КулЛиб электронная библиотека 

Детская библиотека. Том 13 [Софья Леонидовна Прокофьева] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА ТОМ 13


Софья Прокофьева ЛОСКУТИК И ОБЛАКО


Глава 1

О чем думала старая лошадь дядюшки Буля
«Ни одной травинки…» — думала старая лошадь.

Она тащила за собой тележку. На тележке большая дубовая бочка с надписью: «Вода принадлежит королю». Под надписью королевский герб: золотое ведро и корона.

Рядом с тележкой шагал дядюшка Буль, продавец воды.

— Эу, кому воды! Ключевой, холодной! — бодро покрикивал дядюшка Буль.

Телега прогромыхала по мосту. Но реки не было. Под мостом торчали сухие пыльные камни.

«Какой же это мост, если под ним нет воды? — думала лошадь. — Одно название. А ведь старый филин, Ночной Философ, который в темноте прилетает на крышу моей конюшни, сколько раз мне рассказывал, что раньше здесь текла река и воды было сколько угодно. Только, может быть, он уже спятил с ума от старости? Бедный Ночной Философ…»

Теперь телега катила по кривой улочке. По обе стороны стояли серые от пыли дома.

«Разве это канава? — думала лошадь. — Какая же это канава, если в ней ни травинки? Ей даже стыдно называться канавой. А деревья без листьев? Разве это деревья?»

— Мама, глоточек! — захныкал тощий мальчишка.

— Дядюшка Буль! — окликнула продавца воды бледная женщина. — Налей кружку воды моему сынишке.

— Тпрру! — крикнул дядюшка Буль, натягивая вожжи. — А что дашь за это?



Моток кружев, дядюшка Буль, — заторопилась женщина, — тонких, как паутинка! Ты же знаешь, какая я мастерица.

Мальчишка одним духом опорожнил кружку, а мать держала раскрытую ладонь под его подбородком, чтобы не упало ни капли.

Лошадь проехала мимо колодца, доверху заваленного большими булыжниками.

Около колодца, привалясь к нему спиной, сидели два стражника: Рыжий Верзила и Рыжий Громила. От скуки плевали: кто дальше.

«Какой же это колодец, если из него нельзя напиться? — подумала лошадь. — Одно название…»

— Как дела? — поинтересовался дядюшка Буль. — Никто не про?..

— Чего — не про?.. — лениво переспросил Рыжий Верзила, приоткрыв один глаз.

— Не пробовал ли кто-нибудь отвалить камни и набрать воды?

— Днем все тихо, — зевнул во всю пасть Рыжий Громила. — А по ночам около каждого колодца ставят пушку. Попробуй подступись!

— Эй, кому воды! Ключевой, холодной! — снова завопил на всю улицу дядюшка Буль.

Но на его крик никто не вышел из домов. Двери захлопывались, закрывались окна.

«Нигде ни травинки, ни листка. Бедная земля. Мертвый город. Траву увидишь разве только во сне да за решеткой королевского парка. Как плещется вода в бочке, с ума сойти!»

Вот о чем думала старая лошадь дядюшки Буля.

Глава 2

Лоскутик
— Эй, Мельхиор! — крикнул дядюшка Буль, когда его тележка поравнялась с маленькой лавчонкой. Над дверью лавчонки, на кособокой вывеске, было выведено: «Иголки, булавки, разные острые вещи и все, что пожелаете».

В дверях показался лавочник. Сразу было видно, что он торгует острыми, жесткими и колючими вещами. Взгляд у него был колючий. Ресницы как иголки. Брови и усы похожи на жесткие щетки.

— Говорят, подешевела водичка, — сказал лавочник и хихикнул.

— Пока нет, — грустно ответил дядюшка Буль.

— Так, значит, за одну серебряную монету два ведра? — еще веселей спросил Мельхиор.

— За две монеты одно ведро, — совсем загрустил дядюшка Буль.

Увидев, что обмануть дядюшку Буля все равно не удастся, Мельхиор перестал улыбаться и крикнул:

— Эй, Лоскутик, неси ведро!

Из темноты лавки с пустым ведром в руках выскочила девчонка.

Обыкновенная девчонка. Нос — лопаткой, да еще к тому же густо посыпан веснушками. Глаза — зеленые. Жесткие рыжие косицы торчат в разные стороны.

Только вот одета она была необычно.

Все ее платье было сшито из разных лоскутьев: больших, маленьких, шерстяных, синих, красных, в полоску.

— Глоточек… — прошептала Лоскутик, уставившись на ведро с водой.

— Еще чего! — прошипел лавочник.

В этот момент случилось кое-что странное. Старая лошадь дядюшки Буля, всегда такая унылая и сонная, вдруг резко вскинула голову и заржала. Мало того, она поднялась на дыбы, насколько позволяли оглобли, и принялась быстро и радостно кивать головой, как будто с кем-то здоровалась. Но и этого мало. Она в изумлении таращила глаза, махала хвостом, трясла гривой и продолжала ржать, как легкомысленный жеребенок.

Дядюшка Буль даже пролил немного воды на землю. Это случилось с ним в первый раз с тех пор, как он стал королевским продавцом воды.

Мельхиор покачал головой, взял ведро и понес его в дом.

При этом он делал такие осторожные и бережные шаги, как циркач, который держит на носу шест, а на шесте поднос, уставленный хрустальными бокалами.

Лоскутик вздохнула и поплелась к себе на чердак.

Это был самый обычный чердак. Мебели там было не особенно много: всего только куча соломы в углу.

Лоскутик подняла с полу соломинку и принялась ее жевать. И вдруг она что-то увидела на чердачном окне.

Трудно даже сказать, увидела она что-нибудь или нет.

Но если считать, что увидела, то на окне сидела лошадь дядюшки Буля, с трудом взгромоздившись на узкий подоконник.

С другой стороны, можно считать, что она вовсе ничего не увидела, потому что лошадь дядюшки Буля, сидевшая на подоконнике, была совсем прозрачной. Такой прозрачной, что ее почти что и не было.



— Воды… — жалобно простонала лошадь.

Лоскутик замерла. Она не могла пошевелить и пальцем.

— Я так и знала… — безнадежно проговорила лошадь и в отчаянии махнула хвостом. — Я знала, все равно воды не будет. Вместо воды будет открытый рот и глупый вид.

Лоскутик с изумлением увидела, что хвост у лошади исчез. Исчезли и задние ноги.

— Вы… кто? — пролепетала Лоскутик.

Лошадь мягко качнула гривой. Живот ее стал совсем прозрачным.

— Я так и знала… — сказала лошадь, с упреком глядя на Лоскутика, — я знала, когда я буду погибать, мне будут задавать вопросы. Вместо воды — одни вопросы…

Голос ее слабел. Лоскутик увидела, что ее передние ноги, длинная шея и грива исчезают прямо на глазах.

— Воды… — прошептали лошадиные губы и пропали.

Лоскутик скатилась вниз по лестнице.

Из спальни хозяев слышался дружный храп. Лавочник храпел, как медведь в берлоге, лавочница попискивала, как суслик из норки.

Чтобы быть честным до конца, надо сказать, что Лоскутик задумалась и больно укусила себя за палец, глядя на ведро с водой. Никогда прежде она не осмеливалась сделать и глотка без спросу.

Но уже через минуту Лоскутик, задыхаясь, как могла быстро поднималась по лестнице, и вода выплескивалась из ведра, текла по ее голым ногам.

Нисколько не сомневаюсь, мой читатель, что, если бы ты очутился на месте Лоскутика и это у тебя на подоконнике сидела бы грустная прозрачная лошадь и просила напиться, ты бы поступил точно так же.

Лоскутик толкнула дверь коленкой.

На подоконнике никого не было. Прозрачная лошадь исчезла.

Никогда чердак не казался ей таким пустым. Лоскутик стиснула зубы, сжала кулаки, чтобы не зареветь. Все сразу стало серым, скучным. Лоскутик села на кучу соломы, но тут же вскочила.

Она увидела, что над подоконником плавает один-единственный прозрачный и очень печальный лошадиный глаз.

Видимо, глаз увидел ведро. Он раскрылся пошире, мигнул, в нем сверкнула радость. Покачиваясь, он подплыл к ведру и нырнул прямо в воду.

Ведро как будто ожило. Оттуда послышалось бульканье, бормотание и очень довольное кряхтенье.

Через минуту из ведра показалась белая, легкая, будто вылепленная из мыльной пены, голова.

Лоскутик разглядела нос лопаткой, широко расставленные глаза, косички, торчащие в разные стороны.

Две белых руки уперлись в края ведра. Человечек крякнул, поднатужился и сел на край ведра. Натянул белый рваный подол на коленки.

Он кого-то напоминал Лоскутику. Кого-то очень знакомого. Но кого? Лоскутик никак не могла сообразить.

Лоскутик заглянула в ведро.

«Пустое! — изумилась Лоскутик. — Ни капли не осталось. Даже дно сухое…»

— Когда-нибудь испарялась? — задумчиво спросил белый человечек.

— Н-нет… — шепнула Лоскутик.

И вдруг белый человечек дернул себя за ухо и плавно взлетел кверху.

Он для этого ничего не делал: не махал руками, даже не шевелил пальцами босых ног. Просто летел себе — и все.

Когда он пролетал над Лоскутиком, лицо ее осыпали мелкие капли воды.

— Поняла? — спросил он.

— Не очень, — сказала Лоскутик, которая на самом деле ничего не поняла.

— Облако я, — просто сказал человечек, — обычное Облако.

Глава 3

Белый лев на подоконнике
Стемнело. Из-за черепичной крыши вылез месяц — острые рожки.

Облако сидело на подоконнике, свесив ноги. Месяц сквозь него светил мутно. Таял, как кусок масла в манной каше.

— Ну, поколотят… — бодрилась Лоскутик, поглядывая на пустое ведро. — Тебе сколько лет? — спросила она у Облака.

— Не лет, а дождей, — поправило ее Облако. — Миллион семьсот тысяч шестьдесят три дождя.

— Дождя? — удивилась Лоскутик. — Что это… дождь?

— Не знаешь? — в свою очередь удивилось Облако. — Самое лучшее, а не знаешь. Это когда с неба течет вода.

— С неба?!

— Ну да.

— Просто так? Не за деньги? — недоверчиво спросила Лоскутик.

— Ага.

— Так не бывает.

— Еще как бывает. Когда мне исполнилось сто дождей, ого какой бабка устроила мне ливень! Проснулось, а под подушкой что, думаешь? Молния. Это мне бабка подарила. Каждое облако больше всего мечтает, чтоб ему молнию подарили. А моя бабка — старая Грозовая Туча.

— Грозовая Туча? Ливень? — Лоскутик уже устала удивляться.

— Грозовая Туча — это большое облако, с громом и молниями. Ого! Огреет — не обрадуешься. Весь день будешь летать с рыжими синяками. А ливень — это большущий дождь и непременно чтоб пузыри по лужам.

— Пузыри по лужам… — зажмурилась Лоскутик.

— Прыгают… — Облако даже проглотило слюну.

— У нас так не бывает, — печально сказала Лоскутик.

— Раньше бывало. Какая у вас река была! Добрая, ласковая. Текла через весь город. А ручьи? Славные ребята. Только ничего по секрету им не скажешь. Все разболтают. А какое болото у вас было! Умное. Все о чем-то думало. Бывало, все вздыхает, вздыхает по ночам…

— А куда же все подевалось?

— Не знаю. И никто не знает. Даже моя бабка, Грозовая Туча, и та только руками разводит. Говорит: «Ничего не понимаю!». Представляешь: река вдруг пересохла ни с того ни с сего. Ручьи пропали. От болота не осталось и мокрого места. Теперь у вас что? Пустыня.

— А королевские сады?

— Так пока туда долетишь, — испаришься. А думаешь, это приятно — испаряться? Нет, теперь в ваше королевство не заманишь ни одно порядочное облако.

— А ты?

— Я — другое дело. — Облако придвинулось к Лоскутику: — В королевском саду живет мой друг — старая жаба Розитта. Ты бы видела, какая красавица! А уж умница!

— Твой друг… — тихо повторила Лоскутик.

— Думаешь, бабка мне разрешила сюда лететь? Как же! Разгремелась вовсю: «И не думай! Там небо как сковородка. Ты что — облако или отбивная? А я взяло и улетело потихоньку. Мне так хотелось повидать жабу Розитту…» — Глаза Облака почему-то наполнились слезами. — Я старалось не глядеть на мертвые деревья…

Облако закрыло лицо ладошками. Слезы выдавились между пальцев. Тук-тук-тук! Забарабанили по подоконнику.

— Я напоило семьдесят пять бездомных собак. Двадцать восемь котов и кошек. — Облако плакало все сильнее. Со стоном раскачивалось. Даже с острых косичек закапали слезы. Оно все как-то съежилось, побледнело. — Напоило старую козу, четырех ворон и кар… кар… кар… картофельное поле… Я выплакало из себя всю воду. Во мне не осталось ни капли…

— Капает! Капает! Капает! — раздался снизу истошный вопль лавочницы.

Только тут Лоскутик заметила, что дырявый, рассохшийся пол чердака весь залит водой.

Две пары ног бешено затопали вверх по лестнице. Бедные старые ступеньки, каждая на свой голос, заохали и застонали.

— Это девчонка! Ее надо пс-с!.. Фс-с!.. Кс-с!.. — давилась от злобы лавочница.

— Я ее Хр-р!.. Вж-ж!.. Пш-ш!.. — хрипел Мельхиор.

— Улетай! — отчаянно прошептала Лоскутик, пятясь от двери. — Скорей улетай!

Дверь распахнулась. Лавочник и лавочница застряли в узких дверях.

Луна осветила их. Черные рты, руки с растопыренными пальцами.

В конце концов лавочница потеснилась назад, и Мельхиор влетел на чердак. Он сделал несколько яростных шагов к Лоскутику и вдруг замер на месте.

— А-а! — в ужасе завопил он, приседая, сгибая колени.

Он глядел не на Лоскутика. Куда-то мимо нее.

Лоскутик невольно оглянулась.

На подоконнике скромно и благовоспитанно, не обращая ни на кого внимания, сидел великолепный белый лев.

Он наклонил голову и белым языком аккуратно вылизывал тяжелую лапу. Ночной ветерок осторожно играл его густой гривой. Лев лениво зевнул, месяц посеребрил кривые клыки. Небольшая молния вылетела из его пасти и стрельнула в пустое ведро.

Худые колени лавочницы застучали одна о другую, как деревянные ложки.

Лавочник и лавочница ринулись к двери.

Затрещала несчастная лестница, бухнула внизу дверь, заскрежетал засов, и все стихло.

Лев на окне глубоко вздохнул.

— Я так и знал, что все кончится очень плохо, — задумчиво сказал он, глядя в окно на месяц. — Но я этого не хотел. Это все потому, что люди устроены иначе, чем мы, облака. Вам почему-то обязательно надо, чтобы была крыша над головой. А если крыша дырявая и сквозь нее видны звезды, вы не успокоитесь, пока не заделаете все дыры до одной… — Лев грустно опустил голову. — А теперь у тебя нет крыши над головой. Твои хозяева сживут тебя со свету. Они начнут тебя поджаривать, устроят тебе хорошенькую пустыню…

— Ты можешь тихо спуститься по лестнице?

Лоскутик кивнула.

— Я вылечу в окно, — сказал лев, — и буду ждать тебя за углом.

Глава 4

Барбацуца
В этот вечер в королевской кухне царила небывалая, невообразимая суматоха.

Без толку сновали поварята в белых колпаках больше их самих. От их колпаков по стенам метались тени, похожие на гигантские грибы.

В углу всхлипывали и сморкались в кружева пять придворных дам.

Главный повар, человек по натуре очень нервный, капал из склянки в рюмочку успокоительные капли.

— Когда я так нервничаю, у меня получаются очень нервные супы и взволнованные компоты, — жаловался он сам себе.

Маленький поваренок толкнул его под локоть. Лекарство взлетело вверх из рюмки.

Главный повар хлопнул поваренка по его огромному колпаку. Звук получился как от разорвавшейся хлопушки. Оглушенный поваренок, моргая, сел на пол.

На кухню один за другим вбегали слуги с золотыми блюдами. Они сообщали ужасные новости:

— Его величество швырнули пирожки прямо в бульон!

— Ничего подобного! Он вылил бульон прямо в блюдо с пирожками!

В довершение всего на кухню ввалилась снежная баба, если только на свете может быть снежная баба, от которой клубами валит горячий пар. Говоря попросту, это был слуга, весь, с головы до ног, облепленный манной кашей.

— Комочки… — сквозь манную кашу, забившую ему рот, еле выговорил слуга.

— Комочки?! — бледнея, повторил главный повар. — Как? Что? Не может быть!

— Я-то причем? — всхлипнул слуга. С его растопыренных рук пластами съезжала манная каша и с приятным звуком шлепалась на пол. — Я подал ее. Его величество изволили даже улыбнуться…

— Улыбнуться?! Тебе?!



— Не мне, а каше. Они изволили отправить в рот одну ложку и вдруг как завопят: «Комочки!..» Потом они начали икать, стонать, плеваться, вопить и топать ногами. А потом… — Снежная баба развела руками, указывая на себя.

— Кто варил кашу?

Пять придворных дам засморкались еще жалобней.

— Где Барбацуца?

— За ней послали девяносто семь голубей, карету, семерых стражников верхом и капитана.

Вбежал перепуганный слуга:

— Его величество требуют манную кашу. Сейчас же! Немедленно!

Вбежал еще один слуга:

— Его величество стучат ложкой по столу!

Главный повар оперся рукой о плиту и тут же завертелся волчком, хватаясь обожженными пальцами за мочку уха.

— Нельзя меня так нервировать! Мои соусы и подливки! Мои пирожные! Им передается мое настроение!

— Едут! Едут! — заверещал поваренок, подскакивая около окна.

По мосту, изогнутому, как спина испуганной кошки, катила карета.

— Ее любимую кастрюлю с помятым боком! Ее старую поварешку!

Через минуту двери распахнулись, и в кухню со скоростью летящего снаряда ворвалась Барбацуца.

Все как-то сразу стали пониже ростом, потому что у всех невольно подогнулись колени.

Барбацуца была тощая, длинная старуха. Один глаз у нее был закрыт черной повязкой, что делало ее удивительно похожей на морского разбойника. В другом глазу полыхало поистине адское пламя, отчего она сразу становилась похожей на ведьму.

Остальное было не лучше. Длинный нос криво оседлали разбитые очки с закинутой за одно ухо петлей из бечевки. Из-под чепца торчали пучки волос, напоминающие перья седой вороны.

Одета старуха была в старый домашний халат, на ногах стоптанные шлепанцы.

— Лентяйки! Бездельницы! Белоручки!

Придворные дамы разом уткнулись носами в коленки. Только мелко дрожали лопатки.

— Молоко! — рявкнула Барбацуца.

Она опрокинула кувшин с молоком над кастрюлей, щедро поливая молоком раскаленную плиту.

— Соль! Сахар! Крупу! — послышалось из клубов молочного пара.

Все это Барбацуца тут же, не глядя, бухнула в кастрюлю.

— Дровишек!

Загудело пламя.

Барбацуца взгромоздилась на табуретку. В клубах белого пара мелькнули ее локти, зеленые, как недозрелые бананы. Барбацуца повыше засучила рукава и старой поварешкой принялась размешивать кашу.

Пузыри вздувались и оглушительно лопались, как будто в кастрюле началась война. Летела к потолку копоть и черными бабочками валилась в кашу.

Барбацуца продолжала бешено вертеть поварешкой.

Соскочив с носа, в кастрюлю нырнули очки Барбацуцы. Вслед за ними в кашу полетел ее старый чепец.

— Готово, — прошамкала Барбацуца.

Поварешкой выудила из каши очки и чепец.

Двое слуг с благоговением наклонили кастрюлю. На золотое блюдо потекла манная каша: белая, пышная, как взбитые сливки.

Маленький поваренок подцепил пальцем повисшую на кастрюле каплю, лизнул палец и зажмурился.

Слуга поднял блюдо над головой и вышел торжественным шагом.

— Дорогая Барбацуца! — растроганно сказал главный повар. — Вы знаете, манная каша — самое любимое блюдо нашего короля. А манная каша, которую варите вы, божественна, бесподобна. Вероятно, вы знаете секрет, как ее варить.

— Надоело… — мрачно проворчала Барбацуца, глядя вниз и шевеля пальцами, вылезшими из драной туфли.

— Как — надоело? — изумился и испугался главный повар.

— Я тоже человек… Всю жизнь — манная каша. Без выходных. Надоело.

— Дорогая Барбацуца, я начинаю волноваться… — с дрожью в голосе сказал главный повар.

— А кто обещал мне помощниц?

— Но… — Главный повар беспомощно указал на придворных дам, уткнувшихся в носовые платки. Можно было подумать, что носовые платки просто приросли к их носам.



— Эти?! — взвизгнула Барбацуца. — Манную кашу надо хорошенько мешать, размешивать, перемешивать. Вот и весь секрет. А моя поварешка, видите ли, слишком тяжела для их нежных ручек. Нет, клянусь последней коровой на этом свете, последней каплей молока, я возьму себе в помощницы первую попавшуюся нищенку, побирушку, оборвашку! Только не этих лентяек! Уф! Да тут задохнуться можно!..

Барбацуца по пояс высунулась из окна.

Над королевским садом в пустом небе висел месяц, острый и желтый.

Прямо под окном на дорожке, посыпанной мелким песком, сидела большущая жаба.

Она была похожа на старый потертый кожаный кошель. Кожа складками сползала на короткие лапы. В лунном свете, как изумруды, сверкали ее бородавки.

Вокруг нее чинно сидели шесть лягушат. Их молодые, туго натянутые шкурки блестели.

Старая жаба строго и задумчиво посмотрела на Барбацуцу глазом, выпуклым, как стекло фонаря. В горле у нее забулькало.

«Или я выжала из ума и из меня пора насушить сухарей, — подумала Барбацуца, — или эта жаба все понимает. Давно не видела такой умной физиономии…»

Жаба что-то скрипнула и уползла в шелковую от росы траву. Лягушата — за ней.

Когда золоченая карета довезла Барбацуцу до ее крепкого деревянного дома с голубятней на крыше, городские часы отбили полночь.

Барбацуца увидела около крыльца какую-то скорчившуюся фигурку.

Она разглядела тощую девчонку в тряпье. В широко открытых глазах девчонки повис месяц.

А Лоскутик, потому что это была именно она, увидела страшную одноглазую старуху. На голове у старухе дыбом торчал чепец, твердый, как коробка из-под торта. Впрочем, для нас в этом нет ничего удивительного, если мы вспомним, что чепец Барбацуцы побывал в котле с манной кашей.

— Вам не нужна служанка? — чуть слышно прошептала Лоскутик.

— Ты бы лучше спросила, не нужна ли мне воровка? — закричала Барбацуца таким страшным голосом, что в окнах соседних домов зашатались огоньки свечей. Барбацуца вытащила Лоскутика из-под крыльца.

— Я не воровка! — вскрикнула Лоскутик, стараясь вырваться из цепких рук Барбацуцы.

— Ах, не воровка! — захохотала Барбацуца. — Шатаешься по ночам около чужого дома — раз! — Барбацуца загнула кривой тощий палец. — Глаза горят — два! — Барбацуца загнула второй палец. — Живот так и распевает песни от голода — три! Хочешь удрать — четыре! Чего же еще? Ясно, воровка!

Барбацуца, держа Лоскутика за руку, втащила в дом. Швырнула ее на лавку. С грохотом придвинула тяжелый стол, так что он врезался Лоскутику в живот и припер к стене.

Затем Барбацуца выхватила из печки целиком зажаренного гуся и шлепнула его на блюдо, стоящее перед Лоскутиком:

— Ешь!

Налила кружку воды, с маху поставила на стол, расплескав половину:

— Пей!

За окном раздался еле слышный вздох облегчения. Барбацуца подскочила к окну.

Она увидела что-то белое и туманное, прилипшее к стеклу.

— Это еще кто тут? — рявкнула Барбацуца. — А палки не хочешь?

Но белое и туманное поморгало выпуклыми глазищами, тихо отлетело от окна и исчезло в темноте.

Глава 5

Жаба Розитта
Тебе, мой дорогой читатель, наверно, совершенно непонятно, как это Лоскутик в такой поздний час очутилась под крыльцом Барбацуцы? И откуда она могла узнать, что Барбацуце нужна служанка?

Но наберись терпения, мой читатель! Мы с тобой немного забежали вперед, и поэтому теперь нам надо вернуться немного назад.

Если ты помнишь, насмерть перепуганные лавочник и лавочница убежали с чердака. После этого Облако спросило Лоскутика, может ли она тихонько спуститься по лестнице. А само вылетело в окно.

Так вот что было дальше.

Лоскутик на цыпочках спустилась вниз.

Впрочем, она могла бы топать, как слон, и танцевать дикий танец на каждой ступеньке. Лавочник и лавочница, заперев дверь на все замки и засовы, залезли под кровать и так тряслись от страха, что подушки и одеяла решили, что началось землетрясение.

Итак, Лоскутик благополучно вышла из дома. За углом она увидела белого льва. Лунный луч проходил через Облако, и в животе у него плясали мелкие капли воды.

— А вещи, пожитки? — спросило Облако.

— Нету. — Лоскутик с виноватым видом развела руками.

— Хорошо, — одобрительно сказало Облако. — И у меня никаких вещей. Не понимаю я людей! Отправляются в путь — тащат на себе какие-то узлы, ничего не видят кругом… Путешествовать надо налегке. — Облако мягко подпрыгнуло. — Ты знаешь, как пройти к королевским садам?

— Кто же этого не знает?

Они пошли по дороге.

Белый лев шел медленно. Пожалуй, четырех лап для него было слишком много. Непослушные белые лапы то и дело обматывались одна вокруг другой, иногда даже завязывались узлом.

— Я, пожалуй, полечу. Ходок я не из лучших.

Облако упруго, как на пружинах, подпрыгнуло и поплыло рядом с Лоскутиком.

— Я бы сейчас выпило полфонтанчика, — мечтательно вздохнуло Облако. — А почему тебя зовут Лоскутиком? Глупое имя.

— За мое платье, — тихо сказала Лоскутик, не глядя на Облако. — Я собираю лоскутья и подшиваю их к подолу и рукавам. Я же не виновата, что мои руки и ноги почему-то все время растут.

— А о чем думают твои папа и мама, которых всегда полно у вас, у людей?

— Они давно умерли. Я их даже не помню.

— Но маленькие люди не живут одни. С кем ты жила?

— Не «с кем», а «у кого», — сказала Лоскутик. — Я жила у чужих людей. Когда я была совсем маленькая и умела только ползать по полу, меня взяла к себе торговка пуховыми перинами. Она набивала пухом перины и подушки. Пух летел во все стороны, а я ползала по полу и собирала его. Когда я немного подросла и уже научилась ходить, меня взял к себе богатый мельник. Весь дом у него был засыпан мучной пылью. Я вытирала пыль с утра до ночи. Когда я еще подросла, я попала к торговке жаренной печенкой. Целые дни я терла песком жирные сковородки. Но торговка выгнала меня. Она сказала, что я стащила кусок печенки. А на самом деле печенку украл ее сынишка — обманщик и обжора. Тогда взял меня к себе трактирщик. Я прислуживала его гостям и носила тяжелые кружки с вином. Но однажды я уронила кружку и разбила. И тогда трактирщик…

— О!.. О!.. — услыхала Лоскутик позади себя.

Она оглянулась.

Облако сидело в пыли, прямо на дороге, маленькое, сморщенное, и обливалось слезами.

— Я так и знало, что все кончится очень плохо, — тряслось оно в лунном свете. — Зачем, зачем ты мне это рассказала? Чтобы я выплакало из себя последнюю воду? Да?

Лоскутик осторожно, обеими руками подняла Облако. Оно было легче перышка. Еще дергая носом и горько всхлипывая, Облако обмоталось вокруг ее шеи. У Лоскутика по спине, между лопатками, потекли струйки воды.

Теперь Лоскутик шла медленно, часто спотыкаясь. Она плохо видела. Облако наползло ей на глаза.

Что-то стучало около ее левого уха.

«Его сердце…» — подумала Лоскутик.

Они прошли через площадь Одинокой Коровы. Было тихо. Только в лавке Великого Часовщика в такт тикали все часы — большие и маленькие, чтобы убаюкать старого мастера.

Чем ближе они подходили к королевскому парку, тем выше становились дома по обе стороны улицы.

Дома были с балконами, башенками и флюгерами.

В некоторых окнах даже виднелись горшки с цветами. Это были дома богачей.

В этом городе так и определяли богатство: сколько горшков с цветами стояло в окнах.



В этом городе говорили:

«Вы слышали, моя дочь выходит замуж за очень богатого человека… Вот счастье привалило! Вы только подумайте, у него семь горшков с цветами!»

«Главный тюремщик все богатеет, у него уже одиннадцать горшков с розами!»

«Этот чудак, старый мастер зонтиков, вконец разорился. Вчера у него завяла последняя маргаритка. Бедняга, ему не на что было купить воды, чтобы ее полить…»

Наконец улица кончилась. Лоскутик вышла на дворцовую площадь.

— Ох, пыли наглоталось… — простонало Облако. — Не могу больше. В горле так и жжет. Ну, скоро королевские сады?

— Мы уже пришли. Вот они, — тихо сказала Лоскутик. — Смотри. Там все другое. Как в сказке.

За тяжелой чугунной оградой стеной стояли деревья, серебряные с одного бока. Из травы поднимались цветы. Как живые, в лунном свете шевелились фонтаны.



Облако, скользнув по шее Лоскутика, перевалило через ограду и, пригнув струи воды, нырнуло в ближайший фонтан.

Послышалось бульканье, как будто на дно фонтана опустили огромную бутылку.

Потом Облако, большое, пышное, выкатилось из воды и развалилось на росистой траве, с наслаждением поворачиваясь с боку на бок.

— Иди сюда, Лоскутик! — позвало оно разнеженным голосом.

— Ты же знаешь! — Лоскутик попятилась от ограды. — Бульдоги! Сад сторожат Бульдоги!

— Подумаешь, буль-буль-бульдоги! — беспечно пробормотало Облако.

Через газон, задними ногами откидывая росу, мчались десять раскормленных квадратных бульдогов.

Облако дернуло себя за ухо и взлетело на ветку. Село прямо на птицу. Птица залилась еще слаще, раздувая горло, хотя и очутилась прямо в животе Облака. Облако вытащило откуда-то носовой платок, встряхнуло за один угол и отпустило. Белый носовой платок, покачиваясь туда-сюда, поплыл в темноту.

Бульдоги между тем сунули слюнявые морды между прутьев решетки и жадно зарычали, разглядывая Лоскутика.

— Мяу-у! — раздался сахарный тонкий голосок.

От этого «мяу» бульдоги разом вздрогнули, выдернули морды, застрявшие между прутьями, и резко отскочили назад… Лоскутик увидела десять хвостов-обрубков, дрожащих мельчайшей злобной дрожью.

На круглом газоне стояла пушистая белоснежная кошка, изогнув упругую спину. Одну лапу, как и подобает уважающей себя кошке, брезгливо подняла, стряхивая каплю росы.

Облако, сидевшее на ветке, одобрительно посмотрело на кошку.

— Мяу-у! — еще слаще пропела кошка и исчезла в тени.

Бульдоги, хрюкнув от такого невиданного оскорбления, бросились за ней.

— Это мой носовой платок! — вздохнуло Облако. — Такой талантливый! Ну теперь иди сюда.

Лоскутик с опаской протиснулась между прутьями ограды.

— Не бойся, не бойся… — Облако повело ее в глубь сада.

На каменной скамье, около широкой вазы, полной темной воды, сидела большущая жаба. От старости тяжело дышала, выпучив глаза, глядящие в разные стороны.

— Жаба-Розитта! — вскрикнуло Облако и навали лось на жабу.

Жаба Розитта растроганно моргала. Облако обнимало жабу, целовало между глаз. Потом уселось рядом. Жаба Розитта закашляла, заскрипела, как старое дерево:

— Кхи… Кри… Ква… Крр… Фрр… Хрр… Кхх… Ква…

— Вот оно что! Ну и дела! — тихо ахало Облако, слушая жабу Розитту. — Ну и король! Что надумал! Присвоить себе воду. Самое нужное, самое лучшее, самое красивое…

Лоскутик с удивлением смотрела на Облако. Оно раздавалось вширь, стало круглым. Рот растянулся до ушей. Глаза выпучились и разъехались в разные стороны. Облако стало похоже на жабу Розитту.

В траве тайно переквакивались лягушата. Прыгали прямо через лапы Облака.

В каменной вазе в воде висели головастики. Таращили черные глазки с булавочную головку.

Жаба Розитта строго постучала по вазе — головастики тут же гвоздиками попадали вниз.

— Я так и знало, что все кончится очень плохо… — грустно сказало Облако. — Все-таки у человека была крыша над головой. Хоть какая-то, а была. Что теперь делать, посоветуй, жаба Розитта?

Жаба Розитта внимательно оглядела Лоскутика выпуклым глазом, мигнула. Лоскутик от смущения опустила голову.

Жаба Розитта что-то сипло забормотала, закашляла.

— Пожалуй, это мысль, — задумчиво сказало Облако и повернулась к Лоскутику: — Тут одна повариха ищет себе служанку. Нужно только, чтобы ты первая попалась ей на глаза.

Глава 6

День Рождения
Лоскутик сидела, прислонившись спиной к шести пышным подушкам.

Колени ее укрывали три пуховых одеяла. На животе стояло блюдо со сладкими пирожками. А рядом на скамеечке торт, в котором, потрескивая, горели десять свечек.

Лоскутику было жарко и душно. Она без всякого удовольствия надкусила восьмой пирог и стала облизывать липкие пальцы.

Уже две недели она жила у Барбацуцы.

Каждое утро Барбацуца ощупывала Лоскутика: тискала руки и ноги, мяла бока, тыкала пальцем в живот.



— Почему ты не толстеешь? — рычала Барбацуца. — Где румяные щеки, пухлые ручки, растопыренные пальчики и хоть тоненький слоек жира? Мне нужна служанка, а не щепка. Ты утопишь в кастрюли мою поварешку. Разве я могу доверить мою поварешку веретену, зубочистке, вязальной спице?

Лоскутик старалась есть побольше, но только худела с каждым днем.

Дело в том, что за все время Облако ни разу к ней не прилетало.

«Неужели оно забыло про меня, улетело навсегда и я его больше никогда не увижу? Теперь у него есть жаба Розитта. Наверно, я ему больше не нужна».

Вот от этих-то мыслей она и худела..

— Любопытно было бы узнать, сколько лет такому заморышу? — спросила однажды утром Барбацуца, заставив Лоскутика съесть целую сковородку котлет.

— Не знаю, — испуганно мигнула Лоскутик.

— Как это «не знаю»? Когда твой день рождения?

— Не знаю… Кажется, его у меня нет.

— Как это «нет»? — пришла в ярость Барбацуца. — Если у тебя нет дня рождения, выходит, ты не родилась. Тогда тебя вообще нет. А на что мне платить жалованье служанке, которой нет. Ловко устроилась, ничего не скажешь. Нет, моя милая, меня не проведешь. Хочешь ты или нет, у тебя будет день рождения. Сегодня же! Сейчас же!

Барбацуца, тяжело дыша, замолчала, задумалась.

— Как лучше всего такой лентяйке — отпраздновать день рождения? Ясно! Ничего не делать, валяться в постели и лопать сладости!

Вот так Лоскутик и очутилась в постели под тремя одеялами, с блюдом сладких пирожков на животе.

А Барбацуца, ругаясь на чем свет стоит, полезла на голубятню задать голубям корм.

Лоскутик с тоской надкусила одиннадцатый пирожок и вдруг поперхнулась и закашлялась.

В окно влетело Облако.

Лоскутик даже не сразу его узнала.

На этот раз Облако было похоже на большущего белого филина с двумя широкими крыльями. Несколько белых перьев, кружась, упали на пол, пока Облако протискивалось в слишком узкое для него окошко.

Облако уселось на спинку кровати, задумчиво наклонило голову набок, помигало круглыми глазами.

Лоскутик кашляла и смеялась от радости — все вместе.

— Надо бы постучать тебя по спине, так, кажется, делаете вы, люди, в таких случаях, — озабоченно сказало Облако. — Но если я постучу, ты даже не почувствуешь.

— Ой, это ты! Здравствуй, — еле отдышавшись, сказала Лоскутик. — Как я рада!

Облако подлетело к Лоскутику. Все десять свечей по-мышиному пискнули и погасли.

— Какая гадость! — сердито воскликнуло Облако, мягко взмахивая крыльями и прыгая на одной лапе. — Я чуть не закипело.

— Больно? Очень больно? — испугалась Лоскутик.

— Ничего. Одна лапа будет покороче, и все, — махнуло крылом Облако.

— Ты летало к филину, — догадалась Лоскутик.

— Откуда знаешь?

— По тебе видно.

— Правда. — Облако оглядело себя, вздохнуло. — Болтало с ним до утра. Не могу долго быть одним и тем же. Мне все время хочется меняться, превращаться.

— Удивляюсь на людей: как это им не надоедает всегда быть одинаковыми! Скукотища. Я бы на твоем месте каждый день в кого-нибудь превращалось.

Но Лоскутик только молча вздохнула. Облако взобралось Лоскутику на одеяло.

— Почему так долго не прилетало? — жалобно спросила Лоскутик.

— Дело было, — солидно сказало Облако. Оно наползло на Лоскутика, зашептало ей в ухо, мелко брызгая холодными каплями. — Жаба Розитта открыла мне ого какую тайну! Когда она мне это рассказала, я сделало себе сто ушей и слушало сразу всеми. Вот что: каждую ночь, когда дворцовые часы пробьют три раза, ручьи в королевском парке начинают бурлить, пруды выходят из берегов, фонтаны бьют до самого неба.

— Но почему это? Откуда эта вода? Никто, никто не знает. Я расспросило летучих мышей. Жаба Розитта лазила под землю к кротам. Во всем парке не сыщешь ни одного дождевого червя, с которым бы я это не обсудило. Но никто ничего не знает. Даже Ночной Философ…

Послышалось шарканье ног по ступенькам лестницы и злобное бормотание. Облако неловко полезло под кровать. В комнату ворвалась Барбацуца.

— Почему все не съела? Свечи почему потушила? Одеяло почему мокрое?

Лоскутик увидела на полу два белых перышка и кончик крыла, торчащий из-под кровати, да вся так и вспотела от страха.

Барбацуца посмотрела на Лоскутика и удовлетворенно хмыкнула.

Дернула за косу и пошла из комнаты. С порога обернулась и запустила прямо в Лоскутика серебряной монетой.

— Завтра купишь себе новое платье. Мне надоели твои лохмотья.

— У, кипяток, утюг горячий, сковородка! — пробормотало Облако, когда Барбацуца хлопнула дверью.

Облако вылезло из-под постели. Теперь оно было вытянуто в длину, болталось в воздухе, как полотенце. На голове — чепец, нелепо торчащий дыбом, на носу — мутные белые очки.

— А собственно говоря, чего ты лежишь в постели? — осведомилось оно.

— Оказывается, у меня сегодня день рождения, — объяснила Лоскутик.

— День рождения. Это хорошо, — задумчиво сказала Облако. — Хотя все еще может кончиться очень плохо. Но опять-таки это не значит, что надо лежать в постели. Терпеть не могу жаркие подушки и одеяла. Ну-ка давай вставай!

— Убьет, — печально сказала Лоскутик.

— Гм… Может, она уйдет куда-нибудь?

— Уйдет… Как же… Она уходит, только когда за ней посылают голубей. Голуби сидят во дворце в клетках. Когда король хочет манной каши, их выпускают и они летят к Барбацуце на голубятню. Вот тогда она уходит.

— Голуби? — печально повторило Облако. — Так ты говоришь — голуби?

К изумлению Лоскутика, Облако не спеша стянуло со своей головы чепец и хладнокровно разорвало его пополам.

Из половинок чепца получилось два вполне приличных белых голубя.

Один: ел на железную спинку кровати и стал чистить перышки. Другой даже попробовал клевать крошки торта.

Облако развязало тесемки передника, разорвало его на куски. Из передника вышло еще семь отличных голубей. Большой белый голубь, выгнув грудь, воркуя, стал ходить за белой голубкой.

Облако скинуло с ног тапки — с пола взлетело еще два голубя.

— Не скажешь, что это курицы, верно? — спросило Облако.

— Не скажешь! — с восторгом согласилась Лоскутик.

— Кыш! Кыш! — замахало длинными руками Облако.

Голуби, беззвучно махая крыльями, вылетели в окно и закружились над крышей.

— Проклятье! — взревела со двора Барбацуца. — Опять! Опять подавай ему манную кашу! Ведь только утром сварила целый котел. И даже карету за мной не прислали! Ну погоди, главный повар, я пропишу тебе капельки!

— Ушла! — через минуту возвестило Облако. — Вылезай из постели, хватит. Теперь мы будем праздновать день рождения по-облачному.

Глава 7

Двенадцать белых покупателей в лавке мельхиора
— Да, а где же монета? — вспомнила Лоскутик. — Кажется, она закатилась под кровать. Я слышала, как она звякнула.

Лоскутик слазила под кровать, разыскала монету. Подкинула ее на ладони:

— Подумать только! За одну такую кругляшку можно купить целое платье.

— Купить… — Облако с обидой посмотрело на нее, печально покачало головой. — Ни одно облако еще никогда ничего не покупало. Все люди вечно что-то продают, покупают. А мы — никогда. Знаешь, как обидно! Так хочется хоть разок быть покупателем. А ведь мне тоже надо кое-что купить. Очень-очень надо.

— Нет, я куплю платье, — испугалась Лоскутик.

— Жадничаешь? — Облако нахмурилось и немного приподнялось над полом. В животе у него сердито заворчал гром. — С жадинами не дружу!

— Что ты, бери, я так, — поспешно сказала Лоскутик.

Облако мягко, большими скачками запрыгало по комнате, дрожа как желе. Захлопало в ладоши. Очки сползли на самый кончик носа.

— Я куплю краски. Коробку красок. Я буду первое Облако-покупатель!

— Может быть, ты в кого-нибудь другого превратишься? — жалобно попросила Лоскутик. — Хотя я знаю, что ты — это не Барбацуца, все равно мне как-то не по себе…

— Превратиться? С превеликим удовольствием, — охотно согласилось Облако.

Оно дернуло себя за ухо и взлетело к потолку. Разделилось на части. С потолка мягко спустилось одиннадцать белых кудрявых пуделей и одна дворняжка. У дворняжки было только одно ухо — видимо, на второе ухо Облака просто не хватило.

— В путь! — весело тявкнула дворняжка. Наверно, она была у них самая главная. — Мы пойдем в лавку к Мельхиору. Я что-то по нему соскучилась.

— Ни за что! — замахала руками Лоскутик.

— С трусами не дружу! — обиженно тявкнула дворняжка, и все двенадцать собак, семеня лапами, взлетели в воздух. — И вообще, что я ни скажу, ты все: «Нет! Нет!»

Лоскутик не посмела больше спорить.

Они вышли на улицу.

Одиннадцать пуделей и дворняжка резво бежали по улице, деловито обнюхивая тумбы и заборы. Лоскутик с убитым видом плелась за ними.

Прохожие останавливались, оборачивались, долго смотрели им вслед.

Чем ближе подходили они к лавке Мельхиора, тем хуже становилось Лоскутику.

Сначала у нее разболелась голова, потом стало стрелять в ухо. Она семь раз чихнула, а нижняя челюсть начала отплясывать такой танец, что Лоскутику пришлось ухватиться за щеку рукой.

— Зубы болят? — с сочувствием спросила дворняжка. — Однажды у меня тоже вот так разболелись зубы. Ноют и ноют. Просто лететь не могу. Что делать? Но я не растерялась. Тут же превратилась в лодку с парусом. А как известно, у лодки с парусом нет зубов. А раз нет зубов, то и болеть нечему. Жаль, что ты никак не можешь превратиться в лодку с парусом…

Но Лоскутик не слушала болтовню дворняжки.

В конце улице показалась лавка Мельхиора. Тут одна нога у Лоскутика почему-то перестала сгибаться, и Лоскутик принялась отчаянно хромать.

Потом у нее так скрючило руку, что она просто не могла ее поднять, чтобы толкнуть дверь в лавку.

Но делать было нечего. Двенадцать собак стояли рядышком и влажно дышали ей на голые ноги.

Колокольчик над дверью беспечно и радостно пропел короткую песенку, ведь ему было все равно, кто открывает дверь.

Лоскутик еще надеялась, что в лавке никого не будет. Но ей не повезло. На ее несчастье, Мельхиор и его жена были в лавке.

Они так и остолбенели, когда Лоскутик вошла в дверь. Они были удивительно похожи на кота и кошку, которые застыли на месте, увидев, что наивный мышонок сам идет к ним в лапы.

— Пожалуйста, коробочку кра… — начала Лоскутик и даже не смогла договорить.

Лоскутик выронила серебряную монету. Монета покатилась по прилавку, делая круг. Лавочница быстро накрыла ее ладонью, как бабочку или кузнечика.

В ту же секунду Мельхиор крепко схватил Лоскутика за руку.

Лоскутик завертелась, стараясь вырваться.

Если бы она могла оставить Мельхиору руку, как ящерица оставляет свой хвост, она бы это непременно сделала, даже если бы у нее не было никакой надежды отрастить себе новую.

Она дергалась изо всех сил, но Мельхиор держал ее крепко.

— Пустите! — закричала Лоскутик.

— Какая наглость… — прошипела лавочница.



— Жена, принеси плетку. Она висит за дверью, — ухмыльнулся Мельхиор.

Но лавочница не успела сделать и двух шагов.

В эту минуту в лавку не спеша, одна за другой, вошли двенадцать белых собак.

В темной лавке как-то сразу посветлело от их белоснежной шерсти.

— Здравствуйте! — небрежно кивнула хозяевам дворняжка, даже не взглянув на Лоскутика.

Собаки принялись внимательно разглядывать товары, выставленные на полках.

— Не купить ли нам дюжину чашек? — спросил белый пудель с пушистой кисточкой на хвосте.

— Или ножницы подстригать шерсть?

— Может быть, сотню булавок?

— Ах да! Не забыть бы щетки и расчески! В прошлый раз мы забыли их купить.

Нет, собакам положительно нравилось разыгрывать из себя солидных покупателей.

— Впрочем, все чашки в этой лавчонке битые, — высоко подпрыгнув, презрительно тявкнула дворняжка.

— А ножницы тупые! — подхватил пудель с кисточкой на хвосте, взлетая к самой верхней полке.

— Булавки гнутые!

— Что за дрянная лавчонка! Все расчески без зубьев!

Двенадцать собак подошли поближе и оскалили белые зубы. Зубы были такие белые, как будто все собаки аккуратно чистили их зубным порошком утром и на ночь, не пропуская ни одного дня.

— А, вспомнила, — тявкнула дворняжка, — нам нужны краски!

— Крраски! — зарычали разом все собаки, поставив двадцать четыре белых лапы на прилавок.

Лавочница тут же упала в обморок.

Лавочник выпустил руку Лоскутика и, весь дрожа, покорно полез на полку, посыпая упавшую жену чашками, блюдцами, булавками, расческами и ножницами.

Он положил на прилавок коробку с красками. Было ясно, что сейчас он безропотно отдаст все товары до последней иголки.

Надо признаться, что Лоскутик не стала особенно задерживаться в лавке. Голова, руки и ноги у нее почему-то перестали болеть, чихать она тоже перестала, и, схватив краски, Лоскутик вихрем вылетела на улицу.

Глава 8

День рождения по-облачному
— Теперь куда? — спросила Лоскутик.

— Увидишь, — тявкнула дворняжка.

Пробежав мимо кособоких домишек, державшихся только потому, что они никак не могли решить, на какую сторону им завалиться, собаки привели Лоскутика на сухое картофельное поле.

— Познакомься, — с достоинством сказала дворняжка. — Это мой друг. Бывшее картофельное поле.

Но Лоскутик с оторопелым видом только молча смотрела на сухие грядки.

Ну кланяйся же, — сердито шепнула ей дворняжка, — скажи что-нибудь… Скажи, что рада познакомиться…

— Здравствуйте! — Лоскутик растерянно поклонилась картофельным грядкам. — Я очень рада…

Все собаки подбежали к дворняжке и, путая лапы и головы, стали сливаться вместе во что-то одно белое и непонятное, из чего постепенно вылепилась голова с двумя косицами и широким носом, толстый живот со связкой ключей на поясе, напоминающий живот Мельхиора, и кривые ноги с торчащими коленками — точь-в-точь ноги лавочницы.

— Ну, теперь огорчи меня чем-нибудь, — вздохнуло Облако, — мне сейчас надо как следует огорчиться.

— Огорчиться?! — удивилась Лоскутик.

— Ой какая ты скучная! — нетерпеливо воскликнуло Облако. — Ну конечно, огорчиться, а то как же? Тогда я заплачу и пойдет дождь.

— Но я не хочу тебя огорчать! — взмолилась Лоскутик. — И мне не нужно этого… ну, твоего дождя. Я не знаю, какой он.

— Кончай болтать! — нетерпеливо громыхнуло Облако. — Давай огорчай!

— Но я не знаю как, — растерялась Лоскутик.

— А все равно. Ну хотя бы скажи: «Я тебя не люблю!»

— Я тебя не люблю… — послушно повторила Лоскутик.

— Что?! — Брови Облака поднялись и сошлись на лбу уголком. Облако моргнуло, слезы так и потекли из его глаз. — Я так и знало, что все кончится очень плохо. Но я надеялось… Думало, мы на всю жизнь…

Облако взмыло кверху. Лоскутик попробовала удержать его за ноги, но ухватила только мокрую пустоту.

— Постой! — крикнула Лоскутик. — Ты же само сказало, чтобы я это сказала!

— А ты бы не говорила! — гулко всхлипнуло Облако, поднимаясь еще выше.

— Имей совесть! Я же не знала, что ты огорчишься!

— Нет, знала. Я же тебе сказало… о… огорчай… — Голос у Облака стал похож на эхо, ветер нес его куда-то мимо Лоскутика.

— Так я же понарошку сказала! Не по-правдашнему!

Но Облако уже не отвечало. Оно вытягивалось, таяло. Оно больше не было похоже ни на Лоскутика, ни на Мельхиора, так — на кучу белых перьев, выпущенных из перины и не успевших разлететься в разные стороны.

Чтоб не видеть этого, Лоскутик закрыла лицо руками. Она упала на сухую грядку и заплакала, кашляя от пыли.

— Что ты! Что ты! — послышался виноватый голос. Лоскутика с головой накрыло что-то туманное, мокрое и тоже всхлипывающее.

— Фу! От сердца отлегло. А то, как ты сказала «не люблю», я чуть не испарилось. Есть на свете слова, которые нельзя говорить даже понарошку. Наверно, это и есть как раз такие слова.

Облако высморкалось в свой талантливый носовой платок, глубоко вздохнуло и перестало всхлипывать.

— Как же мне теперь огорчиться?

Облако задумчиво огляделось кругом, подперло щеку ладошкой и вдруг жалостно заголосило:

— Бедные вы грядки картофельные! Сухие, разнесчастные! Ничего на вас не вырастет! Не будете никогда красивыми, зелеными!..

Оно наклонило голову, как бы прислушиваясь к себе: в нем что-то поплескивало, булькало, переливалось.

— Все в порядке. Огорчилось, — деловито сказало Облако и, дернув себя за ухо, поднялось кверху.

Кап! Кап!.. На нос Лоскутику шлепнулась тяжелая капля. Вторая упала на лоб.

— Что это? — неуверенно спросила Лоскутик.

Кап! Кап! Кап!..

В воздухе повисли серебряные нити. Капли застучали по плечам, по лицу. Платье Лоскутика намокло. Лоскутик протянула руки, сложила ладошки ковшиком. Набрала воды.

— Спасибо тебе, Облако! — закричала Лоскутик, подняв кверху лицо. Вода полилась ей в рот. Лоскутик засмеялась от счастья.

Запахло мокрой землей. Между грядок заблестели лужи.

По лужам запрыгали первые пузыри.

— Ребята, сюда!

— Вода с неба!

— Не за деньги!

— Сюда! Скорей!

Через забор перемахнуло с десяток мальчишек. Они с визгом заскакали по лужам, ртами жадно ловя струи воды.

Кто-то схватил Лоскутика за руку. Она поглядела. Это был мальчишка, каких и не бывает на свете — весь черный: лицо, волосы, штаны, куртка.

На голове у него сидел голубь, тоже весь черный. Мальчишка прыгал, но голубь не слетал с головы и только бил крыльями и перебирал лапками, чтобы удержаться.

Мальчишка потянул Лоскутика за руку.

И Лоскутик, сама не зная как, завопила громче всех и тоже запрыгала по лужам.

— Это дождь! Не бойтесь! — крикнула она. — А на лужах такие круглые — это пузыри!

Лужи были разноцветные — красные, синие, фиолетовые: кто-то из мальчишек нечаянно раздавил ногой коробку красок, купленную в лавке Мельхиора. И по лужам прыгали разноцветные пузыри.

— Вот это день рождения, по-нашему! — послышалось откуда-то сверху. — Мы зовем его дождь-рождение!

Глава 9

Белое кружевное платье
— Кто разрешил? Кто позволил? — послышался злобный голос.

Сквозь капли дождя Лоскутик разглядела капитана королевской стражи и двух солдат с пиками.

Они бежали по мокрому полю, с трудом выдирая из грязи тяжелые сапоги.

— Кто разрешил дождь? Это государственное преступление! Прекратить! Немедленно прекратить! — задыхаясь, орал капитан королевской стражи.

— А может, это тебя прекратить? — загремело сверху.

И тотчас тяжелые капли забарабанили по голове и плечам капитана королевской стражи. Он хотел что-то крикнуть, но струи дождя заткнули ему рот, залили глаза. Капитан втянул голову в плечи, согнулся, закрывая лицо руками.

Мокрые мальчишки с хохотом разбежались кто куда. Лоскутик перескочила через забор.

— Лети сюда! Скорей! — крикнула она Облаку.

Облако перевалило через забор, полетело рядом.

— Держите вот это! Белое! Круглое! — закричал, отфыркиваясь, капитан королевской стражи.

Лоскутик и Облако свернули в переулок.

Облако стало совсем маленьким. Оно хрипло дышало. Летело рывками, опускаясь все ниже и ниже, почти волочилось по земле. Сзади их нагонял топот подкованных железом сапог.

— Превращайся скорее! — крикнула Лоскутик Облаку. — Ну хоть в кого-нибудь!

— Так не могу, — простонало Облако, — мне надо подумать, сосредоточиться.

Топот приближался.

Лоскутик обернулась. Облако отстало шагов на десять. Лоскутик бросилась к нему, подняла с земли.

Подбежала к забору, села на землю, дрожащими руками принялась мять Облако.

Вылепила маленькую головку с гребешком, пару прижатых к телу крыльев. Хвост вылепить не успела.

Из-за угла вынырнули капитан стражников и солдаты.

Лоскутик быстро накрыла Облако фартуком.

— Эй, оборвашка, что ты там прячешь под фартуком? — крикнул капитан королевской стражи.

Один из солдат кончиком пики приподнял край фартука.

— Это… это курица моей бабушки… — пролепетала Лоскутик.

— Хм… — пробормотал солдат, — странная курица…

— Если такова курица, то какова же сама бабушка? — покачал головой второй солдат.

— Хватит болтать! — прикрикнул на них капитан. — Отвечай, нищенка, не видела ли ты тут чего?

— А чего? — спросила Лоскутик, глупо моргая глазами.

— Ну, такого… — попробовал объяснить капитан, делая руками воздухе какие-то непонятные круги. — Вот такого, понимаешь?

— Какого такого? — Лоскутик заморгала еще чаще.

— Ну, этакого… — вконец сбился капитан.



— Какого этакого? — Лоскутик посмотрела на капитана, открыв рот.

— Э, да что с ней связываться! — махнул рукой капитан. — Глупа как пробка, ничего не понимает. Капитан и солдаты протопали мимо. Лоскутик перевела дух. Посмотрела на Облако. Облако лежало грустное, присмиревшее.

— Ты кто? — недоверчиво спросило Облако, глядя на Лоскутика туманным взглядом.

— Как это «кто»? — удивилась Лоскутик.

— А, помню, ты была такая зеленая, развесистая и росла на опушке… — пробормотало Облако.

— Да ты что? — уже с испугом сказала Лоскутик.

— Ага, ты ловила комаров на болоте…

— Да нет же!

— А… Ты говорила «тик-так»! и показывало время на городской башне.

— Какое время? Что с тобой?

— Я тебя не знаю, — печально сказало Облако. — Я все забыло. Ну, я полетело! Пока.

— Постой! Я дала тебе напиться… — робко напомнила Лоскутик.

— Что-то такое было, — задумчиво протянуло Облако. — Напиться… напиться… Видишь ли, у меня в голове вода, а я ее всю вылило. Я выплакало всю свою память. Все, что помнило. Ну, прощай!

— Да подожди! — с отчаянием воскликнула Лоскутик. — Еще у меня сегодня день рождения. А ты говорило: дождь-рождение.

— Да, да, припоминаю, что-то такое было… — Облако немного посветлело.

— А потом ты превратилось в двенадцать собак…

— Да, да, это я помню…

— И мы пошли…

— Стой! Молчи! Вспомнило! Мы пошли в лавку к Мельхиору…

— Да!

— Ты — Лоскутик!

— А, вот где ты! Попалась, голубушка!

По улице шла Барбацуца. Из ее единственного глаза, от ярости просто сыпались искры. Она только что побывала во дворце и узнала, что король вовсе не хочет манной каши, а главный повар и не думал посылать за ней голубей.

Облако тут же свернулось клубком, шмыгнуло Лоскутику под локоть и там затаилось.

Барбацуца приближалась медленно, не спеша, и это было страшнее всего. Тень ее упала на Лоскутика. Лоскутик прижалась спиной к забору.

— Где была? Признавайся, — спросила Барбацуца тихо и сипло.

— Платье покупала! — подсказало Облако, слабо шевельнувшись под мышкой.

— Платье покупала… — помертвев, повторила Лоскутик.

— Врешь! Если ты покупала платье, то у тебя должно быть платье! Где оно? Покажи!

Барбацуца занесла над головой Лоскутика сжатые кулаки.

Лоскутик невольно вытянула вперед руки, чтобы защитить голову от удара, и вдруг на ее руках, легко развернувшись, повисло белоснежное кружевное платье.

Ветер раздул кружевной подол, зашевелил бантами и оборками.

Кружево было такое тонкое, что казалось, вот-вот растает на глазах.

Даю голову на отсечение, что ни одна принцесса на свете не отказалась бы от такого платья!

— Ты купила себе это платье? Нищенка! Кружевное? Замарашка! С бантами? Побирушка! Белое? Самое непрактичное! — Барбацуца от возмущения с трудом находила слова.

Она уже протянула руки, чтобы схватить платье, но кто-то опередил ее.

Ее опередила маленькая жалкая дворняжка.

Что это была за ничтожная тварь!

Во-первых, у нее было всего лишь три ноги, да и то больше похожих на кривые паучьи лапки. Хвоста и ушей не было и в помине.

Она была так худа, что все ребра, проткнув кожу, вылезли наружу.

Но все это не помешало собачонке быть очень проворной.

Она высоко подпрыгнула и ловко цапнула за подол прекрасное кружевное платье. Затем, часто перебирая своими тремя лапками, бросилась наутек.

Кружевное платье волочилось по пыльной дороге.

— Ах, проклятая! — крикнула Барбацуца и бросилась за мерзкой собачонкой.

Казалось, она вот-вот ухватит платье за рукав.

Но собачонка отчаянно тявкнула, поддала ходу, перемахнула через канаву, пролезла в щель под забором и скрылась.

Глава 10

Удивительное происшествие на закате
«Ни за что не проснусь, — подумал художник Вермильон и тут же понял, что больше он не заснет. — Ну хорошо, пусть я не засну. Но уж глаза открыть меня никто не заставит».

Он знал, что он увидит. Битые стекла на полу, сломанные рамы, разодранные в клочья портреты.

Прежде художник Вермильон жил припеваючи.

Придворные щеголи и богачи с утра до вечера толклись в его мастерской и охотно заказывали ему свои портреты.

Но шли годы, и художнику открывались глубокие тайны мастерства. Он научился смотреть на мир особым взглядом. Видеть красоту самых простых вещей: камня и грубого глиняного кувшина.

Сам того не желая, он стал рисовать людей такими, какие они были на самом деле, и совсем не такими, какими они хотели казаться.

Самое удивительное, что художник даже не думал об этом. Это получалось у него как-то само собой. Но трусы на его портретах были трусами, как бы они ни пыжились, стараясь изобразить себя смельчаками.

Льстецы — льстецами.

А обманщик, даже если ему удалось убедить всех, что честнее его не сыщешь человека во всем королевстве, все равно на портрете выглядел обманщиком.

Надо ли говорить, в какую ярость приходили все эти люди, увидав свои портреты?

И все-таки художник Вермильон еще как-то сводил концы с концами.

Но вот наступил этот несчастный день, и все рухнуло.

Теперь художник был окончательно разорен, а мастерская его разгромлена. Как же это случилось?

Весь этот день неудачи преследовали художника.

С утра к нему заявился главный королевский пирожник и заказал свой портрет.

На вид пирожник был очень добрый и симпатичный. У него были толстые, мягкие щеки и сладкая улыбка.

Но так как на самом деле он был человеком жадным и жестоким, то и на портрете он получился именно таким.

— Это клевета, а не портрет! — разозлился главный пирожник.

Он подтащил художника к большому зеркалу, висевшему на стене.

— Ах ты негодяй! Посмотри, какие у меня добродушные щеки, честный нос и славные, располагающие к себе уши! Посмотри, какой я славный парень! Этакий миляга и симпатяга! А ты меня каким изобразил? Это клевета, а не портрет!

Главный пирожник ушел, хлопнув дверью, не заплатив художнику ни гроша.

А Вермильон, чувствуя себя очень усталым, решил немного прогуляться.

Он перешел мост Бывшей Реки и вышел на площадь Забытых Фонтанов.

Солнце, похожее на докрасна раскаленную сковородку без ручки, уходило за сверкающие кровли дворца.

Художник глянул на него один раз и опустил голову.

«Как это печально и пусто — солнце на голубом небе, — подумал он. — Закат делают прекрасным облака. Как жаль, что люди в нашем городе никогда не видели красивого заката. Наверно, поэтому они такие скучные и злые…»

Художник глянул на небо еще раз и тихо ахнул.

Все изменилось.

Над городом плыло Облако. Казалось, небо запело.

Облако было все кружевное и нежное. Лучи солнца охватили его снизу, наполнили золотом.

«Оно похоже на лебедя или на корабль под парусами, — подумал художник. — Нет, больше всего оно похоже на кружевное платье. Да, да! На платье из тончайшего кружева. А вот из-за него выплыло еще одно облако. Это похоже на какого-то зверька. Пожалуй, больше всего на трехногую собачонку».

Художник оглянулся., Ему хотелось, чтобы кто-нибудь еще увидел это чудо.

Но как назло, на площади не было ни души.

В это час все богатые люди уже ложились спать. «Больше спишь — меньше пьешь!» — была их любимая поговорка.

Вдруг все жители окрестных домов разом вздрогнули, скатились с постелей, вскочили со стульев. В каждом доме что-нибудь упало или покатилось по полу.

Главный повар уронил склянку с успокоительными каплями на и без того совершенно спокойный коврик около своей кровати.

«Бом! — вставайте! Бум! — очнитесь! Бам! — проснитесь!» — гудел большой колокол на колокольне.

«Бегом! Бегом! Бегом!» — вторили маленькие колокола.

Не трудно догадаться, что виновником всей этой суматохи был художник Вермильон. Он забрался на колокольню и поднял этот немыслимый трезвон.

На площади быстро собралась толпа. Все улицы, идущие к площади, были усеяны ночными колпаками и домашними туфлями. Люди спрашивали друг друга:

— Что случилось?

— Пожар?

— Землетрясение?

— Эй, почему ты звонишь во все колокола? — крикнул художнику начальник королевской стражи, который второпях выбежал из дома с подушкой в руках и теперь прижимал ее к животу.

— Посмотрите, какой закат! — закричал с колокольни художник. — Облако! Облако! Посмотрите, какое красивое облако! Да глядите же! Оно тает! Оно уплывает!

Начальник королевской стражи попросил главного тюремщика немного подержать его подушку, взобрался на колокольню и за шиворот стащил художника.

— Уж я-то знаю, что сделать с этим сумасшедшим! — прошипел главный тюремщик и звякнул большой связкой ключей.

— И я знаю! — воскликнул торговец крысиным ядом, встряхивая мешок со своим товаром.

— И я знаю! — прохрипел продавец пеньковых веревок, проводя вокруг своей длинной жилистой шеи.

А художник стоял молча, совершенно оглохший от звона колоколов, и тихо улыбался.

— Я уже давно понял, какой это негодяй! Ведь он нарочно изобразил меня трусом! — со злобой сказал начальник королевской стражи.

— А меня — обманщиком! — с оскорбленным видом добавил продавец лекарства от плохого настроения.

— А глядя на мой портрет, можно подумать, что я круглый невежа! — воскликнул воспитатель богатых детей, который на самом деле думал, что дважды два будет пять.

И все они толпой отправились в мастерскую к художнику. Они сломали его мольберт, в клочья разодрали его картины и рисунки. «Нет, нет, ни за что не открою глаза», — снова подумал художник.

Он крепко зажмурился, но почему-то перед его глазами появился кувшин. Глиняный запотевший кувшин, полный воды. От него так и потянуло холодком.

Художник застонал и замотал головой. Но проклятый кувшин и не думал исчезать. Он наклонился. Струя воды упала и разбилась о дно стакана.

Художник вцепился зубами в подушку.

— Буль-буль-буль!.. — дразнил его кувшин.

«Все ясно, — сам себе сказал художник, — я просто очень хочу пить. Вот и все. Но когда мне теперь удастся напиться, совершенно неизвестно. Ведь в кармане у меня нет и ломаного гроша».

Он открыл глаза, приподнялся на локте и просто оцепенел от изумления.

Действительно было чему удивиться.

Весь пол в мастерской был залит водой. В воде, тихо покачиваясь, плавали клочки рисунков. На одном клочке была половина носа торговца оружием, на другом хитрый глаз продавца придворных калош, на третьем ухо главного тюремщика.

Вода была повсюду, где только она могла быть: в чашках, в блюдцах, в ложке, в тазу и даже в наперстке, который забыла у него в мастерской его невеста, бедная портниха.

Но самое удивительное было не это.

В глубоком кресле, небрежно закинув одну ногу на другую, сидел он сам, художник Вермильон, собственной персоной.

Правда, он был совершенно белый, да к тому же еще немного прозрачный. Но все же это был он, несомненно он! Художник узнал свои волосы, свое лицо, свою широкую блузу и даже свой задумчивый взгляд. Ошибиться было невозможно — это был он!

— Как вы понимаете, я пришел к вам не просто так, а по важному делу, — устало сказал белый человек в кресле.

— Все ясно, — сам себе, но довольно громко и внятно сказал художник Вермильон, — не нужно впадать в панику, не нужно лишних волнений. Все просто, как дважды два: я сошел с ума.

— Какая тоска, — вздохнул белый человек, поднимая глаза к потолку, — каждый раз начинать все сначала. Объяснять, рассказывать, растолковывать. Не сомневаюсь: сейчас он меня спросит, кто я.

— Кто вы? — прошептал художник.

— Облако я. Ну просто Облако, скучным голосом сказал белый человек.

— Дело окончательно проясняется, — снова сам себе сказал художник. — Отдых, витамины, никаких волнений, свежий воздух, и мне станет легче.

— Я так и знал! — уже с раздражением проговорил белый человек, ерзая в кресле. — Насколько проще с детьми. Всему верят. Понимают с полуслова. Вот что! Потрудитесь-ка спуститься вниз. Там у дверей кто-то стоит. В общем, обыкновенная девочка… Когда-то я ей все это уже объяснял, теперь пусть она все объяснит вам. К тому же вы ей скорей поверите, чем мне.

Художник опрометью бросился вниз.

Поднимался он удивительно долго. Слышался то его голос, то голос Лоскутика. Потом раздался шум падения и стук, как будто кто-то щелкал на огромных счетах, — это художник споткнулся посреди лестницы и полетел вниз.

Потом он снова начал свое восхождение вверх с первой ступеньки.

Когда он вошел в мастерскую, вид у него был самый невероятный. На лбу вздулась шишка, волосы были всклокочены, но он улыбался счастливейшей улыбкой.

Он не спускал глаз с Облака и чуть не растянулся на полу, зацепившись за ножку стула.

За ним робко вошла Лоскутик.

— Это такая честь для меня, — тихо сказал художник.

— Ну это еще ничего, — пробормотало Облако. — Художники… для них еще возможно невозможное…

— Дорогое Облако, — сказал художник, — все, что у меня есть, все принадлежит вам!

— О нет, — остановило его Облако, — это уж слишком. Вы мне просто должны помочь в одном не большом дельце. Прежде всего, не можете ли вы мне сказать: как одеваются богатые путешественники?

— Путешественники?.. К тому же богатые… — задумался художник. — Ну, тогда, конечно, башмаки с пряжками, камзол тонкого сукна, шляпа с перьями, потом непременно плащ… Да, да, именно так.

Облако слегка подпрыгнуло, и в тот же миг у него на ногах появились башмаки с огромными пряжками.

— Шляпа с перьями… — вздохнуло Облако и водрузило себе на голову неизвестно откуда взявшуюся широкополую шляпу с роскошными страусовыми перьями.

Полы кафтана у него оттопырились. На жилете одна за другой вскочили десять блестящих пуговиц.

Лоскутик смотрела на все это довольно хладнокровно — она еще и не такое видала, — а художник чуть не задохнулся от изумления. Он только взмахивал руками и хватал воздух широко открытым ртом.



— Не добавить ли солидности? — задумчиво спросило Облако и вытянуло у себя из под носа довольно длинные усы. — Может быть, еще немного усталости?

— Нет, нет, я устаю только от сидения на одном месте.

Облако поглядело на себя в зеркало.

— Пожалуй, возраст не совсем тот, — сказало оно, — путешественник, который объездил все страны, не должен быть особенно юным.

Лицо Облака тут же прорезали глубокие морщины, нос выгнулся крючком.

— Потрясающе… — только и мог вымолвить художник.

— Да, неплохо, — согласилось Облако. — Но видите ли, тут есть небольшая, но существенная подробность. Ни один путешественник на свете не бывает совершенно белым.

— Так я могу вас раскра… — с азартом воскликнул художник, но не договорил, испугавшись, что Облако может обидеться.

— Именно об этом я и хотел вас попросить! — улыбнулся белый путешественник. — Дело в том, что у нас были краски, но они погибли.

Через несколько минут в мастерской закипела работа.

Никогда художник Вермильон не трудился с таким вдохновением. Он стонал, что-то бормотал сквозь зубы, умолял Облако не шевелиться и минутку постоять спокойно.

Тронув Облако кисточкой, он отскакивал назад и, наклонив голову, издали придирчиво глядел на свою работу.

Своими лучшими акварельными красками он осторожно раскрасил щеки Облака, сделав их удивительно розовыми.

Затем, встав на колени, он покрыл башмаки Облака зеленой краской.

Высунув кончик языка, нарисовал на его чулках тонкие черные полоски.

Всю синюю краску, которая у него была, он потратил на камзол Облака, а всю красную — на подкладку плаща.

Он выскреб все остатки золотой краски и покрасил его пуговицы на жилете и пряжки на башмаках.

— Никогда не видел никого, кто больше был бы похож на знатного и богатого путешественника! — сказал Вермильон, любуясь своей работой.

Облако с довольным видом поправило пышный шарф на шее. На его пальцах одно за другим появились кольца с крупными бриллиантами, сверкающими, как капли чистейшей воды.

— Самое главное для меня в данном случае — все время держать себя в руках, — весело сказало Облако. — Вы понимаете, вода во мне не переставая циркулирует. И если я разволнуюсь, могут случиться большие неприятности. Но вы не беспокойтесь, я ни на минуту об этом не забуду. Я все время буду внимательно за собой следить. Не понимаю, почему это некоторые считают меня беспечным и легкомысленным? Ведь я совсем не такое! Нет, вы увидите, все будет просто прекрасно!

Глава 11

Кресло, улетевшее в окно
О дворце короля Фонтаниуса 1 ходили самые невероятные слухи.

Что ж, пожалуй, это был действительно необыкновенный дворец.

Я нисколько не ошибусь, если скажу тебе, мой читатель, что это был самый мокрый дворец на свете. Самый влажный, самый отсыревший, даже, смею утверждать, самый заплесневевший.

Слуги каждое утро соскребали мох с широких лестниц и плесень с мраморного пола, колонн и даже дверных ручек.

Король, конечно, был богаче всех людей в королевстве. Говорили, что его слуги каждое утро выливают на пол тысячу ведер воды.

Что ж, приходится этому верить! Ведь все полы во дворце были залиты водой. Да, да, водой! Настоящей водой!

Поэтому, пожалуйста, не удивляйся, мой читатель, что все придворные во дворце постоянно ходили в калошах.

Разумеется, это были совершенно особые калоши. Они радовали глаз своим нежным цветом: розовым, голубым, фиолетовым. К тому же подошвы у них были тонкие, как лепестки розы. Один раз потанцуешь на балу — и на пятке дыра.

Это было, конечно, очень на руку продавцу придворных калош. Он сколотил на калошах целое состояние. У него на окнах стояло двенадцать горшков с цветами, что, как ты понимаешь, говорит о немалом богатстве.

Придворные вечно ходили с мокрыми ногами, страдали хроническим насморком, и в каждом углу кто-то звонко чихал или сдавленно кашлял.

И только главный королевский советник, по имени Слыш, не обращая ни на кого внимания, ходил в глубоких черных калошах на толстенной подошве.

Слыш всегда говорил шепотом, но зато слышал все, что говорится в любой комнате дворца. Он слышал даже, о чем шепчутся поварята на кухне.

Придворных приводил в ужас один вид его черных калош, но король Фонтаниус 1 очень любил своего главного советника.



Больше всего воды было на полу в тронном зале.

Вода омывала ножки массивного королевского трона. Сдвинуть его с места не могли и двадцать силачей.

На спинке трона сверкал королевский герб — золотое ведро и надпись: «Вода принадлежит королю».

Перед троном стояла огромная мраморная чаша.

И предстаете себе только: она была по края наполнена чистейшей прозрачной водой.

В этой чаше важно плавали золотые рыбы с красными выпученными глазами и хвостами, похожими на балетные юбочки.

Придворные часами толпились около чаши, с изумлением рассматривая их. Ведь рыбы в этом королевстве были самой большой редкостью.

