КулЛиб электронная библиотека 

Одинокий друг одиноких [Владимир Львович Леви] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



ЛЕВИ Владимир Львович «ОДИНОКИЙ ДРУГ ОДИНОКИХ»

Я вам скажу…

На свете одиночеств

гораздо больше,

чем имен и отчеств,

я вам скажу…

А если вдруг захочется

измерить,

сколько в мире одиночества,

и сколько еще будет одиночек, —

пожалуйте ко мне на огонечек,

я вам скажу…



Вселенная одиночества

Я не думаю, что я знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение — не монолог, но разговор писателя с читателем — разговор… крайне частный, исключающий всех остальных… И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот. Равенство это — равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти. Роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

Иосиф Бродский. Из Нобелевской лекции


Всю жизнь я занимаюсь одиноковедением — исследую одиночество.

Всю жизнь изучаю разными способами необозримую, бескрайнюю Страну Одиночества, путешествую по ней вдоль и поперек; вверх и вниз, вширь и вглубь..

Бытие и профессия слились в этом походе — я понял однажды, в юности еще, что и я тоже один из изучаемых мной экземпляров одиночества, частный случай, не более.

В миг этого прозрения, скажет догадливый, он и перестал быть одиноким: даже при самом паскудном одиноком житье нашел свое место в ООО — Объединении Одиноких Организмов — и, значит, одним экземпляром в его одиноковедческой научной коллекции стало меньше. Да, так — с одной стороны.

Но — с другой… Для одиноковеда, одержимого манией изучения одиночества, собственная жизнь и в самом деле всего лишь один из способов и предметов исследования, особенный тем, что материала невпроворот, но практически ничего не видно. Обследуемый Одинокий Объект, ООО опять же, будучи одновременно и субъектом, обследованию сопротивляется.

Переживания его оказываются калейдоскопом иллюзий, гипнозом самообманов. Чтобы понять их объективно, а не временно забыться, утешиться или самозагипнотизироваться, нужен Кто-то. Альтер Эго, другое Я требуется.

Не просто еще одно, а Другое.

Чтобы понять свое одиночество — перестать быть одиноким?.. Понять то, чего уже нет?

Будет ли такое понимание настоящим?..

Смотря как понимать понимание. Для меня понимание есть соединение горячего и холодного: бытия и знания, переживания и наблюдения соединение в световой волне.

Углубись в суть Одиночества, изыщи его первоначала, вникни в состав, узнай повадки каждой частицы, внедрись в ядро; изведай, прознай все пути, все дороги и тропки Одиночества и в бездорожье находи его след; разглядывай Одиночество под бесчисленными личинами, подо всеми обликами этого оборотня, — и откроются тебе тайны, поймешь тварь всякую и себя со всем сущим вместе и научишься властвовать, исцелять, воевать» дружить, трудиться, любить, прощать…

Из писем Мамонта Мамонтенку
До пещеры Отпетого Волка
добирался я долго-предолго,
на одно лишь надеясь в пути
— не дойти…
Сами, сами вели меня ноги
проторенной тропой одиноких,
каменистой ветвистой тропой,
где бредут одиночки толпой.
Сколько раз приносил я присягу
превозмочь слабодушную тягу.
Шел к себе, мне казалось, — и вдруг
делал круг
и опять возвращался к надежде
на сердечную дружбу, как прежде,
и сгорал в сумасшедшей любви.
Се ля ви…
Одинокий друг одиноких,
за других я готовил уроки,
только собственный горький урок
был не впрок…
как ни пятился, ни упирался,
до Пещеры Отпетой добрался.
— Здравствуй, Волче!
Хоть путь был тяжел,
я пришел.
Хмуро глянул Отпетый Волчище.
— Ты кого, человече, здесь ищешь?
Или думаешь: кончился путь
и пора отдохнуть?..
Одинокий друг одиноких,
сапоги ты тачаешь для многих,
только сам ковыляешь, как Бог,
без сапог.
Я ответил:
— Все правда, зверюга.
Я ищу Одинокого Друга.
Может быть, мы с тобою вдвоем
Одинокую Песню споем?
Босиком не полезу я в душу,
одинокость твою не нарушу.
Худо ль вместе в пещере побыть
и повыть?..
Долго ждал я от Волка ответа,
долго думал Отшельник Отпетый.
Наконец прорычал:
— Никогда,
никогда не войдешь ты сюда!
Мне не жалко Отпетой Пещеры,
ты, как я, — одинокий и серый,
и поживу в округе найдешь,
и научишься выть. Ну и что ж?
Не дошел, человек, ты до цели —
не отпели тебя, не отпели,
и отпетым тебе не бывать,
и с собою самим воевать.
Одинокий друг одиноких,
вхожим будешь в чужие мороки
до последнего стука в груди.
Пррроходи!
От пещеры Отпетого Волка
добираться до неба недолго.
— Ладно, Волче. Хоть путь и тяжел,
я пошел…
определение одиночества

Здесь будет много и новых страниц, и текстов, уже знакомых читателям моих прежних книг («Зачеркнутый профиль» и др.), — более или менее переработанных и, как лучи прожекторов, наведенных в один прицел — одиночество.

Разговор наш и станет попыткой определить одиночество разными способами: прозой, стихами, рисунками, фотографиями, молчанием…

Определение — первый шаг к осмыслению.

…если душа
просит «пусти» —
каждый твой шаг
равен пути,
каждый шажок,
еле дыша —
в небо прыжок —
если душа…
Что же такое одиночество?..

И по отрицанию — что такое «одиночество? — каким словом назвать противоположность одиночества? Общение? Общность?

Единство, единение, соединение?..

Трудно, да?.. Ни общение, ни общность не перевешивают одиночества, не перетягивают, не исключают его, а в любом слове с корнем «един» одиночество так и выпирает.

Мне нравится вот это: слияние, слитность, слиянность — без оболочечных преград…

Еще термин, придуманный ненароком в беседе с одним моим пациентом, звучит смешновато, как-то обрезанно: общ.

Что-то вроде борща или обыденных щей, хлебаемых из одного котла кучей народу..

Имелось в виду частичное неодиночество на основе некоей признаваемой одинаковости.

Люди, например, у которых нет ничего общего, кроме национальности, имеют вот этот общ — национальность, но чтобы это так было, они должны признавать национальность достаточным основанием для взаимотождества. Те, кого ничто не объединяет, кроме пола, и они этим довольствуются, имеют половой общ и т. п.


о странностях одиночества

Одиночество - страна, полная противоречий, вселенная призраков, где все ясное и очевидное не есть истина, скорее, наоборот.

Если у тебя нет мужа или жены, любовника или любовницы, это еще не обязательно одиночество, а если есть — не гарантия от него.

Если нет родителей, братьев-сестер, если детей нет или есть — то же самое.

Если друзей нет — и это не обязательно одиночество, хотя, кажется, что же?.

В самом тесном общении, среди друзей и самых близких родных можно хлебать одиночество полной чашей; ты это знаешьтак же досконально, как я, и так же упорно и безуспешно хочешь забыть… От такого одиночества исцеляет у-единение — сразу четко разъ-единим эти два понятия: одиночество и уединение, как вода и стакан, друг без друга легко обходятся.

Физическое наличие или отсутствие кого-либо на жилплощади жизни для одиночества могут иметь значение, а могут и не иметь.

В изоляции физической и\или информационной — в зоне, в тюрьме, в камере-одиночке, в пещере, в космосе — ты можешь быть в полном одиночестве, а можешь не быть.

Понятно, о каком уровне речь, мой Друг?..

Одиночество — данность всякой отдельности, всякой особи чтобы стать одиноким, довольно родиться: пуповину отрезали — все, ты уже путник Страны Одиночества, твой маршрут пока что не ясен, зато точно известен факт одиночества и конечный пункт…

Вопрос, стало быть, в том, какими дорогами и каким классом путешествовать, кого встретить, с кем разделить часть пути, малую или большую, что увидеть и испытать, — а главное, во что верить и как себя чувствовать.

…а потом ты опять один…
умывается утро
на старом мосту
вон там где фонтан как будто
и будто бы вправду мост а за ним уступ
и как будто облако
будто бы вправду облако
это можно себе представить хотя
это облако и на самом деле
то самое на котором
мысли твои улетели
и в самом деле летят
…а потом ты опять один…
есть на свете пространство
из картинок твоей души
вырастает его убранство
есть на свете карандаши
и летучие мысли
они прилетят обратно
ты только им свистни
и скорее пиши
…а потом ты опять один…
эти мысли Бог с ними
а веки твои стреножились
ты их расслабь
это утро никто представляешь ли
кроме тебя
у тебя не отнимет
смотри не прошляпь
этот мост этот старый мост
он обещал
и облако обещает явь
и взахлеб волны плещутся
волны будто бы рукоплещут
и глаза одобряют рябь…
Этот стих написан мной утром, в ощущении глубокого одиночества. Назвал я его сперва «Петербургская медитация» — старый мост, фонтан, рукоплещущие волны пригрезились, действительно, петербургские или похожие — город этот, в отличие от хамовато-радушной Москвы, одиночество уважает и легко, с некоторой деликатной суровостью, принимает.

Хорошо помню состояние легкого парящего просветления, охватившее меня, когда стих был завершен, — оно и теперь ко мне возвращается, это просветление, хоть и слабей, каждый раз, когда я снова стих перечитываю, вживаясь в его воздушность… Стихи и предназначены быть осветлителями одиночества, и я буду счастлив, мой Друг, если какие-то из моих самоосветлителей придутся по душе и тебе.


разобщенность: поисковые позывные

Постараюсь поменьше цитировать письма жителей-путников Страны Одиночества, приходящие ко мне тысячами, но, может быть, где-то не удержусь, ибо иной скажет и лучше, чем я.

Это все голоса одиночества.

Это рев. Это кричит, плачет, вопит, стонет Страна Одиночества, да что там страна — Вселенная… Что ей до какого-то жалкого писка из очередной норки или с пригорка, какая разница, мой писк или чей-то?..

Позывные, поисковые позывные и призывы на помощь, бесконечные SOS…

Вот неосознаваемое одиночество эмоционально тупого жлоба, вот прижизненный гроб его сонной глухонемой души.

Примитиву, быдлу казаться себе неодиноким легко: есть с кем поболтать, выпить, сыграть во что-нибудь, поспать вместе — и ладно, а если уж уважают при том да любят или так кажется, то все в полном порядке.

В большинстве даже и не такие уж примитивы осознают свое одиночество только как данность внешнюю: нет парня-девушки, нет мужа-жены, нет друзей, нет своей группы, своей тусовки, своей собаки, раба своего, хозяина…

Нутром ощущая свою самонедостаточность, жизненную неполноту, — люди ищут какой-то общ, который увеличит их биопсихомассу, и в этом обще хотят быть обладающими и обладаемыми, хотят убежать от страшной свободы, хотят защититься, хотят забыться.

Они думают, что ощутимый общ локоть рядом, спина, живот, кошелек, глаз глядящий, глотка орущая — спасение от одиночества, что надо только примкнуть и отождествиться, что все решается увеличением и упрощением.

Есть в этом смысл, конечно, древний и грубый смысл. Достаточно взглянуть на стадо пингвинов или увидеть, как греются на морозе, в кучу сбившись, прижавшись друг к дружке, собаки бесхозные, чтобы смысл этот понять.

И еще я увидел тщету под солнцем:

Вот одинокий, и никого с ним:

ни сына, ни брата,

и нет конца всем трудам его,

и не сыты очи его богатством:

«Для кого тружусь, чего ради мучаюсь?»

Вместе лучше, чем одному.

Есть двоим за труды награда,

упадут если — поднимут друг друга.

А когда упал и поднять некому — все, погиб.

Вот лежат двое — тепло им,

а одному как согреться?

Одного одолеют, а двое справятся, устоят,

нить, втрое скрученная, не легко рвется…

(Из Екклесиаста, адаптация моя. — ВЛ).

По сему Соломонову резону один женится, другой идет в церковь, третий в пивную, четвертый на службу, пятый в Интернет…

Общ возникает, жить можно, допустим, да, но Одиночество не отступает, не отпускает.

Вот горько-терпкое одиночество искушенного игрока жизни, уже осознавшего, что чем больше народа, тем меньше кислорода; что одиночество — это толпа, что толпа может состоять лишь из двух человек, даже из одного; что одиночество вырастает из тебя самого, как ногти и волосы… Что любой общ — до поры до времени, а потом лажает или уничтожается, размолачивается беспощадной дубиной смерти.

Знание этой жути лежит в основе глубочайшего недоверия бытию и сильную натуру с мощными вожделениями может ожесточить, привести к циничному хищничеству.

Другой исход — цинизм пассивный, глобальная лень, когда даже и ради собственного ублажения пальцем не шевельнешь — зачем?..

И все равно — всею детской беспомощной глубиной ищется выход из одиночества, ищется связь, единение, ищется слияние тел и слиянность душ, потому что иначе никак…

Мы редко себе это говорим, но ведь это так одиночество есть представительство смерти в жизни, прихожая небытия. Одиночество, скажу больше, и есть небытие вживую. («Смерть — дело одинокое», как сказал Рэй Бредбери.)

Боль разобщенности нам об этом сообщает.

Да, Друг мой, именно об этом и речь наша: не о физической изоляции или информационной нехватке, не о недостаче каких-нибудь там партнеров, деловых или половых, — а о разобщенности душ, о разных ее видах, степенях и окрасках, о разных последствиях разобщенности — и о том, как с этим быть…

Душа твоя — без времени, без места —
сквозняк, несвязных образов поток,
симфония без нот и без оркестра,
случайный взгляд, затоптанный цветок…
Толпа в тебе, ребенок потрясенный,
толпа времен — игралище смертей,
рождений гул — под оболочкой сонной
лица, себе чужого, как артель…
А глаз твоих седых никто не видит,
и это тело как бы не твое,
и душит чья-то боль, и бьет навылет
чужих зрачков двуствольное ружье…
Узнав на вкус, какую малость значишь,
стал всем для всех, не находясь ни в чем,
и превратил себя в открытый настежь
гостиный дом с потерянным ключом.
Кто здесь не ночевал, кто не питался,
кто не грешил… Давно потерян счет.
А скольких ты укоренить пытался,
уверенный, что срок не истечет?
Тоска листает улицы и лица,
шумит ветрами, ливнем льется с крыш…
И вот, оторван ветром, как ресница,
ты невесомо в вышине паришь…
а там, внизу, в долине, пастырь строгий
с жезлом и книгой знаков путевых
стада безумцев гонит по дороге,
не отличая мертвых от живых…

враг человека — его сознание?

Итак, примем первое определение. Одиночество — это разобщенное состояние души. И сразу важное уточнение: разобщенное состояние души не всегда совпадает с сознанием этого состояния.

Одиночество-состояние может быть сознаваемым или несознаваемым. Может быть болезненным, мучительным, невыносимым — а может и нет. И если мы спросим, хотя вопрос попахивает идиотизмом: а что, одиночество, это вообще хорошо или плохо? — ответ будет идиотским же вопросом: а как вам понравится?

В психиатрии, где проработал полжизни, я много навидался крайних по степени, клинических одиночеств — того, что зовут аутизмом, бредом, шизофренией… Такие грубые одиночества, в разной мере осознаваемые, по милости природной переживаются обычно не чересчур болезненно, а иногда даже полны удовольствия.

Иной палатный обитатель так счастлив, так самоупоенно, младенчески онанирует.

Только депрессивные разобщенные состояния души бывают неукротимо, адски ужасны и всего резче осознаются. Одно из таких состояний с огромной силой выразил Блок:

«Есть времена, есть дни, когда / Ворвется в сердце ветер снежный, / И не спасет ни голос нежный, / Ни безмятежный час труда…»

Вот так, да — невесть откуда врывается в сердце циклон одиночества, снежный ветер…

Депрессия — воспаление одиночества, от этого воспаления можно и умереть, и вылечиться с прибавкой сил и здоровья…

Отчего вдруг душа вспоминает, как бесконечно она одинока в обжигающе-ледяном Космосе Разобщенных?.. Спросим у Бога — отчего зима и зачем? Ночь — зачем?.. Не затем ли, чтобы осмыслить день?..

Во сне увидел: кто-то дует
и, жалуясь, как пес, колдует,
морщинки на руках толкует…
А мутно-белый взгляд застыл,
как будто сам себя целует.
Забыл…
Есть право голоса и вето
в нашествиях зимы на лето,
когда норд-ост не ждет совета
и лупит головой в стекло.
Как хрупок мир тепла и света,
как налегло
давленье мглы… Тот сон в затылке
еще трясет свои опилки.
«Спасенье, может быть, в бутылке…»
Ну что ж, пальто скорей надень.
Пусть разум шлет себе посылки
на черный день…
Образы природы, погоды, времен всегда соответствуют нашим внутренним состояниям.

Эти два стиха — про циклон снаружи и изнутри — написаны в разное время; когда писал второй; о первом не вспомнил; но у них оказался психофизиологический общ — тяжелый сон со смутным просоньем, вязкое похмелье души…

Посылка на черный день одиночества — картинка одиночества: в линиях, красках, звуках или словах… С нею уже не так одиноко.

Циклон нельзя перехитрить.
За что себя благодарить,
когда в душе гуляет тундра?
И кто сказал, что утро мудро?..
Его истоптанная пудра
разносится по мостовой,
и сон качает головой,
опохмеляться начиная…
Еще плывет страна ночная,
еще в глазах огарки книг
из прежних жизней… В этот миг
химеры длят совокупленье,
амур роняет амулет
Спешил на светопреставленье,
украли проездной билет…
Есть, есть, мой Друг, у непогоды
свои полки и воеводы,
свой храм и сонмище богов,
своя заклятая любовь…
Спасенья нет для одиночки.
Когда услышишь вой в трубе,
припомни клейкие листочки,
не верь тоске, не верь себе,
а верь моей корявой строчке!..

внутренний друг и спасательный круг

Человек рождается на страдание, чтоб подниматься вверх

Книга Иова


Как сказано. Какая вечная точность.

Искра, на лету гаснущая Росинка, на ветру высыхающая… Вот что я и есть такое в этой необъятности, и не больше, если не врать себе.

Без меня можно. Вселенная Одиночества моего отсутствия не заметит. Космос Разобщенных не шелохнется, ну самую чуточку вздрогнет в какой-то точке — и все, и продолжит рев…

Без меня жизнь будет не совсем той, что со мной, но почти никто этого не узнает, ибо я ускользающе мал в этой Одинокой Вселенной, и осиротевшие с уходом моим, помучавшись недолго, исчезнут во тьме вслед за мною.

Вот поэтому-то я так упорствую в позывных, вот зачем пишу: чтобы одолеть малость, мгновенность свою и твою, мой Друг; чтобы собрать нас, чтобы слиться, продлиться и возрасти…

Страницы эти растут, как трава, идут, как дожди, появляются то в толпе, то за столом, то в поезде, то в постели…

Рождаются, расползаются, как котята, распрыгиваются, жмутся друг к дружке..

Долго пытался совместить тебя, внутреннего моего Друга (только с таким существом, все равно пола какого и возраста, умею в себе разговаривать и мыслить пытаюсь лишь ради этой немыслимой встречи…), с читателем (рыночная химера, многоголовый фантом).

Не получалось. Послал читателя на все буквы — и возымел внерыночный успех: внутренний Друг — к нему и обращаюсь вот так, на «ты» — да, Ты открываешь мне свое живое лицо, являешься извне во множестве обликов, пишешь разными словами, на разных языках, разными почерками…

Зная мое дело, кто-то понадеется найти и здесь прописи, рецептуру жизни, советы, поддержку, помощь.

Если понимать помощь не узко, не убого — найдет, и много. (Уже!..) Энергия, текущая по проводам, не ведает, в каком доме ей зажигать свет, а в каком кормить холодильник.

Спасательный круг тиражом в эн экземпляров, брошенный в море тонущих, спасет, конечно, не всех, но найдет своего спасаемого, и не одного — убедился.

В пути опыт каждого путника драгоценен.

Как иной раз воскресительно, когда кто-то оставляет тебе карту своих блужданий или хотя бы нечаянные следы, которые можно попытаться прочесть…

Страницы, меняющие настроение, меняют и жизнь. Кто-то спасется строчкой стиха, бывало так и со мной — и Пушкин не раз спасал, и Рильке, и Мандельштам, и Блок, и Цветаева, и Пастернак, и Волошин, и Окуджава, и Бродский, и еще многие-многие, да и я сам себя же подчас откроешь нечаянно вдруг — на тебе, будто кто-то нарочно подсунул: вот, понимал все и чувствовал в приобщенном состоянии души — вспомни, вернись к Себе!..

Вполне ясно в такие мгновения, что помощь от книги или письма — передача не только информации, но и живого дыхания, передача души — приобщение к жизни.

Речь письменная — общение, к которому прибавляется возможность бессмертия.

Тот неизвестный гений, который некогда начертал первые письменные знаки на песке, а потом на кости, на камне, на бересте, на пергаменте — догадывался ли, что начинает великий путь человечества в вечную и живую Вселенскую Библиотеку, где может встретиться и поговорить каждый с каждым?..

Естественный поток жизни в письме впервые перешел в закрепленный вид, объявивший войну Времени, — в воспроизводимую память, противопоставившую себя одиночеству.

Когда тебе подают знак — это еще не выход из твоего одиночества, но уже начало возможного выхода. Знак, первый знак был и началом жизни. Знак, средство действия живых существ друг на друга, стал и средством развития, преображения жизни — ибо этот театр, который есть жизнь, при каждом воспроизведении знака опять оживает, и всякий раз по-другому…

Когда мне признавались, что общаются с моими книгами подподушечным способом — не читая, а лишь помещая на сон грядущий под голову, например, «Искусство быть собой» — я иронически улыбался, но внутренне ликовал — меня ведь тоже исцеляет и держит на плаву малый кружок моих книжных человекобогов.

Прикасаюсь к ним редко, как к талисманам, но их присутствие в близлежащем пространстве выстраивает ось моего самочувствия, освежает глаза, чистит воздух.

Голодная душа питается и через кожу.

…Одно из первых авторских потрясений.

На улице возле метро увидал свою книгу — она свистнула мне скверненькой, дико родной обложкой — фюи-ить! — это я! — и после краткого столбняка оказалась находящейся в руках незнакомого рослого молодого мужчины, лицо которого я тут же навек запомнил.

Кого-то, наверное, дожидается. Стоит и читает. Боже мой, он читает меня — вдруг дошло, сердце ухнуло… Он меня читает, и я это вижу.

А он не знает, что это я…

Да, кажется, это и была первая встреча — вот так, живьем — со своим читателем.

Я еще не знал, что вероятность такой встречи достаточно велика. Впившись в него взглядом, едва сдерживая дыхание, с громким пульсом в висках… Через плечо подсматриваю, на какой строке…

Нисколько не замечая меня, читает.

Завороженно читает… Лицо меняется…

Улыбается, Бог ты мой, улыбается, шевелит губами… Посерьезнел, кивнул странице как доброму собеседнику… Еще улыбнулся..

— Извините меня, пожалуйста, за неуместное любопытство. Что-то интересное, да?..

— А?..

Словно очнувшись, человек оборотился ко мне, закрыл книгу, страницу заложив большим пальцем, — и вмиг мне стало не по себе, как на краю обрыва.

Передо мной стоял незнакомец с мягко-строгим смуглым лицом хорошо воспитанного офицера, курсанта или выпускника академии.

Я вломился в его личное пространство без спросу. Я ни к нему, ни к читаемой им книге ни какого отношения не имею. Я просто стою здесь, ни жив ни мертв, и пристаю к человеку с какой-то непонятной корыстью.

— Простите, помешал… Я просто хотел… Насчет автора спросить хотел… Я его тоже искал, вы извините меня, пожалуйста… Хотел только…

Всего лишь спросить..

— Что вас интересует?

Тон отстраняющий, взгляд нейтрально-благожелательный. Книгу держит как коробку конфет. Смуглые пальцы с аккуратными ногтевыми лунками прикрывают мою обложечную физиономию. Ни намека на узнавание.

— Стоит ли… Читать это… Что за автор?..

— Психиатр Леви (как и каждый второй, с неправильным ударением на первом слоге…)

Рекомендую прочесть. Пишет живо.

Странное; очень странное ощущение исчезновения времени, исчезновения себя…

Словно уже из потустороннего мира, где ты и предельно одинок, и вместе с тем вхож во все, и всему причастен…

— Как, как сказали?.. Живо?..

