КулЛиб электронная библиотека 

Бэль, или Сказка в Париже [Татьяна Иванова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Татьяна Иванова Бэль, или Сказка в Париже

ГЛАВА 1

Торжественный ужин в ресторане, на который Егор пригласил Флер в честь завершения ею учебы в университете, продолжался. Егор, изрядно разогретый вином, произнес очередной тост за ее успехи, а потом улыбнулся и медленно, с намеком на интригующую загадочность, вытащил из внутреннего кармана своего роскошного пиджака бархатный серебристого цвета футлярчик. Он с минуту бережно, двумя пальцами, так, будто это был не легкий металл, обтянутый мягкой материей, а необычайно хрупкий предмет, способный рассыпаться от усилия крепких рук, подержал его перед Флер, с интересом наблюдая за реакцией девушки, а потом нежно опустил сюрприз на свою ладонь.

«Ну? — говорил его молчаливый взгляд. — Что ты на это скажешь?»

Флер, к его великому разочарованию, ничуть не удивилась. Она даже не вскинула вверх свои изогнутые брови-дужки, делающие всякий раз ее симпатичное белое личико, обрамленное черными пышными кудряшками, до умиления обаятельным.

— Честно говоря, я думала, что ты сделаешь это гораздо позже! — ответила она и, как показалось Егору, буднично улыбнувшись, протянула руку к его ладони.

— А ты, похоже, не очень и рада! — заметил он разочарованно.

— Ну что ты, Эгор! — воскликнула Флер и, словно опомнившись, тут же расцвела счастливой улыбкой, подобающей случаю.

Эгор! Его имя, которое она произносила нежным голоском с начальной твердой «Э» вместо положенной мягкой «Е» и которое звучало в ее устах совершенно по-особенному, с трогательной растяжкой, так характерной для уроженки Чарльстона, сейчас не оказало на Егора своего обычного воздействия, из-за которого, как ему казалось, он и влюбился в Флер, и ничуть не смягчило его разочарования.

Они с Флер познакомились случайно два с половиной года назад в клинике, куда она сопровождала свою подслеповатую бабушку. Егор помог растерявшейся девушке, ведущей под руку старую миссис Элен Уилсон, отыскать нужный кабинет и не преминул познакомиться с приглянувшейся молодой брюнеткой. Сам он в тот момент спешил по какому-то срочному делу к отцу, который заведовал этой самой клиникой.

Отец Егора, Уваров Евгений Егорович, был знаменитым профессором-офтальмологом с мировым именем, решившимся иммигрировать в Штаты после настоятельных многолетних приглашений. Это произошло после перестройки, когда, казалось, исчезла последняя надежда реализовать накопленные знания и найти достойное применение для его уникальных рук хирурга. Хаос, царивший в еще только начавшей перестраиваться России и претендующий на неопределенную длительность, не позволил Уварову даже из патриотических соображений бросить в эту бурную пучину свой многолетний опыт, слишком значимый для медицины.

Они перебрались в Нью-Йорк, когда Егору исполнилось шестнадцать лет. И если он в силу своей молодости без сожаления покинул родную столичную школу, нацелившись на манящие перспективы свободоустойчивой величавой Америки, то этого нельзя было сказать об Ольге Николаевне, матери и супруге Уваровых. Ей, в отличие от сына, пришлось ради карьеры мужа расстаться не только со своей профессией экономиста, но и с ближайшими подругами, о чем она сожалела больше всего. Однако после нескольких лет прекрасно обустроенного проживания в Америке ностальгический нарыв хоть и саднил иногда в глубине широкой русской души Ольги Николаевны, но с каждым разом все менее ощутимо, как какая-нибудь старая, забытая болячка во время расходившегося ненастья.

Что было в душе Евгения Егоровича, для Егора оставалось загадкой, да и не задумывался он об этом по большому счету. Он привык видеть отца до изнурения занятого работой, всегда одинаковым и в России, и в Америке, серьезным и озабоченным. Только изредка, в минуты короткого отдохновения, выпадающего на его профессорскую долю, Егору с мамой улыбалось счастье на короткий миг ощутить его причастность к семье. Тогда он становился веселым, ласковым, заботливым, но смутная тревога гнездилась в его седеющей голове, и это было связано с отцом Евгения Егоровича, Егоровым дедом, в честь которого он и был назван.

Академик Уваров Егор Алексеевич, семидесяти восьми лет от роду, дед — умная голова, как называл его Егор, жил по-прежнему в Москве, наотрез отказавшись отправиться в Америку. И, как догадывался Егор, причиной тому была не просто боязнь ностальгической болезни, грозящей старику, но и некая тайна. В последние годы дед сделался замкнутым, «ушел в себя». Он совсем перестал наведываться к ним в гости на Маяковку, ссылаясь на занятость, да и к себе на Чистые Пруды без нужды никого из близких не приглашал. Отца по этому поводу одолевало беспокойство, мама недоумевала: откуда у пенсионера могут быть какие-то важные дела, не позволяющие ему общаться не только с сыном и невесткой, но даже с любимым внуком. С течением времени семья смирилась с этим стремлением деда к одиночеству, причем каждый объяснял поведение старика по-своему. Мама — возрастными причудами, отец тем, что великий академический разум, ощутивший к старости свою нереализованность, пытается чем-то для себя значимым это компенсировать, а Егор — некой тайной, которая, по его детским приметам, у деда конечно же имелась.

И вот перед самым отъездом дед открыл им настоящую причину своего категорического отказа от переезда. Когда Егор попытался предпринять последнюю попытку уговорить его приехать к ним хотя бы позже, дед сказал:

— Нет, Егорка, думаю, что и «попозже» у меня не скоро получится.

— Но почему?! — не унимался Егор. — Да ты просто упрямишься, и притом беспричинно! — совсем как взрослый, сердито насупился внук.

Дед улыбнулся на это с грустной иронией.

— Ты никогда не задавался вопросом, почему я в последние годы держал эту комнату запертой на ключ? — спросил он у расстроенного Егора и указал на закрытую дверь одной из трех своих комнат.

Егор пожал плечами:

— Я просто думал, что после смерти бабушки тебе одному было ни к чему столько свободного пространства в этой квартире. Да и мама говорила, что тебе не нужна лишняя уборка и все такое, а тут закрыл — и дело с концом, одной заботой меньше.

— Нет, Егорушка! Я занимался там секретным научным экспериментом!

Глаза Егора в предчувствии сенсационного известия тут же загорелись огнем азартного любопытства, и, вопросительно подняв брови, он воззрился на деда, подперев щеку рукой.

— Как тебе известно, в Академии наук я занимался научными разработками по освоению космоса, — продолжал дед. — В последние несколько лет мы занялись изучением НЛО, и материалы этих исследований конечно же держались в большом секрете. Мое прямое участие в этом началось ровно за одиннадцать лет до пенсии, и исследования наши, поначалу совершенно безуспешные, в течение почти восьми последующих лет, как мне казалось, приобрели некую значимость. Однако значимость эта, завоеванная нами, то есть группой ученых под моим руководством, не показалась нашим высоким мужам таковой, и проект был закрыт, финансирование прекращено, а все мои единомышленники расформированы по другим лабораториям. Я же в течение полугода после этого пытался реабилитировать наши исследования и сдавал вышестоящим рабочие отчеты. Именно при повторном анализе я понял одну очень важную вещь! — Дед, многозначительно взглянув на Егора, поднял вверх указательный палец. — Я выявил некую важную взаимосвязь между видимыми, засвидетельствованными многими лицами полетами НЛО различных конфигураций. И открытие это не стало давать мне покоя, ибо в нем крылось самое главное, с чего как раз и следовало начинать всю раскрутку необъяснимой пока таинственности. Я чувствовал это нутром и потому, уже занимаясь другими проблемами, тайно, по вечерам, продолжал проводить эксперимент, естественно теперь уже по возможности вкладывая в него свои средства.

— Так ты, значит… — Егор, широко раскрыв глаза, указал в сторону запретной комнаты.

— Да, я до сих пор этим занимаюсь, Егорушка! — подтвердил дед.

— И тебе удалось…

Егор ожидал тотчас же услышать от деда какое-нибудь сенсационное сообщение.

— Ни на какой контакт с ними я конечно же не вышел, если ты хочешь услышать от меня нечто подобное, начитавшись фантастической чепухи на эту тему, — засмеялся дед. — Я занимаюсь кропотливой исследовательской работой, и сколько еще предстоит человечеству провести подобной работы перед хоть сколь-нибудь ощутимым результатом в этой области, неизвестно!

Егор разочарованно вздохнул:

— И как долго ты еще будешь этим заниматься?

— Как знать, на сколько меня хватит! Но думаю, когда-нибудь все же настанет такой момент, когда я захочу сказать себе — «все, стоп»!

— А что там, в комнате? — осторожно спросил Егор.

— Скопище различной аппаратуры, пикающей и мигающей, настроенной на различные волновые частоты. Можешь зайти посмотреть.

— Угу! — обрадовался Егор.

— Только осторожно, ничего не трогай. Ты можешь сбить мне настройку.

— Ладно! — с готовностью ответил Егор и поспешно направился в дедову святыню.


Все эти годы, пока они жили в Америке, а дед в России, между ними велась нечастая, но регулярная переписка. Дед сообщал о своем самочувствии, которое, по его словам, всегда было отличным, они вкратце сообщали ему о себе и о том, что прежде всего интересовало деда. А его интересовала в основном информация об учебе Егора, его перспективы в области юриспруденции да изредка успехи профессора-офтальмолога, сына. Когда молчание деда затягивалось, мама принималась звонить или строчить письма своим подругам, умоляя их наведаться к старику, а потом перезвонить ей, если что не так. Чаще же она звонила соседям деда, которые взяли над ним негласное шефство. Позвонить напрямую деду было невозможно по причине отсутствия у него телефона. Он, неизвестно по каким причинам, однажды просто-напросто его ликвидировал. Такой уж был у Егора дед — с некоторыми, свойственными только ему одному, странностями академик. И этот самый дед хоть и косвенно, но имел отношение к скоропалительному со стороны Егора и так неожиданному для Флер предложению руки и сердца.

Он позвонил три дня назад из квартиры соседей, что само по себе уже являлось нонсенсом, и попал на Евгения Егоровича. Долго не разглагольствуя с безмерно обрадовавшимся сыном, услышавшим наконец родной отцовский голос, сообщил, что ему необходимо увидеться с внуком, и как можно скорее.

— Я даю ему на все про все три недели, — уведомил Евгения Егоровича старый академик. — Если не успеет собраться за этот срок, пусть тогда вообще не приезжает. ВСЕ! — И повесил трубку, чтобы не слышать никаких разумных доводов со стороны своего сына-профессора.

Евгений Егорович минуту с досадой смотрел на пикающую телефонную трубку, а потом медленно опустил ее на рычаг аппарата. «Что там у него случилось? Уж не разболелся ли? Может, поехать самому?» — возник тревожный вопрос. Подумав немного, решил, что ехать надо непременно Егору. Старик может обидеться за пренебрежение к своим указаниям и, чего доброго, пошлет сына ко всем чертям без всяких объяснений. Евгений Егорович, снисходительно ухмыльнувшись, тут же представил гневное, вытянувшееся от возмущения лицо своего гениального старого отца. Через время и расстояние из-под титанически широкого, высоченного лба на него взглянули строгие, утопающие в роскошных кустистых бровях глубоко посаженные карие глаза.

— Господи! — устало вздохнул профессор. — Как же долго я его не видел! И как он, должно быть, изменился! Семьдесят восемь лет! Да он совсем уже старый! Надо немедленно собирать Егора в дорогу. Может, хоть на этот раз ему удастся уговорить старика уехать в Америку. Пусть обещает ему что угодно, вплоть до того, что хоронить переправим в Россию, к маме на Ваганьковское.

Евгений Егорович принялся листать записную книжку, отыскивая телефон своего давнего пациента, шефа одной из крупнейших юридических ассоциаций Нью-Йорка Девида Бергинсона, под руководством которого начинал теперь свою трудовую карьеру Егор.

Вечером того же дня, когда Егор был отпрошен отцом у шефа и поставлен в известность о распоряжении деда и не терпящем отлагательств отъезде, он и принял решение сделать Флер предложение. Эта поездка в Москву рушила планы на нынешний сезон, ведь Егору так хотелось приурочить свой отпуск к летним каникулам Флер. У будущего кардиолога, а пока еще выпускницы Колумбийского университета, после защиты диплома и перед практической контрактной стажировкой в больнице было три недели каникулярного перерыва, и они надеялись махнуть на Гавайи. Там-то, во время отдыха, Егор и собирался сделать предложение. Теперь совместный отдых отменялся, и, чтобы Флер сильно не расстраивалась, Егор решил порадовать ее обручением.


— Эгор, я рада! — Флер нежно накрыла своей ладонью мягкий замшевый бугорок серебряного футлярчика. — Я просто растерялась от неожиданности. Ты же хотел сделать мне предложение на Гавайях, вот я и удивилась, почему сейчас.

— Откуда ты знаешь, что на Гавайях? — спросил Егор.

— Мериэм проболталась.

— Мериэм?

— Да. Она слышала твой разговор с Роджером в ресторане.

Егор досадливо покачал головой:

— Болтушка! А ведь могла бы и помолчать ради подруги, не обнародовать сюрприз.

Флер улыбнулась:

— Прости ее, милый, и не омрачай своего прекрасного намерения всякими глупостями. — Она нежно провела пальчиком по его щеке, спустилась к подбородку, а потом поводила по тоненькой щелочке между губами, призывая их, упрямо сжатые, разомкнуться. — Говори, я тебя внимательно слушаю!

Егор, обмякший от ее нежного жеста, поцеловал розовую подушечку мизинчика Флер и улыбнулся:

— Разве я еще ничего не сказал?

Он торжественно открыл серебряный футлярчик.

— Какое красивое! — восхитилась Флер, увидев золотое колечко с небольшим изумрудом в нежной резной оправе в виде затейливого листочка, и тут же подставила палец для примерки.

Егор осторожно вынул свой подарок, и через мгновение он уже кокетливо красовался на маленькой руке Флер.

— Теперь ты можешь называть меня невестой! — счастливо воскликнула Флер и, зажмурив глаза, собрала губы в трубочку, напрашиваясь на поцелуй, который незамедлительно был ею получен.

ГЛАВА 2

Стюардесса, объявив о приближающейся посадке, попросила пассажиров пристегнуть ремни, и Егор в который уже раз за время полета почувствовал, как его охватывает волнение. «Надо же!» — удивился он, никак не ожидая, что предстоящая встреча с родиной, о которой он почти не вспоминал, так трепетно заденет его сердце.

Вскоре самолет плавно приземлился на посадочную полосу Шереметьево-2, и пассажиры рекой потекли в зал прилета. Егор, изрядно уставший от занудного однообразия многочасового перелета, взглянул на досмотровые очереди и с досадой подумал о том, что еще не скоро сможет выбраться из аэропортовских тисков на просторы знакомых московских улиц. Да к тому же придется потратить немало времени на получение багажа, забитого всевозможными подарками для деда.

Однако неприятные процедуры, впитав в себя время, хотя и не по своей воле, но терпеливо пожертвованное Егором, вскоре остались позади, и он, благополучно усевшись в такси, принялся, не веря глазам своим, через замутненное окно автомобиля созерцать столичное преображение. Улицы, нацепившие на себя европейский шик, теперь совсем незнакомые, глядели на отщепенца Егора, насмешливо поддразнивая его.

— Что, съел? — говорили кричащие богатством витрины выросших повсюду супермаркетов и одетые в ультрамодный пластик реставрированные и вновь отстроенные высотки, поблескивающие на солнце своим голубым космическим светом. Рекламные щиты с бегающими световыми дорожками, мелькающие нарядной чередой рестораны, бары, пиццерии, бистро, клубы, казино и, наконец, заполненные многообразием всевозможных иномарок, текущие в угарной выхлопной дымке магистрали, — все для Егора было неожиданным. Он вытягивал шею и вертел головой то в одну, то в другую сторону, удивляя подглядывающего за ним по привычке таксиста.

«Москва, Москва, уж ты ли это? — вертелся у него на языке дурацкий, под старину, вопрос, выплывший из каких-то закоулков памяти. Он ухмыльнулся: — Ну надо же! Всего-то несколько лет… Это, скажу я вам, братцы, ни с чем не вяжется! Однако факт!.. А Венька с Максимом каковы! — подумал Егор о своих бывших одноклассниках, с которыми поддерживал дружескую переписку. — Хотя, собственно, что они стали бы мне сообщать в своих коротких письмах? Как все тут меняется? Слава богу, что хоть о себе-то писали! Дед же вообще всегда немногословен… Ну что ж, забавно! Чудненько! Приятно и волнующе, черт возьми! Похоже, и на нашу улицу пришел наконец праздник!» — не без удовольствия отметил Егор.

Знакомый дедовский подъезд, однако, глаз не радовал. Все та же серо-зеленая обшарпанная краска на стенах, уныло дополняемая двумя рядами таких же серых, покореженных хулиганской рукой почтовых ящиков да исцарапанные пластиковые дверцы лифта с отошедшей обшивкой по краям.

Егор вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Играя едва заметной улыбкой в предвкушении встречи с дедом, он подошел к двери в холл коридора и хотел было нажать на знакомую кнопку звонка под номером 43, но дверь была приоткрыта. Сделав шаг за порог, Егор остолбенело остановился: между двумя дверьми — дедовской и соседей, Калединых, — стояла фиолетовая крышка гроба. Сердце Егора учащенно забилось, и он почувствовал, как с его лица схлынула краска и потекла куда-то в глубину нутра.

«Дед! Господи! Вот почему он меня вызывал! Наверное, был смертельно болен! — И сердце Егора истошно завыло. — Не успел, не успел! Но как же так?! Всего три дня назад он звонил Калединым и просил их сообщить деду о своем прибытии! Значит, три дня назад с ним было все в порядке. Ах, черт! Когда же это могло случиться?!»

Он постоял еще немного, стараясь справиться с паническим волнением, а потом решительно толкнул дверь квартиры, рассчитывая почему-то, что она не закрыта, как и предыдущая, коридорная. Однако она была закрыта, и Егор робко постучал. С той стороны тотчас раздались шаги, щелкнула задвижка, повернулся ключ, и через мгновение в сумрачном проеме абсолютно живой дед собственной персоной предстал перед Егором.

— Дед! Слава богу! — только и успел вымолвить Егор, перед тем как почувствовал его старческие объятия.

— Егорка! — радостно шептал дед, поочередно касаясь щек внука неловкими поцелуями, приправляемыми щекоткой колючих небритых стариковских скул.

— Ну что ж мы за порогом-то?! — Дед потянул Егора за рукав в глубь квартиры.

— Проходи, только не шуми! — сказал он полушепотом, закрывая за собой дверь на задвижку. — У меня Марьюшка спит, внучка Калединых, Яночкина дочь.

Егор снял ветровку и принялся убирать с прохода свой чемодан и сумку. Дед взялся ему помогать.

— Задвинем пока под вешалку, — сказал он и, кряхтя, схватился за чемодан.

— У Калединых кто-то умер? — спросил Егор.

— Беда у них, Егорка. — Дед горестно вздохнул. — Наистрашнейшая! У Яночки мужа убили, молодого совсем. Ты помнишь Яночку?

— Помню, но довольно смутно. Она же была совсем маленькой, когда мы уезжали.

— Ну да, конечно!

— Сколько же ей теперь, если у нее уже дочка?

— Двадцать два вроде!

— А дочке сколько?

— Годика полтора.

— А как же убили ее мужа?

— Прямо в квартире и убили. Господи! — Дед сокрушенно махнул рукой. — У нас теперь сплошной криминал, мы уже и удивляться разучились!

— Он что, был бизнесменом, новым русским?

— Да какой там! Художником он был, реставратором! Проходи, Егорка, может, примешь душ с дороги?

— С удовольствием!

— Ну давай, давай! Иди в ванную, а потом я кормить тебя буду. Сейчас полотенце принесу. — Дед суетливо засеменил в комнату.

Егор огляделся. Любимая им в детстве трехкомнатная квартира деда-академика, казавшаяся когда-то большой, комфортной и добротной, была теперь совсем убогой, обветшалой и запущенной. Грязные, выцветшие обои, отклеившиеся в некоторых местах, потускневшие без ухода деревянные массивные двери, вытершийся пролысинами дубовый расщелившийся паркет да унылые, посеревшие от пыли шерстяные ковры.

Егор вздыхал, поглядывая на эту неприглядную картину, свидетельствовавшую об отсутствии женской руки. Вспоминал: у деда когда-то была домработница — он нанял ее сразу после смерти бабушки, Егору тогда было лет восемь, женщину эту звали Людмилой. Интересно, почему дед от нее отказался, ведь в средствах стеснен не был. Странный все-таки он какой-то! То шиковал в советчину, делая грандиозные ремонты в квартире не реже одного раза в два года, распылял свою академическую зарплату на шикарные подарки близким и друзьям, а уж его, Егора, баловал непомерно, предоставляя все, в чем ребенку отказывали родители. Стоило только поплакаться деду, как очередная прихоть внука моментально исполнялась. Единственное, в чем дед отказал однажды четырнадцатилетнему Егору, был мотоцикл. Теперь же, видно, совсем закрохоборился. Может, таким странным образом проявлялась его старость, стало безразлично все внешнее, не относящееся к наполненному своим индивидуальным, особо значимым содержанием внутреннему? Как знать!

«Ладно, — подумал Егор, — если не удастся сманить деда в Америку, придется устроить грандиозный ремонт и нанять домработницу».

Дед появился с полотенцем в одной руке и байковым халатом в другой.

— На вот, Егорка! И мигом дуй в ванную, а я пока пойду на кухню стол накрывать!

— Да халат-то зачем? — улыбнулся Егор, представив себя сидящим за столом в полосатом дедовском халате. И тут же подумал: «А может, надеть, чтобы не обижать старика? Ладно!»

Покачав головой, он направился в ванную.


— Хм! — удивился Егор, взглянув на кухонный стол, заставленный всевозможными закусками дедовского приготовления.

Дед же, польщенный его довольной ухмылкой, козырем посмотрел на внука:

— Думал, я совсем постарел, да? Не тут-то было!

— Об этом я как раз и не думал, а вот что ждал меня и с любовью готовился к встрече, отметил! Даже блинчики испек! С джемом или со сгущенкой?

— Насчет блинчиков каюсь! В кулинарии купил, а сейчас только на сковородке разогрел, так что уж не взыщи, если что не так! Блинчики с творогом.

— Годится! — Проголодавшийся Егор с удовольствием потер руки.

Они уселись за стол, и лишь только дед откупорил бутылку коньяка, как раздался легкий стук в дверь.

— Это, наверное, Яночка пришла спросить, не проснулась ли Марьюшка.

Поставив на стол бутылку, дед поспешил к двери.

Егор облокотился на спинку стула, подцепил вилкой маринованный огурец и, надкусив его, принялся медленно жевать. В этот момент снова открылась кухонная дверь, и обернувшийся Егор увидел молодую девушку. На ней было черное облегающее высокую, стройную фигуру платье, доходящее почти до щиколоток, длинные светло-русые волосы перехватывала черная траурная лента. Девушка была так красива, что даже припухлость заплаканного лица не могла скрыть этой красоты. Утонченный овал лица, выразительно-манящие, распухшие от едких соленых слез и от того слегка утерявшие свой точеный контур губы, светло-карие большие глаза, обрамленные густыми темными ресницами, и такие же темные тонкие, изогнутые брови вразлет.

«Яна! — мелькнуло у него в голове. — Надо же, в детстве, помнится, она не была такой красавицей, а может, я просто не обращал внимания на внешность соседской девочки?»

— Здравствуйте, Егор! — сказала Яна. — Вы уж извините, что мне пришлось испортить вам с Егором Алексеевичем долгожданную встречу, оставив здесь дочку.

— Да что вы такое говорите! — тут же принялся возражать ей Егор.

— Я говорю так потому, что знаю, как Егор Алексеевич готовился к этой встрече и что она для него значит после долгой разлуки! Но получилось, что нам совершенно не с кем было оставить Машу, уж извините, пожалуйста!

Дед тоже попытался возразить Яне, однако она остановила его:

— Я зашла сказать, что мы сейчас едем на кладбище, и хочу позвать на поминки после нашего возвращения. И вы, Егор, приходите тоже, хорошо?

Девушка говорила устало, просто и искренне, и, хотя поминки эти в общем-то к нему совсем никакого отношения не имели, Егор кивнул головой:

— Хорошо!

Яна направилась к выходу, рассказывая деду, чем следует покормить Машу, после того как та проснется.

— «Растишка» на столе, и Машкина ложечка там же, а кашу слегка подогрейте в микроволновке, я ее из холодильника достала, — долетели до Егора слова Яны, прежде чем за ней легонько захлопнулась входная дверь.

Дед вернулся на кухню и, взглянув на внука, обнаружил на его лице смущение.

— Что, на поминки не хочется? — поинтересовался он.

— Да ладно, чего уж там, пойду. Только зачем ты ее на кухню привел, а, дед? Хотел показать, как на мне сидит твой халат?

— Да ты, никак, застеснялся? — усмехнулся дед.

Егор пожал плечами:

— Ну, неудобно как-то перед посторонней девушкой в таком виде.

— Да! — многозначительно сказал Егор Алексеевич и лукаво при этом улыбнулся. — Девушка красивая!

— Ну при чем здесь это? — попытался возразить Егор, хотя и сам подумал, что, не будь Яна так хороша, он и впрямь не застеснялся бы.

— Да ладно, Егорка, ничего не случилось! Яночка как только узнала, что ты приехал, сама на кухню прошла, по-соседски, без моего приглашения. Ты же не готовился к ее визиту, так что ничего неудобного в этом нет.

Машенька оказалась благородным ребенком и дала им вволю насладиться встречей и даже едой. Она проснулась, когда они уже заканчивали чаевничать.

— Мама! — послышался из комнаты требовательный возглас девочки, которая, не получив сиюминутного ответа, тут же принялась плакать.

Дед, а вслед за ним и Егор, с шумом отодвинув стулья, понеслись в комнату.

Маша стояла возле дивана и, для порядка вытягивая из себя не желающие выплеснуться наружу рыдания, терла кулачком еще совсем сонные глаза.

— Машенька! Проснулась, моя хорошая! — елейно, как заправская нянька, пропел дед, заставив девочку тут же сквозь слезы улыбнуться. — А ну иди сюда, малышка, — наклонившись, протянул он к девочке руки.

Маша, ни секунды не раздумывая, тут же поспешила к деду в объятия, искоса поглядывая на стоящего рядом с ним незнакомого Егора, который в этот момент подумал, что, скорее всего, дед является опекуном Калединых, а не наоборот, и тут же вслух высказал ему свое предположение.

— Ну что ты, Егорка, после того как Елена Васильевна с Сергеем Петровичем переехали в другую квартиру, Яночка с Володей мне ни в чем не отказывали! И было бы грех обижаться на них! А с Машенькой… Что ж, с Машенькой сидеть иногда и правда приходится! Но она такая славная девочка, что мне это совсем не в тягость!

«Да! — с грустью подумал Егор. — Возможно, в свое время мы не усмотрели в нем чего-то главного, как знать!»

Услышав шум за входной дверью, дед засуетился.

— Приехали, — сказал он и поторопил Егора: — Переодевайся, пора идти.

— Может, они зайдут? — робко спросил Егор, которому и впрямь не было никакой нужды смотреть на чужое горе.

— Во-первых, они нас уже пригласили, а во-вторых, на поминки, как правило, за ручку не приводят, и я не хочу, чтобы это выглядело как неуважение или как одолжение!

— Хорошо! — согласился Егор и, выдвинув свой чемодан из-под вешалки, вытащил светло-серый летний костюм и голубую рубашку. — Дед, включай утюг! — крикнул он. — Через пять минут я буду при полном параде!


Им предложили пройти к середине стола, и Егор, усевшись рядом с дедом, медленно обвел взглядом собравшихся людей.

Яна и ее родители с сидящей у Елены Васильевны на коленях Машенькой, которую они привели с собой и которая сразу бросилась к любимой бабушке, разместились прямо напротив них, рядом с двумя молодыми женщинами, скорее всего родственницами погибшего. Егор определил это по их красным, совершенно заплаканным лицам. «Похоже, сестры или племянницы, — подумал он. — А где же его родители?» И он, непонятно почему, принялся снова шарить глазами по сидящим за столом людям.

— Егор, чего тебе положить? — спросил дед.

— Ничего не надо, ты же меня накормил! — сказал Егор.

Дед взглянул на него с упреком:

— Съешь чего-нибудь, неудобно же сидеть перед пустой тарелкой! Да и закусить надо.

Пожилой мужчина, словно услышав слова деда, без всякого спроса, небрежным движением плеснул в Егорову рюмку водки, заполнив ее до краев. Егор хотел было сказать, что предпочел бы выпить вина, но наткнулся на строгий взгляд деда. Молодой бородатый мужчина, сидящий по другую сторону от Яны, приподнялся и, призвав собравшихся к тишине, произнес короткую речь о помине души погибшего.

— Кто это? — спросил Егор.

— Судя по тому, как похож на покойного Володю, брат, хотя прежде я никогда его не видел, — ответил дед.

— А где же его родители?

— Отец погиб в автомобильной катастрофе года три тому назад, кажется, а мама умерла от рака, когда Володя был еще совсем молодым.

Лицо Яны во время речи бородатого сделалось совсем бледным. Егор понял, чего стоило ей вот так стоически сдержать себя и не впасть в слезливую истерику. Он смотрел на нее, хотя прекрасно понимал, что как раз сейчас этого делать не стоит, но она неумолимо приковывала к себе его взгляд.

Поминки шли своим чередом, и после первого говорившего покойного стали поминать и другие. Поминальные речи и принимаемые после этого очередные дозы спиртного расслабили людей, и вскоре разговоры за столом зазвучали громче, смелее. Когда рюмка Егора в третий раз опустела, заботливый сосед тут же услужливо потянулся за бутылкой.

— Нет, нет, — успел упредить его на этот раз покосившийся в сторону деда Егор, — мне вполне достаточно.

Дед же в это время, утеряв бдительность, о чем-то беседовал со своей дородной соседкой, чему Егор очень обрадовался.

Вскоре собравшимся был предложен обязательный в таких случаях компот — первый признак окончания поминального ритуала, и Егор с дедом, опустошив свои стаканы, вслед за другими стали выбираться из-за стола. Они подошли к Яне, которая держала Машеньку на руках. Дед пожелал ей терпения и выдержки, забрал у нее девочку. Яна поблагодарила и пообещала зайти за девочкой вечером, как только закончатся поминальные хлопоты. А потом наклонилась и поцеловала старика в щеку.

— Спасибо вам, Егор Алексеевич! — сказала устало.

И только тут Егор увидел, как по ее щекам покатились слезы.

Свалившееся на Егора чужое горе отвлекло его от главной мысли, вертевшейся в голове: для чего понадобилось деду вызывать его в Москву с такой срочностью? Какова причина? Егор прекрасно видел, что здоровье деда, о состоянии которого они так беспокоились, не могло быть причиной, по крайней мере, внешне он выглядел, что называется, огурцом! Спросить напрямую? Не хотелось бы! Зная его непредсказуемый характер, совсем не хотелось бы! Да и неудобно. Ведь тогда выйдет, что он прилетел вовсе не потому, что соскучился.

Приближался вечер, а Егор все еще не позвонил родителям, которые тоже хотели знать эту самую причину срочного вызова внука, сейчас они наверняка волнуются, почему он не звонит.

«Придется все же спросить у деда, только как-нибудь корректно, — решил Егор. — Намекнуть как-то». Он направился в кухню, где Егор Алексеевич кормил Машеньку кашей. Остановившись в проеме двери и с удовольствием поглядывая на хорошенькую малышку, уплетающую свой пресный ужин, как бы между прочим сказал:

— Дед, мне маме с папой надо позвонить.

— Так чего же ты до сих пор не позвонил? Они, наверное, волнуются!

— Волнуются! И прежде всего о тебе.

Дед вопросительно взглянул на Егора.

— Угу! — утвердительно кивнул Егор. — Они не знают, что у тебя случилось, потому и волнуются.

— Понятно! Поди, думают, что я вот-вот копыта отброшу?

— Может, и думают, только я теперь вижу, тебе еще бить и бить этими копытами!

Дед улыбнулся.

— Так что же мне им сказать?

— А то и скажи! Здоров, мол, дед, а вызвал тебя срочно потому, что соскучился! Старческие причуды, скажи! Взбрело в голову старому дураку, он и позвонил!

— Ну, ты, дед, даешь! Что же ты на себя наговариваешь? Какие еще старческие причуды?

— А что? В нашем возрасте такое бывает, вполне! Да потом, я и впрямь соскучился, Егорка!

— Ладно, дед, не темни, — засмеялся Егор. — Причина у тебя есть, только совсем другая!

— Конечно, другая, только им об этом знать пока не обязательно!

— Маме с папой? — удивился Егор.

— Угу! Маме с папой!

— А мне? — воскликнул заинтригованный Егор.

— Узнаешь, только не сию минуту, наберись, внучек, терпения!

И, повернувшись к Машеньке, дед снова принялся кормить ее кашей.

Вскоре пришла Яна. Услышав знакомый тихий стук в дверь, Егор сам поспешил открыть ей. Она предстала перед ним все с той же траурной лентой вокруг головы, только теперь волосы были распущены, и оттого девушка казалась еще красивей.

— Проходите, Яна, — сказал он ей. — Машенька с дедом ужинают на кухне.

Яна вяло улыбнулась:

— Что бы я делала без Егора Алексеевича! Он вас не нянчил в детстве, Егор?

— Нет, тогда ему было не до меня.

— Ну надо же! — удивилась Яна. — А ведет себя как хорошая нянька с весомым опытом! — Покачав головой, она направилась в кухню.

Когда Яна с дочкой ушли, дед принялся суетиться с посудой, а потом стелить постели. Егор позвонил родителям и сообщил, что со здоровьем у деда полный порядок. Разговора о причине вызова он преднамеренно заводить не стал, а Евгений Егорович, как только услышал приятную новость о самочувствии отца, больше ни о чем и не спрашивал.

Времени было уже без четверти десять, и дед, по всем признакам, готовился ко сну, однако Егору, хоть и изрядно уставшему после перелета, было совсем не до сновидений. Он решил, что, пока не узнает о причине загадочного вызова, спать не ляжет.

— Ну что, Егорка, отдыхать будем? — притворно-ласково спросил дед, прекрасно при этом чувствуя нетерпение внука.

— Как бы не так! — ответил Егор. — Я тебе не Машенька, и не пытайся так скоро уложить меня в постель.

— А как же дорога, поясное время? Ты что, Егор?

— Я в полном порядке! И у меня из-за этого самого поясного времени сна ни в одном глазу! Так что выкладывай-ка свою проблему! И чем раньше начнешь, тем раньше ляжем.

Дед, довольный, ухмыльнулся. «Мой внук!» — подумал он, и горделивая волна затопила его сердце.

ГЛАВА 3

Яна устало прикрыла веки и, натянув одеяло до самого подбородка, попыталась расслабиться. Машенька, свернувшись клубочком, спала рядом с ней, слева у стены, на месте Володи, и сладко причмокивала во сне. «Вот кто теперь будет заполнять собой внезапно образовавшуюся пустоту на большой двуспальной кровати», — невольно подумала Яна и, всхлипнув, прикоснулась губами к белокурой головке дочери. Набухшие веки, отяжелев, закрывались сами собой, однако привычного расслабления, как перед сном, не получалось, и Яна, перевернувшись на бок, пошарила рукой по полированной поверхности трюмо, нащупывая заготовленное снотворное. Вытащив из упаковки маленькую салатового цвета таблетку, запихнула ее в рот и проглотила не запивая, а потом снова перевернулась на спину и прикрыла глаза.

В голове ее тут же завертелись отчаянные вопросы: кто и за что, почему Володю?

Яна знала наверняка, что у Володи не было врагов. Были мелкие завистники — художники, были неприязненные личности все в той же богемной среде, в которой он вращался, но врагов не было никогда! Предполагать, что кто-то хотел совершить кражу в доме известного всей Москве художника-реставратора, не стоило и пытаться, после убийства кража специально была сымитирована, для отвода глаз. Об этом сразу же сказал оперативник, который прибыл на место преступления по вызову Яны. Да и Яна обнаружила только одну-единственную пропажу — свое колечко с двумя мелкими бриллиантами и лежавшую рядом с ним на трюмо золотую цепочку. Все остальное было на месте. Разбросанные по полу вещи, беспорядочно вываленные из гардероба, не что иное, как самая настоящая инсценировка.

В соседней комнате скрипнул диван, и через мгновение раздался звук маминых шагов. Елена Васильевна потопталась в прихожей, щелкнула выключателем и вошла в ванную комнату. Узкая полоска света из-за неплотно прикрытой двери проникла в комнату Яны и упала на портрет улыбающегося, слегка небритого Володи, стоящий на трюмо рядом с кроватью. «Кто и за что?» — снова закричало сердце Яны.

В ванной что-то упало на пол и разбилось. Яна вскочила с постели и бросилась туда. Мать собирала с пола осколки.

— Вот, разбила какой-то твой крем, — виновато сказала Елена Васильевна. — Открыла полочку, а он стоял на самом краю и выпал.

— Да бог с ним, мам! Чего ты искала?

— Вату. Хотела уши заткнуть. Разнервничалась, уснуть не могу. У тебя в прихожей часы тикают, а я места себе не нахожу. Нервы ни к черту!

— Тебе надо было ехать домой вместе с папой, я ведь сказала, что мне совершенно не страшно.

— Ну что ты, Януля! Как я могла уехать в такой момент?! Я и так переживаю, что нам с папой послезавтра снова придется отправляться на съемки, а уж сегодня… Сегодня я просто не могла с тобой не остаться!

— Роль-то хорошая? — поинтересовалась Яна.

— Хорошая!

— Ну и прекрасно, поезжай спокойно, мама, снимайся и не переживай!

Елена Васильевна обняла Яну за плечи и всхлипнула:

— Как же не переживать, когда у тебя такое горе? Твое горе, доченька, — и мое горе тоже!

— Мамуль, не надо, крепись, ты же первоклассная актриса! Держи себя в руках, не то мы сейчас обе разрыдаемся и Машку разбудим!

Елена Васильевна погладила дочь по голове:

— Какая ты у меня сильная, Янка! Какая сильная! Может, папа пораньше вернется со съемок. Губарев вроде обещал недели через три заменить его другим оператором.

— Что же он будет делать без своего незаменимого Капелина?

— Ничего, переживет как-нибудь!

— Ладно, мама, не беспокойся. Я же не одна остаюсь. Есть Гриша с Вероникой, они и поддержат меня в случае чего.

— Нет, Яночка, ты, если что, Лебедевым звони. Тетя Лена тебе ни в чем не откажет, она же твоя крестная мать!

— Хорошо, буду звонить, — пообещала Яна и, достав из белой пластмассовой коробочки вату, дала ее маме, а потом отправилась в свою комнату.

Минут через двадцать сильнодействующему снотворному все же удалось немного ее расслабить, и она, пребывая в тревожной полудреме, принялась машинально прокручивать в голове события трехлетней давности, с того момента, когда познакомилась со свободным сорокадвухлетним художником Володей Яковлевым, а спустя три месяца вышла за него замуж, наперекор родителям, уговаривавшим ее подождать хотя бы еще годок.

С Володей они встретились случайно на молодежной тусовке, которую устраивала старшая сестра Яниной подруги Оксана Исаева. Яне тогда было девятнадцать лет, она только что закончила второй курс МГИМО, а Оксана — пятый курс художественного училища, и ей было двадцать два года. На эту тусовку помимо сокурсников Оксаны из художественного училища каким-то образом попали и довольно известные художники, бывшие выпускники этого училища братья Яковлевы, Володя и Григорий. Володя потом признался Яне, что решение жениться на ней он принял в первый же вечер их случайного знакомства.

— Я просто не мог оторвать от тебя глаз, — сказал он, — и решил, что ты непременно будешь моей женой!

— Ты хочешь сказать, что влюбился в меня с первого взгляда?

— Именно так!

— А если бы я оказалась какой-нибудь недалекой дурочкой, ведь ты же меня совсем не знал?

— Человек искусства — тонкая интуитивная натура! — отшутился Володя. — Дурочку бы я за версту почуял, даже и не взглянув в ее сторону.

У Яны по-настоящему до Володи никого не было, хоть нравилась она очень многим. Природа широким жестом одарила ее не только броской красивой внешностью, но и редким для девушки остроумием, приятной манерой общения и при всем при этом милой женской застенчивостью, которая проявлялась у нее всякий раз, когда завязывались знакомства с молодыми людьми. Многие принимали это за обыкновенное желание казаться недотрогой. Ухаживания однокурсников чаще всего были грубоватые. Неуверенность в себе и желание молодых людей казаться опытными в отношениях с женским полом прикрывались искусственной, отдающей дань времени грубостью, развязанной фривольностью и действовали на Яну всегда одинаково — у нее пропадало желание воспринимать эти ухаживания всерьез. Она ради интереса иногда принимала подобные ухаживания, но до определенных границ, а иногда прерывала их сразу. Однажды, правда, на ее пути встретился интересный молодой человек — Андрей. Он был старше Яны на два года и учился в ее же институте на четвертом курсе. Они познакомились на дискотеке в соседнем диско-клубе, куда обычно в свободные вечера стекались все мгимошники. Поведение Андрея было намного тактичней, чем у всех ее предыдущих ухажеров. Приходя на свидание, он непременно приносил цветы или какие-нибудь приятные безделушки — небольшие мягкие игрушки или сувениры, еще какие-нибудь милые вещички. Он водил Яну на молодежные концерты, в кино, на дискотеки и даже один раз в казино. Яне было с ним интересно и весело, порою ей казалось даже, что она в него влюблена, вернее, она сама себя желала в этом убедить. Они встречались два месяца, прежде чем их отношения дошли до стадии сексуальных, а как только это случилось, всю кажущуюся влюбленность Яны как ветром сдуло. После любовных утех с Андреем, которые доставляли ему удовольствие, а ей лишь неожиданное разочарование, она в слезах прибегала к подруге, жалуясь на свою фригидность. Неопытная, хоть и сочувствующая, подруга не могла подсказать ей, что причину этой фригидности надо искать не только в себе. В общем, с Андреем Яна рассталась, а через некоторое время встретилась с Володей, который и развеял ее миф о своей фригидности.

Володя ухаживал за ней по-взрослому, с шиком, с намеком на серьезные отношения. Имея приличные деньги от реставрации и продажи картин, Володя всячески баловал Яну, возил ее в бары и казино, устраивал грандиозные вечеринки в своей однокомнатной холостяцкой квартире, приглашая друзей, среди которых было немало выдающихся художников, бардов и звезд эстрады. Он покупал ей дорогие украшения, особенно ему нравилось дарить ей кольца, два из которых, подаренные еще до свадьбы, были даже с бриллиантами. Сорокадвухлетний приятной наружности художник в сексуальной жизни имел многогранный опыт, и этот опыт всеми своими гранями обрушился на неискушенную Яну, несказанно поразив ее своими скрытыми тайнами и безмерно обрадовав. Так почему было ей не выйти за него замуж? Он был взрослым, ответственным мужчиной, в нем чувствовалась надежность, сформированная возрастом и подкрепленная хоть и нерегулярными, но все же приличными заработками, к тому же он безмерно нравился Яне. Ей сродни был его тонкий юмор, неукротимый энтузиазм и легкое отношение к проблемам. Яна не могла не видеть Володиной чрезмерной вспыльчивости, нервозности и временами непомерного упрямства, однако в силу своей молодости не придавала этому особого значения и наивно думала, что Володя может быть таким только с другими людьми, с ней же — никогда!

Они поженились и до рождения Машеньки в общем-то никогда не конфликтовали. Родители Яны вскоре купили себе новую двухкомнатную квартиру в Сокольниках, а старую, трехкомнатную на Чистых Прудах, в сто десять квадратных метров, оставили Яне и зятю. Свою однокомнатную в Кузьминках Володя стал сдавать, компенсируя таким образом нередкие денежные прорехи, случающиеся в его богемном бытовании. Когда родилась Маша, Яна вынуждена была отказаться от разгульного времяпрепровождения, которое они вели на пару с Володей, свободным от обязательных служебных временных рамок в силу его профессии. Сидеть с Машенькой кроме нее было некому. У Володи родители умерли, а у Яны мама была актрисой, которая почти ежедневно играла в Ленкоме да постоянно снималась в кино. Папа был первоклассным оператором, шел всегда «нарасхват». И этим все сказано! Володя сидеть дома с дочкой и женой не собирался, тем самым огорчая Яну до крайности. Он то допоздна торчал в своей мастерской, то по привычке отправлялся на какую-нибудь очередную тусовку. На этой почве у них начали вспыхивать скандалы, заканчивающиеся всякий раз очередным уходом Володи «по своим делам» и горькими слезами Яны. Она была еще очень молода, и ей самой хотелось на эти тусовки и вечеринки ничуть не меньше его! Яна конечно же очень любила Машеньку и все же злилась на Володю за то, что он, будучи опытным мужчиной, позволил ей так рано забеременеть. Но, зная наверняка, что Володя любит ее, прощала ему обиды.

Так они и жили вплоть до того дня, когда Володю убили. Что могла думать по этому поводу Яна, если в последние полтора года она нигде не бывала с Володей, не знала ничего о его делах? Вот если бы она, как прежде, постоянно находилась рядом с ним, тогда, может, и сумела бы заметить что-нибудь подозрительное, предостеречь или удержать от каких-то опасных шагов, как знать! А теперь… Теперь она ничего не может сказать даже себе, не только следователю!

А следователь интересовался Володиными друзьями, родственниками, увлечениями, особенно же работой. Володя в последнее время подрабатывал на выставке в Доме художника, там только что пропала очень редкая картина, принадлежащая богатой француженке Элизабет Ла-Пюрель, коллекция которой выставлялась в Москве. Володя сам рассказал об этом Яне. Он еще предупредил ее, что к нему вполне может нагрянуть милиция, так как все работники Дома художника теперь под подозрением — картина-то исчезла самым таинственным образом. Утром, как обычно, служащие выставки пришли на работу и, войдя в зал, обнаружили пропажу. В позолоченной раме великолепной картины под названием «Бэль», словно в насмешку, красовалось заляпанное разводами и брызгами масляной краски холщовое полотно, прилепленное широким скотчем в нескольких местах.

«А вдруг исчезновение этой картины каким-то образом связано со смертью Володи? — снова подумала Яна, ибо эта мысль уже не раз приходила ей в голову после разговора со следователем. — Нет! — тут же попыталась она запретить себе думать об этом. Володя не мог быть к этому причастен! Ведь он, как никто другой, относился к произведениям искусства с необычайным благоговением и трепетом!» Яна вообще не помнила ни одного случая, когда была бы причина сомневаться в его порядочности. И тут неожиданно пришла совсем другая мысль. А вдруг он оказался случайным свидетелем этой кражи и потом выдал себя похитителям? Ведь он вполне мог пригрозить разоблачением и потребовать возврата картины! Такое как раз в его духе! За это его и могли убить!

— Господи! — Яна шумно вздохнула, по ее щекам покатились слезы отчаяния.

Ну почему? Почему ей суждено в двадцать два года стать вдовой и, едва закончив институт, остаться с малолетним ребенком на руках? Почему Володю с его жизненным опытом угораздило так опрометчиво вляпаться в какую-то темную историю?! Почему, ввязываясь во что-то опасное, он не подумал о ней и о Машке?

«Стоп! — сказала себе Яна, устыдившись своей накрученной охватившим ее отчаянием вспышки. — Может, все было совсем иначе? Может, Володя никуда и не вляпался! Почему я вдруг так плохо подумала о нем? У меня что, есть какие-то доказательства на этот счет?»

И Яна тут же ответила сама себе так, словно за нее высказал эту мысль кто-то другой: «Ты так плохо подумала о нем потому, что совсем его не любила!»

Глупости! Что значит не любила? Конечно, любила! Разве ей не было с ним интересно? Разве она не гордилась им? А каков он был в постели! Он открыл ей целый мир новых ощущений, сделал ее настоящей женщиной, эдакой кошкой, пантерой, ласковой и податливой, но такой страстной! А как ей бывало плохо без него вечерами! Как она тосковала по нему и, уложив Машку, прислушивалась к каждому шороху за дверью — а не Володя ли там! Когда долгожданные шаги раздавались наконец за порогом, радовалась, как ребенок, и обида за свое вынужденное одиночество отступала сама собой. Яна охотно кормила его ужином, после которого всякий раз любила прильнуть к его слегка небритой щеке и потереться об нее, как котенок, выпрашивающий ласки, и, получив ее, уснуть рядом с ним, уткнувшись в плечо с ощущением надежности и незыблемости мира.

Тяжелый вздох, последовавший вслед за этими мыслями-воспоминаниями, выплеснулся из ее груди, Яна свернулась калачиком в надежде, что, может, хоть так ей удастся уснуть. И тут в ее невеселые раздумья вклинился Егор. А вернее, перед ее мысленным взором предстало его смущенное лицо, которое она увидела в тот момент, когда вошла на кухню Егора Алексеевича и застала его внука сидящим за столом в полосатом халате. «Как он изменился! — подумала Яна. — И вовсе не в худшую сторону!» Темные густые волосы обрамляли мужественное повзрослевшее лицо. Прямой, с едва заметной горбинкой нос, большие карие глаза, высокий, как у Егора Алексеевича, лоб. Он был высок, гармонично сложен, атлетически натренирован. Да, таким сможет гордиться любая девушка! Яна невольно поймала себя на мысли, что завидует американской невесте Егора, о которой как-то между прочим сообщил ей Егор Алексеевич перед самым приездом внука. Старик тогда еще предположил, что Егор, может, заявится в Москву со своей иностранной невестой. Яна попыталась представить себе далекую незнакомку, однако у нее ничего не получилось, она понятия не имела, какие девушки могут нравиться Егору. «Наверное, очень красивая!» — решила она с легким уколом ревности, которого вовсе не ожидала, а почувствовав, тут же спросила себя: «С какой это стати?»

А наверное, с той, что тогда, давно, еще до эмиграции Уваровых в Америку, когда Яне было всего девять лет, Егор казался ей самым красивым мальчиком на земле, и она была безумно, по-детски в него влюблена. Ей вспомнился момент, когда она поняла это. Родителям Яны нужно было срочно уехать на премьеру какого-то спектакля. Мама обычно всегда брала Яну с собой, но девочку свалила ангина, и Елена Васильевна по-соседски попросила Егора Алексеевича приглядеть за ней. Тот же, не долго думая, после ухода родителей забрал Яну к себе и уложил на диван. Приехал Егор. Яна и раньше встречала внука Егора Алексеевича, чаще всего во дворе, где он гулял с ребятами, когда приезжал в гости к деду. Он тогда казался ей совсем взрослым, и конечно же не обращал на нее никакого внимания. Если другие его сверстники иногда и подходили к играющим в «резиночку» девочкам, чтобы отпустить в их адрес какую-нибудь грубую шутку, Егор этого не делал никогда. А однажды Яна поднималась вместе с Егором в лифте. Она, прижимая к себе ракетки бадминтона, уже вошла в лифт и хотела нажать на кнопку, когда услышала его голос:

— Подождите минуту!

Яна поставила ногу между стремительно ползущими друг к другу дверцами.

Егор вбежал в лифт со словом «спасибо».

— Пожалуйста! — ответила Яна и, почему-то застеснявшись, опустила глаза.

— Я знаю, тебе тоже на седьмой! — сказал Егор и нажал на кнопку. А потом, из вежливости, спросил, хорошо ли она играет в бадминтон.

— Плохо! — ответила Яна и тяжело при этом вздохнула. — Меня во дворе все обыгрывают.

— Правда? — удивился он и, увидев, что она и впрямь расстроена таким положением дела, решил ее подбодрить: — Ничего страшного! Я часто приезжаю в гости к деду. Хочешь, подучу тебя?

— Хочу! — обрадовалась Яна и благодарно ему улыбнулась.

Двери лифта открылись, и они разошлись по своим квартирам, конкретно ни о чем не договорившись.

И вот теперь, когда она лежала с ангиной, встретились. Егор вошел в комнату, увидев Яну, поздоровался:

— Привет, соседка!

— Привет! — тихо ответила Яна и, снова застеснявшись, попыталась приподняться с дивана.

