КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Скажи смерти «Да» (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Анна Оранская Скажи смерти «Да»

… — Да, да, милая, не останавливайся…

Такое ощущение, словно меня нет — я вся там, внизу, где сейчас стараются надо мной ее губы, и язык, и пальцы. И каждый контакт с ними — как мучительно-сладкое прикосновение бормашины к обнаженному нерву. А каждый миг затишья — томительная пауза между пытками, заставляющая молить о том, чтобы это поскорее началось снова, чтобы не остановилось в ожидании сжавшееся сердце, чтобы все снова началось и никогда не кончалось.

Кажется, что вокруг нас ничего нет. Я не слышу, как булькает под нами водяная кровать, не помню, что сейчас снимают происходящее хитроумно установленные по моей идее камеры; не вижу светловолосой головы там и не знаю, есть ли она вообще — сейчас это не имеет значения, сейчас только я здесь.

Жарко там и влажно, и волны бегут по всему телу, вырывая стоны и горячечный шепот, провоцируя судороги и приступы дрожи. Кажется, вся вселенная сжалась до размеров находящейся между ног вертикальной полоски — и теперь под воздействием жара она набухает и растет. И темно в глазах, и трудно дышать, и голова кружится, а движения там, внизу, все набирают темп, и гремит наконец финальный взрыв, раскалывающий вселенную и меня на кусочки, скрывающиеся в безграничном черном космосе…

А когда наконец открываю глаза, чувствую себя словно только что склеенной из тех самых разлетевшихся от взрыва кусочков, соединившихся потом в одно целое, повинуясь силе притяжения моего “я”, сложившихся точно и четко в неповторимый причудливый узор по имени Оливия Лански. Чуть приподнимаясь на локте, смотрю в счастливые полусонные серые глаза, уже закрывающиеся от испытанных ощущений и усталости, на красивое лицо, блестящее от мелких капелек пота и моих выделений, на обмякшее крупное тело, которому я сегодня тоже несколько раз дарила оргазм. Она кивает благодарно, когда я доползаю до столика и возвращаюсь к ней со стаканом сока, — и отключается прямо на глазах.

Господи, как долго это сегодня было! Точнее, начали-то вчера, еще двенадцати не было, а закончили сегодня. Ужин, плавно переходящий в завтрак. С трудом добираюсь до ванной, кажется, вот-вот прямо на ходу растаю, сползу на ковер и усну моментально. Но пить хочется, стоит перед глазами бокал с холодной минералкой — и после душа нахожу-таки в себе силы выйти из комнаты. Я медленно иду по коридору, думая о том, что предстоит спуститься на первый этаж и дойти до кухни — расстояние немаленькое. И тут звонок раздается, телефонный звонок посреди ночи, и, хотя он еле-еле слышен здесь, в коридоре, я его слышу — потому что давно уже подсознательно жду, что позвонит тот, кто мне так нужен и кого нет сейчас со мной и, возможно, не будет уже никогда.

Подхватываю в гостиной радиотелефон, но звонки уже смолкли, а гудка нет, тишина на линии. Значит, факс — и до кабинета дохожу уверенней, забыв на какое-то время о собственной измотанности и о желании спать. И точно: когда включаю свет, вижу издалека, что листок бумаги торчит из темно-серого аппарата. Только вот подходить к нему почему-то не хочется: я уже почему-то понимаю, что хороших новостей это послание мне не принесло.

Приблизившись к факсу, я убеждаюсь в своей правоте. На белом листе — одна строчка с набранными на компьютере цифрами: пятьдесят миллионов…

Сон ушел уже окончательно вместе с легкостью, радостью и всеми эмоциями, которыми переполнено было сознание. Несмотря на всю краткость послания, я прекрасно понимаю, что оно означает. Все вскрылось, тому, кто послал факс, доподлинно известно, кто я на самом деле такая, и что я в своей жизни сделала, и откуда у меня особняк в престижнейшем районе Лос-Анджелеса и пост совладельца новой голливудской киностудии. Прятаться мне некуда, коль нашли мой отсутствующий в телефонных справочниках номер, люди мной занялись серьезные, пятьдесят миллионов долларов мне не предлагают — их с меня хотят получить и, пока не получат денег, в покое не оставят. А если не получат…

Вот так, на листке всего восемь цифр и ни одного слова, а за каждой цифрой скрывается минимум по одному сообщению. Верчу его в руках, чувствуя, что после жаркой, страстной постели попала под безжалостный ледяной дождь. Я признаюсь себе: была мысль, что нечто подобное может произойти, было ощущение, что сжимается вокруг меня невидимое кольцо, — но такого не ожидала.

Ладно, все понятно. Комкаю листок в руке, плотно сжимая кулак, а когда раскрываю его снова, кусочек бумажки на ладони лежит маленький и безобидный на вид, но страшный по содержанию. Я, конечно, не одноногий Джон Сильвер, и послание мне отправили не пираты, но факс этот — черная метка. Улыбаюсь, представив себя прыгающей на костылях по острову сокровищ, но улыбка выходит неестественная: было бы смешно, если бы не было так грустно. Резко бросаю скомканную бумажку в корзину для бумаг и даже не радуюсь точному попаданию, достойному Шакила О’Нила или Майкла Джордана. И иду в душ, повторяя про себя: “Белый факс — черная метка, белый факс — черная метка…”


А еще через полчаса сижу у бассейна с сигарой и стаканом виски. Уже привыкла к тому, что в календаре зима, почему-то ассоциирующаяся с громоздкой, неудобной одеждой, морозами и снегом, а здесь, в Лос-Анджелесе, тепло — по крайней мере, в толстом халате на голое тело чувствую себя уютно и комфортно.

Так тихо вокруг, и не видно ничего, кроме моего особняка, забора и управляемой фотоэлементом решетки ворот. Такое ощущение, словно я на другой планете, где пустота и вечная ночь и единственное живое существо кроме меня — огонек сигары, описывающий по моей прихоти ярко-красные круги. Бель Эйр, место обитания миллионеров, престижнейший район Лос-Анджелеса, — здесь всегда тихо и из-за забора не видно соседних особняков. Даже в рождественскую ночь было тихо: миллионеры друг другу не мешают.

У виски вкус странно непривычный, словно пью его не третий год уже, а в первый раз. Символично, наверное, это ощущение, и этот факс, и все это признаки того, что прошлое возвращается. Слишком рано я с ним распрощалась и расслабилась, думая, что оно не вернется уже никогда.

Но вот оно снова пришло за мной, это прошлое. Зачем? Чтобы показать мне, что только хорошо быть не может? Чтобы я снова что-то сделала и оно опять ушло в никуда? Или же оно вернулось, чтобы забрать меня с собой?

Конечно, именно по этой причине оно и вернулось. Отобрать у меня все деньги, лишить будущего, а может, и жизни заодно. И выбрало как раз самый подходящий момент: когда я размякла тут, забыла о том, что было, погрязла в роскоши и удовольствиях, уверовав в светлое завтра. И хотя были недобрые знаки и предчувствия, я совсем не ожидала, что выползет из факса темное и страшное вчера…

…Что-то холодно стало, но, кажется, погода здесь совершенно ни при чем. Это от воспоминаний озноб, от соприкосновения с той жизнью, которой жила когда-то.

Что ж, еще виски на два пальца — и солидный глоток. В этой тишине, в окружающем меня благолепии, сидя вот тут, у бассейна, спиной к особняку стоимостью в три миллиона, вдыхая свежий воздух и дым дорогой гаванской сигары, сложно поверить в то, что все начинается снова и закончится, может, вовсе не моей победой. Богатство и роскошь расслабляют и обезоруживают — так когда-то расслабился могучий Рим и пал под напором диких варваров.

Еще глоток, и мысли почетче становятся, и температура воздуха вроде даже повышается. Значит, пятьдесят миллионов вам? Если честно, их у меня и нет — то есть, может, и есть, но большая часть из них вложена в дело, — хотя вы об этом и не знаете. Да если бы и были прямо тут, дома, наличными, и то не отдала бы: не из жадности — из принципа. Конечно, может, глупо храбриться наедине с собой, но то, что я не сдамся, знаю точно. Как там Жеглов говорил в любимом эмигрантами фильме: “Хрен вам, а не Шарапова”? Ну вот и я вслед за ним говорю: хрен вам, а не пятьдесят миллионов. Только вместо названия непопулярного в Америке растения употребляю русское слово на ту же букву, но чуть короче. Не из грубости, нет, а чтоб конкретней. Так что вот такие дела, господа. А дальше? Мы посмотрим, что будет дальше…

Глава 1

…Господи, как давно я с тобой не разговаривала! Ты не подумай, что я молчала, потому что было очень хорошо, а сейчас снова обрела дар речи, потому что все стало плохо. Нет, честное слово, нет…

Молчала я потому, что выговорилась тогда, полгода назад, в свой день рождения: поставила точку в длинной-длинной истории Словно чувствовала, что Кореец в тот день снова сделает мне предложение и я его приму с той оговоркой, что замуж не готова, а вот жить вместе соглашаюсь. И моим согласием закончится тот долгий — твой — этап Начавшийся с нашего знакомства и закончившийся завершением работы над твоим фильмом. Твоим реквиемом, так сказать.

Да, с 13 июля прошлого года я с тобой не разговаривала, а сегодня уже 30 января 1997 года. Завтра — 31-е, праздник, который я всегда отмечала и буду отмечать. День, когда мы с тобой начали жить вместе и сколько бы ни довелось мне еще прожить и где бы я ни оказалась, я его всегда буду отмечать. Как и твой день рождения, 6 октября, как и день твоей смерти, 2 января.

Для меня январь всегда полным событий был. В январе 93-го мы с тобой начали встречаться, сразу после Нового года, второго числа, — и его всегда считали началом нашей жизни, а не фактическую дату, тридцать первое. Второго января 94-го тебя убили — как раз после того, как мы вышли из ресторана, где отмечали нашу годовщину. Второго января 95-го я лежала в реанимации после пулевого ранения в голову. Второго января 96-го сделала аборт. Непонятно, как вообще я забеременела: где-где, а тут контрацепция на высоте. Но, видно, живуча сперма бывшего русского бандита Гены Корейца, а впоследствии деятеля американского шоу-бизнеса мистера Юджина Кана, раз победила лучшие в мире противозачаточные средства.

Я ему, конечно, ничего не сказала — сама-то узнала случайно и долго думала, оставлять ребенка или нет, и, к счастью, приняла решение: не надо. К счастью потому, что сейчас это было бы совсем лишним. Я, конечно, не знала тогда, что произойдет через год, — просто подумала, что еще рано нам с ним иметь детей, и еще мне казалось, что это предательство по отношению к тебе — рожать от другого, пусть и самого твоего близкого. В общем, не сказала ему ничего — просто поехала в клинику и там мне все сделали оперативно. Даже абортом назвать нельзя — быстрая, почти безболезненная процедура.

А второго января 97-го пришел факс — листок бумаги с восемью цифрами.

Нет, не буду забегать вперед — пусть все будет по порядку. Помнишь, как я разговаривала с тобой после твоей смерти — купила диктофон, кассеты, и сидела в пустой без тебя нашей квартире, и говорила, говорила, говорила, чувствуя, словно и в самом деле это наш разговор и ты меня слышишь, только не отвечаешь. И в прошлом году то же самое было: в день своего рождения просидела несколько часов у бассейна, рассказывая тебе обо всем, что произошло за время моего молчания. Те кассеты я уничтожила, кстати, — решила, что рискованно их оставлять, хотя и лежали они в потайном сейфе, который не со всяким металлодетектором отыщешь.

А сейчас диктофона у меня нет: здесь, где я сейчас нахожусь, было бы слишком опасно что-то наговаривать на диктофон, да он мне и не положен. Просто лежу, курю и говорю беззвучно, вспоминая все, восстанавливая в памяти все события с минувшего июля, пытаясь создать полную и объективную картину — не для себя, а чтобы ты знал.

Мы с тобой теперь часто будем разговаривать — все время в мире теперь мое. Нет никого рядом, нет никаких дел и, возможно не будет на протяжении нескольких лет.

Ну вот, опять тороплюсь. Стоп, начинаю все по порядку. А ты слушай — хорошо?


…“Поздравляю, мисс Лански!”, “Прекрасный фильм, мисс Лански!”, “Грандиозно, мисс Лански!” Я в тот день, двадцать восьмого августа, от сотни человек, наверное, это слышала. На фуршете это было, после первого показа для критиков, прокатчиков и прочей голливудской тусовки, перед выходом картины на экраны. Я, как и положено преуспевающей американке, к тому же, между прочим, миллионерше, улыбалась этак по-голливудски, говорила комплименты в ответ. И Кореец рядом со мной тоже улыбался — в смокинге, с модной стрижкой и щетиной, весь из себя такой светский.

Я еще подумала, глядя на него: увидь сейчас его кто-то из бывших корешей — не узнал бы ни в жизнь. И я бы не узнала в нем того Корейца, в спортивном костюме, на грязном гигантском джипе. Корейца, увешанного массивными золотыми цепями, у которого в словаре главными были матерные слова. Совладелец новой киностудии мистер Юджин Кан, в ближайшей перспективе — акула кинобизнеса. Вальяжный и расслабленный, хотя знаю, что ленивым своим взглядом он по-прежнему все четко подмечает, видит все и вся, улавливает каждое движение. Жизнь в московских джунглях — она ведь так просто не проходит. И пусть непосвященный ничего не видит — тем хуже для него. Но я-то вижу, потому что знаю, куда смотреть. Почему-то я уверена, что сделай кто резко шаг ко мне, Кореец тут же окажется у него на пути, начни кто бросать на нас двоих пристальные взгляды, он сразу выделит этого человека из доброй сотни тусовщиков и лицо его запомнит.

— Олли, ты тут не скучаешь? Хотел тебя познакомить кое с кем, а заодно и показать, кто есть кто. Ты еще не всех знаешь, а знакомства в нашем бизнесе значат много…

— Спасибо, Бобби, — откликаюсь приветливо, позволяю взять себя под руку и увлечь чуть в сторону. Роберт Мартен, относительно известный голливудский продюсер, не супер, конечно, но и не пешка. Ты мне еще говорил, что имя у него есть, просто не было пока шанса по-настоящему развернуться. Нужен был ему один крупный проект, поэтому он так и хотел с тобой работать — сценарий классный, деньги тоже ты вкладывал, а все, что от него требовалось, так это его, так сказать, интеллектуальная собственность. Опыт, имя, связи, контакты. Что ж, должна признать — он все сделал на уровне.

Без него бы, конечно, тебе, русскому, с Голливудом никогда завязаться бы не удалось. В Америке русских опасаются, особенно после нашумевшего процесса Япончика, — чуть ли не в каждом выходце из почившего СССР видят мафиози. Неумно, зато оправданно в том плане, что куча новых рабочих мест появилась в полиции и ФБР — специальные борцы с “русо мафиозо”.

Да и я нигде не афиширую, что русская, — поэтому и Корейца всегда заставляла на людях говорить по-английски, даже когда были вдвоем. И в этой тусовке, кажется, никто о моей национальности не знает — кроме Мартена, конечно. Для остальных я просто удачливый продюсер — человек, отыскавший достаточное количество денег на съемки фильма. Даже начни копать, не докажешь, что деньги мои и Корейца. Ну чего копать — я же гражданка Америки, как-никак, пусть пока только с видом на жительство, продукт, так сказать, бизнес-иммиграции. Правда, Мартена я предупредила уже давно, что совсем необязательно кому-либо сообщать, откуда я, — да он и сам, кажется, это понимает. Русофобия здесь сильна, так что легко можно представить себе заголовок в газете: “Русская мафия спонсирует фильм о русской мафии!” Думаю, ему бы это совсем не понравилось, и мне тоже, разумеется.

Да, в общем, и не такой уж пристальный интерес здесь к моей особе. Все-таки первый наш фильм, явно не тянущий на “картину века”, но являющий собой неплохой коммерческий проект. И я тут далеко не главное действующее лицо — просто сопродюсер, и все дела.

— Знаешь, кто это, Олли?

Вздрагиваю от неожиданности — никак не могу привыкнуть к такому вот сокращению от моего явно не американского имени Оливия. Все время кажется, что он говорит “Оля”, — а меня звали Олей, пока я жила там, в Москве. Оля — имя из прошлого, поэтому и реакция такая. Не объяснять же ему, что Оля Сергеева, жена его бизнес-партнера Вадима Ланского, была убита через год после убийства ее мужа и похоронена вместе с ним на Ваганькове, а Оливия Лански — это та, кто продолжает жить после нее.

Всматриваюсь в толпу, пытаясь понять, на кого он показывает, — скопление мужчин в смокингах и строгих костюмах и женщин в дорогих вечерних платьях, все улыбающиеся, подтянутые, моложавые. Настоящая преуспевающая Америка — никто никогда не покажет, что ему плохо или скучно, каждый старается выглядеть моложе и спортивней, каждый пытается показать, что дела у него идут прекрасно, даже если все хреново. Они здесь верят в то, что завтра все будет классно, и даже если ты разорился, то должен быть убежден в том, что скоро вернешь потерянное и станешь еще богаче, — вынужденный, традиционный оптимизм. Будешь жаловаться — не поймут, поставят клеймо неудачника, так что даже если тебя вынимают из-под сбившей тебя машины, старайся улыбаться.

— Нет, Бобби, я не знаю… — Странная у них любовь к уменьшительным именам. Даже президентов так называют, причем вполне официально, и в газетах, и в лицо.

— Это Дик, конгрессмен, — я его специально пригласил, его присутствие для нас важно, и заманить его было непросто. Теперь газеты просто обязаны дать фильму высокую оценку…

Мартен так горд собой, словно приехал к нам на просмотр, по меньшей мере, вице-президент, — да нет, шучу, разумеется, — присутствие конгрессмена — большой плюс и нашему фильму, и нашей студии.

— Олли, это Ричард Стэнтон, член конгресса США от штата Калифорния. Дик, это Олли Лански, мой партнер и сопродюсер.

— О, я так рад нашему знакомству. Вы сделали великий фильм, Олли, — фильм, который нужен Америке, чтобы она еще лучше поняла судьбу маленького человека-эмигранта, научилась быть добрее к хорошим людям и жестче к плохим и отделять злаки от плевел!

Ну прямо как на митинге — я искренне опасаюсь, что пропаганда сейчас затянется минут на тридцать. Я, конечно, подожду, я понимаю, что это мне надо, — но хотелось бы перевести разговор в другую плоскость.

— Я так благодарна вам за лестную оценку, Ричард…

— Дик, для вас просто Дик, Олли…

— Я благодарна вам, Дик, за столь высокую оценку нашего фильма — при том, что это первый мой фильм и первый продукт нашего совместного творчества с Бобом.

— Ну, если это начало, то у вас великое будущее, Олли. Вы не только великолепный продюсер, но и… — вдруг понижает голос и улыбается мне заговорщически, — очаровательная женщина…

Мартен отходит куда-то вместе с ним — хотя Дику уходить явно не хочется, я это вижу, — наконец-то оставив меня одну. Но тут на фуршетах и разных вечеринках не принято стоять в одиночестве: могут не понять. Так что отправляюсь бродить по залу, перекидываясь со знакомыми людьми несколькими словами, думая все время о своем. Тем более что и мистер Кан не скучает, болтает о чем-то с одной актрисой, игравшей в нашем фильме русскую проститутку. Он к ней неровно дышит, давно уже замечаю, как косится на нее, — и он ей, кажется, нравится. Так странно: еще месяца три назад я бы только повеселилась, а сейчас чувствую нечто вроде слабовыраженной ревности. Я, конечно, за свободные отношения и совсем не против, чтобы он поразвлекся — мужчине, на мой взгляд, нужно разнообразие, — но я бы предпочла, чтобы это происходило при мне, и лучше с моим участием. Или, по крайней мере, в моем, а теперь нашем доме, в той специально оборудованной мной комнате с водяной кроватью, зеркальным потолком, тремя видеокамерами, фиксирующими все происходящее в разных ракурсах, с кучей всевозможных приспособлений и коллекцией видеокассет на любой вкус.

А вот состояние у меня немного потерянное: просто не знаю, как должна себя чувствовать. Столько всего произошло, прежде чем начались съемки этого фильма, стольким людям он стоил жизни, так долго длилась работа — и вот теперь кульминация. Пустовато как-то внутри: дело сделано, цель достигнута, а что дальше?

— Олли, есть разговор. — Вездесущий Мартен словно мысли мои прочитал, подходя с бокалом шампанского. (Не слишком люблю этот напиток, но на такого рода тусовках так положено. Тем более оно весьма недешевое — ну не “Дом Периньон”, конечно, не двести баксов за бутылку, но, может, лишь чуть-чуть пониже в плане престижности.) — Какие у нас планы на будущее? Конечно, я понимаю, что все зависит от того, как пойдет наш фильм, но хотел бы поговорить насчет следующего. Помнишь тот сценарий, о котором ты мне говорила, — ну о русской мафии в Америке, убийствах, всяких жестокостях. Ты написала его?

— Не совсем — только наброски. — Вот ведь память! Давно еще предложила ему эту идею, просто так, не планируя ничего всерьез, просто предполагая, что сейчас, сегодня, в Штатах такая картина пошла бы на ура. А он запомнил.

— Я поговорил с некоторыми критиками, Олли, — они в восторге от того, что увидели сегодня. В принципе, у меня есть потенциальные спонсоры, готовые вложить порядка двадцати миллионов, как минимум, так что я хотел бы завтра встретиться у нас в офисе и посмотреть твои заметки. Идея превосходная — думаю, мы могли бы снять фантастический фильм.

Как они любят преувеличения, эти американцы, — все у них фантастическое, превосходное, самое лучшее, великолепное, все чемпионы, звезды и номер один… Еще черт знает, как этот фильм пойдет и сколько он принесет в итоге — общие затраты сорок миллионов с небольшим составили. Конечно, если критики довольны — уж не знаю, заплатил он им за это или нет, я в мелкие расходы не лезу, — значит, реклама будет дай бог. А здесь ведь это самое важное — реклама, потому что американцы ей верят и при грамотном воздействии на их мозги любое дерьмо купят, а фильм наш совсем не дерьмо, да к тому же на весьма актуальную тему. Мартен обещает успех. Он уже сосчитал давно доходы от проката, от видеокассет и от продажи в Европу — тем более что сам кровно заинтересован в прибыли, он с нее по договору неплохой процент имеет. Признаться, мы с Корейцем ни на какую прибыль не рассчитывали — это была дань твоей памяти, — но если картина окупит расходы, почему бы не снять еще?

— Отлично, Бобби. Завтра в двенадцать — о’кей?

Продолжаю бродить по залу, потягивая шампанское, думая лишь о том, что вечером надо будет отметить это событие вдвоем с Корейцем — если он, конечно, не зациклился на этой девице. Отыскиваю его взглядом — он уже один, с бокалом в руках, хотя, кажется, держит его для вида.

— А где же твоя девушка, Юджин? — интересуюсь я, стараясь убрать из голоса язвительность.

Он смотрит на меня пристально.

— Там же, где и твой Мартен. — Фамилию произносит так, словно хотел бы вместо нее употребить звучное русское слово “пидор”, здесь не имеющее столь экспрессивного значения.

Реплика его вызывает приятное удивление — вот уж, казалось, от него ревности ожидать было никак нельзя. И на тебе! Впрочем, я давно знаю, что он в меня влюблен, — хотя и абсолютно не похож на человека, который может кого-то любить. Кидаю в ответ такой же пристальный взгляд, любуясь высокой, мощной фигурой, сильным, волевым лицом, внешней ленивостью, за который прячутся злоба, ярость, готовность к насилию и к смерти.

— Не поможете ли мне отыскать здесь туалет, мисс Лански?

— С удовольствием…

А минут через пять стою, согнувшись в запертой кабинке, задрав платье, а он входит в меня жадно, быстро и грубо, словно мстя за то, что оставила его одного, уйдя с Мартеном. Это вам не Москва: шикарный клуб Лос-Анджелеса, все чисто, просторно и благоуханно — хотя, окажись кто у дверей, когда мы будем выходить, будет шокирован, несмотря на простоту нравов местной киноэлиты. Но сейчас об этом не думается — сейчас огромный горячий член внутри, и чувствую себя совершенно беспомощной, потому что он вдобавок ко всему еще и руки мне завел назад, и крепко впился в запястья, натягивая на себя. Я кричу в голос, ни капли не притворяясь, от наполненности, и сладких ощущений, и от приближающегося оргазма, который с ним давно уже испытываю всегда. А от последнего крика, кажется, сбегутся все посетители клуба, но мне это сейчас безразлично.

Не сразу понимаю, где я и что я, и почему так пусто во мне. Вышел Кореец, как только увидел, что все я уже получила. Хорошо понимая, что кончать в меня сейчас не стоит — кончает он всегда обильно, особенно в первый раз, а зачем мне на фуршете следы спермы на чулках или, не дай бог, на платье, к тому же трусиков я не ношу принципиально лет с четырнадцати, — садится на унитаз, опустив крышку, ставит меня на колени, взяв за волосы, пододвигая мою голову к себе. Ватные ноги легко подгибаются, рот покорно обхватывает то, что только что доставило мне такое удовольствие, — и еще какое-то время не могу прийти в себя после того, как все кончается, медленно и с наслаждением проглатывая вкусную густую жидкость, не уступающую, на мой взгляд, ликеру “Айриш Крим”, даже не чувствуя, как его пальцы вцепились в мои волосы…

— Что-то у вас с помадой, мисс… — замечает он уже позже, поправляя безукоризненную прическу пред зеркалом, явно любуясь своим отражением. Весел, улыбчив, доволен собой, и деланно вежлив, и галантен — словно это и не он с таким ревом кончал мне в ротик пять минут назад, впиваясь железными ручищами в мой любимый парик-каре.

— Да всё эти французы, мистер, — вы же знаете, как опасно доверять европейцам, — с искусственной серьезностью поясняю в ответ, пародируя вечное недоверие американцев ко всему иностранному. И думаю про себя, что если кто не знающий нас посмотрит на эту сцену со стороны, решит, что перед ним проститутка и клиент или разовые любовники, сплавленные вместе приступом страсти и сразу же распавшиеся после ее удовлетворения. Позанимались сексом с шумной яростью и теперь спокойно приводят себя в порядок, снова став чужими после минутной наивысшей близости. Мне так жутко нравится, у нас с ним так бывает иногда не в самых подходящих местах — у кого-нибудь на вечеринке, в машине, в ресторане. Вспыхнуло желание, удовлетворили его — и ведем себя друг с другом со сдержанной корректностью, безо всяких свойственных любовникам послепостельных поцелуев, похлопываний и нежных взглядов. Наедине, в постели, он совсем другой, и я тоже, а здесь это игра, приятная, но игра.

Кореец отпирает туалет, выглядывает в коридор, и возникает такое ощущение, словно он высматривает засаду или снайпера — готовый в любую секунду прыгнуть и покатиться, выхватывая пистолет и открывая ответный огонь, который окажется куда более точным, чем огонь противника, упустившего свой шанс, а точнее, просто не знавшего, что в войне с Корейцем шансы есть только у Корейца. Галантно приоткрывает передо мной дверь, и мы идем обратно в зал, готовые еще пару часов расточать улыбки, с показной благодарностью принимать не всегда искренние комплименты и обмениваться ничего не значащими восторженными или глубокомысленными фразами…


А часа три спустя сидим в моем излюбленном месте, у бассейна, в одних халатах. Я — в простом черном, от Армани, а Юджин — в своем любимом от Версачи, тоже черном, но расшитом золотыми головами Медузы-Горгоны. Тут, кстати, по телевизору передача была о Версачи, посвященная личной жизни великого модельера, естественно, оказавшегося голубым, которая на Корейца, как я того и опасалась, произвела тяжелое впечатление. У мистера Кана к тому времени вещей от любимого модельера набралось тысяч на пятьдесят, наверное, — и вот такой удар. Я в тот день как раз включила телевизор, что делаю нечасто, хотела передачу о моде посмотреть, а Кореец рядом сидел — и тут как раз о Версачи и о его ориентации и слово “гей” несколько раз произнесли громко.

Я застыла, помня, что обманула его: за несколько месяцев до этого случайно сказала ему, что Валентино — поклонник нетрадиционного секса, и Кореец начал меня озабоченно расспрашивать про Версачи. А я, хотя и не имела представления о склонностях того в интимной сфере, определенные подозрения испытывала — у меня вообще такое ощущение, когда смотрю разные показы, что большинство мужчин-модельеров в постели предпочитает мужчин. И когда Кореец напрягся, поняла, что он, к голубым относящийся однозначно — для него, девять лет просидевшего в зоне, хуже слова “пидор” ругательства нет, разве что синонимы типа “педрила”, “петух” и тому подобные, — может весь свой шикарный гардероб уничтожить. Успокоила его, сказала, что слышала, что у Версачи куча жен была и детей масса, и все такое. И тут такой пассаж.

Он, по-моему, не сразу понял, о чем речь, — заинтересовался только, когда фамилию любимца своего услышал и слово “гей” рядом. Английский у него дай бог, недаром заставляла его разговаривать только на этом языке — и в конце репортажа, весьма, кстати, длинного, только почувствовала на себе его тяжелый взгляд.

— Ты смотри, и этого подозревают, — произнесла с деланным удивлением. — Ну и мания у них: чуть что, так голубой. И чего докопались до человека?..

Но Юджин все молчал, и взгляд все тяжелей становился — прямо физически чувствовала, как он на мне лежит, все сильнее сжимая, сдавливая.

— Ты как знаешь, а я всему этому не верю, — заявила спокойно, как ни в чем не бывало. — Завтра нам сообщат, что основатель фирмы “Мерседес-Бенц” тоже был голубым и что нынешний ее владелец по традиции предпочитает мальчиков…

Я прямо ощутила, как он дернулся, — может, ему все равно, что у меня пятисотый кабриолет, но у него самого триста двадцатый, мерсовский джип, стоящий, кажется, тысяч сто. А потом напряжение таять начало медленно-медленно, как принесенное в комнату мороженое, только вынутое из морозилки. Когда невидимые капли по ковру застучали, я телевизор выключила и невозмутимо пошла искупаться, надеясь, что все обошлось. А минут через пять Кореец ко мне присоединился — и в силу природного безразличия к средствам массовой информации подробностями интимной жизни Версачи больше не интересовался, хотя после этого проехаться по магазинам особого желания не изъявлял. Вернее, со мной ездил, конечно, — он меня всегда везде старался сопровождать и дико ненавидел, когда я одна куда-то выбиралась, — но себе ничего не покупал. Пока я как бы случайно его мимо одного бутика не провела, и не позвала туда, без слов, и уже там обратила его внимание на рубашку от Версачи — и правда дико красивую и соответствующей стоимости, порядка штуки баксов.

— Не желаете ли, — говорю, — приобрести себе, мистер Кан? Всегда мечтала, чтобы у вас такая была. Хотите куплю вам ее в подарок?

Он нервно качнул головой, но примерил все же по моей просьбе и ничего не сказал, пока я расплачивалась.

Еще год назад он бы точно взорвался сразу после передачи и искромсал бы весь свой гардероб самым острым ножом, словно прокаженный к нему прикасался, — а тут поцивилизованней стал и, наверное, потерпимей. Благодаря чему и любуюсь сейчас его халатом, в который раз отмечая, как он ему идет.

Не могу ручаться, что он сейчас чувствует, после этой вечеринки, — хоть он и говорит давно уже, что мы с ним похожи, я до конца в этом не уверена. У меня внутри пусто, и эмоций никаких нет, кроме тихой, легкой грусти. Впервые за весь вечер я одна — не считая его. Но он не в счет, поскольку самый близкий человек на свете, и я так привыкла к его постоянному присутствию рядом, что сейчас мы как бы одно целое. Бывает, конечно, что мне хочется побыть одной, но все реже и реже, и уж точно не сейчас.

А он, кажется, понимает, что у меня внутри, — уходит в дом и возвращается с бутылкой виски, льдом и стаканами. Молча откупоривает “Джека Дэниэлза”, щедро плещет в стаканы причудливой неправильной формы — расплывчатые четырехугольники с нечеткими, чуть волнистыми краями, с толстыми стенками и дном, — аккуратно опускает в них лед, и я вдруг вижу, что делает он это с неподдельным интересом, занося льдинки над стаканами, отпускает их бережно, глядя на реакцию потревоженной поверхности, на то, как желтая жидкость расступается перед натиском грубой белой силы, а потом смыкается вокруг нее, начиная медленно уничтожать инородное тело. Я думаю о том, что может символизировать эта картина, и, будь я менее аполитичной, решила бы, что победу желтой расы над белой. Кстати, корейцы ведь желтая раса…

— За Вадюху, — говорит он по-русски, и я киваю, молча благодаря его за то, что он думает о том же, о чем и я, словно читает мои мысли.

— За мистера Лански, — отвечаю по-английски, поднимая стакан на уровень глаз, — не чокаясь разумеется. Здесь так не принято, да и в России, кажется, не чокаются, когда пьют в память о покойном. Просто приподнимаю увесистый кусок стекла, молча отдавая дань тому, кого нет с нами, но благодаря которому мы стали теми, кем стали, — мы живы, и мы здесь. И повторяю медленно и отчетливо:

— За мистера Вадима Лански…

Вдруг совсем не по-американски опрокидываю содержимое в себя, одним залпом, чувствуя, как ударился о зубы победивший в борьбе с виски лед, еще не знающий, что сейчас я налью себе очередную порцию и он-таки проиграет…

Кореец смотрит на меня так странно, видя меня насквозь и, кажется, понимая, что творится в моей душе.

— Одну минутку, мисс.

Такой приступ легкой грусти вдруг накатывает, такая ностальгия, что впервые после долгого-долгого времени, внезапно начинает пощипывать глаза. Я даже не сразу осознала это, просто сидела, отхлебывая виски, глядя в пустоту, — и даже не услышала, как Юджин появился, что не особо удивительно при его фантастической способности тихо, почти бесшумно передвигаться, несмотря на наличие такого большого тела. Зверь, самый настоящий, одно слово — зверь, отчасти прирученный мною, отчасти привыкший ко мне.

Очнулась, только когда услышала всплеск, — а на черно-белом мраморном столике уже блюдечки стояли с орешками, чипсами и оливками, и Кореец сидел в шезлонге напротив, наполняя собственный стакан. Кивнула ему благодарно и только тут почувствовала, что вижу его как сквозь пелену.

О господи, только этого не хватало — я даже на похоронах твоих не плакала, предпочитая выплакаться в одиночестве, а тут… Он, кажется, только однажды видел мои слезы — за день до отлета из Москвы, после того, как я убила телохранителя Кронина. Тогда Кореец нашел меня и привез к себе, а у меня нервы сдали. Потому что после смертельно опасной игры с Крониным, после непрекращающегося напряжения и угрозы разоблачения, после смертного приговора и первого в жизни убийства я услышала его слова про то, что меня ждет Лос-Анджелес и медовый месяц, и почувствовала, что все страшное уже позади, что рядом со мной мой самый близкий человек. Я плакала тогда, а он меня нежно гладил, и это было так непривычно, что я еще сильнее расплакалась. Успокоилась, правда, быстро — хотя и не стыдилась его, потому что он меня видел и почти трупом, и лысой уродиной, и все с ним было естественно и нестыдно.

Он и сейчас все понял — если бы я знала, увидев его в первый раз, что этот явно беспредельный бандюга с жестокими, безжалостными глазами может так тонко чувствовать, я бы не поверила. А сейчас как не поверить, когда он сидит рядом и только изредка косится на меня, стараясь сделать это понезаметней, и молчит, и старается не издать ни звука, чтобы не прерывать мое молчание.

Беру из принесенного им ящика сигару, щелкаю обрезалкой, жмурюсь, когда вспыхивает перед влажными глазами, рассыпаясь в каплях бенгальских огней, пламя золотой зажигалки, украшенной бриллиантами, — твоя, от Картье, одна из немногих материальных вещей, оставшихся от тебя: твой Ролекс на моей руке, подаренные тобой украшения, твоя золотая обрезалка и вот этот прямоугольный и богато инкрустированный слиток золота.

Он тоже прикуривает, и мы опять молчим, и я про себя говорю ему спасибо за то, что он не произносит такой естественной, но показавшейся бы сейчас неуместной фразы вроде “был бы здесь Вадюха” или “если бы Вадюха знал”. Пустые слова: тебя нет и не будет и ты не узнаешь. Хотя…


…Я, когда разговаривала с тобой после твоей смерти, кажется, на сто процентов была уверена в том, что ты меня слышишь. Ну, может, чуть сомневалась, когда начинала разговор, но, когда он уже шел полным ходом, сомнений больше не было. Я ведь чаще вслух говорила, и мне, вообще, часто казалось, что ты рядом, может, просто вышел в другую комнату или отъехал по делам и скоро вернешься. Доходило до того, что я просыпалась, к примеру, в свой день рождения и искала под подушкой подарок, а когда его не находила, то говорила себе, что сейчас ты войдешь и вручишь мне его сам, — хотя к тому времени тебя уже больше шести месяцев как не было.

Наверное, я где-то рядом с безумием была, но прошла над ним, как канатоходец по тоненькой веревочке, да еще и с завязанными глазами, каким-то чудом в него не свалившись. Пролетала, так сказать, над гнездом кукушки. А оно, безумие, манило, в нем было так легко — и так хотелось напиваться, и спать целыми днями, и верить подсознательно, что ты где-то здесь, что я проснусь — и вот он, ты. И еще крепче зажмуривала глаза, чтобы не просыпаться и не видеть, что тебя нет, и не вспоминать, что тебя уже не будет. А оно манило — и еще манило окно, обещая конец боли и мыслям.

А когда я диктофон приобрела и первого декабря уже сделала первую запись, наговорив несколько кассет, — уже одиннадцать месяцев прошло со дня твоей смерти. Я как раз первого приехала с Ваганькова, села, включила его и начала говорить, уже прекрасно понимая все, — но все равно был эффект разговора совсем не одностороннего. А тридцать первого, под Новый год, купила тебе подарок на праздник, а потом дома делала последнюю запись и на полном серьезе спрашивала тебя, когда будем дарить подарки — с боем курантов или уже утром, когда проснемся.

Всего год мы с тобой были вместе, ровно год — и еще целый год я жила тобой, и только тобой, и еще неполный год потом — воспоминаниями о тебе и желанием отомстить за тебя. Я жила этой местью. Да и после, пусть ты и не присутствовал в моих мыслях с утра до вечера, я всегда помнила о тебе и делала твое дело, стремясь увековечить твою память в том фильме, доделать то дело, о котором ты мечтал. А полтора месяца назад, тринадцатого июля, в мой день рождения, провела в беседе с тобой целый день, наговорив еще кассет шесть, — и опять же веря, что ты меня слышишь.

Можно как угодно это называть — идиотизмом, помешательством, шизофренией, но это было, и, несмотря на имевшееся у меня раздвоение личности, — жила без тебя, а казалось, что с тобой, — вряд ли я шизофреничка, коли наслаждаюсь жизнью, езжу по магазинам, занимаюсь сексом с другим человеком, да еще и работаю вдобавок.

Так что можно как угодно это называть, но это было…


Вырываюсь из мыслей вопросом Юджина, лучшими словами, которые он мог произнести в этой ситуации:

— Может, расскажете мне, как вы познакомились, мисс Лански?

Я словно ждала этого вопроса. И с удовольствием начинаю рассказывать, неспешно, впервые думая о том, что Кореец ведь, наверное, многого не знал, хотя кое-что я ему рассказывала наверняка. Но я сейчас не боюсь повториться. И вновь рассказываю про выпускной вечер жениха, новоиспеченного лейтенанта МВД, на котором восемнадцатилетняя развратница Оля Сергеева чувствовала себя самой красивой и неотразимой, и танцевала канкан на сцене, и разозлилась на успевшего набраться женишка за то, что выглядит в пьяном виде жалко и убого и не в состоянии это понять. И как вливала в себя пьянящие пузырьки, спрятанные в бутылку кем-то хитроумным и безжалостным и теперь весело вырывающиеся из нее на волю, на радостях даря спасителю веселье и забвение. Как вливала в себя бокал за бокалом и как обнаружила в какой-то момент, что танцую с совершенно незнакомым мужчиной, который чувствует мое состояние, и оценивает меня высоко, и хочет меня, как, благодаря его желанию, я ощущаю себя самой-самой-самой, как потом занимаюсь с ним сексом на втором этаже ресторана, пустом и безлюдном, долго и страстно, и впервые за свой богатый пятилетний сексуальный опыт, в восемнадцать лет, испытываю оргазм и окончательно забываю обо всем. И как врываются потом наверх приятели жениха, человек десять, а мы, к счастью, уже одетые и приведшие себя в порядок. Как они обступают тебя, а ты им говоришь холодно: “Кончай базар, мусорки”, — и я вдруг понимаю, кто ты. Понимаю, замечая короткую стрижку, массивные браслет и цепочку, и не удивляюсь, увидев, как появляется пистолет из сумочки на запястье. И мусорки расступаются, забыв от ужаса о том, что внизу еще сотня их однокурсников, а ты, спрятав оружие, спокойно проходишь через весь зал и так же неторопливо на глазах у всех подходишь к большой черной машине, заводишь ее и уезжаешь, успев сунуть мне в руку визитку.

— Красавец Вадюха, — тянет Юджин свою коронную фразу, снова переходя на русский, и я не протестую, потому что по-английски так точно не скажешь, да к тому же мы о прошлом говорим, о его друге, и тут его право.

Я киваю, не в силах прервать себя, выкладывая, что безразличный к моим похождениям женишок на следующее утро впервые залез ко мне в сумку и с непривычной для столь безвольного существа яростью изорвал визитку на кусочки. Но я их склеила потом, хотя так и не решилась тебе звонить, подумав, что это для тебя давно забытый незначительный эпизод. Но ты появился сам — совершенно случайно, уже полгода спустя, приехал на частную киностудию, где я работала, в сопровождении Корейца и еще одного близкого человека, проверить, как выполнен твой заказ. И я, не знавшая, чей это заказ, но с таким рвением принимавшая участие в работе над рекламными роликами, сразу тебя узнала — а ты меня не заметил и уходил уже из комнаты, когда тебе вдруг показал на меня глазами давно раздевавший меня взглядом Кореец.

— И я красавец, — смеется мой собеседник, с чем не могу не согласиться, вспоминая дальше, как второго января ты приехал за мной в институт, как я с радостью изменила своему уже не женишку, а муженьку, которому до этого изменяла просто от тоски. Как мы встречались чуть ли не каждый день, как не хотелось от тебя уезжать и как ты неохотно со мной расставался, как я не верила, что могу представлять интерес для взрослого мужчины, президента крупной фирмы, работающей в шоу-бизнесе. Как тридцать первого января мы вышли из твоего дома, сели в твой “Мерседес” и ты мне сказал, что могла бы и остаться, собственно, а я спросила: “Насовсем?” — и ты ответил чуть удивленно: “А почему бы и нет?”

И далее, как по тексту, в подробностях, красках и деталях, — про конфликт с родителями, возмущенными уходом от мужа, с которым прожила всего три месяца. Про то, как в начале февраля появилась статья в газете, где говорилось о твоей причастности к убийству какого-то деятеля шоу-бизнеса и о том, что ты вообще преступный авторитет. Про почти полное прекращение отношений с мамой (которая прежде всего была женой генерала милиции, а уже потом мамой). Про то, как я увидела, какой может быть жизнь, про нашу любовь, про твое ранение — забывая уже о том, что многое из того, о чем говорю, Корейцу прекрасно известно.

— Вадюха ничего не чувствовал в тот день?

Задумываюсь, пожимаю плечами. Накануне ты что-то предчувствовал, когда в конце декабря мы возвращались после месячной поездки в Америку, и ты мне сказал, что твои банковские счета теперь наши общие — и тот, который предназначен на фильм, и другой, твой личный. Ты добавил, что про это говоришь просто так, на всякий случай, и, несмотря на всю эйфорию от поездки, мне эти слова совсем не понравились: было ощущение, словно в теплую комнату, где проходит праздник, вдруг кто-то впустил ледяной ветер, выстудив моментом счастье и радость. А тогда, второго января, не было никаких предчувствий — ты и охрану отпустил.

Чувствую, что ему хочется, чтобы я прервалась. В который раз поражаюсь Корейцу: он ведь жалеет меня сейчас, не хочет, чтобы я вспоминала тот вечер. Знает, что я сильная, но жалеет. Впрочем, что вспоминать — он ведь с самого начала был полностью в курсе всего, я все рассказала, когда он приехал в Склиф, в реанимацию, буквально через полчаса после моего звонка. И увел меня вниз от палаты, у которой я сидела, сжимая пистолет в кармане перепачканной кровью белой норковой шубки, и слушал внизу, в машине, мой рассказ.

Он все знает, но ничего не видел. А я видела и помню, как мы вышли из дверей ресторана и пошли через маленькую короткую арку к “Мерседесу”, как притормозила напротив арки “девятка” и началась стрельба, как ты пошел на “девятку”, выхватив ПМ. И стрелял, ранив одного и убив другого, и упал после последней очереди, а я, не понимающая, что происходит, оглохшая от выстрелов и свиста секущих стены пуль, чудом не задетая, медленно подошла к тебе. И увидела дырки на светлом пальто, перевернула тебя на спину, и кровь была везде, и я все поняла…

Он не видел, поэтому в который раз рассказываю, как втащила каким-то чудом тебя в “Мерс”, и вдруг машины подъехали со всех сторон. Я подняла твой пистолет, не зная, что обойма расстреляна до конца, и собиралась стрелять, думая, что это за тобой, чтобы добить, — но это милиция была, чуть не открывшая по мне огонь, и “скорая”, как летела на твоем тяжеленном трехсотом за “реанимацией”, как сидела у палаты, надеясь, что тебя спасут, но и не веря в это.

— Он ведь не захотел бы жить инвалидом, правда? — спрашиваю сама себя, вспоминая, как врачи на каком-то этапе сказали, что ты выживешь, но останешься инвалидом; как Кореец утешал меня, что это херня, что братва тебя поставит на ноги, а я думала про себя, что для тебя было бы лучше уйти сейчас, сильным и здоровым мужчиной, победителем, героем.

— Вадюха? Не, он бы не стал, — откликается Юджин, и я смотрю на него с теплом, чувствуя, что глаза уже сухие, думая, что, если бы кто подслушивал, был бы удивлен, что он говорит половину фраз по-русски, а я — только по-английски.

Я опять поднимаю свой стакан, немного подавленная всеми воспоминаниями, и говорю себе, что сегодня можно. А проснувшейся во мне трезвой и практичной американке, напомнившей, что сейчас уже три ночи, а в двенадцать у меня встреча, сообщаю, что вопреки обыкновению встречу отменю, что я, никогда не опаздывающая и во всем пунктуальная Оливия Лански, сделаю исключение из правил. Сегодня не просто можно, сегодня — надо: это твой день, точнее, твоя ночь и не следует делать ее короче…


— Чем теперь будем заниматься, мисс Лански?

Я даже реагирую не сразу, не в силах оторваться от экрана, думая машинально, почему, когда он говорит по-английски, то называет меня только так, и его “you”, в принципе могущее означать и “вы”, и “ты”, всегда звучит как “вы”. Нравится ему непривычная для него вежливость? Или просто привык вначале копировать других, того же Мартена, а потом, уже лучше выучив язык и начав изъясняться самостоятельно, просто не стал изменять привычке. Ведь тот же Мартен давно называет меня Олли, а Кореец употребляет свое любимое “мисс Лански”. Может, потому, что мне нравится называть его мистер Кан?

— Ты можешь звать меня Олли, Юджин, — отвечаю машинально.

— Спасибо, Олли. Так что мы будем делать теперь?

Не задумываясь пока, выключаю видео, отмечая, что тактичный Юджин дал мне досмотреть фильм до конца, наш фильм, между прочим. Я знаю его уже наизусть, но все равно смотрю — даже в кинотеатр заставила Корейца сходить, когда он на экраны вышел, интересно было смотреть его не одной, увидеть реакцию зала. Я к нему так отношусь не только потому, что он твой и ты погиб, в общем-то, из-за него, не только потому, что он мой и для того, чтобы добыть деньги на него, я рисковала жизнью — хотя прежде всего я рисковала, чтобы отомстить за тебя, деньги в том деле были вещью второстепенной, просто так уж вышло, что лучшей местью было подставить виновного в твоей смерти банкира, заставив выложить огромную сумму. Нет, здесь еще и другая причина: я ведь сразу после окончания школы попросила отца устроить меня к своему знакомому, владельцу частной киностудии, специализировавшейся на документальных фильмах и рекламных роликах. Мне так нравилось там, и пусть я выполняла не самую творческую работу, особенно поначалу — хотя через полгода стала монтажером, а там простора для творчества уже немного было — мечтала стать режиссером, почему-то даже видела себя в вельветовом пиджаке, шейном платке и с трубкой. Непонятно, почему именно такою — я ведь всегда подчеркивала именно женское свое начало, даже выпячивала его и гордилась им, — но такое было. И кучу книг про кино прочитала, и мне в самом деле интересно было этим заниматься, иметь к процессу непосредственное отношение.

Вот и сейчас, когда смотрю дома фильм, всякий раз думаю, что лично я, несмотря на самую высокую оценку мной режиссерской работы, что-то сняла бы по-другому, что-то убрала бы, что-то добавила. Правда, сейчас я в работу не вмешивалась — от участия в съемке я сама отказалась, хотя Мартен, дышащий ко мне неровно, не раз предлагал мне это настойчиво. Он не возражал против внесения кое-каких правок в сценарий, не слишком, впрочем, принципиальных, и кандидатуры исполнителей со мной обсуждал, и на беседы с режиссерами всегда приглашал, и на съемках я не раз была с ним — но видела, что специалистом он меня не считает и к любому моему замечанию отнесется не просто безрадостно, а болезненно. И я молчала: все же в первый раз работали вместе и для меня важно было этот фильм снять, тем более что я здесь новичок и их законов не знаю, а он профи.

В будущем, конечно, я этого не допущу. Коли деньги мои — вернее, не мои, но я их привлекла, — то и слово мое должно значить очень много. Все же режиссер — наемная сила, а Мартен — мой коллега, а не начальник, к тому же доля его в нашем общем деле куда меньше, чем наша с Корейцем и Яшина. А так как ни Корейца, ни Яшу тем более процесс не интересует, значит, тут три моих слова против одного мартенского — и если нам еще предстоит работать вместе, он об этом узнает. А работать нам, скорей всего, предстоит.

На следующий день после вечеринки встретиться нам из-за моих ночных посиделок с Корейцем, после ночи воспоминаний, не удалось. Через день я ему все свои наброски привезла. “Наброски” — это я поскромничала, это почти готовый сценарий, пусть и не слишком профессионально написанный. Пока, конечно, говорить о следующем фильме рано, пока надо посмотреть, что этот нам принесет, — но за ту неделю, что он в прокате, доход весьма неплох.

А тут и Кореец со своим “что будем делать дальше?”. Сильный вопрос. Вполне оправданный, кстати, — и я его прекрасно понимаю. Действительно, шли к цели, сделали фильм — и что теперь?


…А я вдруг вспоминаю, как Кореец забрал меня из лос-анджелесской клиники и привез в гостиницу, где я сидела — лысая, точнее, с коротенькой светлой щетинкой волос, с изрезанной, как у Шарикова, головой, с изменившимся после пластической операции лицом. Сидела и слушала его рассказ про то, как он прилетел ко мне в реанимацию в Первую Градскую, как понял, что рано или поздно меня убьют все равно и что лучше мне исчезнуть. Как путем на первый взгляд фантастичной, а при рассмотрении вполне реальной махинации подменил мой полутруп настоящим трупом из морга, которому для пущего правдоподобия изуродовали лицо — впервые задумываюсь, что значит “изуродовали”? И кто изуродовал? Ведь он сам же это и должен был сделать?! Вот это да, вот это мысль! И прострелили тому трупу голову!

Про то, как вывез меня с помощью одного врача в другую больницу, в Склиф, и как потом через твою фирму, в которой он числился начальником охраны, организовал мои похороны в отсутствие уехавших в отпуск моих родителей, перед которыми вытряхнул из урны кремированные, но не мои, опять же, останки. И ведь все верили, что это — я. Кому же еще это быть?! А на опознании только Кореец присутствовал и Леший, кажется, и даже Леший верил, что это мой труп. И как потом Кореец с помощью твоего нью-йоркского друга Яши вывез меня на лечение в Штаты — уже по американским документам на имя Оливии Лански, которыми еще ты начал заниматься, планируя со временем перебраться в Голливуд.

Я была в шоке после всего, что произошло со мной, и полтора месяца — практически без сознания, не потому, что настолько серьезным было ранение — что там касательное в голову? — а потому, что, по мнению врачей, подсознательно не хотела жить, не хотела выходить из замкнутого круга комы. Конечно, не хотела — а когда вытащили и я начала вспоминать, захотелось обратно в темноту, к тебе, я проклинала тех, кто меня выволок оттуда, — особенно когда увидела лысую голову и изрезанное лицо. И все еще пребывая в жутко подавленном состоянии, ко всему безразличная, даже к результату изменившей мою внешность пластической операции, — выслушала рассказ Корейца и спросила его: “И что мне делать теперь?” А он мне ответил как будто просто, но на самом деле очень многозначительно: “Жить…”


— Жить, мистер Кан, мы будем жить. Как вам эта идея?

Прекрасно понимая его состояние — та же, наверное, пусть и в ничтожной степени, растерянность, безразличие, — продолжаю свое повествование, говоря ему о том, что лично я хотела бы в случае успеха первого фильма — да что там успех, пусть хоть вернет вложенное и сделает нам небольшое имя, кое-какой авторитет, — начать работать над вторым. А заодно — заодно есть еще одна мысль, которая мистеру Кану должна понравиться, поскольку мистер Кан в бытность свою Геной Корейцем был известный бабник, менявший девиц с завидной частотой. И не мистер ли Кан мне рассказывал, как порой специально катался по городу в поисках случайных контактов, охотно тормозил у каждой приятной голосующей девушки и предлагал услуги по транспортировке? А в машине напрямую или чуть завуалированно предлагал заняться сексом — и многие, кстати, охотно соглашались и ехали к нему, или везли к себе, или прямо в джипе отдавались. Причем не за деньги, а либо впечатленные его внушающим уважение и опасение внешним видом, либо ради экзотики.

Да, кстати, не мистер ли Кан охотно снасильничал только что выписавшуюся из госпиталя лысую девицу, недоверчиво спросившую, неужели он ее хочет? Снасильничал, воспользовавшись ее слабостью, — в буквальном смысле гигантским своим членом вернул к жизни, показав ей, что она, не смотря ни на что, сексуально привлекательна. Несмотря на то, что видел ее и почти мертвой в реанимации, и безжизненной куклой в самолете, и безволосым уродом с изрезанным лицом в клинике, и как нечто с замотанной физиономией после пластической операции. Но сейчас речь не о том, как похотливый мистер Кан помог обрести прежнюю похотливость некоей девице, а о другом.

И сообщаю ему, что идея моя заключается в следующем: начать новый бизнес. Поскольку мы, как настоящие богатые американцы, не должны сидеть на наших деньгах — коих даже с учетом вложенных в фильм сорока миллионов у каждого из нас минимум миллионов по двадцать. Вру — у меня тридцать с лишним, мне же покойный мистер Кронин, несостоявшийся мой супруг, почти одиннадцатимиллионное наследство оставил плюс давно проданный мной дом в Майами. Но, так как деньги кронинские я оставила там, где они и были, то есть в Швейцарии, то пусть у нас будет поровну. Точно свое состояние подсчитать не могу, но если грубо, то выйдет так: тридцать с лишним миллионов было на твоем счету, предназначенном на фильм, еще два с лишним миллиона — на нашем личном и под миллион — на моем, открытом братвой в греческом банке. Пятьдесят миллионов вытянули из мистера Кронина — сорок пошло на фильм, десять осталось нам на двоих, и твои тридцать мы честно поделили, теоретически конечно, потому что в банке они числятся за мной, но это значения не имеет. Три я потратила на особняк, плюс всякие мелкие расходы, вроде “Мерседеса”, но это даже в счет не идет. Да, так и выходит по двадцать миллионов, все верно.

Короче, отвлекаясь от выполнения функций куда-то девшегося калькулятора: деньги у нас есть. И некоторую их часть, очень небольшую, мы могли бы для начала пустить на то, что я задумала. А задумала я две вещи, которые хочется как-то совместить. Первая — открыть свое заведение типа очень дорогого и престижного ночного клуба для элитной публики, желательно голливудской. Бар, ресторан, быть может, шоу-программа. Короче, то, что привлекает богатую публику и приносит доход. Конечно, здесь принято не совсем так — здесь кинозвезды ранга Шварценеггера, Брюса Уиллиса и Эдди Мерфи открывают доступные для всех ресторанчики, куда охотно валит народ, чтобы приобщиться каким-то образом к звезде, и доход идет за счет большого количества посетителей при средних ценах. Но ресторан нам открывать не с руки: мы не звезды и к нам так не пойдут. Да и что мы предложим? Русская кухня никому не интересна. Здесь, в Лос-Анджелесе, таких заведений море. Если, конечно, назвать его “У Крестного Отца”, и дать понять, что крестный отец — русский, желающие найдутся, но нам такого рода реклама ни к чему.

Так что нужно нам элитное ночное заведение, в котором к тому же должны быть девушки, оказывающие сексуальные услуги необычного характера. Здесь это популярно — я уже говорила тебе, кажется, что не раз читала про то, что такие звезды, как Шэрон Стоун, Джоди Фостер и Линда Гамильтон, — лесбиянки, Пол Ньюмен — гомосексуалист, Ван Дамм, Лундгрен и иже с ними — бисексуалы. Это только объявленные, так сказать, а сколько тех, кто свою бисексуальность скрывает! Вон того же Эдди Мерфи застукали не так давно в обществе проститутки-транссексуала и пишут, что не в первый уже раз. Да и натуралы хороши: популярнейший Хью Грант на бульваре Сансет снял черную проститутку, чтобы она ему прямо в грантовском БМВ сделала минет без презерватива. Тут полиция их и замела.

Люди, приходящие в клуб, должны знать, что могут снять здесь девицу, во-первых, на любой вкус, а во-вторых, готовую ко всему — лесбийская любовь, групповуха, садо-мазо, все что угодно. Конечно, никаких мальчиков для гомиков и никаких детей для педофилов: первое не подходит Корейцу, да и мне не нравится, а педофилия как бы преступление, хотя я сама начала заниматься сексом с тринадцати лет, то есть в нежном возрасте, о чем не жалею. Чем раньше — тем лучше, на мой взгляд: больше шансов увидеть и попробовать самого разного и побыстрее понять, что тебе нужно в сексе и от мужчины в частности. Я к восемнадцати как раз и разобралась — благодаря раннему старту.

Почему-то у меня нет сомнений в том, что при хорошей рекламе клиенты у нас будут. Я ведь уже в курсе того, как здесь налажена проституция, официально, кстати, отсутствующая. В любом телефонном справочнике — в так называемых “Желтых страницах” — куча телефонов агентств, предоставляющих эскорт-услуги. По-русски — проституток, хотя, наверное, можно и самому найти девицу, если хочешь сходить с ней один в ресторан или куда-нибудь еще. Так вот, чтобы тебе оказали эту эскорт-услугу, надо прежде всего имя свое назвать и номер карточки социального страхования, которая здесь, в принципе, заменяет паспорт наравне с водительскими правами, но если американца без прав найти можно, то американец без карточки соцстраха не американец, его не существует просто. А кому, скажите, захочется так раскрываться, особенно если ты звезда и не знаешь, как используют полученную информацию хозяева агентства? Даже если имя назовешь вымышленное, вычислить тебя по карточке можно, вот так.

Ну и далее: девица из среднего агентства в среднем возьмет за час двести баксов, но ничего из ряда вон выходящего делать не будет: все только в презервативе, никакого анального секса, не говоря уж о садо-мазо и прочем. Плюс — нет гарантии, что пришлют тебе, нормальную, — это и в Москве так, и здесь, я уж знаю. Есть, конечно, конторы, обслуживающие исключительно богатых и именитых клиентов, там можно детально описать, какая тебе женщина нужна, и откровенно сообщить, что ты от нее хочешь. Но немногие будут по телефону признаваться, что хотели бы, чтобы их выпороли для начала, потом оттрахали пристегивающимся членом в зад и пописали на них в завершение. И даже если удастся такую услугу получить, обойдется она в бешеные деньги.


Помнишь, когда мы в конце 94-го были в Лос-Анджелесе, куда ты на переговоры с Мартеном прилетел, я тебя убедила найти нам девицу для секса втроем? Я искренне верила, что тебе нужно больше разнообразия, чтобы ты от меня не устал, чтобы мог меня сравнить с другой женщиной и испытать что-то новое вместе со мной и с ней. Тогда через знакомых эмигрантов ты нашел какое-то суперагентство, и нам прислали худенькую черноволосую раскосую девушку, как я и просила — китаянку или японку, точно не знаю. Сначала она меня вылизывала, и ты на нас смотрел, а потом ты ее брал, и я смотрела, испытывая легкую ревность. Затем мы тебя вдвоем ублажали, а потом она — нас.

Ты, правда, сказал, что тебе не очень понравилось, — ты все-таки был другой человек, тебе нравилось со мной этим заниматься, как правило ласково и нежно, только приближаясь к оргазму, ты становился очень сильным и властным. Но это потому, что ты меня любил, был нежным и аккуратным, не желая причинять мне боль и стремясь растянуть удовольствие, чтобы как можно больше приятных мгновений доставить мне. Помнишь, как ты удивился, когда я тебе рассказала о своей склонности к мазохизму, накупила наручников всяких, плеток, искусственных членов, одежды в стиле садо-мазо? Ты, конечно, все делал, что я просила, просто потому, что я так хотела, но я не могу сказать, что тебе это сильно по душе было.

Кореец — другой: он, когда я накупила примерно тех же приспособлений вскоре после выписки из больницы, связал меня, и кляп засунул в рот, и исстегал, и изнасиловал так, что я едва выжила. А потом еще удивился, когда я жаловалась на боль. Он был убежден, что мне все это понравилось. Как и ему тоже. Он очень хотел еще разок так попробовать, но я тогда спрятала все причиндалы от греха подальше.

Опять я отвлеклась, а хотела сказать о том, что мы с Корейцем как-то тоже вызывали девиц, хотя не из такого суперагентства, как мы с тобой тогда. И девицы, надо сказать, были не очень — первую, правда, прислали как мы просили: грудастую высокую негритянку. Делала она все более или менее правильно. Но потом пару раз были такие проколы, что просто кошмар. Просишь одно, а приезжает крокодил какой-нибудь, совсем не соответствующий интересующим нас параметрам, и делает все неохотно и плохо, и вообще — тоска. А деньги-то уплачены. Это ж не так, как у нас: снял проститутку, не понравилась, так ей и не заплатил, или просто платить неохота, или отымели впятером и выкинули, что, по словам Корейца, на его памяти было частенько. Сам он, правда, говорит, что так не делал, но от приятелей слышал. А здесь ничего не выйдет: здесь все координаты сразу сообщаешь, еще до появления девицы, и платить придется в любом случае. Максимум, что можешь сделать — это отослать ее, дав двадцать долларов на такси.

Так что кое-какое представление о секс-услугах местных я имею — потому и убеждена, что у нас все получится как надо…


Юджин выслушал меня внимательно, понимающе улыбаясь. Уж он-то в курсе насчет моей похотливости — это тебе я рассказала обо всех своих похождениях уже после твоей смерти, потому что стеснялась, было стыдно: ведь не зря я себя в шестнадцать лет назвала пустой оболочкой с постоянным жжением внизу. А с ним особо не стеснялась, выложила все, когда он спросил. Но он мой интерес к секс-бизнесу оценил по достоинству. Мне, правда, во всем этом не нравилось только одно: близость к криминалу и нарушению закона, чего следовало любой ценой избежать, потому что негоже миллионерам и голливудским деятелям попадаться на какой-то глупости, которая, кроме простого интереса, никаких супердоходов не приносит. Да и непродуманная пока была идея: следовало определиться с клубом и придумать, где таких девиц найти и кто будет зиц-председателем: нам ведь с секс-услугами светиться не с руки.

— Хорошая идея, мисс Лански, — похвалил он коротко. — Предлагаю ее обдумать на отдыхе: съездить куда-нибудь на пару-тройку недель, сменить обстановку. Согласны?

Я, признаться, и ждала примерно такого ответа. Давно уже я задумывалась о том, что он захочет делать дальше, после того, как мы все снимем. Мы просто не говорили об этом. Он мне сказал, еще когда я выписалась из клиники, что с криминалом решил завязать. Он давно понял, что ты правильно делаешь, отходя от преступного мира все дальше, и хотел последовать твоему примеру. В Америку он тогда прилетел вместе со мной — точнее, я вместе с ним, ибо была в коме, а он меня транспортировал, — гражданство у него было: ты еще за несколько месяцев до своей смерти начал оформлять бизнес-иммиграцию на себя, меня, Корейца и Хохла. На того самого Хохла, который тебя предал и организовал твое убийство, а потом и мое — и навсегда остался в подмосковных лесах после того, как получил пулю от бывшего кореша Гены Корейца.

И вот, пока я в больнице лежала, Юджин с твоим другом Яшей в Нью-Йорке бизнесом занимался — какую-то там контору они создали по импорту в Россию всего, что угодно. Потом мы в Москву улетели, чтобы решить вопрос с заказчиком твоего убийства господином Крониным, а когда вернулись, Кореец при мне Яше заявил, что от созданного ими бизнеса отходит — деньги вложил, связи наладил, в Москве ему все равно лучше не появляться, тем более, что там Леший всем рулит, пацан надежный и вес среди братвы имеет дай бог. А он, Юджин, лучше мне поможет с фильмом. Яша сразу все понял, покивал глубокомысленно. Я даже растерялась немного: знала, конечно, о его отношении ко мне. Он сам мне признался, но чтобы он из-за этого все бросил… А потом вспомнила, как он приезжал ко мне весь год. Я жила уже без тебя, а он денег привозил и сделал так, что братва мне твою долю на заграничный счет переводила, специально по этому случаю открытый. Вспомнила, как требовал звонить, если что, и как косился на меня не слишком скромно, и как подарил мне на Новый год огромный неоправленный бриллиант, а я, всегда скрывавшая эмоции, была в восторге. Вспомнила, как он сказал мне, что, еще когда вывозил мой полутруп из Москвы, принял решение: если я выживу — обратно он уже не вернется.

И мне сейчас, после выхода фильма, не стоит опасаться, что ему здесь надоело, потому что все, что удерживает его здесь, — это я. Конечно, ему тяжелее, чем мне. Я-то явно тут освоилась — наслаждаюсь жизнью, живу неспешно в свое удовольствие, и мне приятно, тепло от этого, а он-то привык к братве, к постоянным людям вокруг, к непрерывному действию. Здесь он живет неспешной, вольготной жизнью миллионера, которому не надо думать о завтрашнем дне, который работает постольку-поскольку — и вся работа его здесь заключается в том, чтобы ездить со мной на студию, где я бываю не так уж часто, и на всякие встречи, переговоры и тусовки.

Уже не раз я думала о том, что ему здесь скучно, — особенно когда купила дом, а он снял себе студию в Беверли-Хиллз. Просто я не хотела тогда жить вместе, слишком много тебя еще было во мне. Я это ему объяснила, и он все понял. Понял также, что мне надо бывать одной, — и когда я ему об этом говорила, сидел у себя в студии, смотрел телевизор, видео, благо кучу гангстерских фильмов накупил, играл в компьютер. Но я же видела, что ему одному тяжело, поэтому у себя специально для него компьютер поставила и спортзал оборудовала. А бывало и так, что я с любовницей в своей секс-комнате, а где-то неподалеку Юджин боксерские мешки лупит или режется в компьютерные игры.

Мы начали жить вместе сразу после моего дня рождения: не могла я ему больше отказывать, да и слишком он близок и дорог мне стал после того опасного совместного визита в Москву. Вообще-то, к тому моменту с ним я жила дольше, чем с тобой, и тут он постоянно был у меня на глазах. Если не считать трех-четырех визитов в Нью-Йорк, куда он летал на три — пять дней, да и то звонил оттуда ежедневно по нескольку раз, и у меня, признаться, были опасения, что он там с местной братвой что-то затевает: связи у него там были, твои еще, да и сам он в Москве человек был известный, а значит, и в Нью-Йорке его знали. Но вроде все обходилось: помнил, видно, свои слова о том, что завязал, и знал, что, если отступит от них, наши отношения сразу закончатся. Потому что хватит с меня смерти одного очень близкого человека, самого близкого даже. И не хватало мне только, чтобы заменивший его Кореец тоже расстался с жизнью.

Зато точно знаю, что с лос-анджелесскими русскими он не общался, а уж тут нашего криминала, может, лишь чуть поменьше, чем в Нью-Йорке. Нет, мы как американцы жили, как настоящие американцы — и ни одного русского знакомого не было тут у нас. Даже национальность свою мы, если и не скрывали — не от кого было, — то уж и не афишировали точно. Ни разу не были ни в одном русском ресторане, ни разу не сталкивались ни с кем из русских — хотя, возможно, местная братва знала от нью-йоркской, что за человек у них тут обитает. А может, и не знала, мы же не светились нигде, жили себе тихо-мирно, в свое удовольствие, и адвокат у нас был американец, и все, с кем мы имели дело, американцы.

Так что когда я подумала обо всем этом, то решила, что беспокоиться не стоит: Юджин согласится с любыми моими планами, потому что я ему давно уже ближе, чем вся его братва, и, в принципе, из-за меня он и уехал из России, из-за меня же обосновался в Лос-Анджелесе, для того, чтобы быть рядом, а точнее, не просто рядом, а вместе. И что я для него то же, чем ты был для меня: я ему открываю другую, новую для него жизнь, показываю, как можно существовать по-иному, как можно наслаждаться бытием без бандитской тусовки, жить ради удовольствий, спокойно беря от жизни все, что она предлагает. Ведь даже сексом я его научила заниматься по-другому — ну не научила, открыла новый путь. И ему нравится то, что он видит, чувствует и как он живет, — просто хочет отдохнуть сейчас, вот и все.

И пока я обо всем этом думала, он сидел спокойно, ожидая ответа на свой вопрос. Чем больше времени мы вместе, тем дольше он может просто так сидеть без движения, не ходя взад-вперед по комнате, не разрезая кулаками воздух, не выплескивая энергию любым иным способом. И курил сигару — курит редко, штуки две-три в день, переняв у меня эту привычку, как я в свое время у тебя, и, глядя на него, в который раз замечаю, как идет ему сигара.

— Конечно, согласна, мистер Кан. Давайте думать, куда отправимся.

Но он не отвечает, и по глазам, кажется, понимаю, что у него сейчас в голове.

— Вы, мисс Лански, говорили насчет эскорт-услуг. Не могли бы вы мне наглядно объяснить, что вы имели в виду?