— Живо. О человеке пишет. Все понятно почти. Настроение поднимается.

— Как, как вы сказали?.. Понятно?.. Почти все?!.. Улучшается, да?!.. Спасибо большое!..

— Не за что…

Человек посмотрел на меня с виноватой и чуть брезгливой полуулыбкой, как смотрят на приставучих пьяненьких. Открыл снова книгу.

Я ощущал себя счастливейшим из идиотов.

…Попозже вспомнилось из Олеши: да здравствует мир без меня! — итоговая здравица его приобщения к жизни.

Я, как и ты, из малости возник,
из отзвука мелодии весенней —
твой спутник и собрат,
твой собеседник,
твой тайный неопознанный двойник.
Нам вместе хорошо и вместе больно.
Покамест наше дикое житье
кривляется диез но и бемольно,
я слушаю дыхание твое,
оно моим становится невольно…
Зачем мы здесь?..
Какую милость ведет
комок тепла среди вселенской стужи?..
Как старый друг, мой стих тебя найдет
в тот самый миг,
когда он будет нужен.

Одиночество и детство

знаю
что будет со мною
заранее знаю
сделают идолом
уши и нос обкарнают
но в Запределье
в мире высоком и тонком
вечным Ребенком останусь я
вечным Ребенком
Я был ребенком, как и вы…
Дитя войны, дитя Москвы
шальной, морозной,
чистопрудной.
В неукротимости подспудной
со мною, как и с вами, рос
несвоевременный вопрос.
О мостовая, мостовая
моя московская, живая,
булыжная!.. (Ты помнишь пляс
лихих калош и крик «атас»?..)
Страна мальчишеских сокровищ
(патронов, камушков, монет…),
ты тайны больше не сокроешь,
тебя уже в помине нет.
Дыхание земли съедает
апостол серости асфальт,
и время, в почву оседая,
С души моей снимает скальп…
Мне детство медленное снится,
мне юность бешеная мнится,
а взрослость пальцами хрустит…
Душа моя — ночная птица,
душа моя меня боится,
но все поймет и все простит.

Я хочу, Друг мой, чтобы каждая моя строчка сообщала тебе, что мы вместе приобщаемся к жизни… И вот напомню: то, что есть ты, пришло из Океана Времен и было Другим Существом — единым в несметном множестве.

Каждый из предков в себе нес тебя. А незадолго перед зачатием то, что должно было стать тобой, точнее, твоим организмом, домом твоей души, — было двумя клетками, жившими в разных людях. Двумя раздельными половинками, которые могли и не встретиться.

Мне всегда казалось ужасной ошибкой, что я не знаю всей своей жизни-до-себя и после-себя, что разобщен с Собой Целым — и разобщенность эта, чуется мне, и есть мое самое большое, самое главное одиночество.

Оглядываясь на освещенные тусклым светом отрывочных сведений ближайшие из родовых коридоров, ко мне идущих, замечаю (или выискиваю?.. притягиваю?..) знаки некоей неслучайности, намеки судьбы.

Вот предок по прозванью Клячко. (Мальчику из «Нестандартного ребенка», во многом похожему на меня, я недаром дал эту фамилию.)

Пришлый поляк, принявший иудаизм. Все российские и украинские Клячко и Кличко (и братья-боксеры) — его потомки.

Согласно историческим хроникам, был приближенным Ивана Грозного и по его приказу казнен в Москве на Лобном месте. Голову отрубили за то, что будто бы соблазнил одну из царских жен. Так ли было взаправду, Бог ведает, но всякий раз, как бываю на Красной площади, возле Лобного места начинает ныть шея, слегка уплывает сознание..

Потомок незадачливого соблазнителя, прадед Клячко в Конотонской округе известен был, как предсказатель и маг, к фамилии прибавляли, прозвище «Ворожба».

Другой прадед, Вольф Цирлин был музыкантом, пьяницей и гулякой, плодил детей в разных местах, я чем-то пошел в него.

Еще один прадед был, вероятно, немцем, белокурой бестией, донжуаном местного разлива из смешанной еврейско-немецкой колонии в селе Новополтавка под Николаевом. Прабабушка-еврейка с ним согрешила, но так ли было в действительности или только по подозрению, нельзя сказать точно.

Дед Израиль, родившийся от этого предполагаемого греха, был громадным светловолосым человеком с нордической внешностью. Невероятно мощный физически, первый силач Николаевской губернии. Играючи подбрасывал и ловил шестипудовые тюки.

Внушал страх: несколько раз, когда на него нападали в драке сразу по нескольку человек, хватал их по паре за шкирки, поднимал в воздух, ударял друг о дружку лбами и штабелями складывал на земле у ног.

По характеру был молчалив, угрюм, замкнут, суров. Честный трудяга, хороший слесарь. В многодетной семье отца — то ли прадеда моего, то ли нет? — был изгоем, с десяти лет выгнали учиться ремеслу и больше не допускали в дом, и детей его, и моего папу — тоже.

В первые послереволюционные годы большевистская партия направила деда, как достойного представителя рабочего класса, на работу парторгом, и не куда-нибудь, а в знаменитую московскую психиатрическую лечебницу имени Кащенко, куда и внучек спустя 30 с лишним лет пожаловал доктором.

Недолго музыка играла, на первом же врачебном обходе в буйном отделении, где дедушка в качестве партначальства сопровождал заведующего отделением, какой-то идейно возбужденный больной вылил ему на голову ведро горячего киселя, и дед с партработой завязал.

Подался опять в слесаря.

Но психиатрия настигла изнутри: 54 лет от роду, в конце войны, здоровяк-дед покончил с собой: отравился.

Произошло это в городе Кирове (Вятке), где дедушка работал на военном заводе. Дети — папа мой и сестра его Рая были далеко, на фронтах. Рядом была только бабушка Анна, простодушная, милая, добрая, но недогадливая..

Я был еще маленький, ни о чем не знал; бабушка и папа неохотно об этом рассказывали мне, даже взрослому. Какие-то столкновения на работе, в чем-то обвиняли без вины, как тогда всех… Чувствовал себя несправедливо гонимым, затравленным, одиноким, ну вот и все.

Наверное, сомкнулись внутри и образовали провал в черную дыру изгойство по жизни и тягостная обстановка. По скупым письмам чувствуется, как маялся, тосковал… Выдержал бы — до победы дожил бы, до радостной встречи. Мог бы еще увидать и меня подросшего, и другим внукам порадоваться, и любовь их принять и свою отдать.

А в начале войны погибла мамина мама, бабка Мария — Бабушка Солнышка, душегрейка нашей семьи, и не только нашей.

Вот ее лучистое лицо…



Была детским доктором. Перед войной — главным врачом московской детской Красно-советской инфекционной больницы в Сокольниках, там ее до сих пор помнят.

Ясный ум, дар врачебной любви к людям, проникновенное понимание, легкая твердость характера, сострадательность, юмор. Бабушка Солнышка делала неодиноким каждого, и в нашей семье тоже, особенно тяжелого характером деда Аркадия. С уходом ее все расползлось…

Во время войны лечила раненых от инфекций и сама заразилась сыпным тифом, сердце не выдержало..

Дед Аркадий Клячко, мамин папа, тоже высокий, могутный, с тяжелым шагом командора, с громовым басом, в 56 лет пошел на Великую Отечественную добровольцем, артиллеристом прослужил в званиях от рядового до майора, вернулся с контузиями и ранами, овдовевший.

Этого дедушку я хорошо помню, успел полюбить. Он научил меня играть в шахматы. Со мной и по сей день его трубка, я ее тоже курил, сейчас только нюхаю иногда…

Как и другой дед, был суров, добр и очень внутренне одинок… Об этом одиночестве, о жизни и характере деда Аркадия расскажу отдельно — повесть особая, связанная с историей всей страны…

Получив опыт работы со множеством одиночеств, в том числе собственным, могу теперь, наконец, выразить то, что в детстве лишь ощущал мучительно, бессловесно…

Каждый из нас, за редкими исключениями светлых личностей, вроде Бабушки Солнышки, впадает в одну и ту же ошибку: чувствует себя более одиноким, чем окружающие.

Иллюзия детской эгоистической слепоты.

Ждем от других сочувствия и понимания и, обманываясь в своих ожиданиях, отчаиваемся, глохнем-слепнем, ожесточаемся.

Разобщенность и равнодушие, непонимание и жестокость — встречный ветер бытия, и его можно использовать для движения вперед, если правильно поставить парус души.

Каждый, кто как одинокий звереныш-детеныш, больше озабочен получением, чем отдачей, оказывается за это наказанным.

Одиночество и есть это наказание.

Я не был от рождения замкнутым и недоверчивым — наоборот, сама открытость, само стремление к другим, и занудой не числюсь.

Одиночество при всем том цвело пышным цветом. Проистекало, как теперь понимию, (по-раньше бы!) из притязаний на невозможное, из неблагодарности сущему, пусть и малому.

С любящими родителями чувствовал себя невыносимо одиноко лишь потому что они не понимали меня, не умели проникнуть в мой внутренний мир. Особо сложный одаренный ребенок — не просекли, академиев не кончали, психологиев не изучали.

Но ведь и я, шибкий вундер, не понимал их одиночеств, не знал о них очень многого.

А о себе не мог внятно — для них — рассказать, не умел открыться, психологиев наизучал слишком много… и слишком поздно.

Обычнейшая почти в каждой семье история.

Теперь, когда любимых моих нет со мною, с горечью понимаю, каким был жестоким эгоистом по отношению к ним; как они любили меня, любили, хоть и не понимали, но ведь любили же, несмотря на все мои мелкие и крупные мерзости….

Если бы только я старался понимать их, а не требовал понимания; если бы так детски не переоценивал и не был так на себе задвинут…

Да, слишком долго я был со своими родителями всего-навсего их ребенком. Ждал понимания, как от богов, а всего-то нужно было иногда подойти и без слов обнять папу, обнять и поцеловать, как маленького, а к маме в колени броситься, как малышом когда-то… и все.

Родители ушли.
И мы свободны
жить как хотим и можем умирать.
Но вот беда: мы ни на что не годны
и некому за нами убирать:
родители ушли.
Остались раны
и в них, и в нас…
родители ушли
в далекие лекарственные страны,
а мы на жизнь накладываем швы.
Родители ушли.
Прочь сантименты,
зачем рыдать,
О чей жалеть, когда
галактики, планеты, континенты
друг с другом расстаются
навсегда…
Вы снитесь мне. О, если бы вернуться
и вас из сна с собою унести
и все начать с последнего «прости»,
о, если б ненароком не проснуться…


Это еще не я, но уже… Смотри, вот два молодых одиночества, они прильнули друг к другу, им хорошо небесно и хорошо телесно, это называют любовью, другого имени для этого нет.

Мое одиночество уже ими запроектировано, но они об этом не знают…

Зачатие еще не меня, но судьбы моей произошло в Книжном Княжестве — великой Румянцевской библиотеке Москвы, которую в советские времена перевенчали в Ленинскую, в просторечии Ленинку. Там мой папа Лев впервые увидел мою маму Лену.

По 25 лет им было, оба студенты-дипломники. В те дни Лев Леви, как Ромео, жестоко болел неразделенной любовью к некоей особе. Неотлучный друг Коля Мельников первым заметил красивую девушку, склонившуюся над книгой за соседним столом. «Посмотри, какая сидит. Познакомился бы…»

Лева взглянул и сразу излечился от прежней любви, заболел новой. Знакомиться постеснялся, и пришлось Николаю Александровичу (он жив и в миг написания этих строк, дай Бог долгих лет и доброго здравия) взять на себя роль посредника. Сказал бы папе в тот миг кто-нибудь, что книги его сына от этой вот девушки, Лены Клячко, в этой самой библиотеке будет спрашивать не одно поколение…

Судьбе требуется инкогнито, неопознанность — чтобы состоялось, чтобы не сорвалось, чтобы свершилось..

Тихо дышит над бумагой
голос детства. Не спеши,
не развеивай тумана,
если можешь, не пиши.
А когда созреют строки
(семь бутонов у строки)
и в назначенные сроки
сон разбудит лепестки.
и когда по шевеленью
ты узнаешь о плоде
(по руке, по сожаленью,
по мерцающей звезде…),
на закрытые ресницы,
на седьмую их печать
сядут маленькие птицы,
сядут просто помолчать…
Вот так же садишься помолчать и внутренне помолиться, уже вещи собрав и одевшись, перед дальней дорогой. Глаза закрыть, подышать спокойно секунд пятнадцать… Хороший обычай, правильный. Собирает. Соединяете чистой страницей будущего — с Рукой, готовой вписать в нее новые строки..


печать одиночества

Всю жизнь пытаюсь додуматься: зачем Жизни, чтобы идти вперед, приходится возвращаться назад? Зачем детство!

Почему бы нам, человекам, не переходить из взрослого развитого состояния в еще более развитое, все сложнее и совершеннее?..

Зачем все культурные навыки отменять, все знания — стирать начисто, забывать?..

Зачем эти безумные риски и колоссальные издержки возврата в беспомощность, в бессознательность, в полную глупость?

Детство — как прибойная волна: снова и снова откаты вспять, бесконечные повторы с переиначиваниями, с неповторимостями внутри, но в общем одно и то же — зачем?..

Легче сообразить — почему. Все в нашем мире такое вот круговое-возвратное. Звезды совершают свои обращения по небесным орбитам; Земля оборачивается вокруг Солнца, а Луна ходит вокруг Земли; возвращаются времена года, возвращаются приливы-отливы..

Пульсирует все в мире и дышит ритмично — и Жизнь тоже, и мы с тобой тоже…

Когда в молниеподобном разряде оргазма устремляются навстречу друг дружке две половинки человеческого существа — повторяется самый первый вселенский миг зарождения жизни, по-новому, но повторяется.

О Великом Возврате рассказывает и кисть художника, и рифма, и музыка; о Великом Возврате — все песни любви, все мечты и сны…

Засыпая, мы возвращаемся в глубокое младенчество и еще дальше, за грань рождения, в то состояние, когда мы были еще ближе к растениям, чем к животным..

Соединение в тебе всех времен есть Душа.

Сонмы одиночеств, которые были тобой — соединились в тебе — чтобы дальше быть…

Будь, Малыш, настороже:
Семь Печатей спят в душе.
Охраняют Три Печати
три Великие Печали
вечный сумрак, вечный ад.
Самовольный взлом чреват…
Три других Печати Сил.
Черт у Бога их стащил,
в рай залез и там запрятал,
трижды кровью запечатал.
Одиночества Печать,
потаенная, седьмая,
дремлет, век не подымая,
и не хочет день встречать…
Кто раскрыть ее сумеет,
тот забыть себя посмеет
и сначала все начать.

с чего начинается одиночество?

С мига рождения, отделения от материнской утробы? С первого крика, он же перводыхание, — с вопля, знаменующего начало обособленного жизненного пути?..

Отделение, обособление… Зачем оно нужно?

Спроси: зачем океану волны?..

Мы с тобой волны, мой Друг, волны огромного могучего океана, капельки неизбывного Целого по имени Жизнь, и свое обособленное частное существование ведем ускользающе краткий миг. Наша главная жизнь — в Целом, где мы — все во всех и каждый друг в друге.

Ближайшая к тебе ветвь всежизненного Целого — течение в океане, поток, в котором и твоя волна возникает, — есть вид твой и род, а наиближайшие производящие волны — семья.

Родился — стало быть, об-особ-ился, отделился от всежизненно-родового Целого.

Обособление, да, но одиночество ли?..

Если не бросили, если кормят, согревают, обмывают-вылизывают, то, казалось бы, что еще тебе-несмышленышу нужно?

Любовь. Нужна — сверх всего — любовь, передаваемая и через кормежку, согрев и прочие жизнеподдерживающие действия, и через ласку, через глаза, голос. Через какое-то поле, незримое, но ощутимое, через лучи Всебытия…

Начинается одиночество с того мига, когда мы начинаем бояться одиночества.

А потом страх одиночества и становится главным его виновником.

Первый крик новорожденного так и переводится — «Не оставьте меня в одиночестве!..

О сознании одиночества еще речи, конечно, нет, все на уровне рефлексов, инстинктов. Еще бы его не бояться, одиночества, это ведь смерть, кому же это не ясно… А вот и не ясно.

Когда бросают тебя, это ясно тебе; а когда ты бросаешь, тогда ясно это бросаемой тобой стороне, а тебе до фени.


Не пугайте малыша:
от него уйдет душа,
убежит
в подземный сад.
не найдет пути назад..
Станет взрослым
и большим —
будет сам себе чужим
и от счастья убегать,
и своих детей пугать,
слышите?..
Младенцу, чтобы не чувствовать себя одиноким, нужно ощущать тело матери, быть на руках, при груди. Сосок с молоком — правопреемник пупочного канатика.

Малютке от года до двух достаточно, чтобы мать (или кто-то из своих взрослых) была в поле зрения и хотя бы иногда брала на руки.

Большинству ребятишек после 3–4 лет можно по нескольку часов в день находиться в незнакомой или малознакомой среде, это тяжело, но вынести можно, смотря по характеру.

С шести до десяти — недели на две-три за год можно погрузиться в чужое; тоже многим весьма тяжело, но приходится…


сонет щенку-ученику

Из тесноты, из сырости, из мрака
мы происходим. Лающий хаос
рожденье наше ставит под вопрос
об этом знает каждая собака.
В подъезде визг, на перекрестке драка,
и всюду р-р-р, куда ни сунешь нос.
Да, жизнь сложна, и если так не просто
быть существом посредственного роста,
то как смиряться сильным и большим,
как соблюсти общественный режим,
когда перетирается ошейник?
Щенком когда-то был и Волк-Отшельник.
Он разучился взрослых понимать,
он научился звезды поднимать…
Не совсем тут к месту смотрится этот сонет.

Друг мой, но связку сейчас нащупаем. Теснота, сырость телесная — вот-вот, да… Телесная соединенность для детства значит еще очень много. Хотя пуповина уже обрезана, пупочность как суть зависимой детской жизни стремится себя сохранять всеми средствами.

В инстинкт, отработанный мириадами смертей детенышей потерявшихся, заблудившихся, унесенных хищниками, жестко вписано: будь ближе к своим, держись стаи, семейства, мамы; чуть что — хватайся, вцепляйся, соединяй беззащитное тельце с телом большим…

Этот инстинкт никуда не девается, лишь уходит в подспуд, под слои условной уверенности, и вылазит во всей первобытной мощи при панических атаках, всевозможных фобиях. Опять нужно при ком-то быть, за кого-то держаться.

Дневниковая запись мамы свидетельствует, каким был первый месяц моей жизни в детском саду. После этого месяца ей отдали меня обратно со словами «ваш ребенок дефективный».

И мама с ужасом увидала, что ее солнечный зайчик, кудрявый живчик, говорливый шалун, здоровый, отлично развитый, запоминавший наизусть с одного чтения целые книжки, превратился в скрюченного идиотика, апатично сидевшего, уставясь в одну точку. Ни слова не говорил, писался под себя, чего не было уже после четырех младенческих месяцев..[1]

Депрессивный ступор с регрессией, сказал бы я-психиатр сегодня.

Это, правда, было учреждение отнюдь не из тех, что выбрали бы сегодняшние родители, даже безденежные: садик интернатного типа, голодных военных лет, в жарком эвакогороде Самарканде. Мама вкалывала на трудовом фронте и через неделю, едва оправившегося, отдала меня в этот депрессадик опять…

Моя память утопила эти суровые времена, как и многие последующие, в Колодце Утешительного Забвения. Но три-четыре вспоминательных картинки остались.

Длинный стол, заваленный грязными тарелками, ложками… Кончился обед, все ушли из-за стола, я один копошусь, пытаюсь найти объедки: я не наелся, я одинок и дико хочу есть, от одиночества я бы съел весь мир… Воспитательница: «И тебе не стыдно?» Ребята смеются…

..Огромное палящее солнце над головой. Адское жжение снизу: босые ноги (тогда еще ножки) поджариваются раскаленным песком.

Территория садика была за чертой города, куда подступала пустыня, тень давали только редкие посадки акаций и грецких орехов. Спелые орехи валялись прямо под ногами вперемешку с черепахами и скорпионами.

Я затерял где-то свои сандалики, а может, кто-то стащил… Что делать, как от пытки спастись?! Плюхаюсь на попу, задрав ноги вверх, но и попа начинает поджариваться. Меж тем группа строем куда-то идет, воспитательница строго окрикивает: «Вставай!». А я не могу ни подняться, ни объяснить, что со мной, дыхание перехватило, язык не слушается…

…Но страшнее всех картинка самая первая: меня оставляют. Удаляются уводимые в неизвестность двоюродный брат и сестра… Спина и вполоборота лицо уходящей мамы… Чужое вокруг все, незнакомое, все сереет, ужас беспомощного одиночества, предательство бытия..

Знаю теперь — это переживание не сверхобычно, не уникально нисколько. Травму первоодиночества получает каждый малыш, впервые на неопределенное для него время (для маленького и полчаса — вечность) внезапно оставляемый в резко чужой обстановке — да, каждый, даже предупреждаемый заранее.

Удар, сравнимый с ядерной бомбежкой, наносится по древнейшей психогенетической программе ребенка, предусматривающей возможность его выживания в первые годы жизни только в среде своих — в семье или в разновозрастной стае родственников, достаточно малочисленных и постоянных, чтобы всех их, еще не отрываясь от матери, запомнить в лицо. Так многие миллионы лет было в Природе, такими нас сделала история нашего вида, теперь инстинкты, и надо их знать и чтить.

У очень многих детей, как у меня, безумный ужас первооставленности становится главной закладкой, основой всех последующих страхов, зависимостей и депрессий, всего недоверия к жизни и к себе. Бездна одиночества, однажды разверзшаяся, не сомкнётся — только прикроется придорожными кустиками…

Кто меня спрашивал, как сходят с ума?..
В детстве это случилось..
Потеряли меня — прямо тут, дома, не отходя —
потеряли, и очутился я в одиночестве,
забрел за обочину бытия и, увидев НИЧТО,
испугался, хотел назад, но было поздно уже…
Только ногу успел занести обратно — и вдруг
толпой дикой поперли
инакосмыслы бесстыжие, иносущности
совершенно голые и голодные —
вы зовете их тайнами, вы отводите ваши
зомбированные глаза —
ну а я теперь подо всеми шкурами
созерцаю утробные судороги изнанок,
 лезущих из заплат расползающихся сознания…
Знойно это занятие,
задувает в мозг разные мысли —
так вы привыкли обозначать спотыкания
наших биополей, а любовью назвали футбол
хромосом скорей гол забить, гол-гооол,
а потом на пенсию.
Кто меня спрашивал, как сходят с ума?..

…Мой сын Максим, возвратившись из армии, признался мне как-то: «Никакая армия не сравнится с жестокостью детского сада. В армии и при самом свирепом начальстве и самой злой дедовщине у тебя есть какие-то малюсенькие права и способы за себя постоять. Уже что-то знаешь и умеешь, какой-то опыт работает.

И люди вокруг не все гады. А в садике ты домашний зверек, попавший вдруг в джунгли. Озираешься среди незнакомых опасных тварей, и нет слов, чтобы тебя поняли…

Детский сад среднесоветского образца, как и армию, он прошел по полной. Мальчик самоуглубленный, медлительный, с богатым воображением, среди сверстников чувствовал себя как гусенок в стае мартышек.

Такому ребенку достаточно двух минут, чтобы в любой детской компашке получить статус отверженного одиночки, омеги — изгоя, белой вороны, козла отпущения.

Сразу видать такого, одного или двух, в каждой группе и классе, на каждом сборище: маленький Одиночка либо в полном игноре тихо сидит в сторонке, либо подвергается тычкам, издевательствам и насмешкам.

И никто от этого не спасет, не прикроет, не защитит даже самые добрые и искусные воспитатели. Почему? Потому что пространство взаимодействия внутри детской группы для взрослых практически недоступно: у детского сообщества своя система сигнализации, своя жесткая иерархия, свой закрытый мирок, свое МЫ, выстраиваемое внутри себя по своим законам.