— Лежи, лежи! — упредил ее Егор Алексеевич, выглянув из прихожей. — У нее температура высокая, — сообщил он внуку. И добавил: — И между прочим, имя есть, очень даже красивое, как и сама она. Правда, Яночка?

Девочка скромно отмолчалась, снова пытаясь встать.

— Егор Алексеевич, может, я домой пойду? Телевизор посмотрю, а там и мама с папой приедут.

— Да что ты, Яночка! Егора, что ли, стесняешься? — удивился седовласый сосед.

— Нет, просто не хочу вам мешать! — совсем по-взрослому ответила Яна.

— Ой! Посмотрите на нее, мешать она не хочет, а, Егор? Да нам с тобой гораздо веселей!

— Конечно! — поддержал деда Егор и поспешил сменить тему, поняв, что девочка чувствует себя неловко именно из-за него.

— Дед, тут мама пирожных тебе прислала, сама испекла по какому-то новому рецепту. Давайте чаю попьем, а потом мы с Яной во что-нибудь поиграем, ну, например, в шахматы. Ты умеешь в шахматы играть?

— Немного умею, — ответила Яна, зардевшись. — Папа учил меня.

— Вот и хорошо! Ты, оказывается, только в бадминтон не умеешь!

— Уже чуть-чуть умею! — гордо сказала Яна. — Меня Лена Турускина научила.

— Ага! Оказывается, Лена Турускина выполняет мое обещание.

— Но тебя же нет и нет!

Эти слова заставили Егора улыбнуться:

— Хорошо, пусть Лена учит тебя, а я экзамен буду принимать! Договорились?

— Договорились! — согласилась Яна и тоже улыбнулась.

А потом они пили чай, смотрели телевизор и играли в шахматы. Родители задержались до половины одиннадцатого, но время, скрашенное присутствием Егора, пролетело совсем незаметно. Когда в прихожей раздался звонок и Яна поняла, что это ее родители, она с сожалением вздохнула.

Всю ночь тогда Яна думала о Егоре. Она, будучи ребенком, не могла понять, что в ней зарождается самая настоящая первая любовь. Ранняя, пришедшая в общем-то не ко времени. В этом возрасте невозможно размышлять о чувствах, которые дарит человеку любовь, думать о том, как от случайного прикосновения руки любимого к твоей руке пересыхает в горле, как ты, поймав на себе его желанный взгляд, трепещешь от переполнившего тебя сверх всякой меры счастья! А его голос, даже послышавшийся откуда-то издалека, заставляет сердце замирать, будто ты услышала фантастическую неземную мелодию!

Она представляла Егора в образе красивого героя из какого-нибудь очередного полюбившегося ей фильма, сильного и ловкого, способного на великие подвиги! А иногда ей виделся в нем старший брат, защищающий ее от злобной несправедливости сверстников и незаслуженных обид каких-нибудь противных учителей. Однажды на уроке физкультуры у Яны никак не получался кувырок после прыжка в длину, и учитель физкультуры, молодой человек двадцати восьми лет, сделал ей прилюдно какое-то пошлое замечание, вызвав недобрый смех у одноклассников, а у Яны комок соленых слез, застрявший в горле. Она, помнится, три дня подряд представляла, как Егор вызывает этого противного физкультурника на дуэль или просто по-современному, как Сталлоне или Вандам, избивает его у нее на глазах. В своих мыслях-мечтах Яна неслась на лыжах вслед за Егором с высоких гор, или, взявшись за руки, они прыгали с парашютом, стремительно рассекая воздух и заливаясь смехом от восторга, или шли вдвоем в далекий поход на поиски приключений.

…Яна, впав в последнюю перед сном глубокую дремоту, улыбнулась этим милым воспоминаниям детства, и вскоре ее, плененную снотворным, одолел наконец тяжелый сон, рука, лежащая поверх Машенькиной головы, нервно дернулась и замерла.

ГЛАВА 4

Николенька Ордынцев родился в семье потомков боярина Глухова Василия Игнатовича, персоны, особо приближенной к императору Петру Первому. После смерти великого государя и до самой своей кончины он проповедовал его преклонение перед европейской просвещенностью. Однако отец Николеньки, Степан Алексеевич Ордынцев, находясь уже в сознательной возрастной поре, под влиянием своего старшего друга и наставника Андрея Сумского — активного члена кружка славянофилов, образованного выдающимся мыслителем и одним из основателей славянофильства Иваном Васильевичем Киреевским, нарушил традиции своего предка, длань которого все еще неумолимо простиралась над их семейными устоями. Примкнув к славянофилам, он считал, что Петр Первый разрушил традиции Древней Руси, у которой был свой особый исторический путь развития, совершенно отличный от Запада.

Рождение Николеньки и первые пятнадцать лет его жизни совпали с самым пиком противоборства двух российских течений общественной мысли — западников и славянофилов. Первые проповедовали прогрессивные западные идеи, уважение к науке и просвещению, являлись защитниками чистого индивидуализма и считали, что сближение с Западом могло стать великим и счастливым событием в русской истории. Они стали основателями так называемой «государственной» или «юридической» исторической школы и создателями теории закрепощения и раскрепощения сословий, считали, что лишь в начале восемнадцатого века, с появлением Петра Первого, возник интерес к отдельной личности, ибо с этого момента постепенно стали раскрепощаться некоторые российские сословия, и приводили как пример дворянство. Одним словом, Петр Первый был для западников великим кормчим, направившим Россию по истинно просвещенному пути.

Славянофилы также прибегали к фактам истории России, выуживая из нее необходимое для подкрепления своих теорий. Они вспоминали о народном вече в Древней Руси, о Земских соборах, о традициях Русской православной церкви и считали, что петровские преобразования — роковое событие в русской истории. Они были убеждены, что до Петра Русь развивалась гармонично и закономерно, все население было проникнуто единым общим для всех духом, одинаковой потребностью общего блага. Новая же европейская культура, навязанная Петром, расколола российское общество, оставив возможность одному лишь простому народу сохранять древние традиции. Высшее же общество, дворяне и чиновники, во всем стремилось подражать Европе, усваивая лишь внешние формы, не осмысливая внутренней сущности чужой культуры.

Западники обвиняли славянофилов в том, что они хотят возврата к старому, отсталому укладу жизни, однако этого как раз славянофилы желали меньше всего. Они не идеализировали прошлого, видели все его мрачные стороны, не отвергали они и достижений Европы, однако призывали к сохранению духа народного, к познанию его сущности. Они искали то, что соответствовало именно русскому человеку, в чем он нуждался и что следовало ему развивать. Своей целью славянофилы видели воспитание общества и правительства в духе русского национального идеала. Для этого они использовали не только печатное слово, но и московские гостиные, в одну из которых со временем и превратилась просторная гостиная Степана Алексеевича Ордынцева в его московском доме на Мытной. Члены кружка собирались у него по средам, и Николенька со своей старшей сестрой Аделаидой привыкли видеть у себя дома бородатых мужчин, отдающих тем самым дань старине, а иных не только бородатых, но и носящих мурмолки. Они с важным видом чинно усаживались на небольшие жесткие диваны на круглых ножках, которыми сплошь была уставлена гостиная, а потом жарко спорили, доказывая что-то друг другу. Николенька порою подслушивал и пытался понять причину их споров, однако ему это не удавалось, и он очень расстраивался, мечтал поскорее стать взрослым, как эти чинные господа, без сомнения занимающиеся в доме его отца какими-то особо значимыми делами.

И вот однажды, когда мальчику исполнилось девять лет, к ним в дом пришел очень симпатичный, по мнению Николеньки, молодой человек. Он еще у порога обратил на себя внимание мальчика, ибо улыбка его оказалась уж очень приятной, а речь мягкой, приветливой, лишенной привычной чопорности, которую Николенька привык наблюдать у других отцовских гостей. Лицо его было безусым и безбородым, и это было тоже очень необычно. Увидев мальчика, прячущегося за портьерой и наблюдающего за ним во все глаза, молодой человек улыбнулся ему и даже помахал рукой в знак приветствия. Николенька несмело улыбнулся в ответ и, застеснявшись, скрылся за портьерой. В этот раз заседание кружка перевалило за полночь. Николенька, даже лежа в своей постели в комнате на верхнем этаже, слышал жаркие речи собравшихся, доходившие порою до нервных криков. Утром, во время занятий на уроке рисования, который особо ему удавался, он попытался набросать портрет вчерашнего нового гостя. Учитель, усмотрев старания мальчика, от усердия даже высунувшего язык, не стал его прерывать и позволил закончить портрет. После занятий Николенька, довольный своей работой, показал портрет незнакомца отцу, а тот, вместо похвалы, вздохнул так тяжело, будто его внезапно охватило отчаяние, и сказал:

— Этого господина вовсе не стоило рисовать.

— Почему? — удивился мальчик.

И тут отец, решивший, что пришла пора понемногу приобщать сына к своим убеждениям и исподволь воспитывать его в духе славянофильства, попытался объяснить разницу между западниками и славянофилами.

Из первого отцовского урока Николенька усвоил только то, что симпатичный молодой человек являлся по своим убеждениям полной противоположностью отцу и его соратникам, а значит, и их врагом. Это совершенно расстроило ребенка и лишило его возможности подобающим образом внимать отцовским объяснениям. Но это огорчение дало и свои плоды: мальчик почувствовал неодолимую тягу к рисованию портретов. Глядя на свою первую, ему самому понравившуюся работу, он испытывал прямо-таки неописуемое удовольствие и теперь использовал любой случай, чтобы нарисовать портрет. Правда, десятилетнему Николеньке приходилось изображать бородатых славянофилов вместо безбородых западников, но это занятие радовало его, и каждый удавшийся, по его мнению, портрет он торжественно вручал тому, с кого был нарисован.

Склонности сына не остались незамеченными Степаном Алексеевичем, он, долго не раздумывая, определил Николеньку в иконописную школу.

Мальчик, поначалу обрадовавшийся такому широкому жесту отца, принялся старательно учиться, с легкостью осваивая писание красками и другие художественные премудрости, однако пыл вскоре поубавился, огонь его серых глаз потух. А причина была в том, что Николенька перестал испытывать удовольствие от своей работы. Его не вдохновляло копирование молчаливых святых, от них не исходило магически на него действующего зажигательного огня, таящегося в человеческой душе, в мимике, в жесте, в улыбке, суть которых Николенька всякий раз и пытался разгадать, а стало быть, и передать в портрете.

После окончания школы Николай продолжил свое художественное образование за границей, куда отец хоть и с большой неохотой, но все же его отпустил. Пять лет он жил в Италии и два года в Париже, где совершенствовался в иконописи. Прилежность юноши и его природная одаренность не замедлили принести свои результаты, превратив его в первоклассного иконописца. По возвращении на родину к Николаю Ордынцеву рекой потекли заказы из самых разных церквей и монастырей Москвы. Отец не мог нарадоваться успехам сына и считал, что тот именно таким образом вносит свою лепту в прославление допетровской эпохи.

А Николай тем временем устроил в доме отца великолепную мастерскую и вновь принялся за свое любимое дело. Он, конечно, продолжал принимать заказы на иконы, исполняя прихоти своего уважаемого отца, однако в свободное время непременно брался за какой-нибудь «живой» портрет. Начав писать с натуры, Николай нашел это занятие куда более привлекательным, нежели работа по памяти. И на этом поприще к нему скоро пришел успех, стали поступать заказы от знатных московских господ, картины выставлялись, продавались на аукционах.

В двадцать восемь лет Николай Степанович по настоянию отца женился. Тот выбрал ему спутницу жизни по своему усмотрению. Она была убежденной славянофилкой, дочерью одного из членов кружка.

Ирина Аркадьевна Леонтьева происходила из рода дворян Доброхотовых по линии матери и Леонтьевых по линии отца. Причем и те и другие были приверженцами славянофилов, и потому воспитание Ирины, полученное в семье, было глубоко православным. Она являла собой образец послушания, тщательно соблюдала церковные обряды и обычаи, была спокойной и прилежной и притом хороша собой.

Николай Степанович, поначалу вовсе не настроенный на брак, после первого же знакомства с Ириной остался вполне доволен выбором отца. Хорошенькая девушка с длинной черной косой и кроткими карими глазами, с мягким, ласковым взглядом вполне ему приглянулась, и он дал свое согласие на женитьбу. Их медовый месяц проходил в родовом имении Ордынцевых под Петербургом, и, вдохновленный новизной супружества, Николай Степанович с удовольствием писал портрет своей молодой жены.

Через три года у них родилась дочь Елена, а еще через пять лет — близнецы Софья и Нина. Ордынцев мечтал о сыне, но после рождения двойни Ирина занемогла, и детей у нее уже не случилось. Летом 1877 года от чахотки скончался Степан Алексеевич, а еще через два года и мать Николая, шестидесятилетняя Авдотья Никифоровна. Московский дом на Мытной после смерти родителей перешел к Николаю, а родовое имение — его тридцатидвухлетней сестре Аделаиде, жившей со своей семьей в Петербурге.

После смерти отца, который всю жизнь оказывал на него определенное давление, Николай наконец получил свободу. Мало-помалу он забросил иконопись и переключился на портретную живопись и со временем превратился в знаменитого художника. В светских кругах поговаривали даже, что ему собирается заказать портрет сам император Александр Второй. Однако в это самое время на Николая Степановича, купавшегося в лучах славы, один за другим посыпались удары судьбы. Сначала Ирина заболела чахоткой и, угаснув через полгода, будто открыла череду бед. Любимая дочь Николая Степановича — шустрая шестнадцатилетняя Ниночка поехала кататься в коляске со своим женихом и разбилась насмерть. Неизвестно, по каким причинам лошади понесли и опрокинули коляску с седоками на дно крутого оврага. После похорон Нины прошло совсем немного времени, и заболела Елена, заставив задуматься Николая Степановича о том, что несчастья, преследующие его, не что иное, как рок.

— Это отец посылает мне весточки с того света, осуждая меня за пренебрежение к его заветам, — в суеверном страхе решил Николай Степанович и принялся снова писать иконы.

И Елена, к его великой радости, после тяжелой продолжительной болезни поправилась. Случайностью это можно было считать или закономерностью, Николай Степанович не знал, но после выздоровления дочери долгое время прославлял Бога молитвами и продолжал писать лики святых, забросив любимое портретное дело.

ГЛАВА 5

Егор Алексеевич обрадовался, что внук первым заговорил о причине столь срочного вызова его в Москву, сам он до последней минуты сомневался — правильно ли делает, решив вовлечь Егора в столь сложное и, похоже, не очень безопасное дело.

Егор уселся в кресло и устремил свой взгляд на деда.

— У меня к тебе, Егорушка, созрело некое поручение, — начал свое повествование дед. — Правда, тебе оно может показаться довольно странным, и, как знать, может, ты и вовсе сочтешь своего старого деда не вполне нормальным, решившим на старости лет поискать на свою голову приключений.

Егор раздраженно хмыкнул:

— Ты меня уже достаточно заинтриговал, дед, так что кончай свои загадочные предисловия!

— Ладно, внучек, ладно, не ершись! Сейчас я тебе все расскажу. Начнем с того, о чем ты прекрасно знаешь: мой прадед по линии матери Ордынцев Николай Степанович был знаменитым художником-портретистом.

— Конечно, знаю! Ты же сам водил меня в Третьяковку, где находятся четыре его картины! — нетерпеливо воскликнул Егор. — И я уже тысячу раз слышал и от тебя, и от отца, что не случись в свое время революция, эти картины не были бы национализированы, а принадлежали бы нашей семье.

Дед, устало прислонившись к спинке дивана, поведал Егору такую историю:

— Моя бабка, Уварова Елена Николаевна, урожденная Ордынцева, дочь нашего знаменитого художника, принадлежащая к потомственному дворянскому роду и ее девятнадцатилетний сын Алексей, мой будущий отец, после революции чудом выжили в Москве. Не умри к тому времени мой дед, рьяный противник революционных идей, расстрел или ссылка в какие-нибудь отдаленные сибирские районы их не миновала бы. Большевики конфисковали наш особняк на Мытной, а бабушку с моим отцом переселили в коммуналку. Так они и жили вдвоем в одной комнате, пока отец не женился в двадцать третьем году. Как ты знаешь, твоя прабабушка Катя — моя мать — была дочерью знаменитого советского врача Селезнева Александра Зиновьевича. Он из семьи потомственных врачей, свою медицинскую ученость приобрел еще в досоветские времена, но был высоко оценен большевиками, занимал престижную должность главного куратора нескольких московских клиник, временами практикуя в хирургическом отделении Боткинской больницы. После свадьбы моего отца — молодого хирурга и моей матери — гинеколога, дед Александр, пользуясь своим высоким положением, выхлопотал для них приличную по тем временам отдельную двухкомнатную квартиру. Бабушка Лена осталась жить в коммуналке, наотрез отказавшись мешать звавшим ее к себе молодоженам, а когда в двадцать шестом году родился я, она бросила свою работу в консерватории, где вела уроки по классу фортепьяно, и превратилась в мою няньку, предоставив маме с папой возможность работать в Боткинской больнице. Таким образом, первое образование я получил от своей бабки-дворянки, и надо сказать, ему не сравниться с советским начальным. Я пошел в первый класс, умея читать не только по-русски, но по-немецки и по-французски. Я был знаком со сказками Пушкина, с поэмами Лермонтова и даже с некоторыми гоголевскими рассказами, доступными моему детскому восприятию. Бабушка много рассказывала мне о своем отце-художнике. Она-то впервые и сводила меня в Третьяковку, чтобы показать конфискованные после революции картины моего прадеда.

И вот однажды, когда мне было двенадцать лет и я уже жил с родителями, мы приехали к бабушке Елене, чтобы поздравить ее с днем рождения. Войдя в ее комнату, мы застали нашу нарядившуюся к праздничному столу именинницу за просмотром каких-то старых пожелтевших бумаг и фотографий, разложенных на диване. Она поздоровалась с нами и тут же принялась бережно укладывать эти бумаги в черный объемистый, немало потрепанный саквояж.

— Что это такое? — спросил я у нее из любопытства.

— Это, Егорушка, все, что осталось от моего семейного архива. — И бабушка, собрав последние бумаги, с трепетом прижала их к своей груди, а потом уложила в саквояж.

— А зачем он тебе, этот архив? — снова спросил я.

— Он очень дорог мне, Егорка! Дорог как память о наших с тобой предках.

— О наших с тобой? — удивился я, ибо не мог понять тогда, какое отношение могут иметь ко мне эти пожелтевшие листочки.

— Конечно! О наших с тобой и о папиных тоже! После моей смерти этот архив перейдет к твоему папе, и он тоже будет его хранить, а потом передаст его на хранение тебе.

— Так его что, надо просто хранить, и все? — удивился я.

Бабушка засмеялась:

— Хранить непременно! Для потомков, то есть для твоих детей и внуков. Но еще тебе нужно будет его прочитать, только не теперь, а когда ты станешь взрослым и сможешь многое понять.

Слова бабушки меня никак не удовлетворили, ибо я в свои одиннадцать лет считал себя совершенно взрослым и думал, что моему пониманию уже доступно все!

— Я хочу прочитать его сейчас! — упрямо сказал я.

Она погладила меня по голове:

— Сейчас не время! Ведь мы же собрались праздновать мой день рождения! Видишь, и стол уже накрыт!

После праздничного ужина я напросился к бабушке на ночлег, а потом снова пристал к ней с просьбой показать мне архив. И она, зная мой настырный характер, уступила, достав из саквояжа кое-какие бумаги. Немного покопавшись в них и поняв, что это всего лишь скучные письма, я сделал разочарованное лицо. И тогда бабушка разоткровенничалась и рассказала мне о тайном исчезновении трех великолепных картин моего прадеда.

Он написал их в шестидесятилетнем возрасте, и картины эти оказались не только последними его произведениями, но и самыми лучшими. Первая из них являла собой портрет некоего тибетского ламы, который якобы вылечил прадеда от тяжелой болезни. Вторая — портрет десятилетнего восточного мальчика, сидящего у горного ручья и играющего на дудочке. Третья изображала прекрасную молодую девушку, куда-то стремительно бегущую и застывшую в прыжке через ручей. Бабушка сказала, что картинам этим нет цены, до того они хороши. Прадед привез их из Тибета, где прожил довольно долго. О продаже этих картин даже и речи не шло. «Уж какие только деньги не предлагали ему за эти картины!» — вспоминала бабушка Елена.

И вот представь себе, Егорка, картины эти исчезают из дома самым невероятным образом. Бабушка Елена гостила тогда у своего отца, и это случилось как раз при ней. Пропажу обнаружил утром сам прадед. Он любил подниматься рано, часов в пять утра, и до завтрака бродить по утренним московским улицам, совершая обязательный ежедневный моцион. Тихо вставал, одевался и, не беспокоя никого из домашних, уходил. Этот день ничем не отличался от предыдущих. Прадед собрался выйти из дома и увидел лежащего на полу у порога входной двери дворецкого Бориса. Дверь была открыта.

— Мы проснулись от того, что кто-то тревожно и настойчиво звонил в колокольчик, — рассказывала дальше бабушка.

Она и ее младшая сестра Софья со своим мужем, жившие вместе с отцом на Мытной, накинув кое-как одежду, выбежали из своих спален и вместе со слугами со всех ног бросились в прихожую. Николай Степанович стоял над недвижимым телом дворецкого, отчаянно дергая шнурок колокольчика. Повар Игнат, прибежавший вслед за другими, склонился над дворецким и приложил ухо к его сердцу.

— Кажись, стукает, — сказал он. — И чего ему сделалось? Здоровый ведь был мужик! — недоуменно изрек он и вопросительно уставился на хозяина.

Игната тут же послали за доктором, а прадед, словно почувствовав неладное, направился в гостиную.

— Мы втроем хлопотали над Борисом в ожидании доктора, когда папа вернулся из гостиной, — вспоминала бабушка. — Лицо его было смертельно бледным, глаза широко раскрыты, иссиня-белые губы дрожали.

— Кто посмел?! — грозно воскликнул он и схватился за сердце.

— Что такое, папа, что случилось? — закричала бабушка, впервые увидев своего отца в таком состоянии.

— Там! Там! — только и вымолвил он и, показывая рукой в направлении гостиной, осел на диван.

— Мы с Софьей, оставив Алексея Спиридоновича присмотреть за папой, бросились в гостиную и, войдя туда, остолбенели, увидев на стенах три пустые золотого цвета рамы, уныло смотрящие на нас темно-синими в крапинку гостиничными обоями. Приехавший доктор дал отцу успокоительную микстуру и, осмотрев дворецкого, сказал, что его опоили каким-то сильнодействующим снотворным и что он скоро проснется. Борис проспал около пяти часов. Когда он очнулся, добиться от него ничего не смогли. Последнее, что он помнил, был ужин на кухне, где обычно после хозяйской вечерней трапезы принимались за еду слуги. Ничего необычного Борис тогда не приметил. Ели они пшенную кашу, приправленную растительным маслом и свиной требухой.

— После этого откушали брусничного киселя, а более ничего такого не ели, — сказал он.

— Ну а до ужина, вспоминай, что ты мог съесть?

— Съесть? Ничего! Только соку березового испил, да и то часа за два до ужина.

— Соку? Где?

— Дак Генка ж, конюхов сын, ноне утром нацедил и на кухню доставил. Ваша светлость, тот сок окромя меня и другие испробовали!

— Кто был на кухне? — грозно спросил Бориса прадед, заставив его испуганно вздрогнуть.

— Никого! Истинный Бог, никого!

И Борис, в подтверждение истинности, перекрестился.

— А во время ужина?

— Одне только домашние, — захлопав глазами, промямлил дворецкий. — Даже Глашка, племянница Игната, к тому времени в деревню отправилась. Так что окромя своих домашних более никого и не было!

— А может, кто-то заходил на кухню, а потом ушел?

Борис умолк, стараясь что-то припомнить.

— Дак вы ж заходили, ваша светлость, Игнату лабардана заказать на утро. И опосля Софья Николаевна забегала, с Пелагеей о чем-то пошепталась и ушла, а потом вернулась и велела ей какое-то платье к утру отгладить.

— Да не о себе я тебя спрашиваю, болван! И не о Софье Николаевне. Из чужих, может, кто заходил, от соседей слуга какой или еще кто?

— Нет, ваша светлость, более к нам никто не заходил.

— А что же ты делал потом? — пытался выведать у него прадед.

Но что происходило после ужина, дворецкий забыл намертво. Сказал только, что сморило его как-то уж очень быстро, он еще на двор хотел выйти, проверить, закрыты ли ставни, да и не помнит теперь, выходил ли.

Прадед долго думал об этом происшествии. Ведь ему, по сути дела, обвинять было некого. Все слуги работали в доме уже много лет, кто из них мог тайно опоить дворецкого снотворным, узнать было совершенно невозможно. Прадед после этого сделался очень подозрительным, он хоть конкретно никого и не подозревал, но тщательно следил за каждым из находящихся в тот вечер на кухне. Ему казалось, что он непременно что-то заметит по их поведению, отыщет какую-нибудь ниточку к разгадке, но, увы, все оказалось тщетным, заметить ему ничего не удалось, картины исчезли бесследно.

— С тех пор папа начал как-то уж очень быстро слабеть здоровьем, — рассказывала бабушка, — и спустя четыре с половиной года умер.

— Вот такая произошла с моим прадедом история, Егорка, — шумно вздохнул дед, закончив свой рассказ.

— Ну, а потом? Картины так и не нашлись?

— Нет! Они как в воду канули на много-много лет.

Егор насторожился:

— Что значит «на много-много лет»? Уж не хочешь ли ты сказать…

— Да, Егорка! — перебил его дед. — Я хочу сказать тебе, что картины моего прадеда выплыли на свет божий совсем недавно! И я даже видел их!

Егор вытаращил глаза от изумления.

— На выставке в доме художника, совсем недавно, — продолжал дед. — Об этой выставке я прочел случайно, в газете, там как будто специально приводилось описание одной из лучших картин под названием «Бэль».

— Это здесь, в Москве?

— Да! На этой выставке как раз тогда работал муж Яны, Володя, и он водил меня туда.

— А почему ты думаешь, что это те самые картины?

— По описанию бабушки это точно они! Я сразу их узнал. И потом, одна из картин была названа по имени изображенной на ней девушки — «Бэль», об этом мне тоже рассказывала бабушка Елена. И ты знаешь, в левом нижнем углу этой картины авторской рукой было написано слово «Бэль».

— Я, Егорка, прочитал, и меня прошибло холодным потом от волнения и всего затрясло!

— Значит, ты уверен, что это именно они?

— Они, Егорка, они, я уверен в этом на сто процентов. Да к тому же Володя помог мне кое в чем.

— Володя?

— Да!

— В чем же?

— Ему удалось тайно взять соскоб с одной из картин, а потом сравнить его с таким же тайно взятым соскобом картины прадеда, висящей в Третьяковской галерее. Володя первоклассный реставратор, он подрабатывал в разных местах, поэтому всюду был вхож без особых трудностей.

— И что же, он сделал анализ?

— Да, ему это почти удалось!

— Что значит «почти»?

— В общем, он был почти уверен, что картины эти написаны рукой одного художника, о чем мне и доложил. Но для окончательного результата экспертизы требовалось что-то там еще. И это «еще» он сделать не успел, его убили.

— Понятно! И что же ты? Что ты теперь будешь делать?

— А что я могу теперь сделать? Пойти в Министерство культуры и сказать, что Володя этим занимался по собственной инициативе, без разрешения каких-либо инстанций и тем более без разрешения владелицы картин? Она, кстати, француженка.

— А как ты был намерен поступить в случае, если бы вам с Володей удалось тайно добыть доказательства, что картины принадлежат твоему прадеду?

— Я был намерен поступить и тогда, и сейчас одинаково!

— Как?

— Получить доказательства законным путем. Я бы вызвал тебя из Америки, чтобы потом отправить во Францию!

— Полагаю, к этой француженке, владелице картин?

— Правильно полагаешь, внучек! Надо ее потрясти, надо выяснить у нее все, что только возможно. Я, Егорушка, устарел для таких дел, так что придется тебе отбивать наши семейные реликвии.

— Ты что, хочешь вернуть их себе?

— Я хочу, чтобы весь мир знал, что картины эти принадлежат моему прадеду, художнику Ордынцеву Николаю Степановичу. Что они написаны именно им, а не каким-то неизвестным художником! И потом, с какой стати наши картины должны принадлежать какой-то француженке?

— А почему ты думаешь, что эта француженка будет что-то рассказывать мне? Почему ты думаешь, что она вообще станет со мной говорить?

— Кто ее знает, может, станет, а может, и нет! Вот отправишься во Францию и узнаешь!

— Ну, дед, ты даешь! Ведь эта поездка, может, и выеденного яйца не стоить!

— Кто не рискует, Егорушка, тот что?..

— Ну ладно, ладно! Над этим надо подумать!

У деда вытянулось лицо.

— Над чем подумать? Ехать или нет? — сникнув, спросил он.

— Да что ты, дед! Ехать — это само собой! А вот с чем. В лоб с вопросами о картинах к ней обращаться не стоит. Как знать, где она их приобрела и каким образом! Тут надо придумать какую-нибудь историю, разжалобить ее, растрогать… Ну, я не знаю, вызвать на откровенность каким-то образом! Одним словом, постараться найти к ней подход и не рубить сплеча.

— Правильно Егорка! — воспрянул довольный дед.

— Жаль только, что французский у меня совсем скудненький! А что, если она по-английски говорит так же, как я по-французски? А, дед?

— Ну, Егорушка, думаю, что во Франции с этим проблемы не будет. Можно нанять переводчика. Там тебя, при желании и деньгах, не только с английского, но и с русского переведут кому угодно. И еще, Егорушка, вот что! Я не зря стал рассказывать тебе про семейный архив. Та его часть, которая хранилась у моей бабушки Лены, находится сейчас у меня, ибо после смерти моего отца она, изрядно пополнившись и его перепиской, действительно перешла ко мне на хранение. А ведь существует еще и другая часть архива, и я думаю, что если она не исчезла, то наверняка хранится теперь у Константина Алексеевича, внука бабушкиной младшей сестры Софьи. Он ведь теперь один остался. Ее внучка Анна уж лет десять назад умерла, да и потом, вряд ли у нее что-то могло оказаться. Она, по сути дела, была отвергнута семьей по причине дурного замужества, отбила мужчину, у которого было двое малолетних детей, да еще ухитрилась дочь от него родить. У бабушки Лены по этому поводу имеется три Софьиных письма, в которых та убивается, глядя на поведение непутевой внучки, и жалуется на это сестре. Анна, отвоевав чужого мужа, совсем перестала общаться с родственниками. Поэтому у нее, скорее всего, от бабки ничего не осталось.

— Дед, почему ты думаешь, что у твоей бабушки только часть архива? Ведь она была старшей, может, весь архив перешел к ней?

— Я полагаю, что нет! Во-первых, я не думаю, что после смерти отца Софья передала Елене все его бумаги. А во-вторых, после Софьи мог остаться и ее собственный архив — дневники, письма ее личные. А, Егор, как ты думаешь?

— Ну конечно, вполне, что за вопрос!

— Вот, вот, Егорушка! Вот, вот!

Дед многозначительно поднял указательный палец.

— Дело в том, что среди всего прочего, имеющегося в моей части архива, я отыскал одно очень занятное письмецо, принадлежащее Софье, неоконченное и потому, возможно, не отправленное адресату. И знаешь, поразмыслив, я подумал, что оно каким-то образом может иметь отношение к пропаже прадедовских картин. Возможно, я ошибаюсь, и в письме речь идет о другом, но как знать!

— И где это письмо? — заинтересовался Егор.

— Сейчас!

Дед, вскочив с дивана, засеменил в другую комнату.

— Вот! — сказал он, вернувшись через пару минут, и протянул Егору пожелтевший от времени свернутый вдвое листок бумаги, мелко исписанный поблекшими чернилами.

Егор развернул его и, взглянув на дату «17 июля 1899 г.», которая стояла в верхнем правом углу, принялся читать:

«На сей раз, П.А., я пишу Вам, обливаясь слезами! И гадалка моя оказалась права! Помните, как я, смеясь, говорила Вам о ее гадании? «Ты, Софья, будешь отвергнута вскоре», — наворожила она мне в самый счастливейший момент нашей с Вами любви! А я, глупая, не поверила ей тогда, будучи уверенной в Вашей порядочности!

Ах, П. А., как Вы могли! Как Вы могли! Несправедливость Ваша по отношению ко мне не имеет границ! Ведь я посвятила Вам всю себя, без остатка, ибо любовь моя, как безумный вихрь, не знающий преград, сметала все на своем неистовом безрассудном пути! Она заставила меня не только жить в вечном обмане, словно в аду, но и пойти на сделку с совестью и оправдать мое самое жестокое предательство родного человека! Предательство вопиющее, не знающее никакого прощения! А Вы — я догадалась теперь! — Вы и любили меня только ради этого, вернее, делали вид, что любите. Это низко и подло, это больно сердцу моему, и я…»

На этом письмо обрывалось. Похоже, его автору кто-то неожиданно помешал.

Егор отложил листок в сторону и вопросительно посмотрел на деда.

— О каком предательстве, ты думаешь, здесь идет речь? — спросил тот.

— О краже картин для этого самого П. А.? Кстати, кто он такой?

— Вот именно, Егорка, вот именно! Я чую, что речь как раз об этом! Помнишь, дворецкий Борис рассказывал о том, что во время ужина слуг на кухню два раза подряд заходила Софья?

Егор кивнул.

— Так вот, она могла незаметно подсыпать Борису сильнодействующее снотворное!

— Ну, в общем, могла! Конечно! Судя по этому письму, вполне могла! — согласился Егор. — Но письмо ведь наверняка читала и твоя бабушка Елена, раз оно хранилось в ее архиве! Так почему же ее не осенила такая догадка?

— Не осенила по многим причинам! — сказал дед. — Во-первых, Софья жила с отцом, и исчезновение его знаменитых картин, по расчетам бабушки Елены, никак не могло быть ей на руку. И потом, она свято верила в порядочность сестры как в свою собственную, а потому и подумать об этом не могла! Во-вторых, посмотри-ка на дату. В тысяча восемьсот девяносто девятом году Софье было двадцать пять лет. Она была замужней женщиной, а в письме открытым текстом речь идет о ее любовнике. Следовательно, прочитав письмо, бабушка Лена подумала, что преступление, о котором упоминает ее сестра, это измена Софьи мужу. Не забывай, Егорка, какие тогда были нравы! Иметь любовника в то время считалось жутчайшим преступлением, и потому Софья вполне могла говорить о своем прелюбодеянии как о преступлении, ничуть не насторожив бабушку Елену.

— Вполне вероятно! — сказал Егор и, устало откинувшись на спинку кресла, подобрал под себя ноги.

Дед, возбужденный своими открытиями, полный нетерпения, подошел к Егору и похлопал его по плечу:

— Константин Алексеевич Колесников, мой троюродный брат, живет в Петербурге. Они с семьей перебрались туда сразу после революции и Софью к себе забрали. Константин навещал меня раньше, бывая в Москве, а вот я так ни разу у него и не побывал. Однако адрес его у меня имеется, так что твоя первая поездка, Егорка, уже не за горами. Отдохни еще пару деньков после своей Америки и отправляйся в Питер! Тебе придется там отыскать архив Софьи, если таковой имеется. Да и Константина Алексеевича навестишь от моего имени, думаю, он тебе обрадуется. Только пока не говори ему ничего о картинах. Он — бывший служащий Эрмитажа, не такой шебутной, как я, но все же не будем его преждевременно беспокоить.

ГЛАВА 6

Десять дней, прошедшие после похорон, немного привели Яну в чувство. Сегодня она даже подольше поспала, и если бы не Машка, проснувшаяся, как обычно, в восемь часов, Яна, может, проспала бы и дольше.

— Ну, что ж, это хорошо, — сказала она, отметив свои новые ощущения, и отправилась в ванную принимать душ. Сегодня ей нужно было в первую очередь пройтись по магазинам, купить Маше свежих йогуртов, творожков и прочего детского питания, которое за эти дни испарилось из холодильника.

«Может, не таскать Машку с собой, а попросить посидеть с ней Егора Алексеевича? — возник вопрос. — Но она тут же отмела его прочь. — У него же теперь Егор, а при нем просить старика об одолжении неудобно».

Яна только было собралась встать под душ, как зазвонил телефон. Накинув халат, она сняла трубку:

— Алло?

И тут же услышала страшные, нелепые слова:

— Послушай, сука! Если ты не вернешь то, что припрятал твой муж, пеняй на себя! Прибьем, как котенка, и отправишься вслед за своим художником на тот свет! Так что подумай-ка хорошенько, я тебе перезвоню. И еще, если пойдешь в милицию, то и дойти до нее не успеешь!

— Что? Что он должен был припрятать? — прокричала перепугавшаяся насмерть Яна. Ответом ей были только унылые телефонные гудки.

Сердце ее заколотилось, как после пробежки, она тяжело опустилась в кресло.

— Господи! Да что же это такое!

Страшная паника охватила ее, трясущейся рукой она сняла трубку с рычага, сама еще не зная, для чего это сделала.

— Господи! Куда? Куда я собираюсь звонить? — И трубка со стуком опустилась обратно на рычаг.

«Что же он мог спрятать, что? — мучительно думала Яна и, нервничая, принялась покусывать губы. — Деньги? Если деньги, то наверняка большие! Так, значит, Володя все-таки во что-то ввязался? Господи, какая нелепость!»

Решительно встав с кресла, она подошла к гардеробу и, принявшись шарить по карманам висящих в нем вещей, торопливо перебрала белье на полках, но ничего и не обнаружила. Потом принесла с кухни стул и, взобравшись на него, стала обследовать антресоли. Спустя полчаса, так и не принесших никаких результатов, здравый смысл, прорезавшийся на миг сквозь панику, подсказал ей, что она занимается самой настоящей глупостью.

«Что я ищу? Может, это и не деньги вовсе! И потом, тот, кто убил Володю, тоже что-то искал в квартире и, как видно, не нашел! Так, может, Володя спрятал это что-то и не в квартире вовсе? И что же теперь делать? Что, собственно, искать?»

«Подумай хорошенько, а я тебе перезвоню», — вспомнила она слова звонившего, и в висках ее снова запульсировала кровь!

«Надо все же сообщить в милицию, — решила она. — Надо не бояться их и сразу звонить в милицию. Они всегда угрожают расправой в случае, если обратишься в милицию, и, пугаясь этого, жертва теряет время!» — всплыли в памяти слова из какого-то телевизионного детектива. Яна сняла трубку. Но в этот момент из детской вышла Маша с новой куклой в руках и застыла у двери, глядя на встревоженную мать. Яна, взглянув на девочку, тут же нажала на рычаг телефонного аппарата.

«А что, если они и правда убьют меня? Машка ведь останется круглой сиротой! — лихорадочно думала. — Мама с папой, конечно, вырастят ее… Господи, какие идиотские мысли! Да их даже допускать нельзя! — одернула себя, но звонить пока никуда не стала. — Нет! Надо подумать, подумать! Надо с кем-то посоветоваться! Посоветоваться. Вот! Вот хорошая мысль! С кем? Господи! Кому она может доверить такое? Да Грише же!»

И Яна, снова сняв трубку, принялась набирать номер телефона Володиного брата. Четвертый длинный гудок, безнадежно прозвучавший тоскливым отзвуком в сердце Яны, наконец прервался, и она услышала знакомый голос Вероники, Гришиной жены.

— Алло, Вероника, это Яна! Мне срочно нужен Гриша.

— Здравствуй, Яночка! А Гриши нет! Ты позвони ему на мобильный.

«Господи! Почему же я сразу до этого не додумалась?! Ведь он такой же, как Володя, дома его не застать», — с некоторым раздражением подумала Яна.

— А что случилось, Яна? — встревожилась Вероника, но Яна этого ее вопроса уже не услышала, поспешно бросив трубку.

Стремительно сорвавшись с кресла, она бросилась в спальню за мобильным телефоном. Машенька, глядя на нервное, незнакомое ей поведение мамы, готова была вот-вот расплакаться. Яна постаралась взять себя в руки и улыбнулась дочке:

— Машунь, посмотри, как мама бегает! А ну-ка догоняй маму!

Девочка мгновенно переключилась со слез на игру и, посадив куклу на стул, побежала в спальню за Яной.

Яна взяла с трюмо телефон и, набрав Гришин номер, через минуту услышала знакомый голос:

— Алло?

— Алло, Гриша, это Яна.

— Здравствуй, Януля! Как ты?

— Гриша, ты сейчас где?

— Еду на машине в центр, а что?

— У меня неприятности, мне нужно срочно тебя увидеть!

— Да что случилось, Яночка?

— Приезжай, пожалуйста, я тебя очень прошу!

— Хорошо, хорошо! Ты только не волнуйся так, — попытался успокоить ее Гриша, поняв по голосу Яны, в каком стрессовом состоянии она находится. — Я сейчас же к тебе приеду, только перезвоню клиенту и отменю встречу.

Чтобы унять все еще колотившую ее дрожь, Яна взяла на руки стоящую рядом с ней Машеньку и крепко прижала ее к себе. И тут вспомнила, что в доме не осталось не только йогуртов, но даже молока, чтобы сварить девочке кашу. Подумала, что до приезда Гриши она вполне успеет сходить в ближайший гастроном, но тут же поняла — ей страшно выйти из дома. Паника снова навалилась на нее, потребовалось немало усилий, чтобы включить здравый смысл. «Ну с какой стати им сейчас за мной следить? Ведь этот тип сказал, что перезвонит. Значит, он пока ограничится вторым звонком, рассчитывая получить какой-то определенный ответ».

Она решительно направилась в спальню, вытащила из гардероба джинсы, блузку и, сняв халат, принялась поспешно одеваться. Потом облачила Машу в первый попавшийся комбинезон, взяла свою дамскую сумочку, предварительно проверив, на месте ли бумажник, и на руках с дочкой вышла из квартиры.

В это время с площадки послышался звук открывающегося лифта.

— Подождите! — по привычке крикнула Яна и тут же почувствовала очередной прилив страха: «А вдруг это тот, кто звонил?»

«Глупость, — тут же одернула она себя, — и причем самая настоящая. Как же уязвима моя психика, черт возьми! Теперь, похоже, эти проклятые шантажисты будут мерещиться мне на каждом шагу!»

Она подошла к лифту и увидела в нем Егора. Вот уж кого она никак не ожидала встретить в этот момент! Егор приветливо улыбнулся ей со словами «доброе утро».

— Здравствуйте, Егор! — ответила Яна, пытаясь скрыть свое состояние.

— Вы на прогулку? — спросил Егор.

— Да нет, мы так рано не гуляем! Мы в магазин за продуктами!

И тут Яна обратила внимание на большую дорожную сумку, которую Егор держал в руке, и удивленно вскинула брови:

— А вы что, уже уезжаете?

— Ни в коем случае! Думаю, я, напротив, теперь надолго задержусь в Москве. Просто небольшая командировка в Питер, хочу навестить родственников.

— У-у-у! — вклинилась в разговор взрослых Маша и, улыбнувшись Егору, потянула к нему руки.

Яна с удивлением взглянула на дочку:

— Ну надо же! Похоже, она вас узнала!

— Конечно, узнала! Мы ведь с ней тогда весь вечер возводили новостройки из кубиков.

В это время лифт остановился, и Яна первой направилась к выходу.

— Счастливого пути! — сказала она Егору.

— Спасибо! — улыбнулся он и быстрым шагом направился к метро.

Яна с полным пакетом продуктов подошла к дому как раз в тот момент, когда темно-вишневый «Опель» Григория припарковался у ее подъезда.

— Гриша! — кинулась она к нему с таким видом, словно тот был единственным ее спасением.

— Здравствуй, Яночка! Что такое, что еще случилось? — испугался он.

— Мне кто-то звонил, Гриша! Это ужасно, ужасно! — Яна, не сдержавшись, заплакала.

— Пойдем домой, Яночка, успокойся, там ты мне все и расскажешь!

Он взял на руки Машу и направился в подъезд.

— Что делать, Гриша, что? — заломив в отчаянии руки, воскликнула Яна, после того как рассказала ему о своем разговоре с неизвестным.

— Прежде всего надо постараться успокоиться. Паника сейчас нам с тобой не советчик! — сказал Гриша и положил ладонь ей на плечо.

«Нам с тобой» — эти слова подействовали на Яну магически. «Нам с тобой»! Значит, Гриша решил помочь ей. Она подавила вздох облегчения и спросила:

— А может, сразу обратиться в милицию? Пусть поставят телефон на прослушку и все такое, ну, я не знаю, как они действуют в таких случаях…

— Если бы все было так просто, Яночка, — покачал головой Гриша. — В милицию-то обратиться можно, только вымогатели об этом сразу узнают! А раз узнают, значит, отстанут на какое-то время! А что милиция? Ну в лучшем случае покараулят они тебя пару-тройку дней, а потом бросят это дело. И вот тогда придется держать перед звонившим уже совсем другой ответ.

— Ты меня пугаешь, Гриша! — сказала Яна, почувствовав, как начинает бледнеть ее лицо.

— Я говорю о вполне реальных вещах, Яна, и предугадываю последствия, которые могут возникнуть после вмешательства милиции. Ведь ты пока не знаешь, кто тебе звонил и чего конкретно хочет!

— Не знаю!

— Ну так вот, я думаю, что прежде всего надо это выяснить. Он же сказал, что позвонит скоро?

— Сказал!

— Вот и жди. Когда позвонит, расспросишь, о чем идет речь, и пообещаешь вернуть все, что он только пожелает. По моему мнению, этот путь будет самым верным на данном этапе, а там посмотрим!

— А вдруг он опять не станет со мной разговаривать?

— Глупости! Он специально дал тебе время на раздумье, предварительно напугав как следует. Я думаю, теперь он должен сказать, что именно ему нужно.

— Ладно, — с неохотой согласилась Яна. — Только я с ума сойду от этого ожидания!

ГЛАВА 7

Егор Алексеевич уже в который раз нетерпеливо нажал на кнопку вызова сотового телефона.

Услышав длинные долгожданные гудки, проворчал с облегчением:

— Ну наконец-то доступен!

— Все нормально, дед, можешь ликовать! — услышал он голос Егора.

— Неужели что-то нашел?

— Угу! Нашел, только не у Константина Алексеевича, а у Валентины Дмитриевны, дочери Анны. Она живет тоже в Петербурге, правда, совсем в другом конце города.

— Ну надо же! Вот уж поистине люди непредсказуемы! Как же Софья могла отдать свой архив в руки непутевой внучки?

— Дед, ты что, собираешься обсуждать это по телефону?

— Нет, конечно! — спохватился Егор Алексеевич. — Где уж по телефону! Так когда ты выезжаешь?

— Сейчас! Стою на перроне, жду поезда. Так что до скорого!

— До скорого! — ответил Егор Алексеевич и отключил мобильник.

Возбужденный сообщением внука, он резко поднялся с кресла, потирая руки, и вдруг почувствовал, как у него защемило в груди.

— Ой! — невольно вскрикнул он от боли и, положив руку на сердце, медленно опустился в кресло. — Вот ведь незадача! — пробормотал Егор Алексеевич спустя минуту. — Надо бы лекарство принять.

И потихоньку поднялся. Перед самым приездом Егора он запрятал свои сердечные лекарства в глубину кухонного шкафа, чтобы тот, не дай бог, не заподозрил, что у деда все же бывают нелады со здоровьем.

— Ох! — снова ощутив колющую боль, выдохнул Егор Алексеевич и, постояв немного, медленно поплелся на кухню.

Лишь только сделал первый глоток разведенного в воде валокордина, как в дверь позвонили, и, залпом допив лекарство, он поспешил к выходу:

— Иду!

На пороге стояла Яна со спящей на ее руках Машенькой.

— Здравствуйте, — сказала она извиняющимся голосом.

— Проходи, Яночка, — зашептал Егор Алексеевич, чтобы не разбудить ребенка.

— Егор Алексеевич, я ведь, бессовестная, опять к вам с просьбой. — Яна виновато пожала плечами. — Меня к двум часам следователь вызывает, а Машку совершенно не с кем оставить. Позвонила Веронике, та в поликлинику с ребенком ушла, все остальные на работе. День-то ведь будний. Вот и получается, что кроме вас обратиться больше не к кому. Не тащить же мне ее с собой в прокуратуру!

— Конечно, Яна, какой разговор! — сказал Егор Алексеевич. — Неси ее в комнату и уложи на диван, а потом можешь отправляться на все четыре стороны хоть до вечера!

Учуяв запах валокордина, Яна вопросительно взглянула на соседа:

— Егор Алексеевич, вы… у вас плохо с сердцем?

— С чего ты взяла?

— Так ведь лекарством же пахнет!

— Ну и что? Скрывать не стану, выпил немного валокординчика, погода видишь какая?

— Да нормальная погода…

— Хм! Нормальная! К дождю клонится. А у нас, стариков, сердечко-то как барометр! Ладно, чего стоишь, неси Машу в комнату. Еда где?

— Вот! — Яна протянула ему целлофановый пакет. — Егор Алексеевич, вы точно в порядке? — спросила она еще раз.

— Ну конечно, в порядке! Отнесешь ты ее, наконец, или нет?

Яна, на ходу сбросив туфли, прошла в комнату, уложила Машеньку на диван, а Егор Алексеевич тем временем достал из шкафа плед.

— Яна, у меня к тебе, в свою очередь, тоже будет небольшая просьба, — сказал он, бережно укрывая девочку. — Не говори, пожалуйста, Егору о том, что я принимал лекарство. Понимаешь, это ведь, в сущности, самый настоящий пустяк. — Егор Алексеевич приложил ладонь к сердцу, показывая тем самым, о чем идет речь. — Егорка будет понапрасну беспокоиться!

— Хорошо! — согласно кивнула Яна. — А где он, кстати?

— В Питер уехал, родственников навестить.

— Ах, да, я же совсем забыла.

Егор Алексеевич вопросительно на нее взглянул.

— В день его отъезда мы вместе спускались в лифте, и он сказал, что едет в Питер, — ответила Яна на молчаливый вопрос старика. — Егор Алексеевич, возьмите на всякий случай ключи от моей квартиры и, если что, сразу вызывайте «скорую», — сказала она уже у порога.

— Яна, Яна! — Егор Алексеевич покачал головой. — Ну что ты, в самом деле?! Говорю ведь, что со мной все в порядке!

— Возьмите, возьмите, на всякий случай! — Яна, улыбнувшись, протянула ему связку ключей.

— Спасибо, Яночка, но у меня теперь есть сотовый телефон! — с гордостью сообщил Егор Алексеевич. — Внук в подарок привез!

— Вот и хорошо! — обрадовалась Яна. — Ну тогда я пошла!

На улице и впрямь начинало хмуриться.

— Ну надо же! — удивилась Яна. — А ведь Егор Алексеевич оказался прав. Дождь, похоже, и в самом деле собирается!

Как только Яна освободилась от забот по устройству Машеньки и осталась одна, тяжелые противоречивые мысли принялись одолевать ее бедную голову. Через несколько минут ей предстояло встретиться со следователем по делу об убийстве Володи. Комарьков Игорь Александрович, молодой человек лет тридцати пяти, произвел на нее в общем-то довольно приятное впечатление еще в первую их встречу, перед похоронами. Ей, положа руку на сердце, очень хотелось рассказать ему о телефонном звонке. И она, думая об этом, даже подсознательно ощущала, насколько ей станет легче, решись она на этот шаг. Однако Гришины предостережения также оказывали на нее влияние, и влияние это было более весомым. Ну, в самом деле, кто для нее этот приятный голубоглазый молодой следователь? Чужой человек, который всего лишь выполняет свои должностные обязанности! Значит, и выполнять он их будет согласно имеющимся инструкциям. Но, как сказал Гриша, больше недели «пасти» ее никто не станет! А Гриша ее родственник, который в первую очередь думает о своей племяннице Маше и, соответственно, о ней, Яне. Она прекрасно сознавала, что ей следует положиться на Гришу, однако что-то ее тревожило в подобном положении вещей, что-то подсознательное подсказывало, что надо бы подключить и милицию. И этот подсознательный зуд в душе не давал покоя вплоть до того момента, когда она остановилась перед широким крыльцом серого милицейского здания.

Яна спросила у дежуривших милиционеров, где находится кабинет следователя Комарькова, и, выслушав объяснение, направилась на второй этаж. Подойдя к двери под номером двадцать два, она несмело ее приоткрыла, спросила: «Можно» — и вошла. Следователь в это время разговаривал по телефону, однако, увидев Яну, жестом пригласил ее пройти и присесть. Его кабинет был небольшим и неуютным — два высоких шкафа, три стола, многочисленные стулья, беспорядочно стоящие у этих столов — казенное нагромождение устаревшей мебели. Яна несмело опустилась на указанный стул и, чтобы не показаться любительницей подслушивать телефонные разговоры, устремила взгляд на посеревший от времени подоконник, уставленный невзрачными цветочными горшками.