Я сразу почувствовала сладкую истому по всему телу, внизу стало мокро, и я потягиваюсь со вкусом.

— Вы не против, если я приму душ, Юджин?

Он против. Ведь он животное — захотел, и сразу ему все подавай. Прямо тут же, даже не помывшись, он разворачивает меня в кресле лицом к себе, стаскивает с меня брючки, опускается на колени, расстегивая джинсы и закидывая мои ножки себе на плечи. И берет с такой агрессивностью и напором, что я начинаю кричать уже после первых нескольких движений, до побеления пальцев вцепляясь руками в спинку кресла.

А потом, когда сперма его уже во мне и первый приступ позади, отводит меня в душ, моет заботливо и тщательно и приводит в заветную комнату. Там он меня приковывает не спеша к специальному приспособлению, этакому пыточному аппарату, и на моих глазах демонстративно медленно смазывает кремом уже опять налившийся кровью здоровенный член. Я ничего не могу с собой поделать и не в силах оторвать от него глаза, ерзаю бесстыдно, подальше отставляю попку, предчувствуя болезненно-вкусный акт.

— Ведь это тоже входит в эскорт-услуги, мисс? — интересуется он, пристально глядя мне в глаза и чуть усмехаясь, железной волей своей обуздывая желание немедленно кинуться на меня и брать по-зверски. А я кокетливо улыбаясь ему в ответ и произношу игриво:

— Все, что пожелаете, мистер. Все, что пожелаете…


Днем это было, а вечером, абсолютно обессиленные — по крайней мере это касается меня, изнасилованной трижды и потом оседлавшей Корейца и взявшей роль насильницы на себя, если с ним такое возможно вообще, — сидим, как всегда, у бассейна и гадаем, куда бы нам отправиться. В принципе, глупо говорить об отдыхе, живя в Лос-Анджелесе, — отъехал чуть-чуть, и вот тебе и океан, и знаменитые пляжи Малибу, Вениса, Санта-Моника, Марина-дель-Рэй. Можно отдохнуть и в Майами, где у меня, кстати, был дом — не у меня, а у несостоявшегося супруга господина Кронина, — но я там была, еще с тобой, и ничего особенного там нет, тот же океан, тот же огромный город.

Нет, в Америке отдыхать, конечно, ни к чему, везде одно и то же. К тому же я ради Корейца, чтобы ему нескучно было, летала с ним несколько раз в Лас-Вегас на боксерские матчи — ну любит он бокс, так почему бы не сделать человеку приятное. Останавливались в том же отеле, где когда-то мы жили с тобой, ходили по тем же казино, я его даже специально сводила к той часовенке, Литтл Уайт Чэпэл, в которой мы когда-то зарегистрировали наш брак. Я тогда сразу вспомнила свое настроение и состояние — ты мне в конце нашего пребывания в Лос-Анджелесе сам это предложил, я ведь совершенно не думала, что ты собираешься на мне жениться, и не поверила своим ушам, когда ты заговорил о семье и о будущих детях, о своих планах перебраться в Штаты и начать работать в Голливуде. Именно там я и узнала про деньги на фильм, и про Кронина, и про многое другое. Да ладно, что сейчас говорить об этом.

Я, честно говоря, опасалась, что один только вид этой часовенки, маленькой и белой, вызовет у меня массу отрицательных эмоций, но, как ни странно, не было ничего, потому что ты уже ушел из моей жизни, после того как я за тебя отомстила. Легкая-легкая грусть была, осенняя и ностальгическая, как при воспоминании о чем-то далеком и очень приятном, ушедшем навсегда. Ты ушел, и жена твоя Оля Сергеева ушла, а я, Оливия Лански, тебе совсем бы не понравилась. Слишком жесткая, трезвая, деловитая, жестокая. Глупо говорить, что такой меня сделала жизнь, а точнее, смерть, после которой я стала иной: что есть — то есть.

Кореец, правда, на часовенку всякий раз косился со значением, но молчал, верный своим привычкам. А я делала вид, что не замечаю ничего: мы уже к тому времени жили вместе, говорить же о большем я была не готова. Конечно, может, это смешно так серьезно относиться к браку, который заключается за пять минут, безо всякого предварительного ожидания и всяких заявлений, за который платишь тридцать пять, кажется, долларов и тут же тебя регистрируют. Но мы с тобой поженились именно здесь — в России это не котировалось, конечно, хотя в большинстве стран мира лас-вегасский брак считается действительным, но нам было все равно, ведь мы сюда собирались перебраться. Для меня выданное здесь свидетельство о браке было серьезней любого другого документа. Кстати, именно в этой церквушке я и стала Оливией Лански — по ошибке вместо “Ольга” написали “Оливия”. Так это имя и стало моим.

Это я к тому, что мы не сидели безвылазно в Лос-Анджелесе с момента возвращения из Москвы и до выхода фильма, но отдых нам обоим, наверное, не помешал бы, потому что в последние месяцы суеты хватало, и на студии я бывала чуть ли не ежедневно. Только вот куда — в Мексику, на Гавайи, на Багамы? В какую-нибудь далекую дыру, вроде Австралии или Новой Зеландии? В Европу?

Кореец при слове “Европа” оживляется: у него там много знакомых из числа бывшей российской братвы, превратившейся ныне в западных бизнесменов, — в Германии, Австрии, Швейцарии, Италии, Голландии, не говоря уже о Польше с Чехией. Мне это, признаться, не слишком нравится: хорошо помню, с какими людьми мы встречались в Швейцарии, куда летали проверить счета переведшего на меня все свое состояние мистера Кронина. Кореец тогда предварительно со своими знакомыми связался, просто на всякий случай, вдруг чего, — и хотя подъезжали люди на “Роллс-Ройсе”, и одеты были получше многих миллиардеров, и вели себя солидно, вид их не говорил, а кричал о том, кто они и откуда. Но, с другой стороны, я понимаю прекрасно, что хочется Корейцу пообщаться со старыми знакомыми и что заслужил он такую поездку. Выждав паузу, словно не замечая его внимательного взгляда, наконец киваю:

— Что ж, в Европу — так в Европу…


— Генаха, братан!

Смотрю, как Кореец обнимается и целуется по бандитскому обычаю с таким же здоровенным детиной с торчащим ежиком и толстенной цепью под расстегнутой рубашкой. Вроде далеко мы от Москвы, в Германии, а типаж точно оттуда. Кивает на меня, смотрит вопросительно на Корейца.

— Любовница моя, — поясняет тот. — Американка.

— Ничего бабу себе оторвал, Генаха! Небось миллионершу еб…шь, колись давай! Слышь, братан, а она по-нашему?..

— Да нет, только по-английски.

— Баба — класс, Генаха. А я не в курсах, что ты не один, и организовал тут тебе программу на вечерок. Она же не обидится, если ты на одну ночь свалишь: девок приготовил — закачаешься!

Кореец оглядывается на меня, видит только мою милую непонимающую улыбку.

— Да нет, я никак. Потрем за жизнь, за братву, и порядок.

И мне, уже по-английски:

— До вечера, мисс Лански.

Я, так же мило улыбаясь, отвечаю в тон:

— До вечера. Но если хотите повеселиться — то до утра…

Вот такие деньки нам выпадали в отпуске — но надо ж сделать приятное близкому человеку, тем более что улетели мы только через три недели после того разговора — сначала слетали в Нью-Йорк, переговорили с Яшей по поводу моей идеи насчет клуба, а по возвращении с помощью его советов и связей занялись делами, чтобы потом уехать спокойно и процесс бы шел уже без нас. Так что отбыли в отпуск не в конце сентября, а в середине октября — и отдохнули, признаться, классно. Я даже удивлялась себе: вроде не слишком любознательным была человеком, а тут охотно осматривала всякие достопримечательности, часами перемещалась без устали по новым для меня городам.

В турагентстве, рекомендованном Мартеном, поездку нам организовали, естественно, на высшем уровне: все перелеты первым классом, гостиницы только пятизвездочные, номера люкс и все такое. Отдыхать — так отдыхать, верно? Особо, конечно, не шиковали, чтобы слишком внимания к себе не привлекать, — никаких там президентских апартаментов и лимузинов с утра до вечера у подъезда. Но и не скромничали. Мы объехали бог знает сколько стран — Англия, Германия, Швейцария, Голландия. В Швейцарии даже задержались на пару дней, где я со своим адвокатом пообщалась — бывшим кронинским. И прошлась по маленькой улочке мимо цюрихского банка, в котором лежали мои денежки — десять с лишним миллионов, оставленных мне господином Крониным, плюс семь с небольшим миллионов от продажи его дома в Майами.

Я еще удивилась, подумав, что в Америке банки огромные и внушительные, а тут небольшие такие домишки, хотя деньги в них лежат огромные. Правильно их называют цюрихскими гномами, этих банкиров. Все такие старомодные, вежливые, чинные, никакого американского темпа, срывов и потрясений, ярких эмоций. Все размеренно, чинно, и спокойно, и консервативно. Да и сама страна, если честно, не слишком приятная — красивая, наверное, хотя в горах я не была, но холодая и напыщенная, гордящаяся своим высоким уровнем жизни, и жуткой дороговизной, и вечным нейтралитетом, на котором Швейцария зарабатывала деньги, когда по всей Европе лилась кровь.

Странно, но я совсем не чувствую себя русской — нет ни капли ностальгии по стране, в которой я родилась и столько прожила, нет никаких национальных чувств. Я не горжусь этим и не огорчаюсь — и не называю себя кичливо гражданином мира. Я — это я, просто поняла в очередной раз, как все это от меня далеко — Союз, Россия, Москва. Далеко, забыто и, в общем, неинтересно. Хотела спросить Корейца, не скучает ли он по Москве, но на всякий случай не стала — просто выключила телевизор, и весь следующий день вообще не выходили из отеля, занимаясь сексом и завтракая, обедая и ужиная в гостиничных ресторанах.

Больше всего я от Германии удовольствия получила — от животастых бюргеров и не менее пышных их жен, от традиционных пивных с не менее традиционными закусками, от немного резкого, но симпатичного мне языка. А самое яркое впечатление осталось от Голландии, где три дня прожили. От Амстердама, где мы, одевшись поскромнее, проводили уйму времени в кварталах красных фонарей, рассматривая выставленных в окнах девиц, и такое количество марихуаны выкурили самых разных сортов, что я, кажется, все время была под кайфом и все мои голландские впечатления окутаны сладковатым дымком.

И это при том, что я в Лос-Анджелесе к наркотикам не прикасалась ни разу, хотя уж где-где, а там они популярны, особенно в кинотусовке. Но мне даже безобидного вроде кокаина не хотелось, не говоря уже о тех наркотиках, которые вкалывать надо. Насилие над собой мне не нравится совсем, и вида крови я не переношу — может, смешно звучит, учитывая, что я ножом зарезала кронинского охранника и крови из него натекло небольшое озерцо, но то совсем другая ситуация была. Так что дома — в смысле в Лос-Анджелесе, который я вдруг впервые назвала домом и подумала, что сказала-то абсолютно верно, — отказывалась от всего, включая безобидную травку, потому что люблю себя контролировать. Выпить — это другое, тем более что после твоей смерти я несколько раз напивалась до беспамятства. А сейчас можем выпить с Корейцем пятьсот граммов на двоих, но обычно ограничиваемся куда меньшей дозой. Выпить — это процесс, этакое чудодействие, включающее в себя красивую бутылку, причудливой формы стакан, лед из ведерка, неспешное отхлебывание и долгие размышления или разговоры.

А тут какой интерес — укололся, лег и смотришь в потолок, видя какие-то полуфантастические кошмары. Или нюхнул и ходишь под искусственным кайфом ради состояния легкости и подъема. У меня и без кокаина хорошее настроение, а каждый день — радостный и счастливый. Но в Амстердаме мы как с цепи сорвались, этой самой травкой обкуриваясь, — не поверишь, есть бары, в которых тебе приносят меню, а в нем видов двадцать травки, если не больше. И стоит совсем недорого, и законом не преследуется — так называемые мягкие наркотики типа марихуаны и гашиша продаются вполне официально.

Мы, обкуренные, вместе в розовые кварталы ходили, куда женщины вообще не ходят, но на косые взгляды, адресованные мне, внимания, естественно, не обращали. В таком же состоянии и музей секса посетили, из которого я вынесла смутное впечатление, что у меня дома в моей сексуальной комнате музей куда более полный, а моя коллекция видеокассет более впечатляюща, чем местная коллекция фотографий. В том же состоянии и по узеньким канальчикам плавали, и сексом занимались, и летели обратно в Лос-Анджелес, перед посадкой накурившись так, что полет показался подозрительно коротким.

Ну что еще интересного было? На встречи Корейца с братвой я не ездила — мы с ним заранее договорились, еще когда он с Москвой созвонился и нарыл нужные телефоны разных людей в разных странах, что ни встречать нас, ни провожать его знакомые не должны. Хочет встретиться — пожалуйста, но уже после того, как мы поселимся в отеле, и без меня. А я — любовница-американка, русского не знаю, и все такое. Так все и было — хотя один раз, в Германии как раз, пришлось на их встрече поприсутствовать. Посидела в ресторане за столом с двумя Корейцевыми знакомыми и их женами, которых, как ни одень, все равно видно, что родом из глухой советской глубинки. Поулыбалась вежливо, ответила на пару глупых на корявом английском вопросов — этим, слава богу, и обошлось.

Но за Корейцем следила пристально — и уже когда отошли от марихуаны в самолете, кончилось вызванное ею безудержное веселье и смех по любому поводу и пришли спокойствие и дикая жажда, поинтересовалась, какое впечатление на него произвели встречи со старыми, так сказать, боевыми товарищами. До этого я ни разу его об этом не спросила, хотя за три недели нашего отдыха у него таких встреч было восемь, кажется: мы под них отчасти маршрут и составляли — он всегда был не слишком многословен и думал, наверное, что мне неинтересно, о чем там они говорили и с кем именно он общался, а я молчала, хотела потом уже спросить, после всего.

— Жалеешь? — спросила коротко, но за одним словом столько всего крылось, что он и так все понял.

— С тобой — нет, — ответил он, посмотрев на меня долго и внимательно, и я благодарно прислонилась к нему щекой, потерлась о его плечо, спохватившись уже после и решив, что такая нежная ласка для Оли Сергеевой характерна, а вот для Оливии Лански — нет.

И, спохватившись, спросила:

— Предлагали что-нибудь интересное? — отлично понимая, что если действительно знакомые близкие, то не упустили бы наверняка случая поговорить о делах.

— Предлагали. Но вы же знаете, мисс Лански, я легальным шоу-бизнесом занимаюсь и являюсь честным налогоплательщиком…

Да, знаю, знаю…

А потом он рассказывал тихо, предварительно оглядевшись и убедившись, что нас никто не подслушает, а я только удивлялась, сколько русских бандитов в Европе осело, и не просто осело, а действует весьма активно — правда, бандитствуют и криминалом промышляют далеко не все: кто-то давно нечестно нажитые в России капиталы легализовал и официально занимается чистым бизнесом. Бандитствуют в Германии в основном, в Чехии и Венгрии: угоны машин, рэкет бывших советских граждан и прочие дела. В Испании деньги в гостиницы и рестораны вкладывают, в туристические комплексы. В Италии, Швейцарии и других странах — чистый бизнес, как правило, а уж в Англии особенно. Хотя при всем том поставкой в Европу наших проституток под видом танцовщиц занимаются во всех странах: дико выгодный бизнес, по деньгам на третьем месте после наркотиков и оружия, только риска никакого.

Но проблем, по словам Корейца, у наших там тоже хватает: как поднялась волна в Америке после процесса над Япончиком, так по всей Европе прокатилась. На кого-то наши менты телеги на Запад шлют — сами взять не смогли, так хоть чужими руками засадить. Кого-то конкуренты по легальному бизнесу компрометируют: не нравится им, что русские у них хлеб отнимают. Согнали с насиженных мест и засадили в тюрьмы разных стран русских уже достаточно: раз борьба с русской мафией объявлена, надо же деньги государства отрабатывать и свалившиеся на спецслужбы блага. Так что, хотя живет братва в Европе и неплохо, порой ей несладко приходится. Но проблемы эти не останавливают никого — и дикая орда русского криминала, обрушившаяся на Европу, продолжает расти и набирать силу. И хрен ее чем остановишь — стихийное бедствие. Этакое цунами — и хоть дамбы строй в виде суровых паспортных режимов, это будет все равно что снежки в ад кидать с целью охладить его немного.

А потом подумала, что удивляться, собственно, нечему. В Америке-то нашего криминала, наверное, не меньше, чем во всей Европе. Вспомнила, как читала в какой-то газете типа “Лос-Анджелес таймс”, что в Америке обитает чуть ли не триста советских воров в законе — это, конечно, перебор, цифра явно завышена на несколько порядков, но отечественные мафиози в доблестных США дела творят дай бог. Тут тебе и многомиллионные бензиновые махинации, и аферы с поддельными кредитками, и чего только нет…

Так что тот новый фильм, который я задумала чисто теоретически, о настоящей русской мафии в Штатах, с кровью, насилием и грязью (опять же теоретически, тут такое кино не любят, но возьми, к примеру, “Прирожденных убийц”, где крови море, или “Бешеных псов” того же Тарантино, да и других картин такого рода множество), он точно здесь по вкусу придется. И решила сразу по возвращении, прямо на следующий день, встретиться с Мартеном. Я ему звонила из Европы пару раз, узнавала, что фильм наш деньги собирает неплохие — тем более будет о чем поговорить.

А еще подумала — и мысль эта меня не обрадовала, — что ведь нас с Корейцем тоже легко можно подвести под категорию русской мафии, которой удался беспрецедентный поступок — влезть в Голливуд. И в принципе, это правда, потому что Кореец — бывший бандит, а я вдова бандита, который хоть и отходил от криминала, но считался преступным авторитетом. И деньги наши криминального происхождения: ты тридцать миллионов на фильм заработал, производя на полученные в кронинском банке три миллиона финансовые пирамиды и прочие аферы, да плюс отчислял на картину проценты от разных, явно не слишком чистых дел. Мы с Корейцем пятьдесят миллионов заработали, подставив банкира Кронина и заставив его выложить немного своих и очень много чужих денег, так что мы самая настоящая русская мафия и есть.

Конечно, захоти кто доказать, что мы связаны с мафией и деньги наши мафиозные, сделать это будет сложно: все отмыто, легально, официально и чисто. В общем, пустяки. А встревожила внезапно мысль о том, что, хотя доказать сложно, — тому, кому может захотеться выставить нас как мафиози, даже доказывать ничего не надо будет — просто обратить на нас внимание ФБР и сообщить им, откуда мы и что мы подозрительно богаты. Этого будет вполне достаточно, потому что, если ФБР заинтересуется, вполне может докопаться до того, что Юджин Кан есть на самом деле московский авторитет Кореец, а Оливия Лански есть Оля Сергеева, почему-то считающаяся в Москве погибшей. Вполне достаточно для того, чтобы пришить нам какое-нибудь дело здесь — они ведь даже наши паспорта могут объявить поддельными, а потом нас выслать в Москву. Что им стоит?! Им хорошо: лишний плюс — да еще какой! — за разоблачение прокравшейся в Голливуд мафии, и нашим неплохо. И тому, кому захочется с нами разобраться, — тоже выгода.

Вроде не было вокруг таких людей, но все это не понравилось жутко. Я прямо передернулась при мысли, что мы с Корейцем можем в один момент лишиться всего и оказаться в такой ситуации, из которой выбраться будет сложно. Просто предположение, вызванное, наверное, тем, что закончилась наркотическая эйфория и Корейцевым не слишком веселым рассказом, — но стало так неприятно, как давно уже не было со времен Москвы.

Когда объявили посадку, усилием воли вышла из депрессии, внушив себе, что все это глупости. И еще напомнила себе, что все у меня классно, что я миллионерша и счастлива своей жизнью. И что я американка, тем более жительница Лос-Анджелеса, а значит, не имею права на плохие мысли и уныние и должна всегда верить в то, что завтра все будет хорошо и даже лучше, чем сегодня.

Толкнула безмятежно спавшего после долгого рассказа Корейца, утомленного, видно, слишком продолжительной для него речью, с улыбкой посмотрела, как он проснулся моментом, сделав невинные глаза и сообщив мне, что задремал секунду назад. Я еще пошутила, что мы настолько пропитались запахом анаши, что нас сейчас задержат прямо на таможне — и если есть в аэропорту натасканные на наркотики собаки, они себе глотки сорвут, нас облаивая.

Я решила, что говорить ему ничего не буду: негоже Оливии Лански иметь такие мысли. И сама окончательно выкинула их из головы, твердя себе одну и ту же фразу и быстро наполняясь сознанием того, что дальше все должно быть только хорошо. И никак иначе…


…Да-а, вот это возбуждение! Хотя не при мне все происходит, чувствую физически, как он ее хочет, лысоватый мистер лет сорока в дорогом костюме. Грудастая девица раздевается перед ним медленно, непрерывно извиваясь в танце, а потом, уже голая, одним движением оказывается на широкой кровати, встав на четвереньки, повернувшись к нему большим задом и имитируя половой акт.

“Не выдержит”, — думаю про себя и, конечно, оказываюсь права. Он вскакивает, словно мина разорвалась у него под креслом, начинает снимать костюм, стараясь не спешить: американцы люди экономные, и даже в мгновения наивысшего желания хороший костюм мять им совсем не хочется, потому что калькулятор всегда в голове работает. Мне иногда кажется, что поведи американца на расстрел, он будет трястись от страха, но одновременно будет думать и о том, что правильно сделал, застраховавшись на большие деньги, и подсчитает, во сколько обойдутся его похороны. Утрирую, наверное, но это же не со зла, я ж сама американка и перенимаю кое-какие их привычки, просто они такие с рождения, а у меня генов их нет.

Смотрю, как он аккуратно вешает костюмчик, не сводя глаз с девицы, продолжающей свой танец в постели. Неплохо выглядит: крупная блондинка в черном поясе и чулках, и двигается очень даже неплохо, молодец. Посмотрим, как она его обслужит.

А он уже стоит сзади нее на коленях, сжимая зад руками. Любите крупных женщин, мистер, — так давайте, смелее. Стискивает ее грудь, наклоняясь вперед, разворачивает к себе, опуская ее голову к члену.

— Э, так нельзя, мистер! А ты, идиотка, забыла про презерватив, что ли?

Она словно слышит меня, шепчет ему что-то, быстро извлекает из-под простыни заранее положенную туда упаковку, надрывает ее зубами, глядя ему в лицо, быстро натягивает в одно неуловимое движение, чем заслуживает мое одобрение.

Ну, может, сделает что-то нестандартное? Увы, нет: сначала он входит ей в рот, потом берет торопливо сзади, и все кончается уже минут через десять.

Нажимаю на пульт, выключая запись. Да, глупо было бы ждать от него чего-то необычного — за те четыре недели, что функционирует наше заведение, только четыре клиента оказались относительно изощренными, как раз по одному на неделю. Один совсем плоскую девицу взял — а она, специально без косметики, в своей одежде выглядит как мальчик, и даже когда разделась, было впечатление, что вот сейчас откуда-то у нее член появится, — и брал он ее в попку, демонстрируя наличие некоторой гомосексуальности. Один оказался любителем садо-мазо: приковал девицу и обработал совсем безвредной, но извлекающей хлесткие звуки плетью. Еще один, старый импотент, девушке медосмотр у гинеколога устроил, всю ее там исковыряв в течение часа пальцами в резиновой перчатке. А последний просто мастурбировал, пока она перед ним раздевалась и об него терлась, — причем кончив раз, сразу за второй принялся. Понравилась, видно.

Вот и все разнообразие. Остальные, конечно, хоть и хотят обычного секса, тоже отличаются чем-то друг от друга — кто-то одни позы предпочитает, кто-то — другие, у одного их больше, у другого меньше, — но мне это неинтересно. Все клиенты на одно лицо, и смотрю я эти записи на перемотке.

Конечно это только начало — дальше, может, будет поинтересней, да к тому же я не знаю, что заставляют моих девиц делать на выездах, на эскорт, так как сказать, услугах, но думаю, что, в принципе, тоже ничего особенного.

Неплохо я все придумала. Кореец на следующий день после разговора о будущем, который сам предложил отложить, признал, что голова у меня соображает дай бог каждому. Позвонил в Москву Лешему, у которого человек есть, экспортом девиц занимающийся, попросил фото прислать в полный рост и лучше без купальника, хотя можно и в нем, и короткую анкету, в которой упор делался на знание языка, наличие образования и все такое. В тот же день мы в Нью-Йорк слетали, высказали Яше свои соображения. Он поначалу к ним прохладно отнесся — все же нелегальщина чистой воды, — но, когда я ему весь план изложила полностью, сказал, что неплохо, даже встречный план предложил — как оформить все так, что мы будем как бы ни при чем, теневые владельцы, так сказать. Все же он здесь уже бог знает сколько лет живет и в местных законах и правилах ориентируется куда лучше нас.

Ну и работа закипела — Яшин человек ею занимался, пока нас не было. А идея заключалась в том, чтобы открыть эротическое шоу, стриптиз, короче говоря, исключительно для элиты предназначенный. А привлечь эту элиту можно только качеством девиц и высокими ценами: богатым все же неохота рядом со средним классом сидеть. Стриптиз в Америке — зрелище жутко популярное, и среди миллионеров, и среди бедных, что меня всегда удивляло. Ну какой интерес сидеть часами и смотреть, как танцуют, раздеваясь, бездушные девки, изображающие изредка страсть, а на самом деле просто отрабатывающие номер? Уж куда проще трахнуть кого-то, раз приспичило. Первое впечатление, что удовольствие для людей явно закомплексованных, или больных, или просто для импотентов: ну охота человеку с нормальной потенцией и возможностью найти себе нормальную женщину за всем этим наблюдать? А им — охота. Сама видела (женщин на стриптиз-шоу не пускают, но есть ряд заведений, делающих исключение), так что могу сказать, что, по крайней мере, половина клиентов на вид приятные и нормальные мужчины, но тем не менее простое сидение и наблюдение им нравится. Может, причина в том, что прямо-таки на износ они работают и после работы ни на что не способны, кроме как смотреть?

Особенно так называемые “прайвет дэнс” популярны — частный танец, если дословно. Это танец, исполняемый девицей специально для одного клиента, за него заплатившего. Отходишь с ней в уголок, чтобы другие за твой счет не наслаждались — хотя все равно этого полностью не избежишь, — и она раздевается перед тобой и вертится, чуть касаясь то задом, то грудью, может потереться, если заплатишь побольше. Но, в любом случае, пара минут — и ты свободен.

Я специально с Корейцем по стриптиз-барам походила, поизучала, что и как. Девицы, как правило, не подарок, особенно вблизи, — пока они на сцене танцуют, другие ходят по залу, иногда навязываясь клиентам, а иногда просто показывая, что готовы станцевать для любого за отдельную плату. В среднего пошиба заведениях цены небольшие: вход — пять долларов, частный танец — примерно двадцать, ну и в баре цены не слишком высокие. Основной доход владельцев, как я поняла, идет за счет бара: сама видела, как официантки прямо-таки пристают к тем, кто сидит с пустыми руками, без стакана или бокала пива. Так как посещаемость высокая, то и доход неплохой.

А девицы, как я выяснила, на небольшой зарплате, около пары тысчонок, плюс минимум половину от того, что за “прайвет дэнс” получают, берут себе, а то и все: а как проконтролируешь, сколько и с кем она танцевала? Так что, если публике нравишься (хотя публике, как правило, все нравятся), зарабатываешь неплохо, да и работенка несложная: раздевайся и одевайся, раздевайся и одевайся. Клиенты руками не хватают, потому что за это из клуба выгонят, а хочешь в свободное от работы время интимом заняться — желающих наверняка будет куча.

Моя идея изначально в следующем заключалась: дорогой клуб, чтобы вход не менее двадцати баксов и бар недешевый, девки только первоклассные, чтоб с душой все делали, играли, как актрисы, и чтобы клиент знал, что мы специализируемся на “прайвет дэнс” на любой вкус. Девица по его заказу может любое платье одеть, любой костюм, любой парик и танец перед ним может исполнить не при всех, в зале, а в отдельной комнате с зеркалами и большой кроватью. Может даже для танца плетку в руки взять, или искусственный член пристегнуть, или изображать половой акт с вибратором, или в наручниках, к примеру, а то и в цепях. Такого в других заведениях нет, я точно знаю, и если клиент хочет, может хоть час это делать — лишь бы платил по двадцать баксов за минуту.

Ну и главное: постоянному и солидному клиенту девица может в комнате более приятные услуги оказать, притом так, как он того пожелает. За большие деньги, потому что, опять же, такое не практикуется. Двадцать процентов ее — остальное, понятно, владельцам. Самое главное — клиент, приходя в клуб, получает визитную карточку заведения, на которой написано, что оно специализируется также на эскорт-услугах любого рода, по желанию клиента, — то есть, фактически дается понять, что если ты хочешь ту или иную девицу, можешь сделать заказ, предварительно объяснив, что именно тебя интересует, и заранее оплатив сделку. Это тоже элитно, потому что по телефону, например, ты девицу хрен выберешь — будешь иметь ту, которую пришлют. А здесь — пожалуйста, еще намекают тебе открыто, что любой секс можешь получить. Неплохая идея, а?

Риск, конечно, есть, но минимален. Прежде всего потому, что девица контракт подписывает, в котором говорится, что в ходе работы танцовщицей никаких интимных услуг предоставлять не имеет права, так что поймают ее — одна ее вина, а в случае высылки из страны мы ей премию выплачиваем, чтобы не слишком огорчалась. Шансов на то, что девица начнет выкладывать всем, что ее вопреки всем законам принудили отдаваться клиентам, почти нет: все же их из Союза присылают, через надежных людей, и они прекрасно понимают, что сотвори что в Штатах, в Москве потом проблемы будут ох какие. К тому же никто никого ловить не собирается: Яша человек немаленький, завязки у него есть везде, в том числе и в Лос-Анджелесе, и на высоком уровне, а взятки полицейские берут охотно.

Помнишь, мы фильм с тобой смотрели, “Серпико”, с Аль-Пачино в главной роли? Ты специально купил кассету, потому что тебе Аль-Пачино понравился очень в “Человеке со шрамом”, любимом фильме российских бандитов — хотя он и мне жутко понравился, а я себя к бандитам ну никак не могу отнести, — а оказалась жуткая муть про страшную коррупцию в полиции, с которой борется герой Аль-Пачино и в итоге получает за это пулю и едва выживает. Я запомнила еще, что американцы сами снимают фильм о том, какая у них полиция насквозь коррумпированная — сверху донизу. Вряд ли это пустая критика, потому что иначе фильм в куски бы разнесли, а к тому же в основе его реальная история и реальный герой.

К чему это говорю: жуткая эта нуднятина, тогда меня утомившая, сейчас пригодилась, когда я ее вспомнила, и Яша подтвердил, что если платить регулярно нужным людям, то никаких проблем, если, конечно, не наглеть и вести себя солидно. Вот такая идея пришла в мою светлую голову, и мы ее осуществили…


Думаю, тебе бы это не понравилось — то, что я такими вещами занимаюсь: мне ведь деньги не нужны, мне на всю жизнь хватит. Наверное, и вправду глупо организовывать явно незаконное дело и подвергать риску, пусть минимальному, спокойную, размеренную жизнь и репутацию голливудского продюсера. Но ты ведь знаешь, насколько меня всегда интересовал секс, — помнишь, как я попросила у тебя разрешения проехаться по секс-шопам, чтобы внести разнообразие в нашу интимную жизнь. Ты тогда сказал, что она и так жутко разнообразная, что у тебя ни с одной женщиной такого не было, — а я тебе не очень поверила, потому что знала, что женщин у тебя была куча, и каких, а Кореец как-то, давно еще, признался, что всегда завидовал тому, каких ты женщин снимаешь. Конечно, к тебе и фотомодели всякие липли, и манекенщицы, и другие красивые девицы: твоя фирма в конкурсах красоты принимала участие и в прочих мероприятиях подобного рода — я ведь не случайно удивлялась про себя сначала тому, что ты во мне нашел и почему продолжаешь со мной встречаться после первого раза, а потом тому, почему ты со мной живешь. А потом жутко изумилась, услышав, что ты хотел бы, чтобы мы поженились.

Так вот — я думаю, что ты просто меня любил, а потому и сказал, что такой женщины не видел. Хотя и я вправду старалась быть разной в постели, и опыт у меня для этого был, и чувства к тебе, но тем не менее мне хотелось, чтобы я тебе не надоела, да и самой было интересно попробовать по-другому. Поэтому и закупала в секс-шопах вибраторы, цепи, плетки и прочие штуки, парики покупала. Устраивала для тебя мини-спектакли, изображая то девушку по вызову, то невинную школьницу, то светскую даму, то японскую гейшу. Да и не вспомнишь сейчас всех ролей. Поэтому и говорила тебе не раз, что, если ты хочешь заняться этим с другой женщиной, я совсем не против — даже “за”. Особенно, если это будет происходить при мне. Как-то раз я с трудом убедила тебя снять проститутку на Тверской. Мы выбрали самую приятную на вид, но она оказалась такой халтурщицей и бревном, что ты ее выгнал, едва пинков не надавав, — сразу после того, как она меня якобы страстно вылизывала, а сам-то ты к ней не прикоснулся даже. Поэтому и в Штатах тогда тебя уговорила вызвать ту китаянку или японку.

Не знаю почему, но мне все это с детства было интересно — даже думала в свое время, что только для этого и родилась, и называла себя жрицей любви, уверенная, что мое призвание, предназначение — дарить людям сексуальное наслаждение. И дарила, до тебя ни разу не испытав оргазма. Мне интересно было посмотреть, как будет себя вести тот или иной мужчина, что и как он будет делать со мной, поэтому чего только у меня не было, чего я только не увидела и не испытала. Изнасилования, групповой секс, не говоря уже об анальном и оральном, садомазохизм. Я уж не говорю о самоудовлетворении — как начала лет с одиннадцати, так до сих пор это люблю. Равно как и лесбийскую любовь, которой начала заниматься еще до того, как лишилась девственности.

После тебя у меня только один мужчина был — Кореец и с десяток любовниц, наверное: и в Москве, когда в лесби-клуб ходила, и в Штатах. И теперь, хотя я и остаюсь жрицей любви, но проповедую свою веру только себе и Корейцу, хотя и сохраняя к ней огромный интерес. Если честно, то кем бы я была, если бы не моя тяга к сексу? Если бы у нас тогда ничего не было с тобой на выпускном вечере моего женишка, то не было бы ничего и потом. А если бы не хотел меня Кореец, вряд ли он пошел на такие фантастические ухищрения, чтобы меня спасти. Если бы не секс, удалось бы мне втереться в доверие к Кронину? Тоже нет. Если бы не секс, удалось бы мне обмануть и убить его телохранителя?

Так что моя религия — секс — в моей жизни роль сыграла огромную, определив с детства мой дальнейший путь, много раз меня спасая, сделав тем, кто я сейчас. Так могу ли я сейчас отказаться от нее, став атеисткой, отвергнув своего бога?..


Но стриптиз-бар, конечно, побочным бизнесом был. Тем более что официально он к нам никакого отношения не имел, управлял им тот человек, которого Яша нам дал. Я там и не появилась ни разу — даже Кореец днем только заезжал, когда заведение закрыто, для того чтобы записи забрать, сделанные за вечер и ночь — с шести до двух, да и то всего раз в неделю. Сергею этому, который всем управлял, объяснили, что камеры хочу вмонтировать, чтобы контроль был за девицами, — если есть желание у человека, у клиента то есть, зачем ему бежать договариваться к менеджеру? Пусть на месте и решает, таксу девки знают. От осознания, что запретным занимается, у него еще острее ощущения будут. А камер не видно — их в каждой комнатке по две, и вмонтированы так хитро, что только спец догадается.

Уже когда открылось заведение наше (назвали его “Лестница на небо”, как я и предложила, решив, что звучит заманчиво, и точно, и двусмысленно одновременно), я чуть ли в не в первый день поняла, что хотела немного другого, точнее — совсем другого. Пока обсуждали, как все будет выглядеть внутри, как надо все отремонтировать, каких девиц взять, а каких — нет, казалось, что все здорово, — но уже после первого просмотра видеозаписей стало скучновато.

Знаешь, в Амстердаме есть такой публичный дом знаменитый на всю Европу — название забыла, правда, но оно и неважно сейчас. Я читала про него, когда мы там были, хотела Корейца отправить, но оказалось, что он только для членов клуба, для избранных, короче, для постоянных клиентов, давно себя зарекомендовавших. Шанс, конечно, был прорваться — все же Кореец у нас гражданин США, миллионер и все такое, но он желания не проявил: начал твердить, что хочет только меня и ни хрена ему больше не надо. Я это оценила, но хотелось бы услышать от очевидца, как там оно все.

В том журнале, в котором я об этом доме прочитала, говорилось, что внутри — просто фантастика. Гигантские, богато обставленные номера — залы, скорее — с огромными бассейнами, и девицы супер, и, хотя цены запредельные, клиенты счастливы. А среди клиентов этих, кстати, исключительно элита — и нувориша туда просто так не пустят, потому что это что-то вроде закрытого клуба, попасть в который достаточно сложно. А про услуги там не говорилось, кстати — может, оттого, что большинство людей, в отличие от меня, убеждено, что такое понятие, как “извращение”, все же существует. Это только я верю, что в сексе все возможно и все естественно, а насчет других — большой вопрос.

Вот именно такое заведение мне хотелось бы открыть — нечто вроде театра секса, в котором клиент по желанию мог бы перенестись в любую страну и любую эпоху, максимум удовлетворить свою мечту, если имеется у него таковая. Хочешь египетскую рабыню, задействованную на строительстве пирамид, — будь добр. Хочешь почувствовать себя великим шахом в гареме или Джоном Кеннеди в будуаре Мэрилин Монро — нет ничего проще, хочешь двухметровую негритянку с пятым размером груди или крошечную китаянку в национальном костюме — пожалуйста. Сделай заранее заказ и получи продуманную до мелочей, выверенную ситуацию, в которой все будет так, как ты того пожелаешь. Разве не здорово?

Уверена, что персонал подобрала и воспитала бы дай бог, но то, что я называю театром секса, многие другие называют проституцией. А проституция в Америке запрещена, и публичные дома, естественно, тоже — слышала, что в некоторых мелких графствах они есть, в занюханных городишках, если есть на то воля населения этих городишек. А так — ни-ни. Хотя снять проститутку здесь, в Штатах, так же легко, как и в Москве — где, кстати, проституция тоже вне закона. Я, конечно, ни о чем не жалела: в конце концов, не так уж дорого все это обошлось, и вложения должны были через пару месяцев вернуться, а там и прибыль обещает пойти. Но если бы я знала, какую роль сыграет это заведение в моей жизни, поставила бы там статую из чистого золота в знак благодарности.

Так что мы с Корейцем решили вскорости другим делом заняться — открыть ночной клуб или дискотеку элитную, для обитателей Голливуда. Когда Мартену сказала, тот затею поддержал полностью, пообещал даже помочь в привлечении клиентуры — все же у него завязки в мире кино очень неплохие. Он тогда, осенью, вообще на верху блаженства был, и чуть ли не молился на нас, и всем, чем угодно, готов был помочь, хотя я его ни о чем и не просила — просто фильм шел на ура, и деньги шли. По его прогнозам выходило, что миллионов на десять, как минимум, мы будем в плюсе, что для начала более чем неплохо.

Пока мы в отпуске были, он мои наброски сценария изучил “от” и “до”, а затем долго и восхищенно кричал на первой после отпуска встрече, что идея просто гениальна, что в свете небывалой популярности русской мафии в Америке картина сулит грандиозный успех — и в плане славы, и в плане финансов, что в Голливуде всегда взаимосвязано. Я, конечно, уже устала удивляться тому, что все это происходит со мной: спокойно улыбнулась ему в ответ и сказала, что к концу ноября, когда окончательно станет ясно, окупилось вложенное в первый фильм или нет, мы приступим к обсуждению бюджета следующей картины, наймем сценариста и все прочее начнем, что положено.

— Прямо-таки голливудские магнаты мы с вами, мистер Кан, — сказала я Корейцу после встречи с Мартеном. Тот только хмыкнул. Он к нашему партнеру относился несколько недоверчиво, да и я его не считала близким другом, на которого стопроцентно можно положиться, но больше ему доверяла, чем Кореец. Я еще подумала, что это перебор: здесь, конечно, людям верить опасно, особенно финансовым партнерам, адвокатам, агентам и прочим, — сколько читала о том, как агенты, например, кидали кино-, поп-, рок- и спортивных звезд на такие суммы, что закачаешься. Но Кореец перебарщивает все равно. Знать бы тогда, насколько он был прав…


А так жили, как всегда. Если никаких встреч не было с утра, я вставала часов в десять — двенадцать, потому что ложилась всегда очень поздно. Ничего не поделаешь, люблю ночь, и, если есть возможность никуда не торопиться завтра, почему бы не посидеть с сигарой у дома, не подумать о своих делах и планах, о жизни вообще, не послушать музыку, не позаниматься сексом не спеша и в удовольствие? Кореец меня будил, руководствуясь тем соображением, что для того, чтобы отдохнуть, больше пяти часов спать необязательно — хотя и у меня было все время такое ощущение, что двух-трех часов на сон мне вполне хватит. Эйфория была, все вокруг чудесно было и здорово. Вот когда ты погиб, я спать полюбила: во сне ты был рядом и все было хорошо. Тогда и просыпаться не хотелось — а теперь все наоборот.

Пока я душ принимала, Кореец уже завтрак готовил — сам к моменту моего подъема уже поплавать успевал и в зальчике потренироваться час-полтора, как минимум. Так что, когда выходила, вся мокрая, накинув халат, меня уже сок ждал, тосты и кофе — причем кофе он постоянно варил слабый, как здесь и положено, что для меня, любительницы крепкого густого варева, равнозначно воде. Но я только руками разводила: в Америке живем — значит, следует соблюдать местное правило, согласно которому забота о собственном здоровье есть дело первостепенной важности. Зато после чашки мерзкого пойла сама шла на кухню, засыпала в кофеварку столько кофе, сколько хотела, — и запах шел по всему дому, волнующе ароматный, который американцам с их бурдой, потребляемой стаканами без всякого эффекта, и не снился.

Кореец только головой качал с деланным осуждением, но молчал, потому что сам в неимоверных количествах поглощал такие “вредные для здоровья” продукты, как яичница и бекон. Я, конечно, понимала, что после таких тренировок, как у него, много есть просто необходимо, поэтому тоже ничего не говорила. За кофе обязательно сигару выкуривала — тоненькую панателлу, которую и положено курить в начале дня, — а потом шла приводить себя в порядок, надевать маску, в которой показывалась миру. Это Корейцу нравилось на меня смотреть, когда я без косметики, это он меня видел без парика, в котором я дома не ходила, — но для других я должна быть совсем иной.

Я часами могла сидеть перед зеркалом, поправлять форму губ тончайшей кисточкой диоровского карандаша или припудриваться, чувствуя, как ложится прозрачным бархатом невесомый порошок и освещает лицо, совершенствуя его и завершая, или подкручивать специальными щипчиками ресницы, делая их немного кукольными. Все это такие мелочи, но сколько удовольствия от ощущения собственной привлекательности! Как я люблю все эти тюбики, баночки, коробочки и флакончики! Уже сами по себе они являются произведениями искусства, какими-то миниатюрными скульптурками, вылепленными мастерами разных школ, стилей и направлений. Так приятно смотреть на них еще перед тем, как краситься, брать их в руки, открывать, закрывать и ставить на место. Так, наверное, снайпер любит свое оружие, наслаждаясь его видом перед тем, как приступить к делу, потому что потом, в деле, уже не до него, уже другие задачи и цели, уже на другое он смотрит в прицел.

Здесь, в Штатах, макияж, кстати, не в чести — здесь в моде естественность. Это поразительно: на улице видишь женщин, которым косметика могла бы помочь, сделать их красивее и привлекательнее, но они предпочитают эту так называемую естественность и остаются крокодилами. Вот и удивляешься тому, что они еще моются и пользуются дезодорантами и туалетной бумагой — это ведь уже неестественно. Странно, что женщины отказываются от возможности выглядеть лучше: они же не мужчины, которые, если они не голубые, конечно, косметикой пользоваться не могут и должны полагаться на природные свои качества. Мне, признаться, по духу ближе, скажем, средневековая Япония, где женщины красились так, что фактически создавали себе новые лица, новые образы — как это до сих пор делают гейши.

Но мне, впрочем, наплевать на то, что сейчас в моде в Америке, как раньше было наплевать на то, как принято краситься в Москве. Поэтому я крашусь сильно и ярко — красная помада, синие ресницы, черный лак. И парик у меня жгуче-черный — вот такая выходит картина, и я давно не удивляюсь, что привлекаю к себе внимание, и знаю причину собственной привлекательности.

Потом, накрасившись уже, я каждое утро стояла еще какое-то время перед большим, в полный рост, зеркалом, рассматривая себя, словно ища что-то новое. Короткий ежик покрытых черной краской волос, нежное без косметики, но жесткое и холодное после макияжа лицо — даже в какой-то степени хищное и злое — может, потому, что до сих пор кажется мне неестественным, искусственным и отчасти чужим, родившимся в ходе пластической операции; заметно похудевшее за последний год тело — результат ежедневного плавания и прочих физических упражнений, — по-прежнему упругая, небольшая грудь. Мысль о силиконе мне в голову не приходит. Рост, естественно, по-прежнему маленький — в моем возрасте уже не растут, — но я его компенсирую неизменно высокими каблуками, а изящность фигуры подчеркиваю обтягивающей и исключительно черной одеждой.

Пара часов мне, как правило, на макияж. Заезжали на студию на час-два, а если надо было, то на значительно больший срок. Всякий раз, когда оказывалась в Голливуде, мне вспоминалась книжка Лимонова, в которой он утверждал, что американцы больше говорят о работе, чем работают. Не верила ему, но потом вынуждена была признать, что так оно и есть, хотя со всех сторон только и слышишь, как много приходится работать, что вся жизнь проходит в работе и что важнее работы ничего нет. На самом деле впечатление складывается совсем другое. Бесконечное кофепитие, длинные ланчи, на пару часов, за которыми якобы необходимо обсудить важнейшие дела, долгие телефонные разговоры не всегда по делу — в основном вот так. Нет, конечно, когда возникает запарка, тут все пашут дай бог, потому что от этого доходы зависят, премии и повышения. А просто, в обычные дни, особого рвения — не показного, а реального — что-то не видно.

Обедали мы часов в шесть — одни, или с Мартеном, или с кем-то еще. Есть в Лос-Анджелесе несколько престижных ресторанов, где голливудский люд обитает, — так что, если были с кем-то, туда и отправлялись. Ну а вдвоем, как правило, заваливались туда, где подавали любимую мою мексиканскую кухню, — во всех мексиканских ресторанах Лос-Анджелеса меня, кажется, по имени знали и считали завсегдатаем. Кореец за время, что живет со мной, жаловаться на острую пищу уже устал, но я время от времени шла ему навстречу, отправляясь с ним в японское, китайское или корейское заведение.

А по вечерам — либо дискотека, либо клуб элитный, либо тусовка голливудская. Вездесущий Мартен чуть ли не от всех приглашения получал, ну и нас тянул с собой. Партнеры все же. Постепенно мы своими людьми в Голливуде становились, и уже совсем не удивляло, если рядом со мной кто-то из звезд оказывался, кого я раньше только на экране видела. Обычное дело — чему удивляться? Кореец, как человек более непосредственный, поначалу был менее сдержан: как-то с Шэрон Стоун познакомился, которая ему понравилась в “Основном инстинкте”. Это, кажется, в самом начале года было, когда у нас уже съемки шли. И тут Мартен позвал на вечеринку к кому-то, уже не помню, к кому точно. О чем-то мы с ним говорили, о нашем фильме скорее всего, и тут я оглянулась на Корейца и вижу, что глаза у него такие круглые, словно он пластическую операцию где-то в туалете себе сделал. Ему даже говорить ничего не надо было — проследила направление его взгляда и подумала еще, что в чем-то мы с ней похожи. Были похожи. Когда я была Олей Сергеевой, пухленькой блондинкой, — правда, мне тогда многие делали комплименты по поводу сходства с Монро, и я под нее красилась и подражала ей какое-то время, даже специально все фильмы с ее участием просмотрела. И хотя сходством гордилась все меньше и меньше, о нем не забывала — пока ты мне не сказал чуть ли в самом начале наших отношений, что Монро бесцветная пустышка, созданный миф, что я гораздо лучше, что я — индивидуальность и ни на кого походить мне не надо, кроме как на саму себя.

И мысль о сходстве со Стоун мне не польстила — Оливия Лански совсем другая. Волосы у нее черные — после того, как выписалась из клиники, лысая была — ей необходим был парик, и только черный подошел к новому, изменившемуся под руками хирурга-пластика лицу. Я ведь и сейчас парик ношу — их у меня несколько штук, и все исключительно черные, — потому что сколько свои волосы ни отращивай, боюсь, что шрам все равно заметен будет. Вот тебе и касательное ранение…

— Бобби, — обращаюсь к Мартену, — мистер Кан у нас поклонник мисс Стоун — не мог бы ты ему помочь…

И Бобби помог — подошел и Корейца ей представил. Они о чем-то поговорили немного, и я еще пожалела, что у Корейца английский не настолько хорош, хотя для того, чего ему хотелось, словарного запаса должно было хватить. И тихонько растворилась в толпе, пока он там с ней обменивался любезностями, — она одна была, без бой-френда, может, и сварилось бы там чего у них. Подумала еще, как Кореец будет счастлив, наверное, переспать с женщиной, которая его возбудила с киноэкрана — ну точно возбудила, с чего бы он тогда на нее так смотрел? — и будет ему что мне рассказать потом.

А я перемещалась не спеша по залу в сопровождении Мартена, который меня знакомил с теми, с кем не успел еще, и все расспрашивал, какие мне актеры нравятся — и этим поверг меня в серьезные раздумья. Новомодные Бреды Питты и иже с ними, новые секс-символы Америки, совсем не в моем вкусе. Брюс Уиллис — ничего и, конечно же, Шон Коннери. В возрасте, благородный. Я усмехнулась при мысли, что, попади я сюда лет пять назад, наверняка использовала бы любую возможность переспать со всеми более или менее известными людьми. Не из тщеславия, которого не было никогда, а просто из интереса. А сейчас, запади на меня даже всегда нравившийся мне Коннери, я бы отказалась. И не только потому, что он мог в постели оказаться совсем другим и испортить такое хорошее впечатление о нем (как бывало, кстати, со многими мужчинами в моей жизни, которые внешне были приятны, уверенны и солидны, а без одежды либо терялись, либо вели себя по-хамски, либо пытались гонором компенсировать неумение), но в основном по той причине, что мне это неинтересно уже было и совсем ни к чему.

Тут Мартен быстренько от меня отошел, оглянувшись, и я сразу поняла, в чем дело: Кореец на подходе. Мартен тогда, в самом начале нашей совместной деятельности, кажется, не прочь был бы со мной уединиться, не предполагая, что все равно ничего не будет, но Кореец его нервировал, внушая, видимо, страх.

— Что-то вы быстро, мистер Кан, — заметила сухо, улыбаясь про себя. — Надеюсь, беседа была удачной? Вы уж утром поведайте мне, какова ваша любимая звезда в постели.

— Да у меня и в мыслях не было…

— Знаю я ваши мысли, мистер Кан. Если вы боитесь меня огорчить, то зря.

Медленно сказала, потому что он тогда похуже на английском говорил и понимал, чем сейчас, хотя уже на вполне приличном уровне. И добавила:

— Но если вы настолько учтивы, то я это ценю и предлагаю следующий план. Если хотите, можем сделать это втроем — я, наверное, была бы не против…

У Корейца на мгновение глаза вспыхнули, засветились щелочки (не совсем корейские, но все же европейским разрез его глаз тоже не назовешь) черными огоньками. Но тут же погасли.

— Шутите, мисс Лански? Я вам вот что хотел предложить: может, сделаем это вдвоем? Прямо сейчас. Могу вас в туалет проводить или до машины, а потом вернемся…

— Неужели вы так возбудились от мисс Стоун, что готовы возбуждение снять с кем попало?

— Вы не правы, Оливия. В кино ваша мисс Стоун, конечно, очень даже ничего, а вот в жизни… В жизни я предпочел бы вас, мисс Лански…

— Что ж, и на том спасибо, — отвечаю, наслаждаясь этим разговором-игрой и его комплиментом. Причем я была уверена, что говорил он абсолютно искренне. — Может быть, я вам и поверю, но сначала проводите меня в туалет и докажите свои слова делом….

И он доказал…


В общем, такая вот жизнь у нас была. Работы не слишком, рестораны, тусовки, дискотеки, вечера в баре престижной пятизвездочной гостиницы или в модном заведении. Пляжи еще, конечно, — когда больше двадцати пяти градусов по Цельсию. А так — все тут обыденное, но очень приятное: те же салоны красоты, например, куда, как минимум, дважды в неделю заезжала на маникюр, педикюр, массаж и прочие процедуры. Ну и магазины, само собой. Я, как сразу после выхода из больницы остановила свой выбор на кожаных вещах, так их и ношу. Тусовки и солидные места — дело другое, для таких случаев у меня есть несколько жутко дорогих черных платьев, а так — только кожа.

Вещей этих самых, кожаных, у меня уже столько, что больше, кажется, и не надо. Но мода идет вперед, и дизайнеры мои любимые — Готье с Мюглером и отчасти Версачи — все новое и новое придумывают, и волей-неволей приходится магазины посещать. Это я кривлю душой, разумеется: меня, как постоянного клиента, заранее предупреждают, когда очередная коллекция должна прийти, и новые поступления я изучаю с удовольствием. Но так как я ограничиваюсь черным цветом, выбор мой не так уж и велик, что, может, и к лучшему: по крайней мере, для моего кармана и моего дома, где хотя и есть место для новых шкафов, но их и так много.

Ну что еще? Вот это да, о сексе забыла! О любимом нашем занятии, которому ежедневно мы предавались по многу часов, но ни мне, ни ему это не надоедало. Может, потому, что постоянно что-то новое появлялось, мы за это время проштудировали целую кучу разных книг о сексе, старательно мной закупаемых где только можно: кама-сутру, китайские и японские трактаты, европейские и американские пособия. В немногочисленных секс-шопах я, кажется, скупила все — и, естественно, все опробовала. Все кассеты, мною приобретенные, просмотрели и тоже экспериментировали, особенно с садо-мазохизмом, — мне тогда казалось, что сексуальная моя комната превращается в средневековую пыточную, только очень сладкими были эти пытки.

Вот так оно все и было. И сейчас, вспоминая, могу сказать, что была абсолютно счастлива — даже несмотря на то, что каждый день был похож на предыдущий, потому что счастье однообразно. Все спокойно было, весело, радостно и интересно, и однообразие не приедалось никак, и все приносило удовольствие — завтрак у бассейна, и поездка на моем “Мерседесе”, и бульканье водяной кровати подо мной во время секса, и сигара, и щелканье обрезалки. И даже такая повседневная мелочь, как выложенный черной зеркальной плиткой туалет, — и та неизменно радовала.

Наверное, это потому, что достаточно нервным был год жизни с тобой — несмотря на всю любовь между нами, я за тебя беспокоилась постоянно, хотя и старалась не думать о плохом, не верить в него, но все равно или рядом убивали кого-то, или я чувствовала по твоему телефонному разговору с кем-то, что есть проблемы. Не всегда так было, конечно, но бывало. А уж когда тебя ранили тогда, осенью, мне тебя совсем не хотелось никуда отпускать, даже на минуту, — хотелось везде ездить с тобой, чтобы ты был все время рядом, чтобы, если что, то вместе. Я, правда, понемногу успокоилась: ты после ранения месяц дома сидел, а потом мы уехали в Штаты на месяц с лишним. А когда вернулись…

Каким был год без тебя, даже не хочу говорить. Каким был год после того года — ты знаешь из моих рассказов. Клиника, одна и другая, горечь и пустота, потом короткое оживление на месяц, пьянящая разгульность — но где-то глубоко внутри всегда жила память о случившемся и мысль о том, что будет дальше. Потом Москва, и Кронин, и три долгих, опасных месяца, от которых я по возвращении в Лос-Анджелес пришла в себя не сразу.

Поэтому, наверное, неудивительно, что я так радовалась каждому дню, так наслаждалась жизнью, так полно, так максимально, словно этот самый день мог стать последним — но мне такая идея и в голову не приходила. И хотя о будущем не задумывалась, знала, что мы должны будем и второй фильм снять, и открыть ночной клуб, и богатеть просто потому, что здесь так положено, и подниматься все выше по голливудской лестнице, потому как здесь надо преуспевать. Рано или поздно — наверное, в следующий день рождения, в 24 года, или в тот, что будет за ним, в 25, — я отвечу Корейцу на немой его вопрос, и мы поженимся в Лас-Вегасе, а может быть, когда-нибудь, если он будет настаивать и у меня проснется тяга к материнству, у нас будет ребенок Но все это были просто смутные, неотчетливые мысли — таким хорошим было настоящее, что задумываться о будущем просто не хотелось.

И правильно — потому что оно, это будущее, все равно наступило и оказалось вовсе не таким, каким должно было быть. На смену однообразному, но такому приятному счастью пришло разнообразное и совсем ненужное мне несчастье…

Глава 2

…Я только смотрю на него и благодарю Бога, что он жив, что он здесь, со мной. Я уже знала, что случилось, хотя он и не сказал, и все десять дней, что его не было, была в жутком напряжении. Ну не десять — семь, потому что позвонил он в последний раз, когда уже три дня находился в Нью-Йорке, и я сразу после его звонка разыскала “Нью-Йорк таймс” и наткнулась на кричащий с первой полосы заголовок, вопрошающий: “Русская мафия наносит новый удар?” И Яшина фотография рядом, и снимок издырявленного белого “Линкольна”, и еще трупы, трупы, трупы…

— Почему? — вот и все, что могу сказать, зная, что это глупый вопрос, но и молчать нет сил.

Я слушаю заново весь рассказ: как на третий день после прилета Юджина в Нью-Йорк они сидели в ресторане на Брайтоне, в хорошем, дорогом русском ресторане, он, Яша и Яшина жена Соня, с которой мы давным-давно, еще во время нашего с тобой визита в Нью-Йорк, провели несколько часов в постели. Яша жену с собой взял специально, чтобы успокоить ее, показать, что все нормально, но относительно ситуации были уже сомнения. Впрочем, повода для серьезных опасений еще не было. Вышли через несколько часов, и Яша веселый был и расслабленный, успокоенный присутствием Корейца и тем, что завтра прилетает Леший. Затем он начал прощаться, говоря, чтобы Кореец в гостиницу ехал, что завтра они встретятся утром в офисе и поедут в аэропорт. Чего, мол, волноваться, может, повода вовсе и нет, может, все случайность — а даже если повод и есть, все равно рано еще напрягаться. Тем более что водитель вооружен и оба охранника тоже, хотя и это излишняя предосторожность.

Я слушаю и представляю себе все это отчетливо, словно все перед моими глазами проходит в замедленной съемке, и вспоминаю твой рассказ о том, что Кореец — как зверь, что какие-то первобытные инстинкты в нем есть, которые его заранее об опасности предупреждают. И что жизнь тебе не раз доказывала: если Кореец говорит, что делать чего-то не следует, то лучше этого не делать, потому что тот, кто его не слушал, попадал в очень неприятные передряги. Вспоминаю и удивляюсь тому, что этот холеный и модный деятель шоу-бизнеса давно уже ни капли не похож на того вечно матерящегося беспредельщина в спортивном костюме, изредка и неохотно сменяемом на цивильную одежду, — а первобытные, звериные инстинкты в нем остались. Недаром мне казалось всегда, что, несмотря на нашу спокойную, безмятежную жизнь и все произошедшие с ним метаморфозы, под вальяжностью его и внешней расслабленностью скрывается ежесекундная готовность к любому действию, что где-то глубоко в его ленивых глазах видны злоба и агрессивность, которые будут жить в нем всегда и прячутся лишь до того момента, пока не придет время им показаться.

Я вполне естественно воспринимаю продолжение рассказа — про то, как попрощались, но Юджин все же решил поехать следом. Просто так, ни о чем не подозревая, говорит, почему-то захотелось, что-то подсказало, что стоит, да и дел никаких других не было, а дорога от Яшиного дома до гостиницы ему хорошо знакома, так что можно не бояться заплутать в не слишком хорошо знакомом гигантском городе. Он поехал следом во взятом напрокат джипе — Яша настаивал на своей машине с водителем, но Кореец, ненавидящий, когда кто-то его возит, сделал по-своему. Хотя и побаивался немного, что может полиция тормознуть, а у него зарегистрированный на Яшу пистолет в джипе — с Яшей вместе не было бы ничего, а без него забрали бы наверняка, хотя Яша бы потом все уладил, не последний все же человек в городе Желтого Дьявола. А пистолет у Яши он потребовал сразу по прилете — решил, что так будет лучше. Яша, естественно, внял, как всегда внимал словам Юджина.

Кореец ехал за ними и уже хотел по дороге со своего мобильного набрать им на трубку, на случай, если Яша скрывает волнение, а на самом деле волнуется. Но не стал этого делать и специально отстал немного, чтобы не засек его водитель или кто-то из двух охранников, обязанных по долгу службы смотреть назад.

— Пидоры! — добавляет коротко, по-русски конечно, потому что он и говорит по-русски. И я не возражаю, не до этого, и даже не замечаю, что нельзя плохо говорить о покойных. — Прощелкали, пидоры!

В общем, назад они не смотрели, иначе Яша бы сам позвонил, и Юджин еще радовался про себя, что следит умело, что не забыл тех навыков, которым его и других твоих близких обучал взятый специально тобой на работу бывший альфовец, когда-то штурмовавший дворец Амина, а потом оставшийся не у дел и охотно принявший предложение хорошо знакомого и очень приятного человека Вадима Ланского. Ты еще сказал мне, что многие к нему подкатывали от братвы, но он всех отшивал — разные, мол, у нас убеждения, а на твое предложение согласился, и дело наверняка не в деньгах было — и другие могли ему хорошую сумму предложить, — а в твоем обаянии и в том, что ты никогда свое криминальное прошлое и полукриминальное настоящее не демонстрировал без надобности.

Так и доехали до престижного пригорода, в котором Яша жил. Кореец дал им оторваться, но не терял из поля зрения и уже неподалеку от дома прибавил газу, чтобы перехватить у ворот, и тут как раз автоматную очередь и услышал. Вжал педаль до упора, издалека увидев застывший у ворот “Линкольн”, развернутый перпендикулярно дороге, и троих людей, и вспышки в их руках. Он влетел на полной скорости в того, кто стоял с ближней к нему стороны, вмяв его в изрешеченный “Линкольн”, — тот успел только короткую неточную очередь по взятому напрокат “Грэнд Чероки” дать, а так даже и не отбежал, глядя, как завороженный, в несущийся на него джип. “Как заяц в свете фар” — так Кореец сказал. После столкновения он выкатился из джипа со стволом в руке, в полном соответствии с бандитско-альфовской школой, слыша, как из его машины стекла вылетают. Но уверен был, что они и не догадываются, кто это подъехал: думают, что случайный американец, по дурости въехавший под пули. И еще думают, что, если бы не очередь их покойного уже приятеля, наверняка убившего водителя, “Чероки” бы мимо пронесся.

Уверен он был, потому что от ресторана их никто не “вел”, а если кто и следил в кабаке, то вовсе не обязан был знать, кто такой Кореец. В любом случае, этот человек должен был увидеть, как Яша с Корейцем прощается, и киллерам передать, что Яша поехал один. Их целью был конкретный “Линкольн”, и ничто больше.

Он замолкает, достает сигару из коробки, и я машинально повторяю его жест, вспоминая вдруг, как 2 января 1994 года свистели вокруг меня пули в арке у японского ресторана. Свистели, почему-то не попадая в меня, — Кореец потом сообщил, что те, кто тебя убил, два рожка выпустили. Видно, я в рубашке родилась, если ни царапины на мне не было. Они свистели, и стекла сзади осыпались, и раненые стены выбрасывали из себя кусочки, а я стояла, застыв, ничего не понимая, помня только, как хорошо мы посидели и что сегодня годовщина нашей совместной жизни. До твоего “Мерседеса”, на который, кружась, садились крупные чистые снежинки, оставалось каких-то десять шагов. А я стояла и смотрела, как ты идешь вперед — не кидаешься к ресторану, не падаешь на землю, не опускаешься на колено, а идешь на них, с одним “Макаровым” против двух “Калашниковых”. И вздрагиваешь, отшатываясь назад, но снова делаешь шаг вперед и стреляешь, и крик из машины, и ты падаешь, чтобы больше уже не встать.

Я не в Лос-Анджелесе уже, где вечное лето, где сейчас Юджин сидит напротив, — я в снежной Москве, в январе 1994-го, из которой возвращаюсь назад, только когда чувствую руку на своей руке. Он, наверное, знает, о чем я вспоминаю, но не пытается меня успокоить. Он продолжает свой рассказ — потому что знает: успокаивать меня не надо. К тому же он прекрасно понимает, что мы сейчас не только любовники, но и люди, вместе рисковавшие жизнью, Микки и Мэлори из “Прирожденных убийц”, как он любил говорить, когда мы вернулись из Москвы. Он тогда признался, что беспокоится, боится, что я все еще переживаю, что убила человека, как когда-то переживал он сам после первого убийства. А после своего признания услышал от меня, что труп убитого мной банкирского телохранителя мне не снится и ему, Корейцу, следует быть пожестче.

Так вот, он выкатился через пассажирское сиденье, благо здоровенная Яшина машина поперек стояла: когда все началось, тот собирался въезжать в ворота. Те двое не заметили, конечно, Юджина, решили, что мертв уже случайно появившийся на тихой улочке американец. Они не ожидали никаких осложнений и продолжали поливать продырявленный “Линкольн” и “Чероки”. Оглушенные своими очередями, они не слышали, как он выстрелил дважды из-под “Линкольна”, помня, как альфовец учил стрелять, поражая не напрямую, но рикошетом. А когда услышал крик, понял, что попал, и, перекатившись и выскочив внезапно в районе капота, всю оставшуюся обойму всадил в того, кто стоял, — благо они не прятались, да и негде им было. И припаркованная метрах в пятидесяти машина рванула, когда киллер упал, но не к ним рванула — в обратную сторону.

Так просто все это звучит, словно он в солдатиков играл или перестрелка велась шариками для пинг-понга, — и я опять вижу, как это было на самом деле. Как отчаянно, одним рывком, вскакивает Юджин, зная, но не думая, что может сейчас получить разрывающую тело очередь. Как всадив в третьего из нападавших несколько пуль, снова падает за машину. Патронов у него больше нет, а есть очень большая вероятность, что тот, в кого он попал сначала, может, даже и не ранен вовсе, а ждет сейчас его появления, чтобы одним движением пальца поставить точку в его жизни. Мне страшно, холодно и страшно, но я горжусь им — потому что догадываюсь, что ему в тот момент было все равно, ему крови хотелось, хотя инстинкт самосохранения и заставлял подсознательно делать выверенные, четкие шаги. Именно этот инстинкт заставил его опуститься на колени и заглянуть под машину — чтобы, возможно, увидеть дуло и собственную смерть. Он заметил, как отползает кто-то, и не приходилось сомневаться в том, кто это. Бесшумно — он и в Москве так двигался, и здесь, в Америке, поражая меня всякий раз, внушая уважение, — обогнул “Линкольн” с другой стороны и одним рывком достал того, раненого, поднимавшего было ствол.

— Сука! Времени на него не хватило — он бы все рассказал!

Я и не сомневаюсь — тем более что Юджин не скрывает, что до приезда полиции допрос устроил с пристрастием. Уже после того, как вырубил раненого одним ударом и вырвал автомат, кинулся к Яшиной машине, но, когда увидел ее с той стороны, откуда стреляли, с первого взгляда понял, что можно уже не спешить. Эти трое вышли из-за деревьев, откуда их не видно было, дали по прицельной длинной очереди и кинулись вперед добивать, зная, что сопротивления не будет и минуты три у них есть. Но тут и столкнулись, на свою беду, с Корейцем.

Он все же проверил — начав с Яши, которому основной удар и предназначался, и убедился, что первое впечатление было верным: никто из пятерых не уцелел. Охранники даже пистолеты не успели достать, равно как и водитель, — киллеры, видно, четко знали, кто где сидит и сколько всего человек, да и стрелками они оказались хорошими. Юджин сказал, что первых очередей, сделанных издалека, как только машина развернулась к ним боком, вполне хватило — а водитель обязан был их заметить: они же с его стороны появились. Но он не среагировал вообще, а охранники, судя по всему, смотрели вперед, видя только дом. Все настолько быстро произошло, что даже решетка ворот осталась запертой.

Я выслушиваю долгую замысловатую ругань в адрес тех, кто обязан был каждую секунду быть настороже, а они собственное дерьмо не смогли бы охранять, и из-за них погиб близкий человек. Выслушиваю, как он, Кореец, не раз говорил Яше, что надо братву для такого дела использовать, а не службу безопасности собственной корпорации — пусть и русские были охранники, но слишком давно из Союза, чтобы знать, что такое современный советский киллер. И ты ему говорил о том же — когда за год до твоей смерти у Яши начались серьезные проблемы и никакая охрана помочь ему не могла. Тогда ты лично к нему прилетал вместе с Корейцем и другими людьми и решил все сам, после чего трупы тех, кто Яше угрожал, в реке оказались и из-за прикрепленного к ним груза уже не всплыли. Ты настоятельно советовал взять телохранителей серьезных, может, даже из Москвы привезти — есть же деньги, да и на собственной безопасности глупо экономить. Но Яша отказывался, говорил, что никому он, по сути, не нужен, что связи у него в Нью-Йорке имеются и если чего… Вот оно и пришло — “если чего”…

Когда Юджин убедился, что в живых никого не осталось, — сказал, что такое у него было впечатление, будто там месиво в машине, а не люди, потому что каждому минимум по десятку пуль досталось, особенно Яше, у которого головы уже не было толком, — вернулся к тому, последнему. Кореец начал допрашивать его по закону военного времени, всунув палец в рану внизу живота, — я это спокойно выслушала, без охов и ахов, да и глупо было бы от меня этого ждать, — а тот орал от боли и вопросов уже не слышал. Перестарался Кореец, шок с киллером приключился, а тут и полиция подъехала, вызванная кем-то из услышавших стрельбу соседей, — он только успел встать и руки поднять, хорошо, что насмотрелся местных фильмов, а то бы застрелить могли по ошибке. Полицейские окружили его со всех сторон, нацелив стволы, и наручники надели. К счастью, он не сопротивлялся: все-таки мудр — хотя сильное было желание завалить негра, который ему свой револьвер в нос совал и орал истошно.