Вмешаться в судьбу приговоренного к травле — собственным характером прежде и более всего приговоренного, собственным складом души! — не дано никому. Все будет продолжаться и усугубляться, пока травимый изгой не изменится сам. Или повезет; какой-нибудь ангел-спасатель на том же уровне, внутри группы, станет мостиком между Беззащитным-Тобой и Страшным-Чужим, как это и вышло у моего Макса, когда с ним задружил бойкий сангвиник Кирилл, симпатяга с незаурядным социальным талантом, и они быстро образовали дуэт двух обоюдных лидерств: интеллектуального и общественно-делового…

Что все-таки могут делать взрослые, если их ребенок — отверженный одиночка?

Как помогать — спасать?

Смотреть пристально — и понимать.

Чувствовать вместе — и понимать.

Это уже очень много. Чувство и понимание и подскажут помощь, если чуть потерпеть… Если поиграть вместе в то, что пока не получается, пофантазировать, поискать в игре варианты…

Может, всего одно точное слово потребуется, одна случайно-верная интонация или взгляд.

А может, целая жизнь, да и той не хватит…

Небольшое отступление, которое мы сейчас сделаем, Друг мой, надеюсь, поможет понять, в чем суть и детской, и взрослой отверженности — и как помогать, в том числе и себе….


свое, мое, наше

Вот главное противоодиночное чувство.

Метка, которую требуется изнутри поставить на человеке, животном, вещи, игрушке, слове, идее — чтобы почувствовать себя неодиноко.

Древнейшее, еще на клеточном уровне вдолбленное в инстинкт чувство свойскости, своести, нашести? — как ни скажешь, все не туды, и не случайно — с начала и до конца жизни останется исключительно важным и, как все инстинктивное, одновременно и надежным, и коварно обманчивым.

Своему веришь, свое — думаешь, что знаешь, уверен, что знаешь. А это и так, и не так.

У взрослых детская открытость —
опасный знак, остерегись…
Так, развалясь, играет в сытость
на солнышке лесная рысь.
Мурлычет ласково и льстиво,
внушая жертве чувство силы
и превосходства — ах, пустяк,
на свете много кошек лишних —
И вдруг — прыжок! — когтей растяг —
и у тебя на шее хищник
сосуды рвет, дробит костяк…
Узнай, узнай, как лжет поверхность?..
А там, под кожею седьмой
погребены любовь и верность,
и детский смех, убитый тьмой..

Есть порода людей, наделенных даром производить впечатление глубоко своих, необычайно своих, ну просто «своее» некуда. Со всеми и с каждым мгновенно находится общий язык, его и искать не надо, преград — никаких.

Насколько я успел понаблюдать, среди таких своевитых примерно каждый второй — мерзавец или мерзавка. Фирменные предатели, холодные подлецы, хищники — как раз из таких вот гениев коммуникабельности.

Черное одиночество, само в себе утвердившееся, хищная пустота, мимикрировавшая под влюбленность жизнью и светом.

Не всяк отличит этакую падлу от настоящего, хорошего, обаятельного, открытого человека. И я не раз, уже будучи профессионалом человекознания, попадался подобным хищникам в когти. Общаешься — будто наркотик заглатываешь незаметно.

Повнимательней, Друг мой, изучай знаки свойскости, адресуемые тебе: часто это просто наживки, не распускай слюнки… И не ленись, репетируй и изощряйся — овладевай собственной артистической психотехникой — налаживай производство сигналов «СВОЙ» и подачу их тем, с кем необходимо сближаться.

Оружие подлости, да, — а должно быть оружием добра. Нужно многосторонне — и для сражений и дипломатии, и для дружбы, и для любви, а особенно для воспитания детей.

Ничего натужного, все естественно: открытое положение рук и плеч, расслабленная свободная шея, ненапряженная упругая спина — без зажатой сутулости и без деревянной прямоты, твердая легкость в ногах — а главное, теплый взгляд, теплый спокойный взгляд плюс непринужденная, непроизвольная, ни в коем случае не обязательная улыбка…

Вот, собственно, и вся эта свойскость, вся магия обаятельности и притягательности.

Но самое главное… Самое главное словами уже не передается, мой Друг.

Вера себе. Артист, прошедший школу сценического мастерства Станиславского, чье любимое педагогическое выражение было: не верю! — поймет сразу, о чем речь.

Вера себе, внушающая веру другому. Передается неуловимым нюансом, тем самым оттенком, в котором истина, и вот этому-то посылу и отвечает встречная глубина души твоего собеседника и мгновенно определяет, выражаешь ли ты то, что и вправду чувствуешь — есть или кажешься. Только в том ужас, что вера себе может быть и искусственной, сделанной, как у Гитлера.

При определенном даровании и мастерстве можно научиться верить себе самовнушенно и при этом все же не быть, а всего лишь казаться, входить в образ и жить — а потом выходить..

Это вот и есть дьяволизм искусства и дьяволизм жизни, технически они вполне совпадают.

И в том еще страшная беда, что обычный человек душевно глуховат и подслеповат, туповат и чувствами, и умом. Глубина его души и сознание слабо связаны меж собой: чувствует, но не понимает, что чувствует. Вот почему многих легко обмануть даже грубо сляпанным лицедейством, с явной фальшивиной, вот на чем артисты-подлецы и живут…

Итак, Друг мой, будем особо внимательны к чувству свойскости, своего — будем на стрёме!.

Противоположный знак-чувство — чужести, чуждости, отчуждения — тоже нелишне уметь и подавать кому следует, и прочитывать.

Иногда такие сигналы нет-нет да и вылезут из-под-якобы-свойкости — важно, лови мгновенно и делай вывод решительно!

Чужесть, чуждость — задвижка, заслон, замок, запирающий душу и снаружи, и изнутри. Чужому не доверяешь. Заранее от него выстраиваешь защиты, когда спасительные, а когда и наоборот. Закрытая душа всегда одинока.

И такая порода есть, антиталант — чужесть всем и всему, всечуждость. И на лице написан, и в дыхание вставлен, и в походку вмонтирован, в движение каждое, в ветерок, летящий впереди человека: проклятый дар быть инородным телом в любом общении..

Навидался таких я и в клинике, и в жизни, и в письмах… Эти одиночки бывают внутри и серыми, и разноцветными, и сияюще-солнечными, иногда и черными..

Разные типажи… Ледостав-Неулыба, Ежик Колючий, Дергунчик, Улыба-Неадекватыч…

У одних властвует над душой изначальное недоверие миру, начиная с себя — и себе они тоже чужие, всего раньше и более. Другие, наоборот, при явной неотмирности, чайниковости еще и безмерно доверчивы — идеальные жертвы, в просторечии лохи.

И вот, возвращаясь к детям, в которых все вышеозначенное представлено в первозданной свежести, подскажу главный, отработанный долгой практикой принцип помогающей работы с детьми-одиночками:

Наблюдай и присоединяйся

Легко заметишь: типичный ребенок-одиночка, изгой не умеет подавать сигналы разряда свой и преуспевает по части подачи сигналов чужой — напряжен, скован зажат, мимика бедная или неадекватная, выражение лица далекое от улыбки или такая улыбка, что лучше бы не было, глаза опускает или отводит..

Но если только это не совсем уж тяжелый больной, не клинический аутнет, — непременно заметишь и то, как растапливается и светлеет дитя, чувствуя что-то или кого-то своим, доверяя душой хотя бы игрушке. Когда предмету или существу ребенок подаст сигналы: ты свой — восприми их и ты и старайся им в точности подражать, общаясь с ребенком, — так же смотри, так же двигайся, так же дыши, — а потом, потихонечку-полегонечку, все эти сокровища душевной открытости переноси вместе с ним в другие общения…

Когда время приспеет, можно начать объяснять ребенку на понятном для него игровом языке, что к Миру Других можно подбирать ключики доверия, что можно, себя не теряя, обрести друга и даже многих. Не бросай дитя в ледяной тьме разобщенности, не отдавай мертвящему одиночеству — наблюдай и присоединяйся, живи вместе и развивайся вместе, а главное, верь, что все образуется!..


как согреться на холоде

В морозный зимний вечер,
прервав дела и речи,
укрыв теплее плечи,
легли мы рано спать.
А за окном без свечек,
без спичек и без печек
замерзший Человечек
пришел на помощь звать.
— Спасите, дайте валенки.
ужасно я замерз…
Я просто мальчик маленький.
я сказку вам принес,
а ростом я с комарика,
не больше ваших слез.
Но мы не услыхали:
мы беспробудно спали,
мы в сон себя пихали,
как совы, допоздна.
Мы тяжело вздыхали,
мы воздух колыхали
в своих подушках душных,
и снилась нам весна…
А мальчик разрыдался,
но холоду не сдался
и быстро догадался,
как сотворить тепло:
он прыгал, он катался,
он пляской согревался,
горячими слезами
разрисовал стекло.


Летучие Олени
в брильянтовой сирени,
жемчужные фламинго,
серебряные львы..
Вот скачет белый рыцарь
с царем горы сразиться.
и плавает жар-птица
в излучинах листвы,
а вот павлинов стая
из пальмы вырастает,
алмазная корона,
колчан хрустальных стрел...
А мальчик нас оставил
и подпись не поставил!
под утро жарко стало,
на небо улетел…

Этот стишок о происхождении морозных узоров начат был мной в 7-летнем возрасте и до сих пор еще не закончен..

Наивный, далекий от совершенства стишок — не только про себя-неуслышанного. Это про всех детишек, которые ничего от сонного и глухого взрослого мира не добились, не достучались, не докричались, но не сдались.

Про всех одиночек, оставшихся на морозе и научившихся согреваться теплом движения и огнем красоты..


школа одиночества, или полусвои
(по мотивам из «нестандартного ребенка»)


…Сперва кроватка была слишком просторной, потом как раз, потом тесной, потом ненужной, но расставаться жалко… И комната, и коридор были громадными, полными чудес и угроз, а потом стали маленькими и скучными.

И двор, и улица, и вечная на ней лужа, когда-то бывшая океаном, и чертополох, и три кустика за пустырем, бывшие джунгли..

Были времена, когда травы еще не было, но зато были травинки, много-много травин, огромных, как деревья, и не похожих одна на другую. Сколько по ним лазало и бродило удивительных существ — такие большие, такие всякие… Куда они делись?

Все уменьшается до невидимости.

Город, бывший вселенной, становится уголком, точкой на карте, сами мы делаемся пылинками. И отлетаем все дальше — от своего мира от своего уголка от себя.

Тьму, откуда являемся, помним, да, помним Вечность — какою-то иной памятью, которую осознать не можем, просто ею живем..

Так и самое раннее свое детство — подсознанием помним, сознанием вспомнить не получается… А вот во сне — может быть…

Сперва никакой ребенок не убежден, что мир, в который он попал — его мир, свой мир; слишком много всего непонятного, удивительного и страшного, слишком много всего…

Но потом, если только развитие идет не в сторону аутизма, не внутрь, а по обычной программе приспособления к жизни — вовне, — убеждаемся, начинаем все глубже верить (потому что очень хотим верить!) — да, этот мир — мой, для меня, в нем есть все, что мне нужно, и многое сверх того. Можно жить весело, жить прекрасно, жить вечно!..

Если б только не одна страшная притягательная штука, называемая «нельзя»…

(…)

…Этот мир назывался Домом. И в нем были вы — большие, близко-далекие, и я верил вам.

Мы были одно. А потом что-то случилось. Появилось Чужое. Как и когда, не вспомнить: собака ли, с лаем бросившаяся, страшилище в телевизоре или тот большой, белый, схвативший лапищами и полезший в рот: «Покажи горлышко!..» Вы пугали меня Чужим, когда я делал «нельзя», и я стал бояться.

Одиночество начало подступаться ко мне, подкрадываться, подстерегать.

Когда вы уходили, чужим становился Дом; кто-то шевелился за шкафом, шипел в уборной, стучал в окна..

…в солнечный день вбегаю со двора в наш данный дом — ноги, еще не очень послушные, несут меня сами, топ-топ, топ-топ — и вдруг черная дыра: с разбегу влетаю в зев подпола, ноги неудержимы, обрыв сознания…

Меня сразу вытащили, ничего не сломал, лишь легкое сотрясение мозга… Но с этого мига затаилась во мне стерегущая чернота..

Смерть… Она была раньше, когда меня не было… Смерть была мной-другим…

Прибавилось спокойствия, когда выяснилось, что Дом, мир мой-и-ваш, мой-и-наш — может перемещаться, как бы переливаться в Чужое — когда, например, мы вместе гуляем или куда-нибудь едем.

Со своими возможно все, и Чужое уже не страшно, уже становится полусвоим. Когда вы начали оставлять меня в Чужом одного («Ты теперь будешь ходить в детский сад, там такие же мальчики и девочки, как и ты, и никто не плачет»), я плакал, но ждал вас, я ждал и верил.

Как же долго я думал, что мой Дом — это мир единственный, главный и лучший — Большой Мир? А все Чужое — пускай себе, приложение, постольку поскольку… Как долго считал вас самыми главными существами на свете!

Но вы так упорно толкали меня в Чужое, так убедительно отдавали ему — и Чужого становилось все больше, а вас все меньше.

Все больше и больше одиночества.

Когда осваиваешься — ничего страшного.

Есть опасности, зато интересно. Здесь, в Чужом, встречали меня большие, как вы, и маленькие, как я, и разные прочие...

Школа — тоже дом: шумный, сердитый, веселый, опасный, скучный — да, целый мир, сначала чужой, потом в той или иной степени свой…

Среди сверстников есть чужие, есть никакие, есть немножко свои, есть полусвои, есть почти свои, есть свои, но почти…

Школа всякая, знаете ли, прежде и более всего — школа чего? Школа одиночества.

Вся жизнь — школа одиночества.

Весь Большой Мир, да и малый — наш с вами домашний мир — школа одиночества.

Родной дом с каждым годом выроста становится все теснее, все неудобнее, неуютнее…

Родители год от года скучнеют.

Родительский дом — только одни из множества и не самый лучший.

Родители, кончилось ваше царствие — я уже понял, уже открыл с тихой горечью, что не самые вы большие в мире, не самые главные.

Вы не можете оградить меня от Чужого ни в школе, ни во дворе, ни даже здесь, дома, вон его сколько лезет — из телевизора, из компьютера, из меня самого!..

А у вас все то же — «нельзя» и «давай-давай»..

Не большие — уже перегнал вас, не сильные и не умные. И это бы еще ничего…

Знали б вы, как больно и страшно мне было в первый раз убедиться, что вы и не лучшие.

Конец мира был это, конец всему..

Если мне только так кажется, думал я, то я изверг и недостоин жизни. Если не вы, давшие мне жизнь, лучше всех, то кто же? Если не верить вам, то кому же?.. Значит, полусвои и вы?..

Или даже… даже чужие, совсем чужие…

Где же мой Дом, где свои?..

Где-то там, в Большом Мире?.. Но как без вас?

Я еще ничего не знаю и ничего не умею, а Большой Мир неприступен; вес заняты и все занято — в Большом Мире одиноко и страшно…

У меня есть друзья, но они будут со мной, лишь пока не найдут своего, мы в этом не признаемся, но знаем: все мы друг дружке только полусвои, все полуодиночки…

..Вы стали совсем маленькими, невидимыми потерялись. Я ищу вас, родные, слышите?..

Ищу вас и себя…

Чертополох и три кустика за пустырем…



мальчик Одуванчик
под кустом сидел
мальчик Одуванчик
рано поседел
в небо поглядел
взял свой чемоданчик
фых — и полетел
он летел
летел
летел
приземлиться захотел
а Земля его встречала
чтобы все
начать с начала
О сколько
осколков
у Солнца

несмотря ни на что

Зачем приходят пациенты в психотерапевтический кабинет? Зачем люди пишут мне письма? Чтобы вылечиться от депрессий, импотенции, неврозов, комплексов? Чтобы решить проблемы, избавиться от того, добиться сего?..

Да, большинство так и думает.

Но на самом деле идут все за лекарствами от одиночества и пишут затем же.

Приходят и пишут, чтобы снова узнать, что они дети, что они хорошие дети и что, несмотря ни на что, жить-то можно.

А можно жить, если одолено одиночество, если побеждена разобщенность душ.

Даже если никого рядом нет, но если узнать, что одиночество врет, что для тебя — Кто-то есть, и что Ты — есть для кого-то, что вы друг за друга, что мы — друг для друга… И все, порядок.

Так просто. И это главное. И вот в этом самом простом и главном нуждается каждый день и ребенок, и любой взрослый, если еще жива в нем душа болящая. Этого простого и главного ищет и ждет каждый день и всю жизнь…

Да, все мы жаждем еще и еще раз узнать, снова и снова поверить, что одиночества нет, что мы вместе — и я каждый раз должен еще и еще раз узнавать, открывать это с тобою, мой Друг, и снова и снова воскрешать в себе веру в наше всегдашнее МЫ, детскую веру, казалось, давно убитую и в который раз похороненную.

Взрослея с тобой, мой Друг, я вспоминаю, что я тоже ребенок, несмотря ни на что



Детские картинки — это правды,
это много-много-много ах,
кашалоты, звезды, леопарды
и Господь с соломинкой в устах.
Ну а взрослые решают,
ну а взрослые внушают.
чья картинка хороша.
Ну а взрослые мешают.
на ушах у них лапша,
и не могут ни шиша.



Что такое время?
Дохлый ящер.
Он не пьет, не ест,
не плачет и не спит.
Притворяется живым и настоящим,
а на самом деле пакостью набит.
И пока ученый
муж сплетает
паутину из словесных бяк,
истина, как бабочка, летает,
гаснет на ладони, как светляк.
А душа — левша,
а душа живет, шурша
кончиком карандаша…

полуновый ноктюрн сыну

.. Помнишь ли, как мы оставались с тобой вдвоем, мой мальчик?.. Ты засыпал, а я сидел рядом и спрашивал себя и тебя: как научиться быть взрослым?.. Ты был тогда еще уверен, что я это умею, что я всегда все умел… А я не имел права тебя разуверять, до поры до времени..

He плачь, не просыпайся… Я слежу
за полночью, я знаю расписание…
Ты спи, а я тихонько расскажу
тебе про нас с тобой, в одно касание…
Луна личинкой по небу ползет.
Когда она устанет и окуклится,
песчинками зажжется небосвод
и душный город темнотой обуглится…
Не вспыхнет ни фонарик, ни свеча,
лишь тишины беззвучное рыдание…
И древние старухи, бормоча,
пойдут во сне на первое свидание...
И выйдет на дорогу Исполин.
И вздрогнет город, темнотой оседланный.
Он отряхнет кору песков и глин
и двинется вперед походкой медленной.
И будет шаг бесшумен и тяжел,
и равномерно почвы колыхание,
и будет город каждым этажом
и каждой грудью знать его дыхание…
Слушай, мой мальчик, шептал я… Вот что спасет нас от смертельной разобщенности, от одиночества — Понимающий Мир.
Нету его еще, но мы будем строить, мы уже строим его с тобой, наш Понимающий Мир. Начинал с себя, с меня и тебя, мой мальчик…

Навык первый и главный: понимание непонимания. Ох, как же это тяжко дается, как трудно доходит понимание непонимания… В темной ночи одиночества все переполнено призраками, везде обманы и самообманы, все время кажется, что ты что-то понимаешь, что и тебя должны понимать, а как же иначе… А понимания ни у кого нет, и никто этого не понимает…

Как я обрадовался, открыв, что не понимаю себя. Как ужаснулся — увы, запоздало, — что не понимал ни своих родителей, ни друзей, ни возлюбленных, ни твою маму…

Я, как и ты, чересчур спешил быть понятым.
Не знает свет, не понимает радуга,
как можно обходиться без лица
и для чего ночному стражу надобно
ощупывать уснувшие сердца…
Но я узнал, мне было откровение,
тот исполин в дозоре неспроста:
он гасит сны, он стережет забвение,
чтоб ты не угадал, что ночь пуста…
Огромен Мир Одиночества, Непонимающий Мир — огромен и страшен, наивен и лжив — и живет в нас с тобой, и делает нас.

Если сумеем взрастить в себе хоть пылинку Понимания, хотя бы намек — мы не напрасны уже и не одиноки, и ты, как и я, не однажды уже испытал это счастье, припомни…

…Ты спал, мой маленький, а я вспоминал, как плакал от двух горьких одиноких открытий.

Первое — смертность «Неужели я тоже?. Мама, как?! И ты тоже?.»

Принято. (Приговор-неизвестно-за-что-будет-приведен-в-исполнение-неизвестно-когдa-подождем-посмотрим — авось — амнистия.)

Второе — бескрылость. Еще горше. Как всем детям, мне снилось, до сих пор иногда снится, что я летаю — с упоительной естественностью, как бывает, только когда просыпаешься в сон, а на самом-то деле всего лишь живешь, и украдкой об этом знаешь, и ждешь случая.

..Слышишь?. Мы живем с тобой, чтобы понимать — понимать! — это невероятно важно, в этом великий смысл жизни, даже если Понимание, как кажется, ничего не изменит.

Изменит!

Великий ученый Владимир Вернадский записал в своем дневнике: «Мысль и ее выражение не пропадает, даже если никто не узнает о происходившем духовном творении. Никогда нельзя знать непреодолимости преграды — уединенного острова во времени».

И я ребенком еще чувствовал: мысль может забыться, но все равно, родившись, уже никогда не умрет! — Пускай и неразделенное, одинокое, Понимание не пропадает — тайным узором навечно вплетается в ткань живого..

Когда-нибудь ты босиком побегаешь
по облакам, как наш бумажный змей,
но ты еще не знаешь, ты еще не ведаешь,
какая сила в слабости твоей…

одиночество и хвалоголизм
продолжение исповеди неизлечимого


..Вот и опять не удержался и автоматом похвалил дочку за новый рисунок — правда, прелестный, ну так и что ж?!

Можно было просто обрадоваться и поговорить с ней о персонажах картинки, игрой поощрить, проявить интерес, понимание, а оценки не выставлять, на одобрямс не подсаживать..

И какого рожна все в оценщики лезу, в судьи невыбранные, в эксперты непрошеные, в наставники непотрошеные?..

Да потому что сам на оценках зациклен, сам оценочно зависим — как автомобиль от бензина: не зальют в бак — не еду…

Потому что рыночный у меня внутренний мир, прилавочный общ в мозгах, вот такой вот бзик, такое фуфло вместо жизни.

Когда стал хвалоголиком?.. Как это произошло?.. Была ли когда-либо изначальная полнота уверенности в праве на жизнь — без оценок и без условий, без сделок ты мне — я тебе?..

Было ли доверие бытию, было ли счастъе…

«Мам, скажи: мой хороший. Скажи. Мам, скажи: тюпа моя»

В три года уже вымогал ласковые слова. Почему-то этот дурацкий сопливый тюпа на всю жизнь застрял в памяти.

А с пяти лет по утрам или к ночи иногда — уже наваливалась жуть одиночества, тоска, слезы — «Никто не любит, никто-никто никогда-никогда меня не полюбит…»

Взгляд был у мамы нежный, лучисто-ласковый и такой же голос.

Все родные любили меня, заботились, по суровым тем временам слегка даже и баловали.

Отчего же никем вроде бы не покинутый ребенок, здоровый, ухоженный, умудрялся чувствовать себя одиноким недолюбышем, словно еще с прошлой жизни?..

И что все-таки было счастьем? А счастьем было живое чувство соединенности, полнота общности в полноте свободы.

Слитность любимости и любви. Вот, вот она и есть, формула неодиночества. Счастьем было уткнуться в маму, приникнуть молча — и замереть… Теплая рука бабушки на голове… Возня веселая с папой (как редко!), иногда с дедушкой в шахматы поиграть…

Да, вот, вот… Любить-то любили, но мне об этом, забыв детский язык, давали знать недостаточно внятно, недостаточно горячо, замерзал я. Не возились почти и играли мало — а ругать-то ругали, а требовали…

Некогда жить им было и страшно, не до игры. Сами выросли в морозильнике недоверия, без витаминов счастья, каадый в своей внутренней камере-одиночке.

Наверное, в какой-то пасмурный миг я и поверил, будто слово «хороший» равно поцелую мамы, будто «молодец» — значит папа на плечи взял. Не любовь, так хотя бы ее значки, обещания, обещания обещаний…

Началась охота за конфетками одобрения, за фальшивыми фантиками всевозможных пятерок, за наркотиком похвалы. Труд сизифов, танталовы муки…

Изначальный язык любви для ребенка — набор знаков, поощряющих жить — вовсе не похвала, не пятерки вшивые, тем паче не деньги. А что?.. А вот что: солнечные лучи, вживленные в душу. Живая плоть радости, сердечная музыка. Взгляд добрый, ласковое прикосновение, да — и объятие, и взятие на руки, тисканье и возня — и игра, игра всяческая!..

