. И это — несмотря на преследования за чтение большевистских газет.

На фронте, особенно ближе к Петрограду, например, в 12-й армии, партийные организации быстро оправились после разгрома июльской демонстрации. Как только генералы закрыли «Окопную правду», на второй же день вышел «Окопный набат». Уже 20 июля большевикам удалось созвать совещание делегатов 23 полков — русских, сибирских, латышских. Совещание послало в Петроград протест против репрессий Временного правительства и потребовало освободить всех арестованных большевиков.

В латышских полках было более 2 тысяч большевиков, но за латышскими большевиками фактически шли все 48 тысяч солдат. Делегат от латышей говорил на съезде:

«Теперь штаб сожалеет, что он допустил формирование национальных полков, но расформировать восемь латышских полков уже нельзя. Латышские стрелки заявили, что они этого не допустят. Сибирские полки заявили, что если будут расформировывать латышские полки, придется считаться и с ними. И наоборот. Единение между латышскими и сибирскими полками полное, и если штабу не удастся спровоцировать нас на выступление, то я надеюсь, что мы сумеем сделать 12-ю армию «Красной армией»[396].

С особой настойчивостью и напряжением партия вела работу в советах — в этих массовых политических организациях, — уверенно вскрывая предательскую политику эсеро-меньшевиков. Большевистская волна заливала нижние этажи советов, угрожая захватить и верхние. Часто верхушки советов уже не отражали настроения своих избирателей. Против напора снизу руководители мелкобуржуазного блока прибегали к одному и тому же испытанному средству: всячески оттягивали или задерживали перевыборы. Но партия умело обходила и этот маневр, создавая себе опорные пункты в районных советах. Так в Москве к VI съезду партии из 10 районов 6 находились под безраздельным руководством большевиков. Выпираемые массовой волной из советов, эсеро-меньшевики перекочевывали в городские и земские самоуправления, пытаясь оттуда бороться с большевистским влиянием.

В муниципалитетах — городских думах, в которых окапывались меньшевики и эсеры для борьбы с советами, — ленинцы также завоевывали почетное место.

С тем же упорством боролась партия за руководство и другими организациями.Большевизировались профессиональные союзы. Фабрично-заводские комитеты в промышленных центрах полностью шли за большевиками.

Большую работу провела партия среди молодежи. Союз молодежи в Петрограде, насчитывавший к VI съезду партии около 50 тысяч членов, активно боролся под лозунгами большевиков. Столь же велико было влияние партии на молодежь и в других крупных промышленных центрах.

Доклады с мест, заслушанные съездом партии, показали, что если партия не завоевала еще подавляющего большинства в массовых организациях пролетариата и крестьянства всей страны, то на решающих позициях она уже имела крепкие опорные пункты. К VI съезду партия подошла с утроенным числом своих рядов, с огромным опытом революционной борьбы, с возросшим влиянием на широкие массы.

Работать съезду пришлось полулегально. Шпионы правительства, наемные и добровольные, рыскали по районам, вынюхивая, где собрались делегаты. 29 июля Временное правительство опубликовало постановление, в котором военному министру и министру внутренних дел предоставлялось право запрещать всякие собрания и съезды. Это постановление явно было направлено против большевиков.

Съезд, на котором присутствовали 157 делегатов с решающим голосом и 112 с совещательным, открылся на Выборгской стороне, а затем в целях конспирации перешел к Нарвским воротам.

«Заседания происходили настолько нелегально, — рассказывает один из его участников, — что многие товарищи назывались нелегальными именами, так как Мы каждый день ждали еще большего разгрома и арестов»[397]. Угроза ареста была так реальна, что съезду пришлось даже прервать свои работы задолго до окончания, чтобы спешно произвести выборы членов Центрального комитета.

При такой обстановке приходилось спешить. Заняться можно было только наиболее острыми вопросами. Так съезд не признал возможным подойти вплотную к пересмотру партийной программы. Выработку новой программы поручили вновь избранному Центральному комитету.

Съезд утвердил следующий порядок дня:

1. Доклад Организационного бюро (по созыву съезда. — Ред.),

2. Доклад ЦК.

3. Отчеты с мест.

4. Текущий момент:

а) война и международное положение:

б) политическое и экономическое положение.

5. Пересмотр программы.

6. Организационный вопрос.

7. Выборы в Учредительное собрание.

8. Интернационал.

9. Объединение партии.