К счастью опять же, нашелся среди полицейских один умный — позже уже подъехал, аж целый лейтенант, которому Кореец и объяснил, кто есть кто. А тут и телевидение появилось. Юджин говорит, что первым полез в полицейскую машину, потому что на хер нужно светиться на экране. И по пути уже думал не столько о случившемся, сколько о том, как бы выкрутиться самому, чтобы разобраться потом с теми, кто это сделал, — потому что полиция при слове “русский” сразу проявляет беспокойство, а адвокат — в Лос-Анджелесе. Доказывай потом, что ты не мафиози. Потом, после того, как физиономия во всех газетах появится, в Голливуде ее увидят и поставят крест на нашем деле. Но еще хуже, если увидит ее тот, кто все это заказал, — потому что раньше времени ему ни к чему знать, кто угробил киллеров и кто собирается за Яшу мстить.

В общем, и так уже было понятно, что спокойная жизнь кончилась и вопрос лишь в том, насколько долго все это продлится, — но только когда услышала слово “мстить”, осознала это для себя окончательно. Однако масштабов происходящего конечно же не представляла.

Ну а благодаря умному лейтенанту в полиции быстро разобрались, что мистер Кан не киллер, а с пострадавшими заодно: ведь он числился одним из учредителей той самой российско-американской фирмы, которую Яша открыл и которая полностью законным бизнесом занималась. Даже адвокату звонить не понадобилось. Правда, пришлось долго объяснять, что “магнум”, из которого Кореец одного убил и другого ранил, он якобы извлек у охранника, открыв дверцу машины, — сложновато было поверить в то, что безоружный бизнесмен, только что сплющивший одного в кровавую лепешку, тихонько открывает дверцу “Линкольна”, обстреливаемого с другой стороны двумя киллерами, незаметно извлекает “магнум” и так же тихо эту дверцу закрывает. Но поверили: некуда им было деваться, а пистолет на Яшу и вправду был зарегистрирован вполне официально.

На вопросы о том, кому это надо и зачем и были ли основания у Яши ездить с двумя охранниками, Юджин не ответил — прикинулся, что не знает ничего, что прилетел проведать партнера из Лос-Анджелеса и ни о какой грозящей партнеру опасности даже не слышал.

Все произошло в девять вечера, а в два часа ночи мистера Кана отпустили — хотя он убежден, что предварительно проверили все документы, не поддельные ли, и имя простучали по компьютерам, а так бы сидел там всю ночь. Говорит, что они ему окончательно поверили, когда он попросил лейтенанта не упоминать нигде его имени: объяснил, что вдруг, мол, мафия, тогда сможет добраться и до того, кто разобрался с киллерами. Тот поверил, не подозревая, что анонимность Корейцу нужна совсем для другого. Даже сам бумагу выписал для кар-рента — Кореец в тот момент о прокатном джипе и не думал и удивился, когда напомнили, но вовремя спохватился, что такая расточительность может показаться подозрительной, и поблагодарил полицейского.

— Почему ты мне не позвонил сразу? — выдавливаю из себя вопрос, не обвиняя, хотя и думая про себя, что он обязан был это сделать. А Кореец схитрил: позвонил под утро, часов в восемь, зная точно, что в это время я сплю, и сказал на автоответчик, что возникли кое-какие мелкие проблемы, что задержится и не через пару дней вернется, а через пять-шесть, через неделю максимум, и что лучше будет, если бы я сидела дома и никуда не выходила, а звонить ему на мобильный нельзя ни в коем случае.

Именно последняя фраза меня и напугала — поэтому я, прослушав сообщение, и купила на следующий день “Нью-Йорк таймс”, будто чувствуя, что найду там ответ. Не знаю, что меня удержало от полета в Нью-Йорк — думаю, совет Юджина, которому я последовала, вспомнив свою старую мысль о том, что, будь тогда, второго января, рядом с нами Кореец, он бы все почувствовал и отсоветовал бы тебе ехать в ресторан без охраны. Ты бы его наверняка послушал. Но это вопрос, конечно, помогла бы тебе тогда охрана или нет — если уж решили убить, сделали бы это не второго, а третьего, четвертого, через две недели или через месяц. Ты сам говорил, что, если захотят, все равно сделают — если уж Кеннеди убили, Рейгана ранили и папу римского, то с Вадимом Ланским при желании разберутся обязательно.

А сейчас он мне объясняет, что раньше позвонить не мог — и звонок-то сделал, даже не думая о том, что я могу где-то прочитать о случившемся и решу бросить все и рвануть к нему. Объясняет, что опасался, что полиция все же подозревает его и может телефон поставить на прослушивание (скорее всего, для них это слишком оперативно, да и могут ли они прослушивать мобильные — большой вопрос), а я могу сказать что-нибудь, что придаст неправильный ход их мысли. И еще объясняет, что не знал, кто заказал и откуда все прилетело, но решил, что самому надо быть поосторожней, а мной рисковать совсем ни к чему, так что приезд мой в Нью-Йорк попросту опасен. Пожалел, короче, — и я благодарна ему за то, что он думал обо мне в той ситуации, когда было о чем еще подумать, кроме меня. Но в то же время я убеждена, что на похоронах Яшиных должна была быть, а что теперь я могу с этим поделать?

А не мог он позвонить раньше, потому что из полиции вернулся в гостиницу, а потом спустился вниз, к телефону, опасаясь разговаривать из номера — осторожный, гад! — и начал посреди ночи обзванивать тех, кого знал в Нью-Йорке, вырывая из постелей, сообщая известие и спрашивая, кто и что слышал, видел или подозревал. Весь следующий день, уже встретив Лешего и двух его — и своих — людей, он мотался по городу в заново арендованном джипе, разговаривая по заново арендованному мобильному. И хотя связи у него в Нью-Йорке солидные, никто ничего прояснить не мог — якобы загадкой это было для всех.

Ситуацию немного полицейский прояснил, с которым он уже вечером связался: он сообщил при личной встрече, на которую Кореец заявился в участок, что документов при убитых никаких не было, но, судя по имеющейся у полиции информации, все трое в Америку прибыли несколько дней назад. Залетные, короче, оказались, что для русской общины в Штатах дело не новое. Даже я слышала, что так часто бывает: вызовет тот, кому надо, из Союза людей, они работу сделают, получат бабки и тут же обратно, чтоб не светиться, — и ищи их потом. Вот и все новости. Но даже этого было уже достаточно для того, чтобы сделать вывод.

А потом похороны были, бесконечные встречи и разговоры. И вакуум вокруг — хотя очевидно, что убрать Яшу нужно было кому-то из местных, потому что с Москвой он сам дел не имел и, кроме Лешего, никаких партнеров у него в России не было, да и уехал он оттуда более десяти лет назад и больше никогда не возвращался. Даже Виктор, ближайший помощник Яшин, и тот ничего не знает, что, скорее всего, так и есть: Яша, хоть и доверял ему, но не всем же с ним делился. Жена могла знать, но вряд ли: в бизнесе, как и в криминале, жен редко посвящают в дела. А криминалом, насколько я знаю от Юджина, Яша не занимался тысячу лет — если не считать криминалом то, что когда-то, давным-давно, он отмыл деньги, предназначенные тобой на фильм и заработанные не совсем честным путем. А потом он построил схему, по которой мы нагрели Кронина на пятьдесят миллионов, и миллионы легализовал, проведя их через кучу фирм и компаний, все вложив в фильм как наши совместные деньги. А так — все чисто, официально, респектабельно, вместе с американскими партнерами, вовсе не имеющими отношения к мафии.

Юджин замолкает, и я думаю судорожно, что чего-то не хватает во всей этой истории — даже если он сейчас начнет рассказывать дальше, что-то важное отсутствует, большое звено. Ну конечно, могла бы и раньше догадаться! Он ведь мне не сказал, зачем полетел в Нью-Йорк, а я и не спросила, ничего не подозревая, а может, потому, что и раньше точно так же не спрашивала тебя, когда ты куда-то уезжал: чувствовала, что мне ни к чему это знать, не мое это дело, да и ты все равно ничего не скажешь. Но с тобой было одно — я была девятнадцатилетней девчонкой из другого мира, жившей с мужчиной почти вдвое ее старше, и не просто с мужчиной, а с влиятельным человеком в мире шоу-бизнеса и криминала. А Кореец, хоть и твой ровесник — ему тридцать семь весной исполнилось, — но у нас с ним отношения другие: мы с ним, в общем, из одного мира, и прошли через многое. Мне он мог бы и сказать все сам, без напоминания.

Именно поэтому, веря, что он скажет, если что, и еще потому, что нельзя было ждать ничего плохого, я только кивнула, когда он после разговора по телефону с Яшей — спокойно так говорил, и ничего не изменилось в его лице (я не наблюдала, просто посмотрела мельком, прекрасно зная, что он эмоции скрывать умеет дай бог) — сообщил, что надо кое-какие вопросы по бизнесу уладить и он улетит дня на три-четыре.

Кореец смотрит на часы, как бы показывая мне, что разговор пора заканчивать: вместе с ним Леший со своими людьми прилетел. Они сидят в гостинице, и надо ехать к ним. И кажется, намекает, что я с ним не поеду — тут-то он ошибается. Он вообще сейчас очень серьезен, и ощущение такое, словно от того Корейца, с которым я жила здесь последние полтора года, осталась только маска, а внутри он уже прежний, московский, Кореец. И что сейчас, после всего случившегося, я для него значу меньше — просто потому, что он решил, что ко мне это прямого отношения не имеет и он со всем разберется сам.

— Может, скажете мне все же, что происходит, мистер Кан? Или напомнить вам про мистера Кронина и его охранника? Так объясните мне наконец, зачем вы летали в Нью-Йорк и почему вы оружие у Яши взяли?!

Он смотрит на меня внимательно, словно вспоминая, что мы творили в Москве, и кивает головой, будто извиняясь за то, что что-то скрывал.

Тут я и узнаю наконец, что Яша, позвонив, сказал, что возникли серьезные проблемы, которые по телефону обсуждать ни к чему, и что он просит прилететь как можно быстрее. Юджин ответил, что завтра вылетит — мог бы в тот же день, благо рейсов куча, но не хотел, чтобы у меня подозрения возникли в свете такой поспешности. Уже по прилете узнал, что вчера утром к Яше заявился в офис совершенно незнакомый человек — по рекомендации одного нашего эмигранта, просившего накануне встретиться с его знакомым из России. Человек этот походил вокруг да около, пообсуждал разные бизнес-перспективы, декларируя горячее желание наладить с уважаемым американским бизнесменом сотрудничество в любой области, и наконец выложил, что разговор у него есть очень конфиденциальный, который бы желательно продолжить в другом месте.

Яше это почему-то не понравилось. Он сослался на занятость и предложил все обговорить на месте, а завтра или послезавтра, в случае необходимости, можно и в ресторане посидеть. Посетитель тогда заявил уже совсем другим тоном, в котором, правда, не было угрозы, что прилетел в Штаты по просьбе очень больших и влиятельных людей, которые чуть больше года назад из-за одного покойного ныне банкира, обманутого аферистами и втянутого в крупную махинацию, потеряли сорок восемь миллионов долларов США. И, естественно, люди эти очень хотят потерянное вернуть — без процентов, просто вернуть. И есть у них информация о том, что господин Цейтлин, то есть Яша, о судьбе этой суммы должен быть осведомлен, поскольку, по проверенным данным, имел отношение к тем иракским динарам, которые приобрел на чужие деньги господин Кронин, не зная, что никому в мире они не нужны, и веря, что их можно легко продать с гигантской прибылью. А по другим данным, господин Цейтлин имел также отношение к переводу полученных за динары денег из офшорного банка на Каймановых островах в США. И что лично он, визитер, далек от того, чтобы обвинять господина Цейтлина — бизнес есть бизнес, и когда один выигрывает, кто-то другой теряет, — но те большие люди, от лица которых он говорит, очень хотят получить свои деньги обратно. Пусть не спеша, не сразу, пусть по договору, который подпишет господин Цейтлин и в котором будут предусмотрены сроки выплаты.

Яша, явно шокированный услышанным — так все четко спланировано было, и все концы обрублены, и столько времени уже прошло, и Кронин мертв, — вежливо, но жестко объяснил, что ни о каких сорока восьми миллионах ничего не слышал, что он честный бизнесмен и если речь идет об угрозах или вымогательстве, он вынужден будет обратится в ФБР, поскольку перед законом чист, или к другим структурам. Яша заявил, что это — его окончательный ответ и на этом разговор он считает законченным. Посетитель покачал головой, как бы говоря, мол, зря вы так, и попросил подумать все же над его словами, а он с господином Цейтлиным через пару дней свяжется…


…У меня такое ощущение было, словно в голове что-то взорвалось. Вспомнился анекдот Корейца про боксера, который рассказывает, как славно он молотил противника и вот-вот собирался нанести завершающий удар, и тут какой-то идиот свет в зале выключил, а когда включили снова, герой анекдота на полу лежал и судья над ним отсчитывал: “…восемь, девять, аут!”

Вот и у меня свет погас на мгновение: Кронин его погасил, покойный Виктор Сергеич Кронин — и известие о том, что дух его вернулся. Но нельзя было сейчас об этом думать, и я, кажется, виду не подала, напомнив Юджину, чтобы продолжал. И тот продолжил. Про то, как, прилетев, первым делом поехал к тому человеку, который за посетителя поручился. Яша, может, и не знал, но Кореец-то был в курсе, что рекомендатель этот — вор в законе, отсидевший в Союзе лет пятнадцать по двум тяжелым статьям. Другой вопрос, что в России у этого вора веса особого не было — и почти пять лет он уже в Штатах жил, занимался тут разными не слишком законными, естественно, делами, причем не слишком крупными, — но завязки, несомненно, у него остались, и высоким званием своим он гордился, этот Леня Питерский, он же просто Ленчик. У Юджина первым делом появилась мысль, что кто-то из России к Ленчику обратился, чтобы тот Яшу попугал, — кто-то, уверенный, что Ленчик здесь в большом авторитете. И не знающий наверняка, имел ли Яша к афере с Крониным какое-то отношение. Испугается, мол, тогда и ясно будет — обычный ход мысли. А значит, Ленчик и послал человека, слепив, что из России он.

Но Ленчик, знавший тебя и с Корейцем неплохо знакомый, только руками развел: позвонил, мол, старый кореш, которого не слышал тысячу лет, сказал, что коммерсант один в Штаты летит и чтобы Ленчик помог по возможности, если тот обратится. Тот обратился-то всего один раз, по поводу Яши, не сказав, что и почему, просто объяснив, что по бизнесу завязаться хотел. И Ленчик вышел на Яшу, счастливый оттого, что и корешу услугу оказал и этот коммерсант теперь от него отвяжется. А где этот коммерсант обитает, он и не знает — позвонил-то всего однажды, представился от кого, потом перезвонил и узнал, что может обращаться к Яше, что все улажено, — и он, Ленчик, даже в лицо его не видел. А что касается кореша из России, так Кореец его не знает точно — когда-то, давно, срок мотали вместе, и даже бог его знает, откуда телефон-то взял. Сам, мол, Генаха, знаешь, как бывает: нужда приперла, вот и нашел номер корешок, а теперь пропадет еще лет на десять.

Вполне правдоподобно — да и глупо было бы подозревать неплохо знакомого человека, который к тому же при делах, как и Кореец. Но на всякий случай Юджин рассказал ему, что тот с Яши какие-то бабки требовал, причем бешеную сумму, и, видно, у человека этого с мозгами не все в порядке. Он, Кореец, рад был бы ему их вправить — потому что за язык притягивать надо. Вот пусть и ответит за базар. Если Ленчик еще раз от него что услышит, пусть передаст, что Кореец хотел бы с ним встретиться по интересующему его вопросу. Ленчик пообещал, разумеется, и добавил, что и сам подъедет, если удастся встречу забить, ведь пидор этот его, вора в законе, запачкал, от его имени на нормальных людей выходя со всякой туфтой. И попросил Яше передать, что не знал, кого рекомендует, а то, что Яша с тобой был связан, а теперь с Корейцем, он, естественно, знает — и если, не дай бог, повторится просьба, даже если будет от кого другого исходить, он заранее предупредит.

Ну и, понятное дело, “за жизнь” поговорили, но Кореец от вопросов ушел, сказал только, что живет с американкой в Лос-Анджелесе, что бизнесом с Яшей занимается и с Москвой. Ленчик достаточно сдержан был в разговоре о себе, что неудивительно. Ты мне еще говорил, что в криминальном мире отношения своеобразные — и любой из тех, кому ты руку жмешь, кто первый лезет к тебе обниматься, может через пять минут заказ на тебя сделать. И что раньше тебе жутко не нравилась популярная для американских боевиков фраза: “Ничего личного — просто бизнес”, — ибо был убежден, что если уж кто-то кого-то убивает, так именно сводя личные счеты. А потом у нас стало как в Америке — вроде друзья, но бизнес важнее. “Хороший был парень Вадик Ланский, но мешать начал” — такую эпитафию себе ты выдал, уверенный, что произнести ее может кто угодно, из тех, с кем ты общаешься ежедневно и занимаешься делами.

И Кореец Ленчику поверил, а урод тот больше Яше не звонил, но Юджин на всякий случай еще в первый день, только услышав все от Яши, с Москвой связался и попросил Лешего прилететь и, желательно, двух-трех очень профессиональных людей с собой захватить. Потом, после отъезда Лешего, люди его остались бы с Яшей на какое-то время — чтобы всем спокойней было.

А так все и шло тихо-мирно, Юджин от Яши не отходил, и охрана все время была рядом, в нее Яша верил. А на второй день, к вечеру, появился тот, кто к Яше приходил, — позвонил в офис, поинтересовался, что надумал господин Цейтлин, и услышал, что свой окончательный ответ господин Цейтлин уже дал. Но так как ему, господину Цейтлину, интересно, откуда возникли такие слухи о его причастности к аферам — он свое имя в бизнесе бережет, — то предлагает встретиться завтра в двенадцать в ресторане на Брайтоне, в русском “Парадизе”, и там за ланчем все обсудить. Звонивший поблагодарил вежливо, сказал, что будет рад общению: возможно, господин Цейтлин, узнав о имеющихся фактах, свое мнение изменит — и положил трубку.

В ресторан вместе поехали — Яша по совету Корейца специально такое место указал, где чужака сразу можно заметить, что важно на тот случай, если тот не один придет. Самое главное, что и координат визитера не осталось — он протягивал Яше визитку, а потом она исчезла куда-то, Яша помнит только, что на стол ее положил и вроде не отвлекался, и тот обратно ее забрать, кажется, не мог. А теперь ни визитки, ни имени: только запомнилось, что фамилия простая, типа Иванова или Петрова, что, в принципе, ничего не значит: визитку любую можно сделать, с любым логотипом и на любое имя.

Ничего плохого никто и не предполагал, естественно, даже подозрительный Юджин. Яша своим охранникам сообщил приметы визитера, в которых тоже ничего особенного не было, все такое среднее: и внешность и костюм. Те остались у входа, а Яша с Корейцем внутрь прошли. И Ленчик приехал — утром сам позвонил Яше в офис, поинтересоваться, не появлялся ли этот урод из совка, и, когда услышал о встрече, сказал, что лично будет, чтобы тоже этого кое о чем поспрашивать по-своему. Приехали пораньше. Ленчик тоже пораньше заявился, и вместе поели, в ожидании запаздывающего. Яша предположил, что человек, наверное, с городом знаком не слишком, можно и подождать, тем более в хорошей компании. А Ленчик за едой все расспрашивал, что это за афера, в которой Яшу подозревают, и не правда ли все это: сумма уж больно сладкая. В шутку спрашивал, но уж больно настойчиво, словно история о Яшиной пятидесятимиллионной афере показалась ему реальной.

Юджин за Яшу отвечал, что все это бред чистой воды, хотя, возможно, какая-нибудь компания западная и вправду кого-то из русских кинула, в совке вечно куча авантюристов ошивается из Штатов и прочих заграниц, и все им верят, поскольку иностранцы. Напоследок, чтобы прекратить надоевший разговор (невежливым с Ленчиком тоже быть не хотелось, к чему обижать человека, да и вдруг понадобится), заключил, что даже если бы лично он, Кореец, такую аферу провернул, хрен бы он потом кому чего отдал. И что докапываться до Яши он бы никому не советовал, потому что и здесь у него поддержка есть, и в Москве, а завтра специально люди прилетают. С намеком сказал, на тот случай, что если Ленчик что-то утаил, так пусть теперь делает выводы.

Так до двух просидели, но никто не появился, и Ленчик заметил, дескать сдрейфил пидор, почуял, видно, что придется за слова отвечать, и решил пропасть. Тут Яше жена позвонила. Кореец говорит, что чувствовалось, что она волновалась, поэтому Яша ее заверял, что все нормально, и в доказательство своих слов сказал, что сегодня же они все вместе в “Парадизе” поужинают, часов в семь. Тут Ленчик сразу прощаться начал, заторопился, сказав, что дел море. На том и расстались. И Яша вроде вздохнул облегченно. На следующий день Леший должен был прилететь, он все равно к Новому году к Яше планировал выбраться по бизнесу, а заодно и людей с собой привезти обещал. Юджин Яше посоветовал ресторан на сегодня отменить, на работу пока не ездить — дела, в конце концов, и из дома можно делать, телефон-то под рукой, — а через недельку-две вообще в отпуск смотать на Гавайи или Багамы на месячишко. Просто на всякий случай: береженого Бог бережет.

Яша сказал, что мысль неплохая, но сегодня, в любом случае, вечером надо куда-нибудь выбраться, чтобы жена не подумала чего: и так она напугана тем, что охрана все время рядом, а теперь и Юджин внезапно появился. Яша признался Корейцу, что растерялся немного, когда все случилось, наверное, даже запаниковал слегка — все же неожиданными были этот визит и тема разговора. Кореец, знавший, что Яша трусом никогда не был (вместе с тобой долго каратэ занимался, да бывал и в более опасных ситуациях, когда его жизни угрожали напрямую, но и тогда вел себя молодцом, спокойно дожидался твоего приезда и разрешения конфликта, не прячась и не убегая), напомнил ему, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Пусть в Америке и говорят, что нельзя быть слишком богатым или слишком толстым, но следует добавить еще, как минимум, две мысли: нельзя быть слишком осторожным или слишком живым.

Посмеялись, короче. Кореец, доехав с Яшей до офиса, оставил у него ствол, взял свой джип прокатный и поехал потренироваться в один зальчик, чтобы не застаиваться зря, а к шести вернулся обратно. Мне он позвонил с дороги, заверил, что все нормально, что есть дела и завтра знакомый наш общий прилетает. Я поняла, о ком речь, но ничему не удивилась, потому что знала — бизнес у них с Яшей. Передала еще Яше привет, услышала в очередной раз, как Юджин меня хочет, и ответила тем же, думая, что, в принципе, он мог бы с кем угодно этим там заняться — это здесь, в Лос-Анджелесе, он может стесняется, тем более что все время у меня на виду, а уж в Нью-Йорке мог бы поразвлечься: все-таки разнообразие. Я бы и не узнала ничего, а если бы узнала, отреагировала бы абсолютно спокойно и с должным пониманием.

В половине седьмого их понесло на Брайтон, ведь Соня уже в офисе сидела: Яша за ней машину посылал. Яша даже сказал Юджину, что “магнум” он может вернуть — и так это излишняя мера предосторожности была, а теперь-то и подавно: вдруг полиция тормознет, и все такое. Так долго придется объясняться, что весь вечер можно испортить. Но тот отказался наотрез — хотя и не было никаких предчувствий.

Брайтон, как и утром, выбрали просто потому, что неместного там заметить можно молниеносно — вроде и не должно быть сюрпризов, но вдруг тот, кто не появился, решит наехать, и уже не один, а с кем-то в компании, думая, что так будет легче и проще. Посидели часа два с лишним, поели от души. Я так поняла, что мистер Кан, здесь звереющий от мексиканской кухни, там отошел на кухне русско-еврейско-грузинской: ведь в Лос-Анджелесе в русские рестораны я ходить отказываюсь, а он уже давно не предлагает. С Ленчиком там опять столкнулись, сидевшим в окружении мрачных быков, подручных своих, судя по всему — мир тесен, а нью-йоркский мир русских эмигрантов тем более, если они, конечно, не желают от других эмигрантов отрываться, полностью там американизироваться, так сказать. Юджин говорит, что с Ленчиком переговорил минут пять, — если завтра тот пидор из России Яше позвонит, то Ленчика тут же поставят в известность. Яша начал прощаться, уверяя тихо, чтобы жена не услышала, что доедут сами, что сегодня ни от кого звонков ждать не приходится: у того урода только телефон офиса есть, ну и раньше утра ничего не будет, да и, вообще, вряд ли он еще этот голос услышит.

И пистолет попросил отдать — утром, мол, вернет, а так и ему спокойней будет, и Юджину. Не то заметет полиция, и поспать не дадут: придется в участке давать объяснения, что забыл, мол, “магнум” под ковриком в Корейцевой машине, и вызывать адвоката, потому что столь по-детски наивной версии ни один полицейский без адвоката не поверит. Но Кореец отшутился: чем спать после такой еды и килограммы во сне прибавлять, лучше жирок растрясти. И добавил, что завтра в восемь будет у Яшиного дома — поедет сзади, проводит до работы, — но тот все отнекивался, и тогда Кореец решил сделать это сегодня, и втихую, проверить, не утратил ли мастерство слежки, которое когда-то мне демонстрировал, провожая меня по ночной Москве от Кронина до квартиры в Олимпийской деревне и сообщая мне на мобильный, что едет за моей “Вольво-440” тоже “Вольво”, но девятьсот сороковая — непрошеный эскорт.

Вот и расстались до утра — только что-то подтолкнуло Юджина, и он, уже проехав несколько метров в другую сторону, развернулся. А дальше — дальше я все уже знаю, а по десятому разу рассказывать не хочется…


…Кореец пошел собираться, а я сидела, вспоминая, как в первый раз увидела Яшу. Примерно три года назад это было, в ноябре девяносто четвертого, только не помню точной даты. Мы тогда с тобой прилетели в Нью-Йорк из Москвы, а я еще всю дорогу не верила, что лечу за границу, где не была никогда, и не просто за границу — в Америку, и не просто лечу, а первым классом. А тут вышли, такие деловые, в пальто и костюмах, и к тебе мужчина кинулся, высокий такой, здоровый, показавшийся мне итальянцем благодаря густым черным усам и не менее густой шевелюре на груди, выглядывающей из-под расстегнутой яркой расцветки рубашки. Я сразу массивную золотую цепь отметила, и несколько колец на пальцах, и ярко-красный тонкий пиджак — и по говору тут же поняла, что он еврей: чувствовалось это.

После нашего трехнедельного пребывания в Нью-Йорке я его видела еще трижды: когда мы с Корейцем улетали из Штатов в Россию, когда вернулись из Москвы и перед нашим отпуском в Европе. Он всякий раз называл меня Оливией, делая вид, что не знает, как звали меня прежнюю, — хотя именно он помог Корейцу оформить мой вывоз на лечение в Америку, когда я в коме была после ранения, именно он своего человека дал, когда Кореец летал ко мне в клинику, и его же люди нам все документы недостающие сделали, вплоть до моих водительских прав, и помогли на переговорах с Мартеном. Помощник его ближайший, Виктор, везде с нами был. Кстати, Яша же нам и человека нашел, который занялся нашим стриптиз-клубом. Идею с Крониным тоже он подкинул, и вместо того, чтобы киллеру платить, мы хитроумную комбинацию разыграли, а полученные деньги пустили на фильм, потому что Яша тоже хотел память твою увековечить, — хотя и знал, что у нас тридцать с лишним твоих миллионов есть, мог бы сам и не вкладывать денег в наше кино. Но вот ведь не пожалел своей доли от той суммы, на которую кинули Кронина.

И Соню вспоминала, его жену, которую с осени 93-го не видела, потому что она, как и все прочие, кроме Яши и Корейца, уверена была, что я погибла через год после тебя. Яша мне сам сообщил, что ей ничего не сказал, — я тогда, перед Москвой, спросила, как его жена, и он ответил, что прекрасно, и передал бы ей привет от меня, но мы ведь с ней незнакомы. У меня не раз возникала мысль, что могли бы вчетвером пообедать спокойно — Яша с Соней и мы с Корейцем, потому что вряд ли она меня узнает: лицо другое, и волосы другие, и контактные линзы в глазах, и сейчас я кажусь старше, а раньше казалась моложе, и фигура даже изменилась. Но, на всякий случай, сама этого не предлагала.

Я вспоминала, как она в Нью-Йорке заезжала со мной в гостиницу, пока ты с Яшей занимался делами, и моталась, показывая мне город, — лет тридцать ей тогда было, наверное, тоже еврейка, в теле, грозящем расплыться через пару лет, плотно обтянутом дорогой одеждой. Красивая южной такой или восточной, недолговечной красотой. Как-то она зашла ко мне неожиданно, а я душ принимала, и выскочила к ней в халате на мыльное тело, и ушла домываться, так сказать, а она наблюдала, и потом акт любви был между нами, который она сама вела не слишком умело, но страстно. Грудь у нее была пышная и крепкая, еще не опавшая, и все терпкое внизу, и страстные объятия, в которых мне казалось, что вот-вот хрустнет что-то у меня или дыхание остановится.

И вот теперь их нет — и все из-за кронинских денег. Сначала тебя не стало, а теперь вот их…


Кореец меня от воспоминаний оторвал, сказал, что поедет уже и вернется вечером. Я ему было предложила их к нам привезти, но он отказался — объяснил, что ни к чему им видеть, как он живет, зачем смущать людей, и даже версию про богатую любовницу-американку выкладывать не хочет. Стесняется собственного богатства, что у бандитов и новых русских не принято. Странно, но Юджин не раз меня поражал — и сейчас ему это удалось. И нежеланием демонстрировать, как и где он живет, и тем, как спокойно рассказывает про то, что убил троих человек, притом вооруженных автоматами, как бы между прочим, на себе и своем деянии внимания не акцентируя. Для него это и в самом деле неважно — важно то, что с Яшей случилось, а он, Кореец, как бы и ни при чем. Потребовала ситуация — убил троих, и ничего в этом особенного нет, так получилось.

А может, он просто не хочет, чтобы я их разговор слышала? Глупо, конечно: они и до этого могли обо всем переговорить — Юджин мог предугадать, что я скажу, что поеду с ним. Но почему-то показалось мне, что именно в этом дело, что в Нью-Йорке, возможно, не удалось что-то обсудить, потому что там Кореец каждый день в полицию ездил, и похороны опять же, и с Яшиными партнерами надо было обговорить, как бизнес вести дальше.

— Ты от меня что-то скрываешь, Гена?

Громко спросила, как бы в пустоту, не видя его, но зная, что он неподалеку и услышит. Специально по-русски спросила, впервые с того момента, как вернулись из Москвы, — думая, что на него это подействует, и он от неожиданности скажет то, что мне надо услышать.

Он появился тут же — посмотрел на меня внимательно, снова сел напротив. Прекрасно пряча удивление, проводя отличный встречный удар:

— Что вы спросили, мисс Лански? Что за странный язык — польский?

— Не е…те мне мозги, мистер Кан, — отвечаю опять же по-русски, на ощупь выбирая направление для атаки. — Лучше скажите правду…

— Какую правду вы имеете в виду, мисс Лански? — изумляется он по-английски, делая невинные глаза, но понимает, кажется, что я что-то чувствую, и еле заметно пожимает плечами, переходя на русский: — Завтра документы в посольство отошлю. В Москву мне надо. Леший сказал, что летом еще кто-то копал вокруг Кронина и тех бабок, братву тормошил, обещая солидную долю за возврат. Через тюменских пацанов это шло, так что, думаю, это те тюменцы и есть, которые в Кронина деньги вложили. Оттуда это прилетело — не отсюда. Оттуда был заказ, и оттуда люди прибыли. Где они здесь стволы взяли и кто им Яшу показал — тоже вопрос, но думаю, тот пидор и показал, который к Яше приходил. Он и привез их с собой — и отмашку дал. А стволы — стволы, в конце концов, купить можно: и в Нью-Йорке, так же как в России, бардак…

Для меня это тоже удар: одно дело, когда он рядом, а другое — когда на другом конце света, в двенадцати часах лета. И я вдруг понимаю еще раз, что боюсь за него — как тогда, в Москве, когда Кронин пригрозил мне, что с ним разберется, но только сейчас, после полутора лет, что живем вместе, чувства стали острее, сильнее. Понимаю, что не хочу его потерять, и не знаю, что буду делать, если с ним что-то случится. Нет, я выживу, конечно, и тех ощущений, которые у меня были после твоей смерти, уже не будет — потому что я уже пережила твою смерть, опыт у меня есть, да и Кореец не ты и я другая, совсем другая. Но даже думать об этом я не хочу.

Это не страх, это что-то другое — у столько пережившей Оливии Лански страха быть не может, нечего ей бояться. Это осознание того, что он — единственный и самый близкий мне человек. Я не люблю его так, как любила тебя. Так сильно я никого уже любить не буду — да и вряд ли буду любить вообще. Но и лишаться близкого человека…

Затыкаю себе рот — вернее, сознание, потому что я ведь не говорю, а думаю. И успокаиваю себя усилием воли, и знаю, что на лице у меня все равно ничего не отразилось, а чтобы и в словах ничего не прозвучало, перехожу на английский.

— Почему же они все-таки его убили, Юджин? Почему не пришли на встречу, не попробовали угрожать? Ведь теперь, когда Яши нет, надежды вернуть деньги у них вообще никакой не осталось.

И Кореец мне объясняет, что так бывает, что это частая для России, по крайней мере, история, когда убивают человека потому, что понимают, что ничего с него не получишь, — просто чтобы как-то компенсировать себе потерю. Тот, кто приходил к Яше, понял, что никто ничего не отдаст, да и доказательств Яшиного участия, скорей всего, не было четких. И откуда им взяться, когда все концы давно в воду, времени уже прошло столько? Вот от бессилия и застрелили — просто чтобы показать себе и другим, что в деле поставлена точка, и бабки полученные отработать.

— А ты не думаешь, что они могли вычислить, куда Яша деньги дел? И теперь тебя будут ловить?

— Пусть ловят, — мрачно отвечает Кореец, и я понимаю, что такой мысли ни у кого не возникнет. Ловить не будут, это понятно, но могут поговорить, а потом сделать то же, что и с Яшей — и могут это сделать, кстати, ни о чем не догадываясь, а решив просто обезопасить себя от возможных разборок, которые должны после Яшиного убийства начаться. Как бы ни был страшен и опасен Кореец, есть такие понятия, как численное превосходство, хитрость, засада, — можно иметь звериные инстинкты, но ведь рано или поздно и они не спасут, даже если и предупредят.

Я его тогда попросила задержаться дома еще на полчаса. Дождалась, пока он Лешему перезвонит и скажет, во сколько в гостиницу заедет, — и высказала ему все, что пришло в голову. Что если он меня любит, мы должны бросить все и уехать вместе. На месяц-два уехать, пока Леший будет разбираться в Москве и все выяснять. И уже произнося все это, поняла, что некрасиво себя веду, недостойно Оливии Лански, и что я ведь отлично знаю, что такие понятия, как долг и честь, для Корейца важнее его любви. И что веду я себя сейчас не как женщина, которая пережила смерть любимого мужа, отомстила за него и стала потом деятелем американского кинобизнеса, а как клуша какая-то, домохозяйка. Нехорошо ставить Юджина перед таким выбором. И осеклась поэтому.

— Извини, Юджин, — сказала тихо. — Я была не права, беру свои слова назад. Если надо, езжай, и наши отношения тут ни при чем. Я все понимаю, ты же помнишь, чьей женой я была…

Когда говорю это, удивляюсь, как часто за этот день путала себя с Олей Сергеевой — совсем с другим человеком, умершим давно и похороненным вместе со своим мужем.

И вижу, что он все понял. Понял, что творится у меня внутри, и сейчас, в данную секунду, я для него снова любовница и партнер, такая же, как и он, а не пугливая жена, трясущаяся над своей собственностью. Улыбнулся мне ободряюще и ушел…


Да, я давно стала сильной, жесткой, жестокой — куда сильнее, чем Оля Сергеева, куда жестче, а уж жестокости в ней вообще не было. Но даже мне нынешней, этакой деловой американке, было тяжело. И потому бутылку виски достала, и сигары, и лед, перенесла все к столику у бассейна и села там, думая, что в Лос-Анджелесе даже в ноябре тепло, и, вообще, у бассейна можно сидеть круглый год. Мысль эта меня порадовала, показав, что соображаю я вполне трезво, раз способна думать о как бы не относящихся к делу вещах.

Пить виски — настоящее искусство, требующее и привычки, и выдержки, и желания почувствовать вкус. Кто рюмками его пьет, кто со льдом или даже с содовой, в виде лонг-дринка — “долгоиграющего” напитка, — а я временами думаю с улыбкой, что вкус у него, в общем-то, мерзостный и пить его можно только внушив себе, что это супернапиток. Ладно там настоящие американцы — они, по сути, кроме виски и джина, других напитков не знают, а джин вообще в чистом виде употреблять невозможно, только в коктейле, — но для меня пить виски привычка не врожденная, а приобретенная. Иногда я сама себе удивляюсь, как его можно пить, особенно медленно, как я, наливая жидкости в стакан на два-три пальца, кидая три кубика льда, отпивая по крошечному глоточку и даже умудряясь смаковать.

Кажется, я с закрытыми глазами могу уже определить, что за виски пью, а у “Джека Дэниелза”, марки дорогой и престижной, вкус вообще особый. Я привычно дотягиваюсь до чуть наклоненного стакана губами, ощущая соприкосновение виски с языком, неспешно втягивая его внутрь. Это как маслины или оливки — когда пробуешь в первый раз, ощущение, что жуткая гадость, но другие едят и говорят тебе, что это вкусно и, вообще, еда благородная, и волей-неволей начинаешь в это верить и подсознательно внушать это себе, и потом они кажутся тебе чем-то необычайным, фантастическим просто. Вот так и с виски — попробовала в первый раз у тебя дома, в первый приезд к тебе, и полюбила его за то, что тебе он нравился, и люблю до сих пор. Странно устроен человек, верно?

Ловлю себя на том, что это организм включил систему самосохранения, подсовывая мне мысль о виски, успокаивая, на время переключая нервную систему, настраивая на другой лад. Нервные клетки он экономит, а нет ничего хуже, чем во взвинченном состоянии о чем-то думать: способность размышлять отчетливо утрачена и уже гонка начинается, закручивание себя. Я это все пережила в тот год, после твоей смерти, — но организм мой меня тогда спас и от самоубийства, и от сумасшествия. Для чего, интересно? Для того, чтобы я отомстила? Для того, чтобы, хоть немного, хоть полтора года, пожила другой жизнью?

Почему же они все-таки его убили? Так глупо — убивать, не зная, виноват человек или нет, не использовав до конца возможности получить деньги. Ну подключили бы, если связи есть, авторитетов местных, поговорили бы, выяснили бы все, особенно если имеются доказательства непосредственного Яшиного участия, — да отдали бы мы эти деньги, как только вернулись бы вложения в фильм, отдали бы. Лично я просто так не отдала бы — для меня месть Кронину была вопросом чести, — но, зная, чем это может грозить Яше, решила бы, что это единственно правильное решение.

И почему Юджин так уверен, что теперь никто не будет охотиться за ним? Не хочет меня пугать? А может, и улетает в Москву, чтобы переждать? Меня-то никто не знает, меня как бы и нет — да и не вычислишь, что кронинские деньги Яша перевел на счет новой киностудии. Даже если эти люди узнают, что Яша имел долю в какой-то голливудской студии, как они догадаются, что деньги именно здесь? И с кого они их спрашивать будут — с Мартена или с американки Оливии Лански? Нет, никто на это не пойдет — эмигранты обычно эмигрантов трясут, а американцев трогать опасно: сдадут в момент, и ФБР охотно загребет, радуясь очередной победе над русской мафией. И за любую мелочь срок влепят немалый.

Что может выдать нас — твоя фамилия в титрах, как соавтора сценария? “Лански” звучит вполне по-местному: в тридцатые годы, в разгар мафиозных войн, был крупный авторитет такой, Мейер Лански по кличке Бухгалтер, — и пойди догадайся, что на самом деле “и краткое” опущено. А вот имя Вадим выдает сразу. Здесь таких имен нет. Ну а заинтересованного человека может на мысль навести и тот факт, что в числе продюсеров еще Оливия Лански. Но, с другой стороны, на какую мысль это его наведет? Почему человек должен прийти к выводу, что деньги Кронина и тюменцев именно здесь, в этом фильме? Да и кто смотрит титры, собственно говоря, — тем более в Америке, где эти титры по экрану бегут минут десять. Моя фамилия, правда, в начале, как и твоя, — но тоже слишком много надо сопоставить, чтобы хотя бы начать что-то подозревать.

Говорю себе, что хватит, так можно черт знает до чего додуматься. До того, что кто-то, просмотрев титры, заинтересуется личностью Оливии Лански и начнет копать. Хотя что он накопает? На Олю Сергееву, чья фотография есть на Ваганьковском кладбище, я не похожа. Эксгумацию трупа не проведешь: кремировали ту, которую вместо меня подложили, а прах Кореец высыпать умудрился, чтобы не осквернять твою могилу обществом чужого человека. А здесь ведь никто даже не знает, что я лежала в клинике, а в Штаты на лечение въехала вообще по российскому паспорту и все бумаги по бизнес-иммиграции Кореец привез с собой. Яша через свои связи уже здесь вопрос решал с моим видом на жительство. Притом решилось все моментом: демократия демократией, а для денег исключение делается. А чтобы до чего-то докопаться, надо завязки иметь дай бог. И потому не следует мне быть такой же подозрительной, как Кореец, которому, впрочем, идея насчет того, что кто-то будет меня искать, даже в голову не пришла, иначе бы он не оставил меня здесь, улетая в Москву.

Благодаря виски я на более реальную мысль переключаюсь: как можно было догадаться, что Яша организовал эту аферу или, по крайней мере, в ней поучаствовал? Я в бизнесе соображаю плохо — до сих пор, хотя иметь дело с кое-какими цифрами приходится. Но придуманный Яшей план казался идеальным, и в нем пустот не было, и риска тоже. Разве что для непосредственного исполнителя, то есть меня.

Пытаюсь вспомнить его полностью, хотя, насколько я помню, Юджин мне лишь популярную, упрощенную версию излагал: он и сам не гений в области бизнеса и финансов. У Яши партнеры были, арабы, которые что-то там провалили и рассчитались иракскими динарами, которых у них миллионы были или миллиарды. А динары эти имели хождение только в самом Ираке и в связи с эмбарго в мире не котировались — хотя до войны с Кувейтом стоили чуть ли не два доллара за динар, а то и больше. Арабы их Яше отдали по полцента, кажется, за штуку — и клялись жизнью своих детей, что центов по двадцать минимум их продать можно. Им удавалось небольшие партии их скидывать, в том числе и русским, пытавшимся что-то купить в Ираке на иракские же деньги. Когда Кореец Яше рассказал про то, что банкир заказал твое убийство, а затем мое и что надо отомстить, — тогда и родилась идея совместить приятное с полезным. Чтобы и Кронина убить, и деньги заработать на фильм, на случай, если тех, что уже есть, не хватит.

Точно-точно, так и было. Кронину через одного российского коммерсанта, делающего бизнес с Эмиратами, закинули предложение купить динары по двадцать центов — все склады на двести миллионов долларов, короче. И не только Кронину — нескольким банкам. А спустя какое-то время на Кронина американцы вышли — представители специально созданной по такому случаю брокерской конторы, имевшей офис в солиднейшем здании по соседству с офисами крупнейших корпораций. Якобы слышали они, что мистер Кронин является владельцем крупной партии динаров, которые эти американцы хотят купить уже по пятьдесят центов. Так что тот оказался перед дилеммой — рискнуть и заработать бешеные деньги или не рисковать и ничего не заработать.

Идея-то и основывалась на жадности господина Кронина — известного любителя зарабатывать деньги не совсем законными операциями, не подставляясь при этом самому. Свои деньги он вкладывать не собирался — да и было-то у него отложено на черный день всего десять с лишним миллионов долларов на счету в Швейцарии, и прикуплен особняк в Майами, который экономный банкир сдавал за большие деньги, так как в нем не жил. Банк его богат не был — максимум миллионов пять мог потянуть, а в итоге хитроумный Кронин всего два миллиона банковских денег в дело вложил. Зато была у него на прицеле одна тюменская нефтяная компания, консультантом которой он являлся много лет, и вот ее-то он увлечь мог легко, убедить вложить пятьдесят миллионов. Все склады на двести миллионов тянули, но было ясно, что такую сумму Кронин никогда не вложит и никто ему ее не даст. Яша, кое-что узнав о Кронине от Корейца, который, в свою очередь, владел кое-какой информацией от тебя, плюс своего человека в банке имел, хотя и не слишком высокопоставленного, решил, что пятьдесят миллионов банкир найдет. Для начала лжеброкеры Кронину сообщили, что заинтересованы купить партию динаров, которая тому обошлась бы в пятьдесят миллионов, а им соответственно в два с половиной раза дороже.

Сложновато, да? Но кажется, все правильно.

Проблема была только в том, что Кронин предложение получил, а вот ответа на него не давал. Долго не давал. Осторожным оказался и расчетливым — не клевал даже, когда лжеброкеры, приехав в Москву, намекнули ему, что покупателей у них уже двое, и один из них Саддам Хусейн собственной персоной, а второй — секретная служба Саудовской Аравии, намеренная поддержать оппозицию Хусейну. И Кронин должен быть уверен, что не тот, так другой динары у американцев купит — после того, как американцы купят их у него, а он прежде всего купит эти динары у арабов. Но, несмотря на внушаемую ему уверенность, никаких шагов он не предпринимал.

Тогда я и появилась на сцене, подтолкнув его к принятию решения. Как только Кронин динары приобрел, перечисленные за них деньги, пришедшие на счет липовой компании на Каймановых островах, тут же ушли на множество мелких счетов. Брокерская контора в тот же день благополучно развалилась, съехав из престижнейшего офиса — да и в любом случае предъявить им было нечего, поскольку слово “динары” нигде официально не упоминалось по причине эмбарго, грозящего любой компании, имеющей дело с Ираком, с иракской продукций или деньгами, пожизненным отлучением от бизнеса. А что до динаров, то Кронин получил их вполне официально, как и было обусловлено контрактом с арабами.

Вот и вся схема, по которой никак, насколько мне известно, нельзя было ни проследить судьбу денег, ни найти тех лжеброкеров. Ко всему, Кронин в день нашего отъезда из Москвы погиб, взорванный в машине по распоряжению Корейца, — так и не знаю, кто мину устанавливал, может, и сам мистер Кан, хотя вряд ли. А тюменцы, хотя уже и подозревали, что лучший их эксперт по инвестициям попал впросак, еще не были в этом уверены. На переговорах с американцами, кроме Кронина и переводчика, никто не присутствовал, да и не искал их никто потом в Штатах, Яша бы узнал: его были люди.

Насколько я знаю, проследить судьбу денег, отправленных с одного счета на другой, нереально — Яша сказал, что кронинские пятьдесят миллионов разошлись через десятки счетов и по дороге к Америке или куда там еще проделали гигантский путь, дробясь и множась, расходясь по разным странам. ФБР, может, и смогло бы это сделать, и то вряд ли, а кто другой, тем более из России?

Так кто, как и зачем?..


…Двадцатого ноября Кореец улетел, на второй день после нашего с ним разговора. Сначала в Нью-Йорк, в надежде что-то еще узнать, а оттуда уже в Москву. Двадцать четвертого мне позвонил в последний раз и сказал, что ничего нового так и не узнал и что вылетает через два часа. И чтобы я следовала нашему уговору и берегла себя. И через две недели, максимум — три, он вернется. Сухой такой телефонный разговор, с единственной теплой фразой о том, что он хочет меня очень сильно, но придется ему подождать.

Почему-то я ярко вдруг представила, как сотни тысяч людей в разных уголках земного шара произносят по телефонам такие вот интимные фразы — “я тебя люблю”, “я тебя хочу” и тому подобные, — и они летят в пространстве от одного собеседника к другому, вытягиваясь в длиннющие нити, отвердевая и материализуясь, пересекаясь с другими такими нитями, образуя этакий каркас, проволочную сетку, вроде параллелей и меридианов, обхватывая холодную планету, сжимая ее страстно, заставляя пульсировать.

В общем, если не считать этой его фразы, сухой был разговор, в полном соответствии с тем самым уговором, про который он упомянул. Суть его состояла в том, что звонить он мне все это время не будет, — потому что ФБР запросто может начать прослушивать нашу линию. Мало ли что — найдут документы, по которым Яша был одним из соучредителей студии, вместе с уже известным полиции мистером Каном и иммигранткой из Союза Оливией Лански, и решат, что, может, имеет смысл послушать мои разговоры, вдруг что и всплывет. Глупость, конечно, — но, как он сказал, лучше перебдеть. И еще сказал, что за него беспокоиться не надо, он с пацанами, не один, — а туда ему звонить некуда, да и не стоит, все же никто не знает о моем существовании. И что он сам со мной свяжется — по факсу, потому что так безопаснее. Ведь это совсем немного: две, ну три недели.

Вроде немного — но если учесть, что мы за последние два года расставались раза три и не более чем на три дня, и он мне при этом звонил ежедневно по нескольку раз, то… Впрочем, я, конечно, ничего не сказала такого и не вела себя как жена, провожающая на опасное задание мужа-разведчика, — в конце концов, он меня любит, а не я его. Он хотел жить вместе и почти год ждал, пока я соглашусь, и напоминал об этом бесчисленное количество раз, а я не хотела. Он звал меня замуж, говорил, что мы могли бы иметь ребенка, а я как отказывалась, так и стою на своем.

И так чуть не опозорилась, когда начала ему говорить, что надо уехать отсюда на несколько месяцев. Хорошо, хоть вовремя спохватилась и больше такого себе не позволяла. После нашего разговора Юджин к Лешему уехал, в гостиницу, а потом позвонил, через час где-то, сказал, что в ресторане меня ждет, в “Ла Лус Дель Диа”, коронном моем, мексиканском, — и ясно было, что с его стороны это попытка меня успокоить и загладить свою вину. Этим жестом он показал, что понимает, как я нервничаю, и ценит меня за то, как я себя веду, и просит прощения за то, что должен улететь, но по-другому поступить не может. Я все же неплохо его знаю, и знаю также, что за его немногословием могут скрываться целые речи, что часто он говорит нейтральную фразу, имея в виду что-то очень личное. Ему так удобней — пусть так и будет.

Я ответила, что предложение интересное, но мне надо собраться и буду я там не раньше чем через полтора часа, — давая тем самым понять, что последнее слово остается за мной. Он сказал, что тогда повезет пока пацанов по городу покататься — подразумевая, что я для него значу больше, потому и идут в ресторан, который нравится мне. И без меня они там сидеть не будут.


…И настроение улучшилось сразу, и я даже улыбалась, стоя под душем. Тому, что я для него действительно важнее всего остального и всех остальных. Не из-за меня ли он уехал из Москвы и решил окончательно завязать? Не из-за меня ли нью-йоркский бизнес забросил? Даже уверенность появилась в том, что, если бы я настаивала — без недостойных истерик, слез и криков типа “если уйдешь, не возвращайся”, — он бы, наверное, не полетел никуда. Если бы я намекнула, например, что готова выйти за него замуж, но только при условии, что он останется здесь и со мной. Если бы добавила, что не трусость это будет с его стороны, а разумный поступок: он в Москве уже год не был и связи и влияние поутратил. Так пусть там Леший и разбирается со всем, а он, Юджин, будет ситуацию контролировать отсюда. А ведь могла бы еще сказать, что он оставляет меня одну и вполне возможно, что тот, кто убил Яшу, уже знает, куда ушли те деньги, — потому-то и убили, что с него получать ничего не надо, а за участие в афере отомстить следует.

Но не сказала ничего из этого — и не скажу. Хотя бы потому, что уважаю законы того мира, в котором он жил долгое время, который не отпустил его до конца и сейчас вот опять пришел за ним, и он уходит по первому зову. Дело чести — я понимаю.

Я всего год с тобой прожила, и хотя ты старался сделать все, чтобы я с криминальным миром сталкивалась как можно меньше и реже, — я все равно составила представление о том, какой он. Я ведь в первый же день нашего знакомства поняла, кто ты, и потому была жутко удивлена и обрадована, увидев тебя полгода спустя на нашей киностудии: солидного, в строгом костюме и цвета сливок пальто. Ты тогда дал мне в очередной раз визитку, из которой следовало, что ты возглавляешь советско-американскую фирму “Шоу Интернешнл”, а второго января, заехав за мной в институт, после моего вопроса показал разрешение на ношение оружия, и я решила, что ошиблась тогда, в первый раз. Но, когда десятого февраля появилась статья в газете, судя по которой ты причастен был к убийству деятеля шоу-бизнеса и, в свое время, еще в двух убийствах тебя обвиняли, все стало на свои места. Мне просто все равно было, кто ты — я тебя любила, мне с тобой было хорошо, как ни с кем. Ты был для меня не человеком даже, а полубогом. Так какая разница — бандит ты или нет?

Но проскальзывали кое-какие фразы в разговорах твоих телефонных, в беседах с приезжавшим к нам Корейцем и с другими пацанами — хотя они редко бывали. Ты предпочитал дела на работе решать и старался мое общение с твоими людьми свести до минимума. Но все равно ведь общалась, и до твоей смерти, и после. Вот и понять, что Кореец обязан сделать то, что делает, и прежде всего самому себе обязан, — это я могу.


Я по пути в ресторан подумала о том, не заподозрит ли чего Леший, увидев меня, — все-таки два года были знакомы. Первый год он постоянно был рядом с тобой, а второй — рядом со мной, позванивая, предлагая помощь в любых вопросах, заезжая изредка. Но затем решила что нет, хотя бы потому, что он знает, что Ольга Сергеева почти два года, как мертва. И даже если отыщет сходство, что, с учетом пластической операции, маловероятно, решит, что Кореец себе девицу специально подобрал немного похожую на жену бывшего своего друга. Но все равно чуть неуютно было, а потом неуютность переросла в заинтересованность: я в первый раз встречалась, после всей своей истории, с хорошо знавшим меня человеком, так что даже любопытно стало.

Приехала первая, запарковала “Мерседес”, пива заказала — и сидела, закурив тонкую сигарку, смакую ее, думая о том, что американцы, в принципе отвергающие все неамериканское, почему-то любят мексиканское пиво, хотя у них хватает своего: тот же “Миллер” есть, к примеру, тоже недешевый и вкусный. Может, это какая-то программа помощи Мексике, которой, кроме своей кухни, текилы и пива, импортировать больше нечего? Или завод, выпускающий “Корону”, стал частью американской пивной компании? Вот уж воистину — чудны дела твои, Господи.

Я их сразу заметила — не случайно ведь села лицом ко входу и спиной к стене. Ты так всегда садился и говорил, что давно так делаешь, потому что так делали самураи, которыми ты восхищался когда-то в молодости, когда занимался каратэ, и которых уважал до самой своей смерти. Их бесстрашие уважал, готовность к смерти и безразличие к ней, их кодекс чести, Бусидо. И рассказывал мне много, а я после твоей смерти прочитала всю библиотеку по Японии и самураям, которую ты собирал, — начиная от примитивных ксерокопий двадцатилетней давности и кончая современными книгами на английском. Я не пыталась тебе подражать — просто слушала тебя, интересовалась всем, что было интересно тебе, и с тех пор в ресторанах и в других заведениях стараюсь занимать именно такое место: чтобы никто не мог напасть сзади, чтобы сразу заметить опасность и встретить ее лицом к лицу.

Ты не поверишь, но я старалась так садиться, даже когда мы с Юджином куда-то ходили, — и ему это не нравилось, потому что у него от тебя та же привычка была, а может, этому бандитско-лагерная школа научила. Поначалу он мне уступал, но потом между нами какое-то время даже тихое соперничество было за самое выгодное место: кто первый его займет. Мы не кидались, конечно, сломя голову, отталкивая друг друга, — но каждый ловко манипулировал официантом или партнером, чтобы сесть там, где хочется, причем Кореец явно думал, что я делаю это случайно, подсознательно. Потом уже я ему уступала — и постепенно привыкла, что сижу не совсем так, как надо бы. Но если приходила куда-то одна — например, когда он в Нью-Йорке был, — то тут уж извините. Причем не то чтобы боялась, что кто-то сзади нападет, или ждала опасности со входа. В любом случае нечем мне было ее встречать, но ведь привычка — вторая натура.

Короче, заметила их сразу. Юджин первый вошел, на правах старожила, за ним два типа незнакомых, те самые высокопрофессиональные люди, которых хотели подключить к Яшиной охране, а потом уже и Леший. Точно такой же, как в тот день, когда я его увидела впервые, когда он вместе с тобой и Корейцем к нам на студию приехал, в декабре 92-го. Худой, ростом чуть пониже Корейца, с недельной щетиной, нагловатым, чуть высокомерным выражением на лице, и глаза у него все время норовят заглянуть в глаза другим — словно он жутко хочет узнать, кто осмелится посмотреть в ответ ему в глаза и выдержать его взгляд, а если такой человек найдется, Леший это сочтет за вызов, за личное оскорбление.

Почти три года прошло с того декабрьского дня, а он все такой же — при этом я прекрасно знаю, что с близкими он совсем другой, нормальный приветливый парень. И мне сколько помогал, и права, отобранные ГАИ, как-то раз вырвал у ментов, хотя я не просила: просто он позвонил как раз в тот момент, когда я домой приехала расстроенная тем, что менты попались поганые, и как раз по дороге с кладбища домой. Он сразу понял, что не так что-то, уточнил, что случилось, ну я и сказала в сердцах, что мусора поганые попались и пошли на принцип, отказываясь от денег, — и уже вечером Леший лично права привез, хотя мог бы все кому-то другому поручить. Все же не маленький тогда уже был человек А сейчас, наверное, вообще большой авторитет: после твоей смерти все дела твои и люди как бы автоматически под началом Корейца оказались, а после отъезда Корейца — Леший главным стал, ну а с Хохлом, тоже имевшим вес в твоем ближайшем окружении, разобрались за предательство.

Нет, не узнал — посмотрел с откровенным интересом, когда Кореец подошел к столику, за которым я сидела, кивнул, когда Юджин меня представил им и их мне, по именам разумеется, и я удивилась тому, что забыла имя-то его, а он Андрей, оказывается. Так привыкаешь к этим погонялам — вот говорю с тобой, и все “Кореец” да “Кореец”, и лишь изредка “Юджин”, и уж никак не приходит в голову его Геной назвать. И с Лешим та же история.

— Олли по-русски немного говорит, — как бы предупредил их Кореец, показывая, что о делах базарить особо не стоит. Не знаю уж, что он им сказал по пути — наверное, выложил привычную версию, что я американка, его любовница. — Она, между прочим, Вадькина однофамилица — только он Ланский, а она — Лански.

— Оля, значит, — уточнил Леший. — Чем занимаешься, Оля?

Ну и пошел ничего не значащий разговор о Голливуде, о том, что я принимала самое непосредственное участие в работе над фильмом — кассету с записью картины Кореец Лешему отослал, еще когда она на экраны здесь не вышла.

— Молодец, Оля. — Леший похвалил ни с того ни с сего. — Классный фильм сделали, помянули Вадюху, царство ему небесное. Друган у нас такой был, все мечтал фильмы у вас делать, Вадимом звали. Ну Вадим Ланский, который в титрах как автор сценария. Такой человек был…

— Юджин мне говорил, — ответила коротко, не понимая, почему Леший с таким удивлением смотрит на Корейца. Потом поняла, что не сразу он сообразил, кто такой Юджин.

— Вы б еще чего про русских сняли — за братву московскую, и за местную, и за Японца, который парится тут…

И замолчал, перехватив взгляд Корейца.

— Я имел в виду, про бандитов — мы тебе столько нарассказали бы, сама бы сценарий написала. У нас материала — закачаешься, сама понимаешь. Мы же из Москвы. Хотя сами бизнесмены, но людей знаем разных. Ты там бывала-то сама?

Покосился на Корейца извинительно: прости, мол, братан, подставил случайно, но ведь выкрутился же, а?

— Давай закажем, — прервал его Кореец, вовремя придя мне и себе на помощь. Ведь видел меня кто-то из его людей, когда мы были в Москве, — один у моего дома сидел в Олимпийской деревне, кто-то меня в “Балчуге” контролировал, где я с Крониным встречалась, кто-то приезжал с ублюдками разбираться, которые у “Балчуга” приняли меня за проститутку и потребовали обслужить их бесплатно. Я тогда еле вырвалась, в ресторане засела, из которого только вышла, и уже оттуда с сотой попытки дозвонилась до Корейца, поинтересовавшись ехидно, где же его люди, которые якобы охраняют меня здесь. Или такая охрана профессиональная, что ни я их не вижу, ни они меня? Кореец тогда прилетел через полчаса с людьми, и я тех уродов из "Балчуга” выманила, а там их ждали уже за гостиницей, отвезли во дворик неподалеку, отобрали машину новую, хороший, дорогой джип, и избили бейсбольными битами, но я самой сцены не видела, слышала только первый удар, когда отъезжала.

Это я все к тому, что не исключено: кто-то из этих двоих меня тогда мог видеть, в то время как я его не заметила и не разглядела, и мог запомнить: ведь я с Корейцем была. И скажи я, что Москву никогда не посещала, они поймут, что я вру, и задумаются — почему. А скажи, что посещала, — могут расспросы начаться ненужные. Подумала еще, что Юджину из-за меня приходится с братвой быть неискренним — знал, что может возникнуть такая ситуация, а все же позвонил, хотел, чтобы вместе посидели, ради меня. Впрочем, он давно всех ввел в заблуждение — еще когда не сказал никому, что я жива и что собирается вывезти меня в Штаты, — и до сих пор скрывает мое, так сказать, наличие в списках живых, только в другом облике и под другим именем.

Долго сидели, и я делала вид, что все нормально, что мне интересно слушать ничего не значащие разговоры о Лос-Анджелесе, о мексиканской кухне, о нашей официантке и о ресторане, в котором сидим. Я-то рассчитывала: может, в разговоре что-то проскочит об их планах, и все ждала, а вместо этого слушала обычный бандитский разговор с вплетением непечатных слов, довольно громкий притом, — пока Кореец не перехватил мой выразительный взгляд и не заметил им, что лучше потише говорить, ни к чему светиться, тем более что русских здесь не любят.

— Надо с Питерским перетереть, пусть колется, откуда пассажир этот взялся, — с угрозой сказал вдруг Леший, но я сделала вид, что не слышу ничего, что наслаждаюсь себе едой, запивая ее “Короной”.

— Да хрен ты его расколешь — он же тут в авторитете, крутой, чуть что, начинает орать, что он законник, — отрезал Кореец. — Да и стоит он тут неплохо, в Нью-Йорке, — я поспрашивал там за него, так говорят, что у него бригада отморозков, человек десять — пятнадцать, и если надо, может еще солдат подтянуть. Быковатый он такой — в бизнесе ноль, и все, что может, так это наехать и отнять. Не на больших людей наезжает, так, на средних и мелких, за которыми нет никого. Наедет со своими быками, шухеру наведет, и все дела. Иногда, говорят, с серьезными людьми работает — нанимают его для чисто бычьего дела, для которого ума не требуется. Прикрыть там кого или забрать товар и привезти. Надо в Москве за него поспрашивать, что он за законник, в натуре.

Вот и все, что сказали, — все, что относилось к Яшиному убийству, — и ясно было, что ждать ничего и не стоит больше. И почему-то неприятно стало от всех этих “в натуре” и “быков”, и прочего жаргона — в английском этих слов нет, и значит, год я их не слышала от Корейца, говорящего по-английски, пусть порой и вынужденно. И одновременно ностальгией пахнуло — и твоими телефонными разговорами, вежливыми, корректными и спокойными, в которых изредка, когда ты думал, что я не слышу, и когда разговор того требовал, проскальзывало что-нибудь типа “сесть на измену” и “загнуть ласты”. И высказываниями Корейца, заезжавшего к нам домой или в офис твоей фирмы — в тот период, когда я работала там, — и других твоих людей.

Возвращалось прошлое — с убийствами тех, кто был рядом, незримой, но витающей где-то поблизости опасностью, с братвой и их жаргоном. Господи, как же я этого не хотела — ведь уверена была, что оно осталось там, в Москве, куда мы никогда не поедем больше. И что оно похоронено, и отсалютовали мы этим похоронам минувшего взрывом кронинской машины, окончательным сведением счетов со всем, что было, — и что нет пути назад, а есть только вперед, в другую, совсем другую жизнь….

Я вернулась домой и сидела в любимом своем кресле-шезлонге у бассейна, ни о чем не думая, просто глядя по сторонам, философски отмечая чистоту белого каменного забора и такого же каменного особняка, и прозрачность воды, и тщательность, с которой пострижены деревья и кусты, и траву на газоне перед домом. Красиво — и немного жаль, что так и не дошли руки до того, чтобы раскинуть здесь настоящий сад, вроде того, что делал у себя Элтон Джон. Он создавал сад то в английском стиле, то в итальянском, то опять возвращался к английскому, а потом, словно обидев всех приглашаемых поочередно дизайнеров и желая их примирить, оставил разностилье: здесь по-английски подстриженный куст, там — чисто итальянская беседка, и все в таком духе. И у меня были разные мысли — сделать японский садик, или сад камней, — и я сама себе удивлялась, обнаруживая, что словно нарочно забываю о принятом решении, словно специально откладываю его, что непохоже на меня совсем.

Пока думала, не заметила, как пролетело время, только увидела, как вдруг разъехались по воле фотоэлемента ворота, и черный мерседесовский джип появился, и как идет ко мне загнавший машину в гараж Кореец, глядя на меня внимательно и делая вид, что все нормально и ничего не происходит. И чтобы развеселить меня, напомнить о чем-то хорошем, делает то же, что делал очень часто, в том числе и в прошлый мой день рождения. Подходит вплотную, расстегивает молнию на брюках и спрашивает:

— Может, поцелуете меня, мисс?

Но мне не весело, мне грустно. Грустно еще и оттого, что слово “грусть” я давно забыла, но вот пришлось вспомнить.

— Я думаю, в Москве найдется, кому поцеловать там, Юджин. Впрочем, придется выполнить вашу просьбу: чтобы там вы могли сравнить, кто делает это лучше…


…Так сладко и тихо, и вдруг скрип и гудок резкий. Я вздрагиваю, только сейчас соображая, что за рулем, и выравниваю тяжелый джип, который чуть не послала в едущий слева “Крайслер”. Я чуть не снесла ограждение моста, да и сама чуть с моста не слетела. Вильнула пьяно черным квадратом этого сейфа на колесах, и он послушался, явно храня верность своему хозяину, желая дождаться его приезда и возмущаясь наверное, что хозяин, улетев, пустил эту дуру за руль.

Да, еле-еле разошлись. Спасибо “Крайслеру” за реакцию — скрип его тормозов меня бы точно не разбудил. Если бы не рев сигнала, я бы сейчас уже вминала Корейцев “Мерс” в железо и, если удалось бы его пробить, летела бы в воду, чтобы уйти в нее и в ней остаться. Положим, достали бы потом, но меня бы это вряд ли уже успокоило.

Могла бы, вполне могла — машина тяжеленная, скорость высокая. Интересно, почему я, засыпая, на газ надавила, а не на тормоз?

Да, весело получилось бы: Юджин улетает, а я, доехав с ним до аэропорта, посадив его в самолет и отгоняя обратно домой его джип, слетаю с моста. Прямо-таки плач современной Ярославны по князю Игорю. Только Игорь ушел в поход, на бандитский свой промысел, а она на обратном пути кидается с высоты. К черту такие символы, к черту!

А что касается дур, то “Мерс” Корейцев, конечно, прав: неумно засыпать за рулем. Но, с другой стороны, хозяин его сам виноват: из-за него всю ночь провели на ногах. Вообще-то, “на ногах” — это громко сказано: скорее, на спине, на коленях, на животе, на боку и прочих местах. Он и так обычно похотлив, и ежедневный любовный сеанс у нас занимал два часа минимум — а тут разошелся так, что не остановить. Да я и не пыталась — такое ощущение было, что оба подсознательно знаем, что расстаемся навсегда, а потому и занимаемся сексом с такой яростной страстью, словно это последний раз и другого не будет уже никогда. Никаких слов, признаний, заверений, объяснений — просто совокупление, то грубое и животное, то тонкое, утонченное и извращенное. Когда уходили утром, сексуальная моя комната была как поле боя: вся простыня в сперме и моих выделениях, любимые игрушки разбросаны повсюду, а мы с ним — как с трудом уползшие с этого поля бойцы, полуживые, все в шрамах и ранениях. У Корейца вся спина в кровавых полосах от моих ногтей и следы укусов на груди — так мучительно было порой, что уже просто не могла сдерживаться и впивалась в него ногтями и зубами, себя не контролируя, а он все равно не торопился, растягивая мучения и извлекая максимум из каждого движения, из каждой секунды.

Ну и я пострадала: на попке и спине следы от плетки, внизу распухло все, а в попочку словно до сих пор член вставлен. Как заснуть умудрилась, если по пути в аэропорт еле устроилась на сиденье? Но сон, во всяком случае, оказался сильнее боли, и отключилась-то я, кажется, на несколько секунд, которые, если бы не “Крайслер”, перешли бы в вечность. Но я уже догадываюсь, что мне снилось. Ох эта ненасытность! Может, я и перебарщивала, называя себя шестнадцатилетнюю пустой оболочкой с постоянным жжением в низу живота, но была недалека от истины. А сейчас оболочка полная, а жжение все равно не проходит. И чем больше этим занимаешься, тем больше хочется — такое ощущение, словно с каждым актом сексуальность моя усиливается и еще больше раскрывается. Я только еще сильнее и острее чувствовать начинаю, лучше понимать себя и партнера, Корейца разумеется.

Господи, как же он это делает! Сам уверяет, что раньше занимался этим долго, но чисто автоматически, вгонял член в женщину как отбойный молоток, кончал раз за разом и отваливался, насытившись. Правду говорит — так и было в самом начале наших отношений и в ту первую ночь, когда он меня привез из клиники в шикарный номер супердорогой гостиницы. И я сидела там вся из себя несчастная, абсолютно необрадованная своим спасением и лысая вдобавок ко всему, да еще с чужим, совершенно незнакомым мне лицом. Он еще рассказывал мне, как воровал труп из морга и хоронил другого человека, как вывозил меня в Штаты, и отдал мне вещи, захваченные им из сейфа нашей с тобой квартиры — драгоценности, твои часы, мои документы. Я сидела вся пришибленная свалившимся на меня известием о моей смерти и воскрешении и тем, что я в чужой стране и пути назад нет, — но вдруг заметила его взгляд, нацеленный туда, где разошлись полы гостиничного халата, и спросила:

— Ты меня хочешь?