Король Фонтаниус 1 имел вид поистине королевский.

Он давно уже перестал расти вверх, но продолжал расти в ширину. Живот у него сползал на колени, а щеки и подбородок съезжали на грудь.

— Увы! Наш король слишком много пьет; — озабоченно качали головами придворные врачи, угощая друг друга новейшими таблетками от простуды.

Стоит мне только подумать, что мои подданные хотят пить, как от жалости меня начинает мучить ужасная жажда! — вздыхал король. — Я пью так много, потому что я слишком добрый.

Советники короля, министры и придворные страдали той же болезнью. Ежедневно они опустошали такое количество кубков и бокалов воды, что с трудом переставляли ноги.

Только главный советник Слыш, тот самый, который ходил в черных калошах, пил воду наперстками и был худ, как щепка.

В этот вечер во дворце все были как-то особенно взволнованы.

Придворные, забыв о мокрых ногах, собирались кучками и перешептывались.

— Вы не знаете, когда он явится во дворец?

— Ровно в десять.

— Я слышал, он приехал на трех верблюдах.

— Подумаешь, слышал! Я их видел, вот как вас вижу. Три белых, белых как снег, верблюда.

— Но почему на верблюдах?

— Очень разумно. Чему вы удивляетесь? Ведь верблюды могут не пить по несколько недель.

— Но почему на белых?

— Слуги у него с ног до головы закутаны в белые покрывала.

— А он богат, этот путешественник?

— Говорят, несметные богатства!

— Он остановился в самой дорогой гостинице!

— Я сам видел: огромные белые сундуки.

— Но почему все белое?

— А почему бы не быть всему белому?

В разгар этих споров дворцовые часы, подумав, пробили девять раз.

Это были самые умные и самые грустные часы на свете.

Их сделал Великий Часовщик. Он работал над ними много лет.

Когда король увидел эти часы, они ему так понравились, что он тут же попросил Великого Часовщика подарить ему эту безделицу.

Эти часы никогда не отставали и никогда не спешили.

Но всякий раз, перед тем как начать бить, они на мгновение задумывались.

Чтобы предохранить их от сырости, часы накрыли большим стеклянным колпаком.

С первым ударом часов все придворные повернули головы к высоким дверям. А с девятым ударом двери распахнулись, и в зал вошел знатный путешественник.

Он так низко поклонился королю, что перья его шляпы проехались по мокрому полу.

Синий кафтан, сшитый из невиданно тонкого сукна, сидел на нем просто великолепно. Сверкали бриллианты на пальцах.

Все невольно залюбовались его нежно-розовыми щеками. Впрочем, это никого особенно не удивило. Конечно, у кого же, как не у путешественников, должны быть розовые щеки? Ведь путешественники больше всех остальных людей бывают на свежем воздухе.

— В каких странах вы побывали? — поинтересовался король.

— О, в самых разных! — Голос у путешественника был очень приятный. — Можно сказать, я облетел весь мир. Но нигде, нигде я не видел ничего подобного! Эти мокрые полы, ступени… Лужи повсюду! Нет, это бесподобно! Я — восхищен!

Было видно, что путешественник говорит все это совершенно искренне, от чистого сердца.

Король торжественно надел золотые калоши и сам провел своего гостя по всему дворцу.

Главный советник Слыш шел за ними и сверлил спину путешественника острым и подозрительным взглядом.

Путешественник оказался человеком на редкость любознательным.

Беззвучно скользя по мокрому полу в своих зеленых башмаках, он заглядывал во все углы, за занавески, рассматривал каждый вбитый в стену гвоздь, узоры на стенах и дверные ручки.

Он стонал и вскрикивал от восхищения, но постепенно вид у него становился какой-то беспокойный и даже несколько растерянный. Наконец, он почти с отчаянием стал заглядывать под стулья и кресла. Казалось, он что-то ищет. Некоторые придворные даже подумали, не потерял ли знатный путешественник одно из своих колец с крупным бриллиантом.

Наконец все вернулись в главный зал. Король снова уселся на трон и хлопнул в ладоши.

Вошли слуги с золотыми подносами. На подносах стояли бокалы с водой.

— Вода с сиропом! Не желаете ли?

— Вода с лимоном!

— Вода с солью, новый оригинальный напиток!

— Вода со льдом!

Льдинки поскрипывали в бокалах.

Придворные осушали один бокал за другим и время от времени выходили в сад полюбоваться луной.

Слуги с подносами, низко кланялись, обступили знатного путешественника.

Но он только скучным взглядом посмотрел на бокалы.

Плавным шагом он подошел к мраморной чаше, наклонился и припал ртом прямо к воде.

Щеки его раздулись и несколько побледнели.

В зале стало удивительно тихо.

Знатный путешественник с шумом втягивал в себя воду и изредка переводил дух. Воды в мраморной чаше заметно поубавилось.

Пожилой слуга наклонил поднос. Бокалы один за другим упали на пол и разлетелись с оглушительным звоном.

Знатный путешественник с видимым сожалением оторвался от воды, закрыл рот и оглянулся.

Можно было подумать, что пока он пил, все придворные и сам король превратились в статуи. Продавец придворных калош замер на одной ноге. Главный алхимик развернул носовой платок, но так и забыл высморкаться.

— Хм… — досадливо сказал знатный путешественник и погладил свои усы, с которых побежала вода. — Кажется, я немного увлекся, а?

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но в этот момент в дверях появился начальник городской стражи.

Он отчаянно дрожал. Его ноги разъезжались на скользком полу, и он делал неимоверные усилия, чтобы как-нибудь собрать их вместе. Вид у него был самый жалкий.

Он дергал носом точь-в-точь как заяц. Можно было даже подумать, что у него под высокой шапкой с кокардой спрятаны заячьи уши.

— Виноват, ваше величество! Не углядел… Еще один откопали… — сказал он несчастным голосом.

— Придворные вмиг ожили:

— Не может быть!

— Неблагодарные!

— Ведь только вчера ночью откопали колодец в конце Кривой улицы!

— А стражников связали!

— А сегодня опять!

— Скоро они откопают все колодцы!

— Это заговор!

— Это бунт!

На губах у короля появился большой переливающийся мыльный пузырь.

Дело в том, что король, будучи еще младенцем, однажды, назло своим двадцати пяти нянькам, проглотил кусок мыла. Все двадцать пять нянек были немедленно брошены в тюрьму. Но это не помогло.

С тех пор стоило королю хоть немножко разволноваться, на губах у него появлялись великолепнейшие мыльные пузыри.

Мыло, проглоченное его величеством, было самого лучшего качества, поэтому пузыри выдувались большие, сияющие и удивительно круглые. Они отражали мраморные колонны, огни свечей и перекошенные лица придворных. Но короля это приводило в еще большую ярость.

— Засыпать колодец! Завалить камнями! Залить смолой! Нет, расплавленным свинцом!

По залу важно поплыли мыльные пузыри. Придворные шарахались от них в стороны.

Знатный путешественник издал страдальческий стон. Но никто не обратил на него внимания.

— Где этот колодец? — прошипел главный советник Слыш.

— У северных ворот, — лязгнув зубами, ответил начальник стражи.

— Это где три серых камня? — с неожиданным беспокойством спросил путешественник, делая шаг вперед.

Начальник стражи удивленно посмотрел на него и кивнул.

— Где еще такой высокий дуб с большим дуплом?

Начальник стражи снова кивнул и попятился.

Тут со знатным путешественником случилось что-то странное. С растерянным видом, ломая мягкие, гибкие руки, он бросился к королю:

— О!.. Ваше величество, не делайте этого! Умоляю вас, не заваливайте его камнями!.. — Он торопливо повернулся к Слышу: — Этот колодец — мой друг! Я в нем столько раз ночевал! В нем было так прохладно…

Слезы витыми струйками, как из носика кофейника, брызнули из глаз знатного путешественника.

Он начал удивительно меняться.

Щеки его из нежно-розовых вдруг стали густо-зелеными, в то время как башмаки, которые прежде были зеленые, как трава, почему-то порозовели, как розы. Нос знатного путешественника стал густо-синим.

Первым опомнился Слыш.

— Схватить голубчика! — прошептал он. — Это опаснейший преступник… Держите его!

Слыш прыгнул прямо на знатного путешественника, но тот мягко отскочил в сторону.

Они помчались по залу.

Резкие, угловатые прыжки главного советника напоминали полет летучей мыши, в то время как все движения путешественника были на редкость мягкими и плавными.

После каждого прыжка он менялся. Нос у него вдруг стал золотым и просто сиял, разбрасывая лучи в разные стороны. Но зато после следующего прыжка лоб его стал полосатым, белым в черную полоску, как у зебры.

В какой-то момент Слыш чуть было не ухватил знатного путешественника за полы развевающегося камзола, но в тот же миг с его правой ноги предательски свалилась калоша. Пока Слыш ловил ее ногой, путешественник очутился по другую сторону мраморной вазы.

Там его сейчас же со всех сторон окружили стражники.

Нетерпеливо притаптывая пяткой, вбивая башмак в непослушную калошу, Слыш бросился к путешественнику:

— Наручники! Кандалы! Цепи! В тюрьму его!..

Но знатный путешественник взглянул на него даже с каким-то сожалением.

— Я знал, что все кончится именно так, — почему-то грустно сказал он. После этого он дернул себя за ухо, легко подскочил и, совершив невероятный прыжок через голову начальника королевской стражи, нырнул прямо в мраморную чашу.

Мелькнули страусовые перья на его шляпе, которые к тому времени стали красно-сине-зелеными, и знатный путешественник скрылся под водой.

— Поймать его! Выловить голубчика! — прошипел Слыш.

Стражники бросились к мраморной чаше, расплескивая воду, принялись шарить руками по дну.

— Поймал! — закричал один из стражников, но на самом деле он схватил под водой руку Слыша.

Поднялся невообразимый шум. Вода выплескивалась из вазы. Возмущенные рыбы высоко подпрыгивали. Брызги летели в лицо и глаза стражникам. Те, ничего не видя, хватали под водой друг друга за руки, ловили за хвосты рыб и всякий раз думали, что поймали знатного путешественника.

Наконец, в мраморной чаше воды почти не осталось.

Все в недоумении уставились на десяток перепуганных рыб.

Знатного путешественника в мраморной чаше не оказалось.

Он исчез. Исчез бесследно. Пропал неизвестно куда, вместе со своими розовыми башмаками и золотым носом.

— Ничего на понимаю! — прошептал главный советник Слыш, проведя рукой по взмокшему лбу.

Он упал в кресло, неизвестно каким образом очутившееся позади него.

С виду кресло было как кресло и ничем не отличалось от остальных кресел, стоявших в зале вдоль стен: такие же гнутые золоченые ножки, такая же спинка, такая же шелковая обивка.

Но почему-то главный советник Слыш пролетел сквозь сиденье и грузно грохнулся об пол. При этом звук был такой, как будто все кости в нем стукнулись друг о друга.

В полной растерянности, со скрипом разогнув спину, он поднялся с пола.

И тут случилось самое невероятное.

Кресло не спеша взлетело в воздух. Сделав небольшой круг, над главным советником, оно помахало на прощание гнутыми ножками и вылетело в открытое окно.

Глава 12

Черный голубь
— Эй, лентяйка, не видишь, что ли, голуби из дворца прилетели! Накорми их и голубятню почисти. А я отправляюсь варить кашу! — крикнула Лоскутику со двора Барбацуца.

У крыльца черные лошади гнули шеи, отливающие лиловым серебром, копытами рыли ямки в сухой пыли.

Кучер, сидя на козлах, опасливо поглядывал на Барбацуцу. Он держал за щекой орех и боялся его разгрызть. Барбацуца, ворча, залезла в карету. С такой злобой захлопнула дверцу, что кучер подскочил на козлах. Крак! — орех раскололся. Карета укатила.

Лоскутик полезла на голубятню.

Среди белых голубей Барбацуцы она вдруг увидела одного голубя совсем черного. Такого черного, как если в безлунную ночь заглянуть к себе в кулак.

Она поймала голубя, провела рукой по его спинке, по крыльям: Ладонь стала черной.

— Это не твой голубь! Отдай! — услышала она. Внизу во дворе стоял черный мальчик. Весь черный, только кончик носа белый.

— Он сам прилетел, — обиделась Лоскутик. — На, очень он мне нужен. Забирай его, пожалуйста.

Мальчик удивительно ловко вскарабкался на голубятню.

Никогда Лоскутик не видела таких худых мальчишек. Можно было подумать, что он весь под своей черной изношенной одеждой сплетен из тонких гибких прутьев.

Голубь тотчас же перепорхнул к мальчишке. Уселся у него на голове.

Но мальчишка все стоял и глядел на Лоскутика.

— Как тебя зовут? — спросила наконец Лоскутик, решив, что дальше молчать невежливо.

— Меня зовут Сажа, — охотно ответил мальчишка. — Я — трубочист. Я чищу дымоходы во всем городе. Каждый день семьдесят труб. Там в трубах так темно и дымно. Иногда мне кажется, что на всей земле навсегда наступила черная ночь. Тогда я начинаю разговаривать с моим голубем. Он всегда сидит на крыше, когда я чищу дымоход. И мне становится веселей сидеть в длинной черной трубе и скрести сажу и копоть.

— А я тебя видела, — сказала Лоскутик.

— И я тебя. Это когда с неба текла вода. Что это было?

— А вот что! Смотри!

Лоскутик указала пальцем на выглянувшее из-за угла Облако. Облако было круглое, рот растянут до ушей. Короткие, кривые лапы прижаты к животу.

— Кто это? — тихо спросил Сажа и чуть не свалился с голубятни.

— Только не спрашивай его об этом. Ох, не любит! — поспешно прошептала Лоскутик. — Облако это. Ну просто Облако. Я тебе потом объясню.

— Облако!.. — Сажа в восторге заулыбался, отчего со щек у него отвалились и посыпались кусочки копоти, а с ресниц полетела черная пыль.

Облако огляделось по сторонам и взлетело на голубятню.

— Познакомьтесь. Это — Облако, а это Сажа, — весело сказала Лоскутик.

Но Облако что-то невнятно квакнуло. Его жабьи глаза разъехались во все стороны. Оно потемнело. В животе у него сердито повернулся гром. Ни на кого не глядя, оно уселось на крышу и с угрюмым видом стало щекотать молнией голубей.

В этот вечер Лоскутик, как всегда, устраивала Облаку постель у себя под кроватью. Она взбивала подушки, а Облако, мрачно насупившись, сидело на шкафу и рисовало мокрым пальцем узоры на пыльных обоях.

— Не хочу, чтобы ты с ним дружила, и все, — вдруг сказало Облако, не глядя на Лоскутика.

— Вот тебе раз! — огорчилась Лоскутик. — Это почему? Я совсем одна. Ты целые дни пропадаешь у жабы Розитты. Тебе и не до меня вовсе.

— Не забывай, у меня с жабой Розиттой важные дела, — строго сказало Облако.

— Ну да. Вон какое ты стало худое, темное. Пьешь, наверное, не вовремя, кое-как. Совсем одичало. Прилетишь — и сразу спать. Со мной даже не поговоришь ни о чем.

— А о чем ты будешь говорить с этим грязнулей?

— Он не грязнуля вовсе. Где он, по-твоему, возьмет воду, чтобы помыться?

— Небось говорил тебе, что ты красивая? — ревниво спросило Облако, продолжая водить пальцем по стене.

Ничего он не говорил.

— А ты и не верь. Ты некрасивая, — сказало Облако и добавило подозрительно: — А не говорил он; «Вот вырасту и женюсь на тебе»?

— Ну что ты! Мы же только познакомились.

Облако больше ничего не сказало и с мрачным видом полезло под кровать.

Оно долго не могло уснуть, ворочалось с боку на бок, укладывало молнию поудобней.

Лоскутик слышала, как оно вздыхало под кроватью, что-то бормотало обиженно.

Когда Лоскутик на другой день утром проснулась, Облака под кроватью уже не было.

Как только Барбацуца отбыла во дворец, не поймешь откуда, как чертик из-под земли, выскочил Сажа.

Лоскутик махнула ему рукой. Он быстро забрался на голубятню.

— Я чистил сегодня длинную-предлинную кривую черную трубу, — торопясь, заговорил Сажа, — и придумал страну.

— Страну? — удивилась Лоскутик.

— В трубе было совсем темно, вот я ее и придумал, чтоб мне было немного светлее, — сказал Сажа. — Не будешь смеяться?

— Не буду, — покачала головой Лоскутик.



— Пускай такой страны быть не может, но я ее все равно придумал. Слушай. В моей стране столько травы, что по ней могут ходить босиком все ребята, даже самые бедные. Там много деревьев. И на всех, на всех зеленые листья. И еще по ним можно бесплатно лазить. Сколько хочешь.

— Хорошо… — Лоскутик даже закрыла глаза. Так ей было лучше видно эту страну.

— Там столько воды, что она окружает эту страну со всех сторон.

— Давай назовем эту воду морем. Это красиво — море.

— Давай. А в небе там много облаков. На каждого человека по облаку. Знаешь, я дарю тебе эту страну.

— Пускай она теперь будет твоя. Хочешь?

Лоскутик открыла глаза, вздохнула.

— Очень.

«Очень, очень»!.. — послышался язвительный голос, и откуда-то из-под голубятни вылетело лохматое, растрепанное Облако. — Значит, так!.. Значит, мало тебе меня? Подавай целую страну с облаками?

— Ты подслушивало? — укоризненно воскликнула Лоскутик.

— Ну и что тут плохого? Мы, облака, всегда подслушиваем. Мы не виноваты, что люди болтают под нами всякие глупости.

— Все равно ты должно было сказать, что ты тут и все слышишь.

— Ага, выходит, у тебя завелись тайны от меня?

— Облако с ненавистью посмотрело на Сажу. — Я так и знало, что все кончится очень плохо. Недаром моя бабка мне говорила: не дружи с людьми, не дружи! Не доведет тебя это до добра!

В Облаке что-то заклокотало, как вода в кипящем чайнике. Оно с такой силой дернуло себя за ухо, что ухо оторвалось и полетело с ним рядом. Облако взлетело над голубятней.

— Прощай! — крикнуло Облако. — Теперь я больше никому не верю!

— Вернись! Вернись! — изо всех сил закричала Лоскутик.

Но Облако вытянулось в длину и превратилось в огромную змею. Оскорбленно шипя и извиваясь, оно улетело.

Глава 13

Кто же это был, в конце концов?
Как ты помнишь, мой читатель, знатный путешественник исчез самым таинственным образом.

Десять минут все, кто это видел, стояли в полнейшей растерянности, а еще через пять минут из дворцовых ворот вылетел отряд конных стражников.

Поднимая немыслимую пыль, они промчались по улицам. Пыль повисла над городом, как серый мешок.

Стражники окружили гостиницу, в которой остановился знатный путешественник, но никакого путешественника там не оказалось.

Неизвестно куда пропали слуги в белых покрывалах, исчезли белые сундуки, а от трех верблюдов, привязанных к столбу во дворе гостиницы, остались три небольшие лужицы.

Правда, старая подслеповатая служанка клялась, что собственными глазами видела, как верблюды живьем взлетели в небо, а белые сундуки один за другим вывалились из окна, поднялись вверх и пропали. Но никто ей, конечно, не поверил.

Король созвал тайный совет.

Во дворец съехались все королевские ученые, советники и придворные.

Здесь были знаменитые алхимики в остроконечных шапках, уже много лет трудившиеся над тем, как превратить серебряные ложки и оловянные тарелки в золото. От них пахло серой, и они глядели друг на друга подозрительно и со скрытой злобой.

Здесь был даже главный астроном короля, который научно доказал, что месяц и луна — это одно и то же.

Из угла в угол, заложив руки за спину, быстро ходил маленький пухлый человечек. У него были всклокоченные волосы и безумные глаза.

Это был очень знаменитый ученый — специалист по форме блинов. Всю свою жизнь он посвятил одной мечте: испечь квадратный блин на круглой сковородке. Он испек несметное количество блинов, горы блинов и блинчиков, но среди них не было ни одного квадратного.

Да, что и говорить, здесь собрался весь цвет ученого мира!

— Ну-с, что вы думаете по этому поводу? — мрачно спросил король. — Кто же все-таки он был, этот путешественник?

Но даже сам главный советник Слыш, который знал, что творится в любом закоулке дворца, не мог ответить на вопрос короля.

— Ваше величество, — доложил слуга в золотой ливрее, с мокрыми до колен ногами. — Три человека просят разрешения срочно поговорить с вашим величеством. Они утверждают, что могут сообщить вашему величеству очень важные новости.

Король кивнул.

— Пропустить, — сказал Слыш.

Первым вошел в зал лавочник Мельхиор. Увидев острые сабли, и пики, и еще множество острых и колючих предметов, лавочник просто затрясся от алчности и страха.



— Очень надежный и преданный слуга вашего величества, — шепнул на ухо королю советник Слыш. — Я о нем слышал только самое хорошее…

— Ваше величество… — начал лавочник. Он извивался всем телом и не мог ничего с собой поделать. — Двенадцать белых собак!..

— Что?! — изумился король.

— Вернее, одиннадцать пуделей, одна дворняжка и лев на подоконнике! — выпалил лавочник, чувствуя, что он говорит что-то не то.

— Какая дворняжка на подоконнике? — нахмурился король. — Почему ко мне пускают сумасшедших?

— Нет-нет, ваше величество, умоляю вас, разрешите ему продолжать, — насторожившись, сказал советник Слыш.

— Собаки летали по всей лавке и купили краски…

— А лев был на чердаке и улетел в окно!.. — понимая, что он окончательно запутался и получается какая-то полнейшая ерунда, уже несчастным голосом закончил Мельхиор.

— Улетел в окно… — прошептал Слыш. — Кресло тоже улетело, и именно в окно! Тут есть несомненная связь. Эй, напоить его и отпустить!

Лавочник начал извиваться, как змея, которую держат за хвост. Он не мог сделать ни шага. Слуги под руки вывели его из зала.

Вошел капитан королевских стражников.

— А у тебя что? — спросил Слыш.

— Вода с неба, ваше величество! — рявкнул капитан.

— Какая еще вода с неба? — Король с беспокойством оглянулся на Слыша.

— Сам видел! Она хлещет, а они пляшут! — выпалил капитан, вытягиваясь так, что стал похож на крокодила, вставшего на хвост.

— Кто хлещет? Кто пляшет? — прошипел Слыш. Вода хлещет, ребятишки пляшут. Прямо по лужам, ваше величество! Босиком!

Лицо короля побагровело. Большой мыльный пузырь вздулся у него на губах, задрожал, мягко отделился от губ и поплыл по залу.

Капитан королевских стражников застыл неподвижно, свел глаза вместе, глядя на плывущий прямо на него мыльный пузырь. Он твердо встретил опасность, приняв пузырь на кончик носа, да так и замер, боясь пошевелиться.

— Вы слышите? — вздувался и пенился король. — Нищие ребятишки босиком пляшут по лужам! В моем королевстве — по лужам! В моем королевстве — босиком! Какова наглость! Босиком! По лужам!..

Тем временем на месте капитана королевских стражников возник круглый, как бочка, дядюшка Буль.

Он делал неимоверные усилия, стараясь поклониться королю, но все было безуспешно, поскольку бочка никак не может согнуться пополам.

Поэтому он попросту плюхнулся на пол и, не вставая, проговорил жалобным голосом:

— Больше не пьют!

— Кто не пьет? — Король выпустил еще один пузырь: прекрасный, сияющий, бледно-лиловый.

— Вдова в конце Нищей улицы — раз, слепой музыкант в Сером тупике — два, старый шарманщик, у которого недавно сдохла обезьянка, — три… — перечислял дядюшка Буль.

— К черту старого шарманщика! — Король выпустил целую стайку маленьких голубых пузырей.

— Они больше не покупают у меня воду — значит, они больше не пьют, — развел руками дядюшка Буль.

«Значит… значит»!.. — передразнил его Слыш. — Значит, просто-напросто они достают воду где-то еще.

Дядюшка Буль выкатился из зала.

— Его величество желает знать ваше мнение, господа ученые! — прошептал Слыш.

Воцарилось неловкое молчание.

— Я думаю, что разгадку надо искать в усиленном влиянии луны, которую я недавно открыл, — проскрипел королевский астроном, низко кланяясь королю.

Он считал, что, если он ничего не скажет, это может произвести на всех неблагоприятное впечатление.

Слыш только молча посмотрел на него, и королевский астроном тотчас же скрылся за чьей-то спиной.

— Я полагаю, — воскликнул специалист по форме блинов, еще больше взъерошив свои волосы, — я полагаю, что эти летающие звери есть результат брожения дрожжей, в излишнем количестве проникших в атмосферу!

— Ваше величество, необходимо срочно поймать одну из этих летающих собак, — с важностью заявил алхимик в высокой остроконечной шапке со звездами. — Тогда я разложу эту летающую собаку на составные части при помощи окиси серебра и скажу вам, что это такое.

— Невежа! — воскликнул другой алхимик в шапке еще более высокой. — Это же неслыханно! Разлагать летающих собак с помощью окиси серебра. Это же просто безграмотно! Летающих собак разлагают на составные части только с помощью щелочи. Это же знает любой школьник!

— Нет, при помощи кислоты! — возопил алхимик в шапке пониже.

— Щелочи!

— Кислоты!

Алхимики начали наскакивать друг на друга, как два петуха.

— Недавно произошла одна презабавная история, — прошептал Слыш. В зале стало удивительно тихо. Алхимики замерли, сверля друг друга глазами. — Наверно, вы все о ней слыш-шали. Какой-то полоумный художник, по имени Вермильон, забрался на колокольню и звонил во все колокола. Мало этого. Он вопил диким голосом и призывал всех полюбоваться… чем, вы полагаете?

— Облаком! — как один, выдохнули все прославленные ученые и придворные.

— Так не думаете ли вы, что разгадка именно в этом? Не думаете ли вы, что в наше королевство залетело…

— Облако! — в один голос крикнули все.

— Да, — прошептал Слыш. Он всегда говорил очень тихо, но все всегда слышали каждое произнесенное им слово.

Король выпустил небывало большой пузырь. Пузырь, упруго дрожа, поплыл, неся на себе бледные лица придворных.

— Какое несчастье!

— Облако!

— В нашем королевстве!

— Облако!

— Какая беда!

— Все было так хорошо, и вдруг…

— Облако!

— Это катастрофа!

Вбежал начальник королевской стражи, тот самый, до удивительности похожий на зайца. Он заговорил, дрожа и заикаясь:

— Ваше величество! На площади Одинокой Коровы… Красный человек… Весь красный… Плачет…

Брызжет вином во все стороны… Окружили… Хотели схватить… Но красный… взлетел кверху и повис на флюгере… Ваше величество, вниз головой… Висит и плачет… Висит и плачет…

— Он — это оно! — со свистом прошептал Слыш.

Он резко повернулся к королю. Казалось, все кости в нем скрипнули, задев друг друга.

— Что? — переспросил король. — Ничего не понимаю!

— Это — Облако! — совсем тихо сказал Слыш.

Глава 14

Удивительное происшествие в трактире «Хорошо прожаренный лебедь»
Площадь Одинокой Коровы, несмотря на свое грустное название, была самой шумной и оживленной площадью в городе.

Здесь стучали молотками сапожники, загоняя гвозди в каблуки, шипели утюги портных, гром и лязг летел из кузниц.

Тише всех работал Великий Часовщик. Он неслышно мастерил крошечные пружинки и колесики, и только один раз в час из всех стенных часов выглядывали кукушки, куковали и кланялись старому мастеру.

Среди придворных короля Фонтаниуса 1 было много славных мастеров.

Для того чтобы купить кувшин воды и каравай хлеба для своей семьи, им приходилось немало трудиться.

Король за гроши покупал у них кинжалы с узорами на рукоятках, тончайшие кружева и вышивки, часы, которые никогда не спешили и не отставали, удивительные вазы с рисунками, просвечивающими насквозь.

Король выгодно выменивал на эти прекрасные изделия у других королей зерно и овощи — все, что не могла дать его измученная, несчастная земля. А затем втридорога продавал это своим мастерам.

Так что в карманы королю ручейками текло золото. А в кузницах до поздней ночи сверкали раскаленные угли, в мастерских не останавливаясь жужжали ткацкие станки. А Великий Часовщик вынимал из глаза выпуклое стекло и ложился спать тут же, на полу, на жестком тюфяке.

И, как ты уже знаешь, мой читатель, все часы, большие и маленькие, сговорившись между собой, начинали тикать в такт, чтобы усыпить его.

Посреди площади в пыли возились полуголые ребятишки. Они рисовали пальцами друг у друга на пыльных животах разные забавные картинки.

Тут же на площади был трактир «Хорошо прожаренный лебедь».

Самые богатые люди в городе заходили в темный, прохладный подвальчик осушить кружку отличного вина.

Хозяин трактира, человек жадный и расчетливый, очень гордился своей необычайно гладкой лысиной. Он извлекал из нее немалую выгоду. Каждое утро первым делом он до блеска натирал ее суконкой так, что она начинала сиять, как зеркало. Лысина отражала огоньки свечей, и потому в темном подвале становилось светлее. Благодаря этому трактирщик изводил вполовину меньше свечей.

Возле трактира вечно околачивался Один-Единственный Нищий. Остальных нищих король давно уже засадил в тюрьму.

— Королевство без нищих — это черт знает что, а не королевство, — любил говорить король Фонтаниус 1. — Что это за король, который не смог довести до полной нищеты ни одного из своих подданных? Нет, у меня тоже должен быть свой собственный нищий! Но только один-единственный!

Так как в этом королевстве могли прожить только замечательные мастера, то и Один-Единственный Нищий стал в конце концов замечательным мастером своего дела.

Он так великолепно научился клянчить, выпрашивать, ныть, просить, вымаливать, жалобно урчать животом и залезать в душу, что только очень богатые люди могли прогнать его от своего порога.

От одного его вида начинало щекотать в носу.

Бедняки со слезами на глазах делились с ним последним глотком воды.

В этот день Единственному Нищему не повезло.

Он думал хоть чем-нибудь поживиться в «Хорошо прожаренном лебеде». Но там сидели только богачи и скупердяи: дядюшка Буль, главный тюремщик, его закадычный дружок начальник городской стражи и продавец придворных калош.

Единственный Нищий протягивал к ним дрожащую руку, тряс лохмотьями, хромал и пронзительно скрипел деревяшкой, которую он привязывал к своей совершенно здоровой ноге.

Но за все свои труды он заработал только пинок от начальника королевской стражи.

Увы, ему нужно было совсем не это. Ему был необходим кусок хлеба и хотя бы глоток воды — Единственный Нищий не ел и не пил уже целые сутки.

Все поплыло у бедняги перед глазами, и поэтому он нисколько не удивился, увидев белого человека, с необыкновенно печальным видом сидящего верхом на бочке с вином в самой глубине темного подвала.

Трактирщик, у которого на лысине слева и справа, прямо над ушами, отражались две горящие свечи, наполнил четыре кружки красным вином.

Он поставил их рядом на прилавок.

Единственный Нищий увидел, как белый человек наклонился и с тяжелым, сокрушенным вздохом припал к кружке с красным вином. Потом ко второй, к третьей, к четвертой…



Белый человек заметно порозовел.

Увидев, что кружки таинственным образом опустели, трактирщик так быстро завертел головой, что огоньки свечей так и заплясали на его лысине.

Но главное, от растерянности он забыл завернуть кран.

Розовый человек, который еще недавно был совсем белый, свесился с бочки, повис вниз головой и припал ртом прямо к бьющей из крана красной струе.

— Вот это да!.. — пробормотал изумленный Единственный Нищий и хлопнул себя по коленям.

Он не выдержал и захохотал. Наверное, в первый раз в жизни.

Все уставились на него, и поэтому никто не видел, как розовый человек пил вино, раздуваясь и постепенно становясь темно-малиновым.

— Интересно, над кем это ты смеешься? — закричал очень самодовольный продавец придворных калош и запустил в Единственного Нищего большой обглоданной костью.

— Может быть, ты посмел смеяться надо мной? — с возмущением воскликнул начальник городской стражи и кинул в него подушкой, на которой сидел.

— Конечно, ты смеялся не надо мной, но вот тебе на всякий случай! — сказал главный тюремщик, доставая из-под стола скамеечку, на которую он ставил ноги.

Он швырнул ее прямо в голову Единственному Нищему.

Но Единственный Нищий ловко увернулся. Он был к тому же еще большим мастером увиливать и увертываться.

— О люди, люди! — послышался печальный, укоризненный голос. — Швыряться скамейками! Ни одно облако никогда не швырнуло бы скамейку в голову другому облаку! Никогда! Слышите вы?

Все обернулись на этот странный голос, да так и замерли от изумления.

Верхом на бочке, уныло сгорбившись, сидел темно-красный человек. Он не спеша поднял руку, дернул себя за ухо и взлетел в воздух.

Он медленно проплыл над трактирщиком, над головами сидящих за столом посетителей.

У него было очень грустное лицо. Из глаз капали слезы.

Он окропил темными каплями белоснежный воротник главного тюремщика, который считался самым большим щеголем в городе.

Громко вскрикнул продавец придворных калош: тонкая струйка вина угодила ему прямо в глаз.

Начальник королевской стражи вытянулся, как будто проглотил собственную саблю. Нос его посинел, потому что маленькая молния стрельнула в его серебряный шлем.

Красный человек опустился на пол. Шатаясь из стороны в сторону и цепляясь ногами за табуретки, он направился к двери.

Тут все изумились еще больше. Дело в том, что красный человек как две капли воды был похож на Единственного Нищего.

Стояли дыбом его нечесаные волосы. Сквозняк шевелил великолепные лохмотья.

Красный человек встал на пороге. Тут все сидящие в подвале увидели, что он совсем прозрачен и светится красным, как бокал с вином, если сквозь него посмотреть на огонь.

— Идем отсюда, здесь нас все равно не поймут, — грустно сказал красный человек Единственному Нищему и, пошатываясь, вышел из трактира.

Глава 15

Что надо сделать, чтобы уговорить облако сесть в карету
— Быть не может… — прошептал капитан королевской стражи. К тому времени он немного пришел в себя, после удара молнии. Нос его принял натуральный оттенок. — Его величество разрешило только Одного-Единственного Нищего. А теперь их стало двое. Что я скажу его величеству?

Между тем появление красного человека на площади Одинокой Коровы вызвало необыкновенный шум и суматоху.

Жена богатого дубильщика кож чуть не налетела на него. Она уронила корзинку с яблоками, которую только что выменяла на великолепно выдубленную кожу осла.

Яблоки запрыгали по мостовой. Но ребятишки даже не бросились поднимать эти странные, невиданные плоды.

Все смотрели на красного человека.

Люди выглядывали из окон и тут же выбегали на площадь.

Даже Великий Часовщик добрел до порога и встал, ухватившись за косяк.

Красный человек, спотыкаясь, брел через площадь, размахивал руками и что-то невнятно напевал. Что-то вроде этого:

Мы все такие грустные,
Как листики капустные…
Ведь любят даже индюка,
Собаку, курицу, быка.
Но почему ж не любит,
Никто, никто не любит Облака?
К всеобщему изумлению, красный человек посмотрел вокруг пустым взглядом, дернул себя за ухо и взлетел кверху. Он уселся прямо на вывеску сапожника.

Вывеска была в виде сапога с серебряной шпорой-звездочкой.

Примостившись на этом сапоге, красный человек пригорюнился, подперев щеку ладонью, всхлипнул и сказал, не обращаясь ни к кому:

— Как я был счастлив, найдя друга здесь, на земле. Но она променяла меня на первого попавшегося трубочиста… Да, да, на чумазого, только что вылезшего из трубы мальчишку…

Грудь его начала тяжело вздыматься. Красный человек бурно зарыдал. По деревянному сапогу потекли красные струйки.

В это время из трактира «Хорошо прожаренный лебедь», загребая воздух руками, выскочил хозяин.

С криком «Держите вора!» он бросился к лавке сапожника.

Подставил дрожащую ладонь под сапог, поймал несколько капель, лизнул их языком, да так весь и затрясся.

— Проклятый пьянчужка! Мое самое лучшее вино! Он выпил целую бочку!

Трактирщик прыгал под сапогом. Тяжелые капли разбивались вдребезги о его прославленную лысину.

— Вот они, люди! — пробормотало Облако, печально качая головой. — Ему жаль бочку красной воды. Любой ручей дал бы мне сто бочек и не поднял бы никакого крика.

— Ты выпил мое вино! — вопил трактирщик.

— На, забирай его обратно!

Красный Человек перекрутил свои лохмотья и окатил трактирщика широкой красной струей.

— Нет, ты заплати мне! — Трактирщик подпрыгивал изо всех сил и кончиком пальца задевал сапог. Сапог раскачивался, вместе с ним качался и красный человек.

— Вот они, люди! Деньги у них на уме, а не дружба, — всхлипнул красный человек. — Не мешай мне отдаться моей печали…

Красный человек взлетел еще выше и повис на флюгере вниз головой. Он висел, зацепившись за флюгер ногами. Руками он закрыл лицо и горько плакал. Слезы бежали по лбу, стекали по волосам и стучали по черепице.

В это время послышалось щелканье кнута, торопливое цоканье и ржание. На площадь Одинокой Коровы выехала тяжелая карета, запряженная четверкой отличных лошадей.

Дверца распахнулась — показалась нога в черной блестящей калоше. Из кареты проворно выскочил главный советник Слыш.

Увидев столпившийся народ, он злобно оскалил зубы, но тут же, не теряя ни минуты, направился к лавке сапожника.

Старый флюгер на крыше сапожника под легким ветерком поскрипывая поворачивался. Поворачивался и висящий на нем вниз головой красный плачущий человек.

— Достопочтимое Облако, вы ли это? — прошептал Слыш странно дрогнувшим голосом.

— А кто же еще?.. Только добавь: несчастное и обманутое… — жалобно ответил человек на флюгере, сморкаясь в красный носовой платок.

— О, как бесконечно, безмерно счастлив я вас видеть! — Слыш так осторожно взмахнул руками, как будто боялся кого-то вспугнуть. — Не желаете ли поехать со мной во дворец?

К Слышу подскочил трактирщик. Трогая пальцами его рукав, заговорил торопливо:

— Этот негодяй выпил целую бочку моего вина! Прикажите стащить его вниз! Прикажите бросить его в тюрьму!



Слыш нажал ладонью на его лысину.

— Чтоб больше я не слыш-шал ни слова… — прошипел он.

Трактирщик осел вниз, как гвоздь, по шляпке которого стукнули молотком.

— Мне жаль вас. Вы пили эту дрянную кислятину. Я предложу вам лучшие виноградные вина, — любезно прошептал Слыш, низко кланяясь Облаку.

— Не… не надо мне… — всхлипнуло Облако и, уловив сочувствие в голосе Слыша, зарыдало еще горше. — Ничего я теперь не хочу, ничего…

— Может быть, вы желаете принять ванну? — терпеливо предложил Слыш.

— Не надо мне ванны… Нет я так и знал, что все кончится очень плохо…

— Поплескаться в фонтане? — Слыш тихо скрипнул зубами.

— Не до плесканья мне… — безнадежно махнуло рукой Облако.

В глазах Слыша сверкнула ярость, пальцы скрючились, как будто хватали кого-то невидимого за горло, но голос стал только еще слаще.

— Может, вы хотите сыграть со мной в карты?.. Ах, простите меня, — спохватился Слыш, — я совсем упустил из виду, что облака не умеют играть в карты!

— Что?! — Облако перевернулось, шлепнулось на крышу, съехало до самого ее края. Уселось, спустив вниз ноги: одна нога в стоптанном красном башмаке, другая — босая. — Это я-то не умею? Да мы, облака, только и делаем, что играем на небе в карты, в шашки, в жмурки, в прятки, в третий лишний и в крестики и нолики! — Не может быть! — прошептал Слыш, делая вид, что он вне себя от восхищения.

— А ты что думал? Да моя бабка Старая Грозовая Туча, моя старая, милая бабушка, которую я не послушался и за это так жестоко наказан, — да она никогда не начнет грозу, пока не разложит пасьянса.

— Не может быть! — снова прошептал Слыш.

— Еще как может… — всхлипнуло Облако.

— Так докажите мне это, дорогое Облако! — Слыш распахнул дверцу кареты.

Облако неловко сползло с крыши. Раскинув руки, оно, качаясь из стороны в сторону, пролетело над площадью и головой вперед нырнуло в карету.

— Гони! — прошептал Слыш кучеру.

Он прыгнул следом за Облаком и захлопнул дверцу.

Глава 16

Слыш узнает кое-что очень важное
Как только карета тронулась, пьяное Облако упало на грудь Слыша и разрыдалось.

Слыш сидел, остекленелым взглядом глядя поверх всклокоченной головы Облака. Его камзол, рубашка — все пропиталось вином. Но он продолжал сидеть неподвижно и терпеливо, боясь шевельнуться и спугнуть Облако.

— Давно ли вы залетели в наше королевство? — осторожно осведомился Слыш, скосив глаза на нечесаную голову Облака.

— Два месяца. Я и остался тут из-за нее… Из-за этой девчонки… А она… — всхлипнуло Облако.

— А как ее зовут? — прошептал Слыш, наклоняя ухо к Облаку.

— Нет, только ты, мой друг, ты один меня понимаешь! — зарыдало Облако, обвивая шею Слыша своими винными руками.

— Ах, дорогое Облако! Вы должны были сразу прилететь ко мне! — с мягким укором прошептал Слыш. — Я бы вас прекрасно устроил, со всеми удобствами… — Лицо Слыша стало зловещим, но Облако не заметило этого. — Вы летали тут одно, такое нежное и беззащитное. Вас могли ранить!

— Это она нанесла мне смертельную рану! Она и этот мальчишка!.. — воскликнуло Облако, и слезы полились из его глаз еще обильней. Руками оно по-прежнему обнимало Слыша за шею. Носовой платок сам выполз из его дырявого кармана, подлетел и вытер слезы, бегущие по щекам.

— Вас могли убить! — Слыш озабоченно покачал головой.

— Меня нельзя убить… Она показалась мне такой одинокой…

— Неужели с вами ничего нельзя сделать? — тихо спросил Слыш, с трудом скрывая свое волнение.

— Можно, только этого никто не знает. Меня можно за… И я тоже был одинок. Никто на небе не понимал меня.

— Вы не договорили. Что «за»?.. — Голос Слыша чуть заметно дрогнул: — За-задушить?

— Меня нельзя задушить. Меня можно только за… Ты не знаешь, какие все облака равнодушные. Летят себе куда ветер дует.

— Может быть, вас можно за-забросать камнями? За-заковать в цепи? За-засадить за решетку? За-зарезать?

— Я был так счастлив у нее под кроватью. — Облако прикрыло лицо ладонью, предалось воспоминаниям. — На ночь она говорила мне «спокойной ночи»… Никто никогда не говорил мне «спокойной ночи»…

— За-засыпать песком? За-закопать в землю? Я об этом спрашиваю только потому, что я ужасно за вас беспокоюсь!

— Она мне говорила: «Ты плохо выглядишь. Ты осунулось. Пей побольше!» О!.. — Облако застонало.

Все подушки в карете пропитались вином. От винных паров у Слыша кружилась голова.

Даже кучер начал покачиваться на козлах, а лошади стали сбиваться с шага.

— Может быть, за-засолить в бочке с огурцами? За-зарядить вами пушку и выстрелить? — уже с отчаянием перечислял Слыш. — Как я за вас беспокоюсь! Как волнуюсь!

Если бы Облако подняло голову, оно увидело бы, каким нетерпением и ненавистью сверкают узкие глаза Слыша.

— Ох как ты мне надоел! — наконец не выдержало Облако. — Ну так слушай: меня можно заморозить! Понял? Заморозить! Тогда мне конец. Я не смогу летать. Стану обыкновенной ледышкой, и все. Но никто этого не знает. Так что перестань беспокоиться и дай мне оплакать мою разбитую жизнь…

— Заморозить… — прошептал Слыш. Он откинулся на сырые, тяжелые подушки. На мгновение закрыл глаза. — Значит так…

Карета ехала по улицам странными зигзагами. Ее то заносило на тумбу, то она обдирала кору сухой липы.

Кучер на козлах что-то пел, хотя у него не было ни голоса, ни музыкального слуха. Лошади восторженно ржали.

— Дорогое Облако, — сказал Слыш, стараясь поудобнее устроиться среди мокрых подушек. — Я помогу вам отомстить. Откройте мне имена мальчишки и девчонки. Они у меня просто кувырком полетят в тюрьму, а если вы пожелаете, то и дальше — прямехонько на виселицу.

— Что?! Что ты сказал?! — Облако отстранилось от груди Слыша, посмотрело ему в лицо. — Пусть я просто пьяное Облако, но… девчонку и мальчишку на виселицу? Только за то, что они подружились?.. — Облако сжало ладонью лоб, затрясло нечесаной головой. — Негодяй! Как ты смел мне сказать такое? — Облако поднялось вверх, насколько позволяла теснота кареты. — Нет, я дальше с тобой не поеду! Останови карету, выпусти меня.

— Ну уж нет, — с ехидством прошептал Слыш, — попалась птичка!

— Куда ты везешь меня? — Облако в страхе ударилось об стекло. По стеклу потекли винные струйки.

— В такую хорошенькую ледяную квартирку, — злорадно прошептал Слыш, наслаждаясь ужасом Облака. — Уложу тебя на ледяную кроватку. Что поделаешь, придется тебе немножко постучать зубами от холода.

— Но за что? Что я сделало плохого?

Облако билось о стекла, о стенки кареты.

— Ты сделало кое-что хорошее и за это поплатишься. У нас в королевстве этого не любят. А что касается твоих друзей, то я до них тоже доберусь, не беспокойся!

— Нет, нет, не трогай их! — Облако умоляюще сложило руки. — Они ни в чем не виноваты.

— Ты можешь просить меня сколько угодно, — отвратительно усмехнулся Слыш, — для меня твои слова не больше чем жужжание пчелы над ухом…

Тут карету потряс такой удар грома, что стекла задребезжали, а лошади, сделав длинный скачок, понеслись стрелой.

В то же мгновение Облако разделилось на тысячу маленьких кусочков.

Карета наполнилась громким жужжанием — Облако превратилось в тысячу пчел.

Главный советник Слыш в ужасе замахал руками. Но, как известно, это самый наихудший способ спасения от пчел.

Пчелы набросились на него со всех сторон.

Пять пчел ужалили его в нос, семь — в лоб, и несчетное количество — в щеки и шею.

Эти пчелы жалили пребольно.

К тому же, надо добавить, это были не совсем обыкновенные пчелиные укусы. От этих укусов Слыша начало просто подкидывать на подушках. Слыш весь с ног до головы затрясся мельчайшей дрожью.

Дело в том, что у каждой пчелы вместо жала была крошечная молния — Облако разделило свою молнию на тысячу частей.

Пчелы, зловеще жужжа, кружились вокруг Слыша и с особым удовольствием жалили его знаменитые уши.

Слыш метался, вскрикивал, подскакивал, хватался руками то за нос, то за ухо…

Наконец, не выдержав, он распахнул дверцу кареты.

Пчелиный рой не спеша, с торжественным гудением вылетел наружу.

Слыш от ярости так заскрежетал зубами, что кучер натянул вожжи и обернулся, решив, что произошла какая-то крупная поломка: по крайней мере отскочило колесо или сломалась ось.

Между тем пчелиный рой преспокойно летел над крышами.

— Поворачивай! За ним! Вдогонку! — прошипел Слыш.

Но улица была слишком узкой, и карета, став поперек, застряла — ни взад, ни вперед.

Слыш в бешенстве кусал себе ногти, пальцы, руки, глядя вслед Облаку.

Теперь это уже не был пчелиный рой — пчелы слились во что-то одно длинное и очень знакомое.

Слыш узнал себя. Он узнал свои оттопыренные уши, свои ноги. Ноги были тощие, костлявые, в больших бледно-розовых калошах.

Глава 17

Художник Вермильон знакомится с жабой Розиттой
Облако прилетело домой тихое, присмиревшее. Послушно, без всяких капризов, улеглось под кроватью.

«Вот всегда так: нашумит, нагремит, а потом самому стыдно. Чувствует, что виновато», — подумала Лоскутик, вспоминая, как разозлилось Облако, подслушав ее разговор с Сажей.

Но Лоскутик не знала, Облако мучило совсем не это.

— На кого ты сегодня похоже, что-то не пойму, — спросила она, свесившись с кровати и приподнимая край одеяла. — Где только ты такие уши раздобыло? Не знаю, с кем же сегодня ты виделось, но только сразу скажу — с кем-то очень злым и противным. Облако не ответило, повернулось к Лоскутику спиной, подтянуло колени к подбородку.

— Ничего не случилось? — обеспокоилась Лоскутик. — Здорово ли ты? Что-то ты очень розовое.

— Нет, нет, спи, — вздохнуло Облако.

Лоскутик стала уже засыпать, как вдруг в открытое окно влетела летучая мышь. Начала летать по комнате, чертить в воздухе острые треугольники.

Поискала, за чтобы ухватиться, чтобы повиснуть вниз головой, не нашла ничего подходящего и вдруг вцепилась Лоскутику в волосы.

Лоскутик осторожно, чтобы не сделать ей больно, разжала холодные лапки, стащила летучую мышь с головы.

Летучая мышь перелетела на шкаф, обиженно пискнула — видимо, ей больше нравилось сидеть, вцепившись Лоскутику в волосы.

Облако неохотно вылезло из-под кровати.



«Пи-пи-пи-ти-ти-ти! — тоненько заскрипела летучая мышь, как маленький ящик, который то выдвигают, то задвигают. — Ти-пи-пи-пи! Пи-ти-ти-ти!..»

Облако с досады даже беззвучно топнуло ногой в большой калоше.

— Тьфу ты! Ну не жаба, а сыщик. Откуда она узнала?

Летучая мышь покачала головой, слетела со шкафа, начертила в воздухе еще один треугольник и скрылась в окно.

— Что, что узнаю? — встревожилась Лоскутик. — Ты о чем?

— Вот пристала, как туман к болоту! — огрызнулось Облако. — Собирайся, пойдем к жабе Розитте.

Лоскутик и Облако на цыпочках прошли мимо комнаты Барбацуцы.

Барбацуца во сне стонала и вскрикивала: «Вулкан извергается! Спасайтесь! Бегите! Из него течет манная каша! — О!.. Сколько манной каши!.. Она зальет весь город, всю землю!..»

Барбацуце и во сне не давала покоя манная каша. — Знаешь что, — сказало Облако, когда они очутились на, улице, — давай зайдем за Вермильоном. Он давно просил познакомить его с жабой Розиттой. — Облако вздохнуло и добавило что-то уже совсем непонятное: Может, при нем она не будет меня так… Постесняется все-таки…

Лоскутик не стала его расспрашивать. Она и так видела, что Облако чем-то очень расстроено.

Они подошли к дому Вермильона.

Облако подняло руку.

Рука начала вытягиваться, удлиняться, без труда дотянулось до окна Вермильона, хотя он жил на самом верхнем этаже, под крышей.

Заспанный Вермильон выглянул в окно, увидел Лоскутика и Облако, радостно закивал.

Через минуту он был уже на улице.

Они пошли по пустынным ночным улицам к королевскому парку.

Вспугнутая их ногами пыль поднималась столбами, как будто хотела достать до луны.

Бульдоги, сторожившие парк, еще издали заметили Облако.

Они низко опустили головы, а задними лапами и хвостами станцевали танец полной покорности.

После этого они, скромно глядя в сторону, удалились, делая вид, что ничего не видят и не слышат. Не понадобился даже талантливый носовой платок.

Жаба Розитта, как всегда, сидела на каменной скамье и тяжело дышала от старости.

«Какая поразительная жаба! — восхитился художник Вермильон. — Какая мудрость, какая сдержанность во всем. Надо обязательно написать ее портрет. Да, да! Я написал бы ее в профиль, освещенную луной. К сожалению, это невозможно. Нет денег, чтобы купить краски…»

Увидев Облако, жаба Розитта сердито затрясла головой и даже выплюнула проглоченного комара.

Комар, обрадовавшись неожиданной свободе, запел дрожащую песенку и исчез.

Облако стояло, виновато опустив голову, накручивало платок на палец.

Лоскутик к этому времени уже научилась немного понимать жабий язык. Во всяком случае, она разбирала отдельные слова.

Жаба Розитта хрипела, скрипела, каркала и строго стучала сморщенной кривой лапой по каменной скамье:

— Кхи… Кри… Какое… Ква… Ква… Пшш… Легкомысленное… Пуфф… Скрр… Ушш… Напиться пьяным… Кхх… Стыд… Позор… Кхи… Кхи… Кхи!..

Жаба Розитта раскашлялась так сильно, что больше не могла продолжать.

— Подумаешь… — пробурчало Облако. — Один-то раз в жизни. Ну, выпило этой красной воды. Я даже не помню, что со мной потом было…

Но жаба Розитта даже не посмотрела на Облако. Она с важностью, как старая королева, указала лапой художнику Вермильону на место возле себя. Вермильон почтительно присел на краешек скамьи.

— Кви… Ква… Кхи… Кхи? — любезно проквакала Вермильону жаба Розитта.

Вермильон в растерянности оглянулся на Облако.

— Она спрашивает, как вы поживаете, — неохотно объяснило Облако.

Облако обиженно отвернулось, глядя в темноту.

Вид у него был такой, будто оно сейчас улетит куда глаза глядят. Оно уже начало вытягиваться. Это был верный признак, что сейчас оно взлетит кверху.

Облако уже протянуло руку к уху.

— Неважно, совсем неважно, дорогая жаба Розитта, — сказал художник, задумчиво гладя свои колени. — Сижу без денег. Зарабатываю тем, что хожу во дворец и пишу объявления. Правда, бывают очень забавные объявления. Вот вчера, например, я писал такое… — Вермильон наморщил лоб, вспоминая. — Да, да! Очень забавное объявление. Завтра его расклеят по всему городу: «В понедельник в три часа во дворце состоится благородное состязание водохлёбов. Кто больше всех выпьет воды, получит пять кошельков золота».

— Вот это да!.. — тихо и восхищенно воскликнуло Облако. Глаза у него вспыхнули. — Кто больше всех выпьет воды! Это по мне!



— Не пущу, и не думай, — затрясла головой Лоскутик. — Они тебя поймают!

— Не поймают! Я буду ого каким осторожным!

— Знаю я, какое ты осторожное. Поймают, сунут в кастрюлю — и на огонь. — Лоскутик от ужаса даже зажмурилась.

— Пожалуйста, а я испарюсь и опять стану самим собой.

— А они еще что-нибудь…

— Да не выдумывай ты!

— Нет, нет, нет! — твердила Лоскутик.

— Да пойми же, глупышка, со мной ничего нельзя сделать! — Облако от нетерпения мягко приплясывало, втягивая в себя сверкающие капли росы. — Меня нельзя ни сжечь, ни убить, ни застрелить, как вас, людей! — Облако взглянуло на Лоскутика, которая стояла с таким видом, как будто зажмурилась на всю жизнь. — Ну ладно уж, слушай. Меня можно погубить только одним: заморозить. Но им-то этого никогда не узнать, пойми. Я же об этом никогда никому не говорило. Только вот вам первым.

Жаба Розитта задумчиво посмотрела на Облако одним глазом. Глаз был выпуклый, прозрачный. Далеко, в глубине, как будто светила зеленая лампочка.

— Ты только подумай, — с мольбой сказало Облако жабе Розитте, заметив ее колебания, — я уже столько дней не могу пробраться во дворец. Они закрыли все форточки, замазали щели, залепили воском замочные скважины. Ну почему ты считаешь меня таким несерьезным? Ты еще даже не знаешь, что я придумало. Они никогда и не узнают, что я — это я.

Жаба Розитта медленно кивнула квадратной головой.

— Розитточка! — воскликнуло Облако и бросилось ее обнимать.

На радостях оно высоко взвилось в воздух, перекувырнулось в лунном свете.

Сквозь него, пискнув, пролетела летучая мышь.

Глава 18

Благородное состязание водохлебов
Объявление, написанное художником Вермильоном, висело на ограде парка, и ветер загибал один его уголок.

Тяжелые узорчатые ворота были гостеприимно распахнуты.

У ворот стояла толпа. Время от времени от толпы отделялся какой-нибудь человек и робко входил в ворота.

Но таких было немного. Все считали, что от короля все равно ждать ничего хорошего не приходится и лучше держаться от всего этого подальше.

Но все-таки в конце концов желающих набралось не так мало. Тут были и бедняки, которым нечего было терять. Они просто надеялись хоть раз в жизни вдоволь напиться воды.

Конечно же, сюда явились и богачи. Вода была для них не в диковинку. Они привыкли много пить и мечтали завладеть пятью кошельками золота.

У входа в главный зал всех участников состязания встречали два дюжих стражника: Рыжий Верзила и Рыжий Громила в огромных безобразных калошах. Они бесцеремонно ощупывали каждого, кто входил в дверь.

Рыжий Верзила хлопал входящего по плечу. Рыжий Громила хватал участника благородного состязания за руки и держал его, пока Рыжий Верзила, наклонившись, ощупывал его колени и башмаки.

Если бы кто-нибудь заглянул за тяжелые занавески у дверей, он обнаружил бы там главного советника Слыша.

Припав глазом к щели между занавесками, облизывая пересохшие от нетерпения губы, он жадно оглядывал каждого входящего.

— Я все рассчитал… — шептал он еле слышно. — Облако прилетит. Оно не утерпит, не выдержит, знаю я его. Оно может притвориться кем угодно, но все равно его сразу узнаешь на ощупь. Но где же оно? Может, вот это Облако? Нет, это господин главный тюремщик. А это дядюшка Буль. Говорят, он продает разбавленную воду. А чем он ее разбавляет? Воздухом?.. И это не Облако. И это не оно… Вон кто явился продавец придворных калош. Смотрите-ка, даже мастер зонтиков пожаловал! А Облака все нет. Это не оно. И это не оно. И это не оно. Какой-то старикашка с седой бородой, в зеленой засаленной куртке. Вот Рыжий Громила хлопнул его по плечу. Он так и присел, бедняга. А это Один-Единственный Нищий. Притащился воды похлебать. Рыжий Верзила чуть не сбил его с ног. Нет, это не Облако, это человек из плоти и крови. И это не оно. А больше никого нет. Неужели… неужели я просчитался и Облако так и не прилетело?

В разгар этих тревожных мыслей знаменитые дворцовые часы, подумав, пробили три раза. Многие отметили, что на этот раз часы думали как-то особенно долго.

Двенадцать трубачей вскинули золоченые трубы и затрубили. Вернее, затрубили только одиннадцать, из трубы двенадцатого вылетел фонтан воды.

Король, сидящий на троне, широко зевнул и топнул ногой в золотой калоше.

Участников благородного состязания впустили в зал.

Богачи расположились поближе к королю, бедняки жались к стенам. Старикашка с седой бородой скромно забился в угол.

Слыш вздохнул и вышел из-за занавески.

— Итак, начнем! — прошептал он. — Кто много пьет — тот истинный друг короля! Начнем же наше благородное состязание!

Вошли слуги, держа на подносах бокалы с водой.

Все стали жадно расхватывать бокалы.

Как только кто-нибудь ставил пустой бокал на поднос, слуга тут же с почтительным поклоном подавал ему большое деревянное кольцо.

Бедняки, не привыкшие пить, с трудом смогли осушить по пять бокалов.

Один-Единственный Нищий еле выпил три бокала. Он с грустью глядел на четвертый и никак не мог заставить себя допить его до дна.

Дубильщик кож так удивительно выдубил кожу на своем животе, что живот его мог растягиваться до невообразимых размеров.

Он выпил уже тридцать пять бокалов и с торжеством поглядывал вокруг. На руках и даже на шее у него болтались деревянные кольца.

«Мои милые золотые монетки, — думал он, — цып-цып-цып, мои золотые цыплятки! Я устрою вам славный курятник в моем сундуке!»

Продавец придворных калош выпил десять бокалов, а одиннадцатый незаметно вылил на пол. Но Слыш заметил это, и продавец придворных калош так и не получил одиннадцатого кольца.

Главный тюремщик уговаривал сам себя:

— Ну, мой миленький, любименький! Ну-ка, из любви к себе, выпей еще бокальчик! Ну-ка, за мамочку! А этот за папочку! Что, больше не можешь? А я-то думал, что ты эгоист и из любви к себе выпьешь больше всех!

Разорившийся продавец зонтиков, костлявый, длинный, сам похожий на нераскрытый зонтик, держал в руке бокал с водой и не мог сделать ни глотка. Он смотрел на него полными слез глазами и думал о своей засохшей маргаритке.

А вокруг звенели бокалы и сухо щелкали деревянные кольца.

Дубильщик кож выпил уже семьдесят два бокала, и его камзол разъехался по всем швам.

Многие уже лежали на полу кверху животами.

У дядюшки Буля, как у утопленника, из носа и изо рта текла вода.

— Что делать, господин советник, кольца кончаются, — сказал на ухо Слышу главный слуга.

— Не может быть, — прошептал Слыш. — Мы заготовили пять тысяч колец.

Слуга молча показал пальцем куда-то в угол.

— Что это? — бледнея, прошептал Слыш.

Все, кто еще мог повернуть голову, посмотрели в сторону, куда глядел главный советник.

Дубильщик кож уронил семьдесят третий бокал.

Скромный старичок с белой бородой, сидевший в углу, был весь завален деревянными кольцами. Собственно говоря, старичка вообще не было видно. Вместе него была огромная куча колец, под которой что-то шевелилось и откуда слышалось невнятное бормотание. Из груды колец с трудом высунулась рука и взяла еще один бокал.

Кольца разъехались в разные стороны, показалась голова старичка и его борода. Борода растрепалась, распушилась.

— Еще парочку бокалов, и все, — строго сказал сам себе старичок и погладил рукой бороду.

Слыш протер глаза.

«Мне кажется, борода этого старикашки растет прямо на глазах… — подумал он. — Нет, поистине я схожу с ума…»

Дубильщик кож в ярости ударил себя кулаком по животу. В его животе гулко плеснула вода.



А старичок, что-то шепча себе под нос, выпил еще пять бокалов, взял шестой и строго сказал сам себе:

— Хватит, хватит! Это последний бокал, даю честное слово!

Он даже не взял протянутые слугой шесть колец. Победа была полной.

Перешагивая через лежащих на полу участников благородного состязания, Слыш подошел к старичку.

— Разрешите пожать вашу руку!.. — прошептал Слыш, пронзительным взглядом впиваясь в лицо старичка.

Старичок усмехнулся и крепко пожал Слышу руку. Слыш помертвел, покачнулся, нос у него стал белее сахара.

Под звуки труб старичку торжественно вручили пять кошельков с золотом. Тот преспокойно рассовал их по карманам своей старой зеленой куртки.

Слуги подхватили под руки перепивших, поволокли из зала. От их пяток по полу, залитому водой, разбегались маленькие волны.

Старичок, не без труда перебравшись через гору колец, пошел к двери. Кончик бороды он засунул в карман.

За дверью Рыжий Верзила захохотал, разинув пасть, ударил себя по бокам:

— Ха-ха-ха! Эй, Громила! Ну и бороденка у старикашки. Презабавная бороденка. Он повернет голову, а она не поспевает, отстает. А потом, не сойти мне с места, старикашкина борода кончиком сама залезла в бокал — раз! — и бокал пуст!

— Что?! — прошептал Слыш, появляясь неизвестно откуда. Он, как всегда, слышал все, что говорится в любом уголке дворца. — Борода сама пила воду?!

Слыш хлопнул ладоши.

По всему дворцу тревожно затрещали звонки. Двери сами собой захлопнулись. Стражники скрестили алебарды, преградив выход всем, кто еще не успел уйти.

— Схватить старика с белой бородой! — приказал Слыш. — Задержать его во что бы то ни стало. Он не мог скрыться, он шел последним.

Стражники бросились в толпу.

Но старика с белой бородой нигде не было. Был, правда, пожилой человек в зеленой засаленной куртке, но без всякой бороды.

— Оно опять обмануло меня, обхитрило!.. — простонал Слыш. — О, как я его ненавижу!..

Нисколько не сомневаюсь, мой дорогой читатель, что ты давно уже догадался, кто был этот странный старичок с седой бородой.

Ты совершенно прав! Ну конечно, конечно же, это был художник Вермильон. Ему ничего не стоило нарисовать себе великолепные морщины.

А его белая борода — это был наш друг, наш общий друг — Облако!

Художник Вермильон благополучно выбрался из дворца — никто и не думал его задерживать. Карманы ему оттягивали тяжелые кошельки, но это не радовало его.

«Куда же девалось Облако? Я даже не заметил, как оно слетело с моего подбородка, — думал он в тревоге. — Опять оно что-нибудь натворит. Ведь оно такое легкомысленное, увлекающееся. Можно сказать: у него ветер в голове, вернее, вода…»

Глава 19

Путешествие на блюде манной каши
Итак, кто хочет узнать, что дальше случилось с Облаком, за мной, за мной!

А кто не хочет, пусть закроет эту книгу и поставит на полку, только не бросает как попало.

Расставшись с подбородком своего друга, Облако тут же превратилось в большую белую вазу.

Ему было просто необходимо хоть немного передохнуть и прийти в себя.

«Теперь я не улечу из дворца, пока хоть что-нибудь не разузнаю о тайном источнике!» — вот о чем думала белая ваза, но этого, конечно, никто не знал.

— Что это? — возмутился главный украшатель дворца, проходя мимо. — Кто и когда без моего ведома поставил сюда эту белую вазу? Она совершенно не в стиле этого зала. Надо хотя бы поставить в нее цветы, чем-то оживить ее. Да, да, букет красных роз, вот что спасет положение!

И он отправился за букетом.

«Не знаю, как другие, но я совсем не люблю, когда в меня ставят букеты красных роз», — обеспокоено подумало Облако.

Но через зал все время сновали придворные, и перелетать с места на место было небезопасно.

Мимо Облака, шаркая ногами и разбрызгивая воду, прошел слуга, держа над головой золотое блюдо с горячей манной кашей.

«Вот уж кем мне никогда не приходилось быть, так это манной кашей», — подумало Облако.

Оно тут же незаметно взлетело кверху и уселось прямо на манную кашу. Это оказалось не очень-то приятным. Манная каша была только что с огня и изрядно припекала ему спину и пятки.

Слуга, который нес блюдо, был очень робкий, можно даже сказать, трусливый человек. Он всего пугался и от страха начинал туго соображать и плохо слышать.

Поэтому все приходилось повторять ему несколько раз. Ему постоянно кричали:

— Иди на кухню! Эй, кому говорят, иди на кухню!

Или:

— Блюдо давай! Кому говорят, блюдо, блюдо давай!

Или:

— Кому говорят, неси кашу!

Постепенно все так привыкли кричать ему «Кому говорят!», что это стало его именем, и никто уже иначе его не называл, как «Кому-говорят».

«Не знаю, достаточно ли это надежное место, — рассуждало Облако, проплывая вместе с манной кашей из зала в зал, — если король зачерпнет меня ложкой и отправит в рот… Не представляю себе, что из этого получится… Нет, надо быстренько что-то придумать…»

Облако перегнулось вниз и страшным голосом прошептало слуге на ухо:

— Сейчас ты споткнешься и уронишь блюдо с манной кашей!

Слуга побледнел, споткнулся, но блюда все-таки не уронил. Он в испуге огляделся по сторонам, но, конечно же, никого не увидел.

«Похоже, что это привидение, — со страхом подумал слуга. — Я никого не вижу — значит, никого нет. Но все-таки я кого-то слышу — значит, кто-то есть. А если никого нет, а вместе с тем кто-то есть — значит, это типичное привидение!»

— Кому говорят, сейчас же споткнись и урони блюдо! — снова провыло Облако.

«Привидение уже знает мое имя! — ужаснулся слуга. — А если привидение кого-нибудь зовет по имени, тому уж несдобровать».

Он снова споткнулся, затрясся всем телом и с невероятным трудом удержал блюдо над головой.

Шатаясь, он вошел в главный зал, где уже сидел король и в нетерпении крутил головой, в то время как трое слуг, мешая друг другу, завязывали ему белоснежную салфетку вокруг шеи.

— Кому говорят! Сейчас же споткнись и урони манную кашу! — жутким голосом провыло Облако прямо ему на ухо.

Несчастный Кому-говорят не выдержал.

Носок его левой ноги зацепился за правую пятку. Бедняга споткнулся на ровном месте. Блюдо наклонилось… Короче говоря, произошло следующее: Кому-говорят, золотое блюдо и горячая манная каша — все это полетело на пол.

Раздался всеобщий крик.

Золотое блюдо загремело и задребезжало.

Манная каша грузно шлепнулась на пол, обдав всех тяжелыми белыми брызгами.

Одни загородили лица руками, другие бросились оттирать камзол короля, и никто не заметил, как Облако проплыло над их головами и повисло на окне в виде тончайшей кружевной занавески.

Глава 20

Облако узнает тайну короля, что очень хорошо, и теряет свободу, что очень плохо
Наступила ночь.

Не будем скрывать, Облаку было неуютно и даже немного жутко одному в пустом зале.

Иногда к окну подлетали летучие мыши, открытыми ртами на миг прилипали к стеклу, потом отваливались, исчезали в темноте.

Несколько раз ударял крылом о стекло старый филин Ночной Философ, приятель Облака. Что-то пробовал сказать, предостеречь, что ли, но разобрать было нельзя.



Черный, заплывший жиром королевский кот, который лежал свернувшись клубком в кресле, приоткрывал зеленые щелки глаз, неодобрительно поглядывая на Облако.

«Что я, в самом деле! — рассердилось на себя Облако. — Совсем раскисло. Надо взять себя в руки…» Облако облетело весь зал. Внимательно оглядело все, каждый угол, каждую щель, заглянуло повсюду.

Но нигде не было ни рычага, ни дверцы, ни секретной замочной скважины. Ничего.

«Неужели, неужели я так и не узнаю эту тайну? — с отчаянием подумало Облако. — С таким трудом проникнуть во дворец — и напрасно. А мне все время казалось, он здесь, тайный источник, здесь, во дворце. Значит, это ошибка. Нет, никогда не надо верить предчувствиям. Даже облачным…»

Облако сделало еще один круг по залу и повисло над черным котом.

Вообще-то кошачье племя терпеть не могло Облака, считая его близким родственником дождю и лужам. Поэтому Облако никогда не вступало с котами в разговоры.

Но это была последняя надежда.

— Эй, кот! — окликнуло Облако черного кота. — Ты ведь здешний. Послушай, может, ты знаешь: откуда берет король столько воды? Нет ли тут тайного источника?

— Может быть, и есть, — фыркнул кот, брезгливо дернув шерстью на спине, когда Облако пролетело над ним.

— Источник? И ты знаешь, где он? — воскликнуло Облако. От волнения оно трижды перевернулось в воздухе.

— Может быть, и знаю. — Кот приоткрыл ослепительные зеленые щелки глаз.

— Тогда будь другом, скажи! — Облако присело на ручку кресла.

С какой это стати я буду открывать тайны своего хозяина, своего любимого хозяина? Ни за что в жизни! Никогда. Я не предатель, — оскорблено фыркнул кот и неожиданно добавил: — Давай мышь, тогда скажу!

— Превратись в мышь. Скорей! — шепнуло Облако своему носовому платку.

— Не желаю! — заупрямился носовой платок. — В кошку — с удовольствием.

— Один раз, пожалуйста, — прошептало Облако торопливо. — Это очень важно.

— Ладно уж!.. — буркнул носовой платок.

И тотчас из-под кресла, где мирно лежал кот, выбежала мышь. Вертляво, суетливо побежала по полу.

— Говори, говори, где источник? — закричало Облако. — Сперва скажи!

Но кот и не слушал его. Одним скачком, как будто под шкурой у него была туго сжатая пружина, перелетел половину зала.

Еще прыжок. Кот настиг мышь — раздался вопль разочарования.

— Мошенник! — зашипел кот.

Где-то вдалеке послышались шаги.

Облако заметалось по залу в растерянности, не зная, куда спрятаться.

Шаги приближались.

В углу стояла белая мраморная русалка с чешуйчатым хвостом. Облако нырнуло другой угол, превратилось в точно такую же русалку и тоже встало на хвост.

Знаменитые часы под стеклянным колпаком задумались, перестали тикать, наконец печально пробили три раза.

Двери распахнулись.

Вошли двое.

Один нес фонарь, обернув его краем плаща.

Дверь за собой закрыли плотно, фонарь поставили на стол.

Теперь Облако могло их хорошенько рассмотреть. Это были король и его главный советник Слыш.

«Интересно, почему это они не спят? — удивилось Облако. — Насколько я знаю людей, их просто невозможно вытащить среди ночи из постели. Будут без конца потягиваться, зевать, охать. Это мы, облака, без отдыха ходим по небу и днем и ночью».



— Итак, дорогой Слыш, Облако опять тебя перехитрило, — сказал король кислым голосом. — К тому же мне пришлось напоить водой кучу оборванцев. Не говоря уже о пяти кошельках золота…

Черный кот, возмущенно и жалобно мяукая, стал тереться о калоши короля. Он указывал мордой на русалку, с ненавистью фыркал и косил в ее сторону зелеными глазами.

Но мысль о пяти потерянных кошельках с золотом приводила короля в такое раздражение, что он, не обратив внимания на своего любимца, отшвырнул его ногой.

Слыш прижал костлявый кулак ко лбу.

— Конечно, старик с бородой было Облако. Это несомненно. Но ведь я пожимал ему руку, вот как вам…

Слыш хотел пожать руку королю, но тот брезгливо оттолкнул его.

— Если ты не изловишь Облако, твоя песенка спета. Запомни это, Слыш! А теперь довольно болтовни. Пора пускать воду!

«Воду?! — изумилось Облако. Оно покачнулось на хвосте и чуть не потеряло равновесие. — Как это — воду?»

То, что произошло дальше, было совершенно невероятно. Облако решило, что все это просто-напросто облачный сон.

Король и Слыш подошли к трону.

Облако как можно шире раскрыло свои русалочьи глаза.

Как ты уже знаешь, на спинке трона был королевский герб — золотое ведро с надписью: «Вода принадлежит королю».

Слыш, встав одним коленом на трон, с трудом, с усилием повернул тяжелое золотое ведро, так что оно встало кверху донышком.

Послышался скрежет колес какого-то скрытого под полом механизма… Вздохи и скрип насоса.

Слыш отскочил в сторону.

Королевский трон вместе с массивной мраморной плитой, на которой он стоял, поднялся вверх и отодвинулся в сторону.

Облако изо всех сил вытянуло шею.

На том месте, где прежде стоял трон, открылась черная квадратная дыра.

Послышался отдаленный грохот, перешедший в плеск и журчание.

Король заглянул в черный колодец.