Вскоре следователь, закончив разговор, положил трубку.

— Здравствуйте, Яна Аркадьевна. Как вы? — спросил он участливо.

— Спасибо, вполне приемлемо, — ответила она.

— Вот и хорошо! Не хотите чаю, кофе?

И приятный голубоглазый следователь добродушно ей улыбнулся.

— Спасибо, я позавтракала!

— Ну тогда мы просто поговорим, и я обещаю, что не стану вас долго задерживать.

Яна согласно кивнула.

— Я бы снова хотел поговорить о работе вашего мужа, Яна Аркадьевна. Мне было бы интересно поподробнее узнать о его основном заработке, точнее, где чаще всего ему приходилось зарабатывать на жизнь?

Яна удивленно на него взглянула, не совсем поняв вопрос.

— Понимаете, мне хотелось бы услышать вообще все, что вы знаете о его работе, — уточнил следователь, — ведь, как я понял, постоянного места этой самой работы у него не существовало.

— Ну да, он был свободным художником. Работал и в картинных галереях, и на выставках, а чаще всего брал заказы от именитых коллекционеров и занимался реставрацией или изготовлением копий в своей мастерской на Таганке. Эта квартира принадлежала Володе и его брату, они оборудовали ее под мастерскую.

— Давно?

— Давно. Во всяком случае, пока я с ним, другой мастерской у него не было. Более подробно я рассказать не могу. Понимаете, я ведь второй год сижу с ребенком, а потому совершенно ничего не знаю о Володиных делах.

— Что же, вы совсем ничем не интересовались?

— Ну почему! Когда он работал на передвижных выставках, мы часто ходили с ним туда вместе с дочкой, особенно если там бывало что-то интересное, по мнению Володи. А его конкретной работой я в общем-то не интересовалась, если только у него у самого не возникало желания рассказать о чем-то.

— Ну хорошо. А не вспомните ли вы, что он рассказывал о последней выставке в Доме художника?

— Да, в общем, только то, что картины этой француженки, по его мнению, — настоящие шедевры, особенно какие-то две или три. Мы как раз собирались туда сходить, но внезапно заболела дочка, и поход отложился. А потом Володя рассказал мне об исчезновении картины «Бэль». А вы что, связываете это с его убийством?

— Мы прорабатываем всевозможные версии, и эта одна из них.

— Но Володя никак не мог быть в этом замешан! — в порыве святого доверия к мужу воскликнула Яна и вдруг вспомнила о своем разговоре по телефону. А вспомнив, тут же осеклась, в голове мелькнула страшная мысль, — может, вовсе не деньги ей следовало искать тогда на антресоли?!

Замешательство тотчас же отразилось на ее лице, заставив следователя насторожиться:

— Что? Что вы хотели сказать, Яна Аркадьевна?

— То, что Володя, в силу своих профессиональных убеждений и любви к большому искусству, никак не мог быть причастен к краже картины.

— Ну почему же к краже?

Яна растерянно пожала плечами:

— Ну, может, вы об этом подумали. Вернее, мне показалось, что вы подумали именно об этом!

— Понятно, понятно. Значит, о работе мужа вы мало чего знали. Ну ладно! Тогда скажите, с кем он в последнее время больше всего общался? Кто чаще всего попадал в поле вашего зрения, Яна Аркадьевна?

— Кто? — Яна задумалась. — Он, впрочем, как и всегда, чаще всего общался со своим братом Гришей. Во-первых, у них часто бывали совместные заказы, а во-вторых, он все-таки его родственник, причем единственный.

Потом Яна постаралась назвать всех, с кем в последнее время Володя встречался на ее глазах. Это был почти постоянный круг его знакомых.

— Ну а каких-нибудь новых знакомств у него не возникало?

— Пожалуй, нет! Во всяком случае, я об этом не знала. В дом он нового никого не приводил, да и по телефону при мне разговаривал только с заказчиками или старыми друзьями.

Следователь задал ей еще несколько вопросов, спросил об отлучках Володи из Москвы за последние полгода, об их причинах, а потом, извинившись за нескромный вопрос, поинтересовался, хватало ли им на жизнь его заработков.

Яна удивилась:

— Деньги ведь имеют такое свойство, что их никогда никому не хватает. Неужели вы слышали от кого-нибудь хоть раз, что денег у него предостаточно и больше не надо?!

— Вы знаете, а ведь и правда, не слышал! — засмеялся следователь. — По крайней мере, в таком контексте! Но все-таки я вынужден задать вам этот вопрос, ну, пусть в другой форме. Пусть это будет сродни тому, как обычно друзья интересуются делами друг друга: у тебя как дела, со знаком плюс или со знаком минус? Хватало ли вам денег на существование со знаком плюс, Яна Аркадьевна?

— Ладно, ладно, я отвечу. По моему мнению, на данном этапе денег нам вполне хватало, — сказала Яна, продолжая улыбаться. — Да и Володя никогда не страдал от временного отсутствия денег.

— Временного?

— Ну да! Ведь у художников не бывает постоянного ежемесячного заработка. «Сегодня нет, значит, завтра заработаем», — говорил он и, если нам требовалась срочно какая-то приличная сумма, спокойно занимал ее у друзей.

— И часто он ходил в должниках?

— Бывало! — уклончиво ответила Яна.

— А что значит «приличная сумма»? — спросил Игорь и тут же добавил, что она может не отвечать, если сочтет вопрос некорректным.

— Почему же! — пожала плечами Яна. — Мы иногда любили пошиковать, в определенных пределах конечно! Володя в каком-то творческом порыве, как он сам любил объяснять свои непредсказуемые поступки, мог занять денег и купить мне какую-нибудь роскошную вещь. Таким образом, например, был приобретен норковый полушубок, который привезла из Италии одна наша знакомая, а он не подошел по размеру ее дочери. Точно так же, без определенного расчета, Володя купил мне золотой комплект с бриллиантами, состоящий из сережек и колечка, который ему очень понравился. А однажды мы случайно гуляли по Арбату и забрели в антикварный магазин, и Володя, увидев старинный миниатюрный светильник в стиле ампир, непременно решил его купить, чтобы присовокупить к имеющемуся у него торшеру, точно такому же, из бронзы, на ножке в виде грифона. Он тогда, помнится, занял денег у своего заказчика, которому пока еще ничего не отреставрировал, но это был единственный случай в его практике. Бывало, что мы могли сорваться и махнуть на пару недель в Турцию или Испанию. В последний раз даже ухитрились съездить в Мадрид с Машенькой. Это было четыре месяца назад. Мне тогда до чертиков надоело сидеть дома, я закатила Володе истерику, а у него в тот момент как раз не было денег. Однако он через неделю принес мне путевки в Испанию! Занял у приятелей под крупный заказ и купил.

— А более значительные суммы ему не приходилось занимать?

— Более значительные? — Яна задумалась. — Да нет, пожалуй!

— То есть о крупных долгах в вашей семье речи обычно не шло, как я понял?

— Ну да! Володя всегда старался брать в долг под предстоящий заказ, а какова была его стоимость, он знал заранее и потому рассчитывал на это. И потом, у него тоже многие занимали. Это вполне распространенное явление в среде художников!

— Одним словом, по вашему мнению, крупных долгов, из-за которых могло бы произойти это преступление, у Володи не было?

— По моему мнению — да!

— Яна Аркадьевна, мне придется задать вам еще один некорректный вопрос.

Яна улыбнулась.

— Почему вы улыбаетесь, я ведь еще его не задал? — спросил Игорь.

— Потому что до вас еще никто не называл меня Яной Аркадьевной с таким усиленным акцентом на отчество, я вдруг представила себя этакой пожилой тетушкой-толстушкой.

Следователь засмеялся:

— Ну почему же толстушкой? Вы очень похожи на свою маму, а она у вас о-го-го! А называть вас по имени я мог бы только в неофициальной обстановке и лишь с вашего позволения.

— Ну ладно, задавайте ваш некорректный вопрос, — сказала Яна. — Хотя я уже и сама догадалась.

— Ну что ж, тогда отвечайте!

— Володя любил меня, и я это знала, а потому никогда не думала о том, что он вместо мастерской пропадает у какой-нибудь любовницы.

— То есть вы считали, что у него их не было?

— Я так не сказала.

— Значит, все-таки они вполне могли быть?

— Могли возникнуть на горизонте в какой-то подходящий момент, я это вполне допускала. Ведь у нас с ним была немалая разница в возрасте, и, даже полюбив меня, Володя, скорее всего, не смог избавиться от своих старых привычек.

— Значит, вы об этом ничего не знали, но допускали, хотя серьезными подобные его увлечения никогда бы считать не стали?

— Ну да, где-то так!

— А до вас? Может, к преступлению тянется какая-то ниточка еще оттуда? Его никто не донимал, не звонил?

— Нет! Ничего подобного не происходило. У Володи была любовь, институтская. Но она сама его бросила. Нашла себе перспективного парня, начальника какого-то отдела на крупном предприятии, и вышла за него замуж. Володя сам мне рассказывал об этом. А потом ничего серьезного не было.

— До вас?

— До меня!

— Ну что ж, Яна Аркадьевна, думаю, что на этом мы закончим наш сегодняшний разговор, — сказал Игорь. — Если у меня в ходе расследования возникнут к вам еще какие-нибудь вопросы, я позвоню и мы договоримся о встрече.

Яна попрощалась и поспешила к выходу.

«Да, красивая женщина, точь-в-точь как ее мать в молодости, — подумал майор Комарьков, вспоминая нашумевший в свое время фильм «Акварельная капель» с участием молодой Елены Забродской. Но дочка — не актриса, чувства свои скрывать не умеет. Ах, Яна, Яна! О чем же ты не хочешь мне рассказать?! Что удерживает тебя от этого и почему?»

ГЛАВА 8

Егор Алексеевич встретил внука, прибывшего из Петербурга, праздничным ужином и бутылкой армянского коньяка, а потом с нетерпением принялся потрошить добытый Егором архив.

Неожиданно для старого академика архив этот оказался довольно объемистым. Здесь было немало всевозможных документов, скрепленных не только чьими-то подписями, но и гербовыми печатями. Имелись даже две закладные на дом. А письма, лежащие в пожелтевших от времени конвертах, были адресованы не только Софье, но и другим членам семьи, однако главной ценностью был поблекший от времени дневник Софьи, хоть и не полностью, но все же его можно было прочесть.

У Егора Алексеевича прямо-таки глаза разбегались, Егор с видом победного превосходства поглядывал на деда.

— Начни вот с этих трех писем, — сказал он, — я пометил их крестиком. Думаю, это как раз то, что должно представлять для нас с тобой особый интерес!

— А дневник?

— В дневнике тоже имеются очень интересные вещи, я штудировал его всю ночь, пока ехал в поезде.

Егор Алексеевич вопросительно взглянул на внука.

— Ну, например, в откровениях Софьи я вычитал, что ее любовник, некий таинственный Р. П. А., по всей видимости, был хорошим другом мужа твоей бабушки Елены, то бишь твоего родного деда, Вячеслава Дмитриевича Уварова. Сначала Софья с отчаянием признается самой себе, что безумно в него влюблена. Вот здесь, почитай. — Егор открыл дневник в том месте, где сделал свою первую закладку.

«…Вот и балу конец, а мысли о нем по-прежнему не дают мне покоя. Как уснуть сегодня, подскажи мне, Господи! Помоги мне, рабе твоей, объятой великим грехом! Отведи чары от неуемных глаз моих, что без устали смотрели сегодня весь вечер в его сторону! Усыпи уста мои, находящие сладость в беспрестанном повторении имени его! Ах, голубчик мой, Р. П. А., светоч души моей! И зачем только Вячеслав привел Вас к нам в дом! Да и могло ли быть иначе, коль Вы его друг?! А я? Что ж я? Увидела и влюбилась! Такова, видно, судьба моя греховная!»

— Да! — воскликнул Егор Алексеевич. — Вот это любовь! — Интересно, как это Валентина отважилась дать тебе дневник своей прабабки, где записаны такие интимные откровения. Я бы на ее месте даже из чувства простой женской солидарности не отдал это мужчине!

— Во-первых, я убедил ее, что вплотную хочу заняться нашим семейным древом, восстановить все его веточки, постараться распутать их всевозможные хитросплетения. Для этого по крупицам собираю все, что только возможно. И это, скажу тебе, вызвало у нее большое уважение. Она похвалила мои начинания, хоть немало и удивилась тому, что у меня возникло такое желание. И потом, она, похоже, вовсе не читала дневник! Архив хранился у нее на даче, на чердаке, в старом бабкином сундуке, к которому она никогда не прикасалась. Сказала, что руки не доходили.

— На наше с тобой счастье! — обрадованно заметил Егор Алексеевич.

— Ну да! Успели!

— Рассказывай, что еще ты там раскопал.

— Далее Софья пишет о Р. П. А. точно в таком же духе. Кается, мучается, но продолжает говорить о своем безумном влечении к нему. Однако взаимностью своего возлюбленного Софья, по всей видимости, не пользовалась.

— Как так? — удивился Егор Алексеевич. — А как же то письмо из архива Елены?

— Прости, дед, я не так выразился. Мне надо было сказать, что Софья долго не пользовалась его взаимностью. Вплоть до того самого момента, когда ее отец вернулся из Тибета вместе с тремя своими картинами. Вот посмотри-ка, что она пишет об этом.

И Егор перевернул несколько страничек дневника до второй закладки.

«…Ах, как я счастлива! Мое сердце трепещет от впечатлений сегодняшнего вечера. Но прежде, не забегая вперед, хочу рассказать о папе, ибо я за суетой уже четыре дня не открываю своего дневника.

Папа вернулся наконец из Тибета! Он полон сил, здоров и выглядит гораздо моложе, чем прежде. Чудеса, да и только! Если бы я не видела это его сказочное преображение своими глазами, ни за что не поверила бы, что такое возможно! Мало того, папа привез три великолепные картины, и, по моему мнению, да и не только по моему, они являются самыми лучшими из всех его работ. После его возвращения к нам на Мытную три дня потоком текли посетители, чтобы засвидетельствовать папе свое почтение и взглянуть на его новые работы, о которых уже пошла молва!»

Егор, следивший за чтением деда, остановил его:

— Дальше Софья приводит описание всех трех картин, и, думаю, это ты с удовольствием почитаешь потом.

И он перевернул еще пару страниц.

— Вот! Читай отсюда, — сказал он.

«…А сегодня мы устраивали бал в честь возвращения папы. Бал как бал, если взглянуть на него глазами всех собравшихся. Но только не моими, ибо сегодня П.А. вдруг, а может и не вдруг, соизволил облагодетельствовать меня своим вниманием. Я танцевала с ним, и даже не один раз! Он ангажировал меня на две мазурки и вальс. Ангажировал в самом начале бала! О господи, я не поверила ушам своим, когда услышала эту божественно прозвучавшую из его уст просьбу: «Софья Николаевна, не будете ли вы так любезны…» — Ах, от предчувствия его объятий, прикосновения его рук к моим рукам, ощущения его дыхания над моим виском мне чуть не сделалось дурно! — «…Не будете ли вы так любезны и не позволите ли ангажировать вас».

Еще бы мне не позволить! По-моему, я ответила «да» прежде, чем он успел закончить свое приглашение! Или мне так кажется теперь? Право, не знаю!

Он танцевал со мной, и я была счастлива! Так счастлива, как давно уже не бывала! Или, вернее, я вообще никогда не бывала так счастлива! Однако танцы наши пронеслись, как единый короткий миг. И вдруг, о Боже! По окончании бала я поймала на себе любопытный взгляд П.А. Встретившись с ним глазами, я стушевалась, никак не ожидая его пристального к себе внимания, а он, заметив это, тотчас же улыбнулся мне, после чего направился к папеньке попрощаться.

Сегодня я не буду спать всю ночь, ибо возбуждена произошедшим до бесконечности, а коль и усну под самое утро, то только с воспоминанием о прощальной улыбке П. А.»!

Дочитав до этого места, Егор Алексеевич вопросительно взглянул на внука:

— Говоришь, он обратил на нее внимание с появлением прадеда?

— Вот именно.

— Угу! Значит, он?

— Думаю, что он. Ты дальше почитай, как быстро завязываются их отношения! Вот тут у меня есть несколько закладок, читай, читай.

«…П.А. сегодня приехал к нам в поместье, где мы находимся уже неделю. Он ворвался в дом как ветер и, пройдя в гостиную, первым делом устремил свой взор на меня. Он был полон нетерпения, желания остаться со мной наедине и объясниться. Я сразу это почувствовала и почему-то испытала не только смятение, но и страх вместо ожидаемой радости.

Я даже вышла из гостиной, почувствовав свою неготовность к его немому призыву, ибо мне нужно было в одиночестве осознать, что происходит с моими чувствами в этот миг. Я прибежала в свою комнату и, смятенная, бросилась на кровать! Что со мной? Откуда взялась эта паника, почему я испугалась того, о чем беспрестанно грезила, чего с надеждой ждала уже много времени?

Ответ пришел сам собой. И это, к моему великому стыду, не было угрызение совести иди чувство вины перед мужем. Страх нарушить заповедь Господню? Нет, это был страх, связанный с новой, завязывающейся между нами обоюдной любовью, неизбежность которой я только что почувствовала. Что сулила она мне? Наверное, ничего хорошего, раз меня одолел такой страх перед ней! Вот оно! Меня тревожило предчувствие неизбежного, в которое я готова была броситься вся без остатка! Смятение мучило меня еще какое-то время, однако я, со свойственным мне упрямством, нашла в себе силы прогнать его прочь. П.А., любимый мой, неужели?.. Я закрыла глаза, и от одного только представления образа его у меня отлегло от сердца.

После вечернего чаепития как-то быстро свечерело. Розовый закат, нависший над домом неровной кромкой, туманно потускнел, и вечер, расплывшись над верандой, продолжал одаривать нас накопившимся за день зноем, прилетающим с порывами ненавязчивого ветерка. Я многозначительно взглянула на П.А., после чего нарочно вышла в сад. Через некоторое время он последовал за мной, где и произошло наше первое объяснение. Он уверял меня, что к нему пришло большое чувство, что он прозрел наконец, почувствовав мою любовь, и теперь готов склонить перед нею голову. О Боже! Он наклонился ко мне и прикоснулся губами к моей щеке! Я чуть было не потеряла рассудок от счастья! А потом, обвив руками его шею, я прильнула к его губам, и он стал меня целовать.

И вдруг… Вот напасть! Через мгновение послышался какой-то шорох в саду, и мы отпрянули друг от друга, а потом, увидев нашего кота Капитона, засмеялись».

Егор Алексеевич поднял уставшие глаза от дневника и, сняв очки, протер их носовым платком.

— Конечно, ему от нее что-то понадобилось! Это же видно невооруженным глазом!

— Вот именно! — согласился Егор. — Далее Софья пишет о своих встречах с ним, полных любви, однако сетует, что они происходят не так часто, как она того желает. Ей явно не хватает его внимания, но она, слепо веря в его любовь, оправдывает долгое отсутствие возлюбленного любыми, даже самыми неубедительными причинами. Дальше и того хуже. Он заставляет ее тосковать, и вообще, из ее несчастных исповедей я сделал вывод, что он держал ее на привязи, словно цепную изголодавшуюся собаку, которой изредка подбрасывают сахарную косточку, чтобы еще больше разжечь аппетит.

— Ну и сравнения у тебя, внучек! — засмеялся Егор Алексеевич.

— Зато не в бровь, а в глаз!

— Это уж точно!

— А теперь, дед, отложи-ка дневник в сторонку и почитай вот это письмецо.

— Что там?

— Р.П.А. пишет Софье некими намеками, и сдается мне, что речь идет именно о картинах.

Егор Алексеевич вновь надел очки.

«…Здравствуй, Софи! Прежде всего хочу попросить прощения за то, что не имел возможности навестить тебя в тот четверг, о котором мы договорились на последнем нашем свидании. Я был в отъезде по важным делам моего друга Савельева Сергея Петровича, которому требовалась моя протекция в неких Петербургских кругах, и вернулся только в эту субботу. Но не печальтесь понапрасну, мой свет, ибо я буду у Вас с визитом уже на следующей неделе. А теперь хочу напомнить Вам о нашем договоре, любовь моя. Планы наши, очевидно, слегка поменяются. Однако это будет касаться времени, и более ничего. Ибо по вновь возникшим обстоятельствам, связанным с поспешным отъездом некоего завязанного с нашим делом человека, нам придется переменить наши планы всего лишь с субботы на четверг. Хочу предупредить Вас об этом заранее, чтобы Вы настроились на это не спеша и загодя приобрели в этом уверенность. И еще, любовь моя, сообщаю Вам, что уже несколько раз приглядывал для Вас обещанное кольцо в ювелирных магазинах, но пока так и не сделал выбора, достойного Вашей прелестной руки! На сем прощаюсь с Вами, моя любимая Софи! До скорого свидания, которого жду с большим нетерпением!

Ваш покорный слуга Р.П.А.».

Егор Алексеевич отложил письмо и покачал головой.

— Ну, что ты на это скажешь? — поинтересовался Егор.

— Это он, ты прав на сто процентов!

— Конечно! Вот читай дальше, что он ей за это посулил! — Егор протянул деду второе письмо.

«…Здравствуйте, Софи! Прежде всего хочу пожаловаться, что я без Вас очень скучаю, но обстоятельства всякий раз складываются так, что я вынужден откладывать и откладывать свою поездку в Москву. Также хочу сообщить Вам, любимая, что беспокойство Ваше по поводу осуществления дальнейшего нашего плана совершенно безосновательно. Просто у меня для этого мероприятия еще недостаточно денег. Ведь я получил от нашего заказчика пока только одну четвертую часть от обещанного! А Вы, Софи, должны понимать, что значит купить в Англии приличный дом».

— Дальше можешь пожалеть глаза и не читать! — сказал Егор. — Он пишет ей о петербургских светских сплетнях и еще о всякой чепухе, не имеющей отношения к тому, о чем идет речь в самом начале письма!

— Так, так! Значит, наша Софья ценою папиных картин решила укатить с милым в Англию, и наверняка он обещал ей сделать это тайно. Вот уж поистине женщины в любви становятся слепыми! Ну как она могла поверить, что он решится на такое ради нее! Неужели она надеялась, что этот ловелас захочет вот так запросто изменить свой образ жизни?!

— Ну! — Егор многозначительно развел руками. — Это еще цветочки! — сказал он, интригуя деда.

— Что?

— А почитай-ка теперь снова дневник!

«…Господи! За что ты дал мне такое испытание?!

Я дрожу уже который день подряд, вспоминая увиденное, и думаю, что не смогу вытравить эту мерзость из своей памяти до конца дней моих! Что же ты наделал, П. А.? Зачем разбил мою жизнь на мелкие осколки несостоявшейся любви, разочарования, предательства и обмана?! Ради чего ты заставил меня совершить величайший грех? Ради того, чтобы, и так изрядно настрадавшись, я могла еще и это увидеть своими собственными глазами?! Клянусь, мне было бы легче, если б ты просто разлюбил меня через некоторое время! А это! Как снести такое, ума не приложу! Я, видно, скоро сойду с ума, ибо, закрыв глаза, всякий раз вижу одно и то же: ты в объятиях этого нечестивого чужеземца Ку-Льюна! Господи! Я не знаю, что может сравниться с этим по дикости своей! Неужто все это время мне приходилось делить тебя с ним?! Господи, какое неслыханное кощунство!»

— Ну и гусь! — воскликнул Егор Алексеевич! — Ну и гусь!

— Угу! — подтвердил Егор. — Голубчик-то оказался и впрямь голубым! А что за имя такое — Ку-Льюн? Китайское или корейское?

— Может быть, и индусское! — высказал предположение Егор Алексеевич. — И я полагаю, что этот тип каким-то образом связан с Тибетом.

— Почему?

— Я как-то давно читал статью о тибетских ламах, для которых характерны имена с подобными приставками — Ку, Су, Нью и тому подобное, а потом не забывай, что прадед к тому времени уже побывал в Тибете!

— Вполне логично!

Егор Алексеевич покачал головой:

— Да! Обработали Софью по полной программе эти любовнички! Ладно, каково резюме, Егорка, расскажи мне своими словами. — Егор Алексеевич отодвинул от себя последнее письмо, приготовленное внуком. — Не стану я больше читать, буквы еле угадываются, глаза от напряжения уже совсем устали.

— В последнем, прощальном, письме Р.П.А. сообщает, что уезжает на долгие годы во Францию, только и всего! Выходит, то, что картины наши всплыли со дна именно во Франции, вполне закономерно!

ГЛАВА 9

Яна, плохо спавшая в эту ночь, примостилась на диване и едва задремала, как раздался телефонный звонок. Она вздрогнула, неприятное предчувствие тут же резануло ей сердце. Она ждала этого звонка в течение всей недели и сейчас отчетливо поняла — это именно тот самый звонок.

— Алло! — несмело произнесла она, дав тем самым почувствовать свой испуг.

— Боишься? — спросил знакомый, неприятного баритона голос. — И правильно делаешь! Ну, что скажешь, красавица?

— А что… что говорить-то? — дрожащим голосом едва выговорила Яна.

— Ты шутить вздумала или как? — прикрикнул на нее звонивший.

— Я не знаю, чего вы хотите! Скажите хотя бы, о чем идет речь?!

— Ты что, совсем тупая или притворяешься?

— Ничего я не притворяюсь! Скажите, что вам от меня нужно?

— Картину, детка! Картинку с девочкой Бэль, которую твой муженек вынес с выставки и где-то припрятал.

— Не может этого быть! — невольно воскликнула Яна.

— Может! Еще как может, красотка! И я не верю, что ты об этом не знаешь, хоть придуриваешься первоклассно, наверное, в свою мамочку-актрису пошла!

— Вы что-то путаете, Володя не мог этого…

— Заткнись, идиотка, и слушай меня! Даю тебе четыре дня для того, чтобы отыскать картину. Если не найдется в квартире, подумай и прикинь, кому твой любимый мог ее пристроить! Только не вздумай что-нибудь сказать кому-то или хотя бы намекнуть! Мне доложишь, поняла? Чего молчишь, красотка, язык свело?

— Поняла! — сказала Яна и почувствовала, как по ее щекам катятся слезы.

— То-то же! — сказал звонивший. — До скорого!

В трубке зазвучали короткие гудки.

Яна опустилась на диван и заплакала. Потом позвонила Грише. Он не стал ничего обсуждать с ней по телефону, услышав о том, что был повторный звонок, пообещал немедленно приехать.

— Я буду у тебя через час, если, конечно, пробки не задержат.

К моменту, когда он позвонил в дверь, Яна, пользуясь тем, что Машенька спит, перевернула полквартиры в поисках злосчастной картины.

— Что у тебя стряслось? — воскликнул Гриша, глядя на груды книг и белья, лежащие на полу.

Яна обессиленно опустилась на пуфик, стоящей у двери, и зарыдала.

— Господи, он, кажется, в самом деле ее украл!

— О чем ты говоришь, Яночка? — Гриша опустился перед ней на корточки, пытливо заглядывая в глаза.

— Гриша, он ее украл с выставки, понимаешь? Но зачем, скажи мне, зачем?!

— Кто украл и что?

— Володя! Это он украл картину «Бэль», Гриша, он украл! И теперь они спрашивают ее с меня!

— Значит, тебе сказал об этом звонивший?

— Да!

— Так! Так! — Гриша задумался на какой-то миг, нервно покусывая ноготь. — Прежде всего прекрати истерику, Яна! По-моему, ты уже достаточно наплакалась, — сказал он и участливо положил руку ей на плечо. — А теперь вспомни подробно ваш разговор.

Яна сходила в ванную, умылась холодной водой и приняла успокоительные капли мамы — темно-коричневый пузырек стоял на подзеркальной полочке еще с похорон. После этого она вернулась в комнату и во всех подробностях рассказала Грише о своем разговоре с шантажистом.

— Значит, он дал нам четыре дня! — констатировал Гриша. — Это хорошо!

Яна с надеждой вглядывалась в Гришино лицо. Ах, как ей хотелось услышать от него самую непристойную, матерную брань в адрес звонившего! Как ей хотелось, чтобы он взорвался от негодования и в бешенстве крикнул, что это абсолютный бред! Что его родной брат, которого он знал как свои пять пальцев, ни при каких обстоятельствах не мог этого сделать. Но Гриша только тяжело вздохнул и пожал плечами, с жалостью посмотрев на Яну:

— Жизнь так непредсказуема, Яна. Как знать, в какую сторону она вынуждает человека иногда повернуться!

— Подожди, подожди… — Яна привстала с пуфика. — Ты что-то знал? У него что, были проблемы? Может… может ты догадывался о чем-то?

— Да что ты, Яночка! — поспешно воскликнул Гриша. — Мое замечание чисто риторическое, обобщенное, философское, если хочешь! Ты совсем не так меня поняла!

— Не так?

— Ну да! Я же сказал не о Володе конкретно, а о жизни в целом! Что же касается его поведения в последнее время, могу сказать, что оно ничем не отличалось от обычного, к которому я давно привык. Проблем, как мне известно, у него тоже не было. А там как знать.

— Как знать? То есть ты хочешь сказать, что не уверен на все сто, что у него их не было?

— Может, и так, Яна, может, и так. Ведь у него была своя личная жизнь, в любой момент могли возникнуть какие-то непредсказуемые проблемы.

— Интересно, какие же, если он не смог поделиться ими даже с тобой?

— Да что ты в самом деле, Яна! Может, и никакие! Я ведь только высказал свое предположение!

— Предположение ли? — Яна подозрительно прищурила глаза.

— Конечно, ведь если он украл картину, как они говорят, значит, это понадобилось ему позарез.

— И ты, его родной брат и самый ближайший друг, конечно же ничего об этом не знал?

У Гриши округлились глаза:

— Что за допрос с пристрастием? Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Нет, — сказала Яна и опустила глаза, но в голове ее мелькнула мысль: «Если Володя и впрямь украл эту злосчастную картину, то брат не мог об этом не знать». Однако она промолчала, испугавшись, что Гриша может обидеться на нее и, чего доброго, встать и уйти.

С минуту они молчали. Гриша заговорил первым:

— Яна, я вполне понимаю твое состояние. Ведь ты, в силу своей молодости и любви к Володьке, сотворила для себя кумира, наделив мужа только теми качествами, которые желала в нем видеть.

«Глупости! — подумала Яна, она вполне реально оценивала мужа и зачастую ощущала недостатки его характера на себе. — Глупости», — повторила она про себя, однако вслух ничего не сказала.

— Поверь мне, он был далеко не святой! — продолжал Гриша. — Я говорю тебе об этом не потому, что хочу опорочить память и перевернуть твои представления о нем, а потому, что я знаю его гораздо лучше тебя.

— Одним словом, ты допускаешь, что он мог украсть картину?

— Считай, что так!

— Господи! Но для чего ему это могло понадобиться, ведь не для собственной же коллекции!

— Конечно нет! Да это теперь и не важно! То, ради чего он на это пошел, уже не имеет для него никакого значения. Теперь все, что произойдет дальше, будет иметь значение только для тебя, Яна. И после того, что случилось с Володей, ты должна осознавать, насколько это может быть опасно!

— Я осознаю! — Яна тяжело вздохнула. — Что ты конкретно предлагаешь?

— Надо отыскать эту картину и отдать им! Да таким образом, чтобы с ними не столкнуться!

— Это как?

— Ну, передать через кого-то или оставить в условленном месте, одним словом, сделать так, чтобы их не видеть!

— Ты хочешь сказать, что тогда у меня будет больше шансов остаться живой?

— Яна, береженого Бог бережет! Ну сама подумай, разве им надо оставлять свидетелей, которые смогут кого-то опознать при случае? А так?! Ну звонили! Ну угрожали! Кто — ты не знаешь, а потому и спрос с тебя невелик.

— А милиция, Гриш? Ты совсем ее отвергаешь?

— Отвергаю! Не воспринимаю я всерьез нашу милицию, Яна. Ну не воспринимаю! Да и кто ее воспринимает? Может, ты назовешь мне хоть одного из наших с тобой общих знакомых? Подключить милицию — значит рискнуть, а цена этого риска может быть слишком высокой.

— Ладно, я в общем-то с тобой согласна! — сказала Яна и поднялась с пуфика.

— Ты хочешь продолжить поиски прямо сейчас? — спросил Гриша.

— Можно и сейчас, пока Машка спит, да и ты мне поможешь.

— Помогу, только для начала напои меня кофе.

— Хорошо!

Яна направилась на кухню, но на полпути остановилась, взглянув на Гришу испуганными глазами:

— А если мы ее не найдем?

— Тогда дальше будем думать! — успокоил ее Гриша. — Иди готовь кофе и пока ни о чем не беспокойся.


Они перерыли всю квартиру, обшарили кладовку и антресоли, вскрыли даже два чемодана, в которых хранились вещи покойной бабушки Иды и которые Елена Васильевна оставила здесь после своего переезда. Картины не было. И когда это стало окончательно ясно, Гриша забеспокоился:

— Ничего не понимаю!

— Что? Что ты имеешь в виду? — насторожилась Яна.

— Ну ведь где-то же он ее спрятал?!

— А может, в мастерской? — высказала предположение Яна.

— Вряд ли!

— Почему? Это вполне допустимо!

— Я знаю все о любом, даже самом захламленном закоулке нашей мастерской! Неужели ты думаешь, что я бы до сих пор ее не обнаружил? Не наткнулся бы на нее? Картина ведь не иголка!

— Но ты же не искал ее специально! Может, Володя ее куда-нибудь запихнул. При вашем-то бардаке.

— Может быть, но я не уверен!

— Ну так поедем, поищем там. Другого ведь ничего не остается!

— Ну да, не остается, — сказал Гриша задумчиво. — Только тебе туда ехать совсем ни к чему. В мастерской я и сам могу покопаться.

— Это хорошо, — согласилась Яна, — Машку не придется с собой тащить.

Гриша быстро собрался и уехал, пообещав Яне позвонить и сообщить о результатах своих поисков.

Вскоре проснулась Машенька. Яна покормила ее и, отложив на сегодня прогулку, принялась за уборку квартиры, с сожалением думая о том, что после такого погрома ей придется провозиться до самого вечера.

ГЛАВА 10

Двое близких московских друзей Егора — Максим Березин и Вениамин Туликов, с которыми он поддерживал дружескую переписку на протяжении тринадцати лет, узнав о его приезде в Москву, без конца названивали, зазывая в гости. Однако дедовы дела, закрутившие Егора с самого первого дня пребывания на родине, не давали ему возможности навестить школьных друзей.

Очередной звонок Максима Березина прозвучал на мобильнике как раз на следующий день после возвращения Егора из Питера.

— Надеюсь, ты не забыл, что у меня завтра день рождения?

— А как ты думаешь, если я тринадцать лет подряд об этом не забываю?!

— В общем так! Завтра жду тебя в гости, хорош откладывать. И имей в виду, что никаких возражений в свой день рождения я от тебя не приму. Не приедешь, обижусь!

— Хорошо, Макс, хорошо, — засмеялся Егор.

— Ладно, знаю я тебя! Запиши-ка мой новый адрес.

— Новый?

— Ну да! Что ты удивляешься?! В России теперь капитализм, и мы с женой как преуспевающие средней руки бизнесмены купили себе квартиру три месяца назад.

— Надеюсь, хорошую?

— Трехкомнатную! Приедешь, посмотришь. Кстати, мы и новоселье будем праздновать заодно, а потому я пригласил уйму народу. Надеюсь, ты будешь очень доволен, увидев сразу столько старых друзей.

— Конечно! — обрадовался Егор. — А кто будет?

— Будут мои новые друзья с работы, а из наших старых — Венька с женой, Валерка Котлов, Гарик Круглов с женой.

— Класс! Ты не представляешь, как я буду рад их увидеть!

— А хочешь, я Леночку Агееву приглашу? Она хоть уже и мама, но недавно с мужем развелась.

— Не знаю. А впрочем, пригласи! Думаю, мне будет интересно взглянуть на свою первую любовь.

— Так ты…

— Ну что ты, Макс! Конечно, я теперь к ней абсолютно равнодушен, но встретиться и пообщаться не отказался бы!

— Ладно! Думаю, и ей будет приятно с тобой пообщаться! Записывай адрес.

— Диктуй, я запомню!

Егор отключил мобильник.

— Ну вот, дед, выходит, назавтра я тебя покидаю!

— Я уже понял! — улыбнулся Егор Алексеевич. — И что ты собираешься подарить Максиму на день рождения?

— Понятия не имею!

— Может, тебе следует подобрать что-то соответствующее его роду занятий? Чем он занимается?

— Строительным бизнесом!

— А Веня Туликов? Он ведь, кажется, в МГУ учился? Ты писал мне про него, помнишь?

— Окончил юридический. А теперь он со своим родственником открыл совместное юридическое агентство, вот так!

— Молодец! Ты знаешь, мне почему-то Веня всегда был более симпатичен, чем Максим.

— Почему?

— Не знаю! Он казался мне более серьезным, ответственным, что ли!

— Может, оно так и было, дед. Но как друг Максим Веньке ничуть не уступал!

— Ну и славно! Надеюсь, вы прекрасно повеселитесь завтра. Так что ты хочешь подарить?

— Какая разница, куплю что-нибудь! У него, кстати, заодно и новоселье намечается.

— Тогда все очень даже просто. На новоселье что ни подари, все подойдет! Да и потом, с подарками сейчас проблем нет, были бы деньги. Надеюсь, ты завтра присмотришь что-нибудь толковое.

На следующий день Егор сходил в парикмахерскую, а потом по совету деда отправился в ближайший супермаркет за подарком. Он довольно долго бродил по магазину, пока его выбор не пал на превосходный бронзовый комплект, состоящий из трех статуэток — светильников, выполненных в стиле барокко. «Подарок хороший, — подумал Егор, — но нести его будет тяжеловато. Придется вызвать домой такси. Не тащить же такую тяжесть через весь город на метро!»

Когда он вернулся, дед усердно отглаживал его брюки.

— И что бы я без тебя делал, а, дед?

— Думаю, ничего! Отправился бы во всем мятом!

Егор засмеялся и дружески похлопал старика по плечу:

— Спасибо!

— Ладно, переодевайся. Вон рубашка на вешалке висит. Тебе вроде уже ехать пора.

— Не спеши! Посмотри лучше, что я купил!


Егор остановился возле двери и прислушался. Из квартиры Максима раздавались восторженные возгласы. «Ага, значит я уже не первый!» — подумал он и нажал на кнопку звонка.

Дверь ему открыла приятная светловолосая молодая женщина, судя по всему, жена Макса.

— Здравствуйте! Если я не ошибаюсь, Аня!

— Не ошибаетесь! А вы, наверное, Егор?

— Совершенно верно!

— Проходите! — Она приветливо улыбнулась и позвала Максима.

— Привет, старина! — распахнул свои объятия Максим. Вслед за ним из комнаты вышел Вениамин и с радостью ринулся к Егору:

— Егор! Ну, наконец-то!

Оба друга, будучи слегка навеселе, крепко обняли Егора.

— Подождите, черти! Дайте хоть подарок поставить, он мне все руки оттянул! — радостно воскликнул Егор и опустил свою ношу на пол.

Они прошли в комнату, где к этому времени уже находились трое незнакомых Егору друзей Максима. И лишь только тот представил их друг другу, как снова раздался звонок. Егор подумал, что это Лена, но это прибыли два других одноклассника и, увидев Егора, тут же, минуя именинника, бросились к нему.

— А я? — возмущенно воскликнул Максим. — Имейте совесть! У меня же день рождения!

— Не переживай, Березин, и тебе достанется! — шутливо ответил Валера Котлов и, оторвавшись наконец от Егора, направился к Максиму, которому в это время вручала подарок жена Гарика Круглова.

Леночка Агеева к назначенному часу опоздала и появилась, когда все уже сидели за столом. Егор взглянул на нее, и что-то щемящее на короткий миг встрепенулось у него в душе, как отзвук далекого прошлого, и тут же бесследно исчезло. Он поймал себя на том, что придирчиво оценивает внешность своей бывшей любимой.

Лена все еще была хороша собой, однако в лице не осталось и следа ее девичьей непосредственности, доверчивой улыбчивости и серебристой мягкости взгляда, которая когда-то так пленяла Егора. Оно стало жестким, пристрельно оценивающим и каким-то настороженным. Даже улыбка, адресованная собравшимся, казалась не ее родной, не исходящей из глубины души, а только что приобретенной или взятой взамен по случаю сложившихся обстоятельств. Это была Лена Агеева и в то же время совсем не Лена — так охарактеризовал бы Егор впечатление, которое она на него произвела после их тринадцатилетней разлуки.

Максим подвел ее к Егору.

— А ну, народ, расступись! — скомандовал он и ткнул в бок сидящего рядом с Егором Валеру Котлова.

— Не вопрос! — ответил тот и отодвинулся, уступая Лене свое место.

— Привет! — сказал ей Егор и слегка пожал руку.

— Привет! — ответила Лена. — Я очень рада тебя видеть!

Максим тем временем наполнял бокалы.

— С тебя, Леночка, тост! — воскликнул он. — Я даже встану по такому случаю! — Он приподнялся, с шумом отодвинув свой стул.

Лена улыбнулась:

— С днем рождения тебя, Максик! Будь счастлив, дорогой!

— Ага! Значит, мы сейчас пьем за счастье?!

— За твое счастье! — уточнила Лена и протянула свой фужер к фужеру Максима.


— Проводи меня на балкон покурить, — попросила Егора Лена после часового сидения за столом.

— Пошли! — сказал он и принялся выбираться из-за стола.

— Ты так и не начал курить?

— Нет!

— Молодец, меня всегда удивляла твоя стойкость на этот счет.

— Какая стойкость, Лен, ты же прекрасно знаешь, что я с пятого класса занимался спортом. Разве я мог при этом курить?

— Другие же курили!

— Значит, спортом не всерьез увлекались.

Лена прислонилась к балконной стене и закурила.

— Как поживаешь? — спросила она.

— Хорошо! Думаю, что хорошо!

— Я слышала, ты жениться собрался.

— Собрался!

— Кто она?

— Студентка, медик.

— Красивая, наверное?

— Красивая!

— А я сильно постарела, а, Егор?

— Смеешься? Ты превратилась в красивую молодую женщину, Лен, только и всего!

— Спасибо и на этом. А я вот полгода назад с мужем развелась.

— Были проблемы?

— Проблемы? Да у кого их нет, проблем-то? Проблемы — это полбеды. Он оказался скотиной, вот и все! Скотиной не только по отношению ко мне, но и к сыну. А… — Лена махнула рукой, показывая тем самым, что говорить об этом ей неприятно, да и ни к чему.

— У тебя сын, сколько ему?

— Четыре скоро будет.

— Как зовут?

— Ванька! А ты, Егор, надолго в Москву?

— Как получится! Может, недели на три, а может, и на два месяца. А ты, Лена, чем занимаешься?

— Работаю как вол, с девяти утра до девяти вечера. Стандартные два выходных, и никакого просвета!

— А как же сын?

— С ним мама сидит, она на пенсии.

— И где ты работаешь?

— В БСК. Фирма у нас теперь такая имеется, строительная. Множество новостроек Москвы — дело ее рук.

— Частная?

— Теперь уже частная.

— А Макс не имеет к ней отношения?

— Нет, у него свои заморочки.

Лена умолкла и с наслаждением затянулась сигаретой. Егор смотрел на нее, невольно анализируя свои чувства. Что испытывал он к ней теперь, некогда любимой им до самозабвения, из-за которой не спал ночей, страдая и мучаясь от неразделенной любви? Да ровным счетом ничего, разве только жалость. От ее слов веяло тоской и безысходностью, и казалось, она уже и не пыталась выбраться из своего тупика. Ее и впрямь стоило пожалеть.

— Ты посмотри, наши танцевать надумали, — сказала Лена, глядя через балконное окно в комнату.

— Пошли присоединимся, — предложил Егор.


Время близилось к десяти вечера, когда к Егору подошел Вениамин.

— Егор, прости за нескромный вопрос, — сказал он, — ты, часом, не к Ленке сегодня собираешься?

— Ты что? Даже и в мыслях не держал!

— То-то я гляжу, она вроде и не против, а ты весь какой-то каменный.

— Нет у меня такой нужды, Веня, понимаешь, нет!

— Угу! Понимаю! Ну тогда вот что. Прямо отсюда мы тебя увозим к себе.

— Да я…

— И даже не спорь! Сегодня я тебя домой не отпущу. Поедем ко мне на дачу, посмотришь, какой я себе домишко отгрохал. А то когда еще удастся прихвастнуть перед американским другом своим растущим благосостоянием? — Вениамин, довольный, засмеялся. — Ладно, дружище, это не главное. Просто хочу поближе познакомить тебя со своей Галкой и показать дочь. Ей уже пять лет, представляешь? Она с тещей и тестем сейчас как раз на даче. Так что звони деду и отпрашивайся, а я тестю позвоню, пусть баньку нам включит! — Он взглянул на часы. — Часа через полтора все уже будет готово!

Егор позвонил деду, но в ответ ему прозвучали только длинные гудки. «Наверное, телефон куда-то забросил», — подумал Егор и решил перезвонить позже. Однако и позже соединиться с дедом ему не удалось. Вот старый! Не привык к мобильнику, поди, и о существовании его уже забыл! Ладно, подожду еще немного, глядишь, он и сам позвонит».

Прошло полчаса, дед не объявлялся. Егор попытался позвонить ему еще пару раз, но безрезультатно. «Надо же! Неужели спать завалился?» И тут его осенило: «Что ж я с ума схожу?! Надо позвонить Яне по городскому телефону и попросить ее сходить к деду».

И он направился в прихожую к телефонному аппарату.

— Алло? — услышал он голос Яны.

— Алло! Яна, здравствуйте! Это Егор, ваш сосед.

— Привет, Егор!

— Яна, я хочу попросить вас кое о чем.

— Конечно, Егор, сейчас я к вам зайду.

— Нет, нет, Яна, я не из дома звоню!

— А откуда?

— От друзей, и в этом как раз все дело! Я хочу попросить вас сходить к деду и предупредить его, что я сегодня домой не приеду!

— Хорошо!

— И еще, Яна, скажите, пусть он положит мобильник рядом с собой. Я уже в течение часа пытаюсь связаться с ним, но он не отвечает.

— Хорошо, не беспокойтесь, я все сделаю.

— Спасибо, Яна, и до свидания!

— До свидания!

— Ну, что, дозвонился? — спросил подошедший к нему в этот момент Вениамин.

— Считай что так!

— Не понял.

— Дед трубку не брал, так что пришлось соседке позвонить, по городскому.

— Ну вот и славненько! Давай собирайся! По дороге Лену домой закинем, ей тоже пора.


Бурный банный вечер у Вениамина с захватом первых трех часов ночи не прошел для Егора бесследно. После этого он отсыпался почти до полудня. И если бы не пятилетняя Дашенька, с визгом забежавшая в его комнату, он, может, и к этому времени не проснулся бы.

Егор открыл глаза и взглянул на дочку Вениамина:

— Ты, наверное, Даша?

— Даша! — ответила девочка. — А мама с папой уже мясо на улице жарят.

— Ты думаешь, мне пора вставать?

— Пора! Вставай! А я пойду скажу папе, что ты уже проснулся! — Состроив озорную физиономию, девочка убежала.

Егор пробыл в гостях до двух часов дня, а потом уехал в Москву вместе с тестем Вениамина на его машине. Он открыл дверь своим ключом и только было собрался окликнуть деда, как в дверь позвонили. Это была Яна.

— Ну, наконец-то! — воскликнула она. — Я караулю тебя все утро.

От волнения она даже не заметила, что перешла на «ты».

— Что случилось?

Егор почувствовал, что бледнеет.

— Я не застала вчера Егора Алексеевича!

— Как не застала?

— Ты только не волнуйся, Егор, только не волнуйся! Я уже два раза приходила сегодня. Открывала дверь вашим ключом, который хранится у меня на всякий случай.

— Дед! — крикнул Егор и ринулся в комнату.

— Егор… — Яна подошла и положила ладони ему на грудь, пытаясь успокоить.

— Мобильник! — Егор указал рукой на диван, где лежал дедов телефон. — Почему он здесь? Что же могло случиться, господи?!

— Успокойся, Егор, и послушай меня, — жестко сказала Яна. — Он просто-напросто мог забыть телефон. Подумай лучше, к кому он мог поехать?

— Да ни к кому!

— Я тоже об этом сразу подумала.

— О чем?

— Что ехать ему в общем-то некуда.

— Надо срочно звонить в милицию!

— Я уже позвонила! И в пять ближайших больниц. Пошли ко мне, будем звонить в другие больницы по справочнику с моего городского телефона. Да и Машка у меня одна, спит, правда, но мало ли что.

Егор первым направился к двери.

— Ты думаешь, надо звонить в больницы?

— Да! Знаешь, ведь совсем недавно у Егора Алексеевича прихватило сердце. Он еще просил меня ничего тебе об этом не рассказывать. Может, он пошел в магазин и по дороге у него приступ случился? Вдруг он в реанимации и потому не может тебе позвонить?! Кстати, он знает твой мобильный?

— Конечно нет, уверен, что наизусть не знает! Вот старый! И зачем я только уехал вчера!

— Не казни себя, Егор, всего не предусмотришь!

Вскоре им удалось обзвонить еще с десяток больниц, однако это не дало никакого результата. В одной из них находились два неизвестных пациента в тяжелом состоянии, один с черепно-мозговой травмой, а другого доставили туда после автодорожной аварии без сознания, но дежурная сообщила, что этим мужчинам на вид не более сорока лет.

Егор в отчаянии метался по комнате.

— Может, в милицию позвоним? Вдруг им что-то уже известно, а у нас телефон постоянно занят, — забеспокоилась Яна.

— Звони!

Яна позвонила, но новостей не было.

— Послушай, Егор, все ближайшие больницы мы уже обзвонили, а в дальние, думаю, звонить нет никакого смысла. Может, в службу спасения обратиться, а?

— Что за служба такая?

Яна принялась рассказывать ему о московских спасателях.

— Конечно, надо туда позвонить и оставить им свой телефон, — заключила она. — У них же вся московская сеть под рукой! И как мне не пришло это в голову раньше!

— Яна, я тебе очень благодарен! Без тебя я бы здесь совсем растерялся! — признался Егор. — Звони, куда считаешь нужным!

Они позвонили в службу спасения и, оставив сведения о Егоре Алексеевиче, решили взять небольшой тайм-аут.

— Может, кофе попьем? — предложила Яна.

— Ты пей, а я пока схожу переоденусь, — сказал Егор. — Мне все равно сейчас ничего в горло не полезет!

— Переодевайся и приходи. Кофе я все-таки сварю и на твою долю.

Чтобы немного успокоиться и собраться с мыслями, Егор решил принять контрастный душ. Он еще не вышел из ванной, когда раздался звонок.

«Дед!» — мелькнула в голове радостная мысль. Егор, на ходу натягивая на влажное тело джинсы, бросился к двери, распахнул ее и увидел Яну, глаза ее сияли.

— Он нашелся! Нашелся! — крикнула она.

Егор схватил ее за руки и втащил в квартиру.

— Я была права! У него случился сердечный приступ, очень серьезный, и он попал вчера в реанимацию. В себя пришел только сегодня и дал номер моего телефона дежурившей медсестре. Она только что мне звонила!

Егор смотрел на Яну, не зная, радоваться ему или нет.

— Егор, ты что? — удивилась она, заметив застывшую, ничего не выражающую маску на его лице. — Он жив, Егор, понимаешь, жив! И это главное! Если честно, то я уж подумала, как бы нам морги обзванивать не пришлось, только тебе об этом не сказала. Медсестра говорит, что опасность миновала и что ничего страшного уже не случится. Его еще пару дней подержат в реанимации и переведут в палату.

— Правда?

— Конечно, правда!

Егор, опомнившись, подхватил на руки опешившую Яну и закружился с ней по просторной прихожей.

Яна, боясь упасть, обхватила его за шею.

— Егор, ты с ума сошел! Ты же меня сейчас уронишь!

— С чего ты взяла? — возмущенно воскликнул он и закружился еще быстрее.

— Егор! Ты сумасшедший! — смеялась Яна и еще крепче сцепила руки.