И сама повела его в постель. Ощущение было такое, будто занимаюсь сексом с роботом — точнее, не с роботом, а со сделанным под человека киборгом, не ведающим, в отличие от живого существа, усталости. И дальше так было какое-то время, но я постепенно вносила что-то новое — например, когда накупила всяких секс-игрушек и чуть не потеряла сознание, когда он, заинтересовавшись, заковал меня, и заткнул рот кляпом, и хлестал, и насиловал потом. Чем дольше мы были вместе, тем больше нового появлялось, потому что я сама жутко хотела разнообразия, не от скуки — из интереса.

И вот добилась-таки своего: после ночи разнообразия заснула за рулем. Но ночь стоила того, чтобы не спать, это точно. Закуривая, чтобы не заснуть (ненавижу курить за рулем, сигару надо смаковать, ни на что не отвлекаясь, но сейчас это вынужденная мера, да и тоненькую панателлу даже в машине курить удобно), и вспоминаю, не отрывая глаз от дороги, как огромный раскаленный член входит в меня медленно-медленно, продвигаясь внутрь по миллиметру, и так же медленно выходит. Я от этой растянутости начинаю дрожать, и дрожь переходит в конвульсии, в эпилептический припадок с битьем головой о кровать, а стоны переходят в крики, и хочется и не хочется одновременно, чтобы он делал это сильнее, быстрее и глубже, чтобы перестал дразнить, — а он именно дразнит, чередуя медленные входы с быстрыми, меняя и ломая темп, не давая приспособиться, не давая возможности угадать, что будет дальше. Кажется, что я умру сейчас, что сердце разорвется от напряжения и бессилия, от все усиливающихся припадочных рывков, что лопнет все набухшее и тяжелое внизу — которое, после приходящего наконец взрыва, извергает обильную лаву, в которой я и обнаруживаю себя, приходя обратно в сознание. И тут же все начинается сначала — до тех пор, пока он не сознает, что я и вправду больше не выдержу и что надо дать мне небольшую передышку.

Потом я беру инициативу на себя — и отдаю должное тому, что с каждым разом он все выдержанней. Раньше особо подразнить его не удавалось — он мог схватить меня, скомкать в сильных руках и заставить кончить в три движения, кончая вместе со мной. Но потом потерпеливее стал — и я с удовольствием сажусь на него сверху, привставая так, что от гигантского члена во мне остается какая-нибудь десятая часть сантиметра, и не спеша скользя обратно, к его основанию, и смотрю при этом ему в глаза, видя в них наслаждение и с трудом обуздываемое желание схватить меня и изнасиловать. Тут только собственная воля может его удержать, никакие наручники не помогут — а уж белый шелковый шарф, используемый героиней нашей знакомой Шэрон Стоун в “Основном инстинкте”, просто на нитки разлетится от одного его рывка.

Вот так ночь и прошла, оставив незабываемые воспоминания о себе и ожидание повторения. Но ждать придется долго — три недели. Целых три недели. Или…

Ну нет, нет. Я же американка, а Америка — страна оптимистов. Тут по-другому не выжить, тут с детства приучают после падения вставать на ноги и не помнить неудач. Так что выскользнувшее откуда-то слово “вечность” кидаю обратно туда, где ему и место — за окно “Мерседеса”. Но ветер вносит его обратно, и оно летает по салону, шепча еле слышно, что кто знает, увижу ли я еще Юджина и если да, то когда…


Двадцать четвертого он позвонил в последний раз, накануне вылета в Москву. Я еще подумала, что Рождество через месяц и до Рождества он должен вернуться — сам же сказал про две или три недели Другое дело, что это будут три недели без разговоров, без телефонных звонков, — но изменить все равно ничего нельзя. Вот условий наставил, великий конспиратор. Но он всегда такой — он и во время нашей тихой и мирной жизни в Москву звонил только с уличных телефонов, и то редко, раз в две недели. И Яше, как правило, так же звонил. Тот даже нашего домашнего телефона не знал, только мобильный Юджина. Кореец мне, заодно, подсказал, что надо сделать так, чтобы номера моего домашнего не было в телефонном справочнике, — и я послушалась. Заплатила за эту услугу, среди богатых людей и звезд шоу-бизнеса весьма распространенную, и домашний телефон никому не даю — все на мобильный звонят. Да и кто все: Мартен, да еще пара человек со студии, да несколько голливудских знакомых, человек десять всего.

Когда повесила трубку, подумала, как пусто в доме в отсутствие Корейца. Не то чтобы он постоянно был на глазах — знал, что я люблю побыть одна. Поэтому он то в компьютер играл, то видео смотрел, то тренировался, но всегда был в досягаемости. А теперь он так далеко, что и позвонить ему нельзя: в Москве. В той самой Москве, возвращаться в которую ни он, ни я никогда не собирались.

Может, имело смысл полететь с ним — но я бы там только помехой была. Помочь ему я все равно не могла ничем, да и что бы делала я там? Сидела бы в гостинице или в снятой квартире? Моталась бы по жутко дорогим магазинам и ресторанам? Да нет, нечего мне там было делать — и если бы не необходимость отомстить Кронину, я бы и не полетела туда в прошлом году. Ничто во мне не вызвало эмоций в ту последнюю поездку: ни дом, где жили с тобой, ни дом родителей, ни прочие места, с чем-то связанные, с чем-то казавшимся значимым, но оказавшимся бессмысленным. Разве что кладбище и памятник, на котором появились имя Оли Сергеевой и ее фотография, да тот ресторан, у которого тебя убили. А так все чужое было, из другой жизни, из прошлой. Этакое “де жа вю” — видишь какое-то место, вроде незнакомое, и ощущение, словно видел его уже когда-то.

Странно. Двадцать один с половиной год там прожила, а все чужое. Я несколько раз уже думала, что Юджин, наверное, хотел бы слетать туда, пусть ненадолго, а вот мне не хотелось совсем.

Черт — надо было попросить его узнать, как там мои родители. Не знаю как, но он мог бы узнать, возможно. Вообще-то, сам должен догадаться. Но, с другой стороны, зачем это мне нужно? Это ведь как бы уже и не мои родители, а родители той, кого уже нет, к кому они ходят на кладбище. Вряд ли бы они радовались, если бы выяснилось сейчас, что дочь их жива-здорова и поживает себе спокойно в Америке, наслаждаясь жизнью и многомиллионным состоянием, оставленным ей бандитом-мужем. Думаю, они бы стали отнекиваться, уверяя, что их дочь лежит на Ваганьковском, — и другая, живая, им ни к чему. Тем более что, если она на самом деле жива, значит, она просто жестокая, неблагодарная скотина, не дающая о себе знать, абсолютно не интересующаяся, как живут ее отец с матерью, — скотина, которую воспитывали как настоящего советского человека и которой, как оказалось, нужны были только красивая жизнь и деньги. В общем, как в анекдоте получилось бы: умерла — так умерла.

Я бы не смогла им объяснить, как не смогла и раньше, что не в деньгах дело: мне никогда не нужно было столько. Я не знала, что такое дорогие магазины и рестораны, и обходилась бы без этого и дальше. И наверное, не чувствовала бы себя ущербной. Просто так вышло, что я полюбила человека, который был богат, — не зная, кто он и что он, восхищаясь не его одеждой и “Мерседесом”, а уверенностью, умением себя держать, тем, что он первый довел меня до оргазма. И мне было все равно, сколько у него денег и чем он занимается. Я даже не мечтала быть с ним долго — так вышло, что он сам меня полюбил.

Но они этого не поняли, их оскорбило, что я от первого мужа ушла, с которым прожила всего три месяца, — ну не объяснять же им, что он убогий дурак с педерастическими наклонностями, что они сами подтолкнули меня к свадьбе, внушая, что ничего лучше мне не найти и что из себя я ничего не представляю. Оскорбило, что я без их разрешения осталась у тебя и начала жить с тобой. Что не вернулась, когда через несколько дней после того, как мы начали жить вместе, появилась статья, в которой говорилось, что тебя подозревают в убийстве, как раньше подозревали еще в двух. И мама звонила мне на работу и говорила, что отец все узнал и что я живу с бандитом и убийцей.

Ладно отец — генерал милиции, как-никак, притом честный и правильный, кажется, уверенный, что все бандиты плохие, а все люди в погонах хорошие, хотя в жизни зачастую все наоборот. Но мама-то должна была понять — так нет. И потом, позже — ведь мы общались все же, пусть и редко, — она никогда не радовалась за меня. А когда приехала в первый и последний раз ко мне в гости в твое отсутствие и я показывала ей, какой мы сделали ремонт, какая у меня посуда и какие вещи, когда я хотела накормить ее повкуснее, тем, что она не ела еще, — она тоже не обрадовалась. Зато назвала меня мещанкой, решив, что я окончательно помешалась, что “кроме денег” для меня больше ничего нет, что сбил меня с правильного пути “бандит и убийца”. Когда ты погиб, они, наверное, в глубине души были рады, что дочь теперь свободна, что избежала страшной участи погибнуть вместе со своим — не мужем, нет — сожителем. Они не знали, что мы в Америке поженились, а я не стала говорить, потому что для них такой брак, не признающийся здесь, ничего бы не значил. А когда все случилось со мной, думаю, сказали себе, что так и должно было быть, что дочь их выбрала тот путь, который мог привести только к одному.

А ведь я никогда не хвасталась ничем, не рассказывала, как красиво и хорошо живу, — я даже на “Мерседесе” твоем не ездила, предпочитая подаренный тобой “Гольф”, и одевалась строго и скромно, так, что только сведущий человек мог понять, что это очень дорогие вещи. Никогда не предлагала им денег, зная, что не возьмут, и по той же причине не слишком дорогие подарки дарила на праздники. Да ладно, что об этом — главное, что никто меня там не ждет, никого у меня в Москве нет, кроме тебя, вот о чем речь.

И еще Юджин там. Не дай бог, если с ним что случится, — я ведь понимаю, что он поехал искать виновных и устраивать разборки, а не с друзьями пообщаться и не по кабакам пошляться. Но если случится — я буду по-прежнему разговаривать с тобой или с вами двумя, вы ведь при жизни были друзьями и после твоей смерти даже стали родственниками… Через меня…

Ну и мысли в голову лезут…


— Олли, это Боб! Мне сейчас один человек звонил на студию, искал тебя…

— Да? — замолкаю настороженно, потому что голос у него какой-то странный. Он и так несколько забеспокоился, когда узнал о смерти Яши, совладельца нашей компании. Потом отошел, правда. Даже не придал значения отъезду Корейца и, по-моему, даже обрадовался. Пообедать меня приглашал постоянно, намекал не слишком прозрачно на что-то большее, но я делала вид, что не понимаю. А он не торопился и жутко рад был тому, что дела идут успешно и что деньги от фильма возвращаются. По его расчетам он полностью должен был окупиться к середине декабря, а дальше уже чистая прибыль должна была пойти. И тут такой непонятный, напряженный немного голос.

— Я дал ему номер твоего мобильного, ничего? Он спрашивал твой домашний, но я ведь его сам не знаю…

— Да, все в порядке. — Кто его просил, интересно, давать мой телефон. Что-то тут не так, что-то мне не нравится все это. — А кто он? Я с незнакомыми людьми общаться не люблю…

— Он… Он из ФБР. По поводу Джейкоба Цейтлина, нашего компаньона…

— Хорошо, Боб. Он о чем-то спрашивал тебя? — Хоть узнаю, чего он хочет, этот фэбээровец, который свалился на мою голову в самый ненужный момент. Ну, положим, мне примерно понятно, чего он хочет — узнать, не связана ли Яшина смерть с нашей студией, — но по тем вопросам, которые он задавал Мартену, можно будет понять, куда он клонит, и что знает, и о чем думает.

— Нет, я сказал ему, что мистера Цейтлина лично не знал, что это вы с Юджином его нашли и убедили профинансировать фильм. Позвоню завтра, о’кей?

О’кей, твою мать. Вот это да, открестился моментом и от Яши, и от нас с Юджином. Может, прав был Кореец, ему не доверяя ни в чем? Надо было бы проверить все финансовые документы — и так, когда подсчитали, сколько уйдет на работу над картиной, получилось, что сорок миллионов, включая расходы на мощную рекламу, хотя Мартен еще тебя уверял, что нужно намного больше. Следовало бы нанять человека, который бы все проверил, — надо адвокату нашему поручить, Эду.

Тоже жук еще тот, но это профессия такая, адвокат — не профессия даже, а образ жизни и состояние души. В Америке их не любят, хотя услугами их пользуются все, от самых бедных негров до самых богатых белых, — и тем не менее вечно только и слышишь разговоры, как адвокаты обманывают клиентов, как зарабатывают бешеные деньги. Анекдотов про адвокатов больше, чем про кого бы то ни было. Как раз Эд мне последний и рассказал недавно — как пациенту перед операцией по пересадке сердца врачи на выбор предлагают два: одно молодого, здорового спортсмена, а второе старое, адвоката. И пациент выбирает в качестве донора адвоката — говоря изумленным врачам, что у адвоката сердце в идеальном состоянии, так как ему в работе орган этот абсолютно не нужен.

Но анекдоты анекдотами, а звонок фэбээровца положительных эмоций у меня не вызывает. Слишком много есть моментов в моей здешней биографии, которых я не знаю до конца и которые кажутся несколько опасными — например, тот, что въехала я сюда для лечения по советскому паспорту, а со мной привезли вид на жительство в США, данный мне, как бизнес-иммигранту, еще в Москве. Ну это, может, и объяснимо: собиралась официально уезжать, а тут ранение и все такое. Права водительские мне Яша сделал без моего участия, карточку социального страхования тоже, даже без меня фотографии в документах переклеивали — после пластической операции внешность у меня изменилась сильно. Так что много всяких странностей, которые без Яши объяснить я не смогу — не смогу даже ответить на вопрос, где получала права. Может, ничего такого в этом и нет, но мне кажется в данный момент, что это не очень хорошо для моей репутации. Потому что если ФБР начнет что-то копать, то любая странность будет против меня работать.

Одергиваю себя: слишком мнительная стала. Это объяснимо отчасти: нет рядом Яши, который мог решить любой вопрос, или так казалось, по крайней мере. И Юджина рядом нет, да и когда все хорошо было и счастливо, о подобных вещах я просто не думала, а сейчас стараюсь, подобно Корейцу, по максимуму обезопасить себя, все предвидеть и все просчитать. Так что это не паника — осторожность, и ничего больше. И вполне объяснимая, потому что, не дай бог, ФБР решит, что Яша — мафиози и отсюда последует вывод, что и мы с мистером Каном тоже, тем более что русские, которые, по мнению американцев, все родом из мафии. И могут начать рыть на нас компромат, и, хотя нечего рыть, нервы потреплют, и репутацию могут загубить — и не нужно это совсем, особенно в свете того, что мы вот-вот должны обсудить смету нового фильма.

И в этот момент слышу звонок.

— Мисс Лански? Это Джек Бейли, ФБР. Мне необходимо встретиться с вами и задать вам несколько вопросов по поводу покойного мистера Цейтлина…

— Ну что ж, раз необходимо…

— Где вам удобней было бы поговорить — у нас в офисе, или у вас, или…

— Или… — отвечаю, думая, что не хватало мне только заявляться в ФБР или встречаться с ним на студии. Может, ему и интересно посмотреть, как выглядит изнутри Голливуд, но это его проблема. И называю один тихий, уютный бар в дорогой гостинице, где меня вряд ли кто-то знает и где можно поговорить без проблем. И еще думаю, что, возможно, встреча эта пойдет мне на пользу — может быть, узнаю что-то новое, чего не знает Кореец и что было бы для него важно. Хотя, что бы я ни узнала, как я ему это передам?


Он ко мне сразу подошел. Догадался, что сидящая за столиком в гордом одиночестве девушка в черном платье — это и есть я? Или нашел где-то фотографию, чтобы быть в курсе, кто ему нужен? Вот это больше похоже на истину.

— Извините, мисс Лански, я, кажется, опоздал. Пробки…

— Ничего, — отвечаю равнодушно, добавляя про себя, что это не ты опоздал, а я пришла раньше. Специально, чтобы посидеть хотя бы полчаса до его прихода и примерно прикинуть, что говорить, а что не говорить и как направить ход беседы в самое безопасное русло, ограничившись Яшей. — Что будете пить?

— Драй мартини.

Вот это да. По фильмам знаю, что на работе они не пьют, как бы не положено, и потому вопрос задала механически, и удивляюсь, услышав ответ, хотя и уверена, что удивление на лице моем не отразилось. Но он словно прочитал мои мысли.

— У нас с вами просто неофициальная беседа — так почему бы не позволить себе коктейль, тем более в обществе молодой, красивой женщины?

Показываю, что комплимент мне понравился — хотя больше понравились слова про неофициальность. Поясняю, что может называть меня просто Олли, что разрешено друзьям, — и он искренне благодарит, может, даже чересчур искренне. Однако беседа пока и вправду неофициальная: про Голливуд, про наш фильм, который он якобы видел и от которого в восторге, про мою молодость, несмотря на которую я добилась таких успехов.

— Вы ведь хотели со мной не о кино побеседовать, — замечаю чуть игриво, как бы сожалея, что с таким приятным молодым человеком нас свело дело и делом мы ограничимся. Он действительно приятный: лет тридцати, высокий, спортивный, светловолосый, в неплохом сером костюме, и галстук тоже неплохой, в серо-белую полоску. Не из бутика одежда, естественно, но и не “секонд-хэнд”.

Он серьезнеет и переходит к делу, излагает мне историю Яшиного убийства, которую я уже знаю, и то, что, по мнению полиции и ФБР, в этом замешана русская мафия, которая, скорее всего, пыталась влезть в бизнес мистера Цейтлина.

— Ну, вы понимаете — может, они попросили его помочь им ввезти партию наркотиков, а может, им нужны были деньги на незаконный бизнес, или, может, они использовали его каким-то образом в своих целях, а он узнал, хотя не должен был. Вы ведь хорошо знали мистера Цейтлина — как по-вашему, он мог иметь дело с мафией?

— Я так понимаю, что для вас каждый русский — это мафиози, верно, Джек? Так вот — я не так хорошо знала мистера Цейтлина, хотя знакома с ним давно, и, на мой взгляд, он был солидным, респектабельным бизнесменом, и партнерами у него были респектабельные американцы. Если бы было по-другому, вряд ли бы он стал вкладывать деньги в кино — он бы нашел им более выгодное применение…

Так, похоже, у ФБР ничего нет. Заказчик неизвестен, исполнители мертвы — все, что удалось выяснить, так это то, что жили они в мотельчике в пригороде и заезжал к ним еще один человек, по описанию похожий на того, который приходил к мистеру Цейтлину в офис накануне его убийства.

— Знаете, что странно? Мы проверили телефонные звонки из офиса мистера Цейтлина, и получается, что сразу после беседы с незнакомцем он позвонил мистеру Кану, а потом уже отдал распоряжение, чтобы его сопровождали два вооруженных человека из службы безопасности его корпорации. Из этого мы и заключили, что тот незнакомый человек и был представителем убийц или самим заказчиком. Кстати, полиция интересовалась у мистера Кана, знал ли Цейтлин о грозящей ему опасности — и он ответил отрицательно. Тем не менее ваш партнер прилетел в Нью-Йорк на следующий день после звонка мистера Цейтлина и должен был бы, наверное, удивиться просьбе приехать, ведь у мистера Цейтлина была охрана. Он должен был бы попросить объяснить, в чем дело. Он вам ничего не говорил? Я, кстати, хотел бы встретиться и с мистером Каном — насколько я знаю, вы с ним партнеры не только по бизнесу…

Аккуратненько так. Но я не говорю, что моя личная жизнь в его компетенцию не входит, — хотя узнал ведь, пусть и не слишком сложно было это сделать: Мартен ли сказал или Юджин наш адрес оставил в Нью-Йорке в полиции, уже неважно. Важно, что сначала он встречается со мной, зная, что я живу с Корейцем, с которым он собирается встретиться попозже. Где логика?

А пока сообщаю ему, что у мистера Кана с мистером Цейтлиным был совместный бизнес с Москвой, что в Нью-Йорк мистер Кан летал часто, а когда улетал в прошлый раз, сообщил, что это тоже связано с бизнесом. И что мистер Кан, кстати, сейчас в Москве, и в течение месяца должен вернуться, и улетел он в связи все с тем же бизнесом, поскольку со смертью мистера Цейтлина, видимо, возникли какие-то сложности или изменения в деятельности их предприятия. И вижу, что он об отлете Корейца не знал и что он думает сейчас, что тот улетел искать убийц, а значит, он сам связан с мафией. Ну а со мной он все еще не определился: то ли я все вру, то ли действительно не в курсе.

— А зачем вам Юджин, а, Джек? Он ведь, кажется, уже давал показания полиции, и не раз.

— Да, конечно. Я могу с вами быть откровенным, Олли? Дело в том, что Юджин изложил очень странную версию — про то, что он вытащил пистолет у мертвого охранника мистера Цейтлина. Дело в том, что у охранника Цейтлина, который как раз сидел с той стороны, с которой находился Юджин, — у него был пистолет, и он при нем остался. Поверить в то, что у него было два пистолета, сложно — и сложно поверить, что в тот момент, когда двое киллеров продолжали расстреливать “Линкольн”, находясь с одной стороны машины, Юджин спокойно открыл дверь с другой стороны, вытащил у мертвого охранника пистолет, потом закрыл дверь и только тогда начал стрелять. И другое странно: это наверняка были опытные киллеры, а он расправился с ними как с детьми, как настоящий Рэмбо. Одного вмял в “Линкольн”, двоих расстрелял, хотя у них были автоматы, а у него пистолет с одной обоймой. Он супермен, мистер Кан, — и, судя по всему, супермен с большим опытом нахождения в подобных ситуациях?..

— Юджин бизнесмен, насколько вам известно, а что касается суперменства… Убили его партнера, с которым у них были дружеские отношения, убили у него на глазах. Мне кажется, в такие моменты люди могут совершать чудеса, не думая о себе и о своей возможной смерти…

Может, для пущей убедительности рассказать, как я зарезала кронинского охранника, как проткнула насквозь здорового мужика, экс-комитетчика — и не потому, что он меня изнасиловал и угрожал моей жизни, а потому, что я подумала, что он может убить звонящего в мою дверь Корейца, ни о чем не подозревавшего в тот момент? Да нет, не стоит — может не так понять.

— Вы ведь сами из Москвы, верно, Олли?

— Вы это знаете не хуже меня, Джек, вы, наверное, много обо мне знаете — боюсь, что и моя личная жизнь для вас не тайна. Я даже смущена, признаться, и искренне надеюсь, что у меня остались хоть какие-то секреты — в том, что касается очень личного…

Надо, надо как-то его развести, показать ему, что я интересуюсь только кино и мужчинами и вся я такая легкомысленная, живу и радуюсь своему богатству и приумножаю его, и все мафии мира мне безразличны.

— Кое-что знаю, Олли. Что вы приехали сюда в январе 95-го, что иммигрировали как бизнесмен, что у вас здесь были большие деньги и договор с мистером Мартеном о совместной деятельности по созданию кинокомпании и съемкам фильма, но финансировался фильм мистером Цейтлиным. Кстати, мы планировали запросить Москву, что им известно о мистере Цейтлине и его связях. У нас с русскими налаживаются нормальные отношения по борьбе с русской мафией в Америке. Они нам сильно помогли в деле Иванькова. Времена так меняются — раньше об том и подумать было нельзя: вы, русские, были такой закрытой и враждебной нацией…

— Я не русская, Джек, — я американка. В этой стране все американцы, хотя приехали кто откуда — разве нет?

— Сорри…

Я не реагирую на его “сорри”. Я сейчас думаю о том, что он знает обо мне гораздо больше, чем говорит. Не так уж сложно узнать, в каком состоянии я сюда прибыла, тем более что мне меняли из-за операции снимки на документах. И если уж они будут запрашивать Москву про мистера Цейтлина, то вполне могут сделать запрос и на мистера Кана, на мисс Лански и на мистера Лански, который подписывал договор с Мартеном и который, собственно, и открыл здесь счет с помощью мистера Цейтлина. Какой ответ придет по поводу мистера Кана, догадаться несложно, равно как и по поводу мистера Лански, а вот мисс Лански российским правоохранительным органам неизвестна, не было такой, не было жены у мистера Лански, была мисс Сергеева, давно погибшая. И начнется дело о ввезенных в Америку грязных деньгах, об использовании денег мафии для завоевания Голливуда и многом другом.

Можно будет, конечно, объяснить, что меня хотели убить, что меня просто спрятали здесь, в Америке, и я сменила имя и взяла фамилию человека, с которым мы по американским законам были мужем и женой. Господи, знать бы еще, как оформлялась эта иммиграция, какие шаги предпринимал здесь Яша, но я ведь абсолютно ничего не знаю. И кажется, имею все шансы оказаться в очень большом дерьме. Допустить этого никак нельзя.

Но что делать? Если бы этот чертов Джек оставил нас с Корейцем в покое, не привязывал бы нас к Яше и занимался бы только им — все было бы в порядке. По Яше ему ничего не ответят из Москвы — Яша оттуда уехал двенадцать лет назад. Разве что скажут, что совместную американо-российскую фирму в Москве возглавляют люди с сомнительными связями. Леший ведь не сидел, кажется, и вряд ли можно доказать как-то его криминальность, а подозрения — они и есть подозрения, главное, что без конкретики. Господи, мало ему, Джеку, Яшиных знакомых в Нью-Йорке — вот и расспрашивал бы его партнеров, русских и американцев. Надо что-то предпринять, чтобы он забыл о нас, не впутывал никуда — иначе плохо все это кончится. Если в Москве узнают, что я жива — а отец наверняка узнает, — это нестрашно. Страшно то, что мафиозными объявят наши деньги и нас самих и не будет у нас никакого будущего в Голливуде, а может, и в Америке вообще. Если свяжут Яшу с тобой — а свяжут точно, — уже никому не объяснить, что деньги чистые, потому что скажут, что Яша их и отмыл. И что будет с нами дальше, неизвестно.

Мне кажется, что он не оставит нас в покое — несмотря на то, что я явно ему нравлюсь. Он типичный такой карьерист, чистенький, подтянутый, вежливый, — и во имя своей карьеры он и меня закопает, и Корейца, и всю нашу жизнь здесь.

Я не паникую, улыбаюсь ему, а внутри раскладываю все по полочкам, спокойно и четко. И в который раз спрашиваю себя: что же делать? И говорю пока все с той же улыбкой:

— Тяжелая у вас работа, Джек. Лично меня разговоры жутко утомляют — я проголодалась даже и была бы не против пообедать. Может, составите мне компанию?


…Дома, уже одна, анализирую наш долгий разговор. Нет, вроде правильно я себя вела — легко, спокойно, весело, не задавая никаких особых вопросов относительно дела, показывая, что даже Яшина смерть меня интересует постольку, поскольку он был нашим партнером. И он, Джек Бейли, тоже веселым был и расслабленным, словно у нас с ним было свидание. В какой-то момент показалось даже, что он бы не отказался от продолжения вечера — и поэтому сам уже вопросов по своему расследованию не задает, как бы показывая, что деловой интерес ко мне у него закончился и на смену ему пришел личный. А я как бы к делу никакого отношения не имею больше, и потому мы с ним можем позволить себе кое-что, выходящее за рамки этого самого расследования. И я подогревала его интерес как могла, ненавязчиво и не слишком часто делая ему комплименты, восхищаясь его работой, не выставляла напоказ ни свое богатство, ни то, чем занимаюсь.

Мне кажется, что мужчин я знаю — все же опыт общения с ними у меня за девятнадцать с половиной лет, то есть до нашей встречи, был такой, что на две длинные жизни хватило бы, а то и на три. Тем более что в постель я с ними ложилась в подавляющем большинстве случаев не то что без всяких чувств — вообще без эмоций, и толкал меня на такие поступки только интерес к сексу и к мужчинам. А потом я увидела, что они мне скучны, что они предсказуемы, и совершают, в принципе, одни и те же поступки, и говорят почти одно и то же, и ведут себя одинаково — хотя люди были совсем разные, от одноклассника до старого известного писателя.

Но ты был другим — яркой индивидуальностью, и Кореец совсем другой, хотя поначалу казался достаточно примитивным, хорошим, но несложным. А тот же Кронин вел себя настолько стереотипно, что я заранее знала, что он скажет и что сделает.

Так что с фэбээровцем я вела себя правильно — подумала только, что, наверное, стоило бы ему отдаться или его изнасиловать, это уже неважно. То, что он приятный внешне и молодой, никакого значения не имело — важно то, что мог мне дать этот секс с ним. И пока улыбалась ему, судорожно думала, да или нет, но потом решила, что пока нет — потому что, пусть он и специальный агент, а по их меркам это означает, что он там своего рода шишка, это вовсе не значит, что он там самый главный. Понятно, что дальше работать над расследованием будет он же, но ведь и над ним начальство есть, и, если он что-то накопает или уже накопал, ведь не будет же он это ради меня прятать.

Нет, он карьеристский тип — и я могу сколько угодно с ним заниматься сексом, могу ему открыть что-то такое, чего он никогда не пробовал и о чем не догадывался даже, но гарантией спасения для меня это не будет. А мне нужна была индульгенция, заранее выданное прощение всех грехов, главным из которых был тот, что я из России. Нужен был человек, который мог бы защитить меня от возможного обвинения в причастности к мафии, в том, что я живу здесь и работаю на мафиозные деньги. Человек, который мог бы поручиться, что единственная моя вина — это моя национальность. А происхождение моих денег и криминальность моего бывшего мужа и моего нынешнего партнера — вещь недоказанная.


Мартен выход и подсказал, совершенно случайно. Как раз на следующий день после общения с фэбээровцем мы с ним встретились, и он присматривался ко мне внимательно — может, искал следы страха, тревоги, легкого испуга хотя бы? Но у Оливии Лански на лице маска не хуже, чем у Корейца — у него хоть в глазах можно заметить отблески ярости, и то, если его знать, а в моих ничего не увидишь. А если что и мелькнет вдруг, вырвавшись из-под контроля, контактные линзы скроют.

Встретились на студии, просмотрели смету второго фильма, потом поехали на ланч, в ресторанчик неподалеку от студии, и он все косился на меня и мялся, и чувствовалось, что он не договаривает, что хочет завести конкретный разговор, но не решается.

— У нас проблемы, Олли? — поинтересовался, уже когда сделали заказ.

— В каком плане? — Я так искренне удивилась, что он растерялся даже.

— Ну, убийство Джейкоба Цейтлина и ФБР…

Все понятно, он так же мыслит, зная о местной русофобии, — боится, что прицепятся к финансированию нашей компании и фильма и тогда рухнет все, потому что даже просто голословное обвинение в возможных мафиозных связях студию нашу опорочит навсегда.

— Они же тут все свихнулись после этого процесса — как его… Япончика. Кстати, он что, действительно японец?

— Не знаю, Боб, кажется, нет. Или ты думаешь, что я имею к мафии самое прямое отношение и пытаюсь с помощью ее денег покорить Голливуд? Наркотиками торговать повыгоднее, тебе не кажется?

— Да, я знаю, Олли, я знаю. И Вадим, и ты — вы порядочные люди, вы и на русских-то не похожи, вы американцы самые настоящие, не от рождения, так по менталитету…

Он замолкает, а я пытаюсь понять, комплимент это или нет. Раньше, еще до того, как я сюда переселилась, я бы решила, что комплимент, и еще какой, — но сейчас вот даже и не знаю. Что значит “не похожи на русских”? Не похожи на прежний собирательный образ советского человека — в неизменном ватнике и ушанке, голодного и замерзшего, дикого и нищего, перемещающегося с трудом по заснеженным улицам населенного медведями и красными комиссарами города? Или не похожи на новый образ русского — обязательно мафиози, швыряющего направо и налево деньги, скупающего на корню всю Америку и прочие страны?

— Я думаю, что тебе следует поговорить с Ричардом, Олли. Помнишь Дика — он был тогда на фуршете, когда мы закончили фильм? Он мой неплохой знакомый. Я с ним встречаюсь иногда, и он все время спрашивает о тебе. Несколько раз просил меня пригласить тебя на обед куда-нибудь, но здесь же был Юджин — ему бы это, наверное, не понравилось…

— Ну, Юджин же не муж мой — он мой партнер. Он тебе не нравится, Боб?

— Да нет, Юджин приятный человек. Просто он такой — похож на Сонни Корлеоне, помнишь, старший сын Марлона Брандо в “Крестном отце”? Такой импульсивный, экспрессивный, опасный…

Хреновое сравнение. Делаю вид, что копаюсь в памяти, хотя это лишнее — фильм я хорошо помню: он одним из твоих любимых был. Кореец его здесь приобрел на видео и крутил уже раз двадцать. Сходство есть — только тот жутко неуравновешенный и от этого предсказуемый. Потому и погибает в конце концов, а Кореец не менее агрессивный, но осторожный. Тем не менее не нравится мне эта параллель.

— Думаешь, Юджин сыграл бы лучше? Может, дадим ему роль в нашем новом фильме, главную отрицательную роль? И смотреться будет колоритнее любой звезды, и кучу денег сэкономим — как, Боб?

Слава богу, сняла напряжение. Посмеялись, перешли наконец к фильму — у Мартена уже куча идей и наработки есть, и я понимаю, почему он нервничает. Если начинать, то надо делать это уже скоро, а тут ФБР и туманная, но в любую минуту могущая стать реальной перспектива заработать дурную славу и быть изгнанными из Голливуда. Интересно, а что они с деньгами нашими сделают, если будет подозрение, что они криминального происхождения? Арестуют все счета до выяснения? А потом что? Конфискуют? Было бы забавно, если бы не было так грустно.

Да, это уж будет скандал — русская мафия проникает в цитадель мирового кинематографа. Но грязный, забрызганный сплетнями Голливуд, разумеется, отряхнется, опять засверкает, закокетничает, избавившись от нежелательной беременности, от новых имен, названий фильмов и сюжетов, и будет продолжать вести себя как вокзальная шлюха, восстановившая хирургическим путем давно утраченную девственность. И вот он уже чист и непорочен, и все забыто — а рубцы, которые где-то глубоко внутри, они все равно никому не видны.

Отвлекаюсь, улыбаюсь про себя: Кореец на роль подошел бы идеально, я, когда писала сценарий, главного героя как раз с него и списывала. Мне хотелось, чтобы фильм получился типа “Человека со шрамом”, где Аль Пачино играл. Только здесь будет не кубинец, а русский — тоже без гроша за душой, быстро поднимающийся по иерархической лестнице преступного мира. И еще здесь побольше чернухи нужно, побольше русского — не матрешек и самоваров, а русского менталитета. И герой должен знать, что отступать ему некуда, и хочет он, ни много ни мало, покорить Нью-Йорк или Лос-Анджелес — и уверен в том, что это ему удастся. Этакий русский самурай, ничего не боящийся, но не безрассудный, а расчетливый и хитрый. Типичный Кореец, короче.

Только вот что с ним будет в конце? Мартен предлагает, чтобы главным героем был полицейский или фэбээровец, а я хочу, чтобы бандит. И наверное, он должен умереть в конце, это закон жанра — только вот не хочется хоронить его своими руками, собственными пальцами впечатывая некролог в компьютерный экран. Я хочу, чтобы он остался жить и победил какую-нибудь мафию, итальянскую, к примеру, и в конце все у него было классно, и чтобы он в заключительном кадре улыбался с экрана, говоря что-то вроде: “Это мой город!” Чтобы дрожали обыватели, думая, что где-то рядом эти страшные русские. А если будут дрожать, то и фильм смотреть будут, и кассеты покупать. Это рынком доказано.

Когда излагаю все это в очередной раз, Мартен колеблется — как-то не принято, чтобы отрицательный герой оставался в живых, чтобы зло торжествовало, так что сходимся на третьем варианте, предложенном мной, — что убивают нашего отрицательного героя юные отморозки, приехавшие из России на покорение Нью-Йорка, не уважающие никого и ничего не боящиеся, не имеющие ничего святого, только жажду денег. И положительный герой, стоя над его трупом, отдает врагу дань уважения.

— Знаешь, Олли, я все же думаю, что ты должна встретиться с Ричардом. Хочешь, сейчас позвоню ему и договорюсь о том, чтобы пообедать втроем? Он большой человек, поверь мне. Он может избавить нас от проблем и дать нам возможность спокойно снимать фильм и зарабатывать деньги.

Я киваю и опять погружаюсь в свои мысли. Мартен прав, хотя слишком уж беспокоится. Если прижмут, он наверняка спрыгнет с лодки, позаботившись, чтобы вытащить из дела свою долю, и начнет жаловаться всем, как обманули его русские. Что ж, винить его не стоит — да и я опасность преувеличиваю, просто надо же представлять ее возможные масштабы, чтобы знать, как с ней бороться.

— Привет от Дика! Завтра в час здесь — тебя устроит? — Он еще трубку не положил, ждет моего ответа, и я соглашаюсь, естественно, хотя и плохо представляю себе, о чем нам с ним говорить. Если сразу сказать, что есть проблемы, и рассказать о них, он ведь может и испугаться, но, с другой стороны, если уж я так ему нравлюсь — пусть выслушает. Может, и вправду все обойдется?


Десятое декабря уже, до Рождества две недели, и больше двух прошло с момента отъезда Корейца. Факса нет, остается лишь надеяться, что он появится вот-вот. Хотела даже узнать, как часты рейсы из Москвы, и встречать в аэропорту, на всякий случай, но потом решила, что бессмысленно это, потому что он откуда угодно может прилететь, через Нью-Йорк, через Сан-Франциско. Нет, не надо в Ярославну играть — пусть делает то, что надо, и возвращается.

А что он там собирается делать, интересно? Ну выяснит, что тюменская группировка интересовалась смертью Кронина и ушедшими с ним деньгами, — и что дальше? Ну докопается, кто конкретно занимается поиском и проплачивает его, — и что? И так можно догадаться — проплачивает руководство компании, те люди, от которых тогда прилетали к Кронину двое тюменцев. Люди явно влиятельные, сильные, раз легко дали сорок восемь миллионов Кронину под честное слово, — да я же видела, как тюменцы эти здесь, в Москве, катались на “Мерсе” шестисотом и с мощной охраной на джипах и прилетали и улетали своим самолетом, хотя были не боссами — просто менеджерами.

А воевать с боссами — сил не хватит, у них людей и в Москве, и в Тюмени, и в других городах достаточно, и за ними такие капиталы, что купят кого угодно. Киллера нанять — можно, конечно, хотя и дорого обойдется, и нужен будет суперпрофи. Но руководство компании здесь ни при чем — я так понимаю, что Корейцу нужен тот, кто занимается поиском денег, кто, собственно, Яшино убийство и санкционировал, а если убрать его — он ведь наверняка совсем не один работает и прикрыт дай бог, — то это и будет война в чистом виде. Если узнают, кто убрал, разумеется.

Да, почти двадцать дней прошло, а я в первый раз задумалась о том, зачем Кореец улетел. И когда поняла все, почувствовала себя не слишком хорошо — это не Кронина ликвидировать, эти люди куда выше и мощнее. А Юджин, улетая, сказал, что нужно ему в Москву, чтобы порасспрашивать там людей. Ни хрена себе — расспросы! Преуменьшил, короче, опасность — потому что те, кто ищут сорок восемь миллионов, они очень опасны. Кронин-то был опасен, еще как. Он представлял собой куда менее значительную фигуру, а сколько натворил дел!

Так что поводов для того, чтобы нервничать, хватало — и молчание напряжение мое только усугубляло. Я понимаю, что звонить мне ему не стоит, и крутящийся тут фэбээровец есть лишнее тому подтверждение. Но уж факс-то мог бы отправить — да мог бы просто позвонить в то время, когда я сплю обычно, и пообщаться с моим автоответчиком. Не самому даже, кого-то попросить сказать несколько слов. Или не догадывается, каково мне, что я не верю, что он просто наведет в Москве справки и поручит работу другим?

В общем, не ездила я в аэропорт и не встречала самолеты — это для кино хорош такой сюжет, для мелодрамы. Жила как обычно, ездила на студию, на ланч и обед в городе. По магазинам ездила — по привычке, ничего не покупая практически. Лишь в одном бутике тончайшие кожаные брючки приобрела от Ферре, хотя у меня и так было несколько пар. Даже по вечерам выбиралась куда-то, чтобы не думать ни о чем. Либо в клуб какой-нибудь, либо в бар, а то и на дискотеку. И впервые за последний год торопила время, желая, чтобы оно прошло побыстрее, чтобы появился наконец Кореец и все свалившиеся бог знает откуда проблемы ушли и чтобы мы отметили Рождество и начали бы жить по-прежнему, как до Яшиного убийства, надеясь, что все восстановится, что ничего не рухнуло и все будет хорошо. Потому что не хотелось о другом варианте задумываться.

Но время — категория странная, и торопи его или не торопи, оно будет длиться столько, сколько сочтет нужным. Может тянуться, как тянется детское лечебное питье — молоко с маслом и содой, — мучительно медленно, когда уже нет сил глотать, когда задыхаешься от специфического запаха и вот-вот все хлынет обратно, а донышко чашки с каждым глотком кажется все недостижимее, все дальше, словно жидкости все прибавляется и прибавляется. Но то же время может пролетать пулей. Вспомнила, как давно, когда только вышла замуж за Лешика, купила себе бутылку ликера “Айриш крим”, казавшуюся мне символом красивой жизни, — и наливала в стакан крошечную порцию необычно вкусного и тягучего ликера, и старалась растянуть удовольствие, но всякий раз оказывалось, что вроде и не пила еще, а вот уж и дно показалось…


Как раз десятого мы с Мартеном встретились с Ричардом, великим калифорнийским политиком. Утрирую, конечно, — но раз Боб говорит, что это влиятельный человек, верить ему можно. Недаром даже на просмотр тогда его пригласил и был жутко счастлив, что тот принял приглашение. Я в газетах потом прочитала, что был на просмотре нового фильма известный политический деятель. Сейчас он сидит напротив меня, и улыбается мило, и смотрит чересчур пристально, и просит называть его просто Дик.

Дик — так Дик, хотя слово ругательное: на сленге означает “член”. Двусмысленное, короче, имечко, и сам он эту двусмысленность только подтверждает, расточая мне комплименты и облизывая меня глазами. Должна признаться, что внимание его мне приятно: видный мужчина, представительный, лет сорока, а я люблю разницу в возрасте. Так как встречаемся неофициально, он и одет соответственно: светлые брюки спортивного покроя, яркий спортивный пиджак на трех пуговицах, в соответствии с модой, рубашка поло и никакого галстука, разумеется, и мокасины на ногах. Одежда неделовому ланчу полностью соответствует — и надо признать, что этакая небрежная спортивность стоит немало. В прошлый раз он в костюме был, в совершенно простом на вид синем костюме, который, я так думаю, встал ему тысяч в пять, — да и сейчас одет на ту же сумму, одни мокасины минимум на тысячу тянут. Кстати, тут очень богатые одежду и обувь не покупают, они ее шьют на заказ. Это мы с Корейцем, пусть денег куча, посещаем магазины, хотя покупаем, естественно, эксклюзивные вещи.

Ресторан дорогой, публика солидная, и несколько человек на него косилось уже — то ли знают в лицо, все же фото его в газетах мелькает, то ли думают, кто такой подъехал сюда с охраной. Охранников немного, трое кажется, все такие киношные: темные костюмы, белые рубашки, темные галстуки, и пистолеты видны сквозь пиджаки, взбухая эрекцией. Не сомневаюсь, что Дику хотелось бы побеседовать со мной наедине, но с его примелькавшейся физиономией идти со мной куда-либо вдвоем нежелательно — лишний компромат ему ни к чему, и так, наверное, хватает грешков, судя по тому, как на меня смотрит.

Разговор такой, ни о чем — обмен любезностями, рассуждения о нашем фильме и кино вообще, вопросы о наших планах, полное одобрение следующей нашей идеи. Он прямо-таки загорается, когда Боб ему вкратце сюжет следующей картины излагает, — короче, борец с мафией, судя по реакции, особенно с русской.

— Да, это важно Боб, это очень важно и актуально — снять такой фильм. Мы впускаем людей в Америку, мы готовы предоставить им кров и пищу, дать им работу, сделать их полноправными гражданами самой великой страны мира — а они нарушают наши законы, грабят, убивают. Это ужасно — то, что они делают, — и с этим надо бороться. Бороться самым беспощадным образом. И скажу вам при этом по секрету, между нами, — закон не дает нам такой возможности, зато дает им возможность скрываться, разрешает выпускать их под залог, мешая правоохранительным органам. А надо, чтобы закон был жесток — и все причастные к мафии, особенно к этой страшной русской мафии, понесут очень строгое наказание!

Прямо-таки предвыборная речь. Умеют говорить эти политики — четко, складно и убедительно, внушая другим уверенность в своих словах, пуская в ход все свое обаяние, ораторский опыт, харизму. Причем кажется, что, если бы была распространена обратная точка зрения, он с таким же пылом доказывал бы и ее. Неважно что — важно говорить.

— Тебе не кажется, Дик, что такая вот борьба с мафией приводит к тому, что все иммигранты из России заранее зачисляются в мафиози? И они вынуждены оправдываться, доказывать свою невиновность, хотя ни в чем не виноваты. Так раньше было с итальянцами, насколько я помню: если итальянская фамилия, значит, имеет отношение к Коза Ностре. Но мафия — это отщепенцы, а большинство эмигрантов — порядочные люди. Вот Олли разве похожа на мафиози?

— Ты из России, Олли? — Очевидно, что он это впервые услышал, но интерес ко мне не погас. — Ну, я далек от того, чтобы подозревать такую очаровательную женщину. Чтобы подозревать всех русских — это уже маккартизм, охота на ведьм, а мы живем в демократическом обществе, мы не можем допустить, чтобы вернулись те времена!

Ну вот, что и требовалось доказать: поехал с той же скоростью и усердием в противоположную сторону. А Боб молодец — навел его на мысль и замолчал. Я так думаю, что больше ничего говорить не надо, тем более что Дик и так понимает, что неспроста мы тут встретились, и если бы я ему была неинтересна, он бы не приехал на ланч, отбросив свои дела.

— Надеюсь, вас никто не обвиняет в причастности к русской мафии, а, Олли? Мы не можем позволить, чтобы люди, гармонично влившиеся в наше общество, двигающие его вперед и приносящие ему пользу, обвинялись во всех грехах только из-за своей национальной принадлежности!

— Все в порядке, спасибо, Дик. Просто мы с Бобом задумались, что снимаем фильмы о русской мафии, чтобы показать Америке, что это реальная угроза американскому народу и что с ней надо бороться, — но кто-то из, как вы выразились, охотников на ведьм, может узнать, что я сама из России, и обвинить нас бог знает в чем…

Как я? Вполне в его стиле, а? Может, тоже в политику податься — хотя не возьмут все из-за той же национальности, расисты чертовы!

— …и нам кажется, что мы делаем благородное дело, вскрывая язвы общества, и не хотелось бы, чтобы кто-то создавал помехи на этом пути…

Фу, ну и выраженьица у меня. Можно заканчивать — он не дурак и прекрасно все понимает, и высоким стилем говорит по привычке, и мой высокий стиль воспринял как подыгрывание, оценив его, кажется, по достоинству.

— Знаете, я спешу — дела, сами понимаете. Может, оставите мне свой телефон, Олли? Мы бы с вами обсудили эту проблему.

— Конечно, Дик, с удовольствием.

Даю визитку, на которой только номер мобильного указан и офиса еще, конечно, — у него, вообще-то, моя визитка есть, но тогда позвонить он не решался, а эта как бы и является разрешением. Мило прощаемся, вновь обмениваясь комплиментами. Не знаю, что нам это даст, но чувствую, что мне гарантирована головная боль, потому что чувствую, что он позвонит и надо будет что-то делать. А Мартен счастлив, естественно, — пусть неофициально, но заручился поддержкой на случай возникновения каких-либо проблем со студией. Понятно, что он не для меня старался, а для себя, оберегая свое имя и свои деньги, — но разве я могу его в этом упрекнуть? Для него дело превыше всего — знаю, что нравлюсь ему, и тем не менее он сам меня толкает в постель с этим Диком. Интересно, как он отреагирует, если я ему потом скажу, что возжелал меня конгрессмен, а я отказала? Изобразит невиновность на лице, закричит, что и не предполагал, что тот позволит себе такие желания, — или огорчится и разволнуется?..


…А может быть, была права моя мама, когда-то давно, уже после твоей смерти, сказавшая мне, что я все время говорю о деньгах и думаю о них, наверное, тоже постоянно, — хотя я всего-навсего ответила на ее вопрос, на что я живу, притом не слишком честно ответила. Она подразумевала, что я стала с тобой жить из-за денег и не уходила от тебя из-за них же, и тебя убили из-за денег, и из-за них же и могла погибнуть вместе с тобой. И наверняка на могиле моей она думала то же — все из-за денег.

Я когда-то считала, что главной движущей силой является секс: из-за него происходят революции и перевороты, совершаются ошибки и открытия, люди достигают чего-то или что-то теряют. Я долгое время все объясняла сексом: взятие Бастилии, Великую Октябрьскую, открытие Америки. Может, хотел кого-то Колумб жутко — даже не кого-то, а королеву Испании, если верить Голливуду, — и совершил открытие, чтобы ей показать, кто он, и в расчете на то, что она снизойдет до него. Может, кого-то кто-то из революционеров жутко хотел, какую-нибудь графиню, но это было невозможно из-за разницы в социальном положении, вот он и свергнул существующий строй, ну и все в таком духе, короче. Вот она, я — ярая последовательница Фрейда, детально ознакомившаяся с его учением только здесь, в Штатах.

А потом поняла, что секс — на самом деле движущая сила, но далеко не главная. Главная — это деньги, и хотя я их люблю за то, что они многое мне дают, я не могу не признать, что все беды в моей жизни произошли из-за них. Ведь ты погиб из-за денег, и Олю Сергееву убили из-за денег, и Яшу по той же причине, и у меня сейчас могут быть серьезные неприятности из-за них же. Остается лишь надеяться, что не будет никаких неприятностей в Москве у Юджина.

То есть беды не конкретно из-за зеленых бумажек, а из-за того, что кому-то хочется их иметь все больше и больше и остановиться он не может. Вот я, например, — миллионерша, денег у меня и вправду очень много, больше, наверное, чем мне надо — на счетах Яшиной корпорации в Нью-Йорке, на моем личном счету, на счету студии, в Швейцарии, опять же, почти двадцать миллионов у меня. И больше мне не надо, не ради них я хочу снимать второй фильм, не ради них открыли стриптиз-клуб, и, если бы мне все это было неинтересно, я жила бы себе спокойно, ни во что не влезая, ни во что не вкладывая средства, вполне удовлетворенная тем, что имею, — даже несмотря на то, что живу в Америке, где самые богатые продолжают преумножать богатства, где Шварценеггер помимо приносящих ему кучу денег съемок владеет еще самым престижным риэлтерским агентством и рестораном австрийской кухни и еще “Планету Голливуд” открыл вместе с другими звездами.

В Америке говорят, что нельзя быть слишком богатым. Я-то точно знаю, что есть предел, что лично мне и миллиона бы хватило до конца жизни, — но это потому, что для меня деньги есть просто возможность нормально существовать, без особых излишеств. Но кому-то всегда мало, и из-за этого все беды — для кого-то деньги становятся не символом преуспевания, не способом осуществления своих желаний, но самоцелью, болезнью даже. Словно заглянул человек в лицо знакомой по греческой мифологи Медузы Горгоны, у которой вместо глаз золотые доллары, и взгляд оторвать уже не может, и денег ему нужно все больше и больше, хотя он и так богат, и живет он уже под гипнозом, не в силах избавиться от опасной своей зависимости, да и не задумывается даже об этом.

Это я про Кронина, моего несостоявшегося супруга. Ну чего ему не хватало? Президент банка, дом в Майами, одиннадцать миллионов в цюрихском банке, да и в Москве, наверное, было кое-что. Нет, все мало. По договоренности с тобой вложил три миллиона долларов в какое-то предприятие, которое, в свою очередь, занялось организацией финансовых пирамид и прочими делами. И при этом договоренность была, что деньги эти уйдут на счет в Америку — ты их через Яшу намеревался отмыть — и будет на них снят фильм, а уже потом господин Кронин получит свою часть. Кронин тогда согласился охотно — что случись, он ни при чем оказывался, — и денег было заработано в десять раз больше, чем он вложил. Только вот ждать выхода фильма господин банкир не хотел — стал тебя убеждать вернуть ему треть прямо сейчас, а остальное оставить себе, но ты отказал жестко, напомнив про уговор, и тогда Кронин убийство твое организовал. Не мог подождать? Боялся, что обманешь? Нет, нет и нет. Жадность, желание получить все, и побыстрее, — вот что им руководило.

А Хохол, которого он нанял для твоего устранения? Ему чего не хватало? Обеспеченный человек, один из самых твоих близких, второй после Корейца — поднявшийся, кстати, благодаря тебе. Но как только Кронин сказал ему открыто, что предпочел бы иметь дело с ним, нежели с тобой, и если Хохол вернет деньги, то половина, то есть пятнадцать миллионов, будет Хохлу принадлежать, забыл и о ваших с ним отношениях, и вообще обо всем. А через год, когда ничего найти Хохлу не удалось, Кронин ему предложил со мной разобраться — уверен был, что я знаю, где деньги. Хохол и это организовал — все по той же причине: богаче хотелось стать.

Я даже подумала как-то, вспоминая его, что дьявол многих подвергает испытаниям, брызгая на них дьявольской своей, вельзевуловой кислотой, — и кто-то испытание проходит нормально, как я, к примеру, равнодушная к деньгам, а кто-то его не выдерживает, поскольку подвержен коррозии, и превращается в чучело, в муляж. Как Хохол, у которого вельзевулова кислота разъела душу, а дырки соломой были заткнуты. Потому он только внешне и напоминал прежнего человека, внутренне став совсем другим. А если бы сохранял он способность нормально мыслить, мог бы предположить, что, коли дело выгорит, Кронин и его уберет; мог бы задуматься и над тем, что все рано или поздно вскроется.

И что в итоге? Кронин убил тебя, и Олю, и фактически Хохла и сам из-за этих денег погиб, и если бы не подорвал его Кореец, тюменцы бы с ним разобрались. А теперь вот Яша ушел из-за этих денег и больных ими людей, и Кореец в серьезной опасности, и я рискую, хотя и не жизнью, и вместе с нами, кстати, Мартен, который, опять же, вполне бы мог обойтись без тебя и меня и сам найти деньги или ждать, пока придет его час. Но увидел богатого, да к тому же приятного человека, пусть и из России, и захотелось сделать себе имя и заработать заодно. И даже не спрашивал себя, что за человек перед ним и откуда у него такие бешеные деньги. А теперь, кажется, раскаивается, но поздно уже, слишком поздно. Случись что, и Мартен в дерьме окажется, если только не вывернется чудом.

Так что ты права была, мама: все из-за денег. Но в то же время потребуй кто вернуть кронинские деньги не от Яши, а от меня — я бы из принципа их не отдала: слишком много людей из-за них погибло…


Пятнадцатого опять фэбээровец позвонил, Бейли. Попросил встретиться с ним в городе. И снова ничего конкретного, отчего у меня возникла почти стопроцентная уверенность, что он просто так хочет со мной встретиться. О делах почти не говорили — я только поинтересовалась, как продвигается расследование Яшиного убийства, а он, в свою очередь, спросил, не прилетел ли мистер Кан, и все. Дальше о чем угодно, только не о деле. И хотя он был само обаяние, я чувствовала, что опасность от него исходит, от этого молодого, очень приятного мужчины, — но внешне ничем своих ощущений не выдавала.

И соблазнять его не хотелось — хотя и видела, что он хочет. Но тут другая идея в голову пришла — как нейтрализовать опасность, которую он собой представляет. И разговор перевела совсем в другое русло.

— Вы женаты, Джек?

— Нет, Олли. Только не подумайте, что я голубой — в ФБР с этим строго. Просто слишком много работы, да и мне всего тридцать один.

— Но на девушек времени хватает, не отпирайтесь, я знаю. Такой тип девушкам нравится. Признаюсь, вы даже мне нравитесь, хотя я люблю взрослых мужчин. Скажите честно — у вас много герл-френдз?

Он смущается, слишком интимный оборот принимает беседа, но, кажется, делает вывод: между нами установятся интимные отношения — и потому откровенничает, рассказывая о своих былых и нынешних увлечениях и связях.

— А ты, Олли? — слава богу, теперь его “you” уже звучит как “ты”.

Думала сказать, что была замужем, но вдруг он пока не знает ни о чем, ничего не проверял, не выяснял, на чье имя был открыт предназначенный тобой на фильм счет. И не знает, кто вкладывал деньги в Яшин бизнес, и других бизнесменов российских подтягивал, и помог ему в итоге организовать мощную финансовую корпорацию.

— О, я люблю мужчин — но я слишком ветрена, так что людям серьезным лучше со мной не связываться.

Видя, что он проглотил наживку, начинаю ему рассказывать про то, как молодежь занимается сексом в Москве — как раньше занималась, когда я была школьницей и не было ни у кого своих квартир, не было порнофильмов и журналов типа “Пентхауса”, — и про проституцию, и про многое другое. Отмечая, что ведь он возбудился, точно возбудился, и сейчас совсем не думает о том, что, может быть, я специально рою ему яму, — или же уверен, что это совсем не яма и он из нее всегда выберется. А я продолжаю излагать свои впечатления от отношения к сексу в Штатах, от скудного ассортимента секс-шопов и национального стремления вернуться к семейным ценностям, о том, что американское общество представляется мне пуританским. Когда вижу, что он дошел до кондиции, перевожу разговор на любимое мужское развлечение Америки — стриптиз. О том, что хотела бы посмотреть сама, но понимаю, что женщинам в такие места лучше не ходить. И тут же, как бы невзначай, вспоминаю, что слышала от кого-то из киношников, что открылось недавно новое заведение в городе, весьма элитное, с фантастически красивыми, чувственными девицами, исполняющими “прайвэт дэнс” в отдельных комнатах, переодевающимися и меняющими с помощью париков цвет волос по желанию клиента.

— Все хотела отправить туда Юджина, чтобы потом поделился впечатлениями, — но сам понимаешь, что потом нам стало не до того. Может, ты сходишь, Джек — я бы отвезла тебя туда, запомнила специально адрес? А потом ты бы мне рассказал. Может, ты увидел бы там что-то такое, что было бы для меня откровением и помогло бы мне стать более сексуальной?

Опасная игра — может ведь и заложить потом полиции. Но сейчас он возбужден и подвыпил — я постаралась, хотя сама почти не пила, объясняя, что за рулем, а ему проще, потому что он на такси. Тем более девицы сами ни к кому не пристают — а если он пристанет к ней и между ними что-то будет, то это ведь его вина уже, это он ее заставил нарушить все правила путем подкупа. Зато если между ними что-то будет, пленка мне очень пригодится — может быть, пригодится, хотя не хотелось бы, чтобы наступил такой момент, и, судя по тому, что он не рассказал о расследовании, он и не должен наступить. Но, как Кореец говорит, лучше перебдеть — а я ему верю.

Он клюет, кажется, — хорошо, что играть я умею, давно уже опробовала актерское мастерство на мужчинах. В свое время и невинность имитировала, и неискушенность, и испуг, и бескрайнюю развратность, и дикую страсть — и, хотя до тебя я ни с кем не кончала, все верили, что я с ними испытываю кучу оргазмов. Правда, давно не практиковалась — в последний раз с Крониным играла, и ведь переиграла его, выиграла у старого недоверчивого хрыча. Благодаря этой игре даже вырваться удалось, когда они меня прижали с начальником его охраны и предъявили мне фото, на которых я с Корейцем в ресторане и у тебя на кладбище. И то я выкрутилась, найдя правильные слова и жесты, и Кронин раскаялся и прощения просил, а я знала, что была на волосок от смерти. Потому что человек, легко распорядившийся убить тебя, а потом и меня, с такой же легкостью убил бы меня еще раз — на сей раз за то, что помогла ему стать жертвой махинации и потерять огромное количество денег, авторитет, работу и жизнь в итоге.

Да, это была игра, не чета нынешней. И знакомство наше выглядело случайным, и произошло по его инициативе, и первый интим был как бы по его воле, и мое увлечение им казалось реальным, и мои слова о том, что я рассталась с очень близким человеком, поскольку поняла, что деньги для него важнее меня, и очень переживаю это, и теперь хочу уехать за границу на год или два. Он именно из-за этого и пошел на сделку — ведь я ему сказала, что он мне очень нравится, но от намерения уехать из Москвы я отказаться не могу, а его богатство на меня впечатления не производит, равно как и то, что он президент банка, и намекнула, что, если бы он готов был отойти от дел и уехать со мной, я была бы счастлива. Он клюнул, хотя до этого ни на какие предложения американцев и арабов не реагировал. А тут клюнул, утратил бдительность, поверив мне и размечтавшись о жизни с молодой женой где-нибудь в Майами, где был у него особняк.

Правда, он и так бы мог уехать: неужели не хватило бы нам его швейцарских денег? Одиннадцать миллионов, как-никак, да и в Москве у него миллион был, как минимум, а скорее всего, побольше. Или он представил, как я останусь после его смерти безутешной вдовой с кучей детей, которых мне не на что будет кормить? Или думал о наследнике, с детства необычайно серьезном деловитом мальчике с умными глазами, который пойдет по стопам отца и увековечит его фамилию в названии своей фирмы и завоюет потом весь мир? Признаться, сомневаюсь, что он заботился о том, каково мне будет после его смерти, — да и не собирался он умирать, он жить планировал еще лет двадцать, как минимум, — и думаю, что именно из жадности решил он провернуть последнюю в своей жизни сделку.

Но он продолжал мне верить, даже когда понял, что попался. Даже виллу в Майами на меня переписал и счет цюрихский на мое имя перевел, чтобы, если что случится, всем показать, что денег у него нет совсем. И даже возникшие из-за тех фотографий подозрения я развеяла моментом, сказав, что выпала же дуре судьба — полюбить человека и пытаться от него забеременеть, а взамен выслушать обвинения в попытке обмануть этого самого человека. Он поверил, потому что не ждал этих слов и потому что я напомнила ему: не я к нему пристала, а он ко мне, и не раз ему доказывала, что деньги его мне неинтересны — я сама небедная. Даже когда я пропала вместе с его приближенным, до последнего момента он наверняка был убежден, что меня похитили его недоброжелатели, — потому-то и послала ему на пейджер сообщение: “Когда встанет, позвони. Твоя Л.” Послала в день отъезда из Москвы, еще не зная, что через пять минут после звонка в пейджинговую компанию его “Вольво” взлетит на воздух и я услышу этот взрыв, потому что Кореец специально припаркуется по пути в аэропорт около кронинского дома.

Так что это была игра. Игра, после которой я себе сказала, что больше играть уже не имеет смысла, потому что там ставкой была жизнь. Но и сейчас ставка была высока — мое спокойное будущее, — и по этой причине играла я всерьез. И чувствовала себя как великий некогда актер, после долгого перерыва вышедший на сцену и начинающий постепенно вспоминать слова, интонации и жесты и примерять их к новой роли в новом спектакле. И не знающий еще, ждет ли его награда в виде аншлага, летящих на сцену цветов и грома аплодисментов или провал и гнилые помидоры из полупустого зала и поспешное падение занавеса. Театр, конечно, великое искусство, но ему не было бы равных, если бы от игры актеров зависела их жизнь, если бы за плохо сыгранную роль их убивали или сажали. А слова “не верю” звучали бы не упреком или выговором, но смертным приговором.

— Мне не очень нравится твое предложение, Олли. — А у него язык уже чуть заплетался, все же четыре “драй мартини” для американца много, они, как правило, пьют по чуть-чуть. — Мне кажется, что это как-то неудобно.

— Когда мне было шестнадцать лет, Джек, я сказала себе, что в отношениях между мужчиной и женщиной нет ничего неудобного, и с тех пор следую этому правилу. — Ну это я преувеличила, конечно, на самом деле я себе в четырнадцать это сказала, даже в тринадцать. — Жаль, мне моя мысль понравилась — узнать от тебя что-то очень интимное и в каком-то смысле извращенное: я ведь обожаю разные извращения, они так разнообразят жизнь, делают ее такой интересной. Но если тебе не нравится, забудем о нашем разговоре…

Хватит его подталкивать, и так уже переборщила, кажется, и беседа у нас чересчур откровенная. Делаю вид, что все нормально, что я ничуть не огорчена, при этом показывая как бы тщательно скрытое легкое разочарование, которое он, как спецагент ФБР, должен бы заметить.

— Что ж, я, в любом случае, собиралась уезжать — мне надо еще заехать на одну вечеринку. Жаль, что не могу пригласить тебя с собой, Джек Если захочешь — или если надо будет по работе, — позвони, о’кей? Ты прав, наверное, — тем более что то заведение, про которое я тебе говорила, оно очень дорогое, и там нужны наличные. Хотя я думала оплатить твой поход, ведь это отчасти ради меня. Ну что ж, мне пора…

Джек не так хорошо контролирует эмоции, как я. Может, спиртное тому виной? У меня такое впечатление, что он понял, что я ему хотела показать, — и теперь ему кажется, что если бы он поехал в этот клуб, то у нас с ним потом могло бы что-то быть после его откровенных рассказов о своих впечатлениях. Не сегодня, не завтра, но могло бы — причем в самом ближайшем будущем. Он ведь должен понимать, что с возращением мистера Кана наше общение прекратится, ограничится деловым — и должен ценить время и ухватиться за возможность, пока она, сорри за тавтологию, возможна.

— Может быть, ты завезешь меня по пути в этот клуб, Олли? Интересно посмотреть, что же такое стриптиз для богатых, — и с удовольствием расскажу потом тебе.

— О, как прекрасно! — изображаю прямо-таки детский непосредственный восторг. — Чудесно! Обещаю, в свою очередь, рассказать о том, что такое мужской стриптиз, я видела как-то в Москве. Прекрасно! Такой опытный мужчина, как ты, сможет мне все передать. Я так хотела бы перенять навыки стриптизерши и как-нибудь станцевать такой прайвэт дэнс для мужчины…

Он уверен сейчас, что после его посещения стриптиза мы встретимся в следующий раз в более уединенном месте и, когда он мне все расскажет, я буду танцевать перед ним и для него. В общем-то, верно — так я и сказала, пусть и завуалированно. Как там говорится — надежды юношей питают? А что касается мужского стриптиза, то я соврала — никогда не ходила и не пошла бы в жизни, потому что мне это неинтересно. Членов я перевидала достаточно, а раздевающийся под музыку мужчина меня не возбудит — меня куда больше возбуждает с сопением срывающий с себя одежду Кореец, когда нам обоим захотелось вдруг и нет сил идти в ванную и откладывать процесс.

Я, вообще, к стриптизу равнодушна — и к мужскому, и к женскому. На мой взгляд, любить стриптиз, возбуждаться от него — это хотеть то, что движется. Мужчина, пришедший в стриптиз-клуб, представляется мне чудовищем из фильма “Хищник”, в котором еще Шварценеггер играл, — мужчина, как то чудовище, видит не женщину конкретную, а нечто расплывчатое, дергающееся, сбрасывающее с себя тряпки. Да и, вообще, искусственно все это, этакий гомункулус. Другое дело — просто танец обнаженной женщины, естественный и искренний. В этом я вижу нечто первобытное, языческое, некий акт слияния с природой, растворения в ней: танцующая разливается в воздухе, вздымается языками пламени, стелется по земле, и в танце этом все стихии приобретают ярко выраженную сексуальность, рождают еще одну стихию — желание…


…А он ничего в постели — говорю себе, когда на следующий день просматриваю видеозапись, сделанную в одном из номеров. Выбрал себе худенькую и темную — льщу себе, что единственную, более или менее напоминающую меня, хотя я совсем другая, — и она танцует для него, а потом имитирует акт в постели и делает это неплохо.

Со смертью Яши напряженнее стало с клубом. Раньше Кореец забирал деньги у Сергея, у того менеджера, что Яша нам дал, а теперь мне приходится. Через сейф в банке, разумеется. Стремно. Особенно в свете нынешней ситуации, тем более что деньги мне не слишком нужны, а к кассетам я давно утратила интерес. Я уже через неделю после того, как мы открыли клуб, подумала, что он нам абсолютно не был нужен: сцены все однообразные, ничего интересного, а риск есть.

Сергей, кажется, удивился, когда я ему сама позвонила и сказала, что мне нужны записи за прошлый вечер. Подъехал, куда я сказала, и все передал без вопросов, плюс конверт с деньгами за последние две недели. Пятьдесят тысяч наличными — с учетом того, что он оставляет свой процент себе и девицам платит, а официальные доходы идут на счет. Я и не подозревала, что это такой доходный бизнес. Ладно, Юджин вернется, и они разберутся в реальных доходах и расходах — он его опасается, по-моему, что разумно, и вряд ли будет врать.

Главное, что не зря мы его открыли, этот клуб: он полностью оправдал свое существование тем, что, кажется, дал мне возможность слезть целой и невредимой с крючка, если меня на него подцепят. Конечно, не исключено, что из-за клуба неприятностей будет больше, чем из-за чего-либо другого: это единственный нелегальный бизнес, в который мы вовлечены. Поймай нас на нем — и можно будет обвинить нас в чем угодно, начиная с подделки видов на жительство и кончая тем, что мы руководим русской мафией. Но сейчас об этом не думается — сейчас другое важнее.

Поэтому внимательно всматриваюсь в происходящее на экране. Вот она танцует перед ним просто в купальнике, вот остается голой, вот переходит на постель, вставая задом к нему на четвереньки, бесстыдно раздвинув ноги, двигаясь навстречу невидимому мужскому органу. А вот она в той же позе, только уже боком к нему, имитируя наличие второго мужчины, который спереди, жадно открывая рот и принимая второго невидимку. А вот она на спине, а вот сверху, а вот и возбудился мой юный друг и говорит ей что-то, а она, словно знает, что камера ее видит, пожимает плечами, кивая неуверенно головой. Вот он достает деньги из кармана — пятьсот долларов, которые я ему дала. Американцы с собой наличных не носят — если только не имеют отношения к мафии и нелегальному бизнесу, — но я ношу по старой, московской привычке порядка тысячи-двух, так что было чем его ссудить.

Фигура у него хорошая — широкоплечий, мускулистый, и член немаленький. Так стоит, что он даже не обращает внимания на игрушки, которые она ему показывает: он просто трахаться хочет, бесхитростно и конкретно. Что ж, дело его. Страстно так берет ее сзади — надеюсь, что он меня в этот момент представляет, развратный. И долго это делает, минут двадцать, кажется. Может оттого, что выпил? Но это не имеет значения. Важно, что он кончает наконец, а девочка меняет ему презерватив и крутится перед ним дальше. Интересно, попросит ли он ее о чем-нибудь этаком — ну, в попку, например, или высечь ее или что еще? Девка молодец, словно слышит меня, сама его разогревает — снова показывает ему танец, на этот раз с искусственным членом. Он притягивает ее к себе и член гладит, словно никогда таких не видел. Может, в рот его возьмет — это было бы здорово.