— Сюда, сюда, моя водичка! — пробормотал он, потирая руки. — Иди сюда, моё золотце! Все мечтают о тебе: сухие глотки, пересохшие кишки. Ты снишься всем: людям и птицам, собакам, деревьям. Но ты моя, только моя!..

— Ваше величество, — озабоченно сказал Слыш, заглядывая в колодец через плечо короля. — Вы не замечаете, что воды с каждым годом становится все меньше? Подземный источник, после того как вы заперли его, роет себе новое русло. Он уходит все глубже и глубже под землю.

— А… — беспечно махнул рукою король. — Лет на сто воды хватит. Для меня и моего сына.

— А после?

— Что мне думать о том, что будет после? Лишь бы сейчас наполнить подвалы золотом.

Внизу в темноте что-то блеснуло, похожее на жидкое зеркало. Оно поднималось все выше и выше, перелилось через край, волнами побежало по полу.

Это была вода.

Она закрутилась водоворотами вокруг черных калош Слыша.

Вода по пути сама распахнула двери. Она потекла из зала в зал и дальше, вниз по мраморной лестнице.

И тут Облако не выдержало. Оно забыло об осторожности и благоразумии.

— Вода! Вода! Вода! — закричало Облако и заплясало на своем русалочьем хвосте.

Но если беспечное Облако забыло обо всем на свете, то кое-кто соображал быстро и точно.

— Оно! — шепотом вскрикнул Слыш, указывая на Облако кривым пальцем.

В мгновение ока он дернул какой-то шнурок.

Двери захлопнулись. По всему дворцу задребезжали звонки. Послышался топот ног, лязг оружия.

Облако в растерянности взлетело к потолку и там повисло, обвившись хвостом вокруг люстры.

— Оно узнало мою тайну! — прохрипел король. Было видно, что еще немного и он начнет пускать пузыри.

Слыш быстро повернул золотое ведро на спинке трона. Трон и мраморная плита встали на место.

— Попалось, голубчик! — прошептал Слыш, переводя дух. — Тебе отсюда не выбраться. Превращайся в кого угодно, нас не запугаешь.

— Посмотрим! — воскликнула русалка и вдруг опустилась вниз густым туманом. Все скрылось из глаз. Туман был густой, как молоко.

— Где я? — блуждая в тумане, закричал король. — Я заблудился! Где мое королевство? Где мой трон? Слыш, ко мне!

— Я тут, ваше величество! — Слыш, вытянув вперед руки, бросился на королевский голос. Но, к сожалению, он угодил пальцем прямо в глаз королю.

— Вы еще не знаете, какой я замечательный парикмахер! — гулко захохотал туман. Голос шел сразу со всех сторон — сверху, снизу, из всех углов зала. — Сейчас я вам устрою прелестные прически!

В тот же момент волосы Слыша и короля, потрескивая, встали дыбом. Жирный королевский кот вскочил на спинку кресла. Вся шерсть на нем взъерошилась самым необыкновенным образом. Он превратился в черный пушистый шар с двумя зелеными огнями. Кот жалобно замяукал, пуская во все стороны искры.

— Нет, быть туманом — это не в моем характере! — послышался голос Облака. — Туман — это что-то жидкое, доброе и глупое. А мне хочется быть сейчас кем-нибудь страшным и кусачим…

И тотчас туман стал редеть, как будто молоко разбавили водой. Из тумана проступил трон, золоченые кресла, черные окна.

Через мгновение туман исчез.

И тут все увидели посреди зала огромного белого крокодила. Крокодил разинул зубастую пасть. Волоча брюхо по полу, извиваясь всем телом, он пополз на короля.

Король с ногами забрался на трон.

Кот, шипя, как огнетушитель, повис на мягкой обивке кресла.

— Не пугайтесь, ваше величество! Это всего-навсего Облако, — задыхаясь прошептал Слыш. — Серое, некультурное Облако. Оно умеет только летать над деревьями и поливать дождем убогие деревенские крыши. Я предложил ему сыграть в карты, но оно струсило и улетело. Уверяю вас, оно не умеет ни читать, ни писать. Оно даже не знает, что такое часы и для чего они…

— Я не знаю, что такое часы? — вне себя от возмущения рявкнул крокодил. — Да знаешь ли ты, что все башенные часы на свете мои друзья! Я знаком с их стрелками. Я качался на их маятниках. А они рассказывали мне, что такое время и почему его нельзя остановить.

— Врешь, врешь, врешь! — прошептал Слыш. — Нашел дурака. Никогда не поверю. Вот часы. А ну-ка скажи, сколько времени?

— А вот и скажу!

— А вот и нет!

— А вот и да!

Из огромного камина посыпалась копоть. В черном облаке из трубы вывалился Сажа. Он шлепнулся прямо в золу. Из черного стал серым.

— Сюда! — крикнул он Облаку, протирая глаза и кашляя. — Улетай в трубу, спасайся!

Король схватил Сажу за руку:

— Я поймал шпиона!

Но так устроен мир, что ни один король на свете не может удержать за руку ни одного трубочиста. Сажа вывернулся и бросился к Облаку:

— За мной! Облако, миленькое, скорее!

— Сначала я докажу этому невеже, что он ничего не понимает в облаках! — Крокодил, возмущенно отдуваясь, пополз к часам.

Умные часы старого мастера затикали громко и взволнованно. Конечно, они хотели предостеречь Облако, предупредить об опасности. Но, видно, Облако от обиды совсем потеряло голову.

— Сейчас ты увидишь, что такое настоящее Облако! — рычало оно. — Часовая стрелка прошла цифру три… Уф! Я докажу тебе! Теперь минутная стрелка… Погоди, погоди, дай подумать…

От усилия Облако само стало похоже на часы.

— Я даже сниму колпак, чтоб тебе было лучше видно! — Слыш на цыпочках подошел и снял стеклянный колпак, предохранявший часы от сырости.

Мудрые часы тревожно замолчали, а потом пробили тринадцать раз, что делают часы только в самых исключительных случаях.

— Три часа двадцать пять минут. Что, видишь? — с торжеством воскликнуло Облако.

В этот момент Слыш шагнул к Облаку и ловко накрыл его стеклянным колпаком.

— Вот и все, ваше величество! — тихо и устало сказал Слыш. — Теперь займемся трубочистом.

Но Сажи нигде не было. Только из каминной трубы падали невесомые черные хлопья.

Облако закрутилось внутри тесного колпака. Побелело, как взбитые сливки. Его стрелки бешено завертелись, обгоняя друг друга.

— Ну и буду сидеть тут! Мне тут как раз очень нравится! — крикнуло Облако. Голос его из-под колпака доносился глухо и слабо. — Все равно вы со мной ничего не сделаете!

— Ты так думаешь? — с наслаждением прошептал Слыш. — Он сказал это совсем тихо. Но чем тише он говорил, тем лучше его было слышно. — А мы тебя заморозим!

— Откуда знаешь? — Облако задрожало.

— Да так… Сказало одно пьяное Облако… — небрежно сказал Слыш. Но в глазах у него загорелась злоба и торжество.

— Погибло… — простонало Облако. — Я так и знало, что в конце концов все кончится очень плохо…

Стрелки его остановились.

Глава 21

О том, как жаба Розитта очутилась на столе у Барбацуцы
Лоскутик плакала.

Мало сказать плакала — она рыдала. Она рыдала уже пять часов подряд. Нос у нее распух, а веснушек стало в два раза меньше.

Лоскутик затыкала себе рот ладонями, бросалась лицом в подушку, но не могла остановиться.

Над ней, воинственно сжав кулаки, стояла Барбацуца.

Она пробовала успокоить Лоскутика, как ей казалось, самым верным и надежным способом: несколько раз съездила ее по затылку, дергала то за одну косичку, то за другую. Но даже это не помогало.

Тогда Барбацуца схватила Лоскутика, повернула к себе и затрясла так яростно, что остается только удивляться, каким образом голова Лоскутика осталась на плечах, а не вылетела, например, в окошко.

— Говори, что случилось!

Лоскутик продолжала рыдать.

— Отвечай, негодяйка!

Лоскутик только заливалась слезами.

Тут Барбацуца повела себя самым странным и неожиданным образом. Из груди ее вырвался хриплый стон. Она обхватила Лоскутика костлявыми руками, прижала к себе, задышала все чаще и чаще и вдруг тоже зарыдала.

— Пожалей ты меня, старуху… Не могу слышать, как ты плачешь! Не могу! Помираю! Хоть скажи, что случилось?

И вот тогда Лоскутик, не переставая плакать, рассказала ей о своей дружбе с Облаком, о Вермильоне и Саже. И о том, что Облако улетело во дворец и пропало.

Барбацуца оглушительно высморкалась в подол своей юбки.

— Что же мы сидим сложа руки? Бежим к этому Вермильону или как его там! Где моя шаль?

Барбацуца начала метаться по комнате, с удивительной ловкостью опрокидывая стулья и скамейки.

— Очень мне надо искать это Облако! — бормотала она. — Что такое Облако? Сырость, слякоть, пустота, так — пшик и больше ничего! Ох, старая дура, с кем на старости лет связалась… С девчонкой и сыростью!



В стекло ударила горсть песка. Барбацуца распахнула окно.

— Не твой ли это художник? Волосы долгие, сам в краске.

Под окном действительно стоял художник Вермильон.

— А ну иди сюда, мазилка! Да поторапливайся! — крикнула ему Барбацуца.

Вермильон вошел в комнату. В руке он нес маленький клетчатый узелок. Собственно говоря, это был носовой платок, в котором что-то шевелилось.

Вермильон бережно положил узелок на стол, развязал его. В узелке оказалась жаба Розитта. Она хрипло и утомленно дышала. Живот ее раздувался и опадал. Глаза глядели встревожено и серьезно.

— Что?! — завопила Барбацуца. — Жабу ко мне на стол?! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Прочь эту гадость! Выкинь в окошко!

Барбацуца ухватилась за угол платка и дернула изо всех сил, но Лоскутик успела подхватить жабу Розитту в воздухе. Прижала ее к груди:

— Это жаба Розитта! Она друг Облака!

— Ох я старая карга! — Барбацуца воздела руки к потолку с таким видом, как будто только потолок мог ее понять и посочувствовать. — С кем связалась!

— С девчонкой, Облаком, мазилкой и жабой! Нет, пора из меня сварить бульон! Давно пора!

Жаба Розитта закашляла, заскрипела на руках у Лоскутика:

— Кхи… Кри… Пхи… Фрр… Ква…

— Она говорит, — объяснила Лоскутик, — что никто ничего не знает. Летучие мыши все забыли, по тому что слишком долго висели вниз головой. Ночной Философ его видел. Облако превратилось в занавеску и висело на окне. Но потом принесли лампу и он больше ничего не мог разглядеть.

На окно сел черный голубь. Черный, как ворон. От его лап на подоконнике остались черные крестики.

— Это не мой голубь! Кыш! Пошел! — завопила Барбацуца.

— Это голубь Сажи! — воскликнула Лоскутик.

И правда, под окном стоял Сажа.

Можно было подумать, что Барбацуца от ярости тут же разорвется на тысячу кусков.

— Я все думала, чего же мне не хватает! Теперь я знаю. Трубочиста! Именно трубочиста! Нет, пора меня провернуть через мясорубку и наделать из меня котлет!

— Можно я его позову? — взмолилась Лоскутик.

— Зови его, зови! — Барбацуца с мрачным видом скрестила на груди руки. — Мне уже все равно. Пусть сюда идут жабы, художники, жулики, пожарные, сороконожки и трубочисты. Не обращайте на меня внимания, прошу вас. Я просто начинка для пирогов, не более того.

Сажа вошел в комнату. Он был похож на скелет, к тому же выкрашенный черной краской. От ветерка, влетевшего в окно, он покачнулся.

— Ну что? Что-нибудь знаешь? — нетерпеливо спросила Лоскутик.

— Я пять дней сидел в трубе, — еле слышно сказал Сажа. — Я думал, уже навсегда пришла ночь. Я почти поверил в это. А кормил меня мой голубь. Воровал крошки на кухне.

— Вот тебе, вот! — Барбацуца с такой силой заехала самой себе по лбу, что на лбу тут же вздулась здоровенная шишка. — Связалась с девчонкой, плесенью, мазилкой и жабой! Тьфу! — Она со злобой посмотрела в сторону жабы Розитты. — Теперь еще корми голодных трубочистов!

Барбацуца бегом бросилась на кухню и через минуту вернулась с целым блюдом поджаристых пирожков.

— Ешь, сейчас же ешь! — зарычала она.

— А Облако? Ты ничего не знаешь о нем? — с тоской спросила Лоскутик.

— Разве я не сказал? — Сажа печально посмотрел на Лоскутика. — Они накрыли его стеклянным колпаком… А потом они сказали: «Мы тебя заморозим!»

Жаба Розитта подняла голову и с отчаянием квакнула. Из глаз ее выкатились две прозрачные зеленые слезы.

Вермильон в отчаянии отвернулся.

— Все пропало… — прошептала Лоскутик. — Больше я его никогда не увижу, мое Облако…

В комнате наступило молчание. Так молчат люди, когда приходит большое горе и когда ни один не знает, чем утешить другого.

— А я знаю! — вдруг закричала Барбацуца. — Как же я сразу не догадалась? Почему стража у погреба? Почему пушки? Почему никого даже близко не подпускают? Значит, оно там, это ваше сокровище!

— А там нет трубы? Хоть самой узкой? — наивно спросил Сажа. Он все вертел в руке пирожок, так и не надкусив его.

— Скажешь тоже, обгорелая ты спичка! — презрительно фыркнула Барбацуца. — Если труба, так должна быть печка. А какие в леднике печки?

— А может быть, все-таки можно как-нибудь?.. — с отчаянием сказала Лоскутик.

— Никаких как-нибудь! — резко ответила Барбацуца. — Туда никого не пускают. Ясно?

— А если вы попробуете?

— И пробовать не буду!

— Но…

— И не проси! — отрезала Барбацуца. — Говорят тебе, ничего сделать нельзя! Об этом Облаке надо забыть.

Глава 22

Может ли король есть манную кашу, сваренную на воде
На кухне было жарко, как в аду. Лица у поваров были ярко-малиновые, у поварих — красные, у поварят — розовые.

Только Лоскутик была зеленовато-бледной.

Барбацуца в первый раз взяла ее с собой во дворец.

Лоскутик со страхом смотрела на огромную плиту. Плита шипела и пыхтела, как дракон, у которого вместо голов были кипящие кастрюли и брызжущие жиром сковороды.

Король готовился к пиру.

— Мы будем сегодня праздновать, — объявил король своим придворным, — но праздновать неизвестно что. То есть я-то, конечно, знаю, что именно, но вам это знать совсем не обязательно. Мы будем сегодня пить вино за что-то и радоваться чему-то. А кто не захочет радоваться вместе с нами, прямиком отправится в тюрьму.

Итак, в духовке вздыхали воздушные пироги, подрумянивались надетые на вертела бесчисленные индейки и утки, что-то очень интересное нашептывал шоколадный торт. Коричневые пузыри вздувались и лопались. Из каждого лопнувшего пузыря вылетало сразу по крайней мере пятнадцать прекраснейших ароматов.

Поэтому нет ничего удивительного, что на крышах всех городских домов сидели драные коты и кошки, повернув чуткие носы в сторону королевской кухни. Они жмурились и облизывались.

— Дорогая Барбацуца! — сказал главный повар, на цыпочках подходя к ней. — И все-таки самое главное блюдо должны приготовить именно вы. Вы должны сварить вашу божественную манную кашу. Для этого уже привезли пять бидонов молока.

Барбацуца заглянула во все пять бидонов. С недоверчивым видом понюхала молоко. Потрясла над бидонами руками.

Затем зачерпнула поварешкой молока из одного бидона, отхлебнула немного, да вся так и передернулась.

— Оно же кислое! — прорычала она.

Попробовала молока из второго, вся сморщилась:

— И это кислое!

Попробовала из третьего, из четвертого…

— Что вы мне подсовываете? Это же простокваша!

Во всех пяти бидонах оказалось скисшее молоко. Главный повар встревожился не на шутку.

— Что такое? Отчего оно могло скиснуть? — спросил он, немного бледнея.

«Отчего, отчего!» — передразнила его Барбацуца. — Какую жарищу развели! Я сама тут чуть не скисла, не то что молоко!

Главный повар побледнел окончательно.

— Дорогая Барбацуца, я немедленно прикажу всем королевским коровам подоиться еще раз. Будьте спокойны, я их заставлю. Молоко будет.

— А оно опять скиснет, — ехидно ухмыльнулась Барбацуца. — Нет, придется сегодня сварить манную кашу на воде.

— На воде?! — Не только глаза, но и стекла очков у главного повара стали испуганными. — Да ни один король на свете никогда не ел манной каши на воде!

— А нашему сегодня придется ее отведать. Ничего не поделаешь. Каша на воде…

— Нет, нет, не говорите этих страшных слов! Не ужели ничего нельзя придумать?

— Ничего! — решительно рявкнула Барбацуца.

— Но все-таки, умоляю вас!

— Нет, нет, сделать ничего нельзя. Хотя впрочем…

— Что? Что? Да говорите же!

— Если принести… Да нет, это невозможно.

— Нет, дорогая Барбацуца, вы все-таки скажите!

— Если принести из погреба льда и поставить молоко на лед, тогда оно не скиснет.

Повар отступил на несколько шагов и отчаянно замахал руками.

— Это невозможно! Вы же прекрасно знаете, в погреб никого не пускают!

— Так я вам все время и твержу, что невозможно. Просто я сварю кашу на во…

— Не говорите этих ужасных слов! — вскричал повар. — Моя заливная рыба! Она получится слишком нервной. А мои взбитые сливки! Они будут взволнованы. А король терпеть не может взволнованных взбитых сливок!

— Что поделаешь, каша будет на…

— Хорошо! Я попробую. Начальник королевской стражи — мой троюродный брат. Это такой души человек. Благородный, отзывчивый, бескорыстный…

— Дело ваше, — равнодушно сказала Барбацуца и отвернулась. Но она так стиснула руку Лоскутика, что чуть ее не сломала.

— Сам спущусь в погреб, принесу ведро льда. — Главный повар со вздохом обмотал горло теплым шарфом, потуже натянул на уши свой поварской колпак.

— Иди, иди, голубчик! — Барбацуца захохотала так оглушительно, что шоколадный торт, слабо охнув, осел несколько набок.

— А что? Что? — встревожился главный повар.

— А то, что во льду тоже надо разбираться. Синий лед слишком холодный, молоко промерзнет, желтый — слишком быстро тает. Зеленый брать нельзя ни в коем случае — он бывает ядовит, особенно в конце месяца…

— Барбацуца! — взмолился главный повар. — Не в службу, а в дружбу: сходите сами. Я в этом ничего не понимаю.

— Ни за что! У меня и так нос заложен. — Барбацуца угрожающе затрубила носом.

— Прошу вас!

— Все кости ломит. Ночью ноги так и сводит.

— Умоляю!

— Кашель мучит! — Барбацуца вся затряслась от кашля.

— Заклинаю!

— Ладно уж, — нехотя согласилась Барбацуца.

— Не знаю, как благодарить вас, милая Барбацуца! — с облегчением воскликнул главный повар.

Он поспешно схватил десяток жареных уток, фаршированного индюка, двух поросят и огромную рыбину на серебряном блюде.

— А это для кого? — насмешливо спросила Барбацуца.

Главный повар немного смутился.

— Мой троюродный брат… Он такой бескорыстный… Но знаете ли, не любит, когда к нему с пустыми руками…

И, накинув себе на шею еще три связки колбас, главный повар покинул кухню.

Глава 23

Облако, где ты?
Назад на кухню главный повар явился уже налегке, даже без серебряного блюда.



Его костюм был весь в жирных пятнах. Пятно на животе было похоже на индюка, пятно на левом боку напоминало поросенка, на правом — утку.

— Какой милый бескорыстный человек!.. — сказал он, потирая сальные руки.

— Поторапливайся, девчонка! Пойдешь вместе со мной! — зарычала Барбацуца и наградила Лоскутика крепким подзатыльником.

Схватив пустое ведро и толкая перед собой Лоскутика, она вышла из кухни.

Погреб имел вид осажденной крепости.

Из мирных кустов розовых и чайных роз с угрожающим видом торчали черные жерла пушек. Пахло порохом и тлеющими фитилями.

Привалясь спиной к груде ядер, начальник королевской стражи с наслаждением обсасывал индюшачью ногу.

Барбацуца прошла мимо стражников, нарочно хватила пустым ведром по жерлу пушки.

На двери погреба красовался новый здоровенный замок.

Начальник королевской стражи вставил в него ключ и с трудом повернул скользкими от жира пальцами.

Барбацуца выхватила из рук стражника зажженный фонарь, стала спускаться вниз по крутой лесенке. Лоскутик боясь отстать, поторопилась за ней.

Лоскутик спускалась вслед за мигающим огоньком и огромной тенью Барбацуцы. Позади, икая от сытости, топал начальник королевской стражи.

Спускаться пришлось долго.

Сырость поползла по ногам, поднялась до живота, добралась до макушки.

Лоскутик услышала идущий откуда-то снизу дробный стук, как будто два десятка дятлов молотили носами по крепкой сосне.

— Откуда тут дятлы? — удивилась Лоскутик.

Но это были вовсе не дятлы. Это были четыре стражника, которые, громко стуча зубами от холода, сидели на корточках вокруг зажженной лампы.

Они грели об нее руки. Их огромные лапищи, обхватившие лампу, просвечивали насквозь, были красными и прозрачными.

Барбацуца бесцеремонно растолкала их, ногой распахнула тяжелую дверь, обитую медью.

Барбацуца и Лоскутик вошли в огромный ледяной подвал.

Свет лампы, сверкая, побежал по острым ледяным глыбам. В дальних углах зашевелилась вспугнутая темнота.

Куски льда громоздились, как прозрачные горы, крепости, башни нависали, как тяжелые мосты из хрусталя.

На стенах ледяные узоры, стрелы, игольчатые звезды.

Дрожь пробежала по спине Лоскутика. Но совсем не от холода. Только сейчас поняла она, как трудно будет ей тут отыскать Облако.

— Набирайте… ик!.. Льда, да поскорее! — воскликнул начальник королевской стражи. — Там наверху у меня остался… ик!.. Индюк и полдюжины… ик!.. Уток. А эти пушкари такие нахалы…

— Иди… — шепнула Лоскутику Барбацуца.

Лоскутик принялась переворачивать одну за другой тяжелые, скользкие ледяные глыбы.

— Скорее! — злился начальник королевской стражи. — О!.. Они уже… ик!.. Хрустят моими косточками, то есть косточками моих уточек!

Руки у Лоскутика окоченели от холода. Она в кровь изрезала их об острые края ледяных глыб.

«Мне не найти тут Облако и за целый год…» — в отчаянии подумала Лоскутик.

Наверно, Барбацуца подумала то же самое.

— Идем отсюда. Ничего не выйдет… — шепнула она.

Лоскутик упрямо затрясла головой.

— Не уйду без Облака… Лучше замерзну…

Барбацуца посмотрела на Лоскутика, кивнула и вдруг тихо улыбнулась.

«Улыбается!.. — не поняла Лоскутик. — Улыбается — сейчас?»

— А ну убирайся отсюда! — зарычал начальник королевской стражи, грубо хватая Лоскутика за плечо.

Но, видно, плохо он знал Барбацуцу.

Барбацуца подскочила и с размаху надела ему на голову пустое ведро. Кулаком изо всех сил стукнула по донышку, и оглушенный начальник королевской стражи, кроткий, как ягненок, уселся на пол.

— Скорей! — крикнула Барбацуца Лоскутику.

Лоскутик в отчаянии оглянулась по сторонам.

И вдруг, в наступившей тишине, ей послышался негромкий храп и сонное посапывание.



Она изо всех сил навалилась на тяжелый кусок льда, откатила его в сторону, принялась раскидывать ледяные глыбы, сваленные одна на другую. Из ее пальцев сочилась кровь, но она не обращала на это внимания.

В самой глубине она увидела кусок льда, очень странный на вид.

Он был похож на часы. На очень старинные часы с обломанными стрелками.

Лоскутик наклонилась над ним. Она услышала слабый стон.

— Нашла! — вне себя от радости прошептала Лоскутик.

— Лентяйка! — завопила Барбацуца. — Все кишки мне заморозила!

Лоскутик прижала к себе ледяные часы. Ссыпала в карман передника ледяные стрелки и вывалившиеся из часов прозрачные колесики и пружинки.

Барбацуца бросила ей на плечи свою шаль, прикрыла ледяные часы. Сдернула с головы начальника королевской стражи его необыкновенный шлем. Не глядя, накидала полное ведро льда.

Начальник королевской стражи, ничего не соображая, послушно побрел за ними, качаясь и стукаясь плечами о стены на узкой лестнице.

Около погреба стражники складывали кучами пушечные ядра. Они с трудом удерживали их жирными пальцами. Губы и щеки у стражников масляно блестели.

А жареные утки, индюк и поросенок бесследно исчезли.

— Опять голубей не накормила, бездельница, лентяйка! — страшным голосом закричала Барбацуца. — Марш домой!

Лоскутик бросилась бегом по дорожке.

Барбацуца подхватила с земли камень и швырнула Лоскутику вдогонку. Но камень почему-то полетел совершенно в другую сторону.

Лоскутик поплотней закрыла шалью Облако.

По ее животу текли ледяные струйки. Солнце жарило вовсю, но Лоскутик тут же промерзла до костей. Она испугалась, что холод доберется до ее сердца и оно перестанет биться.

Облако становилось все легче. Оно шевельнулось, сонно вздохнуло, потом начало сладко зевать, потягиваться.

Вдруг Лоскутик почувствовала холод вокруг шеи — это Облако выпростало руки из-под шали и обняло ее.

Лоскутик робко подошла к высоким чугунным воротам.

Разомлев от жары, привалившись к воротам, сидели Рыжий Верзила и Рыжий Громила.

— Стой! — крикнул Рыжий Громила.

— Брось… — вяло пробормотал Рыжий Верзила.

— Она что-то прячет под шалью, — подозрительно заметил Рыжий Громила.

— Это барбацуцына девчонка. Не связывайся с ней. Послушайся доброго совета, — с трудом разлепив залитые потом веки, лениво сказал Рыжий Верзила.

— Что у тебя под шалью? — зарычал Рыжий Громила.

— Оставь девчонку в покое… — зевнул Рыжий Верзила, снова закрывая глаза.

Рыжий Громила за плечо притянул к себе Лоскутика. Он сунул руку ей под шаль и тут же выдернул.

— Ну и холодища! — воскликнул он с удивлением. — Ничего там нет, а холодно, как в животе у лягушки!

Лоскутик быстро проскользнула в ворота.

Она пересекла площадь Одинокой Коровы и знакомыми улочками побежала к дому Барбацуцы.

Там с беспокойством и нетерпением ее ожидали Вермильон, Сажа и жаба Розитта.

Глава 24

Что может случиться, если нечаянно наступить на лимонную корку
Барбацуца с торжествующим видом заявилась на кухню с полным ведром льда.

Две скромные румяные девушки внесли бидон с молодом.

Барбацуца ударила ногой по ведру, ведро опрокинулось, лед рассыпался по полу.

— Вы сошли с ума, дорогая Барбацуца! — в испуге воскликнул главный повар. — Что вы делаете? Молоко опять скиснет!

— Не скиснет, — загадочно сказала Барбацуца. — Думаешь, молоко глупее тебя? Нет, милый; ему достаточно знать, что на кухне есть лед.

И действительно, на этот раз молоко и не подумало скиснуть.

Густой белой струей оно потекло в кастрюлю. Барбацуца вскарабкалась на табуретку.

Никогда еще она не варила манную кашу с таким вдохновением.

Повара и поварята испуганно прилипли к стенам.

В клубах пара лицо Барбацуцы то сжималось, то растягивалось.

Как бешеная вертелась в руках поварешка.

Барбацуца даже что-то напевала. Это было потрясающе. Никто никогда не слышал, чтобы она пела.

Как ты уже знаешь, мой читатель, троюродный брат главного повара был начальником королевской стражи. Но у главного повара имелся еще двоюродный брат. Этот двоюродный брат был морским разбойником.

Главный повар, слушая песню Барбацуцы, даже струхнул немного. Эта песня живо напомнила ему самую кровожадную песню пиратов.

— Каша готова! — воскликнула Барбацуца и швырнула в угол поварешку.

О, какая это была каша! Она напоминала крем, взбитые сливки, горячее мороженое, морскую пену — всё, что хотите, только не обыкновенную манную кашу.

Барбацуца в изнеможении сползла с табуретки.

Главный повар под руку довел ее до двери, и Барбацуца отбыла к себе домой.

— Я должен попробовать мой сладкий соус, — усталым, но успокоенным голосом сказал главный повар. — Не слишком ли он взволнован…

Он направился к плите, где в кастрюльке кипел и загадочно булькал сладкий соус.

Но беда может случиться с каждым. Даже с главным поваром. И где угодно. Даже на совершенно безопасном пути к плите, где в кастрюльке кипит сладкий соус.

Итак, повар не сделал и трех шагов, как, наступив на что-то ногой, с грохотом растянулся на полу.

— Кто это подстроил? Кто хотел, чтобы я упал? — зарычал он, с трудом вставая на ноги и держа в руке половинку выжатого лимона.

В кухне стало тихо. Только сковородки и кастрюли беспечно о чем-то своем болтали на плите.

— Я знаю! — неожиданно пискнул самый маленький поваренок. Звали его Перецсоль. Он еще ничего не умел делать. Он только подавал поварам перец и соль, когда они были им нужны. Перецсоль пискнул: «Я знаю!» — и тут же пожалел об этом.

Все на него посмотрели. От страха маленький Перецсоль весь сжался. Если бы он мог, он спрятался бы в свой собственный поварской колпак, который был больше его самого.

— Говори!

— Это та старушка, которая варила манную кашу! — прошептал несчастный Перецсоль.

— Барбацуца?

— Она резала лимоны пополам и выжимала в бидоны с молоком…

— Врешь! Оторву уши!

— Правда! — пищал Перецсоль, весь вспотев от страха. — Выжмет — и швырк под лавку.

Главный повар, встав на колени, сам пополз под лавку. Там кучкой лежали выжатые лимоны.

— Ничего не понимаю… — в полном недоумении развел руками главный повар. — От лимонного сока молоко тут же скисает. Зачем бы ей это? А сама еще просила льда…

Тут главный повар быстро зажал себе рот ладонью. Молча, дикими глазами оглядел всех. Его высоченный колпак сам собой немного приподнялся — это волосы на голове главного повара встали дыбом. Ни слова не сказав, он выбежал из кухни.


Глава 25

Что помешало облаку рассказать до конца свой сон
Облако сидело на кровати и громко чихало.

Оно было похоже не поймешь на кого. Голова Лоскутика с косичками в разные стороны, длинные руки Слыша, на животе часовая и минутная стрелки. Из-под одеяла торчали рыбий хвост с чешуей — это было все, что осталось от русалки.

— Ап-чхи! — вовсю чихнуло Облако, и в нем дребезжал гром, как чайная ложка в треснутом стакане.

— Будь здорово! — хором говорили Сажа и Вермильон.

Жаба Розитта сидела в суповой миске, куда была налита вода, и с блаженным видом таращила выпуклые глаза.

Лоскутик — от радости рот до ушей — поила Облако чаем с малиновым вареньем.

— Пей, пей, пока не остыло, — уговаривала она Облако.

В комнату, рыча, влетела Барбацуца.

Выбила чашку с чаем из рук Лоскутика, сорвала с постели одеяло и бросилась на Облако.

Она попробовала ухватить Облако за руку, потом за хвост, но, как ты прекрасно понимаешь, это было совершенно невозможно.

— Ой, щекотно!.. — извивалось и хихикало Облако.

— Как?! — вопила Барбацуца. — Ведь его и нет во все! Из-за этого пустого места столько суматохи?!

— Ап-чхи! — чуть не разорвалось на части Облако.

— Чихает… — изумилась Барбацуца и тяжело плюхнулась на стул. — Ох и устала же я…

— Главное, я теперь знаю… ап-чхи… — возбужденно говорило Облако, — источник под королевским троном в главном зале. Надо его… ап-чхи! Я хочу сказать, надо его выпустить на волю. Тогда река наполнится… ап-чхи!.. Водой. Трава разбежится по всему королевству. Деревья опять научатся зеленеть. Цветы вспомнят… ап-чхи!.. Как надо цвести!

— Но согласится ли король? — робко спросила Лоскутик.

С тех пор как Облако помогло мне раздобыть пять кошельков золота, я снова начал писать портреты, — задумчиво сказал Вермильон. — Но теперь богачи не заглядывают ко мне. Я стал рисовать простых людей. Вы знаете, это гораздо интереснее. Сквозь одно лицо у них не просвечивает другое. В них все настоящее: отвага и честность. Я написал портрет Вели кого Часовщика. Каждая его морщинка говорит о мудрости. Я познакомился с оружейниками. Я писал кузнецов, освещенных блеском раскаленных углей. Все они смелые люди. Они не будут просить у короля милости. Они будут требовать.

Барбацуца прыгнула вперед и вцепилась в плечи Вермильона.

— Пусть мои друзья простые повара и пекари, — закричала она, — но они с кочергой и поварешкой до полусмерти исколотят твоих дурацких оружейников!

— Дорогая Барбацуца, — улыбался художник, — нет никакой нужды вашим друзьям нападать на моих друзей.

— Это я сказала, чтобы ты не очень-то задирал нос, — проворчала Барбацуца.

— Мы все должны объединиться, и тогда королю придется уступить, — сказал Вермильон.

В это время Облако раскашлялось с такой силой, что голова и руки у него оторвались и, некоторое время кашляя и чихая, плавали под потолком, пока наконец не смогли соединиться снова.

— Чего смотришь? — набросилась Барбацуца на Лоскутика. — Укутать его надо потеплее. Горло завязать. Горчичники ему надо поставить, вот что!

— Горчичники? — заинтересовалось Облако. — Клянусь громом, я буду первым Облаком, которому поставили горчичники! Пожалуй, я не прочь…

— Сначала надо смерить ему температуру. Градусник! Где градусник? — закричала Барбацуца.

Градусник почему-то отыскался в корзине с грязным бельем.

Барбацуца занесла его над Облаком как кинжал.

— Сейчас же поставь градусник! Да где у этого дрянного Облака подмышка? Отвечай, где у тебя подмышка?

В конце концов градусник положили на постель. Облако прилегло сверху, но в тот же миг градусник разлетелся на тысячу мельчайших осколков.

— Ой! У него сто градусов! — испугалась Лоскутик.

Барбацуца засуетилась:

— Врача ему, лекаря! А какого? Почем я знаю, кто Облака лечит? Может, ветеринара позвать?

— Не беспокойтесь… — томно простонало Облако, которому на самом деле очень нравилась вся эта суматоха. — Ну задело я градусник молнией, и все…

— Ах ты, притворяла! — обрушилась на него Барбацуца. — Никакой сырости у этой совести! Ох, мозги врозь! Никакой совести у этой сырости. И эта лягушка небось не кормлена. — Барбацуца ткнула пальцем в жабу Розитту, сидевшую в суповой миске.

— Тьфу! Эй, вы! Все до одного живо марш за мухами!

Вермильон и Сажа наловили по окнам мух. Жаба Розитта деликатно съела пять мух и одного комара.



— Ква… Кхи… Кхи… Ква… Ква… Пхи… Пши… — вежливо прохрипела жаба Розитта.

— Чего это она? — строго спросила Барбацуца. — Ничего не поняла, ни словечка.

— Она говорит, — объяснила Лоскутик, — что в старости надо думать только о возвышенном, а не о мухах.

— Тьфу ты, лягушка, а туда же… — сказала Барбацуца и с уважением посмотрела на жабу Розитту. — Спроси у нее, может, она кофейку хочет?

— Вряд ли, — покачала головой Лоскутик.

— А какой мне сон приснился, когда я лежал в ледяном подвале!.. — Облаку показалось, что на него слишком мало обращают внимания. — Мне приснилось, что я уснуло на цветах и меня съела большая облачная корова. Когда ее стали доить, я превратилось в облачное молоко. Это было очень интересно… Нет, нет, вы слушайте, что было дальше. Дальше еще интересней. Я попало к столяру и прилипло к табуретке, намазанной столярным клеем…

Но Облаку не удалось рассказать до конца свой удивительный сон.

В это время в дверь Барбацуцы застучало сразу двенадцать кулаков.

Глава 26

Бочка смолы
Итак, в это время как все наши друзья сидели в маленькой комнатушке под крышей и Облако рассказывало им свои сны, в дверь заколотила сразу дюжина кулаков.

Барбацуца высунулась из окна. Сверху она увидела только железные шлемы и пики, как будто у нее во дворе расположился торговец оружием со своим товаром.

На самом деле весь крошечный двор возле ее дома был забит вооруженными стражниками.

Из переулка слева выехал отряд конной стражи. Из улочки справа вывезли три здоровенные пушки.

Отовсюду к дому Барбацуцы валил народ.

Барбацуца так страшно зевнула, что передние ряды стражников попятились.

— Чего это вы заявились ко мне в гости без приглашения? Да еще не дали мне вздремнуть после обеда!

— Нам все известно, Барбацуца! Все твои штучки с лимонами! — взвизгнул главный повар, который тут же прямо из горлышка флакона глотал успокоительные капли.

— Эй, Барбацуца, выдай нам девчонку и Облако! — грозно крикнул начальник городской стражи. — Тогда король простит тебя!

— Я скорее сама из себя сварю суп, чем отдам вам такую девчонку и такое славное Облако! — отрезала Барбацуца и захлопнула окно.

Главный тюремщик забежал за угол и сказал Лоскутику, которая как раз в это время выглянула из окна:

— Милая сиротка, бедная крошка! Выдай нам эту дрянную старуху и это никому не нужное Облако! За это король подарит тебе настоящих живых маму и папу!

Но Лоскутик вместо ответа только высунула язык.

Помощник главного тюремщика, который мечтал сам стать главным тюремщиком, а главного тюремщика сделать своим помощником, обежал дом с другой стороны и крикнул мелькнувшему в окне Вермильону:

— Эй, художник, выдай нам Облако, старуху и девчонку! Тогда наш король объявит тебя самым лучшим художником в королевстве!

Но художник только погрозил ему кулаком.

Сажа, решив получше разглядеть, что творится около дома, нырнул в камин, без труда через дымоход выбрался на крышу и уселся на трубе.

— Трубочист! — тихо позвал его главный советник Слыш.

Конечно, Слыш тоже был тут. Ты бы сразу его заметил. Он стоял около кареты в своих вечных черных калошах.

Он заговорил совсем тихо. Но его услышали все, даже старый оглохший трубач, живущий за три улицы от дома Барбацуцы.

— Выдай нам Облако, старуху, девчонку и художника! Я прикажу тебя позолотить с ног до головы. Ты будешь единственный золотой трубочист на свете.

— Можешь позолотить свои калоши! — крикнул ему Сажа и показал длинный нос.



Облако разделилось на четыре части и выглянуло сразу из четырех окон.

— Ого, кажется, нас окружили… озабоченно пробормотало Облако. — Жаль, что я не научила Лоскутика летать. Она такая хорошая и добрая, что, может быть, и могла бы этому научиться… Так, так… Что же придумать?

Облако заглянула в камин.

— Эй, Сажа! — крикнуло Облако. — Поскорей выпусти всех голубей Барбацуцы! Они знают, что делать.

— Ах ты, мокрое место, туман, сырость, слякоть! Ты еще распоряжаешься в моем доме! Кто здесь хозяйка: ты или я?

И Барбацуца принялась изо всех сил тузить Облако кулаками.

Ее кулаки проходили прямо сквозь Облако, и оно не обращало на это ни малейшего внимания.

Оно о чем-то сосредоточенно думало, нахмурив лоб.

Наконец, Барбацуца больно ушибла кулак о спинку стула. Тяжело дыша, она опустила руки.

Тем временем голуби, все до единого, вылетели из голубятни, сделали круг над домом и куда-то улетели. Впереди всех летел черный голубь Сажи.

— Взломать дверь! Их надо взять живыми или мертвыми, — прошептал Слыш. — Лучше не живыми…

Из толпы вышел старый оружейник. Тяжелый меч воткнул в землю, руки положил на меч.

— Мы хотим знать, в чем виноваты двое детей, старуха и художник? — старым, усталым голосом спросил оружейник.

— В тюрьму его… — прошептал Слыш.

Десять стражников схватили старика за руки, за плечи. Но десять молодых оружейников оторвали от старика их цепкие руки и швырнули стражников на землю.

— Мы виноваты только в том, что знаем королевскую тайну! В этом и больше ни в чем! — завопила Барбацуца, высовываясь из окна.

— Выбить дверь! — крикнул начальник королевской стражи.

Но перед дверью, как из-под земли, выросла толпа пекарей, гончаров и ткачей.

— Зарядить пушки!

Но кузнецы и оружейники оттеснили пушкарей от пушек. Они повернули тяжелые пушки и направили их на стражников. И тут Слыш прошептал странное слово:

— Смола…

Никто не успел опомниться.

Рыжий Громила и Рыжий Верзила, согнувшись, выкатили откуда-то небольшую черную бочку.

Охнув, подняли ее — бочка хоть небольшая, да, видно, была тяжела, — раскачали ее и ударили об угол дома.

Бочка, хрустнув, раскололась. Густая, липкая смола облепила стену, стала сползать вниз. Рыжий Громила через головы стоящих швырнул горящий факел. И в тот же миг стена дома разом вспыхнула. Оранжевое пламя рвануло к верху. Закружилась косматая, черная копоть.

— Пожар, пожар! Я боюсь! — вскрикнул тонкий детский голос.

В этом королевстве, лишенном воды, пожар был самой большой бедой. Пожаром пугали непослушных детей.

А пламя словно догадалось, что оно здесь хозяин, что все перед ним бессильны, оно охватило вторую стену, крыльцо и дверь.

— Эй, люди! — крикнула Барбацуца, размазывая по щеке черную копоть. — Знайте: король украл у вас воду! Вы слышите? Великий источник во дворце! Под королевским троном!

— Заставьте ее замолчать! — прохрипел Слыш.

Расталкивая стражников, к горящему дому бросились плотники. Они несли топоры, волокли длинные лестницы.

— Куда?! Назад! — заорали стражники.

Все смешалось на маленьком дворике Барбацуцы. С хрустом завалился забор, упали ворота. Замелькали кулаки. Слышен был только треск ломающихся пик и удары сабель о молоты каменотесов.

Стражников оттеснили в узкую улочку, приперли к стенам.

Тотчас с четырех сторон к пылающему дому плотники прислонили длинные лестницы. Кузнецы, передавая с рук на руки, спустили вниз Лоскутика и Сажу.

По другой лестнице сошел вниз художник Вермильон, держа жабу Розитту, завернутую в клетчатый носовой платок.

Барбацуца помедлила, стоя на подоконнике. Она скрестила на груди руки. Оглянулась, посмотрела внутрь горящего дома.

Там гудело и выло пламя.

— Барбацуца, иди сюда! — плача, крикнула Лоскутик.

И Барбацуца тоже спустилась вниз.

Последним вылетело из дома Облако. От копоти оно стало полосатым и пятнистым.

Плотники рубили топорами горящие бревна, растаскивали их в разные стороны, засыпали песком.

Оружейники окружили Слыша, начальника королевской стражи и главного тюремщика. Пекари и ткачи разбирали оружие, в страхе брошенное стражниками.

Но пламя уже охватило весь дом. Плясали рыжие языки огня, и на каждом была шапочка копоти.

Крыша дома с грохотом завалилась. Во все стороны полетели искры и красные головешки.

Задымилась и вспыхнула соломенная крыша на маленьком доме, куда недавно перебрался старый мастер зонтиков.

Потом загорелся крытый иссохшей дранкой дом бедной кружевницы. Сухое дерево вспыхивало легко и сразу. Горело жарко, разбрасывая снопы искр.

Облако бросалось прямо в огонь, выпускало из себя струи воды.

Оно сморщилось, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, с трудом взлетало вверх, кашляя от дыма.

Теперь уже полыхали все дома вокруг. Дымились и тлели дальние крыши.

Оружейники и плотники отшвырнули стражников от колодца. Но добраться до воды было не просто. Колодец до самого верха был забит камнями.

Со всех сторон к горящим домам бежали люди. Они несли воду. Последнюю воду. Кто на дне ведра, кто в кувшине, кто в маленькой кружечке.

Но разве кружкой воды можно потушить пылающий город?

Глава 27

Молния старой бабки грозовой тучи
— Ха-ха-ха! — загремела вдруг Барбацуца. — Гляньте-ка на Слыша! Сейчас он уползет в карету!

Все посмотрели на Слыша.

Слыш прислонившись спиной к карете, сползал вниз. Он присел на корточки, съежился так, что его лицо очутилось между поднятых колен.

Он смотрел вверх с ужасом, яростью и изумлением.

И только тут люди увидели, как потемнело небо над их головами. Как будто вдруг, внезапно наступил вечер.

На город наползала темная, тяжелая туча, волоча лиловые лохмотья по крышам домов.

Внутри нее что-то погромыхивало, будто она тащила за собой сундуки, набитые медной посудой, встряхивала их и стукала друг о друга.

— Остановить! Прекратить! Запретить! — во весь голос закричал Слыш. И хотя он закричал первый раз в жизни, его никто не слышал.

— Капелька! — зазвенел вдруг детский голосок. — Мама, мне на нос с неба упала капелька!

И тут будто кто опрокинул большое, во все небо, ведро. Потоки воды с шумом, плеском полились на пылающий город.

— Ах ты, негодное Облако! Вечно от тебя нет покоя старой бабке! — раздался рокочущий, грохочущий голос откуда-то сверху.

И вдруг сверкнула яркая молния. На миг она остановилась в небе, как серебряное дерево. Все осветилось дрожащим светом.

Молния вонзилась прямо в острую кровлю дворца. А вслед за ней огромная сизая рука кинула в окно дворца пригоршню шаровых молний, горящих, как круглые лампы.

Вскрикнули все люди на площади, схватились за руки, чтобы удержаться на ногах.

Главная башня дворца покачнулась, наклонилась и рухнула. Гул прокатился по земле. И все увидели, как из груды развалин вырвался светлый фонтан воды и поднялся до самой тучи. Это бил в небо освобожденный Великий источник.

Грохот смешался с грохотом и хохотом. И сейчас же ливень хлынул с новой силой.



Вода пригнула книзу языки пламени. Огонь шипел, извивался, корчился, прятался в густых клубах дыма. Но вода настигала его, сбивала с крыш, с мокрых бревен, до тех пор пока нигде не осталось ни одного красного уголька.

Тут дождь пошел еще веселее.

Люди выбегали из домов. Они протягивали вверх руки, и вода сбегала по их рукам до самых плеч.

Седые старики выходили из дверей. Они вспоминали детство, и дождь смывал слезы с их щек.

Ребятишки запрыгали по лужам, поднимая фонтаны брызг. Можно было подумать, что дождь идет прямо сверху и снизу, с земли.

Мокрые голуби, кружа над домами, взмахами крыльев разогнали дым.

И тут все увидели, что на площади нет ни главного советника Слыша, ни начальника королевской стражи, ни главного тюремщика, ни солдат.

Можно было подумать, что потоки дождя смыли этих злых людей, как дождь смывает с мостовой мусор и грязь.

И правда, больше никто никогда их не видел. Видно, великий ливень так их напугал, что они убежали в невесть какие дальние страны и уже не посмели вернуться.

Дождь неплохо отмыл маленького трубочиста. Оказалось, что волосы и брови у него совсем белые, даже мокрые они были светлыми.

— Ах ты, дрянь такая! — набросилась Барбацуца на Лоскутика. — Спалила-таки свое платье! Добилась своего! Придется покупать тебе новое.

Но Лоскутик только крепко прижалась к Барбацуце и поцеловала ее в закопченную щеку.

— Вот тебе! Вот тебе! — послышался гулкий, катящийся по земле голос.

Сквозь падающий дождь все разглядели старую бабку Грозовую Тучу, которая таскала за ухо бедное Облако. Она дергала его из стороны в сторону:

— Будешь еще не слушаться старую бабку? Будешь летать куда не следует? А как надо, голубей за мной посылаешь?! «Помогай, старая бабушка, выручай!» А?!

Облако с отчаянными воплями приплясывало на одной ноге.

— Отпусти его! Сейчас же отпусти! — закричала Барбацуца, подпрыгивая изо всех сил и тыча кулаками вверх. — Вы все бессовестные! Бросили нас, не прилетали! Только оно помогло нам! Так что нечего трепать ему уши!

Видимо слова Барбацуцы произвели впечатление на старую бабку Грозовую Тучу, она, ворча и сердито клубясь, отпустила Облако.

Облако, потирая ухо, которое стало больше колеса, бросилось к Лоскутику.

— Какое поразительное лицо у вашей уважаемой бабушки! — с восхищением сказал Вермильон Облаку. — О, если бы она согласилась мне позировать… С каким наслаждением я написал бы ее портрет!

Между тем толпа окружила наших друзей. Люди подняли их на плечи и понесли. Барбацуца брыкалась как могла и молотила кулаками по чьим-то головам. Но старый оружейник шепнул ей:

— Тише, тише, дорогая Барбацуца! Разве ты забыла, что я сватался за тебя пятьдесят лет назад? А когда ты мне отказала, я так и не женился.

Барбацуца съездила его по затылку, но брыкаться все-таки перестала.

Пять оружейников, три ткача, семь пекарей и мастер зонтиков бережно понесли невесомое Облако.

Здоровенный кузнец посадил на одно плечо Сажу, а на другое — Лоскутика.

И только жаба Розитта попросила оставить ее в луже и дать ей хоть немного прийти в себя и отдышаться.

— Мне хочется немного отдохнуть от суматохи и подумать о вечности… — заявила она. — О том, как из икринки получается головастик, как он превращается в лягушку и все идет своим чередом. А потом я прискачу на ваш праздник.

А дождь все шел и шел. Все промокли до нитки, но никто не хотел, чтобы он кончался.

На площади Одинокой Коровы под дождем танцевал Один-Единственный Нищий, а в мастерской Великого Часовщика звонили от радости все его умные часы.

Толпа остановилась на старом мосту.

Люди перегибались через перила, смотрели вниз.

По сухому дну, между голых пыльных камней, робко бежал мутный ручеек.

Но люди смотрели на него как на чудо.

А воды все прибывало. Скоро уже вода забурлила между камнями. Закрутилась водоворотом вокруг свай моста.

— Это моя вода! Моя! — закричал дядюшка Буль, по колено входя в реку.

Глаза у него были пустые и мертвые. Он начал хватать воду руками, но она убегала у него между пальцами. Вода поднялась уже ему по самую грудь.

— Все мое!.. Никому бесплатно не дам ни одной капли, ни одной капельки! — бормотал он.

— Он сошел с ума от жадности и злобы, — сказали люди.

И женщины отогнали мальчишек и запретили им дразнить сумасшедшего.

Наконец все пришли на дворцовую площадь. Ворота в парк были широко распахнуты.

Девушки нарвали полные корзины цветов. Они плели венки и бросали их в реку.

— Нет, больше я не могу сидеть на одном месте!

— Никогда в жизни так не уставала… — проворчала старая бабка Грозовая Туча, вылетая из окна мастерской художника Вермильона.

Но Вермильон уже закончил портрет.

Он был счастлив. Правда, он сидел по пояс в воде. Вся штукатурка на стенах и на потолке размокла и обвалилась. Но портрет получился очень похожим. Старая бабка Грозовая Туча была на портрете как живая.

Этот портрет и до сих пор висит в городском музее.

Если ты, мой читатель, когда-нибудь попадешь в этот город, обязательно загляни в музей и посмотри на портрет старой бабки Грозовой Тучи. Не пожалеешь!

— Ну, пора прощаться! — громыхнула старая бабка Грозовая Туча, появляясь над площадью.

— Не улетай! — крикнула Лоскутик, обнимая Облако.

— Ох уж эти мне прощания! — Старая бабка Грозовая Туча сердито дернуло Облако за руку и подняла его в воздух. — Сейчас оба начнут ныть и проливать дождик!

— Прощай, Лоскутик! — крикнуло сверху Облако, стараясь вырвать руку из лиловой лапищи своей бабки. Рука Облака все удлинялась и удлинялась, но старая бабка Грозовая Туча все-таки уводила Облако за собой. Слезы лились из глаз Облака прямо на Лоскутика.

— Я побегу за тобой! — плача, закричала Лоскутик.

Но Барбацуца крепко ухватила ее за руку.

— Пусти же меня, пусти! — попробовала вырваться Лоскутик.

— Девочки не бегают по всей земле за облаками, — печально сказала Барбацуца. — Так не бывает.

— Когда ты прилетишь опять? — крикнула Лоскутик.

— Теперь облака будут часто прилетать в вашу страну! — уже издали ответило Облако.

— А ты? Ты прилетишь? — изо всех сил крикнула Лоскутик.

— Прилечу… Прилечу… — донес до Лоскутика ветер.

— Я буду ждать… — прошептала Лоскутик. — Я буду думать о тебе всю жизнь, каждую минуту…

Барбацуца так крепко обняла Лоскутика, что у Лоскутика на спине скрипнули лопатки.

Дождь кончился. Только звонко падали крупные капли с крыш. И каждая капля, падая, говорила какое-то короткое, непонятное, но очень веселое слово.

Старая бабка Грозовая Туча на лету обернулась. Она пошарила в бесчисленных складках своего серого плаща и вытащила оттуда какой-то полосатый и сверкающий шарф. Встряхнула его за конец и бросила в воздух.

И тотчас над городом изогнулась дугой сияющая радуга.

Она перекинулась мостом над толпой, над мокрыми, умытыми крышами освобожденного города, над рекой, по которой плыли, сталкиваясь и кружась, венки цветов.

Софья Прокофьева ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЖЁЛТОГО ЧЕМОДАНЧИКА


Глава 1

Детский доктор
Детского Доктора разбудили яркое солнце и ребячий смех. Детский Доктор мог целыми днями слушать этот смех. Это были для него самые приятные звуки на свете.

Ребята играли во дворе и смеялись.

Время от времени снизу поднималась серебряная струя воды. Можно было подумать, что посреди двора лежит большой кот. Детский Доктор, конечно, понимал, что этого не может быть. Он знал, что это дворник дядя Антон поливает клумбу.

Детский Доктор чувствовал себя утомленным.

Последнее время у него было очень много работы. По ночам он писал книгу. Книга называлась: «Роль справедливой драки в нормальном развитии мальчишки».

Днем он работал в детской поликлинике, а после работы собирал материал для своей книги. Он ходил по дворам и скверам, входил в темные подъезды и даже заглядывал под лестницы.



«Как хорошо, что сегодня мне не надо идти в поликлинику! — подумал Детский Доктор. — Я смогу сегодня отдохнуть и, может быть, даже закончу седьмую главу моей книги. У меня сегодня только два вызова. Правда, один случай очень тяжелый: эта грустная девочка Тома…»

В это время раздался громкий звонок.

Детский Доктор пошел в переднюю и открыл дверь.

За дверью стояла мама.

Конечно, это была не мама Детского Доктора. Это была мама какого-нибудь мальчика или девочки. Но то, что это была мама, было несомненно. Это было сразу видно по ее большим несчастным глазам.

Детский Доктор тихонько вздохнул и пригласил эту чью-то маму в кабинет.

Правда, это была очень хорошая мама. Детский Доктор это сразу определил.

Такая мама наверняка умела быть строгой.

Но, с другой стороны, такая мама наверняка разрешала своему ребенку лазить по деревьям и бегать босиком по лужам.

«Интересно, как она относится к дракам? — подумал Детский Доктор. — Ее мнение было бы важно для моей книги «Роль справедливой драки в нормальном развитии мальчишки»…»

— Вы понимаете, Доктор… — волнуясь, начала мама. Ее глаза были совсем темными и несчастными. А ведь, наверное, ее глаза умели ярко сиять. — Видите ли… Мне вас очень рекомендовали… У меня сын Петя… Ему девять лет. Он очень болен. Он… вы понимаете… он… трус…

Прозрачные слезы одна за другой закапали у мамы из глаз. Можно было подумать, что вдоль щек у нее висят две нитки блестящих бус. Видно было, что ей очень тяжело.

Детский Доктор смутился и стал смотреть в сторону.

— Вот рано утром… — продолжала мама. — Понимаете, как проснется… или, например, как придет из школы… а вечером…

— Так, так, — сказал Детский Доктор. — Минуточку, минуточку. Вы лучше отвечайте на мои вопросы… В школу ходит один?

— Провожаю и встречаю.

— А в кино?

— Уже полтора года не был.

— Собак боится?

— Даже кошек… — тихо сказала мама и всхлипнула.

— Понятно, понятно! — сказал Детский Доктор. — Ну ничего. Современная медицина… Приходите ко мне завтра в поликлинику. Я вас запишу на двенадцать часов. Вам удобно в это время?

— В поликлинику? — растерялась мама. — Вы знаете — он не пойдет. Ну ни за что на свете. Не могу же я вести его силой? Как вы считаете?.. Я думала… вы к нам на дом… Мы здесь недалеко живем. На сто втором автобусе…

— Ну хорошо, хорошо… — со вздохом сказал Детский Доктор и с тоской посмотрел на свой письменный стол. — Мне все равно сейчас надо ехать на Лермонтовский проспект к этой грустной девочке Томе…

И Детский Доктор стал складывать лекарства в свой небольшой чемоданчик. Чемоданчик был среднего возраста, не новый и не старый, желтого цвета, с блестящими замками.

— Минуточку, минуточку, чтобы не забыть… Это порошок смеха для грустной девочки Томы. Очень сильнодействующее средство… Уж если он не поможет… Так… Бутылка антиболтина. Так, так. Перед употреблением взбалтывать… Это для одного болтуна… А для вашего Пети…

— Простите, Доктор… — опять засмущалась мама. — Вы и так очень любезны… Но… Петя не принимает никаких лекарств. Боится. Он даже не пьет газировку, потому что она шипит. А суп я ему наливаю в мелкую тарелку. Он боится есть из глубокой тарелки.

— Естественно, естественно… — задумчиво пробормотал Детский Доктор.

— Вы находите это естественным? — От удивления мамины глаза стали в четыре раза больше.

— Это естественно для данного заболевания, — ответил Детский Доктор, насыпая что-то в бумажный кулек. — Таким детям я даю лекарство в виде конфет. Вы видите, самая обыкновенная конфета в розовой бумажке. Самые трусливые дети смело кладут ее в рот и…


Детский Доктор и мама вышли на улицу.

На улице было просто замечательно!

Солнце было горячее. Ветерок прохладный. Дети смеялись. Взрослые улыбались. Куда-то быстро ехали машины.

Детский Доктор и мама подошли к автобусной остановке.

За желтым забором уходила в небо высокая телевизионная вышка. Она была очень красивая и очень высокая. Наверное, всем мальчишкам в этой районе она снилась каждую ночь.

А на самом ее верху горел ослепительный огонек. Он был такой яркий, что лучше было целый час смотреть на солнце, чем одну минуту на этот огонек.

Вдруг этот огонек погас. И тогда стало видно, что там на самом верху копошится какой-то черный муравей. Потом этот черный муравей пополз вниз.

Он становился все больше и больше, и вдруг оказалось, что это вовсе не муравей, а рабочий в синем комбинезоне.

Потом в желтом заборе открылась какая-то дверца, и рабочий, нагнувшись, прошел через эту дверцу. В руке у него был желтый чемоданчик.

Рабочий был очень молодой и очень загорелый.

У него были ярко-голубые глаза.

«Может быть, они такие голубые, потому что он работает так высоко в небе?.. — подумал Детский Доктор. — Нет, конечно, я рассуждаю очень наивно…»

— Вы уж извините меня, старика! — сказал Детский Доктор молодому рабочему. — Но я хочу вам сказать, что вы очень смелый человек!

— Ну что вы! — смутился молодой рабочий и стал еще моложе — стал совсем похож на мальчишку. — Ну какая тут смелость!

— Работать на такой высоте! Разрешите пожать вашу руку! — разволновался Доктор и, поставив свой желтый чемоданчик на землю, протянул руку молодому рабочему.

Молодой рабочий тоже поставил свой чемоданчик на землю и пожал руку Детскому Доктору.

— Вы, конечно, в детстве любили драться? Я не ошибся?

Молодой рабочий покраснел и в смущении покосился на людей, стоявших в очереди.

— Да, бывало… Ну что вспоминать такие глупости…

— Это совсем не глупости! — воскликнул Детский Доктор. — С точки зрения науки… Но сейчас говорить об этом не время. Главное — это ваша удивительная смелость. Смелость — это…

— Наш автобус, — тихо сказала мама.

Но она сказала это таким голосом, что Детский Доктор сразу на нее посмотрел. Он увидел, что ее лицо побелело и стало каким-то каменным. Можно было подумать, что это не мама, а статуя мамы. А глаза, которые умели сиять, стали совсем мрачными.

Детский Доктор виновато втянул голову в плечи, подхватил желтый чемоданчик и полез в автобус.

«Ах я разбитый градусник! — думал он, стараясь не глядеть на маму. — Какая бестактность говорить в ее присутствии о смелости. Я врач и так грубо ткнул пальцем в рану. Да еще такая хорошая мама… Ах я дырявая грелка, ах я…»

Глава 2

Трусливый мальчишка
Мама открыла дверь и через темную переднюю провела Детского Доктора в ярко освещенную комнату.

Комнату заливало солнце.

Но как будто этого было мало. Под потолком горела большая люстра. На тумбочке стояла зажженная настольная лампа. А на столе лежал зажженный электрический фонарик.

— Петенька мой! — тихо и ласково сказала мама. — Это я пришла! Где ты?

Под кроватью кто-то зашевелился. Можно было подумать, что там лежит большая змея.

— Петенька! — опять тихо и ласково сказала мама. — Я здесь. Я не дам тебя никому в обиду. Вылезай, пожалуйста!

Из-под кровати показалась голова мальчишки.

Детский Доктор посмотрел на Петю и улыбнулся.

Он терпеть не мог лечить мальчишек и девчонок, которые ему не нравились. А Петька ему сразу понравился.

То есть, конечно, не весь Петька, а только Петькина голова. Весь Петька был еще под кроватью.

Но у Петьки был хороший подбородок, симпатичные уши, торчавшие в разные стороны, а на носу были четыре замечательные веснушки.

— Вылезай, вылезай, — сказал Детский Доктор, радуясь, что Петька ему понравился. — Под кроватью темно, вылезай на солнышко.

Петька на животе осторожно вылез из-под кровати. Теперь он был похож не на змею, а на большую ящерицу без хвоста.

— Ну вставай, вставай, чего на полу лежать-то! — сказал Детский Доктор. — По полу, знаешь, мыши иногда ходят.

— Встань, Петенька, не бойся! — тихо и терпеливо сказала мама.

Петька встал. Теперь он был похож не на ящерицу, а просто на хорошего мальчишку.

Детский Доктор обошел вокруг Петьки, глядя на него своими опытными глазами.

— А ну-ка, согни руку, я посмотрю, какие у тебя мускулы!

Петька посмотрел на маму жалкими глазами и согнул в локте дрожащую руку.

— Совсем не так плохо! Совсем не так плохо! — довольным голосом сказал Детский Доктор. — А ну-ка, теперь подпрыгни!

Но, вместо того чтобы подпрыгнуть, Петька обеими руками вцепился в спинку стула. Петька так в него вцепился, что его пальцы побелели, как отмороженные.

— Ну подпрыгни, сыночек! — тихо сказала мама. — Ну пожалуйста. Это надо для лечения…

Петька с упреком посмотрел на маму и подпрыгнул.

По правде говоря, когда он подпрыгнул, между его подошвами и полом с трудом можно было просунуть мизинец маленького ребенка.

— Отлично, отлично! — сказал Детский Доктор и сел за стол. — Случай, конечно, запущенный, но не тяжелый. Сто граммов конфет «Настоящей храбрости» — и он будет здоров. Вот увидите: он сейчас съест одну конфетку и пойдет гулять во двор.

И тут глаза мамы, которые умели сиять, наконец засияли.

«Да, да, я не ошибся, — подумал Детский Доктор, — они могут сиять, ее глаза…»

— Неужели это правда? — сказала мама и засмеялась от счастья. — Ну тогда я пойду на работу, а то я уже совсем опаздываю. Мне и так придется бежать всю дорогу. Я только попрошу соседку, чтобы она посидела с Петенькой, и пойду.

— Никаких соседок! Никаких соседок! — строго сказал Детский Доктор. — Я категорически против соседок. Это может только повредить. Я сам прослежу, чтобы ваш сын как следует разжевал конфету «Настоящей храбрости» и проглотил ее. И все будет в порядке.

— Мамочка! — прошептал Петька.

— Не бойся, сыночек, надо слушаться Доктора.

— Не уходи! — всхлипнул Петька.

— Но ты же слышал, что сказал Доктор. Все будет хорошо!

И с этими словами эта хорошая мама крепко поцеловала сына, крепко пожала руку Детскому Доктору и ушла.


Она ушла очень счастливая, и глаза ее сияли.

А Детский Доктор взял желтый чемоданчик и поставил его на стол.

Потом он потянул замки большими пальцами в разные стороны. Замки громко щелкнули, и чемодан открылся.

И вдруг Детский Доктор громко вскрикнул и уставился в открытый чемоданчик с таким видом, как будто он уставился в открытую пасть крокодила.

Потом он схватился руками за волосы и замер с открытым ртом. Потом он закрыл рот, опустил руки, схватил чемоданчик и вывалил все его содержимое на стол.

На стол тяжело упала толстая серая книга и металлический щиток с темным стеклом посредине. На книге большими буквами было написано: «Верхолаз-сварщик».

— Чемодан… — прошептал Детский Доктор белыми дрожащими губами. — Это не мой чемодан…

Петька хрипло заревел от страха.

Детский Доктор посмотрел на Петьку отсутствующими глазами.

— Это чемодан того храброго молодого человека, — простонал он. — Ну конечно, я не взял свой чемодан, а взял не свой чемодан. То есть я хочу сказать, что он взял мой чемодан, а не взял свой чемодан. А в моем чемодане лежат конфеты «Настоящей храбрости»… О-о-о…

Детский Доктор снова застонал таким ужасным голосом, как будто у него заболели сразу все зубы.

— Эти конфеты может есть только трус. А этот храбрый молодой человек и так слишком храбрый. Если он съест хоть одну конфету, он станет чересчур храбрым, и тогда… Нет, нет, его надо скорее найти! Вот тут на книжке написано: Валентин Ведеркин. Я должен бежать! — закричал Детский Доктор, поворачиваясь к Петьке. — А ты подожди тут маму!

Но Петька всей тяжестью повис на рукаве Детского Доктора. Слезы заливали все его лицо. Он крепко зажмурился, но не отпускал Детского Доктора. Рукав затрещал. Еще немного, и Детский Доктор отправился бы на поиски Валентина Ведеркина в пиджаке с одним рукавом.

— Я один не останусь! Я боюсь! — рыдал Петька.

— Тогда пойдем со мной!

— И с вами не пойду! Я боюсь!

— А чего ты больше боишься: остаться здесь или идти со мной?

— Одинаково!

— Выбирай!

— Боюсь выбирать!

— Ну решай скорее!

— Боюсь решать!

— Ну скорее!

— Боюсь скорее!

— Ну хочешь, я отведу тебя к соседке? Как ее зовут?

— Тетя Катя.

— Где она живет?

— Не знаю.

— Ну в какой квартире?

— Не знаю.

— Ну пойдем ее поищем!

— Боюсь искать!..

— Так мы с тобой до вечера проговорим! — закричал Доктор, бросаясь к двери. — А я больше не могу ждать…

Глава 3

Валентин Ведеркин и его бабушка
Валентин Ведеркин стоял посреди комнаты и смотрел на потолок. Он был уже не в синем комбинезоне, а в красивом костюме.

Рядом с ним стояла его бабушка Анна Петровна и тоже смотрела на потолок.

Две пары голубых глаз смотрели на потолок.

На потолке было желтое пятно. Оно было совсем ни к чему на этом белом потолке в этой новой комнате.

— Течет, — вздохнула Анна Петровна. — Ночью дождь был, и опять протекло.

Анна Петровна была маленькая старушка с тихим, добрым лицом. У нее были добрые глаза, добрый рот и добрые брови. Даже нос и щеки у нее были добрые.

— Ты бы с управдомом поговорила, бабушка! — с досадой сказал Валентин Ведеркин.

Анна Петровна подняла на него кроткие голубые глаза.

— Я бы с ним поговорила, да вот он со мной говорить не хочет, — с огорчением сказала она. — Вон он, на лавочке сидит…

— Давай я с ним поговорю!

— Что ты, что ты, Валечка! Ты человек горячий! — испугалась Анна Петровна. — И голос у тебя такой, слишком громкий. Еще соседа нашего побеспокоишь. Я вот чай пью, так сахар в чашке не размешиваю. Боюсь, ложечкой звякну — потревожу его. Может, он сейчас отдыхает. Может, ему сегодня лететь… Ты иди, иди, милый, а то в кино опоздаешь…

Анна Петровна проводила внука в переднюю и закрыла за ним дверь.

«Надо же, какой отчаянный! — подумала она, на цыпочках возвращаясь в комнату. — Даже управдома не боится».


Анна Петровна села на стул и стала смотреть на желтое пятно.

Она смотрела на него и смотрела, как будто это пятно могло прибавить ей решительности.

Наконец она подошла к окну.

Управдом сидел на скамейке, смотрел на клумбу и о чем-то думал. У него было красное лицо и красная шея. Посреди красного лица торчал не очень красивый нос, похожий на большую грушу.

Анна Петровна долго откашливалась и даже сама себе улыбалась от смущения, а потом робко крикнула:

— Пожалуйста, будьте так любезны… Я вас очень прошу…

Человек на скамейке поднял голову и что-то зарычал. Анна Петровна поскорее ушла с балкона.

«Ну что ж, пятно — это только пятно… Не упадет же оно мне на голову, — подумала она. — Правда, вот осенью, когда пойдут дожди…»

Анна Петровна вздохнула и принялась за уборку.

Она повесила в шкаф синий комбинезон. Потом она открыла желтый чемоданчик. Она всегда в нем тоже наводила порядок.



«Конфеты! — умилилась она, заглянув в небольшой бумажный кулек. — Ну совсем еще дитя, совсем дитя! Не может без сладенького. А конфеты какие-то интересные. Никогда таких и не видала… Надо попробовать…»

И тут эта милая, добрая старушка развернула конфетку и сунула ее в рот. Конфета была приятная, немного мятная, немного сладкая, а немного какая-то не поймешь какая. После нее во рту стало прохладно и даже весело.

«Очень хорошие конфеты! — решила Анна Петровна и съела еще одну. — Даже лучше «Мишки». И недорогие, наверное. Только вот надо мне будет с управдомом еще раз поговорить, и посерьезнее…»

Вторая конфета ей показалась вкуснее, чем первая, и она съела еще одну конфету.

— И правда, какое безобразие, — сама себе сказала Анна Петровна. — На скамейке сидеть у него всегда времени хватает, а вот о жильцах подумать — на это времени у него нет. Ну, я до этого управдома еще доберусь!

В коридоре послышались шаги.

Анна Петровна подскочила к двери, распахнула ее и втащила в комнату высокого летчика.

У летчика было очень смелое лицо. У него были смелые глаза, высокий смелый лоб и твердые смелые губы.

Наверное, он ни разу в жизни ничего не пугался. Но сейчас он смотрел на Анну Петровну с изумлением и даже некоторым страхом.

— А ну-ка, голубчик, сейчас же садись пить чай! — закричала Анна Петровна и стукнула кулаком по столу. (Старенький стол испуганно покачнулся. За всю его долгую жизнь в этой семье по нему никто не стучал кулаком.) — Как это так получилось, что мы живем в одной квартире, а я тебя, голубчик, еще ни разу не напоила чаем?

— Спасибо, Анна Петровна, — растерянно сказал летчик. — Я только что…

— Тогда хоть конфеты эти возьми, горе мое! — продолжала кричать Анна Петровна. — Знаю я вас… Небось в воздухе захочется сладенького! Вот и скушаешь!..

И с этими словами Анна Петровна высыпала весь кулек конфет в карман летчику.

— Ну а как твоя грустная дочка Тома? Еще ни разу не улыбнулась? Надо будет ей тоже купить конфет!

Смелое лицо летчика потемнело. Наверное, когда его самолет шел в сплошных грозовых тучах, у него было такое лицо.

— Спасибо вам, Анна Петровна, но здесь конфетами не поможешь, — тихо сказал летчик, и его смелые губы дрогнули. — Тома перестала улыбаться с тех пор, как заболела ее мама. Вы знаете, ее мама две недели была тяжело больна. Сейчас она здорова. Но Тома с тех пор никак не может улыбнуться. Она разучилась. Я обратился к самому лучшему Детскому Доктору в нашем районе… Может быть, он заставит ее улыбнуться…

— Ничего, не отчаивайся, голубчик! — закричала Анна Петровна. — В ее возрасте!.. Это вот если в моем возрасте разучиться улыбаться! Ну, выпей-ка чаю! Я его подогрею.

И она так сильно толкнула летчика на диван, что все пружины квакнули, как лягушки.

— К сожалению, я должен идти, — сказал летчик, поднимаясь и потирая ушибленный локоть. — У меня сегодня полет, а я еще до полета хотел зайти к своему старому приятелю. Он работает в цирке укротителем. Там у них, знаете, разные дрессированные медведи, собачки, клоуны. Может быть, они рассмешат мою грустную девочку… И спасибо вам за конфеты…


Едва только за смелым летчиком закрылась дверь, Анна Петровна бегом бросилась к окну.

Управдом по-прежнему сидел во дворе на скамейке, по-прежнему смотрел на клумбу и по-прежнему о чем-то думал.

— Эй, голубчик! — так громко крикнула Анна Петровна, что воробьи с писком посыпались во двор. — Что за безобразие? А ну-ка сейчас же полезай на крышу!

Управдом поднял красное лицо и ухмыльнулся.

— Некогда мне тут по разным крышам лазить. У вас течет — вы и полезайте!

— Ах так?! Ну хорошо, голубчик!.. — закричала Анна Петровна.

Анна Петровна еще больше высунулась из окна и обняла обеими руками голубую водосточную трубу, как будто это была ее самая лучшая подруга. Мелькнули в воздухе ее домашние тапочки с белым мехом.

Через минуту она с гордым видом стояла на пожарной лестнице.

Она посмотрела вниз и увидела задранное кверху лицо управдома. Оно было похоже на белое блюдечко, на котором лежала довольно большая груша. Управдом так побледнел, что даже шея у него стала совершенно белой.