Жизнь в полноте — общение и игра, вот и все — игра и общение!

Игра для ребенка и есть настоящая жизнь: и язык любви, и прививка от одиночества… А вся остальная фигня, которую жизнью считают взрослые, — только приложение или сырье, необработанный материал, абракадабра, подлежащая, если удастся, переводу на человеческий, переигрыванию — превращению в жизнь…

..Я любил жар, как все дети, любил и люблю огонь, но терпеть не мог (и сейчас) сладких слюней, слизи и слякоти. Шестилеток, помню, боялся наезжавшей иногда тетки, степень родства коей определялась как «десятая вода на киселе» и понималась мною буквально: варили кисель, сливали одну воду, другую…

Остались в памяти тяжелые тепловлажные руки, их жирная нежность, рот, оскаленный умилением, и светло-мутные глаза, в которые, страдая какой-то болезнью, она закапывала, кажется, подсолнечное масло.

Кисель остался навсегда тупо ненавистен.

Я ее боялся за беспрерывный поток липучих похвал и за то, что она приносила подарки, которые я обязан был с благодарностью принимать, Каким-то гипнозом запихивала в меня пирожки собственного производства с жареными грибками, похожими на удушенных мышат.

И самое страшное:

— Ну, иди же сюда, чудо мое золотое, ласковый, сладкий мальчик… А вырос-то как, цветочек мой шелковый. У, какие у тебя мускулы. Геркулес будешь. А реснички — ну прямо как у девочки. Книжки уже читает, умничка, стишки сочиняет… Пушкин будешь. Стройненький какой, деревце мое ненаглядненькое…

Тайну ее я узнал, подслушав разговор взрослых. У нее родился когда-то мальчик, которому не удалось закричать, а больше детей не было, вот она и возлюбила меня вместо того сынка…

Стало тетку жалко до омертвения, а себя стыдно до тошноты. Я старался ей улыбаться и не хамить, но по-прежнему всякий раз, как она дотрагивалась до меня словами, руками или губами, испытывал ужас и дрожь омерзения: казалось, какая-то болотная, черная, чавкающая дыра изнутри нее всасывает меня…

Это было ее материнское, ее женско-сиротское болящее одиночество, но что я мог знать о нем — и что она о моем?.



Разбудит кукол колокольчик,
и притаится в уголке
дитя — предвестие
бутончик на тонкокожем стебельке.
Лучистый щебет умолкает
вблизи застолий и костров..
Но что за бес тебя толкает,
чей странный голос, дальний зов?
— Послушай, с кем ты там шепталась?
(Как эти взрослые вопят…)
— Я просто в маму заигралась…
Актриса с головы до пят,
ты в сновидения одета
и в изумленный изумруд,
и наваждения балета
тебя на сцену позовут…

одиночество по цепочке

Сегодняшним родителям не верят,
хотя они почти не лицемерят.
Детишки знают: все наоборот.
Пространство стало хамством.
 Время врет.
«Всем жертвовали, нас от бед спасали?..
Вам это задали. Вы написали
об этом сочинения».
Слова
для слова, и только. Пухнет голова.
Законы положительной отметки
насилуют законы нервной клетки.
Когда в душе господствует вина,
такую душу посылают на.
Правители блюдут свои увечья,
как звери. Вся порода человечья
искр нелепа, вся польза от вреда,
весь мир на ниоткуда в никуда
перетекает — рано или поздно
от гниды ли какой сыпнотифозной,
от спида или бомбы — все равно
все будем там, но есть еще вино
и вечный кайф, и дайте, дайте, дайте,
а не дадите — на себя пеняйте…
Я задержусь.
Мне не дает пропасть
власть слабости, божественная власть.
Я вызван не затем, чтобы молчать.
Я у доски. Я буду отвечать.

Теперь я кое-что знаю и об одиночестве бездетных, и о взаимном одиночестве родителей и детей, и родителей между собой, и родителей со своими родителями — и дальше, и дальше, по цепочке истории…

А у маленьких человечков все видать сразу.

Совсем немногое нужно в детстве, чтобы почувствовать себя одиноким. Родителям не до тебя, своими делами загружены. Родителям слишком до тебя: контролируют, требуют, достают, не дают личного пространства, жизнь твою превращают в надзираемую камеру-одиночку.

С кем-то сверстники дружат, а с тобой нет, в кого-то влюбляются, а в тебя…

Не только и не обязательно одиноки сироты или уроды, больные, изгои-омеги или шизоиды. И здоровье, и красота, и ум, и одаренность, и общительность, и успех — все одиночеству на руку, всем оно пользуется — не снаружи, так изнутри, не сразу, так погодя…

Нет братьев-сестер — вот тебе одиночество как изначальность, живи в нем. Родился братишка или сестра — одиночество на тебя набрасывается уже с другой стороны и не только нещадно грызет всякий раз, как родительское внимание и любовь уделяются новоприбывшему, но и не отступает, когда тобой занимаются: ты больше не веришь в свою безусловную ценность: тебя уже с кем-то сравнивают и часто не в твою пользу, тебя могло и вообще не быть — пережили бы, есть еще кто-то…

Родители ссорятся, воюют, разводятся — мир твой жестоко разрубается надвое, душа кровоточит, и одиночество подступает вплотную: нет рядом одного, значит, легко может не быть и другого… Родители в любви, дружны, всегда заодно — а ты в одиночестве: видишь, как им вполне хватает друг друга, а ты вроде как что-то лишнее, довесок какой-то, а уж если случается застать их за постельным занятием…

Подружки, друзья?.. Грянет иной раз радость общения, да, но дружба — нечастая ныне ласточка даже среди детей, а уж как редко долетает до середины жизни. Хмель приятельства улетучивается все быстрей, все жесточе похмелье..

Одиноко, когда ты свободен и радостен, а разделить свободу и радость не с кем, и иссыхает радость, а свобода дуреет…

Каждый в своей норе живет, каждый своей дорогой идет. Побегали вместе во дворе, поиграли, пообщались — и все: по домам, по углам, по делам, по урокам. Как не хочется расставаться, если хоть слегка заискрило родство душ… Как жестоко уводит тебя железная рука жуткой тетки по имени Необходимость в страну долженствования, страну разобщенности..

Опыт беспомощного детского одиночества имеет каждое существо, всякая живая душа проходит через него, и при любой особости у всех больше общего, чем различного.

Разгляди, ощути одиночество другого как свое собственное — вот, мой Друг, и лекарство от одиночества, рецепт для всех случаев..


зимний трамвай

стихи с участием дыхания



Трамвай гремит, трясется бешено,
 окно морозом занавешено,
народу всякого намешано,
и многим хочется уснуть.
А еще мальчишка маленький,
на мне задрипанные валенки,
в окне я делаю проталинки,
чтобы увидеть что-нибудь.
Народ ругается и давится,
а мне бы только позабавиться,
в стекло дышать мне очень нравится;
я вижу свет, я вижу путь.
Трамвай шатается, как пьяница,
не продышать — опять затянется,
снова холод, мрак и муть…
Измотанный народец утренний —
как справочник, давно зазубренный.
И говорит мне голос внутренний:
дыши, дыши, используй грудь!
И просветлится, и упрочится
твоя проталинка-пророчица,
и злому дяденьке захочется
к небесной нежности прильнуть…
Вагоны ходят нынче новые,
морозы больше не суровые,
а пассажиры нездоровые
не посчастливели ничуть.
Трамваев старых громыхание,
пожаров дальних полыхание,
прошу тебя, не позабудь…

Молекулы одиночества

Что-то с памятью моей стало.

Все, что было не со мной — помню…

Р. Рождественский

бегство из одиночия




Я помню все, что было не со мной.
С мучительной, сквозной, безумной силой
я помню, как молитвенник в пивной,
все то, что не со мной происходило.
Вот входит во врачебный кабинет
какой-то расторможенный брюнет
и тень за ним — бледнеющий ребенок.
Глаза его бездонны, профиль тонок.
Он эгоист, беспомощен и глуп,
ему не удержать дрожащих губ,
себя не удержать… Как сумасшедший,
седой брюнет бросается на женщин,
ребенок засыпает за стеной…
Я помню все, что было не со мной:
блондинку, глаз косившую блудливо,
молитвенник, упавший в кружку пива…
Чья это жизнь была, ошибка чья?
Все то, что было, — то уже не я,
а кем-то недописанная повесть,
и я, о ней зачем-то беспокоясь,
дрожа, как на экзамене студент,
спешу придумать звучный хеппи-энд…

…Так что же, спросишь, и в самом деле все так печально и безнадежно? Неужто же в мире людском нет ничего, кроме разобщенности и одиночества? Неужели все одиноки, каждый сам по себе, каждый одинок— и точка, и все?..

Нет, Друг мой, вовсе не все — потому я и пишу тебе, что одиночество не есть точка, а лишь вопросительный знак с многоточием.

Одна из сторон жизни, одно из ее свойств, одна из переменных, составляющих уравнение бытия. Есть, слава Богу, есть и другие!

Есть разобщенное, разъединенное состояние души, и есть приобщенное, соединенное. Есть мир доверия, участия и доброты, мир, стремящийся к пониманию и согласию. Есть счастье дружбы, и счастье любви возможно всегда, покуда живешь. Все преходяще, но это вечно и в преходящести: встреча душ — это жизнь жизни, мой Друг, и мы этим живы…


…В особо тяжкие для моей души времена, помню, долго и нудно один и тот же сон то и дело снился, словно настырный учитель хотел втолковать что-то тупому ученику.

И вот я один попадаю на тропку, заводящую меня в густой высокий кустарник, иду в надежде, что вот-вот тропка выведет обратно на дорогу, где снова соединюсь со спутниками… Но нет — тропка теряется, исчезает, тьма нагоняет меня, становится почти совсем темно, я один в зарослях, продираюсь сквозь ветви и сучья, никого и ничего не видать, кроме диких кустов и темнеющего беззвездного неба над головой. Понимаю, что заблудился, что потерял своих, начинаю метаться туда-сюда, пытаюсь кричать, но крик мой выходит сдавленным, слабым, никто не слышит…

Что делать, куда дальше продираться?! — я знаю, что где-то рядом дорога — еще не успел уйти далеко — но как мне теперь попасть на нее, как угадать верное направление?..

Были и вариации этого сна, когда знал, что мой друг, любимая или ребенок в это же время тоже заблудились во тьме где-то неподалеку, попадают в опасность, а я не могу прорваться сквозь тьму и кусты, не могу найти и помочь…

Все такие сны кончались отчаянной безуспешной попыткой вырваться из ветвистых лап темноты, иногда диким воплем…

Не надо быть докой психоанализа, чтобы догадаться: сон это про одиночество, образ одиночества жизненного пути, заблудшего одиночества. И особо ярко в нем явлен тот факт — в жизни всегдашний! — что дорога для заблудившегося обычно находится рядом с ним, в двух шагах, нужно только эти шаги сделать, дорогу увидеть, нащупать, почувствовать и понять, что она та самая — и пойти, пойти..

(И твоя дорога, наверное, совсем близко!.)

Внутри основного значения того сна могли быть повороты: знаки телесного недомогания (в те времена меня мучила язва, курил, сердце шалило…) — или указания на духовный кризис. Тропка, уводящая в непроходимые кусты, может означать, что жизнь утеряла высший ориентир, измельчилась, залживела, привела душу в разобщенное состояние.

Ложь есть одиночество наихудшее, черное… В те дни я писал много малохудожественных стишков для внутреннего употребления, вроде этого разговора сынка с мамой (или с папой).

— Эта денежка мне не достанется.
— Ничего, мой сынок, ничего,
жизнь идет себе, время тянется,
на бутылку всегда прикарманится,
а закуска важнее всего..
— Эта рюмочка мне не достанется.
— Ничего, мой сынок, ничего,
меньше выпито — больше останется,
поживем — все, глядишь, устаканится,
а здоровье важнее всего..
— Эта девушка мне не достанется.
— Ничего, мой родной, ничего,
кто не женится, тот не обманется.
Станет грымзой — пускай ей помнется
не про этого, так про того…

«Ряд естественных утешений» — название этой мрачной шуточке верное, притом, по-моему, превосходящее ее качеством.


нашествия одиночия

…Да, нагоняющая темнота, навязчиво снившаяся, конечно, была образом моего внутреннего одиночества. Разобщенное состояние души ослепляет. Кажется, ничего больше нет и не может быть, не видать ни зги…

Давай еще последим, как одиночество идет с нами сквозь разные возрасты и жизненные положения, как скользит, словно тень, то сзади, то сбоку, то впереди, то бледнее, то гуще…

Переменчивый свет разных общений и общностей то ярок, подчас ослепителен, то еле брезжит в глубоких сумерках или мерцает откуда-то издали… Кто-то в потемках целый век проведет и не узнает иного…

Тени одиночества нет, когда светило — прямо в душе: озарение религиозной верой, взлет дружбы, любовь взаимная, вдохновение или просто радость бытия — но потом…

Помнишь, бывало уже Светило уходит, тень делается сплошной, тьма застилает все…

Мы ее, эту нутряную тьму, в беседе с одним знакомым продвинутым отроком окрестили так: одиночь, или одиночие — аляповатое, жутковатое, но выразительное словослияние.

Нашествия одиночи могут случаться в любом возрасте, с тою лишь разницей, что у маленького ребенка это протекает, как и большинство детских болезней, обычно резче, острей, чем у взрослого, зато и быстрее, полнее проходит, хотя не бесследно…

Когда же гормоны созревания начинают бродить, одиночие, раз наступив, даже без внешнего повода, просто откуда-то изнутри, может затягиваться на неопределенное время. Само себе создает поводы и причины, само себя строит, растит, питает, наподобие опухоли, само себе даже нравится…

Вот какой одиночный автопортретик не без изрядного влияния юного Миши Лермонтова я изваял, не достигнув еще 14 лет.

Я одинок. В душе моей
непроницаемая тьма.
Тюрьма без окон и дверей.
Вся жизнь — такая же тюрьма.
Стена: ни выйдешь, ни войдешь.
— Но вот же дверь и окна — вот!
— Все нарисовано. Все ложь.
Наш мир придумал идиот.
— А это небо? А фонтан?
А лунный свет? А запах роз?
Все сон, все мнимость, все обман
и призраки погибших грез.
— А этот мальчик без пальто
сугробов снежных посреди?
— Мертвец по имени Никто
с кинжалом солнечным в груди.

Во как! — театрально, позерски кинжал себе в грудь воткнул тринадцатилетний мальчишка сугробов снежных (другой вариант был — уродов мрачных) посреди.

Но кинжал не какой-нибудь — солнечный, и кто-то там замечает и небо, и фонтан, и запах роз, и двери, и окна, из тьмы выводящие, хотя другой персонажик, претендующий быть единственно правым, ничтоже сумняшеся объявляет все выдумкой идиота. Выбалтывают нехитрую подноготную автора «призраки погибших грез», ну конечно, это было время моего Второго Большого Любовного Разочарования…

Замечу, однако, что это еще был и невольный портрет места и времени: «все нарисовано, все ложь… все мнимость, все обман… вся жизнь — тюрьма… Картинка, вполне похожая на тогдашний совок, да и на теперешний вдушуплевок тоже смахивает.

Любопытно сравнить с этим другой стишок, написанный в сходном настроении, но с добавкой иного опыта.

Расстояние между стишками пустяковое, каких-нибудь тридцать пять годков.

Шел звериными тропами,
забывая испугаться…
Одиночество   и    Память —
вот и все мое богатство.
Одиночество и Память —
как сиамские уродцы,
обреченные богами
за себя с собой бороться.
Пропадет один с испугу —
и другой в небытье канет
Не давайте спать друг другу,
Одиночество и Память!

об одном занятии, обычно одиноком

Солидный вклад в одиночие вносит физиология, а в ней больше всего — сексуальность.

С самого начала, как только начинаешь эту свою сущность чувствовать и осознавать, — убеждаешься: все тут в основном происходит само по себе, все главное — без твоего ведома, без участия воли. Неподвластные, непонятные, отчужденные от тебя события идут сплошной чередой; оволосение и рост прочих половых признаков или отсутствие таковых; желания или нежелания, которыми не ты управляешь, а они тобою со страшной силой; менструации, эрекции и поллюции, смены настроений, застенчивость, страхи, фантазии..

Все с тобою происходящее становится тобой, хочешь ты или нет, и твое бессилие на это влиять вызывает чувство беспомощного, растерянного, болезненного, брезгливого, а иной раз просто безумного одиночества.

Чего стоит один онанизм. Занятие сие, даже если его не слишком стыдишься и боишься, заставляет тебя погружаться в жуткое жерло природного одиночества, — в бездну, на коротенькое мгновение освещаемую молнией бесплодного, бессмысленного, одиночного наслаждения, а потом провал в опустошение, в тупую прострацию, в малую смерть — каждый раз…

И попробуй объясни нокаутированной душе, что вот, мол, пока нет налаженной половой жизни, этот ее суррогат даже полезен как пресловутое открытие клапана для снятия невыносимого напряжения; что нет в этом, если не переусердствовать, ни вреда для здоровья, ни греха перед Господом, который зачем-то ведь попустил половому инстинкту быть таким избыточным и нетерпеливым, таким слепым, таким одиноким… Душа этого не принимает. Душе больно за то, что она сама по себе, а домом ее, телом, правит какая-то похотливая скотинка, в нем поселившаяся. Душе пусто и одиноко, душе стыдно. Стыд — это ведь и есть самонаказание души одиночеством, разве нет?..

* * *

— К онанизму меня приобщил лет в восемь соседский мальчишка Толька, — рассказывал пациент Р., литератор, обратившийся ко мне по поводу многих сложностей жизни. — Дело было в коммуналке (знакомо, подумал я…), виделись мы с Толькой каждый день по нескольку раз. Он был на четыре года старше меня, в этом возрасте такая разница кажется огромной, и старшие — всегда непререкаемые авторитеты. Сын дворничихи, приземистый, коренастый, мускулистый пацан, добродушный и, как мне казалось, несокрушимо в себе уверенный по причине колоссального жизненного опыта. Все на свете знал, все умел: папиросы курить, бутылки открывать, деньги мелкие воровать. Ну и дрочить был мастер, как выяснилось.

— Давай подрочим, — предложил он однажды мне как нечто само собой разумеющееся, вроде как в футбол поиграть.

— Давай, — согласился я бодро. — А чем?

Я подумал, что это какая-то игра вроде футбола, банки-гонялки или чего-то в таком духе. Слово «дрочить» услыхал впервые.

— Х-ха, — снисходительно ухмыльнулся Толька. — Ну чем люди дрочат. Руками, чем. Языком тоже можно, если у тебя длинный, ха-ха… Ты чё, никогда, что ль… это, — не пробовал? Дрочить не умеешь, что ль?

— Не-а, — непонимаючи и смущенно признался я и почувствовал, что краснею.

— Что ли, научить?

— Ага.

— Рупь двадцать с тебя. Ну давай, вынимай.

— Чего вынимать?

Толька наглядно объяснил мне, что вынимать, и неторопливо приступил к показательному уроку.

— Вот так бери, меж двух пальцев, дружка своего… И гоняй: туда-сюда, ну… Дрочи… Взад-вперед… Вверх и вниз… Да быстрей, быстрей… Можешь и всей пятерней, если хочешь кончить скорей… Залупай, залупай его… И вот тут, под залупой три… Чё дружок твой какой-то ленивый, вставать не хочет? Во — мой, погляди…

У него дружок был, как и он сам, коренастый и мускулистый, и меня впечатлило, как быстро он начал пухнуть и увеличиваться. У меня уже давно случались иногда непроизвольные подъемы плоти — спонтанные эрекции, так, кажется, это называется — но я не обращал на них особого внимания и не предполагал, что это может быть предметом игры, цель которой мне была пока еще не понятна.

Как завороженный, следил я за то ускоряющимся, то замедляющимся мельтешением деловитой Толькиной лапы и пытался ему подражать, но шло дело туго.

— Ты, что ли, послюни пальцы-то… Чтоб не совсем суходрочка… Глядеть на тебя расстройство одно. Мал ты еще этим заниматься.

Я обиделся, но не подал виду.

Мал, разумеется, не выходит у меня, как у тебя, не получается, но я еще покажу, на что я способен, я потренируюсь…

— Атас, мать идет, ща вломит…

Едва успел Толька запихать недоопавшего дружка в грязные штаны (мне это удалось значительно легче), как вошла его мать, тетка Полина, все сразу просекла, Тольке дала пенделя, мне погрозила пальцем и выставила на кухню. Происходило посвящение в онанисты в прикухонной комнатушке, где жил с Полиной нерасписанно второй муж, дядь Саш, как все его звали, маляр, горький пьяница. Толька потом мне во всех подробностях описывал свои наблюдения над интимным общением матери и отчима. Рассказывал с обстоятельностью натуралиста, как о морских свинках; объяснял, что это то же самое, что дрочить, только вдвоем и громоздко: со скрипом и скрежетом старой железной кровати, с пыхтением, кряканьем и матерной руганью, если дядь Саш пьян, но не очень, а если очень, то ничего такого не происходит, зато храпит всю ночь так, что обваливается потолок. Просто самому подрочить, сказал он, куда легче и спокойнее, никто тебе не мешает.

Почему-то грустно сказал это последнее…

— Понятно почему, — вставился я, успев, пока Р. рассказывал, припомнить еще пару десятков подобных историй, примерно пятая часть из коих оказывалась зачином развития гомосексуальных наклонностей. — Грустно было вашему Тольке от одиночества. Онанизм и одиночество неразделимы, питают друг дружку… Приглашение к совместному онанированию — это ведь тоже не просто так, а своего рода попытка выхода из одиночества. Подростковые приятельства, дружбы, завязывающиеся на этой почве, могут перерастать и в гомосексуализм…

— У меня этого не произошло, — с несколько повышенной уверенностью продолжал Р. — Я начал самостоятельно осваивать преподанный учебный материал и вскоре совершил воистину потрясающее открытие, которое со свойственной детству наивной неблагодарностью приписал исключительно самому себе.

Открытием этим был оргазм. Всего-навсего оргазм, эка невидаль, скажете. Но я-то, ребенок, ведь ничего не знал о такой возможности. Не догадался, что Толька тоже стремился к этому и достигал. Я уверен был, что только у меня получается такой страшно-сладкий взрыв, будто ослепительное жаркое солнце вдруг вспыхивает в животе и спине, быстро, неудержимо переливается в грудь, в глотку, в затылок, в кончики волос, словно хочет из тебя выпрыгнуть, и почти выпрыгивает, а потом…

А потом какая-то никаковина наступает, как будто тебя уже больше нет. И через некоторое время опять хочется…

Я назвал это Моей Великой Радостью, да, я счел, что я лично открыл ее, эту изумительную тайну, и никто больше такого не может знать?.. Тольке я ничего о своем открытии не сказал и больше с ним никогда не дрочил.

Так началось мое заточение в камере одиночке. Я не понимал, разумеется, что подсел на себя, что угодил в ловушку…

— По Фрейду — аутоэротическая фиксация либидо, — научно уточнил я. — С переносами на объекты вовне..

— Сперва переносов не было, никаких представлений… Я понятия не имел, что занимаются точно тем же девятеро из каждого десятка мальчишек и пятеро из каждого десятка девчонок. Не знал, что онанизм гораздо древней человечества: что на службу этому монстру поставлена гигантская индустрия… Это теперь я грамотный, а тогда предстояло пройти еще долгий путь сладостных одиноких фантазий и диких страхов, стыда, ненависти к себе…

— Как на вас повлияло первое столкновение с запретностью этого занятия? — вяло задал я Р. обычный скучный вопрос доморощенного психоаналитика.

Вопрос немаловажный, ибо оттого, как произойдет встреча Влечения с Запретом, встреча рано или поздно происходящая, во многом зависит, в какое русло направится сексуальность в дальнейшем и как будет влиять на развитие личности. Так рельеф местности определяет русло реки, а русло реки, в свой черед, рельеф местности. — Когда вошла Толькина мать и застигла вас, вы испугались?