Нет, не берет. А вот наручники берет, и плетку тоже, и рассматривает с интересом. Она протягивает ему руки — профессионально он их надевает, в мгновение ока, и улыбается, довольный собой. Понятно теперь, почему он себе выбрал такое место работы. О, великий Зигмунд Фрейд!

Девица нагибается призывно, а он ждет чего-то. Ну давай же, давай! Класс — стегнул пару раз, и хотя слышимость нулевая, слышу ее фальшивые стоны. Он, правда, застеснялся тут же — сильны все же в человеке комплексы, не дают расслабиться, даже когда, казалось бы, можно это сделать — он развернул ее к себе, и она его ртом довела до оргазма, потратив на это еще минут двадцать.

С чего это я сказала, что он ничего в постели? Если только в том смысле, что “ничего” и значит “ничего”, то есть ничего особенного.

Ладно — сорок минут, пятьсот баксов. Из них минимум триста наши с Корейцем, хотя точных цифр я не помню. И вдруг ощущаю себя меценаткой: неплохо девицы зарабатывают в моем заведении, а? Тысяч так по десять, как минимум, у них в месяц должно выходить — и это уже за вычетом оплаты квартиры и еды. Вечер танцуют, вечер эскорт-услуги, если есть спрос, а нет, так те же танцы. Очень неплохо.

Бог с ними — клуб мне больше не нужен. Но службу он свою сослужил — и эта кассетка будет лучшим средством сдержать ретивость мистера Бейли, специального агента ФБР. Когда Юджин вернется, надо будет с ним переговорить на эту тему — может, проще его закрыть, этот клуб, а потом продать, чтобы не опасаться ничего? Жаль, конечно, — хотелось бы поднять секс на такую же высоту, на какую в свое время подняли меценаты театр и живопись, хочется, чтобы он считался таким же искусством. Увы, увы…


— Да, Дик, конечно, узнала. Очень рада вас слышать. Как я насчет того, чтобы встретиться в воскресенье? Мне перезвонить Бобу? А, вы имеете в виду вдвоем? С удовольствием, конечно, с превеликим удовольствием. Да, я понимаю, что в публичном месте этого лучше не делать. Знаете — приезжайте ко мне, вот мой адрес. Обед с меня, обещаю. Как насчет мексиканской кухни? Отлично, в воскресенье в восемь. Договорились, Дик, до встречи…

Долго он собирался — обдумывал, связываться со мной или нет, и желание победило? Мне почему-то сразу показалось, что похотлив наш конгрессмен, — впрочем, так же, как и наш президент, которого уже столько девиц обвиняли в сексуальных домогательствах, что я со счету сбилась. Последняя, не помню, как ее зовут — Пола Джонс, что ли? — уверяет, что он снял перед ней брюки и хотел, чтобы она сделала ему минет. И лучшим доказательством своих слов считает то, что может предоставить описание полового органа мистера Клинтона. Интересно, что в нем такого запоминающегося — цвет, размер, или легкомысленная татуировка, или изящное золотое колечко, продетое сквозь плоть? Вот что значит иметь молодого президента — ни от Никсона, ни от Форда, ни от Рейгана такого, кажется, и не ждал никто. А вот Кеннеди тоже был хорош — одна связь с Монро чего стоит. Да и до нее он, наверное, не застаивался. Почему-то не удовлетворяла его великая красавица Джекки. Думаю, что и Онассис-то на нее польстился потом только потому, что она считалась суперкрасоткой, да к тому же вдовой Кеннеди.

И что же мы будем делать с Диком? Компромат на Бейли у меня есть — хотя вот уже второй день задаю себе вопрос, компромат ли это: он ведь холостой и имеет право трахать кого угодно, кроме тех, кто относится к числу подозреваемых в том или ином прегрешении. Другой вопрос, что он за это платит деньги и это видно — а заодно искусственный член поглаживает, и плеткой пользуется, и наручниками, хотя и без фантазии. На мой взгляд, достаточно для того, чтобы можно было обвинить его в извращениях, — но это ведь не я буду решать. И сработает или нет пленка в случае нужды? Чем дальше, тем больше у меня сомнений по этому поводу.

Он мне, кстати, перезвонил через день после посещения стриптиза, видно, день ему на обдумывание ситуации был нужен, или не решался, или думал, что глупо поступил, и, разумеется, не догадывался, что запись его акта у меня. Но я от встречи отговорилась, перенесла на сегодня. Ладно, потеряю еще один вечер, выслушаю его рассказ, хотя он свое приключение от меня наверняка скроет, и сообщу под конец, что завтра-послезавтра прилетает Юджин. Если он слушает мой телефон, то должен как-то среагировать, потому что звонка на самом деле не было, — я тут же пойму, прав ли был Кореец в своих подозрениях. А Джеку дам понять, что более личная встреча у нас с ним обязательно будет, потому что он мне очень понравился, — будет, но не сейчас, как-нибудь потом.

А вот что делать с Диком? Понятно, что в ресторане ему со мной встречаться не хочется — ему хочется в мою постель. И тут я осознаю, что совершенно к этому не готова, — да, была когда-то жрицей любви, но после Кронина сказала себе окончательно, что жрица, проповедовавшая свою религию среди людей, теперь уходит в храм. Слишком сильной была последняя моя проповедь, потребовавшая приложения всех сил, всего мастерства, — и потому последней. К тому же у меня Кореец был, второй после тебя мужчина, доставляющий мне удовольствие, и никого другого мне не хотелось — были одни лесбийские контакты. Последний был как раз в ночь перед моим днем рождения, но с того дня, как начали жить вместе с Корейцем, больше ничего не было — не хотелось. Джудит, которая моей любовницей была в течение двух месяцев, обиделась на меня здорово — я ей нравилась сильно, а может, даже что-то более серьезное у нее ко мне было, хотя она такая же бисексуалка, как и я. И карьеру в Голливуде сделала за счет классной фигуры и готовности раздвинуть ноги перед нужным человеком.

А сейчас сама мысль о том, чтобы отдаться мужчине, мне показалась противной. И не только потому, что знала заранее, что удовольствия он мне не доставит: мне и не нужно было это удовольствие. И так странно стало: я, лишившаяся девственности в тринадцать лет, жутко развратная до встречи с тобой особа, до сих пор живо интересующаяся сексом и всем, что с ним связано, вдруг понимаю, что не хочу ложиться с мужчиной в постель. Что это со мной — снова стала сторонницей моногамии, которой была, когда жила с тобой? Но сейчас надо было внушить себе, что это важно, что это то же самое, что с Крониным: сделать это необходимо — потому что мирная жизнь кончилась, введено военное положение, а по законам военного времени в ход надо пускать все оружие, от ножа до собственного тела. Но сначала надо встретиться с Бейли, не давая ему понять, что есть у меня запись его полового акта с проституткой — почти что в извращенной форме, — а там посмотрим…


— Ну как, тебе понравилось, Джек? — спрашиваю минут через тридцать после того, как встретились в мексиканском ресторане и уже вот-вот заказ должны были принести. Мы пока потягивали пиво, а он все старательно избегал этой темы, опять задавал не новые уже вопросы по поводу Яши и Юджина и чаще называл меня мисс Лански, чем Олли. Я все ждала и ждала, и наконец решилась, тем более что надоела его серьезность.

— Да, спасибо, мисс Лански… Олли. Очень познавательно. Масса впечатлений… но, может, поговорим об этом потом, в другой обстановке? Просто возникла масса дел, и мне завтра придется лететь в Нью-Йорк. Начальство вызывает…

— Жаль. Я-то рассчитывала, что ты поделишься со мной. Признайся, Джек, ты увлекся стриптизершей и это слишком лично, чтобы об этом говорить? Или в наших дружеских отношениях что-то изменилось? — Черт, не нравится мне эта беседа и его отлет в Нью-Йорк, вряд ли сулящий лично мне что-то хорошее.

— Нет, конечно, нет. Надеюсь, мы встретимся еще, как только я вернусь. Это будет дня через два-три. Да, я должен вам деньги, Олли…

Кладет на стол конверт, подталкивая его ко мне. Это уже совсем никуда не годится. То есть понять его можно — как-то нехорошо брать у женщины деньги на стриптиз, — но он должен понимать, что я человек совсем не бедный, куда богаче его, тем более что я его на это подговорила.

— Нет-нет, Джек, считай, что я спонсировала твой визит туда ради подробного красочного повествования. Мне это не просто интересно как женщине — я не стала говорить в прошлый раз, но у меня была идея использовать образ стриптизерши в кино. “Стриптиз” с Деми Мур показался мне не слишком серьезным фильмом, да и сенатор — ну, Берт Рейнолдс, — он там такой идиот, каких в жизни наверняка не бывает. Так что я была заинтересована в твоем походе больше, чем ты…

Он решительно качает головой, пододвигая конверт все ближе.

— Что-то случилось, Джек? В прошлый раз ты был приветливей и откровенней. Я и вправду начинаю верить, что какая-то сприптизерша похитила не только то, что они обычно похищают, но и сердце…

Слава Богу, улыбнулся наконец. Какой-то он слишком застенчивый для своих тридцати лет — или ему просто непривычно говорить с молодой, красивой, богатой женщиной на такие темы?

— Нет, все о’кей, Олли. Я обязательно все расскажу, когда вернусь, — думаю, тебе понравится мой рассказ. Я все же агент ФБР, а значит, вижу больше, чем другие и подмечаю такие детали, на которые другие просто не обращают внимания. Просто я несколько озабочен тем, что меня вызывают в Нью-Йорк. Выяснены кое-какие новые подробности…

Да, может, ты и хороший профессионал — а вот камер не заметил. А что касается твоего вызова в Нью-Йорк — надеюсь, это не со мной связано.

— Что за подробности?

— Пока не могу сказать: ничего не проверено до конца. Скажи мне, Олли, а почему менялись фотографии на твоих документах?

— Пластическая операция. Ты же должен это знать.

— Ну да, конечно, просто уточнил. А почему тебе делали пластическую операцию? Предыдущих фотографий не сохранилось, но я не сомневаюсь, что ты была красивой женщиной!

Господи, какая бестактность — “была”!

— Нет, Джек, я была ужасным уродом с заячьей губой, кривым длинным носом и крошечными глазками. В этом вся причина…

Он опять улыбается, но как-то неуверенно, не зная, верить мне или нет.

— Джек, а чем вызван столь пристальный интерес к моей скромной персоне? Меня подозревают в убийстве Цейтлина или в том, что я возглавляю русскую мафию в Лос-Анджелесе?

— Да нет, нет. Это же расследование, приходится отрабатывать все варианты.

Что ж, значит, у меня не паранойя — значит, передалось мне от Корейца предвидение опасности. Значит, в воскресенье, двадцать второго декабря, уважаемый конгрессмен будет моим желанным гостем.

Бейли прощается где-то через час, и я вижу, что уходить ему не хочется, но и остаться он не может, потому что проявляет к моему прошлому слишком пристальный интерес. Возможно, он сомневается в моей кристальной чистоте и незапятнанности и не хочет пятнать себя. Все понятно, Джек, все понятно. Только вот боюсь, что не тебя вызвали в Нью-Йорк, а ты сам туда летишь с новыми фактами, касающимися мистера Лански, ближайшего сподвижника мистера Цейтлина, и, соответственно, продолжателей его дела: мистера Кана и мисс Лански, которая, по логике вещей, должна быть миссис, как и подобает жене или вдове. Но она почему-то “мисс”. Но если бы это было главной проблемой — не беда. Может, мне хочется скрыть, что я была замужем, а потому и представляюсь так. Но главная проблема, боюсь, совсем не в этом…


— Благодарю, Дик. Я старалась…

Он улыбается, польщенный, и я делаю вид, что польщена его комплиментом по поводу стола. Как будто я что-то умею готовить! В юности, кстати, не раз собиралась научиться, пытаясь разделить традиционную точку зрения, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. И что мужчину надо вкусно накормить, так как это создаст ему соответствующее настроение и сил придаст. Но после нескольких неудачных экспериментов на кухне поняла, что это не мое, — если уж он приходит ко мне, то должен приходить уже в соответствующем настроении и силы у него должны быть, а если не хватает, то их должно придать созерцание меня.

Для любителей интимного вечера на моей территории — такие вечера, впрочем, случались редко, только когда родители куда-то выбирались, — стала ограничиваться коробкой конфет, бутылкой шампанского и свечкой, тускло мерцающей в подсвечнике из черного металла, и пением трогательного, изысканно-старомодного романса. Ставила ногу на педаль пианино, как бы не замечая, как разъезжаются полы черного шелкового халата и показывается подвязка, манерно изгибала шею, прикрывала томно глаза, облизывала двусмысленно губы и начинала петь низким, чувственным голосом какое-нибудь "Утро туманное”. Как правило, уже через несколько аккордов ощущала на маленькой груди судорожно сжимающиеся пальцы моего зрителя, прикосновение языка к шее и губы, ищущие мочку уха. Я тогда смеялась, закидывая голову, давая ему возможность схватить меня крепче, и кокетливо говорила:

— Да, ты прав, я плохая певица — но кое-что я умею получше…

И уже без смеха смотрела в глаза, сбросив руки с клавиатуры, и начинала наигрывать что-то веселое совсем в другом месте…

С тех пор ничего не изменилось, разве что играть я ему не собиралась, и не только из-за отсутствия пианино. А еду из ресторана привезли перед его приходом, мне только оставалось разогреть в печке то, что надо было разогреть, да расставить блюда на столе, да бутылку текилы выставить и несколько бутылок пива. Я, вообще, предпочитаю есть в ресторанах: здесь все так едят, за исключением, может, обеда, а по-русски — ужина, — потому что в ресторане ненамного дороже, чем если дома готовить что-то. Это в Москве, чтобы сходить одному в ресторан, нужно минимум пятьдесят долларов, а порой вдвое и даже вчетверо больше. А здесь и двадцати достаточно, что при местных заработках небольшие деньги. Кстати, это парадокс: во всем мире те же китайские рестораны и японские жутко дешевые, куда дешевле обычных, — а в Москве в “Саппоро” надо долларов сто пятьдесят — двести выложить на человека, а в китайском — сотку.

Москва вообще город парадоксов: там и машины стоят вдвое больше, чем во всем мире, и спиртное, и еда, и вещи. Ну, с магазинами понятно: пошлины. Государство хочет, чтобы народ поганые “Жигули” покупал. Но вещи-то почему?

Что-то не о том я думаю. У меня же гость. Правда, если бы не эта чертова ситуация, он бы совсем был бы неинтересен — и он должен это понимать, раз объявилась я только тогда, когда у меня возникли проблемы, о которых он, может, пока не и догадывается, но должен чувствовать, что мне что-то от него надо.

— Превосходный обед, Олли, просто превосходный, — повторяет с таким видом, словно в жизни мексиканской кухни не пробовал. Ох, неискренен слуга американского народа. Ну да и бог с ним.

Разговор с окончанием трапезы как бы к логическому концу подходит — он мне уже нарассказывал про себя всего, про свой звездный путь. Хорошо хоть, что он не из бедной семьи, а то пришлось бы охать и восхищаться тем, как мальчик, который в детстве был всего лишен и вынужден был подрабатывать после уроков, скопил себе денег на колледж или так хорошо учился от осознания своей бедности, что его туда взяли бесплатно. И стал бедный мальчик адвокатом, и помогал другим бедным, а потом превратился в конгрессмена. Здесь жутко любят такие истории — про взлет из грязи в князи. Великая американская мечта, ничего не поделаешь, такую создали. В Союзе похожая была — кто был никем, тот станет всем. Там, правда, требовалось сначала разрушить весь мир насилья, а тут люди оказались поумнее, обошлись без крайностей.

Это про меня, кстати, великая американская мечта. Про девочку из средней такой семьи, которая, несмотря на то, что глава ее со временем стал генералом милиции, а его спутница всю жизнь проработала преподавателем в ведомственной академии, особого ничего не имела. Я ведь помню, как мы жили с родителями отца, помимо них и нас в трехкомнатной квартире еще и сестра отца обитала, и ее дочка. Короче, семь человек на три комнаты, из которых одна — проходная. И уехали мы оттуда, когда мне примерно десять было, когда наконец отцу квартиру дали.

Да и дальше — ни дачи, ни машины, которую купили, когда отцу уже под сорок было. И я была одета не слишком хорошо — у мамы вещи одалживала, которые ей отец из загранкомандировок привозил. Потом уже поняла, что он их покупал на распродажах за копейки. Откуда деньги у советского командированного? Но я была счастлива, выпросив у мамы блузку или водолазку, а когда она мне отдала свою дубленку, не было на свете человека счастливее меня.

До знакомства с тобой я ни в одном дорогом магазине не была. Проходила как-то мимо “Пассажа” — это в восемнадцать было, когда я работала уже и получала сто долларов в месяц, — и подумала, не зайти ли. Но сказала себе, что здесь мне делать нечего: это не для меня. Совершенно спокойно сказала, без горечи, сожалений и роптаний по поводу не слишком счастливой судьбы.

А потом стала всем — никого о том не прося. Миллионерша, продюсер из Голливуда, владелица особняка в престижнейшем районе Лос-Анджелеса, посетительница самых дорогих магазинов. Чего мне это стоило — вопрос другой. Но так ли это важно сейчас? Почему бы и нет, кстати: смерть любимого мужа, мое попадание в реанимацию и угроза добивания, бегство в Штаты с помощью Корейца, операции, включая пластическую, нынешние проблемы. Неплохая плата, а?

Но Дику обо всем этом говорить не стоит — не поймет. Пусть думает, что я юная, богатая девица, которая сама ничего не добивалась и не знает цену труду и деньгам. Так многие про меня думают из моих знакомых здешних, тот же Мартен, наверное, — и не буду я их разочаровывать, пусть так, мне все равно.

— Не нравится текила, Дик? Могу принести виски.

Он кивает, и я удаляюсь к бару. Пиво здесь считается напитком простонародным, на солидных вечеринках его не найдешь, сколько ни ищи: для элиты только дорогое шампанское подходит. В ресторанах берут, как правило, или “драй мартини” — джин с вермутом и оливкой — либо виски хороший. Но это ж мексиканская еда. Ее принято пивом запивать и текилой, так что глупо было бы доставать шампанское, хотя есть у меня пара бутылок “Дом Периньон”. На всякий случай. Гостей мы не принимаем и сами не пьем, но держу. А с виски попроще — мой любимый напиток, — всегда есть солидный запас.

Надо было бы как-то перейти к моим проблемам — но это слишком откровенно, хотя в Америке, может, так и делают, точно не знаю. Так что пока молчу, зная, что он знает, что мне что-то нужно от него, — пусть сам заговорит. Я не тороплюсь, тем более что он, кажется мне, тоже совсем не торопится, рассчитывая на продолжение обеда в постели. А я — на десерт. Все это меня не слишком радует — и уж тем более не возбуждает, хотя секса у меня не было уже больше трех недель, что по моим меркам недопустимо много. У меня по-настоящему долгий перерыв был только после твоей смерти: больше полугода не было ничего, потом уже начала с лесбиянками общаться, вспомнив об их существовании и найдя адреса клубов.

А после выхода из клиники, как началось с Корейцем, так и до его отъезда не прекращалось — даже в Москве, в ходе операции. Кронин меня регулярно склонял к сожительству, и я не слишком возражала. И сейчас хочется, но не с этим гостем — с тех пор, как Юджин уехал, ежедневно занимаюсь мастурбацией, кончая по нескольку раз с помощью собственных пальцев, искусственных членов, вибраторов и прочих игрушек. Оргазм всегда сильный от самоудовлетворения, но не такой, как от Корейца. Скорее бы он приезжал, что ли, и так уже опаздывает, заставляя волноваться и задержкой, и молчанием.

— Я так понял, Олли, что у тебя возникли проблемы?

Слава Богу, догадался спросить. И предполагаю, что он спросил не случайно, а рассчитывая, что после того, как меня выслушает и скажет, что обязательно поможет, я как бы обязана буду пригласить его в постель. Вообще-то, я, конечно, не обязана и вполне могу этого избежать, в надежде, что это вовсе не понадобится. Может, все-таки отстанет от меня ФБР, может, никаких подробностей у Бейли и нет, может, это он для меня важную мину строит.

— Проблемы? — удивляюсь в соответствии с американской традицией, по которой жаловаться нельзя, по которой надо быть оптимистом во всем, всегда, и везде. — Я бы не стала это так называть, но… В Нью-Йорке месяц назад убили нашего с Бобом партнера, Джейкоба Цейтлина. Он финансировал фильм. И теперь ФБР все время задает мне вопросы, а я в свою очередь знаю, что они в каждом русском видят мафиози. У нас с Бобом возникли опасения, что они и меня могут обвинить в принадлежности к мафии — просто так, ничего не доказывая, озвучивая публично свои подозрения, — и скомпрометировать нашу студию и наш фильм и сорвать наши последующие планы, заставив Голливуд отвернуться от нас. Подавать на них в суд можно сколько угодно — все равно ничего не выиграешь. Ну а моральный ущерб будет таков, что никакими деньгами не возместишь. Возможно, это лишь наши беспочвенные опасения…

— Это маккартизм, Олли, это типичный маккартизм. Я не позволю им обвинять тебя только потому, что ты русская. С кем конкретно ты беседовала? Я знаю директора ФБР и могу с ним переговорить на эту тему. А лучше так: запиши на диктофон следующий разговор с агентом. Если он будет тебе угрожать или намекать на то, что ты по причине своей национальности лишена всяческих прав, — ему конец. Я ведь юрист, знаешь? Так вот — представь мне пленку, если на ней будут какие-то доказательства, что данный агент превысил свои полномочия. А еще лучше, если ты последуешь моему совету — я дам его тебе из очень сильной личной симпатии, но пусть он останется между нами. Разговори его — пусть расскажет о том, как ФБР относится к эмигрантам из России, о своем отношении к тебе лично, о том, что тебе грозит, если ФБР захочет поискать ведьм там, где их нет. На следующий день я потребую от ФБР объяснений, и они навсегда от тебя отстанут.

И добавляет с улыбкой:

— Если ты и в самом деле ни в чем таком не замешана…

И я улыбаюсь в ответ:

— Я похожа на мафиози, Дик?

Типичный адвокат — предложить такой вот вариант. Такая типичная мусорская подстава — спровоцировать, записать и предъявить потом. Так они и работают, эти адвокаты. Мартен мне рассказывал, что в каждой больнице дежурит несколько адвокатов из разных контор — и кидаются к прибывающим жертвам автомобильных аварий и несчастных случаев, и отталкивают друг друга в борьбе за клиента, которому предлагают защищать его права и отсудить в его пользу у искалечившей его компании или у другого водителя круглую сумму. Сколько получит с этой суммы пострадавший — процентов пятьдесят, наверное, вряд ли больше. Как шакалы, короче, или стервятники. Так что неудивительно, что адвокат в Америке самая важная, самая доходная и в то же время самая презираемая профессия.

Ладно, совет и вправду хорош. Немного жаль беднягу Бейли: сомнений в том, что могу вытянуть его на откровенную беседу, у меня нет. Но, с другой стороны, он бы явно меня не пожалел, да и пленку не придется использовать, что меня только радует.

— Спасибо, Дик Я так признательна…

— Всегда рад, Олли, всегда рад. Вам я готов помочь решить любую проблему — только находите ее, а остальное мое дело…

Ловлю себя на мысли, что в сексуальной своей комнате надо будет включить камеры — пусть запишут происходящее. Тем более что зрелище будет поинтереснее, чем то, что продемонстрировал мне Бейли со стриптизершей…


И вправду классно вышло. Секса-то было на полтора часа — зато попади к кому эта пленка, отношения Дика с конгрессом закончатся навсегда. Вот он приковывает неизвестную женщину в маске к специальному приспособлению, вот истязает ее, вот берет там, привязанную и беспомощную, гордо тыкая ее не слишком большим и не слишком крепким членом, вот смазывает себя кремом, входя ей в анальное отверстие, вырывая из нее жуткий крик. Ведь и не разберешь, насилует он ее безжалостно или она сама об этом просит: она шепотом говорит, а он громко, и слышно его отчетливо. У нее лицо закрыто, и, кто знает, может, выражение ужаса на нем или слезы — а у него глаза горят. Похотливый извращенец, такой же, как и его президент — только президента хрен свалишь, а конгрессмена не переизберут, и все дела.

Только вот чувствую себя, как оскверненная девственница, — что очень на меня непохоже, и глупо даже. Нет, я преувеличиваю, конечно, поскольку девственности во мне нет ни физической, ни нравственной — просто никак было, и все. Даже неинтересно. Ну если только чуть-чуть. Да и что там интересного — слабоват оказался в постели на вид сексуальный, мужественный и обаятельный конгрессмен. Наверное, слишком много стриптиза смотрел в свое время и возбуждался впустую, а когда дошло до дела, показать ничего не смог. Кончил, конечно, три раза — но благодаря мне и необычному сексу. Да и третий раз еле выдавил из себя. Я уже думала, что у меня руки отсохнут, казалось будто я, как первобытный человек, огонь добываю путем трения. Огонек появился в итоге, но тут же погас.

Но сыграла я, конечно, блестяще — стоны, крики, страстный шепот, просьбы связать меня и наказывать, делать со мной все, что угодно, потому что я так сильно его хочу, и постоянные комплименты ему, его члену, тому, что он делает. В общем, могу сказать, что я его осчастливила — он даже во сне улыбался, забывшись от усталости минут на двадцать. Не знаю, есть ли у него любовница и что говорит ему в постели жена, если у них что-то бывает, — но если любовница есть, то только из-за денег, а жена вряд ли что-то хорошее скажет, если сама не фригидна, разумеется.

Куда же подевался Юджин, черт возьми? Вот единственный мужчина, который может меня удовлетворить, с которым можно заниматься этим бесконечно, и все время хочется еще. Не дай бог с ним что-то случится. Но если произойдет самое страшное, все, что мне останется, — это стать лесбиянкой. Женщина, конечно, так, как он, не удовлетворит, но может доставить удовольствие — а любой другой мужчина и этого не доставит.

Кстати, насчет лесбиянок. Не появится до Рождества — Господи, только бы появился! — найду себе партнершу. Или Джудит позвоню, или Джине, актрисе, которая в нашем фильме небольшую роль играла и косилась на меня часто, и я видела, что ей нравлюсь. Она мне даже предлагала пообедать как-нибудь, но Кореец был все время рядом, и женщину мне совсем не хотелось. А теперь — теперь надо заново попробовать, каково это, насколько хорошо давно забытое ощущение от женского языка внизу и женских рук на моем теле. Впервые изведанное еще в двенадцать лет, испытываемое потом изредка с перерывами на постоянно меняющихся мужчин.

Правда, секс с женщиной, возможно, более изыскан, чем с мужчиной, но менее сытен. А я люблю наедаться досыта, люблю страсть, а не нежность, проникновение, а не прикосновение. Я люблю чувствовать себя слабой с мужчиной, быть ведомой люблю больше, чем вести, а с женщиной я себе этого не позволяю: чувствую, что должна быть более активной. Кстати, женщины, как ни странно, устают еще быстрее, чем мужчины.

Так что лучше было бы, если бы вернулся поскорее Юджин и мне не надо было бы всего этого испытывать. Может, вот-вот появится?


Ну где же он?! Ни факса, ни звонка. Стараюсь о плохом не думать, но чем дальше, тем больше неприятных мыслей. Вот ведь выпала мне судьба — связывает меня с бандитами, представителями самой стремной профессии. Сначала ты, теперь он. Ты уж прости, но тебя тоже можно назвать бандитом, пусть и в меньшей степени, чем Корейца, потому что ты этот этап давно прошел и к моменту нашего знакомства был респектабельным бизнесменом, пусть и с криминальным прошлым и частично криминальным бизнесом.

Нет, быть бизнесменом или банкиром, конечно, тоже не сахар. Сколько их убивали тогда, да и сейчас, наверное, убивают. Просто московских газет я не читаю, вот и не в курсе. Но бандитом быть поопасней. А я, бандитская спутница, вынуждена жить в постоянном напряжении — как это было с тобой и как сейчас это происходит с самым близким твоим человеком. “Нам лижут пятки языки костра” — так пелось в детской песенке. Песенка детская, а слова взрослые, точные и грустные, кстати.

Вспомнила, как когда-то, вскоре после твоей смерти, Кореец мне начал рассказывать очень откровенные вещи, которые стоило бы держать при себе, и я удивлялась, зачем это он. А когда он в Новый год заехал, как раз накануне убийства Оли Сергеевой, сказала ему, что видеться нам предстоит редко, потому что все твои проекты мы закончили — и больше я не при делах. Тогда он спросил, с чего это я так тороплюсь от дел отойти. И добавил с непонятной улыбкой, что тот, кто раз в дела попал, уже просто так из них не выходит. Особенно, если много знает. Мне тогда не понравилась эта фраза. Я только сейчас понимаю, что раз так распорядилась судьба, что я попала в эту криминальную игру, мне из нее уже не уйти, я уже навсегда повязана. И нынешняя ситуация — лишнее тому доказательство.

Хотя и не делала ничего противозаконного — если не считать стриптиз-клуба — и не собираюсь делать впредь, за мной всегда будет тянуться шлейф бандитский, этакая длинная фата, на которой написано большими буквами: “Замужем за мафией”. Будет тянуться хотя бы потому, что ты был моим мужем, и куда бы я ни поехала, чем бы ни занималась, в любой момент кто-то может предъявить мне, что существую я на, пусть и отмытые, но криминального происхождения деньги, что имитировала собственную смерть, что живу с бывшим бандитом. Я так верила, что после разборки с Крониным мы будем жить спокойно, что никогда не придет за нами прошлое и никто нам на него не укажет! А сейчас опасаюсь сильно, что мне поставят его в вину. А Юджина оно уже позвало назад, это прошлое, и не знаю, вернет ли его обратно…


…Рождество сегодня. Самый любимый мой праздник У нас с тобой Рождество было всего одно — мы как раз в Америке были и отмечали его в Атлантик-сити, а потом в “Парадизе” на Брайтоне. Без тебя я его в Москве с любовницей справляла, Мариной, — приятная была девушка, поэтому когда я потом в Москву вернулась из Штатов, вспомнила ее. Она на Комсомольском жила, как раз за “Гаваной”, где я покупала сигары, приятные ассоциации и воспоминания. А в прошлом году мы здорово посидели вдвоем с Юджином — Рождество — праздник семейный, все по домам, как правило, с индейкой и неизменными подарками. Он мне комплект украшений подарил от Тиффани — запомнил, что Кронин покойный мне сделал подарок на мой день рождения, купив изделия этой фирмы, и решил его перещеголять, потому что мне в период отношений с Крониным казалось, что Кореец ревнует меня. И вот это подтвердилось еще раз на Рождество. Признаться, подарок красивее кронинского и куда дороже — думаю, тысяч на пятьдесят потянул, а то и побольше. Может, глупо так восхищаться, потому что я сама могу себе купить что угодно, — но жутко приятно, что Юджин позаботился и выбрал такую красоту.

Специально проехалась утром по магазинам — сумасшествие творится, распродажи везде, народ в поисках подарков рыщет. Эта суета с подарками обычно за пару недель начинается — прямо-таки паломничество. Считается, что самые крупные расходы американцы делают именно перед Рождеством — и по потраченным ими деньгам определяется состояние экономики. А тратят они столько, что по статистике потом целый год по счетам расплачиваются. Дарить подарки надо всем родственникам и знакомым — вот и набегает у среднего американца минимум четыре-пять тысяч, а могут и все двадцать выйти.

Вот и я решила порадовать себя — в тот год, когда жила без тебя, на все праздники делала самой себе подарки и тебе покупала на твой день рождения, Рождество и Новый год. Украшений у меня куча, надоели уже, а вещи вроде к подаркам не отнесешь — хотя и присмотрела себе эксклюзивное кожаное платье от Ферре за две с лишним тысячи и приобрела в итоге. Дорогой модельер — но хорош, ничего не скажешь.

Долго думала, что бы такое еще купить, вроде все у меня есть. В итоге остановилась все-таки на ювелирке, купив нам с Юджином одинаковые кольца от Картье — знаю, что ему это точно понравится. Только бы приехал — ведь обещал же вернуться до Рождества. И у него еще есть возможность свое обещание сдержать.

Поела в городе, купила продуктов к столу — даже индейку взяла, как положено, уже готовую, только в печке разогреть. Вернулась домой, а там пусто как-то — именно потому, что жду этого гада. Елку еще утром достала и всякие новогодние украшения развешала по стенам, ангелочков, и колокольчики, и искусственные еловые ветки. Посидела в любимом шезлонге, глядя на воду и думая, что ведь он может появиться в любую минуту. Я, кстати, когда занималась сексом с конгрессменом Диком — если это можно назвать сексом, для меня мастурбация куда приятней, чем то, что было, — вдруг представила, что сейчас Кореец появится. И задумалась: а что он сделает, собственно, в такой ситуации? Вдруг даст великому политику по физиономии? Вот тогда нас точно притянут к ответу — потому что удар у Корейца дай бог, видела, как он двух негров избил огромных, когда один из них приставал ко мне в дискотеке. Но пусть притянут — лишь бы появился…

Вечером накрыла на стол, как положено, подарки положила под елку, вышла к бассейну с порцией виски. Пасмурно на улице и достаточно прохладно. И вода в бассейне неподвижная, застывшая, напоминающая кусок голубой пластмассы, какая-то неживая, да и сам он похож на аквариум. Может, потому что ветра нет? Градусов пятнадцать сейчас по Цельсию — для обитателей богатых кварталов Лос-Анджелеса самое время надевать меха. Очень эффектное зрелище — молодящиеся старухи-миллионерши в горностаях и соболях, в туфлях на шпильках, с бриллиантами в ушах и на морщинистых шеях, с абрикосовыми пуделями на поводках, прогуливающиеся по своим паркам и газонам. Я этого не вижу, конечно, но достаточно хорошо знаю местные нравы и обычаи и смотрю как бы сквозь забор, а оттуда — обратно, на себя. Смотрю, как сижу, застыв в шезлонге перед бассейном, напоминая фигурку, обитающую в детском стеклянном шаре. Стоит только тряхнуть его — и все придет в движение: заволнуется вода в бассейне, фигурка стряхнет пепел с сигары, поднесет стакан к губам и сделает глоток. И, что самое главное, пойдет снег, которого давно уже не видела и который, теоретически, обязан идти в Рождество.

Не сиделось мне что-то: ожидание — жуткая вещь, особенно когда не знаешь точно, есть ли чего ждать и когда оно закончится, это ожидание. Может, через секунду, а может, и никогда. Не усидела, короче, — оставила записку на столе: “Устала тебя ждать, вернусь поздно. Подарок под елкой. За месяц молчания ответишь. Олли”. Надела сегодня купленное кожаное платье, чуть возбудившись от приятного трения его о голое тело, не признающее белья, накинула шубку — и через несколько минут уже сидела в “Мерседесе”, намереваясь навестить одну дискотеку в Западном Голливуде. Вспоминая, что такое уже было со мной в Рождество два года назад, когда не высидела дома одна и уехала к любовнице. И что, если будет сегодня подходящий вариант, я от него не откажусь. Потому что беспокойство за Корейца сменялось злостью на него же — ведь мог, в конце концов, позвонить в Нью-Йорк, остался же там Виктор этот, Яшин человек, да и другие его люди, которые передали бы мне, что и как. Даже если и произошло что-то, тот же Леший мог бы сообщить, ну не мне — Виктору. Не то ведь выходит, что я могу так вечно ждать и так и не узнаю, что и как. Позвонила бы Лешему, честное слово, но великий конспиратор Юджин никаких записей не ведет, телефонных книжек не имеет — даже если запишет что, потом сжигает. А я за почти два года все номера забыла — хотя помнила когда-то телефоны десятка пацанов твоих, как минимум. А что, я позвонила бы, представилась бы как подруга Корейца — и в конце концов выяснила бы все.

А так, что остается? Лететь в Москву? Но я ведь даже не знаю, где кого искать — ездить по ресторанам да казино, да по ночным клубам в надежде с кем-нибудь столкнуться? Так год может пройти безрезультатно. Может, конечно, остался твой офис — но, честно говоря, не знаю: в последний свой приезд сама я там, естественно, не была, а Корейца не спросила. Идиотская ситуация, короче, — впору звонить собственному папе и просить уточнить, не проходит ли по сводкам оперативным мистер Кан, который, вполне возможно, там сейчас называется совсем по-другому — потому что в Москве сделать документы, которые будут самыми что ни на есть настоящими, ничего не стоит. То есть стоит немного — в последний раз Кореец говорил, что две тысячи, а для него это, естественно, не деньги. Так что не исключено, что убит в первый день после прилета в Москву и похоронен давно некий Иван Иванович Иванов, в котором никто не признал когда-то известного всей Москве криминального авторитета Гену Корейца. Не дай бог, конечно, не дай бог. Но что прикажете думать, с другой стороны?..

Скрещиваю пальцы, разумеется, — это все равно, что по-русски сплюнуть трижды через левое плечо, чтобы не накликать беду внезапной мыслью или словом. И тут же разворачиваюсь, говоря себе, что никуда не поеду, потому что Кореец слово свое держал всегда, а значит, должен сегодня приехать. Он ведь может откуда угодно прибыть, хоть на самолете из Москвы, хоть на машине из Сан-Франциско, хоть на пароходе из Гамбурга — с него станется. И моя задача — дождаться его: что-то подсказывает мне, что все равно не смогу я расслабиться в рождественскую ночь и что честнее по отношению к нему и нашему прошлому будет провести семейный праздник дома.

И провела — поела в одиночестве без особого энтузиазма, а потом с бутылкой шампанского и сигарой просидела часа четыре, к собственному изумлению прилично опьянев. Шампанское о молодости московской напомнило, о подражании Мэрилин Монро, о бесконечных сексуальных похождениях. Правда, там не “Дом Периньон” пила, а “Советское”, но все равно так сладко вспоминалось, что даже заснула одетая в кресле, изнурив себя самоудовлетворением. Уже утром подумала, что ведь не вспоминала ничего тысячу лет, и раз воспоминания пришли, значит, по-настоящему внутри плохо и организм сам их призвал, чтобы расслабить и отвлечь от настоящего.

Хорошо, сила воли есть и контролирую себя дай бог каждому, — но и то защита слабеет уже с каждым днем, и порой кажется, что эмоции вот-вот перехлестнут ту великую китайскую стену, которой я отгораживалась всегда от неприятностей и дурных мыслей. Просто расслабилась слишком за последний год, привыкла к хорошему, уверовав, что ничего плохого уже не будет, потому что хватило его с меня. А тут такой удар внезапный и неожиданный, и сильный очень, и стена шатается. Но стоит — пока стоит.

Утром же — часов в двенадцать где-то — Мартен позвонил, напомнил про вечеринку сегодня вечером. Может, рассчитывал, что уломает меня на что-то, коль скоро я одна? И так ревниво спрашивал, что у нас было с Диком. Я, разумеется, ответила, что просто заручилась его поддержкой, удивляясь, неужели Мартен не понимает сам, чего этому его Дику от меня было надо. Не сам ли он толкнул меня на общение с ним? Пленку я переписала, кстати, — копию дома оставила среди других кассет, на которых в основном наши с Корейцем совокупления, а оригинал в банк отвезла и положила там в сейф, в котором у меня часть драгоценностей лежит и кругленькая сумма наличными. Это тоже Корейцева была идея — сам положил в сейф банковский пятьсот тысяч налом и меня убедил, причем у меня сейф в одном банке, а у него — в другом. И в каждом специально по маленькому счету открыли, чтобы была возможность сейф абонировать.

У меня даже дома полмиллиона наличными лежат — Кореец сказал, что могут понадобиться. В Америке деньги обналичить тяжело, даже если возникнет нужда, банк большую сумму не выдаст, да и предупреждать надо заранее, чтобы, скажем, тысяч пятьдесят получить со своего счета. Так что пришлось положить деньги в потайное место — вдруг придет момент, когда без них не обойтись. Когда все спокойно было, я несколько удивлялась таким его советам и мерам предосторожности, думала, что он застоялся в бездействии и играет в партизан, чтобы поддерживать форму, — в тех партизан, которые, как в анекдоте, через сорок лет после окончания войны все еще пускают под откос поезда. А сейчас думаю, что, возможно, все это не так уж бессмысленно было. Что он либо предвидел что-то, либо чувствовал, либо просто не верил никогда в возможность совершенно спокойной, мирной жизни.

Так и не выходила никуда двадцать пятого — до самого вечера. Поплавала в бассейне, побродила по дому, даже в Корейцев зальчик заглянула; с замолчавшими тренажерами и уставшими висеть без движения боксерскими мешками. Пыталась у него бумаги какие-нибудь найти, может телефон какой-то, но ничего, Штирлиц этот следов не оставляет. Потом собиралась полдня, надела наконец кожаное платье и короткий шиншилловый полушубок, декабрь, как-никак, пусть и Калифорния, самый сезон для мехов, — все равно тепло здесь даже зимой, но другого времени носить красивую верхнюю одежду нет.

Тусовка многолюдная оказалась, одни киношники, естественно, и те, кто имеет к кино хоть какое-то отношение. Мартен, как всегда, без жены — так и не знаю, почему он ее не берет с собой. Он объясняет, что она вся в работе: какой-то хороший пост занимает в одном банке, так что вкалывает якобы с утра до позднего вечера. Я ее видела, кажется, всего пару раз — приятная женщина, подтянутая и успешно молодящаяся, Сэра. А может, у них проблемы какие-то, просто не разводятся, и потому он вечно один — не знаю, а спрашивать неудобно, тут в чужие дела не лезут, это в Москве его бы все уже достали вопросами. А здесь народ потактичней, да и, если честно, никому до другого особо дела нет — если речь идет не о звездах. Вот о звездах все все знают, и слухи ходят взад-вперед, множась и разрастаясь, — а те, кто рангом пониже, могут на свой счет не беспокоиться. Поэтому, когда я вошла, у меня даже мысли не было, что сейчас ползала на меня будет коситься и перешептываться между собой, что вот появилась, мол, русская мафиози.

Нравятся мне такие вечеринки: официанты подносы с шампанским носят по залу, хотя могут по твоей просьбе принести что-то другое, фуршетный стол имеется для желающих поесть, все бродят, болтают то с одними, то с другими, дома огромные, и у меня такое ощущение, что где-то наверху сексом занимаются специально встретившиеся здесь парочки, кокаин нюхают, и все такое. Наркотики в тусовке популярны. Может, и мне бы сейчас дорожка кокаина очень помогла, но после Голландии с ее килограммами выкуренной анаши разных сортов экспериментировать со стимуляторами уже не хочется.

Знакомых лиц много, Мартен так и норовит всем остальным представить, и настроение получше, чем вчера, потому что надо постоянно улыбаться и ни в коем случае нельзя показывать, что грустишь, что у тебя какие-то проблемы. Даже когда он меня спросил по поводу появления Юджина, я так среагировала, словно разговаривала с ним пару часов назад по телефону.

— Юджин в полном порядке. Да, все прекрасно, передавал тебе привет, Боб. Скоро будет. Да, обещал вернуться к Рождеству, я помню, но я его не тороплю: бизнес есть бизнес, да и друзей у него в Москве много, и родственники. Пусть отдохнет, верно?

И все это с лучезарной улыбкой. И с мыслью, что чуть не попалась, забыв, что говорила Мартену, что мистер Кан до Рождества должен был появиться.

— Да, извини, Олли… Я все хотел спросить — я специально достал ксерокопию статьи об убийстве Джейкоба, и там прочитал, что кто-то подоспел ему на помощь и сбил одного киллера машиной, вытащил у мертвого охранника пистолет и расстрелял двоих оставшихся. Это был Юджин?

Он с таким трудом произнес вопрос, и такой испуг у него в глазах. Я понимаю: сложно представить, что человек, с которым много раз общался запросто по работе, в какой-то ситуации легко убил троих людей, не получив и царапины. Фамилии в газетах не называли — Кореец убедил полицию, сделал вид, что боится мести того, кто посылал убийц. Так что ему ответить сейчас?

— Боб, разве Юджин похож на человека, который может убить троих киллеров?

Замолчал, кажется сраженный встречным вопросом. И все же выдавил из себя:

— Похож…

Ну вот, а я-то думала, что заткнула ему рот. Ну и впечатленьице Кореец производит на людей.

— Сомневаюсь, Боб. Мне он ничего не сказал, так что не думаю, что это был он. Да и не слишком правдоподобно звучит эта история — хотя в кино, наверное, смотрелось бы красиво. Может, используем в нашем следующем фильме?

Хорошо хоть отвлекся, начал с жаром обсуждать следующую картину, к съемке которой мы все еще не приступаем, хотя наши деньги, вложенные в первый фильм, уже вернулись полностью, и прибыли миллионов десять, что по здешним меркам уже неплохо, но деньги еще идут, это еще не конец. Так что я ему давно сказала, что снимать надо. Только вот дождемся Юджина — которого все нет и нет, а Боб понимает, что без Корейца я никаких решений принимать не хочу. Знаю точно, что Мартен провел переговоры с инвесторами — сам мне говорил, что в середине декабря они должны быть, и ходил потом такой довольный, но на мой вопрос конкретно не ответил. Боится с нами связываться и хочет снимать сам, если нашел деньги. Ради бога — тем более, когда все рассеется, во что хочется верить, мы другого партнера найдем запросто, потому что один фильм у нас уже есть за плечами и деньги имеются. Хотя он пока делает вид, что все классно и что он полон решимости продолжать наше сотрудничество.

— Пятнадцатого января приступим, Боб, — я обещаю.

А что? Бюджет утвержден, с агентами актеров предварительные переговоры проведены, осталось только деньги дать — и вперед. Думаю, что никуда Мартен не денется — с нами он уже больше миллиона заработал на процентах от прибыли, а дадут ли ему столько инвесторы, это еще вопрос. К тому же придется новую студию открывать, а это опять расходы. Сценарий свой я ему не отдам, а другого подходящего у него пока вроде нет. Так что просто, наверное, я слишком подозрительная стала, везде видя угрозы, опасность и возможность предательства.

В общем, мило пообщались, и он жутко обрадовался, услышав мои слова по поводу пятнадцатого января — нельзя больше тянуть, это точно. Не появится Кореец, начну финансирование — в конце концов, я прикрыта полностью благодаря пленкам с фэбээровцем и доблестным конгрессменом, а Юджин, может, и в полном порядке, просто в бегах, скрывается там, и появится скоро. Хотя верится в это все меньше и меньше.

Наконец Мартен еще к кому-то прицепился, а я от него отошла тихонько, переместилась с бокалом шампанского на террасу. Говоря себе, что в Новый год обязательно надо загадать то же, что я загадала в Рождество, — чтобы вернулся мистер Кан побыстрее, чтобы все пришло в нормальное состояние и началась работа над новым фильмом. И чтобы по-настоящему счастливым был 97-й, чтобы он отличался от четырех последних лет, когда каждый год случалось что-то страшное. В 93-м тебя ранили, в 94-м тебя убили, в 95-м я лежала бог знает сколько в коме, в 96-м убили Яшу и Кореец пропал. Или так всегда будет, потому что я волей-неволей оказалась втянутой в игру, в которой всегда может случиться что-то очень плохое и из которой никогда уже не смогу выйти?

— Извините, я вам не помешаю?

— Нет, конечно, — отвечаю автоматически, оборачиваясь. Девушка, постарше меня, похоже, типичная голливудская обитательница, из появившихся недавно — высокая, с большой и высокой, скорее всего, силиконовой грудью, блондинка, приятное лицо. Таких в “Плейбое” в каждом номере по нескольку штук — нравится Америке этот тип, что тут поделаешь. — Я Олли Лански.

— Я знаю. Я Стэйси Хэнсон, снялась в двух фильмах — ну роли, конечно, не очень большие, но я же только начинаю.

Надеюсь, она здесь не для того, чтобы убедить меня дать ей роль. Это мужчин можно так убеждать — особенно если тело предложить в обмен на милость, в Голливуде это практикуется порой. Я, когда интересовалась в свое время Монро, читала, как она сказала, после того как стала звездой, что-то в том смысле, что больше ей не придется пробовать еврейские штучки, имея в виду минеты евреям, продюсерам и режиссерам, которыми она завоевывала их благосклонность. Думаю, что без минетов ей бы вряд ли чего удалось получить, — когда увлечение ею прошло, увидела трезво, что и фильмы у нее примитивные, и играет она не очень, и поет слабовато. Да и внешность самая что ни на есть заурядная. Так что надеюсь, сексом она занималась лучше, чем делала все остальное. Хотя в то же время мне много доводилось читать о ее фригидности, а Тони Кертис, известнейший актер того времени, как-то снявшийся с Монро, сказал что с Гитлером приятней целоваться, чем с ней. Но, в любом случае, именно через постель — постели, точнее, думаю, весьма многочисленные — добилась-таки славы, став чуть ли не самой известной женщиной Америки. Великая страна, что говорить.

А эта вроде пока не просит ни о чем. Просто поболтать ей хочется — не отталкивать же, да и когда рядом другой человек, от мыслей отвлекаешься. Тем более, что она наговорила мне комплиментов кучу, сама еще за шампанским сходила, рассказала мне немного о себе, и я решила, что все же что-то она от меня хочет: не принято здесь просто так душу изливать незнакомым людям, не Россия все же. Да и там такого, думаю, уже нет почти. Или это, или я ей нравлюсь — вряд ли она догадывается о моей бисексуальности, так ее ведь не заметишь.

— Где сейчас снимаешься, Стэйси?

— Да пока нигде. Есть несколько предложений, но… Хотелось бы чего-нибудь получше.

— Понятно.

Жду — ей надо, пусть первая и скажет. Пора уж — полчаса тут, как минимум, стоим. Мартен меня должен был уже хватиться. Да к тому же, в принципе, она очень даже ничего, а женских ролей у нас должно быть достаточно. Правда, состав актерский примерно утвержден, но коррективы внести можно, например, на роль любовницы нашего главного отрицательного героя она бы подошла. В любом случае, звезд приглашать мы не планировали — только на две главные мужские роли. Увы, на роль фэбээровца ни Де Ниро, ни Сталлоне, ни Аль Пачино мы пригласить не можем — это двадцать миллионов где-то. Есть у Мартена кандидатура поскромнее. А бандита, на наш взгляд, должен сыграть… черт, вечно забываю его фамилию… Сонни Корлеоне из “Крестного отца”, Джеймс Каан, по-моему. У него больших ролей не было толком, как-то не реализовался, но на наш фильм, как мне кажется, подходит идеально. Мартен про него вспомнил, когда говорил про Корейца — похожи, мол, и я пошутила насчет того, что неплохо бы мистера Кана в главной роли использовать, а на следующий день оба почти одновременно предложили друг другу “сына дона Корлеоне”, тем более что у него фамилия почти та же, что и у Корейца, всего на одну “а” побольше. И образу нашего героя он соответствует на сто процентов — и в фильме будет смотреться как никто другой.

“Если он будет, этот фильм, — напоминаю себе. — Если он будет”.

И, успокаивая саму себя, отвечаю без слов: “Конечно, будет”.

И говорю себе, что мне еще очень много чего надо будет снять — в том числе и собственную историю о случайном знакомстве Золушки с красавцем принцем, которая любит его так, что мстит за него после его смерти. И, сама став принцессой, постоянно вспоминает его и разговаривает с ним, рассказывая обо всем, что с ней происходит. Интересно, что бы подумал Кореец, узнав, что я с тобой беседую, что в прошлый день рождения я специально попросила его приехать ко мне только вечером, а сама просидела весь день у бассейна, наговаривая на диктофон кассету за кассетой. Решил бы, что я рехнулась? Или понял бы? В любом случае, ему об этом не узнать — это между нами, между мной и тобой…

— Олли, я тебя обыскался. — Вот и Мартен. Нашел наконец, вздыхает с облегчением, может, решил, что уехала?

— Да вот, беседую со Стэйси, Боб. Вы не знакомы? Как раз хотела переговорить с тобой — кто у нас планировался на роль подруги русского мафиози?

Краем глаза вижу ее благодарный взгляд и удивляюсь собственной филантропии — разжалобилась, вспомнив, что сама была Золушкой?

— Вообще, кандидатура есть, но все обсуждаемо, — рассматривает ее и, кажется, остается доволен. — Олли, предлагаю решить этот вопрос в новом году. Идет?

Киваю, зная, что рождественские праздники для каждого американца — святое. Все замирает на этот период, даже бизнес. Да и куда торопиться, а отсрочка мне нужна, я Корейца жду, не желая решать ничего без него. Хотя бы узнать хоть что-то о его судьбе. Новый год здесь не отмечают — ну если только чисто символически, — так что первого и встретимся.

Возвращаюсь с ним обратно, кивнув на прощание новой знакомой — добрая фея из меня все же хреновая. И изумляюсь, когда она снова подходит ко мне через час.

— Спасибо, Олли. Я вам очень признательна. Я признаться, не намекала ни на что — вы мне просто понравились.

— Ты мне тоже. — Шампанское подействовало, что ли? Но смотрю на нее уже с большим интересом, на мою сексуальность столь долгое отсутствие Юджина действует просто отвратительно. — К тому же я тебе ничего не обещала — я же не одна это решаю, так что гарантий никаких, но если получится…

— Я слышала про фильм, который вы планируете снимать. Я просто не успела сказать об этом, но, мне кажется, это очень интересная тема и фильм должен получится просто превосходный!

Ну конечно. Все она знала, потому и подошла, — хорошо, что я себя не переоцениваю, а то бы еще поверила, что она меня хочет, а не роль. Будь я мужчиной, точно бы ее трахнула за услугу. А пока хвалю себя за трезвый, практичный подход к людям, которому еще ты меня учил — не лекции мне читая, чего ты никогда не делал, а своим примером.

Оставляю ей визитку с номером мобильного и телефоном в моем офисе на студии.

— Счастливо, Стэйси. Позвони мне.

Мартен, кажется, огорчен, что я уже отбываю, — но ведь два часа ночи, хотя народ не расходится, а я думаю о том, что, может, Кореец вернулся-таки. Звонила, правда, дважды — никто не подходит, кроме автоответчика с моим голосом. Но он ведь может и не подойти. Мартен, оказывается, уезжает завтра, вернется первого, и это меня тоже радует. Так что даже не возражаю, что он поперся проводить меня до машины.

— А девушка ничего, — замечает по пути. — Мне понравилась, и на роль, кажется, подходит. Я ее видел в фильме — название вот забыл. Нормально сыграла, так что нас не подведет. Правда, ее никто не знает.

— А помнишь, как Шэрон Стоун снималась с Сигалом в боевике “Над законом”? Крошечная роль его жены — зато потом какой взлет!

— Знаешь, ты, наверное, права, Олли. Давай попробуем. Только сначала посмотри ее фильмы — я тебе позвоню и сообщу названия, о’кей?

— О’кей, Боб. С Новым годом! Всего наилучшего и тебе, и семье, и нашим планам тоже!

— И тебе! — добавляет он с энтузиазмом.

Более искреннего “спасибо” я давно уже не произносила.

А дома, конечно, пусто — и из факса только листки с поздравлениями торчат. Когда вдруг минут через сорок после возвращения раздался звонок, я так подскочила, сидя в ванной, что вода плеснула в разные стороны, как от поднявшегося из океанских глубин кита. Хорошо, телефон рядом, бежать никуда не надо.

— Да?!

— Олли, простите, я вас не разбудила? Это Стэйси.

Перевожу дыхание, только сейчас чувствуя, как напряглось все внутри, когда услышала звонок, какое количество адреналина впрыснулось в кровь.

— Огромное спасибо. Мистер Мартен мне сказал, что вы готовы попробовать меня на роль. Я хотела завести вам фильмы с моим участием — когда удобней? Они у меня с собой, в машине…

— Хочешь — заезжай сейчас, — отвечаю чуть потухшим голосом и диктую ей адрес, понимая, что спать все равно лягу не скоро. А так хоть кино посмотрю.

И не ошиблась, как выяснилось, — заснула уже часов в семь, хотя кино посмотреть так и не довелось. Гостья с бутылкой шампанского заявилась, светящаяся вся от радости. Как-то неудобно было ее выпроваживать — а потом уже не до того было. Не вспомню точно, как и что — шампанское с непривычки сильно ударило в голову, много выпила все же еще на вечеринке, — но разговор о сексе зашел, и выяснилось, что малышка Стэйси и с теми и с другими этим занимается, ну а дальше оказались в моей постели. Не могу сказать, что жутко этого хотела — и уж тем более не с человеком, которому от меня чего-то надо, недостаточно стара я для того, чтобы требовать за услугу плату телом, — но инициатива от нее исходила, тем более что я про свои лесбийские опыты молчала. Сама начала горячо мне доказывать преимущество бисексуальной любви перед гетеросексуальной — и с моего позволения перешла от теории к практике, в которой оказалась весьма неплоха. По крайней мере, намного лучше большинства тех, с кем мне доводилось этим заниматься. Я даже пару оргазмов испытала — и ей доставила, чтобы не оставаться в долгу. Но утром, проснувшись, почувствовала себя на удивление утомленной и насыщенной и даже огляделась в поисках Юджина — почему-то решила, что это он появился-таки посреди ночи и изнасиловал меня сонную, что вполне в его духе.

“А девочка-то красивая”, — сказала себе, когда наткнулась взглядом на женское тело и поняла с грустью, что Кореец тут абсолютно ни при чем. Ему бы она понравилась, наверное, — так и приезжал бы поскорее, мог бы ее в моей постели застать, точнее в нашей. Не знаю, была бы она в восторге от появления мужчины или нет, но вряд ли стала бы возражать.

— Тебе было хорошо со мной, Олли? — спросила тревожно, увидев мой разочарованный взгляд. — Мне, наверно, не надо было так делать, просто ты мне так понравилась…

— Все в порядке, — приободрила ее, думая, что зря на нее наговаривала. Девица-то, похоже, искренняя. Тем более что должна понимать, что на получение роли такой поступок вряд ли повлияет положительно, а вот отрицательно может. Мне ведь могло все это не понравиться — я ведь собственную бисексуальность скрыла. — Сейчас сварю кофе, а потом, извини, у меня дела. А второго позвони на студию — договорились?

И уже выпроводив ее и сказав, что да, она мне может позвонить первого, чтобы узнать, понравились мне фильмы с ее участием или нет, подумала, что опять в жрицу начинаю превращаться. Сначала Бейли этого фактически соблазнила, толкнув на поход в стриптиз-шоу и зная, что он так возбужден, что вряд ли там удержится. Потом конгрессмен, теперь малышка Стэйси. И что, если еще через две недели Корейца не будет, начну искать себе партнерш — которые объявятся сами, если узнают, что у меня есть хоть минимальный интерес к женщинам. Киношная тусовка, несмотря на большое количество людей, все же мир замкнутый, и заинтересованные женские взгляды я на себе ловила не раз — просто пока была не одна, они меня не волновали, но теперь…

Все же, куда лучше было бы, если бы он побыстрее приехал. Сегодня, к примеру…


Новый год тоже не слишком веселым выдался: моталась по городу бесцельно, весь вечер смотрела кассеты, на которых мы с Юджином занимаемся сексом. Правильно он сказал насчет того, что мы идеальная пара — имея в виду, что никто из женщин ему не подходил так, как я. Да и он мне, должна признаться, как мужчина подходит идеально — и в постели, и вне ее. Да, если бы только не его прошлое — но куда его денешь? А ты — ты так далеко уже, да и сравнивать вас я никогда бы не стала: разные вы с ним совершенно. С тобой это было как в сказке, потому что я была совсем другой, а с Корейцем — с ним реальная жизнь. Приятная, разнообразная, веселая но — вполне реальная.

Чуть не сказала — была…

Не американский это праздник, Новый год. Но я все же бутылку шампанского откупорила, отметив, что в последнее время выпиваю слишком много. Надо бы потребление резко сократить, потому что ни праздники, ни отсутствие Корейца вовсе не повод. Пожелала себе ровно в двенадцать, чтобы вернулся этот гад наконец, и все пришло в норму. Затем часа два еще сидела, вспоминая почему-то детство, Москву, предыдущие встречи новых годов. Плохо вспоминалось — с искажениями и помехами, бессвязные, давно забытые истории из другой жизни. Может, так и должно быть, ведь и в самом деле все это происходило с Олей Сергеевой, и потому для меня это — просто картинки. Я смотрю эти старые слайды через диапроектор — смутно знакомые сюжеты, напоминающие кого-то лица — и вот они кончаются наконец, и на экране, который заменяет скомканная простыня моей памяти, появляется белый круг света. Все, слайды кончились, а вот этот белый круг — мое настоящее, еще не отснятое и не убранное в коробочку до следующего просмотра.

Первого вдруг жутко на работу захотелось — пожалела даже, что Мартен еще не вернулся и на студии делать нечего. Что-то тоскливо было дома, и начала собираться, прикидывая, куда бы съездить, — и тут как раз Стэйси позвонила, узнать мое мнение по поводу тех фильмов, что она мне привезла. Я, честно говоря, даже обрадовалась — назначила ей встречу в ресторане, думая, что за разговором о новой ее роли и изменении сценария убью хоть несколько часов. В семь встретились. Пока пообедали, пока я ей сценарий пересказывала — стемнело уже.

В конце концов очутились у меня дома — а когда я вышла наконец на кухню, оставив обессиленную и заснувшую молниеносно Стэйси, раздался этот звонок, и из факса выпал листок с восьмью цифрами, предлагающий мне отдать отправителю сего лаконичного послания пятьдесят миллионов долларов, которых у меня не было и отдавать которые я не собиралась, веря в то, что этот бой я выиграю…

Глава 3

… — Да, это она!

— Точно?

— Отвечаю — это она, подруга Кронина!

— Ну что скажешь? — Это уже ко мне вопрос. А что я могу сказать, сижу в шоке, стараясь не выдавать то, что у меня внутри.

Вот это попала! Подъехала на встречу к тем, кто искал моего внимания, посылая факсы мне на дом, — в сопровождении нанятых мной трех телохранителей, зная, что следит за происходящим нанятый мной вдобавок ко всему частный детектив. Первая приехала, за час, назначив встречу в том месте, в котором мне было удобно, — на хрен мне все эти незнакомые рестораны, особенно русские, тем более что сомнения в том, что это русские меня ищут, не было никаких. Села спиной к стене, так, чтобы зал был перед глазами — для такой ситуации позиция незаменимая и придающая уверенности.

И охрана за соседним столиком — в пределах видимости, но не слышимости, потому что говорить я хотела тихо, чтобы, не дай бог, они не услышали. Черт их знает — может, они потом до полиции разговор донесут, а та — до ФБР. Хотя не должны, все же частное охранное агентство, якобы лучшее в городе, работающее с голливудской публикой. И по ценам так оно и есть, мне каждый из них в день обходится в круглую сумму, тем более что по договору у меня три охранника должны быть на протяжении двадцати четырех часов. Может, излишняя мера, но ну его к черту рисковать. Я же помню, как это было с Яшей и как Кореец ему сказал в день убийства, что слишком живым быть нельзя…

Сижу одна за столиком — сказала, что если появятся джентльмены, у которых здесь назначена встреча, чтобы проводили ко мне. Джентльмены, мать их!

Ну, конечно, русские — кому еще кронинскими деньгами интересоваться. По рожам можно определить — особенно главного. Невысокий, крепкий, лысоватый, начинающий расплываться — яркая рубаха из-под не менее яркого пиджака выглядывает, и цепь чуть ли не с мою руку толщиной, и массивный браслет, и кольцо такое же. Типичный бандит — и глаза очень неприятные, острые и цепкие, сразу выхватывающие меня из всех посетителей, берущие в перекрестье прицела. Эх, Юджин — не в Москве надо было их искать, а здесь! Но нет Юджина, и боюсь, что уже не будет. Иначе не забивали бы мне стрелку эти типы.

Подходят, главный впереди, второй, бычина такой туповатый, высокий и здоровый, сзади, словно прикрывая. Должны догадываться, что раз территория моя, то я ведь здесь могу быть не одна — но в то же время наверняка уверены, что со мной долго возиться не надо: я сама все отдам, только надави. И вот тут их слабое место, потому что они меня не знают. Я, конечно, не суперменша, но побывала в ситуациях, когда спасала свою жизнь только благодаря себе самой. Хотя и не исключаю, что сейчас все может оказаться посерьезней.

Усаживаются напротив под моим пристальным взглядом — естественно, на главного смотрю, ему в глаза, как когда-то учил ты. Чуть прищурившись, чтобы подольше не моргать, чуть улыбаясь, спокойно и без эмоций. Второй мне неинтересен — тем более что я его запомнила, у меня зрительная память хорошая, хотя на вид типичный московский бандит из числа простых солдат, пехотинец, так сказать.

Молчу, зная, что игра в молчанку всегда полезна. Конечно, люди явно более умелые в бандитском мастерстве разговора, чем я, — у главного синее кольцо вытатуировано на пальце, что, как я понимаю, означает, что срок он мотал, и немалый, и в авторитете при этом. Оно, правда, массивным золотым перстнем прикрыто, но я заметила, когда он руку с сигаретой ко рту поднес.

Специально выбрала ресторан, где можно курить, — поэтому закуриваю тоненькую сигарку, как бы показывая, что времени у меня не слишком много. Я поела уже, хотя не могу сказать, что с большим аппетитом, и теперь чашка кофе передо мной и сигарка как раз кстати — хотя это уже третья за то время, что здесь сижу. Нервничаю, что скрывать, но вроде все под контролем.

Похоже, что они другого ждали. Что я начну тараторить испуганно, поглядывать на них со страхом, молить слезно, чтобы оставили в покое. Может, и ни к чему выдавать ту школу, которую прошла у тебя и Корейца, — но я ведь пальцы веером не развожу, просто сижу и жду, как уверенный в себе человек, которому бояться нечего. Может, немного бледная только, хотя сама этого не вижу, и руки очень холодные.

— Оливия Лански? — спрашивает, наконец негромко главный.

— Мисс Лански, — отвечаю тихо.

— Мисс так мисс, — комментирует он по-русски, что мне совсем не нужно, не дай бог охрана искушена в лингвистике.

— Если хотите говорить, говорите по-английски — я не обязана понимать ваш язык Что вам нужно?

Тут официантка к ним подошла, спросила, что закажут, и он попросили тартильяс и пива — не в первый раз, видно, в мексиканском ресторане. Говорит он, правда, по-английски не слишком хорошо — акцент есть. Понятное дело, он же, наверное, преимущественно с русскими общается и на русском — вот и результат.

Молчим, я кофе пью, они заказ ждут. Тут и подходит сбоку какой-то человек, которого я не вижу в первый момент, — подсаживается сбоку и произносит свое “это она” и на повторный вопрос утверждает:

— Отвечаю, это она — подруга Кронина!

Он по-русски говорит, и я вздрагиваю, услышав слова, но внутренне вздрагиваю, затягиваясь посильнее и думая, что была бы сейчас в руках чашка, я бы выронила ее или дрогнула бы она, и кофе бы я облилась наверняка.

— Что скажешь? — спрашивает главный по-английски и, поймав мой взгляд, показывает глазами на подошедшего. Смотрю на него с деланным изумлением — это, мол, еще кто? — и вижу одного из тех двоих тюменцев, которые дважды прилетали к Кронину, с которыми мы были в ночном клубе, а потом у Кронина на даче с проститутками.

Внутри холодеет все, и жутко хочется вскочить и убежать, призывая охрану, и в то же время понимаю, что встать нет сил.

— Она — бля буду!

— Ну что, мисс, давай по-русски? — снова говорит мне главный. — Видишь, узнали тебя и нечего дурочку валять. Сама понимаешь, что должна бабки, и сумму знаешь, и то, что за эти бабки корешка твоего в Нью-Йорке завалили. Деваться тебе некуда: мы тебя найдем. И прикрыть тебя некому. Так что мы тебя слушаем. Что скажешь-то?

Смотрю на него чуть недоуменно, выдерживаю паузу, бросая взгляд на часы.

— Итак, я человек занятой, а вы отнимаете у меня время. К тому же говорите со мной на языке, которого я не знаю. Думаю, вам нужен кто-то другой, а если вы пытаетесь вымогать у меня деньги, делать этого я вам не советую. Я — честный налогоплательщик, и властей мне бояться нечего, так что я могу немедленно обратиться в ФБР…

Визитка Бейли у меня с собой, взяла на всякий случай, но не знаю, доставать или нет.

— …так что предлагаю вам оставить меня в покое и не советую меня задерживать — я здесь не одна.

Киваю головой в сторону соседнего столика, за которым сидят пристально смотрящие на пришедших мои телохранители.

— Даю вам одну минуту — или говорите по делу, или прощайте.

Они молчат — думаю, что сбила их с толку, не дрогнув в тот момент, когда увидела тюменца, и разговаривая с ними жестко и решительно.

— Слышь, ты… — начинает главный, но я встаю уже — я ведь предупреждала, чтобы говорил по-английски. Охрана тут же поднимается, и я оказываюсь в их кольце, хотя внешне все нормально, никто ничего не подозревает, и никто в зале на нас не смотрит. Так и выходим, и в машине, которой по договору управляет один из них, говорю себе, что первый раунд за мной. Но только первый, потому что, наверное, будут еще. Не наверное — точно…


Это я немного вперед забежала. Потому что факс пришел второго, а встретилась я с ними только седьмого. После того, как еще одно послание получила и телефонный звонок. Всё, рассказываю по порядку.

Я уже говорила тебе в самом начале, как отреагировала на этот факс, сказав себе после долгого ночного раздумья, что ничего они от меня не получат. Что без боя я не сдамся, потому что дело не в деньгах, а в принципе. А принципами поступаться нельзя. Может, в виски было дело, которое я пила, пока собиралась с мыслями после столь неожиданно пришедшего по проводам листика бумаги с более чем неожиданным посланием. Кстати, до сих пор не могу понять, как отправленный с одного аппарата листок бумаги потом вылезает из другого. Технический прогресс я вообще воспринимаю как колдовство, до сих пор считая, что есть что-то неестественное в том, что самолеты летают, — но факс — это вообще черная магия. Даже компьютер попроще — умная машина, и все, а тут чернокнижие натуральное.

Но, несмотря на виски, ясно было, что это не ошибка и не шутка — что это те же самые люди, которые убили Яшу и которые теперь всерьез планируют заняться мной. Серьезность свою они доказали уже тем, что вычислили мой номер — ни в одном справочнике не указанный — и кто есть я. То есть вряд ли они знают про меня все, но, по крайней мере, они в курсе, что деньги от аферы с Крониным Яша перевел нам с Корейцем на фильм. Что они должны быть у меня, короче. Надеюсь, это все, что они знают — хотя вполне могут быть в курсе того, что я русская. Американке они бы хрен такой факс послали — тут же сдала бы их ФБР.