Глава 4

На пожарной лестнице
Детский Доктор бежал по улице и тащил за собой дрожащего Петьку. Вернее, Петька летел по воздуху и только изредка отталкивался от земли носками своих ботинок.

Детский Доктор влетел в большую толпу, которая стояла прямо посреди улицы. Он чуть не сбил с ног высокую тетю в ярко-красной шляпе и какого-то рыжего мальчишку. Рыжий мальчишка стоял задрав голову кверху и держал не поймешь что на веревочке. Это было что-то серое и настолько мохнатое, что не было видно ни глаз, ни ушей.

«Гав-гав-гав!» — не переставая лаяло это серое и мохнатое.

Значит, скорее всего, это была собака.

А рыжий мальчишка не переставая говорил.

— А она ка-ак из окна высунется, — говорил рыжий мальчишка, — ка-ак закричит, ка-ак за трубу уцепится, вот так руками ее обхватит!..

С этими словами рыжий мальчишка крепко обхватил руками ногу какого-то высокого дяди.

— До чего довели пожилую женщину! До пожарной лестницы! — закричала высокая тетя в ярко-красной шляпе.

— Такая тихая старушка! Кошке на хвост наступит — извинится!

— Да уж мухи не обидит!

— Какая муха? При чем тут муха? Муху-то не жалко обидеть! А вот человека обидели!

— Ай! Упадет! Упадет!

— Кто? Кто?

— Чуткости, чуткости не хватает! Если бы побольше чуткости, не полезла бы она на пожарную лестницу!

— Кто? Кто?

— Да Ведеркина из сороковой квартиры!

— Ведеркина?! — закричал Детский Доктор, хватая каких-то людей за локти.

Он поднял голову и застонал от ужаса.

На пожарной лестнице, почти под самой крышей, стояла маленькая старушка. Белые волосы выбились из-под платка с розовыми цветочками. Голубые глаза горели. А сатиновый передник развевался по ветру, как пиратский флаг.

Немного ниже ее на пожарной лестнице стоял человек с бледным лицом и протягивал к ней то одну, то другую руку.

Еще немного пониже — монтер с большим мотком проволоки через плечо.

— Слезьте, Анна Петровна, слезьте! — умоляюще кричал человек с бледным лицом. — Я вам слово даю: сейчас же сам полезу! Да держитесь вы крепче!

— Я-то держусь, а вот ты слово свое не держишь! — спокойно сказала старушка и погрозила ему пальцем.

— Ай!.. — закричал человек с бледным лицом.

— Ох!.. — простонал дворник, который стоял на несколько ступенек ниже.

А монтер, стоявший еще ниже, задрожал так сильно, как будто через него все время проходил электрический ток.

«Голубые глаза… — подумал Детский Доктор. — Конечно, это его бабушка…»

Петька обнял Детского Доктора обеими руками, постарался засунуть голову ему под халат.

— А она ка-ак за трубу схватится, ка-ак по лестнице полезет, а они ка-ак закричат!.. — ни на минуту не замолкал рыжий мальчишка. — А сама руками вот так перебирает, а ногами вот так переступает…

«Гав-гав-гав!» — лаяла безухая и безглазая собака.

Наверное, она тоже была болтунья, только она говорила на собачьем языке.

— Анна Петровна, слезайте! — закричал Детский Доктор. — Произошло недоразумение!.. Вы съели конфету… и при ее помощи!..



— Карету?! — наклоняясь, закричала Анна Петровна. — «Скорой помощи»?! Молод ты еще, голубчик, так со мной разговаривать!

— Да нет! — Детский Доктор в отчаянии сложил ладони стаканчиком, прижал их ко рту и закричал изо всех сил: — Произошла ошибка!

— А я не шибко! — с достоинством отвечала Анна Петровна. — Лезу себе не спеша на крышу, и все…

— У меня чемоданчик вашего внука! — уже в полном отчаянии крикнул Детский Доктор и поднял над головой желтый чемоданчик. Он поднял его с таким видом, как будто это был не чемоданчик, а спасательный круг.

— Валечкин чемоданчик! Как же он у тебя очутился? — ахнула Анна Петровна и, быстро перебирая руками и ногами, стала спускаться вниз.

— Осторожнее! — закричала толпа.

— Ой! Она сейчас прямо на нас упадет! — прошептал Петька и согнулся, закрыв голову руками.

Но Анна Петровна, ловко ухватившись за трубу, уже нырнула в окно своей комнаты.

Детский Доктор побежал к подъезду. Петька бросился за ним.


На лестнице Петька отстал от Детского Доктора. Детский Доктор, как мальчишка, прыгал через две ступеньки. А Петька, как старый старичок, еле тащился вверх по лестнице, дрожащей рукой цепляясь за перила.

Когда Петька наконец вошел в комнату Анны Петровны, Детский Доктор уже сидел на стуле и со счастливой улыбкой вытирал со лба крупные капли пота.

А перед ним на столе стояли рядышком два одинаковых желтых чемоданчика.

— Дорогая Анна Петровна! Вот теперь, когда я вам все объяснил, вы понимаете, почему я так разволновался… — с облегчением говорил Детский Доктор и никак не мог перестать улыбаться. — Значит, вы никогда не лазили по пожарным лестницам? Прежде вы за собой этого не замечали? Так сколько конфет вы съели?

— Три штуки, голубчик! — немного смущенно сказала Анна Петровна. — Так ведь я думала, что это Валечкины… А то бы я…

— Ничего, ничего. Их должно остаться еще больше десятка, — успокоил ее Детский Доктор.

Он открыл свой желтый чемоданчик, заглянул туда, а потом с удивлением посмотрел по сторонам:

— А где же они? Вы их, наверное, положили в какое-нибудь другое место?

Но тут с Анной Петровной случилось что-то странное. Она быстро заморгала своими голубыми глазами и закрыла лицо передником.

— Ой! — прошептала она.

Детский Доктор, глядя на нее, побледнел и привстал со стула.

Петька всхлипнул и спрятался за шкаф.

— Нет больше этих конфет, голубчик! — тихо сказала Анна Петровна. — Отдала я их!

— Кому?!

— Да нашему соседу… Летчику…

— Летчику?..

— Ну да… Испытатель он… Какие-то самолеты испытывает, что ли, — еще тише прошептала Анна Петровна из-под сатинового передника.

— О-о-о… — простонал Детский Доктор и сел на пол рядом со стулом. — Какой ужас! Если он съест хоть одну конфету… Ведь все летчики такие смелые. Они даже слишком смелые. Их, наоборот, учат осторожности… О-о-о…

Анна Петровна опустила передник и шагнула к Детскому Доктору.

— Так что же ты на пол уселся, голубчик? — закричала она. — Потом посидишь на полу, если хочешь. А сейчас бежать надо, бежать! Где-то тут с тобой мальчишка был? В глазах что-то вроде мальчишки мелькнуло. Где он, мальчишка?

Она схватила Петьку за вихор и мгновенно вытащила его из-за шкафа, как вытаскивают морковку из грядки. Петька громко и жалобно заревел.

— Пойдешь во двор! — закричала Анна Петровна и вытерла его мокрый нос своим сатиновым передником. — Там найдешь такую грустную девочку Тому. Она где-нибудь там гуляет. Ты ее сразу узнаешь. Все девчонки хохочут, а она даже не улыбнется. Найдешь ее и спросишь, где ее папа… А мы тут пока…



— Я один не пойду!

— Вот еще!

— Я боюсь!

— Вот еще! — закричала Анна Петровна и вытолкнула его на лестницу.

Глава 5

Грустная девочка
Петька вышел во двор. Двор был чужой и страшный.

Около забора была навалена большая куча кирпичей и лежали толстые трубы. В такую трубу мог свободно залезть довольно большой зверь, а уж за кирпичами вообще мог спрятаться целый тигр или полслона.

«Мама, мамочка! — с тоской подумал Петька. — И зачем я только ушел из дому! Сидел бы дома под столом или лежал под кроватью… как бы хорошо было…»

Около сарая стояла группа мальчишек и девчонок. Они окружили рыжего мальчишку.

— А он ка-ак схватит чемоданчик! — быстро говорил рыжий мальчишка. — А она ка-ак закричит! А он ка-ак побежит! А она ка-ак в окно полезет! А я ка-ак…

«Гав-гав-гав!» — без передышки лаяла его безухая и безглазая собака.

Петька по очереди посмотрел на всех девчонок. Девчонки были розовые и веселые. Три девочки улыбались, две смеялись, одна девчонка, откинувшись назад, громко хохотала, и были видны ее белые зубы.

«Нет, здесь нет грустной девочки! — подумал Петька. — Может, она там, за сараем? Только как бы мимо этих мальчишек пройти…»

Петька, стараясь не смотреть на мальчишек, боком полез за сарайчик.

— Эй, ты! — сказал Петьке высокий противный мальчишка и ткнул в него пальцем.

На голове у мальчишки была маленькая панама. Наверное, он отнял эту панаму у какого-нибудь малыша.

Петька с тоской посмотрел на противного мальчишку и попробовал поскорее пройти мимо него. Но мальчишка ухмыльнулся и выставил вперед свою длинную ногу.

Петька споткнулся и кувырком полетел на землю.

— Ха-ха-ха! — противно захохотал мальчишка.

Петька стукнулся об землю коленками, локтями, животом, подбородком и немного носом. Но он даже не посмел зареветь. Ему казалось, что противный мальчишка сейчас бросится на него и разорвет его на кусочки.

Петька, дрожа всем телом, быстро уполз за сарайчик.

Здесь в тени росла трава и даже торчало два круглых одуванчика. Петька почувствовал животом, что земля здесь гораздо холоднее.

Он немножко успокоился и посмотрел вокруг. И тут он увидел грустную девочку. Он вообще никогда не видал таких девочек. Он даже не знал, что такие девочки вообще бывают на свете.

Она сидела на бревне, поджав под себя худые загорелые ноги, и прутиком рисовала на земле домики. Это были очень грустные домики. Окна у них были закрыты, а из труб не шел дым. Около домиков не было ни заборов, ни деревьев с круглыми яблоками.

Петька уставился на ее грустное лицо.

А какие ресницы были у грустной девочки! Пожалуй, даже слишком длинные. Петька, например, ни за что на свете не хотел бы иметь такие ресницы. Когда она посмотрела вниз на какую-то букашку, ресницы до половины закрыли ее щеки.

У Петьки, наверное, был очень глупый вид. Он лежал на животе, и круглый одуванчик покачивался около его носа. Но грустная девочка посмотрела на него и улыбнулась.

— Эй, ты! Тебя зовут Тома? Да? — хрипло спросил Петька.

— Тома! — грустно и серьезно сказала девочка. — А чего ты тут ползаешь?

— Это я… так, — шепотом сказал Петька и оглянулся на сарайчик. — А где твой папа?

— А зачем тебе мой папа? — грустно и удивленно спросила Тома.

— Понимаешь, у него такие конфеты… — быстро зашептал Петька, подползая к ней ближе. — А они не простые… Если он их съест — беда… Он ведь летчик… а они…

— Беда? С папой беда? — Тома вскочила на ноги. Ее глаза так широко открылись, что на лице почти не осталось места для рта и носа.

— Ты куда? Я здесь один не останусь! — закричал Петька.

Петька тоже вскочил на ноги и схватил Тому за руку. Рука у Томы была очень худенькой, ненамного толще, чем лыжная палка. Тома посмотрела на Петьку огромными испуганными глазами. Она смотрела на Петьку, но казалось, что она его не видит.

— Бежим за мной! Там Детский Доктор… Ну, скорее же!.. Я тебе все объясню…

Петька и Тома бегом бросились через двор.

Мальчишки и девчонки, стоявшие около сарая, вытаращили на них глаза и замерли с открытыми ртами. И только рыжий мальчишка продолжал что-то быстро говорить. И его безухая и безглазая собака тоже не переставая что-то говорила на своем собачьем языке.

Петька и Тома вбежали в квартиру.

Дверь в квартиру была открыта, но в квартире никого не было. Ни Анны Петровны, ни Детского Доктора. Только на столе рядышком стояли два желтых чемоданчика.

Тома заморгала глазами. На Петьку повеяло ветерком. Как будто мимо него пролетела птица.

— А где же все? Что ж теперь делать? — отчаянным голосом сказала Тома. — Надо искать папу! Надо ехать на аэродром!

Петька изо всех сил вытянул шею и осторожно заглянул в желтый чемоданчик Детского Доктора.

— Ой, там еще бутылка какая-то! А вдруг в ней тоже что-нибудь опасное? И там еще что-то… Нельзя его здесь оставлять.

— Бери чемоданчик и бежим! — закричала Тома.

Глава 6

Петька решает больше никогда не реветь
Петька и Тома выбежали на улицу.

В руках у Петьки был желтый чемоданчик Детского Доктора. В нем что-то булькало и перекатывалось с боку на бок.

Улица оглушила и ослепила Петьку.

Машины крутили колесами, фыркали и обдували его горячим воздухом. Солнце сверкало в их стеклах, как будто в каждой машине сидели десять мальчишек с зеркальцем в руках и пускали зайчики.

Петька на секунду зажмурился, и сейчас же ему на ногу наехало какое-то колесо.

— Ой! — закричал Петька.

Он открыл глаза и увидел детскую голубую колясочку.

— Ну что же ты стоишь, мальчик? — сердито сказала толстая тетя, толкая его коляской.

Петька шагнул в сторону и налетел на какого-то дядю с портфелем.

— Куда же ты идешь, мальчик? — закричал дядя и ткнул его в бок портфелем.

Петька шарахнулся от него и налетел на какую-то старушку без портфеля, но зато с большой сумкой в руках.

— Куда же ты бежишь, мальчик? — закричала старушка.

Петька с беспомощным видом закружился на месте.

— Иди сюда, я тут! — услышал он Томин голос.

Тома стояла под большой круглой липой.

Ее лицо в зеленой тени казалось совсем бледным, а глаза были очень темными и мрачными.

Петька шагнул к ней, но в это время позади него послышался ужасный рев. Конечно, так мог реветь только огромный, страшный зверь!

Петька, еле дыша от страха, оглянулся — и увидел крошечного малыша.

Малыш стоял около дверей булочной и отчаянно ревел.

Никогда в жизни Петька не видал таких некрасивых малышей. Глаз у него почти не было, а рот был огромный, как дыра в водосточной трубе. Наверное, мама, когда кормила его супом, совала ему в рот большую разливательную ложку.

Слезы двумя ручьями текли по щекам малыша, огибая огромный рот.

— Бою-у-сь!.. — орал малыш. — Мама-а!

Тома присела около малыша на корточки.

— Ну не плачь! Ну не плачь! Ну чего ты боишься? — сказала Тома и погладила малыша по рыжей челке.

— Боюсь!.. — еще громче заорал малыш.

— Ну чего ты боишься, глупенький? Ты же не в лесу! Вон дяди и тети идут и смеются. Говорят: «Ай, как стыдно!»

— Боюсь!.. — кричал малыш, еще шире открывая рот и поливая Томины руки слезами.

— Что же делать? — Тома в отчаянии снизу вверх посмотрела на Петьку. — Не могу же я с ним остаться!.. Ой, а вон наш троллейбус…

Дверь булочной хлопнула. Из булочной быстро вышла тетя с рыжей челкой и очень голубыми глазами. В руках она держала два батона и булку.

— Мама! — сказал малыш и закрыл рот.

И тут Петька увидел, что это очень хорошенький малыш. Глаза у него были большие и очень голубые, а рот такой маленький, что туда с трудом влезла бы чайная ложка.

— Наш троллейбус! Ну садись же! — закричала Тома.

Она ухватила Петьку за руку своей маленькой рукой, еще мокрой от слез малыша. Петька, довольно громко стуча зубами, полез в троллейбус.


Петька никогда один не ездил в троллейбусах. Когда он был маленьким, он всегда ездил с мамой. А когда он вырос, все равно ездил с мамой, потому что боялся ездить один.

Он, дрожа всем телом, прислонился боком к какой-то строгой тете. У тети были строгие очки, строгие глаза под очками и строгий нос, похожий на птичий клюв.

Строгая тетя оттолкнула его от себя.

— Что с ребенком? — сказала она строгим голосом. — Он весь трясется… и потом в нем что-то стучит!..

Петька быстро зажал рот рукою. Это стучали его зубы. Его бедные зубы, которые болели после каждой ириски или пирожного. Но Петька все равно ни за что не соглашался пойти к зубному врачу. Он так боялся бормашины, как будто она была хищным зверем и вместе с тиграми бегала по джунглям.

Строгая тетя наклонилась к Петьке и крепко ухватила его за плечо.

Петьке показалось, что она сейчас клюнет его своим строгим носом.

— Я бо… — прошептал Петька.

— Болен? Ребенок болен! — ахнула строгая тетя. — Больной ребенок едет в троллейбусе! Его надо немедленно отправить в больницу!

— Я не болен, я бо…

— Что «бо»?! — закричала строгая тетя.

— Я бо-юсь!..

— Ребенок боится ехать в больницу! — снова закричала строгая тетя и еще крепче ухватила Петьку за плечо. — Надо скорее вызвать «скорую помощь»! Ему совсем плохо! Как он дрожит! Остановите троллейбус!

Петька покачнулся и закрыл глаза.

Он чувствовал сквозь рубашку твердые пальцы строгой тети. Как будто у нее была не обычная человеческая рука, а железная.

Тома пролезла между строгой тетей и Петькой.

Она подняла голову и посмотрела на строгую тетю.

— Он не болен, — сказала Тома своим тихим и серьезным голосом. — Он боится… боится опоздать. Мы очень торопимся, правда?



У Петьки с трудом хватило сил кивнуть головой.

Строгая тетя с сожалением выпустила Петькино плечо. Видимо, она все-таки считала, что на всякий случай лучше остановить троллейбус и отправить в больницу этого дрожащего мальчика.

А Петька поскорее пробрался на свободное место, подальше от строгой тети и поближе к окошку.

Тома села рядом с ним.

И вдруг прямо в десяти шагах от себя за стеклом троллейбуса Петька увидел свой дом.

Розовый дом плавно уплывал назад.

А вместе с домом уплывал и голубой забор, и скамейка, и дворник, и соседка тетя Катя.

Тетя Катя стояла рядом с дворником, и они улыбались друг другу.

Петька вскочил на ноги.

— Ты куда? — удивленно спросила Тома.

— Я уже приехал… Все… Это мой дом…

— А разве ты… не со мной?

Петька посмотрел на Тому. Ее глаза были такими большими, что Петьке захотелось, чтобы они были хоть немножко поменьше. И не такие грустные. Бледные губы Томы дрогнули.

— Я с тобой, — буркнул Петька и снова сел на скамейку рядом с Томой.

С тоской посмотрел он на угол розового дома, на свой балкон, где мама повесила сушиться на веревке его трусы и старую ковбойку.

Троллейбус завернул за угол и быстро поехал по длинной улице, увозя Петьку все дальше и дальше.

Тома прижалась к окну лбом. Она тихонько стучала по стеклу кулаком и нетерпеливо шептала: «Ну скорее, скорее!» А Петька низко-низко опустил голову.

Что-то теплое и мокрое побежало у него по щекам.

«Кап!..» — на светло-серых брюках появилось темно-серое круглое пятно.

И тут Петька почему-то вспомнил малыша, который стоял и плакал около булочной. Петька вспомнил его огромный рот и слезы, бегущие по щекам.

Петька сжал кулаки.

«Не зареву! Ни за что не зареву! Неужели у меня тоже такой вид, когда я реву? — подумал он и покосился на Тому. — Нет, больше никогда в жизни не буду реветь!»

Глава 7

Очень высокий и очень длинный забор
Петька и Тома бежали вдоль длинного забора. Петька старался бежать как можно ближе к Томе и даже несколько раз задел ее желтым чемоданчиком по ноге.

— А мой папа любит сладкое! — несчастным голосом прошептала Тома. — Он недавно с чаем целую банку варенья съел.

Ее ноги в коричневых тапочках замелькали еще быстрее.

— А ты знаешь, где аэродром-то? — на бегу крикнул Петька. — А может, мы не туда бежим?

— Ну да, не знаю! Он здесь, за этим забором. Там уже летное поле. Надо только до конца забора добежать.

— Да… а он вон какой длинный… Это пока мы добежим…

— Ой, правда! — Тома так резко остановилась, что Петька налетел на нее и ухватился за ее руку. — Давай через него перелезем!

— Да мы не пере… — Петька посмотрел на забор.

— Ну как-нибудь!

Пока они бежали вдоль этого забора, забор казался ему очень длинным, но совсем не казался высоким. Но когда Петька решил через него перелезть, ему показалось, что это самый высокий забор на свете. Он был до самого неба и даже еще немного выше.

— Этот забор знаешь какой длинный! — сказала Тома. — А так мы гораздо скорее… Как хорошо, что ты со мной пошел! Ты мне поможешь… Что бы я без тебя делала?

Тут Петька снова посмотрел на забор. И забор сразу показался ему намного ниже. Петька поставил желтый чемоданчик на землю, подпрыгнул и уцепился руками за верхнюю перекладину.

Петька никогда не лазил через заборы. Он никогда даже близко не подходил к заборам. Он всегда думал: «Зачем подходить к забору, когда еще неизвестно, что там за забором».

Ноги у него болтались в воздухе. Наконец ему удалось перекинуть одну ногу через верхнюю перекладину.



Петька сел верхом на забор. Сверху он увидел тонкий пробор на Томиной голове и узкие плечи.

— Давай руку, — сказал Петька, но не удержался на перекладине и, как мешок, свалился на землю по другую сторону забора.

Он сел, потирая ушибленный бок и локоть.

— Отдай! Не трогай! Это не твой! Ай! — вдруг жалобно закричала Тома.

Голос у нее был такой, как будто она вдруг очень сильно заболела.

— Ха-ха-ха! — захохотал кто-то отвратительным смехом.

Петька вскочил на забор.

Он даже сам не понял, как это у него получилось.

Тома стояла и тянула к себе желтый чемоданчик. А рядом с ней стоял противный мальчишка в маленькой белой панаме и тоже тянул к себе желтый чемоданчик. И при этом он громко хохотал, показывая желтые нечищеные зубы.

— Это мой чемодан! — закричал Петька.

— Ты еще откуда взялся? — захохотал мальчишка. — Твой чемодан? А что в этом чемоданчике?

— В нем?.. В нем? — растерялся Петька. — А в нем бутылка.

Противный мальчишка рванул чемоданчик, и Тома села прямо в лопухи, которые росли около забора.

— А что в бутылке?

— Я… Я не знаю…

— Значит, не знаешь? — захохотал мальчишка. — Так я и знал. Значит, чемоданчик твой, бутылка твоя, а что в бутылке — не знаешь!

— Там… там…

— А что еще в чемоданчике?

— Не знаю…

— «Не знаю, не знаю»! — передразнил его мальчишка. — А я знаю! Откуда это у тебя будет такой чемоданчик? Ты, наверное, украл этот чемоданчик?..

— Я не крал! — закричал Петька и свалился с забора.

— А ну-ка, ребята, посмотрите, что в чемоданчике! — крикнул противный мальчишка.

И тут только Петька заметил, что позади противного мальчишки стоят еще четыре мальчишки, и среди них рыжий мальчишка с мохнатой собакой на веревочке.

Рыжий мальчишка схватил чемоданчик.

— Да это не его чемоданчик! — быстро заговорил он. — Это того дяди чемоданчик! Он его ка-ак поднимет!.. А та тетенька ка-ак закричит!

«Гав-гав-гав!» — залаяла безухая и безглазая собака. Наверное, она тоже рассказывала про дяденьку и про тетеньку, а может быть, и про что-нибудь совсем другое.

Рыжий мальчишка открыл желтый чемоданчик.

— Тут какая-то бутылка! — закричал он. — Я сейчас ка-ак…

Тома громко заплакала.

— Эх ты, балда, еще с ревой связался! Ха-ха-ха! — захохотал противный мальчишка. — Ведь она рева, рева!

Петька посмотрел на Тому. Она сидела на земле, и большие лопухи доходили до ее подбородка. Из лопухов торчали только ее голова и две руки, закрывавшие лицо.

— Она не рева! — закричал Петька и, сжав кулаки, бросился на противного мальчишку.

А мальчишка был высокий. А мальчишка был страшный. А мальчишка, наверное, дрался каждый день. А у мальчишки были такие большие кулаки, как будто у него было по десять пальцев на каждой руке.

Но все равно Петька не смог стерпеть, чтобы кто-нибудь обзывал Тому ревой. Даже если бы она ревела с утра до вечера всю жизнь.

Петька ударил противного мальчишку кулаком прямо в нос. Мальчишка лягнул его ногой. Тогда Петька ударил его кулаком прямо в подбородок. Противный мальчишка, как волк, лязгнул своими нечищеными зубами и свалился в лопухи.

Тем временем рыжий мальчишка, не переставая говорить, вытащил из бутылки пробку и поднес бутылку ко рту. Он сделал один большой глоток, потом второй и вдруг замер с открытым ртом.

Бутылка выпала из его растопыренных пальцев.

Белая жидкость потекла по лопуху, как по большой зеленой тарелке.

Безухая и безглазая собака, громко лая, начала лизать эту белую жидкость и вдруг замерла, широко открыв пасть и высунув розовый язык. Оказалось, что у этой собаки все-таки был еще и язык.



— Смотрите, тут какая-то коробочка! — закричал самый маленький мальчишка в коротких штанах и подкинул вверх белую квадратную коробочку.

Коробочка открылась.

Тонкая, серебристая пыль окутала мальчишек.

— Ха-ха-ха! — звонко захохотал маленький мальчишка в коротких штанах.

— Ха-ха-ха! — захохотали другие мальчишки.

— Ой, я не могу! Держите меня, я сейчас упаду в лопухи!

— Какое смешное слово — «лопухи»! Хи-хи-хи!

— Ха-ха-ха!!

Только рыжий мальчишка стоял расставив руки и молчал, наверное, впервые с тех пор, как родился.

Противный мальчишка вылез из лопухов. На носу у него была большущая шишка, и поэтому нос стал какой-то двухэтажный.

— Ха-ха-ха! — еще громче захохотали мальчишки, указывая на него пальцами.

— Ой, ребята!

— Ой, поглядите!

— А нос-то какой! Ну и носище!

Противный мальчишка закрыл панамой свой двухэтажный нос и заревел. Нос у него теперь стал такой большой, что маленькая панама оказалась на него в самый раз.

Но Петька и Тома всего этого не видели. Они давно были по другую сторону забора и со всех ног мчались к аэродрому. В руке у Петьки был пустой желтый чемоданчик.

Глава 8

Опять очень высокий и длинный забор
Анна Петровна и Детский Доктор бежали вдоль длинного забора. Они пыхтели, как два паровоза устаревшей конструкции.

— Уф, Анна Петровна, — на бегу проговорил Детский Доктор, — мы совершили, уф, две непростительные ошибки. Во-первых, уф, мы должны были взять такси, а во-вторых, уф, мы не должны были заходить к этому укротителю, уф!

— Но я думала, ох, что Томин отец у него, ох! Я же не виновата, ох, что мы никого не застали!

— А я, уф, никого не виню, уф! — на бегу крикнул Детский Доктор.

— Нет, я чувствую, ох, по вашему тону, ох, что вы считаете меня виноватой, ох! — на бегу ответила Анна Петровна.

— Я ничего не считаю, уф! Главное, уф, нам скорее попасть на аэродром, уф. Неужели, уф, этот ужасный забор, уф, никогда не кончится, уф?

— Но, ох, через него, ох, можно, пе… ох, ре… ох, лезть!.. — С этими словами Анна Петровна высоко подпрыгнула и попробовала ухватиться за верхнюю перекладину. Но она тут же упала в лопухи.

Она лежала в лопухах тяжело дыша и была похожа на паровоз, свалившийся под откос.

— Анна Петровна, уф, я как врач, уф, увы, в нашем возрасте, уф… Но, может быть, здесь есть какая-нибудь калитка или дырка?

— Не может быть, чтобы не было калитки! На то он и забор, чтобы в нем калитку делать! Только где она?

— А вот идет какой-то мальчик! Мы у него спросим!


Действительно, им навстречу шел рыжий мальчишка. Позади него уныло тащилась безухая и безглазая собака. Ее розовый язык волочился по пыльным лопухам.

— Ох, это такой болтун! — с досадой поморщилась Анна Петровна. — Целый час будет болтать, пока… Эй, говори немедленно, где здесь калитка!

Но рыжий мальчишка с тоской посмотрел на нее и ничего не ответил.

— Где, где калитка?! — снова закричала Анна Петровна.

Но рыжий мальчишка несколько раз открыл рот, как рыба, вытащенная из воды, и опять ничего не ответил.

— Да что с тобой такое? — закричала Анна Петровна и, оттолкнув рыжего мальчишку, бросилась вперед, как паровоз, который снова поставили на рельсы.

— Ха-ха-ха!

— Ой, братцы! Хо-хо-хо!

— Ой, не могу! Хи-хи-хи!



Детский Доктор и Анна Петровна замерли, потрясенные. Они увидели трех мальчишек.

Мальчишки лежали на земле. Они корчились от смеха, из глаз их лились крупные слезы, ослабевшими руками держались они за животы и хохотали не переставая. Самый маленький мальчишка в коротких штанах лежал на земле, задрав кверху розовые коленки. Он был похож на жука, который лежит на спине и никак не может перевернуться.

— Где здесь калитка?! — закричала Анна Петровна, останавливаясь над ним и сжимая кулаки.

— Калитка? — в полном изнеможении простонал маленький мальчишка. — Ха-ха-ха!

— Калитка? Ну и смешное слово! Хо-хо-хо!

— Ха-ха-ха! Я сейчас лопну!

— Хи-хи-хи! Калитка! Я не могу остановиться!

— Ой, держите меня, братцы! Ха-ха-ха!

— Да что они, все с ума посходили, что ли? — в отчаянии закричала Анна Петровна. — Да я их всех сейчас…

— У нас нет на это времени! — крикнул Доктор, бросаясь бежать. — Нам надо торопиться! Мы и так уже…

Детский Доктор не договорил и побежал еще быстрее.

Глава 9

На аэродроме
Петька и Тома бежали по квадратным плитам аэродрома. Со стороны можно было подумать, что два очень молодых пассажира опаздывают на самолет.

На бетонированных дорожках стояли огромные, тяжелые самолеты, раскинув свои красивые крылья, и механики в синих комбинезонах поили их бензином и кормили маслом.

— Скорее, скорее! — закричала Тома. — Может быть, мой папа еще не улетел!

Из-за круглого белого облака вылетел самолет.

Он казался совсем маленьким. Он блеснул своим серебряным животом и кувырком полетел вниз.

— Это папка! — закричала Тома и горестно всплеснула руками. — Я знаю, знаю…

Слезы бежали у нее по лицу, а ветер вытирал и сушил их.

А серебряный самолет, блестя, как рыбка, падал все ниже и ниже и только у самой земли вдруг взмыл носом кверху и стал кругами уходить за белое облако.

«Ну ясно, он все конфеты съел!.. — холодея от ужаса, подумал Петька. — Еще немножко — и об землю…»

— Ай!

Прямо на них по длинной дорожке бежал огромный самолет. Он бежал прямо на Тому и Петьку и становился все больше и больше. И вдруг с грохотом и свистом он поднялся в воздух, на мгновение закрыв собой все небо.

Петька схватил Тому за руку и рванул книзу. Они упали на бетонные плиты.

Тяжелый, грузный самолет быстро уменьшался, становясь легким и серебристым.

— Вы что тут делаете?! — закричал молодой летчик, подбегая к ним.

Он был очень бледный. Глаза у него были холодные и злые.

Он крепко схватил Тому за руку, а Петьку за ухо и поднял их с земли.

— Нашли место, где играть! Да вы могли!.. Да вас он мог!.. Да от вас могло!..

И злой летчик с таким шумом выдохнул воздух, как будто он не дышал уже целый час.

— Нам нужен самый главный начальник! — отчаянно заорал Петька, обеими руками цепляясь за летчика.

— Вечно вы, мальчишки, что-нибудь придумаете! — еще больше разозлился молодой летчик, отдирая от себя Петькины руки.

— Нет, нам очень нужен главный начальник! Самый главный! Тут одни такие конфеты… Ее папа съел конфеты!.. — попробовал объяснить Петька и замолчал. По лицу летчика он увидел, что тот еще больше рассердился.

— Конфеты?! Ах, конфеты?.. А может быть, он еще и мороженое съел? А ну уходите отсюда сейчас же!

— Мой папа… — сказала Тома.

Она все время стояла и смотрела на летчика исподлобья, а тут она подняла голову и посмотрела ему в глаза. И все, что Петька так безнадежно пытался объяснить ему словами, она каким-то образом объяснила ему глазами.

Лицо у летчика стало очень серьезным.

Он положил руку Томе на голову.



И Петька увидел, что рука у этого летчика очень добрая. Она ласково погладила Томины спутанные волосы.

— А ну, ребята, за мной! — сказал летчик и, повернувшись, быстро зашагал к невысокому зданию со стеклянной вышкой в конце летного поля.

В комнате, куда летчик привел Тому и Петьку, все стены были стеклянные. Можно было смотреть направо и налево и куда хочешь, и все было видно.

Никогда еще Петька не видел такой чудесной комнаты.

За столом сидел человек в летной форме.

У него были седые волосы и орлиный нос.

Этот человек был похож на смелого вождя какого-то индейского племени.

Если бы ему в волосы вставить длинные перья, надеть на шею бусы и раскрасить лицо… Нет, даже без этого он был похож на вождя индейского племени.

— Я — Тома Петрова! — закричала Тома, бросаясь к нему. — Мой папа…

И вот что произошло через полторы минуты.

Седой летчик, похожий на индейского вождя, нажал какую-то кнопку и придвинул к себе микрофон.

— Я — Река! Я — Река! — сказал седой летчик. Он немножко побледнел. А может быть, Петьке это просто показалось. — 403-й — на прием! Вы меня слышите?

— Я — 403-й! Я — 403-й! Я вас слышу!

Голос был совершенно спокойный. Но Тома вздрогнула, потому что это был голос ее отца.

— 403-й, отвечайте. Вы ели сегодня конфеты… в розовых бумажках?

— В розовых бумажках?!

— Да, да! Вас угощала сегодня ваша соседка конфетами в розовых бумажках?

— Что?.. Ах да, вспомнил. Совершенно верно. Но…

— 403-й, вы ели эти конфеты?

— Нет.

— Уф!.. — сказал седой летчик. На мгновение он откинулся в кресле и закрыл глаза. Но это было только на одно мгновение. — Я вам категорически запрещаю есть эти конфеты!

— А у меня их и нет!

— Нет?!

— Нет.

— А… где же они?

— Я… Ах да… Я заезжал по дороге к своему приятелю и оставил их у него на столе.

— А кто ваш приятель?

— Он укротитель зверей.

— Ой! Дядя Федя… — тихо сказала Тома и прижала руки к груди.

— А он смелый? — шепотом спросил Петька.

— У-у!.. Знаешь, какой он смелый!.. У него там львы… — тоже шепотом ответила Тома.

— Тогда бежим! — закричал Петька.

Вообще-то Петьке очень понравилось в кабинете самого главного летчика. Он бы даже охотно переехал жить в этот кабинет, если бы ему предложили.

Но сейчас надо было бежать.

Петька схватил Тому за руку и потащил ее из кабинета. Тома на бегу обернулась и крикнула: «Спасибо!» А Петька не оборачивался и только кричал: «Скорее!»

На лестнице их догнал молодой летчик.

— Постойте, постойте, ребята. Я поеду вместе с вами, — сказал он. — Идите вот сюда. Полковник дал свою машину.

И в этот момент, когда серая «Волга» заворачивала за угол, в конце аэродрома показались две странные фигуры.

Это были пожилой человек и старушка в домашних тапочках.

Глава 10

В цирке
Серая «Волга», скрипнув тормозами, резко остановилась. Петька, Тома и молодой летчик бросились вверх по плоским ступеням.

У Петьки закружилась голова от пестрых афиш. На афишах кто-то кувыркался, кто-то на ком-то стоял, кто-то открывал зубастую пасть.

Молодой летчик и Петька подбежали к окошечку, над которым выпуклыми буквами было написано: «Администратор».

Два кулака сразу застучали в закрытое окошечко.

Петькин кулак был не очень большим и стучал не очень громко: тук-тук-тук!

А кулак молодого летчика был большой и тяжелый и стучал очень громко: трах-тах-тах!

Окошечко открылось.

Оно было ярко-желтым в темной стене.

Молодой летчик и Петька сунули туда головы и что-то закричали дикими голосами.

В окошечке показалась женская голова с большими удивленными глазами.

— Билетов нет. Уже второе отделение началось!.. — сказала женщина.

— А укротитель уже выступал?

— Наверное, как раз сейчас выступает!

— Скорее, скорее! — закричала Тома.

Ее голос в большом пустом помещении звучал как-то гулко и странно.

Толстая билетерша, стоявшая в стеклянных дверях, замерла, и рот ее тоже открылся, как окошечко.

Петька быстро проскочил мимо нее.

Он проскочил так быстро, как будто он был не мальчишка, а ветер. Нет, — он все-таки был мальчишкой, потому что сейчас же раздалось:

— Эй, мальчик, куда?..

И толстая тетя побежала за ним, громко шлепая подошвами.


Петька выбежал в круглый коридор. Тут всюду были зеркала и красивые картины.

В длинном зеркале Петька увидел толстую тетю и ее протянутую руку с растопыренными пальцами.

Петька быстро нырнул головой в какую-то бархатную занавеску. Но эта бархатная занавеска вдруг крепко схватила его за шиворот. То есть, конечно, это была не бархатная занавеска, а толстая тетя, которая его все-таки догнала.

Петька вырвался от нее и полетел куда-то кувырком, стукаясь лбом и коленками.

— Тише! Тише! Не мешайте!

— Чего вы тут?

— Как самое интересное, так…

Петька поднял голову и увидел круглую, ярко освещенную арену. Над ней на высоком темном потолке сияли и горели сотни ламп и прожекторов.

А внизу на сверкающем песке стояли три ящика. А на каждом ящике сидело по настоящему живому льву.

На самом большом ящике сидел самый большой лев, открыв свою большую пасть. А какой-то человек в ярко-голубом фраке засовывал свою несчастную голову прямо в его открытую пасть. А лев, как нарочно, был очень большой, и пасть у него была просто огромной.

А человек в голубом фраке все глубже и глубже засовывал свою голову ему в пасть.

Петька увидел бледное ухо укротителя и кусок его шеи.

«Он! Дядя Федя!.. — как молния пронеслось в голове у Петьки. — Он все конфеты съел — и…»

— Держите его, остановите его!.. Он сейчас что сделает!.. — заорал Петька отчаянным голосом и бросился вперед, протягивая к укротителю руки.



Но толстая тетя поймала его в воздухе и опять крепко ухватила за шиворот.

Петька забился у нее в руках, что-то крича и брыкаясь, как лошадь. Но эта опытная тетя, которая, наверное, тоже когда-то работала укротителем, не выпускала его из рук.

В этот момент человек в голубом фраке вынул голову из пасти льва. Громко заиграла музыка, а все зрители захлопали и закричали от восторга.

Укротитель стал улыбаться и кланяться, приглаживая волосы, которые немножко растрепались в пасти у льва.

Тут откуда-то появилась красивая тетя в необыкновенном платье. У Петькиной мамы не было ни одного такого платья. Оно все блестело и сверкало. И тетя в нем была похожа на русалку без хвоста.

Она хлопнула в ладоши, и откуда-то выбежало пять маленьких собачонок. Они были очень маленькие и кудрявые.

На них были банты нежных цветов.

И все они шли на задних лапках.

Тут укротитель в голубом фраке пощелкал тонким хлыстом, и два льва послушно слезли со своих ящиков.

Но самый большой лев с самой большой пастью только посмотрел на укротителя и зарычал неприятным голосом.

Может быть, он раскаивался, что не откусил голову укротителю, когда это было так просто сделать, а может быть, он вообще любил сидеть на больших ящиках.

Укротитель изо всех сил защелкал своим длинным хлыстом, но большой лев только оскалил свои длинные зубы и зарычал еще громче.

И тут случилось что-то совсем невероятное.

Пять крошечных собачонок бросились на огромного льва. Они были такие маленькие, что лев одним ударом своей большущей лапы мог убить сразу трех таких собачонок, а двумя ударами их всех и еще одну.

Но крошечные собачонки, громко пища своими кошачьими голосами, стали прыгать на огромного льва. Они кусали его, царапали, а одна собачка с розовым бантом повисла у него на хвосте.

Огромный лев спрыгнул с ящика и, трусливо поджав хвост вместе с висящей на нем собачонкой, бросился бежать вдоль арены. А собачонки визжали и бежали за ним, и вид у них был такой, как будто они сейчас разорвут его на крошечные кусочки.

Ох что тут началось!

Зрители просто попадали со стульев от смеха.

— Ха-ха-ха!

— Нет, вы только поглядите на его морду!

— В жизни не видала таких собачонок! Ну какие смелые! Просто ужас!

— Нет, вы только посмотрите, посмотрите!

— Вот это дрессировка!

— Ха-ха! Никогда так не смеялся!

— Ой, за ухо его укусила! Ну и собачонка!

— Что это за порода такая? Храбрее овчарок!

Укротитель в голубом фраке уронил свой тонкий хлыст на песок и побледнел. Даже когда его голова была в пасти у льва, он и то был не такой бледный.

Он с растерянным видом посмотрел на блестящую тетю. Но та стояла, бессильно опустив руки, и, приоткрыв рот, глядела на своих собачонок.

И вдруг Петька услышал чей-то удивительный смех. Он был счастливый, и нежный, и какой-то неуверенный. Как будто человек, который смеялся, не умел смеяться.

Петька оглянулся и в двух шагах от себя увидел Тому.

Тома смотрела на собачонок и смеялась.

Глава 11

Все объяснилось
Через полчаса все собрались в маленькой комнатке укротителя. В полуоткрытую дверь доносились рычание, хрюканье и еще какие-то очень приятные звуки.

Народу собралось столько, что было просто негде повернуться.

В комнате были и Детский Доктор, и Анна Петровна, и молодой летчик, и Петина мама, и даже летчик средних лет — Томин папа.

Все стояли и гладили по голове сначала Тому, а потом Петьку, а потом опять Тому, а потом опять Петьку.

А на маленьком столике, где лежали запасной хлыст и красивый пистолет, весь в каких-то драгоценных камнях, лежала куча розовых бумажек. Это было все, что осталось от конфет «Настоящей храбрости».

— Я до сих пор не могу прийти в себя! — сказала блестящая тетя, моргая глазами. — Вы понимаете, я репетировала со своими собачками новый номер. Они работали очень хорошо, и я дала каждой из них по две конфетки. Я же не знала… я же не думала…

Блестящая тетя с некоторым страхом покосилась на розовые бумажки.

— Все получилось хорошо! Номер имел громадный успех! — сказал дядя Федя, потирая свои большие руки.

Тут все рассмеялись, а громче всех рассмеялась Тома.

— Какая у вас милая, веселая девочка! — сказала Петина мама Томиному папе.

— A у вас такой чудесный смелый сын! — сказал Томин папа Петиной маме.

И тут глаза у мамы просто засияли, как две звезды, и Петька увидел, что хотя у мамы нет такого замечательного платья, но зато она еще красивее, чем блестящая тетя.

— Да, знаешь, папа, какой он храбрый! — сказала Тома. — Он знаешь как меня защищал! Он даже дрался с хулиганом Гришкой. А Гришка, знаешь, уже в пятом классе учится.

— Пороть их всех надо! — решительно сказала Анна Петровна и махнула рукой. — Тогда и драться не будут.

— Что вы! Что вы! — разволновался Детский Доктор. — Насчет порки, Анна Петровна, я совершенно с вами не согласен. Я уже второй год работаю над книгой «Роль справедливой драки в нормальном развитии мальчишки». Я собрал огромный материал… Мальчишки обязательно должны драться. Но если подходить с точки зрения строгой науки, то вы увидите, что драки бывают хорошие и плохие. Вот если большой мальчишка бьет маленького… Это плохая драка. Такая драка очень вредна для характера и нервной системы ребенка. Подробно я остановился на этом вопросе в пятой главе. А вот во второй главе описываю пять видов хорошей драки: первый вид — защита малышей, второй — защита девочек, третий — борьба с хулиганами более старшего возраста, четвертый…

— Да, я тоже в детстве любил драться! — улыбнулся Томин папа. — Тоже не давал в обиду девчонок и малышей!

— Это хорошая драка второго и первого вида, — просиял Детский Доктор. — И ваш смелый сын, Анна Петровна, с которым я обменялся чемоданчиком… Кстати, где мой чемоданчик?

— Вот он. У меня, — сказал Петька.

Детский Доктор открыл желтый чемоданчик.

— Но он же пуст! — удивился он. — А где же?..

И тут Тома и Петька, перебивая друг друга, рассказали Детскому Доктору, что случилось с антиболтином и порошком смеха.

— Так вот почему этот болтун нам ничего не ответил! — воскликнула Анна Петровна.

— Да, да! Я сразу заметил, что смех этих мальчиков искусственного происхождения!.. — сказал Доктор.

— А это не опасно? — заволновалась Анна Петровна. — Все-таки дети… Неужели они навсегда?..

— Нет, нет, — успокоил ее Детский Доктор. — Острое состояние скоро пройдет. Но, вероятно, болтун перестанет быть болтуном, а эти мальчишки еще месяца два будут смеяться по любому поводу.

— Можно вас на одну минуточку, доктор? — спросила Петина мама.

Прямо перед собой Детский Доктор увидел ее большие, немного встревоженные глаза.

— Вы понимаете, Доктор… Все-таки Петенька не съел ни одной вашей конфеты. А вдруг он опять?

— Это исключено, — весело сказал Детский Доктор и похлопал Петину маму по руке. — Вы можете совершенно не волноваться. Ваш сын Петя теперь никогда ничего не будет бояться. Когда сама жизнь делает человека смелым… это действует гораздо сильнее, чем любые лекарства. И вообще, если можно обойтись без помощи медицины… Вот и Тома тоже… Она снова научилась смеяться!

Тут все попрощались с укротителем и блестящей тетей и вышли на улицу.



На улице уже стемнело. На высоких столбах зажигались круглые желтые фонари. Прохладный ветер приятно гладил разгоряченные лица.

— И все-таки, голубчик, нечего вам радоваться! — сердито сказала Анна Петровна. — Вот смотрите, какую беду вы чуть не натворили с вашими конфетами… Все-таки надо поосторожней…

— Да, да! — задумчиво проговорил Детский Доктор. — Теперь я буду осторожнее. Я, знаете ли, даже не думал, что я создал такой опасный препарат. Мне просто не пришло в голову, что… Но теперь я знаю. В нашей стране, где люди такие смелые…

— Вы правы… — сказал Томин папа и замолчал.

Он услышал, как Тома, которая шла впереди рядом с Петькой, чему-то радостно засмеялась.

Софья Прокофьева ЗЕЛЁНАЯ ПИЛЮЛЯ


Глава 1


ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ВОВОЙ ИВАНОВЫМ ПО ДОРОГЕ В ШКОЛУ
На улице падал снег. Снежинки в воздухе знакомились, прицеплялись друг к другу и хлопьями опускались на землю. Вова Иванов в мрачном настроении шёл в школу.

Уроки у него были, конечно, не выучены, потому что ему было лень учить уроки. А тут ещё мама рано утром ушла к своей маме, Вовиной бабушке, да ещё оставила такую записку:


Вовочка, я вернусь поздно. После школы сходи, пожалуйста, в булочную. Купи два батона и половинку чёрного. Суп в кастрюльке, котлеты на сковородке под крышкой. Целую, мама.


Когда Вова увидел эту записку между стаканом кипячёного молока и тарелкой с бутербродами, он просто заскрипел зубами от ярости. Нет, вы только подумайте! Идти в школу. Да ещё после школы в булочную. Да ещё после школы и булочной самому разогревать себе суп и котлеты. Да ещё после школы, булочной, супа и котлет учить уроки. Это уже не говоря о том, что надо самому открывать ключом дверь, вешать пальто на вешалку и, уж конечно, раз десять подходить к телефону и говорить разным знакомым, что мамы нет дома и придёт она сегодня поздно.



«Разве это жизнь? Это же просто одно мучение и наказание», — вот что думал Вова, шагая в школу.

Что ж, я думаю, вы уже сами обо всём догадались. Да, к сожалению, это так: Вова Иванов был удивительный, необыкновенный лентяй.

Если бы собрать всех лентяев в нашем городе, то вряд ли среди них нашёлся бы ещё хоть один такой, как Вова Иванов.

К тому же лень у Вовы была совсем особого свойства. Он просто не мог слышать, когда ему говорили: «Ты должен сходить в булочную» или «Ты должен помочь бабушке». Это коротенькое слово «должен» было для него самым ненавистным словом на свете. Как только Вова его слышал, на него тут же наваливалась такая необыкновенная, неодолимая лень, что он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

И вот Вова шёл с мрачным видом и глотал снежинки открытым ртом. Это уж всегда так. То тебе на язык падает сразу три снежинки, а то можно пройти десять шагов — и ни одной.

Вова широко зевнул и сразу проглотил по крайней мере двадцать пять снежинок.

«А сегодня ещё контрольная по математике… — с тоской подумал Вова. — И кто только их придумал, эти контрольные? Кому они нужны?»

Всё сразу показалось Вове таким серым и скучным, что он даже зажмурился. Так он шёл некоторое время, крепко зажмурившись, пока на что-то не налетел. Тут он открыл глаза и увидел озябшее дерево с ветками, покрытыми инеем. А ещё он увидел старый серый дом, где жил его приятель, Мишка Петров.

Тут Вова очень удивился.

На серой стене, как раз около подъезда, висела табличка с надписью. Такая яркая табличка с разноцветными буквами. Возможно, что она и раньше тут висела и просто Вова не обращал на неё внимания. Но, скорее всего, Вова заметил эту табличку именно потому, что раньше её здесь не было.

Снежинки крутились и кувыркались перед глазами, как будто они не хотели, чтобы он прочёл надпись на табличке. Но Вова подошёл совсем близко и, часто мигая, чтобы снежинки не прилипали к ресницам, прочёл: Детский Доктор, кв. 31, 5-й этаж.

А внизу было приписано:

Всех девчонок и мальчишек
Без страданий и мучений
Исцеляю я от шишек,
От обид и огорчений,
От простуд на сквозняке
И от двоек в дневнике.
Ещё ниже было написано:

Нажми звонок столько раз, сколько тебе лет.

А совсем внизу было приписано:

Больным в возрасте до года звонить в звонок необязательно. Достаточно пищать под дверью.

Вове сразу стало жарко, очень интересно и даже немного страшно.

Он распахнул дверь и вошёл в тёмный подъезд. На лестнице пахло мышами, а на нижней ступеньке сидел черный кот и смотрел на Вову очень умными глазами.

Лифта в этом доме не было, потому что дом был старый. Наверное, когда его строили, люди только ещё собирались изобрести лифт.

Вова вздохнул и поплёлся на пятый этаж.

«Зря я только по лестнице таскаюсь…» — вяло подумал он.

Но в это время где-то наверху хлопнула дверь.

Мимо Вовы пробежали девчонка и мальчишка.

— Понимаешь, — быстро говорила девчонка, как заяц шевеля коротким хорошеньким носом, — понимаешь, дал он мне такие конфеты в розовых бумажках. Съела я одну конфету и чувствую: не боюсь! Вторую конфету съела — чувствую: чужих собак не боюсь, бабушки своей не боюсь…

— А я… а я, — перебил её мальчишка, — три дня его капли в нос капал, и смотри-ка — пятёрка по пению… Анна Ивановна говорит: «Откуда у тебя слух взялся и даже голос? Ты теперь у нас в самодеятельности выступать будешь».

Голоса звучали всё тише и тише.

«Надо торопиться, — подумал Вова. — А то вдруг приём на сегодня закончится…»

Вова, пыхтя от усталости и волнения, поднялся на пятый этаж и десять раз старательно ткнул пальцем в кнопку звонка.

Вова услышал приближающиеся шаги. Двери квартиры распахнулись, и перед Вовой появился сам Детский Доктор, невысокий старичок в белом халате. У него была седая борода, седые усы и седые брови. Лицо у него было утомлённое и сердитое.

Но какие глаза были у Детского Доктора! Они были нежно-голубого цвета, как незабудки, но ни один хулиган на свете не мог смотреть в них больше трёх секунд.

— Если не ошибаюсь, ученик четвёртого класса Иванов! — сказал Детский Доктор и вздохнул. — Проходи в кабинет.

Потрясённый, Вова пошёл по коридору вслед за спиной доктора, на которой тремя аккуратными бантиками были завязаны тесёмки от халата.

Глава 2

ДЕТСКИЙ ДОКТОР
Кабинет Детского Доктора разочаровал Вову.

У окна стоял обычный письменный стол. Рядом с ним обычная кушетка, покрытая, как в поликлинике, белой клеёнкой. Вова заглянул за обычное стекло белого шкафа. На полке с хищным видом лежали шприцы с длинными иголками. Под ними стояли флаконы, бутылочки, пузырьки с разными лекарствами. Вове даже показалось, что в одном пузырьке был йод, а в другом зелёнка.

— Ну, на что жалуешься, Иванов? — устало спросил Детский Доктор.

— Понимаете, — сказал Вова, — я… я ленивый!

Голубые глаза Детского Доктора блеснули.

— Ах так! — сказал он. — Ленивый? Ну, это мы сейчас посмотрим. А ну-ка, раздевайся.

Вова дрожащими пальцами расстегнул ковбойку. Детский Доктор приложил к Вовиной груди холодную трубку. Трубка была такая холодная, как будто её только что вынули из холодильника.

— Так-так! — сказал Детский Доктор. — Дыши. Ещё дыши. Глубже. Ещё глубже. Ну как, дышать лень?

— Лень, — признался Вова.

— Бедный ребёнок… — Детский Доктор поднял голову и с сочувствием посмотрел на Вову. — Ну, а в булочную за хлебом сходить?

— Ох, лень!

Доктор на минуту задумался, постучал трубкой по ладони.

— Бабушку любишь? — неожиданно спросил он.

— Ага, — удивился Вова.

— А за что? — Детский Доктор наклонил голову набок, внимательно глядя на Вову.

— Хорошая она, — убеждённо сказал Вова, — вон у Мишки Петрова бабушка целый день ворчит. Моя — никогда! Просто не умеет.

— Так-так! Очень мило, — сказал Детский Доктор. — Ну, а как насчёт того, чтобы помочь бабушке? Посуду помыть, что ли? А?

— Ну нет! — Вова затряс головой и даже на шаг отступил от Детского Доктора. — Это уж ни за что!

— Всё ясно!.. — вздохнул Детский Доктор. — Последний вопрос. В кино ходить не лень?

— Ну, это ещё ничего. Это я могу… — немного подумав, ответил Вова.

— Понятно, понятно, — сказал Детский Доктор и положил трубочку на стол. — Случай очень тяжёлый, но не безнадёжный… Вот если бы тебе было лень ходить в кино… Вот тогда… Ну ничего, не огорчайся. Вылечим тебя от лени. А ну-ка, снимай ботинки и ложись на эту кушетку.

— Нет! — отчаянно закричал Вова. — Не хочу на кушетку! Я наоборот! Я хочу ничего не делать!

Детский Доктор от удивления высоко поднял свои седые брови и поморгал седыми ресницами.

— Не хочешь делать, так не делай! — сказал он.

— Да, а все ругаются: «Лентяй, бездельник»! — проворчал Вова.

— А, так ты вот зачем ко мне пожаловал! — Детский Доктор откинулся в кресле. — Значит, так: ты хочешь ничего не делать и чтобы тебя все хвалили?

Лицо Детского Доктора вдруг стало очень старым и грустным. Он притянул к себе Вову и положил руки ему на плечи.

— Не можете помочь, так и скажите… — упрямо и тоскливо бормотал Вова, глядя куда-то в сторону.

Голубые глаза Детского Доктора вспыхнули и погасли.

— Есть один-единственный способ… — холодно сказал он и слегка оттолкнул от себя Вову. Он взял авторучку и что-то написал на длинной бумажке.

— Вот тебе рецепт на зелёную пилюлю, — сказал он. — Если ты примешь эту зелёную пилюлю, то ты сможешь ничего не делать и никто не будет тебя ругать за это…

— Спасибо, дяденька Доктор! — торопливо сказал Вова, жадно хватая рецепт.

— Постой! — остановил его Детский Доктор. — По этому рецепту ты получишь ещё красную пилюлю. И если тебе снова захочется, чтобы всё было как прежде, — прими её. Смотри не потеряй красную пилюлю! — прокричал Доктор вслед убегавшему Вове.

Глава 3

ДЛЯ ВОВЫ ИВАНОВА НАЧИНАЕТСЯ НОВАЯ ПРЕКРАСНАЯ ЖИЗНЬ
Вова, задыхаясь, бежал по улице. Снежинки таяли, не долетая до его пылающего лица. Он вбежал в аптеку, растолкал кашляющих старичков и чихающих старушек и сунул в окошко свой рецепт.

Аптекарша была очень толстая и очень румяная, наверное, потому, что могла лечиться сразу всеми лекарствами. Она долго с недоверчивым видом читала рецепт, а затем позвала Заведующего Аптекой. Заведующий был маленького роста, худой, с бледными губами. Может быть, он совсем не верил в медицину, а может быть, наоборот, питался одними лекарствами.

— Фамилия? — строго спросил Заведующий Аптекой, глядя то на рецепт, то на Вову.

— Иванов, — сказал Вова и похолодел.

«Ох, не даст! — подумал он. — Точно, не даст…»

— Верно, Иванов. Так и написано: «В. Иванов», — задумчиво повторил Заведующий Аптекой, вертя в руках рецепт. — Кто же это — «В. Иванов»?

— Это… это… — на миг замялся Вова и поспешно соврал: — Это мой дедушка, Вася Иванов. То есть Василий Семёнович Иванов.

— Так это ты для дедушки берёшь? — спросил Заведующий и перестал хмуриться.

— Ага, — быстро заговорил Вова, — он у нас, знаете, такой: целый день работает… и учится. Только отвернёшься, а он уже в булочную летит. А мама говорит: это ему уже вредно.

— Сколько лет твоему дедушке?

— Ой, он уже большой! — воскликнул Вова. — Ему уже восемьдесят! Ему уже восемьдесят первый пошёл…

— Нина Петровна, всё в порядке. Выдайте ему зелёную пилюлю номер восемь, — сказал Заведующий Аптекой, вздохнул и, согнувшись, ушёл в маленькую дверь.

Румяная аптекарша кивнула головой в белой шапочке и протянула Вове пакетик. Вова схватил его и нащупал под бумагой два круглых шарика.

Вова выскочил на улицу. Отошёл подальше от аптеки. На всякий случай ещё свернул за угол, в переулок.

Руки от волнения у него немного дрожали. Он вытряхнул из пакета на ладонь две пилюли. Они были одинаковой величины. Обе круглые и блестящие. Только одна была совсем зелёная, а другая красная.

«Может, выкинуть эту красную? На что она мне? А, ладно, пускай…» — И Вова небрежно сунул красную пилюлю в карман.

Потом он осторожно взял зелёную пилюлю двумя пальцами, зачем-то подул на неё, воровато оглянулся по сторонам и быстро сунул её в рот.

Пилюля на вкус была какая-то горьковато-солёно-кислая. Она громко зашипела на языке и моментально растаяла.

И это было всё. Больше ничего не случилось. Ничего-ничего. Вова долго стоял с бьющимся сердцем. Но всё оставалось таким же, как прежде.

«Дурак я, что поверил! — со злостью и разочарованием подумал Вова. — Обманул меня этот Детский Доктор. Обыкновенная частная практика. Только в школу теперь опоздал…»

Вова медленно поплёлся по улице, хотя часы на площади показывали, что до начала уроков осталось всего пять минут.

Мимо Вовы, обогнав его, пробежали несколько мальчишек. Они тоже опаздывали.

Но тут Вова вспомнил о контрольной по математике, и ноги его пошли ещё медленней, стали спотыкаться и цепляться одна за другую.

Вова шёл и смотрел на падающий снег. Наконец ему стало казаться, что это падают с неба мелкие белые цифры, которые надо перемножить.

Так или иначе, но Вова приплёлся в школу только к началу второго урока.

— Контрольная! Контрольная! — летало по классу.

Все рылись в портфелях, наполняли авторучки чернилами. У всех были озабоченные лица. Никто не дрался, не кидался шариками из жёваной бумаги.

Вова надеялся, что урок так и не начнётся. Может быть, звонок сломается, или загорится чья-то парта, или ещё что-нибудь случится.

Но звонок прозвенел, как всегда, беспечно и весело, и в класс вошла Лидия Николаевна.



Вове показалось, что она как-то особенно медленно подошла к своему столику и торжественно положила на него тяжёлый портфель.

Вова в полном унынии сел за свою парту рядом с Мишкой Петровым.

Тут Вова очень удивился. Парта была как будто его и Мишка Петров, как всегда, сидел рядом. Но почему-то Вовины ноги болтались в воздухе и не доставали до пола.

«Парту переменили! Наверное, из десятого класса принесли. Интересно, когда это они успели?» — подумал Вова.



Он только хотел спросить у Мишки, видел ли он, как из класса выносили их парту и вносили новую, но тут Вова заметил, что в классе стало как-то удивительно тихо.

Он поднял голову. Что такое? Лидия Николаевна, опершись руками о стол и наклонившись вперёд, смотрела прямо на него, на Вову Иванова, широко открытыми, изумлёнными глазами.

Это было невероятно! Вова всегда считал, что Лидия Николаевна не удивится даже в том случае, если в классе вместо ребят окажутся сорок тигров и львов с невыученными уроками.

— Ой! — тихонько сказала Катя, сидевшая на последней парте.

— Так. Ну что ж, это даже похвально, — наконец сказала Лидия Николаевна своим обычным, спокойным, немного железным голосом. — Я понимаю, что тебе хочется ходить в школу. Но ты лучше пойди поиграй, побегай…

Потрясённый, Вова взял портфель и вышел в коридор. А во время занятий это было самое необитаемое и пустынное место в мире. Можно было подумать, что здесь никогда не ступала человеческая нога.

В раздевалке тоже было пусто и тихо.

Ряды вешалок с висящими на них пальто были похожи на дремучий лес, а на опушке этого леса сидела нянечка в тёплом мохнатом платке. Она вязала длинный чулок, похожий на волчью ногу.

Вова быстро надел пальто. Это пальто мама купила ему два года назад, и Вова успел за эти два года из него порядочно вырасти. Особенно из рукавов. А теперь рукава были как раз.

Но Вове было некогда удивляться. Он боялся, что сейчас на верху лестницы появится Лидия Николаевна и своим строгим голосом скажет, чтобы он шёл писать контрольную.

Вова дрожащими пальцами застегнул пуговицы и бросился к двери.

Глава 4

ПРЕКРАСНАЯ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Вова, задыхаясь от радости, выскочил на улицу.

«Пускай они себе там задачки решают, умножают трёхзначное на пятизначное, ошибочки сажают, волнуются… — подумал он и засмеялся. — А мне сама Лидия Николаевна сказала: «Пойди поиграй, побегай». Вот молодец Детский Доктор — не наврал!»

А снег всё падал и падал. Сугробы показались Вове какими-то особенно высокими. Нет, никогда на их улице не было таких высоких сугробов!

Тут к остановке подъехал озябший троллейбус. Провода над ним просто дрожали от холода, а окна были совсем белые. Вова вспомнил, что этот троллейбус останавливается как раз около булочной, и встал в очередь. Но высокий худой гражданин в коричневой шляпе, на полях которой лежало порядочно снега, пропустил Вову вперёд и сказал:

— Проходи! Проходи!

И все люди, стоявшие в очереди, сказали хором:

— Проходи! Проходи!

Вова удивился и поскорей залез в троллейбус.

— Иди садись к окошку, — предложил Вове старичок в больших очках. — Граждане, да пропустите же человека!

Все пассажиры сейчас же расступились, и Вова мимо колен старичка пролез к окошку.

Вова стал дышать на белое непрозрачное стекло, дышал, дышал и вдруг в маленькую круглую дырочку увидел витрину булочной. На витрине высились башни из сушек, уютно свернувшись, лежали плюшки, а на них с надменным видом глядели большие крендели, скрестив на груди круглые руки.

Вова выскочил из троллейбуса.

— Осторожнее! Осторожнее! — закричали хором все пассажиры.

Вова с трудом открыл тяжёлую дверь булочной и вошёл.

В магазине было тепло и необыкновенно хорошо пахло.

Вова выбрал свои любимые батоны, посыпанные маком.

Продавщица, красивая девушка с толстыми косами, с улыбкой протянула свою обнажённую до локтя белую руку и помогла Вове сунуть батоны в авоську.

— Ах ты какой хороший, мамочке своей помогаешь! — сказала она красивым, звонким голосом.

Вова опять удивился, но ничего не сказал и вместе с круглыми клубами белого пара вышел на улицу.

А в воздухе по-прежнему кружился снег.

Портфель и авоська с хлебом оттягивали ему руки.

— Ну и батоны, тяжёлые какие! — удивился Вова. — И портфель тоже ничего себе. Как будто камнями набит.

Вова положил портфель на снег, а сверху авоську с батонами и остановился отдохнуть.

— Бедненький! — пожалела Вову синеглазая тётя в мягком белом платке, державшая за руку малыша в мохнатой шубке. Поверх шубки малыш был тоже закутан в мягкий белый платок. Видны были только два чересчур больших синих глаза. Имелись ли у малыша рот и нос — было неизвестно.

— Дай-ка я тебе помогу! — сказала синеглазая тётя. Она взяла из рук Вовы портфель и авоську.

Вова тихонько ахнул и пошёл вслед за тётей.

«Вот это жизнь! — подумал он и чуть не застонал от восторга. — Ничего не надо делать. А сколько лет мучился! Надо было мне давно такую пилюлю принять!..»

Тётя проводила Вову до самого подъезда и даже поднялась с ним на второй этаж.

— Молодец, умница! — сказала она и ласково улыбнулась.

«Чего это все меня хвалят?» — удивился Вова, глядя на два больших белых платка, спускавшихся вниз по лестнице.

Дома никого не было. Наверно, мама всё ещё была у своей мамы, Вовиной бабушки.

«Все ребята в школе, мучаются, задачки решают, а я уже дома, — подумал счастливый Вова и лёг на диван прямо в пальто и галошах. — Вот захочу — и весь день на диване пролежу. Чего лучше?»

Вова сунул под голову подушку, на которой бабушка вышила Красную Шапочку с корзиночкой и Серого Волка. Чтобы ему стало ещё уютней, он подтянул колени к подбородку, а ладонь сунул под щёку.

Так он лежал и смотрел на ножки стола и на край свисающей скатерти. Раз, два, три, четыре. Четыре ножки стола. А под столом вилка. Упала, когда Вова завтракал, а поднять было лень.

Нет, почему-то так лежать было скучно.

«Наверное, подушка скучная попалась», — решил Вова.

Он сбросил на пол подушку с Красной Шапочкой и подтянул к себе подушку, на которой были вышиты два громадных мухомора.

Но лежать на мухоморах было ничуть не интересней.

«Может, просто на этом боку лежать скучно, на другом лучше?» — подумал Вова, повернулся на другой бок и уткнулся носом в спинку дивана. Нет, и на этом боку лежать скучно, нисколько не веселей.

«Ох, — вспомнил Вова, — так ведь я договорился с Катькой в кино пойти. В четыре часа».

Вова даже засмеялся от удовольствия. Может, забежать за ней? Нет, ясное дело, Катя сейчас уроки учит. Вова представил себе, как она ровненько сидит за столом и, высунув кончик языка, старательно пишет в тетрадке.

Тут Вова уже не смог сдержать снисходительной улыбки. Эх, Катька, Катька! Где уж ей! Разве она когда-нибудь догадается принять зелёную пилюлю?

«Ладно, пойду билеты куплю. Заранее», — решил Вова.

Глава 5

В КОТОРОЙ ВОВА УЗНАЁТ ОДНУ НЕВЕРОЯТНУЮ ВЕЩЬ
Снег всё падал и падал.

Вова подошёл к кинотеатру. В кассу стояла длинная очередь. Девчонки и мальчишки с круглыми счастливыми глазами отходили от кассы, держа в руках синие билеты.

Возле кассы Вова увидел Гришку Ананасова. Гришка Ананасов прежде учился вместе с Вовой, но потом остался на второй год во втором классе. И все ребята из Вовиного класса просто прыгали от восторга, а зато ребята из того класса, куда он попал, нисколько не были рады.

Потому что больше всего на свете Гришка любил кидаться камнями, нападать из-за угла, бить малышей, подставлять подножки и обливать чужие тетрадки чернилами.

Гришка с важностью прохаживался вдоль очереди, таща за собой на ремешке рыженького лопоухого щенка.

Такой уж он был, этот Гришка Ананасов. Стоило только ребятам где-нибудь собраться, как тотчас же там появлялся Гришка со своим щенком.

Он это делал, чтобы все ему завидовали.

И все завидовали.

Потому что не было ни одной девчонки или мальчишки, кто бы не мечтал о щенке. Но почти ни у кого щенка не было, а у Гришки был. Да ещё какой славный: простодушный, лопоухий, с носом, похожим на подтаявшую шоколадку.

Гришка часто хвастался:

— Я из него однолюба выращу. Одного меня будет любить, просто обожать! — При этих словах Гришка закатывал глаза и даже вздыхал: что, мол, поделаешь, любит меня, и всё. — А на всех других будет кидаться, грызть, рвать в куски! — Тут Гришка с довольным видом потирал руки и начинал хохотать.

Вова посмотрел на щенка. Вид у щенка был совсем неважный. Какой-то полузадушенный, несчастный. Видно было, что он вовсе не хочет идти за Гришкой. Он упирался всеми четырьмя лапами и скорее ехал по снегу, чем шёл за Гришкой. Голова у щенка свесилась набок, а высунутый розовый язык дрожал.

Гришка увидел, что все смотрят на него, ухмыльнулся от удовольствия и, безжалостно дёрнув поводок, подтянул щенка к себе.

— Однолюб! — с важностью сказал он и вздохнул. — Одного меня любит…

— Чего зеваешь? Твоя очередь, — сказал Вове какой-то мальчишка и подтолкнул его в спину.

Вова очутился прямо перед кассой. В полукруглое окошечко он увидел две деловитые руки в кружевных манжетах. Руки были белые, с красивыми розовыми ногтями, похожими на конфеты.

Но когда Вова, встав на цыпочки, сунул в белые руки свои двадцать копеек, то вдруг в окошечке показалась голова кассирши. В ушах её блеснули и закачались длинные серёжки.

— А ты приходи утром, с мамой! — сказала она ласково. — Утром будет для тебя подходящая картина. Про Иванушку-дурачка.

— Не хочу про дурачка! — с обидой закричал Вова. — Хочу про войну!

— Следующий! — Голова кассирши исчезла. Остались только две руки в кружевных манжетах. Одна из рук строго погрозила Вове пальцем.

Вне себя от возмущения, Вова выскочил на улицу.

И тут он увидел Катю.

Да, это была Катя, и снежинки падали на неё так же, как и на всех других. А вместе с тем это как будто была совсем и не Катя. Она была какая-то высокая и незнакомая.

Вова с изумлением уставился на её длинные ноги, на аккуратные косы, завязанные коричневыми бантами, на серьёзные, немного грустные глаза, на румяные щёки. Он уже давно заметил, что у других девчонок от мороза краснеют носы. Но у Кати нос всегда был белый, как будто сделан из сахара, и только щёки ярко горели.

Вова смотрел, смотрел на Катю, и вдруг ему мучительно захотелось не то убежать, не то провалиться сквозь землю.

— Да это же Катька. Просто Катька. Ну самая обыкновенная Катька. Что я, честное слово… — пробормотал Вова и заставил себя подойти к ней. — Катька! — тихо сказал он. — На двадцать копеек. Пойди купи билеты. Там кассирша какая-то ненормальная…

Но Катя почему-то не взяла двадцать копеек. Она посмотрела на него своими серьёзными, немного грустными глазами и попятилась.

— Я тебя не знаю! — сказала она.

— Так это же я, Вова! — закричал Вова.

— Ты не Вова, — тихо сказала Катя.

— Как — не Вова?! — удивился Вова.

— Так, не Вова, — ещё тише сказала Катя.

Вова так и замер с открытым ртом. Ну, знаете ли! Это ему, Вове, говорят, что он не Вова. Уж кто-кто, а он-то знает получше других, Вова он или не Вова.

А вот с Катькой определённо творится что-то не то.

Вова только хотел сказать Кате что-нибудь остроумное. Например, нет ли у неё сегодня высокой температуры. И не надо ли ей поскорей бежать домой, пока от её температуры все сугробы на улице не растаяли. Но он не успел вымолвить и словечка. Потому что в это время к Кате, как всегда крадучись, подошёл Гришка Ананасов. Он подошёл к Кате и сильно дёрнул её за косу.

— Ой! — покорно и беспомощно вскрикнула Катя.

Этого Вова уже не мог выдержать. Он сжал кулаки и бросился на Гришку. Но Гришка захохотал, показав все свои ярко-жёлтые нечищеные зубы и толкнул Вову головой прямо в сугроб. Вова отчаянно забарахтался в снегу, но сугроб был глубокий и тёмный, как колодец.

— Хулиган! — где-то далеко прозвенел Катин голос.

И вдруг Вова почувствовал, как чьи-то большие и очень добрые руки вытаскивают его из сугроба.

Вова увидел перед собой настоящего лётчика.

— Как тебе не стыдно! — с отвращением в голосе сказал лётчик Гришке.

Гришка гордо высморкался и ушёл за сугроб.

Лётчик отряхнул Вову сзади, потом ладонью стал чистить ему колени.

Вова стоял расставив руки и вблизи смотрел на смелое лицо лётчика, которое немного покраснело, оттого что лётчику пришлось сильно нагнуться.

— Ну, чего загрустил? — спросил лётчик, вытряхивая снег, попавший Вове за воротник. — Приходи ко мне в гости. Видишь этот дом? Квартира сорок. Поиграешь с моей дочкой Томой. Она у меня знаешь какая весёлая!

Вова так растерялся, что даже не сообразил, что ответить.

Лётчик оглянулся по сторонам, наклонился к самому Вовиному уху и вдруг негромко шепнул:

— Лётчиком стать хочешь?

— Хочу! — задохнулся Вова.

— И будешь, — убеждённо сказал лётчик. — Вон ты какой! За девочек заступаешься. Обязательно будешь! Я людей насквозь вижу.

Лётчик так пристально посмотрел на Вову, что тому стало даже как-то не по себе. Вдруг и вправду этот смелый лётчик видит людей насквозь? Тогда он обязательно увидит, что Вова…

— А время, оно, брат, быстро летит… — почему-то вздохнул лётчик. — В школу пойдёшь, а там в институт… Станешь лётчиком. Вместе летать будем.