— Нет, помнится, не очень. Особого влияния на меня этот эпизод, по-моему, не оказал, испугаться я не успел, что называется, не врубился, — ответил Р. — А вот попозже…

Летним вечером, в постели, прикрытый легкой простыней, я мчался на резвом своем скакуне, мчался к Великой Радости, был уже в финишном галопе… И вдруг вламывается отец, сдергивает с меня простыню — и…

— Ты что делаешь, а?! Ты чем занимаешься?! Ах ты, скотина! Ух, негодяй!

Оглушительная оплеуха. Лежу голый и онемелый. Скакун мой стоит как вкопанный.

Полный шок.

— Чтоб никогда больше, понял? Ты у меня получишь! Еще раз увижу — пипку оторву! Сама отвалится, понял?! А ну, прощения проси! Клянись, что больше не будешь!..

Я не заплакал, а сказал ли, что больше не буду, не помню. Но точно могу сказать, что этот эпизод заложил в меня ужас перед отцом, неизбывную связь секса с чувством вины, садомазохистскую жилку и глубокое, на самом дне души живущее убеждение, что это хоть и отчаянно стыдно, но жутко хорошо, до потери сознания сладостно — быть скотиной, и негодяем.

(Пациент Р. имел и такой опыт…)

Через некоторое время я с разочарованием узнал, что Моя Великая Радость — совершенно обычный, донельзя пошлый конечный продукт этой вот самой дрочки, которой занимаются почти все мои сверстники.

Я долго не мог представить себе и поверить, что все они испытывают то же самое, что и я, то же могучее запредельное наслаждение. Я даже и сейчас в это не совсем верю, как не могу вполне поверить в свою смертность, в неизбежность исчезновения. Какой-то бред собственной исключительности остается во мне…

— У каждого есть такой бред. Быть может, это истина более высокого порядка заглядывает в наши детские души в виде такого неискоренимого наивного заблуждения…

— Не знаю, доктор, не знаю…

Ночные мотыльки летят и льнут
к настольной лампе.
Рай самосожженья.
Они себя расплавят и распнут
во славу неземного притяженья.
Скелеты крыльев, усиков кресты,
спаленных лапок исполох горячий,
пыльца седая…
Пепел красоты
и жажда жить,
и смерти глаз незрячий…
Смотри, смотри, как пляшет мошкара
в оскале раскаленного кумира.
Ты о гипнозе спрашивал вчера:
перед тобой ответ земного мира.
Закрыть окно?
Законопатить дом?
Бессмысленно.
Гуманность не поможет,
пока Творец не даст нам знать о том,
зачем Он создал мотыльков и мошек,
зачем летят живые существа
на сверхъестественный огонь, который
их губит, и какая голова
придумала конец для всех историй
любви…
Ниспровергаясь в бездну бездн.
Создатель над Самим Собой смеется.
Для знания иных миров дастся
искусство и душевная болезнь,
а этот мир опознается смертью.
Ты все поймешь,
когда взорвется мрак,
и молния ударит по предсердью,
и тихо запоет твой нежный враг…
Летят… Летят…
В агонии счастливой
сгорают мотыльки, им умереть
не страшно,
я с тобой все справедливо,
не жалуйся, душа должна болеть,
но как?..



одиночество и зависимости

Рабство — это тепло,
из кастрюльки оно
в твою жизнь потекло,
из бутылочки, из материнской груди,
из тюрьмы, где не ведал, что все впереди,
из темнейшей, теснейшей,
теплейшей тюрьмы,
где рождаемся мы,
а свобода,
а свобода, сынок, холодна,
ни покрышки, ни дна,
а свобода…
Рабство — это еда,
это самое главное: хлеб и вода,
и забота одна, и во веки веков
одинаковы мысли людей и быков,
любит клетку орел, усмиряется лев,
поселяется в хлев,
а свобода,
я свобода, сынок, голодна,
ни воды, ни вина,
а свобода…
Рабство — это твой друг,
твой заботливый врач,
твой спасательный круг,
обвивающий шею, сжимающий грудь, —
плыть не можешь, зато веселее тонуть, —
как душевно, как славно
с дружком заодно
опускаться на дно,
а свобода…

Вопрос не только мой себе, но и каждого, кто хоть когда-нибудь испытал боль одиночества: если одиночество есть, если от него некуда деться, нельзя спастись, что же лучше — ощущать эту боль или нет? Сознавать или нет?.

Зачем люди пьют, зачем наркотики всяческие, если не затем, чтобы избавляться от чувства одиночества, от тоски, от боли сознания одиночества, да и вообще от сознания?..

Банка пива или бутылка водки, пачка сигарет, игровой автомат, компьютерная игрушка, обычное обжорство, онанизм— одно все: бегство из одиночи. Напрасное, тщетное.

Все равно что от смерти бежать в саму смерть, только более верную и более гнусную.

Из ада бежать в худший ад, в нижний круг, с коротенькими остановками в псевдораю…

Посмотри на спившихся, прокурившихся, проигравшихся, торчащих на иглах или таблетках, погляди на опустившихся, погибающих…

Вот она, одиночь в полной кромешной яви, гниль, вонь, цветение смерти.

И я много раз сваливался в эту помойную яму, казавшуюся снова и снова такой соблазнительной дверкой в глухой стене разобщенности, дырочкой в рай, в свободу, во встречу с Другим и с самим собой…

Дико, до потери пульса, курил, зверски пил… Опытный предатель собственного сознания, каждый раз я находил свежий способ забыть давно знаемое: всякий наркотик вначале есть выбор дурака, потом — выбор труса, потом — автомата, утратившего сан человеческий.

и проклянешь себя
и медленно уснешь
последний сон с такой неохотой
с такой тупой
размазанной ухмылкой
уходит нет толчется
подождешь еще немного
с внутренней икотой
потянешь лапу к полу
за бутылкой
стоп
Ты же завязал, голубчик. Врешь,
не завязал. Всего лишь воздержался
на время жизни. Внутреннее время
совсем другое. Внутренне ты пьешь,
как крокодил. Твой вирус размножался.
Там, я красногубой слизистом гареме
ты удержу не знаешь и
куешь потомство для шестнадцати галактик…
Но ты не тактик.
Внутренняя дрожь,
хозяйка мыслей, слез и предвкушений,
выводит на газон единорога,
которого ты совестью зовешь.
Натянут поводок. Суров ошейник,
тобою почитаемый за Бога,
ты внутренне его как нитку рвешь
 просыпаешься…
Держись, повторяю я себе теперь то и дело, — если дано тебе чувствовать одиночество и страдать, если к этому подключилось сознание, говорящее: вот одиночество, вот твое болящее одиночество, — то это не зря, это зачем-то.

Нельзя сознанию останавливаться, сдаваться нельзя: на то и дано, чтобы из одиночества выводить— поводырь в одиночи, доверься ему. Путь закончится только вместе с тобой…

Вот он, кайф, превратившийся в груду руин:
наркомана привозят в палату.
Бог ли дал наслаждение чадам своим
за такую безумную плату?
Или дьявол в мозгу собирает цветы?..
Нет, не вижу в тебе я подонка,
брат мой, я ведь такой же, как ты,
на роду мне написана ломка.
За кусочек волшебного райского сна
дам и руку, и душу отрезать.
Не придумает, брат мой, и сам сатана
злейшей мерзости в мире, чем трезвость.
Бог, скорее на помощь! В конце-то кондов,
разве это не ты нам подлянку устроил?
В наших генах грехи неизвестных отцов,
мы с рожденья болеем смертельным здоровьем.
Хватит нас обвинять, посмотри нам в глаза;
видишь? — каждый из нас — одинокий ребенок,
у которого ты забираешь назад
все подарки свои, начиная с пеленок…
Посмотри как горит и гниет наша плоть,
сколько ада в глазах одиночек,
обреченных блевотину в сердце колоть,
лишь бы пыткою пытку отсрочить…
Я плевком загасил бы свечу бытия,
но догадка мерцает под кожей…
Если Ты не судья, если болен, как я,
если мерзость моя — это ломка Твоя,
то прости, одинокий мой Боже!..

Не только о химических наркотиках говорю, не только об алкоголе. Не только об игромании, интернетомании, обжорстве и прочая.

Подставь вместо слова «зависимость» любовные отношения, подставь самолюбие, подставь деньги… Подставь общение с кем угодно, если не можешь без него обходиться; подставь работу, если ты записной трудоголик и вне работы не знаешь, чем заполнить свою пустоту и маешься; подставь спорт, если только с ним связываешь удовольствия и радости жизни, подставь церковь, если она подменяет тебе земную реальность… Подставь что угодно, если это тебя привязало с подчинением воли, если владеет твоими чувствами и сознанием тиранически если поработило.

И посмотри, как твоя зависимость связана с твоим одиночеством, какие у них отношения.

Давай для начала взглянем на грубый случай, брутальный. Вот у входа в магазин стоит алконавт. Пропившийся, весь дрожаще-обмяклый, весь серо-сизый. Мутными глазами, переполненными изжигающей пустотой алкания, шастает по лицам, ловит на взгляд — у кого бы выпросить на допой. Ему надо выпить, сейчас выпить, безотлагательно, прямо сейчас, выпить во что бы то ни стало, иначе..

О, уж кто-кто, а я по себе знаю, каково тебе в эти минуты, мой пропитой одинокий брат. Если я сейчас дам тебе денег, я стану секунды на три твоим лучшим другом, твоим спасителем, твоим ангелом, твоим папочкой, мамочкой, боженькой… Ну ты понял. Секунды на три.

Но я не дам тебе денег. Не дам, хотя они у меня есть и мне их не жалко.

Не дам, потому что мне жалко тебя Ты напьешься: еще одним липким стежком пришьешь себя к алкоголю, уже при моем содействии — еще один узелок зависимости, еще ступенька одиночества, еще шаг в бездну.

Лучше я дам тебе ускользающе-крохотный шанс — продлить ломку и перетерпеть, перемучаться-перемочься. Чуть подольше побыть в состоянии дрожащей болевой трезвости, в одиноком жестоком выборе…

Ты, конечно, напьешься и без меня, наклянчишь деньгу или украдешь. Напьешься, сомнений нет. Но я хочу быть крупинкой, упавшей на другую, пускай пустую чашу весов. Потому что знаю, что она есть, эта другая чаша.

И ты это знаешь, только не вспоминаешь…

Я смотрю в твои мутно-сизые, пустоалчущие глаза и читаю в них историю болезни твоей души, вижу лестницу твоего одиночества.

По ней можно и спускаться, и подниматься.

Спускался ты, все ниже спускался…

Сначала, как все, выпивал в компашках ребят-сверстников. Чтобы приобщаться, чтобы не быть одиноким… Вот и роковая ошибка. Не чтобы не быть, а чтобы не чувствовать себя одиноким. Ты это простодушно перепутывал, принимал за одно — быть и чувствовать — как и все, попадающие в кайфовую душеловку.

Обезболивание и расторможение психики принимал за раскрытие души, за свободу.

Глоток, другой, третий… секунда, другая… Невидимая рука отщелкивает замок твоей камеры-одиночки, и вот ты в Свободном Мире, где все свои, где препятствий нет, где легко все, а ежели что не так, то и в табло — легко!..

О, как подробно знаю и я этот как бы Свободный Мир, открытый и свой, безбарьерный, с аннулированной разобщенностью, с отмененным раз навсегда одиночеством! Какие дружбы здесь вспыхивают моментально, какие любови воспламеняются на ходу! Какие великие мысли посещают дымные головы, какие обуревают философские и музыкальные вдохновения!

Только почему потом все наоборот? — вот вопрос, решаемый уже которое тысячелетие. Почему, прочухавшись с мордой в салате, оказываешься вдруг опять в гробовом одиночестве и стократном?.. Где твои собутыльники, сошприцовники, сотрахальники, соигровники, сотусовники?.. Куда делась свобода?..

С профессиональной уверенностью говорю: у алкоголиков и наркоманов, равно как — манов всех прочих жанров, не только нарко-, первотолчком к попаданию в зависимость служит другая зависимость. А именно: зависимость от общения и ее внутренний знак чувство одиночества, боль одиночества во всех видах: тоска, маята, пустота, страх, тревога…

Зависимость, первооснова которой — детская потребность в доверни и слиянности душ, потребность в Принимающем Мире, в Понимающем Мире, потребность в Любви.

Потребность эта — прошу особенного внимания, Друг мой, — при жизни в нашем слишком реальном мире недоверия, в непринимающем, отчуждающем мире — извращается, превращаясь в оценочную зависимость.

А оценочная зависимость — в одиночество.

Знаменитое пьяное «ты меня ув-важаешь?» — взвой оценочной зависимости, звериный вопеж души, заблудившейся в одиночи, во тьме безлюбовной… Замкнутый круг одиночество толкает в зависимости, будь это любовная, алкогольная, игровая, обжорная или трудогольная; а зависимости — через кажущийся выход из одиночества — заталкивают во все более глубокое одиночество..

Зависимости побуждают людей встречаться и временно объединяться. Зависимости же разобщают, делают каждого одиноким зверем.

Освобождает от зависимостей только приобщенное состояние души.

Сколько раз я тебе изменял,
не припомнится,
дух мой бедный,
затравленный мой господин.
Ты прощаешь мне все,
словно я не слуга, а любовница
или мальчик завравшийся,
блудный твой сын.
Ты смеялся и плакал,
ты долго работал,
дожидаясь меня, и уже перед сном
я тебя посетил, спохватившись, и подал
поздний завтрак и чашу
с холодным вином.
Изумрудный напиток
способствует дерзости:
ты играючи водишь моею рукой
и пожаром своей опьяняющей трезвости
письмена выжигаешь, строку за строкой…

попытка тоста в одиночестве

по деревенскому воспоминанию



Один, как правило, не пью,
но жанр запоя признаю.
Вчера, в нетопленой избе,
позволил выпить я себе.
Я опьянялся как умел,
но не пьянел, а лишь немел.
По жилам тек не алкоголь,
а чья-то кровь и чья-то боль,
и кто-то требовал: «Налей!»
(Спроси любого алкаша:
чем беспробудней пьешь, тем злей
трезвеет подлая душа.)
Я пил за верность Тишине,
моей единственной жене,
за сотворение травы,
за то, что есть на свете львы
и вечно жив Хозяин Звезд,
за воздух и за этот тост,
за шум цветов и злобу дня,
за смех и праздник без меня.»
Я снова жив, и я спасен.
И остается лишь одно:
забыть себя как страшный сон
и всплыть, ударившись о дно.

инициалы: молекулы одиночества

Итак, мой Друг, не забудем: главная иллюзия в состоянии одиночества — что ты исключение. Что таких одиноких, как ты, больше нет.

Да! — то кажется, будто все успешно общаются, всем друг с дружкой легко, свободно — лишь ты какая-то деревяшка заледенелая, живой труп.

Или наоборот: все лгут, притворяются, все манекены, а ты единственное живое создание среди мертвых кукол, и твоя живость, искренность и любовь никому не нужны…

Кто-то больше всего чувствует одиночество за порогом дома — в детском саду, в школе, на службе, на улице, в компании… А многих оно и настигает под родным кровом, со своими людьми, которые, оказывается, не свои…

Меня мучило вперемешку и то, и другое, и третье, и долго невдомек было, что мое одиночество есть голос моих зависимостей и мое непонимание одиночеств других.

Невидимые, неслышимые одиночества посылали мне позывные… А я либо просто не воспринимал их, либо со слепоглухотой наивного эгоцентризма прочитывал эти знаки только как неслышание и невидение другими меня.

Как одиночество только собственное.

Не осуждаю себя, просто ставлю диагноз, и не только себе кругом, за редкими исключениями, были и остаются такие же слепоглухие.

Что дитя, что взрослый, что старец, что бездарь, что гений — у всех одна неугадка: о мире Другого, о его одиночестве, о другом одиночестве— каков климат там, какие музыки звучат, какие боли болят, какие картинки видятся…

На кладбище,
куда прихожу теперь часто,
я с ними встречаюсь на
свежезаброшенных
захоронениях,
на табличках — инициалы,
только инициалы…
Как выпитые глаза,
они вылезают ис-под земли
и смотрят —
слепые, неузнаваемые.
За ними там кто-то прячется…
Там кому-то любви не хватило.
А может быть,
 стыдно было или сердились
кого хоронили.



Этот вот МИ,
табличку которого
обчирикивает воробей,
был, наверное, одиноким
повесившимся алкашом
или аккуратной бездетной
старушкой,
а хоронившие сэкономили краску.
Еще есть инициалы скамеечные и настенные,
есть надревные…
Видны всюду засохшие одинокие семена непроросших судеб,
слышны всюду безмолвные их голоса…

перевод надписи на скамейке «здесь был валера»

…И впрямь, что ни скамья, что ни дерево в парке вблизи дороги, что ни стена, мимо которой проходит народ, — то какие-нибудь безликие имена или инициалы с добавкой надписи типа «здесь был, или просто буковки.,

Очень они еще любят, самоотметчики эти, стены лестничных клеток, неистовствуют в подъездах и лифтах, весьма не пренебрегают общественными туалетами, Самые лихие и отчаянные вскарабкиваются на утесы, на труднодоступные опасные скалы — и там гордо помечают каракулями завоеванную территорию. Кто-то вместо подписи оставит, как магический пароль, название музансамбля, которым зафанател, кто-то — футбольной команды, иной внучатый племянничек Герострата, не последи за ним, накорябает свои памятные художества на Венере Милосской…

Все это одиночества, оседающая серая пыль Страны Одиночества… Пылиночные, молекулярные одиночества, пытающиеся хоть как-нибудь вырваться из тюрем своих микроскопических «Я», из зонок своих выскочить — и запечатлеться, оставить следок, значок промелькнувшего бытия…

Для кого?. Для Кого-Нибудь, «Для гипотетического Альтер Эго», — как ответил Стравинский на вопрос, для кого он сочиняет музыку Подросток, нацарапавший на скамейке: «здесь был Валера», конечно, не сознавал, зачем и почему он это делает. Работал инстинкт.

Из недр небесных всходит гений,
соединитель поколений,
комета с ледяным хвостом.
Он странен, как закон природы.
Он страшен, как страшны уроды.
Но есть таинственность и в том,
как хищно маленькие души
вгрызаются в чужие уши,
как, утвердить себя стремясь,
недоумытые поэты
маракают автопортреты
и дарят с надписями грязь,
как недознайки, недосмейки
 садятся хором на скамейки,
на стенки лезут и поют.
Везде один и тот же голос,
не отличимый ни на волос
МЫ БЫЛИ ЗДЕСЬ МЫ БЫЛИ ТУТ
Со сладострастием заборным
ползем на небо ходом черным,
а сатана играет туш…
Но погодите же… а вдруг вы
прочтете сквозь немые буквы
О, поглядите же на стены,
они нам заменяют сцены
и трубы Страшного суда.
АХ, как же вы не догадались,
 мы были здесь и мы остались
и остаемся навсегда..
Это стихотворение вместе с еще одним, об одиночестве Пушкина, товарищ мой и благословитель стихов, поэт Олег Чухонцев отобрал для публикации в журнале «Новый мир», и оно, по случайности или с каким-то смыслом, не знаю, оказалось напечатанным в непосредственном соседстве с главами из «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына.

Масштаб несравним, но правильно.

История России и СССР как история одиночества еще не написана, хотя составности такого видения уже есть, и немало.

Исключения наше отечество в этом смысле не составляет история всего человечества — история одиночества во всем его многоцветий, образующем при смешении грязно-серый цвет.

Поездив по земному шару, я насмотрелся на одиночества разноязыкие, разнофлаговые, разнобожные, разножестокие… Везде суть одна — эгоистическая разобщенность, вошедшая в кровь и плоть как личности, так и общества в целом. Одно всюду — но можно отметить, что над нашим российским массовым одиночеством история потрудилась особенно обстоятельно, поиздевалась смачно, садистски.

Советский режим стал, как и всякий тоталитарный строй, ложной опорой миллионов одиночеств, на самом же деле их мясорубкой, конвейерной фабрикой разобщенных человеко-деталей, массовой расчлененкой.

Я это сызмальства ощутил собственной шкурой, всосал в печень, впитал в кости — кошмарное, все еще длящееся похмелье после великой пьянки — бредового обольщения революционным единством трудящихся…


из реквиема василию симочкину



Дядя Вася Симочкин — родственник мой с маминой стороны, я не помню его лица, но ощущаю присутствие в душе. Был земляком и другом Никиты Хрущева, перед расстрелом писал ему безответно…

…те голоса всходили как колосья
на ним нашей серой и сырой,
и волчье бешенство, и верность песья
искали, как заткнуть дыру дырой…
Наш лицедей един во многих лицах:
он там и здесь, он против, он и за,
и правда есть в зобу, и небылица,
и детские невинные глаза,
и покаяние до нужного предела
и в нужный срок…
(Все зарастет быльем,
чего там…) Шеф особого отдела
торгует нижним сталинским бельем…
Я был младенцем вдохновенно глупым
в тот год тигриный,
год тридцать восьмой.
А дядя Вася экономил трупы
собак и кошек.
В этот год домой
оттуда, где он был,
не возвращались.
Без передач.
Свиданья запрещались.

Записка сыну:
Верю, мальчик мой,
ты понимаешь.
Что бы ни случилось,
не унывай. Уроки извлеки.
А маме передай, чтоб подлечилась
и не боялась, это пустяки,
все не сегодня-завтра прояснится, и мы…
Обрыв.
Упавшая ресница и след чужой засаленной руки.

ЭТИХ СЛОВ НЕ УСЛЫШАТ
ЭТИХ СТРОК НЕ ПРОЧЕСТЬ
ЭТИ ПИСЬМА НЕ ПИШУТ
ЭТИХ СУДЕБ НЕ СЧЕСТЬ
ЭТОТ СНЕГ НЕ РАСТАЕТ
ЭТИ КОСТИ НЕ ПРАХ
К ЕСТЕСТВУ ПРИРАСТАЕТ
СЕРЫЙ СТАЛИНСКИЙ СТРАХ
НЕ ЗАБУДЬ ЭТО БЫЛО
ЭТО НАШИ ДЕЛА
ИХ НАИВНОСТЬ УБИЛА
НАС НАИВНОСТЬ СПАСЛА

Большой работник, добрый дядя Вася,
веселый, светлый, статный как каштан,
уверен был в своем рабочем классе,
поскольку с детства, бос и голоштан,
изведал все превратности и нужды,
которые другим прослойкам чужды,
и в паспорте имел хороший штамп.
А я почти не помню. Я теряюсь
в догадках и домысливаю суть.
Я, как психолог, удовлетворяюсь
идеей, что и я когда-нибудь…
А голоса ложатся как колосья,
и не собрать для деток урожай.
Российская судьба — чересполосье,
люби его, сынок, и уважай,
в России мы, сынок, не умираем,
а прячемся, застигнутые тьмой,
как малыши в песочнице — играем,
пока светло и не зовут домой…

…Два запредельных полюса, два великих иномерных магнита растягивают молекулы человеческих одиночеств в разные стороны. Непроницаемо-черное одиночество сатаны. Ослепительно-белое одиночество Бога. Противосущности эти входят в людей и воплощаются избранниками истории с особой силой и ясностью. Два сатанинских одиночества XX века, два раздувшихся одиночества: Гитлера и Сталина — рука Провидения сшибла, как ясно теперь, для скорейшего уничтожения одного из них.

Оба опирались на ложные фантомные общи и намесили кровавые множества разобщенностей, горы одиночеств…

…Мы обязательно еще обратимся к социально-психологическому уровню изучения Страны Одиночества, всмотримся в него и стихами, и прозой, мой Друг, а сейчас вернемся к нашим молекулам.


гомо одинокус
по мотивам из «Цвета судьбы»


Однажды при мне друг-геолог вдруг прямо на шоссейной дороге поднял какую-то невзрачную каменюку и начал раскалывать всегда бывшим при нем геотопориком.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Деньги зарабатываю, — деловито ответил друг и показал камень на расколе.

Я ахнул — дивная красота! Хризолит?..

Подумал чуть позже: и человеки многие так же вот пропадают одиноко в придорожной пыли. На вид — серый булыжник, лужица с ножками или тускленькая стекляшка, уныло глядящая со своей обочины на кусочек неба… Все мимо проходят, а кто и плюнет, и пнет… Внутри — красотища, богатство сказочное, а никто понятия не имеет и сам не ведает. Только чье-то чутье и особый опыт могут такую безликую драгоценность раскрыть…

Есть Бродячие Клады. Сами себя ищут. Солидные Чемоданы считают их сумасшедшими.