10. Профессиональное движение.

11. Выборы.

12. Разное.

Одним из первых обсуждался на съезде вопрос о явке Ленина на суд. Доклад делал Серго Орджоникидзе. Он категорически высказался против явки Ленина на суд.

«Им важно, — говорил Орджоникидзе, — выхватить как можно больше вождей из рядов революционной партии. Мы ни в коем случае не должны выдавать товарища Ленина»[398].

Тов. Дзержинский поддержал докладчика:

«Мы должны ясно и определенно сказать, что хорошо сделали те товарищи, которые посоветовали Ленину… не арестовываться. Мы должны ясно ответить на травлю буржуазной прессы, которая хочет расстроить ряды рабочих»[399].

За явку Ленина на суд высказалось немного членов съезда. Володарский, Лашевич говорили, что суд над Лениным можно превратить в суд над правительством, что партия может на этом деле выиграть.

Съезд большевистской партии высказался против явки Ленина на суд, подтвердив тем самым позицию Сталина, занятую им сразу после разгрома июльской демонстрации.

Основными вопросами съезда были два доклада Сталина: политический отчет Центрального комитета и доклад о политическом положении. Уже в первом докладе, дав глубокий ленинский анализ июльских событий и тактики партии в эти дни, Сталин поставил вопросы, решение которых определяло ход и исход пролетарской революции в нашей стране.

«Прежде чем перейти к докладу о политической деятельности Центрального комитета за последние два с половиной месяца, — говорил Сталин, — я считаю нужным отметить основной факт, определивший деятельность Центрального комитета. Я имею в виду факт развития нашей революции, ставящей вопрос о вмешательстве в область экономических отношений в форме контроля над производством, о передаче земли в руки крестьянства, о передаче власти из рук буржуазии в руки советов рабочих и солдатских депутатов. Все это определяет глубокий характер нашей революции. Она стала социалистической рабочей революцией»[400].

Политическая линия Центрального комитета не вызывала больших возражений. Отдельные замечания указывали главным образом на недостаточно крепкую связь Центрального комитета с провинцией. Но именно на этих замечаниях Преображенский пытался доказать, что изоляция петроградского пролетариата от провинции была причиной июльского поражения.

Всеми голосами при пяти воздержавшихся съезд одобрил деятельность Центрального комитета и утвердил его отчет.

Второй доклад Сталина был посвящен тактике партии на новом этапе.

ДОКЛАД И. В. СТАЛИНА НА VI СЪЕЗДЕ РСДРП (Большевиков).

Акварель В. С. Сварога.

Политическое положение в стране после июльских дней резко изменилось. Власть из положения неустойчивого равновесия, в котором она находилась с Февральской революции, резко повернулась вправо: двоевластие Временного правительства и советов сменилось единовластием буржуазии. Недавние свободы уступили место «исключительным законам» против большевиков. Правительство всячески стремилось обезоружить революцию. Оно расформировало революционные полки, загнало Красную гвардию в подполье.

Все возможности мирного развития революции исчезли. Вести революцию вперед можно было, только вырвав власть из рук буржуазии.

Но взять власть силой мог лишь один класс — пролетариат вместе с деревенской беднотой. Советы, все еще руководимые эсерами и меньшевиками, скатились в лагерь буржуазии и на этой стадии революции могли выступить только в роли пособников контрреволюции. Апрельский лозунг «Вся власть советам» после всего происшедшего в связи с июльскими событиями не мог быть уже оправдан. Однако снятие этого лозунга отнюдь не означало отказа от борьбы за власть советов. Ленин всячески подчеркивал, что речь идет не о советах вообще как органах революционной борьбы, а лишь о данных, соглашательских советах на данном этапе развития революции.

И именно эту ленинскую точку зрения развивал и защищал на съезде Сталин в своем исключительно ярком и четком докладе о политическом положении. Характеризуя ход революции, Сталин говорил:

«Между тем война продолжается, экономическая разруха растет, революция продолжается, получая все более социалистический характер. Революция врывается в сферу производства — ставится вопрос о контроле. Революция врывается в сельскохозяйственную сферу — ставится вопрос не только о конфискации земли, но и о конфискации инвентаря живого и мертвого…

Некоторые товарищи говорили, что так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были расшатаны основы народного хозяйства. Но эти вопросы о вмешательстве в хозяйственную сферу ставятся во всех государствах как необходимые вопросы. В Германии этот вопрос поставлен и обошелся без прямого и активного участия масс. Другое дело — у нас в России. У нас разруха приняла более грозные размеры. С другой стороны, такой свободы, как у нас, нигде не бывало в условиях войны. Затем громадная организованность рабочих: у нас, например, в Питере 66 процентов организованных металлистов. Наконец нигде у пролетариата не было таких широких организаций, как советы рабочих и солдатских депутатов. Все это исключало возможность невмешательства рабочих масс в хозяйственную жизнь. В этом реальная основа постановки вопроса о социалистической революции у нас в России»[401].