Сказав это, лётчик серьёзно кивнул Вове, как будто они были старыми друзьями, и ушёл.

Вова молча посмотрел ему вслед. Что-то в словах лётчика огорчило его. Школа, институт…

Но в этот момент Вова увидел Гришку. Гришка уходил. Гришка уже сворачивал за угол. Собственно говоря, Вова увидел только край Гришкиной белой курточки и рыжего щенка, который, съёжившись в жалкий комок, волочился за Гришкой.

— Ну, я тебе сейчас покажу, как меня при Катьке в сугроб пихать! — пробормотал Вова и даже зубами заскрипел от обиды.

Он прикинул, что, если перелезть через забор, он без труда догонит Гришку.

А Вова совсем неплохо лазил через заборы. Если ему было не лень, он мог перескочить через забор не хуже другого мальчишки. Но на этот раз случилось нечто странное.

Вова подбежал к забору, ухватился за перекладину и попробовал подтянуться на руках, но вместо этого упал в снег. Ещё раз подтянулся на руках — и опять упал в снег.

— Что это сегодня со мной такое?.. Не пойму!.. — растерянно пробормотал Вова, медленно поднимаясь. — И все какие-то чудны́е… Даже Катька. Меня не узнала. Смешно…

В это время кто-то толкнул его в плечо.

Мимо него, согнувшись крючком, прошёл грустный Худой Дядя, как лошадь, уныло покачивая головой. Он тащил за собой низенькую тележку, на которой гордо стоял большой зеркальный шкаф.

В зеркале отражалась улица и беспокойный танец снежинок.

Позади шкафа шла Толстая Тётя и немного придерживала этот шкаф руками.

Она с решительным видом поглядывала по сторонам: как будто из любого переулка могли выскочить разбойники и отнять у неё этот чудесный зеркальный шкаф, чтобы потом самим смотреться в длинное зеркало.

Грустный Дядя на минуту остановился, чтобы хоть немного отдышаться, и в этот момент Вова увидел в зеркале какого-то смешного малыша.

Наверное, это был самый глупый малыш на свете. Пальто ему было почти до пят. Из-под пальто торчали огромные ботинки с галошами. Уныло болтались длинные коричневые рукава. Если б не оттопыренные уши, большая шапка съехала бы ему на самый нос.

Вова не выдержал и, схватившись за живот, громко расхохотался.

Малыш в зеркале скрестил на животе свои длинные коричневые рукава и тоже захохотал.

Вова удивился и подошёл поближе.

Ой! Да ведь это был он сам — Вова Иванов!

Голова у Вовы закружилась. В глазах потемнело.

Зеркальный шкаф давно перебрался на другую сторону улицы и поехал к себе домой, а Вова, бледный от ужаса, всё ещё стоял на том же месте.

— Вот оно что! Теперь понятно… — прошептал Вова, хотя ему ничего не было понятно.

«Надо маме сказать. Вдруг она ещё заругается, что я маленьким стал?» — подумал Вова и, подобрав полы пальто, быстро побежал к телефону-автомату.

Глава 6

ВОВА ИВАНОВ РЕШАЕТ ПРИНЯТЬ КРАСНУЮ ПИЛЮЛЮ
Вова долго не мог достать из кармана монету. Карман был теперь у самых колен, а когда Вова нагибался, карман опускался ещё ниже.

Наконец Вова, придерживая рукой непослушный карман, достал две копейки и вошёл в телефонную будку.

Он хотел набрать номер своего телефона, но вдруг, к ужасу своему, убедился, что он его забыл.

«253… — мучительно думал Вова. — А может быть, и не 253…»

Вова долго стоял и вспоминал его в полутёмной холодной будке, но так и не вспомнил.

Ноги у него так озябли, что он испугался, как бы они не примёрзли к полу.

Потом какой-то дядя, похожий на дятла, постучал чем-то в стекло — не то монеткой, не то своим красным носом.

Вова вышел из автомата.

Уже смеркалось. Снежинки стали совсем серые. Вова прошёл мимо большого тёмного грузовика. Засыпанный снегом шофёр, согнувшись, стоял возле колеса и подвинчивал какую-то гайку.

Шофёр выпрямился и отряхнулся. Во все стороны от него полетел снег.

— Это знаешь что? — сказал шофёр Вове и показал ему большой гаечный ключ.

— Знаю! — поспешно ответил Вова и добавил: — Мне папа таким ключом велосипед чинил.

— Ну, если ты уже на велосипеде гоняешь, — с уважением протянул шофёр, — тогда вот что, брат, подержи-ка минуточку ключ вот в таком положении…

Шофёр на животе уполз под грузовик, а Вова ухватился за рукоятку ключа и забыл о своих огорчениях. А тут ещё на заборе появилось трое засыпанных снегом мальчишек.

Они с завистью уставились на Вову, который помогал чинить настоящий большой грузовик. Вова посмотрел на них с гордостью, а потом нарочно сделал обычное, скучное лицо, как будто он каждый день помогает всем шофёрам в городе чинить грузовики.

— Держи. Держи крепче. Ровнее! — из-под грузовика сказал шофёр.

Вова и так держал ключ изо всех сил. Ключ был большой, чёрный и очень холодный. И почему-то он становился всё тяжелее и холоднее. Он тянул Вовины руки вниз. Вова напрягся изо всех сил, стиснул зубы и даже зажмурился. Но ключ всё-таки вырвался из его рук и упал прямо на ногу шофёра, торчащую из-под грузовика.

— Э-эх! — страдальчески охнул шофёр, выглядывая из-за колеса. — А ну, ребята, помогите мне! — крикнул он мальчишкам, сидевшим на заборе, и добавил: — А ты домой иди. К мамке. Тебе спать пора.

Засыпанные снегом мальчишки свистнули от восторга и спрыгнули с забора.

А Вова, втянув голову в плечи, поспешно свернул за угол.

«Да я, может, в десять часов ложусь. Да я, может, недавно пять минут одиннадцатого лёг… — думал он, изо всех сил стараясь не зареветь от глубокой обиды. — Да я, если хочу, сто гаек сам заверну…»

Вова оглянулся. Он никогда не был в этом переулке. Переулок был кривой, тёмный, весь засыпанный снегом.

«Куда это я забрёл? — подумал Вова. — Может, тут и люди не живут? Никого не видно. И темно как…»

Но в это время замигали, замерцали сиреневым светом фонари, подвешенные где-то высоко-высоко, почти в небе. И все снежинки радостно бросились к ним, завились вокруг них кругами.

И тут Вова увидел вдалеке, в самом конце переулка, свою бабушку. Она была маленькая, в старом пальто. Бабушка шла немного перекосившись набок, потому что в одной руке она несла чемодан.

Она останавливалась под каждым фонарём, ставила чемодан на землю и, развернув какую-то узкую бумажку, близоруко наклонялась и рассматривала её.

— Бабушка! — крикнул Вова и подбежал к ней.

Но тут он увидел, что это вовсе не его бабушка, а просто какая-то очень похожая на неё старушка.

И хотя у старушки и нос, и глаза, и рот были совсем другие, всё равно она была похожа на Вовину бабушку. Наверное, потому, что у неё было очень доброе лицо и старые узкие плечи.

— Видишь, внучек, — сказала старушка, беспомощно поднося бумажку к глазам, — к дочке приехала. Ведь писала мне дочка: «Телеграмму пришли — я тебя встречу». А я всё «сама да сама». Вот тебе и «сама»! Заблудилась я. И адрес не прочту никак. Вон буквы какие мелкие, словно букашки…

— Давайте я прочту, — не выдержал Вова. — И чемодан доне…

Тут Вова покосился на чемодан и не договорил. Это раньше ему ничего бы не стоило отнести этот чемодан хоть на край света. А теперь он, наверное, с трудом приподнял бы его двумя руками.

— А ты разве читать умеешь? — недоверчиво спросила старушка и улыбнулась.

— Я в четвёртом классе учусь! — даже обиделся Вова.

Старушка вздохнула и как-то нерешительно протянула ему бумажку.

— У…л…и… Ули… — начал читать Вова, но почему-то он читал по складам, — ц…а… ца. Улица, — наконец прочёл Вова.

— Правильно, улица, — обрадовалась старушка. — Надо же, какой разумник! Ну, дальше читай, внучек.

— Дальше… — Вова запнулся. — Дальше…

Что такое? Странное дело. Вова никак не мог вспомнить следующую букву. Буква была большая, заглавная и очень знакомая. Вова мог поклясться, что встречал её в книжках сто, тысячу раз… Но сейчас он никак не мог её вспомнить.

«А, ладно, и без первой буквы обойдусь как-нибудь», — решил Вова.

— П…р…о, про… — сложил Вова, не замечая, что он немного переставил буквы местами, — т…и…в… тив… н…а…я… противная. Улица Противная, — наконец прочёл Вова и поднял на старушку глаза.

— Противная?! — негромко ахнула старушка. — Нет, не Противная. Мне дочка её как-то по-другому называла.

Она укоризненно посмотрела на Вову и вытянула из его пальцев бумажку с адресом. Под ближайшим фонарём она опять остановилась. А снег падал ей на спину и плечи.

«Зря я только с этой пилюлей связался…» — вдруг с тоской подумал Вова.

Вот бы вспомнить сейчас все буквы и прочесть этот злосчастный адрес! Тогда Вова обязательно отвёл бы эту старушку к её дочке. Он бы позвонил в звонок, а дочка открыла бы дверь, и обрадовалась, и удивилась. А Вова бы сказал совсем просто: «Вот вам, пожалуйста, ваша мама. Я её нашёл на улице, далеко-далеко отсюда…»

Но тут Вова увидел, что к старушке быстрым шагом подошла какая-то девушка. На ней была короткая клетчатая юбка, а на голове узкая вязаная шапочка. В руке у неё была папка, а в ней, наверно, книги и тетради.

— «Улица Спортивная, дом пять», — громко прочитала девушка. И уж конечно, она читала не по складам и помнила все буквы.

— Спортивная, точно, Спортивная! — с облегчением засмеялась старушка. — Так мне и дочка называла: Спортивная улица. А не Противная.

Девушка легко подняла чемодан, как будто он был набит одним пухом, и пошла рядом со старушкой, стараясь приноровиться к её мелким шагам.

Вова посмотрел им вслед и почувствовал себя каким-то совсем жалким, никому не нужным. От этого ему стало ещё холодней, ещё зябче.

Он побрёл по переулку.



Дома стояли тёмные, молчаливые. И только где-то высоко-высоко одно за другим зажигались разноцветные окна. Они были так высоко, что, конечно, никто оттуда не мог разглядеть Вову.

Но зато на Вову теперь смотрели все водосточные трубы. Они смотрели на него со злорадством, открыв свои круглые чёрные рты и дразнили его белыми ледяными языками.

Вове стало страшно.

Он побежал по переулку, но вдруг поскользнулся на тёмном обледенелом тротуаре и упал, нелепо взмахнув длинными рукавами. Он проехал ещё немного на животе и остановился, ухватившись за колёса какой-то детской коляски.

И вдруг к Вове подбежали сразу три настоящих моряка. Они были высокие, как мачты, эти моряки.

— Человек за бортом! — сказал один из моряков.

А второй моряк нагнулся и поднял Вову.

Вова почувствовал у себя на лице его тёплое дыхание.

Потом моряк расправил Вовино пальто и аккуратно положил его в коляску рядом с каким-то сладко спящим ребёнком, завёрнутым в белое одеяло.

А третий моряк прикрыл Вовины ноги какими-то кружевами и спросил:

— Моряком быть хочешь?

— Лётчиком… — еле слышно прошептал Вова.

— Тоже неплохо, — одобрительно кивнул высокий моряк, — молодец!

Все они улыбнулись Вове и ушли. Наверное, они отправились на свой корабль.

А Вова остался в коляске.

Он с тревогой покосился на своего соседа. Сосед тихо дышал носом, держа в маленьких губах оранжевую соску.

В это время из-за угла, фыркая, выехал грузовик. В его кузове, вопя от восторга, подпрыгивали засыпанные снегом мальчишки.

— Дяденька, меня вот к этому дому! — крикнул один из мальчишек, стуча кулаком по кабине.

— А меня к этому! — крикнул другой.

«Ишь, по домам развозит… — с завистью подумал Вова и вдруг похолодел от страха. — Только бы они меня в этой коляске не заметили! Зачем только фонари горят?..»

Вове показалось, что фонари горят просто ослепительно! Заливают его светом всего с ног до головы. Он вцепился в край белого кружевного одеяла и попробовал натянуть его на себя. Но одеяло было слишком коротким, и Вова только разбудил спящего рядом с ним малыша. Малыш зашевелился и сонно зачмокал губами.

Вова съёжился в коляске, с ужасом глядя на подъезжающий грузовик.

И тут случилось самое страшное. Один из мальчишек, перегнувшись через борт грузовика, что-то громко крикнул и захохотал, указывая на Вову. Все остальные мальчишки подкатились к нему и тоже свесились через борт, разглядывая Вову.

Они что-то, захлёбываясь, кричали, пихали друг друга локтями, мяукали, пищали.

А тут ещё грузовик, как нарочно, притормозил около поворота.

Вова лежал неподвижно, зажмурившись изо всех сил, уши у него так и пылали. Он просто с удовольствием провалился бы сейчас сквозь землю.

Наконец грузовик громко зафыркал, насмешливо, как показалось Вове, и уехал.

Вова поспешно перекинул ноги через край коляски и, как мешок, шлёпнулся на землю. Он с трудом встал и скорей отошёл в сторонку, отбрасывая ногами длинные полы пальто.

В это время стукнула дверь подъезда. Из дома вышли две тёти. Одна тётя была в белой короткой шубке, другая в чёрной.

— Ну видишь, видишь, — возбуждённо и радостно сказала тётя в светлой шубке, — что я тебе говорила?

Вова согнул коленки, присел на корточки и прижался спиной к стене.

— Удивительно вырос! — сказала вторая тётя, наклоняясь над коляской. — Просто взрослый человек!

— Растёт не по дням, а по часам! — Тётя в светлой шубке заботливо поправила одеяльце.

Она взялась за ручку коляски. Коляска, приятно поскрипывая, покатилась. Две шубки, светлая и тёмная, скрылись.

Снег пошёл ещё гуще, засыпая всё кругом.

— Не хочу я так больше, не могу… — Слёзы потекли у Вовы из глаз, холодя и обжигая щёки. — Этому-то в коляске хорошо… Чего ему? Лежи себе, и всё. Он ещё ничего не знает. А я… а я…

Вова, всхлипывая и подтягивая пальто кверху, решительно полез в карман за красной пилюлей. Карман был какой-то огромный. Он был просто бездонный. Но Вова всё-таки нащупал в дальнем уголке маленький шарик.

Пилюля лежала у него на ладони. Она была маленькая и в темноте казалась совсем чёрной.

Вова поднёс её ко рту.

Глава 7

В КОТОРОЙ РАССКАЗЫВАЕТСЯ, КТО ПРИНЯЛ КРАСНУЮ ПИЛЮЛЮ И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО
Вова Иванов уже открыл рот, чтобы поскорее проглотить красную пилюлю, но вдруг снежинки разлетелись в разные стороны и перед Вовой появилась Толстая Тётя. Это была та самая Толстая Тётя, которая вместе с Худым Дядей везла зеркальный шкаф.

Толстая Тётя посмотрела на Вову жадными глазами и радостно сказала:

— Ну конечно, ребёнок заблудился. А какой он хорошенький, толстенький!

Вове показалось, что она даже облизнулась.

Худой Дядя с жалостью поглядел на Вову и грустно, как лошадь, покачал головой.

Тут Вову обступили ещё какие-то высокие тёти и высокие-высокие дяди и стали почему-то ругать Вовину маму.

— Мама не знает, что я маленький! — обиженно пискнул Вова. Голос у него стал каким-то удивительно тонким и слабым.

— Вы видите, она даже не знает, что у неё есть маленький! — с возмущением сказала Толстая Тётя и подняла руки вверх. С рукавов у неё посыпался снег.

В это время из-за Толстой Тёти появился Гришка Ананасов. Конечно, ему давно было пора идти спать. Но он всё бродил по улицам, надеясь встретить ещё хоть кого-нибудь, кто бы ему позавидовал. Хотя, собственно говоря, завидовать было уже почти нечему. Гришкин щенок теперь больше всего напоминал жалкую потёртую рыжую шкурку, набитую ватой. Он даже не упирался, а бессильно волочился за Гришкой по снегу.

Гришка прошёл мимо Вовы, задрав нос, стреляя глазами по сторонам. Он нарочно очень громко сказал:

— Рэкс, ко мне! — И добавил потише, даже со вздохом: — Однолюб! Одного меня любит…

Конечно, все повернулись и посмотрели на него. А Гришке только того было и надо. Он захихикал от удовольствия и грубо подтянул щенка к себе.

— Граждане, кто тут потерялся? — раздался спокойный, твёрдый голос.

Все расступились. К Вове подошёл милиционер. Он был совсем молодой и очень румяный. Но у него были строгие нахмуренные брови.

— Иди домой и не мешайся! — сердито сказал милиционер Гришке, и было видно, что он нисколечко ему не завидует.

— Подумаешь, пацанёнок потерялся… — оскорблённо проворчал Гришка Ананасов, но всё-таки отошёл в сторонку.

Никогда ещё Вова не видел таких высоких милиционеров. Когда он наклонился, ему пришлось сложиться, как перочинному ножику.

— Ребёнок заблудился! — сказала Толстая Тётя, нежно улыбаясь милиционеру.

— Я не заблудился, я уменьшаюсь! — отчаянно крикнул Вова.

— Что-о?! — удивился милиционер.



— Он не умещается в этом пальто! — объяснила Толстая Тётя. — То есть пальто не умещается в нём…

— Минуточку, гражданка! — поморщился милиционер. — Скажи мне, мальчик, где ты живёшь?

— На улице… — прошептал Вова.

Больше он ничего не добавил, потому что забыл свой адрес.

— Вот видите, он живёт на улице! — угрожающе сказала Толстая Тётя и умоляюще сложила руки.



— А как твоя фамилия? — ласково спросил милиционер и ещё ниже наклонился к Вове.

— Вова… — ответил Вова и заплакал.

Толстая Тётя застонала, а потом вынула носовой платок с жёсткими кружевами и приложила его к Вовиному носу.

— Сделай вот так, деточка! — сказала она и громко дунула носом.

Вове стало нестерпимо стыдно. Он отчаянно рванулся, но Толстая Тётя крепко держала его за нос двумя холодными твёрдыми пальцами.

— Нет, я знаю, что надо делать с этим несчастным ребёнком! — неожиданно громко воскликнула Толстая Тётя и выпустила Вовин нос.

Все с удивлением поглядели на неё.

Гришка Ананасов воспользовался тем, что все отвернулись, размахнулся и сильно стукнул Вову кулаком по спине.

Вова пошатнулся. Он взмахнул руками, чтобы устоять на ногах. И тут пилюля, зажатая в его кулаке, вылетела и покатилась по земле.

А покатилась она не куда-нибудь, а прямо к носу Гришкиного щенка, который уже почти без чувств лежал на снегу.

Вова вскрикнул и бросился за пилюлей. Но тот, кто это испытал, знает, как неудобно бегать в пальто, которое волочится по земле. Вова сделал два шага — и растянулся на снегу.

Конечно, щенок вовсе не знал, что это за пилюля. Он даже не догадывался, что произойдёт в следующее мгновение. Ему уже было всё равно. Просто какой-то шарик подкатился к его носу, и он, сам не зная как, высунул язык и слизнул его со снега.

И вот что случилось в следующий момент.

Голова у щенка стала расти. Вместо мелких щенячьих зубов блеснули белоснежные клыки. Ошейник лопнул на его могучей шее. На спине и на боках выросла густая чёрная шерсть, а роскошный хвост развернулся веером.

— Ай! Ой! Ах! Ох! — закричали все.

Даже молодой милиционер сказал: «Хм!»

Жалкий щенок превратился в огромного пса.

Пёс некоторое время стоял в полном остолбенении, широко расставив свои мощные тяжёлые лапы. Потом он осторожно оглядел себя через плечо одним глазом. Зарычал густым басом и, наклонив голову, прислушался к своему новому голосу.

Наконец он всё понял. Он подошёл к Вове и с признательностью облизал ему обе щеки горячим мягким языком. Он несколько раз благодарно пролаял. И хотя никто из присутствующих не знал собачьего языка, все почему-то тут же поняли, что он сказал Вове «спасибо».

Потом он дружественно подал лапу растерявшемуся милиционеру, удивительно вежливо повилял хвостом перед Толстой Тётей и ласково ткнулся носом в ладонь Худому Дяде.

— Какое милое создание! — не выдержав, воскликнула Толстая Тётя.

Но пёс уже повернулся к Гришке.

Тут с огромным псом произошла какая-то странная перемена. Шерсть вздыбилась у него на загривке, и он стал от этого ещё огромней. Он глухо и угрожающе зарычал. Тяжело и медленно переступая лапами, он грозно двинулся прямо на Гришку. Гришка тихо пискнул и попятился.



— Однол-люб! Одного м-меня л-лю… — заикаясь, пробормотал он.

Услышав эти знакомые ненавистные слова, пёс просто взвился от ярости. Он сделал молниеносный прыжок и цапнул Гришку за палец.

Гришка испустил оглушительный вопль, похожий на гудок приближающейся электрички. Даже снежинки на мгновение остановились в воздухе вокруг него.

Милиционер бросился между Гришкой и псом. Но пёс уже равнодушно отвернулся от Гришки, на прощание дружелюбно помахал хвостом и не спеша отправился в тёмный переулок.

Было ясно, что он пошёл искать себе нового хозяина, совсем непохожего на Гришку.

Гришка в отчаянии взмахнул поводком, на котором болтался разорванный ошейник, и завопил ещё громче. Это было уже похоже на гудок совсем близко подъехавшей электрички.

Все обступили Гришку.

— Не волнуйтесь, граждане, — спокойно сказал милиционер. — Ничего особенного. Небольшой укус в мизинец левой руки. Это твоя собака? — обратился он к Гришке.

— Не зна-аю… — жалобно всхлипнул Гришка Ананасов.

— Как это ты не знаешь? — Милиционер изумлённо поднял брови.

— Ничего я не знаю… — отчаянно шмыгая носом, повторил Гришка.

— А если подумать? — строго сказал милиционер. — Всё-таки твоя или не твоя?

— Была моя, — бестолково забормотал Гришка, — а потом стала… не знаю… вроде моя, а будто и не моя…

— Странно!.. — нахмурился милиционер. — В этом надо ещё разобраться. Но так или иначе, в первую очередь необходимо промыть и перевязать палец. А вас, — тут милиционер повернулся к Толстой Тёте, — я попрошу две минуты последить за этим малышом, который сказал, что его зовут Вова. Я только зайду в эту аптеку и мигом вернусь обратно.

Сказав это, милиционер взял Гришку за здоровую руку, перешёл на другую сторону улицы и позвонил в слабо освещённую дверь аптеки.

Глава 8

О ТОМ, КАК У ДЕТСКОГО ДОКТОРА ВОЛОСЫ НА ГОЛОВЕ ВСТАЛИ ДЫБОМ
Окончив приём, Детский Доктор оделся потеплее, обмотал шею толстым полосатым шарфом, натянул на ноги тёплые боты и вышел на улицу.

Был уже поздний вечер.

Снежинки плавали в воздухе, как маленькие рыбки, и целыми стайками кружились вокруг светлых фонарей. Мороз приятно пощипывал за нос.

Детский Доктор шёл, глубоко задумавшись.

Сегодня у него на приёме побывало 35 мальчиков и 30 девочек. Последним пришёл Миша. У него была тяжёлая и запущенная болезнь: Миша не любил читать книжки. Детский Доктор сделал ему укол, и Миша, схватив первую попавшуюся книгу, моментально погрузился в чтение. Пришлось силой отнять у него книжку и выставить его из кабинета.

«Какая замечательная вещь — современная медицина!» — подумал Детский Доктор и чуть не налетел на невысокого старичка, закутанного в толстый клетчатый шарф.

Это был его старый приятель, Заведующий Аптекой.

Детский Доктор сказал:

— Извините! — и поздоровался.

Заведующий Аптекой сказал:

— Пожалуйста! — и тоже поздоровался.

Они пошли рядом.

— А я и не знал, Петр Павлович, что вы теперь взрослых лечите! — помолчав, сказал Заведующий Аптекой и покашлял в кулак.

Детский Доктор помолчал, покашлял в ладонь и не спеша ответил:

— Да нет, Павел Петрович, я уж как был Детским Доктором, так, видно, и умру. Я, знаете ли, дорогой мой, сейчас над одним интереснейшим препаратом работаю. Называться он будет «Антивраль». Прекрасно действует на хвастунов, врунов и отчасти…

Но Заведующий Аптекой вежливо покашлял в кулак и снова перебил его:

— Ко мне в аптеку сегодня от вас мальчик приходил. Брал лекарство для дедушки.

Детский Доктор обиженно кашлянул в ладонь. Он просто терпеть не мог, когда его прерывали.

— Это недоразумение! — сказал он и сердито дёрнул себя за толстый полосатый шарф. — Так вот, что касается «Антивраля», то…

Заведующий Аптекой снова смущённо кашлянул в кулак и сказал скромным, но настойчивым голосом:

— Я даже фамилию этого мальчика запомнил: Иванов.

— Иванов? — переспросил Детский Доктор. — Совершенно верно. Я посылал к вам сегодня Иванова за зелёной пилюлей.

— Да-да! — сказал Заведующий Аптекой. — За зелёной пилюлей для его дедушки.

— Нет-нет, — растерянно сказал Детский Доктор. — За зелёной пилюлей для мальчика.

— Да нет! — сказал Заведующий Аптекой. — Мальчик попросил зелёную пилюлю для дедушки…

И тут Детский Доктор побледнел так сильно, что это было заметно даже в темноте, сквозь густой падающий снег. Его седые волосы встали дыбом и немного приподняли чёрную каракулевую шапку.

— Несчастный Ивано-ов!.. — простонал Детский Доктор. — Сначала надо было ему дать «Антивраль»! Но он скрыл от меня, что он не только лентяй, но и врун…

— Вы думаете, что он сам? — повторил Заведующий Аптекой и умолк. Он не мог продолжать.

Так они стояли, бледные от ужаса, держась друг за друга, чтобы не упасть.

— А… на сколько должна омолодить его зелёная пилюля? — наконец спросил Детский Доктор слабым и тихим голосом.

— Это надо спросить у Нины Петровны. Она выдавала Иванову зелёную пилюлю.

Заведующий Аптекой и Детский Доктор бросились бежать по улице, громко шлёпая по белому тротуару своими тёплыми ботами и поддерживая друг друга на поворотах.

Аптека была уже закрыта, но Нина Петровна ещё не ушла.

Немного бледная от усталости, она стояла за прилавком и пересчитывала бутылочки с валерьянкой.

— Ах, не волнуйтесь, пожалуйста! — сказала Нина Петровна и улыбнулась. — Всё сделано как полагается. Мальчик сказал, что его дедушке 80 лет. Я дала ему зелёную пилюлю номер восемь. Она омолодит его на 20 лет.

Голубые глаза Доктора померкли. Они стали как увядшие незабудки. Он облокотился на прилавок. Бутылочки с валерьянкой попадали на пол.

— Иванову всего 10 ле-ет!.. — простонал Заведующий Аптекой. — Если его омолодить на 20 лет…

— Ему будет минус 10 лет! — прошептал Детский Доктор и закрыл руками своё бледное лицо. — Подобный случай даже не описан в медицине…

Нина Петровна посмотрела на них огромными глазами, ресницы у неё задрожали, и она тихо села на пол, прямо в большую лужу валерьянки.

— Ах, зачем, зачем вы прописали ему эту зелёную пилюлю?! — проговорила она.

— Но у него ещё осталась красная пилюля! — с надеждой в голосе воскликнул Доктор.

В этот момент кто-то громко позвонил в дверь аптеки.

— Аптека уже закрыта! — слабым голосом крикнула Нина Петровна.

Но Заведующий Аптекой тронул её за локоть.

— Надо открыть… Может быть, экстренный случай…

Нина Петровна с трудом поднялась с пола и открыла дверь.

На пороге стоял милиционер и держал за руку Гришку.

— Гриша Ананасов! — ахнул Детский Доктор. — Знаменитый хулиган Ананасов собственной персоной! Избиватель малышей и обижатель девчонок. Как раз сегодня я хотел побывать у его родителей. Представьте, я описал Ананасова в тринадцатой главе моей книги. Бесчестная, несправедливая драка. Да, да! Вы только посмотрите на его трусливые, бегающие глаза, на его…

— Простите, товарищ, — вынужден был прервать Детского Доктора милиционер, — мальчика укусила собака.

— Мальчик?! Собаку?! — воскликнул Детский Доктор. — То есть собака? Мальчика? Нина Петровна, прошу вас: бинт, вату, йод!

— Иод?! — завопил Гришка, заранее извиваясь всем телом.

Но Детский Доктор с необычайной ловкостью и проворством ухватил Гришку за руку и мгновенно прижёг ему палец йодом.

— Будешь ходить в поликлинику на уколы! — строго сказал Детский Доктор.

— На уколы?! — Гришка стал дёргаться, крутиться и изо всех сил вырываться из рук Детского Доктора.

— Никогда не видел такого извивающегося ребёнка, — недовольно сказал Детский Доктор.

Милиционеру пришлось положить руки Гришке на плечи. Гришка разок трепыхнулся в его руках и затих. Детский Доктор так быстро забинтовал ему рану, что казалось, бинт сам собой крутится вокруг Гришкиного пальца.

— Я сейчас в милицию одного малыша поведу, — сказал милиционер, ещё поддерживая Гришку за плечи. — Как раз около вашей аптеки потерялся. Спрашиваю его: «Как твоя фамилия?» Он отвечает: «Вова…»

— Вова? — повторил Детский Доктор и горящими глазами уставился на милиционера.

— Сам маленький, а пальтишко-то на нём по земле волочится… — продолжал милиционер, не замечая волнения окружающих. — Уронил на снег круглую конфетку и ревёт. А какая-то собака её проглотила, и…

Но никто его уже не слышал.

— Это он, он! — закричала Нина Петровна, хватая свою серую шубку и бросаясь к двери.

— Скорее! Собака съела красную пилюлю! — закричал Детский Доктор, заматывая вокруг шеи полосатый шарф.

— Бежим! — закричал Заведующий Аптекой, заматывая вокруг шеи клетчатый шарф.

И все они бросились к двери.

Удивлённый милиционер выбежал вслед за ними.

Улица была пуста. Не было никого: ни Вовы, ни Толстой Тёти, ни Худого Дяди. Только большие и маленькие снежинки кружились под светлым фонарём. Да Гришка, прячась в тени, уныло плёлся к себе домой.

Детский Доктор застонал и схватился за голову.

— Да вы не волнуйтесь, граждане! — сказал милиционер спокойным голосом. — Сейчас мы примем меры и приступим к поискам Вовы. Ребёнок не может исчезнуть!

— В том-то и дело, что он может исчезнуть! Совсем исчезнуть! — хором закричали Нина Петровна, Детский Доктор и Заведующий Аптекой, бросаясь к растерявшемуся милиционеру.

Глава 9

ВОВА РЕШАЕТ ОТПРАВИТЬСЯ НА ПОИСКИ КРАСНОЙ ПИЛЮЛИ
Тем временем по тёмной улице шёл Худой Дядя и нёс на руках Вову Иванова, нежно прижимая его к груди. Позади тяжело шагала Толстая Тётя.

— Нет, здесь нужна женская рука, а не милиционерская! — бормотала Толстая Тётя. — Бедный ребёнок! Он не видел в жизни ни ласки, ни внимания. Достаточно посмотреть, во что он одет…

«Что же мне делать? — тем временем думал Вова. — Как мне теперь раздобыть красную пилюлю?»

Худой Дядя почувствовал, что Вова задрожал всем телом, и ещё крепче прижал его к своей груди.

— Он совсем замёрз, бедняжка! — тихо сказал Худой Дядя.

Наконец они подошли к какому-то новому дому.

Худой Дядя долго топал ногами, чтобы отряхнуть снег, а Толстая Тётя смотрела на его ноги строгими глазами.

Потом они вошли в квартиру, и Худой Дядя бережно опустил Вову на пол.

Посреди новой комнаты стоял большой зеркальный шкаф. Наверное, он ещё не выбрал, какая стена самая лучшая, и поэтому так и стоял посреди комнаты.

Вова уцепился за Худого Дядю, посмотрел на него умоляющими глазами и сказал:

— Дяденька, отнесите меня к Детскому Доктору!..

— Нам попался больной ребёнок! — ахнула Толстая Тётя и с размаху села на новый стул. — Он простудился! Скорее, скорее беги в аптеку и купи всё, что там есть от кашля, чихания, насморка, воспаления лёгких!

— Но аптека уже закрыта! — неуверенно сказал Худой Дядя.

— Постучишь — и тебе откроют! — закричала Толстая Тётя. — Беги скорее! Несчастный ребёнок весь дрожит!

Она посмотрела на Худого Дядю такими глазами, что тот сейчас же выбежал из комнаты.

— Я немедленно положу горячую грелку на живот этого бедного ребёнка! — сама себе сказала Толстая Тётя и вышла из комнаты.

Через минуту она вернулась с грелкой, в которой громко булькала горячая вода.

Но пока её не было в комнате, Вова успел спрятаться за новый шкаф. Толстая Тётя обошла вокруг шкафа, но Вова не стоял на месте, а тоже обошёл вокруг шкафа, и Толстая Тётя его не нашла.

— Неужели этот бедный ребёнок пошёл на кухню? — сама себе сказала Толстая Тётя и вышла из комнаты.

Вова знал, что она не найдёт его на кухне, потому что он в это время уже залез в шкаф.

В шкафу было темно, сыро и холодно, как на улице. Вова скорчился в углу и слушал, как Толстая Тётя бегает вокруг шкафа и топает своими двумя ногами, как полслона.

— Неужели этот больной и непослушный ребёнок вышел на лестницу?! — сама себе закричала Толстая Тётя.

И Вова услышал, как она выбежала в переднюю и с шумом распахнула входную дверь. Тогда Вова осторожно вылез из шкафа и тоже вышел в переднюю. Там никого не было, а дверь на лестницу была открыта.

Вова, поддерживая обеими руками пальто, стал спускаться с лестницы. Он ложился животом на каждую ступеньку и сползал вниз.

Это было очень трудно. Хорошо ещё, что Толстой Тёте и Худому Дяде дали квартиру на первом этаже.

Вова услышал тяжёлые шаги и быстро отполз в тёмный угол.

Мимо него пробежала Толстая Тётя. Она вытирала глаза платком с жёсткими кружевами.

— Бедный мой мальчик, где же ты? — всхлипнула она.

Вове даже стало её жалко. Если бы у него было время, он бы полежал немного с грелкой на животе для её удовольствия.

Но сейчас ему было некогда. Он должен был как можно скорее найти Детского Доктора.

Вова выполз из подъезда. На улице было темно и шёл снег. Вова долго карабкался на сугроб. Наверное, за это время альпинист успел бы забраться на высокую снежную гору.

И вдруг Вова увидел, что мимо него по тротуару бежит целая толпа людей. Впереди всех бежал Худой Дядя и громко, как лошадь, топал ногами. За ним бежал милиционер. За милиционером бежал какой-то дядя и какая-то тётя в серой шубке. А за ними бежал… Детский Доктор.

«Дядя Детский Доктор!» — хотел крикнуть Вова. Но от волнения у него получилось только:

— Дя… Де… До!..

Никто не услышал его тоненького голоса. Все эти люди и Детский Доктор вместе с ними вбежали в подъезд, и дверь за ними тяжело захлопнулась.

Вова горько заплакал, но его плач заглушил какой-то странный шум.




Вова оглянулся и замер от ужаса. Он увидел, что к его сугробу подбирается большая снегоочистительная машина. Громадные металлические руки жадно хватали снег.

— Ох, ночь-то какая холодная! — услышал Вова чей-то голос. — Ветер-то как воет, как будто ребёнок плачет… Отвезу сейчас снег за город, высыплю в поле, и всё. Сегодня последний рейс.

Вова попробовал сползти с сугроба, но только провалился весь в своё пальто. Большая ушанка свалилась с его маленькой головы и упала прямо на тротуар.

— Не хочу в поле! — закричал Вова. — Я не снег — я мальчик! Ай!

И вдруг Вова почувствовал, что он сначала куда-то поднимается, затем куда-то падает, затем куда-то едет.

Вова с трудом высунул голову из своего огромного пальто и оглянулся. Он сидел полузасыпанный снегом в кузове большущего грузовика, и тот увозил его всё дальше и дальше. Мимо проплывали большие тёмные дома с уютными разноцветными окнами. Там, наверное, разные мамы кормили ужином своих счастливых детей.

И тут Вова почувствовал, что ему тоже хочется есть. И почему-то больше всего на свете ему захотелось тёплого молока, хотя обычно он его просто ненавидел.

Вова громко закричал, но ветер подхватил его крик и унёс куда-то далеко.

Руки у Вовы окоченели, ботинки и носки свалились с маленьких ног.

Вова поджал свои голые пятки, уткнулся носом в холодную подкладку пальто и тихо заревел от тоски и страха.

А тем временем машина всё ехала и ехала. Светофоров становилось всё меньше и меньше, а промежутки между домами становились всё больше.

Наконец машина выехала за город. Теперь она поехала ещё быстрее. Вова уже боялся высовываться из шубы. Нижняя пуговица расстегнулась, и он только иногда в отчаянии поглядывал в полукруглую дырочку от петли. Но он видел только страшное чёрное небо и серые поля.

А холодный ветер громко кричал «у-у-у…», завивался кольцами и столбами поднимал снег.

Вдруг машина куда-то резко свернула. Затем её сильно тряхнуло, и она остановилась. Кузов наклонился. Вова почувствовал, что он куда-то сползает, падает. Наконец Вова, весь засыпанный снегом, очутился на земле.

Когда он высунул голову, машина уже уехала.

Вова был совсем один в большом и пустынном поле.

А в поле гудел ветер. Он поднимал холодный снег и кружился над Вовой.

«Мама!» — в отчаянии попробовал крикнуть Вова, но у него получилось только: «Уа-уа!»

Глава 10

О ТОМ, КАК ВОВИНА МАМА ДВА ЧАСА ПРОСИДЕЛА, ЗАКРЫВ ЛИЦО РУКАМИ
На шоссе было пусто. Только белый снег крутился над чёрным асфальтом. Видно, никому не хотелось выезжать из гаража в такую погоду.

Вдруг на шоссе появилась целая колонна машин. Машины ехали очень быстро. Наверное, они делали больше ста километров в час.

Впереди ехал грузовик. Если бы вы заглянули в кабину, вы бы сразу заметили, что у водителя очень испуганное и удивлённое лицо. А ещё бы вы заметили, что рядом с водителем на сиденье лежит Вовина ушанка.

И хотя в кабину залетал острый ледяной ветер, водитель всё время вытирал со лба крупные капли пота.

— Уж которую зиму снег вожу, — бормотал он, — но такого дела и слыхом не слыхал…

Позади грузовика мчалось несколько синих машин с красными полосками. Оттуда доносились человеческие голоса и собачий лай. Даже не заглядывая в эти машины, сразу можно было догадаться, что в них едут милиционеры с собаками.

Последней ехала машина «Скорой помощи» с красными крестами на боках. В ней сидела Вовина мама. Она сидела, закрыв лицо руками, и плечи её вздрагивали. Она не говорила ни слова и не отвечала Нине Петровне, которая ласково обнимала её одной рукой и пробовала хоть немного успокоить. В другой руке Нина Петровна держала большой голубой термос.

На соседней скамейке рядышком сидели Детский Доктор и Заведующий Аптекой.

Вдруг самосвал резко затормозил, и шофёр тяжело спрыгнул на снег.

— Это где-то здесь! — сказал он. — Я где-то здесь снег вываливал…

И тотчас же из синих машин стали вылезать милиционеры и выскакивать собаки. В руках у милиционеров были яркие фонарики.

Все собаки по очереди деловито обнюхали Вовину ушанку и побежали в сторону от шоссе, проваливаясь в глубоком снегу. Впереди всех бежал молодой и очень румяный милиционер.

Потом одна собака громко залаяла и что-то схватила зубами. Это был башмак с галошей. Потом залаяла вторая собака.

Она тоже нашла башмак с галошей.

Но тут все собаки бросились к одному сугробу и стали быстро разгребать его своими тренированными лапами.

Детский Доктор побежал за ними, не обращая внимания на то, что его тёплые боты уже полны холодного снега.

Он тоже стал помогать собакам и разрывать сугроб своими старыми руками. И вдруг он увидел небольшой свёрток. Внутри что-то слабо шевелилось и тихо попискивало.

Детский Доктор прижал этот свёрток к груди и бросился к санитарной машине. А там уже Нина Петровна дрожащими руками наливала из голубого термоса в маленькую бутылочку с резиновой соской какое-то розовое молоко.

— Где он? Я его не вижу!.. — прошептала она.

Детский Доктор дрожащими пальцами расстегнул пуговицы на Вовином пальто.

— Вот он! Он застрял в рукаве своей школьной формы! — закричал Заведующий Аптекой.

И тут все увидели крошечного ребёнка.

Нина Петровна ахнула и поспешно поднесла к его губам бутылочку с розовым молоком.

Конечно, ни у одной коровы не бывает розового молока, даже если её кормить одними розовыми розами без шипов. Просто Нина Петровна растворила красную пилюлю в горячем молоке, и получилось розовое молоко.

Доктор робко потянул Нину Петровну за рукав.

— Может быть, хватит… Может быть, остальное через полчаса?

Но Нина Петровна только посмотрела на него уничтожающим взглядом.

— Дайте хоть накормить бедняжку! — сказала она.

Наконец Вова допил всю бутылочку.

Щёки у него разрумянились, и он сладко уснул, крепко сжимая свои кулачки.

— Уф! — с облегчением сказал Детский Доктор. — Нина Петровна, разрешите мне присесть рядом с вами. От вас так сильно пахнет валерьянкой. Это меня успокаивает.

— Ах, доктор, доктор! — сказала Нина Петровна. — Как хорошо, что всё кончилось хорошо. А как было бы плохо, если бы всё кончилось плохо! Сколько беспокойства доставила нам ваша противная зелёная пилюля!

Детский Доктор даже подпрыгнул от возмущения.

— Уважаемая Нина Петровна! — дрожащим от обиды голосом проговорил он. — Уж от вас я этого не ожидал. Зелёная пилюля! Изумительный препарат, над которым я работал столько лет!

— Изумительный препарат? — недоверчиво переспросила Нина Петровна.

— Конечно! — убеждённо воскликнул Детский Доктор. — Я даю лентяю зелёную пилюлю номер один. Она уменьшает его на пять-шесть лет…

— Так. Ну и что? — пожала плечами Нина Петровна.

— Я тоже представляю себе действие зелёной пилюли весьма приблизительно, — с интересом повернулся к Детскому Доктору Заведующий Аптекой.

— Пилюля только уменьшает, больше ничего, — заметно волнуясь, стал объяснять Детский Доктор. — Но этого достаточно. Остальное делает жизнь. Понимаете, сама жизнь. Теперь ребёнок, даже если он захочет, уже не может дочитать интересную книгу. Не знает, как починить велосипед. Как завинтить гайку. Он больше не может лазить по заборам, если надо защитить малыша. А вместе с тем…

— …а вместе с тем он помнит, как ещё совсем недавно всё это было ему легко и доступно, — задумчиво кивая головой, проговорил Заведующий Аптекой.

— В том-то и дело! — обрадованно подхватил Детский Доктор. — Вы правильно поняли. Главное, что теперь он сам понимает: как грустно, как неинтересно жить на свете, когда ты ничего не знаешь и не умеешь. Ему смертельно надоедает безделье. И тут он принимает красную пилюлю. Но Иванов…

И тут все они посмотрели на Вову.

А Вова рос прямо на глазах. Голова у него увеличивалась, ноги удлинялись. Наконец из-под пальто показались две уже довольно большие пятки.

В это время в машину заглянул молодой милиционер.

— Ну, как дела? — шёпотом спросил он, указывая глазами на Вову.

— Растёт! — ответили Детский Доктор и Заведующий Аптекой.

Нина Петровна подошла к Вовиной маме, обняла её и попробовала оторвать её руки от лица.

— Но посмотрите же, посмотрите, как чудесно увеличивается ваш сын! — настойчиво твердила она.

Но мама продолжала сидеть отвернувшись. У неё просто не было сил посмотреть на Вову, которому она ещё утром гладила длинные брюки.

Но Вова вдруг сладко зевнул и потянулся.

— Мама! — сказал он своим обычным голосом.

— Тише, тише, Иванов! — сказал Детский Доктор, наклоняясь над ним. — Тебе вредно много разговаривать!

Но Вова приподнялся на локте и стал оглядываться, вытаращив глаза от изумления.

Вовина мама наконец открыла своё лицо, посмотрела на Вову и улыбнулась дрожащими губами. Вова прижался к ней крепко-крепко и зашептал что-то ей на ухо совсем тихо.

Детский Доктор и Заведующий Аптекой слышали только отдельные слова.

— Вот увидишь… Теперь навсегда… Настоящим лётчиком…

И хотя больше они ничего не смогли расслышать, они всё равно обо всём догадались.

Они, улыбаясь, переглянулись, а очень довольный Заведующий Аптекой даже подмигнул Детскому Доктору.

— Вот видите, видите, всё-таки она подействовала, эта зелёная пилюля… — негромко, задумчиво проговорил Детский Доктор.

Вовина мама ещё крепче обняла Вову и заплакала. Вы знаете, это бывает со взрослыми, что они плачут от радости.


Софья Прокофьева КЛАД ПОД СТАРЫМ ДУБОМ


Глава 1


КТО ТАКАЯ БЫЛА ГОСПОЖА ЖАДНОСТЬ И КТО ТАКОЙ БЫЛ МАЛЬЧИК АЛЁШКА
Я хочу рассказать вам одну удивительную историю.

Жил в одном городе мальчик Алёша. Нет, я лучше начну не с этого. Жила-была на свете госпожа Жадность. Ну да, самая обыкновенная Жадность. И жилось ей очень плохо.

На её беду, люди все ей попадались добрые и щедрые. Они делились друг с другом всем, что у них было. Если было холодно, то они делились одеждой. Если было голодно, то они делились хлебом. А если было весело, то они делились радостью.

Глядя на них, госпожа Жадность просто таяла от злобы и огорчения. И наконец стала совсем маленькой, ну просто совсем маленькой, как мышонок.

Целыми днями бродила она по городу, но нигде не могла найти ни одного жадного человека.

И вот однажды зашла она в какой-то двор, забралась под скамейку и задумалась: «Неужели во всём городе нет ни одного жадного человека? Не может быть! Уж, наверное, в каком-нибудь доме живёт жадная старушка. Или девчонка, которая никому не даёт своих кукол. Или мальчишка, который никому не даёт покататься на своём велосипеде. Не понимаю, о чём думают мои тайные глиняные шпионы? Бегают, наверное, где-нибудь, задрав хвосты!..»



— Кис-кис-кис! — позвала госпожа Жадность.

И в ту же секунду перед ней появился целый десяток кошек.

Вы, конечно, думаете, что это были живые кошки, такие тёплые и пушистые, которые катают по полу клубок серых ниток или уютно спят, пригревшись на солнышке?

Нет, нет! Ничего подобного.

Это были глиняные кошки-копилки с круглыми мордами и глупыми глазами. У каждой на шее был бант, а на затылке узкая чёрная щель.

— Ну как, нашли вы наконец жадного человека? — нетерпеливо спросила госпожа Жадность.

— Не-ет… — жалобно замяукали кошки-копилки. — Искали-искали… Уж так искали… С глиняных ног сбились… Никого не нашли. Жадный человек нас бы сразу взял. А мы к кому не подходили — никто нас не берёт. Знаете, как обидно…

И кошки-копилки с оскорблённым видом заморгали глупыми глазами. Наверное, они думали, что Госпожа Жадность их пожалеет, но госпожа Жадность в ярости затопала ногами:

— Глиняные лентяйки! Пустые животы! Расколоть бы вас на кусочки! Вы во все школы заходили?

— А как же!.. — горестно вздохнули кошки-копилки. — Целый день под партами бегали. Никто нас не берёт. Ребята друг другу помогают, подсказывают. А первоклашки так ногами болтают — просто ужас! Вон у кошки Мурки ухо отбили.

— Ну, а ещё где вы были?

— А я на рынок забежала. Думала, уж там-то найду жадного человека. Искала-искала и никого не нашла.

— А я — по улицам…

Но тут все кошки-копилки навострили глиняные уши и повернули круглые головы в одну сторону.

Из-за угла дома вышла маленькая девочка. Она шла опустив голову и горько плакала. Круглые слёзы бежали по щекам и капали с покрасневшего носа, похожего на маленькую редиску.



— И-и-и!.. — плакала девочка. — А-а-а!..

Через забор перескочил какой-то мальчишка. На коленке у него был жёлтый синяк, на локте зелёный, а под глазом не то лиловый, не то фиолетовый. Откуда-то появился ещё один мальчишка, держа в руке на поводке мохнатую собаку. Распахнулась дверь подъезда. Оттуда выбежали две девочки.

— Ну Люся, Люся!

— Ну чего ты ревёшь?

— Опять что-нибудь потеряла?

— Эх ты, растяпа!

— Да помолчи ты, Синяк. Что ты потеряла, Люська?

— А-а-а!.. И-и-и!.. — плакала маленькая девочка. — Панаму потеряла… Я позавчера берет потеряла. Красный… А сегодня мне бабушка панаму купила. Белую такую. А я и её… А бабушка сказала: «Если ты ещё чего потеряешь, я тебя отшлё… отшлё…»

Нет, Люська никак не могла договорить до конца это ужасное слово!

Ребята окружили Люську и стали её утешать. Они что-то все вместе говорили и по очереди гладили её по голове.

Потом все они разбрелись по двору и стали искать панаму.

— Нашёл! Нашёл! — вдруг закричал один из мальчишек.

Госпожа Жадность выглянула из-под скамейки и посмотрела на него.

Мальчишка был рыжий. На носу и на щеках у него были яркие веснушки. Они были весёлые и тоже рыжие. Казалось, что от каждой веснушки идёт золотой лучик. И уши у мальчишки были смешные и торчали в разные стороны.

Все ребята бросились к нему. Люська тоже подбежала и доверчиво ухватила его за рукав. Круглые слёзы, которые катились у неё по щекам, мгновенно исчезли. Можно было подумать, что они закатились обратно в глаза.

Рыжий мальчишка протянул руку. На ладони блеснула серебряная монета.

— А панама? — тихо спросила Люська.

— Панама? — повторил рыжий мальчишка и засмеялся. — Я не панаму, я монету нашёл.

Люська снова заревела.

— «Нашёл! Нашёл»!.. — передразнил Синяк. — Эх ты, Алёшка! А ты, Люська, не плачь. Подумаешь, панама! Найдём мы твою панаму.

— Может, её ветром унесло?

— Да нет, её, наверно, Дружок утащил. Вот у меня собака однажды ботинок утащила. Унесла — и неизвестно куда…

— А может, ты её на улице потеряла?

— Ребята, побежали к воротам!

— Нет, сперва к старому дубу за домом!

— Точно! К старому дубу! Я вчера под ним свои тетрадки нашёл и географию…

Алёшка остался один. Он стоял и смотрел на монету, которая блестела у него на ладони.

Госпожа Жадность выглянула из-под скамейки.

— Эй, кошки-копилки! А вот к этому мальчишке вы подходили? — спросила Жадность, и голос у неё дрогнул.

Кошки-копилки заволновались и заморгали глупыми глазами.

— Нет, нет, я не подходила. А ты, глиняная Мурка?

— И я не подходила.

— Может, глиняная Дашка?

— Да вы что! Я же на рынок бегала…

— Замолчите вы! — прикрикнула на них госпожа Жадность. — А ну, глиняная Мурка, беги скорее к этому мальчишке! Может быть, он возьмёт тебя. Приласкайся к нему, помурлыкай послаще.

Глиняная кошка, быстро перебирая толстыми лапами, подбежала к Алёшке и прижалась к его ногам.

Алёшка посмотрел на неё с большим удивлением. Да и кто бы не удивился, если бы к нему вдруг подбежала глиняная кошка-копилка!

Алёшка нагнулся и поднял её с земли.

— Он взял её! Он взял её! — вне себя от волнения прошептала Жадность.

Алёшка повертел в пальцах монету, подумал немного и сунул монету в чёрную щель на затылке глиняной кошки. Монета весело запрыгала в её пустом животе, как будто тоже чему-то обрадовалась. Алёшка улыбнулся и прижался ухом к животу кошки-копилки.

Тут госпожа Жадность бегом бросилась к Алёшке.

Она чуть не потонула в большой луже, оставшейся от вчерашнего дождя. Да ещё по дороге заехала локтем в бок какому-то воробью.

Она подбежала к Алёшке и дрожащими руками ухватила его за шнурок ботинка.

— Алёшенька! — закричала госпожа Жадность. — Миленький! Да какой ты славный! До чего веснушки у тебя симпатичные! Ну наконец-то!.. А я уж думала… Ты только возьми меня к себе! Вот увидишь, дорогой! Я тебе пригожусь! Уж так пригожусь!..

Алёшка ужасно удивился. Глаза у него стали в четыре раза больше, а рот сам собой открылся.

Он попятился. А госпожа Жадность потащилась за ним по мокрой земле, не выпуская из рук шнурка его ботинка.

— Вот это да-а!.. — пробормотал Алёшка. — Маленькая совсем, а разговаривать умеет.

Он нагнулся, осторожно взял госпожу Жадность двумя пальцами и поставил себе на ладонь.

Госпожа Жадность была похожа на крошечную тощую старушонку. У неё было серое сморщенное личико. Платье тоже серое, точно посыпанное пылью, старое, кое-где залатанное. На ногах стоптанные башмаки.

Смотрела она жалобно, в глазах дрожали мутные слёзы.

Госпожа Жадность с мольбой протянула к Алёшке дрожащие руки со скрюченными пальцами.

— Смешная какая! — прошептал Алёшка. — Надо бабушке показать.

— Нет-нет! — запищала госпожа Жадность. — Не надо показывать меня бабушке. Я скромная! Не люблю, когда на меня смотрят! Я к этому не привыкла. Я стесняюсь!

Алёшка засмеялся, и госпожа Жадность чуть не свалилась с его ладошки. Хорошо еще, что она успела ухватиться за его мизинец.

— Алёшенька, не бросай меня! — закричала она плачущим голосом. — Лапочка! Возьми меня к себе! Вот увидишь — ты не пожалеешь!

— Ладно, — согласился Алёшка. — Только ненадолго.

— Почему ненадолго? Там видно будет! Чего загадывать! — торопливо воскликнула госпожа Жадность. — Вообще-то меня зовут госпожа… Ну не важно как. Ты зови меня… тётя! А ещё лучше — тётя Жадинка, или тётя Жаднуська. Вот будет славно!

— Какая ещё тётя? — удивился Алешка и сунул госпожу Жадность к себе в карман.

В Алёшкином кармане было темно и душно. Там лежали какие-то гайки, винтики, тюбик с клеем, бумажки от конфет, пёстрые камешки. Юбка госпожи Жадности тут же измазалась клеем, ботинок свалился с её ноги.

«Это всё пустяки! — с восторгом подумала госпожа Жадность. — Главное, главное, мальчишка взял меня! Вот удача! Наконец-то повезло. Уверена: теперь вся моя жизнь пойдёт по-другому!»

Глава 2

О ДВУХ ПУСТЫХ КОРОБКАХ ИЗ-ПОД КОНФЕТ, КОТОРЫЕ ПЕРЕСТАЛИ БЫТЬ ПУСТЫМИ
Если бы Алёшкина бабушка была дома, всё, вероятно, получилось бы иначе. Бабушка, конечно, сразу же догадалась бы, что это госпожа Жадность и, наверно, сказала бы Алёшке: «Зачем ты её принес? Это же госпожа Жадность! Выброси её сейчас же».

Но бабушки дома не было. И поэтому случилось вот что.

Алёшка вытащил госпожу Жадность из кармана и поставил её на стол. Кошку-копилку он тоже поставил на стол.

Потом все они молча уставились друг на друга.

Алёшка молчал от удивления и оттого, что не знал, о чём говорить.

Госпожа Жадность молчала от волнения и оттого, что не знала, как начать разговор.

А кошка-копилка молчала потому, что при Алёшке она вообще делала вид, что не умеет разговаривать.

— Ну вот… — сказал наконец Алёшка, который, по правде говоря, не любил долго молчать. — Мне уже в школу пора. Уже скоро два часа. А тебя я пока посажу в коробку из-под конфет. Сиди в ней и жди, когда я вернусь.

Алёшка выдвинул ящик своего стола. Ящик был набит разными пустыми коробками. Он их просто так собирал, картинки красивые. Алёшка посмотрел на госпожу Жадность и взял самую маленькую круглую коробочку из-под леденцов. Жадность бросилась к Алёшке и чуть не упала, споткнувшись о чайную ложку.

— Постой, постой, Алёшенька! — закричала она. — Мы с тобой ещё даже не поговорили как следует, не познакомились. Не надо меня в эту коробку… Ты ещё не знаешь, что я умею…

Госпожа Жадность щёлкнула своими кривыми пальцами — и пустая коробка мгновенно наполнилась леденцами. Красными, синими, зелёными.

Они лежали в коробке, и солнечные лучи прыгали с одного леденца на другой, как будто хотели узнать, какой из них самый сладкий.

— Вот это да-а!.. — пробормотал потрясённый Алёшка.

Он осторожно взял из коробки леденец и лизнул его языком.

— Настоящий! — ахнул Алёшка. — А ещё ты можешь? Вот в эту коробку, а?

— Да я для тебя, мой дорогой…

Госпожа Жадность снова щёлкнула пальцами.

Алёшка с волнением приподнял крышку — в коробке рядами лежали шоколадные конфеты в серебряных бумажках.

— Ух ты сколько! — закричал Алёшка, хватая конфеты горстями и запихивая их себе в карманы. — А то мама всегда даст штучки две, и всё.

Госпожа Жадность присела на кусок сахара.

— Я ещё тебе дам, моё сокровище! Только с уговором. С маленьким таким уговорчиком… Сам ешь сколько хочешь, но другим не давай. А то тебе самому ничего не останется. Понял? Тогда пожалеешь, да поздно будет.

— Понял, — сказал Алёшка, хотя в этот момент он почти ничего не мог понять.

«А вдруг это мне только снится? — с тревогой подумал он. — Уж очень на сон похоже. Вот проснусь — и ничего нет…»

Дон-дон! — пробили стенные часы.

Алёшка вздрогнул.

— Ой, я в школу опаздываю!

Он схватил коробку из-под мармелада и сунул туда госпожу Жадность. Госпожа Жадность высунулась из коробки, пыталась что-то крикнуть, но Алёшка быстро задвинул коробку под кровать. Потом он схватил портфель и выскочил в коридор.

Щёлк! — повернулся ключ в замочной скважине.

А госпожа Жадность осталась лежать в коробке из-под мармелада.

Там было темно, тихо и очень приятно пахло.

Госпожа Жадность не знала, сколько прошло времени. Наконец она услышала чьи-то шаги в соседней комнате.

«Это, наверно, Алёшкина бабушка! — догадалась госпожа Жадность и съёжилась от страха. — Очень мягкие туфли и очень медленные шаги».

Бабушка несколько раз дёрнула за ручку двери, но дверь не открылась.

— Странно, — сама себе сказала бабушка. — Никогда Алёшенька дверь не запирал. И чего это он?..

Бабушка ещё раз дёрнула за ручку и ушла. Ведь у неё, конечно, были более важные дела, чем стоять около запертой двери и дёргать её за ручку. Но если бы она только знала, что в этот момент произошло у Алёшки под кроватью!

Голова госпожи Жадности и её ногти упёрлись в стенки коробки. Коробка затрещала.

Госпожа Жадность сбросила с себя картонную крышку и встала. Голова её уже упёрлась в пружины матраца.

Дрожа от радости и волнения, она ощупала себя руками.

— Я расту! Я расту! — прошептала госпожа Жадность. — Какое счастье! Наконец-то!.. Неужели мой мальчишка и впрямь становится жадным?

Глава 3

О ТОМ, КАК АЛЁШКА ПОЛУЧИЛ ДВОЙКУ
Вам, конечно, интересно узнать, что случилось с госпожой Жадностью. Почему она выросла? Ну ничего, потерпите немного, вы узнаете об этом очень скоро.

Алёшка сидел в классе и всё время думал о конфетах.

Перед его глазами, как стаи разноцветных рыбок, покачиваясь, проплывали конфеты в ярких бумажках.

— Что с тобой, Алёша? — спросила учительница Анна Петровна и указала пальцем на Алёшкину тетрадку. — Ничего не понимаю! Посмотри, что ты написал. Надо было написать: «По волнам плыл кашалот», — а ты написал: «По волнам плыл шоколад». Надо было написать: «По небу тянулись тучки», — а ты написал: «По небу тянулись тянучки». Что с тобой? Я вынуждена поставить тебе двойку.

Лицо у Анны Петровны стало очень грустным. Как будто она поставила двойку не Алёшке, а самой себе.

Но Алёшка только махнул под партой рукой. Подумаешь, какая-то двойка! Не до того сейчас.

На переменке он вынул из кармана все конфеты и начал их есть одну за другой.

— Сколько у тебя конфет! — сказала девочка Женя и подбросила на ладони большое яблоко. — Нам бабушка из деревни целый ящик прислала. Хочешь, поменяемся? Я тебе яблоко, а ты мне конфету?

Яблоко на вид было удивительно вкусным. Алёшка посмотрел на него, и во рту стало как-то сладко и прохладно.

Женя подбрасывала яблоко в воздух, и оно поворачивалось к Алёшке то красным боком, то жёлтым. Можно было подумать, что яблоко то улыбается Алёшке, то нет.

«Что же мне делать? Я ведь обещал этой старушонке никому конфеты не давать, — с досадой подумал Алёшка. — Но ведь я же их и не отдаю. Я же их меняю. Это совсем другое дело. Совсем другое».

— За такую конфету одного яблока мало, — сказал Алёшка каким-то не своим, чужим, хриплым голосом. — Давай ещё денег сколько есть!

Денег у Жени оказалось немного. Всего две монеты. Алёшка схватил их так быстро, что Женя не успела даже ахнуть.

Как вы можете догадаться, именно в этот момент госпожа Жадность, которая лежала в коробке под кроватью, выросла сразу в несколько раз.

Когда кончились уроки, Алёшка первым выскочил из класса.

Он бежал по улице, а сам всё думал и думал о конфетах.

Ему даже показалось, что в светофор вставлены три больших леденца. Красный, жёлтый и зёленый. Да и сам светофор похож на большую конфету, зачем-то привязанную к проводам.

Навстречу Алёшке шла румяная девчонка в розовом пальто. Она вела на верёвочке коричневую мохнатую собаку.

«Какая девчонка смешная! — подумал Алёшка. — На пряник похожа. А собака совсем как шоколадная. Вот бы такую большую шоколадную собаку! Чтоб уши шоколадные и хвостик… Или лучше шоколадную лошадь. С одной ногой можно целый месяц чай пить…»

Алёшка так размечтался о шоколадной лошади, что чуть не налетел на ребят, стоявших около булочной.

Ребята окружили маленькую Люську.

На голове у Люськи была панама. Панама была новая и очень белая.

Люська стояла низко опустив голову и плакала. Лица её не было видно. Можно было подумать, что плачет белая панама.

— Опять что-нибудь потеряла? — спросил Алёшка. — Эх, ты!

— А-а-а… — всхлипнула панама. — Меня бабушка за хлебом послала… Велела батон купить. Деньги дала. Я их в кулаке держала… Кулак вот… А деньги я потеряла. А бабушка сказала: «Если ты ещё чего потеряешь, я тебя отшлё…»

Из-под белой панамы ещё быстрее закапали удивительно крупные прозрачные слёзы.

— Ребята, у меня есть немного, — сказала девочка Женя. Лицо у неё на секунду стало грустным, но она сейчас же улыбнулась. — Я хотела эскимо купить, да уж ладно… Возьми их себе, Люська.

И она положила деньги на мокрую от слёз маленькую ладошку.

— И у меня есть… На, держи!

— И у меня…

— И у меня монетка. Новенькая, смотри, как блестит!

Люська подняла голову. Глаза ещё плакали, но губы уже улыбались и тихо шевелились. Это Люська шёпотом говорила «спасибо».

— Ну вот, — сказал Синяк. Он протянул поцарапанный палец и пересчитал монеты. — Почти набралось. Ещё немного не хватает. У кого ещё есть, ребята?

У ребят вытянулись лица. Больше ни у кого денег не было. Даже круглое Женино лицо стало каким-то не таким круглым.

Маленький Васька вывернул карманы и сказал виноватым голосом:

— А мне мамка не даёт… Говорит, я сама тебе всё, что надо, покупаю.

— Ребята! — сказал Синяк. — У Алёшки ещё деньги есть. Ему Женька дала. Я сам видел. Эй, Алёшка, давай их сюда. А то бабушка Люську нахлопает.

Алёшка посмотрел на Люськины покрасневшие глаза, на слипшиеся от слёз ресницы, и его рука как-то сама собой потянулась в карман.

И вдруг вспомнил, как весело звенела монета в пустом животе глиняной кошки: дзынь, дзынь! — как будто хотела сказать: «Ещё, ещё!»

— Не дам! Ничего не дам, — тихо сказал Алешка. — Мне деньги самому нужны.

Как вы понимаете, друзья мои, Жадность в этот момент выросла ещё в несколько раз.

— Ну и вредина же ты! — сказал Синяк. — Ладно. Припомним тебе это. Ребята, пошли к Катьке. Она дома сидит, у неё уши болят. Катька даст. Она всегда всё дает.

Ребята пёстрой стайкой побежали к дому, а белая панама весело запрыгала впереди.

Глава 4

О ГИБЕЛИ ЛЮСТРЫ И О МНОГОМ ДРУГОМ
Бабушки не было дома.

«Вот здорово! — подумал Алёшка. — Бабушки, они всегда только мешают. Настроение портят и вообще. Увидит конфеты, начнёт приставать: кто дал да зачем взял?»

Алёшка открыл дверь и ахнул: посреди комнаты стояла госпожа Жадность.

Ох, какая она стала большая! Ростом почти как Алёшкин папа, а то и ещё повыше. Алёшка узнал её, только поглядев на длинные-предлинные руки со скрюченными пальцами. Нет, она стала совсем другая, даже как-то помолодела. И платье уже не казалось таким старым, обтрёпанным. Тяжёлые тёмные складки падали до самого пола, а на шее поблёскивали бусы из разноцветных камушков.

«Наверное, драгоценные», — подумал Алёшка.

Госпожа Жадность посмотрела на Алёшку огромными чёрными глазами. В их глубине вспыхивали и мерцали красные огоньки, похожие на раскалённые угли.

Алёшка испуганно попятился. Он разжал пальцы. Монеты жалобно звякнули и покатились по полу.

— Ну-ну, не бойся, мое сокровище! — сладким голосом сказала госпожа Жадность. — Ну я немного выросла, ну и что? В этом же нет ничего плохого. Это очень даже хорошо!

И госпожа Жадность улыбнулась.

Алёшка думал, что от улыбок всегда всем становится тепло и весело. Но от этой улыбки ему стало как-то неуютно и зябко. Холодная дрожь пробежала по спине.

— Я… я пойду… — хрипло сказал Алёшка. — Мне уйти надо…

Он повернулся у двери, но госпожа Жадность своей длинной рукой загородила ему дорогу.

— Монетки, монетки… — прошептала она. — Так вот почему я так выросла! Деньги. О, это могучая, великая сила…

— Я в кино, — с тоской пробормотал Алешка, — пойду билет куплю…

— В кино?! — воскликнула госпожа Жадность. Алёшке показалось, что она даже обрадовалась. — Лапочка моя, хочешь, я дам тебе денег на билет? Вот смотри…

Госпожа Жадность взмахнула руками, и что-то обрушилось на Алёшку. Что-то заблестело и зазвенело. По полу в разные стороны покатились монеты. Они катились, кружились на месте и ложились на пол.

— Деньги! — закричал Алёшка, ловя монеты в воздухе. — Это всё мне? Правда мне? Ой, да я на эти деньги сто билетов куплю!

— Тебе, моё сокровище, всё тебе, — прошептала госпожа Жадность, наклоняясь над ним. — Только с уговором. Сам ходи в кино сколько хочешь, но никого с собой не бери. Эти деньги только для тебя. Понял?

— Понял, — задыхаясь, сказал Алёшка. — А ещё можно? Я ещё на фотоаппарат коплю.

В воздухе снова заблестели, заискрились монеты. Алёшка готов был разорваться на четыре части — так ему хотелось залезть сразу во все четыре угла и собрать сразу все монеты.

— Ещё! Ещё! — закричал Алёшка не своим голосом.



Он на коленках уполз под кровать и поэтому ничего не видел. Он не видел, что стоило ему только произнести слово «ещё», как Жадность сразу же вырастала и становилась всё больше и больше.

Вдруг что-то оглушительно грохнуло и зазвенело.

Алёшка выскочил из-под кровати и увидел люстру. Только она была уже не на потолке, где полагается быть люстре, а на полу.

Жёлтые стеклянные колпачки были разбиты. Без них люстра была похожа на большущего паука.

Алёшка поднял голову и вдруг замер, схватившись руками за щёки. Он забыл обо всём на свете, даже о погибшей люстре.

Он увидел госпожу Жадность. Госпожа Жадность стояла упираясь головой в потолок. Она даже немного согнулась, потому что ей уже было тесно в этой комнате. Наверное, она задела люстру головой и люстра упала на пол.

— Ой!.. — бледнея, прошептал Алёшка.

— Ещё подросла? — радостно сказала Жадность. — Трудно поверить, что ещё утром ты хотел посадить меня в коробку из-под леденцов.

Да, она стала совсем другой. Глаза смотрели властно и повелительно. На голове сверкнул золотой обруч с багрово-алым камнем. Теперь пальцы её были унизаны кольцами, на руках бренчали браслеты, украшенные лучистыми камнями.

Она наклонилась и осторожно пальцем погладила Алёшку по плечу.

— Ну-ну, моё сокровище, успокойся, — сказала она. — Отведи-ка ты меня лучше на чердак. У меня сегодня что-то нет настроения знакомиться с твоей бабушкой. Как-нибудь в другой раз. С превеликим удовольствием. Только, знаешь, не сегодня… А деньги и конфеты, если хочешь, я тоже унесу на чердак. Уж там они будут в целости. Уж там до них никто не доберётся.

«Это, пожалуй, верно, — подумал Алёшка. — Только надо побыстрее, пока бабушки нет».

Госпожа Жадность нагнулась и своими длиннющими руками стала быстро сгребать в кучу деньги. Она высыпала их в старую бабушкину сумку, потом стащила с Алёшкиной подушки наволочку и сунула туда коробки с конфетами.

— Пошли, моя радость, моя жизнь, моё сокровище!..

Алёшка выглянул на лестницу. Там было пусто и тихо.

«Никого нет… Хорошо, — подумал Алёшка, выходя на площадку. — Только вот пролезет ли она в дверь?»

Но госпожа Жадность, кряхтя, уже протиснулась боком в дверь и стала подниматься по ступенькам.

Где-то далеко внизу послышались шаги.

— Скорее! — прошептал Алёшка. — Это, наверно, бабушка! Она всегда, когда не надо, тут как тут…

Госпожа Жадность трусливо оглянулась и зашагала сразу через пять ступенек.

«Ещё увидит меня с ней, — подумал Алёшка. — Сразу начнёт спрашивать: «С кем это ты идёшь? Куда? Зачем? Да откуда у тебя конфеты?..»

На четвёртом этаже кто-то громко зашипел.

Алёшка, дрожа всем телом, шарахнулся в сторону.

Но это была всего-навсего тощая бездомная кошка. Вытаращив глаза и выгнув спину дугой, она смотрела на госпожу Жадность.

На пятом этаже открылась дверь, и на площадку вышел старичок в чёрных очках. Он стал спускаться по ступенькам, громко стуча по ним палкой, как будто за что-то на них рассердился.

Госпожа Жадность прижалась к стене и замерла. У Алёшки ещё сильнее заколотилось сердце.

Старичок поправил очки, посмотрел на госпожу Жадность и потыкал в неё палкой.

— И зачем это на лестнице ставят такие громоздкие предметы? — пробормотал он. — И так лестница узкая. Надо пожаловаться, пусть уберут. Просто возмутительно!

Старичок, сердито стуча палкой по каждой ступеньке, стал спускаться.

На шестом этаже Алёшка услышал голоса. За дверью разговаривали девочка Катя и её мама.

— Катенька, я пойду в аптеку за лекарством, — сказала мама Кате.

— Хорошо, мамочка, — ответила Катя маме и вздохнула.

— Скорее, скорее — заторопил Алёшка и даже подтолкнул госпожу Жадность сзади. — Не хватало ещё, чтобы Катька меня увидела. Она такая…

Наконец они добрались до чердака.

На чердаке было темно и пусто. С потолка свисала маленькая пыльная лампочка. Она светила совсем слабо и тускло. Можно было подумать, что под лампочкой ещё вечер, а во всех углах уже наступила ночь.

— Как здесь хорошо, уютно! — прошептала Жадность, оглядываясь по сторонам. Вид у неё был очень довольный. — Ох и устала же я сегодня!

Жадность высыпала конфеты и деньги на перевёрнутый ящик.

Во всех углах что-то зашевелилось, зашуршало. Словно осенний ветер взвихрил сухие листья.

Алёшка увидел, как из темноты высунулись треугольные мышиные морды. Заблестели маленькие злобные глазки.

— Ой! — вскрикнул Алёшка и невольно пододвинулся к госпоже Жадности. — Сколько их! И все на мои конфеты глядят… Смотри, они всё ближе! Я боюсь…

— Успокойся, моё сокровище! — усмехнулась Жадность. — Сейчас мы их прогоним. Кис-кис-кис! — позвала она.

В ту же секунду перед ней появился целый десяток глиняных кошек. Но вместо того чтобы прогнать мышей, они вытянули глиняные шеи и уставились голодными глазами на рассыпанные монеты.

— Мы есть хотим! — заныли они. — Брось в нас хоть по монетке, хоть по копеечке.

— Ах вы, глиняные лентяйки! — прикрикнула на них госпожа Жадность. — Вы сначала мышей прогоните! Никому ничего не дам. Ни одной монетки, ни одной конфетки! Это всё ему, ему, моему Алёшеньке. Вот садись сюда, на ящик, моё сокровище. Теперь скучать не будешь. Хочешь — конфеты ешь, хочешь — деньги считай!