Русские трясут русских — это во всем мире так. За границей наша братва обирает эмигрантов из Союза, иностранцев трогать опасаясь, стремновато, тем более что тех свои соотечественники рэкетируют, если есть для того повод. Так что они почти стопроцентно верят, что я из России и что рыльце у меня в пушку, но верят не до конца, потому и послание безличное и вроде непонятное, а так позвонили бы или прислали бы текст на русском, ничего не опасаясь. Был бы Юджин тут — он бы знал, что делать, но нет его. И все придется решать самой.

На следующий день, выпроводив Стэйси, позвонила Мартену — довольному, отдохнувшему, веселому. Встретились на студии, и я оглядывалась всю дорогу, не следит ли кто за мной — специалист из меня хреновый по части слежки, ее выявления и ухода от нее, но, в любом случае, ничего такого не заметила. Расстояние от дома до Голливуда проскочила на бешеной скорости, там, где дорога это позволяла — специально выбрала более длинный маршрут, чтобы в пробках не торчать. К тому же те могли и до этого за мной следить и знать, как я туда езжу. Но в Лос-Анджелесе кругом почти пробки — и признаюсь, что волновалась, оказавшись в застывшем потоке машин, живо представляя, что из любой из них сейчас могут выскочить люди, распахнуть двери моего “Мерседеса”, вытащить меня и увезти с собой. Потом чуть успокоилась, сказав себе, что хрен они меня куда увезут: пробка — она для всех пробка. И для тех, с кого требуют деньги, и для тех, кто их требует, — не на летающей же тарелке они появятся, чтоб спикировать за мной и тут же вознестись?

Посмеялась даже. Посоветовав себе впредь мыслить трезво, без паники и ненужных детских страхов. А вот за то, что предвидела неприятности и фэбээровца записала, а потом и конгрессмена, — за это себя похвалила. А ведь ругала поначалу, говорила, что паникую, что паранойя развивается, мания преследования, а оказалось, что все правильно. Одно обидно — что осторожный, хитрый и осмотрительный до ужаса Кореец взбесился после Яшиного убийства и улетел разбираться в Москву, не предвидя такой ситуации, в которой я оказалась сейчас. Обидно, потому что всегда верила в его непогрешимость, а теперь вынуждена была признать, что и он не совершенен. И хотя тогда, в Москве, чувствовала себя с ним как за каменной стеной — пусть и действовала отчасти самостоятельно, потому что в логово врага, то есть Кронина, ходила одна, — сейчас оказалась со смертельной опасностью один на один. Почему смертельной — объяснять никому не надо, Яшин пример есть перед глазами.

И еще сказала себе, застряв в пробке, что убийц мне пока опасаться не стоит — им деньги нужны, и они знают, что деньги у меня, поэтому-то и убили Яшу. То есть когда начинали с ним разговаривать, не знали, а потом узнали. Потому и не пришел на встречу, на которую Яша с Корейцем приехали, тот человек, который был накануне в Яшином офисе. Потому он и отмашку дал — Яша был им уже не нужен, и решили просто его наказать, чтобы поквитаться за аферу и заодно продемонстрировать мне — они ведь уже знали о моем существовании, — что не шутки шутят. А может, хотели этим поступком выманить Корейца — может, сложно было его здесь убрать, тем более что Леший прилетел на следующий день, а вот выманить в Москву удалось. Хотя там у него близких людей много, я вдруг поняла, они с ним там могли разобраться — иначе почему же нет звонка?

Не хотелось мне в это верить, страшно не хотелось — но коль скоро Юджин допустил одну ошибку, улетев в Москву вместо того, чтобы с Лешим и его людьми оставаться здесь, то, значит, мог допустить и вторую. А все это вместе взятое значит, что нет уже, скорей всего, Корейца — и в самом лучшем для меня и него случае он просто скрывается сейчас и на помощь мне уже не придет.

Грустно стало, и не поверишь — увидела, собираясь с силами и взглянув на себя в зеркало заднего вида, что глаза влажные. Вот тебе и Мэллори из “Прирожденных убийц”, вот тебе и железная леди — это тоже Кореец так меня называл, услышав по телевизору прозвище Маргарет Тэтчер и запомнив его.

Застряла надолго — и смотрела перед собой, наклонив голову, чтобы никто не мог меня увидеть из соседних машин. Покурила, внушая себе, что для Корейца я сделать ничего не могу, что помощи мне ждать неоткуда, и что я теперь должна о себе сама позаботиться — о том, чтобы спасти свою шкуру и деньги.

“А зачем ее спасать?” — вдруг спросила вслух. И вправду, зачем? Я, когда молодая была, никогда за себя не боялась — хотя случалось, что оказывалась в неприятных местах и что-то могло мне грозить. Когда мне четырнадцать исполнилось, меня трое кавказцев в буквальном смысле украли — подозвали к машине, затащили в нее и увезли на квартиру какую-то и там насиловали несколько часов, покуривая травку и накачиваясь водкой. Я поначалу испугалась жутко, а потом отошла, особенно когда они начали комплименты говорить и то что секс с ними многому меня научит. Даже интерес проснулся к происходящему, и я делала все, что они говорили. А ближе к концу мелькнула мысль, что они меня отсюда не выпустят. Но благодаря свойственной тому возрасту беспечности страха толком не было — и ушла в итоге, просто тихо оделась и ушла, когда они все отключились.

И еще были неприятные ситуации — когда прогуливалась с парнем, которого видела второй раз в жизни, по опустевшей ВДНХ, у темных и мрачных прудов, он спросил, не боюсь ли, что он меня может убить. Ведь никто никогда меня не найдет. Я честно задумалась и ответила, что мне не страшно. Был маньяк, приставший ко мне в лифте, и еще были ситуации — о чем-то я тебе рассказывала в ходе наших московских бесед под диктофон, о чем-то, скорее всего, нет, но что сейчас все вспоминать? Главное — факт.

Я и дальше не боялась смерти. И когда убили тебя, жалела о том, что эти твари два рожка выпустили, а в меня так и не попали, хотя обязана была хоть одна их пуля меня задеть в не слишком широкой арке. И когда год спустя увидела киллера, выходящего на дорогу перед моим “Фольксвагеном” и стреляющего в закричавшую женщину, пытавшуюся меня спасти, тоже не испугалась — даже расслабилась при мысли, что это не пистолет, а волшебная палочка, одно прикосновение которой перенесет меня к тебе. Немного страшно стало, только когда та женщина упала и он навел пистолет на меня, — но, как только приняла подсознательно решение и вдавила в пол педаль газа, не было уже страха.

Я не боялась, когда в реанимации они меня пытались вытащить с того света на этот, — не боялась, потому что уходила к тебе и счастлива была, когда показалось, что ускользнула от них. Не случайно ведь так не хотела возвращаться к жизни: смерть для меня была куда приятней.

И с Крониным не было страха — когда он меня почти припер к стене фотографиями и я поняла, что могу живой оттуда не уйти. И с его охранником, изнасиловавшим меня — хотя я специально его на это спровоцировала, — грозившим сдать шефу, а предварительно пустые бутылки мне вставить во все места или отыметь пистолетным стволом, я не боялась, хотя знала, что он вполне способен сделать все, что говорит, потому что Кронин мне верит, а этот чувствует, зачем я появилась в жизни банкира. И тогда не за себя испугалась, а за Корейца — потому и всадила ему нож в живот.

В общем, и в молодости мне нечего было терять, и потом во всех перечисленных ситуациях А вот сейчас — когда ты остался в прошлом, когда у меня был год с лишним беззаботной жизни, который я, миллионерша, прожила в роскошном особняке, разъезжая по самым дорогим магазинам на пятисотом “Мерседесе”, — есть мне что терять или нет?

Вздрогнула, услышав гудок сзади, — показалось вдруг, что все ряды давно проехали, лишь я одна стою, задумавшись и задерживая движение, — но мы по-прежнему стояли, и не мне это сигналили. Да нет, нечего мне терять даже сейчас — счастливая, спокойная жизнь и так уже осталась позади. Деньги, конечно, приятная штука, но жить только из-за них глупо, потому что я их ни у кого не просила — они сами на меня упали. Так что мне нечего терять — и я на все готова. И осознание того, что я одна, мне только на пользу. Потому что нечего ждать помощи и не на кого надеяться — только на себя.

Как тогда, первого января 95-го — когда выбежала из развороченной и подожженной кем-то нашей квартиры, в которой валялись разбитые и изрезанные на кусочки вещи, в которой не осталось ничего от тебя и меня. Не кем-то — теми, кто искал документы насчет тридцати миллионов, столь нужных неизвестному мне тогда Виктору Сергеичу Кронину. И я выскочила, успокоившись, что они ничего не нашли, и сказав себе, что смысл жизни у меня теперь появился — отомстить тем, кто это сделал, найти любой ценой и любой ценой же отомстить. И села в свой “Гольф”, прогревая двигатель и счищая налипший на стекло снег, с которым даже юркие дворники еле справлялись, потому что валил он с неба плотной, густой пеленой. И закурила, окончательно успокаиваясь, говоря себе, что сейчас поеду к родителям и переночую у них, а утром найду Корейца, и все будет хорошо. Выходя из квартиры, я подумала, что те, кто ничего не нашел, могут ждать меня сейчас — предположив, что то, что им нужно было, я уношу из ставшей ненадежной квартиры с собой, — но и то не волновалась, веря, что быстрый красный “Гольф” унесет меня от кого угодно.

И курила, когда увидела вдруг милиционершу, с которой познакомилась когда-то в лесби-клубе и занималась сексом несколько раз. Она звонила мне накануне и сказала, что будет как раз в это время по соседству со мной, и я, пытаясь избежать ее визита, говорила, что не знаю, буду ли дома и все такое. И тут увидела ее с букетом цветов, машущую мне неуверенно — мою машину она хорошо знала, даже номер запомнила, по которому и вычислила мой телефон и адрес. Я обрадовалась ей, потому что отпала необходимость ехать к родителям, которые могли бы заподозрить, что не просто так заявилась к ним на ночь блудная дочь. А из машины я не вылезала — мигнула ей, кажется, фарами и продолжала сидеть, ожидая, что она подойдет и сядет, и мы поедем к ней.

Сколько ей до меня оставалось? Шагов пять-шесть, кажется, и тут из-за гаражей, стоявших у дома, мужик вышел на дорогу передо мной и руки начал поднимать — и я все воспринимала как в замедленной съемке, понимая, что сейчас уйду к тебе и даже радуясь этому. И вдруг она закричала громко — даже сквозь снежную, еле проницаемую стену слышно было — и упала. И я, приняв решение, не задумываясь нажала на газ, летя навстречу пулям, разбивающим стекло, и даже удар в голову меня не остановил. Потом уже от Корейца узнала, что ударила его так, что он в соседней палате в реанимации оказался с переломом основания черепа и сломанными ребрами, задевшими легкие и сердце.

И снова гудок сзади. И я очнулась, удивившись на мгновение, что сон прекратился — настолько живой была вставшая перед глазами картина. А я еще думала, что навсегда забылось все — нет, вернулось прошлое, и картинки из него вернулись. Поежилась, словно мороз был за стеклом — а было тепло, — и пробка тронулась наконец, и я газанула, догоняя бампер уходящей передней машины.

И, подъезжая к Голливуду, заключила, что раз я справилась тогда — ведь справилась, пусть и оказалась на грани жизни и смерти, — то справлюсь и теперь. Сама справилась, не испугавшись, не рванув от киллера назад — хотя могла бы уйти задним ходом, было куда, — но направив “Фольксваген” на него. А ведь я что-то слишком часто стала считать одним лицом себя и Олю Сергееву, хотя мы с ней совершенно разные люди. Оля совсем другим человеком была, куда менее жестким и решительным, так что мне, столько пережившей Оливии Лански, просто несолидно было бы кого-то бояться, да и “Мерседес-500” не “Гольф”, он троих собьет и не заметит. А значит — посмотрим, кто кого, господа. Может, вы и выиграете в итоге, но не без потерь — и ни хрена не получите.

Денег не жалко — в принципе, я, и отдав пятьдесят миллионов, не обеднею, у меня и до аферы с Крониным было миллионов двадцать, и так и останется, плюс еще его наследство в Швейцарии на ту же сумму. Но отдать их сейчас — это значит признать, что ты погиб зря, и Яша, и, не дай бог, Кореец, и я страдала зря. Потому что Кронин должен был заплатить за свои грехи — и пусть попавшие на деньги тюменцы тут ни при чем, но Яша ведь на них и, возможно, Юджин тоже. А этого им простить я не могу…


Посидели с Мартеном, договорились, что он Стэйси впишет как второго кандидата на роль, а пробы все решат. Напомнила, что пятнадцатого принимаем окончательное решение по фильму — не могу, мол, никак без Юджина, деньги-то общие — и поинтересовалась невзначай, где всякие кинозвезды обычно телохранителей берут, немного пожалев о вопросе, когда увидела, как он в лице изменился.

— У тебя проблемы, Олли?

— Да нет, просто после того, что случилось с Джейкобом, хотела подстраховаться. Пока Юджин не вернется.

— У тебя есть основания чего-то опасаться? — настаивает.

— А по мне не видно? — отвечаю вопросом на вопрос, и он успокаивается, видя, что от страха я не дрожу, а значит, все в порядке. — Я понимаю, что это недешево, но вот задумалась вчера и решила, что в свете того, что произошло с Джейкобом, надо принять меры. Он ведь был наш партнер, а я до сих пор не знаю, в чем причина его смерти.

— А этот агент ФБР тебе разве ничего не рассказал?

— Кто? — делаю вид, что забыла, о ком речь, показываю тем самым, что не общалась с ним давным-давно. — А, Джек Бейли. Приятный молодой человек. Я ему, кажется, понравилась. Мы с ним встречались пару недель назад и мило поболтали в ресторане. Пришлось объяснить ему, что у меня есть бойфренд, — а то боюсь, я превратилась бы в самого главного свидетеля по делу об убийстве, которого не видела и о котором ничего не знаю, кроме личности убитого. А он бы каждый день с удовольствием вызывал бы меня на многочасовые беседы.

Нет, молодец я все-таки — посмеялись, воздух в офисе стал полегче, а то такая атмосфера воцарилась, что ни одному кондиционеру не разогнать. Забрала кое-какие бумаги по новому фильму, чтобы просмотреть на досуге и чтобы он не догадался даже, что я специально тяну время, чтобы видел, что я полна решимости приступать к новой работе.

— В конце января должен Дик появиться — он сейчас в Вашингтоне. Пообедаем втроем — такие связи нам совсем не помешают.

— Конечно, пообедаем, — отвечаю бодро, думая про себя, что, если бы Мартен знал, какие у нас с Диком связи, возможно, энтузиазма бы в нем было поменьше. И лучше ему не знать — тем более что это разовая акция была и больше старина Дик ничего не получит, даже если будет просить. К тому же верю, что Дик отдает себе отчет в том, что и для него, и для меня это была чистой воды сделка — я ему тело, он мне обещание поддержки, и неважно, что он не в курсе, что обещание превратилось в гарантию благодаря трем замаскированным видеокамерам. А гарантия эта, ввиду нынешних событий, может мне очень понадобиться — равно как и не вернувшийся пока из Нью-Йорка мистер Бейли.

В охранное агентство позвонила из автомата — прямо как Кореец стала, не доверяю ни домашнему, ни мобильному, ни рабочему телефонам. Хотя это, возможно, излишняя предосторожность — грози мне проблемы со стороны ФБР, я бы должна уже была об этом знать. Подъехала, убедившись, что, по крайней мере, внешне контора солидная и живет богато — а как, собственно, может быть еще, когда со звездами работаешь? Когда узнали, кто я, на лице босса появилась готовность защищать меня до последней капли собственной крови — хотя кровь он собирается пить мою, деньги из меня тянуть, а вот своей ни капли не отдаст. Вопросов лишних не задавал, тем более что я сказала, что никаких конкретных проблем у меня нет и никто мне не угрожает, — но про Яшу рассказала, умолчав про то, кем он был для меня, сказав лишь, что инвестор. Честный босс решил, видно, что у меня паранойя — то есть я самый выгодный тип клиента, который начинает бояться за свою жизнь, когда убивают его дальнего знакомого или когда прочитает в газете статистику преступлений.

— Вы уверены, что троих на двадцать четыре часа в день вам достаточно? Мы можем бронированный автомобиль предоставить и еще пару машин сопровождения…

Смотрю на него скептически, говоря без слов: я ж не дура, милый, ну что ты меня за лохиню держишь? Понял наконец. Обсудили содержание контракта — я почему-то решила, что мне нужны три человека на круглые сутки, а во время перемещений по городу один должен вести мою машину, другой сидеть рядом со мной, а третий двигаться на другой машине на небольшом расстоянии, чтобы определять, не следит ли кто за моим “Мерседесом”. Точнее, за Корейцевым — джип мне показался более надежным, чем мой кабриолет. А насчет срока действия контракта я сказала, что до первого февраля пока, а там продолжим, если останемся довольны друг другом, имея в виду если я останусь довольна ими. Я думала, что они хоть день возьмут на то, чтобы меня проверить, — наверняка ведь связи должны быть солидные в полиции, да и глупо браться за работу, не проверив клиента, не узнав, кто он такой и что ему угрожает, — и не торопила, демонстрируя спокойствие и заметив, что его люди могут приступить к работе с завтрашнего дня, а могут и с послезавтрашнего.

Но нет — подхватился сразу, предложил еще кофе, пока секретарша подготовит бумаги, и даже не возражал против моего курения, хотя уж от сигары дыма дай бог. Явно не хотел, чтобы у меня было время на раздумье — вдруг откажусь. Мне это подозрительным показалось — все же Мартен не спец в этом вопросе, а что касается звезд, то у них, наверное, телохранители свои на постоянке. Вряд ли они их нанимают в агентстве на какой-то период.

Но мне именно сейчас нужна была охрана — была бы неделя, я бы поискала другой вариант, — потому что я не знала, когда эти любители факсов снова проявятся. С одной стороны торопиться им некуда — знают, кто я и что имею, и понимают, что я никуда не убегу, а пауза может пойти им на пользу. Может, я трусиха или психопатка, может, их молчание после присланных по факсу цифр меня сломает или, по крайней мере, подготовит к беседе и убедит в том, что деньги лучше отдать? Грамотный ход — я ведь помню, как ты разговаривал по телефону с некоторыми людьми, какими многозначительно-зловещими казались намеренно затянутые паузы, выводившие собеседника из себя, лишавшие его уверенности, заставлявшие начать суетиться, сделать первый шаг, раскрыться. Потом я узнала, что это обычная бандитская манера вести беседу, — но они не знают, что я знаю. И это к лучшему, это на меня работает.

Короче, из агентства я уже в сопровождении охраны уехала — подписав контракт до первого февраля на две тысячи в день и внеся задаток в размере половины, то есть выписав чек почти на тридцать тысяч. Нехилые цены — но в качестве платы за спокойствие не очень велики. Оставалось лишь надеяться, что эти понадежнее, чем Яшина охрана, даже не заметившая киллеров, — хотя никто пока меня отстреливать не собирался. Имен я их не запомнила — тем более что знала, что они будут меняться, потому что неотлучно находиться рядом со мной в течение месяца без сна они, при всем желании, не смогут. На вид нормальные, хорошо одетые, коротко стриженные, на расстоянии похожие друг на друга как тройняшки — хотя вблизи разные, разумеется, а так и одежда похожа — темные пальто, темные костюмы, белые рубашки, черные галстуки, и все трое высокие и здоровые, ну не как Кореец, но тоже в форме. Как и договаривались, при оружии — которое, по словам их шефа, готовы применить в любую секунду.

Может, надо было как-то по-другому сделать. Но я на вопрос о том, какая конкретно охрана мне нужна, ничего, кроме заранее пришедшего мне в голову количества людей и того, что в дороге один должен быть сзади, ответить не могла — помнила, что ехавший позади Яши Кореец разобрался тогда со всеми и, может, и спас бы Яшу, будь он поближе. Ответила, что мне просто нужно, чтобы было заметно, что я с охраной, — и всё. Возможно, примитивно это — но до тех пор, пока эти не решат меня убить, ничто грозить мне не должно, и не подойдешь ко мне, потому что телохранители рядом, и не увезешь никуда. А если захотят убить, то охрана все равно не поможет, это я точно знаю. Завалят и их заодно — трупом больше, трупом меньше, какая разница?

Черт, что мне делать-то теперь с этими тремя типами, издалека больше похожими на полицейских или мафиози? Дома они мне не нужны, в принципе: район у нас охраняемый, постоянно патрульные машины, полицейские ездят, видеокамеры кругом вокруг дома. Хрен влезешь незамеченным: сигнализация сработает автоматически с одновременным вызовом усиленного наряда полиции. Даже не припаркуешься нигде на неширокой улочке: камеры засекут. Для посторонних парковка в нашем районе запрещена, а свои к себе на территорию въезжают или к тем, к кому в гости пожаловали. Я за это плачу, не знаю точно сколько, никогда со счетами не разбираюсь — раз прислали, надо платить.

Вспомнилась вдруг одна афера, которую русские мошенники в Нью-Йорке, кажется, проворачивали. Создали контору, счет открыли и начали рассылать крупным фирмам счета от имени телефонной компании — и те платили, как и я, не вглядываясь в счета, потому что какие-нибудь двадцать-тридцать тысяч в месяц мало значат для крупной компании, ворочающей десятками и сотнями миллионов. Потом вскрылось как-то, хотя красавцы успели уже за два месяца под полтора миллиона набрать и, если бы не пожадничали, а свернули бы лавочку через месяц, ушли бы себе спокойно. Может, и не было такого, Кореец рассказал, от кого-то в Нью-Йорке услышав, может, это просто легенда про способности русских эмигрантов — но в любом случае смешно. Да, проще бы мне было иметь дело с мошенниками, а по мою душу пришли явно специалисты другого профиля.

Так неуютно в машине, когда другие люди в ней, ладно бы один, так сразу двое. Так что с этими-то делать? Вообще-то, я могла бы в город особо не выбираться, просто пересидеть — но вот перебдела в итоге. Пусть пасут теперь поляну перед домом, а в особняке на первом этаже достаточно места, где бы они могли разместиться. Тем более что им не отдыхать надо, а по сторонам смотреть. Боюсь, что глуповато вышло, — на студии мне пока делать нечего, то есть дела-то есть, но можно было задвинуть их на время, и в городе дел нет, и на кой мне три типа, ошивающихся в моем доме? Черт с ним, пусть будут. Не отсылать же их теперь обратно, тем более что за все уплачено. Я уже упрекала себя в паникерстве — а оказалось, что поступала верно, так что и эти вполне могут пригодиться. Не дай бог, конечно.

Интересно, отстанут от меня те, кто жаждет кронинских денег, когда охрану увидят, — ведь должны же они за мной хотя бы слежку установить, если не сделали этого до сих пор? Может, у меня какие-то связи тут есть криминальные, может, у меня любовник из ФБР, что вполне могло быть, с учетом отношения ко мне Бейли, — не могут они всего обо мне знать. И если охрана их напугает, так, может, и отвалят? Ох, хорошо бы было — но то, что произошло с Яшей, свидетельствует об обратном. Его они убили, зная, где лежит то, что им надо, — найми я и полк охраны, они не сдадутся. Только когда уже ясно им будет, что денег я не отдам, пойдут на крайние меры, против которых бессильна самая хорошая охрана мира, — да и вряд ли кто-то из телохранителей кинется под предназначенные мне пули. Деньги деньгами, а жить-то хочется…


…Два дня так прошло, и где-то внутри теплилась надежда, что, может, все кончилось уже, что, может, про меня забыли и решили оставить в покое. Но признавала при этом, что про меня-то они могли бы забыть, а вот про пятьдесят миллионов — вообще-то, сорок восемь тюменцы вложили, так что столько и надо было требовать, денежки счет любят, — никогда. А значит, просто маринуют они меня, ждут, по выражению Бендера, когда клиент созреет.

Был у меня один знакомый, обожал цитировать “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка” — причем взрослый уже был: мне было семнадцать, а ему тридцать пять или чуть больше. На студии со мной работал, приставал постоянно и безрезультатно, потому что переспать я готова была с очень многими, но вот для него делала исключение. И так он меня достал тем, что говорил цитатами — своих слов у него не было, кажется, несколько штук только, когда приставать начинал, и то потому, что в творениях Ильфа и Петрова нет подходящих к этому случаю высказываний, — что я два вышеупомянутых произведения просто возненавидела. И, естественно, так ему и не отдалась к превеликому его огорчению.

Настырный был, просто ужас, — и женат при этом на девице, которая тоже у нас работала, но уволилась быстро: нашла зарплату повыше. Я ему все про молодую жену напоминала, а он не отставал — как только останемся вдвоем в монтажной или другой комнате, сразу запирает дверь и начинает хватать. Под юбку залезал, свитер на мне задирал — и видел многое, потому что я белья не носила, — и, кажется, не понимал, почему ему ничего не обламывается. А потом я с тобой начала жить. Поначалу никто не знал об этом на работе, я просто сказала, что от мужа ушла, чтобы объяснить, почему мне Лешик названивает каждые пять минут. И когда то ли на третий, то ли на пятый день, не помню точно, Минька этот опять ко мне полез — ну разве могут серьезного человека тридцати пяти или шести лет все окружающие называть Минькой? — я ему сказала, что пожалуюсь тебе.

Он тебя видел, конечно, ведь ты к нам заезжал, но не знал толком, кто ты и что ты, хотя, как и все, предполагал, — и гордо спросил, при чем здесь ты. И я ответила, что от мужа я к тебе ушла. Только тут его осенило — и больше он ко мне не подходил, хотя цитаты Ильфа и Петрова я еще какое-то время слышала, пока с работы не уволилась.


…Господи, ну я и рассказчик — начинаю с одного, перескакиваю на другое, снова возвращаюсь, потом забегаю вперед. Просто слишком много мыслей в голове, слишком много пытаюсь тебе рассказать, хотя даже диктофона нет, и мысли мечутся, отталкивая друг друга, и вслух ничего не скажешь, только про себя. И еще потому, наверное, что я сейчас в такой ситуации, что… Все, все, пора назад…


Первый факс второго января пришел — в три часа ночи примерно. Я сразу не поняла, только потом уже, позже, когда рассматривала, увидела, что номера сверху нет — ну знаешь, обычно вылезают выходные данные факса отправителя, название компании там, время и номер факса, конечно, а тут — пусто, словно кто-то специально аппарат так запрограммировал, чтобы следов не оставлять. А четвертого вылез второй, точно такой же безликий — и опять в то же время, видно, отправитель рассчитывал, что я сплю по ночам и получу послание только утром.

Охране я сказала, чтобы на звонки не реагировали — не то начнут еще трубки хватать или пытаться разговоры записывать, — потому что ничто мне ни от кого не угрожает, я их без особых на то причин наняла. Думаю, что начальство им и так все объяснило, — но повторила на всякий случай. И когда раздался звонок, я взяла радиотелефон и услышала факсовские сигналы — а мой на автомате, всегда готов к приему. Пошла в кабинет, моля Бога, чтобы это было послание от Корейца, — но это мои пропащие друзья объявились.

“Относительно факса номер один — встреча завтра в 12.00 в “Старом спагетти”.

Тот же текст — компьютерный, только содержание более развернуто. “Старый спагетти” — ресторан такой на бульваре Сансет, бывший склад. Непривлекательный снаружи, но с красивым интерьером. Мы там были как-то с Корейцем, очень давно, когда я выписалась из клиники и он в мотеле жил как раз на Сансете, а я в студии в Беверли Хиллз.

Что ж, объявились наконец — хорошо хоть не надо больше питаться иллюзиями, что они пропали навсегда, не могло такого быть. Помариновали меня и появились, уверенные, что теперь можно дожать, — а может, потому ночью факс посылают, что думают, что я со страхом жду следующего, и не сплю, и теперь всю ночь спать не буду в ожидании завтрашней встречи. А значит, буду еще слабее и сговорчивее. Да нет, ребята, я просто ложусь поздно и вот сейчас как раз и лягу. Хотя на встречу к вам не собираюсь — чтобы уже вы подергались. Думайте, что хотите, — что в страхе мечусь по дому, боясь выйти на улицу, или что тяну время, или что ищу какой-нибудь выход. Мне, в принципе, все равно, что вы думаете, — главное, чтобы не то, что происходит на самом деле. Чем глупее, трусливее и слабее я вам буду казаться, тем лучше. Для меня, естественно.

Улыбаюсь, подумав, что на факс я отреагировала совершенно спокойно — может, даже с облегчением, потому что неопределенность неприятна. А теперь все определенно, даже то, что они ничего не боятся и спокойно назначают встречу в ресторане, не думая о том, что я могу обратиться в полицию или ФБР. Основания на то есть — два факса в моем распоряжении, из которых ясно, что речь идет о вымогательстве. Сумма, правда, слишком велика — любой полицейский заподозрит неладное и подозревать будет того, у кого вымогают. Ну миллион, ну два — куда ни шло, но когда пятьдесят, это значит, что что-то не то. Пятьдесят у правительства можно вымогать, у международной компании — а для частного лица многовато, тем более для частного лица, у которого пятьдесят миллионов есть только на корпоративном счету, а на личном такой суммы не наберется. Последнее ведь никогда не вымогают — вымогают часть от состояния, заранее определяя, сколько сможет отстегнуть человек: чтобы не переборщить, чтобы он не пошел в отказ.

Нет, у меня, конечно, есть и на личных счетах пятьдесят миллионов, ну почти пятьдесят — семь у Яши крутится, почти двадцать в Швейцарии и здесь, в Лос-Анджелесе, двадцать. Тем более что еще пятнадцать Корейцевых в моем распоряжении — те тридцать миллионов, которые остались от тебя, мы ведь их не использовали и владеем ими совместно. Про особняк и клуб я даже не говорю — это недвижимость. Но про те средства, что у Яшиной компании в обороте, и про швейцарские деньги никто не знает — а значит, обратись я в полицию, меня же и заподозрят, хотя бы в том, что я занимаюсь темными делами и скрываю огромные доходы, которые с меня и вымогают. А если просят пятьдесят, значит, прячу я минимум четверть миллиарда. И с левых денег налогов не плачу — а здесь это самое страшное преступление. Если уж Аль Капоне, которого ни за что не могли посадить, упрятали в итоге за неуплату налогов, так о чем тут говорить?

Ладно, я в любом случае никуда обращаться не собираюсь. Пока, по крайней мере. Потому что, если у этих нет никаких доказательств того, что кронинские деньги прошли через Яшу, личные отношения с Бейли мне, возможно, понадобятся. Может, по понятиям чести западло вмешивать в разборку мусоров — но в среде московской братвы это нередко используемый прием, потому что там, где главное деньги, там эти понятия отходят на второй план. Вот и бывает, что одна бригада приезжает на стрелку, а вторая не появляется: вместо нее мусора прибывают, готовые принять представителей противной стороны за ради бога. Бывает, просто компромат подкидывают на конкурентов — да чего только не бывает. В борьбе все средства хороши — вот они в ход и идут…


В общем, я никуда не поехала, разумеется. В смысле — на встречу. А в город специально выбралась в сопровождении своей свиты Приличные такие ребята, ведут себя очень вежливо и предупредительно, что с учетом того, что я плачу, неудивительно, — и с учетом того также, что никаких опасностей, на их взгляд, не предвидится. Скажи я, что мне угрожают, их босс попросил бы с меня куда большую сумму за риск — а узнай, кто угрожает, может, вообще бы не взялся или еще бы процентов на пятьдесят увеличил мою плату. А так живут они спокойно, трижды в день меняются, может, и спят по ночам по очереди. Я как раз после получения второго факса спустилась вниз — думая про себя с улыбкой, что, как всякий очень богатый человек, которому надлежит быть еще и очень экономным, желаю проверить, хорош ли приобретенный мной товар и не обманывают ли меня. Нет, не спят, двое сидят внизу, один на территории.

Улыбнулась, подумав, что, если бы была помоложе, подошла бы к ним, медленно расстегивая пуговки на пижаме и всем видом показывая, чего от них жду и что это входит в круг их профессиональных обязанностей. Их как раз трое — весьма неплохо для одновременного группового акта, да и меняются они три раза в день. Мне бы тогда для того, чтобы уснуть, виски бы уже не требовалось. Главное — чтобы они не уставали и не засыпали все разом.

Все-таки сильно я изменилась — одна оговорка “если бы была помоложе” говорит о многом. Но даже не в возрасте дело, а в том, что желания не возникает. И не потому, что ситуация моя плоха, а потому, что это — как смотреть известный наизусть, давно наскучивший фильм. Или как, будучи профессором высшей математики, решать задачку для третьего класса — ответ на которую знаешь уже, как только прочтешь условие.

Не знаю, насколько они хороши в профессиональном плане, но пока впечатление нормальное. Немного переигрывают, может, во время поездок в город — слишком суровы и деловиты, и по рации с задней машиной переговариваются отрывисто и резко, но ведь, возможно, именно так и должно быть. Всякий раз прикрывают меня, когда выхожу из машины, — ездим на джипе Юджина, он побольше и позакрытее, а трехдверный кабриолет мне представляется в данной ситуации не очень надежным, во-первых, из-за крыши, точнее, ее отсутствия, потому что тент можно, при желании, и карандашом проткнуть. А во-вторых, потому, что он трехдверный, а следовательно, истинная ловушка для того, кто сидит сзади — в данном случае для меня. Сажать сзади охранника вообще смысла нет, он ведь даже выбраться быстро не сможет, так что назад пришлось перебраться мне самой — я так давно не ездила на заднем сиденье, что меня там укачивать начало, пришлось таблетки специальные купить. Когда решила наконец использовать джип, в нем стало полегче — да и поуверенней чувствуешь себя в такой стальной коробке, которую, кажется, даже “стингер” не возьмет. Хотя, на самом деле, она не защитит от пули, увы.

В первый же день, как их наняла, заказала в магазине кучу жратвы — в основном замороженные продукты типа пиццы и воды бутылок двадцать, чтобы они, пока сидят у меня дома, могли кормиться. Вряд ли я должна была нести эти незначительные расходы, потому что они удивились очень — и в первую ночь сами заказали себе пиццу по телефону. Думаю, что те, кто устанавливал камеры в нашем районе и следит за происходящим — все же это не полиция, скорей всего, а тоже какое-нибудь частное агентство, — были крайне удивлены, увидев, как разносчик пиццы подъезжает к особняку в Бель Эйр. За местными жителями таких привычек не водится.

Я случайно увидела все это в окно, благо в темной комнате сидела и улица отчетливо была видна, и подумала еще, что грамотно действуют, потому что хрен его знает, кто именно это подъехал, может, у него вместо пиццы узи, а вместо маслин патроны — и если подойдут все трое голодных, могут их угостить хорошей порцией свинца и уехать, пожелав приятого аппетита. Нет, все аккуратненько так — один подошел, никакой решетки, естественно, не открывая, рассчитался через прутья и пакеты получил. Понятно, что это не показатель профессионализма, но после истории с Яшей я сама ищу в своих сопровождающих всяческие достоинства, словно пытаюсь себя убедить, что эти куда лучше, чем те, кто рядом с Яшей был.

Может, надо было сказать прямо, зачем мне охрана? Черт с ними, с деньгами, спокойствие дороже! Но пока не знаю, какие факты есть у моих вымогателей, насколько они могут доказать, что выманенные у Кронина деньги сейчас у меня, — а так бы я и телефон сама поставила на прослушку, и давно с ФБР бы связалась. С пропащим мистером Бейли, нью-йоркский номер которого у меня имеется. Хотя не думаю, что мне бы это помогло — в том случае, если у тюменцев серьезные завязки здесь, в Штатах, ФБР бы проблемы не сняло.

Короче, четвертого выбралась в город — выехав ровно в одиннадцать, чтобы эти, если за мной следят, решили, что я к ним на встречу еду. А я направлялась совсем в другое место — сначала на студию съездила, потом специально навестила пару бутиков и, заодно, салон красоты. Не для того, чтобы показать тем, кто должен по идее за мной следить, что я их не боюсь, а чтобы выявить, следят ли за мной вообще, и продемонстрировать им наличие у меня охраны, которую при пристальной слежке не заметить нельзя. Часов шесть так моталась, специально даже покупки сделала — чтобы охрана видела, что я спокойна, потому что тот, кому что-то угрожает, не будет ничего покупать.

Конечно, и любители общаться по факсу могут решить, что что-то не так — ведь я, несмотря на их послания, веду прежний образ жизни, а значит, реакция у меня на эти самые послания нулевая. С другой стороны, не стал бы так делать чистый, непорочный американский миллионер, тем более миллионерша — не сомневаюсь, что звезды ФБР в свои дела вмешивают редко, хотя знаю, что им разных идиотских писем и звонков с признаниями, просьбами, требованиями, угрозами поступает масса, но, если есть конкретное место встречи, где можно захватить вымогателей, обращаются они в доблестные американские правоохранительные органы или как? Детективов я читала мало, но, следуя логике, даже если схватят кого-то из моих вымогателей, то пришить ему будет нечего: на факсах ни имен, ни фамилий — безликие цифры и слова. Так что, наверное, будь я даже кристально чиста, ФБР мне бы посоветовало подождать более конкретного послания — и тогда уже брать тех, кто придет на встречу со мной.

Все это домыслы, понятное дело, — хотя хочется верить, что они недалеки от истины.

— Ну что, никого не было за нами? — спрашиваю наконец, уже у дома, сидящего со мной в машине телохранителя, постоянно связывающегося с задней машиной. И осознаю, что мне совсем не надо, чтобы они запомнили номер преследователя и начали, не дай бог, копать по своим каналам или полиции его сообщили, чтобы выяснить, чья машина. Я ему не очень-то доверяю, этому агентству, в том, что касается конфиденциальности информации. Черт их знает, что они предпримут, узнав, кому принадлежит машина, им это знать пока рано — надо, чтобы более решительные действия начались, типа настойчивого вызова на встречу. Чтобы отправители факсов показали наконец, что конкретно знают, какие у них свидетельства моей причастности и насколько эти свидетельства хороши.

— Нет, никого, — отвечает четко, и вряд ли он стал бы утаивать от меня информацию. Хотя, опять же, черт его знает. Нет, мне, конечно, в идеале, нужен был бы охранник наподобие Кевина Костнера из фильма “Телохранитель”, где он с Уитни Хьюстон сыграл. Может, найти такого дополнительно к этим? Ну не совсем такого, а сыщика-одиночку, который бы разведал что-то о моем противнике и чтобы при этом полученные им данные оставались между нами. Тут, конечно, тоже можно нарваться на урода — добудет что-нибудь и будет меня потом этим шантажировать. А может, у него, вообще, куча друзей в полиции, и он через них будет действовать, платя им малую толику моих денег, большую часть которых будет оставлять себе.

Мартен мне, вообще-то, несколько названий агентств дал — просто про это сказал, что у него репутация повыше. Я бы предпочла знать другое — скольких клиентов они защитили от реальных угроз. Мне босс в агентстве объяснял, что есть разные типы охраны и что, в принципе, лучшая охрана это та, которой не видно, которая выявляет агрессоров прежде, чем они успеют что-либо сделать, потому что раннее выявление лучше, чем перестрелка с ними, когда дело дойдет до покушения. Болезнь проще предупредить, чем лечить. Это точно. Но мне именно видимость была нужна, хотя я начала понимать, что одновременно и невидимые охранники не помешали бы. Но в это агентство больше не хотелось обращаться — и так слишком много их людей со мной. А звонить в другое — и этически нехорошо, потому что эти могут узнать, могут засечь коллегу-конкурента. И черт знает, лучше оно или хуже. Мне сыщик-одиночка нужен, и нужен только в том случае, если состоится все же встреча: чтобы проследил, выявил кто, навел справки. И все только для меня, ни для кого больше. Где ж его взять-то, черт?!

А корреспонденты мои уже задергались, видно, все не по плану пошло, рассчитывали на другое — и на следующую ночь факс пришел с той же информацией, но я его снова проигнорировала. И тогда пятого вечером раздался звонок. Я ни минуты не сомневалась, кто это: понятно было, что не Юджин, а с Мартеном мы разговаривали минут сорок назад по мобильному.

— Мисс Лански? — Детский голос поинтересовался, несколько сбив меня с толку. — Тут джентльмен, плохо говорящий по-английски, просил меня вам передать, что очень ждет вас завтра в двенадцать часов в каком-то “Старом спагетти”, как вы и договаривались.

Умно — дали какому-то парнишке десять долларов, чтобы он позвонил и за них все сказал. И даже реши я записать разговор, никому потом не предъявишь ничего — но я его уже записывала, есть на факсе кнопочка, позволяющая вести запись, и, хотя каждые тридцать секунд пиканье раздается, открытым текстом сообщающее собеседнику, что его пишут, меня это не волновало.

— Передай этому джентльмену, что меня это не устраивает — что завтра у меня нет для него времени и я могу с ним встретиться послезавтра в час дня в… Он рядом? Продиктуй ему название… — И даю название мексиканского ресторана, который прекрасно знаю и который кажется мне наиболее подходящим для этой цели. Хотят встретиться, пусть на той территории встречаются, которая меня устраивает, а не наоборот.

— Передал?

И обрываю его, когда он начинает еще что-то говорить.

— Больше сюда не звони — иначе будут неприятности с полицией. Номер автомата, из которого ты звонишь, уже засекли, патрульная машина в минуте езды от тебя…

Представляю, как он рванул оттуда, — что ж, хороший урок ему будет. А для меня главное, что больше он мне не успел ничего сказать — мое слово было последним. Позвонит кто-то еще от них — если решат, что мои условия им не подходят, — сразу пошлю подальше и брошу трубку, пригрозив полицией. Вот так, ребята, пока по моим правилам играем.

Хотела спуститься вниз, к бассейну, хоть и прохладно там. Посидеть, накинув на черную сексуальную пижаму полушубок, но спохватилась, что там же охрана пасется. Жутко неуютно оттого, что кто-то еще есть в доме, — к тому же не чувствую пока, что они меня от чего-то конкретного охраняют, пока они лишь вывеска, пистолет в кобуре, которую носят поверх одежды, показывая, что вооружены.

Почему-то вбила себе в голову, что на завтрашнюю встречу мне нужен будет еще один человек, совершенно непохожий внешне на охранника, неприметный, который бы проследил этих и все про них узнал. Кому позвонить? К кому обратиться? Листнула “Желтые страницы”, зная заранее, что частных детективов и охранных структур там куча. Но что от этого толку? Наверное, Сергей, который руководит нашим клубом — кстати, по договоренности он мне должен еженедельно класть энную сумму в один банковский сейф, давненько я ничего оттуда не вынимала, надо бы съездить изъять, — он должен знать. Но к нему обращаться не стоит, он со мной вообще плохо знаком. С ним, в основном, Кореец общался. А про меня знает только, что я американка, что живу с Корейцем, и ни номера телефона, ничего. Можно было бы Виктору позвонить в Нью-Йорк, ближайшему Яшиному человеку, — он меня знает, но не хочется говорить на эту тему по телефону.

Придется, видно, с Мартеном встречаться опять — пусть обзвонит всех, пороется в памяти, даст мне наводку. Но, с другой стороны, нет ни малейшего желания, чтобы он снова начал дергаться. К тому же я ему ответ по поводу нового фильма должна дать пятнадцатого, и ни к чему его сейчас напрягать, не то он начнет думать бог знает что. Так что снова начала “Желтые страницы” листать, отмечая те объявления, которые набраны самым мелким шрифтом: не нужны мне богатые престижные конторы, мне бы чего поскромнее. Не справится с работой, пошлю на три буквы — и все дела. А если верить кино, то именно в маленьких конторах и обретаются такие вот детективы — неудачники в жизни, но жутко способные и бесстрашные в деле.

— Мистера Ханли, пожалуйста. — Поздновато уже, начало седьмого, а тут мужик какой-то подходит.

— Да, это я.

Молчит и я молчу — гадая, он ли это, любящий выпить одиночка, который мне нужен.

— Я нашла ваш телефон в “Желтых страницах” и, если вам нужна работа, хотела бы кое-что вам предложить.

— Работа всегда нужна, — соглашается философски собеседник абсолютно трезвым голосом, ломая киношный имидж. — Как вас называть, мисс или миссис, и что конкретно вам нужно?

— Имя мое пока не важно, и разговор не телефонный, — объясняю, опасаясь, что сейчас он повесит трубку. Ведь не может быть такого, чтобы не было у него других клиентов. Ему бы за офис нечем было платить, а значит, я моей таинственностью могу его оттолкнуть. Может, он отдыхающий по жизни, и запросы у него на нуле, и ни к чему ему связываться с чем-то стремным. — А услуги мне нужны по вашей специальности, как вы уже догадались, наверное. Вы куда обычно ездите на ланч?

Он молчит: то ли обходится без ланча, то ли ест в какой-нибудь забегаловке и не хочет признаваться. Тогда я беру инициативу на себя и предлагаю ему встречу в “Чили догз”, мексиканском ресторанчике в центре, говоря открытым текстом, что за ланч плачу я — и тем самым поясняя, что от встречи со мной он ничего не потеряет. Договариваемся на двенадцать, я спрашиваю, как он выглядит, и вешаю трубку, размышляя, не глупо ли пользоваться мобильным и полагаться на первую контору, в которую позвонила — может, следовало еще звонков десять сделать. Да ладно, все равно, сколько ни обзвони я мелких контор, все это будет тыканьем пальцем в небо — а так ткнула раз, и достаточно.

Сорок лет, среднего роста, плотный, короткие светлые волосы, синий блейзер, синий плащ. Узнаю как-нибудь. Времени еще куча, и я не знаю, чем заняться. В голове мысли только об одном, выматывающие уже, — ну не могу я все предвидеть. Мне отдохнуть надо от темы. Когда через полчаса раздается звонок, решаю, что это опять они. Может, подкинут мне еще пищи для размышлений, может, сами наконец решили позвонить, без посредников малолетних, — но это Стэйси.

— Приезжай, — говорю, — рада буду тебя видеть.

Все равно ведь с самого начала она стала намекать, что давно не виделись, а опять в город не хочется, да и аппетита никакого. Так что пусть уж лучше приедет: в конце концов, что-то я чересчур уж подозрительна — это все из-за денег опять же — и в каждом симпатизирующем мне человеке ищу скрываемый под симпатией меркантильный ко мне интерес.

Еще через два часа уже ни о чем не думаю. Охрану предупредила, что ко мне должны приехать, предупредила, чтобы не беспокоили — хотя они и так существуют незаметно, если вниз не спускаться. Стэйси, как и следовало ожидать, удивилась жутко — но удивление быстро прошло, когда я ей слепила, что мой временно отсутствующий бойфренд за меня беспокоится и нанял этих людей. Может, для того, чтобы они оберегали меня от других мужчин.

— Про женщин он не подумал, — заключаю с улыбкой, и улыбка эта вызвана еще и тем, что представила, что, появись сейчас Юджин, охрана бы явно занервничала, особенно с учетом того, что он в Москве наверняка поутратил тот лоск и холеность, которыми отличался здесь.

“Да забудь про него, ради бога забудь, чтобы на смену смешным мыслям дурные не пришли”, — говорю себе, и улыбка становится неестественной, лишенной содержания, превращаясь в обычное рефлекторное движение лицевых нервов.

И устало засыпаю, когда она выпирается от меня часа в два — не хотелось в присутствии охраны оставлять ее на ночь. Старательная девочка, умелая, страстная, чувственная — неплохая эмоционально-физическая подпитка перед завтрашней встречей. Этакий допинг — лучший из всех, которые я знаю…


… — О!..

Он удивлен, мистер Джим Ханли, хотя это скрывает, но вижу по его лицу, что такие клиенты к нему еще не обращались. Может, это и к лучшему, а может, и нет, посмотрим. Предлагаю ему сделать заказ, а сама думаю, что пока все идет гладко. Охрана через столик от меня, ближе ко входу — объяснила, что у меня очень конфиденциальная встреча, зная, что то же самое объяснение понадобится мне завтра. Не исключена, конечно, возможность, что им знаком этот мистер Ханли. Тогда мне придется объясняться с их начальством, которое будет упрекать меня в том, что я мешаю согласованной работе охраны, что проще было нанять еще одного человека от них. Или они из него вытянут, что я хотела, и задумаются, почему к ним не обратилась, раз уж все равно пользуюсь их услугами. Но оставлять охрану на улице тоже не хотелось — они все равно буду смотреть за теми, кто входит, и в любом случае могут его узнать, если он им знаком. Так что лучше не наводить их на ненужные мысли и оплатить их обед — к тому же здесь недорого, не разорюсь.

К столику моему они его провели тут же: оставила информацию на входе, что ко мне должен прийти человек по имени Ханли.

Охрана на него покосилась невзначай, но по нему не скажешь, что он нищий сыщик-неудачник. Одет небогато, но в блейзере и при галстуке, таком же темно-синем, как пиджак, и рубашка оксфордская, и серые брюки — так и бизнесмен средней руки может одеться, и очень богатый человек, просто вещи эти будут стоить по-разному, и все дела. Мистеру Ханли пиджачок обошелся долларов в сто максимум — а есть блейзеры и по тысяче, хотя, если шить на заказ, то еще дороже встанет. Дорогая одежда как дорогая прическа — только специалист или человек одного с тобой уровня определит, сколько она стоит. Как английский газон — суть стрижки которого заключается в том, что он должен выглядеть так, словно никто за ним вообще не ухаживает.

Я и сама так одета — три моих черных и абсолютно простых платья мне обошлись в девять тысяч, кажется, или в десять, а посмотришь и подумаешь, что такое можно и за пятьдесят баксов купить. И кожаные вещи такие же — у меня брюки от Ферре за две тысячи, а можно найти за сто или двести долларов. Женщину украшения должны выделять и обувь, мужчину — обувь и часы, и их обоих — машина, конечно. Но это опять отступление от темы.

— Итак, мисс…?

— Олли, просто Олли, — отвечаю, видя как он уголком глаза наблюдает за официантами, чтобы никого не оказалось рядом, когда я буду говорить что-то важное, чтобы остановить меня вовремя. Интересно, что он подумал по поводу Олли — это и за имя можно принять, и за фамилию. Пусть будет как ему нравится, мне безразлично — и тут замечаю официанта периферийным зрением и умолкаю, дожидаясь, пока он не отойдет. — Мне требуются ваши услуги, мистер Ханли.

— Джим, просто Джим.

— Прекрасно, Джим. Итак, мне требуются ваши услуги. У меня есть охрана, вы ее, возможно, заметили.

— И понял, что она ваша — больше в этом зале никому, похоже, такое не по карману.

— Вы мне льстите, Джим. Итак, я специально хочу поручить это дело человеку со стороны, чтобы охрана не имела к этому отношения. У меня завтра встреча с одними людьми, место я вам попозже назову, и мне надо, чтобы вы запомнили этих людей, сфотографировали их, если получится, и установили, кто они, где живут и с кем общаются. Их сексуальные привычки меня не интересуют, компромат на них мне не нужен — лица, имена, фамилии, количество, место проживания. Хотя, впрочем, даже сексуальная ориентация сгодится, если вы сможете ее выявить, — чем больше информации, тем лучше.

— А кто эти люди и что они от вас хотят? Можете не отвечать, если не хотите, — просто так было бы легче.

Что ж, он имеет право знать, но я предпочитаю играть втемную. Пока, по крайней мере.

— Если бы я знала, кто они, я бы к вам не обращалась. И чего они от меня хотят, тоже не знаю. Есть предположения, но очень расплывчатые и отчасти притянутые за уши. А если будет информация, можно будет сделать какое-то умозаключение.

Кивает глубокомысленно, продолжая жевать. Не думаю, что ему нравится мое таинственное и чреватое бог знает чем предложение, — хотя специально начала ему говорить, что не ищу компромата, а потом сказала, что все сгодится, чтобы он подумал, что именно компромат мне и нужен. Так лучше, а то испугается еще.

Чисто внешне он мне не очень подходит — стареющий и толстеющий частный детектив. Вид у него полусонный, неактивный — чуть позже убеждаюсь, что впечатление обманчиво.

— Могу я поинтересоваться, почему вы выбрали меня, Олли? — спрашивает вдруг. — Думаю, что, коль скоро вы наняли такую охрану, вы могли бы и детектива нанять из солидной конторы, а не выискивать агентства, чьи названия напечатаны в “Желтых страницах” еле заметными буквами. Или работа настолько грязная и конфиденциальная, что не хотите, чтобы вами занималось большое агентство?

— Насчет грязи не уверена, а конфиденциальность мне действительно нужна — но, скорее всего, не по той причине, о которой вы думаете, — говорю на всякий случай. — С вами на нее можно рассчитывать?

Сама при этом понимаю, что вопрос идиотский — ну кто же ответит на него отрицательно, особенно при виде богатого клиента?

— Все мое агентство — это мой партнер и секретарша, так что болтать особо некому, тем более что у партнера свои дела. Так что, если я за это возьмусь, то буду работать один. Вы извините меня, Олли, но мне кажется, что вы многое скрываете — хотя согласен, это не мое дело. Как долго я должен им заниматься?

— Пока не добудете то, что мне нужно, — и желательно, чем быстрее, тем лучше. Вас ведь интересует не почасовая оплата, а гонорар за результат, так?

Кивает, снова жуя. Черт, знать бы, что он не халтурщик, что он быстро и качественно сделает порученную ему работу, — а то ведь будет тянуть, и я его не проверю никак. Предлагать ему бешеные, по его меркам, деньги глупо — решит, что я идиотка и попробует их из меня вытащить, сообщая по крупицам не самые важные вещи и прося оплатить всё возрастающие расходы.

— Но ведь я не могу дать вам гарантий. Я так понимаю, что полицию в это вмешивать не надо — хотя связи у меня есть. А значит, работа может быть долгой и кропотливой. Да и, кстати, полиция мне все равно понадобится — чтобы установить, кому принадлежит машина, дом, что числится за тем или иным человеком, и все такое. Но могу заверить, что это останется между мной и тем, кто окажет мне эту услугу, — ваше имя упоминать не собираюсь, я ведь что угодно могу расследовать, по чьему угодно поручению, не так ли?

Что ж, честно. Любой другой, увидев, что я не бедный человек и чего-то боюсь, раз охрана у меня, надавал бы миллион гарантий. Здесь, в Штатах, так принято — рекламировать себя, заверять всех, что ты самый лучший. А этот непривычно скромен.

— Да, я понимаю. Но лучше никого из посторонних не привлекать, — отвечаю жестко, показывая, что это мое условие. — Вы можете дать мне слово, что вся информация, полученная вами, останется между вами и мной?

— Как только она станет вашей, я ее забуду, Олли. Сотру из своего компьютера, освободив место для другой информации, — и показывает на голову, чтобы я не пугалась, что он и в самом деле будет заносить что-то в компьютер.

Закуриваем оба — угощаю его сигарой — и молчим. Я пытаюсь понять, какой же вывод он сделал в отношении меня. Говорю спокойно и уверенно, не похоже, что кого-то или чего-то боюсь. Ладно, пойму во время следующей встречи, когда конкретика появится в наших отношениях.

— Сколько вы хотите за работу? — пора закругляться, и пусть отвечает, готов или нет. — Договор мне не нужен, оплата наличными.

— Три тысячи вас устроит?

— Меня устроит пять, если вы сделаете работу в сжатые сроки. Треть сейчас, две трети по окончании — идет?

Честно говоря, рассчитывала, что он скажет десять, — что ж, он порядочней, чем я ожидала, и это приятно. Или, что плохо, занимается только мелкой работенкой, получая копейки. Но разве можно что-то изменить сейчас? Нет у меня времени звонить кому-то еще и провести еще с десяток таких встреч — так что беру, что есть. Под столом отсчитываю полторы тысячи — теперь вожу с собой не две тысячи, как обычно, а десять, зная, что наличные могут очень пригодиться, — и засовываю их в заранее приготовленный конверт.

— Как я с вами свяжусь? — спрашивает после того, как рассказываю, где и во сколько у меня завтра встреча.

Диктую ему номер мобильного телефона, который взяла сегодня в даун-тауне, — пусть уж лучше два мобильных, чем один. Если ФБР вдруг слушает этот — маловероятно, но черт их знает, — то пока они вычислят, что у меня второй, пройдет время. С другой стороны, если что, не дай бог, случится и каким-то образом всплывет, что у меня два мобильных, это будет выглядеть подозрительно. Но ничего не поделаешь — через две недели сдам его обратно и возьму другой в другом месте. Это, кстати, частая практика в тусовке шоу-бизнеса — менять телефоны, особенно домашние. Но домашний мне пока нужен прежний — и все из-за пропавшего Юджина, от которого, несмотря ни на что, я жду сообщения. Если бы не он, сменила бы сразу после первого факса — и время бы выиграла, и посмотрела бы, как быстро они найдут мой новый номер и удастся ли им это. Эх, Кореец…


…Когда вышла после первой встречи с этими из ресторана — не убегая, но быстрым шагом, — еле удержала дрожь, грозящую вот-вот прорваться и начать потряхивать меня, бросать из стороны в сторону. В кольце из трех охранников почувствовала себя спокойней, но напряжение только в машине отпустило — когда села на заднее сиденье джипа, делая вид, что ничего не случилось, что был обычный деловой разговор. Правда, спутники мои по лицам тех, с кем я разговаривала, явно что-то заподозрили, потому что на меня потом посматривали странно, а один поинтересовался даже, все ли в порядке.

— Все прекрасно, — ответила с улыбкой. — Все прекрасно.

Кстати, мистера Ханли, детектива, нанятого вчера, я что-то в ресторане не заметила — время ланча было, правда, народа много, но я ведь все же там больше часа пробыла, час до появления этих и минимум пятнадцать минут с ними. Что ж, если пропал, значит, плакали мои денежки — никаких бумаг нет, и ничего я не докажу, и даже пытаться не буду.

О другом сейчас надо было думать: о том, что тюменец меня узнал, хотя я, кажется, оказалась на высоте — и вела себя правильно, и ушла вовремя, и не выдала эмоций. Но потрясение было сильным — теперь они точно знают, что это я была с Крониным, а значит, и деньги у меня. Значит, догадывались, с кем им предстоит встретиться — а ведь только начальник охраны Кронина, которого я убила, подозревал, что я не та, за кого себя выдаю. Интересно, знают ли они, сколько денег у Кронина было в Швейцарии и кому он их завещал вместе с виллой в Майами? Он ведь мог копию письма адвокату оставить в сейфе, хоть я и рассчитываю, что в момент взрыва она была при нем. Если знают, то могли связаться с Цюрихом, координаты адвоката есть в письме, и номер счета установить можно — если уж они вычислили Яшу, то и это им по силам.

Что ж, молодцы. Главное, чтобы они теперь не зашли дальше, — как меня зовут сейчас, они знают, и достаточно внимательно посмотреть титры, идущие перед нашим фильмом, чтобы понять, что у одного из сценаристов, чье имя они должны знать, и у меня фамилии одинаковые. И это для меня будет намного хуже.

Первый раунд точно в мою пользу — но это бой за высший титул, раундов тут много будет, и каждый опасен. Мое поведение их наверняка удивило, потому что по-русски я говорить отказалась, на тюменца не среагировала, закончила разговор тогда, когда решила, что с меня хватит, оставив за собой последнее слово, и ушла, а не сбежала. Я бы на их месте подумала, что тюменец обознался — видел дважды, оба раза в подпитии, и вечером, опять же, при электрическом освещении, к тому же было это последний раз в сентябре позапрошлого уже года, то есть почти полтора года назад. И если бы не поверила ему, вызвала бы каким-то образом в Штаты уцелевших охранников кронинских — кто-то из них меня видел, но мельком. Два человека узнали бы меня стопроцентно — это Кронин и верный его пес, экс-комитетчик Павел. Но Кронин мертв — человек Корейца бегал на место взрыва и проверял, а Павла я лично проткнула — он дышал еще, Кореец его увез потом куда-то, да там и оставил, а мне сказал, что пришлось помочь человеку, уж больно он мучался. Добил, короче.

Ну и что дальше теперь? Будут забивать мне еще одну стрелку и выкладывать более веские доказательства, коль скоро не произвел на меня впечатления главный их козырь? Если такие доказательства у них есть — потому что поняли уже, что просто угрозами меня не запугать, а о Яшиной судьбе я и без них знаю, и фраза насчет ФБР вряд ли им понравилась. Подождем, потянем время, которое не на них работает, а на меня: я-то знаю, что происходит, а они — нет. И еще знаю, что к крайним мерам они не готовы, — а они не знают, что я знаю. Так что будем ждать…


— А что это вы с охраной, мисс Лански?

Черт, так и знала, что он заметит — хотя и попросила их в ресторан не заходить и держаться в тени, не выходить из машин. Объяснила, что встречаюсь с агентом ФБР, что их, кажется, тоже взволновало, как и моя вчерашняя встреча. Специально приехала чуть позже и уйти собиралась пораньше, чтобы Бейли не увидел — но у него, конечно, зрение профессиональное.

— Олли, Джек, зовите меня Олли. А что касается вашего вопроса… Задумалась о том, что случилось с Джейкобом, и решила на всякий случай тоже нанять телохранителей — в надежде, что они получше окажутся, чем те, что были у моего покойного партнера. И Юджин давно настаивал — он пока не вернулся, но звонит регулярно и просил, чтобы я их наняла. Кажется, он боится не столько за мою жизнь, сколько за то, что я могу начать встречаться в его отсутствие с другим мужчиной…

Улыбаюсь с легким оттенком кокетства, снова показывая свою ветреность и легкомыслие, но не понимаю, поверил он или нет.

— Надеюсь, у тебя нет серьезных оснований опасаться за свою жизнь, Олли? Тебе никто не звонил, не угрожал, не намекал на свое отношение к смерти Цейтлина?

— Разве по мне похоже, что у меня есть такие основания, Джек?

Хороший встречный вопрос — сразу обезоруживает, потому что при взгляде на меня не скажешь, что у меня проблемы. Но он, наверное, уже видел таких спокойных.

— Кто знает, Олли, кто знает? Думаю, тебе вполне по силам скрывать самые неприятные известия, ты сильная женщина и знаешь, чего хочешь. Да и чтобы выжить в Голливуде, нужен особый характер — на мой взгляд.

— Это комплимент, Джек?

Он замолкает на какое-то время, давая мне возможность задать свой вопрос.

— Никаких новостей по делу Джейкоба?

— Сделали запрос в Москву — хотя ответ вряд ли что-то прояснит, он ведь уже больше десяти лет жил здесь. По крайней мере это не было связано с его корпорацией — она работает как и прежде, и никто не пытается вытянуть из нее деньги или угрожать партнерам Джейкоба. Кстати, ты знаешь, что он оставил тебе наследство?

— То есть?! — Я жутко удивлена и этого не скрываю — не задумывалась, что детей у них с Соней не было, и про родителей либо других родственников я никогда ничего не слышала ни от него, ни от Сони.

— Он за три дня до случившегося составил завещание, в котором указал, что после его смерти все деньги наследует его жена, а в случае, если они умрут вместе, — ты и мистер Кан, причем распоряжаться ими может любой из вас. Думаю, что тебе надо будет слетать в Нью-Йорк, чтобы все оформить, — хотя это и по почте можно сделать…

— Я ничего об этом не знала… — Почему-то меня растрогал этот Яшин жест, наверное, потому, что если американец, каковым и являлся давно покинувший Союз Яша, оставляет кому-то деньги, которые он ценит больше всего, ясно, что тот, кому он их оставил, значит для него очень много.

“Или это значит, что больше просто некому их оставить”, — добавляю специально, потому что прилив эмоций мне сейчас не нужен.

— Может, Юджин знал, но тебе не сказал?

Вот это совсем неприятно звучит.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, мистер Бейли, что как только Юджин узнал о завещании, то сразу убил Джейкоба. Прилетел к нему в Нью-Йорк по делу, там узнал и уже на следующий день убил?

— Нет, Олли. Хотя для кого-то, не для меня, это может прозвучать не так неправдоподобно, как тебе кажется. Версия расправы Юджина с тремя киллерами более неправдоподобна, и кто-то может предположить, что он воспользовался тем, что Цейтлину что-то угрожает, и нанял людей, зная, что на него никто ничего не подумает, — и потому он и смог спокойно убить троих вооруженных автоматами киллеров, раз они знали его и не ждали, что он будет стрелять. Можно даже предположить, что Юджин — а может, и ты, коль скоро он твой партнер и бойфренд, насколько я знаю, — и послал к Цейтлину того странного, по словам секретарши, визитера, рассчитывая, что Джейкоб, услышав поразившую и испугавшую его информацию, напишет завещание в вашу пользу, и еще до его звонка знал, что Цейтлин попросит его прилететь, и продумал безукоризненный план.

— Мистер Бейли, как по-вашему, не причастны ли мы с Юджином к убийству президента Кеннеди?

— Извини, Олли, я ведь ни в чем не обвиняю ни тебя, ни мистера Кана — я просто говорю, к каким выводам могут прийти люди, оценивая эту информацию.

— А они не могут прийти к выводу, что ты пытаешься меня запугать и таким образом склонить к сожительству?

Эх, зря я это сказала, уж больно он меня достал своими речами. Но самоконтроль ослаб на мгновение, и не удержалась от продолжения:

— А может, у меня диктофон в сумочке сверхчувствительный, и я записываю все наши разговоры, из которых явно следует, что вы ко мне неравнодушны и используете в своих целях служебное положение?

Помолчали — я закурила сразу, восстанавливая самоконтроль, ругая себя за то, что так эмоционально отреагировала и раскрылась, возможно, сказала лишнее. Наверное, следовало сделать первый шаг к примирению, раскрыть сумочку и шутливо показать ему содержимое — но мне время было нужно на то, чтобы взять себя в руки.

— Спасибо за информацию, мистер Бейли, — произнесла намеренно сухо, устав ждать, пока он нарушит молчание. — Надеюсь, мои слова не будут означать, что я в чем-то виновна.

— Ты хочешь спросить, не включу ли я тебя в число подозреваемых из-за этого недоразумения?

— Вот именно, мистер Бейли, вот именно. Извините, но мне пора…

И ушла, обзывая себя дурой и одновременно защищая себя, потому что даже у железной леди могут быть срывы — хотя права на них она не имеет. Глупо упрекать того, кого уже нет, но и не могла я не спросить себя, зачем Яша написал на нас завещание — неужели не нашлось никого ближе? Я знаю, конечно, что вы с ним были большими друзьями, что ты ему помог подняться в Америке, перечисляя крупные суммы денег, подтягивая крупных российских бизнесменов, что ты его спас от крутого наезда и от вполне возможной расправы — я все знаю. И что ты летал к нему несколько раз в год, я в курсе, и что Яша по непонятной мне причине в Москву никогда не прилетал. Значит, не к кому было. Кореец точно знает — но мне это сейчас ничего не дает.

Некстати он нам все это оставил — и, если написал завещание после прихода того типа, видно, понял, что угроза серьезна. И видно, тот ему все-таки намекнул, что могут разобраться и с ним, и с женой — а Юджин мне вроде не сказал ничего насчет угроз, по его словам, все было как гром среди ясного неба.

Я даже не спросила, сколько он нам оставил, — не подумала просто, да и не до того было. Если Бейли и вправду что-то подозревает, мог бы мою незаинтересованность оценить. Но вся беда в том, что если кого-то подозревают, то каждый его шаг, каждое слово кажется доказательством его вины, и наоборот — если верят в невиновность, то все вышеперечисленное истолковывают в его пользу. Вопрос только в том, какую позицию занимает Бейли — если судить по началу разговора, то дружественную, если по концовке — враждебную или близкую к враждебной. Пусть не по отношению ко мне, а к мистеру Кану, с которым мы одно и то же. Или были…

Неудачный вышел вечерок, ничего не скажешь. С Бейли выяснять отношения мне не стоило. Ну ладно, ничего не поделаешь уже…


…А может, жив все-таки Виктор Сергеич Кронин? Может, тоже прикинулся мертвым, как и я, может, ранен был и его выходили и спрятали где-то? А может, вовсе и не было его в машине, а тот, кто нажимал на кнопку, приводя в действие взрывное устройство, просто поспешил, не увидел банкира и скрыл это потом. А может, мина была с часовым механизмом, а может… Бредовато, конечно, но не исключено, ибо все возможно в безумном российском спектакле.

Виктор Сергеич, Виктор Сергеич… Скольких людей вы на смерть обрекли из-за денег — Вадима Ланского, Олю Сергееву, Яшу Цейтлина и его жену, возможно, Корейца и, возможно, меня. Может, кто-то и еще был, кого вы устранили на пути к богатству, — этого я уж не знаю. Но, признаться, не сомневаюсь, что таких хватало. Таков уж русский бизнес: вместо того чтобы честно конкурировать, отдавать долги или вести переговоры о разделе сфер влияния, посылают киллера. Нет человека — нет проблемы. Коротко и ясно.

На кой хрен вам это надо было, Виктор Сергеич? Вы и при коммунистах не бедствовали, разъезжали по долгосрочным загранкомандировкам и при демократах банк возглавили. И жили-то один — жена умерла, сын в Лондоне обосновался и, по вашим словам, признавал вас только из-за денег. И ведь особых требований к жизни у вас не было — большая квартира в высотке на Пресне у вас была, но унылая такая и старомодная, безо всяких там новшеств, джакузи разных. Загородный дом был в престижном поселке — весьма скромный, пусть и с бассейном и сауной, и скромный не от бедности вашей, а потому, что вам не надо было ничего другого. Даже разъезжали вы на “Вольво-960” — хотя могли бы шестисотым “Мерсом” легко обзавестись за банковский счет и ездить с эскортом внушительным в пять машин. Но вы ж без понтов были — даже в купленном в по чьему-то совету особняке в Майами пожили месячишко какой-то, а потом сдавали его в аренду, чтоб не простаивал.

И питались вы за счет банка в ресторанах, и даже коньяк дорогой, по три тысячи за бутылку, которым вы меня угощали, опять же банк оплачивал, и дорогущий подарок от Тиффани на мой день рождения вы мне сделали опять же на деньги банка. И предыдущих любовниц, которые должны были у вас быть, вы же тоже не за свой счет кормили-поили, одаривали и одевали — хотя сомневаюсь, что щедры вы были с ними. Машины вы не коллекционировали, дорогостоящих пагубных страстей у вас не было. Даже казино не интересовались — так к чему тогда было все это? Не могли подождать годик, пока Вадим Ланский снимет фильм и вернет вам обещанные пятнадцать миллионов? Нет, вы боялись, что вас обманут, хотя Вадим Ланский с вами дело имел давно, честен был и повода сомневаться в себе не давал — просто вы боялись, потому что в такой ситуации сами бы обманули. Вот и полилась кровь.

Да, еще двое Яшиных охранников на вас и около десяти человек, замешанных в убийстве Вадима Ланского и его жены — потому что одного Вадим убил, одного — его жена, а остальных — рассчитывавшийся за друга Гена Кореец. И те трое или четверо человек, которые погибли с вами при взрыве.