Свой доклад Сталин закончил так:

«До 3 июля была возможна мирная победа, мирный переход власти к советам. Если бы съезд советов решил взять власть в свои руки, кадеты, я полагаю, не осмелились бы выступить открыто против советов, ибо такое выступление было бы обречено заранее на гибель. Но теперь, после того как контрреволюция организовалась и укрепилась, говорить, что советы могут мирным путем взять власть в свои руки, значит говорить впустую. Мирный период революции кончился, наступил период немирный, период схваток и взрывов»[402].

Доклад Сталина и предложенная им резолюция вызвали большие прения. Они показали, что разногласия, существовавшие в партии в период Апрельской конференции по вопросу о характере русской революции, еще не вполне изжиты. Часть делегатов высказывалась за сохранение старого лозунга «Вся власть советам», выступая при этом против основных ленинских установок о характере русской революции как революции социалистической.

Тов. Ногин, возражая Сталину, говорил:

«В чем разница между резолюцией товарища Сталина и резолюциями Апрельской конференции? Тогда мы находили, что еще стоим перед переходом к социалистической революции. Неужели, товарищи, наша страна за два месяца сделала такой прыжок, что она уже подготовлена к социализму?»[403]

Делегат от Москвы Н. С. Ангарский говорил на съезде:

«Но я не согласен с товарищем Сталиным, что мы должны перешагнуть через буржуазную к социалистической революции. Сталин говорит: у нас счастливые условия — в России до 70 процентов организованных рабочих и т. д. Но этого слишком недостаточно для социалистической революции. У нас нет резервов. Резерв — это революционное в настоящий момент крестьянство, которое останется таковым до тех лишь пор, пока получит землю. Перескок, предлагаемый товарищем Сталиным, — не тактика марксизма, а тактика отчаяния, которая пока ничем не вызывается.»[404].

Доводы Ногина поддержали товарищи Юренев и Володарский.

«Если наша партия примет резолюцию Сталина, — говорил тов. Юренев, — мы пойдем быстро по пути изоляции пролетариата от крестьянства и широких масс населения. Здесь по существу проводится диктатура пролетариата»[405].

С подобной же критикой выступал и Залежский, считая неверным утверждение Сталина, что 5 июля власть перешла в руки контрреволюции. Между тем сам Залежский в силу конспирации и опасений ареста выступал на съезде под кличкой «Владимир».

События нарастающей революции ничему не научили выступавших против ленинской линии.

«Разрыв между буржуазией и крестьянством неизбежен, и он поставит ребром вопрос, в чьих руках будет власть»[406], повторял тов. Ногин свою старую мысль о незаконченности буржуазной революции, упорно не замечая, что крестьянство уже раскололось, что верхушка его ушла уже в буржуазный лагерь. На Апрельской конференции тов. Ногин не понимал, что разруха в условиях продолжавшейся войны резко поставила вопрос о необходимости перехода к социализму и что этот переход может сделать только пролетариат вместе с крестьянской беднотой. На VI съезде тов. Ногин по-прежнему не понимал, что дело не в «прыжке», не в созревании производительных сил за какие-нибудь два месяца, а в новой расстановке классовых сил, поставившей перед революцией вопрос о захвате власти наиболее революционным классом.

О возражениях по поводу разногласий с резолюциями Апрельской конференции большевистской партии Сталин говорил на съезде:

«Теперь несколько слов товарищам Ангарскому и Ногину по поводу социализма. Еще на Апрельской конференции мы говорили, что настал момент, чтобы начать делать шаги в сторону социализма»[407].

Дальше Сталин прочитал следующие строки из резолюции Апрельской конференции о текущем моменте:

«Пролетариат России, действующий в одной из самых отсталых стран в Европе, среди массы мелкокрестьянского населения, не может задаваться целью немедленного осуществления социалистических преобразований.