Есть существа, заключающие в себе божественные дары: ясновидцы, гении творческой изобретательности, музыки и поэзии, артистизма, пластичности, гении сострадания, гении любви, гении ласки…

Но нет в них энергии самораскрытия и самоутверждения, нет пробивного порыва к завоеванию рынка жизни — напора, часто присущего здоровым заурядным созданиям.

А есть — одиночество..
Всеведение
знаю, ты во всех,
ты переулок мой и дом соседний,
и первая слеза, и первый смех,
и первый поцелуй, и взгляд последний…
Расколото сызмальства на куски,
по одному на единицу крика,
ты плачешь и спешишь, как земляника,
засеивать пожарища тоски…
Разбрызгано, как праздничный огонь,
по искорке на каждую ладонь.
Всеведение — да — твои осколки
я нахожу впотьмах на книжной полке,
в морской волне, в заброшенном саду,
в зрачках звериных,
в розах озаренных,
в узорах сна, в предутреннем бреду,
в оставленных кострищах,
в женских стонах,
в видениях на мраморной стене…
Ты догораешь там, в последнем сне,
ты улетаешь, сказочная птица,
а я вдогонку за тобой пуститься
всю жизнь готовлюсь…
Осколок Бога, оторвыш вселенной, тысячеликий Гомо Одинокус являлся ко мне в облике душевнобольного, величался невротиком, именовался психастеником, депрессивником…

Я добросовестно заполнял истории болезней, громоздил диагнозы на диагнозы. А он оборачивался и алкоголиком, и нарушителем общественного порядка, и добропорядочным гражданином с бессонницей, и домохозяйкой с головной болью. Тащил ко мне свои комплексы, являлся с мешками забот, долгов, тревог по делу и не по делу… Страдал, мучимый то развалом семьи, то безденежьем, то страхом смерти, то мифическими последствиями детских грехов, то экзаменационными хвостами, то тем, что о нем подумал прохожий..

Наигранно-нагловатый подросток, краснеющий, заикающийся; получившийся из него через три десятка лет солидный начальник с сердечными недомоганиями; неприступная начальникова жена с вымученной улыбкой; образцовая неудачница-дочка; ее недосостоявшийся завравшийся муженек, перебежавший к другой, подленький и несчастный…

Я принимал Гомо Одинокуса, слушал, обследовал, убеждал, гипнотизировал, развлекал и кормил лекарствами с переменным успехом.

Я узнавал его в людях, живших в библейские времена, в своих родичах и в себе.

Врачебная беседа как геотопорик раскалывает нутро. Никогда не знаешь заранее, что на расколе окажется: серость булыжная или сокровище… Бывает и одаренность роскошная, а личность серая, душа мелкая, непрочищенная, дремучая или, того хуже, гнилая.

У серого Гомо Одинокуса узенький, как мышиная ноздря, кругозорчик, беспомощное мышление. Произвол зависимостей, несогласованность побуждений. Эгоизм выше крыши. Указывать на это — что горбатому на горб, да такому, который считает себя стройным.

Серый Одинокус боится правды, не хочет истины. От боли, от страха, от тоски, от неуюта убежать хочет. От проблем хочет избавиться. Хочет благополучия, получить благо хочет.

Хочет счастья всего-навсего, счастьица хоть совсем маленького. Только так, чтобы не напрягаться особо, ибо непреклонно ленив.

Как же быть с тобой, Одинокус, с какого конца вытаскивать из болота по имени ты? — Начать с размывания одиночества?.. Показать похожих, но с вариациями: кому хуже, кому лучше, кто как гибнет, а кто и спасается — кто до чего додумывается, как жить догадывается, как решается измениться..

Одинокие всех стран, соединяйтесь!
Одиночеством друг к другу прислоняйтесь!
Одинокий одиночка, со всех ног
дуй к тому, кто тоже одинок!
Один дунет, другой нет, спрячет голову в буфет, ныть и лаяться горазд, а еще и наподдаст:

Человек не Бог, квадрат не круг,
одинокий одинокому недруг.
Лучше в луже философской поваляться,
чем к таким, как ты,
конкретно прислоняться…
(из Конкретных Опусов Ивана Халявина)


У тебя в доме, Друг мой, — я точно знаю — есть люди, чувствующие себя необитаемыми островами. Там где-то — материк, континент — близко ли, далеко ли — может, и в двух шагах — не видать… За тонкой непроницаемой стенкой человек может прямо перед тобой нос к носу стоять — а вас друг для друга нет.

Невидимые стены разгораживают наши души, стены разобщенности внутри нас…


гомо застенус

Из крайних случаев Гомо Одинокуса… Письмо это и свой ответ на него я уже не раз приводил в книгах и — с новыми комментариями! — повторю сознательно, ибо типаж стержневой, воспроизводится из поколения в поколение. Способ спасения — тоже..

ВЛ, мне 33 года. Все эти годы я прожала в одиночестве. В детстве была гадким утенком. Ни одного теплого слова, ни одной улыбки… Ловила на себе только злые, презрительные взгляды. О том, чтобы искать сочувствие и поддержку в семье в трудные минуты, я не мечтала. Тщательно скрывала свои неудачи, чтобы лишний раз не слышать упреки и едкие замечания…

Сразу ясно, откуда это одиночество родом, из какого семейного адка — и как жестко подвязано на зашкаленную оценочную зависимость.

Я не застенчива, нет, это мягкое для меня слово… Я человек застенный, вмурованный в стену. И не человеком себя ощущаю среди людей, а какой-то мерзкой букашкой.

Когда в первый раз устроилась на работу после школы и почувствовала хорошее отношение окружающих, испугалась страшно.

Не знала, как себя вести. Для меня было странным такое отношение и мучительно неприятным. Человека, которые не скрывал расположения ко мне, я обходила на пушечный выстрел и в конце концов уволилась…

Если вырос в погребе, то и неяркий свет поначалу слепит, солнышко обжигает… Инерция разобщенного состояния души велика.

Работаю сейчас на почтамте, на сортировке, исполняю обязанности, не поднимая глаз на людей... Заняться любимым делом (обожаю животных, всю жизнь мечтала о ветеринарии) так и не пришлось — не решилась, зверей ведь приводят люди, с ними надо общаться…

Единственное мое утешение и наслаждение — книги. Изредка смотрю телесериалы. Ощущение при этом, как будто наблюдаешь какую-то инопланетную жизнь…

Вы спросите, почему я не обратилась к вам за помощью раньше. Да я просто не осознавала своего положения. Я ничего не знала о взаимоотношениях между людьми. Я даже не подозревала, что таковые существуют. Я жила, в буквальном смысле низко наклонив голову, боялась смотреть вокруг, в уверенности, что ничего не увижу, кроме недобрых и насмешливых взглядов. Но вот с годами я слегка осмелела и огляделась… Оказывается, ничего страшного. Стала наблюдать за людьми вокруг и сделала открытие, что в большинстве своем люди — не угрюмые замкнутые одиночки, как я, а имеют семьи, сожителей или просто друзей, приятелей, имеют свои тусовки, компании; что многие хорошо друг к другу относятся, что есть и любовь…

Из адского существования Гомо Застенуса мир других кажется раем всеобщего единения; и потому еще кажется Застенусу так, что людей видит едва-едва, размытыми очертаниями…

Люди улыбаются друг другу (даже это было для меня новостью), находят друг у друга поддержку. Для меня это было потрясающим открытием. Мне показалось, что вот-вот произойдет чудо, и я выберусь из своей стены.

«Иди к людям, и они тебя поймут», — услышала как-то слова одной доброй женщины.

Нет, невозможно. Люди, может быть, и поймут, только вот подойти к ним за милостыней общения я не могу… Между нами стена, глухая, железобетонная, бесконечно высокая. И бьюсь я об эту стену уже много лет…

Я угрюма, пассивна и безразлична ко всему и ко всем. Вся в себе, варюсь в собственном соку.

И радость, и горе переживаю в одиночку.

Могу быть в прекрасном расположении духа, но только для себя. Если в это время ко мне кто-нибудь подойдет просто так, поговорить, — мое настроение тут же падает. У меня человекобоязнь, я боюсь людей, боюсь и вас тоже, ВЛ!..

У меня никогда не было подруги или друга. Если малознакомые мне улыбаются (говорят, что у меня привлекательная внешность, но я не верю), то знакомые стараются меня избегать.

Меня вроде бы уважают в коллективе и в то же время стараются обойти, не заметить. Мое общество всем в тягость, я никому не нужна.

Хочу к людям! Боюсь людей! Хочу и боюсь!!..

…Порой удивляюсь, как мне удалось дожить до тридцати трех лет, почему у меня до сих пор не разорвалось сердце. Мечтала о самоубийстве, давала даже себе срок…

Нет, я слишком труслива и в оправдание ищу отговорки. То мне жалко отца, то боюсь загробной жизни — а вдруг там не принимают непрошенных гостей. Недавно пришла мысль о монастыре… На решительные действия я не способна, мне остается только мучиться и мечтать о естественном конце. Я даже свое имя назвать боюсь… Называю себя просто Л.


из моих ответов

Л., спасибо за письмо, вы предприняли труд доверия, труд великий — начало падения стены. Глаза уже видят свет, кожа чует тепло… Совсем близко жизнь — всего в двух шагах…

Попробуем вместе ответить: почему я защищаюсь от внимания к себе, от доброго отношения?.. Почему я боюсь людей и боюсь любви?.

Отвечаю (за себя и за вас): подозреваю себя в стыдной бедности, в душевном ничтожестве

Опасаюсь, что не смогу соответствовать. Привязываться боюсь…

Почему, отчуждаясь людей, я так завишу от их оценок (всего более воображаемых)?

Ответ, потому что по-детски еще строю свое самосознание и самооценку по меркам, извне взятым — не проработанным, не осмысленным.

Оценочная зависимость — потому что стержень душевный не выстроен, не проявлено духовное существо, светоносное, теплородное.

Конечно — нельзя получать, не давая, нельзя снимать проценты, не вкладывая Сейчас, по ощущению, мне нечего дать другим… Но что потеряю я, открывшись, как есть, хотя бы одному человеку? Да ничего, кроме своей скорлупки, кроме стены этой, в которой мне так давно тесно, душно и больно жить,

А открою, может быть, самое главное: свою способность дарить свет и тепло душевное.

(Так и произошло в жизни со мной — и неважно, что те, кому предлагал, дар не взяли — нашлись иные, которых не знал, не звал и не ждал… Не может быть невостребованной душа.)

Перелететь через стену одиночества можно! — не перелезать, не биться — перелететь!.

Не пробовали еще?. Стена, между прочим, не такая уж и высокая и не прочная, упасть может даже от случайного сотрясения…

Потому что это и не стена вовсе а что-то вроде флажков на веревочке, через которые боится перепрыгнуть загнанный волк.

Флажки развесили сами, не без помощи родителей и сверстников… И все они — внутри, только внутри!.

«Иди к людям — они тебя поймут»?.. Вот это как раз ошибка. Наивно и вредно идти к людям за этой милостыней — пониманием. Опасно даже мечтать об этом.

Не в том ошибка, что скорее всего не поймут, что нельзя его получить, понимание. Изредка — можно (и это еще не залог добра…).

А в том ошибка и опасность, что при такой установке мы подставляемся под зависимость и утрачиваем свою теплородность, свою способность светить. Понимать сами не учимся.

Сначала вложение, а потом отдача. Стараться понимать, а на этой основе строить и возможность быть понятым. Язык незнаемый изучать, чтобы объясняться. Сперва дарить, а потом… А потом не ждать подарков ответных!..

Ровесница ваша, тоже одиночка, почти отчаявшаяся, возражала… «Нечего мне дарить, душа у меня пустая. Не могу согревать — согреться самой бы. Светить нечем, во мне один мрак.»

Я ответил: «После реанимации сердце поддерживает себя собственным ритмом…»

«Иди к людям, чтобы понять их» — вот наш с вами путь выхода из одиночества. В дороге согреемся, посветлеет за перевалом…

Переписка с Л. длилась около пяти лет.

Убеждал ее общаться, общаться и общаться, забыв про всяческие оценки и самооценки, объявив войну оценочной зависимости и самозависимости, другое имя которой — страх. Призывал растить, пестовать, распалять в себе интерес к разным людям, вникать в их жизни, в их боли и страхи, в их одиночества…

Долго не доходило, казалось, простое и очевидное — то, например, что призвавший «познай себя» забыл договорить: «познавая других». Познавать себя, упершись в себя, — лучший способ свихнуться, объяснял я терпеливо и деликатно, как мог… А труднее всего было уговорить попробовать быть немножко забавной, да, посметь и смешной быть, внедрить в себя хоть чуть-чуть самоюмора. (С детства замордовала язвительная холодная мать…)

Через некоторое время выучилась на ветеринара, работала с удовольствием. Замуж не вышла, но были романы, в тридцать шесть лет родила хорошего сына…

…Отвлечемся слегка. Друг мой, на песенку о ветеринарии души.



песенка пуделя

музыка Максина Леви



Ах, если бы, если бы, если бы
на гору вы залезли бы,
звезды запели песни бы
и заплясал народ.
Ах, если бы, если бы, если бы
не были вы завистливы,
вы бы читали мысли бы
и даже наоборот.
Ах, если бы, если бы, если бы
вы не сидели в кресле бы,
ваши мечты воскресли бы,
был бы вам Бог судья.
Ах, если бы, если бы, если бы
ваши глаза не гасли бы,
так бы вы были счастливы,
так влюблены — как я!

выписка из истории недоубившегося
пометка на карточке: «одиночество, кризис самооценки, депрессия, пресуицид»


В дежурке как-то, гладя в потолок,
я записал последний монолог перед попыткой… (Опыт в духе Сартра.)
Так было и вчера, так будет завтра:
один и тот же бред, как номерок,
и крик, застрявший горла поперек..
Дадим картинку методом стоп-кадра
и рамку рифмы заготовим впрок.
— Молчи, молчи, несдержанный сурок,
учи, учи затверженный урок,
цепляйся за хвосты двуглавых истин
подпольно…
Как этот мир ничтожен и таинствен,
как больно.
Имело б смысл сверхчеловеком стать,
когда бы ты носил другую стать…
… к тому же холода… поглубже в нору зарыться…
Сегодня жить нельзя, сегодня в пору
забыться…
…Ну вот и все. Этаж девятый.
Достаточно. Запрем-ка дверь.
Но этот странный, сладковатый
сумбур во рту… И этот зверь,
мерзавец. Голоден, бесстыжий,
уймись, источник правоты,
и вечным сном усни под грыжей.
(Когда-то ЭТО было — ты.)
Ну что ж. Окно. Пустуй, мамаша…
Прости… А пуркуа не па?
Котенок с крыши лапкой машет,
кого-то ждет внизу толпа
кого?..
Узнать бы, сколько метров
лететь и почему трясет…
Твой вариант: подхватит ветром
и, как всегда, не повезет,
застрянешь между проводами,
в сияющей голубизне
порвешь штаны, и каждой даме
понятен станет твой размер…
…Открой замок. Еще не поздно,
попробуй что-нибудь принять…
Не относись к себе серьезно,
ты не эксперт, пора понять,
хоть интеллектом обеспечен
не хуже этих образин,
твоих врачей. О человече,
ты не валютный магазин…
Что смерть? Родиться — вот оплошность.
Но как исправить? Опоздал.
Вся жизнь самоубийство. Пошлость —
вопить в окно, что ты устал.


Болтать, на проводах повиснув,
ногами — не велик резон,
а главное, подвергнешь риску
детей, собачек и газон.
Всяк одинок на этом свете,
всех ждет таинственная тьма.
Ты узок как червяк в котлете
и одинок не от ума.
…Так что, живем?.. Нет, невозможно.
Летим?.. Нет, страшно вниз лететь.
Нельзя ни жить, ни умереть,
осталось лишь воткнуть подкожно…
Ей, Господи! Все врут безбожно.
Я выхожу, мой ангел, встреть!..

Я много с ними общался, с такими вот недосамо… В клиниках выхаживал недоубитые тела, вытаскивал недопогибшие души…

Этот, которого вживательно припомнил стихом, был действительно похож на недопроснувшегося сурка, депрессивник с наркоманическим уклоном, слабенький поэт, симпатяга, до ужаса невезучий, но не без юмора.

Он и вправду, предварительно сглотнув все таблетки, бывшие в доме и воткнув себе шприцем в бедро какую-то гадость, сиганул с девятого этажа. Спасли спружинившие провода, задетые в полете, и большое раскидистое дерево в палисаднике — несколько ветвей обломал и достиг земли, но уже не на той скорости…

Когда очухался и стал относительно вменяемым, я осторожно спросил его:

— Можете ли определить основную причину своего прыжка из окна одним точным словом? Или двумя… Ну не больше трех…

Он подумал с минуту, потом сказал:

— Самолюбие. Да… Самолюбие… Не в смысле любви к себе, а наоборот. В смысле несоответствия никакой любви… Двойка за жизнь. Завалил экзамен. Дурак, что пошел на него…



о зависимостной зацикленности

Человек, задающий вопрос о какой-то своей трудности, самими словами вопроса часто показывает и ее неосознаваемую причину.

Из письма молодого программиста:

«Есть ли прием, позволяющий сорваться с крючка зависимости от чужого мнения?»

Ключевое, крючковое слово тут — вот этот самый «прием», обнаруживающий сверхнаивный технарский подходец.

Выйти из зависимости — не винтик вывинтить, не железку вынуть и вставить другую.

В оценочную зависимость (понятие сие породил и ввел в употребление я, теперь оно уже азбучно) влезаем всю жизнь. Сначала тебя, малыша, подсаживали на нее уже подсаженные взрослые, потом сам — все глубже… Оценочная зависимость — норма существования миллиардов людей — такая же реальная зависимость, как от еды, денег, жилья, погоды… И задача не в том, чтобы «сорваться с крючка» — куда?.. — а чтобы найти, что зависимости противопоставить: для равновесия с Жизнью, для движения в СВОЕМ направлении.

Опытные тренеры экстремальных видов спорта говорят: «Страх как огонь: если ты его контролируешь и управляешься с ним, он тебя греет, а если не контролируешь, то сжигает».

То же самое можно сказать и об оценочной зависимости. Не «сорваться», а управляться.

Чтобы зависимость заводила мотор души, чтобы грела, но не сжигала.

Управляться с зависимостью, играть с ней, а не позволять ей управлять и играть тобой.

Для управления нужна собственная внеоценочная цель — сверхзадача.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.
Вот сверхзадача белого одиночества. Повторяю себе эти слова как заклинания…

А ведь сам Пушкин отнюдь не был свободен от оценочной зависимости — напротив, зависим был слишком, отчего и погиб.

Но ему было и что противопоставить «крючку» — шел к вершине своей дорогой.

Возразишь: гений имеет право быть своим царем и высшим судьей (выше только Бог), гению есть на что в себе опереться, чтобы «жить одному», гений самодостаточен — а как быть простым смертным?

Ответ: — будь дебил, будь гений — полной самодостаточности не бывает.

Оценочной независимости быть не может — но стремиться к ней надо, как плыть против течения быстрой реки, если хочешь перебраться на другой берег, а не быть снесенным…

Приступим же, Друг мой, к долговременной осаде своей оценочной и всех прочих зависимостей — как неприступной крепости, которую штурмом не взять, но запросить мира заставить можно— и в осаде держать!..

Если употреблять слово «прием», то он вот, — устремляй изучающее внимание на зависимости других, они же — их одиночества.

Сколько внимания уделим зависимостям Других — столько излишка их удалим у себя, это и даст управляемость — танец с Жизнью…

Не поддадимся
детскому испугу,
изведаем извилины дорог.
Пока мы живы — украсим жизнь друг другу,
а умереть в свой час
поможет Бог.
Пока мы живы —
дадим себе свободу
смешными быть
и вид иметь любой,
Бог поймет,
а Бог и сам, ей-богу,
из века в век
хохочет над собой…

Солнечный удар

Взаимная любовь — это запредельная дружба: два одиночества, принимающие, оберегающие и поддерживающие друг друга.

Райнер Мария Рильке

одиночество и любовь

…Катятся малые расставания
перед большим, как мячи…
Если жить наперед,
если знать все заранее,
то зачем нам врачи…
Закипает и пенится,
не сгорит, не закончится
это вечное море живое, тоска.
Я любил и люблю.
Бог творит что захочется.
Жизнь как выстрел мгновения.
Смерть как воздух близка.
Говорю вам;
не будет от страсти лечения,
равновесия нет у земных коромысл,
жизнь любого из нас
не имеет значения,
лишь безмерный безмолвный
неведомый смысл
Нет, мой стих мою жизнь
не хранит, не итожит,
это не про другого,
убили его…
Но однажды, я знаю,
развязку отложит,
но однажды возьмет
и кому-то поможет
слабый голос отчаяния моего,
сладкий голос отчаяния…
…Катятся малые расставания
перед большим, как мячи…
Шлю вам несколько знаков
любовного узнавания,
чтобы выжить в ночи.


…Поговорим сейчас, Друг мой, о самой сильной, нет, точнее скажу, — самой великой нашей зависимости. И о самом мучительном, самом мощном источнике чувства одиночества…

Для прикидки сухая цифра. В Западной Европе сейчас около 60 процентов людей, находящихся в статистически бракоспособном возрасте от 20 до 60 лет, живут одни. Без семьи и без постоянной пары. Много разведенных; много и таких, у кого семьи вообще не было…

У нас тоже таких все больше. Люди от этого, конечно, страдают (правда, не все).

А мы с тобой уже знаем, что эти отдельно живущие одиночки — только часть тех, кто мучается одиночеством. Другая часть состоит в браках, живет в семьях...


во мраке просыпаясь.

Не люблю просыпаться в темноте. Не боюсь, но не люблю. Знаю почему. Темно было в родовых путях… И я задыхался в одиночестве, я погибал. Жертва первоудушья — чудом спасен, — не переношу духоты, застойного воздуха- нужны сквозняки. Неприятна тьма, где я вынужденно малоподвижен. Да и кому приятно такое обломное гробожительство?..

Проснувшись в темноте, стараюсь сразу усиленно шевелиться, куда-то передвигаться, во что-то верить, с кем-то внутренне говорить и кого-то любить, пусть даже не обозначенно…

во мраке просыпаясь звуки шлю
тому кого не знаю и люблю
о кого люблю за то что не познаю
ты слышишь
мы живем на сквозняке
рука во тьме спешит к другой руке
и между ними нить горит сквозная
ты чувствуешь
душа летит к душе
как близко ты но мгла настороже
дверей закрытых нет глаза закрыты
во мраке просыпаясь звуки шлю
тому кого не знаю и люблю
и верю и ищу
как знак забытый

Учтем, Друг мой, что видимый нами свет — для кого-то тьма, а тьма для кого-то свет. Антимиры — не далекие астрофизические абстракции, а реальность нашего каждодневного бытия, они в нас присутствуют и действуют постоянно, они — плоть нашего одиночества.


геометрия души, или долгая внезапность происхождения мира
Л.А.

В некотором царстве,
в некоем государстве
есть остров,
где текут параллельные реки
с параллельными берегами
в параллельных долинах,
и параллельные горы
параллельными линиями
поднимаются к небу
с параллельно плывущими звездами.
У деревьев на этом острове
параллельные ветви и листья,
у цветов параллельные лепестки.
Дождевые капли, как и везде, впрочем,
падают параллельно,
так же как и снежинки,
а люди строгую параллельность
при ходьбе соблюдают
в движениях вот и рук.
Параллельно работают магазины,
радиостанция, телепрограммы;
параллельно пишут писатели,
выходят газеты, мыслят мыслители:
у ослов параллельные уши.
Параллельные взгляды
на один и тот же предмет
не сходятся,
ибо, как им и полагается, идут мимо,
сходиться нельзя, пересекаться нельзя.
На концертах музыка и аплодисменты
следуют параллельно,
так что слушатели и исполнители
не мешают друг другу.
На этом острове не бывает
транспортных катастроф.
Злятся и ссорятся
в результате одних и тех же
параллельно влияющих
атмосферных событий.
Мамы пугают капризных детишек:
вот придет Лобачевский,
отдам тебя Лобачевскому!
И детишки
с параллельно остриженными головками
делают параллельно что полагается,
параллельно текущими
зелеными слезками плачут,
никогда ей одна слезинка
не пересечется с другой.
Каждой смеется над чем-то своим,
это напоминает мне
одно замечательное заведение
в наших краях
(где иногда происходит
в порядке исключения
параллельное кое-что
например футбол).
Влюбленные любят друг друга
непересекающейся любовью…
Один только раз, говорит легенда,
какие-то двое, нарушив закон, слились —
и раздался взрыв: погибли, родив Вселенную…


Остров, однако, же уцелел,
хотя были выбиты
абсолютно все стекла.