Глава 5

О ДЕВОЧКЕ КАТЕ И О ТОМ, КАК ГЛИНЯНАЯ МУРКА ПОЛУЧИЛА ОТВЕТСТВЕННОЕ ПОРУЧЕНИЕ
Алёшка плотно закрыл дверь чердака и стал спускаться по лестнице. Но на площадке шестого этажа он на минутку присел на ступеньку. Голова у него кружилась, ноги были какие-то слабые, словно ватные.

Тут он увидел Катину маму. Она открывала дверь ключом.

— Ты что тут сидишь? — спросила она. — А Катя тебе только недавно по телефону звонила. Зайди к ней, скажи, какие вам сегодня уроки заданы.

И она распахнула перед Алёшкой дверь.

Алёшке было не до Кати, не до Катиной мамы и не до Катиных уроков. Но делать было нечего. Он поплёлся за Катиной мамой, уныло глядя ей в спину.

Катя сидела на диване. Уши у неё были завязаны, на макушке торчали концы платка. Она была похожа на зайца с длинными ушами. Только этот заяц был грустный и бледный, с очень большими прозрачными глазами.

И вдруг Алёшка замер на месте.

Он увидел на столе стеклянную вазочку с конфетами. Он смотрел и смотрел на неё, как будто в ней лежали не обыкновенные конфеты, а магниты в конфетных бумажках, а Алёшка был весь железный, и они притягивали его к себе.

«Вот если бы мне эти конфеты! — подумал Алёшка. — Таких у меня ещё нет».

— Ну, чего тебе? — спросил Алёшка, боком подбираясь к вазочке.

— Болят, — тихонько сказала Катя и потрогала уши, завязанные платком.

— А я что, доктор, что ли?

— Ты торопишься? А я думала, что ты со мной посидишь, — грустно сказала Катя. — Ну ладно, скажи, что задано, и иди.

— Ишь ты чего захотела! — усмехнулся Алёшка. — «Скажи, что задано»! А что ты за это дашь? Вот давай эти конфеты, тогда скажу. А то вон какая хитренькая нашлась! Знаю я вас, девчонок!

— Ох, я и не догадалась тебя угостить! — спохватилась Катя и покачала заячьими ушами. — Бери, пожалуйста. Хочешь — все бери. Мне всё равно ничего есть не хочется.

Катя свернула из бумаги кулёк и высыпала туда все конфеты.

Но Алёшка не взял кулёк.

Он стоял и смотрел на Катю. В её ясные прозрачные глаза. Он смотрел на неё, как будто увидел её в первый раз в жизни.

— А тебе не жалко? — с удивлением спросил он.

Катя рассмеялась и тут же схватилась за уши.

— Ой, когда смеюсь, больно!

Только теперь Алёшка заметил, какая Катя стала худая и бледная. И даже голос у неё какой-то слабенький, тихий.

— Нет! — закричал Алёшка. — Ты сама ешь! Тебе полезно. Я тебе ещё шоколадных конфет принесу. Много! И заставлю все при себе съесть. Ну, записывай, что нам задано.

И в это время госпожа Жадность, которая спала в самом тёмном и пыльном углу чердака, проснулась. Она отбросила в сторону подушку, скатанную из паутины, и заскрипела зубами от злости.

— Я уменьшаюсь! Я худею! Что случилось с моим мальчишкой? Что он там натворил! Эй, глиняная Мурка, сюда, ко мне!

Глиняная Мурка, вся в паутине, вытаращив глаза, выскочила из тёмного угла.

— У тебя хоть на одно ухо меньше, а ума всё-таки побольше, чем у других, — прошипела госпожа Жадность, наклоняясь к ней. — Пойди разузнай, что случилось? Мне кажется, мой Алёшка сейчас сделал что-то хорошее. А это очень плохо. Иди. Да поживее. Одна лапа здесь, другая там…

Глава 6

В КОНЦЕ КОТОРОЙ КАТЯ НИКАК НЕ МОЖЕТ ПОНЯТЬ, КУДА ЖЕ ИСЧЕЗ АЛЁШКА
В это утро погода была просто чудесная! Даже ветер был какой-то вкусный. Он пах травой, мокрой землёй и цветами. Ночью прошёл дождь, и сейчас повсюду блестели голубые лужи. Девчонки выбрали место посуше и прыгали через верёвочку.

Маленькая Люська прыгала, мигая глазами всякий раз, когда верёвка пролетала мимо её носа. Лицо у неё было очень счастливое, а белая панама подпрыгивала на голове.

Женя сегодня первый раз надела носки. Белые носки с голубой полоской так и мелькали в воздухе. А все девчонки, которым мамы ещё не разрешали снять чулки, смотрели на неё и вздыхали.

Солнце сверкало в голубых лужах. Ветер пробегал по ним, и тогда казалось, что солнце тоже прыгает через верёвочку.

Из подъезда вышел Алёшка. Лицо его было очень бледным. От этого веснушки на носу казались совсем тёмными.

Никто из ребят даже не посмотрел на него. Только Синяк немного повернул голову и сказал:

— А, жадина… Чего сюда пришёл? Вали отсюда!

— Это моя верёвка, — тихо сказал Алёшка.

Он подошёл поближе и вырвал верёвку из рук Жени.

— Нет, не твоя! — закричал Синяк. — Это твоей бабушки. Она бельё сушила на балконе, а потом верёвку нам отдала, попрыгать.

— Моя бабушка, значит, и верёвка моя! — со злостью огрызнулся Алёшка. — Идите к своим бабушкам, у них и берите.

Он повернулся и пошёл к своему подъезду. А верёвка волочилась за ним, как длинная тощая змея.

На минуту Алёшка остановился. На земле лежал большой кривой гвоздь. Алёшка нагнулся, поднял его и крепко зажал в кулаке.

— Ржавый, — сказал он с досадой. — Ну ничего, и такой пригодится. Никому не отдам.

И тут он увидел Катю.

Катя шла по двору и вела за руль свой зелёный велосипед. Велосипед был не очень новый. Но Катя всё равно его любила. И все ребята во дворе его тоже любили, потому что Катя давала на нём кататься всем, кто захочет.



Теперь Катя уже не была похожа на зайца. Щёки у неё опять стали розовыми, а губы красными. Только на голове была надета шерстяная шапочка, которую Катя носила зимой.

Она шла прямо к Алёшке и смотрела на него своими ясными глазами.

— Я-то его ищу, а он вон где! — радостно воскликнула Катя.

Алёшка отвёл глаза в сторону.

— Чего меня искать? — проворчал он. — Что я, белый гриб?

Катя засмеялась.

— Нет, правда! Ты всё шутишь. А ты мне очень нужен. Слушай, мы всем классом хотим пойти в театр. На «Аленький цветочек». Пойдёшь?

— Да ну, скука зелёная.

— И нисколько не зелёная. Ну, пожалуйста! — умоляюще сказала Катя. Её ясные глаза стали грустными. — Все пойдут, а ты… Пойдём, это очень хорошая сказка. Мы собираем деньги на билеты.

— Вот оно что! — закричал Алёшка. — До денег моих добираешься? Нет у меня денег! Понятно? Ни копейки у меня нет и не будет!

— Так бы сразу и сказал. — Катя прислонила велосипед к дереву. — А то раскричался. Ну хочешь, я за тебя заплачу?

— Ты?.. — задохнулся Алёшка.

Он стоял и молча глядел на Катю, на её прозрачные грустные глаза. И было видно, что её глаза такие грустные не потому, что ей жалко денег, а потому, что она боится, что Алёшка не пойдёт с ними в театр.

— Катька… — сказал Алёшка и опять замолчал.

— Значит, пойдёшь! — обрадовалась Катя. — Только, чур, не передумывать!

— Ай-яй-яй! — пробормотала глиняная кошка Мурка. Она выглянула из-под скамейки и покачала своей глиняной головой. — Не понравятся госпоже Жадности эти театры, ох не понравятся!..

— Как это ты педаль сломала? — спросил Алёшка и присел на корточки около велосипеда. — Вечно вы, девчонки, всё ломаете, а починить не умеете. Ну-ка дай я посмотрю.

— Ох, кошки-подружки, ещё хуже! — прошептала кошка Мурка и почесала глиняной лапой за глиняным ухом. — Не понравятся госпоже Жадности эти велосипеды, ох не понравятся…

Кошка Мурка шмыгнула в подъезд и быстро запрыгала по ступенькам.

Госпожа Жадность сладко спала на чердаке, положив толстую щёку на ладонь.

— Эй, госпожа повелительница моя, проснись! — замяукала Мурка. — Да проснись же ты! Беда!

Но госпожа Жадность только улыбнулась во сне.

— У, спит… Ничего не слышит, — проворчала кошка Мурка. — Вон уши какие большие. Мне до них не дотянуться.

Кошка Мурка вскарабкалась на старую бабушкину сумку. Монеты, лежавшие в сумке, звякнули сонно и слабо.

Но этого оказалось достаточно, чтобы разбудить госпожу Жадность. Она вскочила, спросонок испуганно моргая глазами, и стукнулась головой о потолок. Крыша затрещала.

Кошка Мурка со скромным видом отошла от бабушкиной сумки и молча указала лапой на чердачное окно.

Госпожа Жадность смахнула со стекла паутину, похожую на серые кружева. Посреди двора она увидела Алёшку и Катю.

Они сидели на корточках около велосипеда. Алёшкины рыжие волосы так и горели на солнце. А ветер играл белым бантом в волосах у Кати. Тёплую шапочку она держала в руках.

— Ну, спасибо тебе, моя любимая копилка! — прошипела госпожа Жадность. — Так вот кто портит моего мальчика! Теперь я знаю. Эта маленькая девчонка. У неё слишком доброе сердце. Это, наверно, оно так громко стучало сегодня ночью и мешало мне спать. Тук-тук-тук! Я слышала его сквозь пол.

— Подожди, Катька, — услыхала госпожа Жадность весёлый Алёшкин голос. — Видишь, я пока сюда гвоздь вставил. Только он плохо держит. Я сейчас принесу из дома проволоку и гайки.

— Вот здорово! — счастливым голосом сказала Катя. — И будем кататься по очереди, да?

— Ой, я ещё уменьша-аюсь! — простонала госпожа Жадность. — Ой, туфли свалились с ног! Мне уже велик мой двести сорок второй размер. А ведь ещё сегодня утром туфли еле налезали на меня. Проклятая девчонка! Мои браслеты, ожерелье! Драгоценные камни, они гаснут, тускнеют, исчезают!..

Госпожа Жадность подползла к окну и просунула в него свою длинную руку.

И в тот самый момент, когда Алёшка встал, чтобы идти домой за гайками и проволокой, Жадность крепко схватила его рукой.

Алёшка почувствовал, что его ноги отрываются от земли. У него захватило дух.

Он поднимался всё выше и выше, а Катя становилась всё меньше и меньше. Белый бант у неё на голове стал похож на маленькую белую бабочку.

Мимо Алёшки, как зелёное облако, проплыла круглая липа.

Он не успел даже вскрикнуть, как уже очутился на чердаке.

Катя долго с удивлением вертела головой, смотрела по сторонам и моргала глазами, но так и не поняла, куда же это девался Алёшка.

Глава 7

О ТОМ, КАК АЛЁШКА ПОЛУЧИЛ НОВЫЙ ВЕЛОСИПЕД
— Ну зачем, зачем ты меня утащила? — сердито закричал Алёшка, когда госпожа Жадность разжала пальцы и поставила его на пол.

— Подожди, подожди, моё сокровище, ну не волнуйся, — растерянно бормотала госпожа Жадность, глядя на Алёшку и не зная, как его успокоить.

Но Алёшка затопал ногами.

— Я к Кате хочу! Я ей обещал велосипед починить! Мне с ней интересно, а с тобой…

Госпожа Жадность улыбнулась и пододвинулась поближе к Алёшке. Пол затрещал. Наверно, в комнатах под ними с потолка посыпалась штукатурка.

— Не смей улыбаться! — закричал Алёшка.

— Я твой единственный друг, — проговорила госпожа Жадность. Голос у неё был сладкий и тягучий. — Я тебя люблю. Я всё для тебя сделаю. А ребята тебя терпеть не могут. Дружить с тобой не хотят. А Катька с тобой из хитрости дружит. Ты ей не верь!

— Нет, верю! Нет, верю! — с обидой закричал Алёшка.

— А тогда зачем она попросила тебя велосипед починить? Отдала бы его в мастерскую. Всё деньги жалеет. И глаза у неё нарочно такие светлые, чтобы обманывать легче. Уж ты мне поверь. Слишком ты простодушный, Алёшенька, доверчивый.

Но Алёшка снова затопал ногами.

— Нет, неправда, она не хитрая, не хитрая! Она сказала: «Починишь — и будем по очереди кататься». Вот!

Алёшка с торжеством посмотрел на госпожу Жадность.

Под его взглядом госпожа Жадность как-то сразу побледнела и съёжилась. Кольца с тусклыми камнями посыпались с ее пальцев.

— Эх!.. — скрипнула она зубами. — Ну раз так…

Госпожа Жадность сунула свою огромную руку в карман, похожий на небольшую пещеру, и вытащила оттуда велосипед. Новенький голубой велосипед. С блестящим рулём, с чёрными шинами и жёлтым седлом.

Алёшка, сбив с ног какую-то кошку-копилку, бросился к велосипеду.

Он нажал на звонок, и звонок весело сказал ему «дзынь», как будто был его старым другом.

— У Катьки плохой велосипед, старый, — забормотала госпожа Жадность. — Ребята его поломали, исцарапали. Чужое-то никто не бережёт. А у тебя велосипед новенький. Ты его никому не давай.

— А я и не дам. Что я, дурак, что ли? — сказал Алешка, протянув дрожащие руки к велосипеду.

Госпожа Жадность засмеялась сытым, довольным смехом.

— Ах ты, моё сокровище! Ах ты, моя радость! А если бабушка спросит, откуда у тебя велосипед?

— A-а!., совру что-нибудь.

Глаза госпожи Жадности блеснули.

— Это хорошо, это хорошо, — прошептала она. — Жадный человек всегда врёт, обманывает, выкручивается, старается обхитрить…

Алёшка присел на корточки, приладил насос и стал накачивать шину. Он тяжело дышал, капли пота повисли на ресницах и жгли глаза.

Кошки-копилки столпились вокруг него, выгнув спины от удивления.

Госпожа Жадность наклонилась над Алёшкой. От её дыхания зашевелились Алёшкины рыжие волосы.

— Никому ничего не давай, — прошептала она, — и никому не верь, не верь… И бабушке своей тоже не верь. Ты для неё и в булочную ходишь, и двери открываешь. А на той неделе, я знаю, даже пол веником подмёл. Ну и что? Она тебе за это заплатила? Видишь, обманывает она тебя. Ты думаешь, она тебя любит?

— Любит… — ещё тяжело дыша, пробормотал Алёшка.

— Если бы любила, так заплатила бы!

Небо за чердачным окном стало нежно-розовым, а затем потемнело.

Голоса девчонок и мальчишек во дворе в сумерках зазвучали ещё громче. Они боялись, что не успеют закончить игру.

На балконы вышли мамы, папы и бабушки. Они стали звать ребят ужинать.

— Маша, Наташа, Петя, Женя, Люська, Алёша, Саша, Катя, Надя, Вера! — кричали папы, мамы и бабушки.

Наконец все они замолчали. И только Алёшкина бабушка продолжала кричать с балкона:

— Алёша! Алёшенька!

— Ну, я пошёл. У меня ещё уроки. — Алёшка с нежностью погладил жёлтое седло. — А велосипед я пока тут оставлю. Ты смотри стереги его. И деньги стереги. А то я всё боюсь, как бы ребята с нашего двора не пронюхали про мои деньги.

Алёшка даже зубами скрипнул, а госпожа Жадность прошептала про себя:

— Это хорошо. Это хорошо. Жадный человек всегда всех боится и ненавидит, всего опасается…

Глава 8

О ТОМ, КАК БАБУШКА ЖДАЛА АЛЁШКУ И ЗАПЛАТИЛА ДВАДЦАТЬ РУБЛЕЙ ЗА ДВАДЦАТЬ КАПЕЛЬ ВАЛЕРЬЯНКИ
Бабушка стояла в передней и смотрела то на дверь, то на телефон. Губы у неё дрожали, и она всё время куталась в платок. Ей было холодно, сердце тоскливо замирало. Рядом с ней стояла Катина мама.

Сначала бабушка решила позвонить в больницу. Пока она набирала номер больницы, она передумала и решила позвонить в милицию. Но пока набирала номер милиции, она опять передумала и решила сначала позвонить в больницу.

— Не нужно никуда звонить, Наталья Ивановна, — сказала Катина мама и взяла из её рук телефонную трубку. — Я уверена, что с вашим Алёшей ничего не случилось.

— Нет, с ним что-то случилось, — сказала бабушка и беспомощно посмотрела на Катину маму. — Вы знаете, с того дня, как у нас с потолка свалилась люстра, Алёшенька ужасно изменился. Стал такой бледный, неулыбчивый. За обедом ничего не ест. Смотрит на суп, но я вижу, что думает он о чём-то другом. Ночью ворочается, что-то считает. С арифметикой у него не ладится, что ли? Что он считает, не пойму.

— Мурр, — глухо сказала кошка Мурка, сидевшая под вешалкой. Она сидела за бабушкиными сапогами и была совсем незаметна.

Бабушка всплеснула руками:

— Да ещё эта кошка с отбитым ухом! Просто можно с ума сойти! Сегодня пошла в булочную, только взяла батон, оглянулась — и она там.

— Странно, — пробормотала Катина мама. — А я сегодня именно эту одноухую кошку видела у Кати под кроватью. И как только она туда пробралась?

Катина мама нахмурилась и о чём-то задумалась.

Алёшина бабушка нагнулась, схватила кошку Мурку за единственное ухо и выкинула её на лестницу.

— Ну мне пора идти, Наталья Ивановна, — сказала Катина мама. — Пойду Катю ужином кормить. А если Алёша у нас, я его сразу же пришлю.

— Ах, я так хотела бы, чтобы Алёша был у вас… — вздохнула бабушка. — Он приходит от Кати совсем другой.

— Не огорчайтесь, Наталья Ивановна, всё наладится, — сказала Катина мама. Она толкнула дверь и стукнула кошку Мурку прямо по носу.

Катина мама снова озабоченно нахмурилась.

— Вы только посмотрите на эту противную кошку, — сказала она. — Можно подумать, что она нас подслушивает своим единственным ухом. Да вот и ваш Алёша. Я же вам говорила…

Действительно, по лестнице спускался Алёшка.

Он шел, подозрительно оглядываясь по сторонам. Глаза у него горели, а лицо было очень бледным.

Алёшка захлопнул дверь, но кошка Мурка успела проскочить у него между ногами, прошмыгнула в комнату и прыгнула в бабушкину хозяйственную сумку с продуктами. Она высунула голову, прячась за банкой со сметаной.

Бабушка прижала Алёшку к себе, поцеловала его и на минутку закрыла глаза. Она была так рада, что ребёнок жив и здоров и что с ним ничего не случилось.

— Телячьи нежности, — недовольно проворчал Алёшка.

— Алёшенька, — робко сказала бабушка, — я хочу с тобой поговорить по душам. Ну скажи: что тебя мучает? Поделись со мной, со старухой.

— Поделиться?! — завизжал Алёшка. — Не буду я ни с кем делиться! Всё моё!

Бабушка побледнела и без сил упала в кресло. Пружины кресла застонали, как будто им тоже было ужасно горько и тяжело.

— Что с тобой, Алёшенька? — прошептала бабушка и приложила руки к груди. — Ох, пожалуйста, накапай мне двадцать капель валерьянки.



— Двадцать капель? — засмеялся Алёшка. Глаза его холодно блеснули. — Какая хитрая! Вот плати денежки, по рублю за каплю, тогда накапаю.

— Что ты, что ты, Алёшенька? Опомнись!

— Плати!

— Ну возьми-и… — простонала бабушка. — Вон кошелек на тумбочке.

Алёшка схватил кошелёк и потряс его над столом.

Из кошелька посыпались монеты. Алёшка стал бить ладонями по столу, стараясь поймать сразу все монеты. Одна монета упала со стола и покатилась по полу, делая большой круг.

Кошка Мурка выскочила из бабушкиной хозяйственной сумки. Хвост у неё был в сметане, а нос украшала жёлтая роза из сливочного масла. Она так бросилась на монету, как ни одна настоящая кошка не бросается на настоящую мышь.

Но Алёшка отпихнул глиняную кошку ногой.

В это время на чердаке госпожа Жадность зашевелилась и стала ощупывать себя руками.

— Я расту, расту! — захихикала она. — О-о-о, как быстро я расту! Как сверкают мои кольца и браслеты!

Её голова упёрлась в крышу. Крыша затрещала, ноги госпожи Жадности вылезли наружу.

На чердак, стуча лапами, вбежала кошка Мурка.

— Он у бабушки все деньги из кошелька взял! — замяукала она. — Сама видела! Дай мне за это хоть одну монетку!

Из тёмного угла выскочили еще две кошки-копилки.

— И нам тоже! И нам тоже! — закричали они. — Мы голодные! Пустые! В нас ни копеечки нету! Ты нам уже два месяца жалованья не платишь. Небось для этого своего Алёшеньки ты ничего не жалеешь. И конфеты ему даёшь, и деньги, и велосипед. А ещё Жадностью называешься!

— Ха-ха-ха! — захохотала госпожа Жадность.

От её громового смеха кошки-копилки бросились врассыпную, а мыши с писком разбежались по углам.

— Ах вы, глиняные мозги, ничего вы не понимаете! Что я ему даю, всё ко мне же и возвращается. Вот он, мой велосипед. Тут стоит. Вот они, мои денежки. Да он ещё бабушкины деньги сюда принесёт. Вот! — Госпожа Жадность с трудом перевела дух. — А потом, глядя на него, все ребята тоже начнут жадничать. Ведь жадность — это как болезнь, она заразная. Вот так понемногу, помаленечку все люди на земле станут жадными. А я буду всё расти, расти. Я стану больше этого города. Буду лежать огромная, как гора. Все люди станут моими рабами! Тогда вы уже не будете безработными копилками!

— Ничего у тебя не выйдет! — фыркнула кошка Мурка. — У твоего Алёшки есть девчонка Катя. Он как с ней поговорит, так ты сразу меньше становишься, а в кольцах уже не бриллианты, а стекляшки.

Глаза госпожи Жадности злобно блеснули.

— Это хорошо, глиняная Мурка, что ты напомнила мне о девчонке! Пора, давно пора с ней разделаться. Сегодня днём я слышала, как она пела песенку. У неё переливчатый звонкий голосок. Но я доберусь до неё и до её песенок!

Глава 9

О ТОМ, КАК В КАТИНОЙ КОМНАТЕ ПРОТЁК ПОТОЛОК
Был вечер. На улице шёл дождь.

А на кухне плакала бабушка.

Она сидела за столом, положив голову на руки, и плакала. Вокруг на столе с грустным видом стояли немытые чашки и тарелки.

«Вот возьму и пошлю телеграмму, — думала бабушка. — На то они и родители. Пускай приезжают. Напишу так: «Выезжайте немедленно. Алёшенька тяжело заболел». Нет, так нехорошо получится. Они испугаются, разволнуются. Лучше напишу так: «Выезжайте немедленно. Алёшенька здоров». Нет, и так нехорошо… Да и денег у меня на телеграмму, кажется, уже не осталось. Алёша все забрал».

А Алёша между тем ходил по комнате и не находил себе места.

Ему было тоскливо и холодно. Он натянул на себя свитер, а сверху надел куртку, но всё равно не согрелся. Как будто острый кусочек льда, неведомо как, попал ему в грудь и теперь совсем заморозил его сердце.

За мокрым окном было темно и уныло. Только под фонарём было видно, как круглые пустые пузыри скачут по лужам.

— Надо к Катьке зайти. Пускай отдаёт мой гвоздь, — решил Алешка. — А потом можно и на чердак сходить. Деньги посчитать.

Алёшка заглянул на кухню. Бабушка всхлипывала, её плечи вздрагивали.

Алёшке стало её жаль. Захотелось подойти к ней, сказать что-нибудь такое, отчего она перестала бы плакать и улыбнулась.

Он постоял немного в дверях, но так ничего и не придумал.

Почему-то ему стало ещё холоднее и тоскливее.

Алёшка вышел на лестницу и поднялся на шестой этаж.

Катя сама открыла ему дверь.

— Как хорошо, что ты пришёл! — обрадовалась Катя. — Понимаешь, мама на работе, а у нас беда: потолок протекает. Наверно, в крыше дыра. Прямо не знаю, что делать.

Она схватила Алёшку за руку холодной мокрой рукой и потащила за собой.

— Вот! — сказала Катя и показала на потолок.

По потолку растеклось большое зелёное пятно, похожее на толстую лягушку. И как будто эта лягушка только что вылезла из пруда, потому что с неё всё время капала вода. Стол был сдвинут с места. А на столе стоял таз.

Кап! Кап! — звонко стучали капли, падая в таз. Словно они были стеклянные и разбивались.

— Отдай гвоздь, — тихо сказал Алёшка.

— Что? — переспросила Катя, ползая по полу и собирая тряпкой воду. — Тебе гвоздь нужен? Выдвини вон тот ящик. Там большие и маленькие. Бери, какие тебе нужно. А я сейчас на чердак схожу. Посмотрю, откуда это льёт.

Алёшка открыл ящик и схватил полную горсть гвоздей, сколько мог удержать. Но вдруг он разжал руку, и гвозди с грохотом упали обратно в ящик.

— Нет, нет, не ходи на чердак! — поспешно сказал он. — Тебе туда нельзя. Чего там хорошего?

— А ты посмотри, как льёт, — с огорчением сказала Катя. — Я схожу на чердак, а потом позвоню… Пусть починят. Только куда звонить? Уже поздно, наверно, никого нигде нет.

— Постой, погоди! Я сам схожу.

— Вот спасибо! — обрадовалась Катя. — А то там темно. Я боюсь. Я знаешь какая трусиха! Посмотри, таз уже почти полный.

Катя обеими руками взяла таз с водой и осторожно, чтоб не расплескать, понесла его из комнаты.

Вдруг кто-то тихонько постучал по стеклу.

Алёшка выглянул в окно и увидал госпожу Жадность.

Она стояла на пожарной лестнице, уцепившись за крышу своей длинной рукой. Капли дождя стекали с её лица.

Алёшка испуганно оглянулся и приоткрыл форточку.

— Сокровище моё, лапочка! — прошептала госпожа Жадность. — Я хочу открыть тебе тайну!

— Тайну? — заинтересовался Алёшка — Это какую ещё тайну?

— Великую тайну! — Госпожа Жадность посмотрела в сторону, будто боялась, что кто-то их подслушает.

— Ну!



— Знаешь старый дуб за домом? Такой высокий, а в нём дупло. Ему, наверно, лет триста, а то и больше.

— Кто же его не знает! Ну!

— Так вот, радость моя… Только тсс!.. Никому ни словечка. Под этим дубом разбойники закопали клад.

— Клад?! — обомлел Алёшка. — Настоящий?

— А то какой же! — быстро заговорила госпожа Жадность, острым языком облизывая губы. — Это давно было, даже и не помню когда. Все разбойники уже состарились, поумирали. А сундучок так и остался под дубом.

— А не врёшь?! — задохнулся Алёшка.

— Да разве я тебя когда-нибудь обманывала? — обиделась госпожа Жадность и с упрёком посмотрела на Алёшку своими страшными, чёрными, как дыры, глазищами.

— Клад самый что ни на есть настоящий. Будь здоров какой клад! Сундучок обит медью, как и полагается. А в нём золотые монеты: дублоны, дукаты, пиастры. Так они в старину назывались. Я тебе даже лопату под дубом оставила. Копай себе на здоровье. Ты же мне как внучек, правда? Сундучишко заперт, само собой. Держи ключ, радость моя, птичка моя, солнышко!

Госпожа Жадность кинула в форточку ключ. Алёшка не смог поймать его — так дрожали руки. Он наклонился, схватил ключ, зажал в кулаке.

— Только Катьке не говори! — прошипела госпожа Жадность, приникая к форточке. — А она у тебя все монеты выманит. Накупит себе всяких платьев, туфелек, серёжек. Ну, лучше с ней вообще не говори. А то скажешь нечаянно: клад, или сундучок, или монеты… Она и догадается. Девчонки, они хитрые.

— Да я ей ничего не скажу. Ни словечка. Молчать буду для верности, — проговорил Алёшка.

— Поторопись, миленький, — прошептала госпожа Жадность, — пока дождь идёт. Во дворе пусто, никто тебя не увидит.

Алёшка, забыв обо всём на свете, бросился из комнаты.

Он пробежал мимо Кати, которая с пустым тазом шла из ванной. Глаза у Кати стали очень большие и очень грустные. Но Алёшка не обратил на это внимания. Он выскочил на лестницу, его каблуки быстро-быстро застучали по ступенькам.

— Всё равно клад мне достанется! — захихикала госпожа Жадность, с трудом взбираясь на чердак по пожарной лестнице. — Куда он с золотыми дублонами да пиастрами сунется? С ними даже в булочную не пойдёшь. Пакета молока не купишь…

Глава 10

О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С КАТЕЙ НА ЧЕРДАКЕ
Катя, держа в одной руке ведро, а в другой тряпку, поднялась на чердак.

Там было темно. Слабо светила лампочка, затянутая паутиной.

Катя поставила ведро, положила в него тряпку и стала оглядываться. Сбоку на потолке она увидела большую дыру.

Тук-тук-дзынь!.. — стучали капли дождя и мелкими брызгами разлетались по чердаку.

И вдруг Катя испуганно вскрикнула и попятилась. Да и кто бы на её месте не испугался! Она увидела лежащую поперёк чердака огромную госпожу Жадность. Катя прижала дрожащую ладошку к губам.

Госпожа Жадность с улыбкой посмотрела на Катю. От её улыбки Катя побледнела и сжалась в комочек.

— Не бойся меня, милая девочка, — услышала Катя сладкий, притворно-ласковый голос. — Ну, подойди ко мне поближе! Ближе, ещё ближе… Нам давно пора познакомиться. Я — госпожа Жадность!



Катя повернула назад и бегом бросилась к двери. Но Жадность протянула свою длинную-предлинную руку, захлопнула дверь и прижала её пальцем.

— Послушай меня, девочка. Я не сделаю тебе ничего плохого. Наоборот, я сделаю для тебя много хорошего, — сказала госпожа Жадность и улыбнулась. Она изо всех сил старалась казаться ласковой и доброй. — Но только ты не должна смотреть на меня своими светлыми глазами. Это мне очень неприятно. Я могу даже заболеть от этого. И не надо меня бояться.



— А я вас не боюсь, — тихо сказала Катя, хотя на самом деле ей было ужас как страшно.

— Алёшка — мой! Он мне самой нужен, понимаешь? — продолжала госпожа Жадность. — А тебе он совсем ни к чему. Посмотри, сколько хороших ребят у вас в классе. Они все благородные, добрые. Да что там в классе — на каждом заборе всегда найдётся пара хороших, смелых мальчишек. Зачем тебе Алёшка? Он плохой, жадный.

— Он не плохой. Его бабушка избаловала, — еле слышно прошептала Катя.

— Нет, плохой. Я его лучше знаю! — ухмыльнулась госпожа Жадность, тяжело подползая поближе к Кате. — Только не смотри на меня своими ясными глазами. Слышишь? У меня от этого заболит голова.

Катя послушно опустила глаза и стала смотреть на пыльный пол чердака.

— Дай честное слово, что больше не будешь дружить с моим Алёшкой! Поклянись, что ты больше не будешь с ним разговаривать и вместе учить уроки!

Катя попятилась и заморгала глазами.

— За это я награжу тебя! — проговорила госпожа Жадность. — Ты будешь самой богатой девочкой на свете. У тебя будут самые красивые платья. И банты всех цветов радуги. Все твои подружки лопнут от зависти.

— А я не хочу, чтобы они лопнули, — прошептала Катя.

— Я ничего для тебя не пожалею!

Госпожа Жадность щёлкнула пальцами.

В ту же минуту в воздухе вокруг Кати что-то заблестело. Она почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое пригибает её голову книзу.

Катя посмотрела в тусклое, расколотое зеркало — на голове у неё была корона.

Катя сняла корону. Она была вся золотая, а прозрачные камни на ней блестели так, что глазам больно. Катя повертела корону в руках, не зная, куда её девать.

— Теперь надень это ожерелье! — с торжеством прошипела госпожа Жадность. Она протянула свою длинную руку. На её кривом пальце болталось сверкающее ожерелье. — Только обещай, что ты никогда ни слова не скажешь моему Алёшке!

— Нет, скажу! И дружить с ним буду! — Голос Кати неожиданно зазвенел. — А когда мы подрастём, мы, может, ещё поженимся. Вот! Забирайте вашу корону, она мне не нужна нисколечко! Её лучше в музей отнести. И бусы ваши возьмите. А я с Алёшей…

— Ах ты, маленькая негодяйка! Тогда ты погибнешь! — завизжала госпожа Жадность, хватая Катю своей огромной рукой. — Я не отдам тебе мальчишку. Он — мой, мой!

— Помогите! — отчаянно закричала Катя, изо всех сил стараясь вырваться. Но рука госпожи Жадности была холодной и твёрдой, как камень. — Алёша! Алёша!.. Ой!..

Глава 11, и последняя

ИЗ НЕЁ ТЫ УЗНАЕШЬ, ЧЕМ КОНЧИЛАСЬ ВСЯ ЭТА УДИВИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ
На улице вовсю хлестал дождь.

Алёшка, перескакивая через лужи, полные пузырей, добежал до старого дуба. Под ним был кружок сухой земли, а на скамейке всего несколько тёмных мокрых пятнышек. Алёша перевёл дух.

А может, и хорошо, что такой ливень. Во дворе пусто — ни души. Самое милое дело копать клад в такую погоду.

Небо разорвала яркая молния, похожая на серебряное дерево. Сразу вслед за ней обрушился гром, похожий на грохот камней. Всё вокруг потемнело. В некоторых окнах зажглись разноцветные люстры.

Алёшка прижался к дубу. Дуб был сухой, корявый и, как показалось Алёшке, добрый.

Так, интересно, а чем копать? Не руками же! В тот же миг Алёшка увидел большую лопату с гладкой, словно отполированной, длинной ручкой. Она стояла под дубом. Просто удивительно, как он её сразу не заметил! Алёшка вонзил лопату в землю между корнями. Надо быстрей, пока никто не видит! Во все стороны полетели комья земли и кучки тощей городской травы.

«Буду копать, пока не найду, — подумал Алёшка, изо всех сил налегая на лопату. — Пусть всё тут перекопаю».

И вдруг лопата звякнула, наткнувшись на что-то твёрдое. Алёшка опустился на колени, стал дрожащими руками выкидывать землю из ямы.

Показалась деревянная крышка, обитая по углам медью. Алёшка поднатужился и вытащил из ямы старинный сундучок. Подгнил, конечно, но так и должно быть. Он, может, сто лет пролежал в земле, а то и тысячу. Это уже вряд ли, но всё равно, сразу видно: старинный сундучок, настоящий разбойничий. Того и гляди, развалится на мелкие дощечки, до того старинный!

Алёшка попробовал открыть сундучок — заперт. Сердце Алёшки билось так, будто хотело вдребезги разнести рёбра. Он сунул ключ в замочную скважину. Крышка откинулась с неожиданным музыкальным звоном.

Алёшка приоткрыл сундучок — оттуда брызнул золотистый свет. Сундучок был полон старинных монет, больших и маленьких.

Неожиданно по небу полоснула молния. Алёшке показалось, что она целится прямо в него. Он испуганно сжался.

«Чего я боюсь, в самом деле! Я не вор какой-нибудь: своё копаю. Мне тётка Жадность подсказала, где клад зарыт. Она — добрая… для меня, — подумал Алёшка и почему-то вспомнил Катю. А, не до неё сейчас!»

Главное, сундучок на чердак перетащить. Пусть его там госпожа Жадность стережёт. Она к нему никого не подпустит.

Алешка попробовал приподнять сундучок, и тут же из щелей посыпались монеты, мешаясь с мокрой землёй.

Алёшка торопливо сгрёб монеты, прямо вместе с комьями земли и травой, сунул в карман.

Где-то грохнула входная дверь. Алёшка испуганно оглянулся, навалился животом на сундучок, закрывая его.

Мимо прошёл сердитый старикашка. В одной руке — палка, в другой — раскрытый зонт. На носу тёмные очки. И зачем ему очки в такой дождь?

Старичок ткнул палкой в яму и сказал недовольным голосом:

— Не понимаю, зачем это роют во дворе такие глубокие ямы? Надо пожаловаться…

Старичок, разбрызгивая палкой воду, прошёл мимо, обходя лужи.

«Куда же спрятать сундук? — в растерянности подумал Алёшка. — Если я его на чердак понесу, развалится по дороге — то уж точно! Что же придумать? Делать нечего, придётся, видно, мой сундучок до поры до времени опять под дубом закопать. А что? Потом приду как-нибудь ночью, когда луны не будет. С мешком, с фонариком…»



Алёшка с нежностью погладил крышку сундучка. Потом тяжело вздохнул и опустил его обратно, на дно ямы. Кинул первую лопату земли, вторую. Нет, надо закопать как следует. Разровнял над ним землю. Потом лопатой поддел кусок дёрна, положил сверху. Теперь никто не догадается, какое тут богатство спрятано.

Сполоснул в луже лопату и снова прислонил её к дубу, как стояла.

Дождь лил не переставая. Алёшка стоял под дубом, и на него падали тяжёлые редкие капли с листьев.

Ему стало вдруг тоскливо и холодно. Куртка на плечах промокла насквозь. Как-то пусто на душе, будто ничего и не случилось и вовсе он не откопал клад. И вообще…

Тут Алёшка вспомнил о госпоже Жадности и помрачнел ещё больше.

— Надо было мне всё-таки с Катькой пойти, — пробормотал он. — Зря я её одну отпустил. Девчонка всё-таки. Испугается ещё с непривычки…

Алёшка стал неохотно подниматься по лестнице, волоча ноги.

На третьем этаже, около батареи, сидела глиняная кошка Мурка. Она пристально посмотрела на Алёшку круглыми пустыми глазами.

Алёшка прошёл мимо неё и услышал, как она тяжело затопала по ступенькам вслед за ним.

На пятом этаже сидели три кошки-копилки. Они проводили Алёшку подозрительным взглядом и тоже запрыгали вслед за ним по ступенькам.

На шестом этаже восемь кошек-копилок преградили ему путь. Алёшка перешагнул через них и подошёл к лестнице, ведущей на чердак. И тут он увидел, что на каждой ступеньке сидит не меньше десяти кошек.

Они сидели рядами и угрюмо, недобро смотрели на Алёшку.

Мальчик потоптался на месте, не зная, куда ему поставить ногу.

— Да что вы, с ума посходили, что ли! — сказал он. — А ну пропустите!

— А Катя уже домой пошла… Она уже чай пьёт… Она уже спать легла… — наперебой замяукали кошки-копилки.

— Ну и ладно, — пробормотал Алёшка. — И я пойду полежу. Устал что-то. Не привык я ещё клады откапывать.

Он махнул рукой и стал спускаться.

Кошки-копилки с довольным мурлыканьем запрыгали вслед за ним.

И вдруг Алёшке показалось, что кто-то его зовёт. Так тихо-тихо, еле слышно, совсем слабо.

Алёшка снова повернулся к лестнице. У кошек-копилок злобно блеснули глаза. Они загородили ему дорогу и громко застучали глиняными хвостами по ступенькам.

«Что их, бешеная собака перекусала, что ли?» — подумал Алёшка и остановился.

— Алёша-а! — услышал он опять чей-то тоненький голос.

— Да это же Катька! — в ужасе воскликнул Алёшка и, не глядя, прыгнул вперёд.

Глиняные кошки шарахнулись в стороны.

Алёшка опрометью взбежал по лестнице и распахнул дверь на чердак.

Он увидел Катю. Она из последних сил вырывалась из рук госпожи Жадности.

— Как ты сюда попал, моё сокровище? — с затаённой злобой проворчала госпожа Жадность. — Проклятые кошки! Глиняные головы! Ничего им нельзя поручить!

— Отпусти её сейчас же! Слышишь! — заорал Алёшка, бросаясь к Кате.

Но госпожа Жадность одним пальцем без труда оттолкнула Алёшку.

— Ну-ну, потише! Скажи: зачем она тебе, моё сокровище? Смотри, сколько я тебе дала: и конфеты, и велосипед, и ещё клад бесценный. Неужели ты не отдашь мне за это какую-то жалкую девчонку?

— Она не жалкая! — Алёшка бросился на госпожу Жадность и попробовал разжать её ледяные каменные пальцы.

Но госпожа Жадность только ещё крепче стиснула Катю. Алёшка увидел Катино запрокинутое бледное лицо.

— Не нужен мне твой велосипед и клад тоже не нужен! Отпусти Катьку! Слышишь? — не своим голосом закричал Алёшка.

Госпожа Жадность заскрежетала зубами от ярости:

— Как?! Тебе не нужен клад? Настоящий клад, золотые монеты?.. О, что со мной? Я уменьшаюсь! Это всё девчонка, она, она во всём виновата! Нет, пора с ней покончить. Эй, голодные мыши, берите себе эту девчонку! Берите, хватайте её. Это ваша добыча!

Из тёмных углов показались мыши.

Они оскалили острые зубы, зашевелили длинными усами. Их было великое множество — не сосчитать! Целая армия мышей. Со всех сторон они двинулись к Кате.

Самая большая, самая старая мышь уже поставила свои лапы на Катину туфельку.

— Ай! — закричала Катя.

— Сейчас, Катька, погоди!

Трясущимися руками Алёшка схватил за углы наволочку и встряхнул её. Из наволочки посыпались разноцветные конфеты. На пол скользнули плитки шоколада в ярких обёртках.

— Мыши, мыши, сюда! — закричал Алёшка. — Я дам вам конфет и шоколада!

Алёшка стал хватать конфеты целыми пригоршнями и разбрасывать их по полу.

Мыши запищали тонкими голосами и бросились на конфеты. Они прыгали, стегали друг друга длинными хвостами. Пять мышей подрались из-за одной плитки шоколада, а старая беззубая мышь набрала полный рот конфет и металась по чердаку с вытаращенными глазами.

— Что ты делаешь?! Зачем ты отдал конфеты? — отчаянным голосом закричала госпожа Жадность. — Смотри, как я похудела! О, мои драгоценные камни! Они тускнеют, гаснут…

Алёшка посмотрел на госпожу Жадность и увидел, что она и вправду стала гораздо меньше. Она уже могла стоять на чердаке, вытянувшись во весь рост.

Катя перепрыгнула через десяток мышей и бросилась к Алёшке.

— Эй, кошки-копилки! — взвизгнула госпожа Жадность. — Держите девчонку! Не пускайте её к мальчишке!

Кошки-копилки преградили Кате путь. Катя споткнулась и упала. Кошки-копилки навалились на неё, прижали руки к полу. Глиняная Мурка с победным видом вскочила Кате на спинку.

— Всё! Попалась девчонка! Теперь не выпустим, — приплясывая, зашипела кошка Мурка.

— Сейчас, Катька, я тебе помогу! — в отчаянии крикнул Алёшка.

Он с усилием поднял бабушкину клетчатую сумку и вытряхнул из неё все деньги. Монеты со звоном и дребезгом посыпались на пол.

Кошки-копилки обернулись на этот звук.

— Вот вам ещё, берите! — Алёшка вытащил из карманов золотые монеты и швырнул их кошкам-копилкам. — Это настоящие, разбойничьи… Из сундука…

Ох, что тут началось!

Кошки-копилки, забыв обо всём на свете, бросились подбирать деньги. Они дрались из-за каждой монетки и били друг друга толстыми лапами.

Кошка Мурка и кошка Дашка стукнулись лбами и раскололись на кусочки. От них остались только грубые глиняные черепки. Монеты, которые они проглотили, посыпались на рассохшийся пол и закатились в щели между досками.

— Катька, давай к двери! Бегом! — закричал Алёшка.

— Эй, кошки-копилки! — в ярости завопила госпожа Жадность. — Не упустите девчонку! Хватайте её, не то убежит! Ну чего вы стоите?

Но кошки-копилки только сыто замурлыкали и вяло зашевелили лапами. Они так набили животы монетами, что больше не могли сдвинуться с места.

— A-а, проклятый мальчишка! — взвизгнула госпожа Жадность. Да, что и говорить, она стала гораздо меньше. Но даже и сейчас она была раза в три выше Алёшки. — Ты обманул меня. На самом деле ты вовсе не жадный. Но у меня ещё хватит сил! Ты не отдал мне эту девчонку — и за это погибнешь!

— Нет! Нет! Я не хочу! — громко зарыдала Катя, обхватив руками Алёшку.

Но госпожа Жадность схватила Алёшку и высоко подняла его под самый потолок.

— Всё равно я Катьку не отдам! — отбиваясь изо всех сил, закричал Алёшка. — Лучше погибну!

Что тут случилось!

Госпожа Жадность пошатнулась и выпустила Алёшку. Её лицо позеленело от злобы. В бессильной ярости она подняла стиснутые кулаки, а сама прямо на глазах стала уменьшаться, сжиматься, таять… Она стала совсем маленькой, прозрачной. Драгоценности рассыпались в прах.

— Зачем, зачем ты сказал эти ужасные слова?! — прошептала госпожа Жадность. Голос её угасал, звучал всё тише и тише. — Ведь жизнь — это самое дорогое на свете. А ты согласился отдать её ради какой-то девчонки. Ты погубил меня…

Голос Жадности затих. Она превратилась в тёмную струйку дыма и улетела в большую дыру, которую сама же проделала в крыше.

Алёшка и Катя долго стояли рядом, в изумлении глядя на пустое место, откуда только что исчезла госпожа Жадность.

— Ой, Катька, — сказал Алёшка, который не очень-то любил молчать. — Посмотри, ничего нет. Ни конфет, ни велосипеда. И кошек-копилок нет. Одни черепки валяются.

И правда, на чердаке было пусто. Только из чёрных нор кое-где ещё торчали измазанные шоколадом острые мышиные морды.

Алёшка толкнул раму. В открытое окно влетел свежий воздух, полный запахов мокрой земли, листьев, освежённой травы.

Он увидел под старым дубом глубокую пустую яму. Из неё, извиваясь, поднималась струйка чёрного дыма. Лопата тоже исчезла.

«Всё, нету клада. Ну и пусть! — легко подумал Алёшка. — Главное, что Жадность пропала, а без клада я уж как-нибудь проживу…»

— Ты о чём задумался? — Катя заглянула ему в глаза. — Пошли скорее отсюда. Я знаешь какая трусиха!

Алёшка засмеялся и взял Катю за руку:

— Ив театр завтра пойдём.

— Правда? — улыбнулась Катя.

Алёшка и Катя, взявшись за руки, пошли с чердака.

А на верхней площадке лестницы с бледными лицами стояли Алёшкина бабушка и Катина мама.

— Господи, Алёшенька, что случилось? — дрожащим голосом спросила бабушка.

— Зачем вы пошли на чердак? Прихожу, дверь в квартиру настежь… — сказала Катина мама.

— Там в крыше дыра, — сказал Алёшка.

Бабушка и Катина мама посмотрели на Алёшку с большим удивлением, потому что у мальчика было такое счастливое лицо, как будто он сообщил им не о дыре в крыше, а о чём-то очень-очень хорошем, что случилось в его жизни.


Софья Прокофьева НЕ БУДУ ПРОСИТЬ ПРОЩЕНИЯ


Глава 1


Жил-был на свете мальчик Вася. У него было очень много игрушек. Они были всюду: и под столом, и за шкафом, и даже под кроватью.

Но однажды утром Вася проснулся, и ему захотелось ещё лошадь-качалку.

— Хочу лошадь-качалку, — сказал Вася.

— Хочу лошадь-качалку! — закричал Вася.

— Хочу лошадь-качалку!.. — затопал ногами Вася.

— Ну, сыночек, — сказала мама, — подожди немного, сейчас нет денег.

— Ну да, нет денег! — с обидой закричал Вася. — На сахар есть. На котлеты есть. И на картошку, и на морковку… А на самое главное у тебя нет. Просто ты жадничаешь! Да!

В ту же минуту со стуком отворилось окно, и с улицы ворвался холодный ветер. В лицо Васе ударил колючий снег.

Мама поскорее захлопнула окно. Но всё равно в комнате стало холодно, как на улице.

— Сейчас же попроси прощения за свои грубые слова, — сказала мама.

— Не буду просить прощения! — закричал Вася. Схватил пальто, шапку и убежал из дому.

Глава 2

Вася сидел во дворе на лавочке.

С неба падал густой снег.

Вася не знал, что в его город пришли Великие Холода. А Великие Холода приходят всякий раз, когда кто-нибудь ссорится с мамой.

Снег всё шёл и шёл. Откуда только его набралось так много на небе?

«Это очень стыдно — прощения просить, — думал Вася. — Ни за что не буду! Лучше домой не вернусь…»

Вася сидел опустив голову. И вдруг он увидел, что по двору кругами бегает какой-то странный старичок. На старичке были тёплые боты, совсем непохожие на тёплые боты. Пальто, совсем непохожее на пальто. И меховая шапка, нисколечко непохожая на меховую шапку.

«И чего это он так бегает?» — удивился Вася.

Скоро он понял, в чём дело.



По двору кругами как угорелый носился чёрный кот, и старичок старался его поймать. Было видно, что старичок уже сильно устал. Васе стало его очень жалко. А тут ещё этот чёрный кот, пробегая мимо Васи, остановился, посмотрел на него и высунул яркий розовый язык.

— Дразнится! — ахнул Вася.

Он спрыгнул со скамейки, изловчился и схватил кота за задние лапы. Кот был скользкий и мокрый. Но Вася крепко его держал.

Тут подбежал старичок. Он выхватил чёрного кота из Васиных рук и поспешно сунул его к себе за пазуху. Потом немного отдышался и очень вежливо сказал:

— Большое спасибо, мальчик, что ты поймал этого кота. Я не простой старичок. Я — Волшебник. И этот кот тоже волшебник. Ах, как это было легкомысленно с моей стороны — обучить этого кота волшебству! Он теперь совсем перестал меня слушаться. Ничего не хочет делать, только хочет всё превращать в мышей. Он превратил в мышь мой письменный стол — и съел его. Он превратил в мышь мою кровать — и съел её. А сегодня утром он превратил в мышь дверь моей квартиры, поймал её, проглотил и убежал на улицу. Я решил пойти к самому старшему Волшебнику и посоветоваться, что мне делать.

Тут кот стал копошиться за пазухой у Волшебника и пищать:

— Всё равно буду всё-всё превращать в мышей!

— Ну, я должен торопиться, — озабоченно сказал Волшебник. Он наклонился к Васе и шепнул ему на ухо: — Пока этому коту не пришло в голову превратить в мышь и меня. По правде сказать, мне было бы это очень неприятно.

Волшебник кивнул Васе и пошёл к воротам, но вдруг вернулся.

— Вася, — сказал Волшебник, — я всё-таки очень советую тебе пойти домой и помириться с мамой.

— Это прощения просить?! — возмутился Вася. — Ну уж нет. Ни за что! Это стыдно — прощения просить!

— Но ведь человек не может жить без мамы, — снова сказал Волшебник.

— Подумаешь! — проворчал Вася. — А я себе, может, другую маму найду. Ещё получше.

Волшебник задумчиво посмотрел на Васю.

— Ну что ж, попробуй, — тихо сказал он. — Я помогу тебе в этом, насколько смогу. Посмотрим, что из этого получится.

Снег пошёл густо-густо, и Волшебника не стало больше видно.

По правде говоря, Васе совсем не хотелось другую маму. Ведь его мама была не вообще какая-то мама. Это была ЕГО мама. Ну, просто это была МАМА.

Но просить прощения! Ну уж нет!

Вася ещё немного посидел на лавочке. Руки и ноги у него окоченели. Но хуже всего было, конечно, носу, ведь люди не придумали для носа ни ботинок, ни перчаток.

Нос от холода стал твёрдым, как кочерыжка.

Вася сполз с лавочки и пошёл со двора. Когда он уже подходил к воротам, громко заговорило радио, большой чёрный рупор на столбе: «Слушайте! Слушайте! Слушайте! Передаём экстренное сообщение!..»

Но ветер завыл, закружился и стал забивать снегом чёрный рупор.

Голос из рупора зазвучал слабо и глухо:

«…Слушайте!.. Экстренное сообщение!.. Человек поссорился с мамой! Человек поссорился с мамой! Эта беда случилась в нашем городе. И теперь в наш город пришли Великие Холода! Граждане, берегите носы, уши и пальцы! Плотнее закрывайте двери и форточки. Внимание! Внимание!.. В наш город пришли Великие Холода!..»

Но Вася этого уже не слышал. Только старый воробей, сидевший на столбе, с трудом разобрал несколько слов. Он разнервничался, разворчался и полетел к своей воробьихе, сказать ей, чтобы она ни в коем случае не улетала с тёплой трубы. Ведь она не маленькая и должна понимать: с Великими Холодами шутки плохи!

Глава 3

Вася шёл по улице и удивлялся: почему так холодно? Ведь ещё вчера он гулял без шапки.

На углу он увидел отличную собаку. Это была длинная-предлинная такса. Она была похожа на колбасу на четырёх лапах.

Вася даже подумал, что для такой длинной собаки мало четырёх лап. Ей бы ещё парочку — посреди живота.

Таксу вела на ремешке тётя в серой шубке. И вдруг эта тётя, проходя мимо Васи, шепнула:

— Хочешь, я буду твоей мамой?

Вася посмотрел на тётю и увидел, что эта тётя очень неплохая. А главное, у неё такая хорошая длинная собака.

Тётя и собака стояли и ждали, что скажет Вася.

«Ну, уж если брать новую маму, то с собакой», — подумал он и тихо сказал:

— Ладно.

Вася сказал это совсем тихо. Он почти что даже и не сказал этого. Но тут загудел ветер-ветрище. В лицо Васе ударил холодный снег.

Тётя запахнула поплотней свою серую шубку, схватила Васю за руку и резво побежала по улице. При этом она приговаривала:

— Давно хотела такого сыночка! Кудрявенького, носастенького!

Тётя, длинная собака и Вася вошли в подъезд дома. Но вместе с ними в подъезд залетел ветер-ветрище. На лестнице сразу стало холодно.

Тётя, длинная собака и Вася поскорей побежали на второй этаж и вошли в квартиру.

— Ай-яй-яй!.. — закричала тётя в серой шубке и замахала серыми рукавами. — Какая же я! Забыла форточку закрыть! Что же я наделала!..

И правда, комната была совсем непохожа на комнату. На диване — сугроб. Около шкафа — сугроб. На столе — гора снега. В воздухе мелькали и кружились снежинки.

Длинная собака побежала по комнате, утопая лапами в снегу.

— Ничего, ничего, сыночек, — сказала тётя в серой шубке. — Мы сейчас всё уберём.

Она принесла тазы и вёдра, и они стали выносить снег из комнаты. Но снега было так много, что его почти что не убавилось. А тазы и вёдра стали совсем ледяные. У Васи даже заломило руки от холода.

«Вдвоём мы этот снег за всю жизнь не вынесем, — с тоской подумал он. — Вот было бы таких мам побольше. Ну хотя бы четыре или пять».

Едва только он успел это подумать, как в комнату вошли ещё четыре точно такие же тёти в серых шубках. Совсем одинаковые. Одна к одной. Вася от изумления уронил таз.

«Это мне одному столько мам? — подумал он. — А может быть, это хорошо, когда у человека столько мам?.. Может, привыкну?»

Все тёти в серых шубках начали быстро выносить снег. Одна выгребала снег из-под дивана. Другая ловко сбивала сосульки с люстры. Сугробы стали быстро уменьшаться. Длинная собака свободно забегала по полу.

— Ну вот и всё, сыночек! — хором сказали тёти в серых шубках, и все они улыбнулись Васе.

— Сыночек, иди, я тебя поцелую! — ласково позвала тётя, которая была поближе.

— Сыночек, иди, я тебе вытру нос! — сказала вторая тётя в серой шубке.

— Сыночек, ты забыл выпить рыбий жир! — сказала третья.

— Сыночек, поиграй пока с собакой, — сказала четвёртая.

— Сыночек, сними галоши! — сказала пятая.

Все они крепко схватили Васю и стали тянуть его в разные стороны.

Васино пальтишко затрещало. Длинная собака тоскливо залаяла.

Вася вырвался из их рук и бросился в переднюю. Тёти в серых шубках, толкая друг друга, бросились за ним.

Они нагнали его в передней, окружили и заговорили ещё быстрее и все вместе. И получилось вот что:

— Выпей собаку!

— Поиграй с галошами!

— Сними нос!

— Поцелуй рыбий жир!



Вася зажал уши руками, выскочил на лестницу и захлопнул дверь.

— Нет уж, — в ужасе забормотал он, — столько мам человеку не нужно! Ведь маму любить надо. А как их любить всех сразу? Запутаешься. Нет, не хочу я…

И тут всё разом стихло. Только один женский голос за дверью пел песенку.

Глава 4

По улице гулял ветер. Улица была длинной, и ветер тоже был длинный.

Ветер стал раздевать Васю: стаскивать с него шапку, отнимать шарф, заворачивать полы пальто.

Вася скорее свернул в переулок.

«Может быть, там не так холодно!» — подумал он.

Но не тут-то было! Стоило только Васе свернуть в переулок, как там сразу же загудел ветер-ветрище и белым вихрем закружился снег. Все прохожие тут же подняли воротники и спрятали носы в шарфы. От этого их носы сделались клетчатые и полосатые. А ребятишки от холода стали попискивать и перескакивать с ноги на ногу.

Вася совсем согнулся. Даже закрыл лицо рукавом. Так он шёл-шёл и налетел прямо на продавщицу мороженого и на ее чудесный голубой ящик на колёсиках.

— Мороженое! Мороженое! Сливочное! Шоколадное! Пломбир в стаканчиках!.. — кричала продавщица красивым голосом.

Вася посмотрел на неё и сразу понял, что это очень хорошая продавщица мороженого. Добрая и весёлая.

Он подумал: «А здорово, когда мама ходит по квартире и всё время говорит: «Сливочное! Шоколадное! Пломбир в стаканчиках!»

Вася подошёл к продавщице поближе. Но ветер-ветрище был уже тут как тут. Он теперь ни на шаг не отставал от Васи. Ветер-ветрище стал кружить вокруг Васи и продавщицы мороженого и посыпать их колючим снегом.

— Батюшки! — закричала продавщица, топая ногами и дуя на пальцы. — Кто же это в такой холод будет моё мороженое кушать?

— Вы… не хотите… стать моей… — прошептал Вася.

— Твоей мамой? Да? — радостно сказала продавщица мороженого, будто только этого и ждала. Она даже дуть на пальцы перестала. Сразу было видно, что обрадовалась. — Хочу, хочу мамой! Хоть сейчас!

Продавщица присела на корточки около Васи и глубоко заглянула ему в глаза.

— Только, может, ты меня из-за мороженого в мамы хочешь? — спросила она. — Обидно мне это.

Васе стало очень стыдно. Он попятился от неё и побежал прочь мимо засыпанного снегом забора.

— Сливочное! Шоколадное! Пломбир в стаканчиках! — услышал он за спиной.

Но Васе показалось, что голос у продавщицы стал какой-то печальный. Это была умная продавщица мороженого, и она, конечно, сразу всё поняла.

— Нет, так нельзя маму выбирать, — решил Вася. — И из-за конфет нельзя. И из-за билетов в кино… Но домой я всё равно не пойду. Не буду просить прощения.

Тут с неба повалил такой густой снег, что ничего не стало видно. Васино пальто стало белым. И весь Вася стал белым. На ресницы и брови налип снег.

Вася долго шёл по длинным улицам и переулкам, сам не зная куда.

«Зайду в какой-нибудь дом, погреюсь, — подумал Вася. — Хоть на лестнице постою».

Но домов не было видно, и ничего не было видно. Только крупные белые снежинки крутились перед глазами, и от них кружилась голова. А мороз не давал стоять на месте. Чтобы хоть немного согреться, Вася побежал бегом.

Так он бежал-бежал и вдруг налетел на большое дерево. Вася оглянулся. Кругом стояли белые деревья.

Глава 5

— Заблудился! — прошептал Вася. — В лес попал!

В лесу было ещё холоднее, чем в городе.

Ветер-ветрище намёл огромные сугробы. Вася был такой маленький, а сугробы такие большие.

Он пошёл куда-то между сугробами.

«Хорошо, если я из леса иду, — подумал Вася. — А если в лес? Тут и спросить не у кого. Одни лисы тут да медведи. Надо назад идти. Может, я по своим следам из леса выберусь?»

Вася остановился и стал оглядываться. Но его следов уже не было. Ветер-ветрище их снегом занёс.

Стоять на месте было холодно. А идти вперёд — ещё хуже заблудишься.

Васе стало страшно. А от страха ещё холодней, ещё зябче.

Вдруг из-за сугроба вышла большая рыжая Лиса.

Вася сразу увидел, что это не обычная лиса, не такая, как в зоопарке.

Лиса посмотрела на Васю, а Вася посмотрел на Лису. Глаза у Лисы блеснули.

— Мне бы сыночка хорошего, — вдруг сказала она. — Я Лиса-красавица, а сыночка у меня нет.

— Разговаривает! — удивился Вася.

Он бы, наверно, ещё больше удивился, если бы ему не было так холодно. Вася уже так замёрз, так замёрз, что в нём всё удивление замёрзло.

А рыжая Лиса стала вокруг него ходить и вертеть своим красивым хвостом. То вокруг лапы хвост обернёт — манжета получается. То на шею положит — меховой воротник пушистый.

— Если бы у меня был сыночек, я бы кашку сварила… — сказала Лиса, глядя в сторону.

«Может, пойти к ней ненадолго? — трясясь от холода, подумал Вася. — Согреюсь и каши поем».

А Лиса как будто догадалась, о чём Вася думает.

— Вот и хорошо, мой лисёночек. Сейчас мы с тобой дров наберём. Протяни руки, а я буду дрова накладывать. Полешки, дровишки, палочки, щепочки, сучочки, веточки!.. — запела Лиса.

Лиса такую охапку дров навалила, что Васе пришлось верхнюю щепку подбородком поддерживать.

— Теперь пойдём, мой сыночек, — сказала Лиса. — Полдороги ты дрова понесёшь, полдороги — я. Вон у той берёзки как раз полдороги будет.

Дошли они до берёзы.

— Ох, сыночек, — вздохнула Лиса, — ошиблась я. Полдороги-то не здесь, а у того старого дуба. Неси дальше.

Донёс Вася дрова до старого дуба, а Лиса говорит:

— Нет, сыночек, пол дороги вон у той сосны. Неси дальше.

Еле добрёл Вася до сосны. Дрова тяжёлые, книзу тянут. Вот-вот руки оторвутся.

— А вот уже и мой дом! — засмеялась Лиса.

И правда, стоит под сосной рыжий Лисицын дом. Рыжая дверь у него. Рыжая крыша. Окна и труба тоже рыжие.

— Зачем ты меня обманула? — сказал Вася дрожащим голосом. — Я бы и так тебе дрова до дома донёс.

Смутилась Лиса, лапой морду потёрла.

— Прости меня, сыночек. Не буду больше тебя обманывать. Пойдём, будем кашу варить.



Вася втащил дрова в избу, сбросил у печки.

Изба у Лисы старая. Ветрище во все щели лезет, снег тащит.

Стала Лиса в рыжей кастрюле кашу варить. Закипела каша. Запрыгали по ней вкусные пузыри. Теплом от неё потянуло.

Зачерпнула Лиса полную ложку каши, подула на неё и в рот сунула.

— Нет, не сварилась ещё, — облизнулась Лиса. Помешала кашу — снова попробовала. Пробует Лиса кашу, пробует. Зачерпнёт полную ложку, съест, облизнётся и всё говорит: — Не готова… Не сварилась…

Заглянул Вася в кастрюлю, а в ней уже дно видно. Всю кашу Лиса съела.

Закрыла она морду хвостом. Застыдилась.

— Ох, сыночек, опять я тебя обманула. Ну ничего я с собой поделать не могу! Сколько ни стараюсь, не могу без обмана жить. Такой уж у меня характер.

Вася чуть не заплакал от обиды.

— А ещё в мамы хочешь! Ты думаешь, мамой легко быть? Да разве мама обманывает? Не выйдет из тебя мамы! Вот!

— Да-а… — печально сказала Лиса. — Видно, не получится из меня мама.

Вася скатился с крыльца и побежал прочь от лисицыного дома.

«Дурак я! — подумал Вася. — Я ведь тогда сразу понял, что никакую другую маму себе не найду. Я ведь ни к какой другой не привыкну. Но прощения просить всё равно не буду. Без мамы жить буду».

А ветер-ветрище стал Васю пугать. Не поймёшь, что говорит, а страшно.

У-у-у… — говорит ветер. — Пш-ш-ш…

Вася весь согнулся. Воротничишко поднял. Руки в рукава сунул. Вдруг затрещали ветки, и из кустов вылезла гора меха. У горы было два маленьких глаза и четыре большие лапы. Вася сразу догадался, что это Медведица.

— Маму ищешь, что ли? — спросила Медведица густым голосом.

— Нет, нет, — сказал Вася. Зубы у него так и стучали от холода. — Есть у меня мама, есть…

— А то иди ко мне в сыночки. У меня квартира большая, хорошая. Куда мне, одинокой, такая?

— А не в сыночки можно? — прошептал Вася. — Ну, просто так, в гости.

— Ну идём, — согласилась Медведица. — Покормлю тебя да спать уложу.

Поплёлся Вася за Медведицей.

— Ты ноги в мои следы ставь: идти легче будет, — посоветовала Медведица.

А следы у Медведицы глубокие, как ямы. Сунул Вася туда ногу — провалилась нога.

— Вот мы и дома, — сказала наконец Медведица.

Смотрит Вася: да разве это дом? Большой сугроб, а внизу чёрная дыра и ход вглубь, под землю. Полез Вася за Медведицей.

— Это у меня коридор, — говорит она. — А тут ещё комната. Заходи, не стесняйся.

Вася запахнул пальтишко, скорчился в углу. Медведица отрезала большой кусок хлеба и полила его золотым мёдом.

Потёк мёд по хлебу. Вася с одного бока откусит, а мёд с другого бока течёт. Вася поскорей его слизнёт, а мёд с корки капает.

А Медведица привалилась меховой спиной к стене и начала зевать.

— А-а-аф!.. — зевала Медведица. — Какая в этом году зима ранняя!..

Она так широко разевала пасть, что Васе даже страшно стало. Ох какая пасть и зубов сколько!

Заметила Медведица, что Вася боится, стала морду лапой закрывать. Хорошая, видно, Медведица.

Вася съел хлеб с мёдом. Руки у него стали липкие, глаза начали слипаться. Не то он их мёдом измазал, не то просто спать захотелось.

Смотрел, смотрел Вася на Медведицу и тоже зевать начал.

Хр-р-р!.. — захрапела вдруг Медведица, повалилась на бок и уснула. И стала опять вся как гора меха. Где что — не разберёшь.

— Медведица, Медведица, проснись! — в тоске закричал Вася. — Что я один буду делать?

— А? Что? — сонно спросила Медведица. — Спи, спи, мальчик. Мы теперь долго спать будем. До весны. — И опять захрапела.



— Это как — до весны? — закричал Вася. — Я не хочу так долго спать!

Он стал тянуть Медведицу за мохнатый бок. Но Медведица не пошевелилась.

— Видишь? — с упрёком себе самому прошептал Вася. — А моя мама всегда вперёд меня уложит, а потом сама ложится. И не будет она всю зиму спать.

Васе стало страшно сидеть одному около спящей Медведицы.

«Что же мне тут, до весны сидеть? Не хочу!» — подумал Вася и вылез из медвежьей квартиры.

Глава 6

А в лесу уже ночь наступила.

Сугробы такие высокие — черно от них в лесу.

Вася по пояс провалился в снег, еле выкарабкался. Глядит, а галош нету. Где они? Снял их сугроб с Васиных ног и спрятал. Стал Вася в сугробе руками шарить — галоши искать. А сугроб варежки с рук стянул и спрятал.

Совсем уже замерзает Вася. Пополз он по снегу. Добрался до высокой ели.

— Ёлка, Ёлка! — зашептал Вася. — Видишь, я один в лесу, без мамы. Укрой меня ветками.

Заскрипела старая Ель, подняла ветки. Заполз под них Вася, прижался спиной к стволу. В комок сжался, затих. Опустила Ель зелёные лапы, прикрыла ими Васю.

— Какая ты колючая! — прошептал Вася. — А у моей мамы ни одной колючечки.

Но Великие Холода не оставили Васю в покое. Под Ель полезли. По земле стелются. Пробираются между самыми малыми колючечками.

Загудела Ель своими ветками. Как будто не ветки у неё, а трубы.

«Зовёт кого-то!» — подумал Вася.

Опять затрубила Ель.

Тут раздвинулись ветки, и кто-то тепло-тепло подышал на Васю. Вася посмотрел и увидел большую лошадиную морду и печальный лошадиный глаз.

— Холодно, холодно, — зашептал Вася. — Ещё подыши на меня.

— Совсем замёрз, — с беспокойством сказала Лошадь. — А ну, вылезай, мальчик! Садись на меня скорей. Пропадёшь здесь.

С трудом взобрался Вася на Лошадь: руки от холода не гнутся. Пошла Лошадь между деревьями. А Вася руки и лицо в гриву ей спрятал и глаза закрыл.

Пришла Лошадь к своему лошадиному дому. Поднялась на крыльцо и зашла в комнату.

Дом у Лошади был большой и хороший, но совсем пустой. Мебели в нём никакой не было, только в углу лежала большая куча сена. Вася посмотрел на Лошадь и увидел, что это очень старая и грустная Лошадь. У неё были грустные глаза, а на лбу грустное белое пятно.

— Есть хочешь? — печально спросила Лошадь.

— Мне холодно, — сказал Вася.

Лошадь положила Васю на сено и укрыла старой попоной. Она подоткнула сено со всех сторон, но Вася всё равно не согрелся.

— А разве лошади живут в лесу? — спросил Вася.

Лошадь печально покачала головой.

— Я жила в колхозе, — сказала она. — Но потом колхоз купил трактор, и я увидела, что я им больше не нужна. Тогда я пошла в город. Я нанялась на работу в пекарню. Я стала развозить по булочным хлеб и вкусные булки. Но директор пекарни купил грузовик, и я увидела, что я им тоже не нужна. Тогда я ушла в лес и построила этот дом. Но я, наверно, скоро умру. Зачем жить, если ты никому не нужен?

«А я кому нужен?.. — подумал Вася. — Я маме нужен!»

Лошадь отвернулась. Наверно, она не хотела, чтобы Вася видел, какие у неё грустные глаза.

— Меня никто не ждёт… Никто обо мне не думает… Никто не беспокоится… — тихо и печально бормотала Лошадь.

«А обо мне беспокоится мама, — подумал Вася. — Ну, конечно, мама беспокоится. Она же не знает, где я. Она, наверно, просто с ума сходит. Она. Мама. Моя мама».

— Лошадь, хорошая Лошадь, — сказал Вася и заплакал, — пожалуйста, скорее отвези меня домой. К маме. Потому что моя мама беспокоится!

Лошадь посмотрела в окно и покачала головой.

— Посмотри, как метёт снег. Послушай, как воет ветер. Никогда не было такой ужасной ночи в нашем лесу! Ты замёрзнешь. Я не довезу тебя живым до дома. Давай лучше подождём до утра.

— Нет, сегодня! Нет, прямо сейчас! — плакал Вася. — Моя мама беспокоится!

— Ну, не плачь, — сказала Лошадь. — Если так, я постараюсь отвезти тебя к маме.

Вася вскарабкался на Лошадь, и Лошадь осторожно сошла с крыльца.

Вьюга так и бросилась им навстречу. Завыла, окружила их ледяным кольцом. То справа, то слева, то впереди столбом завивает снег, швыряет в лицо, в глаза. Не хочет выпустить их из леса.

Лошадь шла очень медленно. Она еле брела, и всё качалась из стороны в сторону, и спотыкалась.

— Что с тобой? Ты заболела? Ты не умрёшь? — испугался Вася.

— Нет, мне просто очень-очень грустно, — ответила Лошадь. — Я всё время думаю, что я никому не нужна.

— Нет, нет, Лошадь! Это неправда! — закричал Вася. — Ты очень нужна! Ты очень нужна мне. Без тебя я бы погиб в этом лесу. Я не могу взять тебя в мамы потому, что у меня уже есть моя любимая мама. Но ты всегда будешь моим самым большим другом.



Лошадь подняла голову и побежала быстрее. Видно, у неё стало немного веселее на душе.

Лошадь добежала до города.

А в городе во всех домах окна были тёмные. Потому что все ребята и их мамы уже спали.

На одной из улиц Вася увидел Волшебника, который устало шагал, держа в руках чёрного кота. Волшебник увидел их и очень обрадовался.

— Стойте! Стойте! — закричал он. — Все трамваи уже спят в своих трамвайных парках. Все троллейбусы тоже спят в своих троллейбусных парках. Пожалуйста, подвезите меня, ведь нам по дороге.

— Пожалуйста, — сказала Лошадь.

Волшебник сел на Лошадь позади Васи и обхватил Васю рукой.

— Домой, к маме? — спросил Волшебник.

— Ага, — сказал Вася.

Только тут Вася заметил, что стало гораздо теплее, перестал дуть ветер-ветрище. Снег всюду таял. В темноте журчали невидимые ручьи.

— Ну, а вам помог старший Волшебник? — спросил Вася.

— Да, — ответил Волшебник. — Всё оказалось очень просто. Удивительно, как я сам до этого не додумался. Мы вместе со старшим Волшебником превратили в мышей сразу все вещи, которые были у него в квартире. И все эти мыши набросились на моего кота. Мышь-чайник начала брызгать на него кипятком. Мышь-пылесос начала чистить ему шерсть. Мышь-утюг гладить ему хвост. Мышь-солонка начала его солить. А мышонок — зубная щётка начала чистить ему зубы. В конце концов они так его замучили, что он дал честное кошачье слово больше никого не превращать в мышей. Только если его очень попросят.

— А может быть, вы и меня в кого-нибудь превратите? — печально сказала Лошадь.

— В мышь? — быстро спросил кот, свешиваясь с руки Волшебника. — Я знаю, что бывают лошади мышиного цвета.

— Не хочу, — уныло сказала Лошадь.

Дальше все уже ехали молча, никто больше не разговаривал. Вася прислонился к груди Волшебника.