Но было бы величайшей ошибкой, а на практике даже полным переходом на сторону буржуазии выводить отсюда необходимость поддержки буржуазии со стороны рабочего класса, или необходимость ограничивать свою деятельность рамками приемлемого для мелкой буржуазии, или отказ от руководящей роли пролетариата в деле разъяснения народу неотложности ряда практически назревших шагов к социализму»[408].

Показав, что резолюция VI съезда партии продолжает линию, намеченную еще Апрельской конференцией большевиков, Сталин продолжал:

«Товарищи отстали на три месяца. Что же совершилось за эти три месяца? Мелкая буржуазия расслоилась, низы уходят от верхов, пролетариат организуется, разруха растет, ставя еще настоятельнее на очередь вопрос об осуществлении рабочего контроля (например, в Питере, Донецкой области и т. п.). Все идет на пользу положений, принятых еще в апреле. А товарищи тянут назад»[409].

Резкий отпор несогласным с резолюцией Сталина дал на съезде В. М. Молотов. Он говорил:

«Несомненно, что восторжествовала контрреволюционная буржуазия, отменяющая всякие свободы, а потому после кризиса 3–5 июля нет возможности мирной передачи власти в руки советов. В этом нет разногласий между товарищами.

Делегат VI съезда — В. М. Молотов.

Делегат VI съезда — К. Е. Ворошилов.

Делегат VI съезда — С. Орджоникидзе.

Делегат VI съезда — С. В. Коссиор.

Делегат VI съезда — М. С. Ольминский.

Делегат VI съезда — Ем. Ярославский.

Делегат VI съезда — О. А. Пятницкий.

В изменении мирного характера революции и есть переломный момент.

Власть можно получить только силой… Только пролетариат и беднейшее крестьянство хотят взять власть в свои руки, смогут это сделать и сделают в интересах большинства, представителями которого они являются»[410].

С критикой доклада Сталина выступал и тов. Бухарин. Представляя себе дальнейшее развитие революции в виде двух сменяющихся этапов, он говорил:

«Первый фазис — с участием крестьянства, стремящегося получить землю; второй фазис — после отпадения насыщенного крестьянства, фазис пролетарской революции, когда российский пролетариат поддержат только пролетарские элементы и пролетариат Западной Европы»[411].

Как видим, тов. Бухарин высказал взгляд, очень близкий к тому, что защищал на Апрельской конференции Каменев: либо мы идем с крестьянством — тогда это не социалистическая революция, либо пролетариат выступает один — только тогда это будет социалистическая революция.

В ответах на вопросы, в заключительном слове, а также в возражениях по поводу поправок к резолюции Сталин снова развернул глубокий анализ данного этапа революции.

«Теперь мы выдвигаем лозунг передачи власти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства, — говорил Сталин. — Следовательно, вопрос не в форме, а в том, какому — классу передается власть, вопрос о составе советов… Надо ясно дать себе отчет, что не вопрос о форме явится решающим. Действительно решающим является вопрос, созрел ли рабочий класс для диктатуры, а все остальное приложится, создастся творчеством революции»[412].

Дальше Сталин указал, что из снятия лозунга «Вся власть советам» отнюдь не следует лозунг «Долой советы». Большевики не выходят даже из Центрального исполнительного комитета советов несмотря на всю его жалкую роль.

Оставаясь в советах, большевики будут продолжать разоблачение тактики социалистов-революционеров и меньшевиков.

«Главная задача, — подчеркивал Сталин в заключительном слове, — пропаганда идеи необходимости свержения существующей власти. Мы еще недостаточно подготовлены к этой мысли. Но надо подготовиться.

Надо, чтобы рабочие, крестьяне и солдаты поняли, что без свержения нынешней власти им не получить ни воли, ни земли!

Итак, вопрос стоит не об организации власти, а об ее свержении, а когда мы получим власть в свои руки, сорганизовать ее мы сумеем»[413].

Сталин подверг резкой критике взгляды Бухарина.

«В чем перспектива тов. Бухарина? — спрашивал он. — Его анализ неверен в самой основе. По его мнению в первом этапе мы идем к крестьянской революции. Но ведь она не может не встретиться, не совпасть с рабочей революцией. Не может быть, чтобы рабочий класс, составляющий авангард революции, не боролся вместе с тем за свои собственные требования. Поэтому я считаю схему тов. Бухарина непродуманной. Второй этап по тов. Бухарину — революция пролетарская при поддержке Западной Европы, без крестьян, которые получили землю и удовлетворились. Но против кого направлена эта революция? Тов. Бухарин в своей игрушечной схеме не дает на это ответа»[414].