Он остановился и отпустил девушку:

— Извини…

Яна одернула задравшуюся блузку.

— Ничего, бывает! — сказала она и улыбнулась. — А у нас, между прочим, кофе остывает!

Попив кофе и покормив проснувшуюся Машеньку, они решили все вместе отправиться в больницу к Егору Алексеевичу.

— Возьмем мою машину, — сказала Яна, — а соки купим по пути. Медсестра сказала, что, кроме них, больше ничего не примут.

В реанимацию их не пустили, даже несмотря на непревзойденное обаяние Яны, которое она пустила в ход.

— Через пару дней, молодые люди! Только через пару дней! — сказал молодой голубоглазый кардиолог с рыжими волосами и уморительно торчащими жесткими белесыми усиками. — Вот переведут его в палату, и посещайте себе на здоровье, хоть по нескольку раз в день.

— Ладно! — с сожалением сказал Егор. — А записку передать можно?

— Записку — пожалуйста! Ему ее прочтут!

Егор написал деду несколько ободряющих фраз, передал привет от Яны с Машенькой и пожелал скорейшего выздоровления.

ГЛАВА 11

Картина не нашлась и в мастерской. И как только Гриша сообщил об этом Яне, она еще раз принялась за ее поиски в своей квартире. Она обшарила даже кухню и ванную, но все было безрезультатно.

— У нас осталось два дня, не забывай! — сказал ей Гриша по телефону.

— Ну что я могу сделать, если ее нигде нет! — в отчаянии воскликнула Яна, — Ты так говоришь, будто я могу что-то придумать!

— Если ее нет ни в мастерской, ни в квартире, значит, надо искать в других местах! — раздраженно заметил Гриша.

— А может, Володя отдал ее кому-то? Или продал?

— Мы с тобой, Яна, не можем этого знать! И пока еще есть возможность найти ее там, где мы пока не искали, надо искать!

— Где?

— Ну, например, в квартире твоих родителей.

— Моих родителей? Да с какой стати?

— У тебя есть ключи от их квартиры?

— Что за вопрос, конечно, есть!

— А Володя знал, где они находятся?

— Естественно!

— Ну вот, видишь! Я вполне допускаю, что он без твоего ведома мог отнести картину туда. Ведь твои родители, по-моему, уже второй месяц на съемках, только на похороны приезжали. Значит, квартира пустует.

— Пустует. Лебедевы иногда заходят поливать цветы. Неужели ты думаешь, что Володя…

— Яна, ты как вареная! Я ни о чем не могу думать, кроме того, что у нас на все про все осталось ровно два дня!

Яна разозлилась:

— Да что им надо от меня, в конце концов, если до их звонка я абсолютно ничего не знала об этой картине?! Квартиру я перевернула вверх дном, пусть теперь сами ищут! Им лучше меня должно быть известно, где он мог ее спрятать. Я им так и скажу! Ну что, что я могу еще сделать в этой ситуации?

— Боюсь, они тебе не поверят!

— Ну и пусть не верят, мне наплевать, я не могу вывернуться наизнанку и достать им эту картину.

— Яна, им нужен результат, а не твое возмущение! К сожалению, ты можешь высказать его только мне. Ори и возмущайся сколько хочешь, мои уши стерпят, но, думаю, нам, не откладывая, надо ехать в квартиру твоих родителей. Это еще один шанс.

— А если ее и там нет?

— Через час я за тобой заеду, — решительно заявил Гриша и положил трубку.

Поиски в квартире родителей также ничего не дали, и Яна от отчаяния расплакалась.

Гриша обнял ее за плечи и принялся утешать:

— Я думаю, есть еще одно место, куда Володька мог ее отнести.

Яна подняла на него заплаканные глаза, и в них засветилась надежда.

— В свою однокомнатную квартиру.

—. Но там ведь жильцы!

— Ну и что? Может, он зашел туда, когда их не было, и запихнул куда-нибудь? У тебя есть ключ?

— Нет! По-моему, он был у Володи на связке, второй — у жильцов. Но даже если ключ и найдется, как можно войти без их ведома?

— Очень просто!

— Но ведь это чужие люди, там их имущество, они доверяют мне, и я не позволю себе вломиться туда без их разрешения.

— Глупости! Ты же не воровать к ним отправишься! Яна, брось деликатничать, ты сейчас в таком положении, что думать об условностях не приходится.

Яна утерла слезы и со злостью посмотрела на него:

— Я устала! Устала от твоих постоянных запугиваний! Устала, понимаешь? Устала!

— Так, может, мне отстать от тебя совсем? Не вмешиваться? Или ты думаешь, что кроме этого мне больше нечем заняться?

В глазах Яны тут же промелькнул испуг:

— Прости меня, Гриша, прости! Я просто дура! Баба, одним словом, вот и все!

— Ладно, ладно! Я тебя вполне могу понять! Ты очень расстроена и напугана, отсюда и эта истерика.

Яна снова заплакала, уткнувшись в плечо Гриши.


Вернувшись к Яне, они обнаружили, что на Володиной связке ключа от отданной внаем квартиры не было.

— Ума не приложу, куда он мог деться! — удивилась Яна.

— Ищи.

— Где?

— Везде!

Гриша обшарил все ящики трюмо — безрезультатно, и тогда Яна заметила, что он начал нервничать: грубо, со стуком, выдвинул последний нижний ящик с бельем, понимая, что делает это совершенно напрасно, лишь для самоуспокоения.

— Не стучи так, Машку разбудишь, — заметила Яна.

— А, черт! И тут ни хрена нет! — раздраженно воскликнул он.

Яна, глядя на него, устало опустилась на диван.

— Знаешь, Гриш, я, наверное, пойду завтра в милицию!

— Что? — удивился он.

— Что слышал! Я завтра пойду в милицию и все расскажу!

— Это глупо, Яна!

— Глупо? А не глупо сидеть и ждать, что взбредет этим бандитам в голову?

— Иди, только имей в виду, что в милиции в первую очередь спросят, почему ты до сих пор молчала. Почему во время беседы со следователем ничего ему не рассказала.

— Ну и пусть спросят! Там, по крайней мере, меня никто не убьет.

— Ладно, делай что хочешь! Я устал тебя убеждать. Только прошу тебя, потом, когда сама же себе и навредишь, ко мне больше не обращайся.

Яна ничего не ответила.

— Ну так что, мы будем дальше ключ искать или мне домой отправляться? — помолчав, сердито спросил Гриша.

Яна, поднявшись с дивана, примирительно положила руку ему на плечо.

Спустя какое-то время, устав от бесполезных поисков, Гриша засобирался домой. Яна пообещала завтра с самого утра поискать еще в Володиной машине, а потом позвонить. На том они и расстались.

После ухода Гриши Яне как раз позвонил Егор, и она обнаружила исчезновение Егора Алексеевича. На другой день закрутилась кутерьма с его поисками, и Яна совсем забыла про ключ. А когда вечером ей позвонил Гриша, порадовать его она ничем не смогла и принялась было рассказывать историю со стариком соседом, но Гриша перебил ее и закричал в трубку:

— Господи, у тебя у самой куча проблем, какого черта ты ввязалась в проблемы соседей?!

Яна терпеливо выслушала его, а потом сказала:

— Во-первых, не кричи, мне и так тошно. А во-вторых, я ездила к соседу в больницу на своей машине, и, если бы ключ находился там, мне бы бросилось это в глаза.

— Бросилось в глаза! Он что, размером с сиденье или торпеду? Глупость какая!

— Я сейчас снова буду его искать. И давай пока отложим наш разговор, — все так же спокойно сказала Яна, но, идя на стоянку, мысленно ругала себя за непозволительную в ее ситуации забывчивость.

Ключа в машине не было. Яна вернулась домой, снова принялась за поиски. Она еще раз внимательно обшарила все полки и ящики, карманы одежды, все закоулки и маленькие ящички в прихожей. Безрезультатно!

Во время поисков Маша ходила следом за ней и все время канючила, а Яне даже некогда было ею заняться, да и настроения не было.

Дело близилось к вечеру, нужно было кормить Машу и укладывать ее спать.

— Ладно, на сегодня хватит, — сказала Яна себе и отправилась купать дочь.

Вечером позвонил Гриша:

— Ну что?

— Ничего!

— Ничего не искала или ничего не нашла?

— Не нашла! Ну в конце концов, сколько можно все время что-то искать? Может, он давно уже потерял этот ключ, откуда я знаю?

— Так ты все-таки искала или нет?

— Искала! Но у меня, между прочим, могут быть и другие дела! Не могу же я целыми днями заниматься одними только бессмысленными поисками!

— Яна, ты не понимаешь самого главного! Эти бессмысленные поиски сейчас для тебя главнее всех остальных твоих дел!

— Ну конечно! Я даже Машку толком кормить перестала! У нее опять и продуктов никаких не осталось! Впору хоть сейчас, на ночь глядя, отправляться в магазин.

— Если завтра они позвонят, что ты намерена им сказать?

— К черту пошлю!

— А если серьезно?

— Объясню, что пока ничего не нашла, и не совру, между прочим.

— Ладно, Ян, пока. Спокойной тебе ночи.

Яна положила трубку.

Спокойной ночи, как же! Ведь у нее от одной только мысли, что завтра должен позвонить этот проклятый тип с трескучим голосом, поджилки трястись начинали. «Спокойной ночи!» Она бы такой ночи и врагу не пожелала!

Однако, к ее великому удивлению, наряду с неприятными, негативными мыслями, ее посещали и другие. Она вспоминала, как провела целый день с Егором, как он кружил ее на руках по прихожей. И, словно наяву, все еще ощущала близость его обнаженного тела, чувствовала свои к нему прикосновения и тонкий притягательный запах одеколона вперемешку с пеной для бритья, исходящий от его только что выбритых скул, видела его радостные глаза, смотрящие на нее, и от этих воспоминаний у нее трепетало сердце.

«Зачем мне все это?» — спрашивала она себя, но ответ на этот вопрос терялся где-то, приятные, волнующие воспоминания проходили в ее взбудораженном сознании уже по которому кругу.

Утром ее разбудил телефонный звонок. Яна медленно, ощущая удары собственного сердца, приблизилась к аппарату. Однако на этот раз звонила мама.

— Янушка, здравствуй, родная! — услышала она бодрый голос Елены Васильевны.

— Здравствуй, мамуля! Рада тебя слышать, как съемки?

— Нормально! Надеюсь, что недельки через две уже буду дома. Так что потерпи, доченька, еще немного.

— А папа как?

— Ему, к сожалению, замены не нашлось, Яночка, так что мы вернемся вместе только после съемок. Как у тебя дела? Как Машенька?

— Нормально, мама, у нас все нормально! — ответила Яна, с трудом подавляя готовые вырваться наружу слезы.

Мама звонила из Чехии, где проходили съемки ее нового фильма, и потому поговорили они совсем недолго. Яна, опуская телефонную трубку, задержала ее на полпути. «А может, положить ее рядом на столик и оставить так на целый день? — подумала она. — Пусть телефон все время будет занят! — Но тут же включился разум: — Глупости! Если будет надо, они меня из-под земли достанут! Еще, чего доброго, в квартиру вломятся, Машку напугают!»

Яна вздохнула и обреченно положила трубку на рычаг аппарата.

Звонок раздался через полчаса.

— Ну? — прозвучало без всяких предисловий.

— Я не нашла, — постаралась как можно спокойней ответить Яна.

— Ага! Узнаешь, значит? Ну что ж, это хорошо!

— Я не нашла, я…

— Плохо искала! По ходу придется тебя поторопить!

— Да где я ее найду? Я понятия не имею…

На этом разговор прервался, Яна услышала в трубке короткие гудки.

«Ну и черт с тобой! — подумала она, обозлившись. — Все равно не станут меня убивать, пока не найдется эта проклятая картина!»

Яна уселась на диван и бесцельно уставилась в одну точку. Некоторое время она сидела так — без мыслей, без движения. И вдруг волна тревоги и страха снова захлестнула ее: «Что значит фраза «по ходу придется тебя поторопить»? Что они намерены предпринять?» Яна понимала, окажись здесь следователь Комарьков, с беспечным видом сидящий в ее кресле и вместе с ней ожидающий очередного страшного звонка, ей было бы намного легче! Ну пусть не следователь, пусть хотя бы Гриша! А сейчас она одна, и ей просто невмоготу. Она больше не может оставаться в одиночестве. Надо позвонить Грише, а потом куда-нибудь уйти из квартиры, пока он не приедет. А приедет ли он? Зачем ему приезжать, если ключ все равно не нашелся?

Она позвонила Грише на мобильный, абонент был недоступен.

В этот момент проснулась Машенька и позвала ее. Яна одела дочку, и они отправились на кухню.

— Машка, у нас с тобой вся еда на исходе! — сказала Яна, отправляя в рот девочке последнюю ложечку йогурта. — А не сходить ли нам для начала в магазин?


Яна не сразу обратила внимание на исчезновение Машеньки. Малышка не терпела, когда ее водили за руку по магазину, где было так много интересного и яркого, все хотелось разглядеть или потрогать руками, и конечно же без вмешательства взрослых, вечно твердящих надоедливое «нельзя да пойдем»! Будто в магазине, кроме этих слов, они и говорить ничего не умели. Яна, во избежание слезливой истерики дочки, давала ей некоторую свободу, правда постоянно напоминая о том, чтобы та от нее не отставала. А в этот раз Яна, пытаясь отогнать навязчивую тревогу, чтобы сосредоточиться на выборе продуктов, почти не оглядывалась на шедшую сзади Машеньку.

Она уже подошла к линии кассового контроля, когда заметила, что дочки нет, и подумала, что та задержалась возле какой-нибудь витрины.

— Подождите минутку! — сказала она кассирше и при этом виновато улыбнулась. — У меня дочка где-то застряла.

Девушка подняла глаза и с раздражением взглянула на нее поверх очков:

— Отставьте пока вашу корзинку в сторону.

— Вот ворона! Поди, стоит себе где-то с открытым ртом и в ус не дует! Ох и получит же она по первое число! — проворчала Яна и вернулась в торговый зал. Обежав его и не обнаружив дочки, она почувствовала, как ее захлестывает тревога, сердце сжалось от предчувствия беды. Ее охватила паника. Вот оно! Эта фраза звонившего: «По ходу придется тебя поторопить!» Они решили похитить Машку! Но она не хотела в это поверить и продолжала бегать по магазину, с надеждой заглядывая в глаза покупателей и спрашивая их о Маше, однако никто ничего не мог сказать.

Господи! Что же делать?! Что же ей теперь делать? Слезы заволокли глаза, сердце билось как сумасшедшее. Что, что теперь делать?

Яна побежала к выходу, у которого стояли два охранника в спецодежде.

— Вы не видели девочку? — спросила она. — Маленькую, в розовой кофточке и джинсах, со светлыми волосами, завязанными сзади в хвостик?

Молодой человек сосредоточенно смотрел на Яну, что-то припоминая.

— В розовой кофточке? С мороженым?

— С мороженым? Нет, я не покупала ей мороженое, у нее от него диатез, — зачем-то принялась объяснять Яна.

Молодой человек пожал плечами:

— Ну, не знаю! За последние полчаса я видел только одну-единственную девочку такого роста, как вы сказали, и в розовой кофточке. У нее еще была маленькая коричневая сумочка, висящая на руке. Девочка шла рядом с мужчиной и ела мороженое.

— Коричневая сумочка? Господи, это Машка!

Яна почувствовала, что у нее подгибаются колени. Она беспомощно прислонилась к дверному косяку, чтобы не упасть.

— Господи! Ее похитили! Ее похитили! — закричала она и разразилась слезами.

Услышав рыдания Яны, подошел второй охранник, стоявший немного поодаль.

— Что случилось, Вадим? — спросил он у напарника.

— Вот женщина дочь потеряла.

— Да не потеряла я ее! — воскликнула Яна. — Ее похитили, понимаете, похитили!

— Не волнуйтесь вы так, девушка! — попытался успокоить Яну охранник. — Не стоит сразу думать о самом плохом! Может, она…

— Вы говорите, девочка шла рядом с мужчиной? — спросила Яна сквозь слезы у охранника, которого звали Вадим.

— Да! — утвердительно кивнул тот.

— А как он выглядел?

— Да я, если честно, не обратил на него внимания. Мне почему-то запомнилась девочка, может, именно из-за своей яркой розовой кофточки. Я просто машинально отметил, что она идет рядом с мужчиной, а не с женщиной, вот и все! Припоминаю, правда, что на мужчине были голубые джинсы и темно-бордовые летние туфли. Такие, знаете, в дырочку. Я, может, и увидел это именно потому, что смотрел вниз, на девочку.

— А куда они пошли?

— По-моему, влево! Да, влево! Точно, влево!

Яна сорвалась с места и побежала в том направлении, куда указал охранник.

— Постой пока один! — бросил напарнику Вадим и побежал вслед за Яной.

Они добежали до угла супермаркета и остановились. Широкая площадь была сплошь заполненная людьми, а за ней проходила магистраль.

— Я ни за что не увижу их в такой толпе! — с отчаянием сказала Яна. — Да и глупо искать здесь. Они наверняка уже уехали на заранее подготовленной машине!

Она бросила на Вадима взгляд, полный отчаяния, и снова зарыдала.

Вадим принялся неловко утешать ее, поглаживая по спине:

— Как вас зовут?

— Яна.

— Яночка, успокойтесь! Нам надо немедленно вернуться в супермаркет и вызвать милицию. Пойдемте!

— Милицию? — Яна подняла на него испуганные глаза. — Нет! Милицию не надо!

— Не надо? Почему?

— Мне нужно позвонить! Срочно!

И Яна принялась нервно шарить в сумочке, отыскивая мобильный телефон. Она трясущимися пальцами нажала на клавишу вызова. Абонент все еще оставался недоступен.

— Черт! Черт! — воскликнула Яна.

— Вы мужу звонили? — поинтересовался Вадим.

— Нет, его брату.

— Не отвечает?

— Нет!

— Так, значит, в милицию звонить будем?

— Пока нет! Мне нужно посоветоваться.

— Глупо! Надо звонить в милицию, и как можно быстрей!

— Я боюсь, что, сделав это, все испорчу.

— Что? — не понял Вадим. — Вы что же… Вы… У вас, стало быть, есть основания думать, что девочку похитили не просто так?

— Есть такие основания.

— И что же вы намерены сейчас делать?

— Прежде всего мне нужно дозвониться и посоветоваться!

Яна снова нажала на клавишу вызова.

— Не отвечает! Вадим, вас, кажется, так зовут?

— Да.

— Мне надо домой, срочно. Я хочу позвонить с городского телефона. Ах, да зачем я вам об этом говорю!

— А далеко до дома?

— Нет, тут совсем рядом.

— Я провожу вас.

Вадим молча шел вслед за ней, а она, все еще на что-то надеясь, оглядывалась по сторонам и, чуть только заметив в толпе что-то розовое, внезапно останавливалась, цепляясь жадным взглядом за объект, привлекший ее внимание.

Они подошли к подъезду, и, открыв дверь, Яна чуть не наткнулась на Егора. Он, по всей видимости, направлялся в магазин — на плече висела хозяйственная сумка.

Увидев Яну, Егор улыбнулся, но, разглядев ее убитое горем бледное лицо, тотчас же посерьезнел.

— Что-то случилось? — только и успел он вымолвить.

Яна, осознав, что перед ней появилось знакомое, готовое к участию лицо, тут же снова зарыдала.

— Машу, Машу похитили! — вымолвила она, заикаясь.

Вадим, понявший, что теперь с чистой совестью может передать Яну этому молодому человеку, попрощался.

— Если вам понадобится моя помощь, вы знаете, где меня найти! — сказал он.

Егор молча повел девушку в подъезд. Поднявшись на седьмой этаж, достал ключи.

— Нет! — воскликнула Яна. — Пошли ко мне. Мне могут позвонить! — И полезла в сумочку за своими ключами.

Егор, видя, как ее колотит, забрал у нее ключи и сам открыл квартиру.

— У тебя есть что-нибудь успокоительное? — спросил он, усадив Яну на стул.

— В ванной, на полочке, какие-то мамины капли.

— Сколько надо накапать?

— Двадцать или даже тридцать!

— Хорошо, сделаем двадцать пять!

И Егор направился в ванную.

Вскоре он вернулся с рюмкой, наполненной мутной жидкостью, и поднес ее к губам Яны.

— Пей!

Яна, усмиряя рыдания, сделав несколько глотков, обессиленно закрыла лицо ладонями и снова громко всхлипнула.

— Все, все! Слезы нам сейчас не помощник! — сказал Егор и, опустившись перед девушкой на корточки, взял ее разгоряченное лицо в свои прохладные ладони, нежно подул на него.

— Постарайся успокоиться и все мне рассказать, только четко и ясно, без всяких слез, хорошо?

— Все, все?

— Конечно!

— Хорошо!

И Яна принялась рассказывать ему обо всем, что случилось с ней после смерти Володи.

Она еще не успела довести до конца свой рассказ, как зазвонил мобильник. Это был Гриша.

— Алло! — раздался в трубке его голос. — Как дела?

— Ужасно! — воскликнула Яна. — Они Машку похитили! Я звонила тебе уже несколько раз!

Гриша не дал ей договорить:

— Держись, я прямо сейчас еду к тебе! Все!

И он отключил телефон.

— Гриша сейчас приедет! — сообщила Егору Яна.

— Вот и хорошо! Вместе подумаем, что делать! Только я, не дожидаясь его, все-таки вызвал бы милицию! Думаю, это было бы совсем не лишним!

— Нет! — категорически заявила Яна. — Если они узнают, что я сообщила в милицию, то могут сделать с Машкой что угодно! Ведь они предупреждали меня, чтобы я не связывалась с милицией. И Гриша так считает! Он с самого начала не хотел, чтобы я обращалась туда!

— Но послушай, Яна, ведь тебе еще не позвонили и не сказали, что именно они похитили Машу! А ты не допускаешь, что это могут быть вовсе не они? В жизни ведь всякое случается! И потом, потеряв Машу в супермаркете, ты непременно должна была сообщить об этом администрации, а они в этом случае обязаны вызвать милицию! При таком раскладе ты вполне можешь потом сослаться на действия администрации и отрицать свою причастность к этому. Да и вообще, если кто-то чего-то боится, значит, он не так уж неуязвим! Может, все-таки позвоним?

— Хорошо, я подумаю! Только давай сначала дождемся Гришу и посоветуемся с ним.

— Ладно!

Через полчаса раздался звонок в дверь.

Яна открыла дверь, и до Егора, оставшегося в комнате, донесся встревоженный голос Володиного брата:

— Как это случилось?

Яна принялась было рассказывать ему о похищении, но Гриша перебил ее:

— А в милицию ты случайно не позвонила?

— Нет пока!

— Ну и слава богу! Ладно, рассказывай дальше!

Они вошли в комнату, и Гриша увидел Егора. Его лицо вытянулось, выражая одновременно удивление и недовольство.

— Здравствуйте! — поприветствовал Егор растерявшегося родственника Яны.

— Здравствуйте! — ответил тот и перевел удивленный взгляд на Яну.

— Это наш сосед Егор, — сказала Яна. — Ты помнишь, он был на поминках?

— Нет, к сожалению! — ответил Гриша.

— Он в курсе! — сообщила Яна. — Я все ему рассказала.

Гриша недовольно поморщился:

— Не понимаю, к чему напрягать постороннего человека?!

— Но тебя же не было! — в отчаянии крикнула Яна. — Как я могла справиться с собой в тот момент?

— У меня, к сожалению, телефон разрядился. Я просто забыл его вчера поставить на подзарядку.

— Да вы не беспокойтесь, — вмешался в разговор Егор, — я человек свободный и в данный момент не обременен никакими обязательствами, так что Яна меня ничуть не напрягла!

Гриша ничего на это не ответил, но лицо его сохранило выражение недовольства. Он опустился на диван и молчал, возможно рассчитывая на то, что Егор теперь все-таки удалится.

— Знаешь, Гриша, Егор считает, что мне следует обратиться в милицию, — нарушила затянувшееся молчание Яна.

— Я так не считаю, и ты прекрасно знаешь мое мнение по этому поводу! — раздраженно ответил Гриша.

— Что ты сейчас можешь мне предложить? — Яна обреченно вздохнула.

— Все то же, Яна, все то же! Надо искать картину!

Телефонный звонок заставил Яну подскочить на месте.

— Это они! — испуганно сказала она.

— Спокойно! — Гриша встал. — Постарайся взять себя в руки и разговаривать спокойно.

Яна трясущейся рукой приложила трубку к уху.

— Алло! — раздался в трубке женский голос, заставивший Яну на короткий миг удивленно вскинуть брови. — Твоя дочь у нас!

Яна почувствовала, как у нее вспотели ладони.

— Она пробудет здесь до тех пор, пока ты не вернешь картину. Чао! Мы тебе перезвоним!

— Женщина! На этот раз звонила женщина! — сказала Яна.

— Какая разница! — занервничал Гриша. — Что она тебе сказала?

— Сказала, что Маша у них, и велела искать картину.

— Все, Яна! Перестань плакать! Разве ты не была к этому готова?

— Готова? Готова к похищению дочери? Разве можно быть к этому готовой?

— Давайте ближе к делу! — прервал их перепалку Егор. — Лучше скажите, Григорий, что вы предлагаете — как и где искать картину?

— У нас есть еще один шанс — это однокомнатная квартира Володи, которая теперь сдается жильцам. Возможно, мой брат запрятал ее туда. Но у нас нет ключа.

— Так почему бы не попросить жильцов позволить осмотреть квартиру?

— Хотелось бы сделать это без их участия!

— А если не представляется такой возможности, что ж, теперь совсем ее не искать там? Разве нельзя преподнести это так, чтобы не вызвать подозрений?

— Можно, конечно! Но не хотелось бы! Мало ли что может всплыть потом.

— Ну, это понятно! Однако другого выхода нет! Володя ведь был реставратором, и я думаю, что поиски картины не должны вызвать особых подозрений. Может, после его смерти объявился какой-то заказчик и теперь требует с родственников свой заказ? Откуда им знать, что ищет Яна.

— А что будет в случае, если мы ее не найдем, а жильцы после нас отыщут? Да они только взглянут на картину и сразу все поймут, ведь о ее пропаже говорили даже по телевидению!

— И все равно, даже с учетом подобных обстоятельств, я бы рискнул. Ведь альтернативы не существует.

— Думаю, нам и впрямь придется пойти на это, — согласился Гриша.

— Ну так чего ж мы ждем? Поехали!

— И вы с нами хотите поехать? — удивился Гриша.

— А почему бы нет, если я теперь в курсе событий? Втроем мы ее быстрее отыщем!

— Ну что ж, тогда поехали!

Им повезло, жильцы оказались дома. Молодожены Валера и Ирина предоставили возможность молодой вдове Володи и ее компаньонам перерыть всю квартиру, и даже сказали, что все уберут потом сами.

Картины и здесь не было. Яна пришла в такое отчаяние, что Гриша предложил ей поехать переночевать к нему.

— Нет, — отказалась Яна, — я поеду домой.

— Не волнуйтесь, я ее сегодня одну не оставлю, — пообещал Егор, когда они прощались с Гришей возле дома. — Только вот что! Вы на всякий случай сообщите мне свой адрес. Мало ли…

— Так Яна же знает!

— Сложно предугадать, что может случиться с Яной в этой ситуации! Скажите мне лучше сами и сейчас.

Гриша пожал плечами:

— Да, действительно! А телефон не подойдет?

— Телефон — это прекрасно! Только он бывает и недоступен порой, — сказал Егор и аккуратно записал продиктованный Гришей адрес и номер телефона.

Он проводил Яну в ее квартиру и, сославшись на то, что ему якобы нужно переодеться, поспешил к себе.

— Я только переоденусь! — сказал он.

Отыскав в записной книжке номер телефона Вениамина, позвонил ему:

— Алло, Веня, привет! Это Егор.

— Привет, Егор, как дела? Как себя чувствует Егор Алексеевич?

— Спасибо, теперь уже намного лучше. Послушай, Веня, у меня проблема.

— Ну?

— У тебя в фирме есть частные сыщики?

— Конечно! А ты что, хочешь остаться в России и теперь ищешь работу по профилю, решив начать с самого малого? — Вениамин засмеялся.

— Ладно, Вень, мне сейчас не до шуток.

— В чем дело, старик?

— Человечка одного надо проследить!

— Ну, это устроить не сложно! Тебе с фотками или так?

— Желательно с фотками.

— А когда начинать?

— Можно прямо сейчас.

— Шустер! Взгляни на часы, время девять вечера. Где ж я тебе прямо сейчас сыщика достану?

— Ладно, а завтра с утра?

— Это другое дело. Сейчас я созвонюсь с кем-нибудь.

— Отлично! — обрадовался Егор. — Вень, только все расходы за мой счет!

— Еще чего! Считай, что это мой тебе подарок, будешь потом в своей Америке поминать старого друга добрым словом.

— Да я, между прочим, и без подарков тебя добрым словом поминал все тринадцать лет!

— Спасибо! Премного благодарен! Ладно, давай адрес на прослежку.

После этого Егор позвонил деду и извинился за то, что не смог к нему приехать в больницу.

— Понимаешь, дед, нежданно-негаданно ко мне приехал Вениамин с женой. Ну мы, конечно…

— Да что ты, Егорка! — перебил его Егор Алексеевич. — Я очень рад. Отдыхайте.

ГЛАВА 12

Яна стояла под теплым душем, и вода, стекающая с ее волос, смывала с лица соленые, разъедающие щеки слезы. Она не переставала плакать с той минуты, как, захлопнув за собой входную дверь, очутилась наедине со своим горем. Проклятая безысходность разрывала ей сердце, когда она думала о том, чем все это может кончиться. Ну где, где она еще должна искать картину, если все шансы ее найти уже исчерпаны!

«Что же ты наделал, Володя?! Как ты посмел втянуть нас с Машкой в такую беду! — отчаянно кричало ее сердце. — Господи! Ведь если с ней что-то случится, как я смогу это пережить!»

Ее горькие размышления прервал звонок в дверь.

— Егор! — обрадовалась Яна и поспешно накинула махровый халат.

— Проходи, я сейчас, только оденусь! — сказала она и скрылась в ванной.

— Может, чайник поставить? — спросил Егор.

— Конечно, поставь! — отозвалась Яна.

Когда она вышла из ванной, он уже во всю хозяйничал на кухне.

— Ты, наверное, голодный?

— Есть немного!

— А у меня, как назло, холодильник пустой. Я ведь так и оставила свои продукты в магазине.

— Удивительное совпадение, — грустно улыбнулся Егор, — а я так и не дошел за ними до магазина! Но у меня есть сушки, пряники и конфеты!

— Да и у меня к чаю что-нибудь найдется!

Яна принялась шарить по полкам.

Егор тем временем заварил чай и достал две кружки.

— Мне не наливай, я все равно пить не буду, — покачала головой Яна, — я сейчас и глотка сделать не смогу.

— Но ты должна! Иначе и я не буду! Не люблю пить чай в одиночку!

Они просидели почти до двух ночи, и Яна под давлением Егора все же согласилась обратиться в милицию.

— Ну что еще можно предпринять в этой ситуации, — говорил Егор. — Ведь теперь, по-моему, и Гриша уже не может тебе ничего предложить.

— Он обещал подумать.

— Подумать? Интересно, что еще он может придумать?

— Ладно, Егор, мы ведь уже решили, завтра утром я позвоню следователю Комарькову!


Когда Яна позвонила следователю, тот даже не удивился.

— А я ведь ждал вашего звонка, Яна Аркадьевна! Только не думал, что вы будете так долго размышлять и позвоните, когда дело уже зайдет далеко. Во время нашего последнего разговора я понял, что вы от меня что-то скрываете.

— Интересно, каким образом вы это поняли?

— Ну, скажем, благодаря своему опыту или чутью, называйте как хотите. И потом, следствие по делу об убийстве вашего мужа понемногу продвигается вперед. Во всяком случае, мы уже точно установили, что кража картины — дело его рук.

Вскоре телефон Яны был поставлен на прослушку, а в квартире появился дежурный оперативник. Однако ей пока никто не звонил.

Во второй половине дня зашел Егор. Он возвращался из больницы от Егора Алексеевича и принес Яне кое-какие продукты, купленные по дороге. Чтобы хоть как-то отвлечься, Яна отправилась на кухню готовить обед, но у нее все валилось из рук. В конце концов она плюнула и, поджарив оперативнику яичницу с ветчиной и помидорами, позвала его к столу.

— Вы перекусите, Никита Иванович, а я к соседу пока схожу, всего на одну минуту. Спрошу, может, он захочет составить вам компанию.

Егор говорил по телефону.

— Проходи, я сейчас! — сказал он, впуская ее в квартиру, после чего продолжил разговор.

— Алло, Веня, так ты говоришь, что фото женщины он сделал? А девочку случайно в объектив не захватил?

Яна побледнела и вся обратилась в слух.

— Хорошо, очень хорошо! Я сейчас приеду! Мне очень важно взглянуть на эти фотографии. Скажи своим, пусть пока проявят! А Коля пусть продолжает вести наблюдение. О’кей?

Вести наблюдение, господи! Яна чуть не вскрикнула. Неужели все это может иметь отношение к ее Машке?

Закончив разговор, Егор посмотрел на Яну и увидел, что она так бледна, будто вот-вот хлопнется в обморок. Он усадил ее в кресло и только тогда заговорил:

— Все, что ты сейчас слышала, может иметь отношение к Маше, а может и нет. Понимаешь, у меня здесь, в Москве, есть друг, который владеет частной юридической фирмой, и я вчера подключил его к твоей проблеме. Мне пока не хотелось говорить с тобой об этом, ведь…

— Не тяни, Егор! — нетерпеливо перебила его Яна. — О каких фотографиях шла речь, что за женщина, что за девочка? — И Яна буквально впилась в него взглядом.

— Я же сказал, что это может не иметь к Маше никакого отношения, и, скорее всего, именно так оно и есть…

— Хорошо, тогда хотя бы расскажи, о чем вообще идет речь?

— Нет! Давай поговорим об этом после того, как я приеду.

— Но…

— Яна, время не терпит! Я должен проверить эту версию и, если там пусто, перейти к какой-то другой! И сейчас не ты должна задавать мне вопросы, а, наоборот, я тебе!

— Хорошо! — согласно кивнула Яна.

— Расскажи подробно, во что была одета Маша.

Яна рассказала.

— И еще, ты сообщила Грише, что обратилась в милицию?

— Пока нет! Он же при тебе звонил утром. А что?

— Вот и не говори пока.

У Яны пробежал по спине холодок.

— Почему? Ты что, думаешь он…

— Глупости! Я ни в чем его не подозреваю, если ты это имеешь в виду!

— Фу! — с облегчением выдохнула Яна.

— Я просто опасаюсь, что он может вмешаться и нарушить мои планы, только и всего!

— А если он захочет приехать ко мне?

— Пусть приезжает.

— Так он ведь увидит оперативника!

— Ну и ладно! Потом разберемся. — Егор взглянул на часы: — Мне пора!

— Я бы хотела поехать с тобой, чтобы взглянуть на эти фотографии.

— А кто будет ждать звонка? И еще, Яна, не говори пока ничего обо мне оперативникам, хорошо?

— Конечно, Егор, конечно!

Они вместе вышли на лестничную площадку и направились в разные стороны — Егор к лифту, Яна — к своей квартире. И вдруг она остановилась:

— Егор?

Он обернулся. Яна бросилась к нему и, обняв, благодарно поцеловала в щеку:

— Огромное тебе спасибо!

ГЛАВА 13

Время тянулось бесконечно медленно, и Яна, то и дело поглядывая на часы, уже не знала, чего она больше ждет, звонка вымогателей или возвращения Егора. А порою и вовсе, глядя на постороннего человека, сидящего в кресле с вольготно вытянутыми ногами и читающего журнал, она на короткий миг задавалась вопросом — неужели все происходящее и в самом деле имеет отношение к ней, любимице своих талантливых родителей, блестящей двадцатидвухлетней выпускнице МГИМО, совсем недавно пережившей смерть мужа?! С чего это вдруг кровожадной судьбе приспичило так бесцеремонно вмешаться в ее жизнь?

Звонок мобильного телефона, раздавшийся из спальни, отвлек ее от этих мыслей. Звонил Гриша.

— Алло, Яна, как дела? — спросил он.

— Пока еще никто не звонил! — ответила Яна.

— Как ты?

— Глупый вопрос!

— Понятно! Может, к тебе заехать или у тебя Егор?

— А что это меняет?

— Действительно! Извини. Я, наверное, подъеду где-то через час с небольшим.

Яна положила трубку и сообщила оперативнику о том, что к ней собирается заехать брат Володи, который в курсе событий и все это время поддерживал ее.

Через четверть часа после этого зазвонил городской телефон.

— Алло, Яна, это Егор.

— О господи! Ты где?

— Я скоро приеду. А сейчас мне нужно связаться со следователем Комарьковым.

— Тебе удалось что-то выяснить?

— Пока нет, но я пытаюсь!

— Товарищ милиционер, — обратился Егор теперь уже к оперативнику, зная о том, что тот параллельно с Яной слушает разговор.

— Лейтенант Круглов, следователь, — сухо представился оперативник.

— Извините, я не знал, в каком вы звании. Товарищ лейтенант, мне нужно срочно связаться со следователем Комарьковым.

— Позвоните ему в отдел.

Круглов продиктовал Егору номер телефона.

— Яна, держись, я скоро приеду! — прокричал Егор в трубку, после чего последовали короткие гудки.

«Держись, я скоро приеду!» Что-то обнадеживающее прозвучало в этих словах, Яне показалось, что все должно измениться к лучшему. Она тотчас отправилась в спальню и, отыскав в одном из ящиков трюмо церковную свечу, зажгла ее. Трижды перекрестившись, открыла подаренный когда-то бабушкой «Молитвослов». Молитву о помощи она прочла несколько раз и только тогда отложила книгу.


Гриша приехал только через два часа.

— Ты одна? — спросил он первым делом.

— Нет!

— С Егором?

— Нет! Проходи. — И Яна потянулась к нижнему ящику шкафа, где у нее хранились тапочки.

— А кто у тебя? — насторожился Гриша.

— Милиция, Гриш. Мы ждем звонка.

— То есть как? Зачем ты…

— А что я должна была делать, по-твоему?

— Может… может, я тогда поеду?

— Почему? — недоуменно посмотрела на него Яна. Лицо Гриши было не то растерянным, не то расстроенным. Она даже не смогла определить, какое из этих двух чувств отражалось на нем.

— Ну так что, ты пройдешь?

Она наклонилась, чтобы положить перед ним тапочки, и замерла в этой позе как парализованная. Ее взгляд уперся в темно-бордовые туфли Гриши в мелкую решетчатую дырочку, а потом медленно стал подниматься выше, к его голубым джинсам.

Яна даже не поняла, бросила она ему тапочки или просто выронила их из рук! Она медленно разогнулась и посмотрела ему в глаза. Гриша отпрянул.

— Что? Что с тобой? — спросил он испуганно.

И тут что-то сработало у Яны в голове. Что-то приказало ей мгновенно спрятать от него свою догадку, погасить готовое вырваться наружу чувство. Материнская мудрость — вот что это было! Только она в подобной ситуации могла удержать женщину.

Яна опустила глаза и с тяжелым вздохом развела руками:

— А что со мной? Да ничего! Просто вымоталась и, наверное, уже сошла с ума! У меня сейчас такое состояние, что я готова броситься на всякого… Такое отчаяние!

Яна говорила эти слова, а в голове билась мысль: «Так вот почему Егор просил меня не сообщать Грише о милиции! Значит, вот за кем он следил! Конечно! А за кем же еще он мог установить слежку, если я ему только вчера обо всем рассказала! Но как же он догадался?»

Само собой пришло решение — ни в коем случае не отпускать Гришу, во что бы то ни стало удержать его, вместе с ним дождаться Егора, а может, и следователя Комарькова!

— Проходи, а? — зашептала Яна, поднявшись на мысочки, чтобы дотянуться до уха Гриши. — Посиди хоть немного! Мне так плохо сейчас с этим ментом, даже хуже, чем одной! Давай чаю попьем, а то у меня во рту пересохло.

Надев тапки, гость прошел в комнату

— Здравствуйте! — робко сказал он оперативнику.

— Здравствуйте! — кивнул лейтенант и с удивлением отметил неестественную бледность Яны и испуганно-настороженное выражение ее лица. Это было странно. Ведь она же сказала, что приедет брат погибшего мужа, который поддерживал ее все это время. Однако, по всей видимости, она ему нисколько не рада! Может, это не он, а кто-то другой, кого она совсем не ожидала увидеть? Странно! Лейтенант открыл было рот, чтобы назвать себя, и таким образом заставить вошедшего представиться, но Яна его опередила:

— Это Гриша Яковлев. Брат моего покойного мужа. Никита Иванович, мы пойдем на кухню. Я хочу напоить его чаем.

Лейтенант кивнул в знак согласия, а сам при этом пристальней взглянул на Гришу. Этот тоже какой-то не то испуганный, не то растерянный, отметил он. «Ладно, подождем, чем все это закончится», — сказал он себе, но журнал больше листать не стал, решив прислушаться к разговору Яны и Гриши.

Ничего особенного он не услышал. Яна расспрашивала родственника совсем не о том, что касалось дела, из-за которого лейтенант сидел сейчас в этой квартире.

Раздался продолжительный звонок в дверь. Яна ринулась в прихожую со словами: «Это Егор!» Она торопливо открыла дверь, и до Гриши тотчас же долетел ее громкий, радостный возглас:

— Машка! Господи! Машка!

Гриша вскочил и невольно приложил руку к груди, сердце его бешено заколотилось, и в горле застрял ком. Он схватился другой рукой за край стола и медленно, так, словно часть его тела была парализована, снова опустился на табурет.

Яна, взяв Машу на руки, восторженно щебетала что-то бессмысленное, целовала девочку, обливая ее при этом слезами радости.

— Где лейтенант Круглов? — спросил чей-то незнакомый Грише голос.

Услышав свою фамилию, лейтенант тотчас же возник в прихожей.

— Никита Иванович, дуй-ка сейчас в отдел и организуй засаду. Отправитесь вот по этому адресу. — Он протянул лейтенанту клочок бумаги. — Взять надо будет Яковлева Григория Константиновича.

— Он здесь. — Яна указала рукой в сторону кухни.

Следователь Комарьков усмехнулся:

— Вот это я понимаю! Всё и сразу!

Осторожно отстранив Яну, он отправился на кухню. За ним последовал и Никита Иванович.

Яна спустила с рук Машеньку и в порыве радости обняла Егора:

— Спасибо! Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна! Спасибо!

Она прижалась губами к его щеке и замерла.

А ее родственник, мертвенно-бледный, в это время лепетал что-то, отвечая на вопросы следователя Комарькова.

Когда вошла Яна, лицо его подернула нервная судорога.

— Я тебе все объясню, — проговорил он каким-то затравленным полушепотом, похожим на гусиное шипение, — я…

— Объяснишь? — громко крикнула Яна. — На кой черт мне твои объяснения? Ты, ты… Знаешь, кто ты? Ты первостатейный подонок! Да разве тут могут быть какие-то объяснения?

— Могут, Яна, могут! Они меня шантажировали! Я вынужден был делать все по их указке!

— Ты вынужден был?! Вынужден самолично похитить свою родную племянницу, воспользовавшись тем, что она тебя никогда не выдаст, потому что пока не умеет говорить?!

— Да! И если бы я этого не сделал, как ты говоришь, самолично, ее похитили бы они!

— Они? Это те, кто убил Володю?

— Да!

— И ты, выходит, знал?! Знал! А передо мной разыгрывал всю эту трагикомедию?!

— Что знал, Яна?

— Знал, кто и за что убил моего мужа?! И никому ничего не сказал? Господи! Да как ты мог!

Безысходное горе и неожиданно открывшееся предательство лишили Яну последних сил.

— Какая же ты скотина, — едва слышно прошептала она и стала медленно оседать. Егор едва успел подхватить ее.

Гриша без малейшего колебания согласился дать показания оперативникам, и они повезли его в отделение милиции. Егор отвел Яну в комнату, где, свернувшись клубочком, спала в кресле одетая Машенька.

— Радость моя! — прошептала Яна. — Она же, наверное, голодная!

— Думаю, что нет! — сказал Егор.

Яна вопросительно на него взглянула.

— Когда мы приехали за ней, она как раз ужинала.

Яна резко повернулась к нему и взяла за руку:

— Пусть она пока поспит так. Я потом ее раздену и перенесу в кроватку. Пойдем! Расскажи мне все. Где ты нашел ее?

— Машенька находилась у Гришиной любовницы.

— У любовницы? Господи! Почему ты решил организовать за ним слежку?

— Так у него же все было написано на лице!

— Странно! А я ничего не замечала!

— Ты и не могла заметить! Ведь Гриша — Володин брат, поэтому ты ему доверяла! Если я правильно понял, до меня только он один знал о твоей проблеме?

— Да!

— Ну вот! Ты и держалась за него как за единственную соломинку. Тебе просто не могло прийти в голову ставить под сомнение его слова и поступки. А меня сразу же насторожил его неестественный страх перед милицией. Когда ты поделилась своей проблемой, он занервничал. Стало ясно, что лишние уши ему ни к чему! А его совершенно глупое вранье про разряженный мобильник! Да меня просто передернуло от такой необдуманной отмазки! Ведь он знал, что они тебе должны были позвонить?

— Конечно, знал!

— И ты считала, что он по этому поводу очень переживает? Разве он не говорил, что будет ждать твоего звонка сразу после того, как они позвонят?

— Говорил! И даже настаивал, чтобы я ему тут же перезвонила!

— Ну вот! Раз его это так волновало, он бы накануне в первую очередь подумал о готовности своего мобильника!

Яна растерянно молчала, а Егор начал улыбаться.

— Что? — спросила Яна, заметив это.

Егор покачал головой:

— Ничего, просто смотрю на тебя.

— А улыбаешься почему?

— Ни почему! Наверное, так, бессознательно, а может, потому, что радуюсь за тебя!

— Спасибо!

И Яна ответно ему улыбнулась:

— Меня еще долго не покинет страх. С ужасом буду думать о том, чем все это могло закончиться, если б не твое вмешательство!

— А ты не думай! К чему этот мазохизм? Лучше смотри почаще на Машу да радуйся!

— Знаешь, я бы с удовольствием сейчас чего-нибудь выпила! — неожиданно призналась Яна.

— А я бы не только выпил, но и поел с удовольствием!

— Вот и отлично! Пойду наконец пущу в дело продукты, которые ты принес утром.

К ужину Яна подала коньяк, подаренный Володе каким-то благодарным заказчиком.

— Хорош, ничего не скажешь! — оценил его Егор, сделав пару глотков.

— Настоящий армянский, высшего качества, — сообщила Яна. — Володя мне говорил, — кивнула она и тоже сделала несколько глотков. Приятное тепло растеклось внутри шелковистым бархатом. Глядя, с каким отменным аппетитом Егор поглощает приготовленную ею на скорую руку еду, призналась:

— Героев угощать таким скуднющим ужином совсем не подобает! Каюсь!

В светло-карих глазах заискрились веселые хмельные огоньки.

Егор поднял взгляд от своей тарелки с макаронами и удивился — глаза-то у нее что ни на есть самого настоящего чайного цвета. Глубокие и прозрачные! Наверное, именно о таких когда-то пел Ободзинский.

— Не говори глупости! — сказал он. — Ужин прекрасный! Макароны с сыром и ветчиной! Да это же просто шедевр, особенно если учесть тот факт, что последний раз я ел горячее, когда еще дед находился дома!

— Ничего себе! Да после такого воздержания это тем более никуда не годится! В общем, так! Сейчас у нас обыкновенный перекус, а настоящий ужин останется за мной!

Егор, продолжая жевать, манерно приложил руку к груди, показывая тем самым, что он более чем польщен такой заманчивой перспективой.

Они выпили полбутылки коньяка, доели ужин, а потом Егор рассказал о том, как людям Вени Туликова удалось вычислить Машу.

— Все получилось очень даже просто, в первый день слежки. Гриша, выйдя из мастерской, направился не к себе домой, а на Верхнюю Масловку. Он зашел в один из домов и, пробыв там совсем недолго, вышел в сопровождении молодой женщины, которая держала за руку девочку. Они втроем сходили в ближайший магазин за продуктами. Сыщик сделал несколько снимков, на которых я узнал Машу. Потом встретился со следователем Комарьковым и после недолгого обсуждения отправился вместе с нарядом милиции к Зуевой Ирине Сергеевне, так зовут эту женщину. Она долго не открывала, делала вид, что никого нет дома, и объявилась, лишь когда оперативники сказали, что намерены выломать дверь. Она сама назвалась любовницей Григория, который привез ей девочку на время, сказал, что мать находится в больнице. Вот, собственно, и все! С этой Зуевой, конечно, еще будут разбираться, мне кажется, она совсем не такая безвинная жертва во всей этой истории, наверняка одна из участниц.

ГЛАВА 14

Гриша Яковлев никогда не считал себя неудачником. В его жизни не случалось каких-то особо значимых горестных перемен, если, конечно, не считать преждевременную трагическую смерть родителей. Он никогда не отступал от задуманного, и оно мало-помалу, порой с трудом, порой легко и быстро, свершалось. Как и Володя, он был талантлив, хотя все же отдавали предпочтение Володе. Гриша признавал, что брат талантливее его, но никогда ему не завидовал, а, напротив, гордился Володей.

Братья были дружны, даже испытывали какую-то особо обостренную привязанность друг к другу. После смерти родителей им осталась двухкомнатная малогабаритная квартира на Кутузовском, которую они благополучно обменяли на большую на Таганке, где устроили совместную художественную мастерскую. Женился Гриша хоть и не по большой любви, но желанно да к тому же вполне удачно. Отец Вероники, бывший ответственный работник Моссовета, занимал важный пост в московской мэрии и имел возможность хорошо обеспечивать свою единственную дочь. Сразу после свадьбы он купил молодоженам трехкомнатную квартиру, а чуть позже добавил зятю приличную сумму на приобретение автомобиля. Затем Гриша неоднократно менял машины на новые, более молодые и дорогие, и все это не без помощи тестя. Вероника до родов работала в мэрии под началом отца, а теперь уже более четырех лет сидела дома с сыном Савелием. Жили они безбедно, к приличным заработкам Григория добавлялись неиссякаемые пока еще родительские денежки. Все было у них гладко и ладно до тех пор, пока Гриша не повстречался с Ириной Зуевой.

Он и раньше не упускал возможности посмотреть на сторону. Обычно на каких-нибудь профессиональных тусовках встречал очередную претендентку для измены Веронике, вступал с ней в тайную связь, чаще всего кратковременную, до первой попытки любовницы пристегнуть его к себе покрепче.

С Ириной было иначе. Григорий влюбился и увяз по самые уши. Она не была красавицей: небольшого роста коренастая брюнетка с густыми прямыми волосами И мелкими, непривлекательными чертами лица, не в пример его статной белокурой и сероглазой Веронике. Но стоило с ней пообщаться некоторое время, как она начинала возбуждать к себе живейший интерес. Ее улыбка, жестикуляция, манера общения, голос и даже некоторая стервозность были необъяснимо притягательны. Мужчины крутились возле нее как надоедливые мухи. Ей было двадцать девять лет, но замужем она никогда не была и на вопросы любопытных отвечала, что ее просто-напросто никто не берет. Это могло быть и отговоркой, а могло быть и правдой. Ведь кто знает, почему капризная судьба одних награждает множеством поклонников и не позволяет найти мужа, другим дарит и мужа, но он будет единственным на всю женскую жизнь, третьи же получают и то и другое.

Работала Ирина оформителем выставок, оттого и была вхожа в различные московские богемные тусовки, на одной из которых они и познакомились с Гришей более года назад. За время их связи, похоже, в жизни Ирины мало что изменилось, а на Гришу свалилось столько неприятностей, сколько не случилось за все предыдущие годы, вместе взятые. Сначала три раза подряд он потерял крупные заказы на реставрацию, наделав под это немало долгов. Потом у него угнали его «Ауди-100», но по счастливой, как он посчитал тогда, случайности машина нашлась ровно через неделю, правда, без магнитолы, колес и чехлов. Через месяц после этого происшествия Вероника, которая давно уже мечтала сесть за руль и недавно окончила наконец курсы вождения, поехала с сыном на этой машине к родителям и попала в аварию. Причем сама она отделалась незначительными травмами, а Савелий пострадал серьезно. Ребенок сломал ногу, получил сотрясение мозга, но главное, у него была травмирована почка. И вот совсем недавно Гришу постигла еще одна беда, которая в конечном итоге привела не только к гибели брата, но и ко всем последующим за этим событиям. Гриша невольно задавал себе вопрос, а не является ли Ирина в его судьбе той самой роковой женщиной, приносящей наряду со сладчайшими любовными утехами неиссякаемый источник несчастий? А что, бывают же такие! Он даже подумывал прекратить с ней встречаться, хотя бы на время, в качестве эксперимента, но не смог. А однажды даже решил побывать у ворожеи по этому поводу, однако, загруженный другими делами, так и не собрался.