А ведь такой благообразный вы были на вид человек, Виктор Сергеич, — и ничто человеческое было вам не чуждо, что показало хотя бы ваше отношение ко мне. Вы о любви мечтали, о семье — об этаком земном рае, который заслужили на старости лет после долгих, тяжких трудов, и даже не задумывались, что в рай с окровавленными руками хрен пускают. Наверняка представляли себе молодую, красивую жену, меня то есть, в пене кружев, с чашечкой утреннего кофе на веранде майамского особняка. Зеленую лужайку, залитую ярким солнцем, на которой резвятся ваши детишки — вы же планировали прожить еще лет двадцать, как минимум, — и маленького пони с розовыми ленточками, вплетенными в гриву на радость малышам. И воскресные поездки в церковь, и чинное сидение на отполированных скамьях с воздетыми к изображению распятого Христа очами, и неторопливые размышления о душе и Боге, о человеческих ценностях и нравственности — и проповеди, читаемые вами на эту тему нашим с вами детям. Мясник, проповедующий любовь к животным, — но вы же не задумывались о парадоксах, не считая себя убийцей.

Да, совсем забыла — Хохол еще на вас, Серега Хохол, которого вы убедили убрать его друга Вадима Ланского. Хохол, который, впрочем, все равно бы предал, не из-за вас — так из-за другого. Просто не смог бы устоять перед искушением в виде пятнадцати миллионов. А в итоге был разоблачен год спустя, потому что не давали ему покоя так и не найденные им и вами деньги, переведенные Вадимом Ланским в Америку. Он весь год меня доставал, задавая много вопросов, хотя всегда слышал один и тот же ответ, что я не знаю ничего ни о каких деньгах, и попался на том, что в самом конце года я Корейцу сказала, что пора бы от меня отстать — ведь верила, что ближайшие кореша Хохол с Корейцем. Кореец, как только узнал о хохловских расспросах, организовал прослушку, и на следующий же день или через день услышали его люди странный разговор — как позже выяснилось, беседа на эзоповом языке между Хохлом и тем, кто непосредственно отвечал за убийство Оли Сергеевой.

И все рассказал Серега, когда завалил к нему Кореец с братвой, а чтобы развязать ему язык, вынужден был несколько пальцев на руке отрубить топором — всех выдал, кто участие принимал в двух убийствах, и погиб в итоге от пули в глухом лесу, унижаясь и моля о пощаде.

Может, фильм такой снять — “Последнее искушение Хохла”? Не слабее творения Скорсезе будет. А что, идея! Выкручусь если, сниму второй, к которому уже сценарий готов, а потом за “Последнее искушение” примусь.

Так что, по моим подсчетам семнадцать человек на вас, Виктор Сергеич — это если верить в то, что жив Юджин и выживу я, которую вы пытаетесь убить во второй раз. Можно было бы назвать вас дьяволом во плоти, который даже из загробного мира пытается меня схватить и утащить с собой, но это слишком сильно для вас, несостоявшийся мой супруг. О мертвых говорят или хорошо, или ничего — но иначе как выразительным блатным словом “мерзота” назвать вас никак не могу. Впрочем, существует еще много слов, подходящих для вашего описания, — это английский на них беден, а русский язык весьма богат, — но слишком много будет чести, если я начну тратить свое драгоценное время, вспоминая тут позабытый народный фольклор. Юджин бы сказал — пидор, и этим ограничимся…


…“Мистер Юджин Кан. 9.01. 12.00. Там же” — вот что следующим вечером из факсового аппарата вылезло. Слава богу, что я была одна, потому что в этот момент эмоции контролировать не могла совсем и думаю, что все они нарисовались на моем лице. Факс-то явно не Корейцу адресован, а мне. Что они хотят сказать, твари? Что знают о его местонахождении? Что убьют его, если я не отдам деньги? Что предлагают мне его в обмен на пятьдесят миллионов?

Блефуют или и вправду он у них? Трудно поверить, что кто-то мог запросто захватить Корейца — не один он в Москве все же, Леший там и братва, и другие связи у него есть, весьма солидные. Но, с другой стороны, я не знаю, насколько авторитетны эти люди, приславшие мне очередное послание.

Жизнь Корейца на пятьдесят миллионов я бы обменяла — они мне передают его, я им — деньги. Хотя практически передать такую сумму невозможно. Конечно, гарантии, что они сдержат обещание, нет, но уж тут я могу подключить ФБР. Или что еще лучше, связаться с какой-нибудь мафией — плохо представляю сейчас, как это можно сделать, — и заплачу любые деньги, чтобы этих уродов, которые все равно раскроются, расстреляли в тот же день. Хрен с ними, с деньгами, — у нас Яшино наследство есть, наверняка очень большое, и не грех пустить его на месть за Яшу, это самое лучшее ему применение.

Насчет мафии хорошая идея — если увижу, что дело зашло слишком далеко, не грех бы и вправду обратиться к услугам киллеров. Заплатить им побольше, чтобы сработали четко и оперативно. Где их найти? Где гарантия, что меня не кинут? Вон детектива я тоже наняла, а уже два дня прошло после той встречи, полтора, точнее, а информации от него никакой. Ладно, что мечтать о том, что нереально, — нет у меня мафиозных завязок.

Итак, блеф или правда? Или просто пытаются таким образом привлечь мое внимание? А ехать надо — может, и не стоило бы, потому что они уверены, что я приеду, — и лишний раз показать им свою непредсказуемость было бы прекрасно, она бы еще несколько очков мне принесла, — но Корейцем я рисковать не могу.

Интересно, куда же мистер Ханли запропастился, великий одинокий сыщик? Набрала-таки номер его офиса с нового мобильного, наткнувшись, как и следовало ожидать, на автоответчик. Надо его предупредить, может, он их упустил в прошлый раз — так что набираю еще раз и, импровизируя, наговариваю максимально лаконичный и доходчивый текст: “Мистер Ханли. Завтра в полдень то же место и та же ситуация”. Все, хватит — голос он должен узнать, да и по тексту можно догадаться.


Девятое января. Меньше чем через неделю Мартен ждет моего окончательного ответа. Только сегодня была на студии, провела там часов пять, а потом еще в ресторане с ним сидели пару часов, окончательно сойдясь на среднем варианте сценария: погибает все же русский мафиози в финале, потому что Мартен боится, что иначе фильм не примут. По первой картине мы уже почти на пятнадцать миллионов в плюсе — это только по Штатам, без данных о прокате в Канаде, без продажи прав на выпуск видеокассет. Очень неплохо, для дебюта особенно. Но у Мартена фильмы уже были, и у режиссера нашего тоже — это для меня дебют, и для нашей компании.

Шансов на появление до пятнадцатого января Юджина — равно как и на появление его вообще — один из тысячи. Что делать с новым фильмом и Мартеном, пока не знаю, буду по-самурайски действовать, в твоем стиле, — принимая молниеносное решение тогда, когда наступит момент. Я тогда, в Москве, прочитав всю самурайскую литературу после твоей смерти, кажется, наизусть ее запомнила. И то, что усвоила и пропустила через себя, мне очень помогает в сложившейся ситуации и пригодится в дальнейшем, до тех пор, пока все не закончится. К смерти я готова, и ее не боюсь, только вот, как и ты, не могу относиться с полным безразличием к таким категориям, как победа и поражение, — ты всегда хотел выигрывать, и я хочу. Хотя в последние минуты своей жизни тебя уже это не волновало — потому-то ты и шел вперед. И я так же поступила, увидев киллера перед своей машиной год спустя.

Значит, сейчас надо сказать себе, что неважно, выиграю я или проиграю — по самурайскому кодексу не надо ненавидеть врага или гореть мщением, эмоции и мысли в бою только мешают. Бой — момент истины, и только пустота внутри может помочь подсознательно, руководствуясь всей своей подготовкой, жизненным опытом и инстинктами, сделать то единственно верное движение, которое враг отразить не сможет. Самурай долгом руководствовался, как и я сейчас — долгом перед тобой, Яшей, Корейцем. Могу признать, что прожила я хорошую жизнь — и сейчас, когда пришел мой момент истины, ни думать, ни чувствовать ничего не надо.

Но как же мне хочется закопать этих тварей!!!


… — Итак, что вы хотели сказать своим посланием?

— Бабки гони или корешку твоему хана!

— По-английски, пожалуйста, я же вас уже просила. Или вы хотите, чтобы я опять встала и ушла? Учтите, в третий раз я встречаться с вами не буду, с вами уже ФБР встретится…

Смотрю, как главный звереет от ярости: вся его физиономия становится белой, как компьютерный экран, и будь при мне клавиатура в виде пистолета, я бы с превеликим удовольствием отпечатала бы на этом экране эпитафию из нескольких неприличных слов.

Хорошее начало, ничего не скажешь. Я, как всегда, пораньше приехала, к половине двенадцати, к самому открытию, — народа еще было немного, и детектива своего я так и не увидела. Свалил, видать, с моими полутора тысячами. Ну и черт с ним, не до него — позвоню сегодня же в контору, в которой наняла свою охрану, скажу, что мне нужно, и приплачу за конфиденциальность, которая мне вроде бы и так гарантирована.

А друзья мои тоже, наверное, приехали не одни — их опять трое сегодня, все те же, что и в прошлый раз. Когда я выходила два дня назад в окружении телохранителей, никого не увидела похожего на тех двоих, с кем только что вела беседу, но должен был быть кто-то еще для подстраховки, и, если не было в прошлый раз, то сегодня уж точно должен быть — после проигранного ими первого раунда. И второй пока идет в мою пользу.

— Ну смотри, — выдавливает из себя, не заботясь о том, чтобы прятать эмоции, и переходит наконец на английский, не слишком хороший, кстати. Вернее, вполне сносный, многие эмигранты так говорят, и русские, и испаноязычные, и европейцы. — Мужик твой у нас. Так что или ты делаешь то, что мы говорим, или…

— А где доказательства, что он у вас?

— Ты меня не перебивай! — опять по-русски. — Ты знаешь, с кем говоришь?!

— Что? — делаю недоуменное лицо, окончательно выводя его из себя и заставляя нервничать двоих его спутников. Что ж, я его понимаю: не привык он, чтобы с ним так разговаривали, тем более женщины. Привыкай, братан, — по-другому не будет со мной. Может, я перебарщиваю — привлекать к нашей теплой компании внимание совершенно не хочется, да и выстрелить может… вдруг он психованный? Но это уже второстепенное. Мне сейчас перебор не страшен: чем больше он будет злиться, тем больше шансов у него на ошибку, которая мне очень пригодится.

— Ленчик, потише, она ж не одна, падла, — шепчет бычина, но я слышу, ибо музыканты, наигрывающие мексиканские мелодии, как раз затихли. Ленчик? Уж не тот ли это, про которого Кореец говорил? Да вряд ли — тот был из Нью-Йорка и знакомый Юджина, да и русские любого Леонида могут назвать Ленчиком, равно как Сергея — Серегой.

— Ленчик? — спрашиваю, коверкая слово, произнося как “летчик”.

Главный шумно выдыхает воздух, сжимая лежащие на столе кулаки, и думаю, что охрана моя сейчас держится за рукоятки пистолетов, норовя выдернуть их в мгновение ока. Дай бог, чтобы я не слишком хорошо о них думала.

— Короче — говорить я буду по-русски. Если дернешься, корешка твоего завалим — сейчас дам отмашку по телефону — и весь базар.

Блефует — не блефует, некогда думать.

— По-английски, пожалуйста. Или…

— …твою мать, — тихо произносит главный, он же Ленчик, раздувая ноздри.

Думаю, будь мы в другой ситуации, в каком-нибудь тихом месте или вообще в Москве, он бы меня ударил сейчас или ствол бы приставил к голове — прямо при всех. А чего там…

— Ладно, я тебе объясню по-английски, раз такая непонятливая. Одного твоего приятеля нет уже. У второго тоже большие проблемы, и от тебя зависит, что с ним будет. Доказывать тебе я ничего не собираюсь. Человек здесь тебя узнал — ты летом девяносто пятого жила с банкиром в Москве, и этот банкир потерял пятьдесят миллионов чужих денег с твоей помощью. Придумал все тот твой приятель, которого уже нет, — а ты трахалась с банкиром и затрахала ему мозги, а потом ты и твой бойфренд его убрали. Потом уехали сюда и на эти деньги сняли фильм. Фильм вышел, деньги ты уже должна была получить обратно Их нам и отдашь — если не хочешь, чтобы с твоим бойфрендом случилось то же, что с нью-йоркским приятелем. И чтобы потом с тобой то же самое было. Поняла?

— То, что вы сказали, я поняла, — отвечаю спокойно, думая не подколоть ли его по поводу не слишком понятного английского, чтобы еще раз все повторил, но потом решаю, что он этого точно не вынесет. — У меня действительно был русский партнер в Нью-Йорке, и его убили. Этот партнер финансировал фильм, который действительно вышел. И у меня есть бойфренд, который сейчас в Москве — а вы, как я понимаю, оттуда, из России, язык похож на русский, или я не права? Но все остальное не имеет ко мне никакого отношения — вся эта история про банкира и его убийство. Так что давайте оставим в покое сказки и перейдем к делу. Как я понимаю, вы утверждаете, что похитили моего бойфренда и хотите за него выкуп в размере пятидесяти миллионов? Это уже деловой разговор. Но, во-первых, мне нужны доказательства, что он у вас, а во-вторых, пятьдесят миллионов — это слишком большие деньги. У меня их нет прежде всего потому, что киностудией я владею не одна и всеми ее деньгами распоряжаться не могу. Мне никто не даст их снять. У меня есть особняк, есть кое-какие сбережения — миллион или два я вам могу заплатить. Что скажете?

Он смотрит на меня непонимающе — я все медленно говорила, и он точно все разобрал, просто не может, видимо, поверить, что я ему это говорю, а я хочу перевести нашу игру в другую плоскость — чтобы речь шла не о возврате украденных денег, тем более что никаких доказательств тому, что Яша их украл с моей помощью, у них на девяносто девять процентов нет. А чтобы она шла о похищении Корейца и выкупе за него — и о другом порядке денежных сумм.

— Итак, если вы предъявляете мне доказательства — весомые доказательства, — что он у вас, мы приступаем к обговариванию суммы выкупа. Если доказательств нет, у меня нет оснований вам верить, и в следующий раз с вами будет беседовать ФБР. У меня есть хороший знакомый, старший агент их отдела по борьбе русской мафией, то есть с вами, как я понимаю.

И достаю визитку Бейли с тремя, надеюсь, страшными для них буквами, и показываю ему, не давая в руки, не тыкая ей в нос, но конкретно демонстрируя, донеся ее до середины стола.

— Итак, джентльмены? Я не могу с вами долго говорить, моя охрана начинает волноваться, и мне не хотелось бы, чтобы они сообщили полиции, что я встречаюсь с подозрительными личностями. Выкуп — дело деликатное. Полицию и другие службы сюда вмешивать ни к чему, а пустые угрозы — это не деловой разговор. Вы, кстати, мистер Ленчик, сказали мне, что имеете самое прямое отношение к убийству мистера Цейтлина — так вот у меня в сумочке работает очень чувствительный диктофон…

— Бодигарды… были уже у одного бодигарды. Этих трех пидоров завалить как два пальца… — усмехается бычина, уловив знакомое слово, и замолкает, услышав от старшего резкое “Засохни!”.

— Ну, джентльмены? Я жду. Или деловой разговор, или мы с вами расстаемся навсегда.

Закуриваю, показывая что руки у меня не дрожат — если им это интересно, и если они вообще обращают на такие вещи внимание, — и выдыхаю дым, переводя глаза с собеседника на свою охрану, а потом на зал, рассчитывая увидеть в быстро заполняющемся помещении мистера Ханли. Может, он на потолке где-нибудь пристроился или под чьим-нибудь столиком сидит? Или стоит за колонной, весь в клетчатом, в темных очках, перчатках и в шляпе? И нюх, как у собаки, и глаз, как у орла — так ведь у него должно быть? И улыбаюсь этой мысли, легко и естественно.

— Лыбится, падла, — снова шепчет бычина. По сравнению с Корейцем он мелковат, а лицо как у любимцев Ломброзо, один к одному — низкий лоб, маленькие глазки, приплюснутый перебитый нос. У Ломброзо там еще что-то про уши было, не помню — у этого они тоже приплюснутые, вбитые в череп. Видать, боксер бывший — и не один десяток кулаков в перчатках над носом его потрудился, и над ушами. Тоже, кстати, вариант пластической операции, притом совершенно бесплатный — а в итоге лицо такое аэродинамичное, что детройтские автомобилестроители позавидуют.

— Засохни, Серый! — Ленчик руку вскидывает инстинктивно над столом с характерным жестом. Ну вот, распальцовка началась. В красивом и таком далеком от Москвы Лос-Анджелесе — и все та же распальцовка? Просто-таки международный жест, вроде “виктории” или среднего пальца. Несолидно, господа бандиты, несолидно. Да, Ленчик и Серый — чудесная компания, владельцы таких оригинальных имен и погонял. Это только в детективах у преступников клички хитроумные, а в жизни-то попроще.

И вообще как-то обидно иметь дело с лохами. Другое дело явились бы этакие гангстеры, в полосатых костюмах, черно-белых ботинках с пуговками, в белых галстуках и шляпах — не думаю, что вела бы себя по-другому, но все поприятней было бы. Я бы тоже тогда одела другой парик, со старомодной прической волнами, длинное узкое платье и туфли на толстых каблуках, и не забыла бы захватить изящный мундштук. И все было бы так изысканно и романтично, и самые опасные бандиты оказывались бы поборниками правды, и, очарованные собеседницей, брали бы ее под свое покровительство, безжалостно уничтожая несправедливо обидевших ее злодеев. Но уже почти физически осязаемые полоски гангстерских пиджаков расплываются в глазах, превращаясь вдруг в банальный сгусток вишневого варенья, облепляющий плотно-жирное Ленчиково тело.

— Значит, ты меня не поняла, — повторяет главный, видимо, не в силах придумать ничего поумнее. — Значит, тебе доказательства нужны? Тебе ухо прислать или член, чтоб легче узнать было?

— Фу, как грубо! — восклицаю наигранно, показывая, что на понт меня брать не надо. — Если вы говорите всерьез, я позвоню в ФБР через одну минуту — и там, господа Ленчик и Серый, вы будете объяснять свои слова.

— Да хватит про свое ФБР! — не выдерживает Ленчик. — Хочешь, я тебя сам им отдам? Им будешь доказывать, откуда у тебя деньги на фильм и объяснять, откуда ты вообще здесь взялась, и кто такой твой бойфренд, и что ты делала в Москве летом и осенью девяносто пятого! Имел я твое ФБР!

Чуть не сказала ему, что не догадывалась о его склонности к гомосексуализму. Были бы у тебя доказательства того, о чем ты говоришь, ты бы мог это сделать, пидор, — но тебе было бы это невыгодно, потому что я с тобой разговаривала бы по-другому. А это пустой базар. По крайней мере пока пустой.

— Мне не в первый раз кажется, что вы меня с кем-то путаете. К вашему сведению, летом позапрошлого года я находилась в Лос-Анджелесе — и если вам так хочется проверить, то обратитесь в ваше посольство и установите, что за визой я туда не обращалась. Что касается остального — то это какая-то фантастическая история, не имеющая ко мне никакого отношения. Мне ФБР бояться нечего — я никого не похищала и не убивала, и в убийствах не признавалась. Я так понимаю, что говорить нам снова не о чем, к тому же в моем диктофоне кончается пленка, и я вынуждена с вами попрощаться, мистер Ленчик А если у вас будет документальное подтверждение ваших слов, звоните. Но если нет, то… А что касается ФБР, то я пока не буду туда обращаться. Я не верю, что вы убили мистера Цейтлина и так легко в этом признаетесь, и не верю, что Юджин у вас. Боюсь, что вы просто решили воспользоваться убийством Цейтлина и отсутствием Юджина, чтобы попробовать пошантажировать меня. Хорошая попытка, но — увы…

Встаю, и тут Ленчик этот хватает меня за рукав любимой моей кожаной рубашки. Я даже испугаться не успела, как он отпустил меня тут же.

— Доиграешься, сучка…

Улыбаюсь обступившим стол охранникам, напряженным и на вид готовым ко всему, и у каждого рука под пиджаком, в районе подмышки, где кобура должна быть, насколько я знаю.

— Все в порядке, — говорю им. — Все в порядке, мы уходим.

Один, сидевший за столиком сзади меня, встает так, что я вынуждена его обогнуть, а заодно и этих — ловко отрезал, красавец, — и второй уже между торцом стола и мной. А первый сделал шаг вперед, готовый вести меня к выходу, и мы идем. Прямо-таки шахматная партия — фигуры перестраиваются, прикрывая свою королеву, а кто-то свыше невидимой рукой нажал на кнопку часов, отсчитывая время для отступления. И я думаю по пути, что все же чуть перестаралась, и показалось в какой-то момент, что они меня точно здесь пристрелят — не страшно было бы, потому что я бы и не успела ничего понять, но обидно, потому что надо с ними разобраться. Обязательно надо…

Может, отстанут теперь, ведь не к чему подкопаться, нет у них больше ходов? Да нет, не отстанут, не могут они деньги упустить, из которых им причитается солидный куш. Не могут признаться другим и себе, что облажались, особенно Ленчик этот не сможет — он же у них главный, авторитет. Как ему потом смотреть в глаза другим, если он с бабы не может выжать бабки? Да даже просто напугать ее не может, а она его “делает” на глазах у всех.

Теперь он из принципа должен будет что-то придумать — и, кажется, я знаю — что. Но еще рано, еще одна встреча с ними должна быть у меня в запасе. Поскольку должны же они предпринять еще один шаг, предпоследний, — предъявить мне доказательства по поводу Корейца, или по поводу того, что они проследили кронинские деньги, или по поводу того, что это именно я была в Москве. Вспомнила, что были фотографии у Кронина, на них я с Корейцем в ресторане, я на кладбище, и дата на них была внизу — но, когда он мне их предъявил и я выиграла тот психологический поединок, он мне их отдал вместе с негативом и попросил выкинуть все это: стыдно ему, мол. И я выкинула — изрезала на мелкие кусочки и спустила в унитаз.

Мог ли быть еще комплект? Поеживаюсь при мысли, что мог — снимки же Павел делал, кронинский сторожевой пес с очень поганой натурой, но и с очень неплохим нюхом. Наверно, не сам делал, кто-то по его команде — а может, и сам, чтобы меньше народа знало о том, что он следит по просьбе шефа или по своей инициативе за любовницей и почти женой шефа. И в тот момент, когда он отдавал Кронину эти снимки, он уже знал, что тот оформил мне израильский паспорт и двойное гражданство — я тогда Еленой Казаковой звалась. Почему-то именно это имя выбрали люди, сделавшие мне по поручению Корейца права и загранпаспорт — на обычный больше времени ушло бы, — и Кронин перевел на Елену Казакову счет швейцарский на тот случай, если начнут тюменцы требовать с него компенсацию за понесенный ущерб. И дом в Майами все через того же цюрихского адвоката был на меня переведен, как бы продан мне. Сам себя Кронин перехитрил — провернул эту операцию, думая, что, если прижмут его, он докажет, что сам все потерял, вложившись в аферу, и тем заслужит прощение и отработает потом, если что. Думал, что я-то никуда не денусь, меня его человек даже до дома сопровождал незаметно — а получилось, что просто подарил мне почти двадцать миллионов.

Ладно, не о Кронине речь, а о том, что Павел был единственным, кто меня основательно подозревал, — и то, что убедило Кронина во время выяснения отношений из-за снимков, его вряд ли убедило. Старикан-то влюблен в меня был, ему хотелось мне верить, и не было доказательств моей вины, а тот на меня злобился: я его не переваривала с самого начала. Взгляд его сальный, манеры приближенного к хозяину и потому наглеющего с его гостями холуя. Я обращалась с ним как со слугой, и он злился, бывший комитетчик, считавший себя крутее всех крутых, — и думаю, что по своей инициативе он за мной следил и меня снимал, чтобы выслужиться перед хозяином и меня закопать, так как я уже стояла между ним и Крониным, а это его пугало. Злился на меня, ненавидел, но и хотел одновременно — классический сюжет, в котором слуга ненавидит и хочет хозяйскую любовницу.

А так как видел неглупый Павел — просто чересчур самоуверенный, это его и погубило, — что у хозяина начинаются проблемы, и был частично в курсе этих проблем, то должен был сделать вывод, что хозяину могут кранты прийти. Он же крыса был, а не бык, как Ленчик, — а крыса не идет напролом, она смывается с тонущего корабля. Так почему бы после того, как скомпрометировать меня не удалось, ему не могла прийти в голову идея свалить с корабля вместе со мной — деньги кронинские у меня, а у него на меня компромат, так что я никуда не денусь.

А может, он второй подход к Кронину хотел сделать после неудачного первого — дождаться, когда тот будет после очередной встречи с тюменцами во взвинченном состоянии, и снова подсунуть компромат на меня. Ведь недаром он так осмелел, что изнасиловал меня на моей съемной квартире — даже не поняв, что я его на это толкнула. Мне выход был нужен из создавшегося положения, и ничего лучше секса я придумать не могла — в тот день, когда Кронин с тюменцами встречался, Павел хозяина не боялся. Значит, было что ему сказать — не случайно пошутил издевательски, что предложит шефу меня тюменцам отдать как главную виновницу случившегося. Они бы меня не взяли, им деньги были нужны назад — но слова его свидетельствовали о том, что мою вину он доказать может и хочет.

Что-то я длинно об этой гниде — суть в том, что второй комплект снимков, равно как и кронинское послание своему адвокату, мог остаться где-то и попасть в руки тому, кому не надо. И если письмом к адвокату меня не прижмешь, раз там о Елене Казаковой речь, то вот фото — это доказательство, и еще какое. Можно сколько угодно орать, что это монтаж, но есть же экспертиза, которая установит подлинность. Не очень разбираюсь во всем этом, и остается лишь надеяться, что снимков у них никаких нет и они их не достанут в ближайшее время. Но к их появлению нужно быть готовой, так что хорошо, что я про них вспомнила.

Еще хорошо, что вспомнила про израильский паспорт Елены Казаковой, сделанный Крониным. Он укрыт надежно в крошечном сейфе в моем доме, но когда вспомнила про него, то подумала, не сжечь ли его на хрен, это ведь компромат. Но компромат, который может оказаться волшебной палочкой, приносящей спасение, — так что пусть остается.

И еще подумала, что, в принципе, разного компромата в моем доме много — российский загранпаспорт на имя Ольги Ланской, левый, естественно, по которому Кореец вывозил меня в Штаты, свидетельство о смерти Оли Сергеевой, опять же российский загранпаспорт Лены Казаковой, плюс ее израильский документ. Если этот Ленчик не просто так брякнул, что сам может сдать меня ФБР, — то это опасные документы, и если вдруг будет обыск и их найдут, то мне не отвертеться. Надо быстро что-то решать.

Но обо всем этом я позже думала — на следующий день. А после встречи сидела в машине, тупо глядя в одну точку и заново переживая каждую секунду состоявшегося разговора, и, несмотря на уговор с охранниками, опустила заднее стекло и курила нервно, думая, что такое напряжение само не уйдет, его как-то снимать надо. Напиться, что ли?


…Ты не думай, что я горжусь собственной смелостью и потому так охотно о ней повествую и ее словно выпячиваю. Не такая уж я и смелая, признаться. И свидетельством тому — подавленное состояние, из-за которого и начала этот внутренний диалог с тобой, рассказывая тебе о случившемся, потому что некому больше рассказать и нет никого рядом со мной, кроме враждебно настроенных людей, и у меня сейчас проблемы. Очень большие и очень серьезные…

А что касается моих так называемых подвигов… Я тогда на киллера машину направила не потому, что такая героиня и вся из себя, — возможно, умнее было бы дать задний ход и скрыться, тем более что, хоть я и не знала этого тогда, Хохол уже был на прослушке и его должны были вот-вот вычислить, а он должен был всех сдать, и Кронина, и других, и ничего бы мне не грозило, потому что Кореец бы меня никуда не отпустил одну. И рванула я на него, наверное, из-за того, что подсознательно искала смерти — столько раз кляла судьбу за то, что не погибла вместе с тобой, и о самоубийстве не раз подумывала после твоей гибели, и слепо верила, что если со мной что случится, мы с тобой встретимся. Такие вот сильные чувства были — в первый и в последний раз в жизни.

Чем мне грозит игра с Крониным, я не сразу поняла — да и вела меня месть, и на убийство охранника меня толкнула не смелость безрассудная, а страх за Корейца. Меня потом вывернуло наизнанку, когда я увидела кровь на себе и поняла, что произошло. Я так ревела на широкой Корейцевой груди, и разревелась еще сильнее, когда он нежно погладил меня по волосам.

И с этими сейчас вела себя так не потому, что жутко смелая — хотя охрана, которую я поначалу считала бессмысленной, мне смелости придавала, — а потому, что так было надо, и ты за мной стоял, и Кореец, ваше поведение и ваш опыт, та его часть, которую я знала.

Да какая там смелость! Я на обратном пути после второй встречи еле себя контролировала — кажется, телохранители тогда поняли: что-то очень серьезное происходит, потому что какой-то волосок тончайший отделял меня от истерического смеха, сбивчивой болтовни или нервного припадка. Потому что, когда мы приехали и я ушла наверх, в ванной чуть не упала — все плыло у меня в голове, и ни одной связной мысли не было. Хотелось одновременно орать победно и рыдать истерически. Еле-еле сдержалась — благодаря старине “Джеку Дэниелзу”, впервые выпив залпом полстакана безо всякого льда и ощутив, как захватившая всю меня изнутри черная тяжесть начинает сползать вниз. Тут же проглотила еще столько же, давясь и чувствуя, как текут по подбородку капли — вот, наверное, вид был отвратительный, — чтобы закрепить успех. И опьянела моментом, и глаза начали закрываться минут через двадцать — тридцать, и я, покачиваясь, добралась до спальни и провалилась в глубокий сон.

А когда встала, мне ненамного лучше было — только еще сухость во рту прибавилась. Посидела у окна, пытаясь абстрагироваться от всего, потом пошла слоняться бесцельно и нервно по дому, избегая спуска на первый этаж, и наткнулась на мигающую на автоответчике лампочку — я на него мобильный переключила. Столько телефонов в доме, и факс, и два мобильных теперь — я бы так могла до завтра не заметить. Может, я беру все новые мобильные и меняю домашние номера словно все дело в них, словно это какие-то пластиковые бомбы, разрывающиеся периодически дурными новостями, — и потому меняя номер всякий раз подсознательно надеюсь, что по нему услышу только хорошие известия или хотя бы не услышу плохих.

Застыла, протянув руку к кнопке прослушивания. Опять эти? А может… может, Юджин? И, видно, потому, что перепсиховала, сразу надежда вспыхнула — ведь говорила себе, что не надо его ждать, что его, наверное, уже не будет и надо привыкать к этой мысли, но ничего поделать с собой не могла. Забыла даже, что номер-то поменяла, и он его никак уже не узнает.

— Привет, Олли, это Стэйси. Давно не видела тебя, перезвони, если сможешь. Чао.

Разве давно мы не виделись? Пятого вечером — сегодня девятое. Если перезвоню, придется ее пригласить, потому что в город я сегодня ни за что не поеду. Хватит, напутешествовалась. Не хочется никого видеть — но, с другой стороны, можно позвонить. Так хорошо она это делала в прошлый раз — может, даст мне возможность расслабиться и забыться?


… — Выпьешь? — спрашиваю, когда усаживаемся в гостиной наверху. — Что тебе сделать?

— А ты что будешь? Виски со льдом? И мне тоже…

И говорит вдруг, рассматривая меня пристально и чуть тревожно:

— У тебя что-то случилось, Олли?

— Да нет, конечно, у меня все прекрасно! — Видно, не слишком прекрасно, раз даже она заметила. Не так уж хорошо Стэйси меня знает, видит в четвертый раз или даже в третий — и то поняла, а это лишнее. Выходит, сползла маска — надо срочно принимать меры, пока другим не стало заметно, кому это видеть совсем ни к чему. А к таковым сейчас всех можно отнести — телохранителей, Мартена, Бейли и друзей моих русских. Каждому мое лицо без маски скажет то, что ему надо знать, — а значит, хорошо, что я ее пригласила, а то бы и не догадалась сама. И еще это значит, что надо сегодня расслабиться как следует — не напиваться ни в коем случае, но выпить слегка и заняться сексом.

Она достаточно тактична и вопросов больше не задает — понимает, что я не отвечу, буду удивляться и делать вид, что все лучше некуда. И словно читает мои мысли:

— Может, хочешь порошок — тот, что я тебе предлагала в прошлый раз?

Я уже, кстати, думала о том, что бы мне пригодилось сейчас — запомнившаяся по Голландии марихуана. Одна сигарета — и тебе весело, и мир становится еще ярче, хотя вроде некуда уже, и время останавливается, и жутко хочется секса. Тогда я ее из интереса попробовала, зная от Юджина, да и раньше слышав, что к анаше не привыкаешь, бояться ее не надо, — но желания повторить в Штатах не было: зачем, когда и так хорошо? А в ванной как раз после возвращения вспомнила про нее, про сильный эффект без всяких последствий — и о том, что слышала, что траву тут можно купить легко, и копейки стоит, десять долларов мешочек на порцию, а то и две. Но потом мысль отринула — ну не попрусь же я сейчас в сопровождении охраны покупать марихуану? И их не пошлешь — не так поймут. Так что в ответ на ее вопрос качаю отрицательно головой — ну его, порошок, к дьяволу, может, от него крыша вообще поедет окончательно. С травой попроще — легкое опьянение часа на четыре и потом только жажда, вот и все похмелье.

Но Стэйси же не про марихуану говорит — про кокаин. У нее в прошлый раз с собой был, а может, и в первую нашу встречу. Когда я отказалась в тот раз, она засмущалась, начала объяснять, что сама небольшой любитель, но иногда неплохо нюхнуть, и секс под ним куда более сильный. Может быть, может быть — только вот про кокаин я много плохого слышала. Это же самый модный наркотик в Голливуде, и столько людей им пользуется, что проще, кажется, сказать, кто не нюхает, чем кто нюхает. Дауни-младший, Ван Дамм, актеры покрупнее, музыканты — очень много у него тут поклонников. И купить его легко, и не так он дорог — если есть связи, доза средняя долларов в сто обойдется. Понюхал и отъехал, не надо ничего в себя вкалывать, все легко и просто — вот только зависимость, говорят, сильная, лечиться потом надо. А мне мало проблем?

“Ну ты же алкоголичкой не становишься, — внезапно начинаю убеждать себя. — Вспомни, как ты прежняя в молодости любила шампанское, а потом коньяк, как в Москве напивалась несколько раз после смерти мужа. Но ведь в подавляющем большинстве случаев легко себя контролировала и даже в депрессивном состоянии выпивала за длинный вечер граммов двести джина с тоником или виски — и не тянуло перебрать. Да и сейчас периодически выпиваешь — по пятьдесят, сто, сто пятьдесят граммов. И что — зависимость появилась? Пора в клинику бежать, а оттуда к анонимным алкоголикам, каяться, пить сок и делиться стыдными воспоминаниями, бичуя себя и выворачивая наизнанку?”

Даже самой странно стало, что так горячо себя убеждаю. Подозрительно это — хотя, впрочем, что тут подозрительного, снять стресс необходимо — вот и все.

— Ну и я не буду, — откликается Стэйси. — Ты не подумай, Олли, я просто предложила. Думала, что он тебе может помочь. — И спохватывается, понимая, что некорректную фразу сказала: — То есть я имела в виду не тебе — нам. Совсем другие ощущения от секса — правда!

Я в кино много раз видела, как это делают. В том же “Человеке со шрамом”, что ты так любил. Но не предполагала, что буду делать это сама — в реальности. Она быстро зеркальце из сумки извлекла, и бритвенное лезвие запечатанное, и пакетик с белым порошком. Высыпала немного на зеркало, измельчила лезвием комочки, искусно выстроила две длинные узкие полоски. Прямо шаманский ритуал, но смотрится занимательно. А порошок почему-то напоминает сахарную пудру, которой в моем детстве посыпали домашние пироги — и пудра эта ассоциировалась с ощущением дома, тепла, защищенности и потому сейчас вызывает похожие ассоциации.

— На трубочку, Олли, вставляешь в нос, вдыхаешь. И…

И! Вдыхаю одной ноздрей, потом другой, представляя, как дорожки через ноздри перемещаются внутрь, словно втянутые пылесосом, и медленно кружатся, как снежинки, падая вниз, оседая на внутренних органах, покрывая их белым налетом.

И тут вспышка в голове, этакая микро-хиросима, и ощущение словно улетела я из этого мира, в котором была, и перенеслась в другой — вроде тот же самый внешне. В котором все классно, и весело, и не было ничего плохого несколько часов назад. Смотрю на Стэйси, улыбающуюся мне и повторяющую ритуал, на сей раз для себя, и обнаруживаю, что хочу ее жутко. Прямо здесь и прямо сейчас, чтобы не ходить никуда — и, не дожидаясь, пока две новые дорожки убегут в нее, плюхаюсь в кресло, задираю платье и, широко раздвигая ноги, медленно проводя там ладонью, показываю ей: иди сюда…

Когда прихожу в себя после фантастического по силе оргазма — даже двойного оргазма, накатывающего один на другой, — эффекта уже нет никакого, просто расслабленность, насыщенность и умиротворенность в душе и теле. Самая опасная женщина есть женщина сексуально неудовлетворенная — это прекрасно известно, но я все свои отважные поступки совершала по другой причине, из принципа, не испытывая в те моменты полового голода.

— Ну как тебе понравилось? — шепчет Стэйси, слабо улыбаясь мокрым ртом, и я улыбаюсь ей в ответ, гладя по волосам, в которые еще пять минут назад вцеплялась отчаянно, словно пытаясь ввести еще глубже в себя ее язык, и только случайно посмотрев на лежащие на стене часы, обнаруживаю, что прошло всего-то минут сорок. Недолго же он действует — но как быстро и какой эффект!

— Хочешь еще? — Она перехватывает мой взгляд.

— Пока вполне достаточно, — отвечаю, думая, что несколько кривлю душой. — А вот тебя — да…


— Мы могли бы встретиться, мисс Лански? Это важно.

— Хорошо, — соглашаюсь неохотно, совсем не желая выбираться в город. Ничего не поделаешь — сама позвонила, хотя и не по собственному желанию. Стэйси в полночь уехала: ни к чему мне напрягать бодигардов. Так что я ее выпроводила — и ощутила физически, как на минуту открывшиеся ворота, выпускающие тело ее машинки, посигналившей мне тормозными огнями на прощание, впустили прятавшееся и поджидавшее меня одиночество, которое, незаметно проскользнув мимо охраны, встало сзади и положило все тяжелеющую руку мне на плечо, будто говоря: “А вот и я! Хватит тут мерзнуть, пошли лучше обратно”. И, возвращаясь в дом, пытаюсь идти быстрее и захлопнуть дверь перед его носом и вдруг вижу его в окне второго этажа, вижу, как оно, неизвестно как там оказавшееся, ласково манит меня пальцем. И бессильно замедляю шаг, поняв, что никуда от него не деться…

— Мисс Лански, как вы понимаете, мои люди каждый день докладывают мне о происходящем — я обязан знать все, чтобы в случае необходимости сделать вывод относительно складывающейся вокруг клиента ситуации или принять решение относительно изменения тактики действий ваших телохранителей. В вашей ситуации ничего не изменилось?

Он мне позвонил вскоре после того, как я встала, этот мистер Джонсон, — узнал от своих подчиненных, что я на ногах, дал мне время принять душ и выпить кофе и набрал мой номер. И попросил заехать к нему в офис с оговоркой “если вам удобно” — и не хотелось, но я заехала: все равно в город собиралась, да к тому же знала, что охрана ему доложит, что я не занималась ничем таким серьезным, что бы помешало бы мне с ним встретиться. Он бы тогда сделал вывод, что есть у меня причины его избегать, а это лишнее.

— Насколько мне известно, нет, — улыбаюсь ему, чтобы подтвердить правоту своих слов. — У ваших людей другое мнение?

— Мне доложили, что вы вчера встречались — скажем так — со своеобразными людьми. Встреча закончилась тем, что один из них физически пытался вас задержать. По мнению охранявших вас людей, ситуация была достаточно конфликтная и чреватая опасностью. Мне доложили, что эти люди вели себя враждебно — точно так же, как в первую вашу встречу с ними, седьмого января.

— Кажется, это мое дело, с кем я встречаюсь, и в нашем контракте не оговорено, что я должна докладывать вам обо всех моих знакомых, о каждом своем шаге и делать что-то только с вашей санкции. Разве не так, мистер Джонсон? — Резко, надо смягчать, урок он уже должен был усвоить. — Мне нравится иметь с вами дело, я ценю профессионализм ваших людей, и потому наш разговор кажется мне несколько… лишним…

— Да, да, конечно. Я вовсе не собирался каким-либо образом вторгаться в ваши дела… — Не хочет терять клиента мистер Джонсон и рисковать тем, что я начну всем говорить что контора его дерьмо, подрывая ее репутацию. Он же не знает, что знакомых у меня тут почти нет. — Но я должен знать, если происходят какие-то изменения. Если вы едете на встречу, в ходе которой могут быть такие… недоразумения.

— Разве это всегда можно предвидеть заранее?

Он соглашается со мной, извиняется, что отнял время, и вроде разговор закончен — но, кажется, он не договорил, не сказал того, что планировал сказать, после того как встретил отпор. Зря я так. Начинаю ошибаться — пусть ошибки эти кажутся мелочью, но могут сыграть свою роль. Бейли оттолкнула — по крайней мере, он не звонит больше. Этого поставила на место, вчера чересчур озлобила Ленчика. А мне и Бейли нужен, и этот тип — могут пригодится. Да и Ленчика злобить не стоило — можно лишь утешиться тем, что не сказала ему куда более неприятные слова, которые едва не сорвались с языка и которые чудом удержала на нем и приклеила к нёбу, а после проглотила.

— Вы что-то еще хотели мне сказать, мистер Джонсон?

— Нет, мисс Лански, — отвечает после секундного, но заметного все же колебания. — Нет.

Что же это могло быть? Был момент, когда Ленчик повысил голос, одергивая своего быка, и, хотя охрана сидела на расстоянии и музыка играла, могли услышать фразу и кто-то из них мог понять, что они по-русски говорят. Может, в этом и дело — и Джонсон теперь боится, что русская мафия меня преследует? Вот не было печали! Пока возможно, надо скрывать это тщательно от всех и выложить только когда уж припрет. А может, проверили номера машин, которые следовали за моим джипом, и что-то установили и он хотел сказать, но передумал?

Черт его поймет! Но знаю точно, что шедшую за мной машину охранник, который на некотором расстоянии позади за джипом следует, засекал дважды. По крайней мере, он так говорит — и не исключено, что от меня он что-то скрывает или не договаривает, выкладывая всю правду только своему боссу. Мне сказал, что один раз это “Торус” был серебристый, подхвативший нас около дома и тащившийся сзади до студии. А вчера, накануне встречи, красный спортивный “Понтиак”, прицепившийся на выезде из Бель Эйр и проехавший мимо, когда мы припарковались у ресторана. Но при этом пояснил, что уверенности в том, что они следили за джипом, нет никакой — просто нам могло показаться по пути. Вот если одна из этих машин появится во второй раз, это сигнал тревоги, и надо принимать меры, проверять номера и все такое — а пока для них это случайность.

Где же чертов Ханли, интересно? А про Корейца и спрашивать не буду…


— Олли? Это Джим Ханли — помните?

— Конечно. — Еще бы не помнить — столько раз спрашивала себя, куда делся этот чертов Ханли, и вот он наконец появился. Может, все дело только в том, что надо очень сильно захотеть, чтобы человек объявился, и он тут как тут? Так, глядишь, и Юджин объявится. Хотя нет — его появления я хочу слишком давно, и, если до сих пор от него никаких вестей… Ладно, проехали. — Надеюсь, у вас есть для меня новости, Джим?

— Разумеется, мисс Ла… Олли…

Значит, выяснил-таки мою фамилию. Что, впрочем, вполне оправданно: работать на анонима тяжело. Один лишь минус я во всем этом вижу: в том, что, выяснив, кто заказчик и кто противная сторона, человек может начать выяснять, зачем заказчик сделал свой заказ и что за проблемы у него с противной стороной. И если голова у него варит, может прийти к тем выводам, которые, на мой взгляд, лучше бы оставались тайной. Пока, по крайней мере.

— Не знаю, стоит ли говорить об этом по телефону… Я хотел предложить вот что: нам следует встретиться, и лучше сегодня, после чего по согласованию с вами мне следует отбыть в Нью-Йорк для выяснения определенных вопросов. Ну вы понимаете, о чем речь…

— Да, да, разумеется. — Значит, он думает, что эти из Нью-Йорка? Неудивительно, коль скоро именно там и расправились с Яшей. Так не тот ли это Ленчик все же, про которого говорил Юджин? Не должен бы, потому что в противном случае это будет означать… Это много чего будет означать — и в первую очередь то, что Кореец допустил серьезную ошибку, во что лично мне верить не хотелось бы. Но, с другой стороны, рядом с ним спокойно существовал себе Серега Хохол, которому Кронин намекнул, что тебя надо убрать и который нашел исполнителей. Целый год существовал, но Кореец не чухнулся даже, а если и были у него слабые подозрения, материализовались они лишь после того, как я обратилась, попросив перестать ко мне приставать насчет каких-то американских денег.

— Может быть, там же, где мы встречались, Олли? В двенадцать, скажем?

— В час. О’кей, Джим? До встречи.

На часах одиннадцать — удивительно, что я так рано, по своим меркам, встала. Два дня уже прошло с момента разговора с мистером Джонсоном, двенадцатое сегодня, — и все два дня я занималась сексом с зачастившей Стэйси, пила и нюхала кокаин. И ни шагу из дома — слишком уютно в особняке: никакой слежки и никакой необходимости делать вид, что все в порядке. Оба дня говорила себе, что что-то расклеилась — что надо выйти, съездить куда угодно, показать тем, кто следит за мной, и тем, кто меня охраняет, что я в порядке, что нечего мне бояться и что жизнь идет так же, как шла. Но нежелание оказалось сильней необходимости — в конце концов решила, что просто стресс сильный, который надо снять. Стресс после убийства Яши, отъезда и пропажи Юджина и, что самое главное, после двух этих встреч, на которых я держалась на высшем уровне, выиграв оба раунда всухую, не дав сопернику сделать ни одного удара. А точнее, не показав, что часть ударов, в частности, заявление, что Кореец у них, достигли цели — а чего не видишь, того ведь не существует. Солипсизм. Удобный и в данном случае вполне подходящий.

Признаться, собственная слабость, с одной стороны, была неприятна — все же не было со мной такого давным-давно, даже после твоей смерти я чаще находила в себе силы собраться в случае депрессии и поехать куда-то, хотя случались ситуации, схожие с нынешней. Когда сидела дома и напивалась — да нет, напивалась-то я всего несколько раз. Чаще просто сидела, выпивала немного, граммов двести, и думала о тебе, ждала твоего звонка по телефону или в дверь и так входила в роль, что и вправду забывала, что тебя нет давно. И тем тяжелее было потом возвращаться в реальность.

Или дело в том, что тогда я все же была сильней? Все же не слишком спокойным, если разобраться, был весь год нашей совместной жизни с тобой — убийства и исчезновения людей рядом, твое ранение, твои отъезды, пусть и ненадолго, и поздние порой возвращения, когда я чувствовала: что-то происходит, но не спрашивала, потому что ты молчал. А тут, после операции “Кронин”, год затишья, даже побольше. И если, живя с тобой, я подсознательно боялась того, что могло произойти — вот ведь парадокс, боялась все время и при этом была счастлива, пряча опасения глубоко внутрь, давя и не выпуская наружу, — то тут даже и в голову не приходило, что кто-то убьет Яшу, а потом придет по мою душу. Хотя на хрен им моя душа — им деньги нужны, а может, и жизнь заодно, просто чтобы никому я потом ничего не сказала, никому не пыталась мстить.


— Стэйси, подъем, мне пора! — Вторую ночь у меня ночует, и думаю, что охрана пока ничего такого не подозревает, хотя мне глубоко по фигу, что они думают о моих сексуальных привычках. Но и шокировать их и давать повод для разговоров в офисе не хочу — это в развратной юности я любила мужчин в шок повергать, а сейчас несолидно.

— Ты на студию?

— Да нет, важная встреча в городе — бизнес, ты же понимаешь.

Хорошая девочка — отмечаю в который раз, когда она встает. Вроде ничего особенного, стандартная обитательница страниц “Плейбоя” — но посмотреть приятно, может, именно потому, что она не на журнальной странице, а в моей постели. Такая ласковая, нежная, приветливая — но почему-то уверена, что все оттого, что одинокая. Что это — поганый характер, еще не раскрывшийся мне в силу того, что были близки лишь физически, или банальное объяснение: трагедия человека в большом городе, жестоком и задыхающемся в безумной гонке к преуспеванию?

Немного непривычно спать с кем-то — после того, как тебя убили, я, естественно, спала одна, и здесь, в Америке, до поездки в Москву, мы с Корейцем жили в разных местах, и он у меня оставался редко. Да и после возвращения, если и оставался, то в том случае, если находились силы, я все же предпочитала спать отдельно — к тому же нечасто его оставляла, предпочитала, чтобы он уезжал на ночь, иначе в чем смысл раздельной жизни? Когда уже начали жить вместе, и то старалась лечь в другую постель — для меня это был символ того, что мы просто любовники, но не муж с женой. А тут две ночи сплю рядом с чужой, в принципе, девицей — но после приличной дозы спиртного и наркотика удивляться, наверное, не стоит. И оттого, что спим рядом, еще больше ощущаю свою потерянность, и почему-то хочется ее выгнать.

— У меня сегодня пробы в час на телевидении — я тебе позвоню потом, Олли, о’кей?

Молодец — хотя мы и стали любовницами, на роль в нашем фильме она не слишком рассчитывает. И несмотря на ночные развлечения, умудряется еще и работать — в клипах снимается на ТВ, а тут сказала, что ей роль предложили в сериале, не слишком большую, но зато серий там немерено, работы чуть ли не на год. В России бы, наверное, она рассчитывала на то, что я ей все сделаю — и работой обеспечу, и деньгами. А тут, в Штатах, подход трезвый — секс сексом, а бизнес бизнесом. Мне это вдвойне приятно — потому что в который раз вижу, что она со мной связалась не из-за того, кто я, а потому, что я ей действительно нравлюсь. И лишнее подтверждение тому, что нравлюсь и мужчинам, и женщинам, не радовать не может — даже в такой поганой ситуации, в которой я сейчас. Как минимум, поднимает настроение — а, если учесть извечную мою похотливость и сексуальную озабоченность, то и здорово отвлекает от происходящего.

Надо бы сказать ей, чтобы забрала кокаин — вчера по моей просьбе купила у дилера солидную порцию: я ее профинансировала, желая иметь запас, а теперь думаю, что он мне совсем ни к чему, если уж подпитываться чем-то, то только сексом — хотя, признаться, большой вопрос, так ли хорошо мне с ней будет без выпивки и порошка. Нет, женщины меня, конечно, интересуют, и делать с ними это приятно, особенно когда женщина красива и опытна, как Стэйси, но ни в какое сравнение с тем сексом, который у нас был с Юджином, развлечения с новой моей партнершей не идут. Но знать ей об этом, конечно, не следует, и потому на прощание ласково глажу ее по щеке, аккуратно целую в губы — в принципе, ненавижу целоваться, так легко размазать косметику, но у нее эта привычка есть, так что иду навстречу, пока она сама меня не поцеловала более продолжительным и страстным поцелуем, — и говорю кучу комплиментов. Она это заслужила, в конце концов, — так почему бы ее не порадовать? Тем более что больше, боюсь, мне порадовать ее нечем — до пятнадцатого, то есть до дня моего окончательного ответа Мартену, совсем чуть-чуть осталось, а никакого ответа у меня нет, и, видно, с фильмом нам пока придется подождать.

В лучшем случае подождать. А в худшем — фамилия моя в титрах будет в черной рамке — если она вообще там будет…

Глава 4

… — Итак, Джим?

Снова кажется, будто он спит, мистер Ханли — вид у него такой вялый, и взгляд рассеянный, когда мне смотрит в глаза, и лысинка, и заметное под пиджаком брюшко способствуют этому ощущению — наверное, он специально двубортный блейзер носит и плащ темный, чтобы скрыть недостатки фигуры. И еще есть у меня такое ощущение, что из бывших копов мой мистер Ханли. Правда, они здесь, как правило, другие, особенно в Нью-Йорке — высоченные, мощные, причем зачастую перед тобой оказывается не гора мышц, но гора жира. А он среднего роста, не слишком приметный — особого впечатления не производит.

— Что вам сказать, Олли? Вот конверт с фотографиями — посмотрите, а я потом объясню…

Ну-ну, поглядим. А он, оказывается, неплохой фотограф, Джим. Вот мои собеседники и я с ними за столом, вот они из ресторана выходят, садятся в здоровенный “Шевроле Каприс” — чисто по-русски, неистребимая любовь к большим машинам, а вот и “Каприс” отдельно, видно, в ожидании их, и там еще двое, как я и думала. Не одни они приезжали на встречу, была подстраховка, и, судя по водителю — второго не видно, он в глубине — подстраховка внушительная. Страховидная рожа, армейская стрижка, перебитый нос — такой же типаж, как того, что Ленчика в ресторане сопровождал. Почему-то кажется, что им, типичным обитателям зверинца, больше подошел бы автобус, который был у меня в детстве — деревянный, убогий, игрушка времен социализма, видимо символизирующая дружбу между людьми и животными, и на автобус этот были наклеены как бы высовывающиеся из окон морды бегемота, обезьяны, крокодила. “Мы едем, едем, едем в далекие края…”

Так, что там дальше? Вот какая-то компания, а потом мотельчик небольшой, а вот гигантский домина за забором. Поменьше моего, конечно, и поскромнее, но тоже ничего. И так далее…

— Значит, вы узнали, кто я. Да, Джим?

— Это мое правило, мисс — не беспокойтесь, как я и сказал, вся добытая мной информация останется между нами. Негативы пленок ваши, можете мне поверить, что это все снимки, больше я не печатал. А сейчас, если вы не против, я перейду к делу — я планировал вечером вылететь в Нью-Йорк, если вы сочтете это целесообразным и оплатите расходы.

Чего не оплатить — оплачу. Он ведь даже попросил меньше, чем я рассчитывала, осталось только выяснить, отработал ли он полученный аванс — и что ему в Нью-Йорке надо.

— Короче, мисс, начнем с фактов. Люди, которые с вами встречались в ресторане, живут в мотеле в Голливуде — те трое плюс двое, которых вы видите в машине, плюс еще двое, с которыми они вместе сидели в ресторанчике при мотеле. Снимают четыре номера, но вот этот мистер, который, как я понимаю, у них главный, один раз ночевал вот в этом особняке. Особняк принадлежит некоему мистеру Берлину, он иммигрант из России. Официально он занимается строительным бизнесом, неофициально известен как один из главных русских мафиози в Лос-Анджелесе. Еще этот мистер два раза навещал мистера Берлина вечером — один, без своих спутников. Спутники его в основном сидят в мотеле, едят в недорогих ресторанах — вот снимок. За столом одни, в своей компании. У меня такое ощущение, что они приезжие и никого здесь не знают. Кстати, вас интересует полицейское досье на мистера Берлина?

— Пока нет, Джим — мне пока интересней те, кто встречался со мной, особенно тот, кого вы называете боссом.

— Как вы понимаете, Олли, у меня есть связи в полиции — мне пришлось обратиться к одному знакомому, не раскрывая при этом сути дела, которым я занимаюсь. Просто поинтересовался, не знает ли он изображенных на фото людей. Не волнуйтесь, для частного детектива, который к тому же бывший полицейский, это обычное дело — и мой бывший коллега лишних вопросов не задает, тем более что я оплачиваю его помощь, полицейские ведь получают совсем немного…

— И?

— Он не знает этих людей, но наслышан о мистере Берлине, хотя оснований для возбуждения против него уголовного дела, увы, нет, в связи с отсутствием доказательств его мафиозности. Так вот — он высказал предположение, что эти ваши… знакомые… что эти ваши знакомые из Нью-Йорка. У меня есть там кое-кто, и, на мой взгляд, мне необходимо туда слетать на несколько дней. Это обойдется вам недорого — билет в оба конца и обычная гостиница.

— Вы тоже думаете, что они оттуда?

— Да, у меня есть основания так считать — этот мистер, которого мы называем боссом… мой бывший коллега о нем кое-что слышал. Но мне необходимо проверить, чтобы знать все точно.

— Что ж, если надо, разумеется, я заплачу. — А сама думаю, что накопал он, в принципе, немного — и при этом уже, кажется, знает больше, чем я хотела, хотя вряд ли этого можно было избежать.

— Это не все, Олли. Вы, разумеется, знаете, что эти люди, с которыми вы встречались дважды, — они русские? И, судя по тому, что их босс контактирует с мистером Берлином, они не обычные налогоплательщики, а, скорее всего, мафиози. Надеюсь, я ничем вас не обидел — в том случае, если это ваши хорошие знакомые, — это лишь мое предположение. Это не мое дело, Олли, но мне не кажется, что это ваши хорошие знакомые…

— Вы не ошиблись, Джим, вы не ошиблись…

— Я также могу сказать, что, несмотря на то, что они русские, они избегают контактов с другими русскими — мой бывший коллега утверждает, что русские в Америке, особенно имеющие отношение к незаконному или не слишком законному бизнесу, всегда общаются со своими соотечественниками, посещают русские рестораны, магазины и популярные среди русских увеселительные заведения. Ваши же собеседники и те, кто ждал их в машине, этого не делают — если не считать визитов босса к мистеру Берлину, — из чего можно сделать вывод, что они не хотят, чтобы кто-то знал об их присутствии здесь. Из чего можно сделать еще один вывод — что они занимаются чем-то противозаконным и хотят сохранить свое дело в тайне от других русских. Все это, конечно, предположения — и их мафиозность, и все отсюда вытекающее. Но тем не менее возникает ощущение, что они ведут себя как мафиози, работающие на чужой территории — у всех мафий силен принцип территориальности, деление на районы, города, штаты — и пытающиеся скрыть то, что они делают…

Умно, ничего не скажешь. Вот уж и вправду внешность обманчива — мистер Ханли не только искусный фотограф и следопыт, но и аналитик весьма неплохой. Мне это и в голову не пришло — что они из другого города, возможно Нью-Йорка, и не хотят, чтобы местная братва о них знала. Только Ленчик засветился, то ли поддержки искал на всякий случай, то ли обсуждал план совместных действий против меня. Но думается мне, что это вряд ли — чем больше людей будет знать о деньгах, тем больше денег и большему количеству людей придется отстегивать, а этого никто не любит. Да и на кой хрен ему чья-то помощь, когда их семеро, включая тюменца, а я одна. Наверное, заехал к местному авторитету провентилировать насчет Корейца, не знакомы ли, не общались ли, — а Кореец, свято соблюдая мои просьбы относительно нашей анонимности, ни с кем здесь, насколько мне известно, не контактировал. Так что Ленчик мог убедиться, что поддержки мне ждать неоткуда, а значит, можно спокойно меня прессовать, вырвать бабки и, возможно, завалить потом.

— Олли, вы меня наняли, чтобы я выяснил, кто эти люди, которые встречались с вами, верно? Я это выясню, по крайней мере имя босса я вам назову точно, возможно, и нескольких других, хотя, на мой взгляд, это обычные солдаты — так в итальянской мафии называют рядовых мафиози. Так вот, Олли, к чему я задал вам вопрос. Еще раз добавлю, что это не мое дело, но…

— Ну говорите, Джим, — тороплю его, недовольная тем, что он все время повторяет, что это не его дело, не входит в его компетенцию, короче, но тем не менее пытается мне это сказать. — Говорите, я слушаю.

— Наверное, мне не стоит рассказывать вам о том, что такое русская мафия, Олли. Я не знаю, что может быть общего между вами, голливудским продюсером и ими — вы уж извините, но после первой нашей встречи я проводил вас до дома, чтобы понять, с кем имею дело. Деньги есть деньги, и я люблю их зарабатывать — но я должен был убедиться, что вы сами не мафиози и не связаны с мафией, потому что мне не все равно, как зарабатывать. И так хватает частных детективов, которые не брезгают ничем, а у меня и моего партнера другой принцип. Так вот — я просто установил ваш адрес и узнал, кто вы, и больше ничего узнать не пытался, можете мне поверить…

— Я верю вам, Джим, хотя вы просто могли меня спросить… — И тут же спохватываюсь, вспоминая, что специально не назвала ему фамилию. И еще в первую нашу с ним встречу думала о том, что он может выяснить, кто его заказчик, потому что так ему легче будет понять суть задания.

— Так вот, Олли, — опять же это не мое дело, но ваши встречи с этими людьми и их эмоциональность на некоторых фотографиях свидетельствует о том, что это не дружеские беседы. Я не полицейский больше и потому не спрашиваю, откуда вы их знаете и почему с ними встречаетесь, но ваши беседы не похожи на беседы старых добрых приятелей. Я не знаю, чего они от вас хотят, но… Короче, Олли, если у вас с ними проблемы, охрана вам не поможет — недавно, пару месяцев назад, в Нью-Йорке убили одного русского бизнесмена, расстреляли вместе с вооруженной охраной, которая даже не успела ничего сделать…

Фамилии моей в газетах не было, это факт, и ни слова не было о том, что Яша имел отношение к Голливуду, к конкретной студии и конкретным людям — и если он меня проверяет, все уже выяснив, то это не очень хорошо. Потому что это означает, что он расспрашивал обо мне своих дружков в полиции, обеспечив тем самым совершенно лишний для меня интерес к моей персоне.

— Это был мой партнер, Джим, вернее человек, вложивший деньги в мою студию и мой фильм. Хотя вы, наверное, это уже знаете…

Судя по выражению на его лице, я ошиблась — ничего он не знал, просто совпадение. Да и какое там совпадение — взял для примера наиболее нашумевшую историю, связанную с русской мафией, и все дела. А я-то дура, тут же и раскрылась. Может, и ничего страшного, но все же неумно и неосторожно. Ошибаетесь, мисс Лански, частенько вы в последнее время ошибаетесь. Что хреново и не может не тревожить.

— Извините, Олли, я не знал. И уже сказал вам, что просто выяснил, кто вы, — сам, безо всякой помощи. И все, что я хотел сказать, так это то, что мы с моим партнером — мы бы могли помочь вам, если у вас серьезные проблемы. Мой партнер очень серьезный человек, поверьте. Я понимаю, что у вас есть охрана — но… В общем, если вы хотите, мы могли бы заняться этим всерьез. Я не говорю, что те, кто работают с вами, плохи, я догадываюсь, что они профи, но у нас с партнером есть опыт противостояния реальным и очень опасным преступникам, а у этих людей его может не быть…

Хорош — походя так вот измазал дерьмом моих телохранителей. А я еще удивлялась: что это он такой скромный? Не рекламирует себя, вопреки американским обычаям, не заявляет, что он лучший из лучших. Допускаю, что он действительно за меня беспокоится и осознает, что с русской мафией дела иметь хреново, — но одновременно хочет заработать.

— …И еще, Олли, если проблема серьезна, я мог бы попросить своего бывшего коллегу обратить внимание на этих русских, которые живут в мотеле. Может, у кого-то просрочена виза, может, их за что-то разыскивают, может, у них есть оружие — все возможно. В принципе, к ним запросто можно прицепиться — сейчас такое время, когда русская мафия на слуху. Я имею в виду, что могут нагрянуть копы, проверить у всех документы, и даже если ничего противозаконного не будет обнаружено, копы могут за ними присматривать какое-то время, вполне открыто, и эти люди могут забеспокоиться. Конечно, у нас демократия, но они русские, и если на вопрос, что они делают в Лос-Анджелесе, они ответят, что прилетели посмотреть Диснейленд, им не поверят. Я хочу сказать, что, если ваша ситуация серьезна, то можно сделать так, что ими заинтересуется полиция, и они занервничают и улетят обратно. И оставят вас в покое — на время или насовсем. Иногда передышка очень важна, правда? А за это время может кое-что выяснится в Нью-Йорке и…

Ничего не скажешь, догадлив мистер Ханли, и план неплох — но Ленчик еще не все карты выложил на стол и рано прибегать к таким мерам. Еще не дай бог поймет, что это я навела. Тогда он может подкинуть компромат в ответ, пусть это и не в его интересах. Да и, главное, я этим ничего не добьюсь — передышка неплоха, но зачем она, когда неоткуда ждать помощи? И только в этот момент осознала, что мистер Ханли был мне на самом деле совершенно не нужен — оттого, что он кое-что выяснил и, может быть, узнает что-нибудь еще, разве изменится что-то? Видимо, когда я нанимала его, то искала неосознанно любой защиты, хоть какого-то успокоения — как человек, страдающий аэрофобией, как бы невзначай интересуется статистикой катастроф авиакомпании, которой ему предстоит лететь, а в полете заглядывает в глаза стюардессам, обслуживающих его, ища там что-нибудь обнадеживающее. А когда заканчивается полет, он с недоумением думает, чего это он вдруг, и холодно бросает им слова прощания, считая что они ничего для него не сделали и он мог бы спокойно без них обойтись.

Да нет, конечно, Ханли свое дело сделал, и я это признаю. Но услуги его и его партнера мне не нужны — он сам сказал, что если захотят убить, и так убьют, и двадцать охранников не помогут. Если бы он предложил мне взять подряд на отстрел Ленчика и его людей — это бы меня обрадовало.

— Спасибо, Джим, но у меня нет никаких проблем — мне просто интересна информация об этих людях. А что касается предложения — ну насчет вас и вашего партнера, — давайте подождем результатов вашего расследования…

Вот и пообщались — кладу на стол полторы тысячи в конверте, думая, что попросил он на командировку так же скромно, как и за всю работу, мог бы и побольше, и смотрю, как он из подготовленных для меня снимков отбирает три, на которых нет Оливии Лански, но зато видны все семеро: тот, что напротив меня в ресторане, один в машине и остальные на территории мотеля. Потом он переводит взгляд на конверт с деньгами, который я пододвигаю к нему — и замечаю удовлетворенно, что смотрит он не на деньги, а на мои выкрашенные черным лаком ногти.

— Позвоню вам максимум через пять дней, Олли…


…Что ж, надеюсь ничего не изменится за эти пять дней, а также надеюсь, что ему можно верить — что ничего ни у кого он про меня не узнавал, и фраза про Яшу была случайной. По крайней мере, на мое выговоренное подозрение о неслучайности примера отреагировал он с искренним удивлением. И еще хотела бы надеяться, что и все остальное пока, по крайней мере, конфиденциально. Хотя стоит лишь запаниковать — и чего только не примерещится. Например, что он пытается меня шантажировать слегка, навязывая подключение к делу его самого вместе с партнером. Но надо держать себя в руках — и я держу, и улыбаюсь, когда иду к машине в сопровождении охраны, которая Ханли уже наверняка запомнила. Но раз шеф их ничего не спрашивал, значит, пока они не знают, кто он. И дай бог, чтобы им вообще было все равно — кто я, с кем встречаюсь и все прочее.

Да, стоит запаниковать, и будешь бояться всех. Телохранителей, босс которых может начать выяснять, зачем мне на самом деле понадобились услуги его агентства. И этого частного детектива. И Бейли, и Мартена, и даже Стэйси. Так что в машине уже говорю себе, что всего я знать не могу и веду себя в соответствии с ситуацией, и, хотя надо стараться предвидеть все по максимуму, надо при этом не переборщить и не видеть в каждом потенциальную опасность.

Не знаю, нужен ли мне адрес мотеля, в котором остановился Ленчик со своими бойцами, и адрес мистера Берлина — но информация о том, что ни с кем, кроме этого Берлина, они не общаются и большую часть времени проводят в мотеле, — это ценно. Приехали в чужой город, сказали “здравствуй” местному авторитету и наверняка не сообщили ему, зачем они здесь. Эти люди хотят все провернуть тихонько, чтоб здешняя братва не “упала” в долю. Были бы у меня хоть какие-то мафиозные завязки, я бы, честное слово, рискнула и заплатила бы за то, чтобы разобрались с ними, много заплатила бы — но нет их. Бейли и ФБР я на них натравить не могу — прежде всего потому, что, если будет за что взять русских моих друзей, они наверняка расскажут все, что знают про меня, и скомпрометируют так, что мало не покажется. Копов тоже использовать не могу. Что ж делать-то, черт?!

Тут-то меня и осенило — когда лежала на массажном столе в салоне красоты, куда поехали из ресторана. Осенило, как найти Юджина или хотя бы дать ему знать, что у меня серьезные проблемы, — если он, конечно, жив. Если не ему, то хотя бы Лешему — вопрос, конечно, среагирует ли он на мой призыв о помощи. Он не знает, кто я, но из уважения к корешу, к тому, что я его любовница, может, и откликнется, Кто знает, конечно, где сейчас Леший и что с ним происходит — потому что, если у Корейца в Москве возникли проблемы, то и у него тоже: они же вместе. Но попытка не пытка, и я только выругала себя за то, что такая простая идея мне раньше не пришла в голову. Ведь и в самом деле все проще простого — позвонить в Нью-Йорк, в Яшин офис, найти Виктора, его помощника ближайшего, который тогда вместе с Корейцем сюда прилетал, когда я была в клинике, и позже летал с нами, когда мы вернулись из Москвы и собирались начинать переговоры с Мартеном. Он и с домом мне помогал, и по кое-каким другим вопросам. Прожил здесь полтора десятка лет, английский, естественно, в совершенстве, равно как и знание местных обычаев и законов.

Но главное не это, а то, что Виктор этот должен знать телефон Лешего или, по крайней мере, у него наверняка есть телефон московского офиса того совместного предприятия, которое организовали Яша с Юджином и Лешим. И все, что мне надо, это как-то — завуалированно, разумеется, — сказать Виктору, что у меня возникли серьезные проблемы, являющиеся продолжением ситуации с Яшей, и что мне срочно, очень срочно, нужна помощь, просто жизненно необходима. И чтобы он передал это в Москву — и в тот же день там будут об этом знать. С одной оговоркой: — если с теми, кто должен это узнать, все в порядке.

Думаю вдруг, что я — как человек, сидящий у постели больного — своей умирающей надежды: слежу за линией кардиограммы на экране и замечаю, что пики сердечных ударов появляются все реже. И чувствую, что вот-вот ломаная линия вытянется в прямую, но все равно жду и с радостью встречаю очередной, пусть все менее заметный, пусть уже и не пик, а холмик, бугорок, кочку…


— Виктор, это Олли из Эл-Эй. Помните меня? Как дела?…Понимаю, конечно, понимаю. Юджин давно вам не звонил?…Со времени отъезда? У меня просьба — дайте мне телефон вашего московского офиса… Да, срочно нужен мистер Кан, очень срочно — у меня есть для него очень важная информация… Позвоните сами? Прекрасно, спасибо. Передайте ему, пожалуйста, что…

Нет, не получается. Ну что я, черт возьми, скажу? Что мне угрожает то же, что и Яше? Я и так уже сделала рисковый ход — Кореец озлобился бы жутко, узнай он, что я вопреки его просьбе позвонила на телефон, который, возможно, прослушивается, но он сам виноват, что мне приходится прибегать к этому шагу.