Редко пишу верлибром: трудней дается, чем стих рифмованный.

Этот, про мир всеобщей невстречи и непересекающейся любви, к поэзии не отношу, это просто фотография. Просто в таком мире, в такой геометрии души мы и живем, только привычность позволяет нам этого не замечать.

Страна, в которой жить можно, лишь нарушая ее законы, — это наша страна, Друг мой, Страна Одиночества, похожая на Россию. Так что все в порядке, живем. В рассказе о невстречной любви будет много личного, но без последовательности, вразброс, как и в жизни…


запасные пути

Вариация на тему параллельности в нас самих, в нашей внутренней множественности.
Как, не знаешь?..
В душе непрерывно текут параллельные жизни
ады, раи свершаются,
коммунизмы, фашизмы...
О, да что там…
Уж ежели в нашем мире убогом
я, блажной салажонок, работаю богом,
уж ежели здешняя жизнь
как родная страна широка
даже в тошненькой точке пивного ларька…
А знаешь, какие в косынке твоей
извиваются змеи?..
А знаешь, как я изменяю тебе
за твои запасные измены?»
Так знай же и то,
что под сенью соседней сосны
мы друг другу верны,
мы друг другу навеки верны.
(Узнать бы, что такое верность.
наверняка.
А так — перевернулась ревность —
и вспять река…
А так — кому какое дело
и как дышать,
когда с одной ночует тело,
с другой душа?..)

козырная карта любви

Почему любовь так сильна?.. Зачем?..
Бог знает, для какого дела
одной душе нужны два теля
и что должны они посметь
любить, быть может, без предела
и придушить старушку-смерть?..
Какая карта сверху ляжет?
Бог знает, да не сразу скажет,
а наше дело — разуметь…
Любовь — не только проходной балл для продолжения рода, у нее есть и другой, высший смысл, недоказуемый, но ощутимый.

В игре Провидения жизнь и любовь — карты равнодостойные; но любовь часто оказывается козырной и побивает инстинкт выживания.

В природе многие животные погибают сразу после оплодотворения.

У этих видов выживание особи нужно только для выживания рода, не более. У человека тот же принцип вписан в душевное устройство многих людей, которые без любви не ощущают смысла своей жизни. При любовных потерях у них включается инстинкт смерти, проявляющийся в депрессии, доходящей подчас до влечения к самоубийству.

Когда человек любит, то о смысле любви никаком, конечно, не думает, просто любит…

Многолетняя работа с жертвами любовных травм убедила меня, что шансы выдержать это испытание и жить дальше, обретя новый смысл — и шансы погибнуть или опуститься, сдаться распаду — в среднем относятся как 51 к 49: несмотря на весь беспредел любви, контрольный пакет акций все-таки за человеческим духом. Но человека часто приходится дополнительно убеждать в том, что в кулаке судьбы всегда зажаты по меньшей мере две спички: длинная и короткая, что можно разжать этот кулак и совершить открытый, осознанный выбор.

Для продолжения рода достаточно просто влечения, а для развития духа нужна любовь. Нужна для передачи не физической наследственности, а духовной.

Любовь — я имею в виду самый высокий смысл этого слова — нужна вовсе не только тем двоим, которые любят друг друга, и не только тому, кто любим, будь это муж или жена, любовник или любовница, родитель или дитя. Любовь нужна Жизни в целом, нужна мирозданию.

Стержень бытия, животворящая ось…

Есть тайный смысл:
дрожащим отраженьем
мелькнуть в другом —
и вспыхнуть,
и пропасть,
но обрести взаимным протяженьем
над временем божественную власть…
Я с вами, любящие, с вами —
наш круг разомкнут и един,
мы забросаем мир цветами
и жизнь бессмертную родим.

болезнь по имени «первая любовь»
беседа из книги «Нестандартный ребенок», с некоторыми дополнениями


Корр. Т. Саторина — Владимир Львович, в моих попытках внять Фрейду я поняла среди прочего, что первый любовный и сексуальный опыт имеет решающее значение для всего развития и судьбы человека. Так ли это? Мне лично кажется, что решающей встречей в жизни человека часто оказывается не первая…

— Первая любовь действительно может оставлять глубочайший отпечаток, как и все первое: первая драка, первое наказание, первая ласка, первый учитель, первая двойка или пятерка… Но роковое влияние первого опыта, какое приписывает Фрейд всему человеческому, на самом деле имеет место менее чем у двадцати процентов людей. В большинстве мы все-таки не гусята, которые всю жизнь ходят за подушкой, как за гусыней, если им эту подушку показать сразу после вылупливания из яиц.

Только каждый пятый-шестой — такой вот гусенок, а у остальных решает судьбу и первый опыт, и второй, и десятый, и все вместе взятые.

— Чем же отличается первая любовь ото всех последующих и как на них влияет?

— Она первая, в этом весь сказ, хотя порядковый номер и ничего не значит, ибо всякая любовь, если это любовь — и первая, и последняя, именно эта любовь — ее не было еще и больше не будет… Не в первости дело, а в том, каков человек во время встречи с любовью — насколько открыт или закрыт, защищен или не защищен, развит или не развит.

Приведу прозаическую медицинскую аналогию. Представьте, что вы первый раз в жизни за болели — допустим, корью. Если не было прививки, болезнь может протекать и в легкой, и в средне тяжелой, и в очень тяжелой, смертельно опасной форме..

— Болезнь по имени любовь — тоже?..

— Конечно. Болезнь по имени Первая Любовь обрушивается на самую открытую душу, самое неопытное тело, самый наивный ум. У вас нет еще иммунитета против нее, кроме, может быть, каких-то врожденных выживательных защит, как-то: эгоизма, присущего каждому, способности переключаться и забывать…

Если вы от первой своей любви так ли, эдак ли выздоравливаете, то в близком подобии с тем, что происходит на уровне тела, в душе у вас могут примерно с равной вероятностью возникнуть два состояния. Одно назовем иммунитетом. А другое — гиперсенсибилизацией или подсадкой, сродни наркотической. Если иммунитет, то вы уже более или менее защищены от повторения в будущем отрицательных сторон вашего первого опыта — но увы, и положительных тоже! — и если в дальнейшем опять наступите на грабли, то это будут уже грабли другой конструкции, другой фирмы…

— Знать бы эти фирмы заранее…

— Если же подсадка, то… Догадались, да; вы не только не будете застрахованы от тех же самых граблей, но с упорством, достойным лучшего применения, будете сами искать их, снова и снова. Ну, а кто ищет, тот, как известно, всегда найдет — хоть и не обязательно то, что ищет…

Свет сумерек,
прощальный странный свет,
когда вопрос яснее, чем ответ,
и отзвуки отчетливей звучанья…
Сошествие Учителя Молчанья,
закат заката..
Тише он пришел…
Безмолвие восходит на престол.
Мир гасится.
Еще один укол,
и замолчит Поющий Фехтовальщик,
и грядет ночь…
Ты догадался, мальчик,
любовь проста и встретиться легко,
но меркнет свет
и звезды далеко…

моя первая нелюбимость
рассказ из книги Нестандартный ребенок», с существенными дополнениями


Уже не в первый раз вспоминаю это, мой Друг, в беседах с тобой…

В любви, как нигде более, каждый одинок в своих трудностях, каждый несчастлив в одиночку. И у меня это был первый опыт одинокой любовной несчастности — первая любовная рана, и зажить ей, похоже, не суждено…

Неполных восьми лет от роду я впервые влюбился, влюбился страстно, беспомощно. Я и раньше, как говорил уже, лет с четырех-пяти, горько оплакивал свою никем-нелюбимость, хотя к этому не было еще вроде бы никаких оснований.

А тут она и пришла, нелюбимость, взаправду.

Накликал или предзнал — Бог ведает; но с восьмого лета моей жизни не покидает меня неизгладимое болевое ощущение, что меня не любят и никогда не полюбят, что я не достоин любви. И всю жизнь я жажду любви, жажду неизмеримо больше, чем нужно человеку на жизнь. Даже когда меня любили потом, я этому слабо верил. Тоска душевного одиночества, ненависть к себе, зависть и ревность посещали меня очень часто…

Первая детская любовь и пробуждение сексуальности обычно не совпадают и сперва не имеют друг к другу никакого отношения.

Именно так было у меня.

Я из числа тех, в ком сексуальность проснулась очень рано и бурно. А рос в то время, когда на вопросы пола было наложено жесткое, ханжеское табу советского толка. Все мои детские попытки что-то узнать об этом, разведать, тем паче изведать — наталкивались на яростное и непонятное сопротивление взрослых.

Однажды привел домой девочку поиграть, мне было пять лет, ничего такого я и в мыслях не имел. И вдруг родители, войдя в комнату, сделали вытянутые лица, возвели очи к потолку и сказали: «Ах!.. Девочку привел». В этом «ах» было и изумление, и какое-то подозрение… Я ничего не понял, но почувствовал, что есть важная разница, девочка или мальчик. Какая-то скрываемая и постыдная, а быть может, и сладкая тайна..

Взрослые сами наводят тень на плетень, а детям, чтобы почувствовать, что дело нечисто, много не нужно.

Так из поколения в поколение передаются всевозможные душевные и умственные кривизны. В историческом времени кривизны эти движутся по закону маятника, по синусоиде у одного поколения (или целого ряда) — криво в одну сторону, у другого — в противоположную. Равновесие — штука трудная, долгая…

Я умел читать с четырех лет, с этого же возраста увлекся животными, очень любил рисовать их. Отличаясь наблюдательностью и фотографической памятью, с самого начала рисовал все подробно, в деталях, для меня важно было сходство с действительностью.

Однажды, читая Брэма «Жизнь животных», я пририсовал всем зверям, изображенным там на картинках, половые органы разных размеров — и в простоте душевной показал с гордостью родителям: «Вот, я подрисовал как правильно! Как по-настоящему!»

Бедные папа и мама впали в прострацию, а когда шок прошел, за мою художническую честность мне дико влетело, папа первый раз в жизни выпорол меня огромным ремнем с металлической пряжкой.

Столь убедительное внушение иного навсегда бы отвратило от натуралистического жанра и поисков истины, но я оказался крепким орешком. Во втором классе я уже развлекал одноклассников рисованием порнографических открыток, чем завоевал у них большой авторитет и звание Профессора.

Меня чуть не вышибли из школы, классная руководительница записала в табель страшные непонятные слова, почти приговор: «Разлагает класс». До сих пор не допонял, что это значило.

Для взрослых мое поведение было непостижимой испорченностью. Они забыли себя. Уже к семи годам любопытный ребенок, если его не держат в пробирке, жаждет познать тайну пола.

Ну а любовь, — первая, чистая, всеохватная и беспомощная — любовь, прилетающая совсем с иного полюса мироздания, может вспыхнуть и тогда, когда человек не знает еще и самого слова «любовь»!.. Но я это слово уже знал. К восьми годам я прочитал много книг, среди них «Приключения Тома Сойера», и влюбленность героя в девочку сопережил глубоко…

…И вот появилась Она — моя первая девочка, которая не была моей ни на час, ни на мгновение… Светлорыженькая, веснушчатая, резвушечка-хохотушечка, на год младше меня. Имя ее было Галя, а звали все почему-то Гулькой.



Мы жили на соседних дачах в Валентиновке, под Москвой. Каждое утро я из окна видел, как она в розовой легкой пижамке или в одних трусиках, потряхивая рыжей гривкой и щебеча, сбегает с крыльца к рукомойнику. И каждый раз сердце мое замирало…

Святой Валентин, покровитель влюбленных, словно был зол на меня за что-то и окружил мою первую любовь сплошным невезением. Стояло цветущее лето, а я заболел коклюшем, да еще зачем-то меня побрили наголо, и отражение в зеркале говорило мне «Урод ты какой-то». И вот я безумно влюбился в Гульку, и через день все это уже заметили, уже посмеивались надо мной, а она: «Володька, хи! Он такой лысый, такой смешной», — услышал я однажды ее слова, притаившись за забором. Это подружки сплетничали, кто в кого втюрен.

Она кокетничала чуть-чуть и со мной, но на площадке, где играли все дети, старалась быть с двумя другими, более симпатичными и ладными ребятишками постарше меня.

И вот как-то, когда она в очередной раз в игре предпочла Борьку и Мишку, а мне — фунт презрения, вдруг во мне вспыхнуло бешенство, я зарычал и изо всех сил хлестнул гульку прутом по голеньким ножкам!.. Я сам от себя этого злобного зверства не ожидал. Весь трясся…

Она заплакала. Все меня испугались и разбежались, Борька и Мишка тоже.

Я внезапно остался один. В памяти кадр: с ревом убегающая Гулька, ребята, пятящиеся и с ужасом глядящие на меня как на психа… Все. Я — один. Я совершил отвратительное жестокое преступление: девочку ударил, беззащитную, ни в чем не виновную.» Совершенно подавленный, я одиноко поплелся домой.

Ужас вины, любовь, жалость к гульке, раскаяние — все смешалось во мне, и впервые возникла мысль— покончить с собой. Всю ночь не спал, писал ей письмо, с мольбой о прощении,

Я объяснял, что все случилось потому, что «я очень тебя люблю, ты не знаешь… Я тебя спасу, я за тебя жизнь отдам…»

До сих пор в памяти теснятся кинокартинки рыцарского спасения, которые я себе рисовал той бессонной ночью. Вот Гулька попадает на улице под грузовик, а я в самый последний миг выталкиваю ее ис-под колес и попадаю под этот грузовик сам, а она приходит ко мне в больницу… Вот она тонет в реке, я бросаюсь в воду, подхватываю Гульку и выталкиваю на берег, а сам тону, потому что еще не умею плавать. Нарисовал вместо подписи красивый кораблик. Под утро, набравшись храбрости, перелез через забор, положил письмо к двери ее дома.

И опять мне не повезло: не успел я отбежать, как пошел сильнющий дождь и бумажку с моим посланием вдрызг размыл… Весь вымокший и дрожащий, я сидел за сарайчиком, ждал, когда же моя любимая выйдет…

Дождь кончился, посветлело, к гульке прибежали две девчонки-подружки, вспорхнули на крыльцо. Вышла и она, милая, улыбающаяся, еще сонненькая. Они посмотрели на мой размокший листок, ничего не поняли (но, может быть, догадались?..), похихикали и порвали.

Все, — Так я и не признался ей, так и не попросил прощения… Потом долго искал… Помню, она говорила, что живет на Новой Басманной улице. Ходил по этой улице еще и совсем недавно с какой-то совсем уж нелепой, потусторонней надеждой…

Единственным утешением оказалось то, что, как скоро выяснилось, любил мою девочку так несчастно не я один.

Я узнал об этом, когда она и остальные ребята к концу каникул разъехались, и мы остались вдвоем со Славкой, местным мальчиком, тоже игравшим в нашей компании. Как-то коротали вечер вдвоем и заговорили о том, кто кого любит. Я признался, что люблю одну девочку. Славка сказал, что тоже любит девчонку, и спросил:

«А угадаешь, кого я люблю?..» — «А ты угадаешь, кого я?» — спросил я в ответ. И вдруг мы посмотрели друг на друга и в один голос воскликнули: «Маленькую гульку!» Не описать это душевное облегчение, этот внезапно вспыхнувший свет!..

С блаженством, доселе неведомым, мы ощутили, что мы — друзья по несчастью.

Или по счастью?.. Да, теперь и по счастью! Наверное, только в детстве возможно соперничество наоборот. Может быть, потому, что предмет любви удаляется в недосягаемость?..

Дружба наша была короткой и дивной — глоток волшебного эликсира: мы оба вылечились от одиночества и тоски и снова стали обыкновенными озорниками.

Ни эта моя любовь, ни следующая, не менее страстная и несчастная, не имели касательства к сексу, бушевавшему как бы в другой, параллельной жизни…

Подойдем к нему, подойдем…
Старый, битый, корявый дуб.
Мы записки в разлом кладем,
В жерло черных горелых губ.
До листочков тех не достать,
Разве только влететь шмелю.
Их нельзя, нельзя прочитать.
Слово там лишь одно: люблю.
Кто же так бесконечно глуп?
Вот уж сколько веков подряд
Лупят молнии в старый дуб,
И записки наши горят…


тайный смысл любовного поиска

В редкие мгновения ясности духа, свободные от страстей и волнений любви…

Стоп, что пишу? Вру, не бывает у меня мгновений таких, я их и не зову.

Ну ладно, сначала. Вот так, допустим: в редкие мгновения, когда голова относительно твердо держится на плечах, не болтается ни вправо, ни влево, ни взад, ни вперед…

Ну вот это куда ни шло, пробуем еще раз…

как объяснить что ты любима
слова как мы проходят мимо
самих себя
но эти строчки
свои сжигают оболочки
и лишь в последней немоте
еще не те
уже не те
все вспыхнет

(Зачем сюда вошла эта миниатюра, не знаю, но здесь мое место, твердо говорит она мне, значит, зачем-то нужно. Чтобы не пройти мимо души, быть может…)

…Так вот, Друг мой, в редкие мгновения способности что-либо в себе понять, глядя трезво и в меру сочувственно, как доктор на пациента, я понимаю, что у меня, как и у всех размножающихся половым путем, действует где-то в самой основе моего существа постоянный поиск пары, этой вот самой второй половинки.

Только не «моей», как с ужасной ошибкой считают легионы половых собственников.

И я тоже долго думал именно так: моей.

Не моей, в том-то и суть!..

У меня есть обе половины — и тела, и души, как и у тебя. Мы не половинки, мы единички.

Но так передается жизненная эстафета, что телесно только половину себя ты можешь отдать Существу Другому — Существу Новому,

А еще одну половину Новое Существо возьмет у того или той, кто станет твоей парой.

Две половины опять сольются в одну единицу. Ф-фу, какая тяжелая вышла арифметическая мыслища, зато верная и неотвязно серьезная.

Короче идет поиск «мы»

Того «мы», в котором и должны слиться самонедостаточные одиночества: мое и еще чье-то.

А.Ч. 25 апреля каждого года


Я с нежностью дружил,
я знал ее в лицо…
Брели через дворы
к Сверчкову переулку
на Чистопрудный круг,
бульваром, на Кольцо,
ломали пополам
студенческую булку…
Остался на губах
искусанный изюм,
и горький поцелуй
в неприбранном подъезде.
Пора бы сдать зачет и взяться бы за ум,
но не было на то веления созвездий,
и солнечный удар
постиг нас в темноте…


О, не ропщи,
не зря над нами дождь трудился,
и нам ли угадать, мы те или и не те,
когда и сам Господь
не вовремя родился?..

Зачем? — сразу вопрос — Зачем сливаются одиночества двух смертных существ, размножающихся половым путем? Чтобы родить еще такое же смертное существо — сотворить новое одиночество? И еще, и еще, и дальше?..

Поточное производство одиночеств?

Какой смысл в этом унылом конвейере?..

Гори он огнем! — эстафетная палочка одиночества никому не нужна, разве что сатане для ковырянья в носу.

Но только опять вспомним, что поиск пары у нас, человеков, идет не на одном уровне.

Что и тело ищет другую половину нового тела, и душа — другую половину новой души.

И если мы с тобою хоть на чуток поверим в послебытие души, если хотя бы ускользающе малую вероятность какой-то внетелесной жизни допустить сможем, то смысл поиска пары высветится иначе.


одиночество соединяет

Не знаю, мой Друг, можно ли это назвать открытием, настолько очевидно: одиночество — основная сила, объединяющая людей и вообще все живое.

Посмотри, с чего начинаются всякого рода сопутствия, партнерства, сотрудничества, сожительства, всевозможные сообщества и союзы, религиозные и общественные движения, партии и мафии, большие и малые; с чего начинаются все на свете дружбы, с чего начинается любовь… С одиночества. Друг мой, всегда с одиночества, того или иного.

С житейской и/или душевной самонедостаточности, побуждающей кого-то или чего-то искать… Если не искать, то ждать и надеяться… Если не ждать, не надеяться, то втайне верить…

Одиночества соединяют нас, со страшной и вечной силой соединяют.

Словно магнитные частички, влечемся мы друг к другу своими одиночествами — смыкаем, сливаем их воедино — и тем живем.



Кому-то это было нужно —
две жизни наперекосяк;
распался брак — созрела дружба,
и сын хороший — не пустяк.
И хоть по вечному закону
чем райше рай, тем адше ад,
над склепом клен раскинул крону,
над кладбищем разросся сад…
И пусть теперь нам интересней
чужие жизни, чем свои, —
поем друг другу те же песни,
шальные песни о любви…

Таков закон, созидающий Жизнь.

Энергия одиночества, влекущая самонедостаточные частицы Жизни к соединению, присуща во всей полноте уже самым первичным жизненным полу-единицам, жизненным половинкам — (удачно по-русски созвучивается) — половым клеткам.

Они попросту гибнут, если не соединяются с другой половинкой возможного Целого — нового Существа — они переполнены агонической поисковой энергией!

Вот одиночества двух половинок возможной жизни нашли друг друга, слились — и новое Существо получило жизнь, чья-то душа обрела тело — и в этом торжестве жизни опять одинока, опять обречена гибнуть и, чтобы уйти от смерти, ищет другое одинокое Существо…

По природе своей одиночество — это состояние энергооткрытости, подобное состоянию ионов — атомов или молекул со свободными валентностями. Вот почему люди, одинокие с того боку или другого, так легко ловятся на всевозможные наживки, будь это лесть, секс, политические лозунги, потребительские заморочки, медицински или религиозные.

Одинокое Я всегда ищет свое «мы», всегда хочет верить в его возможность.

И вот почему работает «разделяй и властвуй»; вот почему возможны гитлеры, Сталины: либо они приходят во времена, когда разобщенность и одиночество ощутимы особенно остро, либо сами такие времена создают и, заставив людей чувствовать незащищенное одиночество, делают себя магнитами для его притяжения и тем добиваются неограниченной власти.

Одиночество — удобнейший объект для манипуляций, лакомейшая дичь для любого хищника — стоит только поймать основную движущую его силу: влечение к соединению — и направить в нужное русло…


поезд страсти


стукколесслышалсястукколесилисердца
ДАВАЙ-ДАВАЙ ДАВАЙ-ДАВАЙ
поезд страсти моей летел вперед
РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ РЕЛЬСЫ РВАНЫЕ
я был мальчик еще
страстным я был мальчишкой
ВСТАВАЙ ПОРАНЬШЕ ГОТОВЬ УРОКИ
ВСТАВАЙ ДАВАЙ
она была опытной женщиной была опытной;
ДА-БЕРИ-О-ДАВАЙ-О-ДАВАЙ-О-БЕРИ-ООО
ВОТ-КАКОЙ О-КАКОЙ ОЙКАКОЙАХКАКОЙЙЙИНИ
я был занят своим стыдом и страстью
был занят стыдом и страстью
А ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ ЧТО ДАЛЬШЕ
ЧТО ДАЛЬШЕ ЧТО
сердцееестучалостучалосердце
НЕ ЗАБЫВАЙ

Интересуешься, кто она была и что случилось потом?..

Ну конечно же, Друг мой, вряд ли подобное можно написать не на основе лично пережитого. Однако же не плоско-буквально… Не калька, а обработка, отклонившаяся в энной степени от исходника. Так выходит само, когда личное отдаешь на управу Музе.

Да, было: схлестнулись во взрыве страсти два одиночества, юное и постарше (ей было 34, ему не было и 18), схлестнулись без понимания… Уж он-то ее замужнего одиночества точно не понимал… Чем может такой взрыв кончиться? Одиночеством… но уже другим.


колбасные одинокие рожи

Терпеть не могу слово «секс». И не потому вовсе, что плохо отношусь к тому, что оно усиливается обозначить. Чужой термин для русского языка. И ханжество в нем, и бесстыдство, и гнусненькая деловитость, функциональность какая-то змеиная…

А чем заменить, спросишь, — родным тупым грязным матом? Пошлым интимом? Архаичным соитием, сношением-совокуплением или идиотическим траханьем?.. Девушки уклончиво говорят «близость» — тут как бы мыслится еще не слияние тел, а лишь приближение…

Не столь важно словоупотребление, сколь то, как употребляется душа.