После выписки сына из больницы Гриша понял, что на лечение ушли все деньги — и свои, и тестя, и взятые в долг, а новой работы, как назло, не подворачивалось. Поделившись этим с Володей, он, как обычно, попросил выручить его, и брат отдал ему один из своих двух заказов. Григорий уже заканчивал работу, когда Ирина сказала, что нашла ему богатых заказчиков, желающих получить копии какой-то картины известного грузинского художника конца девятнадцатого века. Гриша, посмотрев, понял, что в одиночку ему с таким сложным заказом не справиться, и попросил заказчиков, двух пожилых богатых бизнесменов, как представила их ему Ирина, разрешить сначала показать эту картину брату. Те согласились и передали ему картину. Он поместил ее в большой тубус и отправился к Володе на своей машине. Однако как только он выехал, позвонила Ирина и попросила его попутно заглянуть к ней на огонек. Они к тому времени уже около двух недель не встречались как любовники, виделись всего пару раз и только по делу, а потому соскучившийся Гриша, не раздумывая, отправился к ней. Припарковав машину у дома, он взял документы, тубус и поднялся к Ирине в квартиру. Часа через три Гриша позвонил Володе и сказал, что выезжает. Когда он подошел к своей машине, то обнаружил, что она вскрыта, а из-под рулевой колонки вывернуты все провода. Поначалу он даже обрадовался — вскрыли, но угнать не смогли! И какое счастье, что тубуса с картиной не было в машине.

Он вернулся к Ирине. На улице было совсем темно, и они решили в тот вечер не заниматься ремонтом машины. Ирина предложила выпить коньяку, они осушили почти бутылку, и тут Гриша вспомнил, что его все еще ждет Володя. Он взял свой тубус и отправился к брату на метро. Благо, езды было всего-то около сорока минут. Народу в вагоне оказалось немного, во всяком случае, отяжелевший от коньяка Гриша смог плюхнуться на свободное место. На «Войковской» в вагон ввалилась приличная толпа, и его попросили потесниться. Он положил лежащий рядом с ним тубус на колени и через некоторое время начал сонно клевать носом. Коньяк сморил его, и он в какой-то момент благодарно подумал об Ирине: «Вот молодец, как вовремя предложила выпить, огорчение от истории с машиной притупилось». Монотонный шум вагона усыплял, и Гриша приказал себе акцентироваться на объявлениях остановок, чтобы не пропустить название нужной станции.

Он очнулся во время объявления последней перед выходом остановки, горделиво при этом подумав: «Молодец! Умею все же себя контролировать и даже в поддатом состоянии!» Но в следующий момент, почувствовав, что руки его лежат на теплых коленях, а не на ребристой дерматиновой поверхности тубуса, похолодел. Его опьянение мгновенно улетучилось. Он стремительно обвел взглядом сидящих напротив и стоящих в вагоне людей. Тубуса ни у кого из них конечно же не было! «Кража спланированная, — заключил он. — Машину вскрыли, чтобы имитировать попытку угона, притупляя бдительность! Ирина! — мелькнула было мысль, но он тут же отогнал ее, не дав выстроиться логической цепи рассуждений. — Она не могла!» Он вспомнил ее томные, полные любовной неги глаза после их сегодняшних страстных любовных упражнений.

Паника, охватившая Гришу, заставила вернуться его вновь к Ирине. Она открыла дверь и ахнула, до того он был бледен.

— Что-то случилось?

— Случилось! У меня в метро украли картину!

— Да как же?

— Очень даже просто! Я задремал — и тю-тю… И вообще, я думаю, что за мной кто-то следил!

— Почему?

— Потому! Скажи, кому пришло бы в голову стянуть этот несчастный тубус?

Ирина пожала плечами.

— Да только тому, кто знал, что в нем дорогостоящая картина, а не какие-нибудь поганые чертежи, никому, к черту, не нужные! Ну разве я не прав?

— Не знаю! — Ирина ответила сухо, и, может, потому в сознании Григория снова шевельнулось подозрение. Он посмотрел на нее с явным интересом, ощутив тревожный холодок внутри, но говорить пока ничего не стал.

Переночевал он у Ирины. Настроение было препоганнейшим, и они, перекинувшись несколькими фразами, улеглись спать. Хотя какой там сон! Гриша ворочался с боку на бок и вздыхал до тех пор, пока Ирина, встав с кровати и взяв свою подушку, не отправилась в другую комнату, на диван.

— Я тебя, конечно, понимаю, — сказала она, — но, извини, мне завтра на работу.

Наутро Гриша позвонил Володе, тот вскоре приехал и привез с собой знакомого автомеханика, который довел машину до состояния, позволявшего доехать до автосервиса. О пропаже картины Григорий пока ничего не сказал брату. «Вдруг все обойдется, — подумал он, предвидя невообразимое огорчение Володи по этому поводу. — В конце концов, рассказать ему об этом я всегда успею!» А на вопрос: «Ну, что там с картиной, когда ты ее привезешь», — ответил, что пока повременит из-за того, что заказчики вдруг обломили запрошенную им цену, и будет пытаться уговорить их.

Машину починили через день, после чего Григорий прожил еще два дня в горестном раздумье, но все же два относительно спокойных дня. А потом началось! Ему позвонила Ирина и сообщила, что заказчики страшно ругались, узнав о случившемся.

— Они отказались что-либо обсуждать со мной, велели тебе самому позвонить.

И она продиктовала ему номер телефона.

Гриша решился позвонить только к вечеру. Целый день придумывал кучу всевозможных объяснений, оправданий, прокручивал перспективы ситуации, которые могли бы тем или иным способом дать ему возможность возместить стоимость картины частями. И вот когда его шаткий багаж с предложениями был готов, он наконец позвонил. Однако заказчики не восприняли всерьез его предложения. Они назвали баснословную сумму возмещения и потребовали выплатить ее не далее чем через две недели.

— После этого мы включаем счетчик! — безжалостно объявил ему голос Саши, которого представила под таким именем Ирина, когда их знакомила.

О том, чтобы добыть такие деньги в короткий срок, не могло быть и речи. Сумма слишком велика! И Гриша, не видя выхода из создавшегося положения, ходил мрачнее тучи, ему казалось, что дни его сочтены. «Только бы не тронули Веронику с Савкой, — думал он. — Только бы не тронули!» Он превратился в ходячую тень до такой степени, что не знающая ни о чем Вероника решила, будто у мужа развивается скоротечный рак, и попыталась уговорить его лечь на обследование в больницу.

В назначенный срок позвонил Саша:

— Деньги достал?

— Нет! — сказал вспотевший от страха Гриша и попросил дать еще две недели.

— Да хоть три! — спокойно сказал ему Саша. — Только с завтрашнего дня мы включаем счетчик, полпроцента в день.

— От стоимости картины? — изумился Гриша.

— Да! И это еще по-божески!

Еще через два дня Грише позвонила Ирина и попросила его приехать. Она рассказала о том, что «эти» были у нее и выведывали все о Гришиной семье.

— Дернул же черт меня с ними связаться! — с отчаянием воскликнула она. — Хотела тебе помочь! Знаешь, похоже, они самые настоящие бандюки.

Гриша похолодел:

— Если они только прикоснутся к Веронике или Савке, я тут же обращусь в милицию! — сказал он.

— А если они… — Ирина испуганно приложила ладонь к губам.

— Если меня укокошат? — договорил за нее Гриша. — Да сколько угодно! Только не Веронику с Савкой! Они тут ни при чем.

Ирина участливо прикоснулась ладонью к его щеке:

— Ладно, Гриш, не кипятись, может, что-то придумаем!

И вскоре она действительно «что-то» придумала, совместно с «заказчиками».

Она позвонила ему и бодрым, полным оптимизма голосом предложила встретиться в кафе на проспекте Мира.

— В общем, так! — начала она, с удовольствием помешивая трубочкой свою порцию коктейля. — Они разузнали о том, что твой брат работает сейчас в Доме художника, обслуживает выставку коллекции француженки Ла-Пюрель. Там есть картина под названием «Бэль».

Гриша, предчувствуя неладное, похолодел:

— А при чем здесь мой брат?

— Господи! Гриша! Тебе ведь надо каким-то образом выходить из положения! Или ты думаешь, что эти типы все спустят тебе с рук?

— Нет!

— Ну тогда перестань, наконец, строить из себя великую жертву! Твоя бесполезная смерть, как ты себе ее воображаешь, никому не нужна! Ни им, ни твоим близким! Так ищи же хоть какой-нибудь выход, в конце концов!

Ирина отхлебнула коктейль и поставила фужер на столик.

— Ну так вот! Эта самая «Бэль» их очень заинтересовала, и они подумали, что именно она могла бы им заменить пропавшую картину.

— Ты, ты… Ты что, хочешь, чтобы я через Володю…

— Я? Я ничего не хочу! — Ирина умолкла и обиженно надулась.

— Ладно, прости! — Гриша изобразил на лице некое подобие виноватой улыбки.

— Одним словом, они предлагают тебе с помощью брата организовать кражу этой картины, — смягчившись, сказала Ирина.

Гриша побледнел:

— Это что, теперь таково их решение?

— Нет, конечно! Если достанешь деньги, можешь отдать их! — издевательски ответила Ирина.

— Но я… Я просто не могу обратиться с этим к Володе!

— Почему?

— Да он никогда на это не пойдет! Неужели ты не понимаешь?!

— Знаешь, Гриш, будь я на твоем месте… — Ирина, спохватившись, постучала по столу. — Тьфу, тьфу, тьфу! Не дай бог! Я бы нашла способ заставить его это сделать! Разве у тебя есть хоть какой-то еще реальный выход? А что, если они решаться пойти на крайние меры?! Надеюсь, ты догадываешься, зачем они расспрашивали у меня про твою семью?

— Ладно, хватит, перестань! — закричал Гриша. — Создается впечатление, что меня шантажируешь именно ты, а не они через тебя!

— В общем, как хочешь! Мое дело передать тебе это, я и передаю!

После обеда они так и расстались на полуссоре. Но чувства и размышления Гриши исподволь шли по проложенной Ириной дорожке. Конечно, он все понимал. Понимал и боялся — и за свою семью, и за себя самого. Предложенный Ириной выход из создавшегося положения вселял в него несмелую надежду.

Промучившись еще целые сутки, он стал думать о том, что бы такое сказать Володе, как заставить его решиться пойти на этот шаг. Рассказать правду — значит обречь дело на провал! Володя непременно откажет ему и посоветует обратиться в милицию, да не просто посоветует, заставит!

— Украли картину! — скажет он. — Ну так что ж, с кем не бывает! Заяви в милицию и по поводу самого факта кражи, и по поводу шантажистов!

Конечно! Это же не с ним беда приключилась, разве может он понять, как напуган он, Гриша! Да, брат любит его, но ведь все равно будет смотреть на проблему как бы со стороны и останется лицом сочувствующим, сопереживающим. Нет! Надо придумать такую причину, которая бы не оставила Володе никакого шанса для отказа, никакого!

И причина нашлась. Банальная ложь. Гнусная, грязная, грешная неправда, на которую может решиться только бесконечно отчаявшийся человек, напуганный и трусливый.

Гриша сказал брату, что ему требуется большая сумма денег на пересадку почки Савелию и что без этого ребенка ждет летальный исход.

— Только очень прошу тебя, не проговорись об этом родителям Вероники. Они не в курсе. Вероника не хочет их расстраивать, потому и не говорит об этом.

Ах, знала бы об этой лжи сама Вероника! Что бы она сделала с ним! Что бы она сделала! Ирина же, напротив, одобрила его ложь.

— Ничего страшного! — жестко сказала она. — Оставь свою рефлексию. Ерунда все это. Ерунда! А уж если у тебя так свербит по поводу суеверий, сходи в церковь и поставь свечу за здравие Савелия.

На том и порешили. А Володя? Володя, промучившись два дня, сказал, что согласен.

— Вот только как это осуществить? Дело-то непростое!

Это непростое дело разрешилось с помощью банального адюльтера. Инесса работала компьютерным оператором и ежедневно ставила демонстрационный зал на охрану. При скоропалительном, но умелом ухаживании Володи она стала его любовницей. В один из вечеров Володя тайком остался в реставрационной мастерской, то есть на своем рабочем месте, и следил за тем, когда выставочный зал покинет последний работник. Инесса, как и положено, собралась поставить объект на охрану. После этого она должна была позвонить операторам на главный пульт, убедиться, что ее сигнал принят. И вот как раз перед началом этой ежесменной операции появился Володя и своими безудержными любовными ласками увлек девушку в мастерскую, где стоит старая кушеточка.

— Ты ведь все равно не поставишь объект на охрану, пока я отсюда не выйду! — убеждал он девушку. — Пошли!

— Но мне не положено уходить отсюда, пока не подключится охрана, — пыталась возразить Инесса и якобы неохотно сдалась под натиском неугомонного любовника. Володя принялся раздевать девушку и вроде бы случайно взглянул на часы.

— Господи! Забыл! Просто вылетело из головы! — воскликнул он. — Мне же Гришке надо было позвонить еще двадцать минут назад. Он должен передать мне очень важную информацию. Инночка, не сердись!

Он стал старательно искать свой мобильник.

— Да я ж его оставил у тебя на пульте! — вспоминает он. — Мобильник в борсетке. Конечно! Я положил ее на подоконник, когда подошел к тебе сзади и запустил ладони в твою сногсшибательную рыжую шевелюру!

— Не рыжую! Сколько раз тебе говорить! Это ж цвет спелой вишни!

— Ну не скажешь ведь «в красную»!

— А! — Инесса махнула рукой и стала натягивать на себя короткую футболочку.

— Да ты с ума сошла! — возмущенно воскликнул Володя. — Это ж немыслимо оставить меня голодным из-за какого-то звонка! — Он опрокинул Инессу на спину и страстно поцеловал.

— Я сейчас, только позвоню! Так и лежи, и лифчик не снимай пока, ладно? Я сам хочу!

Он забежал в пристройку к мастерской, достал из укромного места тонкие резиновые перчатки, натянул их на руки, затем вытащил из-под какого-то хлама размалеванный холст, вырезанный по размерам нужной ему картины, скотч, а также кнопки и нож. В зале он осторожно вырезал картину, а взамен приладил принесенный холст, закрепив его с четырех сторон кнопками и скотчем.

Прихватив по пути борсетку, которую он специально оставил на пульте Инессы — а как же, вдруг девушка, выходя из операторской, случайно увидела бы и запомнила, что подоконник был пуст. Разгоряченный, запыхавшийся, Володя вернулся к еще не успевшей соскучиться любовнице. Перчатки, кнопки, скотч, нож и украденную картину он успел запрятать в той же пристройке.

Наскоро ублажив Инессу и выпроводив ее на преступно брошенное рабочее место, он снял заранее подготовленное для этого днище кушетки, заложил картину и вернул его на прежнее место.

Все! Теперь надо было выждать момент, когда можно будет незаметно вынести картину с выставки. Как? Да просто: уляжется паника, связанная с этой кражей, положить между двумя другими полотнами, приготовленными для реставрации по заказу! Обычно охранники, увидев пропуск на рабочие картины, даже не заглядывают в тубус. Пронесло и на этот раз. Молодцы, хорошие мальчики! Один сосредоточенно разгадывал кроссворд и едва удостоил своим вниманием пропуск Володи, подсунутый ему под самый нос, а другой вообще не взглянул, ел грушу.

Володя позвонил Грише:

— Все в порядке, только избавь меня от этого поскорее!

Проклятая картина, словно огнем, жгла ему руки и душу. Не становилось легче, когда он пытался оправдать свой поступок тем, что сделал это ради спасения жизни ребенка.

— Конечно, конечно! — возбужденно закричал в трубку Гриша, который в это время был в Питере. — Завтра вечером и заберу, заскочу к тебе сразу! Прямо с поезда!

Он с облегчением вздохнул: «Ну все, Вероничка, надеюсь, скоро у тебя отпадет охота упечь меня в больницу! Закачусь-ка я в какую-нибудь сытную, недорогую кафешку, а, Григорий Дмитриевич? Как вы на это посмотрите? — Он брезгливо провел ладонью по своей небритой щетине. — Побриться, помыться и пожрать!» — дал он себе установку и отправился в ванную.

Однако не тут-то было! Вольная петербургская передышка оказалась именно передышкой.

Вероника, озабоченная болезненным состоянием мужа, воспользовавшись отсутствием, решает поговорить с Володей, она надеется, что брату удастся уговорить Гришу обратиться в больницу к врачу. И она просит Володю заехать к ней для важного разговора. Обеспокоенный Володя приезжает к снохе и, выслушав ее панические предположения о начальной стадии рака, машет рукой:

— Да ничего такого у него нет! Я уверен, что исхудал он от сильных переживаний из-за Савелия.

— Из-за Савелия? — недоумевает Вероника. — Теперь-то с чего?

Володя удивленно вскидывает брови:

— А пересадка почки?

— Что? — с ужасом вскрикивает Вероника. — С чего ты взял?

Володя понимает, что для Вероники эта информация — неожиданная новость. «Может, она действительно ничего не знает? — И тут же вспоминает, а ведь Гриша просил его не проговориться родителям Вероники, она очень за них переживает! Да и как мать может не знать об истинном состоянии здоровья своего ребенка? — Значит… значит, Гриша меня обманул! И эта картина понадобилась ему для чего-то другого! Но как он мог? Нет! Подожди, подожди!» — сказал себе Володя. Сначала надо во всем разобраться! Разобраться!

— Володя! — окликнула его, умолкнувшего, Вероника. — С чего ты взял, что Савке требуется пересадка почки? С чего? — Глаза ее наполнились слезами страха: вдруг от нее что-то скрыли врачи и теперь эта информация невзначай дошла до нее через Володю? Но она тут же отбросила эту мысль. Ведь она лично просматривала все анализы сына, советовалась по этому поводу с давней хорошей знакомой их семьи — врачом Галиной Рокотовой! Они вместе радовались этим анализам, улучшающимся от раза к разу! И в конце концов врачи ей сказали, что состояние ребенка хорошее! Да она и сама видит, как ее Савушка поправляется. Его личико, прежде бледное и худое, стало пухленьким, розовощеким. Болезнь явно отпустила мальчика.

— Вероника, может, я что-то не так понял? Ты же знаешь, какие мы с Гришкой рассеянные! Прости, если я тебя напугал! — ответил Володя.

— Тебе об этом Гриша сказал? — продолжала допытываться Вероника.

— Да, он говорил что-то про плохое состояние Савелия из-за почки, но это было очень, очень давно, сразу после аварии. Возможно, Гриша просто предполагал проведение такой операции, а я его неправильно понял!

Одним словом, от Вероники Володя открутился. И на прощание пообещал даже поговорить с Гришей о больнице. «А теперь, братец, и мне хотелось бы узнать истинную причину твоего похудания!» — зло подумал он, выйдя от Вероники.

Гриша заехал к нему за картиной в девять вечера.

— Привет! — обрадованно воскликнул он с порога. — Я, Вовик, ненадолго! Только картину забрать! Давай о работе поговорим завтра, а? Там в принципе все в ажуре! Мне еще к Ирочке надо заехать, а только потом домой.

И тут Володя, что называется, припер брата к стенке. Он рассказал о своем разговоре с Вероникой и велел немедленно выкладывать все, как есть! Благо Яна в этот момент принимала ванну. Грише ничего не оставалось, как сказать правду. «Теперь уже можно, ну, раз так получилось! — подумал он. — Картина ведь все равно украдена».

Выслушав его, Володя страшно обозлился.

— Я уверен, что здесь не обошлось без твоей стервозной Ирки! — заключил он.

— Да брось ты! Она, наоборот, хотела помочь мне.

— Хотела она, как же!

— Ну ладно, Володь, какая теперь разница! Я предполагал, что ты разозлишься, потому и выдумал историю про Савелия.

Володя посмотрел на него как-то странно — не то безучастно, думая о своем, не то осуждающе — и сказал:

— В общем, так, дорогой братец! Картину я тебе не отдам!

— Да ты что, сбрендил? — испугался Гриша.

— Может, и сбрендил!

— Володь, да ты что? Серьезно, что ли?

— Серьезно! Из такого говна сам выпутывайся!

— Да как я выпутаюсь? Где я возьму такие деньги?

— А кто тебя заставляет их брать?! Да я просто уверен, что эти Иркины заказчики — обыкновенные шантажисты, какие-нибудь ее дружки. И обули они тебя вместе с ней по полной программе! Сами подсунули картину, сами же ее и украли по Иркиной наводке. А потом стали тебя запугивать. Уж кому-кому, а ей известно, как тебя затрясет при таком раскладе.

— Ты с ума сошел!

— Неужели ты так в нее влюбился, что и впрямь ничего не понимаешь! Да я сам к ней поеду и выведу ее на чистую воду в два счета! При тебе!

Видя, что брат разошелся не на шутку, Гриша принялся его уговаривать:

— Я боюсь не за себя, а за Веронику с Савкой! Как ты не можешь этого понять?! Ну даже если я и влип, как ты говоришь, так что теперь?! Надо отдать им эту картину, и дело с концом!

— Угу, сейчас! А потом им понравится, и они тебя еще на что-нибудь выставят!

— Да какая тебе разница, черт возьми! — закричал Гриша, видя бесполезность своих уговоров. — Тебе-то зачем теперь эта картина? Ты что, ее назад отнесешь?

— Отнесу!

Гриша недоуменно уставился на него.

— Отнесу, отнесу! — подтвердил Володя.

— Ты совсем ненормальный?

— Конечно, а ты разве не знал? Я ненормальный! Когда я делал это ради Савелия, мне было очень тяжело, но я скрепя сердце еще мог как-то себя оправдать, а теперь… Да я жить не смогу, если не верну ее назад!

— Интересно, и как ты это сделаешь?

— Да уж соображу как-нибудь!

— Господи, Володя! Брось валять дурака! Эти люди очень опасны!

— Убирайся к черту! — не выдержал брат.

Ирина ждала Гришу, который должен был привезти картину, и, чтобы отметить это событие, даже накрыла на стол. Однако праздника не случилось. Гриша отправился домой.

На следующее утро ему позвонила Ирина и сообщила, что заказчики собираются тряхануть Володю, пока он и впрямь не отнес полотно обратно на выставку.

— Что значит «тряхануть»? — испугался Гриша.

— Это значит припугнуть! Поспособствовать, так сказать, добровольной сдаче картины.

— Господи, Ира!

— Да что ты дергаешься? Ничего они с твоим братом не сделают!

Гриша повесил трубку и заметался — позвонить Володе или нет? Через некоторое время все же решил позвонить и передать ему слова Ирины.

— Скажи ей, чтобы она послала их к черту от моего имени! — ответил ему Володя и решил спрятать картину. «И Янку с Машкой надо бы отправить куда-нибудь, на всякий случай, — подумал он. — Ведь если что, им совсем ни к чему эти разборки!»

— Яна, вчера тетя Маша звонила, привет тебе передавала, — сказал он жене после завтрака. — Говорит, что приболела немного. Может, вам с Машкой съездить ее навестить?

Яна удивленно на него посмотрела:

— Что это ты стал вдруг таким заботливым? Вроде всегда недолюбливал тетю Машу!

Володя пожал плечами в знак того, что на это ему и впрямь нечего сказать.

На другой день Яна с Машенькой поехали к родственнице в Можайск, но не прошло и пятнадцати минут после их ухода, как в дверь позвонили. Володя подумал, что жена что-то забыла и вернулась, и, не посмотрев в глазок, открыл дверь.

В квартиру вломились три мордоворота.

— Где картина? — взревел один из них.

— Пошел ты…! — выругался Володя и тут же получил удар в лицо.

Они избивали его втроем до тех пор, пока он не пообещал отдать им картину. Отплевываясь кровью, достал с гардероба недавно выполненную им по заказу копию. Она была свернута в трубочку и перевязана тесьмой. «Хоть бы не развернули!» — молился он про себя. Однако один из парней развязал тесьму и, оттянув край картины, взглянул на нее.

— Звони, все в порядке! — сказал он, обращаясь к напарнику.

«В порядке?! — удивился Володя. — Так, значит, эти молодчики не знают, о какой именно картине идет речь! Конечно! Это ж обычные шавки! Им сказали забрать картину, они и забрали. А хозяева и не предполагали даже, что после такого мордобоя мне придет в голову ее подменить. Они были уверены, что я отдам то, что нужно. Вот повезло!»

Один из бандитов вытащил мобильник:

— Алло! Угу, я! В общем, забрали… Да, здесь… Конечно, сопротивлялся!.. Хорошо! Сделаем! Угу. И это тоже!

Закончив разговор, он вытащил пистолет и хладнокровно выстрелил.

— Шеф приказал убрать! — сообщил он подельникам. — Испугался, что он сразу после нас к ментам отправится. Еще велел изобразить ограбление.

И молодчики быстро принялись шарить по квартире, выбрасывая на пол вещи из шкафов.

Весть об убийстве Володи потрясла Гришу. А вскоре после похорон ему пришлось узнать и вторую страшную для него новость.

— Картину им твой брат не отдал! — сказала Ирина. — Они даже мне теперь угрожают! — Она пустила слезу. — Просили передать тебе, что сдерут с нас три шкуры, если картина не найдется!

— Да где ж я ее найду?!

— Это твои проблемы! — разозлилась Ирина. — Что ты вечно ноешь! Что, да как, да где! Прижми его жену, наконец! Уж ей-то наверняка известно, где муж мог прятать что-то ценное.

— Господи! Только этого не хватало! Привлечь Яну! Да она еще не опомнилась после похорон!

— Если не привлекать к этому Яну, тогда ей придется в скором времени помогать Веронике обслуживать твои похороны. Может, ты этого хочешь?

Он этого не хотел! Он очень этого не хотел и потому стал делать все, что диктовали бандиты, вплоть до того момента, когда его взяли оперативники на квартире Яны.

ГЛАВА 15

Егор долго не мог уснуть в эту ночь. События прошедшего дня мелькали перед его мысленным взором. Ему виделось то радостное, в счастливых слезах, лицо Яны при встрече с дочкой, то испуганное, бледное лицо Григория, его трясущиеся руки. И снова лицо Яны. Он чувствовал прикосновение ее мокрых соленых губ к его щеке, нежное, беззащитное и такое приятное. А потом… Потом перед ним проплывали хмельные искрящиеся глаза, притягивающие к себе его взгляд и излучающие помимо ее воли запрятанный в самую их глубину призыв. «Призыв ли? — волнуясь, задавал себе вопрос Егор. — Но с какой стати?! Нет, этого не может быть!» — пытался он убедить себя, будто отрицание этого замеченного им факта ставило запрет на его ответные чувства.

Неожиданно зазвонивший мобильник заставил его вздрогнуть.

Флер! Конечно, кто же еще может бодрствовать в это время суток! Он не звонил ей уже три дня. «Обиделась, наверное!» — подумал Егор и потянулся к подоконнику, на котором лежал телефон.

— Алло! Эгор!

— Здравствуй, любимая! — ответил он. — Прости, что не звонил.

— Что случилось? Я волновалась.

— Да я просто закрутился.

— Закрутился? — В голосе Флер послышались нотки обиды.

— Понимаешь, у меня дед в больницу попал.

— Что с ним?

— Предынфарктное состояние!

— О! Мне очень жаль!

— Флер?

— Да, дорогой?

— Ты только ничего не говори моим родителям, хорошо?

— Да!

— Сейчас его перевели в палату, и дело идет на поправку, так что им совсем ни к чему лишний раз волноваться.

— Да, Эгор, я все поняла!

— Как тебе отдыхается, Флер?

— Хорошо, но без тебя так скучно! Когда ты думаешь возвращаться?

— Теперь и не знаю! Все зависит от здоровья деда.

— Я буду ждать тебя, Эгор, и скучать!

— Жди, но старайся побольше развлекаться! Зачем скучать на отдыхе?!

Попрощавшись с Флер, Егор отключил телефон и, шумно вздохнув, откинулся на подушку.

Стоило ему закрыть глаза, перед его мысленным взором снова возник образ Яны. Теперь он видел, как она подносит к губам бокал с коньяком, держа его в обеих ладонях, чтобы теплом усилить аромат напитка. Взгляд его скользнул к плечам, к лицу, на котором глаза сияли не то от радости, не то от коньяка!

И тут вспыхнуло чувство вины перед Флер.

— Нет! Об этом даже думать не следует! — строго сказал он себе.

Сон упорно не шел. Егор встал, зажег светильник, подошел к старинному дедовскому трельяжу и открыл один из верхних ящиков. Там лежал добытый им в Петербурге архив. Покопавшись в желтых потрепанных бумагах, он вытащил дневник Софьи и, открыв его на первой попавшейся странице, принялся читать.

«Сегодня Р.П.А. был грустен. И я не могу объяснить это. Ведь три дня назад мы были с ним так счастливы!»

— Любовь, любовь, любовь! — Егор шумно вздохнул. — Нет более сладостного коварства, как сказал древний поэт! Кто же такой этот загадочный Р.П.А.?

Он закрыл дневник и принялся расхаживать с ним по комнате, а потом бросил его на кровать и направился в прихожую. Зачем, спрашивается? А чтобы посмотреть в глазок и увидеть хотя бы дверь Яниной квартиры.

ГЛАВА 16

Духом творящий — таким должен быть человек искусства. А коль не творит он духом своим, рвущимся наружу и страстно желающим воплотиться в творении его, а всего лишь идет на поводу своего умения, превращается он тогда из творца в самого обыкновенного ремесленника.

Николай Степанович Ордынцев, художник-портретист по призванию, занявшись одной только иконописью, в последнее время стал заметно сдавать. И проявлялось это не только в работе, но и в здоровье, ибо дух его начал чахнуть, как побег, лишенный света.

— Что-то папенька к столу не идет, — нетерпеливо воскликнула Софья и послала Пелагею справиться о причине его отсутствия.

Обед, и так уже затянувшийся почти на час, никак не мог начаться без хозяина. Домочадцы, сидящие за столом, с нетерпением поглядывали на источающие аппетитный пар щи, холодные закуски, расставленные на столе, заставляли то и дело проглатывать голодную слюну.

Вернулась перепуганная Пелагея и сообщила, что барин лежит в постели, чего никогда с ним к этому часу не бывало.

— Я, Софья Николаевна, окликнула его, а он ничегошеньки мне не ответил!

Пелагея, умолкнув, взялась за кончик платка, подвязанного под подбородком, принялась нервно его теребить.

Софья и Алексей Спиридонович тотчас же поспешили в спальню Николая Степановича. Он лежал недвижимо, накрытый одеялом почти до самого подбородка.

— Папенька! — тревожно окликнула его Софья и, не дождавшись ответа, на цыпочках приблизилась к постели.

Николай Степанович был без чувств, однако сердце его достаточно ритмично билось. Проверив это, Алексей Спиридонович самолично, из экономии времени на объяснения с бестолковой прислугой, поспешил в конюшню и велел конюху Максиму немедленно отправляться за доктором. Доктор, прибывший вскоре, определил состояние больного как «удар» и, влив ему в рот какие-то лекарства, принялся приводить в чувство. Николай Степанович скоро очнулся, однако состояние его после этого случая в корне изменилось. Речь стала вялой, движения медлительными, а левая рука и вовсе непослушной, двигающейся с трудом. Отчаянию его не было предела, и он, забросив работу, бесцельно слонялся теперь по дому, изливая копившийся от безысходности гнев на домашних. Его старшая дочь Елена, жившая с семьей в подмосковном родовом имении мужа, по просьбе Софьи перебралась с сыном на Мытную. Сестра решила, что пребывание в доме малолетнего племянника Алешеньки в какой-то степени повлияет на поведение Николая Степановича и усмирит его гневные вспышки. Отчасти так и получилось, однако длилось это совсем недолго, и вскоре не только Софья, но и Елена в полной мере ощутила отеческий гнев.

Однажды в доме Ордынцевых появился некий человек, которому суждено было внести свою лепту в восстановление здоровья Николая Степановича. Муж Елены, отставной офицер Уваров Вячеслав Дмитриевич, привез его к ним на Мытную и представил как своего бывшего сослуживца — поручика Ратникова Павла Андреевича. Поручику было тридцать два года. Он обладал завидной внешностью, но был не только статен, высок и красив, но к тому же необыкновенно обаятелен в общении, умел располагать к себе людей, несмотря на свой молодой возраст.

Павел Андреевич в первый же вечер рассказал родственникам Ордынцева, каким образом сам излечился от тяжелой болезни, восемь лет назад повергшей его в состояние частичной парализации после неудачного падения с лошади.

— Мой дядя, помещик Пеструхин Арсений Павлович, философ и мыслитель, много лет назад путешествовал по Индии да так и застрял там аж на целых шесть лет, — начал он свое повествование. — А дело было вот в чем! Прослышал он от местных жителей о неких таинственных монахах, проживающих в долине Тибетских гор, и о том, что монахи эти обладают силой, способной прямо-таки до чудес бороться с болезнями всякими. А еще будто бы те монахи способны омолодить человека особой физкультурной системой, заклинаниями, которыми пользуются издревле. Запали дяде моему в душу эти рассказы, и принялся он тогда за поиски монахов, потратив на это занятие около полутора лет.

Поручик прервал свой рассказ и, затянувшись послеобеденной сигарой, закинул ногу на ногу, расположившись повольготней в большом кресле.

— Ну и что же, удалось вашему дяде отыскать этих монахов? — спросила его Софья.

— Конечно, удалось! Он никогда не отступал от задуманного, не найди он их через полтора года, мог бы этим заниматься и еще в течение многих лет! Одним словом, монахи за усердие, проявленное дядей, приняли его в монастырь и со временем приобщили ко многим своим премудростям. Постигать науку тибетских монахов ему пришлось около шести лет, после чего он, обновленный не только физически, но и морально, благополучно вернулся в свое родовое имение под Рязанью. Применяя тибетскую науку, дядя вылечил тогда множество людей в своих краях, а вот опыт его перенять никому не удалось. Не то ленивы были ученики, не то маловерами оказались, ведь лечение проходило не только посредством каких-то особых физических упражнений, но прежде всего внушением, мыслительным, волевым усилием.

— Ну и что же было дальше? — с придыханием, невольно обратившим на себя внимание окружающих, спросила Софья, лишь только поручик сделал небольшую паузу в своем рассказе. Ей не столько хотелось узнать дальнейшее, сколько обратить на себя внимание понравившегося офицера, заставить его заинтересоваться своей персоной.

— Случилось вовсе непредвиденное! — Павел Андреевич тяжело вздохнул. — На учениях я упал с коня и сделался малодвижным. Родители повезли меня к дяде в Рязанскую губернию. Он занимался мною ровно два дня. На третий же рано утром появился Данила Сомов, один из сыновей соседского помещика и ближайшего друга дяди. Он принялся умолять его отправиться с ним взглянуть на его молодую жену, которая занемогла пару недель назад, и недуг не смог объяснить ни один из трех осматривавших ее докторов. Дядя конечно же согласился и, оседлав коня, отправился вместе с просителем в его имение. Однако путь их оказался недолгим. Вскоре мой дядя, смертельно раненный, непонятно каким усилием воли заставил себя снова сесть в седло и вернуться назад. Лишь только он приблизился к имению, как тут же упал с коня, потеряв сознание. Слуги перенесли его в дом. Произошедшее никто не смог потом объяснить. Говорили, что жена Данилы, молодая красивая княгиня Ольга, была невестой грузинского князя Георгия Тамази, с которым она познакомилась на отдыхе в Гурзуфе. Безумно влюбленный в княгиню князь был очень ревнив, и эта его сумасшедшая ревность охладила пыл невесты, Ольга отдала предпочтение влюбленному в нее с детских лет Даниле Сомову. Грузинский князь после этого пообещал, что непременно его убьет. Данила тогда посмеялся над неудачливым ревнивцем и не придал никакого значения угрозам, но именно в тот день, когда они с дядей отправились в его имение, их догнали незнакомые всадники и без каких-либо объяснений произвели несколько выстрелов. Данила был убит на месте, а дядя смертельно ранен. Конечно, доказательств вины Георгия Тамази не было, но любому было ясно, что это дело рук ревнивца.

Дядя очнулся только спустя час и тут же слабым голосом попросил, чтобы ему подали перо и бумагу. Получив требуемое, принялся было писать, однако рука не слушалась его. Он попросил свою старшую дочь Ксению писать под диктовку. Послание его предназначалось тибетскому монаху, от которого он когда-то принял учение и которого называл Великим Ламой. Дядя просил его принять меня на лечение в монастырь, так как по причине своего смертельного ранения не имеет возможности оказать мне помощь. Закончив диктовать, он подробно объяснил, каким образом следует добираться до монастыря, и через сутки скончался.

Спустя три дня после его похорон родственники повезли меня в Индию. Ах, каким далеким показался мне тогда этот путь, я с отчаянием думал, что ему никогда не будет конца. Мы останавливались на отдых в каких-то убогих селениях, где могли предложить лишь скуднейшую пищу, вроде рисовых или ячменных лепешек, спать приходилось на жестких топчанах, покрытых грубой циновкой, а то и прямо на полу. Когда мы оказались в горной местности и где уже не было человеческого жилья, мы и вовсе ночевали в пещерах.

Монастырь находился на высоком берегу извилистой реки. Неширокая тропа вела круто вверх, далее через небольшой перелесок, а потом уходила в каменистые скалы. На подходе к монастырю нас встретили несколько лам, мы передали письмо дяди и принялись терпеливо дожидаться решения, расположившись на каменных ступенях, высеченных прямо в пологой скале. Ответ Великого Ламы не заставил себя долго ждать. В сопровождении монахов мы направились в монастырь.

Меня отвели в небольшую комнату и уложили на топчан, сказав, чтобы я отдыхал и не беспокоился о своих родственниках, которые расположились в соседнем помещении. Спустя пару часов явился сам Великий Лама. Это был крепкий высокорослый мужчина с проницательными черными глазами, седой, особо обращал на себя внимание волевой, выдающийся немного вперед подбородок. Он поговорил со мной на ломаном французском всего несколько минут, а потом как-то внезапно реальность исчезла из моего сознания, и я, по всей видимости, погрузился в глубокий долгий сон. Долгий потому, что, когда я очнулся и спросил, где мои родственники, дежуривший возле меня лама сообщил, что они отправились назад еще вчера утром.

О своем лечении, которое проводил Великий Лама, подробно рассказывать я не стану. Боюсь, что это может всех вас утомить, скажу только, что было оно совсем необычно, состояло в основном из физических упражнений, грубого массажа, гипноза и приема лекарственных трав.

В монастыре я пробыл около четырех лет, завел среди тибетцев множество друзей, в некоторой степени освоил местный язык.

— И я вполне могу это подтвердить, — прервав речь друга, сказал Вячеслав Дмитриевич. — Не далее как вчера воочию видел его тибетского друга, прибывшего погостить, и слышал, как они общались на незнакомом мне языке.

— А что же вы не привезли его с собой? — спросила Елена.

— Он только что с дороги, Елена Николаевна, и должен отдохнуть после столь утомительного путешествия. Но я обещаю, что непременно познакомлю его с вами.

— О! — воскликнула Софья. — Мы как раз устраиваем бал в следующую субботу в честь именин моего мужа. А что, если нам пригласить вас вместе с вашим тибетским другом? Или он совершенный дикарь и не может участвовать в таких мероприятиях?

— Софья Николаевна! — укоризненно заметил Алексей Спиридонович, покачав головой, и, извиняясь за жену, виновато улыбнулся.

— А что? По-твоему, люди, живущие в горных лачугах, устраивают светские балы? — невозмутимо возразила Софья.

— Этот человек не дикарь, Софья Николаевна, — сказал Павел Андреевич. — Он, напротив, очень образован, получил образование в Англии. Ку-Льюн, так его зовут, является дальним родственником Великого Ламы, и тот, обнаружив в свое время в мальчике большие способности, отправил его учиться, чтобы потом с его помощью нести в мир тибетские знания. Ку-Льюн — человек двоякого воспитания, с одной стороны, он совершеннейший тибетец, от рождения привыкший к аскетическому образу жизни, а с другой — европеец, воспринявший светские правила общения.

— Ну что ж, тогда нам тем более интересно с ним познакомиться.

— Я очень благодарен за приглашение, но пока ничего не знаю о планах Ку-Льюна.

— Что ж, — сказала Софья, — тогда мы приглашаем вас одного, Павел Андреевич, правда, Алексей?

Алексей Спиридонович согласно кивнул:

— Приходите непременно, Павел Андреевич! Я буду рад вас видеть.

— Так что же вы хотели предложить папе, Павел Андреевич? — спросила Елена.

— Частичная парализация именно в той степени, в которой она сейчас присутствует у Николая Степановича, вполне может быстро исчезнуть, я настоятельно рекомендую ему отправиться в Тибет на лечение и предлагаю свое посредничество. Ведь я не только друг вашего мужа, но и преданный поклонник художника Николая Степановича Ордынцева. Думаю, вернувшись из Тибета, он еще не единожды порадует нас своими новыми работами.

Николай Степанович в самом начале беседы вроде бы и не слушал рассказчика и даже, облокотившись на подушки, подремывал в свое послеобеденное удовольствие. Однако теперь он сидел в кресле выпрямившись и даже подался немного вперед, внимая каждому слову Павла Андреевича. В его глазах, буравящих гостя, светилась надежда. Всем стало ясно, что уговаривать его отправиться в Тибет им не придется.

ГЛАВА 17

Когда приходит любовь, в какой момент? Разве может объект ее атаки определить то мгновение, после которого все вокруг озаряется ярким светом? Она приходит без спроса, вдруг, становится самым главным. Напрасно сопротивляться ей. Где уж там! Это никому не под силу!


За Яной оставался обещанный ужин, и в назначенный день Егор, с нетерпением ожидавший его, не мог сосредоточиться на чем-то другом. Он даже не поехал к деду, ограничился телефонным звонком, справившись о его самочувствии. Однако до семи вечера надо было как-то убить время, и Егор, хоть и без охоты, принялся за уборку квартиры. Это занятие не мешало его внутренней борьбе, которую он вел с новым для него чувством, занимаясь в общем-то самообманом.

«Я ей абсолютно не нужен! — говорил он себе. — Она приглашает меня на этот ужин только из благодарности! Да и как же иначе? Разве кто-то поступил бы по-другому на ее месте?»

Но тут накатывала волна воспоминаний, не давая забыть призыв, который он прочел в ее глазах.

«Ну и что? Что из этого? — убеждал он себя. — Она тогда немного выпила, расслабилась! И у нее, помимо ее сознания, на какой-то момент могло возникнуть обыкновенное сексуальное влечение к мужчине. Почему я должен думать, что этот призыв имел отношение именно к моей персоне? Да как знать, может, его прочел бы тогда в ее глазах любой другой мужчина, окажись он на моем месте!»

«Сексуальный призыв? Ну и ладно!» — Он мысленно представил Яну в своих объятиях, и чувство, доселе не сравнимое ни с каким другим, обожгло его, опалило.

«Нет! — тут же сказал он себе. — Это подло! Это было бы подло с моей стороны. Воспользоваться минутной слабостью женщины, которая только что похоронила мужа. И наверняка любимого. Конечно, любимого! Он почувствовал зависть к Володе. — Фу! Какая чушь! — подумал он, поймав себя на этой мысли. — Я завидую ее мертвому мужу! Какая чушь!»

— Не чушь! Я и правда ему завидую! — сказал он вслух и нажал на клавишу пылесоса.


Яна в это время суетилась на кухне. Она рано утром, рискнув оставить спящую Машеньку, обежала пару ближайших магазинов и вернулась домой с полными сумками продуктов. Меню она продумала накануне вечером и теперь принялась воплощать задуманное. Запеченная курица в специях и сливках — для получения корочки особо аппетитной румяности — основное горячее блюдо. Салатики. Совсем понемногу! Два или три? Лучше три. С крабами и красной фасолью, с грецкими орехами, брынзой и чесночком. И еще один — на десерт — фруктовый, с коньяком и толчеными фисташками. Ну, рыбные нарезочки, бутербродики с икрой — это само собой, конечно. Пирог. Яблочный, из слоеного теста.

Праздничный ужин… Несвоевременно, конечно. Ведь еще не прошло и сорока дней после смерти Володи. Яна тяжело вздохнула, сама не зная отчего, то ли скорбя по Володе, то ли сожалея по поводу несвоевременности ужина, который ей хотелось устроить. Конечно, хотелось! Ведь она так устала от всего этого кошмара. Устала… Легко сказано! Егор… Каким образом она еще может его отблагодарить?

Одним словом, затея с ужином была ею стопроцентно оправдана, а угрызения совести отметены. Теперь она пребывала в приподнятом настроении.

— Так! — Яна взглянула на часы. — Без четверти пять. Стол, можно сказать, готов. Машка накормлена. Пора и собой заняться. А что надеть?

Яна в раздумье остановилась перед открытым гардеробом. Ей очень шло короткое облегающее вечернее платье-стрейч, темно-синее, с глубокими вырезами на груди и спине. Она покрутила его перед собой и с сожалением призналась, что это было бы слишком. Такому искушению нельзя поддаваться. Яна принялась лихорадочно перебирать вещи, вспоминая, что еще ей особенно идет. Вот! Короткая кожаная юбочка и голубая с серо-бежевыми разводами кофточка! Вырез тоже ничего, глубокий, рукав три четверти. Элегантно и в то же время почти по-домашнему! Она приложила кофточку к лицу и взглянула на себя в зеркало. Вполне освежает! Вполне! Надо только наложить в тон серые тени, слегка, едва заметно!

Она достала два комплекта своего лучшего нижнего белья, черный и бежевый. Какой надеть? И тут же, усмехнувшись своей глупости, в отчаянии плюхнулась на кровать.

«Ну какая разница! С ума сошла? На что я рассчитываю?» Это был первый в течение суетливого дня осознанно возникший в ее голове вопрос.

Яна загрустила. Она не пыталась в чем-то себя уличить или устыдить, да и что, собственно, произошло? Ничего преступного! Пока… А ведь она хотела бы! Почему не признаться в этом самой себе? Да, она шла к этому с самого первого дня, как увидела Егора на кухне в полосатом халате, а может, даже и раньше, еще тогда, когда был жив Володя и она впервые услышала от Егора Алексеевича о приезде внука. Только не отдавала себе в этом отчета. Не ради же праздного любопытства она всякий раз прислушивалась к переговорам соседа с той, американской, стороной по телефону! Она-то шла, а что толку? Егору зачем все это нужно? У него ведь там невеста. Невеста!

— Понимаешь ты это или нет? — строго, с душевным надрывом, спросила она у себя.

— Господи! Уже половина седьмого, а я сижу в неглиже, слюни распустила!

Она стремительно вскочила с кровати, схватила черный комплект белья, отметив, что он все-таки лучше, надела колготки, юбку, кофту и через несколько минут уже предстала перед зеркалом с расческой в руках. Уложив волосы, принялась разглядывать себя со всех сторон. И тут ей что-то не понравилось. Что-то было не так! То ли кофта придавала лицу бледность, то ли сама она побледнела от волнения. Решив, что виновата все-таки кофта, снова помчалась к гардеробу.

…Яна предстала перед Егором в открытой, песочного цвета летней футболке. И не прогадала, ибо он сочетался с цветом ее светло-карих, охваченных возбужденным блеском глаз.

— Привет! Проходи! — сказала она, открыв дверь.

Его взгляд мгновенно вобрал в себя ее всю, с головы до ног, и тупо замер на трех свободных крючках стоящей прямо за ней вешалки.

— А я вино купил. Французское, сухое. Две бутылки, — сказал он, обретя дар речи, словно сбросил свое внутреннее напряжение на эти металлические крючки.

— Здорово! К курице со сливками в самый раз!

Они прошли в комнату. Маша, стоящая возле кресла с игрушками, увидев Егора, заулыбалась. Он подошел к девочке, опустился на корточки:

— Привет! Как ты?

Он нежно потеребил белокурые кудряшки.

— На! — Девочка доверчиво протянула ему резинового слоненка.

— Спасибо! — сказал Егор, принимая игрушку.

— На!

И Маша принялась поочередно передавать ему весь игрушечный арсенал, лежавший в кресле. Однако после того как последняя игрушка перекочевала в руки Егора, девочка решила забрать свое добро назад.

— Вот так мы и играем! — сказала Яна. — Свое отдаем только понарошку.

И она, забрав из рук Егора оставшиеся игрушки, положила их в кресло. Этот жест, нарушивший приятное течение игры, обидел Машу, она состроила недовольную рожицу и собралась заплакать.

— Маш! Ну, ты что?

Яна достала из шкафа большую фарфоровую златокудрую красавицу куклу и протянула ее дочке.

Глаза девочки тут же засияли.

— Пошли, а то курица совсем остынет! — сказала Яна Егору. — С этой куклой она будет заниматься теперь до самого сна.

— Ничего себе! — восхитился Егор, увидев накрытый стол. — Курица с таким сопровождением! Ты рискуешь недосыпанием!

Яна удивленно вскинула брови.

— Мой сон никогда не страдает от вкусной пищи! — засмеялась она. — Если мне от нее хорошо, то и ему тоже!

— Я к тому, что мы до утра с этим можем не справиться! — уточнил Егор.

— Тогда придется отсыпаться днем! Не зря же я так старалась! Прошу! — Она указала на стул, сама же уселась напротив, так, чтобы ей со своего места было удобно вставать и выходить на кухню. Егор, потянув носом, зажмурился от удовольствия, потом взял бутылку и протянутый Яной штопор. Пока он откупоривал вино, Яна раскладывала закуски. Егор произнес первый тост за нее, за хозяйку, и они выпили. Вино оказалось великолепным.

— Где ты его купил? — спросила Яна.

— На Арбате, вчера, когда возвращался от деда.

После второго бокала они оба расслабились, и Яна произнесла тост за геройство Егора.

— Знаешь, а ты ведь с самого детства ходил у меня в героях! — призналась она, хотя вовсе не собиралась этого говорить. Но раз уж так получилось, стала рассказывать ему о своих детских фантазиях.

— Вот удивительно! — сказал Егор. — В детстве ты думала обо мне, а как только я приехал, на нас свалились все эти неожиданные события. Сначала пропал дед, потом Маша и, наконец, картина «Бэль»!

— Картина «Бэль»? — удивилась Яна.

— Да! Мне ведь тоже хотелось бы ее отыскать! И даже очень! Это, как сказал бы сейчас дед, наш семейный долг! Только он еще не в курсе, что к ее исчезновению имеет отношение твой муж.

— Что? Что ты говоришь, Егор, почему это ваш семейный долг?

— Потому что эта картина принадлежит кисти художника Ордынцева Николая Степановича, который приходится самым что ни на есть родным прадедом моему деду по линии матери! То есть прапрапрапрадедом лично мне! И твой муж знал об этом. Дед рассказал ему о картине, и не только о ней, но и о двух других, находящихся в коллекции француженки Ла-Пюрель.

— Потрясающе! — воскликнула Яна. — Оказывается, только я ничего не знала!

Егор улыбнулся:

— Надеюсь, теперь я восполнил этот вопиющий пробел?!

— И не надейся! Теперь ты должен рассказать мне все, что знаешь сам.

— Хорошо! — согласился Егор. — Дед, собственно, и вызвал меня сюда из-за этих картин.

И он рассказал Яне о планах Егора Алексеевича, о предстоящей поездке в Париж.

— Да! — выслушав его, вздохнула Яна. — История интересная! И надо же такому случиться, чтобы Володя похитил именно вашу семейную реликвию! Ну просто нарочно не придумаешь! Куда ж он мог ее деть? Как ты думаешь, она когда-нибудь найдется?

Егор пожал плечами:

— Не знаю, но очень хотелось бы! — Он налил себе вина. — Давай за это выпьем!

Хмельное вино расковывало их все больше и больше, а рождающееся обоюдное чувство все настойчивей заявляло о себе. «Сейчас бы включить музыку да потанцевать с ним! Но нельзя, траур», — подумала Яна и, представив себя танцующей с Егором и даже мысленно ощутив его руки на своей талии, опустила глаза, чтобы скрыть охватившее ее желание.