Бухарин стриг все крестьянство под одну гребенку, забывая, что буржуа-империалисты заключили блок — по выражению Сталина — только с крепким мужиком. Беднейшие слои крестьянства шли с пролетариатом, под его руководством.

Такой же резкий отпор получил и Преображенский с его троцкистской точкой зрения о невозможности победы социализма в одной стране. В резолюции о политическом положении, предложенной Сталиным, говорилось:

«Задачей этих революционных классов (т. е. пролетариата и беднейшего крестьянства. — Ред.) явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее в союзе с революционным пролетариатом передовых стран к миру и к социалистическому переустройству общества»[415].

Против этой формулировки Сталина выступил Преображенский, предложив следующее добавление:

«Предлагаю иную редакцию конца резолюции: «Для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе — к социализму…»[416]

Критикуя точку зрения Преображенского, защищавшего теорию Троцкого о невозможности победы социализма в отдельно взятой стране, Сталин говорил:

«Я против такого окончания резолюции. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась такой свободой, какая была в России, не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства… Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[417].

В резолюции по докладу Сталина были подведены итоги пройденному этапу и намечены пути дальнейшего подъема революции на высшую ступень. В принятой резолюции говорилось:

«1. Развитие классовой борьбы и взаимоотношение партий в обстановке империалистской войны в связи с кризисом на фронте и усиливающейся зависимостью России от союзного капитала привели к диктатуре контрреволюционной империалистской буржуазии, опирающейся на военную клику из командных верхов и прикрываемой революционной ширмой вождями мелкобуржуазного социализма…

4. При господстве этих партий советы неизбежно спускались все ниже и ниже, переставали быть органами восстания, как и органами государственной власти, а решения их неизбежно превращались в бессильные резолюции и невинные пожелания. А буржуазия в это время, играя «социалистическими», саботировала всякую борьбу с разрухой, подготовляла — с одобрения большинства советов — наступление на фронте, т. е. возобновление империалистской войны, организуя всем этим силы контрреволюции…

6. В силу такого хода событий в настоящее время государственная власть оказалась фактически в руках контрреволюционной буржуазии, поддержанной военной кликой. Именно эта империалистская диктатура провела и проводит все перечисленные выше меры разрушения политической свободы, насилия над массами и беспощадного преследования интернационалистского пролетариата при полнейшем бессилии и бездействии центрального учреждения советов — Центрального исполнительного комитета.

Советы переживают мучительную агонию, разлагаясь вследствие того, что не взяли вовремя всей государственной власти в свои руки.

7. Лозунг передачи власти советам, выдвинутый первым подъемом революции, который пропагандировала наша партия, был лозунгом мирного развития революции, безболезненного перехода власти от буржуазии к рабочим и крестьянам, постепенного изживания мелкой буржуазией ее иллюзий. В настоящее время мирное развитие и безболезненный переход власти к советам стали невозможны, ибо власть уже перешла на деле в руки контрреволюционной буржуазии. Правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии. Лишь революционный пролетариат при условии поддержки его беднейшим крестьянством в силах выполнить эту задачу, являющуюся задачей нового подъема»[418].

Новый лозунг вовсе не звал к немедленному выступлению против правительства. Напротив, вся резолюция предупреждала, что пролетариат не должен поддаваться на провокацию контрреволюционной буржуазии. Резолюция выдвигала на первый план необходимость организации и подготовки всех революционных сил к тому моменту, когда общенациональный кризис создаст благоприятные условия для восстания и переворота.

Резолюция была принята всеми голосами при четырех воздержавшихся. Вопрос о политическом положении был центральным в работах съезда. Другие вопросы, стоявшие в порядке дня, были разрешены в соответствии с установкой съезда о пролетарской революции.

Резолюция о войне говорила, что империалистская бойня продолжает расширяться. Новый гигант империализма — Америка — вступил в войну. Америка и союзники заставили Китай принять участие в империалистской войне. Борьба империалистских держав ведется фактически во всем мире. Война затягивается еще и потому, что режим военной диктатуры и раздробление сил международного пролетариата облегчают мировой буржуазии борьбу с нарастающей революцией.