— …что у меня тут та же ситуация, что в январе 95-го… Нет, нет. Все отлично. Просто передайте это дословно — то же, что в январе 95-го… Да, то, что произошло с Джейкобом, — это ужасно. Жаль, что я не смогла приехать на похороны. Конечно, я обязательно прилечу, хочу побывать у них на кладбище… Нет, нет, я не пропала — просто думала, что у вас очень много проблем, не хотела беспокоить… Спасибо, Виктор, — я обязательно прилечу в самое ближайшее время, и мы с вами посидим в ресторане… Нет, помощь мне не нужна, все идет прекрасно — только позвоните им, пожалуйста, срочно. И если будет какая-то информация для меня относительно мистера Кана, скиньте мне, пожалуйста, на факс… Нет, я сменила номер — запишите. Спасибо…

Уже повесив трубку, я посмотрела на стоявшую вблизи охрану — перед тем, как позвонить, ляпнула им, что по неизвестной причине мобильный меня не соединяет с нужным абонентом. Они удивились жутко: это ж не Москва, тут куда угодно с мобильного дозвонишься за секунду — и еще больше удивились, когда я сказала, что телефон-автомат надежнее. Явно заподозрили что-то неладное — да хрен с ними, пусть думают, что надо сделать срочный звонок, а при них разговаривать не хочу.

Немного по-идиотски получилось — набрала номер, по которому звонить не следовало, и наплела какой-то чуши. Если ФБР и слушает телефон… На кой им это через два месяца после смерти Яши? Но все возможно, конечно… Никто ничего не поймет, обычный звонок, ничего такого не сказано. Откуда им знать, какие события имели место в январе 95-го, — только Юджин может понять: это означает, что мне угрожает смертельная, без преувеличения и в буквальном смысле слова, опасность. Только он вспомнит сразу, что первого января в меня стреляли и я попала в реанимацию. Только он, и никто другой, ни ФБР, ни Леший. Так что был ли смысл в звонке? Исключительно в том случае, если Кореец жив и здоров — что очень сомнительно. Я его не хоронила, конечно, но и в возвращение его уже не верила и не ждала. Виктор это косвенно подтвердил: если бы все было в порядке, он бы наверняка знал, равно как и знал бы, если бы все было плохо. Должен же он с Москвой контактировать, коль скоро у них совместный бизнес. Он, конечно, не при делах, как я думаю, и Юджину с Лешим никто, просто Яшин близкий, и он не должен знать, зачем улетел Кореец… Все, хватит гадать, устала!


Уже когда дома оказалась, почувствовала, каких усилий стоил мне этот выезд в город — хотя старалась охране ничего не показывать, но все время оглядывалась по сторонам. Косилась на едущие рядом и проезжающие мимо машины. Даже в ресторане казалось, что вот-вот появится Ленчик с компанией. И звонок это стоил нервов, тем более что все равно ничего не сказала в итоге.

Может, стоило слетать туда самой — в Нью-Йорк? Встретиться с ним, честно рассказать, что происходит — Яша ему очень доверял, я помню. Может, у него там связи есть — должны же были у Яши остаться какие-то связи. Может, подсказал бы какой-нибудь выход, а главное — вместе позвонили бы Лешему: он же должен меня помнить. И я бы узнала у него, что с Корейцем, и выложила бы ему откровенно, что у меня возникли серьезнейшие проблемы и что, если Кореец или он не появится через пару-тройку дней, мне хана. Да прямо открытым текстом и брякнула бы — неужели бы он не прилетел? Да хотя бы узнала бы, что у них там происходит. А может, и не узнала бы: какая-нибудь секретарша вполне могла бы сказать, что господин Семенов, известный близким людям под кличкой Леший, отсутствует, и когда будет, неизвестно. И вряд ли стала бы эта секретарша выкладывать мне, как дела у мистера Семенова. Хотя наверняка бы записала мой телефон в Нью-Йорке, и кто я, и мое сообщение, что я срочно жду от господина (или мистера) Семенова звонка.

Возможно, так и надо было бы сделать. И в принципе, еще не поздно, совсем не поздно, — можно хоть завтра купить втихую билет — заказать по телефону и мне его домой привезут, или охранник за ним сгоняет — и улететь на несколько дней, и взять бодигардов с собой, или пусть свяжутся с нью-йоркскими коллегами и передадут на время им. Ну потеряю я еще пару-тройку штук, хуже мне не станет. Так может?

Не могу этого объяснить, но почему-то есть у меня такое ощущение, что летать мне никуда не надо. Что эти все равно узнают, куда я полетела, и если они оттуда, то…

Ладно, подумаю, а сейчас — сейчас расслабиться надо. И одежда летит по углам — в смысле полушубок и кожаное платье и пояс с чулками. Больше все равно ничего на мне нет. И вода упруго хлещет по дну огромной круглой ванной, и аромат пены поднимается к потолку, смешиваясь с быстро пожираемым вентиляцией сигарным дымом.

Как хорошо в горячей ванной: если чуть абстрагироваться, то пена напоминает облака, и я словно смотрю на них из иллюминатора, сидя в уютном кресле первого класса. Смотрю и плыву над этими облаками, и сейчас даже не хочется напоминать себе, что лететь-то мне некуда. Ни о чем сейчас не надо думать — только наслаждаться мыльной водой, проникающей в поры, вымывающей усталость и напряжение, приносящей спокойствие. Я вся такая тяжелая сейчас, словно вода впиталась в меня, увеличив вес вдвое или втрое, — но незанятая сигарой рука легко скользит по телу и оказывается между ног, предвосхищая мысли, повинуясь инстинктам и оказываясь именно там, где больше всего нужна сейчас. И я уже ни о чем не думаю, пассивно принимая собственные ласки, медленные и чувственные, — и последняя мысль, неотчетливая, слабая и растворяющаяся: о том, что сама себе я всегда доставлю больше удовольствия, чем любая женщина.

А дальше не до мыслей — ласки становятся все конкретней, сужая круг, и нет сил терпеть, и судорожные движения легко разрывают толщу воды, и стоны вместе с дымом поднимаются к потолку, а потом сигара тонет незаметно, и остаются только стоны, наполняющие выложенную черной плиткой комнату, отражающиеся от ее стен и превращающиеся в бесконечное эхо…


— Я готов предоставить вам полный отчет, Олли.

Пунктуален — ровно пять дней прошло. Восемнадцатое января — и никаких изменений за эти пять дней. “Друзья” мои до сих пор молчат — думаю, что именно благодаря тому, что как раз накануне встречи с Ханли домашний номер мне поменяли. Для ФБР, если все же они слушают, это пустяк, они его легко узнают, а вот мои друзья хрен где его возьмут, а мобильного моего, точнее двух мобильных, у них и так не было. Так что захоти они мне что-то отправить — а они наверняка хотели, уж больно давно молчат — хрен бы у них чего вышло. И все, что им остается, — это или воспользоваться моим почтовым ящиком, поскольку адрес им наверняка известен, или попытаться встретиться со мной в городе. Первый вариант не подходит, поскольку надо светиться и попасть в высматривающие местность перед домом камеры — а это уже доказательство. Подошел конкретный человек, положил письмо, а в письме то-то и то-то — это для них стремно. А искать меня в городе — тоже не выход.

Бодигарды мои слежки вроде не видят — я спрашивала, изображая изредка одержимую манией преследования, и всякий раз получала отрицательные ответы, — не исключено, что за мной следят все же, просто каждый раз в новой машине. Сложно, что ли, взять в прокате? Да и маршруты у меня не настолько запутанные, чтобы выявить слежку, — в принципе, езжу я в одни и те же места, в один салон красоты, по одним и тем же бутикам и ресторанам. С тех пор как сменила телефон, в город выбиралась каждый день — зная, что прятаться нельзя, так для меня самой хуже. Расклеиваться начинаю, как попавшая под сильный дождь некачественно сделанная кукла.

Это я к тому, что даже проследи меня — что они, будут подходить ко мне в ресторане или прятаться в салоне под массажную кушетку или в примерочную в бутике? В принципе, в ресторане могли бы подойти — охрана все равно за соседним столиком, мне так удобней, да и не хватало еще есть с ними, и так устаю от их не слишком навязчивого, но все равно общества. Но для Ленчика и этот вариант тоже нехорош, ему бы лучше позвонить, так что смена телефона была правильным шагом.

Да нет, конечно, правильный ход был с телефоном — я даже никому его давать не стала, ни Стэйси, ни Мартену. У обоих мой новый мобильный есть, а старый я сдала все же, осознавая его бесполезность. Стэйси, Мартен, Ханли, Бейли, босс из охранного агентства — вполне достаточно. Если дела по работе — позвонят на студию, но, честно говоря, никому я по этим делам не нужна и появляюсь там редко. Мартен, кажется, чувствует, что не все в порядке, потому что я попросила его отложить решение по новому фильму до первого февраля. Долго объясняла, что у Юджина в Москве проблемы с бизнесом, вызванные смертью Джейкоба, и надо их уладить. И ругала русскую бюрократию и чиновников-взяточников. Звучало это убедительно. А может, и не стоило бы, если бы он мне не сообщил потом, что разыскивал тут меня конгрессмен Дик, но оказалось, что я сменила номер.

— С тобой правда все о’кей, Олли? Охрана, смена номеров, новый мобильный, перенос окончательного решения по фильму?

— Это мои проблемы, — заметила спокойно, зная, что фраза необходимая и самая что ни на есть ходовая тут. — Но если откровенно, то все о’кей. Немного волнуюсь за Юджина, Москва — такое опасное место…

— Да, да, я понимаю. Я не стал давать Дику твой номер — решил, что я не могу это сделать без твоего ведома. Так что позвони ему сама, пожалуйста. Кстати, ты ведь заручилась его поддержкой — может, пора ею воспользоваться?

— Я ведь сказала, Боб, — пока никаких проблем нет и, надеюсь, не будет. В любом случае, Дик ведь не сможет устранить проблемы с российской бюрократией и сделать так, чтобы Юджин поскорее вернулся?

Улыбнулась широко, приглашая посмеяться над шуткой, и он хихикнул вяло, но я чувствовала, что он не верит. Я бы, наверное, тоже не поверила, постоянно видя его, например, в сопровождении охраны, зная, что он меняет все телефонные номера. К тому же он ведь помнит, с каким энтузиазмом я предлагала приступить к съемкам нового фильма — еще до Яшиной смерти, — и все, что тормозило нас тогда, это только отсутствие окончательной ясности по поводу того, окупится ли первый фильм. Но ясность давно есть — около пятнадцати миллионов прибыли, бешеный успех, на его и мой взгляд, — а я все молчу, не в первый раз пропуская мною же назначенные сроки, отодвигая их все дальше и дальше.

Все же хотела бы я знать, что он думает сейчас, что планирует. А себе говорю, что еще две недели — и Ленчик должен сделать еще один шаг, и я что-то предприму. Только чудо может нас с ним развести бескровно, какой-нибудь ангел-разводящий, и что-то должно произойти неизбежно — что-то плохое либо для него, либо для меня. Но лучше верить, что все кончится плохо для него — не представляю как, но это сейчас неважно, и тридцать первого января, в такой символичный для меня день, я скажу Мартену о’кей, и мы начнем наконец. И хотя я знаю, что нельзя быть пессимистом, что-то мне в это не верится — я как самурай сейчас, готовый сразиться с врагом и знающий при этом, что врагов больше, но спокойно относящийся к исходу сражения. Я не вижу, как могу победить, но это не страшно. А Мартен — Мартен пусть подождет. Немного осталось…


Место встречи изменить нельзя. Так что встречаемся там же — только на сей раз Ханли появился первым. Охрана на него уже реагирует почти безразлично — да я их и предупредила заранее, что встречаюсь с джентльменом, которого они уже видели. Честно говоря, я этих бодигардов все время путаю — не могу запомнить, какая смена когда со мной была, — но думаю, что они все равно сообщают боссу, где и с кем я встречалась и что делала. Так что все три смены в курсе. Но в ресторан меня вводят в кольце — как бы показывая: что бы я ни говорила, они за меня отвечают и любую ситуацию и любую встречу должны воспринимать как потенциальную опасность.

— Что скажете, Джим? — спрашиваю весело. Хорошее настроение у меня с самого утра. Может, потому, что усиленно внушаю себе, что все нормально, и стараюсь показать это всем, включая саму себя. А может, потому, что за эти пять дней не выпила ни грамма и уж, разумеется, никакого кокаина. Запас остался — Стэйси постаралась, купила на всю тысячу долларов, что я ей дала, — но я его как бы и не замечаю и, когда она предложила принять дозу перед сексом, отказалась, может, для того, чтобы избежать искусственного расслабления, и пригласила ее за эти пять дней всего один раз, и то на несколько часов, не оставив ночевать.

— Я все сделал, мисс Лански. Установил личности тех, с кем вы встречались, и их сообщников — тех, кто живет с ними в мотеле, — за исключением одного. Кстати, мотель они сменили — вот уже несколько дней живут в другом, у аэропорта. А машины у них те же — “Шевроле Каприс” и "Форд Торус”.

— ?

— Да, меня не было в городе, но я заплатил хозяину мотеля, в котором они жили, и он быстренько выяснил, куда они поехали. Сказал, что потерял знакомых и что они должны остановиться в таком же небольшом мотеле — согласитесь, было бы нелогично, если бы они перебрались в шикарную гостиницу…

— Это правда, Джим? Что-то сомнительно, чтобы хозяин мотеля смог выяснить, куда перебрались его недавние постояльцы.

— Вы проницательны, Олли. Не совсем так — но давайте сначала поговорим о другом.

Чертила, он-таки еще кого-то подключил без моего ведома. Правильно говорят, что если знают двое, то знает свинья. Интересно, что за свинья в курсе моих дел?

— Не волнуйтесь, Олли, — добавляет он поспешно, словно прочитав мои мысли. — Я же сказал, что у меня есть знакомый в полиции — вот я и попросил на время моего отсутствия присмотреть за нашими знакомыми: узнать, если они уедут, и выяснить куда. Так что все по-прежнему между нами — я ведь сказал вам, что в жесткий диск моего компьютера доступа нет никому.

— Хорошо, — пожимаю плечами. А что я могу еще сказать? Беру конверт, который он положил на стол, извлекаю фотографии Ленчика со товарищи, отмечая, что каждый из них помечен цифрой, и Ленчик, разумеется, под номером один.

— Посмотрите на обороте, Олли.

А вот и список. О, черт! Эх, Кореец, Кореец, подвело тебя чутье, и хотела бы я сейчас, чтобы ты оказался рядом со мной. И прочитал, что под номером один фигурирует некто Леонид Шаров, он же Леня Питерский. Что ж, теперь все встало на свои места — значит, это и есть тот самый Ленчик, которого Кореец подозревал поначалу, но потом свои подозрения снял. Значит, именно Ленчик и послал к Яше человека, а когда объявился Кореец, Питерский по собственной инициативе приехал в ресторан, где Яша назначил тому человеку встречу. И сидел вместе с ними, деланно возмущаясь, что не пришел, мол, пидор — а никакой пидор и не должен был прийти.

Вспомнила, как Юджин сказал, что Ленчик, услышав рассказ о том, чего хотел Яшин визитер, долго расспрашивал со смехом, не было ли такого на самом деле, не хлопнул ли Яша какого-то незадачливого лоха на пятьдесят лимонов. И еще запомнила, хотя Кореец этому значения не придал, что при Ленчике Яша позвонил жене и сказал, что в шесть все вместе поужинают в “Парадизе” на Брайтоне — а значит, Ленчик прекрасно знал Яшины планы на вечер и, услышав от Корейца, что назавтра должны прилететь на всякий случай люди из Москвы, решил, что с Яшей пора кончать. И как бы случайно оказался тем же вечером в том же ресторане, и видел, что Яша уезжает один, без Корейца — и сообщил уже поджидавшим киллерам, во сколько примерно Яша будет на месте и что машина всего одна.

Да, Юджин, подвело тебя чутье, которым так восхищался когда-то мой покойный муж, еще как подвело. Рядом с тобой сидел человек, заказавший и выполнивший заказ на Яшу. И после убийства ты встречался с ним и ничего не заподозрил. А ведь следующим ты должен был быть — Ленчик ведь знал уже, что деньги у нас, что Яша не нужен больше, и понимал, что с тебя хрен чего получишь, и заранее планировал убрать тебя и заняться мной.

— Этот босс, Олли, — у него плохая репутация в Нью-Йорке, то есть он совсем не самый крупный русский мафиози, но пользуется в их среде авторитетом. Полиция подозревает его в причастности к рэкету эмигрантов из Советского Союза — но конкретно никто не дает на него показаний, боятся. Должен сказать, что у полиции далеко не полные данные — русской мафией занимается ФБР, там есть специальная группа — но в любом случае, я выяснил, что это опасный человек, способный на крайние меры. Знаете, русские мафиози — многие из них очень неплохо соображают в бизнесе, занимаются подделкой кредиток, разными аферами, иногда очень тонкими и хорошо продуманными. А этот человек — я вам даже написал его прозвище, хотя не знаю, означает ли оно что-нибудь, — он считается этакой гориллой. Устрашение, грубый шантаж, рэкет — вот его специализация. Не хочу вас пугать, но от такой специализации один шаг до убийств, которыми, возможно, он тоже занимается. Что он хочет от вас, Олли?

— А остальные? — перебиваю, не желая отвечать на вопрос, который его не касается.

— Они тоже известны полиции — все, кроме одного. Там имена и фамилии, все имеют вид на жительство, все из Нью-Йорка — я так понимаю, из одной банды. А вот кто этот неизвестный…

Сама знаю, кто этот неизвестный — тюменец, имени которого не помню. Видимо, тюменец и приходил к Яше и звонил ему потом — он-то полностью был в курсе сделки с динарами, так что и должен был говорить с Яшей именно он.

— Олли, я выполнил ваше задание…

— Да, Джим, деньги у меня с собой — три с половиной тысячи, как договаривались. Полторы я вам дала в качестве аванса, верно?

— Олли, во-первых, я назвал три тысячи, а не пять. Я не отказываюсь от денег. Если вы готовы заплатить больше, пусть будет так — и я понимаю ваше желание рассчитаться со мной, чтобы я ушел. Но все же ответьте мне — я могу вам помочь? Я мог бы еще последить за ними, возможно, мог бы поставить прослушивающее устройство на телефон в номере мотеля. Я еще не говорил со своим партнером — по договоренности с вами, в курсе наших отношений и вашего задания только вы и я, — но уверен, что он согласился бы подключиться к делу.

— Должна признаться, Джим, что я не боюсь этих людей — мне просто надо было выяснить, кто они. Поверьте, что в случае необходимости я бы обратилась в ФБР, — просто никакой необходимости в этом нет, мы больше не встречались с ними, и думаю, что встреч больше и не будет — так что я просто хотела знать, с кем имела дело…

— Это ваше право, Олли, и я опять лезу не в свое дело. — Не поверил, сволочь, совсем не поверил, ни одному слову! — Но вы молодая девушка, а это страшные люди…

— Чем именно вы предлагаете мне помочь, Джим?

— Я уже сказал, Олли — я мог бы последить еще за ними. В принципе, я мог бы сообщить полиции, кто они, — уверяю, что у них возникло бы достаточное количество проблем, и они бы убрались из Эл-Эй. Но если вы этого не хотите…

— Пока нет. Вернее, вообще нет — они действительно кое-что от меня хотели, но я пригрозила им ФБР, и они поняли, что ошиблись адресом и пропали. Так что все, Джим, проблемы больше нет! Вот деньги, спасибо за работу, было приятно иметь с вами дело. Если возникнет необходимость, я немедленно обращусь к вам и, если хотите, порекомендую вас людям из Голливуда. А сейчас мне пора.

Убираю снимки и список обратно в конверт и кладу в сумочку, извлекая оттуда другой конверт, с деньгами. Мы как почтальоны судьбы, обменивающиеся посланиями, — мое приносит ему радость, а его дает мне повод для печальных размышлений.

Чао, мистер Ханли. Не нравится мне его взгляд, в котором читается сожаление. Хотел еще на мне заработать? Как объяснить ему, что дело не в деньгах — я и так могу ему дать еще пару-тройку тысяч. Но помочь мне реально он не может — да и помощь пока не нужна. Помочь бы мог Леший… или Кореец. Молчу, молчу…


— Вы выполнили мою просьбу, Виктор?

Та же будка, и звонок опять в Нью-Йорк — ну сколько можно ждать, мог бы давно скинуть мне факс, даже если результат нулевой. Но он не может быть нулевым: хоть кто-то должен что-то знать! Не поверю, что секретарша в офисе Лешего ничего не сообщила — тем более что Виктор этот наверняка знает тех людей, которых Леший подтянул для работы, вряд ли он сам там сидит над бумагами, встречает грузы из Штатов, растаможивает их. Должен быть кто-то, так сказать, гражданский, кого этот Виктор должен знать, — так чего тянет, доводит до того, что приходится звонить самой?!

Набираю номер, тыкая пальцем в диковинный аппарат, огромный и красный, похожий на многофункционального робота, который может убирать улицы, или готовить еду, или выплевывать банки с колой. Одного он не может — делать так, чтобы звонки приносили только хорошие известия.

— Никаких новостей, Олли. Вы же знаете, в Москве весь январь — один большой праздник. Секретарша сообщила мне, что мистер Семенов в отъезде, до конца января его не будет. Мистера Кана она не знает, она там недавно работает. Она записала мое сообщение, обещала передать мистеру Семенову, как только он позвонит. Я так понял, что он на каникулах — но периодически связывается с офисом. Так что все будет о’кей, Олли! У вас все нормально?

— Все отлично, — отвечаю в американском стиле, думая про себя, что ни хрена не отлично. Ну не может быть Леший на каникулах, если у Корейца проблемы, если с ним что-то случилось. Или “на каникулах” означает, что он в бегах? — Кстати, дайте мне, пожалуйста, тот телефон, я через недельку позвоню сама.

— Вам они тем более ничего не скажут, Олли. Там такая дисциплина — секретность выше, чем в ЦРУ. Лучше я позвоню еще, дней через пять, например, или даже через три, а потом перезвоню вам. О’кей? Кстати, я узнал, что Джейкоб оставил вам наследство — поздравляю! Вам обязательно надо приехать и переговорить с адвокатом, все оформить. Может, прилетите завтра или послезавтра? Гостиницу я забронирую, назначу встречу с адвокатом, а заодно и поговорим с вами. Так как, Олли, — завтра? Я бы настоятельно советовал вам приехать побыстрее — с такими делами лучше не тянуть. Так как?

— Я подумаю и сразу позвоню, — соглашаюсь, вешая трубку. И стою в задумчивости, автоматически листая телефонный справочник, потрепанный, с загнутыми уголками и с чьими-то метками.

То ли мне показалось, что он не хочет мне давать телефон, то ли и вправду это так. И слишком уж он обо мне заботится — ну какое ему дело до того, когда я оформлю наследство? В принципе, повод для приезда удобный, я бы заодно попросила его при мне связаться с Москвой, позвать к телефону не секретаршу, коль скоро она, по его словам, новенькая, а кого-то посолиднее — и выяснить все попредметнее. Но почему-то не понравилось мне, как настойчиво он меня зазывал в Нью-Йорк, хотя вообще ничего такого в этом нет, и, возможно, имеется у него какая-то информация для меня, о чем он не хочет говорить по телефону. Но уж слишком подозрительная я стала: уж кого-кого, а близкого Яшиного человека подозревать вряд ли стоит. И тем не менее. Да и ни к чему мне уезжать сейчас — здесь у меня дом-крепость, в который никто не проникнет, а там будет гостиничный номер.

Так и застыла в будке, раздумывая, отговаривая себя от поездки и одновременно себе же объясняя, что есть шанс наконец выяснить что-то о судьбе Корейца — и кто узнает о том, что я лечу, и чего мне там бояться, собственно? И решительно сорвала трубку.

— Виктор, это опять Олли. Да, я решила прилететь. Завтра. Нет, я буду не одна, у меня тут телохранители, двое или трое — да черт с ними, с деньгами, куплю три билета и оплачу им гостиницу и командировочные, какая проблема? Да, это важно для меня. Не стоит?

— Не стоит, конечно, не стоит, — горячо убеждает он. — Если вам нужна охрана, я все обеспечу здесь, прямо в аэропорту вас и встречу вместе с бодигардами. Неужели у вас серьезные проблемы, Олли? Здесь ничего не бойтесь, я все решу. И прилетайте обязательно — нам необходимо встретиться…

Соглашаюсь неуверенно, и по пути домой думаю, что ни хрена он решить не может, если уж Яша не смог. А он не другому человеку безопасность обеспечивал — самому себе, и вот результат…


…Они, кажется, не понимают, почему я не спешу. И я не очень понимаю — но тем не менее стою в их окружении в гигантском, заполненном людьми аэропортовском зале, не обращая внимания на то, что объявили уже посадку. Объясняю это тем, что руководствуюсь инстинктами, которые подсказывают, что не надо торопиться. Но предполагаю, что на самом деле просто хочу отвлечься, вспомнить, как прилетела сюда после визита в Москву, как провожала здесь Корейца. Два месяца прошло — а кажется, что много лет. И сейчас, вернувшись сюда, вижу, что здесь ничего не изменилось, а в душе у меня — многое. Рубец на сердце, оставленный его отъездом, никак не заживает, и ноет, и хочется тронуть его воспоминаниями.

Что ж, все решилось вроде нормально. Когда из машины сообщила мистеру Джонсону, шефу моей охраны, что собираюсь на пару дней в Нью-Йорк, и одна при этом — и совсем не собираюсь требовать с него возврата денег за те дни, когда его люди со мной не будут работать из-за моего отсутствия, — он так горячо принялся меня уверять, что без них мне лучше не лететь, что я согласилась сразу.

Говорила я с ним по телефону одного из охранников — как и положено ученику величайшего конспиратора, — и по этому же телефону заказала билеты на следующий день, и попросила охрану съездить за ними уже после того, как доставят меня домой. Мне так спокойней было — чтобы никто не знал, и не видел, и не догадывался о моих планах. А вернусь я, возможно, немного с другими мыслями и в другом настроении. В каком, трудно сказать — и мой рубец или зарастет и не будет больше меня беспокоить, или расползется, разорвав ткань, превратившись в огромную зияющую рану.

Возможно, опять же, что вернусь не одна — надо будет побеседовать с Виктором, намекнуть, что нужен мне человек или два для особого поручения, за выполнение которого готова заплатить очень большие деньги. Я его, правда, год не видела — но когда общались в последний раз, да и перед этим, он мне показался человеком надежным и понимающим. По крайней мере, после моей выписки из клиники различные щекотливые поручения — типа официальной замены фото на моих документах — выполнил быстро и четко. Надеюсь, что он и здесь поведет себя так же — особенно когда узнает, кто Яшин убийца и что именно этот человек теперь угрожает мне. Думаю, что поводов для мести у него предостаточно — так что пусть найдет исполнителя, а я все профинансирую, сколько бы это ни стоило.

За кровь надо платить кровью, в этом я убеждена — и Ленчик должен заплатить. А что касается его людей, они для меня вряд ли представляют опасность — судя по тем, которые с ним в ресторане были, это просто быки, пехота, которая с утратой своего главного растеряется и вернется обратно в свой осиротевший лагерь. Хотя стоило бы, конечно, и с ними разобраться — чтобы снять проблему раз и навсегда. Но уверена, что, кроме Ленчика, тюменца и Ленчиковых людей, больше никто ничего о пятидесяти миллионах и обо мне и о Корейце и знать не знает.

Ну разве еще главные заказчики из славной нефтяной компании, но что-то сомневаюсь, что Ленчик или находящийся рядом с ним их представитель ежедневно отчитывается по телефону о проделанной работе. Все же о таких вещах по телефону не говорят — и одно дело сказать в трубку, что ждут приезда таких-то и таких-то, давая понять, что нужны исполнители для убийства Яши, а другое дело — регулярно сообщать, где находишься, и какие меры предпринимаешь, и называть имена, в частности мое. Ну, наверно, знает руководство этого тюменца — точнее, конкретный человек, отвечающий там за данную операцию, — что он в Лос-Анджелесе, где их уплывшее богатство и находится. Но вряд ли им известно мое имя и прочие детали. Так что не будет этих семерых — скорей всего, это и есть вся Ленчикова бригада, Кореец же говорил, что людей у него мало, и все сплошь отморозки — и дело закроется само собой.

Да что сейчас об этом — об этом в самолете можно будет подумать, лететь-то прилично, четыре с лишним тысячи километров. А пока — пока вспоминаю, как возвращалась в Лос-Анджелес из Нью-Йорка после поездки в Москву и как радостно было на душе и легко, что все позади, что все плохое осталось там, в далекой России. Чуть больше года прошло — всего-то, навсего…

— Может быть, пойдем, мисс Лански? — осмеливается один из них. Давно чувствую, что они недоумевают, что я тяну — и вот решились наконец поинтересоваться. Понимаю, что им тут неуютно: народа много, а они при моем теле, и хрен заметишь заранее, если кто из толпы решит на это тело покуситься. Я-то знаю, что покушаться на него пока никому не надо, но им все это не объяснишь.

— Пять минут, — отвечаю. Некуда торопиться, билеты зарегистрированы, без нас не улетят, а багаж мы не сдавали: Джонсон сразу сказал, что сдавать его не надо, чтобы быстро покинуть здание аэропорта в Нью-Йорке, где народа побольше. Да и нечего сдавать — вопреки утверждениям о том, что женщина, улетая даже на пару дней, набирает гору чемоданов, у меня с собой небольшой квадратный чемоданчик с косметикой и двумя парами чулок, а у этих по атташе-кейсу — чистые рубашки, думаю, и белье.

Кстати, интересно, как они собираются с оружием садится в самолет? Один из них подходил к местному служителю порядка, беседовал с ним о чем-то долго и серьезно, но я уточнять не стала, а теперь задумалась: с одной стороны, с оружием их в салон пускать не должны, тем более что они частные детективы, а не полиция, а с другой — если они сдадут оружие перед посадкой, что от них толку — вдруг прямо там на нас нападут или после посадки в Нью-Йорке, еще до того, как они получат свои стволы обратно. Любопытно, любопытно — хотя полагаю, что мистер Джонсон обладает достаточными связями, чтобы их пустили в самолет со стволами.

Черт, лезет в голову всякая муть — ну какое мне дело до того, как они будут решать этот вопрос? Ладно, пора. Киваю им, показывая глазами на выход к самолетам, и уже почти подходим, как вдруг вспоминаю, что в самолете сигары курить запрещено, а значит, надо купить пачку сигарет — без курения я столько часов не выдержу, слишком нервничаю, да и место себе зарезервировала курящее. Резко разворачиваюсь, на ходу бросая им, что мне нужно, устремляясь в противоположном направлении, и на ходу ловлю встревоженный взгляд незнакомого человека, которого видела здесь мельком еще минут сорок назад. Да мало ли куда он смотрит — тут же отвожу глаза, выискивая магазинчик, торгующий журналами, газетами и заодно сигаретами, и, оборачиваясь на всякий случай, вижу, что он мобильный прижал к уху, по-прежнему глядя на меня и говоря что-то быстро, и кажется, читаю по губам слово “сука”.

“Сбрендили вы окончательно, мисс Лански, — с чем вас и поздравляю!” Влетаю в магазинчик, только здесь обнаружив, что мелочи у меня, кажется, нет — только стодолларовые купюры, вполне так по-московски, где долларовая купюра достоинством меньше сотни презираема и никчемна. Черт, нужно-то два доллара, у охраны просить как-то неудобно. Жду, поглядывая уже на часы, пока мне отсчитают сдачу с сотни — девяносто семь с небольшим долларов, и оглядываюсь от нечего делать по сторонам, чтобы не смотреть на физиономию отсчитывающей сдачи девицы: за ее улыбкой проглядывает недовольство.

Опять этот тип с телефоном тут — стоит чуть поодаль, с сумочкой через плечо, по-прежнему беседуя по мобильному и глядя в мою сторону. Паранойя это, мисс, самая натуральная — может, и продавщица, позвякивающая мелочью, агент Ленчика? Пока она там копается, извлекаю из чемоданчика пакет с фотографиями — осторожно, чтобы не увидела их нервничающая уже охрана, беспокоящаяся, что до конца посадки осталось пять минут. Ленчик, тюменец, бычина из ресторана, рожа в автомобиле. Есть! Вот он, этот любитель разговоров по мобильному, в ресторанчике мотеля!

Такая конвульсия по мне пробежала, словно при оргазме, только не так приятно и холодно стало внутри. Никакой паранойи — рожа у него такая, похож слегка на братка российского, вот я за него и зацепилась…

— Ваша сдача, мисс!

— Благодарю, — доброжелательно улыбаюсь в ответ, судорожно думая, зачем он здесь, этот человек, почему с сумкой и почему говорит по мобильному. Выследил меня, несмотря на то, что мои бодигарды уверяли, что никакой слежки нет, и специально кружили больше часа по городу, и теперь сообщает Ленчику о моем отлете, судя по вещам, недолгом? Но почему у него сумка с собой — он что, всегда ее возит? Нет, не так тут что-то, он каким-то образом знал, что я улетаю и собирался лететь со мной и забеспокоился, когда я рванула в противоположную сторону и схватился за мобильный, давая сигнал тревоги, сообщая о возможной смене моих планов.

Сообщая остальным шестерым, которые где-то рядом, просто я их не вижу, но они рядом и собирались лететь тем же самолетом — или следующим, благо рейсов на Нью-Йорк много, дабы не вызвать у меня подозрений. Да, им это удобно, прилететь следом за мной и узнать от того, кто будет меня сопровождать, где я и зачем я. Не исключено, что это не вся команда Ленчика здесь, Юджин говорил, что у него десяток человек или чуть больше. А значит, этого будут встречать, и все вместе проследят за мной. Узнать, в какой я гостинице, им труда не составит. И побеседовать там со мной — после прилета из Лос-Анджелеса остальных — будет им куда проще. Они найдут способ. И там разговор будет длиться столько, сколько им надо, и тон задавать будут они, а если я буду вести беседы в прежней манере, это может для меня хреново кончится…

— Олли, нам пора!

— Мы никуда не едем, — сообщаю им, выходя из магазинчика и закуривая сигарету посреди зала.

Они неплохо вышколены: ни приподнятых бровей, ни изумления на лицах. Как хочешь, мол, дорогая Олли, наше дело маленькое.

— Я подумала, что мистер Джонсон был прав, когда посоветовал мне никуда не летать. — Я им не обязана объяснять свои поступки, но думаю, что сейчас это будет нелишне, чтобы босс их не удивлялся особо моей взбалмошности, на которую я, кстати, имею право. — Действительно, там я буду чувствовать себя менее защищенной — так что Нью-Йорк пока подождет…

— Вы совершенно правы, Олли, — замечает тот, который и напоминал мне дважды, что пора, — то ли старший смены, то ли самый решительный. — Здесь нам будет проще выполнить свою задачу — хотя мы бы с честью выполнили бы ее в любом другом городе.

— Не сомневаюсь, — отвечаю ему с улыбкой, намеренно поддерживая личный контакт, я минимум пару раз в день говорю им что-нибудь личное, чтоб быть для них не очередной бездушной миллионершей, которую защищать можно только за большие деньги, но приятной молодой женщиной, которую следует охранять не только из-за долларов. Может, пригодится это, сыграет свою роль в том случае… в том случае, не дай бог которому случиться…

А про себя в ответ на его реплику замечаю:

“Очень сомневаюсь…”

— Давайте вернемся обратно к стойке, — предлагаю мягко, чтобы не приказывать. — Должен был подойти один человек меня проводить — может, еще появится. А заодно предупредите, чтобы самолет нас не ждал.

И мы идем обратно, и я чувствую спиной, что этот с телефоном где-то за нами. Нет, ошиблась: перед нами, уже у стойки, и косится на нас нерешительно и одновременно, кажется, с облегчением, понимая, что мы все же летим. И снова бормочет что-то в мобильный, разговор по которому не прекращал ни на секунду, просто давая длительные паузы. И когда в последний раз объявляют посадку, он все же шагает вперед, за контроль, не переставая оглядываться на нас, успокоенный тем, что один из моих сопровождающих подошел к регистрирующей билеты женщине, оглянулся в последний раз, увидел, что я почти у стойки, и пошел вперед, осознав наконец, что так часто оглядываться стремно, засечь могут.

Лети, милый, лети. Хреновый ты топтун, но это ты только в самолете осознаешь, когда выйти из него тебе уже будет поздно. Ничего, слетаешь и вернешься. Новый мой домашний номер вы не знаете, и вам надо что-то делать: у вас по плану еще минимум одна встреча со мной впереди, а после нее — действие. Нью-Йорку привет!


Вроде все так легко звучит, когда вспоминаю, а на самом деле понервничала, никто не понял — ни охрана, ни мистер Джонсон, которому из машины сообщила, что вняла его совету, чему он, кажется, был рад. Но я-то себя понимаю…

Не спеша поднялась наверх, думая, что надо было бы поесть в городе, но сегодня я уже из дома не выберусь. Черт с ним, сделала себе пиццу — благо коробок с ними запасла груду, думая, что охрана моя ими будет лакомиться. Но они скромные, предпочитают сами себе заказывать. Да чего о еде говорить — нет у меня что-то аппетита.

Сбросила шубку и туфли и тут же платье стянула, решив, что неплохо хоть немного походить голой — мне всегда это нравилось, в юности приходила из школы, раздевалась, оставшись в одних чулках, и так и перемещалась по квартире, до прихода родителей, разумеется. И потом так делала, уже когда начала жить с тобой, но еще не работала в твоем СП — в твое отсутствие, конечно. И здесь, в Лос-Анджелесе, обожала прогуливаться по дому без одежды, плавать голой в бассейне и сидеть у бассейна в халатике на обнаженном теле. Пока Кореец ко мне не переехал окончательно, и я не решила, что обнаженной моей “натуры” ему лучше в свободное от секса время не видеть, чтобы не привыкнуть.

“А ты очень ничего, милая”, — говорю самой себе, стоя перед большим зеркалом. Кому-то покажется странным, но вид собственного обнаженного тела меня возбуждает. И, кажется, сильнее, чем в юности. Может, потому, что с этой внешностью я живу только два года, даже меньше, и я прежняя хочу себя сегодняшнюю? Я и раньше была в какой-то степени самодостаточной, а теперь, с исчезновением Юджина, полностью таковой являюсь. Стэйси — это так, эпизод, да к тому же я ее не искала и к сожительству не склоняла, ее была инициатива. И в любом случае, я хочу себя больше, чем кого-либо, — если что-то случилось с Корейцем, мужчины меня больше не интересуют, как и после твоей смерти, — я себе доставлю больше удовольствия, чем самая искусная любовница. К тому же ее надо приглашать, о чем-то с ней разговаривать, что-то слушать, а я не слишком-то люблю людей и отлично знаю, какие неудобства причиняет присутствие рядом, даже временное, другого, особенно чужого человека, а я всегда здесь, всегда готова и прекрасно знаю, как доставлять себе удовольствие. То, что другим надо долго постигать эмпирическим путем, для меня давно знакомый и никогда не надоедающий ритуал.

“Ну раз хочешь, то я твоя, милая”. — Это опять самой себе. Только сначала пристально всматриваюсь в свое отражение, отыскивая вызванные событиями последнего месяца перемены. Да нет, все по-прежнему, никаких мешков под глазами, синих кругов, затравленного выражения на лице, непроизвольного нервного тика. Все, как прежде, — разве что немного похудела, что объяснимо в связи с сокращением поездок в рестораны, и стала чуть бледнее, что опять же объяснимо: раньше часами сидела у бассейна, даже когда было прохладно, а тут все время в доме, потому что охрана внизу.

“Как они узнали, что я улетаю?” — выскакивает непонятно откуда вопрос, сбивая с такого приятного настроения, заставляя отложить данное самой себе обещание относительно сексуальной фиесты, отказать самой себе. Дожили. В молодости руководствовалась девизом “никогда и никому”, а тут самой себе отказала.

Итак, как же они узнали? Прослушивают мой мобильный? Нереально. Прослушивают телефон Виктора — тоже вряд ли, особенно если учесть, что речь идет о группе быков из десяти примерно человек, а для быков это слишком тонкая работа. Так как же они узнали, падлы?

Фу, мисс Лански, ну и жаргончик у вас. А впрочем, на войне как на войне, в белых перчатках не особо повоюешь — и раз возвращается прошлое, то и слова приходят из того же прошлого.


— Виктор, это Олли, к сожалению, мне пришлось отменить поездку. — Хорошо, вспомнила, что надо бы позвонить ему: он же должен был ехать меня встречать через несколько часов. — Возникли непредвиденные обстоятельства, так что визит откладывается. Нет, я обязательно прилечу, через несколько дней, наверное, и большая просьба — позвоните в Москву, узнайте насчет Юджина. Должен же там быть кто-нибудь поинформированней, чем эта секретарша. А лучше я сама позвоню… Хорошо, до встречи.

Странно, не хочет он мне давать телефон. И еще более странно то, что он так расстроен моим неприездом, прямо-таки в шоке. Я не думаю, что он так жаждет моего общества — я, конечно, знаю, что произвожу впечатление на мужчин, но не настолько самоуверенна, чтобы полагать, что все они сходят от меня с ума. Так что мне проще, чем более самоуверенным женщинам, дать истинное объяснение мужскому поведению. Да, переспать готовы были бы многие — я так думаю, по крайней мере, но чтобы просто так воздыхать и мечтать побеседовать о возвышенном или материальном в ресторане?..

Короче, что-то не нравится мне этот Виктор. Но надо признать, что мне сейчас никто не нравится, все вызывают подозрения: и мистер Джонсон, и готовый выполнять мои поручения Джим Ханли, и даже загрустивший в связи с откладыванием решения Мартен, а в каждом видеть врага — это хреновый признак. Но ведь вычислила я того в аэропорту — просто так, совершенно случайно, что-то почувствовав, отметив мельком, что слишком русская у него физиономия. И еще вопрос, кто из тех, кто сегодня вроде на моей стороне, завтра окажется на противоположной.

Такое ощущение, что судьба моя — как большой ребенок, играющий сейчас в солдатиков. Она меня загоняет в самое неудобное место, в открытую долину, окруженную со всех сторон горами. В ее силах легко взять за руку тех, кто сегодня рядом со мной, или выкинуть их далеко, или поставить рядом с теми, кто стоит черными всадниками на вершинах этих гор и смотрит вниз на меня. И может быть, если я буду смелой и проявлю силу воли, я найду расщелину между скал, раздвинутых ее рукой, — но может статься, что, оценив порыв оставшегося в одиночестве бойца, она позволит черным всадникам умертвить его, чтобы потом поставить в центре долины красивый памятник. Это ее игра — и ей решать…


“Ольге Сергеевой-Ланской. Поздравляем с наследством. Привет от мамы с папой. Завтра в 14.00 там же”.

Верчу вылезшую из факса бумажку, вглядываясь в слова, и мысли путаются. Как всегда, три часа ночи, двадцатое января, и я никак не думала, что они объявятся так быстро, верила, что этот номер они хрен раскроют. Как? Откуда? Или не такие тупые они быки, как предполагала я, как говорил Кореец и Ханли заодно?

Да и неважно, как они узнали этот номер. Другое важно: что все тайное стало явным. Все, что я тщательно скрывала, им теперь известно. Откуда, мать их, откуда, как они это раскопали, твари?! Пыталась успокоить себя, что, может, они просто тыкают пальцем в небо, попав неожиданно для самих себя и не догадываясь о попадании, — но что-то не успокаиваюсь. Страшно стало, и такое ощущение, словно я в гигантском черном мешке, в мрачной западне с отвесными стенами, и сейчас появится что-то жуткое наверху, намереваясь спрыгнуть ко мне, а бежать мне некуда.

И вправду некуда — все, кончились ходы. Я приперта к стене, и единственный шаг — вперед, на них. Только сделать я его не могу, потому что не на кого опереться и нет ничего в руках. Не могу, но должна, иначе все, что остается, это встать на колени и низко склонить голову, прося пощады, или трусливо повернуться к страху спиной. А такого не будет — уж лучше пуля, чем такое.

Спохватываюсь, когда обнаруживаю, что стою у окна со стаканом в руке, позвякивая нервно льдом, и пью уже, как минимум, вторую порцию. Ни к чему это сейчас, мне вставать через семь часов и ехать на важнейшую, быть может, в моей жизни встречу — но и остановиться тоже не могу и потому наполняю опустевший стакан на три пальца.

От виски чуть легче становится, удается как-то загнать вырвавшуюся панику внутрь, хотя она и в клети не успокаивается, расшатывая слабые, не успевшие окрепнуть стены, вот-вот грозящие рухнуть и выпустить ее, и дать ей захватить меня изнутри целиком. И даже в эту минуту я трезво отдаю себе отчет в том, что будет, если это случится: пара дорожек кокаина и несколько порций виски — и ни на какую встречу я не поеду, и тогда…

“И что тогда? — любопытствует та моя часть, которая жаждет этого временного избавления от страхов, мечтая забыться хоть ненадолго. — Ну не поедешь, и что?”

И в самом деле — ничего. Пошлют еще один факс — каким бы путем они не узнали этот номер, они не могут быть до конца уверены, что он правильный, сама-то только что в этом удостоверилась, когда пришло послание, так-то и не звонил по нему никто. Да и мало ли когда я его увидела — может, в двенадцать дня, может, я ложусь рано и встаю поздно, и факсовый аппарат проверяю вообще редко? А значит, есть время для передышки, для подготовки к очередному, последнему, скорее всего, раунду. И при мысли этой медленно допиваю остатки виски и наливаю снова.

“А что тебе даст эта передышка?” — интересуюсь у себя самой. Ну напьешься сегодня, нанюхаешься — завтра будешь полдня приходить в себя и чувствовать себя еще тяжелее, потому что ожидание смерти хуже самой смерти. И будешь с нетерпением и страхом ждать нового послания и одновременно молить, чтобы оно пришло поскорее или не приходило вовсе. Так что ехать надо — а значит, эта порция последняя, ну хорошо — предпоследняя.

Вышло не совсем так, конечно: еще две порции понадобились, чтобы обрести возможность мыслить более-менее четко, потому что надо было все по полочкам разложить, по крайней мере, насколько это возможно. Игра ведь уже хреновая пошла, на встрече идти придется как по канату, и стоит только оступиться… Они ведь уверены, что я оступлюсь, что своим факсом вывели меня из равновесия, что мне по шоссе широченному ровно не пройти теперь, не то что по узкой веревке.

Что ж, удар и вправду был сильный. И я теперь — как это у боксеров называется, мне еще Кореец объяснял? — несостоявшийся русский Тайсон, сменивший ринг на куда более опасные улицы. Вот, я теперь в состоянии “грогги”, так, кажется: это когда после пропущенного удара ведет и шатает из стороны в сторону, и все плывет в голове. Танк с перебитой гусеницей, а не человек — или слепой, которого смеха ради раскрутили как следует и оставили.

Ладно, чего сейчас гадать, как они это узнали? Другое важно — чем мне грозит их открытие? Только тем, что у них появилось лишнее доказательство: они знают, что у меня был повод мстить Кронину. Это — во-первых, а во-вторых, у них теперь есть возможность контролировать меня, угрожая моим родителям. Я ж не лохиня, понимаю, при чем тут “привет от мамы с папой” — это ж на самом деле фраза “рыпнешься — завалим их”. И убьют — не поможет то, что отец — генерал милиции. Если уж прекрасно охраняемых банкиров убивают — помню, начиталась и насмотрелась всякой чернухи, пока была в Москве, — то убить разъезжающего на служебной “Волге” с водителем генерала — им раз плюнуть.

Неплохо придумали — хотя родители мне давно чужие и давно забытые люди, подставлять их под удар я, естественно, не могу. Интересно, что бы они сказали, узнав, что я заплатила за то, чтобы отвести невидимую угрозу их жизням, пятьдесят миллионов долларов США, — они, у которых вряд ли пять-то тысяч долларов отложено на черный день? И глупо сейчас жалеть о давно ушедших временах, когда угрожать родственникам было “в падлу” и наказывалось сурово “по понятиям” — кончились все понятия, и легко убивают детей и жен, а то, что эти ради пятидесяти миллионов пойдут на все, сомнений нет.

Сижу в полной темноте перед огромным окном и улыбаюсь мысли о том, что огонек моей сигары может показаться кому-то сигналом. Только вот никто его не увидит и никто на него не откликнется. Значит, выберусь сама — что-то сделать я все равно должна, и мне кажется, я знаю что…


— Олли, это Джим. Я вас не разбудил?

Разбудил, но то неважно, потому что я жутко рада его звонку, и неважно, что легла в пять, а сейчас, судя по тому, что, как только взяла трубку, тут же запел будильник, ровно десять. Оперативно он откликнулся на мой ночной разговор с автоответчиком в его офисе.

— Нет, Джим, не разбудили. Мне срочно нужно с вами встретиться — по поводу того, о чем мы говорили в последний раз. Вы могли бы приехать в двенадцать в то место, где мы встречались позавчера? Это очень срочно и очень важно…

Черт, он колеблется, кажется. Ну не орать же мне сейчас в трубку, что больше обратиться мне не к кому, что он единственный, кто может мне помочь — хотя я, признаться, совсем не уверена в этом. Потому что моя просьба может его шокировать, как минимум, а как максимум, заставить его сообщить обо мне в, так сказать, компетентные органы.


…Как чувствовала — он точно в шоке.

— Что вы сказали, Олли? Повторите, пожалуйста…

Я даже оглядываюсь быстро — не привлекаем ли мы ненужного внимания? Нет, охрана вроде сидит себе спокойно за столом, едят свой ланч в привычной манере: двое едят, а один как бы наготове, а потом поменяются. Наверное, они жребий кидают: кому есть первым, а кому потом — остывшее.

— Я начну сначала, Джим, — полагаясь на конфиденциальность нашей беседы. Вы были полностью правы — те люди, за которыми вы следили, представляют для меня очень серьезную угрозу, очень-очень серьезную. Но я не могу обратиться в полицию или ФБР — потому что эти люди могут в ответ предоставить полиции правдоподобно выглядящие сведения, способные навсегда подорвать мою репутацию и закончить мою карьеру. Еще эти люди могут убить моих родителей, которым полиция не поможет, потому что они живут не в Америке. В связи с этим я готова вам заплатить пятьдесят тысяч долларов, если вы сведете меня с людьми той же профессии, но совсем из другого лагеря. Понимаете? С итальянцами, пуэрториканцами, китайцами — неважно. Важно, чтобы это были надежные люди, способные мне помочь соответствующим образом.

— Я вас правильно понял, Олли — вы хотите, чтобы…

“Чтобы я помог вам найти киллера” — это он хотел сказать, но так и не выговорил.

— Мистер Ханли, — произношу официально, понизив голос. Тут не до улыбок и не до шуток, тут все очень серьезно. — Мистер Ханли, я стою перед выбором: жизнь моя и моих родителей или жизнь этих людей. Третьего не дано, вы сами говорили мне о том, какой репутацией пользуется русская мафия — и так оно и есть.

— Но можно решить это по-другому!

— Я не могу заявить в полицию, потому что у меня нет доказательств того, что мне угрожают. Их отпустят, я буду серьезно скомпрометирована, моих родителей убьют, а вдобавок за мной начнется охота. Вы ведь сами предложили мне помочь — вот я и прошу вашей помощи. Вы просто сведете меня с этими людьми — и никто никогда не узнает о том, что я вас об этом просила. Уж я, по крайней мере, об этом не скажу — и эти люди, думаю, тоже. Если вы можете мне помочь, пожалуйста, сделайте это — я готова заплатить вам вдвое большую сумму, ровно сто тысяч. Если вы не можете или не хотите — тогда извините за беспокойство. И начиная с завтрашнего или послезавтрашнего дня внимательно читайте газеты — там должна появиться статья об убийстве голливудского продюсера».

Только сейчас осознаю, что ход, вчера показавшийся мне единственно верным, на самом деле глуп и опасен. Ну с чего я взяла, что у него должны быть мафиозные завязки? Потому что видела несколько раз в кино, что у американских полицейских есть связи с мафией? Но у него их может и не быть, он порядочный гражданин, судя по тому, что небогат, и вполне возможно, что он сейчас встанет и уйдет — хорошо, если не вскочит как ужаленный, театрально роняя стул, и не выбежит из ресторана, с ужасом оглядываясь на меня. Бедные — они, как правило, все ужасно честные и порядочные, в этом их привилегия, единственное достоинство, которым они гордятся, поскольку оно объясняет их бедность лучше любых слов.

Дай бог чтобы не позвонил потом своему дружку-копу: мне для полного счастья не хватало только этого, и моя ставка на то, что он искренне хотел мне помочь и что сто тысяч наличными могут обеспечить ему нормальную старость, вполне может оказаться ошибочной.

Не уходит, молчит, и я молчу. Подзываю официанта, заказываю еще кофе — мне покрепче и без молока, мистеру Ханли послабее и с молоком. Медленно закуриваю, не глядя на него, пытаясь играть — и зажигалка у меня в руках намеренно дрожит, хотя некоторый тремор и так имеется, и прикуриваю с пятой попытки, и вид у меня потухший и потерянный. Не надеюсь, что это сработает, — но черт его знает.

— Олли, — произносит он минут через десять, уже после того, как отошел принесший кофе официант. — Олли…

— Джим, я рассказала вам то, чего не решилась бы рассказать никому другому, — произношу чуть менее твердо и печально, слыша некоторый упрек в его голосе и готовность прочитать мне мораль, убедить в том, что добро обязательно победит зло. — Больше обратиться мне не к кому — и поверьте, что мне нелегко было решиться на этот разговор. Просто я вспомнила, как искренне вы предлагали свою помощь… Мне не надо было этого делать, Джим. Простите за глупость — и за то, что отняла у вас время…

А он все не уходит. Пьет кофе, поглядывая на меня, — я не смотрю ему в лицо, любуюсь содержимым своей чашки, изображая этакий неврастенический столбняк, погружение в себя, виновником которого является он. Но периферийным зрением все прекрасно вижу, у меня все чувства обострены и этим разговором, и тем, который мне предстоит чуть больше чем через час.

— Извините, мне надо позвонить, Олли, — дела…

Ну вот, сейчас он уйдет якобы позвонить — и не вернется обратно. Можно ли его в этом упрекнуть? Да нет, конечно. Ведь черт знает, кто я такая, — может, он все сделает, а дела пойдут негладко, и меня примут местные мусора, и я потом заявлю во всеуслышание, что дала бешеную взятку частному детективу за то, чтобы он свел меня с мафиози. Реально? Я бы решила, что да, если бы речь шла, разумеется, не обо мне. Сто тысяч для него хорошие деньги, но и риск немалый. Я ляпну, устроят у него обыск, найдут бабки — и как он объяснит, откуда они у него? Это не Россия, это — Америка. Тут ты каждый год декларацию заполняешь, указываешь, сколько заработал — и попробуй соври. И никто не будет слушать, если начнешь объяснять, что сто тысяч в твоем доме под половицей — это наследство от бабушки, или ты их нашел на улице, или тебе подкинули недоброжелатели.

— О’кей, Олли. — Это звучит так неожиданно, что теперь уже я чуть не роняю стул — и себя вместе с ним, ведь не слышала даже, как он вернулся. — Мне надо уехать сейчас, я позвоню вам позже, может быть, вечером, а лучше — вы мне из автомата и вот по этому телефону…

— А деньги, Джим? — Я привезла задаток — в сумке, которую прихватила с собой. У меня пятьдесят тысяч — знал бы кто из посетителей ресторана, с ума бы сошел от огромности носимой с собой суммы и от фантастичности этого факта.

— Потом. Пока, Олли!

— Пока, — отвечаю его спине, думая, что оказалась права: хрен он теперь объявится. И то, что он мне дал какой-то телефон, свой мобильный, скорей всего, ни о чем не говорит. Впрочем, ничего удивительного — этого и следовало ожидать. Ну и пошел он! И я пойду, пора…


— Ну что, подруга, пустой базар закончили? — со злорадной улыбкой вопрошает Ленчик, а мне не до улыбок. Мне правда и так не до улыбок было — хотя, когда он вошел в ресторан и сел за мой столик, полностью готова была к бою. Но вот когда в дверях появился тот бычина, что был в первый раз, и вместе с ним Виктор из Нью-Йорка, у меня внутри словно окаменело все.

— Че молчишь — так и не понимаешь по-русски? Завязывай мне пургу гнать! Давай по делу.

— Давай, — отвечаю по-русски после длительной паузы и говорю еще тише, чем он. А что теперь запираться: Виктор здесь, и это все объясняет, не силой же его сюда привели. Он еще подмигнул мне, сволочь, поймав мой взгляд, а значит, именно он сдал Яшу, сообщил, куда ушли изъятые у Кронина деньги — если даже он не знал всех подробностей изъятия, а он их точно не знал, но, как Яшина правая рука, был, как минимум, в курсе, где кронинские бабки. Или предположил с огромной долей вероятности. Поэтому Яшу и убили, поэтому и вышли безошибочно на меня, поэтому узнали мой новый телефон, который знал только он. Видно, Виктор был их последней козырной картой, и вот они ее выложили наконец, и было бы глупо по-прежнему прикидываться американкой.

Смотрю на него — бледный, изменившийся, какой-то другой, не такой, каким я его помнила. Время искажает портреты, но, все равно, я не могу избавиться от желания протянуть руку и с чмоканьем содрать с этого человека резиновую маску, содрать лицо Виктора с этого незнакомца. Но я знаю, что я увижу там.

— Я, знаешь, как тебя вычислил? Фильм твой посмотрел, и че раньше не допер?! А тут купил кассету — ты ж бегаешь все, так что время было, — и на тебе, Вадим Ланский сценарий писал, а Оливия Лански — продюсер. Вспомнил, что Витюха про тебя рассказывал, — он наш пацан, Витюха, ты ж просекла, а?

— Пидор твой Витюха, — отвечаю не в силах скрыть злобы в голосе. — Яша ему верил, а он пидор оказался…

— Пидор, это точно, — легко соглашается Ленчик. — Лавэшки всем нужны — вот и решил срубить малек, когда мы его пугнули, на ствол поставили, предложили долю, если умным будет, всего и делов-то. Вот пришлось его сюда дернуть — чтоб ты все поняла. У тебя ж башка варит…

Он дружелюбен, Ленчик, — как победитель, готовый признать силу тщетно сопротивлявшейся стороны. Дружелюбен и великодушен. Интересно, если я соглашусь отдать пятьдесят миллионов при условии, что он уберет Виктора — согласится? Думаю, что да, на хрен ему лишний рот при дележе. Когда начнут раздергивать долю, деньги в руке покажутся меньше, чем те, которые представлялись, а тут можно еще один пай раздергать.

— Короче так. Ты нам, конечно, мозги пое…ла неплохо — я уж даже Вальке тюменскому готов был башку открутить за то, что ошибся, перепутал тебя с кем-то. Но ты бы все равно никуда не делась, — спохватывается, что из-за великодушия роняет собственный имидж. — Я не таких колол. И фильм есть — а там черным по белому и твоя фамилия, и мужа твоего. Я Вадюху знавал, нормальный был пацан…

Почему-то этот сомнительный комплимент из уст этой скотины у меня вызывает приступ бешенства, который я давлю тут же, — а что, кричать ему, что был бы ты жив, он бы тут не сидел передо мной? Эмоции, мисс Лански, эмоции. И так подставилась с фильмом! Была ведь мысль, что кто-то может сопоставить фамилии в титрах и задуматься. Но не могла я там тебя не указать — не могла…

Сижу все за тем же столиком, за которым мы сидели в прошлый раз, и пью кофе — хороший, кстати, крепкий, из крошечной чашечки, жалобно позвякивающей при соприкосновении с блюдцем. Сказать, что я спокойна, было бы неправдой. То, что творится у меня внутри, больше похоже на выжженный пожаром австралийский лес, в котором совсем недавно бродили экзотические животные моих мыслей, какие-нибудь коалы и кенгуру, и победно орали яркие попугаи надежды. Но теперь здесь безмолвно, тихо, лишь редкие вздохи ветра трогают корявые остовы деревьев, заставляя их скрипеть, болезненно шевелиться, постанывать. Да и ветер-то не свежий, а наполненный запахом горя и гари, напоминающий, скорее, дым, машинально выпускаемый курящим человеком. И ничего живого вокруг. В общем, безрадостная картина.

Я сейчас похожа на фотоаппарат папарацци, фиксирующий ненужные, казалось бы, детали, отщелкивающий всю пленку, кадр за кадром, из которой пригодится один, а то и вообще ни одного: Ленчик, плюхающийся на стул, нервно выдергивающий из-под себя некрасиво загнувшиеся полы пиджака, молодая супружеская пара с крошечным, каким-то глянцевым ребенком в плетеной корзине, чинно проходящая мимо и устраивающаяся на небезопасном для них расстоянии: слишком близко от нас. Лица моей охраны, сидящей за соседним столиком, искаженные боковым зрением и больше похожие на связку воздушных шаров.

Крупным планом — пористая рожа Ленчика, полиэтиленовые голубые глазки, большая родинка, похожая на прилипший кусочек шоколада. Его руки, круглые, обгрызенные ноготки на абсурдно кривых толстых пальцах, рвущих шершавое полотно белой салфетки на тонкие полоски и скатывающие их в тугие шарики. И такое впечатление создается, что мы играем с ним в безумную игру, и он строит миниатюрную крепость, вроде тех, что возводят дети во дворах зимой, — и делает запас, гарантирующий ему победу, и когда придет время, начнет пальбу этими игрушечными снарядами.

— Ну и вот — позвонил я в Москву, пока ты тут телефоны меняла, навели люди справки, съездили на Ваганьково. Кореец хитер, даром что косоглазый — намудрили вы с ним, хер просечешь. Но на хитрую жопу всегда есть… знаешь что?

— Я знаю — и ты, наверное, знаешь, — вырвались уже слова, когда вижу, что произнесла их зря. — И что дальше? Ты мне хочешь сказать, что знаешь, кто я, и из этого следует, что я тебе должна — сколько, ты говорил? Пятьдесят миллионов? Какая связь?

— Слышь, кончай! Кронин твоего заказал, а вы с Корейцем его потом хлопнули на бабки, и жидок нью-йоркский вам помог. Хватит крутить — че, хочешь, чтоб я Витюху за стол позвал и он тебе все рассказал? Сама все знаешь — кончай мозги еб…ть! Давай решим, как будешь отдавать бабки, и не лепи, что все бабки в деле, — тебе еще жидок наследство оставил, и банкир, под которого ты легла, тоже, говорят, небедный был, за границу успел лавэшек откачать, и я так чую, что ты и их прихватила. Отдаешь пятьдесят лимонов — и живи спокойно. Сейчас обмозгуем с тобой, как ты их будешь отдавать — Витюха нам пригодится, он в бизнесе кумекает нехило — и начнем. Ты не с лохами дела имеешь, я ж секу, что у тебя дома таких бабок нет — так что по частям и отдашь. Будешь тянуть — с родителями твоими разберемся, а потом и с тобой…

Вместо ответа достаю из сумки отксеренный список имен и фамилий Ленчиковой банды, пожаловавшей в Лос-Анджелес. А он смотрит на меня внимательно, застывая, сбиваясь с мысли. И я думаю, что мы с ним словно в карты играем — он мне свои козыри, а я ему свои.

— Допустим, что все так. Но если я не отдам…

— Не отдашь? Ты че, в натуре? Родителей любить надо — мать у человека одна. Бабки — тьфу, бумага, а вот мать…

Смотрю на него спокойно, хотя жутко хочется посоветовать ему не заниматься любовью с моими мозгами.

— Итак, если я продолжаю утверждать, что никаких твоих денег у меня нет?..

— Сядешь. Сдадим тебя полиции — примут только так. Позвонит им Витюха и расскажет все, что про тебя знает — и про то, что ты воскресла тут, и про то, кто твой муж был, и про банкира. Примут — они русских не любят, им всякая туфта сойдет, а тут не туфта, а правда. Позвонят мусорам в Москву, проверят — и ты будешь сидеть. Бабки твои конфискуют, и выйдешь лет через десять, а нам все равно все отдашь. У тебя наверняка припрятаны запасы, никому не найти, — а в тюрьме тоже наши люди есть, будешь тянуть, они тебя там кончат. На хер тебе в отказ идти? У тебя этих бабок лом, отдашь, что положено, тебе на сто лет хватит, баба ты молодая, жить да жить, и мужики тебя любят — Кронину вон как мозги заела, сам все бабки отдал, козлина. Ну че ты ломаешься, а?

— Сдашь, значит? Ты же вор в законе, а, Ленчик, ты же Леня Питерский, — не нравится, пидор, что я знаю кто ты. — Ты ж по понятиям должен жить, Ленчик, и с мусорами дел не иметь, ни с русскими, ни с американскими. А ты мне зоной угрожаешь. В падлу это, Ленчик, — и когда братва в Москве узнает, проблемы у тебя могут быть, как думаешь?

— Слышь, сучка! — выдыхает злобно, и ярость в неприятных глазах, и меня обдает гнилостным дуновением, хотя сидим не очень близко друг к другу. Зрачки расширяются, как у наркомана, вколовшего дозу и теряющего контроль над собой, затопляют ненавистью белки, и кажется черная липкая субстанция сейчас брызнет на стол. — Ты кончай тут понтоваться — понятия ей! Ты сама-то кто — подстилка в натуре, твое дело ноги раздвигать, когда скажут, да в рот брать, если кто даст, и тебе никто слова тут не давал…

— Ну раз ты живешь не по понятиям, разговор другой, — легко соглашаюсь, судорожно ища нужные слова, боясь вывести его из себя, потому что это последний раунд — за ним только стрельба может быть. — Братве я в Москву за тебя позвоню…

Он ухмыляется: ясно без слов, что никуда я не позвоню, что знает от Виктора, что я искала помощи и никаких концов у меня там нет. Что ж, он прав.

Пауза мне нужна — хорошо, что официант крутится неподалеку, поглядывая на нас недовольно. Еще бы: сидим вот уже минут двадцать минимум, а заказали только тортильяс и пиво. Прошу его повторить, гляжу на Ленчика, который тоже кивает, — мне сейчас временное перемирие нужно, без эмоций и повышенных тонов.

— Послушай, Леня, — начинаю спокойно. — По твоим словам, банкир заказал моего мужа, а я в ответ хлопнула банкира. Допустим, что так. Послушай меня, пожалуйста: он убил моего мужа, а ты мне говоришь, что я неправильно поступила. Я что, должна была его простить?

— Завалили бы его с Корейцем, и весь базар, — реагирует Ленчик. — И надо было падлу завалить, а ты с него захотела бабки снять. Да и Вадюха твой с него поимел. Но вы же его на чужие бабки хлопнули — люди год искали, пока не нашли концов. Арабов каких-то трясли, летали по миру, выясняли. Я тебя понимаю — я бы сам Кронина завалил, нет базара. Но чужие лавэ отдай. Сечешь?

Да, глупо было рассчитывать, что Ленчик прослезится. Что теперь будем делать?

— Значит, так, Леня, — произношу окончательно, дожевывая острейшую лепешку и запивая ее пивом. Аппетит, конечно, на нуле, но я думаю, что, если человек ест во время разговора, значит, разговор этот его не трогает, не вызывает эмоций. — То, что я тут услышала, — это интересно, но не более того. Я никакого отношения ни к каким деньгам не имею, нет их у меня и не было. В том случае, если ты обратишься в полицию, я сходу сдаю вас ФБР — помнишь, я тебе в прошлый раз сказала, что у меня диктофон в сумке, а ты распинался за Яшу Цейтлина, как ты его убрал? Запись у меня, кто ты — я знаю, и всех твоих людей знаю — хочешь зачитаю список? Вот он — имена, фамилии, хоть завтра приходи и сдавай, никого искать не надо, у меня даже фотографии ваши есть. Мне ничего не будет — у меня адвокат хороший, я выпутаюсь, и нет за мной ничего. Кронина мне не привяжешь — он на аферу шел, пытался заниматься запрещенным в Америке делом, иракские деньги покупать. А вот тебя примут надолго — мокрое дело, Ленчик, и ты сам в нем признаешься, а репутация у тебя в полиции, сам знаешь, какая. Короче, я тебе предлагаю вот что: или мы расходимся по-мирному, или я через пять минут звоню в ФБР и отдаю им пленку с твоими разговорами. Они поверят — к тому же мой человек уже сфотографировал тебя и твоего корешка в компании Виктора. Вот и получится — твое признание, твоя репутация, а Виктор с вами, ближайший помощник Цейтлина покойного. Сегодняшний разговор я тоже записала — надеюсь, сумочку ты у меня вырывать не будешь, охрана моя не поймет. А если что-то случится с моими родителями, тебе совсем плохо будет. Сечешь?

Замолкаю, понимая, как он бесится сейчас. Сколько ему лет? Сорок, наверное, а то и сорок пять — а тут девчонка, по его меркам, такое ему говорит… ему, вору в законе — хотя в каком он на хрен законе?!

— Слышь, ты меня мусорами не пугай, — выдавливает наконец из себя, демонстрируя неплохой самоконтроль. — Ты про косоглазого своего не забудь — сейчас уйдешь, его завалят после моего звонка, а сдашь меня. — и с тобой то же будет.

Блефует? Не верю я, что у него Юджин, что они, держат его в клетке в ожидании выкупа? Лепишь ты, Ленчик, — был бы ты настоящий вор в законе, ты бы выиграл этот разговор и я бы с тобой не так говорила, потому что по идее ты должен был бы мне страх внушать. Но ты дерьмо, а не вор, и веса у тебя ни здесь нет, ни там, в России, — и тот жизненный опыт, который я приобрела благодаря покойному своему мужу и Корейцу, дает мне возможность чувствовать себя сильнее.

— А ты меня не пугай, Ленчик, — мне бояться нечего. В меня стреляли уже, ты же в курсе, и в реанимации я лежала — так что это неново. А коль скоро ты меня предупредил, сегодня же составлю письмо адвокату, и список твоей братвы, и твое имя, как моего потенциального убийцы, и ваши снимки — чтобы в случае моей смерти передал в ФБР. И сегодня же позвоню родителям — сообщу им, что жива, что пряталась тут от киллеров. Папа у меня, если ты в курсе, генерал милиции — так что, когда местные копы обратятся к русским, материал по тебе придет незамедлительно, обещаю. Ну так как, расходимся по-хорошему?

И показываю ему диктофон, вытащив его из сумки, — дураку понятно, что хрен чего оттуда запишешь, но я специально прихватила, чтобы п