Вдруг Вася увидел, что в одном доме светится окно. Это был, конечно, Васин дом. И это окно светилось, конечно, в Васиной комнате.

Вася соскочил с Лошади, обнял её за шею и шепнул ей на ухо:

— Никуда не уходи, слышишь? Я сейчас.

И он бегом бросился домой.

Дверь ему открыла мама. Она была очень бледная, а глаза у неё были заплаканные.

— Что же ты так долго гуляешь? — спросила она. — Это ужасно! Ну разве можно…

Вася бросился к ней.

— Мамочка! — закричал он. — Прости меня!

И тут он увидел, как это легко — просить прощения. Как это просто, и хорошо, и даже вкусно просить прощения.

Мама поцеловала Васю, и Васе сразу стало тепло-растепло, потому что в эту самую минуту Великие Холода ушли из города.

— Мамочка, — сказал Вася, — там у нас во дворе такая хорошая Лошадь. Она — мой друг. Можно, я приведу её домой?

— Можно, — сказала мама.

— Она у нас будет жить. Ладно?

— Ладно, — сказала мама. — Только не знаю, будет ли ей у нас хорошо. Конечно, сена и овса мы где-нибудь достанем. Но понравится ли ей ездить на лифте? А пешком подниматься на пятый этаж ей будет нелегко.

Вася побежал во двор и увидел у дверей деревянную лошадь-качалку с белым пятном на лбу.

Лошадь-качалка покачивалась и улыбалась.

— Тебя превратил Волшебник? — спросил Вася.

Деревянная лошадь кивнула головой.

Вася подхватил её рукой под живот и побежал с ней домой. Дома он обнял маму, поцеловал её и потёрся о маму носом.

А потом Вася лёг спать.

Мама потушила свет.

А рядом в темноте тихо покачивалась деревянная лошадь-качалка и улыбалась.


Лия Гераскина В СТРАНЕ НЕВЫУЧЕННЫХ УРОКОВ


В тот день, когда все это началось, мне не везло с самого утра. У нас было пять уроков. И на каждом меня вызывали. И по каждому предмету я получил двойку. Всего пять двоек за день! Четыре двойки, наверное, я получил за то, что отвечал не так, как хотелось бы учителям А вот пятую двойку поставили совсем несправедливо.

Даже смешно сказать, из-за чего мне влепили эту несчастную двойку. За какой-то круговорот воды в природе.

Интересно, что бы вы ответили на такой вопрос учительницы:

— Куда девается вода, которая испаряется с поверхности озер, рек, морей, океанов и луж?

Не знаю, что бы вы ответили, а мне ясно, что если вода испаряется, то ее уже нет. Ведь не зря же говорят про человека, который вдруг куда-то скрылся: «Он испарился». Это значит — «он исчез». Но Зоя Филипповна, наша учительница, почему-то стала придираться и задавать лишние вопросы:

— Куда исчезает вода? А может быть, она все-таки не исчезает? Может, ты хорошенько подумаешь и ответишь как следует?

По-моему, я и так ответил как следует. Зоя Филипповна, конечно, со мной не согласилась. Я давно заметил, что учителя редко со мной соглашаются. Есть у них такой отрицательный минус.

Кому охота спешить домой, если несешь в портфеле целую кучу двоек? Мне, например, неохота. Поэтому я и шел домой через час по столовой ложке. Но как медленно ни иди, а все равно придешь домой. Хорошо еще, что папа в командировке. А то сразу бы начался разговор о том, что у меня нет характера. Об этом папа вспоминал всегда, как только я приносил двойку.



— И в кого ты такой? — удивлялся папа. — Совсем нет характера. Не можешь взять себя в руки и хорошо учиться.

— Воли у него нет, — добавляла мама и тоже удивлялась: — В кого бы это?

Мои родители имеют твердый характер и сильную волю, а вот я, оказывается, почему-то не имею. Поэтому-то я и не решился сразу притащиться домой с пятью двойками в портфеле.

Чтобы подольше тянуть время, я заходил по дороге во все магазины подряд. В книжном я встретил Люсю Карандашкину. Она моя соседка два раза: живет в одном доме со мной, а в классе сидит позади меня. Нигде от нее нет покоя — ни в школе, ни дома. Люся уже успела пообедать и прибежала в магазин за тетрадями. Был здесь и Сережа Петькин. Он пришел узнать, не получены ли новые марки. Сережа покупает марки и воображает себя филателистом. А по-моему, так собирать коллекцию марок может каждый дурак, если у него есть деньги.

Я не захотел встречаться с ребятами, но они меня заметили и сразу же стали обсуждать мои двойки. Конечно, они доказывали, что Зоя Филипповна поступила справедливо. А когда я их припер к стенке, то вышло, что они тоже не знали, куда девается испарившаяся вода. Небось влепила бы им Зоя за это по двойке — они бы сразу запели другое.

Мы спорили, кажется, немного шумно. Продавщица предложила нам выйти из магазина. Я сейчас же ушел, а ребята остались. Продавщица сразу догадалась, кто из нас лучше воспитан. А ведь завтра они будут рассказывать, что шум в магазине поднял я. Пожалуй, еще разболтают, что я на прощание показал им язык. А что тут, спрашивается, плохого? Анна Сергеевна, наш школьный врач, нисколько на это не обижается, она даже сама просит, чтобы ребята показали ей язык. А она-то уж знает, что хорошо, а что плохо.

Когда меня выставили из книжного магазина, я понял, что очень проголодался. Есть хотелось все больше, а идти домой — все меньше.

На пути остался только один магазин. Неинтересный — хозяйственный. В нем противно пахло керосином. Из него тоже пришлось уйти. Продавец три раза меня спросил:

— А что тебе здесь надо, мальчик?

Мама открыла дверь молча. Но это меня не порадовало. Я знал, что она сначала накормит меня, а потом…

Скрыть двойки было невозможно. Мама давно сказала, что читает в моих глазах все, что я хочу от нее скрыть, в том числе и то, что написано в моем дневнике. Какой же смысл врать?

Я ел и старался не смотреть на маму. Думал, сможет ли она прочесть в моих глазах сразу про все пять двоек.

Кот Кузя спрыгнул с подоконника и завертелся у моих ног. Он очень меня любит и ласкается совсем не потому, что ждет от меня что-нибудь вкусное. Кузя знает, что я пришел из школы, а не из магазина, значит, ничего, кроме плохих отметок, принести не мог.

Я старался есть как можно медленней, но это не получалось, оттого что я сильно проголодался. Мама сидела напротив, смотрела на меня и ужасно молчала. Вот сейчас, когда я съем последнюю ложку компота, и начнется…

Но раздался телефонный звонок. Ура! Звонила тетя Поля. Раньше чем через час она не отпустит маму от телефон?

— Немедленно садись за уроки, — приказала мама и взяла трубку.

За уроки, когда я так устал! Хотелось хоть часок отдохнуть и поиграть во дворе с ребятами. Но мама зажала трубку рукой и сказала, что я должен прогулку по магазинам засчитать себе за отдых. Вот как она умеет читать по глазам! Боюсь, что она прочтет и про двойки.

Пришлось уйти в свою комнату и засесть за уроки.

— Убери на своем столе! — крикнула вдогонку мама.

Легко сказать — убери! Я иногда просто удивляюсь, глядя на свой стол. Как много предметов на нем умещается. Тут рваные учебники и тетрадки в четыре листика, ручки, карандаши, линейки. Их, правда, теснят гвозди, шурупы, обрывки проволоки и другие нужные вещи. Я очень люблю гвозди. Они у меня есть всех размеров и разной толщины. А мама почему-то их совсем не любит. Она много раз выбрасывала их, но они снова возвращаются на мой стол, как бумеранги. Мама сердится на меня за то, что я больше люблю гвозди, чем учебники. А кто виноват? Конечно, не я, а учебники. Не надо быть такими скучными.

На этот раз я управился с уборкой быстро. Выдвинул ящик стола и сгреб туда все вещи. Скоро и удобно. И пыль сразу стирается. Теперь можно было приняться за уроки. Я раскрыл дневник, и передо мной замелькали двойки. Они были такие заметные потому, что их написали красными чернилами. По-моему, это неправильно. Зачем писать двойку красными чернилами? Ведь все хорошее тоже отмечают красным. Например, праздники и воскресенья в календаре. Посмотришь на красную цифру — и радуешься: в школу ходить не надо. Пятерку тоже можно писать красными чернилами. А тройку, двойку и кол — только черными! Удивительно, как наши учителя сами не могут до этого додуматься!

Уроков, как нарочно, задали очень много. А день был солнечный, теплый, и мальчишки во дворе гоняли мяч. Интересно, кто стоял вместо меня в воротах? Наверно, опять Сашка: он давно метит на мое место у ворот. Это просто смешно. Все знают, какой он сапожник.

Кот Кузя устроился на подоконнике и оттуда, как с трибуны, следил за игрой. Кузька не пропускал ни одного матча, а папа и мама не верят, что он настоящий болельщик. И зря. Он даже любит слушать, когда я рассказываю о футболе. Не перебивает, не уходит, даже мурлычет. А кошки мурлычут только тогда, когда им приятно.

Мне задали правила по безударным гласным. Надо было их повторить. Я этого делать, конечно, не стал. Бесполезно повторять то, чего все равно не знаешь. Потом надо было прочитать про этот самый круговорот воды в природе. Я вспомнил Зою Филипповну и решил лучше заняться решением задачи.

Тут тоже ничего приятного не было. Какие-то землекопы рыли неизвестно для чего какую-то траншею. Не успел я выписать условия, как заговорил репродуктор. Можно было бы немножко отвлечься и послушать. Но чей голос я услышал? Голос нашей Зои Филипповны! Мало мне в школе надоел ее голос! Она по радио советы давала ребятам, как надо готовиться к экзаменам, рассказывала, как это делает наша лучшая ученица Катя Пятеркина. Так как готовиться к экзаменам я не собирался, радио пришлось выключить.

Задача была очень трудная и бестолковая. Я уже почти стал догадываться, как ее надо решить, но… в окно влетел футбольный мяч. Это ребята вызывали меня во двор. Я схватил мяч и хотел было вылезти через окно, но мамин голос догнал меня на подоконнике.

— Витя! Ты делаешь уроки?! — кричала она из кухни. Там у нее что-то кипело и ворчало на сковородке. Поэтому мама не могла прийти и выдать мне что полагается за побег. Она почему-то очень не любила, когда я выходил через окно, а не через дверь. Хорош бы я был, если бы мама вошла!

Я слез с подоконника, швырнул ребятам мяч и ответил маме, что делаю уроки.

Снова открыл задачник. Пять землекопов выкопали траншею в сто погонных метров за четыре дня. Что бы придумать для первого вопроса? Я уже опять почти начал соображать, но мне снова помешали. В окно заглянула Люська Карандашкина. Одна косичка была у нее перевязана красной лентой, а другая — распущена. И это не только сегодня. У нее почти каждый день так. То правая косичка распущена, то левая. Лучше бы она больше внимания обращала на свою прическу, чем на чужие двойки, тем более что у нее и своих хватает. Люся сказала, что задача о землекопах такая трудная, что даже ее бабушка не могла решить. Счастливая Люська! А у меня нет никакой бабушки.

— Давай решать вместе! — предложила Люська и через окно влезла в мою комнату.

Я отказался. Ничего хорошего из этого не вышло бы. Лучше уж самому.

Снова стал рассуждать. Пять землекопов вырыли траншею в сто погонных метров. Погонных? Почему метры называются погонными? Кто их погоняет?

Я стал думать про это и сочинил скороговорку: «Погонщик в погонах погонял погонным метром…» Тут мама снова закричала из кухни. Я спохватился и стал сильно трясти головой, чтобы забыть о погонщике в погонах и вернуться к землекопам. Ну что мне с ними делать?

— А хорошо бы погонщика назвать Паганелем. Ну а землекопы? Как с ними быть? Может, помножить их на метры?

— Не надо помножать, — возразила Люся, — все равно ничего не узнаешь.

Назло ей я все-гаки помножил землекопов. Правда, ничего хорошего про них не узнал, но зато теперь можно было переходить ко второму вопросу. Тогда я решил разделить метры на землекопов.



— Не надо делить, — опять вмешалась Люся. — Я уже делила. Ничего не получается.

Конечно, я не послушал ее и разделил. Получалась такая ерунда, что я стал искать ответа в задачнике. Но, как назло, там была вырвана страница с ответом про землекопов. Пришлось всю ответственность взять целиком на себя. Я все перерешил. Вышло, что работу должны были выполнить полтора землекопа. Почему полтора? Откуда я знаю! В конце концов, какое мне дело, сколько землекопов рыли эту самую траншею? Кто теперь вообще роет землекопами? Взяли бы экскаватор и сразу бы покончили с траншеей. И работу бы скорей сделали, и школьникам бы голову не морочили. Ну, как бы там ни было, а задача решена. Можно уже побежать к ребятам. И я, конечно, побежал бы, но меня остановила Люська.

— А когда мы будем учить стихи? — спросила она у меня.

— Какие стихи?

— Как какие? Забыл? А «Зима. Крестьянин торжествуя»? Я никак не могу их запомнить.

— Это потому, что они неинтересные, — сказал я. — Вот те стихи, что сочинили в нашем классе мальчишки, сразу запоминаются. Потому, что интересные.

Люся новых стихов не знала. Я их прочел ей на память:

Нам учиться целый день
Лень, лень, лень
Надоело!
Нам бы бегать и играть,
Мяч бы по полю гонять —
Это дело!
Люсе стихи так понравились, что она их сразу запомнила Вдвоем мы быстро одолели «крестьянина». Я уже собирался потихоньку вылезти в окно, но Люся опять вспомнила — они должны вставлять в слова пропущенные буквы. У меня даже зубы заныли от досады. Кому интересно делать бесполезную работу? Буквы в словах пропускают, как нарочно, самые трудные. По-моему, это нечестно Как бы ни не хотелось, а вставлять пришлось.

П… друга дней моих суровых,
Г… лубка дряхлая моя.
Люся уверяет, что это стихотворение Пушкин написал своей няне. Это ей сказала бабушка. Неужели Карандашкина считает меня таким простачком? Так я и поверю, что у взрослых бывают няни. Просто бабушка посмеялась над нею, и все.

Но как же быть с этой «п… другой»? Мы посоветовались и решили уже вставить букву «а», как вдруг в комнату ввалились Катя и Женьчик. Не знаю, почему им вздумалось припереться. Я, во всяком случае, их не приглашал. Не хватало еще, чтобы Катька отправилась на кухню и доложила моей маме, сколько двоек я сегодня нахватал. Ко мне и Люсе эти зубрилы относились свысока, потому что учились лучше нас. У Кати были выпученные круглые глаза и толстые косы. Этими косами она гордилась так, как будто их выдали ей за хорошую успеваемость и отличное поведение. Говорила Катя медленно, нараспев, все делала с толком и никогда не спешила. А о Женьчике просто и рассказывать нечего. Он сам по себе почти и не говорил, а только повторял Катины слова. Женьчиком звала его бабушка, которая провожала его в школу, как маленького. Поэтому и мы все стали звать его Женьчиком. Только Катя звала его Евгением. Она любила все делать правильно.

Катя поздоровалась, как будто мы с нею сегодня не виделись, и сказала, посмотрев на Люсю:

— Опять у тебя коса расплелась. Это неряшливо. Причешись.

Люся боднула головой. Она не любила причесываться. Она не любила, когда ей делали замечания. Катя вздохнула. Женьчик тоже вздохнул. Катя покачала головой. Женьчик тоже покачал.

— Раз вы здесь оба, — сказала Катя, — мы вас двоих и подтянем.

— Подтягивайте скорей! — закричала Люся. — А то нам некогда. Мы еще не все уроки сделали.

— А какой у вас ответ получился в задаче? — спросила Катя, точь-в-точь как Зоя Филипповна.

— Полтора землекопа, — ответил я нарочно очень грубо.

— Неправильно, — спокойно возразила Катя.

— Ну и пусть неправильно. Тебе-то что! — ответил я и сделал ей страшную гримасу.

Катя опять вздохнула и опять покачала головой. Женьчик, конечно, тоже.

— Ей больше всех надо! — выпалила Люська.

Катя поправила свои косы и медленно сказала:

— Пойдем, Евгений. Они еще и грубят.



Женьчик рассердился, покраснел и самостоятельно выругал нас.

Мы этому так удивились, что ничего ему не ответили. Катя сказала, что они сейчас же уйдут, и от этого будет хуже только нам, так как мы останемся неподтянутыми.

— Прощайте, лодыри, — ласково сказала Катя.

— Прощайте, лодыри, — пискнул Женьчик.

— Попутный ветер в спину! — гаркнул я.

— До свиданья, Пятеркины-Четверкины! — пропела смешным голосом Люська.

Это было, конечно, не совсем вежливо. Ведь они были у меня в доме. Почти в гостях. Вежливо — невежливо, а я их все-таки выставил. Да и Люська убежала вслед за ними.

Я остался один. Просто удивительно, до чего не хотелось делать уроки. Конечно, если бы у меня была сильная воля, я взял бы, назло себе, и сделал. Вот у Кати небось была сильная воля. Надо будет помириться с нею и спросить, как она ее приобрела.

Папа говорит, что каждый человек может выработать волю и характер, если он борется с трудностями и презирает опасность. Ну а с чем мне бороться? Папа говорит — с ленью. Но разве лень — трудность? А вот опасность я бы с удовольствием презирал, да только где ее возьмешь?

Я был очень несчастным. Что такое несчастье? По-моему, когда человека заставляют силой делать то, что ему совсем не хочется, это и есть несчастье.

За окном кричали мальчишки. Солнце светило, очень сильно пахло сиренью. Меня тянуло выпрыгнуть в окно и побежать к ребятам. Но на столе лежали мои учебники. Они были изорванные, залитые чернилами, грязные и ужасно скучные. Но они были очень сильными. Они держали меня в душной комнате, заставляли решать задачу о каких-то допотопных землекопах, вставлять пропущенные буквы, повторять никому не нужные правила и делать многое другое, что мне было совсем неинтересно. Я так вдруг возненавидел свои учебники, что схватил их со стола и что было сил швырнул на пол.

— Пропадите вы пропадом! Надоели! — закричал я не своим голосом.

Раздался такой грохот, словно с высокого дома на мостовую упали сорок тысяч железных бочек. Кузя метнулся с подоконника и прижался к моим ногам. Стало темно, как будто потухло солнце. А ведь оно только что светило. Потом комната озарилась зеленоватым светом, и я заметил каких-то странных человечков. На них были балахоны из покрытой кляксами мятой бумаги. У одного на груди чернело очень знакомое пятно с ручками, ножками и рожками. Точно такие же ножки-рожки я пририсовал к кляксе, которую посадил на обложку учебника географии.

Человечки молча стояли вокруг стола и сердито на меня смотрели. Надо было что-то немедленно делать. Поэтому я вежливо спросил:

— А кто вы такие будете?

— Ты присмотрись внимательней — может быть, и узнаешь, — ответил человечек с кляксой.

— Он не привык глядеть на нас внимательно точка, — гневно сказал другой человечек и пригрозил мне пальчиком, выпачканным чернилами.

Я все понял. Это были мои учебники. Они почему-то ожили и явились ко мне в гости. Если бы вы слышали, как они меня упрекали!

— Ни под каким градусом широты и долготы никто и нигде на земном шаре так не обращается с учебниками, как ты! — кричала География.

— Ты обливаешь нас чернилами восклицательный знак. Ты рисуешь на наших страницах всякую ерунду восклицательный знак, — надрывалась Грамматика.

— Почему вы так напали на меня? Разве Сережа Петькин или Люся Карандашкина учатся лучше?

— Пять двоек! — крикнули хором учебники.

— Но ведь я сегодня приготовил уроки!

— Сегодня ты неправильно решил задачу!

— Не усвоил зоны!

— Не понял круговорота воды в природе!

Больше всех кипятилась Грамматика.

— Сегодня ты не повторил безударных гласных восклицательный знак. Не знать родного языка тире позор запятая несчастье запятая преступление восклицательный знак.

Терпеть не могу, когда на меня кричат. Тем более хором.

Обижаюсь. Вот и сейчас я очень обиделся и ответил, что как-нибудь проживу и без безударных гласных, и без умения решать задачи, и тем более без этого самого круговорота.

Тут мои учебники онемели. Они смотрели на меня с таким ужасом, как будто я в их присутствии нагрубил директору школы. Потом они стали шептаться и решили, что меня нужно немедленно, как вы думаете — что? Наказать? Ничего подобного! Спасти! Чудаки! От чего, спрашивается, спасти?

География сказала, что лучше всего отправить меня в Страну невыученных уроков. Человечки сразу же с нею согласились.

— А есть ли в этой стране трудности и опасности? — спросил я.

— Сколько угодно, — ответила География.

— Все путешествие состоит из трудностей. Это ясно, как дважды два — четыре, — прибавила Арифметика.

— Каждый шаг там грозит опасностью для жизни восклицательный знак, — старалась припугнуть меня Грамматика.

Об этом стоило подумать. Ведь там не будет ни папы, ни мамы, ни Зои Филипповны!

Никто не станет каждую минуту останавливать меня и кричать: «Не ходи! Не бегай! Не прыгай! Не подглядывай! Не подсказывай! Не вертись на парте!» — и еще десяток разных «не», которых я терпеть не могу.

Может, как раз в этом путешествии мне удастся развить волю и приобрести характер. Вернусь оттуда с характером — вот папа удивится!

— А может быть, мы придумаем для него что-нибудь другое? — спросила География.

— Не надо мне другого! — закричал я. — Так и быть. Отправлюсь в эту вашу опасно-трудную страну.

Я хотел было спросить их, а удастся ли мне закалить там волю и приобрести характер настолько, чтобы я мог сам добровольно делать уроки. Но не спросил. Постеснялся.

— Решено! — сказала География.

— Ответ правильный. Перерешать не будем, — добавила Арифметика.

— Отправляйся немедленно точка, — закончила Грамматика.

— Ладно, — сказал я как можно вежливей. — Но только как это сделать? Поезда, наверно, в эту страну не ходят, самолеты не летают, пароходы не плывут.

— Мы поступим так запятая, — сказала Грамматика, — как всегда поступали в русских народных сказках. Возьмем клубок многоточие…

Но клубка у нас никакого не было. Мама не умела вязать.

— Есть ли у вас в доме что-нибудь шарообразное? — спросила Арифметика, и, так как я не понял, что такое «шарообразное», она объяснила: — Это все равно что круглое.

— Круглое?

Я вспомнил, что тетя Поля подарила мне в день рождения глобус. Я и предложил этот глобус. Правда, он на подставке, но ведь ее и отодрать нетрудно. География почему-то обиделась, замахала руками и закричала, что она не позволит. Что глобус — великое наглядное пособие! Ну и все такое прочее, что совсем не шло к делу. В это время в окно влетел футбольный мяч. Оказывается, он тоже шарообразный. Все согласились засчитать его за клубок.

Мяч будет моим проводником. Я должен идти за ним и не отставать. А если потеряю его, то не смогу вернуться домой и навсегда останусь в Стране невыученных уроков.

После того как меня поставили в такую колониальную зависимость от мяча, этот шарообразный сам собой спрыгнул на подоконник. Я полез за ним, а Кузя за мной.

— Назад! — крикнул я коту, но он не послушался.

— Я пойду с тобой, — заявил мой кот человеческим голосом.

— Теперь в путь восклицательный знак, — сказала грамматика. — Повторяй за мной:

Ты лети, футбольный мяч,
Не вприпрыжку и не вскачь,
Не сбивайся на пути,
Прямо в ту страну лети,
Где живут ошибки Вити,
Чтобы он среди событий,
Полных страха и тревог,
Сам себе помочь бы смог.
Я повторил стихи, мяч сорвался с подоконника, вылетел из окна, а за ним полетели и мы с Кузей. География помахала мне на прощание рукой и крикнула:

— Если тебе придется очень уж плохо, зови меня на помощь. Так и быть выручу!

Мы с Кузей быстро поднялись в воздух, а мяч летел перед нами. Вниз я не смотрел. Боялся — голова закружится. Чтобы не было очень страшно, я не сводил глаз с мяча. Долго ли мы летели — не знаю. Не хочу врать. В небе светило солнце, а мы с Кузей неслись за мячом, как будто были привязаны к нему веревочкой и он тащил нас на буксире. Наконец мяч стал снижаться, и мы опустились на лесную дорогу. Мяч катился, перепрыгивая через пни и поваленные деревья. Он не давал нам никакой передышки. Опять не могу сказать, сколько мы шли. Солнце ни разу не закатывалось. Поэтому можно подумать, что мы шли всего один день. Но кто знает, закатывается ли вообще солнце в этой неизвестной стране?

Как хорошо, что Кузя увязался за мной! Как хорошо, что он стал разговаривать, как человек! Мы с ним болтали всю дорогу. Мне, правда, не очень нравилось, что он слишком много рассказывал о своих приключениях: он любил охотиться на мышей и ненавидел собак. Обожал сырое мясо и сырую рыбу. Поэтому больше всего болтал о собаках, мышах и еде. Все же он был мало образованным котом. Оказалось, в футболе он ровным счетом ничего не понимал, а смотрел потому, что вообще любит наблюдать за всем, что двигается. Это ему напоминает охоту на мышей Значит, слушал он про футбол только из вежливости.

Мы шли по лесной тропинке Вдали показался высокий холм Мяч обогнул его и скрылся. Мы очень испугались и бросились вдогонку за ним. За холмом мы увидели большой замок с высоченными воротами и каменным забором Я присмотрелся к забору и заметил, что он состоит из огромных переплетающихся букв.

У моего папы есть серебряный портсигар. На нем вырезаны две переплетенные буквы — Д и П. Папа объяснил, что это называется вензелем. Так вот этот забор и был сплошным вензелем. Мне даже кажется, что он был и не каменный, а из какого-то другого материала.

На воротах замка висел замок килограммов сорок весом. По обеим сторонам входа стояли два странных человека Один согнулся так, что казалось, будто он разглядывает свои колени, а другой был прям, как палка.

Согнутый держал огромную ручку, а прямой — такой же карандаш. Они стояли неподвижно, словно неживые. Я подошел поближе и потрогал согнутого пальцем. Он не пошевелился. Кузя обнюхал их обоих и заявил, что, по его мнению, они все-таки живые, хотя человеком от них не пахнет. Мы с Кузей назвали их Крючок и Палка. Наш мяч рвался в ворота. Я подошел к ним и хотел попробовать толкнуть замок А вдруг он не заперт? Крючок и Палка скрестили ручку и карандаш и преградили мне дорогу.

— Ты кто? — отрывисто спросил Крючок.

А Палка, как будто его толкнули под бока, закричал во весь голос:

— Ох! Ах! Ох, ох! Ах, ах!

Вежливо ответил, что я ученик четвертого класса. Крючок покрутил головкой Палка разохался так, как будто я сказал что-то очень нехорошее. Потом Крючок покосился на Кузю и спросил:

— А ты, который с хвостом, тоже ученик?

Кузя сконфузился и промолчал.

— Это кот, — объяснил я Крючку, — он животное. А животные имеют право не учиться.

— Имя? Фамилия? — допрашивал Крючок.

— Перестукин Виктор, — ответил я, как на перекличке.

Если бы вы видели, что стало с Палкой!

— Ох! Ах! Увы! Тот! Самый! Ох! Ах! Увы! — без передышки выкрикивал он минут пятнадцать подряд.

Мне это здорово надоело. Мяч привел нас в Страну невыученных уроков. Почему же мы должны стоять у ее ворот и отвечать на дурацкие вопросы? Я потребовал, чтобы мне немедленно дали ключ отпереть замок. Мяч шевельнулся. Я понял, что действую правильно.



Палка подал громадный ключ и закричал:

— Открывай! Открывай! Открывай!

Я вставил ключ и хотел его повернуть, но не тут-то было. Ключ не поворачивался. Стало ясно, что надо мной смеются.

Крючок спросил, не сумею ли я написать правильно слова: «замочек» и «ключик». Если сумею, ключ тут же отопрет замок. Отчего же не суметь! Подумаешь, хитрость какая! Неизвестно, откуда появилась классная доска и повисла перед самым моим носом прямо в воздухе.

— Пиши! — крикнул Палка и подал мне мел.

Я сразу написал: «ключ…» — и остановился.

— Пиши! Дальше! — приказал Палка.

Хорошо ему было кричать, а если я не знаю, что писать дальше: ЧИК или ЧЕК.

Как правильно — клюЧИК или клюЧЕК? То же самое было и с «замочком». ЗамоЧИК или замоЧЕК? Было над чем подумать.

Есть же какое-то правило… А какие правила грамматики я вообще знаю? Стал припоминать. Кажется, после шипящих не пишется… Но причем тут шипящие? Они сюда никак не подходят.

Кузя посоветовал писать наобум. Если напишешь неправильно, потом исправишь. А так разве можно угадать? Это был толковый совет. Я уже собирался так и сделать, но Палка закричал:

— Нельзя! Неуч! Невежда! Увы! Пиши! Сразу! Правильно! — Почему-то он ничего не говорил спокойно, а только все выкрикивал.

Я сел на землю и стал вспоминать. Кузя все время вертелся возле меня и часто задевал своим хвостом по лицу. Я прикрикнул на него. Кузя обиделся.

— Зря расселся, — сказал Кузя, — все равно не вспомнишь.

Но я вспомнил. Назло ему вспомнил. Пожалуй, это было единственное правило, которое я знал. Вот уж не думал, что оно когда-нибудь мне так здорово пригодится!

— Если в родительном падеже слова в суффиксе выпадает гласная, то пишется ЧЕК, а если не выпадает — пишется ЧИК.

Это не трудно проверить: именительный — замоЧЕК, родительный — замоЧКА. Ага! Буква выпала. Значит правильно — замоЧЕК. Теперь совсем легко проверить и «ключик». Именительный — клюЧИК, родительный — клюЧИКа. Гласная остается на месте. Значит, надо писать «клюЧИК».

Палка захлопал в ладоши и закричал:

— Чудесно! Прелестно! Восхитительно! Ура!

Я крупными буквами смело написал на доске: «ЗАМОЧЕК, КЛЮЧИК». Потом легко повернул ключ в замке, и ворота распахнулись. Мяч покатился вперед, а мы с Кузей пошли за ним. Палка и Крючок поплелись сзади.

Мы прошли по пустым комнатам и очутились в огромном зале.

Здесь кто-то крупно написал красивым почерком прямо на стенах правила грамматики. Путешествие наше начиналось очень удачно. Я легко вспомнил правило и открыл замок! Ест все время будут встречаться только такие трудности, мне и делать здесь нечего…

В глубине зала на высоком стуле сидел старик с белыми волосами и белой бородой. Если бы он держал в руках маленькую елочку, его можно было бы принять за Деда Мороза. Белый плащ старика был расшит блестящим черным шелком. Когда я хорошенько рассмотрел этот плащ, то увидел, что он весь вышит знаками препинания.

Возле старика вертелась сгорбленная старушка со злыми красными глазками. Она все что-то шептала ему на ухо и показывала на меня рукой. Старуха нам не понравилась сразу. Кузе она напоминала бабушку Люси Карандашкиной, которая часто била его веником за то, что он воровал у нее сосиски.

— Надеюсь, вы примерно накажете этого невежду, ваше величество, Глагол Повелительного Наклонения! — сказала старушка.

Старик важно посмотрел на меня.

— Перестань! Не злись, Запятая! — приказал он старушке. Оказывается, это была Запятая! Ох и кипятилась же она!

— Как же мне не злиться, ваше величество? Ведь мальчишка еще ни разу не поставил меня на мое место!

Старик строго посмотрел на меня и поманил пальцем. Я подошел.

Запятая еще больше засуетилась и прошипела:

— Посмотрите на него. Сразу видно, что он безграмотный.

Неужели это было заметно по моему лицу? Или она тоже умела читать в глазах, как моя мама?

— Расскажи, как ты учишься! — приказал мне Глагол.

— Скажи, что хорошо, — прошептал Кузя, но я как-то постеснялся и ответил, что учусь, как все.



— А знаешь ли ты грамматику? — ехидно спросила Запятая.

— Скажи, что отлично знаешь, — снова подсказал Кузя.

Я толкнул его ногой и ответил, что знаю грамматику не хуже других. После того, как я при помощи своих знаний открыл замок, я имел полное право так ответить. И вообще уже хватит задавать мне вопросы, какие у меня отметки. Я, конечно, не стал слушать глупые Кузины подсказки и заявил ей, что отметки у меня разные.

— Разные? — зашипела Запятая. — А вот это мы сейчас проверим.

Интересно, как это она могла сделать, если я не взял с собой дневника?

— Давайте документы! — завопила старуха противным голосом.

В зал вбежали человечки с одинаковыми круглыми личиками. У одних были вышиты на белых платьицах черные кружочки, а у других — крючочки, у третьих — и крючочки и кружочки. Два человечка внесли какую-то огромную синюю папку. Когда они развернули ее, я увидел, что это была моя тетрадь по русскому языку. Она почему-то стала чуть не с меня ростом.

Запятая показала первую страницу, на которой я увидел свой диктант. Теперь, когда тетрадь увеличилась, он выглядел еще безобразней. Ужасно много поправок красным карандашом. А сколько клякс!.. Наверно, тогда у меня было очень плохое перо.

Под диктантом стояла двойка, похожая на большую красную утку.

— Двойка! — злорадно объявила Запятая, как будто и без нее не было ясно, что это двойка, а не пятерка.

Глагол приказал перевернуть страницу. Человечки перевернули. Тетрадка жалобно и тихо застонала. На второй странице я написал изложение. Кажется, оно было еще хуже диктанта, потому что под ним стоял кол.

— Перевернуть! — приказал Глагол.

Тетрадь застонала еще жалобней. Хорошо, что на третьей странице ничего не было написано. Правда, я на ней нарисовал рожицу с длинным носом и косыми глазами. Ошибок здесь, конечно, не было, потому что под рожицей я написал всего два слова: «Эта коля».

— Перевернуть? — спросила Запятая, хотя отлично видела, что дальше переворачивать некуда. В тетради насчитывалось всего три страницы. Остальные я вырвал для того, чтобы сделать из них голубей.

— Довольно, — приказал старик. — Как же ты, мальчик, говорил, что отметки у тебя разные?

— Разрешите мне мяукнуть? — неожиданно вылез Кузя. — Прошу прощения, но мой хозяин не виноват. Ведь в тетрадке не только двойки, но есть и единица. Значит, отметки все-таки разные.

Запятая захихикала, а Палка в восторге закричал:

— Ах! Ох! Уморил! Ой! Потеха! Умник!

Я молчал. Непонятно, что со мной делалось. Уши и щеки горели. Я не мог смотреть старику в глаза. Так, не глядя на него, я и сказал, что он знает, кто я, а я не знаю, кто они такие. Кузя меня поддержал. По его мнению, это была нечестная игра. Глагол внимательно выслушал нас, обещал показать всех своих подданных и познакомить с ними. Он взмахнул линейкой — раздалась музыка, и на середину зала выбежали человечки с кружочками на одежде. Они стали плясать и петь:

Мы ребята точные,
Мы зовемся Точками.
Чтобы правильно писать,
Где нас ставить, надо знать.
Наше место надо знать!
Кузя спросил, знаю ли я, где их надо ставить. Я ответил, что иногда ставлю правильно.

Глагол снова взмахнул линейкой, и Точек сменили человечки, на платьицах которых были вышиты две запятые. Они взялись за ручки и спели:

Мы веселые сестрички,
Неразлучные Кавычки.
Если я открою фразу,
— спела одна,

Я ее закрою сразу, —
подхватила другая.

Кавычки! Знаю я их! Знаю и не люблю. Поставишь их — говорят, не надо, не поставишь — говорят, вот здесь-то и надо было поставить кавычки. Никогда не угадаешь…

После Кавычек вышли Крючок и Палка. Ну и смешная же это была парочка!

Крючок запел толстым голосом:

Меня и брата знает всякий,
Мы выразительные знаки.
Я самый значительный —
Вопросительный!
А Палка спел совсем коротко:

Я самый замечательный —
Восклицательный!
Вопросительный и Восклицательный! Старые знакомые! Они были немножко лучше остальных знаков. Их реже надо было ставить, поэтому за них реже и попадало. Они все же были приятней, чем эта злобная горбунья Запятая. Но она уже стояла передо мной и пела своим скрипучим голосом:

Хоть я лишь точка с хвостиком,
Невелика я ростиком,
Но я в грамматике нужна
И всем для чтения важна.
Все люди, без сомнения,
О том, конечно, знают,
Что важное значение
Имеет Запятая.
У Кузи даже шерсть стала дыбом от такого нахального пения.

Он попросил у меня разрешения оторвать у Запятой хвостик и превратить ее в Точку. Разумеется, я не разрешил ему хулиганить. Может быть, мне самому хотелось кое-что сказать старухе, но надо же себя как-то сдерживать. Нагрубишь, а потом тебя отсюда и не выпустят. А уйти от них давно уже хотелось. С тех самых пор, как я увидел свою тетрадь. Я подошел к Глаголу и спросил его, нельзя ли мне уйти. Старик не успел и рта раскрыть, как Запятая заверещала на весь зал:

— Ни за что! Пусть сначала докажет, что знает правописание безударных гласных!

Тут же она стала придумывать различные примеры.

На мое счастье, в зал вбежала огромная собака. Кузя, конечно, зашипел и вскочил мне на плечо. Но собака и не собиралась на него кидаться. Я нагнулся и погладил ее по рыжей спинке.

— Ах, ты любишь собак! Очень хорошо! — ехидно сказала Запятая и хлопнула в ладоши. Тут же передо мной опять повисла в воздухе черная доска. На ней было написано мелом: «С… бака».

Я быстро сообразил в чем дело. Взял мел и вписал букву «а». Получилось: «Сабака».

Запятая расхохоталась. Глагол нахмурил седые брови. Восклицательный заахал и заохал. Собака оскалилась и зарычала на меня. Я испугался ее злой морды и побежал. Она погналась за мной. Кузя отчаянно шипел, вцепившись когтями в мою куртку. Я догадался, что неправильно вставил букву. Вернулся к доске, стер «а» и написал «о». Собака тут же перестала рычать, лизнула мою руку и выбежала из зала. Теперь я никогда не забуду, что собака пишется через «о».

— Может быть, только эта собака пишется через «о»? — спросил Кузя. — А все другие через «а»?

— Кот такой же невежда, как его хозяин, — хихикнула Запятая, но Кузя ей возразил, что собак он знает лучше, чем она. От них, по его мнению, можно всегда ожидать любой подлости.

Пока шел этот разговор, в высокое окно заглянул солнечный луч. В зале сразу посветлело.

— Ах! Солнце! Чудесно! Прелестно! — радостно выкрикивал восклицательный.

— Ваше величество, солнце, — шепнула Запятая Глаголу. — Спросите невежду…

— Хорошо, — согласился Глагол и махнул рукой. На черной доске исчезло слово «собака» и появилось слово «со… нце».

— Какая буква пропущена? — спросил Вопросительный.

Я прочел еще раз: «Со… нце». По-моему, тут ничего не пропущено. Просто ловушка! А я в нее не попадусь! Если все буквы на месте, зачем же вставлять лишние? Что было, когда я об этом сказал! Запятая хохотала как сумасшедшая. Восклицательный плакал и ломал ручки. Глагол хмурился все больше и больше. Луч солнца скрылся. В зале стало темно и очень холодно.

— Ах! Увы! Ох! Солнце! Умираю! — вопил Восклицательный.

— Где солнце? Где тепло? Где свет? — беспрерывно, как заведенный, спрашивал Вопросительный.

— Мальчишка рассердил солнце! — гневно гремел Глагол.

— Я замерзаю, — плакал Кузя и прижимался ко мне.

— Отвечай, как пишется слово «солнце»! — приказал Глагол.

В самом деле, как пишется слово «солнце»? Зоя Филипповна всегда советовала нам изменять слово так, чтобы все сомнительные и скрытые буквы вылезали наружу. Быть может, попробовать? И я начал выкрикивать: «Солнце! Солнышко! Солнечный!» Ага! Вылезла буква «л». Я схватил мел и быстро вписал ее. В эту же минуту солнце снова заглянуло в зал. Стало светло, тепло и очень весело. В первый раз я понял, как сильно люблю солнце.

— Да здравствует солнце через букву «л»! — весело запел я.

— Ура! Солнце! Свет! Радость! Жизнь! — кричал Восклицательный.

Я завертелся на одной ножке и тоже стал выкрикивать:

Солнышку веселому
Школьный наш привет!
Нам без солнца милого
Просто жизни нет.
— Замолчать! — рявкнул Глагол.

Я так и замер на одной ножке. Веселье сразу пропало. Даже стало как-то неприятно и страшновато.

— Прибывший к нам ученик четвертого класса Виктор Перестукин, — сурово говорил старик, — обнаружил редкое, безобразное невежество. Проявил презрение и нелюбовь к родному языку. За это он будет сурово наказан. Я удаляюсь для вынесения приговора. Заключить Перестукина в квадратные скобки!

Глагол ушел. Запятая побежала за ним и все время приговаривала на ходу:

— Никакой пощады! Только никакой пощады, ваше величество!

Человечки принесли большие железные скобки и поставили их слева и справа от меня.

— Все это очень плохо, хозяин, — серьезно сказал Кузя и стал махать хвостом. Он всегда так делал, когда бывал чем-нибудь недоволен. — Нельзя ли улизнуть отсюда?

— Это было бы очень здорово, — ответил я, — но ты же видишь, что я арестован, заключен в скобки и нас сторожат. Кроме того, и мяч лежит неподвижно.

— Бедный! Несчастный! — застонал Восклицательный. — Ох! Ой! Увы! Увы! Увы!

— Тебе страшно, мальчик? — спросил Вопросительный.

Вот чудаки! Почему мне должно быть страшно? Почему меня нужно жалеть? — Не надо злить сильных, — сказал Кузя. — Одна моя знакомая кошка по имени Киса имела привычку злить цепного пса. Каких только гадостей она ему не говорила! И вот однажды пес сорвался с цепи и навсегда отучил ее от этой привычки.

Добрые знаки волновались все больше и больше. Восклицательный твердил, что я не понимаю опасности, которая надо мной нависла. Вопросительный задал мне кучу вопросов и под конец поинтересовался, нет ли у меня какой-нибудь просьбы.

Чего бы это попросить? Мы с Кузей посоветовались и решили, что сейчас самое время позавтракать. Знаки объяснили мне: я получу все, что пожелаю, если правильно напишу свое желание. Конечно, тут же выскочила доска и повисла передо мной. Чтобы не ошибиться, мы с Кузей обсудили этот вопрос еще раз. Кот не мог придумать ничего более вкусного, чем любительская колбаса. Я больше люблю полтавскую. Но в словах «любительская» и «полтавская» можно наделать пропасть ошибок. Поэтому я решил попросить просто колбасы. Но есть колбасу без хлеба не очень-то вкусно. И поэтому для начала я написал на доске: «Хлеп». Но никакого хлеба мы с Кузей не увидели.

— Где же ваш хлеб?

— Написано неправильно! — хором ответили знаки.

— Не знать, как пишется такое важное слово! — проворчал кот.

Придется есть колбасу без хлеба. Делать нечего.

Я взял мел и крупно вывел: «Калбаса».

— Неправильно! — закричали знаки.

Я стер и написал: «Калбоса».

— Неправильно! — завопили знаки.

Я опять стер и написал: «Колбоса».

— Неправильно! — заорали знаки. Я разозлился и швырнул мел. Они просто издевались надо мной.

— Поели и хлеба, и колбасы, — вздохнул Кузя. — Непонятно, зачем мальчики ходят в школу. Неужели тебя там не научили правильно написать хоть одно съедобное слово?

Одно съедобное слово я, пожалуй, мог бы написать правильно. Я стер «колбасу» и написал «лук». Тотчас же появились Точки и внесли на блюде очищенный лук. Кот обиделся и зафыркал. Он не ел лука. Я его тоже не любил. А есть хотелось ужасно. Мы начали жевать лук. Из глаз потекли слезы.

Вдруг раздался гонг.

— Не плачь! — крикнул Восклицательный. — Еще есть надежда!

— Как ты относишься к Запятой, мальчик? — спросил Вопросительный.

— По мне, она вовсе не нужна, — ответил я откровенно. — Читать можно и без нее. Ведь когда читаешь, то не обращаешь на запятые никакого внимания. А вот когда пишешь и забудешь ее поставить, тебе непременно попадет.

Восклицательный еще больше расстроился и стал охать на все лады.

— А ты знаешь, что запятая может решить судьбу человека? — спросил Вопросительный.

— Хватит рассказывать сказки, я не маленький!

— Мы с хозяином уже давно не котята, — поддержал меня Кузя.

В зал вошли Запятая и несколько Точек, которые несли большой свернутый лист бумаги.

— Это приговор, — объявила Запятая.

Точки развернули лист. Я прочел:

ПРИГОВОР
по делу невежды Виктора Перестукина:

КАЗНИТЬ НЕЛЬЗЯ ПОМИЛОВАТЬ.

— Казнить нельзя! Помиловать! Ура! Помиловать! — радовался Восклицательный. — Казнить нельзя! Ура! Прекрасно! Великодушно! Ура! Чудесно!

— Вы думаете, казнить нельзя? — серьезно спросил Вопросительный. Видно, он сильно сомневался.

О чем они говорят? Кого казнить? Меня? Да какое они имеют право? Нет, нет, это какая-то ошибка!

Но Запятая ехидно посмотрела на меня и сказала:

— Знаки неверно понимают приговор. Казнить тебя надо, помиловать нельзя. Вот так надо и понимать.

— За что казнить? — закричал я. — За что?

— За невежество, лень и незнание родного языка.

— Но ведь тут ясно написано: казнить нельзя.

— Это нечестно! Мы будем жаловаться, — вопил Кузя, хватая запятую за хвостик.

— Ах! Ох! Ужасно! Не переживу! — стонал Восклицательный.

Мне стало страшно. Хорошо же расправились со мной мои учебники! Вот как начались обещанные опасности. Просто не дали человеку оглядеться как следует — и пожалуйста, сразу вынесли смертный приговор. Тут уж хочешь или не хочешь, а справляйся сам. Пожаловаться некому. Здесь никто не защитит. Ни родители, ни учителя. Милиции и суда здесь тоже, конечно, нет. Прямо как в старое время. Что царь захотел, то и делал. Вообще этого царя, его величество Глагол Повелительного Наклонения, следовало бы тоже ликвидировать, как класс. Распоряжается тут всей грамматикой!..

Восклицательный ломал ручки и все время выкрикивал какие-то междометия. Из его глазок катились мелкие слезки Вопросительный приставал к Запятой:

— Неужели вы ничем не можете помочь несчастному мальчику?

Они все-таки были славные ребята, эти знаки!

Запятая немного поломалась, но потом ответила, что я сам мог бы себе помочь, если бы знал, где надо поставить запятую в приговоре.

— Пусть он наконец поймет, какое значение имеет запятая, — важно сказала горбунья. — Запятая даже может спасти человеку жизнь. Вот пусть Перестукин и постарается спасти себя, если он этого хочет.

Конечно, я этого хотел!

Запятая хлопнула в ладошки, и на стене появились огромные часы. Стрелки показывали без пяти минут двенадцать.

— Пять минут на размышление, — скрипела старуха. — Ровно в двенадцать запятая должна стоять на месте. В двенадцать часов и одну минуту уже будет поздно.

Она сунула мне в руку большой карандаш и сказала:

— Раз!

Часы тут же принялись громко отстукивать и отсчитывать время: «Тик-так, тик-так, тик-так». Вот протекают несколько раз — и минута долой. А их всего пять.

— Вопросы будут? — дрожащим голосом спросил Вопросительный.

— Будут, — обрадовался я. — Куда мне поставить запятую?

— Увы! Решай сам! — заплакал Восклицательный.

Кузя подбежал к нему и стал ласкаться.

— Подскажи, подскажи моему хозяину, где надо поставить эту проклятую запятую, — умолял Кузя. — Подскажи, просят же тебя как человека!

— Подсказать? — завизжала Запятая. — Ни в коем случае! У нас подсказка строго запрещена!

А часы тикали. Я взглянул на них и обомлел: они уже успели отстучать три минуты.

— Зови Географию! — завопил Кузя. — Разве ты не боишься смерти?

Я боялся смерти. Но… а как же тогда быть с закаливанием воли? Я же должен презирать опасность, а не бояться ее? А если я сейчас струшу, где я потом опять достану себе опасность? Нет, это мне никак не подходит. Звать никого нельзя. Что я, в самом деле, скажу Географии? «Здравствуйте, уважаемая География! Извините за беспокойство, но я, понимаете, немножко сдрейфил…»

А часы тикали.

— Торопись, мальчик! — закричал Восклицательный. — Ох! Ах! Увы!

— Знаешь ли ты, что осталось всего две минуты? — тревожно спросил Вопросительный.

Кузя заурчал и вцепился когтями в подол Запятой.

— Ты желаешь мальчику смерти, — злобно шипел кот.

— Он ее заслужил, — ответила старуха, отдирая кота.

— Что же мне делать? — нечаянно вслух спросил я.

— Рассуждать! Рассуждать! Ах! Увы! Рассуждать! — выкрикивал Восклицательный. Слезки лились из его печальных глазок.

Хорошенькое дело — рассуждать, когда… Если я поставлю запятую после слова «казнить», то будет так: «Казнить, нельзя помиловать». Значит, получится — нельзя помиловать? Нельзя!

— Увы! Ох! Несчастье! Нельзя помиловать! — зарыдал Восклицательный. — Казнить! Увы! Ох! Ах!

— Казнить? — спросил Кузя. — Нам это не подходит.

— Мальчик, разве ты не видишь, что осталась всего одна минута? — Сквозь слезы спрашивал Вопросительный.

Одна последняя минута… А что будет потом? Я зажмурил глаза и стал быстро-быстро рассуждать:

— А если поставить запятую после слов «казнить нельзя»? Тогда получится: «Казнить нельзя, помиловать». Вот это нам и надо! Решено. Ставлю.

Я подошел к столу и нарисовал большую запятую в приговоре после слова «нельзя». В ту же самую минуту часы пробили двенадцать раз.

— Ура! Победа! Ах! Хорошо! Чудесно! — радостно прыгал Восклицательный, а вместе с ним и Кузя.

Запятая сразу подобрела.

— Помни, что, когда ты даешь своей голове работу, всегда добиваешься цели. Не сердись на меня. Лучше подружись со мной. Когда ты научишься ставить меня на мое место, я не причиню тебе никаких неприятностей.

Я твердо обещал ей, что научусь.

Наш мяч зашевелился, и мы с Кузей заторопились.

— До свидания, Витя! — кричали вслед знаки препинания. — Мы еще с тобой встретимся на страницах книг, на листах твоих тетрадей!

— Не путай меня с братом! — кричал Восклицательный. — Я всегда восклицаю!

— Ты не забудешь, что я всегда спрашиваю? — спрашивал Вопросительный.

Мяч выкатился за ворота. Мы побежали за ним. Я оглянулся и увидел, что все машут мне руками. Даже важный Глагол выглянул из окна замка. Я помахал им всем сразу обеими руками и бросился догонять Кузю.

Долго еще слышались выкрики Восклицательного. Потом все смолкло, и замок скрылся за холмом.

Мы с Кузей шли за мячом и обсуждали все, что с нами произошло. Я был очень рад, что не вызвал Географию, а спас себя сам.

— Да, это вышло удачно, — согласился Кузя. — Мне припоминается похожая история. Один мой знакомый кот по имени Трошка служил в мясном отделе магазина самообслуживания. Он никогда не ждал, пока продавец расщедрится и бросит ему довесок. Трошка самообслуживался: он сам угощал себя лучшим куском мяса. Этот кот всегда говорил: «Никто так о тебе не позаботится, как ты сам».

Что за противная привычка была у Кузи — десять раз на дню рассказывать всякие некрасивые истории про каких-то драных кошек и котов. Чтобы облагородить Кузю, я стал рассказывать ему о дружбе между людьми и животными. Вот, например, он сам, Кузя, вел себя как верный друг, когда я попал в беду. Теперь уж я могу на него положиться. Кот замурлыкал на ходу. Видно, ему нравится, когда его хвалят. Но тут же он вспомнил какую-то рыжую кошку по имени Фроська, которая говорила: «Ради дружбы отдам последнюю мышь». Мне стало ясно, что облагородить его не удастся. Кузя — животное неподдающееся. Даже сама Зоя Филипповна ничего не смогла бы с ним поделать. Я решил рассказать ему еще одну полезную историю, которую слышал от папы.

Я рассказывал Кузе, как кошки и собаки стали друзьями человека, как человек выбрал их среди других диких животных. И что же мне ответил мой нахальный кот? Собаку, по его мнению, человек выбрал сам — и совершил ужасную ошибку. Ну а кошку… с кошкой все обстояло совсем не так: не человек выбрал кошку, а, наоборот, кошка выбрала человека.

Меня так рассердили Кузины рассуждения, что я надолго замолчал. Продолжай я с ним разговаривать, так он, чего доброго, дошел бы до того, что объявил бы царем природы не человека, а кошку. Нет, Кузиным воспитанием надо было заняться серьезно. Почему я раньше не задумывался об этом? Почему я раньше вообще ни о чем не задумывался? Запятая сказала, что если я дам своей голове работу, то всегда выйдет толк И правда. Я подумал тогда у ворот, вспомнил правило, которое почти забыл, и оно мне здорово пригодилось. Помогло мне это и тогда, когда я с карандашом в руках решал, куда ставить запятую. Я бы, наверно, никогда не отставал в классе, если бы думал о том, что делаю. Конечно, для этого надо слушать на уроке, что говорит учительница, а не играть в «крестики — нолики». Что я, глупее Женьчика, что ли? Если я закалю волю и возьму себя в руки, еще неизвестно, у кого будут лучшие отметки к концу года.

А интересно было бы посмотреть, как справилась бы на моем месте Катя. Хорошо, что она не видела меня в замке у Глагола. Вот разговоров было бы… Нет, все же я доволен, что побывал в этой стране. Во-первых, я теперь всегда буду правильно писать слово «собака» и «солнце». Во-вторых, я понял, что правила грамматики учить все же надо. Они могут пригодиться при случае. А в-третьих, оказалось, что знаки препинания в самом деле нужны. Вот если бы мне дали прочесть целую страницу без знаков препинания, смог бы я ее прочесть и понять, что там написано? Я бы читал, читал, не переводя дыхания, пока не задохнулся. Что тут хорошего? Кроме того, я мало что понял бы от такого чтения.

Так я думал про себя. Кузе все это рассказывать было не к чему. Я так раздумался, что не сразу заметил, что кот начал жаловаться на жару. В самом деле, стало очень жарко. Чтобы подбодрить Кузю, я затянул песенку, и Кузя подхватил:

Мы весело шагаем,
Мы песенку поем.
Опасность презираем!
На трудности плюем!
Дальше мы петь не смогли. Во рту пересохло. Очень хотелось пить. Трава под ногами сильно пожелтела. Листья свернулись в трубочку. Земля стала твердая, словно асфальт, а местами даже потрескалась.

Ах как хотелось пить, но нигде не было ни одного ручейка. Кузя изнывал от жажды. Я сам много бы дал за стакан газированной с сиропом. Даже без сиропа… Но об этом можно было только мечтать…

Мы шли мимо русла высохшей речки. На его дне, как на сковородке, валялись сухие рыбки.

— Куда девалась вода? — жалобно спрашивал Кузя. — Неужели тут нет ни графинов, ни чайников, ни ведер, ни кранов? Нет всех этих полезных и хороших вещей, из которых добывается вода?

Я молчал. Мой язык как будто высох и не ворочался.

А наш мяч все катился. Он остановился только на полянке, выжженной солнцем. Посредине нее торчало голое скрюченное дерево. А вокруг поляны скрипел сухими черными ветками голый лес.

Я сел на холмик, засыпанный пожелтевшими листьями. Кузя прыгнул мне на колени. Ох как нам хотелось пить! Я даже не знал, что можно так хотеть пить. Все время я как будто видел холодную струю. Она так красиво льется из крана и весело поет.

Вспоминался мне и наш хрустальный кувшин, и даже капельки на его хрустальных бочках.

Я закрыл глаза и, как во сне, увидел тетю Любашу: на углу нашей улицы она продавала газированную воду. Тетя Любаша держала стакан холодной воды с вишневым сиропом. Ах, этот стаканчик бы! Пусть без сиропа, пусть даже не газированной… Да что там стаканчик! Сейчас я мог бы выпить целое ведро.

Вдруг холмик подо мной зашевелился. Потом стал расти и сильно раскачиваться.

— Держись, Кузя! — закричал я и скатился вниз.

— Здесь горки и те сумасшедшие, — ворчал Кузя.

— Я не горка, я верблюд, — услышали мы чей-то жалобный голос.

Наша «горка» встала на ноги, отряхнула с себя листья, и мы в самом деле увидели верблюда. Кузя тут же выгнул спинку и спросил:

— Ане собираетесь ли вы съесть мальчика и его верного кота? Верблюд сильно обиделся.

— Неужели вы не знаете, кот, что верблюды едят траву, сено и колючки? — насмешливо спросил он Кузю. — Единственная неприятность, которую я могу вам сделать, — это плюнуть на вас. Но я не собираюсь плеваться. Мне не до этого. Даже я, верблюд, умираю от жажды.

— Пожалуйста, не умирайте, — попросил я бедного верблюда, но он только застонал в ответ.

— Никто дольше верблюда не может переносить жажду. Но наступает время, когда и верблюд протягивает ноги. В лесу уже много зверей погибло. Есть еще живые, но и они умрут, если их немедленно не спасти.

Из лесу доносились тихие стоны. Мне было так жалко несчастных зверушек, что я немножко забыл о воде.



— А могу я чем-нибудь помочь им? — спросил я верблюда.

— Ты можешь их спасти, — ответил верблюд.

— Тогда побежим в лес, — сказал я.

Верблюд рассмеялся от радости, а Кузя совсем не обрадовался.

— Думай, что говоришь, — недовольно шипел кот. — Как это ты можешь их спасти? Какое тебе дело до них?

— Ты эгоист, Кузя, — сказал я ему спокойно. — Обязательно пойду их спасать. Вот верблюд расскажет мне, что надо сделать, я их и спасу. А ты, Кузя…

Только было собрался сказать Кузе, что я думаю о его выходке, как рядом со мною что-то сильно затрещало. Скрюченное дерево распрямило сухие ветки и превратилось в сморщенную худую старуху в рваном платье. В ее спутанных волосах застряли сухие листья.



Верблюд со стоном шарахнулся в сторону. Старуха стала разглядывать нас с Кузей. Мне было совсем не страшно, даже когда она загудела басом:

Кто здесь кричит, нарушая покой?
Скверный мальчишка, кто ты такой?
— Не говори, что ты Перестукин, — испуганно зашептал Кузя.

— Скажи, что ты Серокошкин.

— Сам ты Серокошкин. А моя фамилия — Перестукин, и мне нечего ее стыдиться.

Как только старуха услышала это, она сразу переменилась, согнулась пополам, состроила сладкую улыбку и от этого стала еще противней. И вдруг… она стала расхваливать меня на все лады. Она хвалила, я удивлялся, а верблюд стонал. Она говорила, что именно я, Виктор Перестукин, помог ей превратить зеленый сухой лес в сухие бревна. Все борются с засухой, один только я, Виктор Перестукин, оказался ее лучшим другом и помощником. Оказывается, что я, Виктор Перестукин, сказал на уроке волшебные слова…

— Так я и знал, — отчаянно завопил Кузя. — Наверное, ты, хозяин, брякнул что-нибудь неподходящее.

— Твой хозяин, — застонал верблюд, — брякнул на уроке, что вода, которая испаряется с поверхности рек, озер, морей и океанов, исчезает.

— Круговорот воды в природе, — вспомнил я. — Зоя Филипповна! Пятая двойка!

Старуха выпрямилась, подбоченилась и забасила:

Он правильно сказал, что навсегда
Исчезнет ненавистная вода
И все живое сгинет без следа.
Это чучело почему-то говорило только стихами. От ее слов пить хотелось еще больше. Из леса снова послышались стоны. Верблюд подошел ко мне и зашептал на ухо:

— Ты можешь спасти несчастных… Вспомни круговорот воды, вспомни!

Легко сказать — вспомни. Зоя Филипповна битый час держала меня у доски, и то я ничего не мог вспомнить. — Ты должен вспомнить! — злился Кузя. — По твоей вине мы страдаем. Ведь это ты сказал на уроке дурацкие слова.

— Какая ерунда! — закричал я сердито. — Что могут сделать слова?

Старуха заскрипела своими сухими сучьями и опять стала говорить стихами:

Вот что сделали слова:
В сено высохла трава,
Больше дождь не будет капать,
Звери вытянули лапы,
Пересохли водопады,
И засохли все цветы.
Это то, что мне и надо, —
Царство мертвой красоты.
Нет, это было невыносимо! Кажется, я в самом деле что-то натворил. Придется все-таки вспомнить круговорот. И я начал бормотать:

— Вода, испаряется с поверхности рек, озер, морей…

Старуха испугалась, что я вспомню, и пустилась плясать, да так, что сухие ветки и листья летели во все стороны. Она волчком вертелась передо мной и выкрикивала:

Я ненавижу воду,
Дождей я не терплю.
Засохшую природу
Я до смерти люблю.
Голова у меня кружилась, пить хотелось все больше и больше, но я не сдавался и вспоминал изо всех сил:

— Вода испаряется, превращается в пар, превращается в пар и…

Старуха подбежала ко мне, замахала руками перед самым носом и стала шипеть:

В это самое мгновенье
На тебя найдет забвенье,
Все, что знал и что учил,
Ты забыл, забыл, забыл…
О чем я спорил со старухой? Почему злился на нее? Ничего не помню.

— Вспоминай, вспоминай! — отчаянно кричал Кузя, прыгая на задних лапах. — Ты говорил, вспоминал…

— О чем говорил?

— О том, что пар превращается…

— Ах да, пар!.. — Я вдруг все вспомнил: — Пар охлаждается, превращается в воду и падает на землю дождем. Идет дождь!

Внезапно набежали тучи, и сразу же на землю упали крупные капли. Потом они стали падать все чаще и чаще — земля потемнела.

Зазеленели листья деревьев и трава. По руслу реки весело побежала вода. С вершины скалы с шумом хлынул водопад. Из лесу послышались радостные голоса зверей и птиц.

Я, Кузя и верблюд, промокшие насквозь, плясали вокруг перепуганной Засухи и кричали ей прямо в ее корявые уши:

Дождик, дождик, шибче лей-ка!
Гибни, Засуха-злодейка!
Будет дождик долго лить,
Будут звери много пить.
Старуха вдруг изогнулась, растопырила руки и снова превратилась в сухое скрюченное дерево. Все деревья шумели свежими зелеными листьями, только одно дерево — Засуха — стояло голое и сухое. Ни одна дождинка на него не падала.

Из лесу выбежали звери. Они вволю напились воды. Зайцы прыгали и кувыркались. Лисы махали рыжими хвостами. Белки скакали по веткам. Ежи катались, как мячики. А птицы стрекотали так оглушительно, что я не мог понять ни слова из всей их болтовни. Моего кота охватил телячий восторг. Можно было подумать, что он нализался валерьянки.

— Пейте! Лакайте! — кричал Кузя. — Это мой хозяин сделал дождь! Это я помог хозяину достать столько воды! Пейте! Лакайте! Пейте сколько влезет! Мы с хозяином угощаем всех!

Не знаю, сколько времени мы бы вот так веселились, если бы из лесу не раздался страшный рев. Птицы исчезли. Звери мгновенно разбежались, словно их тут и не было. Только верблюд остался, но и он задрожал от страха.

— Спасайтесь! — закричал верблюд. — Это белый медведь. Он заблудился. Бродит тут и ругает Виктора Перестукина. Спасайтесь!

Мы с Кузей быстро зарылись в кучу листьев. Бедняга верблюд не успел удрать.

На полянку вывалился огромный белый медведь. Он стонал и обмахивался веткой. Он жаловался на жару, рычал и ругался. Наконец он заметил верблюда. Мы не дыша лежали под мокрыми листьями, все видели и все слышали.

— Это что такое? — ревел медведь, указывая лапой на верблюда.

— Это, простите, я — верблюд. Травоядное животное.

— Я так и думал, — с отвращением сказал медведь. — Горбатая корова. Зачем ты родился таким уродом?

— Простите. Больше не буду.

— Прощу, если ты скажешь, где находится север.

— С большой радостью скажу, если вы мне объясните, что такое север. Круглое это или длинное? Красное или зеленое? Чем пахнет и какое на вкус?

Медведь, вместо того чтобы поблагодарить вежливого верблюда, с ревом на него набросился. Тот припустил изо всех своих длинных ног в лес. В минуту оба исчезли из глаз.

Мы вылезли из кучи листьев. Мяч медленно тронулся, и мы побрели за ним. Мне очень жаль было, что из-за этого грубияна медведя мы потеряли такого хорошего парня, как верблюд. Но Кузя о верблюде не жалел. Он все еще продолжал хвастаться тем, что мы с ним «сделали воду». Я не слушал его болтовни. Я опять думал. Так вот что значит круговорот воды в природе! Оказывается, вода на самом деле не исчезает, она просто превращается в пар, а потом охлаждается и опять падает на землю в виде дождя. А если бы она совсем исчезла, то понемножку бы солнце все высушило и мы, люди, и животные, и растения высохли. Как те рыбки, которых я видел на дне высохшей речки. Вот так так! Выходит, что Зоя Филипповна поставила мне двойку за дело.

Самое смешное, что и на уроке она говорила мне то же самое, и не раз. Почему же я не понял и не запомнил? Потому, наверно, что слушал и не слышал, смотрел и не видел…

Солнца не было видно, а все же становилось жарко. Снова захотелось пить. Но, хотя лес по сторонам нашей дорожки и зеленел, речки мы нигде не видели.

Мы шли. Все шли да шли. Кузя успел рассказать мне с десяток историй про собак, котов и мышей. Оказывается, он близко знаком с Люськиной кошкой по имени Топси. Мне всегда казалось, что Топси какая-то вялая и неигривая. К тому же она очень уж плаксиво и противно мяукала. Не замолчит, пока ей чего-нибудь не сунешь. А я не люблю попрошаек. Кузя мне рассказал, что Топси к тому же еще и воровка. Кузя клялся, что это она на прошлой неделе стащила у нас большой кусок свинины. Моя мама подумала на него и отхлестала его мокрым кухонным полотенце. Кузе это было не так больно, как обидно. А Топси так обожралась краденной свининой, что даже заболела. Люсина бабушка носила ее к ветеринару. Вот я вернусь, открою Люське глаза на ее милую кошечку. Я эту самую Топси обязательно разоблачу.



За разговорами мы не заметили, как подошли к какому-то чудному городу. Дома в нем были круглые, как цирк-шапито, или квадратные, или даже треугольные. Людей на улицах видно не было.

Наш мяч вкатился на улицу странного города и замер. Мы подошли к большому кубу и остановились перед ним. Два кругленьких человечка в белых халатиках и шапочках продавали газированную воду. На шапочке у одного продавца был нарисован плюс, а у другого — минус.

— Скажите, — робко спросил Кузя, — а вода у вас настоящая?

— Положительно настоящая, — ответил Плюс. — Не желаете ли выпить?

Кузя облизнулся. Нам очень хотелось пить, но вот беда — у меня не было ни копейки, а у Кузи и подавно.

— У меня нет денег, — признался я продавцам.

— А у нас вода продается не за деньги, а за правильные ответы.

Минус хитро прищурился и спросил:

— Семью девять?

— Семью девять… семью девять… — забормотал я, — кажется, тридцать семь.

— Мне так не кажется, — сказал Минус. — Ответ отрицательный.

— Дайте мне бесплатно, — попросил Кузя. — Я кот. И не обязан знать таблицу умножения.

Оба продавца вынули какие-то бумаги, читали их, листали, просматривали и потом хором объявили Кузе, что у них нет распоряжения поить неграмотных котов бесплатно. Пришлось Кузе только облизнуться.

К киоску подкатил велосипедист.

— Скорее воды! — закричал от, не слезая с велосипеда. — Я очень тороплюсь.

— Семью семь? — спросил Минус и протянул ему стакан с искристой розовой водой.

— Сорок девять. — Ответил гонщик, на ходу выпил воду и умчался.

Я спросил продавцов, кто он такой. Плюс рассказал, что это знаменитый гонщик, который занимается тем, что проверяет домашние работы по арифметике.

Ужасно хотелось пить. Особенно когда перед глазами стояли сосуды с прохладной розовой водой. Я не выдержал и попросил задать еще вопрос.

— Восемью девять? — спросил Минус и налил воды в стакан. Она так и шипела, так и покрывалась пузырьками.

— Семьдесят шесть! — выпалил я, надеясь, что попаду.

— Мимо, — сказал Минус и выплеснул воду. Было страшно неприятно смотреть, как чудесная вода впитывалась в землю.

Кузя стал тереться о ноги продавцов и униженно просить, чтобы они задали его хозяину легкий, самый легкий вопрос, на который смог бы ответить любой лодырь и двоечник. Я прикрикнул на Кузю. Он замолчал, а продавцы насмешливо переглянулись.

— Дважды два? — улыбаясь спросил Плюс.

— Четыре, — ответил я сердито. Мне было почему-то очень стыдно. Я выпил полстакана, а остальное отдал Кузе.

Ах как хороша была вода! Даже тетя Любаша никогда такую не продавала. Но воды было так мало, что я даже не разобрал, с каким она сиропом.

Гонщик снова показался на дороге. Он быстро крутил педали и пел:

Распевая, едет, едет,
Едет гонщик молодой.
На своем велосипеде
Он объехал шар земной.
Он летит быстрее ветра,
Не устанет никогда,
Сотни тысяч километров
Отмахает без труда.
Велосипедист проехал мимо и кивнул головой. Мне показалось, что он зря храбрится и уверяет в своей неутомимости. Я только хотел сказать об этом Кузе, как заметил, что кот сильно чем-то испуган. Шерсть у него стала дыбом, хвост распушился, спина изогнулась. Неужели здесь есть собаки?

— Спрячь, спрячь меня скорее! — взмолился Кузя. — Я боюсь… я вижу…

Я осмотрелся, но ничего на дороге не заметил. Но Кузя дрожал и твердил, что видит… ноги.

— Чьи ноги? — удивился я.

— В том-то и дело, что ничьи, — ответил кот, — очень я боюсь, когда ноги сами, без хозяина.

И правда, на дорогу вышли… ноги. Это были большие мужские ноги в старых башмаках и грязных рабочих брюках с оттопыренными карманами. На поясе брюки стягивал ремень, а выше ничего не было.

Ноги подошли ко мне и остановились. Мне стало как-то не по себе.

— А где же все остальное? — решился спросить я. — То, что выше пояса?

Ноги молча потоптались и замерли.



— Простите, вы что, живые ноги? — снова спросил я. Ноги качнулись вперед и назад. Наверно, они хотели сказать «да». Кузя урчал и фыркал. Ноги пугали его.

— Это опасные Ноги, — шипел он потихоньку. — Они убежали от своего хозяина. Порядочные Ноги так никогда не делают. Это нехорошие Ноги. Это беспризор…

Кот не успел договорить. Правая Нога дала ему здоровенного пинка. Кузя с визгом отлетел в сторону.

— Вот видишь, видишь?! — вопил он, отряхиваясь от пыли. — Это злые Ноги, отойди от них подальше!

Кузя хотел обойти Ноги сзади, но они изловчились и лягнули его. От обиды и боли кот кричал до хрипоты. Чтобы он успокоился, я взял его на руки и стал чесать ему подбородок и лобик. Он очень это любит.

Из треугольного дома вышел мужчина в спецовке. На нем были точно такие же брюки и башмаки, как и у Ног. Мужчина подошел поближе к Ногам и сказал:

— Не ходи ты далеко от меня, товарищ, заблудишься.

Мне захотелось узнать, кто отхватил этому товарищу половину туловища.

— Не трамвай ли его переехал? — спросил я.

— Он был таким же землекопом, как и я, — грустно ответил мужчина. — И не трамвай его переехал, а ученик четвертого класса Виктор Перестукин.

Уж это было слишком! Кузя зашептал мне:

— А не лучше ли нам убраться отсюда подобру-поздорову?

Я посмотрел на мяч. Он лежал спокойно.

— Взрослым стыдно говорить неправду, — упрекнул я землекопа. — Как мог Витя Перестукин переехать человека? Это же сказки.

Землекоп только вздохнул.

— Ничего ты, мальчик, не знаешь. Этот Виктор Перестукин решал задачу, и у него получилось, что траншею выкопали полтора землекопа. Вот и осталась от моего товарища только половина…

Тут я вспомнил задачу про погонные метры. Землекоп тяжело вздохнул и спросил, доброе ли у меня сердце. Откуда мне было это знать? Никто про это со мной не говорил. Правда, мама иногда утверждала, что у меня совсем нет сердца, но я в это не верил. Все-таки что-то стучит у меня внутри.

— Не знаю, — ответил я честно.

— Если бы у тебя было доброе сердце, — печально говорил землекоп, — ты пожалел бы моего бедного друга и постарался ему помочь. Надо только правильно решить задачу, и он снова станет тем, кем был раньше.

— Попробую, — сказал я, — попробую… А вдруг не сумею?!

Землекоп порылся в кармане и вытащил смятый листок. На нем моим почерком было написано решение задачи. Я задумался. А вдруг опять ничего не выйдет? А если получится, что траншею выкопал один с четвертью землекопа? Тогда от его товарища останется всего одна нога? Мне даже стало жарко от таких мыслей.

Потом я вспомнил совет Запятой. Это меня немножко успокоило.

Буду думать только о задаче, буду решать медленно. Буду рассуждать, как учил меня Восклицательный.

Я посмотрел на Плюса и Минуса. Они насмешливо подмигивали друг другу одинаковыми круглыми глазками. Не дали небось, жадюги, напиться!.. Я показал им язык. Они не удивились и не обиделись. Наверно, не поняли.

— Ваше мнение о мальчике, братец Минус? — спросил Плюс.

— Отрицательное, — ответил Минус. — А ваше, братец Плюс?

— Положительное, — кисло сказал Плюс.

По-моему, он врал. Но после их разговора я твердо решил справиться с задачей. Я начал решать. Думать только о задаче. Рассуждал, рассуждал, рассуждал до тех пор, пока задача не решилась. Ну и здорово же я обрадовался! Оказалось, что для рытья траншеи потребовалось не полтора, а целых два землекопа.

— Получилось два землекопа! — объявил я решение задачи.