А у Егора при взгляде на Яну каждый раз перехватывало дыхание, во рту пересыхало, заставляя то и дело прикладываться к бокалу с вином.

«Ну, почему? Почему! Почему? — с отчаянием задавал он себе один и тот же вопрос. — Если бы только этому ничто не мешало… Если бы… Но, увы!»

И тут, как всегда в самый неподходящий момент, издал предательский сигнал мобильник Егора позывные Флер.

«Вот уж совсем некстати, — подумал Егор, — и зачем только я его взял с собой! Дурацкая привычка! А не ответить неудобно. Как не ответить на звонок?! Перед той же Яной и неудобно!»

— Алло, Эгор! — запело в трубке нежным голосом Флер.

— Да! Привет!

Тон его был напряженным, отдающим официальностью, и Флер почувствовала это.

— Ты… Ты чем-то занят? — растерянно спросила она, явно не ожидая такого сухого приветствия.

— Нет!

— А мне показалось, что мой звонок не вовремя! Может, ты на унитазе, дорогой? — Флер засмеялась со сдерживаемой нервозностью.

Егор улыбнулся:

— Ты почти угадала!

— Что значит — почти?

— У нас с дедом канализация засорилась.

— Серьезно?

— Серьезно!

— И что же?

— В таких случаях приходят сантехники, дорогая.

— А ты им помогаешь?

— Да! В России это случается!

— Не может быть! — Флер снова засмеялась, только теперь уже свободно и от души. — Ну извини, не буду тебе мешать. Ты перезвонишь мне?

— Конечно, перезвоню, только попозже, о’кей?

— О’кей, о’кей! — весело откликнулась Флер.

«Только Флер могла поверить такой нелепой отговорке», — подумал Егор с привычной нежностью к невесте. Он отключил телефон и взглянул на Яну. Она с напряжением, которое не успела скрыть, смотрела на него.

— Что? Что такое?

Егора охватила радость: «Да ей, похоже, это совсем не безразлично!»

Яна опустила глаза:

— Это твоя невеста?

— Угу!

— Как ее зовут?

— Флер.

— Она красивая?

«Ты во сто крат лучше! — хотелось крикнуть ему, и он даже не почувствовал при этом вины перед Флер, но сказал:

— Красивая.

Без восхищения, без гордости, без теплоты, так, словно сообщил это как факт.

Яна встала. Она чувствовала, что еще минута, и уже не удастся скрыть боль, сжавшую ее сердце.

— Пойду Машку спать уложу.

— Мне уже уходить? — обреченно спросил Егор, лицо его при этом погрустнело.

«Какая же я дура!» — подумала Яна и улыбнулась, облегченно вздохнув.

— Зачем? У меня еще пирог на десерт! Я очень расстроюсь, если мои кулинарные способности останутся недооцененными!

Егор расцвел улыбкой вслед уходящей Яне, встал из-за стола и направился к полкам с книгами и фотоальбомами.

— Яна, — окликнул он ее, — я пока фотографии посмотрю, можно?

— Конечно! — ответила она.

Они расстались, когда время перевалило за полночь. Их чувства, загнанные внутрь, так и не смогли вырваться наружу.

— Пока! — сказала Яна у порога. А глаза молили — не уходи!

— Пока! — ответил Егор с таким видом, словно его посылали на закланье, — ступил за порог и тихо притворил за собой дверь.

Он медленно приблизился к своей квартире и остановился. «Что же мы делаем? — подумал он. — Что же мы делаем! Зачем заставлять себя с этим бороться? И мне, и ей? Зачем?! Что за глупости! От чувств не уйдешь! От таких чувств! — уточнил он с упором на слово «таких» и решительно направился к двери Яны. Но вдруг… Его взгляд уперся в то место, где совсем недавно стояла крышка гроба. Он увидел ее сейчас так отчетливо, словно наяву. Фиолетовую, с православным золотым крестом, обшитую черными матерчатыми воланами по краю. Егор усмехнулся. — Вот он, пункт-контроль, через который мне сегодня никак не пройти!» — сказал он и, опустив голову, побрел к себе.

А Яна смотрела в глазок, и ее сердце, только что, при приближении Егора, стремившееся вырваться наружу от счастья, медленно усмиряло свой сумасшедший стук. Передумал! Передумал!!! Она повернулась к двери спиной и, прислонившись к ней, замерла в безнадежном отчаянии.


Они не виделись и не общались четыре дня. Конечно, Яна могла бы пригласить Егора к себе под любым предлогом, если бы… Если бы она то и дело не видела перед собой его скорбно согнутую удаляющуюся от ее двери спину. И сердце стонало. Металось: позвать не позвать. Яна боялась своим поступком все испортить. «Наивная, что испортить? Да у него ко мне, может, и нет ничего!» Но сердце тут же говорило, что есть. Интуиция влюбленной женщины говорила ей, что она просто не может ошибиться.

На пятый день она не выдержала. Решила — приготовлю борщ и голубцы, позову его на обед под предлогом вечного недоедания, ведь живет один, без деда. А там! А там посмотрим…

Однако Егор пришел к ней сам, не дождавшись приглашения. Она как раз заворачивала фарш в капустные листья.

— Привет! — сказал он, сияя улыбкой.

«Надо же, как кстати! — обрадовалась Яна. — Теперь будет считаться, что на обед он сам напросился!»

— А я как раз обед приготовила, — проговорила она, — ну, почти приготовила, может, составишь мне компанию?

— А что у тебя на обед?

— Борщ и голубцы будут.

— О! Это очень заманчиво, но я хотел попросить тебя съездить со мной за дедом на твоей машине.

— Его выписывают?

— Да.

— Так, может, мы сначала привезем Егора Алексеевича, а потом все вместе и пообедаем?

— Отличная идея! — обрадовался Егор.

Яна отдала ему ключи от машины и отправила на стоянку. Сама же быстро докрутила голубцы, уложила их в кастрюлю, решив, что потушит потом, по приезде, одела Машу, привела себя в порядок и отправилась на улицу поджидать Егора.

Егор был просто в ударе. Он сыпал остроумными, подобающими случаю шутками — то милиционера осмеет, то отпустит тонкое замечание в адрес лоховатого водителя, то, в пробке, уставится на какую-нибудь дамочку за рулем и в саркастическо-добродушной манере начнет сравнивать ее с мнимыми достоинствами рулевого управления. Одним словом, у Яны от смеха всю дорогу не закрывался рот, и она даже попросила его умерить юмористический запал, все-таки надо следить за дорогой.

Егор Алексеевич встретил их сияющей улыбкой.

— Ну наконец-то! А то я уж волноваться начал, — пожаловался он.

— Волноваться? Дед, да тебе это категорически воспрещается! И потом, чего волноваться, ты же знаешь, какие пробки на дорогах!

— Как ты, Яночка? — спросил Егор Алексеевич, взглянув на Яну и протягивая руки Машеньке. — Ну, иди ко мне, моя ненаглядная, поздороваемся!

Но девочка застеснялась. Она давно уже не видела своего седовласого соседа и по-детски быстро отвыкла от него.

— Ну, Марьюшка, ты меня совсем забыла?

— Не совсем, а только чуть-чуть, — обнадежила старика Яна, — пару часов совместного общения, и все вернется на круги своя.

— А ты, я вижу, уже ничего, оправляешься, — сказал Егор Алексеевич, так и не услышав ответа на свой вопрос, как она.

«От одного оправляюсь, а другим заболеваю! — мысленно ответила ему Яна. — Эх, знали бы вы, Егор Алексеевич, какая болячка появилась в моей бедной душе в образе вашего внука!»

— А этот, мой-то, вроде осунулся за последние дни, наверное, как всегда, на сухом пайке живет, и то не досыта! — посетовал Егор Алексеевич.

— Вот тут ты как раз ошибаешься, дед! Яна меня подкармливает и сегодня пригласила нас двоих на обед.

— Ну, подкармливаю я его не часто, Егор Алексеевич, вот он и осунулся.

Она взглянула на Егора, в ответ его глаза на миг засветились любовным всполохом. Это не укрылось от умного Егорова деда. «Постойте, постойте, ребятки, это что же с вами происходит? Ох, Егорушка, Егорушка! Не за судьбой ли ты своей в Россию приехал? Ну и дела!»

ГЛАВА 18

Елена Васильевна позвонила дочери и сообщила, что возвращается со съемок.

— Как, на неделю раньше?

— Да, Януля! Мы отсняли пару сцен пораньше, чем было запланировано, а один эпизод режиссер решил переиначить и вместо меня дать мой закадровый голос. Так что я вылетаю завтра.

— Ах, мамочка, я так рада! Ты одна, а папа?

— Папа, само собой, останется до конца съемок, еще недели на три.

— Удачного тебе полета. Буду ждать!

— Ладно, зайка, пока, целую!

Яна долго размышляла над тем, рассказывать ли родителям о происшедших событиях. Лучше было бы не рассказывать и не расстраивать их, но как? Ведь Гриша в милиции, и они все равно все узнают. Подумав, решила не рассказывать, во всяком случае, до того момента, пока до них что-то не дойдет со стороны, а уж потом, со временем…

Мама приезжает! Первая радость, которая вспыхнула в душе Яны, быстро померкла. Ведь мама до возвращения папы наверняка остановится у нее. Вот тебе и раз! У Егора теперь дома дед, а у нее будет находиться мама. Короче, всякое сближение с Егором, о котором она мечтала, не состоится. И Яна тяжело вздохнула.

«Ну и ладно! Все равно у нас с ним ничего серьезного быть не может! Так и дразнить себя незачем! Не-за-чем! Невеста по имени Флер! Флер — это раз. И у меня, — она взглянула на Машу, — хвостик Машка — это два. А на такие раз и два никакое третье ничего возразить не сможет. А зачем оно серьезное? Мне, может, и надо одно мгновение, такое, чтоб перевернуло, встряхнуло и унесло!!! На короткое время, на миг! И этот миг можно было бы устроить. Плюнуть на приличия и пригласить Егора к себе под любым предлогом! Но, увы, теперь такая возможность отпадает. Остался только один день. Ну не заявиться же сейчас к нему в квартиру, — Егор, дерзай, у нас мало времени на раздумья!»

Яна терзалась всю ночь. Мама пробудет у нее около трех недель, до возвращения папы и как раз до того времени, когда Егор отправится в Париж. А потом он оттуда укатит в свою Америку. Навсегда. Господи! И зачем он только приехал…


Когда Елена Васильевна позвонила в дверь, настроение у Яны было упадническое. Она поспешно взяла за руку Машеньку и потянула ее к двери:

— Пошли скорей, Машунь, наша бабушка приехала.

Елена Васильевна первым делом принялась обнимать и целовать внучку.

— Малышка моя, козочка-дерезочка, — приговаривала она.

Та, на удивление, терпеливо перенесла натиск пылкой бабушкиной любви, однако, после того как Елена Васильевна выпустила ее из своих объятий, на всякий случай спряталась за Яну.

Елена Васильевна с Яной рассмеялись.

— Ну и хитрюга! — умилялась Елена Васильевна. — Ладно, не трону я тебя больше. Маму обниму.

— Господи, доченька, как ты осунулась! — воскликнула она. — Янушка, родная моя! — И она снова ее обняла.

И тут Яна не выдержала. Взглянув в родные участливые глаза, она поняла, что сейчас же расскажет маме обо всем, что с ними случилось. И что все накопившееся в душе и не сумевшее найти себе выхода из-за скрываемой любви к Егору выльется наконец наружу, и ей станет легче.

— Мамочка, мамочка! — воскликнула она и со слезами уткнулась в грудь Елене Васильевне.

— Что, что? Яночка, ну что же теперь так убиваться, маленькая моя!

— Да нет же, мама! У меня тут такое было, такое! — Она зарыдала. И только когда Маша, глядя на нее, испуганно заревела, Яна уняла слезы.

Она взяла Машеньку на руки и, пытаясь успокоить и дочку, и мать, улыбнулась:

— Я потом тебе все расскажу, мама, а сейчас принимай-ка душ да пойдем обедать.

Но Елене Васильевне было совсем не до обеда.

— Нет уж, ты сначала мне все расскажи!

Они кое-как утихомирили расплакавшегося ребенка, отвлекли игрушками, — любимыми старыми и новыми, которые только что привезла Елена Васильевна, а потом уселись в кресла напротив друг друга, и Яна начала свой рассказ о Грише и шантажистах.

— Господи, доченька! Да как же ты все это смогла пережить! — заплакала Елена Васильевна после того, как Яна закончила свой рассказ. — Маленькая моя!

— Ладно, мама, все ведь обошлось! Прости, я не хотела тебя расстраивать, но, увидев, просто не смогла сдержаться!

— И правильно сделала, доченька, и правильно сделала! Неужели ты думаешь, что я бы не поняла, в каком ты состоянии?!

— Не плачь, мамуля, а то Машка сейчас опять разревется, слышишь — притихла, прислушивается, наверное.

— Господи, да разве оставили бы мы тебя с папой одну, знай, что может случиться такое! — сокрушалась Елена Васильевна. — А этот мальчик, Егор, какой молодец! Я сейчас же схожу и поблагодарю его.

— Нет, нет, мама, что ты! Там Егор Алексеевич, он все это время был в больнице и ничего не знает. Мы с Егором решили ему не рассказывать, зачем травмировать старика? У него же и так был сердечный приступ.

— Хорошо, Януля, хорошо! Как-нибудь ты пригласишь Егора к нам, и я его отблагодарю! Ах, доченька, — Елена Васильевна снова заплакала, — хочешь, я возьму сейчас часть отпуска, посижу с Машуней, а ты поезжай куда-нибудь отдохни, а, Януль? Тебе надо развеяться, постараться выкинуть все это из головы! Ну, как?

— Не знаю, мама, не знаю!

— А что? Поезжай куда-нибудь, мне сейчас как раз полагается выплата за предыдущий фильм! Да и папе отвалят приличный куш за съемки. Ты знаешь, он ведь еще и подкалымил! Так что с деньгами проблем не будет.

И тут Яну осенило, она чуть не подпрыгнула в кресле:

— А я поеду, мама! Правда, поеду! Надеюсь, ты сможешь быстро устроить визу через Образумова?

— Конечно!

— Тогда еду!

— Вот и отлично, Яночка, вот и отлично! Отметим Володе сорок дней, а потом и поезжай! Куда бы тебе хотелось? В Италию, Испанию? А может, в Египет?

— В Париж, мамуль! Я хочу в Париж!

— В Париж? — удивилась Елена Васильевна. — Что же ты будешь делать там летом? Я думаю, тебе лучше отправиться к морю. Морская вода, солнечные ванны… Тебе это больше пойдет на пользу.

— Нет, мама, если ты хочешь, чтобы это пошло мне на пользу, соглашайся на Париж! Пусть хоть на неделю, если это окажется дорого.

— Да что ты, девочка! Разве мне жалко! Да после того, что ты пережила, ни о каких деньгах не может и речи быть. Конечно, мы с папой найдем для тебя любые деньги! Хочешь в Париж? Поезжай, хоть на две недели, хоть на три.

Увидев, как засияли глаза Яны, Елена Васильевна облегченно вздохнула.

ГЛАВА 19

Итак, Егор собирался в Париж. Он, правда, настаивал на том, чтобы остаться с Егором Алексеевичем еще на какое-то время, беспокоясь о его самочувствии, но старик был неумолим.

— Неужели ты не понимаешь, как для меня это важно, Егор? — возмущался он в ответ на настойчивые доводы внука. — Да мне станет гораздо хуже, если ты сиднем будешь сидеть возле меня! Считай, что мое здоровье зависит от результата этой твоей поездки! Так что не тяни! — Он грустно улыбнулся. — Как знать, сколько мне еще отмерено.

— Ладно, ладно, не прибедняйся, — преувеличенно бодро сказал Егор. — Ишь, куда тебя понесло!

А сам подумал, что по приезде обязательно уговорит деда поехать в Нью-Йорк. Не стоит больше оставлять его одного. Похоже, время его самостоятельности уже подступает к своей последней черте.

Егор Алексеевич снабдил Егора подробными инструкциями и адресом Элизабет Ла-Пюрель, который удалось-таки раздобыть для него Володе еще во время выставки.

Билеты на самолет были куплены, вещи упакованы, холодильник забит продуктами. «На неделю вполне хватит, а потом пусть потихоньку расхаживается, — решил Егор, — тоже нужно!»

Он отправлялся к мадам Ла-Пюрель под видом частного сыщика, занимающегося расследованием пропажи картины «Бэль». Его якобы наняла администрация музея, чтобы наряду с государственными службами вести поиски и восстановить свою репутацию. Версия конечно же была малоправдоподобной, но у иностранки могла сойти за правду. Во всяком случае, Егор на это надеялся, а потому обратился с просьбой к Вениамину Туликову прикрыть его, лжеспециалиста, широкими крыльями своего юридического агентства.

За день до отъезда Егор зашел попрощаться к Яне, которая пока ничего не сказала ему о своем решении поехать в Париж.

Дверь открыла Елена Васильевна, которой до сих пор все еще не представился случай его отблагодарить, за что она тотчас же и принялась с большим энтузиазмом.

Скромно выслушав ее, Егор спросил, где Яна.

— Они с Машкой гулять ушли.

— Давно?

— С полчаса назад.

— А куда они ходят?

— Да обычно в сквер, что за соседним домом. Там есть детская площадка.

— Пойду разыщу их. — Егор улыбнулся. — А если не найду, загляну попозже, хорошо?


Егор увидел Яну издалека, и его сердце забилось так, что каждый удар отдавался в висках.

— Вот те раз! — сказал он себе и даже приостановился, чтобы справиться с волнением.

Яна в этот момент как раз повернулась, чтобы догнать азартно визжащую, убегающую от нее Машу, и, увидев Егора, удивленно застыла на месте.

— Привет! — крикнул он ей и помахал рукой.

— Привет! — ответила она и пошла ему навстречу.

— А я разыскиваю вас с Машкой, — сказал Егор. — Хочу попрощаться перед отъездом.

— Ты сегодня улетаешь?

— Нет, завтра, но очень рано. Вылет в семь часов, а из дома выехать придется аж в пол пятого утра.

— Может, тебя подвезти?

Егор благодарно улыбнулся:

— Спасибо, не беспокойся. Я уже такси заказал.

«А жаль», — подумала Яна.

— Ты туда надолго?

— Как получится.

«Что значит, «как получится»! — возмутилась она про себя, ибо могла вылететь в Париж только через восемь дней после него. — Мне надо, чтобы ты пробыл там хотя бы две недели! А если три, так и еще лучше!»

— Яна, ты приглядишь за дедом? — спросил Егор.

— Конечно! Как он, кстати?

— По-моему, не очень!

— Так, может, тебе не нужно пока уезжать? — с надеждой задержать его хотя бы на неделю спросила Яна.

— Мне, может, и не нужно, а деду необходимо! Он заявил, что ему будет только хуже, если я задержусь. Я буду тебе звонить каждый день, чтобы справиться о здоровье деда.

— Конечно, звони. И непременно каждый день! — засмеялась Яна.

Ах, как ей хотелось сказать ему про Париж! Но она никак не могла решиться, и прежде всего потому, что не знала, как он на это отреагирует. Ведь сообщи она ему о поездке, он тут же догадается, что отправляется она туда из-за него! А вдруг в его глазах она прочтет нежелание. Или того хуже — безразличие, смешанное с легким удивлением. Даже испуг… Ведь ее поездка предполагает их сближение, а он может испугаться, и прежде всего из-за своей невесты, вернее, из-за своего отношения к невесте после их близости! «Близости?! Близости!!! Ну… размечталась!» — «Да, размечталась!» — с вызовом кому-то невидимому, ставящему ей запрет на такие мечты, сказала Яна. — «А что?» — «Да ничего! Пока. Ровным счетом, ничего», — не преминуло ответить невидимое. — «А если даже допустить, что он обрадуется, но виду при этом не подаст, что тогда?»

Одним словом, какая бы из этих предполагаемых ею реакций Егора не имела место, она ее не устраивала! Ну с каким, спрашивается, настроением она тогда полетит? Да если даже она хоть на йоту почувствует его замешательство, поездку придется отменить или поехать, но с ним не встречаться! Ах! Что это будет за поездка? И зачем тогда она ей нужна?! Нет, пусть он лучше ничего пока не знает. Она поставит его перед фактом в Париже! Его и себя! Его перед фактом своего появления, а себя — перед фактом невозможности отменить поездку. Одним словом, сделает так, что им обоим уже некуда будет деваться. Сочинит какую-нибудь глупую, банальную версию про случайно выпавшую на ее долю путевку или что-то в этом роде, а там уж как получится! Егор, конечно, все равно обо всем догадается, но! Но тогда она уже будет в Париже! Да! Так лучше!

Они прошлись по скверу, предоставив Маше возможность поиграть в песочнице с двумя подругами, родительницы которых сидели немного поодаль на скамейке.

— Ты знаешь, а я вчера была у следователя Комарькова, — сказала Яна. — Он говорит, следствие почти закончено. Они раскрутили Ирину, и ее шайка-лейка была взята.

— Шайка все-таки ее?

— Да, как ты и предполагал. Дело в том, что она задолжала крупную сумму одному типу, да не простому типу, а криминальному авторитету, некому Шакиру. Оказывается, раньше Ирина занималась каким-то криминальным бизнесом. И вот однажды деньги, предназначавшиеся якобы иностранному инвестору, исчезли, хотя и были ею переведены. Скорее всего, партнеры сами же ее и подставили, если проводить аналогию с историей Гриши. А там как знать! В общем, этот Шакир востребовал с Ирины должок, и она решила выйти из положения с помощью Гриши и Володи.

Они еще немного погуляли, покатали Машу на качелях и направились к дому. Егор взял на руки не желающую идти ножками девочку и донес ее до самого лифта, однако она, намертво вцепившись в него, и тут не пожелала идти сама. Яна принялась было ее стыдить, но Маша, интуитивно чувствуя поддержку Егора, уткнулась лицом ему в грудь и бессовестно, с вызовом, заткнула пальчиками уши, заставив взрослых переглянуться.

— Я точно так же затыкаю уши и отворачиваюсь от нее, когда она начинает капризничать, — сказала Яна.

— Ну что ж, тогда ее можно назвать чудом дрессировки! — засмеялся Егор.

Они подошли к двери.

— Машунь, если ты сейчас же не пойдешь ножками, бабушка будет сердиться, — понизив голос до шепота, как в сказке-страшилке, сказала Яна. И Маша немедленно очутилась на ногах.

— Похоже, бабушка для нее большой авторитет?! — удивился Егор.

— Похоже на то! — усмехнулась Яна и позвонила в дверь.

ГЛАВА 20

Июльское полуденное солнце палило так нестерпимо, что даже вершины гор, охваченные его чрезмерно горячей лаской, казались расплавленными, вязкотекучими и оттого блестящими. На фоне голубого небесного купола они выглядели как зеркальные валуны. Зной, потоками исходивший от этих разомлевших гор, нес запахи цветущей горной растительности, распространял их повсюду, обволакивая все живое. В этот полуденный час мир был охвачен пленительно ленивой истомой, зверье забилось в норы и каменистые ущелья, а птицы — под редкую поникшую листву деревьев. Однако путникам, которых эта жара застала на широкой предгорной равнине, ведущей к монастырю, укрыться было негде, и они, уже порядком измученные, увидев наконец конечную цель своего многодневного похода, из последних сил ускорили шаги. Николая Степановича сопровождали в Тибет три человека — его зять Вячеслав Дмитриевич Уваров, Павел Андреевич Ратников и его тибетский друг Ку-Льюн, и когда они, превозмогая нестерпимую усталость, приблизились наконец к подножию монастыря, навстречу им вышел сам Великий Лама со свитой.

Мудрый монастырский настоятель тепло поздоровался со своим племянником Ку-Льюном и Павлом Андреевичем Ратниковым, познакомился с Вячеславом Дмитриевичем и Николаем Степановичем и пригласил прибывших гостей пройти в монастырь.

Лишь только они оказались в пределах затененной монастырской обители, как Николаю Степановичу показалось, что жизнь все еще существует и она вместе с прохладой, веющей от монастырских стен, снова вернулась в его истерзанное жарой тело.

Разомлевших путников сначала разместили в небольшом общем зале, предоставив им возможность пристроиться на невысоких топчанах и отдохнуть после тяжелого пути. Затем Великий Лама, которого звали Сю-Алым, пожелав им приятного отдыха, удалился вместе со своим племянником. Оставшись одни, путники сбросили с себя липкую, насквозь пропитанную потом одежду и, не найдя в себе сил даже на разговоры, прилегли на циновки, а потом незаметно уснули.

…Запах жареного риса и каких-то неизвестных душистых пряностей заставил Николая Степановича почувствовать голод и проснуться. Он повернул голову и увидел рядом с собой спящего зятя. Топчан, на который вместе с ними прилег Павел Андреевич Ратников, был пуст.

«Сколько же мы проспали? — спросил себя Николай Степанович и извлек из кармана жилета, лежащего на полу, свои серебряные часы. — Семь часов! Да, отдохнули на славу!»

— Вячеслав! — окликнул он зятя. — Просыпайся!

Вячеслав Дмитриевич тотчас открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он настороженно, привыкший за время их нелегкого пути к любым неожиданностям.

— Ничего! — успокоил его Николай Степанович. — Я просто подумал, что мы уже предостаточно отдохнули и далее спать неприлично.

В этот момент вернулся Павел Андреевич.

— Проснулись? Вот и славно! А теперь, господа, предлагаю вам принять природную ванну.

— С удовольствием! — воскликнул Вячеслав Дмитриевич.

— А вот это как получится, дорогой друг! — усмехнулся Ратников.

— Почему?

Поручик загадочно улыбнулся:

— Пошли! Сам увидишь.

Он помог Николаю Степановичу подняться с постели.

— Вот ваша трость, — сказал он, — а впрочем, можете опереться на меня, тут совсем недалеко.

— Не беспокойтесь, Павел Андреевич, я уж как-нибудь с помощью трости доберусь, — ответил Николай Степанович.

Ратников провел их в маленькое помещение с низким, в высоту человеческого роста, потолком. Затем они еще некоторое время шли по узкому темному лабиринту коридоров и очутились наконец на лоне природы, где их встретило потрясающее по красоте зрелище.

Сощурившись от яркого света после темного монастырского коридора, наши путешественники увидели прямо перед собой голубую водную гладь, которая под дуновением едва уловимого легкого ветерка переливалась золотистыми бликами под мягким светом предзакатных солнечных лучей. Это было озерцо, образованное когда-то в небольшом кратере и пополняемое свежими горными потоками, приносимыми сюда водными тропами от большого, щедрого каскадного водопада, шумящего вдалеке. Цветущие, благоухающие ароматами травы и невысокие ветвящиеся деревца сплошь покрывали пологие берега этого озера, а немного поодаль от него располагалась ровная каменистая площадка довольно внушительных размеров, которая совершенно не вписывалась в этот изумительный зеленый ландшафт.

— Ну, как вам тут? — гордо вскинув голову, спросил Павел Андреевич, заметив восхищенные взгляды своих спутников.

— Превосходно, просто превосходно! — ответил на это изумленный Вячеслав Дмитриевич. — Красота такая, что глаз не отведешь! Мне просто не терпится поскорее искупаться в этом прекрасном озере.

И Вячеслав Дмитриевич принялся торопливо сбрасывать с себя одежду.

— Не спеши, друг мой! — упредил его Ратников. — Вода здесь холодная и для неподготовленного человека может оказаться совсем неподходящей, так что сначала я сам ее опробую, хотя уверен, скоро даже Николай Степанович будет купаться только в этом озере, точно так же, как и я.

И он, моментально раздевшись, нырнул с головой в воду, оставив на обозрение своим друзьям неровные возмущенные круги, расходящиеся в разные стороны.

Поплавав около трех минут, Ратников вылез из воды.

— Уже отвык! — разочарованно сказал он. — Мышцы заходятся от холода. Да, друзья мои, тренировка — великое дело! Ну так что, Вячеслав, ты, по-моему, хотел получить удовольствие? Воду я опробовал и, как видишь, остался жив!

— После всех своих предостережений ты все же предлагаешь мне искупаться?

— Да! Хочу посмотреть, получишь ли ты удовольствие!

— Ну что ж, придется предоставить тебе такую возможность, — ответил Вячеслав Дмитриевич и шагнул к воде.

Его купание длилось не долго — едва опустившись в воду, он выскочил с возмущенными криками в адрес друга.

— Я же предупреждал, что удовольствия может не получиться! — засмеялся Павел Андреевич.

— А что же мне прикажете делать, Павел Андреевич? — разочарованно спросил поручика Николай Степанович.

— Не волнуйтесь, для вас, впрочем, так же как и для Вячеслава, приготовлен прогретый на солнце чан. Он специально предназначен для новичков, не привыкших к холодной воде. Сейчас мы зайдем вот за этот выступ, там он нас и дожидается. — Павел Андреевич указал рукой в сторону невысокой скалы, расположенной справа от них.

— Ну что, друг мой! — обратился он к Вячеславу Дмитриевичу. — С тибетским крещением тебя! А теперь пошли мыться.

После купания Павел Андреевич повел гостей на ужин. За невысоким деревянным, занимающим полкомнаты столом к этому времени восседали несколько человек, среди которых находился Ку-Льюн и Великий Лама Сю-Алым. Хозяин монастыря пригласил вновь прибывших к столу, указав им на места рядом с собой. Еда, которой собирались тибетцы потчевать гостей, была неприглядной и совершенно для них непривычной, однако они, изрядно проголодавшиеся, принялись за нее отнюдь не без желания. Николай Степанович, поглощая рисовые лепешки и стручковую фасоль, приправленную пряным тягучим соусом, обратил внимание на то, что во время трапезы все сидящие за столом сосредоточены только на еде, тщательно ее пережевывая, а разговоры, так характерные для русского совместного застолья, здесь совершенно отсутствуют. Не подавали и вина, кувшины были заполнены холодной ключевой водой.

После ужина тибетцы отправились на вечернюю молитву, а потом и вовсе разбрелись по территории монастыря для выполнения физических упражнений, за которыми Николай Степанович наблюдал с большим интересом с той самой площадки, которая находилась возле озера. Однако лишь только солнце скрылось и над горами нависла темная завеса тибетского вечера, казалось бы очень приветливого и теплого, люди прекратили свои занятия и побрели в помещения.

Такова была общая незатейливая картина первого дня, проведенного Николаем Степановичем в монастыре, и она была единственно четко запомнившейся ему из девяноста последующих, улетучившихся из его памяти дней. Великий Лама, неслышно представший перед ним в тот вечер на площадке, пригласил его пройти в отведенную ему комнату, а потом указал на скромную кровать, которая стояла посередине небольшого мрачного, с единственным маленьким оконцем помещения, а потом… Потом память Николая Степановича смутно петляла по лабиринтам затуманенного сознания, перемежаясь обрывками чьих-то фраз, прикосновениями к своему телу чьих-то рук и ощущением физической боли в нем, какими-то бессознательными, но усердно выполняемыми по чьей-то воле упражнениями, умиротворенным состоянием и, наконец, беспрестанным, проникающим в душу взглядом черных бездонных глаз Великого Ламы.

Пришел день, и с ним случилось самое настоящее чудо. Он открыл глаза, пробудившись от длительного полусна, в котором он находился все эти три месяца, и впервые увидел перед собой не знакомое вплоть до самой едва уловимой морщинки лицо Сю-Алыма, нет! Перед ним предстало лицо прекрасной молодой девушки. Она улыбалась ему приветливой улыбкой, обнажив ряд ровных белых зубов, контрастирующих с ее смуглой матовой кожей и розовым цветом пухлых, почти детских губ, ее глубокие выразительные глаза, наполненные черной маслиновой влагой, выражали такое беспредельное благодушие, что Николаю Степановичу показалось, будто перед ним появился ангел, излучающий на него всю благость мира. Сначала он подумал, что это видение, которое задержится перед его восхищенным взором всего несколько секунд и исчезнет на веки вечные. Он по своей старой привычке машинально протянул руку под подушку в надежде обнаружить там карандаш и блокнот, чтобы успеть зарисовать эти неповторимые черты. Девушка улыбнулась и громко позвала кого-то на своем языке. На ее зов явился Великий Лама и, приблизившись к Николаю Степановичу, взял его за руку.

— Ну вот! Первые сеансы нашего лечения закончились, — сказал он, — и должен заметить, что они прошли отлично! Нам, конечно, предстоит еще многое, но самое сложное, думаю, уже позади. Сейчас, Николай, вставайте-ка с постели, пройдитесь, а потом расскажите о своем состоянии.

Николай Степанович взглянул на девушку, скромно стоящую подле его кровати за спиной Великого Ламы. Сю-Алым, проследив за его взглядом, представил незнакомку:

— Это моя внучка Бэль. Она перенимает мои навыки в лечении, и, скажу вам, небезуспешно. Вот уже с неделю она делает вам аккупунктурный массаж, после того как я ввожу вас в состояние транса. Она будет продолжать этим заниматься, но только уже без моего участия.

— Бэль, — обратился он к внучке, — выйди, наш гость тебя стесняется.

Девушка кивнула и выбежала из комнаты, удивив Николая Степановича своей необычно легкой, стремительной поступью.

«Летящая!» — тут же дал он ей определение. И сам удивился, как оно пришлось кстати.

Потом она приснилась ему во сне, улыбающаяся и манящая за собой куда-то вдаль. Он тянул руки, изо всех сил желая прикоснуться к ней, не упустить ее милый, словно сотканный из легчайшей прозрачной материи образ, который, казалось, не удержи, и он тотчас же растает перед тобой, как утренняя дымка под лучами восходящего солнца.

— Бэль, подожди! — в сладостном порыве шептал Николай Степанович и бежал, бежал вслед за ней с распростертыми руками, пока не проснулся.

После трехмесячного сеанса лечения, который сопровождался введением Николая Степановича в гипнотическое состояние, он стал чувствовать себя превосходно и благодарил за это Сю-Алыма от всего сердца, уверяя, что так хорошо не чувствовал себя даже до болезни. Однако Великий Лама, исходя из своего величайшего опыта, считал, что все эти начальные успехи в восстановлении здоровья художника следует еще долгое время закреплять.

— Теперь я буду лечить вас без всякого гипноза, Николай! От вас же требуется выполнять все мои рекомендации. Что касается физических упражнений, которые вам предстоит теперь делать самостоятельно, то поначалу они покажутся очень сложными, однако выполнять их все же придется, потратив на это немало усилий.

Николай Степанович соглашался на все. Ради такого чудотворного обновления он был готов на любые, даже самые неприятные экзекуции, на любые, даже самые не поддающиеся его немолодому телу упражнения. Он был готов находиться в монастыре сколь угодно долго, лишь бы… Лишь бы ежедневно в послеполуденное время после купания в холодном горном озере ощущать нежные, массирующие его спину руки Бэль, улавливать ее дыхание над своим ухом, слышать ее звенящий голос, а потом провожать ее, стремительно удаляющуюся, восхищенным взглядом и снова мучительно ждать следующего дня.

Любовь, ворвавшаяся в его творческую, чувствительную душу, всецело завладела сердцем. Она, как вездесущий благоухающий своей чистотой и непорочностью тибетский горный воздух, заполнила каждую его клеточку и принялась буйствовать, укрепляясь и заявляя о себе все уверенней с каждым днем.

Бэль! Нежная, милая, стройная, легкая, как бабочка на ладошке, недоступная его стареющему телу, но доступная взгляду, метнула в него молнию, заронившую обновленную искру жизни, она оздоровила его угасающий дух во сто крат больше, чем Великий Лама оздоровил его заболевшее тело! Его дни стали счастливыми, полными смысла, и любимое творчество, доселе искусственно придавленное, запрятанное, выплеснулось наружу.

Это случилось однажды утром, когда Николай Степанович, проснувшись, как обычно, в шесть часов, вышел из своей комнаты, чтобы пройтись перед завтраком вдоль озера. И вдруг он увидел мальчика-подростка — пастушка, который перегонял стадо горных овец через бурлящий ручей. На нем была ярко-малиновая шелковая безрукавка, сиреневые шаровары, заправленные в черные поношенные сапожки, и маленькая черная шапочка. В одной руке пастушок держал деревянную дудочку — горную свирель, в другой — длинный тонкий кнут для усмирения животных, а за плечами его висела тряпичная котомка с нехитрыми съестными припасами. Утреннее, едва пробудившееся солнце, заигрывающее с серебристой росой, лениво касалось влажных сапог пастушка, придавая им яркий блеск, а предрассветная серо-голубая дымка, все еще клубящаяся в туманной низине предгорья, окутывала его маленькую фигурку молочным коконом, накладывая на яркую одежду мальчика пастельные мазки, где-то сгущающиеся, а где-то прожилисто редеющие.

«Ах! Какой красочный образ!» — восхитился Николай Степанович, и его в тот же миг одолела острая тяга написать портрет пастушка. Ему захотелось немедленно взяться за кисти и мольберт, да так, что даже заходили желваки от желания, а рука сама собой сложилась таким образом, будто он уже держал в ней кисть и сейчас должен был нанести первый мазок на воображаемое полотно. Все преграды, существовавшие доселе в его зашоренном сознании, рухнули разом, стало легко и свободно! Как засохшая болячка от тела, они отслоились от души, словно занимавшие там чужое место. И великий художник в этот момент почувствовал в себе такое вдохновение, которого ему было не обуздать ни ответственностью перед законами церкви, к соблюдению которых призывали его традиции славянофилов, ни страхом перед отцовскими проклятиями. Сейчас он думал только об одном — сколько времени потребуется для того, чтобы раздобыть приличного качества холст, мольберт и краски. А пока… пока он неотрывно смотрел на пастушка, загоняя в свою память все даже самые мелкие детали увиденного.

Лечение Николая Степановича, проходящее вполне успешно, перемежалось теперь его работой, до которой он дорвался наконец, как изголодавшийся путник до еды.

Портрет пастушка он писал в течение четырех месяцев, с трудом выкраивая время, которое почти полностью съедало лечение и физические упражнения. Однако по истечении этого срока, когда Великий Лама, порадовавшись результатам его оздоровления, умерил-таки интенсивность своей лечебной практики, художник принялся за его портрет.

Сначала все шло довольно гладко, ибо въевшиеся в память Николая Степановича черты Сю-Алыма, которые он наблюдал ежедневно в течение десяти месяцев, запечатлеть было вовсе не сложно. Однако как только дело дошло до глаз Великого Ламы, Николай Степанович понял, что не в состоянии их изобразить. Он совсем не знал этих глаз, несмотря на то что видел их ежедневно. Он не знал, что в них скрывается за теми семью печатями, которые Великий Лама тщательно оберегал. И тогда художник принялся исподволь наблюдать за Сю-Алымом, надеясь поймать и удержать в памяти то главное, что так необходимо для портрета. Однако не тут-то было! Великий Лама словно наложил табу на эту главную часть своего лица, Николай Степанович не мог прорваться через запретную черту. Художник огорчился, ибо не в его правилах было изображать пустые оболочки человеческих лиц без отображения их внутренней сути. Ведь без этого, самого главного, настоящего портрета получиться никак не могло!

И вот когда окончательно расстроившийся Николай Степанович решил, что оставит эту несостоявшуюся работу, к нему вдруг пришло озарение. Он вспомнил лицо Сю-Алыма в момент гипноза. Оно пробилось сквозь гипнотическую завесу, как несмелый солнечный луч сквозь нахмурившуюся тучу, и художник, увидев глаза Великого Ламы в тот момент, понял наконец, что его мучило все это время.

— Вот! — сказал он себе. — Вот когда его глаза были тем, что они есть на самом деле! Именно в тот момент в них светилась душа Сю-Алыма!

Николай Степанович увидел это только теперь и очень обрадовался своему открытию. Он всю ночь напролет простоял у холста и только под утро, когда его уставшие до изнеможения ноги стало покалывать застойными мурашками, с великим удовольствием прилег на кровать и уснул.

Портрет Сю-Алыма ему удалось закончить довольно быстро. Великий Лама был изображен во время проведения совета лам в главном монастырском зале, восседающим на высоком, похожем на трон стуле. Взгляд его, несущий в себе всю мудрость мира, был устремлен вдаль, словно там, в этой далекой дали таилось нечто такое, что придавало ему силы вершить свои великие деяния.

Лечение Николая Степановича приближалось к концу, когда его рука вновь потянулась к мольберту, чтобы изобразить ту, которая завладела его сердцем. Молодость Бэль, ее непосредственность и чистота делали девушку абсолютно открытой для глаз великого художника. А чувство любви, окрылявшее его творчество, во сто крат увеличивало вдохновение. Он изобразил Бэль в тот момент, когда она перепрыгивала через небольшой горный ручей. Николай Степанович часто наблюдал ее за этим занятием, всякий раз не переставая удивляться той легкости, с которой ей удавалось это делать. На картине был зафиксирован момент прыжка девушки с полуоборотом назад. Так, словно ее кто-то случайно окликнул, заставив повернуть корпус и голову на зов. И вопросительный, удивленный взгляд Бэль был устремлен на этого кого-то. Черные, длиною до пояса вьющиеся волосы девушки хаотично подлетали вверх вместе с легкой белой накидкой из тончайшей кисеи, накинутой на ее плечи, увлекая за собой и подол широкой цветастой юбки, которая оголяла щиколотки босых ног. Распростертые руки Бэль напоминали взмах птичьих крыльев, помогающих вынесенному вперед бедру совершить этот прыжок — полет над ручьем. Вечернее предзакатное солнце окутывало тонкий стан девушки розовеющими лучами, зеркально отражая легкий пурпур в бегущем потоке воды, и, вторя художнику, откидывало тень парящей над ручьем Бэль на ближайшую горную гряду.

Николай Степанович нанес последний штрих и положил кисть на мольберт.

— Вот и все! — сказал он себе, окидывая свое творение пылающим, полным любви взглядом. — Теперь я смогу любоваться тобой сколько угодно!


…После исчезновения картин обстановку в доме можно было назвать траурной, и тон этому трауру задавал убитый горем Николай Степанович. Он плохо ел, похудел и осунулся, в отношении к родным снова то и дело вспыхивало раздражение. В руках опять появилась трость, а легкость походки исчезла, он стал сутулиться. Одним словом, из него уходила жизнь, вдохнутая Тибетом. Близкие были удручены таким его состоянием, а особенно Софья. Она и сама осунулась от переживаний за отца, да и как ей было не переживать, если источником этих переживаний являлась она сама.

«Ах, Павел Андреевич, Павел Андреевич! Что же мы наделали! — сокрушенно думала она, заламывая руки, никак не ожидая такой реакции отца на пропажу картин. — Ах, чует мое сердце беду! Беду неминуемую! Это убьет папу, а потом и меня. Но я-то ладно, сама виновата в своей греховной судьбе, мне поделом! А вот папа! Господи! И теперь уже ничего нельзя изменить, разве только признаться ему в своей вине? Будет еще хуже! Как сможет он перенести предательство любимой дочери? Это добьет его окончательно!»

Когда Софья согласилась выполнить просьбу Ратникова, она не показалась ей такой коварной, она не взяла в расчет того, что картины эти были дороги отцу как сама жизнь, особенно «Бэль», из-за которой он сокрушался больше всего, и что с их потерей он мог потерять жизнь! «Что тут такого? — думала тогда Софья. — Ведь папа постоянно прощался с какой-нибудь из своих картин. Он обычно после завершения работы вывешивал картину в гостиной, а потом, по прошествии времени, когда находился подходящий покупатель, продавал ее. И потом, он ведь иногда писал на заказ, заранее зная, что это его творение и вовсе не задержится в доме! Конечно, он будет переживать, но именно из-за того, что они украдены, а потом утешится, написав другие, ведь он теперь полон новых творческих сил и уже принялся за очередную работу».

Ей казалось, что осуществление плана Ратникова реализовывало все ее мечты. Она находилась в таком любовном угаре, что считала возможным покинуть мужа, уехать за границу и навеки соединиться там с любимым.

— Понимаете, Софи! — убеждал ее Павел Андреевич. — У нас с вами нет другого выхода! Ну, скажите, кто даст нам открыто любить друг друга здесь, в России? Или вы хотите, чтобы наши отношения всю жизнь были таковы, как теперь? А если нам захочется завести семью, ребенка? Конечно, мне досталось от отца кое-какое состояние, но для нашего с вами будущего этого недостаточно.

Боже мой! Как трепетало ее сердце от этих слов! И как она сама хотела ребенка, которого Бог все еще не дал ей до сих пор! А тут — семья, ребенок, да еще от него! А цена-то — всего лишь три отцовские картины!

— И слава богу, что нашелся такой человек, который готов заплатить за эти картины огромную сумму, — убеждал ее Павел Андреевич. — Мы сможем купить дом в Англии, и там любовь наша не будет иметь преград!

Он дал ей на раздумье неделю. И она, заглушая тревожный голос сердца любовными грезами, согласилась.

План был прост. Софья должна была усыпить дворецкого сильным снотворным, имитировать ограбление дома, глубокой ночью вынуть картины из рам и запрятать их в своей комнате, а потом, воспользовавшись удобным случаем, передать их Павлу Андреевичу.

Осуществить первую часть плана для нее оказалось несложно, ибо в тот момент она еще не почувствовала всей серьезности этого мероприятия и щемящих укоров совести. Но когда дело дошло до снятия картин, она испугалась. Ее трясло как в лихорадке, руки не слушались, она несколько раз укололась о гвозди, торчащие в рамках. «Что ты делаешь, что творишь?!» — больно кричало ей сердце, когда дело дошло до картины «Бэль», но она продолжала начатое, понимая, что отступать теперь уже поздно: дворецкий лежал у двери, первые две картины небрежно валялись на полу и вернуть их на место уже не представлялось возможным. Но главное — Ратников! Ведь после этой переживаемой ею пытки ее ждала его любовь.

Спрятать картины не составило труда. В последние два года у них с мужем уже были отдельные спальни: Софья постоянно ссылалась на недомогание. Свернув картины в рулон, она положила их за шкаф, который стоял в углу ее комнаты и который заранее был ею немного отодвинут от стены, а сверху забросала остатками материи от шитья, которые якобы на время были положены швеей на шкаф и случайно за него упали.


Передача картин произошла через четыре дня. Софья уложила картины между приготовленными для переделки платьями и, не доверяя никому из слуг, самолично повезла атрибуты своего гардероба к портнихе. Дом портнихи находился в Столешниках, около трактира, за которым был небольшой пустырь. Там и поджидал Софью Павел Андреевич Ратников со своим тибетским другом Ку-Льюном. Подъехав к месту, Софья отправила своего кучера в трактир, дав ему на выпивку.

— Иди в трактир, Максим. Я, пожалуй, задержусь, — сказала она, неимоверно обрадовав охочего до выпивки Максима.

«Стук, стук!» — радостно подпрыгнуло сердце, как только она увидела любимого. Павел Андреевич, едва заметно улыбнувшись ей, поспешил навстречу, однако, как было условленно, прошел мимо. Ах! Как он был хорош! Его напряженное лицо выдавало волнение и оттого казалось строгим, серьезным и более мужественным, чем всегда.

«Не волнуйся, любимый! — подумала в порыве непомерного обожания Софья. — Я сделала все, как ты хотел! Только ради тебя! Только ради тебя и нашей любви!» Тут, не успев еще изменить одухотворенного выражения лица, которое возникло от этих мыслей, она встретилась глазами с идущим вслед за Ратниковым Ку-Льюном. Ее радость померкла, ибо тибетский друг Павла Андреевича одарил ее холодным насмешливым взглядом.

«Конечно, он заметил, как я смотрела на П.А., — расстроилась Софья, то ли оттого, что застеснялась своего любовного порыва, невольным свидетелем которого оказался этот человек, то ли от его холодности, а значит, непонимания и неприятия их с П.А. любви. — Да бог с ним! — тут же сказала она себе. — Ему и впрямь нас не понять! Где ему!» И вновь счастливо заулыбалась своим сладострастным мыслям.

На Ку-Льюне была серая в крапинку ситцевая рубаха-косоворотка, синие шаровары, заправленные в кирзовые сапоги, и стеганая черная безрукавка. Одним словом, по замыслу, чтобы не обращать на себя особого внимания, он был одет как обычный кучер. Поравнявшись с ней вплотную, Ку-Льюн, не меняя выражения глаз, лениво растянул губы в приветственную полуулыбку, Софья кивнула ему в ответ.

«Как только мы соединимся с П.А., тут же уберу от него этого типа, — подумала она. — Уж больно он неприятный, да к тому же постоянно толчется возле П.А., лишний раз лишая возможности общения наедине, что и так случается не часто».

Павел Андреевич, а за ним и Ку-Льюн проследовали к Софьиной коляске и, забравшись в нее, неспешно двинулись вниз по Столешникову. Пока Ку-Льюн погонял лошадей, Ратников занимался изъятием картин из Софьиных тайников. Покончив с этим довольно быстро, он скрутил их в рулон и заложил в самый обыкновенный холщовый мешок, затянув его бечевкой. Вся эта операция заняла не более получаса, и, развернув лошадей, они отправились назад. Поравнявшись с пустырем, Ку-Льюн остановил лошадей, дав высадиться Павлу Андреевичу со своей ношей, а сам проехал дальше, чтобы поставить экипаж Софьи на прежнее место именно таким образом, как первоначально поставил его Максим. После его ухода Софья, собрав в охапку свои платья, отправилась в дом портнихи.

Операция по похищению картин была завершена самым наиудачнейшим образом, но Софья не находила себе места, видя чудовищное состояние отца, и, как вскоре выяснилось, ее переживания не ограничивались только беспокойством об отце! Когда картины попали в руки Павла Андреевича, в их с Софьей отношениях все стало меняться. Возлюбленный Софьи сначала исчез, заставив ее терзаться в мучительном ожидании. И только спустя три недели ограничился весточкой, переданной ей инкогнито, в которой сообщалось, что в его планах по передаче картин произошли непредвиденные изменения, связанные с его долгим отсутствием. Затем он нагрянул к ним в дом и утешил Софью обещанием, что уже в скором времени отправится в Англию, в предместье Лондона, чтобы подобрать дом. А пока обещал привезти обручальное кольцо, как залог своей любви. Но кольцо все как-то не покупалось, поездка в Англию откладывалась под тем предлогом, что Павел Андреевич получил лишь часть денег за картины, для покупки дома этого недостаточно, а сам возлюбленный все реже и реже наведывался в Москву. Его любовный пыл явно стал убывать, и это наводило Софью на мысль о том, что вся его любовь к ней была мнимой. Однако она всякий раз убеждала себя в обратном, вспоминая счастливые минуты любви. И так продолжалось около трех месяцев, пока Софья однажды случайно не узнала об истинном положении вещей.

Это случилось в день рождения Николая Степановича, в его шестидесятилетие. По такому случаю было решено устроить бал. Павел Андреевич и его тибетский друг конечно же были приглашены. Правда, в Москве находился пока только один Павел Андреевич, а Ку-Льюн должен был вернуться из Парижа как раз в день означенного торжества. Павел Андреевич приехал вовремя и сообщил, что его друг явится немного позже, ибо он только что прибыл в Москву и ему нужно привести себя в порядок. Ку-Льюна особенно ждал Вячеслав Дмитриевич. Ввиду катастрофически ухудшающегося здоровья тестя он надеялся, что Ку-Льюн сможет осмотреть Николая Степановича, побеседовать с ним и порекомендовать эффективное лечение. Ведь, что ни говори, он был племянником великого Сю-Алыма и ему были известны многие методы тибетского целительства.

Встретившись с Софьей, которая не видела своего возлюбленного уже более полутора месяцев, Ратников нежно пожал ей руку и в очередной раз попросил прощения за то, что осуществление их плана откладывается. Софья же, сердце которой затрепетало при одном только его прикосновении, ничего ему на это не ответила, не упрекнула, не показала вида, что обиделась. Она просто-напросто боялась потерять остатки надежды, которой только и жила в последнее время. Странная все-таки вещь — самообман! Если удается победить даже неопровержимые доводы разума и лишить человека способности управлять своей волей.