Русская революция является наиболее опасной для империалистов всех стран. Революционные массы России все более резко выступают против грабительской войны и грозят втянуть в эту борьбу пролетариев всех стран. Вот почему мировой империализм открыл поход против русской революции, опираясь при этом на помощь соглашателей всех стран. Эсеры и меньшевики в России, поддержав наступление русских войск на фронте, тем самым перешли на сторону империалистов. Кампания за мир, которую пытался вести Петроградский совет путем «давления» на империалистские правительства и соглашения с иностранными оборонцами, явно провалилась. Этот провал подтвердил точку зрения большевиков, что только революционная борьба масс против империализма во всех странах, только международная пролетарская революция сможет дать измученным народам демократический мир.

Резолюция VI съезда большевиков о войне в заключительной своей части говорила:

«9. Ликвидация империалистского господства ставит перед рабочим классом той страны, которая первая осуществит диктатуру пролетариев и полупролетариев, задачу всяческой (вплоть до вооруженной) поддержки борющегося пролетариата других стран. В частности такая задача станет на очереди перед Россией, если, что очень вероятно, новый неизбежный подъем русской революции поставит у власти рабочих и беднейших крестьян раньше переворота в капиталистических странах Запада.

10. Единственным способом действительно демократической ликвидации войны для международного пролетариата является поэтому завоевание им власти, а в России — завоевание ее рабочими и беднейшим крестьянством. Только эти классы будут в состоянии порвать с капиталистами всех стран и способствовать на деле росту международной пролетарской революции, которая должна ликвидировать не только войну, но и капиталистическое рабство»[419].

Наметив курс на ликвидацию диктатуры контрреволюционной буржуазии, VI съезд большевиков разработал и подробную экономическую платформу для выхода из кризиса — восстановления и организации хозяйства в интересах рабочих и беднейших крестьян. В резолюции об экономическом положении VI съезд говорил, что страна благодаря своекорыстному хозяйничанью капиталистов и помещиков, прикрываемых оборонцами, — накануне экономического распада и гибели. Съезд детально указал все необходимые меры для спасения страны и в области промышленного производства и в области сельского хозяйства, финансов, городского хозяйства и т. п. Рабочий контроль над производством, конфискация помещичьей земли и национализация всей земли, национализация банков и крупной промышленности — все эти конкретные, простые требования большевиков понятны были широким массам. Но все эти меры нельзя было провести в жизнь, не порывая с войной, не превращая войны захватнической, войны грабительской в войну справедливую, в войну гражданскую. Резолюция VI съезда говорила:

«Единственным выходом из критического положения являются ликвидация войны и организация производства не для войны, а для восстановления всего разрушенного ею, не в интересах кучки финансовых олигархов, а в интересах рабочих и беднейших крестьян.

Такое урегулирование производства в России может быть проведено лишь организацией, находящейся в руках пролетариев и полупролетариев, что предполагает переход в их руки и государственной власти»[420].

Делегат VI съезда — И. Ф. Кодацкий.

Делегат VI съезда — В. В. Осинский.

Делегат VI съезда — В. Володарский.

Делегат VI съезда — П. А. Джанаридзе.

Делегат VI съезда — С. М. Нахимсон.

Делегат VI съезда — В. Слуцкая.

Эсеры и меньшевики, постоянно ссылаясь на пример французской буржуазной революции 1789 года, говорили, что французские трудящиеся проявили исключительный героизм и чудеса храбрости в борьбе со своим дворянством и его английскими, прусскими и русскими союзниками. Почему же трудящиеся России не могут вести войну с таким же порывом, энтузиазмом и страстностью, защищая революцию?

Эсеро-меньшевики скрывали при этом те условия, которые сделали возможным такие чудеса во Франции. Французский народ разгромил свой царизм. Трудящиеся Франции под руководством своих революционеров — партии якобинцев — камня на камне не оставили от здания феодализма. Французские крестьяне отобрали земли у помещиков. Французские революционеры расправились с отжившим строем и решительно повели народ против его врагов. Все это сделало войну для французов войной справедливой, войной оборонительной. Решительно проведенная революция создала материальные условия для героической, самозабвенной и полной энтузиазма войны угнетенных классов Франции против реакционной Европы.

Превращение грабительской войны в войну гражданскую и проведение всех мероприятий экономической платформы большевиков резко повышало боевую мощь страны. Только расправившись беспощадно со всем старым, обновив страну, переродив ее на основе большевистской платформы, можно было создать материальные у