И тут же Ноги сразу превратились в землекопа. Он был точно такой же, как и первый. Оба они поклонились мне и сказали:

В работе, в жизни и труде
Желаем мы тебе удачи.
Учись всегда, учись везде
И правильно решай задачи.
Плюс и Минус сорвали с голов шапочки, подбросили их в воздух и весело выкрикнули:

— Пятью пять — двадцать пять! Шестью шесть — тридцать шесть!

— Спаситель ты мой! — кричал второй землекоп.

— Великий математик! — восторгался его товарищ. — Встретишь Виктора Перестукина — передай, что он лодырь, глупый и злой мальчишка!

— Уж кто-кто, а он обязательно передаст, — съехидничал Кузя.



Мне пришлось обещать, что передам. А то землекопы ни за что не убрались бы.

Конечно, нехорошо, что они меня под конец обругали, но все же мне было очень приятно, что я сам решил эту трудную задачу. Ведь ее не могла решить даже Люськина бабушка, хотя она самая способная к арифметике из всех бабушек нашего класса. Может быть, у меня уже начал вырабатываться характер? Вот это было бы здорово!

Снова проехал велосипедист. Он уже не пел и не пил. Видно было, что он едва держался в седле.

Кузя неожиданно выгнул спину и зашипел.

— Что с тобой? Опять ноги? — спросил я.

— Не ноги, а лапы, — ответил кот, — а на лапах зверь. Спрячемся…

Мы с Кузей бросились к маленькому круглому домику с решетчатым окном. Дверь оказалась запертой, и нам пришлось забиться под крыльцо. Там, лежа под крыльцом, я вспомнил, что мне надо презирать опасность, а не прятаться. Я уже было выглянул, но увидел на дороге нашего старого знакомого — белого медведя. Надо было вылезти, но… очень уж страшно. Белых медведей даже укротители и то боятся.

Наш белый медведь казался еще более злым, чем при первой встрече. Он вздыхал, рычал, ругал меня, умирал от жажды, искал север.

Мы притаились, пока он не прошел мимо домика. Кузя стал допытываться, чем бы это я мог так досадить страшному зверю. Чудак Кузя. Если бы я сам это знал.

— Белый медведь — злой и беспощадный зверь, — пугал меня Кузя. — Интересно, ест ли он котов?

— Пожалуй, если и ест, то только морских котов, — сказал я Кузе, чтобы немножко его успокоить. Но точно я и сам не знал.

Вообще, пора бы отсюда убираться. Делать здесь было нечего. Но мяч лежал, и нам приходилось ждать.

Из круглого домика, под крыльцом которого мы прятались, донесся жалобный стон. Я подошел поближе.

— Пожалуйста, не ввязывайся ни в какие истории, — попросил меня Кузя.

Я постучал в дверь. Раздался еще более жалобный стон. Заглянул в окно и ничего не увидел. Тогда я стал колотить кулаком в дверь и громко кричать:

— Эй, кто там?!

— Это я, — послышалось в ответ. — Невинно осужденный.

— А кто ты такой?

— Я несчастный портной, меня обвинили в краже.

Кузя прыгал вокруг меня и требовал, чтобы я не связывался с вором. А мне было интересно узнать, что же украл портной. Я стал его расспрашивать, но портной не хотел сознаваться и уверял, что он самый честный человек на свете. Он утверждал, что его оклеветали.

— Кто же вас оклеветал? — спросил я портного.

— Виктор Перестукин, — нахально ответил заключенный.

Да что это на самом деле? То половина землекопа, то вор портной…

— Это неправда, неправда! — закричал я в окошко.

— Нет, правда, правда, — канючил портной. — Вот послушай.

Как заведующий швейной мастерской, я получил двадцать восемь метров ткани. Надо было узнать, сколько костюмов можно из нее сшить. И вот на мое горе этот самый Перестукин решает, что я должен сшить из двадцати восьми метров двадцать семь костюмов да еще получить один метр в остатке. Ну как же можно сшить двадцать семь костюмов, когда на один только костюм идет три метра?

Я вспомнил, что именно за эту задачу мне влепили одну из пяти двоек.

— Ерунда какая-то, — сказал я.

— Бред собачий, — добавил Кузя.

— Да, для вас ерунда, — захныкал портной, — а с меня на основании этого решения потребовали двадцать семь костюмов. Откуда я бы их взял? Тогда меня обвинили в краже и посадили за решетку. — А нет ли у вас с собой этой задачи? — спросил я.

— Конечно, есть, — обрадовался портной. — Мне ее вручили вместе с копией приговора.

Через решетку он протянул мне бумагу. Я ее развернул и увидел написанное моей рукой решение задачи. Совсем неправильное решение. Я сначала делил единицы, а потом десятки. Потому так глупо и получилось. Тут даже и думать много не пришлось, чтобы исправить решение. Я сказал портному, что он должен был сшить всего девять костюмов.

В этот момент дверь сама распахнулась и из нее выбежал человек. На поясе у него болтались большие ножницы, а на шее висел сантиметр. Человек обнял меня, подпрыгнул на одной ножке и закричал:

— Слава великому математику! Великому маленькому неизвестному математику слава! Позор Виктору Перестукину!

Потом он еще раз подпрыгнул и убежал. Его ножницы звякали, а сантиметр развевался по ветру.

На дорогу выехал еле живой велосипедист. Он задыхался, а потом вдруг как свалится с велосипеда! Я бросился поднимать его, но ничего не мог сделать. Он хрипел и закатывал глаза. — Умираю, умираю на посту, — шептал велосипедист. — Я не могу выполнить это страшное решение. Ах, мальчик, передай школьникам, что гибель веселого гонщика на совести Виктора Перестукина. Пусть отомстят за меня…

— Неправда! — возмутился я. — Никогда я вас не губил. Я вас даже не знаю!

— А… Так ты и есть Перестукин? — сказал гонщик и приподнялся. — Ну-ка, лодырь, реши задачу правильно, а не то тебе придется худо.

Он сунул мне в руки листок с задачей. Пока я читал условие задачи, гонщик ворчал:

— Решай, решай! Ты у меня узнаешь, как вычитать метры из людей. Ты у меня погоняешь велосипедистов по сто километров в час.



Конечно, сначала я старался решить задачу. Рассуждал как только мог, но пока ничего не получалось. По совести говоря, мне очень не понравилось, что гонщик так грубо со мной обращался. Когда меня просят помочь — это одно дело, а вот когда заставляют — другое. И вообще, попробуйте-ка сами думать, когда рядом с вами топают от злости ногами и ругают вас на все корки. Гонщик своей злобной болтовней мешал мне думать. Мне даже расхотелось рассуждать. Конечно, надо было взять себя в руки, но я, видно, еще недостаточно выработал волю для этого.

Кончилось тем, что я бросил листок и сказал:

— Задача не выходит.

— Ах, не выходит?! — зарычал гонщик. — Тогда сядешь туда, откуда ты выпустил портного! Посидишь там, подумаешь, пока не решишь.

В тюрьму мне не хотелось. Я бросился бежать. Гонщик помчался за мной. Кузя вскочил на крышу тюрьмы и оттуда всячески поносил гонщика. Он его сравнивал со всеми свирепыми псами, каких только встречал в жизни. Конечно, гонщик догнал бы меня, если бы не кот. Прямо с крыши Кузя бросился ему под ноги. Гонщик упал. Я не стал ждать, пока он поднимется, вскочил на его велосипед и покатил по дороге.

Гонщик и Кузя скрылись из виду. Я еще проехал немножко и слез с велосипеда. Надо было подождать Кузю и найти мяч. В суматохе я забыл посмотреть, где он. Велосипед я бросил в кусты, а сам свернул в лес, сел под дерево отдохнуть. Когда стемнеет, решил я, пойду искать своего кота. Было тепло и тихо. Прислонившись к дереву, я незаметно уснул. Когда открыл глаза, то увидел, что рядом со мной стоит старушка, опираясь на палочку. Она была в синей короткой юбке и белой кофточке. На ее седых косичках торчали пышные банты из белых нейлоновых лент. Такие ленты носили все наши девочки. Но больше всего меня удивило то, что на ее сморщенной шее болтался красный пионерский галстук.

— Бабушка, а почему на вас пионерский галстук? — спросил я.

— Потому, что я пионерка, — старушечьим голосом ответила она. — А ты, мальчик, из какого класса?

— Из четвертого.

— И я из четвертого… Ох как болят мои ноги! Я прошла много тысяч километров. Сегодня наконец должна встретиться со своим братом. Он идет мне навстречу.

— А почему вы идете так долго?

— О, это длинная и печальная история! — вздохнула старушка и села со мной рядом. — Один мальчик решал задачу. Из двух сел, расстояние между которыми двенадцать километров, вышли навстречу друг другу брат и сестра…

У меня просто заныло под ложечкой. Я сразу понял, что добра от ее рассказа ждать нечего. А старушка продолжала:

— Мальчик решил, что они встретятся через шестьдесят лет. Мы подчинились этому глупому, злому, неправильному решению. И вот все идет, идем… Измучились, постарели…

Наверно, она бы еще долго жаловалась и рассказывала о своем путешествии, но вдруг из-за кустов вышел старичок. Он был в трусиках, белой блузе и красном галстуке.

— Здравствуй, сестра, — прошамкал старичок-пионер.

Старушка расцеловала старичка. Они смотрели друг на друга и горько плакали. Мне стало их очень жаль. Я взял у старушки задачу и хотел ее перерешить. Но она только вздохнула и покачала головой. Она сказала, что эту задачу должен решить только Виктор Перестукин. Пришлось сознаться, что Перестукин — это я. Лучше бы я этого не делал!

— Теперь ты пойдешь с нами, — строго сказал старичок.

— Не могу, мне мама не позволяет, — отбивался я.

— А нам мама позволяла уходить из дому без спроса на шестьдесят лет?

Чтобы старички-пионеры мне не мешали, я залез на дерево и стал там решать. Задачка была пустяковая, не то что про гонщика. Я справился с ней быстро.

— Вы должны были встретиться через два часа! — закричал я сверху.

Старички тотчас же превратились в пионеров, и они очень обрадовались. Я слез с дерева и веселился вместе с ними. Мы взялись за руки, танцевали и пели:

Мы теперь уж не седые,
Мы ребята молодые.
Мы теперь не старики,
Мы опять ученики.
Мы закончили задачу.
Больше незачем шагать!
Мы свободны. Это значит —
Можно петь и танцевать!
Брат и сестра помахали мне на прощание и убежали.

Я опять остался один и начал думать о Кузе. Где мой бедный кот? Я вспомнил его смешные советы, глупые кошачьи истории, и мне становилось все грустнее… Совсем один в этой непонятной стране! Надо было скорее отыскать Кузю.

К тому же я потерял мяч. Это меня мучило. А если я никогда не смогу вернуться домой? Что ожидает меня, ведь каждую минуту здесь может случиться что-нибудь страшное. А не вызвать ли мне Географию?

Я решил идти и считать до тысячи. Если за это время ничего не произойдет, я буду считать до двух тысяч, ну а если что-то случится, тогда я позову на помощь… может быть, позову, а может быть, и нет…

Шел и считал очень медленно. Лес становился все гуще. Мне так захотелось видеть своего кота, что я не удержался и громко крикнул:

— Кузя!

И вдруг откуда-то донеслось гулкое мяуканье. Я очень обрадовался и стал громко звать кота.

— Я здесь, — послышался далекий неясный голос Кузи.

— Где ты? Я тебя не вижу.

— Сам ничего не вижу, — жаловался Кузя. — Посмотри наверх.

Я поднял голову и стал внимательно осматривать ветки. Они качались и шумели. Кузи нигде не было видно. Вдруг я заметил среди листвы серый мешок. В нем что-то шевелилось. Я тут же влез на дерево, добрался до мешка и развязал его. Охая и фыркая, оттуда вывалился растрепанный Кузя. Мы очень обрадовались друг другу. Так обрадовались, что чуть не свалились с дерева. Потом, когда мы слезли с него Кузя рассказал о том, как гонщик поймал его, сунул в мешок и повесил на дерево. Гонщик очень зол на меня. Он всюду разыскивает свой велосипед. Если гонщик поймает нас, то непременно посадит в тюрьму за нерешенную задачу и угон велосипеда.

Мы стали выбираться из леса. Вышли на небольшую полянку, где росло красивое высокое дерево. На его ветках висели булки, сайки, бублики и крендельки.

Хлебное дерево! Когда я говорил на уроке, что на хлебном дереве растут булочки и бублики, все смеялись надо мной. А что теперь сказали бы ребята увидев это дерево?

Кузя нашел другое дерево, на котором росли вилки, ножи, ложки. Железное дерево! И о нем я рассказывал. Тогда тоже все смеялись.

Кузе хлебное дерево понравилось больше, чем железное. Он понюхал румяную булочку. Ему очень хотелось съесть ее, но он не решался.

— Съешь да превратишься еще в собаку, — ворчал Кузя. — В странной стране надо всего остерегаться.

А я сорвал булку и съел. Она была теплая, вкусная, с изюмом. Когда мы подкрепились, Кузя стал искать колбасное дерево. Но здесь такие деревья не росли. Пока мы ели булки и болтали, из лесу вышла большая рогатая корова и уставилась на нас. Наконец-то мы увидели доброе домашнее животное. Не свирепого медведя, даже не верблюда, а милую деревенскую Буренку.

— Здравствуй, дорогая коровушка!

— Здравствуй, — равнодушно сказала корова и подошла поближе. Она внимательно разглядывала нас. Кузя спросил, чем это мы ей так понравились.

Корова вместо ответа подошла еще ближе и нагнула рога. Мы с Кузей переглянулись.

— Что ты собираешься делать, корова? — спросил Кузя.

— Ничего особенного. Я просто съем тебя.



— Да ты с ума сошла! — удивился Кузя. — Коровы не едят котов. Они едят траву. Это все знают! — Не все, — возразили корова. — Виктор Перестукин, например, не знает. Он Сказал на уроке, что корова — животное плотоядное. Поэтому я и стала есть других животных. Почти всех здесь уже съела. Сегодня съем кота, а завтра мальчика. Можно, конечно, съесть обоих сразу, но при таком положении приходится быть экономной.

Никогда я не встречал такой противной коровы. Я доказывал ей, что она должна питаться сеном и травой. А есть человека она не смеет. Корова лениво махала хвостом и твердила свое:

— Все равно я вас обоих съем. Начну с кота.

Мы так горячо спорили с коровой, что не заметили, как возле нас появился белый медведь. Бежать было уже поздно.

— Кто такие? — рявкнул медведь.

— Мы с хозяином путешествуем, — испуганно пискнул Кузя.

Я добавил, что путешествуем не просто так, бесцельно, а для образования. С научной целью. Медведь слушал, обмахивался веткой и ворчал. Ему было очень жарко в своей белой шубе.

Корова вмешалась в наш разговор. Она заявила, что мы с Кузей ее добыча и она не уступит нас медведю. В лучшем случае, так как она не желает вступать в конфликт, медведь может закусить мальчиком, а о коте не может быть и речи. Она твердо решила съесть его сама. Видно, она думала, что кот вкуснее мальчика. Нечего сказать, милое домашнее животное!..

Не успел медведь ответить корове, как сверху послышался шум. На нас посыпались листья и сломанные ветки. На тостом суку усаживалась огромная и странная птица. У нее были длинные задние лапы, короткие передние, толстый хвост и хорошенькая мордочка без всякого клюва. Два неуклюжих крыла торчали у нее за спиной. Птицы стаей, носились вокруг нее и тревожно кричали. Наверно, они тоже впервые увидели такую пташечку.

— Что это за уродина? — невежливо спросил медведь.

А корова поинтересовалась, можно ли ее есть. Кровожадная тварь! Мне хотелось запустить в нее камнем.

— Это птица? — удивленно спросил Кузя.

— Таких больших птиц не бывает, — ответил я.

— Эй, на дереве! — заревел медведь. — Ты кто такая?

— Я птица-кенгуру, — нежным голосом пропело чудовище.

— Врешь! — разозлился медведь. — Кенгуру не летают. Ты зверь, а не птица.

Корова тоже подтвердила, что кенгуру не птица. И тут же добавила:

— Взгромоздилась такая туша на дерево и строит из себя соловья. Слезай вниз, самозванка! Я тебя съем.

Кенгуру рассказала, что раньше она в самом деле была зверем, пока один добрый волшебник на уроке не объявил ее птицей. После этого у нее выросли крылья и она стала летать. Летать весело и приятно!

Завистливую корову разозлили слова кенгуру.

— Чего мы ее слушаем? — спросила она медведя. — Давайте ее лучше скушаем.

Тут я схватил здоровенную еловую шишку и угодил корове прямо в нос.

— До чего же ты кровожадная! — упрекал я корову.

— Ничего не поделаешь. Это все потому, что я плотоядная.

Мне понравилась веселая кенгуру. Только она одна не ругала меня и ничего не требовала.

— Слушай, кенгуриха! — проревел медведь. — Неужели ты в самом деле стала птицей?

Кунгуру клялась, что рассказала правду. Теперь она даже учится петь. И тут же затянула смешным голоском:

Такое счастье сниться
Нам может лишь во сне:
Внезапно стала птицей.
Летать приятно мне!
Была я кенгуру,
А птицею умру!
— Безобразие! — возмутился медведь. — Все перевернулось.

Коровы едят котов. Звери летают, как птицы. Белые медведи теряют родной север. Где это видано?

Корова недовольно замычала. Такой порядок и ей был не по душе. Только кенгуру была всем довольна. Она сказала, что даже благодарна за такое превращение доброму Виктору Перестукину.

— Перестукину? — грозно спросил медведь. — Я ненавижу этого мальчишку! Вообще я не люблю мальчишек!

И медведь бросился на меня. Я быстро взобрался на железное дерево. Кузя метнулся за мной. Кенгуру кричала, что стыдно и неблагородно преследовать беззащитного детеныша-человеныша. Но медведь лапами, а корова рогами стали трясти дерево. Кенгуру не могла видеть такую несправедливость, взмахнула крыльями и улетела.

— Не пытайся улизнуть, кот, — мычала корова снизу. — Я научилась ловить даже мышей, а их труднее поймать, чем кота.

Железное дерево раскачивалось все сильнее. Мы с Кузей бросали в медведя и корову ножи, вилки, ложки.

— Слезайте! — вопили звери.

Было ясно, что долго нам не продержаться. Кузя умолял меня срочно вызвать Географию. По правде сказать, я и сам уже хотел это сделать. Видали бы вы оскаленную жадную морду коровы!.. Она совсем не походила на ту красивую коровку, которая нарисована на сливочном шоколаде. А медведь был еще страшнее.

— Вызывай скорее Географию! — вопил Кузя. — Я боюсь их, боюсь!

Кузя судорожно цеплялся за ветки. Неужели и я такой же трус, как кот?

— Нет, мы еще продержимся! — крикнул я Кузе, но ошибся.

Железное дерево закачалось, заскрежетало, и с него градом посыпались железные плоды, а вместе с ними свалились и мы с Кузей.

— У-у, — зарычал медведь. — Теперь-то я с вами разделаюсь!

Корова потребовала соблюдать правила охоты. Она уступает мальчишку медведю, а кот принадлежит ей.

Последний раз я решил попытаться уговорить корову:

— Послушай, буренушка, ты все-таки должна питаться травой, а не котами.

— Ничего не могу сделать. Я плотоядная.

— Да совсем ты не плотоядная, — доказывал я в отчаянии. — Ты… ты… парнокопытная.

— Ну и что же?.. Я могу быть парнокопытной и плотоядной.

— Да нет же!.. Ты сеноядное… фруктоядное…

— Хватит молоть чепуху! — прервал меня медведь. — Лучше вспомни, где север.

— Одну минуточку, — попросил я медведя. — Ты, корова, травоядное животное! Травоядное!

Как только я это сказал, корова жалобно замычала и тут же стала жадно щипать траву.

— Наконец-то сочная травка! — радовалась она. — Мне так надоели суслики и мыши. От них у меня портится желудок. Я все же корова, люблю сено и траву.

Медведь очень удивился. Он спросил корову: а как же теперь будет с котом? Станет корова его есть или нет?

Корова обиделась. Она еще не сумасшедшая, чтобы есть кошек.

Коровы никогда этого не делают. Они едят траву. Это знают даже дети.

Пока корова и медведь спорили, я решил применить одну военную хитрость. Обману медведя: скажу ему, что я знаю, где находится север, а после вместе с Кузей улизну по дороге.

Медведь махнул лапой на корову и снова стал требовать, чтобы я показал ему север. Я для вида немного поломался, а потом обещал показать…

И вдруг я увидел наш мяч! Он сам прикатился ко мне, сам нашел нас! Это было очень кстати.

Мы втроем — я, Кузя и медведь — пошли за мячом. Противная корова даже не попрощалась с нами. Она так соскучилась по траве, что не могла от нее оторваться.

Идти нам было уже не так весело и приятно, как раньше. Рядом со мной пыхтел и ворчал медведь, и надо было еще придумать способ, как от него избавиться. Это оказалось делом нелегким, потому что он мне нисколько не верил и не спускал с меня глаз.

Эх, знать бы мне, где находится север! И компас мне папа подарил, и на уроках сто раз объясняли, так нет же — не слушал, не выучил, не понял.

Мы все шли да шли, а я пока ничего не мог придумать. Кузя потихоньку ворчал, что моя военная хитрость не удалась и надо сбежать от медведя без всякой хитрости.

Наконец медведь объявил, что если я не покажу ему север, то, когда мы дойдем вот до того дерева, он разорвет меня на части. Я ему наврал, что от того дерева до севера совсем близко. А что мне еще оставалось делать?

Мы все шли, шли, но до дерева никак не могли добраться. А когда наконец добрались, я сказал, что говорил не про это дерево, а во-он про то! Медведь понял, что его обманывают. Он оскалил зубы и приготовился к прыжку. И в этот самый страшный миг из лесу прямо на нас вдруг выскочила автомашина. Испуганный медведь взревел и рванул такую стометровку, какой не видели, наверно, ни на одной олимпиаде. Мгновение — и Мишки простыл след.

Автомашина резко остановилась. В ней сидели два человека, одетые точь-в-точь так, как я однажды видел в опере «Борис Годунов», которую передавали по телевизору. У того, что вертел баранку, на плече сидел сокол в шапочке, надвинутой на глаза, а у другого такой же сокол вцепился когтями в длинную кожаную рукавицу. Оба были бородатые, только один черный, а другой — рыжий. На заднем сиденье машины лежали две метлы, украшенные… собачьими головами. Все мы в изумлении смотрели друг на друга и молчали.

Первым очнулся Кузя. С отчаянным визгом он бросился бежать и ракетой взлетел на верхушку высокой сосны. Бородачи вылезли из автомашины и подошли ко мне.

— Кто таков? — спросил чернобородый.

— Я мальчик, — ответил я.

— Чей ты человек? — допытывался рыжебородый.

— Говорю же вам: я мальчик, а не человек.

Чернобородый внимательно осмотрел меня со всех сторон, потом пощупал мою трикотажную майку, удивленно покрутил головой и переглянулся с рыжебородым.

— Чудной какой-то, — сказал он со вздохом, — и рубаха вроде… заморская… Так чей же ты, паря, будешь?

— Русским языком вам сказал: я мальчик, ученик.

— Пойдешь с нами, — приказал рыжебородый. — Покажем тебя самому царю. Видать, ты из блаженных, а он блаженных любит.

Нет, эти бородачи — чудаки! Какого-то еще царя выкопали, о каких-то блаженных твердят. Я знал только одного из блаженных — храм Василия Блаженного. Такая была фамилия строителя храма.

Но при чем тут я?

— Вы что, историю не читали? — спросил я бородачей. — Какому царю вы собираетесь меня показывать? Царей давно нет. Последнего русского царя еще в семнадцатом году ликвидировали… как класс, — добавил я, чтобы им было понятней, этим неучам.

Бородачам мое выступление явно не понравилось. Они нахмурились и подошли еще ближе.

— Воровские слова говоришь? — грозно надвигался чернобородый. — Крути ему руки!

Рыжий быстро развязал свой кушак, стянул мне за спиной руки и бросил меня в автомашину. Не успел я и пикнуть, как она взревела и сорвалась с места. Сквозь пыль мелькнула голова Кузи, который бежал следом и что-то отчаянно вопил. Я расслышал только одно слово: «География!»

Все ясно. Кузя просил меня вызвать Географию, а я считал, что дела наши не так уж плохи. Еще можно повременить.

Бородачи везли меня, наверно, по очень плохой дороге. Машину подбрасывало, трясло и качало. Конечно, это был не асфальт.

Послышался колокольный звон. Я поднял голову и увидел храм Василия Блаженного. Тут же мне дали по уху, и я нырнул на дно. Автомашина подкатила к большому старинному дому. Меня долго вели по крутым узким лестничкам. Затем мне развязали руки и втолкнули в большую комнату со сводчатым потолком. Вдоль стен вместо стульев стояли широкие дубовые лавки. Середину комнату занимал большой стол, покрытый тяжелой красной скатертью. На нем, кроме телефона, ничего не было.

За столом сидел толстый и тоже бородатый мужчина. Он громко и со свистом храпел. Но мои бородачи не посмели его будить. Так мы и стояли молча, пока не зазвонил телефон. Толстяк проснулся и басом рявкнул в трубку:

— Дежурный опричник слушает… Нету царя… Где, где… На объекты поехал. Бояр истребляет, а землю раздает опричникам… Не опаздывает он, а задерживается… Подумаешь — совещание!.. Подождете, не велики баре… Все! Договорились!

И дежурный опричник повесил трубку. Он потянулся и зевнул так, что вывихнул себе челюсть. Рыжебородый подбежал к нему и быстро вправил челюсть на место. Дежурный тут же заснул, и только новый звонок заставил его открыть глаза.

— Зазвонили, — ворчал он, снимая трубку, — прямо как на телефонной станции. Ну чего еще? Вам сказано, нет царя.

Он хлопнул трубкой, еще раз зевнул, но на этот раз осторожно, и уставился на нас.

— Кто таков? — спросил он, указывая на меня толстым пальцем, украшенным огромным перстнем.

Мои бородачи низко поклонились и рассказали, как изловили меня. Слушать их было очень странно. Говорили как будто по-русски, и в то же время многих слов я не понимал. Я, по их мнению, был не то блаженным, не то чудным.

— Чудной? — медленно проговорил дежурный опричник. — Ну, коли чудной… в шуты его. А вы ступайте!

Мои бородачи еще раз поклонились и ушли, а я остался с глазу на глаз с дежурным опричником. Он важно сопел, разглядывал меня и барабанил по столу толстым пальцем.

В комнату вошел мальчик в длинном кафтанчике и красных сапожках. Дежурный толстяк живо вскочил и низко ему поклонился Мальчик ему на приветствие не ответил:

— Не след тебе сюда ходить, царевич, — сказал дежурный опричник, — это государев кабинет Ненароком.

— А ты меня, холоп, не гони, — перебил его мальчик и с большим удивлением уставился на меня.

Я ему подмигнул. Он удивился еще больше. Я хотел было показать ему язык, но раздумал. Вдруг обидится. А мне этого не хотелось. Хотя его и обозвали «царевичем», мне он понравился. Лицо у него было грустное и доброе. Вот он бы и мог мне рассказать, что здесь к чему. Но познакомиться поближе нам не пришлось. Вбежала какая-то страшная старуха и с криком уволокла мальчика. Он, бедняжка, и пикнуть не успел.

Дежурный опричник снова принялся меня рассматривать. Я решил поздороваться с ним на всякий случай. Вежливость никогда не вредит делу.

— Здравствуйте, товарищ дежурный опричник, — сказал я как можно культурнее.

Толстяк вдруг весь побагровел и рявкнул:

— В ноги, щенок!

Я осмотрелся вокруг, но никакого щенка не увидел.

— Где щенок? — спросил я его.

— Ты щенок! — заревел опричник.

— Я не щенок, — твердо возразил я. — Я мальчик.

— В ноги, говорю! — Он просто задыхался от злости.

Дались ему эти ноги! И что он этим хотел сказать? Это надо было срочно выяснить.

— Простите, в какие ноги?

— Тронутый! — вздохнул дежурный, вынул огромный платок и вытер пот с лица. Щеки его побледнели. — Блаженный.

В кабинет ворвался запыхавшийся молодой опричник.

— Государь вернулся! — выпалил он с порога. — Гневается, страсть! И Малюта Скуратов с ним! Дежурного требует!

Толстяк вскочил, испуганно перекрестился и побелел.

Оба они вихрем вылетели из кабинета и затопали по лестничкам. Я остался один. Надо было подумать, разобраться во всей этой истории. Как жаль, что со мной нет моего Кузи! Совсем, совсем один, и посоветоваться не с кем. Я сел в кресло и глубоко вздохнул.



В кабинет вошел боярин с почтовой сумкой на плече. Он спросил, где дежурный опричник. Я рассказал, что дежурного опричника вызвал к себе царь, который чем-то разгневан. Почтальон испуганно перекрестился. Я думал, что он тут же уйдет, но он нерешительно потоптался на месте и спросил, разумею ли я грамоте. Я ответил, что расписаться сумею. Почтальон подал мне книгу, и я расписался. Тогда он вручил мне свернутую трубкой бумагу и объявил, что это послание князя Курбского. Сказав, что послание надо отдать дежурному опричнику, почтальон ушел. От скуки я развернул трубку и с большим трудом стал разбирать послание князя Курбского. Читать это послание было очень трудно, но я все же кое-как прочел о том, что на Русь движутся несметные полчища Наполеона Буонапартия. Вот так раз! Мало всех этих приключений, так еще надвигается война!

Кто-то настойчиво скребется в дверь. Мыши? Нет, они не могли скрестись так громко. Я потянул к себе тяжелую большую ручку двери, и в комнату вбежал мой дорогой Кузя.

Кот страшно запыхался, был весь в пыли. Шерсть на нем взъерошилась. Он не успел прилизаться. Я никогда не видел его таким неаккуратным.

— Едва добрался до тебя, хозяин, — сказал Кузя усталым голосом. — Чуть меня собаками не затравили. И куда мы с тобой попали? Какие-то странные люди! Совсем не уважают животных. Встретил рыжую кошечку по имени Машка. Так это просто дикарка какая-то! Спросил ее, где тут ветеринарная лечебница (хотел забежать, чтобы мне смазали йодом ранку: одна проклятая шавка все же хватила за ногу), так, представляешь, эта самая рыжуха, оказывается, и не знает, что такое «ветеринарная лечебница»! Даже кошки говорят здесь как-то не по-нашему. Бежать, хозяин, бежать! И как можно скорее!

Мы с Кузей стали обсуждать план бегства. Плохо было, что наш мяч затерялся, и мы, даже если бы нам и удалось сбежать, не знали бы, в каком направлении двигаться. Но надо было спешить. Дежурный опричник мог вернуться каждую минуту, если, конечно, царь не проткнул его насквозь клюкой, как он это проделал со своим сыном. И потом нам угрожала война…

Кузя снова завел свою старую песню:

— Вызови Географию!

Кузя требовал, чтобы я перестал разыгрывать из себя героя.

По его словам, мы уже и так преодолели немало трудностей, а уж опасностям подвергались больше, чем надо для выработки воли и характера. Может быть, он и был прав, но мне не хотелось заканчивать свое путешествие так. Это все равно что лечь самому на две лопатки.

Во время нашего спора неожиданно загремели выстрелы. Началась настоящая пальба. Что случилось? Поднялся какой-то переполох, шум, раздались крики, окно осветило зарево пожара.

— Ну, все! — в отчаянии крикнул я. — Французы наступают! Дернуло же меня за язык сказать такое на уроке!

— Я так и знал, что это твои фокусы! — свирепо закричал Кузя и даже зафыркал на меня, чего прежде никогда не случалось.

— Даже я понимаю, что стыдно не знать историю своей родины, стыдно путать время и события. Двоечник ты несчастный!

Шум и выстрелы не прекращались. Без конца трещал телефон. В кабинет вбежали испуганные бояре и опричники. Все они что-то кричали и трясли длинными бородами. Я похолодел от страха. Началась война! И только я был в этом виноват. Этого нельзя было скрывать. Я вскочил на стол и закричал во весь голос:

— Стойте! Послушайте! Это я виноват, что французы наступают. Я сейчас постараюсь все исправить!

Бояре притихли.

— В чем твоя вина отрок? — сурово спросил самый старый из них.

— Я сказал на уроке, что Иван Грозный воевал с Бонапартом! За это мне вкатили пару. Если я вспомню, в каком году Наполеон начал войну с Россией, все это исчезнет. Войны не будет! Я ее остановлю.

— Немедля останови войну, отрок! — еще суровее потребовал старик. — Останови, пока тебя не казнил наш государь.

И все загалдели хором:

— Говори, а не то повесим!

— На дыбу его! Живо вспомнит!

Хорошенькое дело — вспомнит! Можно вспомнить то, что забыл, а вот как вспомнить то, чего не знаешь? Нет, я ничего не мог вспомнить. Брякнуть опять что-нибудь наугад? Это не выход. Можно наделать еще более страшных ошибок. И я сознался, что не могу вспомнить.

Все с ревом бросились на меня и, конечно, стащили бы со стола и растерзали бы, если бы в кабинет не ворвались гвардейцы с ружьями наперевес. Все заволокло дымом.

Сквозь выстрелы и крики я услышал голос Кузи:

— Зови Географию! Не хочешь? Тогда хоть папе позвони! И меня озарило!

— Вспомнил! Вспомнил! — закричал я. — Это была Отечественная война тысяча восемьсот двенадцатого года!

И сразу все стихло… Все вокруг побледнело… растаяло… Облако голубого дыма окутало меня и Кузю, а когда оно рассеялось, я увидел, что сижу под деревом в лесу, а на коленях у меня калачиком свернулся мой Кузя. Мяч лежал у моих ног. Все это было очень странно, но мы уже привыкли к странностям в этой странной стране. Наверное, я бы не удивился, если бы даже сам превратился в слона, а Кузя в дерево. Или наоборот.

— Объясни мне, пожалуйста, — попросил кот, — как ты вспомнил то, чего не знал?

— Когда папе поставили на работе новый телефон, мама никак не могла его запомнить, и папа сказал ей: «Но ведь это так просто! Первые три цифры такие же, как у нашего домашнего телефона, а последние четыре — год Отечественной войны — тысяча восемьсот двенадцатый». Когда ты просил меня позвонить папе, я вспомнил это. Ясно? Теперь я это твердо запомню, а вернусь домой — обязательно прочту и выучу все про Ивана Грозного. Подробно разузнаю про всех его сыновей, особенно про Федю. А вообще это здорово, Кузя, что я смог сам себе помочь. Знаешь, как приятно самому правильно решить задачу? Это все равно что забить гол.

— Или поймать мышь, — вздохнул Кузя.

Мяч шевельнулся и тихо покатился по траве. Мы с Кузей пошли за ним. Путешествие наше продолжалось.

— А все-таки здесь очень интересно, — сказал я. — Каждую минуту нас ожидает какое-нибудь приключение.

— И всегда или неприятное, или опасное, — проворчал Кузя.

— Что касается меня, я сыт по горло.

— Но зато как много необыкновенного мы здесь повидали! Все ребята будут мне завидовать, когда я им расскажу про эту Страну невыученных уроков. Зоя Филипповна вызовет меня к доске. В классе будет стоять тишина, только девочки будут ахать и охать.

Может быть, Зоя Филипповна пригласит даже директора послушать мой рассказ.

— Неужели ты думаешь, что тебе кто-нибудь поверит? — спросил Кузя. — Да тебя просто засмеют!

— Почему?

— Разве люди верят в то, чего они не видели собственными глазами? И потом, твоих слов никто не может подтвердить.

— А ты? Я возьму тебя с собой в класс. Уже одно то, что умеешь говорить по-человечьи…

— Медведь! — крикнул Кузя.

Прямо на нас из лесу выскочил разъяренный белый медведь. Пар валил от него. Пасть была оскалена, и огромные зубы выставлены напоказ. Это был конец… Но Кузя, мой дорогой Кузя!..

— Прощай, хозяин! — закричал Кузя. — Я убегаю от тебя на север!

И кот бросился бежать, а медведь с ревом устремился за ним.

Кузина военная хитрость удалась. Он спас меня.

Носам…

Я побрел за мячом. Без Кузи было очень грустно. Может, медведь догнал и растерзал его в клочья? Лучше бы Кузя не ходил со мной в эту страну.

Чтобы мне не было уж так одиноко и тоскливо, я пел:

Идешь по стране ты безлюдной
И сам себе песню поешь.
Дорога не кажется трудной,
Когда вместе с другом идешь.
И то, что он друг, ты не знаешь,
И с ним ты не хочешь дружить.
Но только его потеряешь —
Как грустно становится жить.
Я очень тосковал по Кузе. Что бы там кот ни говорил — глупое или смешное, он всегда желал мне добра и был верным другом.

Мяч остановился. Я огляделся. Справа от меня громоздилась гора, покрытая снегом и льдом. На вершине ее, под заснеженной елью, сидели, дрожа от холода и прижавшись друг к другу, негритенок и обезьяна. На них падал крупными хлопьями снег.

Посмотрел налево. И там была гора, но снег здесь не падал. Наоборот, жаркое солнце сияло над горой. На ней росли пальмы, высокая трава, яркие цветы. Под пальмой сидели чукча и мой знакомый белый медведь. Неужели я никогда от него не избавлюсь?

Я подошел к подножию Холодной горы и сразу замерз. Потом побежал к подножию Жаркой горы, и мне стало так душно, что захотелось стащить с себя майку. Тогда я выбежал на середину дороги. Тут было хорошо. Ни холодно, ни жарко. Нормально.

С гор слышались стоны и крики.

— Я весь трясусь, — жаловался негритенок. — Холодные белые мухи больно жалят меня! Дайте мне солнце! Прогоните белых мух!

— Я скоро растаю, как тюлений жир, — плакал маленький чукча. — Дайте хоть немного снега, хоть кусочек льда!

Белый медведь ревел так, что заглушал всех:

— Дайте же мне наконец север! Я сварюсь в собственной шкуре!

Негритенок заметил меня и сказал:

— Белый мальчик, у тебя доброе лицо. Спаси нас!

— Пожалей! — взмолился маленький чукча.

— Кто вас туда загнал? — крикнул я им снизу.

— Виктор Перестукин! — хором ответили мальчишки, медведь и обезьянка. — Он перепутал географические пояса. Спаси нас! Спаси!

— Не могу! Мне надо сперва отыскать своего кота. Потом, если у меня останется время…

— Спаси нас, — пискнула обезьянка. — Спаси, и мы отдадим тебе твоего кота.

— А разве Кузя у вас?

— Не веришь? Смотри! — рявкнул медведь.

И тотчас на Жаркой горе появился мой кот.

— Кузя! Ксс, ксс, ксс, — звал я кота. Я прыгал от радости.

— Я умираю от жары, спаси! — прохрипел Кузя и исчез.

— Держись! Иду к тебе!

Я стал взбираться на гору. На меня пахнуло жаром, как из огромной духовки.

— Хозяин! Услышал я голос Кузи совсем с другой стороны.

Я оглянулся и увидел кота уже на Холодной горе, рядом с обезьянкой. Кузя дрожал от холода.

— Я замерз. Спаси!

— Держись, Кузя! Я бегу к тебе!

Быстро сбежав с Жаркой горы, я стал карабкаться по льду на другую гору. Меня охватило холодом.

— Хозяин! — снова раздался Кузин голос.

Кот уже стоял на Жаркой горе с медведем. Я скатился по льду на середину дороги. Мне стало ясно, что они не отдадут мне Кузю.

— Отдайте мне моего кота!

— А ты скажи: в каких поясах мы должны жить?

— Не знаю. Когда учительница рассказывала о географических поясах, я читал книжку про шпионов.

Звери, услышав мой ответ, заревели, а мальчики заплакали. Медведь грозил меня растерзать, а обезьянка обещала выцарапать глаза. Кузя хрипел и задыхался. Мне было страшно жаль их всех, но что я мог сделать? Я обещал им выучить все моря и океаны, материки, острова и полуострова. Но они требовали одного: я должен был вспомнить географические пояса.

— Не могу! Не могу! — закричал я отчаянно и заткнул пальцами уши.

Сразу стало тихо. Когда я вытащил пальцы, то услышал голос Кузи:

— Я умираю… Прощай, хозяин…



Не мог я дать Кузе умереть. И я крикнул:

— Дорогая География, помогите!

— Здравствуй, Витя! — сказал кто-то возле меня.

Я оглянулся. Передо мной стоял мой учебник географии.

— Ты не можешь вспомнить географические пояса? Какая чепуха! Ты же это знаешь. Ну, в каком поясе живет обезьяна?

— В тропическом, — ответил я так уверенно, как будто и раньше знал об этом.

— А белый медведь?

— За Полярным кругом.

— Отлично, Витя. Теперь взгляни направо, потом налево.

Я так и сделал. Теперь на Жаркой горе сидел негритенок, ел банан и улыбался. Обезьянка взобралась на пальму и корчила смешные рожицы. Потом я взглянул на Холодную гору. Там развалился на льду белый медведь. Наконец-то его перестала мучить жара. Маленький чукча махал мне меховой рукавичкой.

— Где же мой Кузя?

— Я здесь.

Кот смирно сидел у моих ног, обернув хвостом свои лапы.

География спросила меня, что же я желаю: продолжать путешествие или вернуться домой?

— Домой, домой, — замурлыкал Кузя и прищурил свои зеленые глаза.

— Ну а ты, Витя?

Я тоже хотел домой. Но как туда попасть? Мой мяч куда-то исчез.

— Теперь, когда я с вами. — Спокойно сказал учебник географии, — никакой мяч не нужен. Я знаю все дороги в мире.

География взмахнула ручкой, и мы с Кузей поднялись в воздух. Поднялись и тут же опустились у порога нашего дома. Я вбежал в свою комнату. Как я соскучился по дому!

Здравствуйте, стол и стулья! Привет вам, стены и потолок!

А вот и мой милый стол с разбросанными учебниками и гвоздями.

— Как хорошо, Кузя, что мы уже дома!

Кузя зевнул, отвернулся и прыгнул на подоконник.

— Завтра же ты пойдешь со мной в школу и подтвердишь мой рассказ о Стране невыученных уроков. Ладно?

Кузя разлегся на подоконнике и стал размахивать хвостом. Потом вскочил на ноги и стал смотреть в окно. Я тоже выглянул. По двору важно шла Топси — кошка Люси Карандашкиной.

— Слушай меня, — строго сказал я Кузе. — Завтра же ты… Почему ты не отвечаешь? Кузя!

Кот упорно молчал. Я потянул его за хвост. Он мяукнул и спрыгнул с подоконника. Все! Я понял, что больше не услышу от него ни одного слова.

Учебник географии, наверно, стоял за дверью. Я выбежал, чтобы пригласить его в дом.

— Входите, дорогая География!

Но за дверью никого не было. На пороге валялась книга. Это был мой учебник географии.

Из кухни послышался мамин голос. Как я мог забыть о ней! Как посмел, не спросясь, улететь в Страну невыученных уроков! Бедная мамочка! Она ведь страшно беспокоилась.

Мама вошла в комнату. Моя дорогая, самая лучшая, самая красивая, самая добрая мама на свете. Но она ничуть не казалась взволнованной.

— Ты беспокоилась обо мне, мамочка?

Она удивленно и внимательно на меня посмотрела. Это, наверно, потому, что я редко называю ее мамочкой.

— Я всегда беспокоюсь о тебе, — ответила мама. — Скоро экзамены, а ты так плохо готовишься. Горе ты мое!

— Мамочка, мамочка моя дорогая! Я больше не буду горе твое!

Она нагнулась и поцеловала меня. Она тоже редко это делала. Наверно, потому что я… Да ладно уж! И так понятно.

Мама еще раз поцеловала меня, вздохнула и пошла на кухню. От нее остался вкусный запах жареной курицы. Уходя, она включила радио, и я услышал: «В передаче принимали участие учительница школы номер двенадцать Зоя Филипповна Краснова и ученица этой школы Пятеркина Катя. Передача для детей окончена».

Что такое? Нет, это не может быть! Неужели за то время, пока шла радиопередача, я успел побывать… Так вот почему мама ничего не заметила!

Я взял дневник и снова прочел, какие уроки были заданы на завтра. Исправил задачу о землекопах, правильно решил задачу о портном.

Явилась Люська Карандашкина с распущенной косичкой. Я не хотел ей рассказывать о своем путешествии… но не удержался. Рассказал. Конечно, она не поверила. Я очень рассердился на нее.



На другой день после уроков у нас было классное собрание. Зоя Филипповна попросила неуспевающих ребят рассказать, что им мешает хорошо учиться. Каждый что-нибудь да выдумывал. А когда дошла очередь до меня, я прямо сказал, что мне никто не мешает.

Вернее, мешает один человек. И этот человек — я сам. Но я буду с собой бороться. Все ребята удивились, потому что я раньше никогда не давал обещания бороться с собой. Зоя Филипповна спросила, почему и как я додумался до этого.

Я молчал. А Люська закричала во весь голос:

— Я знаю! Знаю! Он побывал в Стране невыученных уроков.

Ребята зашумели, стали просить, чтобы я рассказал об этом путешествии. Я отказывался. Все равно они мне не поверят. Но ребята обещали поверить, если будет интересно. Я еще немножко поломался, а потом попросил тех, кто хочет есть, уйти и не мешать, потому что я буду рассказывать очень долго. Конечно, есть хотелось всем, но никто не ушел. И я начал рассказывать все с самого начала, с того дня, когда я схлопотал пять двоек. Ребята сидели очень тихо и слушали.

Я рассказывал и все поглядывал на Зою Филипповну. Мне казалось, что вот-вот она остановит меня и скажет: «Хватит тебе, Перестукин, выдумывать, лучше бы уроки учил как человек». Но учительница молчала и внимательно слушала. Ребята не спускали с меня глаз, иногда потихоньку смеялись, особенно когда я рассказывал о Кузиных историях, иногда волновались и хмурили брови, иногда удивленно переглядывались. Они слушали бы еще и еще. Но я уже кончил свой рассказ, а они все еще молчали и смотрели мне в рот.

— Ну вот и все! Молчите? Так я и знал, что вы мне не поверите.

Ребята загалдели. Все сразу, наперебой, они говорили, что если я даже и придумал, то придумал так здорово, так интересно, что можно поверить.

— А вы, Зоя Филипповна, верите? — спросил я учительницу и посмотрел ей прямо в глаза. Если бы я все это придумал, посмел бы я вот так спросить ее?

Зоя Филипповна улыбнулась и погладила меня по голове. Это было совсем удивительно.

— Верю. Я верю, что ты, Витя, будешь хорошо учиться.

И правда. Я теперь стал лучше учиться. Даже правильная Катя сказала, что я улучшаюсь. Женьчик это подтвердил. А вот Люська по-прежнему хватает двойки и ходит с распущенной косой.

Экзамены я выдержал и в пятый класс перешел. Правда, иногда мне очень хочется поговорить с Кузей, вспомнить о том, что было с нами во время путешествия в Страну невыученных уроков. Но он молчит. Я даже стал любить его чуть-чуть меньше. Недавно я даже сказал ему: «Ну, Кузя, понравится тебе или нет, но я все-таки заведу собаку. Овчарку!».

Кузя фыркнул и отвернулся.

Татьяна Гнедина ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ТУГОТРОНОВ


Что сказать о том вечере? В тот вечер не горели уличные фонари и дачный поселок потонул в глубокой темноте. Заколоченные дачи хранили давно забытые тайны. Печально перекликались одинокие сторожевые собаки. Ветер проносился по сухим веткам и исчезал. Далекие огоньки мигали, как холодные звезды, и казалось, что люди никогда не вернутся в эти края.

Серёжа Раскат медленно шел по тропинке, переступая через жилистые корни, но ему хотелось опрометью бежать, чтобы эта дорога поскорей кончилась. Если бы не Шторм, он ни за что не приехал бы сюда вечером один.

Где-то послышалось отрывистое тявканье, а потом жалобное повизгивание. Бедный пес! Наверно, он не раз уже вылизывал пустую жестяную миску, таская ее языком по земле. Серёжа пошел быстрее.

Сторожем Шторм не стал. Он не терпел одиночества и радовался каждому, входящему в калитку. Утром его надо отвезти в город.

При приближении Серёжи пес залаял навзрыд и заплясал на задних лапах, гремя опостылевшей цепью. Отвязав ошалевшего от радости Шторма, Серёжа взбежал на крыльцо и отпер тяжелый ржавый замок. Дача стояла, как неприступная крепость в притаившейся темноте, и, войдя в дом, Серёжа почувствовал себя в полной безопасности. Споткнувшись о дрова, сложенные в сенях, он включил свет, захватил охапку полешек и, сопровождаемый радостно повизгивающим Штормом, вошел в комнату и начал растапливать печку.

Вскоре Серёжа уже сидел за кухонным столом и ел варенье из зимних запасов, а Шторм с веселой сытостью следил за разгорающейся печкой.

В соседней комнате медленно пробили старые часы. У этих часов был очень долгий и печальный перезвон.

Сначала они немного гудели, а потом начинали играть какую-то давно забытую песню. Их заводили на неделю вперед и они всю неделю жили своей одинокой и грустной жизнью, исправно, каждые четверть часа, отбивая время в пустом доме. Погудев еще немного, часы затихли. Серёжа зевнул и посмотрел в окно. Дрожащим косым пунктиром тянулись тонкие полоски осеннего дождя.

«Скорей бы закрыть печку и спать», — подумал Серёжа.

Дрова быстро и дружно догорали. Серёжа поставил перед собой коробку с гильзами и начал скручивать пыжи для старого охотничьего ружья. Сделав несколько пыжей, Серёжа помешал дрова в печке. Часы в соседней комнате снова пропели свою старую песню, а затем пробили девять. Шторм неожиданно вздрогнул, приподнял голову, уши его встрепенулись. Он прислушался, потом рванулся к двери и визгливо залаял.

— Кто там? — крикнул Серёжа.

Никто не отвечал.

«Наверно, кошка!» — Серёжа снова подвинул к себе пыжи.

Но Шторм лаял все настойчивее, и Серёжу охватило беспокойство. «Женька сказал бы, что я трушу», — подумал Серёжа.

— Вперед, Шторм! — крикнул он и, взяв незаряженное ружье, вышел в сени.

Никого! Серёжа резко отодвинул засов и отворил дверь на крыльцо. Шторм завизжал и ринулся по ступенькам вниз. На земле лежал велосипед. Было похоже, что он скатился с крыльца. Серёжа поставил ружье и огляделся. Вокруг было тихо и пустынно. Дождь перестал, и только капли с крыши громко шипели о лужи. Серёжа спустился со ступенек и подошел к Шторму, обнюхивавшему велосипед. «0ткуда он взялся?» Серёжа включил карманный фонарик.

Это был очень странный велосипед. Крылья его напоминали изогнутые трубки и заканчивались внизу толстой лиловой улиткой. На руле поблескивали какие-то светлые кнопки. Серёжа поднял велосипед, и ему показалось, что он слегка дрогнул.

«Ладно, выясню все завтра утром», — решил Серёжи и повел велосипед в сарай.

Серёжа поставил велосипед в глубине сарая, прислонив его к мешку с картошкой. «Он как будто с неба свалился», — подумал Серёжа, запирая замок на двери сарая.

Шторм еще несколько раз беспокойно полаял и вошел в дом вместе с Серёжей.

Поленья в печке превратились в волшебный дворец из красных углей и рассыпались от первого же удара кочерги. Серёжа подошел к барометру, висевшему на стене, и постучал по нему пальцем. Барометр почему-то показывал «ясно». Серёжа повесил ружье на место, убрал коробку с пыжами в шкаф и лег спать. А Шторм еще долго возился у печки, задремывая и просыпаясь с повизгиванием и урчанием. Наконец он затих, и в доме наступила такая тишина, как будто нигде в мире не осталось ни одного звука.


Барометр не ошибся. Утро оказалось удивительно ясным.

Было так ясно, что Серёжа различал даже дырочки в березовой коре, которые пробивали дятлы. А сами дятлы, сидящие на голых ветках берез, были похожи на огромных черных попугаев с красными перьями.

Где-то высоко в голубом небе тихо жужжал самолет, как это бывает жарким, летним днем, когда вокруг стоит ленивая тишина. Словом, в это ноябрьское утро все было не так, как обычно бывает в ноябре.

Серёжа спрыгнул с постели на холодный пол и сразу же вспомнил про велосипед. Приключение! Шторм, громко стуча лапами, вбежал в комнату и стал бросаться на Серёжины босые ноги. Быстро одевшись, Серёжа вышел из дому и пошел к сараю. Он отворил дверь и вошел. Около мешков с картошкой велосипеда не было. За спиной Серёжи резко залаял Шторм. Оглянувшись, Серёжа увидел велосипед почти у самой двери. Он медленно перемещался вдоль стены! И никакого гудения! Никаких признаков мотора! Вот его переднее колесо повернулось и… велосипед выполз из сарая.

Шторм исступленно залаял и выскочил из сарая вслед за велосипедом. Серёжа выбежал во двор.

Велосипед резко ускорил ход. Сверкнули белые кнопки на руле. «А вдруг он уйдет совсем?» — подумал Серёжа.

— Эх, была на была! — крикнул он, вскочил в седло и нажал одну из кнопок.

В тот же момент велосипед наклонился вбок. Серёже показалось, что он падает, но тут же почувствовал, что не может оторваться от велосипеда. Тогда он нажал вторую кнопку. Велосипед загудел, выпрямился, оторвался от земли и описал огромный виток спирали. У Серёжа захватило дыхание. Его затягивало в невидимую воронку. Он изо всех сил нажал третью кнопку. На мгновение его ослепил вихрь воздуха, а когда он открыл глаза, то увидел, что под ним расстилается совершенно незнакомая местность. Проплывали какие-то желтые пустыри. Виднелось длинное голубое озеро. Зеленели купы деревьев. Теплый воздух принес запах земляники. Мелькнула поляна ромашек. Лето было в самом разгаре!

Велосипед набирал высоту. Он поднимался вверх с постоянной скоростью и весело гудел. Серёжа посмотрел вперед и тут же изо всех сил сжал руль, пытаясь его повернуть. Прямо на него надвигалось необыкновенное летающее тело. Это была круглая платформа, похожая на голубую тарелку, покрытую колпаком со срезанной верхушкой. Она медленно вращалась в воздухе, как карусель, и в то же время двигалась вперед. Серёжа снова взглянул вниз. Озеро стало похоже на лужу. Ромашек уже не было видно Серёжа еще крепче вцепился в руль. Круглая платформа подплыла так близко, что до ее стенки можно было дотянуться.

Серёжа протянул руку и коснулся холодной металлической обшивки. Платформа еще немного повернулась, и Серёжа увидел выступ с кольцом. Он схватился за него и, держась за кольцо, поплыл дальше вместе со странным летающим аппаратом.


Так он летел в теплом летнем воздухе, и вокруг него кружились ласточки. Прошло некоторое время. И тут ему показалось, что из крытой платформы доносятся голоса. Он затаил дыхание и прислушался. Под куполом платформы действительно разговаривали.

— У меня трещит голова, — сказал кто-то. — Я полечу на Остров, а ты доведи дело до конца.

— Возьми лучше мою голову. Она совсем новая, — ответил собеседник.

— Очень она мне нужна! В ней еще ничего нет.

Наступило молчание. Потом второй голос произнес:

— Я без вас не справлюсь. Мне еще нет двух недель.

— А я не могу остаться, потому что у меня треснула голова. Мне необходим ремонт!

Раздалось постукивание какого-то предмета по металлу.

— Слышишь? Еще немного, и она треснет совсем, — хрипло произнес первый собеседник. — Я немедленно вылетаю.

— Оставьте мне инструкцию, — попросил второй.

— Она была тебе дана еще на Острове. Поищи ее как следует у себя в голове. Ты, наверно, забыл свое имя? Напоминаю Тебя зовут Дуракон-45.

— Я это знаю, — ответил второй собеседник.

— Так смотри, хорошенько отапливай небо. Дуплекс!

Тут платформа заколебалась, и Серёжа увидел, что верхушка колпака открылась, и из нее вырвался узкий луч прожектора. Потом на площадку вылез кто-то в скафандре и втащил за собой предмет, похожий одновременно и на ракету, и на рыбу с большими плавниками. Человек в скафандре поставил рыбообразную ракету вертикально и, открыв ее дверцу, встал внутрь, как стенной шкаф. В тот же момент из его головы вырвались два игольчатых голубых луча.

«Он меня заметил», — с ужасом подумал Серёжа и втянул голову в плечи. Голубые игольчатые лучи продолжали слепить его и бегали по нему, как страшные щупальца. После этого внутри скафандра раздался скрежет, и из него вырвался хриплый голос:

— Посылаю сверхсрочную передачу. На платформе Дуракона-45 закрепился неизвестный туготрон. Остаться не могу. Треснула голова. Вылетаю для ремонта. На платформе дежурит Дуракон-45 с заполнением головы на тринадцать процентов.

— Вы еще не улетели? — спокойно осведомился тот, кого называли Дураконом-45.

— Не доводи меня до накала! — ответили из скафандра. — Я же тебе говорю, что на платформе сидит какойто неизвестный туготрон.

— Ну, так что же? — снова спокойно спросил Дуракон-45.

— Как «ну, так что же»? Проявляй интерес! Узнай, кто он.

— А-а, — отозвался Дуракон-45. — Это у меня есть.

Раздалось пощелкивание каких-то кнопок.

— Готово, — сказал Дуракон-45. — Нашел! Знакомство, вежливость, приветствия! Включил самовентиляцию.

— Ох! Трещина пошла от головы по спине, — хрипло произнес улетающий обитатель платформы.

Дверца ракеты захлопнулась, раздалось гудение двигателя. Летающий аппарат легко оторвался от купола платформы и пошел вниз красиво и плавно, как пловец, прыгнувший с трамплина в воду.

Серёжа услышал, что внутри летающей платформы началась какая-то возня. Сначала раздалось негромкое позвякивание по металлической обшивке платформы, словно кто-то трудолюбиво отвинчивал гайки шведским ключом. Потом за стеной бухнули чьи-то тяжелые шаги, и крышка купола со скрежетом медленно открылась.


Рыбообразная ракета, стартовавшая с платформы, приземлилась на главном аэродроме небесного тела, известного среди его обитателей под названием Острова туготронов.

Туготроны, населявшие этот Остров, не задумывались над тем, почему вокруг их Острова нет никакой воды. Дело в том, что туготроны не умели размышлять. Нельзя сказать, чтобы у них были плохие головы. Нет! Головы были доброкачественные и работали безотказно. Они принимали решения, запоминали инструкции и мгновенно решали задачи со многими неизвестными. Голова считалась самой ценной частью туловища, и туготроны ею очень дорожили.

Именно поэтому Хамиан-14 с такой поспешностью улетел с платформы, когда обнаружил, что в его голове неожиданно появилась трещина. Приземлившись, он вылез из ракеты и, тяжело ступая железными ногами-гусеницами, пошел навстречу туготронам Автоскоку и Автошлепу, которые резво подкатили к нему на роликах. Оба они включили в головах подсвет экранов, и Хамиан-14 еще издали увидел на них следующие надписи: «1 111 000000 11».

На языке туготронов, которые писали не буквами, а цифрами, пользуясь при этом двумя — единицей и нулем, — это означало следующее: «Где же неизвестный туготрон?»

Хамиан-14 тут же нажал передней конечностью в желтой пластмассовой перчатке одну из кнопок у себя под мышкой, и на его экране тоже вспыхнула надпись: «11 0 11 00000 1101010». А это означало: «Молчать! Не до вас мне!» Затем Хамиан-14 перешел на речевые сигналы.

Автоскок и Автошлеп тоже перешли на обычный разговор, а на их экранах в знак симпатии к Хамиану-14 появились изображения незабудок и анютиных глазок.

— Что случилось с вашей прекрасной головой? — спросил Автоскок.

— Небольшая трещина! — ответил Хамиан-14. — мастерская Автотрама работает?

— Сейчас узнаю. Включаю радиосвязь. Вызываю мастерскую по ремонту голов.

Из плеча Автоскока выскочила небольшая антенна. Автоскок хлопнул себя по уху, включив таким образом миниатюрный приемник, и принял передачу из ремонтной мастерской.

— Там сейчас перерыв для внутренней смазки, — сказал он.

— Неважно, — проскрипел Хамиан-14. Меня примут и во время перерыва.

— А у вас серьезная трещина? — полюбопытствовал Автошлеп. — Неужели придется заменить вашу драгоценную голову? А что будет с глушителем мыслей?

— Ах так! — рявкнул Хамиан-14. — Умные стали! Вопросики стали задавать! Вот сейчас включу глушитель!

Автоскок и Автошлеп мгновенно выключили свои экраны. Это означало, что в их головах совсем перестали вырабатываться какие-либо решения и вообще даже мелкие мыслишки.

Хамиан-14 подошел к Автошлепу и приоткрыл крышку его головы. Из нее вырвалось несколько розовых пузырей, растаявших в воздухе. Хамиан-14 вынул из головы Автошлепа несколько миниатюрных катушек с намотанной на них тончайшей узкой ленточкой.

— Что у него тут делается? — бормотал он, рассматривая мельчайшие цифры, нанесенные на ленту… — Команда номер один — подмести аэродром. Команда номер два — починить дверь в ангаре. Команда номер три — сыграть в шахматы с Автоскоком. Дальше идет какая-то шахматная галиматья.

Хамиан-14 положил обратно катушки с памятью Автошлепа и прихлопнул крышку его головы.

— Прекрасно! — сказал Хамиан-14. — Никаких новых мыслей! Можете включить свои головы.

Экраны Автоскока и Автошлепа снова засветились, но надписей на них еще не было. Свечение экранов дрожало и переливалось.

— Дважды два! — сказал Хамиан на прощание и отправился с аэродрома в мастерскую.


Тем временем с Серёжей происходили не менее странные события. Люк летающей платформы открылся, и не успел Серёжа опомниться, как его подхватила огромная железная лапа, внесла его вместе с велосипедом в открывшееся отверстие и поставила на пол в круглой кабине, освещенной мягким розовым светом.

Щупальца, удерживающие Серёжу, разжались, и он спрыгнул с велосипеда. Велосипед с грохотом упал на пол. Наступила тишина, которую прерывало только тиканье каких-то часов и монотонное жужжание, похожее на гудение перегревшегося трансформатора.

— Привет… Ответ… Вопрос… Включен… Я 45-й Дуракон, — неожиданно запел приятный тенор.

Потом снова послышалось жужжание, и Серёжа увидел, что перед ним стоит фигура в железном шлеме, панцире и латах. Лицо рыцаря было закрыто железной заслонкой.



«Это, наверно, артист», — подумал Серёжа и спросил:

— Вы в какой кинокартине играете?

— У меня в программе нет кинокартин, — четко ответил рыцарь. — Я играю в шашки, в шахматы, в «поддавки», в домино, лото, в «черное и белое не покупайте — головою не мотайте», в «орел или решка»…

— Вот это здорово! — сказал Серёжа с восхищением. — Сыгранем в «козла»?

— Как это в «козла»?

— Это все равно, что в домино, только стуку больше. У нас старики на бульваре «козла» забивают.

— У меня нет слов «старики» и «бульвары», — ответил рыцарь ровным голосом.

«Чудак какой-то! — подумал Серёжа. — Наверно, репетирует средневековую роль из картины о крестовых походах. Поэтому его и посадили на летающую платформу, чтобы он отвлекся от привычной обстановки».

— Ну, тогда сыграем в домино? — весело предложил он.

— Сыграем! — согласился рыцарь. — Только на чем?

— На ящике каком-нибудь. — Предложил Серёжа. — Здесь, наверно, найдется какой-нибудь ящик?

— Я спрашиваю вас, как вы хотите играть? — обидчиво заметил рыцарь. — На речевых командах или на телевизионной сигнализации?

Серёжа посмотрел на железный шлем собеседника и посоветовал:

— Да вы снимите шлем! Он вам, наверно, сдавливает голову.

— Мне ничего не давит на голову. Она у меня еще почти пустая. В ней пока только игры. Я предлагаю играть в домино на речевых командах.

— Скажите, пожалуйста, — вежливо обратился Серёжа к рыцарю, — не вас ли это недавно назвали Дураконом-45?

— Когда именно это произошло? — спросил рыцарь.

— Ну, минут пять назад… Перед вылетом ракеты с вашего корабля.

— Надо всегда точно указывать время, — ворчливо заметил рыцарь. — Мы здесь измеряем все с точностью до плюс-минус одной стомиллионной. Ракета улетела с этой летающей платформы ровно пять минут сорок две и девяносто пять десятитысячных секунды назад. Можете проверить показания приборов.

Мгновенно зажглись десятки экранов, задрожали стрелки на бесчисленных шкалах загадочных приборов. Цифры, графики, мигающие кривые, ползущие ленты самописцев — все это обрушилось на Серёжу беспокойным могуществом измерительной техники.

«Дело запутывается», — подумал он.

— А кого здесь все-таки называли Дураконом-45 пять минут сорок две и девяносто пять десятитысячных секунды назад? — спросил он.

— Пока мы разговариваем, прошло еще некоторое время, — сухо заметил дотошный рыцарь и добавил: — Это меня зовут Дураконом-45.

«Тогда все понятно, — подумал Серёжа, — это местный дурак».

— А почему, — спросил Серёжа, — вы… именно… 45-й?.. Ну, как бы это сказать…

— Почему я Дуракон с номером 45? — переспросил рыцарь. — Сразу видно, что вы туготрон с другого острова.

— Кто?

— Туготрон! — повторил рыцарь. — Почему вы не включаете свой экран?

И тут заслонка, прикрывающая лицо рыцаря, засветилась, словно экран. На экране появились цифры. Одновременно раздался голос:

— Я Дуракон-45. Смонтирован десять дней назад. Прошу немедленно включить ваш экран и назвать имя. Дуплекс!

Серёжа молчал.

— Ну, так что же? — раздался нетерпеливый голос Дуракона-45.

— У меня нет экрана, — ответил Серёжа очень тихо. — Я человек. — Лицо его стало почти таким же белым, как экран.

— Не прикидывайся минитаком! — сказал Дуракон-45 с неожиданной грубостью, переходя на «ты». — Средний рост минитаков двадцать сантиметров, а в тебе… — Дуракон-45 нажал что-то у себя на затылке, — один метр пятьдесят сантиметров и четыре миллиметра, — объявил он. — Какой же ты минитак?

Оказывается, Дуракон-45 сумел измерить рост Серёжи на расстоянии.

— А я и не говорю, что я какой-то минитак! Я обыкновенный человек.

— У меня такого слова в памяти нет, — ответил Дуракон-45. — Может быть, это потому, что меня смонтировали только десять дней назад?..

В этот момент на летающей платформе раздался оглушительный рев. Сначала он был похож на крик футбольных болельщиков. Потом рев перешел в завывание сирены, наконец резко оборвался, и в наступившей тишине послышался писклявый голос:

— Замечено резкое понижение температуры воздуха. Отвечайте, как работает печь для отапливания неба.

— Эх, зазевался! — воскликнул Дуракон-45 и бросился к щиту с переключателями. — Сейчас, сейчас! — торопливо бросил он на ходу в какой-то микрофон.

Железные щупальца Дуракона-45 заработали с невероятной быстротой и ловкостью. Они осторожно нажимали на кнопки, передвигали какие-то рычажки и рассыпали вокруг искры. На экране в центре головы Дуракона-45 вспыхивали то цифры, то загадочные завитушки.

«Работает, как автомат», — с восхищением подумал Серёжа. И вдруг у него возникло такое необычайное предположение, что он даже зажмурился.

Конечно, это автомат! У него железная голова. Он не знает самых обыкновенных вещей. Он работает с такой нечеловеческой скоростью! Может, туготроны — потомки наших автоматов?.. Еще неизвестно, как они отнесутся ко мне. А что, если и мне прикинуться автоматом?

В это время Дуракон-45 закончил передвигать рычажки и подошел к микрофону.

— Говорит летающая платформа, — отчеканил он и щелкнул контактами, как зубами. — Наладил обогрев неба. Дуплекс! Триплекс! Симплекс! Комплекс!

Температура воздуха действительно начала повышаться. Это было отмечено всеми термометрами на Острове туготронов. А термометров там было бесчисленное множество. Каждый житель Острова имел их по несколько штук и следил за показаниями термометров с таким же интересом, с каким городской житель обычно читает утренний выпуск газеты. Температура воздуха имела для туготронов особое значение.


Страна минитаков была расположена за Голубым озером, и маленькие человечки никогда его не переходили. Они боялись попасть под гусеницы туготронов. Туготроны же не были любопытны. Все, что им требовалось от минитаков, они регулярно получали на вертолетах. Это была начинка для головы, расфасованная по аккуратным пакетикам. Минитаки приготовляли ее из смеси органических и неорганических веществ.

Сами минитаки были очень малы ростом и объясняли это тем, что всегда занимались производством микроскопических предметов. Правда, один из стариков минитаков рассказывал, что его дедушка Минилап видел одного минитака, достигавшего высоты тридцать сантиметров. Этот верзила-минитак, которого звали Стирофлекс, поднимал одной рукой гирю весом около одного килограмма.

— Сидим мы однажды со Стирофлексом, — рассказывал дедушка Минилап, — и курить нам захотелось до смерти. А курослепы у нас, как на грех, кончились. Неподалеку росла ромашка. «Не скрутить ли, — говорю, — Стирофлекс, нам цигарки из ромашки?» Ну, Стирофлекс и согласился. — Здесь дедушка Минилап обычно не в силах был совладать с собой и заливался дребезжащим старческим смехом. — Сорвал, стало быть, Стирофлекс большой лепесток ромашки, а скрутить цигарку не сумел. А все потому, что руки у него были громадные и грубые. Вот каков был гигант наш Стирофлекс! — говаривал дедушка Минилап.

К точным работам Стирофлекса не допускали.

Он не мог разглядеть даже парочку молекул без микроскопа. А кристаллики он обтачивал всегда с перекосом. Тонкие пленки у него либо лопались, либо оказывались слишком толстыми. Поэтому он портил даже самую простую начинку для туготронной головы. Минитаки знали сто пятьдесят рецептов начинки и строго следили за тем, чтобы температура воздуха на Острове была всегда равна точно 25, 5 градуса Цельсия, потому что именно при этой температуре головы туготронов действовали безотказно. Похолодание же случалось не часто — туготроны исправно исполняли свои обязанности и непрерывно обогревали небо мощными лучами с особых летающих платформ.

Нетрудно догадаться, почему поднялось такое волнение на Острове, когда из-за рассеянности Дуракона-45 температура воздуха сразу упала до 15 градусов. В лабораториях минитаков жидкая начинка для туготронных голов свернулась, как кислое молоко. Туготроны отвинчивали головы и клали их в несгораемые шкафы, оставляя при себе временные набалдашники с походным запасом инструкций и решений. Нарастала паника. Автоскок забыл дорогу к своему приятелю Шпунтику и попал на завод для изготовления железных животов. У туготронного поэта Стихошлепа испортился переключатель, и он стал сочинять стихи только с неправильными ударениями. Изза похолодания он испортил свое стихотворение, посвященное Дуракону-45:

Я уравнения решаю,
Как дважды два — и пятью пять.
Стихи мгновенно сочиняю —
Дарю тебе их на память.
Стихи были напечатаны на узкой длинной ленте, выползшей из уха поэта, и выглядели следующим образом: «11 00 11 000……11 00000 11».

В памяти автоматов все было зашифровано в виде цифр. Молодым туготронам, только что склепанным из железа, не приходилось обучаться грамоте. Они сразу же бойко произносили слова, записанные цифрами в их запоминающих устройствах. У каждого нового туготрона в голове хранилось небольшое наставление, тоже сочиненное Стихошлепом. Оно было запечатлено в начинке головы и, если записать его буквами, читалось так:

Регулируй, наблюдай,
Экономь микросекунду,
Зря сигнал не посылай,
Не запоминай ерýнду.
Как видно, уже в этом раннем стихотворении Стихошлепа перепутано ударение. Очевидно, переключатель в его голове был неисправен еще до понижения температуры.


Между тем паника на Острове постепенно прекращалась, и около несгораемых шкафов образовались очереди туготронов, сдавших свои головы на хранение.

В толпе рядовых туготронов оказался и Хамиан-14. Он был застигнут паникой по дороге от аэродрома к ремонтной мастерской. Ему тоже пришлось сдать в несгораемый шкаф свою драгоценную голову. Она имела форму тонкого весеннего огурца с крутым завитком. Хамиан-14 оставил при себе только розовый набалдашник с дюжиной мелких мыслишек. Сохраняя инкогнито в дребезжавшей толпе своих сограждан, он с беспокойством ждал очереди к несгораемому шкафу. Наконец он получил свою треснувшую голову, украшенную на затылке розовыми косичками из отходов производства, и бережно понес ее к смазочному насосу.

Несколько туготронов, узнав причудливый набалдашник Хамиана-14, шарахнулись в сторону.

— Выключайте мысли! Замыкайте предохранители! — зашумела толпа. — Здесь Хамиан-14. Сейчас он включит глушитель мыслей. Берегитесь лучей! Берегитесь замыкания!

Туготроны защелкали контактами, и все надписи с экранов исчезли.

Хамиан-14 раздраженно помотал розовым набалдашником с маленьким экраном, похожим на карманное зеркальце. Ему не хотелось при свидетелях привинчивать к туловищу свою лопнувшую голову, поэтому он отошел от смазочного пункта и свернул к пустырю, куда обычно сваливали всякий железный хлам. Здесь Хамиан-14, повозившись, закрепил голову гайкой на шее небольшим ключом.

Потом он нажал за ухом черную кнопку. Голова заработала вяло и со скрипом. Время от времени из глаз сыпались искры, а трещина на затылке, похожая на мягкий знак, то вспыхивала, то гасла, как негодная световая трубка для вечернего освещения.

«Дело дрянь», — подумал Хамиан-14, нажал кнопку глушителя мыслей и стал ждать, пока он прогреется. В затылке загудел трансформатор. Хамиан-14 приоткрыл щиток на переносице для ощупывающих лучей. Проходили минуты, алучи не появлялись.

«Испортился!..» — метнулась паническая мысль в опустошенной голове Хамиана-14. Глушитель, тот самый глушитель новых мыслей, который сделал его единственным властелином безотказных обитателей Острова туготронов, сломался, словно какой-нибудь захудалый регулятор!

Хамиан-14 включил голову на все катушки и стал размышлять. Тончайшие магнитные ленточки поползли в его голове плавно и бесшумно, как карамельки на конвейере кондитерского цеха.

«Кто и когда изготовил прославленную голову-огурец с глушителем новых мыслей? — вспоминал Хамиан. — Почему туготроны боятся глушителя?» — Но память не давала ему на это ответа.

Все Хамианы, начиная с 1-го до 14-го, наследовали от своих предшественников голову-огурец с глушителем новых мыслей. Но откуда досталась эта голова Хамиану-1?

Этого Хамиан-14 не