За ужином Софья с придыханием следила за каждым жестом П.А., благо, что в этот раз рядом не было мужа. Он находился на лечении в Кисловодске и не мог помешать. В самый разгар ужина прибыл Ку-Льюн. Софья была поражена тем, как изменилось лицо ее возлюбленного, лишь только он увидел тибетского друга. Щеки П.А. вспыхнули румянцем, в глазах появился блеск. Подобный блеск никак не мог вспыхнуть в глазах мужчины при виде другого мужчины, пусть даже и самого преданного, надежного друга. Такой взгляд, по мнению Софьи, мог быть предназначен только женщине, причем горячо любимой! Ах! Да что ж это такое?! Софья услышала тревожные удары своего сердца, интуитивно почуяв неладное. Она пыталась прогнать одолевающую ее тревогу, но вдруг ощутила, будто между этими двумя промелькнуло нечто, направленное против нее. Возникло такое чувство, что она — третий лишний, ибо их объединяло нечто не принадлежащее ей. «Фу! Какая чушь! — упрямо сказала она себе. — Ну если бы это была женщина, тогда понятно! Нет, нет! Он просто слишком сильно привязан к Ку-Льюну как к другу, и может быть, даже чересчур! — принялась она всячески убеждать себя, стараясь погасить возникшее помимо ее воли подозрение. — Я просто ревную его к этому Ку-Льюну, как всякая любящая женщина ревнует своего возлюбленного к его друзьям, к службе, к общению со всякими другими людьми, к солнцу, к небу и вообще ко всему на свете, что отнимает у него время для общения с ней!» — вынесла она оправдание гамме своих тревожных, мечущихся чувств и постаралась успокоиться.

Ку-Льюн подошел к столу и уселся на предложенное Вячеславом Дмитриевичем свободное место, после чего, наполнив бокал, произнес тост в честь именинника.

— Николай Степанович, дорогой! Позвольте выпить за ваше здоровье, за ваше неиссякаемое творчество, а также за ваш превосходный дом и за всех, кто теперь здесь находится!

…Бал был в самом разгаре, а Павел Андреевич еще ни разу не пригласил Софью на танец. Он то и дело с кем-то разговаривал. Сначала, довольно долго, с Ку-Льюном, потом с Николаем Степановичем, потом с Еленой и Вячеславом Дмитриевичем, потом снова с Ку-Льюном. Софье же ничего не оставалось, как ловить его нечаянно брошенный в ее сторону взгляд и делать при этом свой взгляд как можно более призывным. Елена через некоторое время подошла к ней и осыпала упреками.

— Соня! Да ты с ума сошла! — сказала она сестре как можно тише. — Отведи, наконец, от него глаза!

— С какой это стати? — с вызовом спросила Софья.

— Но ведь заметно же! Мне кажется, ты смотришь на него до того неосторожно, что это видят все окружающие!

— Это можешь видеть только ты, потому что знаешь, в чем дело! Ах! И зачем я тебе об этом рассказала! Ты ведь теперь замучаешь меня своими замечаниями!

— Дело совсем не в этом, Соня! Я бы заметила твое к нему пристрастие независимо от того, знаю об этом или нет. Во всяком случае, на сегодняшнем балу точно заметила бы! Ты же просто пожираешь его глазами!

— Ну и пусть! — упрямо ответила Софья.

В этот момент Елену позвал Вячеслав Дмитриевич.

— Сейчас иду! — воскликнула Елена и ответно махнула ему рукой. — Соня, я все же прошу тебя, будь сдержанной! — сказала она сестре напоследок. — По-моему, и Вячеслав Дмитриевич обратил внимание на твои взгляды.

«По-твоему! — возмутилась в душе Софья. — Так я и поверила! Ты просто не знаешь, как меня заставить отказаться от этого, и придумываешь всякую ерунду! Да твоему мужу только и дел на сегодняшнем балу, что следить за пылкими взглядами свояченицы!»

И Софью одолела жгучая злоба на сестру. Эта злоба, предназначенная совсем другому, которого Софья никак не желала признавать источником своего озлобления, нашла объект, давший возможность выплеснуться. Софья сорвалась с места и направилась было вслед за Еленой, чтобы ее отчитать. Правда, за что, она еще и сама не знала, но ей так захотелось сказать сестре что-то обидное, уязвить ее, сделать такой же несчастной, как и сама она в этот момент. Однако случая выпустить пар не представилось. Елена разговаривала с мужем и его друзьями.

— Ладно, потом! — с желчной угрозой пробормотала Софья.

Павел Андреевич в это время танцевал с пожилой седовласой дамой, Малюковой Тамарой Федоровной.

«Ну наконец-то дело дошло и до танцев!» — с облегчением подумала Софья, надеясь, что следующий танец П.А. непременно подарит ей. На какое-то время ее отвлекли вопросы гостей:

— Как дела, Софи?

— Как Алексей Спиридонович? Давно ли писал из Кисловодска?

— Какова теперь погода на юге?

Когда кончилась музыка, она увидела, что Павел Андреевич услужливо вел Малюкову к креслам. Софья хотела направиться в его сторону, рассчитывая перехватить и напроситься таким образом на следующий танец, однако Павел Андреевич, усадив дородную даму на место, направился к выходу, даже не обернувшись. Софья занервничала и решила последовать за ним, но в это время заиграла музыка, и ее пригласил на вальс их сосед князь Волошин.

«Фу-ты!» — раздраженно подумала Софья, но, присев в легком реверансе, положила руку на плечи своему немолодому уже кавалеру.

— Софья Николаевна, чем вы так озабочены? — спросил Волошин.

— Да бог с вами, Андрей Петрович! С чего вы взяли?

— А с того, дорогая моя, что думаете вы сейчас никак не о вальсе!

— Почему?

— Стреляете глазами по сторонам, кого-то все время выискиваете — это раз!

— А два? — усмехнулась Софья.

— Вы наступили мне на ногу, чего с вами прежде никогда не бывало.

— Правда?

— Вот, вот! И даже не заметили! И три, Софья Николаевна! — Князь умолк на короткий миг.

— Ба! Еще и три имеется?!

— Имеется! Вы очень напряжены!

— И как же вы это определили, Андрей Петрович?

— Странный вопрос, Софья Николаевна! Странный вопрос!

— Ладно, сдаюсь! — нервно засмеялась Софья. — Я и впрямь озабочена.

— Чем же?

— Хлопоты, Андрей Петрович, хлопоты! А вообще, вы слишком любопытны и к тому же нетактичны, раз решились сказать даме, что она наступила вам на ногу. Ну не заметила она, так и ладно! Чего ж ей на это указывать?

— А я пошутил, Софья Николаевна!

— Что?

— Пошутил. Вы не наступали мне на ногу. И это обстоятельство еще больше подтверждает мои предположения, что вы чем-то очень озабочены, а может, и кем-то!

— Уж не вами, это точно! — ехидно ответила Софья.

После окончания вальса она увидела, что Павла Андреевича в зале нет, и отправилась на поиски. Проходя одну из комнат, где курили мужчины, громко спросила:

— Вы не видели Ратникова? Папа хотел с ним поговорить и велел мне его отыскать! — солгала она, чтобы оправдать свое любопытство.

— Да он только что был здесь, — ответил кто-то.

— Он со своим другом только что был в саду, — сказал вошедший в комнату гость Алексей Малюков.

Софья поблагодарила его и, не раздумывая, направилась к выходу.

«Мне надо с ним поговорить! — твердо решила она. — Я скажу ему, чтобы он сейчас же отправил Ку-Льюна в дом и остался со мной наедине».

Не успела она сделать и несколько шагов по дорожке сада, как ее заставил остановиться возбужденный голос Павла Андреевича.

— Хорошо, хорошо! Давай уедем отсюда сейчас же! — страстно полушептал он. — Я тоже ужасно по тебе соскучился! Только почему в твою гостиницу, а не ко мне?

— Потому, что мне завтра рано утром надо быть у Куренковского, а от гостиницы до его дома рукой подать.

Ее сердце бешено заколотилось, и она стала всматриваться в темноту, отыскивая силуэты говоривших. Павел Андреевич и Ку-Льюн стояли около жасминовых кустов.

— Но, Ку, как же мы на глазах у всех останемся на ночь в одном номере? — взволнованно спросил Павел Андреевич.

— А ты закажешь себе отдельный для отвода глаз, — засмеялся Ку-Льюн. И — о боже! — приблизился к Павлу Андреевичу и принялся его обнимать. Софья отказывалась верить своим глазам. Потом он стал его целовать! Ее возлюбленный со стоном отвечал на его ласки. Их руки в порыве страсти принялись шарить друг по другу, а тела все плотнее сближаться, и вскоре эти слившиеся воедино силуэты превратились в глазах ошарашенной Софьи в отвратительного двуглавого монстра с четырьмя шевелящимися конечностями, беснующегося в беззвездной темной ночи!

У нее был шок, она не знала, сколько времени простояла так, наблюдая за этой жутью, а очнувшись, обнаружила, что ее руки плотно зажимают рот. «Как хорошо, что я не закричала! — Это была первая возникшая в ее голове мысль. — Бежать! Скорее! Только тихо! Тихо! Обнаружить себя нельзя!» Почувствовав, как к горлу подступают рыдания и начинают душить слезы, она из последних сил приказала себе: «Нет! Нельзя! Потом, это потом!» Повернулась и, крадучись, стараясь ступать как можно тише, пошла назад к парадному входу.

К крыльцу она подошла с одной только мыслью — как бы незаметно подняться к себе и запереться в своей комнате.

ГЛАВА 21

Егор прибыл в Париж в середине дня. Было жарко. Июльское светило, зависшее в зените, пропекло город насквозь, и это не радовало. Несмотря на усиленную работу кондиционеров, и в самолете, и в аэропорту измучила духота. «Сейчас только в гостиницу», — решил он, благо, она была заказана им заранее. Влившись в разморенную толпу пассажиров своего рейса, он направился к стоянке такси.

В отеле «Марена», расположенном в двух шагах от Больших бульваров, Егор поспешно выполнил все формальности по заселению и очутился в превосходном одноместном номере. На ходу скинув с себя одежду, первым делом отправился в ванную. Два года назад в сентябре они с Флер жили именно в этом отеле, только в двухместном номере и на другом этаже. Они прилетали всего на пять дней на свадьбу двоюродного брата Флер Майка.

Дом Элизабет Ла-Пюрель находился на улице Эльзевира, в общем-то, не так далеко от отеля. Но Егор решил, что никуда сегодня не поедет. Закажет обед в номер, а потом с удовольствием отоспится. Однако после осуществления этих двух заветных желаний у него осталась еще уйма времени, и в половине шестого вечера он отправился на улицу Эльзевира испытать удачу. Подойдя к означенному в адресе дому, отыскал нужный подъезд и только было хотел нажать на кнопку домофона, как дверь с шумом открылась, и его чуть не сбил с ног подросток с взъерошенной, залитой гелем стоячей рыже-фиолетовой шевелюрой. Парнишке на вид было не больше пятнадцати лет. Вслед за ним тут же показалась девушка лет восемнадцати, которая крепко держала его за рукав джинсовой куртки и отчитывала на все лады. Из ее гневной со смачными ругательствами речи Егор понял только то, что отчитывает она подростка по-сестрински, на правах старшей. Мальчишка вяло огрызался, пытался вырваться и наконец изловчился, резко присел, высвободил свою плененную руку и дал стрекача. Она гневно выругалась, но догонять его все же не стала, а вошла в подъезд. Егор последовал за ней.

— Это ваш брат? — спросил он на своем плохом французском, глядя на нее глазами, полными сочувствия.

— А вы иностранец, что ли? — вместо ответа спросила девушка.

— Да.

— А, понятно! Да, он мой брат!

Подошел лифт.

— Вам на какой? — спросила девушка.

— На пятый, — ответил Егор.

И тут она внимательно окинула его взглядом, при этом нажав на кнопку под номером пять.

— Если вы к мадам Ренваль, то ее нет дома, я знаю.

— Нет, — улыбнулся Егор, — я к мадам Ла-Пюрель.

— К Ла-Пюрель? — удивленно воскликнула девушка.

— Да, а что, собственно, вас так удивляет? — спросил Егор, почувствовав, что она имеет какое-то отношение к нужной ему особе, и улыбнулся ей как можно любезней.

— Я… А ее тоже нет дома, — сказала девушка, слегка растерявшись.

— А кого еще нет дома в этом подъезде? — усмехнулся Егор, но, плохо владея французским, не очень отчетливо сформулировал свой вопрос.

Девушку явно забавляла беседа с обаятельным иностранцем.

— Как у вас с английским? — спросила она.

— Превосходно! — обрадованно ответил Егор.

— Тогда повторите еще раз свой вопрос на английском.

Егор повторил.

— В подъезде — не знаю! — улыбнулась в ответ его собеседница.

— А вы хорошо владеете английским? — в свою очередь поинтересовался Егор.

— Превосходно! — ответила девушка его же определением. — Я изучала его с первого класса в английской спецшколе, а теперь продолжаю заниматься тем же самым в колледже.

— Ну, тогда мне повезло.

— Вы так считаете?

— Если я скажу «да», это будет нескромно, но мне бы хотелось так считать!

В этот момент двери лифта открылись, и они вышли на площадку пятого этажа.

— Здесь только две квартиры. Мадам Ренваль и мадам Ла-Пюрель, — сказала девушка. — Я иду в одну из них, а вы?

— Я тоже.

— Угу! Ну, если вы не в квартиру мадам Ренваль, то, стало быть, в мою?

— Если вы имеете какое-то отношение к мадам Ла-Пюрель, то в вашу мне очень хотелось бы!

— Я ее дочь.

— Очень приятно! А как вас зовут?

— Николь.

— А меня Егор.

— Какое смешное имя! Я прежде никогда такого не слышала.

— Это исконно русское имя!

— Так вы русский?

— Да!

— Хм! Егор! — И Николь улыбнулась. — Ну что ж, приятно познакомиться, Егор, только в квартиру я вас не приглашаю.

— Это вполне осмотрительно с вашей стороны и похвально! — сказал Егор.

— Конечно! Я дома одна, — сообщила Николь в свое оправдание.

— Я вполне понимаю вас, Николь, но мне бы хотелось поговорить с вами. Может, выйдем на улицу?

— Ну что ж, пойдемте, — на удивление, быстро согласилась девушка, и они, снова вызвав лифт, покатили вниз.

Николь повела его во двор, где в тени деревьев пустовали две скамейки. Они присели на одну из них.

— Я вас слушаю, — сказала Николь и вопросительно на него посмотрела.

— Я прибыл из России, Николь, потому, что занимаюсь расследованием пропажи картины «Бэль», которая принадлежала вашей матери.

— Правда? — обрадовалась Николь.

— Совершеннейшая правда! И, как вы понимаете, мне бы очень хотелось увидеть мадам Ла-Пюрель.

— Но это сейчас невозможно! Она в отъезде.

— Где же она?

— В Ницце.

— В Ницце? — огорченно воскликнул Егор. — Но по моим сведениям она должна была находиться дома.

— Да она никуда и не собиралась после возвращения из России. Эта страна была завершающей в нынешнем выставочном сезоне. Поездка в Ниццу совсем не планировалась. Дело в том, что там живет наша престарелая родственница, у нее случился инфаркт, и она сообщила об этом маме. Та сорвалась на следующий же день.

— Ах, какая жалость! — огорчился Егор. — И когда же она вернется?

— Сказала, что пробудет там до тех пор, пока Августина не поправится.

Егор умолк, соображая, что ему делать дальше. Отправиться в Ниццу? Но какой смысл, если он там сможет только поговорить с Элизабет, и все. Ведь зацепиться за что-то существенное можно только здесь, в Париже. Только здесь имеет смысл искать доказательства истинного авторства «Бэль» и следы картины.

Николь с сочувствием на него посмотрела.

— А вы надолго в Париж? — спросила она.

Егор грустно покачал головой:

— На неопределенный, но не на долгий срок.

— Так, может, пока я смогу вам чем-то помочь, а потом, глядишь, и мама вернется!

— А почему бы и нет? — с надеждой воскликнул Егор, понимая, что если эта девочка хоть что-нибудь знает, то ее раскрутить будет гораздо легче, чем мадам Ла-Пюрель. — А почему бы и нет! — повторил он теперь уже утвердительно. — Я уверен, что сможете!

— Ну тогда я к вашим услугам! — согласилась Николь не без удовольствия, и Егор, не теряя времени, принялся излагать ей суть дела:

— Понимаете, Николь, кража картины могла произойти не только в корыстных целях. Согласитесь, что на этот счет могут существовать и другие версии. И я полагаю, что прежде чем приступить к их разработке, необходимо узнать, откуда в коллекции вашей матери появилась картина. И это самое главное, ради чего я прибыл сюда.

— А вот тут я должна буду вас разочаровать, — сказала Николь. — Думаю, мама этого не знает, так же как и я.

— Почему?

— Почти все картины нашей коллекции были приобретены очень-очень давно прадедом бабушки Лилиан. И, думаю, на вопрос, откуда появилась эта картина, не сможет ответить даже она.

— А что, она жива?

Николь возмущенно вскинула голову:

— С чего бы ей не быть живой?!

— Простите, Николь! Это было невежливо с моей стороны.

— Ничего! — снисходительно улыбнулась девушка. — Она жива. Ей восемьдесят один год, и она еще в здравом рассудке.

Егор призадумался.

— А может, с вашей бабушкой Лилиан все же стоит поговорить?

— Отчего же нет? Поговорить можно! — Николь взглянула на часы. — Она живет в пригороде Фонтенбло, в нашем родовом поместье, но сегодня отправиться туда я уже не смогу, к сожалению. У меня на сегодняшний вечер определенные планы.

— А как насчет завтра? — спросил Егор.

— Завтра я в общем-то свободна.

Они договорились поехать в Фонтенбло на следующий день в одиннадцать часов утра. Раньше Николь ехать никак не желала.

— Сегодня я занята допоздна, — пояснила она, — да и Жерар наверняка заявится только под утро. Я не смогу уснуть до тех пор, пока не буду знать, что он дома. — Она тяжело вздохнула. — Пока мама в Ницце, он совсем отобьется от рук!

Они условились встретиться на Лионском вокзале ровно в одиннадцать часов утра следующего дня и на том расстались. Егор отправился в отель. Всю дорогу, пока до него добирался, он думал о Яне. Мысли о ней не покидали его с тех пор, как они попрощались. Образ Яны, запечатленный в памяти в последний миг их прощания, никак не хотел исчезать, и даже угрызения совести из-за Флер, о которой он должен был бы думать, не могли стереть его. Скорей, скорей прийти и позвонить!

Расстояние от метро до отеля он преодолел за считанные минуты, а потом, ожидая лифта, безотчетно переминался с ноги на ногу, сетуя на задержку, по коридору от лифта до своего номера он почти бежал.

— Алло! — услышал он в трубке голос Яны сквозь удары своего сердца и почувствовал, как оно замерло. Ему показалось, что она произнесла свое «Алло!» тоже с волнением, с сиюминутной готовностью ответа, которая происходит, как правило, после длительного ожидания желанного звонка. «Кажется… или? — засомневался он. — Да нет, скорее всего, не кажется! Она ждала звонка! Конечно! Она волнуется! Как и я».

— Алло! Яна, добрый вечер!

— Здравствуй, Егор! Как ты? Как долетел?

— Нормально!

— В каком отеле поселился?

— В «Марене», на Больших бульварах!

— Как Париж?

— Передает тебе привет!

— Спасибо ему!

— А меня неприветливо встретил ужасной жарой!

— Это кому как! Я бы, например, приняла жару за его чрезмерную ласку! — Яна засмеялась. — Ты уже звонил Егору Алексеевичу?

— Нет пока, решил, что сначала поговорю с тобой. Ведь он все равно не скажет правды о своем состоянии.

— Я заходила к нему два раза. Чувствует он себя хорошо! Так что не волнуйся! К тому же сегодня у него был врач. Я и с ней поговорила. Она сказала, что с ним пока все в порядке.

— Спасибо, Яна!

— А с Ла-Пюрель ты еще не встречался?

— Вот тут мне не повезло! Она уехала в Ниццу. Здесь, в Париже, только ее дети. Так что придется мне ее теперь дожидаться.

— Сколько же?

— Понятия не имею!

— Егор Алексеевич расстроится! — сказала Яна.

— А я пока ему ничего не скажу. Вдруг она на днях вернется.

— Ладно, что мне ему передать, Егор?

— Ничего, я ему сам позвоню.

— Тогда до свидания!

— До свидания! Я тебе завтра позвоню, хорошо?

— Конечно, ты же обещал звонить каждый день, так что не забудь!

Егор отключил мобильник и, повернувшись, чтобы пройти в глубь комнаты, наткнулся на свое отражение в зеркале.

— Фу! Ну и рожа! Не увидев, ни за что не представишь! Счастливая и глупая, как у инфантильного дурачка или у сытого гиппопотама! — громко воскликнул он. — Вот бы Яна сейчас на меня взглянула! Да не дай бог!

И в голове вновь зазвучали ее слова: «Ты же обещал звонить каждый день, так что не забудь!»

Он шумно вздохнул от радости и, плюхнувшись на кровать, раскинул руки во всю ее ширину, словно хотел распахнуть обуявшему его счастью свои объятия. Глаза закрылись сами собой, и он постарался представить лицо Яны, когда она это сказала. Так, глаза. «Лукавые? Счастливые? — И тут же сделал себе замечание: — Не обольщайся! Ишь чего захотел! Полные ожидания? Опять не обольщайся! Это почти то же, что и счастливые! Озорные, шутливые? Вот это, скорее всего!»

Зазвонил мобильник.

— Дед! — улыбнулся Егор. — Его позывные!


…Купив два билета до Фонтенбло, Егор отправился на перрон, где они с Николь договорились встретиться. Она оказалась довольно пунктуальной, явилась к одиннадцати десяти. Егор сначала ее не узнал. Выглядела она совсем не так, как вчера. На ней была облегающая открытая тенниска темно-лилового цвета и короткая белая юбка. Белые босоножки на высоком каблуке подчеркивали стройность ног, на голове красовалась шапочка-панама с широким козырьком. Свои вьющиеся рыжие волосы Николь собрала в «хвостик», который заманчиво выглядывал из-под панамы, легкий макияж лишь слегка подчеркивал приятные черты лица. «Ну надо же! — удивился Егор, вспоминая ее вчерашнюю, выскочившую вслед за братом в джинсах, бесформенной оранжевой футболке и с сердитым лицом. — Да она почти красавица!»

— Привет! — Николь по-приятельски подставила ему щеку для поцелуя.

— Привет! — чмокнул ее Егор.

— Нам лучше отправиться на середину платформы. Оттуда ближе до стоянки автобуса.

— Нам еще и на автобусе ехать?

— Совсем чуть-чуть, всего три остановки, минут по пять!

Поезд подошел вовремя, и они, войдя в вагон, уселись на мягкие сиденья друг против друга. До Фонтенбло было около часа пути.

— Я позвонила бабушке, — сообщила Николь, — нас ждут!

— Ты часто ее навещаешь?

— Нет, конечно! Поэтому ждет она нас с нетерпением. Думаю, даже испечет свой фирменный пирог с творогом и курагой.

— Здорово! — сказал Егор.

— Подожди, пока не стоит обольщаться! Это ведь только мое предположение. Лилиан в последнее время любит полениться, покапризничать! Как знать, расщедрится ли она на пирог!

Егор добродушно рассмеялся:

— Ничего! Уж лучше я пообольщаюсь сейчас, а потом как-нибудь переживу свое разочарование! Кстати, брат вернулся вовремя?

— У него без мамы «вовремя» не существует! Он вернулся в три часа ночи.

— Что у него за прикид такой? Особенно на голове?

— А у него манера такая — навешивать на себя всякую дрянь. Он то панкует, то рокерует, то под гома обрядится! А! — Николь досадливо махнула рукой. — Страшно мне за него! Брат все-таки!

— Ничего, подрастет и изменится!

— Если бы! Но ведь до этого он в любую историю может вляпаться!

— Гони от себя мрачные мысли, Николь! Советую! Может вляпаться, а может и нет! Чего зря переживать!

— Да, давай-ка лучше поговорим о картинах. Ты знаешь, я вчера вдруг вспомнила кое-что. Правда, не знаю, важно это для тебя или нет!

Егор заинтересованно взглянул на нее.

— Дело в том, что мама не всегда выставляла «Бэль». И не только ее, но и еще несколько картин, не то две, не то три. Я, правда, не знаю, какие точно! И вообще, картины наши стали путешествовать за пределы Франции только после смерти папы. При его жизни они вообще редко выставлялись, даже во Франции.

— Почему?

— Не знаю! Может, в этом не было необходимости.

— А сейчас есть?

— Думаю, есть. Это очень понадобилось маме.

— Понадобилось?

— Ну да! Она нашла в этом для себя хобби, отдушину, наконец, стала чем-то серьезно занята. Выставки — дело хлопотное, но привлекающее к себе массу народа, а значит, и общественный интерес к имени коллекционера. А мама моя, похоже, очень любит славу.

— А ты, Николь, как относишься к славе?

— Я? Я ее люблю! Да, люблю! Во всяком случае, я бы от нее тоже не отказалась! Только приобрести ее на таком поприще не желала бы.

— Почему?

— Но это же была бы не моя заслуга! Мне хочется достичь чего-то самой, но только без особого труда! Я ведь ленивая, в бабушку Лилиан. Так что слава мне не светит!

Егор улыбнулся:

— Похоже, так! Значит, ты вспомнила, что «Бэль» не выставлялась?

— Не выставлялась!

— Стало быть, имелись веские причины. Это ведь одна из самых лучших картин вашей коллекции, чего ж было ее не выставлять?

— Я полагаю, если эта веская причина и существовала, то о ней мог знать только папа.

— А когда он умер, Николь?

— Пять лет назад. У него был рак легких. Кстати, об этой причине ему мог рассказать либо дед Лион, его покойный отец, либо сама Лилиан.


…Родовое имение Ла-Пюрель находилось недалеко от парка Фонтенбло, ближе к его пейзажной английской части. Это был старинный двухэтажный дом белого цвета, выполненный в стиле классицизма, несколько раз реставрированный, но так и не доведенный до своего первозданного состояния. На эту мысль уже с первого взгляда наталкивали довольно броские детали — полуразвалившиеся колонны фасада, осыпавшаяся в нескольких местах штукатурка, остатки двух античных скульптур, некогда стоявших по обе стороны входа, с унылой неприглядностью напоминали о былом величии.

«И почему бы их совсем не убрать? — подумал Егор. — Хотя, как знать, может, как раз эта девочка Николь со временем захочет все восстановить. Может, каждое предыдущее поколение рассчитывало на силы и инициативу последующего. Авось восстановят, думали предки, с надеждой поглядывая на своих преемников, и оставляли руины в покое. А может, все это было им просто безразлично, как знать!

На пороге дома их встретила Лилиан Ла-Пюрель и манящий сдобный запах только что испеченного пирога. Николь, потянув носом, незаметно подмигнула Егору.

— Разочарования не будет! — шепнула она и повисла на шее старушки, награждая ее поцелуями.

— Как ты, Лилиан? Смотрю, уже вовсю ковыляешь! Никак, нога пришла в норму?

— Пришла, как же! Это я для тебя из последних сил стараюсь выглядеть молодцом! — Старушка прислонила свою трость к стене, а потом прошлась туда-сюда, слегка прихрамывая.

— Ну! Прогресс налицо! — воскликнула Николь и, подхватив Лилиан под руку, попыталась вовлечь ее в некий произвольный танец.

— Ты что, сумасшедшая? — воскликнула Лилиан. — Отпусти меня сейчас же!

— Ничего, ничего! — приговаривала Николь. — Ты еще и на свадьбе моей потанцуешь!

— А что, уже пора? — обрадовалась Лилиан и вопросительно взглянула на Егора.

— Нет! Он тут совсем ни при чем! — махнула рукой Николь. — Я просто так, к слову сказала.

— Жаль! — разочарованно изрекла старая Лилиан, бесцеремонно разглядывая Егора. — Очень жаль!

Они были похожи, внучка и бабушка, и не только внешне. В них присутствовало нечто общее, и прежде всего — прямота суждений. Это в первую очередь обратило на себя внимание Егора.

Фирменный пирог Лилиан был подан на десерт, а прежде старая дама накормила их картофельным супом, заправленным зеленью и трюфелями.

После обеда, дав старой даме немного передохнуть, Егор приступил к расспросам.

Лилиан не знала причины, по которой ее свекор Людвиг Ла-Пюрель запрещал сыну выставлять некоторые свои картины, но то, что запрещал, помнила точно.

— Оттого я и злюсь теперь на Элизабет, — в сердцах сказала старая дама. — Ведь я ее предупреждала! Чуяло мое сердце, что не следует нарушать установленные в семье правила! Ну почему было ей не оставить эти три картины в покое?! А теперь вот… — Лилиан махнула рукой совсем как Николь, заставив Егора невольно улыбнуться и этому сходству.

К его огорчению, Лилиан действительно мало что знала о коллекции картин, перешедших по наследству ее мужу. Сказала только, что она принадлежала его прадеду Семеону Травинскому, русскому по происхождению. Он был очень богат в свое время и в тридцатилетием возрасте неизвестно по каким причинам перебрался из России во Францию.

«Семеон Травинский! Значит, его русское имя Семен! — подумал Егор. — Уже тепло! Хотя это имя ни в письмах Софьи, ни в ее дневнике не упоминается».

Архивов никаких у Лилиан не имелось, единственное, чем она располагала, были старые фотоальбомы, причем один из них принадлежал лично прадеду ее мужа Семеону. Лилиан в свое время заинтересовалась личностью богатого предка, тогда-то Лион и показал ей фотоальбом со стершимися золотыми вензелями на обложке.

Лилиан заставила Николь достать эту семейную реликвию, бережно хранимую ею в большом коричневом чемодане, и они, усевшись втроем на диван в просторной гостиной, принялись его рассматривать. С пожелтевших от времени старых дагеротипных портретов на них смотрел загадочный коллекционер Семен Травинский. Облик его было довольно изящен. Небольшие, с прищуром глаза на узкоскулом удлиненном лице, аккуратно подстриженные небольшие усики, прямой нос, небольшой рот, тонкие, в ниточку, губы. Бороды Семен не носил. Он был сфотографирован и один, и с семьей, а также с друзьями, а может, и родственниками. Лилиан никого из них не знала, кроме жены Семена француженки Адель и дочери Аниты, которая приходилась бабкой ее мужу Лиону. Почти все фотографии были подписаны с обратной стороны. Правда надписи эти хранили в себе совсем ничтожную информацию, в основном дату и имя, в некоторых случаях, правда, какую-нибудь короткую крылатую фразу в качестве дарственной.

Они перешагнули за половину альбома, когда взгляд Егора наткнулся на фотографию, запечатлевшую двух молодых людей, один из которых был не то китайской, не то индусской наружности. Затаив дыхание, Егор осторожно вытащил фотографию и, перевернув ее, прочел: «На память Т. от Ку-Льюна».

Вот оно! Есть! Значит, перед ним был Ку-Льюн собственной персоной! Вот это удача! А этот второй, красивый и молодой?! Наверняка Павел Андреевич Ратников. Ах, как бы это узнать?!

— Егор, что с тобой? — спросила наблюдательная Николь, заметив, как изменилось его лицо, а на щеках от возбуждения выступил румянец. — Похоже, ты что-то нашел, или я ошибаюсь?

— Может, нашел, а может, ты и ошибаешься, — рассеянно сказал Егор. «О господи, ведь ей придется все это как-то объяснить! — подумал он. — И ей, и Лилиан! Ладно, это потом!» Окрыленный находкой, Егор принялся листать альбом дальше, но ничего интересного для него больше не было. И все же ему удивительно повезло. Теперь было окончательно ясно, что картины Ордынцева попали в коллекцию Травинского именно через эту пару.


Они с Николь пробыли в Фонтенбло до позднего вечера. Посетили английскую часть парка, увидели знаменитый пруд с карпами, одним словом, погуляли в свое удовольствие. У Егора было достаточно времени, чтобы придумать версию, предназначенную для Николь. Он сказал, что в деле о краже картины присутствует некий восточный след, оттого он и ухватился за эту фотографию.

— Хорошо бы определить второго. Его фамилия вполне может быть Ратников.

— Почему ты так думаешь?

— Я пока не имею права разглашать тайны своего расследования, — стараясь как можно искренней смотреть ей в лицо, сказал Егор. Вынужденная ложь тяготила его. Искренность девушки, ее желание помочь только усиливали эту тяжесть. — Прошу тебя, не задавай мне вопросы, на которые я не смогу ответить. Я чувствую себя очень неловко.

— Хорошо, только как я узнаю, на какие ты сможешь ответить, а на какие нет?!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Действительно! Ну сморозил чепуху! Каюсь! — сказал Егор сквозь смех.

В Париж они вернулись в половине одиннадцатого вечера, и Егор, придя в гостиницу, первым делом принялся звонить Яне, в который раз, несмотря на угрызения совести, откладывая звонок Флер на следующий день. Да и не только звонок! Он отодвигал на потом все, что их касалось. Все, что совсем недавно казалось ему очень важным, о чем он не мог думать без счастливой улыбки на лице — их помолвку, предстоящую свадьбу, будущую семейную жизнь. Ведь они с Флер даже спланировали, что у них будет двое детей! А теперь? Теперь он не мог думать об этом и не знал, что ему с этим делать.


В Фонтенбло ехать больше было незачем, старая Лилиан рассказала все, что знала, и обещала позвонить в том случае, если вдруг вспомнит что-то новое. Николь предложила Егору безумный на первый взгляд план по розыску предполагаемого Ратникова.

— Надо отыскать всех Ратниковых, живущих во Франции. Будем надеяться, что с такой фамилией их много не наберется, — сказала она. — Современная компьютеризация позволит сделать это довольно быстро, следует только обратиться в соответствующее агентство, а получив адреса, разослать всем этим Ратниковым копии фотографии с каким-нибудь жалобным письмом по розыску родственников. Письмо можно написать одно, с неким обобщенным текстом, и размножить. Как знать, может, у кого-то из них и найдется такая же фотография?

Егор с восхищением посмотрел на Николь:

— И ты еще говоришь, что слава тебе не под силу! Ты же придумала гениальный план, и заметь, без особого труда!

— О! — воскликнула польщенная девушка и манерно приложила руку к груди.

Николь сообщила ему также, что у ее матери имеются какие-то документы, касающиеся коллекции, однако хранятся они в спецквартире, там же, где и самые редкие картины. Но квартира находится под охраной. Элизабет бывает там очень редко, а сама Николь и вовсе не кажет туда носа.

— До возвращения мамы я все равно не смогу туда попасть, — сказала она. — Во-первых, нам с братом это запрещено, а во-вторых, я не знаю даже, какие там коды и где хранятся ключи.

Егор вынужден был ждать возвращения Элизабет Ла-Пюрель да надеяться, что кто-нибудь из французских Ратниковых пришлет ответ на письмо. Они с Николь занялись поисками подходящего розыскного агентства, составлением письма и размножением фотографий.


Жара, раскалившая Париж, сжалилась наконец, уступив место обильному ливню, не прекращавшемуся вот уже несколько часов. И, несмотря на то что ливень принес желанную прохладу, им с Николь он спутал все планы.

Она позвонила Егору накануне вечером и предложила поехать погулять. Ей захотелось устроить ему экскурсию по набережной Сены и непременно прокатить на речном трамвайчике.

— В такую жару эта прогулка самая что ни на есть подходящая. Поехали, а то мы совсем закисли с этими картинными делами! А потом закатимся в какую-нибудь прибрежную кафешку, и я познакомлю тебя с прелестями парижской кухни.

Егор был смущен:

— Я и так запряг тебя почти на целую неделю, а уж если ты, помимо дел, еще и на экскурсию меня поведешь, не знаю, как я буду с тобой расплачиваться.

Николь лукаво усмехнулась:

— Не волнуйся, без расплаты не останешься. Я что-нибудь придумаю.

Дождь сорвал им эту запланированную прогулку, но Николь, дождавшись вечера, снова позвонила:

— Послушай, Егор, у моей подруги сегодня намечается небольшая тусовочка. Ты не мог бы составить мне компанию?

Егор растерянно молчал.

— Ну… — замялась Николь, — прошу тебя. Я хочу, чтобы ты в этот вечер побыл моим козырем.

— Что, что?

— Что, что! Я хочу козырнуть тобой перед друзьями!

— А я подхожу на эту роль?

— Вполне!

— Понятно! А кроме меня козырнуть некем?

— Ты хочешь меня обидеть этим вопросом?

— Прости, Николь, я не подумал!

— Ладно, не выпендривайся со своими извинениями! Ты прав, мне не с кем туда пойти. Сейчас не с кем! — сделала она акцент на слове «сейчас». — Но дело даже не в этом. Там будет мой бывший парень со своей новой подружкой, и я хочу показать ему, что мне на него наплевать. Для меня это важно, понимаешь?

— Понимаю! А тебе и впрямь на него наплевать или нужно только сделать вид, что наплевать?

— Думаю, твой первый вариант подходит больше, но он еще окончательно мною не утвержден!

— Ясно!

— Ну так что, пойдешь?

— Конечно! Разве я могу отказать такому прелестному, несостоявшемуся на сегодняшний день экскурсоводу! Выходит, теперь не ты меня поведешь гулять, а я тебя!

Николь усмехнулась:

— Выходит, так!

Подружка Николь жила в соседнем подъезде.

— Везучая! — сказала Николь. — Совсем недавно в наследство от деда ей досталась квартира.

Лайза, так звали хозяйку, встретила их приветливой улыбкой и тут же бесцеремонно спросила:

— Николь, с кем это ты?

— Мой новый бойфренд! — представила Егора Николь на американский лад. — Между прочим, русский!

— Русский? — удивилась Лайза. — Ничего себе! И где же вы с ним перехлестнулись?

— А я на прошлой неделе ездила в Ниццу к Августине. Там на пляже мы и познакомились, — солгала Николь.

Лайза, не спуская заинтересованного взгляда с Егора, пригласила их пройти в комнату. Николь встретили бурные, восторженные приветствия друзей. Она представила им Егора и, усадив его на диван рядом с двумя подружками, демонстративно уселась к нему на колени.

— Моего бывшего пока еще нет! — шепнула она ему на ухо.

Бывший явился только через полчаса. Его новая девушка оказалась вовсе не красавицей, увидев Николь, она недовольно взглянула на своего кавалера, напряглась.

— Расслабься, — шепнул ей Егор, — иначе у тебя ничего не получится.

— А разве я напрягаюсь?

— Еще как!

Тусовка началась с принятия спиртного, которого у Лайзы было заготовлено довольно много. Потом танцевали. Николь старательно льнула к Егору и громко смеялась, якобы реагируя на его шутки и комплименты.

— Мне кажется, что ты переигрываешь, — заметил Егор.

— Ничуть! Он же ничего не замечает! Даже не смотрит в мою сторону!

— Замечает! Просто старается не показывать ни тебе, ни своей девушке! — сказал Егор и почувствовал, как Николь передернуло от последних слов.

— Ты думаешь?

— Уверен! Я просто ставлю себя на его место и прислушиваюсь к своим чувствам.

— Оригинально и в то же время просто! И что они говорят, твои чувства?

— Ну, прежде всего он удивляется, как быстро ты нашла ему замену, и в душе его возникает протест. Ведь обычно партнер, даже несмотря на то, что сам, по своей собственной инициативе идет на разрыв, по инерции все еще продолжает считать бывшего возлюбленного своей собственностью.

— С какой это стати?

— Со стати элементарного человеческого эгоизма, присущего каждому из нас.

— Ну и…

— Ну и, видя, как этой собственностью, в общем-то ему уже ненужной, интересуется кто-то другой, невольно начинает нервничать, заводиться, порою даже самому себе не отдавая отчета почему!

— Ты намекаешь на то, что он может приревновать меня к тебе уже будучи с этой?

— Что-то в этом роде с ним и происходит сейчас.

Николь заметно повеселела.

— Ну и о чем еще он, по-твоему, думает? — спросила она, ожидая ответа с предвкушением удовольствия.

Егор улыбнулся, поглядывая на ее горделиво вздернутый носик.

— А он ничего, ее новый бойфренд, — думает он дальше. — Это я, значит. Как, ничего?

— Ты у меня спрашиваешь? — удивилась Николь.

— Ну да!

— Ну… — Николь, отстранившись, окинула его оценивающим взглядом. — Ничего! Очень даже ничего. Красавец мужчина! Ладно, что дальше?

— Дальше? Бойфренд ничего, она, то есть ты, ему нравишься. То бишь смогла заслужить симпатию такого красавца мужчины. Смеется, значит, счастлива! Но если он заметит, что ты делаешь это преувеличенно, напоказ, сразу поймет, что стараешься только ради него, и тогда ни о чем таком он думать не станет, как бы тебе этого не хотелось!

— Понятно. А если увидит, что не напоказ?

— Тогда другое дело. Тогда ты можешь считать, что своего добилась.

— Чего?

— Как чего, того, зачем сюда пришла! Показать ему, что теперь тебе на него наплевать.

Николь грустно усмехнулась.

— Что? — спросил Егор. — Разве ты пришла сюда не за этим?

— Я думала, что за этим, а теперь и сама не знаю зачем!

— Зато я знаю.

Николь вопросительно на него посмотрела.

— Тебе просто захотелось его увидеть.

— Сомневаюсь насчет того, что захотелось, скорей всего, мне просто нужно было его увидеть!

— Да какая, в сущности, разница?

— Существенная!

— Объясни!

— Захотелось — это когда невмоготу и ты с этим ничего не можешь поделать! А нужно — это чтобы сделать выводы о своем к нему отношении!

— О! Николь, да ты прирожденный философ, коль с такой логической легкостью развела эти два однозначных понятия.

Николь улыбнулась:

— Ты мне льстишь!

— Нисколько! — сказал Егор. — Ну и как? Удалось тебе сделать выводы о своем к нему отношении?

— Вполне! — засмеялась Николь.

— И что же?

— Ничего! — Она хитро улыбнулась. — Давай уйдем отсюда?

— С удовольствием! — обрадовался Егор, которому уже не терпелось поскорей вернуться в гостиницу и позвонить Яне. «Благо, что провожать всего-то до соседнего подъезда», — с облегчением подумал он. Но не тут-то было! В планы Николь сейчас не входило расстаться с ним, и она затащила его к себе на чашку кофе, не приняв никаких возражений. На столе появился коньяк. Решительный блеск глаз Николь натолкнул Егора на мысль, что кофе — всего лишь предлог, прелюдия… Он тут же, как практичный торговец, принялся рассуждать, что будет в случае, если он решится ей отказать. Вывод напрашивался сам собой — все наработанное рухнет в единочасье, только и всего.

Николь, разогретая приличной порцией коньяка, уселась к нему на колени и, запустив руки в волосы, принялась нежно теребить их. Егор взял ее лицо в свои ладони и, повернув к себе, спросил:

— Ты уверена, что тебе это нужно?

— Уверена! — смело ответила она. — Мало того, мне это просто необходимо!

— А я…

Николь перебила его, не дав договорить:

— Можешь ничего не объяснять. Я не собираюсь строить относительно тебя далеко идущие планы. Согласись, с моей стороны было бы глупо думать, что у тебя никого нет.

Егор налил ей и себе коньяка:

— За тебя, Николь! За твою смелость! Знаешь, твоя прямота импонировала мне с самого первого дня нашего знакомства.

— Ну что ж, я рада, что хоть этим тебе понравилась!

— Но почему только этим? Я еще даже не начал перечислять все остальное.

Девушка закрыла ему рот рукой:

— Не напрягайся!

Они выпили, после чего Николь по-хозяйски взяла у него фужер, поставила на стоящий рядом журнальный столик, отломила ломтик шоколада, сунула его в рот Егору и, потянувшись к настольной лампе, щелкнула выключателем.

…Николь отдавалась ему просто, без стеснения, так, словно они занимались сексом уже не в первый раз. «Этой девочке будет легко в жизни, у нее нет комплексов, — подумал Егор. — Она не копается в себе, не создает ненужных проблем, и это при том, что совершенно неопытна в сексе! Другая на ее месте, несомненно, вела бы себя иначе».

Они расстались за полночь. Егору пришлось вызвать такси, чтобы добраться до гостиницы. Войдя в номер, он посмотрел на часы. Яне звонить было поздно, и он, раздосадованный, отправился в ванную. И тут ему позвонила Флер. Узнав ее позывные, Егор почувствовал, как на сердце наваливается тяжесть. Вздохнув поглубже, он нажал кнопку приема.

На этот раз Флер разразилась упреками, и Егору ничего не оставалось, как начать утешать ее и просить прощения.

ГЛАВА 22

Граф Травинский покинул Россию в тридцатилетием возрасте только по одной причине. Он влюбился. Его избранницей стала девятнадцатилетняя балерина Адель Горнье. Увидев ее на гастролях в Мариинском, он потерял голову, совсем этого от себя не ожидая и не ведая о том, что судьба его решена. Ухаживания за балериной продолжались полтора года. Граф следовал за ней повсюду, не пропускал ни одной страны, где проходили спектакли с ее участием. Родители графа негодовали. Влюбиться в балерину и относится к этому вполне серьезно! Отец, Александр Тихонович Травинский, богатейший человек и дальний родственник Юсуповых, сказал, что не позволит сыну вступить в брак с этой девицей, а если сын сделает это против его воли, пусть катится из России ко всем чертям, чтобы не позорить фамилию.

Семен сделал свой выбор. Тогда отец пообещал лишить его состояния. Пообещал, но не успел. Болезнь непонятного происхождения, мучившая его последние четыре года телесной немощью, усугубил вопиющий поступок единственного сына, и он скончался, даже не дотянув до известия о состоявшейся свадьбе. Мать Семена, графиня Наталья Дмитриевна, оставшись в горестном одиночестве после смерти мужа, довольно быстро смирилась с фактом женитьбы сына. Да и что ей было делать? А как только Семен сообщил ей о рождении внучки Аниты, Наталья Дмитриевна уехала во Францию, где три года спустя сын и похоронил ее. В Россию Семен не возвращался, считал, что не имеет права, раз такова была воля покойного отца, чья смерть, несомненно, ускорилась его непростительным, с точки зрения родителя, поступком.

Коллекцию картин начал собирать еще отец Семена, и эта страсть передалась ему. Причем со временем она превратилась прямо-таки в манию! Будучи очень богатым, Семен имел возможность покупать самые хорошие работы. Причем если понравившаяся картина уходила у него из-под носа, он, словно притаившийся маньяк, ждал удобного случая, чтобы предпринять очередную попытку к ее приобретению. И в большинстве случаев ему это удавалось. Чем дольше он охотился за своей добычей, тем значимее для него становился объект его охоты. Шла своеобразная азартная игра.

В сорокасемилетнем возрасте Семен заболел, и судьба забросила его в Тибет на лечение к Великому Ламе Сю-Алыму. Там он и познакомился с его племянником Ку-Льюном, а также с Павлом Андреевичем Ратниковым, который в то же самое время находился на лечении у Великого Ламы. Тайну запретной любви этих двоих граф Травинский узнал случайно. Однажды ночью ему не спалось, и он, выйдя из своей кельи, отправился на прогулку. Ночь была лунная, и долина, освещенная бледным светом, поманила его к себе, словно лунатика. Он и сам не понимал, зачем отправился в такую даль. Но захотелось, ничего не поделаешь! Взял да и пошел, мимоходом спросив у себя — а не гипнотическое ли влияние Сю-Алыма толкает его на такие подвиги?! Нагулявшись вволю и почувствовав здоровую, обещавшую хороший сон усталость, он отправился в обратный путь более кратким путем, который пролегал мимо небольшого полуразрушенного строения, расположенного в полумиле от подножия монастыря. Приблизившись к нему, он услышал шорохи и стоны, не затихшие даже при его приближении, и, поняв, что находящиеся внутри пока его не заметили, замер на месте. Стоны не прекращались, они, наоборот, становились все более нарастающими в своей страсти, и графу стало ясно, что процесс, происходящий внутри, приближается к своему кульминационному моменту. Но вот что странно! Граф слышал только мужские стоны! Два разных мужских стона! Точно, мужских! Сомнений быть не могло! И тогда, одолеваемый любопытством, он, едва ступая, подошел поближе и заглянул внутрь. Луна, подарившая и этому любовному алькову свое щедрое сияние, открыла невообразимую картину. На полу в объятиях друг друга возлегали двое мужчин и предавались любовным утехам на свой мужской лад!

«О боже! Это же Ку-Льюн и Ратников!» — едва сдержавшись, чуть не воскликнул граф, узнав мужчин. Он повернулся и тихо ушел, так и оставшись незамеченным.

Эту чужую тайну граф Травинский хранил несколько лет, до тех самых пор, пока судьба не подбросила ему возможность ею воспользоваться. Граф периодически наведывался в Тибет для поддержания здоровья, во всяком случае, не реже одного раза в два года. И его очередное посещение однажды совпало с периодом, когда в монастыре находился художник Николай Ордынцев. В этот момент он как раз заканчивал свою последнюю картину «Бэль», а две другие пока красовались на стене самой большой монастырской кельи. Травинского эти картины сразили наповал, и он, в силу своих принципов, решил, что выкупит их у художника за любую цену. Однако не тут-то было! Ордынцев и слышать не хотел об этом. «Любые другие, те, что у меня дома, пожалуйста, — любезно предлагал он графу. — Эти же продаваться никогда не будут!»

И вот тут Травинский, принявшийся наводить справки о художнике, узнал, что тот попал к Сю-Алыму по рекомендации Павла Андреевича Ратникова, который был хорошим другом его зятю. А дальше… Дальше не трудно догадаться, к чему привела Травинского его мания! Граф отправился в Москву к Ратникову и выложил ему все, что знал о них с Ку-Льюном. Ратников посерел от этого сообщения и сказал, что готов любой ценой расплатиться с Травинским за сохранение тайны.

— Три картины Ордынцева — цена вашей тайны, мой друг, — ласково, по отечески, сказал ему Травинский. — Я готов заплатить за них любую цену, но как они окажутся у меня, ваша забота.

План похищения картин с помощью Софьи пришел им с Ку-Льюном на ум сразу же. Ратников знал, что она без памяти в него влюблена и что ради этой любви решится на все. Травинский же, как и обещал, отвалил им хороший куш, который эти двое, присовокупив к состоянию Павла Андреевича, использовали на свое обустройство во Франции. Для отвода глаз любовники приобрели себе по отдельному дому в окрестностях Лиона и еще на протяжении восьми лет продолжали свои отношения, до той поры, покуда один из них, а именно Ку-Льюн, не погиб. Причиной смерти тибетца стала банальнейшая случайность. Он был застрелен в китайском ресторане, где случайно оказался во время чьей-то чужой разборки.

Смерть любимого Ратников оплакивал два года, а потом женился на тихой, скромной неказистой француженке Люсьене Де Гискур. Какая ему была разница, как она выглядела! Главное, что Люсьена была богата. К тому же, как ни странно, но Ратников стал чувствовать необходимость в ребенке, ему хотелось о ком-то заботиться, Люсьена же этим «кем-то» быть никак не могла. Вскоре у них родилась дочь Луиза, Лу, как называл ее Павел Андреевич, который не чаял в ней души, а еще через два года Бог наградил их сыном Пьером.

С Травинским они, как и прежде, оставались друзьями. Правда, скорее друзьями по принуждению, но, что поделаешь, и такое в жизни случается! А Травинский, надо отдать ему должное, обещание свое сдержал и больше никогда не шантажировал ни Ку-Льюна, ни Ратникова. Сам же он, вопреки ожиданию, радости от приобретения ордынцевских картин так и не получил. Он не смел обнародовать краденые шедевры, а значит, не мог увидеть желанную, сладкую для него зависть в глазах ценителей искусства и коллег-коллекционеров. А ведь это было для графа самое главное. А потом так и повелось у Травинских: три эти картины всегда считались неприкосновенными, что и исполнялось свято из поколения в поколение. Причины этого толком никто не знал, ведь факт их кражи граф Травинский утаил даже от собственной жены. Он сказал ей, что приобрел эти картины в Китае за большие деньги. На вопрос же Адель, почему он утаивает их, намекнул на особый таинственный ореол, окружающий три эти картины. Якобы, по восточному поверью, не следует «предъявлять» их чужим завистливым глазам во избежание всяческих неприятностей. Адель, не будучи наивной дурочкой, конечно же догадывалась об истинной причине утаивания картин, однако в угоду мужу поддерживала его версию, которая со временем, поистершись в подробностях, превратилась в прочное суеверие потомков. Элизабет Ла-Пюрель, в отличие от предков мужа, была совсем не суеверной и первой нарушила запрет, решив поставить крест на фамильной легенде.

ГЛАВА 23

Яна прибыла в Париж в половине восьмого вечера и отправилась в отель «Марена», где у нее был забронирован номер. Какие чувства несла она на встречу с Егором вместе со своим небольшим багажом, в недрах которого лежало то самое темно-синее платье-стрейч, которое очень ей шло и которое она не решилась надеть на ужин? Она то стремительно шагала навстречу короткому счастью, возможно ожидавшему ее за стенами этого большого гостиничного здания, и, охваченная любовью, ощущала непомерную, не умещающуюся внутри нее радость, выплескивающуюся глупыми лучезарными улыбками. Она одаривала ими недоумевающих прохожих, то, наоборот, замедляла шаги в нерешительности и, беспомощно вскидывая глаза, вопросительно поглядывала на окружающих — граждане, что же я делаю, а? Однако любовь заставляла ее отбрасывать и страхи, и сомнения. Он конечно же позвонит ей, как всегда, вечером. Хотя вчера первый раз за прошедшую неделю почему-то не позвонил. «Интересно, почему? Да мало ли почему!» — пыталась отмахнуться она, но тревожная тень подозрительности не уходила, притаилась где-то в глубине ее сознания и замерла маленькой, едва саднящей занозой.

Итак, несмотря ни на что, надо рассчитывать на то, что он все-таки позвонит сегодня. И Яна принялась мысленно выстраивать их диалог.

— Привет! — скажет Егор.

— Привет! — ответит она.

— Как дела? — спросит он, как обычно.

— Ты насчет Егора Алексеевича?

— Ну, в общем, и насчет него тоже! — ответит Егор.

— Не знаю! — хитро засмеется она. — Сегодня, наверное, придется спросить об этом у моей мамы.

— Почему?

— Потому! — Тут она непременно выдержит паузу. — Потому что я в Париже, Егор!

А дальше? Какова будет его реакция? Ведь все, что произойдет дальше, зависит именно от этой первой реакции! Он, конечно, очень удивится, но как? Если радостно, восторженно — это одно, а если… Но об этом Яна думать не хотела. И не думала.

Она вошла в отель и, оглядевшись, направилась к администратору, на ходу доставая из сумочки документы. И вдруг… Ей послышался смех Егора. Он был негромкий и прозвучал где-то совсем рядом. Яна даже не сомневалась, это был именно его смех! Как она могла его не узнать!

Яна обернулась. Егор шел от лифтов, и не один. Его сопровождала высокая рыжеволосая девушка, которая… О господи! Которая по-хозяйски держала его под руку! Флер! Она приехала к нему в Париж! Вот оно что! Такого удара Яна никак не ожидала. Она почувствовала, как у нее похолодели руки, и чуть не выронила сумку.

Первой мыслью было — немедленно скрыться! Спрятаться, и побыстрей! Чтобы он не смог ее увидеть! Но, увы! Ситуация, как назло, была тупиковой. Она стояла посередине фойе, а вокруг не было ничего, что позволило бы схорониться хоть на какое-то время. Егор поднял глаза… Яна смотрела на него с таким выражением, которое ни он, ни сама она, ни кто другой не смогли бы определить одним словом. В ее глазах было все — недоумение, стыд, боль — плоды ее рухнувшей надежды!

— Яна! — услышала она его удивленный радостный возглас. — Яна!!! — И он стремительно направился к ней, невольно увлекая за собой и «прилипшую» к нему спутницу.

Яна стояла как парализованная, не в силах справиться с собой, и продолжала смотреть на него, не отрываясь, до тех пор, пока не ощутила жар его ладоней на своих похолодевших руках.

— Здравствуй, Егор! — хрипло произнесла она и только тут, стараясь взять себя в руки, криво улыбнулась.

Егор моментально все понял и, чтобы прояснить обстановку, которая в прямом смысле слова должна была привести Яну в чувство, представил ей отлепившуюся наконец от его руки удивленную Николь.

— Яна, познакомься, это дочь Элизабет Ла-Пюрель, ее зовут Николь, — сказал он по-русски.

— Что? — невольно воскликнула Яна, и краска стыда за свое состояние, которое он наверняка разгадал, тут же залила ей лицо. — Дочь Элизабет Ла-Пюрель? — растерянно переспросила она и, повернувшись к девушке, улыбнулась, а потом, к удивлению Егора, представилась ей на французском языке.

— Ты говоришь по-французски? — спросил Егор.

— Конечно, я же МГИМО закончила!

— Как поживаете, Николь? — вновь обратилась она к девушке, рассчитывая увидеть на ее лице по меньшей мере доброжелательное выражение и услышать подобающий вежливый ответ. Однако Николь, напротив, одарила ее холодным взглядом:

— Вам и впрямь интересно или вы спрашиваете из вежливости, из желания о чем-нибудь спросить?

«Угу! — отметила про себя Яна. — Да ты, девочка, глаз на него положила!»

И она, ничего не ответив Николь, метнула взгляд на Егора.

— Послушайте, — растерянно воскликнул он, не поняв последней фразы Николь, но отметив, что она была отнюдь не приветливой, — давайте говорить по-английски, а?

— О’кей! — сказала Николь и со свойственной ей бесцеремонностью обратилась к Егору: — Что же ты не сказал мне, что к тебе сегодня кто-то должен приехать?

«Кто-то!» Яне ужасно не понравилось это безликое определение, и волна возмущенного сопротивления поднялась у нее в груди. Она понимала, что этой рыжей захватчице просто очень хочется ее уязвить, и в общем-то не стоило огорчаться, но, призадумавшись, решила, что Николь права! Она действительно всего лишь «кто-то», это определение в данной ситуации ей и впрямь подходит! Вот если бы на ее месте оказалась Флер…

Егор между тем растерянно смотрел на Яну.

— А почему вы решили, Николь, что я приехала к нему? — ответила за Егора Яна вопросом на вопрос.

— Так вы что же, случайно здесь встретились? — растерянно, желая верить и в то же время совсем не веря в такое стечение обстоятельств, спросила Николь, которая на сегодняшний вечер уже выстроила определенные планы относительно Егора, а увидев Яну, вернее, увидев картину встречи этих двоих, мысленно распрощалась со своими прожектами.

— Конечно, случайно! — сказала Яна. — И, знаете, я сама удивлена не меньше вашего!

— Это правда, Егор? — с надеждой спросила Николь, глядя на него.

— Нет! Я так не думаю, Николь, — тут же разочаровал ее Егор. — Мне кажется, Яна приехала ко мне. Мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так.

Яна молчала, ликуя в душе, но, чтобы скрыть свои чувства, отвела взгляд.

— Все ясно, — с досадой сказала Николь. — Ладно, я пошла! — Она вырвала у него из рук довольно объемистую сумку. — Можешь не волноваться, письма я отправлю сама.

— Николь, подожди минуту!

Егор побежал вслед за ней. Яна видела, как он остановил ее около самых дверей, взял за руку, но о чем они говорили, не слышала.

— Послушай, Николь, — сказал Егор, догнав девушку, — помнишь, что ты вчера мне сказала?

— Что конкретно, я ведь о многом тебе говорила.

— О том, что с твоей стороны было бы глупо думать, что у меня никого нет!

— Ну так я же ушла! — Николь развела руками: чего, мол, тебе еще надо?

— Спасибо, Николь! И прости меня, ладно?

— Ты ее не ждал? — спросила Николь после некоторой паузы.

— Конечно нет!

— Тогда жаль, что она так рано приехала!

«Знала бы ты, как я этому рад!» — мысленно воскликнул Егор, готовый подпрыгнуть от счастья.

— Она кто?

— Та, которую я люблю.

— Вы не женаты?

— Нет.

Николь потупила глаза, скрывая досаду, но через мгновение вновь взглянула на него, пытаясь улыбнуться:

— Она красивая!

Егор промолчал.

Николь вздохнула.

— Ладно, я пошла! — сказала она.

— До свидания, Николь! Я позвоню тебе завтра.

Он вернулся к Яне, снял с ее плеча тяжелую сумку.

— Привет! — сказал он и улыбнулся. — Мне кажется, что я с тобой еще не поздоровался!

— Не поздоровался! — согласилась она и, робко заглянув в его глаза, увидела, что они светятся радостью.

— Ты где остановилась?

— В этом же отеле, я как раз собиралась оформить проживание.

— Здорово!

— Правда? — спросила она с недоверием.

— Яна, посмотри на меня! — Егор, нежно взяв ее за подбородок, приподнял голову, заставил заглянуть в свои глаза. — Неужели ты не видишь, как я тебе рад? Ты ведь решила устроить мне сюрприз?

— Да!

— Так вот знай, что это самый лучший сюрприз в моей жизни! Надеюсь, такое положение вещей о чем-то тебе говорит?

— Безусловно! А эта девушка Николь, она…

— Я переспал с ней вчера! Просто переспал, понимаешь?

— Это была ее идея?

— Да! Хоть мне такое признание и не делает чести!

Яна улыбнулась, сглотнула слезы. Слишком много всего навалилось на нее за эти несколько минут, и она просто обессилела, почти в мгновение пережив и боль, и разочарование, и чувство утраты, сменившиеся непомерной радостью, ощущением полного счастья!

«Вот это закалка!» — подумалось ей, и она произнесла это вслух.

— Что? — не понял Егор, который нежно обнимал ее дрожащими от волнения руками.

Яна опомнилась первой.

— Что же мы тут стоим? — воскликнула она, высвобождаясь из его объятий. — На нас, по-моему, уже все смотрят!

Получив ключи от ее номера, они направились к лифту.

— Ты, наверное, голодная? — спросил Егор.

— Еще бы! Я ужасно голодная, уставшая и желающая немедленно принять душ!

— О’кей! Тогда делаем так! Я провожаю тебя в номер, ты пять минут отдыхаешь… Надеюсь, хватит?

Яна засмеялась:

— Вполне!

— Потом принимаешь душ и ждешь меня!

— А ты?

— А я бегу к себе, привожу себя в порядок, — он брезгливо провел рукой по своему небритому лицу, — после чего захожу за тобой, и мы отправляемся ужинать.

— Отлично!


«…Интересно, какова мера полного счастья, которое может вместиться в человеческую душу, и чем его измерить?» — думал Егор, глядя на Яну, сидящую за столом напротив него. Ах, до чего же она была хороша! Чарующий блеск счастливых глаз, взгляд, устремленный на него, взволнованный, призывный, полный желания. Господи! Хватит ли у него сил дождаться окончания ужина!

Они заказали спаржу с тертым сыром под соусом бешамель, рыбное ассорти и к нему белое вино «Шабли», которое посоветовал официант. А из предложенных салатов Яну заинтересовал тот, который назывался «Аида».

— За тебя! — сказал Егор, протягивая бокал. — За сказку в Париже!

— За сказку? — удивилась она.

— А как еще назвать твое появление здесь? Я до сих пор не могу в это поверить! — Он коснулся ее щеки. — Ты не исчезнешь?

Яна улыбнулась:

— Не исчезну, даже не надейся!

Они выпили, и Яна с удовольствием принялась за еду. Егору же кусок в горло не шел. Он слегка притронулся к салату, потом поковырял вилкой рыбу.

— Ты не голодный? — спросила Яна.

— Голодный! Но вместо всего этого предпочел бы съесть тебя!

— Подожди немного! — засмеялась она. — Не лишай меня ужина, и вообще, мне здесь очень нравится!

Оркестр тихо исполнял легкое попурри из почти забытого Поля Мориа, и это было так здорово! Музыка так соответствовала их настроению, вину «Шабли», свету матового светильника, тусклому, с голубым оттенком, растекающемуся по стенам.

— Пошли потанцуем! — сказал Егор и взял ее за руку.

— Пошли! — обрадовалась Яна.

Он касался губами ее волос и слушал биение сердца или сердец — ее и своего — сейчас в этом было трудно разобраться!

— Яна?

Она подняла на него счастливые глаза.

— Если б ты знала, как много я хочу тебе сказать! Но, увы, как-то не получается, не могу подобрать нужных слов…

Захмелевшая Яна положила голову ему на плечо и тайно, с наслаждением, вдохнула аромат его тела.

— А с чувствами получается?

— Еще как! У меня уже не хватает сил их сдерживать!

— А я, оказывается, просто тебя люблю, и причем давно, с девяти лет! Вот такая выходит штука, Егор!

— Яна, Яночка! — Он крепко прижал ее к себе.

Музыка закончилась.

— Все, я больше не могу! — сказала Яна полушепотом. — Давай купим еще бутылку вина и пойдем.

— Ко мне или к тебе?

— Все равно! Здесь везде свободно!

— Свободно?!

— Конечно! Как ты думаешь, почему я примчалась к тебе в Париж?

Егор пожал плечами:

— Ну, скажем… Причин может быть много!

— Только одна! Ведь в Москве заняты теперь обе квартиры: в моей — мама, в твоей — Егор Алексеевич, вернее, ты в его!

Егор засмеялся:

— Действительно! И как я сразу не догадался!

Он повел ее в свой номер, но на полпути Яна вдруг остановилась:

— Знаешь, давай лучше ко мне.

— Почему?

— Я не подумала сразу, что нам может помешать дух этой рыжей Николь. Вы ведь возвращались сегодня из твоего номера?

— Да, но там мы только письма писали! — улыбнулся Егор.

— Это не важно! Пошли ко мне!

В лифте Егор приблизился к ней, обнял и нетерпеливо потянулся губами к ее губам. Яна нежно закрыла его рот ладонью.

— Подожди! Я слишком сильно этого хочу и потому не могу принять твой первый поцелуй вот так, наскоро, в лифте! Для этого я слишком сильно его желаю! А лифт ведь скоростной, сам понимаешь!

— Яночка, Яночка, Яна! — Егор весь дрожал от желания и, отняв ее руку от губ, принялся покрывать поцелуями ладонь, пальцы, запястье.

Лифт и впрямь быстро остановился, а может, им просто так показалось, как знать. Они были пьяными от любви, ошалевшими от предвкушения ее сладких даров, которые она сулила им всего через несколько мгновений. Нужно было только преодолеть расстояние от лифта до номера Яны, открыть дверь и потом снова ее закрыть…

Вознесся разом в мир блаженства,
Иль он вселился вдруг в меня
Всей глубиною совершенства,
Земные чувства ограня.
Сначала нежное касанье,
Слиянье губ и поцелуй —
Миг, уносящий в Зазеркалье,
В водоворот предстрастных струй.
Эти стихи Егор напишет на рассвете, когда Яна уже будет спать. А он просто не сможет спать! Он будет благодарить Бога, судьбу и весь белый свет за дарованное ему счастье! Он будет сидеть на полу у кровати Яны, глядеть на нее, спящую, улыбаться и писать эти стихи!


Егор улыбнулся, вспоминая быстрый шепот Яны:

— Не спеши, там сзади молния!

И он тут же нащупал заветный пластмассовый крючок. Раздался звук расходящейся молнии, быстрый, стремительный, нетерпеливый! Яна подняла руки — и платья нет!

— Яна, Яночка! Радость моя! — шепчет Егор, лаская губами ее груди.

Он редко писал стихи. Впервые это было в седьмом классе. И стихи его были тогда отнюдь не любовные. Он пытался сочинить поздравление на день рождения другу Веньке. Вторая попытка, уже довольно успешная, была в десятом классе. Он написал тогда несколько удачных, на его взгляд, лирических четверостиший в честь Леночки Агеевой, и вот теперь стихи родились снова. Они пришли сами, постучались в сердце, и оно им открылось!

Яна потянулась и перевернулась на другой бок. Егор замер на мгновение, словно испугался, что она может проснуться от шороха шариковой ручки по бумаге. Ее волосы разметались по подушке, губы застыли в счастливой полуулыбке.

Теперь ты спишь, и нежным нимбом
Тебя касается мой стих,
Кружит легко над изголовьем,
Наверное, уж в сон проник.
И снюсь тебе сейчас я принцем
Или героем, как всегда.
Теперь в Париже ты оставишь
Все эти сказки навсегда!
К тебе они ворвались былью,
Мгновенно чувства возродив,
Желаньем, страстью и любовью
Все детские мечты сменив.
Егор с удовлетворением перечитал последние строчки своего сочинения и отложил в сторону исписанный с двух сторон маленький листок бумаги. Ему захотелось принять душ, и он решил пойти в свой номер, чтобы не разбудить Яну шумом воды. Он оделся и тихо направился к двери, но в этот момент зазвонил телефон. Звук его раздавался из сумочки, которая лежала на стуле у кровати, и, хотя он был едва слышен, Яна все-таки проснулась.

— Это мама! — воскликнула она. — Я же совсем забыла ей позвонить! Бедная, наверное, всю ночь не спала!

Яна поспешно вынула мобильник:

— Алло! Мама!

— Алло! Яна! — взволнованно воскликнула в ответ Елена Васильевна. — Что случилось, я устала ждать твоего звонка!

— Мамуля, прости, так получилось, я не смогла тебе сразу дозвониться.

— Как ты долетела?

— Отлично!

— Как настроение?

— Настроение? — Яна одарила Егора ликующим взглядом. — Настроение замечательное! Лучше просто не бывает! Спасибо тебе, мамочка, за Париж!

Елена Васильевна улыбнулась, услышав радостный, возбужденный голос дочери.

— Ладно, Яночка, отдыхай, милая, я рада, что у тебя все прекрасно! Только звонить не забывай!

— Хорошо, мамочка! Пока!

Яна отложила мобильник.

— Ты уходишь? — спросила она удивленно.

— Уже нет!

— Уже?

— Ну да! Я хотел сходить в свой номер, чтобы принять душ, потому что боялся тебя разбудить! А теперь ты все равно проснулась, и я остаюсь!

Она откинулась на подушку и сладко потянулась.

— Знаешь, мне сейчас душ тоже не помешает!

Егор подошел к ней и, окинув страстным взглядом, опустился на корточки перед кроватью.

— Думаю, что он сейчас нам обоим в самый раз! — Он прикоснулся губами к ее плечу, а потом, откинув одеяло, взял ее на руки и понес в ванную.

Яна крепко его обняла и зарылась лицом в его волосы.

— Я отдохнула и проголодалась, — сообщила она, — и сейчас могу тебя просто съесть, так что тебе со мной в душ отправляться опасно!

— Съешь, сделай такое одолжение!

— И съем! — И она нежно прикусила ему мочку уха. — Я хищница! И чтобы продлить удовольствие, начну тебя есть по частям, по самой капельке, по самой частичке, по клеточке!

Он отворил дверь ногой и, очутившись в ванной комнате, опустил ее, а потом начал быстро раздеваться.

— Яночка, Яна, любимая! — шептал Егор, охваченный желанием.

ГЛАВА 24

Егор Алексеевич возвращался из магазина и встретил возле подъезда Елену Васильевну с Машенькой. Они поздоровались.

— Как ваше здоровье, Егор Алексеевич, — любезно поинтересовалась Елена Васильевна.

— Спасибо, сейчас уже хорошо! А вы как поживаете? Как ваши творческие успехи?

— Да ничего, работы, как всегда, много — и театр, и съемки! Только что закончила сниматься в новом фильме. Одним словом, лениться не приходится.

— Это хорошо, Леночка! Сейчас ведь в основном все жалуются на отсутствие занятости!

— Да, тут меня Бог миловал! Да и у мужа, как всегда, работы хватает.

Маша подошла к Егору Алексеевичу и, вытащив из своего маленького ранца плюшевого слоненка, принялась хвастать им.

— Ай, какая игрушка! — запричитал Егор Алексеевич, подыгрывая ребенку. — Это кто же у нас такой? Слоник? Ай да слоник! Кто же тебе его купил, а, Марьюшка? Наверное, мама?

Маша отрицательно покачала головой и, подбежав к Елене Васильевне, принялась трясти ее за рукав.

— Ах, бабушка купила! Вот оно что!

— Мама ту-ту! — сообщила ему Машенька на своем языке и помахала ручкой, как при прощании.

— Мама что? — не понял Егор Алексеевич.

— Она сказала, что мама ту-ту, уехала, значит, — подсказала Елена Васильевна.

— А! И куда же она уехала, Марьюшка?

Елена Васильевна опустила руки на плечи внучки и наклонилась к ней:

— Скажи, что наша мама укатила во Францию, отдыхать!

Маша, которая не смогла бы произнести ни одного слова из предложенных бабушкой, застеснялась и уткнулась ей в колени.

— Во Францию? — удивленно переспросил Егор Алексеевич.

— Да, уехала вот! В Париж ей приспичило в такую жару.

— В Париж? — Егор Алексеевич невольно покачал головой. — Н-да!

Елена Васильевна приняла этот его жест за неодобрение и даже подумала: «Ну что ты качаешь головой?! Осуждаешь? Думаешь, только что мужа похоронила и уже отдыхать усвистала! Понятно! Только знал бы ты, в чем дело!»

— Не осуждайте ее, Егор Алексеевич! Она так измучилась после похорон Володи, ей это было просто необходимо! — сказала она соседу.

— Да что вы, Леночка, что вы! Мне и в голову не пришло осуждать Яночку. Я просто удивился, почему во Францию, только и всего.

— Не знаю, у них, у молодых, свои причуды! Укатила в такую жару в город, вместо того чтобы отправиться куда-нибудь к морю.

«Зато я прекрасно знаю, что это за причуды! — подумал Егор Алексеевич. — Н-да! Похоже, все идет к тому, что американская невеста Егора, как ее, Флер, кажется, на этот раз останется без жениха. Тенденция к тому имеется! Интересно, сколько времени понадобится Егору для завершения парижских дел? Теперь, поди, столько же, сколько и Яне для завершения отдыха».

Они распрощались с Еленой Васильевной, и Егор Алексеевич направился домой. Он планировал сегодня прибрать квартиру, хотя бы слегка, да приготовить себе какой-нибудь немудреный обед. Немного передохнув, не спеша, с передышками, протер пыль, разобрал особо захламленные за последнее время места, выбросив все лишнее, и взялся за пылесос. Мусорный мешочек оказался заполненным до отказа, и Егор Алексеевич решил заменить его новым. Запасные хранились у него на антресоли в прихожей, и он, кряхтя, влез на табурет, принялся шарить руками в левом углу шкафчика. Его руки нащупали какой-то рулон, полый внутри и обернутый мягкой бумагой, похоже, газетой. Что это? Какие-то старые обои? Но он никогда не укладывал на антресоли старые обои. Они всегда хранились у него в кладовке внизу. Егор Алексеевич еще раз пощупал рулон. Нет, это не обои! Под тонким слоем газеты было что-то мягкое и гибкое, похожее на грубую холщовую материю. Он удивился и потянул рулон на себя. Вынув его, слез со стула и тут же в прихожей снял с него газету, обмотанную тонкой бечевкой.

Перед ним был старый холст, настоящий. Он развернул его и обомлел.

— Это… Это… Это же «Бэль»! — воскликнул он и почувствовал, как у него задрожали руки. — Нет! Этого не может быть! Этого просто не может быть!

Егор Алексеевич до сих пор не знал, что картина пропала с выставки, — боясь за его сердце, Егор так и не рассказал ему ничего.

Старый академик, не веря своим глазам, отправился с картиной в комнату, чтобы рассмотреть ее как следует при дневном свете.

Это она! Сомнений быть не могло, он видел на выставке именно эту картину. Сходилось все до мелочей, так врезавшихся тогда ему в память! И редкие, едва заметные подтеки, оставленные белой краской в слове «Бэль» под буквой «Э» и после мягкого знака. И небольшая царапинка на руке девушки. И вмятина в верхнем левом углу, похожая на след от широкого гвоздя!

— Да что же это такое? Откуда? Откуда она тут взялась? — недоумевал Егор Алексеевич.

Он положил бесценный шедевр своего прадеда на стол и, обессиленный, опустился в кресло. Сердце взволнованно заколотилось, в левом подреберье начало покалывать.

«Ну вот! Только этого не хватало! — с досадой подумал он. — Еще помру, чего доброго, так ничего и не узнав! Так, так! — принялся он рассуждать. — Что же могло произойти за время моего отсутствия? Ведь картина перекочевала сюда именно в тот период, когда я лежал в больнице. Значит, Егор? Да нет! Это не поддается никакой логике! Этого просто не может быть! Чтобы внук… А что, собственно, внук? Да ничего! Я понятия не имею, что надо иметь в виду!»

И вдруг Егор Алексеевич вспомнил, что Егор прибыл в Москву уже в тот момент, когда выставка закрылась. Конечно! Егор еще хотел туда сходить, но было уже поздно. Конечно! Выставка Ла-Пюрель закрылась еще при жизни Володи!

«Так, что же тогда выходит? — недоуменно воскликнул он. — Нет! Тогда я вообще ничего не понимаю! Может, все-таки это не «Бэль»? Может, подделка? А если даже и подделка? Откуда было ей взяться в прихожей на антресоли?»

Егор Алексеевич встал с кресла и подошел к столу. Он аккуратно разгладил края полотна и принялся тщательно рассматривать его, пытаясь отбросить обуявшие его эмоции, чтобы понять, подлинник перед ним или все-таки копия.

— Нет! Это она! ОНА! — сказал он сам себе через некоторое время. — Даже сомневаться не стоит! Надо позвонить Егору! Надо немедленно ему позвонить! Но нельзя же говорить по телефону о таких вещах! И потом, вдруг все-таки картина попала в квартиру до Егора? Хотя черт знает как она могла туда попасть! Полнейший абсурд! Нет, надо позвонить Егору и сообщить ему об этом не впрямую, а как-нибудь, намеками!

Он набрал позывные Егора и с нетерпением принялся барабанить пальцами по столу в ожидании ответа.

— Алло, дед! Привет! — услышал он бодрый голос внука.

— Здравствуй Егорушка. Как дела? — начал издалека Егор Алексеевич.

— Дела пока в стадии застоя. Все остается на том же этапе, о котором я тебе сообщил два дня назад. А как ты?

— Я? Да вот и не знаю, как тебе сказать.

— Что значит «не знаю»? — насторожился Егор. — У тебя проблемы со здоровьем, а, дед? А ну давай выкладывай!

— Да нет у меня никаких проблем со здоровьем! Успокойся ты! Послушай-ка лучше, что я тебе скажу! Вернее, я хочу у тебя что-то спросить.

— Ну?

— Ты ничего не прятал на антресоли в прихожей, пока меня не было?

— Что?

— На антресоли в прихожей? Я там кое-что нашел.

— Дед, я туда ничего не прятал! А что ты нашел? Дед, что ты там нашел? Дед, не молчи, слышишь? — взволнованно прокричал в трубку Егор.

— Егорушка, я и не знаю, как тебе сказать!

— Да что случилось?

— Понимаешь, я нашел там то, за чем ты отправился в Париж, только… Ах, как бы тебе это объяснить? Одним словом, я нашел там один из шедевров нашего предка. Ты только не думай, Егорка, что твой дед начал сходить с ума!

И тут Егора осенило! Он нашел «Бэль». Ну ничего себе! Вот это да! Значит, Володя отнес ее к деду! Значит, он посчитал, что у деда для нее самое подходящее место, и оказался прав!

— Дед, я все понял! Слышишь?

— Да!

— Я понял, что ты нашел!

— Так ты, значит, знал?! — воскликнул Егор Алексеевич растерянно.

— Не знал!

— Но как же тогда ты догадался, что…

— Дед, послушай меня! Ты ее спрячь, хорошо? И понадежней! А когда я приеду, обо всем тебе расскажу, ладно?

— Хорошо, Егорка, но я ничего не понимаю!

— Это я уже понял! А терпеть ты умеешь?

— Что же мне остается?

— Дед, потерпи до моего приезда!

— Хорошо!

— Ну, ладно, тогда пока!

— Пока, пока! Ах, да, передавай привет Яночке.

— Хм! Откуда ты узнал?

— Эка невидаль! Елена Васильевна сообщила. Я сегодня с ней виделся.

— А она знает, что я тоже в Париже?

— Я ей не говорил, где ты, да она у меня об этом и не спрашивала.

— Ладно, это, в общем, не важно! Ну и что ты мне на это скажешь, дед?

— Я? А что я скажу? Яночку я знаю с детства, в отличие от твоей американской Флер. Она, может, и хорошая девушка, но! Будь она очень хороша, ты ведь не обратил бы тогда внимания на Яночку? А, Егор? Яночка умная, чуткая и при том красавица необыкновенная. Такая редко кому не понравится. Да и Машеньке теперь нужен отец. Одним словом, я ваши действия одобряю, но при одном условии.

— Вот интересно! И при каком же?

— Если это любовь!

— Это имеется на все сто процентов, дед! Это именно она и есть!

— Ну тогда все в порядке, внучек!

«Ах, дед, если бы все было так просто!» — подумал Егор, вспомнив Флер, и отключил мобильник.


— У меня новость! — сообщил он стоящей рядом с ним Яне. Они в этот момент только что спустились завтракать. — Дед нашел «Бэль»!

— Что?

— Дед нашел ее у себя в прихожей, на антресоли!

— Не может быть!

— Выходит, что может!

— Так, значит, Володя отнес ее туда!

— Значит, так!

— Господи! Кто бы мог подумать!

— У вас ведь были ключи от квартиры деда?

— Конечно! Они и сейчас у нас есть! Интересно, в какой же момент он это сделал? — задумалась Яна.

— А вот этого нам узнать не дано! — ответил Егор.

ГЛАВА 25

Егор позвонил Николь на следующий день, как и обещал. Но они не встретились. Да и незачем было. Письма она отправила, и пока оставалось только ждать на них ответа. А «сказка в Париже» с Яной продолжалась. Они гуляли по городу, побывали и на башне собора Парижской Богоматери, и на куполе базилики Сакре-Кер, посетили самую древнюю церковь Парижа Сен-Жермен-де-Пре, побродили по Елисейским Полям, заглянули в музей вина на улице Вод и в музей карнавала. Вечерами же они предавались любви. Случалось, что и днем не выходили по нескольку часов из номера. Одним словом, они были свободны и счастливы! Париж подарил им минуты счастливейшего человеческого существования, радостную праздность бытия, не прекращающуюся и ничем пока не омрачаемую. Но, увы, сказка, она сказка и есть! Из Парижа ведь надо было возвращаться, а возвращение сулило им разлуку, ибо Америка Егора была уже не за горами.

Спустя восемь дней после приезда Яны из Ниццы вернулась Элизабет Ла-Пюрель, и Николь тотчас же сообщила об этом Егору. Однако встреча с долгожданной француженкой никаких результатов не принесла. Она была бы и рада помочь Егору, но среди множества архивных бумаг, находящихся в ее коллекции, ничего, имеющего отношение к трем ордынцевским картинам, не оказалось. Сама же Элизабет знала о них ровно столько, столько Николь и старая Лилиан.

Егору пора было возвращаться в Москву. С Николь они договорились, что она, в случае получения письма от кого-то из Ратниковых, должна будет оповестить его.

Они с Яной пробыли в Париже еще три дня, три последних сказочных дня. А на четвертый с величайшим сожалением и грустью помахали ему рукой.


Распрощавшись с Яной на площадке седьмого этажа, Егор позвонил в дверь, однако ему никто не открыл, и тогда он принялся шарить по карманам, отыскивая ключ. Деда дома не оказалось, да и немудрено, ведь Егор не предупредил его о своем приезде, не хотел, чтобы старик излишне суетился.

Егор открыл дверь и с удовольствием освободился от дорожной сумки, бросив ее прямо возле порога, а потом вошел в комнату и обомлел. На стене висела «Бэль» в совершенно немыслимой рамке, сконструированной наскоро дедовской рукой из грубых полуобструганных досок. Девушка смотрела прямо на него удивленным взглядом своих черных маслиновых глаз. Она и впрямь завораживала, приковывая к себе каким-то необъяснимым, манящим обаянием, молодостью, непосредственностью, чистотой и еще бог знает чем, что усмотрел в ней боготворивший ее далекий предок Егора.

Егор с трудом заставил себя оторвать взгляд от картины и достал мобильник.

— Что случилось, Егор? — с тревогой спросила Яна с порога, явившись по его зову.

— Иди скорей сюда! Смотри, вот она!

Яна прошла в комнату.

— Боже мой! — воскликнула она и, прильнув к Егору, застыла в изумлении.

…Они стояли и молчали, да и о чем тут было говорить? Любовь Николая Ордынцева, воплощенная в бессмертном творении, витала сейчас в этой комнате и была сродни их обоюдному чувству.

Вскоре вернулся Егор Алексеевич и, открыв дверь своим ключом, чуть не споткнулся о сумку внука.

— Егор! — радостно позвал он и поспешил в комнату, где и застал внука с Яной, смотрящих на «Бэль».

— Здорово, дед! — отозвался Егор и кивнул на картину. — Это называется спрятал подальше?! — усмехнулся он и покачал головой: — Ну, ты даешь!

— Как она вам? — уклонившись от ответа, спросил Егор Алексеевич.

— У меня просто нет слов, до чего хороша! — восторженно проговорила Яна. — Ваш прадед был гениальным художником, Егор Алексеевич!

— А я теперь совершенно уверен, что эта картина и впрямь была самой лучшей его работой! — сказал Егор.

Яна, высвободившись из-под руки Егора, направилась к выходу.

— Яночка, куда же ты? — спросил Егор Алексеевич.

— Извините, но мне пора, мама с Машенькой заждались. Я пришла только на минутку, взглянуть на «Бэль».

Она, улыбнувшись старику, исчезла.

За обедом, который наскоро соорудил дед, Егор рассказал ему о том, что случилось с «Бэль», Яной и им самим во время болезни Егора Алексеевича. Старик очень расстроился, и особенно из-за причины, которая привела к гибели Володи.

— Какая жалость, что Володя погиб из-за нее. — Он кинул недобрый взгляд на «Бэль».

— Не из-за нее, а из-за каких-то подонков, дед! — возразил Егор. — Ты просто не имеешь права обвинять «Бэль» в таком грехе! Взгляни на нее, разве может такая кого-то погубить?

— Она погубила моего прадеда, — сказал Егор Алексеевич, — он просто не смог жить, потеряв ее даже в таком вот обличье!

Егор, откинувшись на спинку стула, задумался.

— Дед, а ведь она вернулась к тебе, к потомку Ордынцева! Сама вернулась! И именно к тебе, а не к кому-то другому! Причем как? Нарочно не придумаешь! И ты, заметь, не прилагал к этому никаких усилий!

Егор Алексеевич, сменив гнев на милость, с любовью и благоговением посмотрел на прадедовский шедевр.

— Я уже думал об этом, Егорка!

— Ну?

— Что «ну»! Думал и удивлялся, какой сюрприз уготовила мне судьба на старости лет.

— И что же ты собираешься теперь делать, дед?

— Не знаю, Егорушка! Не знаю! Заявить о том, каким образом она оказалась у меня, чревато последствиями, затаскают до смерти! Да и кому заявлять-то, милиции или француженке этой, предок которой решил украсть картину? Оставить у себя? Сам понимаешь, тоже чревато! А ты, потомок Ордынцева, как думаешь ты?

— Не знаю! — вздохнул Егор. — Но раз решения пока нет, то и думать об этом сейчас не стоит! Оно придет потом, когда потребуется! Как «Бэль», само собой!

«Мой внук! — с великим удовлетворением подумал Егор Алексеевич в который уже раз. — Теперь и умирать не страшно. Он сделает все, как надо!»

— Ну что ж, Егорушка, наверное, ты прав! Давай не будем сейчас об этом думать!

ГЛАВА 26

Они прощались.

— Яночка! — Егор, оторвавшись от ее губ, скорее простонал, чем произнес ее имя.

— Все, уже пора! Уже пора-а, без всякой твоей «еще минуточки»! — тихо прошептала ему на ухо Яна. — Регистрация давно началась!

Егор взглянул на часы.

— Да, пора! — И его взгляд, вернувшись в реальность, посерьезнел.

— Яна! — Он нежно взял в свои ладони ее лицо и заглянул в глаза. — Я ничего не могу тебе обещать! Я не знаю, что меня ждет там, и, как я поступлю, тоже не знаю! Ты меня понимаешь?

Она почувствовала, что к горлу предательски подкатывает соленый ком, и, отведя глаза, согласно кивнула.

— Я только хочу сказать, что очень, очень тебя люблю! Слышишь?

Яна снова кивнула.

— Я хочу, чтобы ты это знала!

— Я буду этим жить, Егор! — Она нежно ему улыбнулась.

У Егора захолонуло сердце. «Господи, как я теперь буду жить без этой твоей улыбки?» — в отчаянии подумал он.

— Прости меня, Яночка, прости!

— Простить? — Она удивленно вскинула брови. — За что? За счастье, которое ты мне подарил?! Да я скорее не простила бы тебя, если б этого не случилось! Я никогда не была так счастлива и, думаю, уже не буду, просто потому, что больше не бывает! А ты говоришь «прости»! Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна!

— Но я ничего не могу тебе обещать! — в отчаянии воскликнул он.

— А мне и не надо никаких обещаний! Я никогда ни на что не рассчитывала и рассчитывать не собираюсь! И потом, у меня останется маленькая частичка тебя, правда, вот такусенькая, — она показала кончик мизинца, — это твои стихи! Они останутся со мной навсегда, на веки вечные! Их никто не сможет у меня украсть, как «Бэль», потому что они будут жить в моей памяти и я их оттуда никуда не выпущу!

Яна восторженно смотрела на него, произнося эти слова, и все еще машинально показывала ему кончик своего мизинца. Егор наклонился и прикоснулся к нему губами:

— К этой твоей частичке я прилагаю и свой поцелуй! Не выпускай и его из своей памяти! Ладно?

И тут Яна почувствовала, что она не в силах больше сдерживаться, что вот-вот расплачется. «Нельзя! — строго сказала она себе. — Сейчас — ни в коем случае. Крепись, как хочешь. Он не принадлежит тебе, и ты просто не имеешь права навязывать ему свою боль».

— Егор, мы опять забыли про время! — воскликнула она. — Твой самолет просто-напросто сейчас улетит! Пошли скорей!

И она потянула его из машины.

ГЛАВА 27

Нью-Йорк встретил Егора дождем и серым неприглядным туманом.

«Погода под стать моему настроению», — с грустной иронией подумал он и, поймав такси, поехал домой.

Родители с нетерпением ждали его появления, и вместе с ними ждала его Флер, об этом сообщил ему по телефону отец. Как он ее встретит? Что скажет? Что он теперь может сказать?!

Дверь открыла Ольга Николаевна и с радостным возгласом «Сынок!» повисла у него на шее. Вслед за ней в прихожей появилась Флер и, скромно ожидая своей очереди, прислонилась к стене. Из ее глаз струилась радость, на губах играла счастливая улыбка, а в позе, в сложенных на груди руках угадывалось нетерпение, желание поскорей оказаться на месте Ольги Николаевны.

Господи! Флер! У Егора застонало сердце. Ну как он может лишить ее всего этого?! Заставить страдать, вместо того чтобы радоваться, плакать, вместо того чтобы улыбаться! Он просто не имеет на это права! И он улыбнулся ей, освобождаясь от материнских объятий.

В столовой Егора ожидал торжественный ужин, заботливо приготовленный мамой с помощью Флер. Евгений Егорович, который так и не показался в прихожей, не желая лишать радости женщин, поднялся с кресла навстречу им с Флер:

— Ну, здравствуй, сынок!

За ужином Егор подробно рассказывал о своей поездке в Москву. О Егоре Алексеевиче, о его здоровье, об упрямом нежелании деда расставаться с родиной. Он поведал наконец о цели своей поездки, о вынужденном визите в Петербург и Париж, утаил только сведения о «Бэль», решив прежде поговорить об этом с отцом наедине.

После ужина они с Флер уединились в его спальне. И с этого момента для Егора начались сплошные испытания, испытания притворством и ложью, демонстрацией несуществующих чувств и старательным показом своего присутствия при полном его отсутствии. Одним словом, в отношениях с Флер он изо всех сил старался походить на себя прежнего, и поначалу она действительно ничего не замечала. Его же страдания увеличивались все больше и больше. И как бы ни оправдывал он свое притворство, оно ему претило, выводило его из себя! И потом, он очень скучал по Яне, да какое там скучал, он просто сходил по ней с ума! Ему так хотелось позвонить ей и хотя бы голос ее услышать. Но он не решался. Да и зачем, если он ничего не собирался менять в своей жизни.

Однако такое положение вещей не могло остаться без последствий. Егор стал раздражительным, вспыльчивым, его мучила бессонница. Это заметили даже сослуживцы. Ольга Николаевна не могла понять, что происходит с ее всегда уравновешенным, деликатным мальчиком. Он раньше никогда не раздражался при ней, не срывался по пустякам на повышенные тона. А теперь! Теперь его просто было не узнать! Она видела, что с ним что-то происходит, понимала, что ему отчего-то нет покоя, но отчего? Однажды она попыталась с ним поговорить, но Егор уклонился от разговора, заявив, что у него все нормально, и попросил ее больше не приставать к нему со всякой чепухой.

Ольга Николаевна поделилась своей тревогой с мужем:

— Знаешь, Женя, мне кажется, что с Егоркой что-то происходит.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Евгений Егорович, научившийся за долгие годы их жизни полностью доверять проницательности жены.

— Я думаю, что причину его состояния надо искать в Москве.

— Какую причину, на что ты намекаешь?

— Я ни на что не могу намекать! Я что-то чувствую, и все! Он изменился после своего возвращения оттуда. И я вижу, что он страдает, но от чего?

— Может, отцу позвонить? — предложил Евгений Егорович. — Вдруг он подскажет, намекнет на что-то, а?

— Не знаю! Наш дед — еще та штучка! Ты же знаешь, какой он скрытный.

— И все-таки давай попробуем… Только ты сама позвони, Оленька, он ведет себя с тобой более терпимо.

А деду в это время звонил Егор и вдруг, решившись, спросил:

— Дед, как там Яна?

— Плохо! — ответил ему без обиняков Егор Алексеевич, словно давно ждал этого вопроса и был к нему готов.

— Что значит «плохо»? — опешил Егор.

— А то и значит, что плохо ей.

— Она тебе сама сказала?

— Как же, скажет она!

— Так почему…

— Почему, почему! — перебил его дед. — Похудела, осунулась, ходит бледная, как тень, в глазах тоска…

Егор тяжело вздохнул в трубку. «Господи! Какая же я скотина! Что же я делаю? Что я делаю вообще?» — в отчаянии подумал он.

— Дед, а… она часто к тебе заходит?

— Да заходит! Можно сказать, что и не редко! Заходит и смотрит по сторонам, словно кого-то ищет, взглянет на «Бэль» — и в глазах слезы. Вот такая штука, Егор.

— Дед! Я не знаю, что мне делать. Кого из них двоих мне оставить несчастной?

— Здесь я тебе не советчик, Егорушка, — непривычно мягко сказал Егор Алексеевич.

После этого разговора с дедом Егор не спал всю ночь, и на следующий день произошло их первое объяснение с Флер.

Он приехал к ней после работы и в общем-то не собирался ни о чем говорить. Флер, увидев его не выспавшегося, осунувшегося, встревожилась:

— Что с тобой, Эгор?

— Ничего! — покорно, по привычке, сказал он.

— Нет! Я же вижу, что-то случилось?!

Он поднял на нее воспаленные глаза, в которых Флер увидела всю его боль, и ужаснулась, как-то сразу догадавшись… Догадавшись о том, что эта боль… Именно такая, как вот сейчас у него, может быть только от страдания! От страдания по любимому человеку. У нее все опустилось внутри от предчувствия грядущей беды, от ее неизбежности и тут же что-то взбунтовалось, — возможно, чувство собственности или инстинкт самосохранения, не желающий принимать правды, которая способствует разрушению уже привычного, устоявшегося.

Она подошла к Егору, понимая, что ей следует сейчас же все выяснить, а выяснив, принять удар на себя. Он, похоже, уже свое отстрадал, и теперь наступала ее очередь. Но она не хотела, не желала этого принимать. И солгала, притворившись, что ничего не понимает.

— Эгор! Милый, иди ко мне! — Она обняла его и принялась целовать в небритые скулы. — У тебя был плохой день? Не переживай, дорогой, сейчас мы все уладим! Я приготовила потрясающий пудинг с клубникой, как ты любишь, и, знаешь, давай выпьем вина?

Он нежно отстранил ее от себя:

— Флер, не надо.

— Что не надо?

В ее глазах промелькнул испуг.

— Ты же все поняла! Я заметил это по твоему взгляду.

— Эгор, я…

И тут глаза ее наполнились слезами.

— У тебя… У тебя кто-то есть?

— Здесь — нет!

— Здесь? Как это?

— Здесь, в Америке, нет, а вот здесь — есть! — Он приложил руку к сердцу.

— Эгор! Нет! Нет! — Она заплакала. — Этого не может быть, этого не может бы-ыть!

— Флер, прости меня, слышишь! — Он подошел к ней и нежно обнял. Она нервно передернулась, пытаясь стряхнуть его руки.

— Уходи! Слышишь? Уходи сейчас же!

Она, рыдая, опустилась на корточки прямо в прихожей, а он был не в силах ни о чем думать, на него навалилось опустошение, безразличие ко всему!

«Тупик! — возникло в голове определение происходящему. — Тупик!» — снова повторил он про себя. Постоял еще некоторое время точно в беспамятстве, а потом вдруг включился слух.

Флер рыдала со всхлипыванием, с причитаниями, у нее начиналась самая настоящая истерика.

— Флер, Флер! — воскликнул он, и предательское чувство жалости затопило ему сердце.

Он взял девушку на руки и отнес на кровать, а потом принялся утешать поцелуями и вымаливать прощение, обещая, что никогда ее не бросит.

Так продолжалось три месяца. Флер плакала, он ее утешал, потом на какое-то время у них налаживались довольно ровные отношения, до очередного «угасания» Егора.

И вот однажды Флер пришла к нему, решительно на что-то настроившись.

— Я больше так не могу, Эгор. И не хочу, — сказала она.

— Как не хочешь? — спросил он, и в душе его забрезжило желанное чувство освобождения.

— Так! Я не хочу больше тебя с кем-то делить!

— Ты и не делишь, Флер, ты…

— Не говори глупостей! Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Конечно, ты не можешь делить меня с ней физически, если она находится в Москве. Одним словом, я все решила, Эгор.

— Что ты решила?

— Нам надо расстаться!

Она говорила спокойно, без слез и истерики, и Егор понял, что для этого просто пришло время. Оно усмирило ее протест, помогло согласиться с неизбежным. Конечно, она будет еще долго страдать и ловить отзвуки своего несбывшегося счастья, счастья с ним! Но самое страшное уже позади. Теперь Егор видел это.

«Как хорошо, что я не ушел от нее три месяца назад, после нашего первого объяснения, — подумал он. — Страшно представить, что бы тогда могло с ней произойти!»

Он чувствовал, что время все изменило, теперь легче и ей, и ему.

— Я поеду домой, Эгор, — сообщила Флер.

— В Чарльстон?

— Да. Вчера я наконец уволилась с работы и теперь могу уехать.

— Как уволилась?

— Я давно собиралась это сделать, просто тебе пока не говорила.

— И когда же ты уезжаешь?

— Послезавтра!

— Флер, прости меня! Хотя это так глупо с моей стороны — просить у тебя прощения.

— Почему же? Можешь считать, что я тебя простила. Какой смысл таить на тебя зло, если в том нет твоей вины?

— Спасибо, Флер! Ты даже не представляешь, как это важно для меня. Во сколько у тебя послезавтра поезд?

— Я не хочу, чтобы ты меня провожал.

— А как же вещи, и вообще…

— Мериэм и Роджер проводят, я с ними уже договорилась. Прощай, Эгор!

Он ничего ей не ответил. Флер тихо вышла.

ГЛАВА 28

— Алло! Яна, Яночка, любимая! — воскликнул Егор, услышав ее далекое взволнованное «алло».

— Егор! — с замиранием сердца произнесла она его имя.

— Яна, я тебя люблю! Слышишь?

— Да!

— Я не могу больше тебя не видеть! Слышишь, любимая?

— Да!

— Яночка! Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж и уехала со мной в Америку!

— Но… — Она почувствовала, что сейчас лишится чувств от счастья.

— Что ты молчишь, любимая? Ты не согласна?

— Я не знаю! Я просто… Это так неожиданно!

— Так ты хочешь этого или нет?

— Конечно, хочу! Но как же Машка? — вырвалось у нее ненароком.

— Яна, милая, я имею в виду вас обеих! Я хочу, чтобы вы были моей семьей!

— Господи, Егор!

Она ощутила, как по ее щекам катятся счастливые слезы.

— Яна, Яночка, не молчи, слышишь? Соглашайся! Я больше не могу без тебя! А если ты будешь скучать по Москве, то, обещаю, мы будем часто туда наведываться!

— Господи, Егор! Об этом я как раз сейчас совсем не думаю!

— А о чем ты думаешь, почему не говоришь мне, что согласна?

— А как же твои родители?

— Родители?

— Они… Вернее, ты спросил их?

— Яна, они прежде всего хотят видеть меня счастливым, и потом, они уже обо всем знают.

Оказывается, дед рассказал им о нас с тобой уже давно! Так ты согласна?

— Да!

— Спасибо, любимая! Я приеду за тобой через месяц. Надеюсь, за это время удастся решить все вопросы по оформлению выезда, как ты думаешь?

— Надеюсь, удастся!

ЭПИЛОГ

В Москве с ее привычной уже оттепелью неожиданно ударили морозы, градусов под двадцать, их вполне можно было приравнять к крещенским, ведь до самого Крещения оставалось всего пять дней. Они подъехали к Шереметьево за два часа до отлета. Их привезла на своей машине Елена Васильевна. Она же была и единственной провожающей, потому что муж ее, как всегда, находился на съемках. Они припарковались на стоянке довольно удачно, после чего Яна первой вышла из машины, а появившийся вслед за ней Егор поспешно накинул на плечи любимой длинную, до пят, норковую шубу, свой предсвадебный подарок. Елена Васильевна закрыла машину, и они направились в здание аэровокзала. Яна под руку с Егором Алексеевичем, а Егор с Машенькой на руках рядом с Еленой Васильевной. Яна несла на себе шубу как-то неловко, очень уж осторожно, что ли.

— Вы посмотрите, как она напряжена, — сказал Егор Елене Васильевне.

— Да я уж вижу. Это никуда не годится! — И она приблизилась к дочери. — Януля, расслабься, иди посвободней, повольней!

— Я боюсь за нее, не помять бы!

— И правда, Яночка, расслабься, ничего с ней не случится! — сказал и Егор Алексеевич. — В нашем случае гораздо важней не акцентировать на себе внимание.

— Хорошо! — согласилась Яна, которая накануне вечером старательно вшивала под подкладку своей шикарной шубы «Бэль».

Картина летела в Нью-Йорк вместе с семьей, таково было решение Егора Алексеевича, и это было единственной, как он сказал, причиной его поездки в Америку. Он не мог рисковать внуком и Яной и решил, что, в случае чего, возьмет всю вину на себя.

— Я обязан сопровождать «Бэль» до конца! — сказал он обрадовавшемуся такому решению Егору.

— Не радуйся! — тут попытался охладить восторг внука Егор Алексеевич. — Учти, жить там я все равно не останусь! Погощу немного и назад, в Москву!

— Ладно, дед, посмотрим!

— Улечу, улечу, и не вздумай меня снова уговаривать!

— Дед, давай не будем пока о грустном, а? — улыбнулся Егор.

Контроль они прошли удачно. Никому даже в голову не пришло обыскивать шубу Яны. И, оказавшись по ту сторону металлических пропускников, они, все втроем, кроме Машеньки, с облегчением вздохнули.

Яна в последний раз взглянула на маму, в глазах которой стояли слезы не то разлуки, не то радости за сложившуюся таким неожиданным образом судьбу дочери. В ее же глазах Елена Васильевна ничего, кроме счастья, не увидела, — безмерного, ликующего счастья, которое не оставляло ее дочь с тех самых пор, как Егор сделал ей предложение.




Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.



Оглавление

  • ГЛАВА 1
  • ГЛАВА 2
  • ГЛАВА 3
  • ГЛАВА 4
  • ГЛАВА 5
  • ГЛАВА 6
  • ГЛАВА 7
  • ГЛАВА 8
  • ГЛАВА 9
  • ГЛАВА 10
  • ГЛАВА 11
  • ГЛАВА 12
  • ГЛАВА 13
  • ГЛАВА 14
  • ГЛАВА 15
  • ГЛАВА 16
  • ГЛАВА 17
  • ГЛАВА 18
  • ГЛАВА 19
  • ГЛАВА 20
  • ГЛАВА 21
  • ГЛАВА 22
  • ГЛАВА 23
  • ГЛАВА 24
  • ГЛАВА 25
  • ГЛАВА 26
  • ГЛАВА 27
  • ГЛАВА 28
  • ЭПИЛОГ