Секс без употребления души издавна назывался блудом. Самое распространенное матерное ругательство — оттого же слова.

Природа постановила жестко: совокупление — средство для цели продолжения рода, и ни для чего больше. А влечение к удовольствию от совокупления— мотивационный манок, морковка впереди осла, вот и все.

Только человек сделал блуд, он же секс, — самоцелью: средством для получения самодостаточного, ничему не служащего удовольствия. Просто удовольствие, ничего больше.

Что, спрашивается, плохого в получении удовольствия от своего тела и от еще чьего-то, если еще кому-то это тоже приятно?

Да ничего плохого. Только вот рожи у всех таких удовольствующихся почему-то колбасные, похабные, даже если красивые.

Колбасные одинокие рожи.
Очень их жаль.
Позвольте маленький сюрприз:
в Париже видел я стриптиз.
(Париж — латиницей: Paris,
но «s» французы не произносили с той поры,
как изменили древний свой прононс
и звук пошел не в рот, а в нос.)
Я спал. В партере было тесно.
На сцене раздевалась стерва.
Седые чресла в жирных креслах
дрожали, вытрясая сперму,
меж тем, как жертвенная кошка,
изображая злую течку,
струилась как сороконожка,
Итак, я спал. Гремел стриптиз.
Припомнил кстати: грек Парис
прекрасен был, как кипарис,
морально слаб как человек,
и был троянец, а не грек,
неважно, стало быть, стриптиз,
и он решал, которой из
троих богинь вручить свой приз.
Тот древний конкурс красоты
мы обойдем за три версты,
дабы не рухнуть носом вниз:
а вдруг нас вызовут на «бис»?
А если вдруг случится криз
гипертонический? А вдруг
бумажник выпадет из рук,
а в нем валютный счет, записная книжка с телефонами и адресами,
паспорт, виза и мало ли еще что.
…Уже истерзанное платье
в неистовом змеилось свисте;
уже замученный бюстгальтер
покончил жизнь самоубийством
 и с агонизирующих ляжек,
как ручейки, текли колготки,
и в срамоте крючков и пряжек
дымился прах последней шмотки,
как вдруг у кого-то выпал
пельмень
или колбаса, я не разглядел,
короче, я спал
и не мог оказать врачебную помощь.
Пардон, monsier!
Составим акт
и завершим на сем антракт

общение разъединяет

Итак, единственный смысл одиночества — быть силой Жизни, соединяющей силой.

Напротив: союзы разъединяют Жизнь, сообщества — разобщают, как ни парадоксально. Примеры — на каждом шагу.

Любая компания, от случайных попутчиков до семьи, от группки подростков до партии, от своры преступников до правительства — являет собой закрытое учреждение, куда посторонним вход воспрещен. Только по пропускам…

Любая общность по любым признакам разделяет Жизнь на чужих и своих.

Дома у меня одно время жила пара хорьков-самочек, сестрицы одного помета. Очаровательные маленькие бестии, полные дикой энергии, бесстрашные, ловкие, быстрые и кусачие, они быстро установили в доме свое террористическое государство в государстве, запугали всех; и двух нетрусливых кошек, и громадного пса, которому каждую сестричку бы на один зуб и поминай как звали, — бедняга Дзен шарахался от нахальных кусак-разбойниц, как от ядовитых змей. Гостям проходу не давали, мне доставалось тоже…

Ошибка наша была в том, что мы из гуманных соображений взяли в дом сразу двоих этих девиц, чтобы им повеселей было друг с дружкой, и позволили им замкнуться в своей родственной компашке, образовать маленький клан — свое «мы», по отношению к коему вся прочая публика в доме, включая хозяев, оказалась посторонней, подлежащей употреблению и того не более.

Поэтому-то они и не приручались, а оставались воинственными дикарками.

Прирученные хорьки ведут себя по-другому — общительные, мирные, ласковые, понятливые, послушные, хотя никогда ни перед кем не заискивают и никого не боятся.

Но чтобы эти гордые смельчаки приручались, им нужно сперва почувствовать себя одиночками — тогда заработает программа поиска семейно-стайного МЫ, и все домашние станут для них своими.

Очень похоже на то, что происходит, например, с цыганами. Внутри своих родоплеменных кланов это одни существа, если выходят из них — другие…

Когда в семействе нашем вот-вот должен был появиться сынок Даня, хорькушек наших мы вынуждены были, к великому сожалению и облегчению, отдать в другие руки. У новых хозяев, опытных хорьководов, сестрицы моментально освоились и нашли того, кого безуспешно пытались, достигнув половой зрелости, обрести друг в дружке, а именно мужа. Накинулись на свободного молодого самца и дружно потащили его в гнездышко!..

Наподобие того, как ионы, заряженные кусочки молекул, соединяясь, образуют устойчивое вещество, слившиеся одинокие Я образуют «мы», защищенные от внешних проникновений. Попробуй разъедини друзей или любовников. Пока единства такие не распались изнутри, никакая сила извне их не разобьет — разве лишь та, которая, подобно ионизирующим излучениям, сделает хотя бы одно из бывших одиночеств снова одиноким.

Классический пример психологического «ионизирующего излучения», разбития «мы» — поведение Яго из шекспировского «Отелло». Вопреки расхожему кривочтению, к ревности этот сюжет прямого отношения не имеет — как сказал Пушкин, «Отелло не ревнив, он доверчив». («Ах, обмануть меня не трудно, Я сам обманываться рад» — он же, Пушкин, уже о себе.) Манипулятор Яго режиссирует в сознании простодушного мавра убеждение в том, что любимая его предала, что он ОДИНОК и что только он, Яго, понимает его одиночество и готов помогать… Не ревность, а одиночество сделало Отелло убийцей.

Я твой зов засыплю солью клавиш.
Ты меня сегодня не оставишь.
Ты меня когда-нибудь поймешь.
Пусть измена с шорохом змеиным
уползет в поджилки пианино,
пусть сразятся музыка и ложь.
Каждый звук любимым делом занят,
широко закрытыми глазами
озирает двойственность твою.
Каждый звук как пуля в сердце ляжет.
Музыка ни слова мне не скажет,
если я кого-нибудь убью.
Мертвенный оскал безумных бдений.
Медленные вскрики привидений
Жилки мстят непрожитые дни,
пьянствуют сухие океаны,
стонут неполученные раны,
и одна мольба: повремени…

беспредел как норма любви

Понятие, не так уж давно перекочевавшее в нашу обыденность из уголовной среды.

Беспредел — это когда совсем никаких законов и правил, когда произвол полнейший, когда жестокость и подлость ничем не ограничиваются, когда одни позволяют себе все, а другие все вынуждены терпеть.

Для любви это понятие в самый раз. Любовь — беспредел и есть. Беспредел природный.

По своему праву любовь и должна властвовать над существом, охваченным ею, ибо имеет в виду всежизненную сверхцель, постичь которую одиночному существу не дано.

Как звери не знают отпущенной им долей сознания, зачем их тянет друг к другу, не проникают в смысл с ними происходящего, а повинуются лишь могучим безотчетным инстинктам, так точно любящие и при самом ясном уме не в состоянии подняться в надуровень переживаний и событий, творимых любовью.

Есть только сама любовь и сознание любви, точней, жалкие полицейские версии сознания относительно любви. Есть попытки сопротивления любви и управления ею — с предсказуемо-непредсказуемыми результатами.

Никакому однозначному толкованию и нацеленному управлению не поддается любовь.

И вот незадача, от сверхцели продления рода любовь человека оторвалась, а сверхцель надуровневая забивается эгоизмом, животным собственничеством, рыночной социальщиной. Неприкаянная, между небом и землей, шастает уголовница-любовь и творит беспредел.


сонет посвящения

Я посвящаю в Высший Сан тебя
во имя звезд и демонов скитальцев.
Пусть жертвенный огонь пойдет, знобя,
от кончиков волос до нежных пальцев,
и вспыхнет растревоженная грудь,
и радугой прогнется позвоночник,
и солнце опознает свой подстрочник,
и в лонной глубине вспорхнет, как ртуть,
ответного огня живой источник,
и стоном завершится этот путь…
И суть твоя исторгнется, дробя
мгновение как вавилонский камень.
Я превращаю в Женщину тебя.
Закрой глаза.
Прости и здравствуй.
Amen.


Я бы не относил эти строки к разряду эротической поэзии, Друг мой.

Всего-навсего лирика, да, род музыки, сложенной из событий души. Действующий наблюдатель, лирический герой — тот, кто называется «я», без лишних колебаний берет на себя роль жреца, посвятителя в таинство.

Но что дальше?..

Вся суть стиха (он сам собой, ненамеренно уложился в сонетную форму, так часто бывает, когда душевное событие одевается в слова безусильно и без излишеств) — в незаданном вопросе: а что эти двое будут потом, дальше делать со своими одиночествами?

С одиночествами друг друга?..



сонет опустошения

Тоску свою травить любовным ядом
уже привычным сделалось обрядом.
Копьем взрывая темноту густую,
в твоих объятьях по тебе тоскую,
просторная постель душе тесна.
Сквозь пелену предутреннего сна
в какой-то миг, внезапно отшатнувшись
и замерев (а может быть, проснувшись),
забытые читаю письмена
округ ресниц твоих, в туманных тенях
под веками… Не вслух, не на коленях —
молюсь и дух потерянный зову
как мотылька на храмовых ступенях —
ожить и поклониться естеству.

Главные в этом сонете строки; «в твоих объятьях по тебе тоскую».

Нигде так не одинок человек, как в объятии с непересекающейся любовью.

Это главный мотив всей лирики мира.

А попытки нарисовать, озвучить, явить словом противоположное состояние — любовное единство, слиянность, победу над одиночеством, пусть лишь мгновенную, ускользающую…

Такие попытки тоже проходят сквозь все времена и пространства, но удачных, достойных — очень мало. Догадываюсь почему…


что-то вспомнили

единый взгляд одно касанье рук
и оба что-то вспомнили
и вдруг
все бросили и бросились
другвдруга
и долго бились головой об лед
и после
ипослепослепослепослепосле
как рыбы надышаться не могли
безумство нежности
оно ведет
и сталкивает
судеб корабли
безумство нежности
возьми мое дыхание
возьмименявозьмименявозьми
мы все равно останемся детьми
безумство нежности еще волна еще
и локон твой у глаз и колыхание
вселенской мглы
уткнувшейся в плечо

…Вот почему: слова в слиянности уже не нужны, они лишние. Слово предполагает некую дистанцию между говорящим и слушающим (или читающим), препятствие, ограничения — и служит для преодоления душевных границ и всяких… А тут все уже вот — свершается, о чем же еще?.. Разве только для отзвука…

Для вспоминания…



из акварели вышла ты
означились размывом жидким
голубоватые белки
нерастворенных губ пружинки
и синей жилки на руке
болезненная симпатичность
и строгая асимметричность
упругой ямки на щеке
все это было как во сне
где был калейдоскоп с картинкой
которой не было еще
подобье куколки с личинкой
которой нет уже
и вдруг
все это удалилось за
ней зазеркалье
а в засонье
зачем-то
почему
слеза

Портрет-переживание, действительно подобный сну наяву, снимок мгновения

Назвать это одиночеством? Слишком слабо..


обещание быть собакой

Один намек — и я исчезну,
один кивок — и я приду,
прильну и снова кану в бездну
и сгину в каменном бреду
ночных задворков, одичалых
подъездов, тусклых фонарей…
И жизнь свою начну сначала,
чтобы тебя найти скорей.
Возьми меня в рабы, изведай
разнузданность, будь госпожой,
мой демон, насладись победой
над уничтоженной душой.
А если вынырнет на мрака
охотник на весну твою,
не бойся — я твоя собака,
буду рядом, я убью.
О знаю, знаю: ты не любишь,
ты в жизнь играешь, ты живешь.
Но ты сама себе уступишь
и позовешь..

А этот стих вместил в себя не столько опыт переживания, сколько сопереживания: прототип лирического героя, рыцарственный мазохист, на автора был не похож, разве лишь тем, что любили оба одну и ту же особу, но любили совсем по-разному. Интересно было вжиться в несходное одиночество соперника.


когда-нибудь расскажу



как шли навстречу друг другу
двое слепых.
Они встретились в пустыне,
шли вместе и разошлись.
Палило ночное солнце.
Шуршали ящерицы.
Каждый думал: не упустил — не я,
нет — нет,
не мог его упустить — не могла,
его он меня бросил — меня бросила,
одинокого, одинокую
он обманывал, она притворялась,
он видел — она видела,
как я клонюсь, как клонюсь,
спотыкаюсь — как спотыкаюсь —
он ждет моей смерти, моей смерти,
следит — следит
ловит душу мою — душу ловит,
ведь это вода и пища — вода и пища,
душа человечья в пустыне — в пустыне
вода и пища!
Скорее — скорее
уйти от него — уйти…


Палило ночное солнце.
Изредка попадались им тени путников,
еще живыми себя считавших,
обнимали шуршащими голосами,
обещали, прощались…
Чудился голос каждому —
тот, во тьме зазвучавший светом,
кипение листьев они в нем услышали,
когда руки сомкнулись…
И пел запах солнца, палил и пел…
Что сотворить могут
двое слепых?
Одиночество,
еще одно одиночество.
Расскажу,
долго буду рассказывать,
как брели они,
не угадывая,
что давно стали
тенью друг друга,
одной общей тенью,
бесконечно буду рассказывать,
ты не слушай…

Про слепых в пустыне взаимонепонимания и нарассказал уже выше крыши, Друг мой, и писем им тонны понаписал, а их все не убавляется, одиноких слепцов, и во мне они все бредут..

Этим депрессивным верлибром я лечился от умирания после очередного мучительного разрыва — от состояния вот такого:

вечная мерзлота
обняла меня
ЖДИ
услышалось
льдинкой застыло эхо

Музыку сочинил…

Кажется, получилось. Не умирание вылечить (растворилось жизнью само…), а картину внутреннюю нарисовать — сутевой образ.

Нелишне напоминать себе иногда, что осознание слепоты — начало прозрения.

Вот еще несколько картинок из этой серии.


ведь придется

о как близко мы встретились
как далеко остаемся
в Вечной Книге отметились
снова и снова сольемся
навязали узлов навязали узлов
непомерную груду
больше ласковых слов
я не буду тебе я не буду
и что ж говорю я и что ж
что в болотце твоем
столько всяких дремучих уродцев
помрешь говорю ты помрешь
если с этим народцем
затеешь бороться
ты лучше им хитрых послов
лучше ласковых слов
посылай им побольше
как бомжу наркотик колоться
и смилуйся ради Христа
потому что расста
о пускай будет жизнь моя
сладко пуста
ведь придется расста
ведь придется

Вся соль этого эхоподобного вязко-болотистого стишка в недоговоре одного слова, которое договорить всегда страшно именно потому, что оно всегда… рано или поздно…

Опять, да, опять о присутствии смерти в жизни. Говорить об этом полезно, и уж если бояться, то как раз недосказа...


следующая остановка измена

лишь веки твои мне приснились
их трогать
боялся
чтоб утренний сон не спугнуть
а дальше
пустая безглазая похоть
а дальше
а дальше уже не уснуть
Он за три секунды,
как кот, опростался
и тихо сладился, упрям я угрюм.
Заходом вторым оправдаться пытался,
но (качка приводит к падению в трюм)
опять просвистел и истек дураками
(так жидкость без семени в школе зовут).
Пейзаж оживлен был твоими руками
и в бледной картине мелькнул изумруд.
Какой прирученный.
Как долго, неловко
целует, как будто
жует бутерброд
с кружками нарезанной
мелкой морковкой…
Прости. Я заехал
в чужой огород
Здесь все не мое.
Я проспал остановку.


А здесь все так досказано.

Друг мой, что и, пожалуй, чуть лишку вышло… Я желаю тебе по возможности соображать, куда едешь, и если чуешь, что не в свой огород, остановки не дожидаться, а спрыгивать на ходу.


как я расстреливал госпожу л.


Я долго убивал твою любовь…
Оставим рифмы фирменным эстетам;
не — «кровь», не «вновь» и даже не «свекровь»;
не адом, не кинжалом, не кастетом,
нет, я повел себя как дилетант,
хотя и знал, что смысла нет ни малости
вязать петлю как карнавальный бант,
что лучше сразу придушить, из жалости…
Какая блажь ребенка закалять,
ведь каждый изначально болен смертью.
Гуманней было сразу расстрелять,
но я тянул, я вдохновенно медлил
и как-то по частям спускал курок,
в позорном малодушии надеясь,
что скучный господин по кличке Рок
еще подбросит свежую идею.
Но старый скряга под шумок заснул;
любовь меж тем росла как человечек,
опустошала верности казну,
и казнь сложилась из сплошных осечек…


Курок звенел, и уходила цель,
и было неудобно догадаться,
что я веду с самим собой дуэль,
и мой противник не желает драться.
Я волновался. Выстрел жил лет пять,
закрыв глаза и шевеля губами…
— Чему смеешься?..
— Рифмы нет опять
и очередь большая за гробами…

Этот стихопротокол давно опубликован, гуляет по Интернету. Особенно интригует непосвященных опустошение казны верности — это как, а за счет чего пополнять?..

Другой типовой протокол расстрела госпожи Л, уже взаимного, был составлен попозже.

Осталось несколько минут
на свете мельтешить,
а мы опять взялись за труд
учить друг дружку жить.
Ты тупо учишь жить меня,
и я, тупой как дуб,
учу тебя, судьбу кляня,
и падаю как труп.
Пылай, учительский запал,
дровишек не щадя,
чтоб кто-то раньше дуба дал,
а кто-то погодя.
И встанет парочка дубов —
и надпись на плите:
ЗДЕСЬ
НАСТУПИЛА
ИХ ЛЮБОВЬ
НА ГРАБЛИ
В ТЕМНОТЕ


На следующей странице — опись последствий и невещественных доказательств.


боль одиночества придет не сразу

сначала суета,
сначала разум
найдет уловки,
станет ворожить,
раскинет,
что необходимо жить
по средствам,
то бишь трезвой
полумерой
стравив полунадежду с полуверой
террором пола вытравить любовь,
но разум попадет не в глаз, а в бровь,
поскольку пола вовсе не имеет
и лик судьбы впотьмах не лицезреет…
а боль потом…
сначала сизый мрак,
в котором друг не друг и враг не враг,
а только птиц назойливых порханье,
короткое предсмертное дыханье
в наркозе ядовитых сигарет,
начало сна… сначала просто бред,
а боль потом…
не боль, а пустота,
бездонная, слепая — нет, не та,
что из пространства исторгает прану,
а та, последняя, что обжигает рану
улыбками, вращением колес,
сиянием алмазных полу слез,
крестами, гороскопами, стихами,
отсутствием стекла в оконной раме…


Друг мой, как я хочу, чтобы это тебя миновало. Но если не избежать, если уже навалилось..

Возвращайся тогда почаще к этим страницам, Друг мой, вот к этой хотя бы и дальше…

Я здесь, я с тобой…

Не давай боли одиночества разрушать себя без удержу — пусть навстречу ей выйдет душа с открытым забралом, в броне знания — и мы выдержим этот бой.

Читай по чуть-чуть, невзирая на то, что чтение в этом состоянии, по себе знаю, действует слабо (если вообще действует), — строки ползут, расплываются в воспаленном мозгу, ненароком можешь и совершенно не то что-то узреть… Заложи эту страницу закладкой, вернись, укрепись — пройдет, будем дальше жить.

…Работая с недоубившимися самоубийцами, по-научному я это обозвал вот как: психалгия. Что означает попросту: душевная боль.

Не стоит путать с депрессией. Душевная боль может входить в депрессию в той или иной концентрации, как алкоголь в состав спиртного напитка, может и вовсе отсутствовать, растворясь в бесчувствии. А психалгия как спирт — чистяк — прожигает насквозь.

Не позволь этой боли убить тебя, не заслуживает она такой чести. Не дай и подсадить на какую-нибудь гадость — алкоголь, курево или таблетки, обжорство ли, телепойло… Если уж выбирать противоболевое вспоможение, то лучше дороги и музыки ничего нет (труд и творчество сами собой разумеются, если возможны).

Опасайся в таком голеньком, одинокеньком состоянии впасть в новую злую любвезависимость, в еще одну невменяйку…

Ты заслуживаешь лучшей участи, и не преминет награда, если потерпишь, держа в душе твердое знание - что меня не убьет — сделает сильней.


отец покоя взрыв

Плачь, если плачется,
а если нет, то смейся…
А если так больнее, то застынь,
застынь, как лед,
окаменей, усни…
Припомни:
неподвижность
есть завершенный взрыв,
прозревший и познавший
свой предел.
Взгляни, взгляни, какая сила воли
у этой проплывающей пылинки,
какая мощь: держать себя в себе,
собою быть, ничем не выдавая,
что смертью рождена
и что мечта
всех этих демонят и бесенят,
ее переполняющих, единственная —
взрыв! —
о, наконец, распасться,
расколоться и взорваться
Тому не быть:
торжественная сила
смиряет их, и сила эта
— ВЗРЫВ —
отец покоя.

доктор время

Твои колени пахли абрикосами.
Как бог слепой, я грудь твою лепил,
и плакал, и забрасывал вопросами…
Кто разлюбил, тот просто не любил.
Хоть в монастыре потом живи,
хоть в гареме,
только время лечит от любви,
Доктор Время.
Довольно, устал сдаваться памяти,
я признаю себя всего лишь сном…
Живущие, вы так друг друга раните,
не ведая, где встретитесь потом.
Перевоплощая существо
в духосемя,
Доктор Время лечит от всего,
Доктор Время.
А поцелуй, как свиток, продолжается,
и тот же вкус миндальный на губах…
Любовь, как лес осенний, обнажается,
птенцы живут в заброшенных гробах.
Полупросыпаясь, полуспя,
в полудреме
Доктор Время лечит от себя,
Доктор Время.

о женских одиноких бессонницах

Сколько я изучил женских одиночеств? Скольким пытался помочь, иногда с некоторым положительным результатом?.. А скольким сам поспособствовал, сколько усугубил?..

Баланс тут, конечно, не цифровой…

Женщина по природе гораздо чувствительней к одиночеству, чем мужчина, и заметно больше его боится, хотя в то же время и несравненно выносливее, если уж одинокой приходится быть откровенно и окончательно.

Почему женская природа больше сопротивляется одиночеству, вроде ясно. Одинокие мужчины в родовой первобытности были, наверное, в некоем числе целесообразны, могли быть полезны: воевать, строить, изобретать.

А одинокие женщины, ежели не крупные личности, не мастерицы, не ворожеи, не служительницы культа, — в племенную надобность не вписывались, оказывались в жалких приживалках или где-то совсем за обочиной…

Угроза ненужности приводит женщину в панику. Отсюда такая склонность к душевной зависимости — и не только от мужчины.



…только мать уже не заступница…
только суть еще не постигнется…
 как аукнется, так откликнется,
кто придвинется, тот дотронется,
ах, бесстыдница, да, любовница…
как привыкнется, так и вздрогнется,
кто воздвигнется, тот отвергается,
кто отвертится, тот и вспомнится…
да, бессонница…

В мире много вдов, а веселых мало. Девять из каждых десяти с первого дня после похорон мужа или постоянного любовника начинают втайне, а многие и совсем не втайне мечтать о новом мужчине, искать его.

Ужас перед одиночеством бывает настолько силен, что женщина иной раз опускается до стыдно сказать чего, и не похоть главная причина тому, а сосущий душевный вакуум. (Мужчины — аналогично, но в ином исполнении.)

Тяжелее всех тем, конечно, у кого собственные жизненные опоры не образовались и дарования не развились. Много выслушал я таких…

И каждый вечер так: в холодную постель
с продрогшею душой,
в надежде не проснуться,
и снова легион непрошеных гостей
устраивает бал… Чтоб им в аду споткнуться!
Нет, лучше уж в петлю. Нет, лучше уж любой,
какой-нибудь кретин, мерзавец, алкоголик,
О лишь бы, лишь бы Тень он заслонил собой
и болью излечил от той, последней боли…
Нет! — слышишь? — ни за что,
никто и никогда!..
Тобою мой предел очерчен и превышен.
Молчащий телефон. Немые провода.
Но голос твой живой
всегда и всюду слышен…
О, как безжалостно поют колокола,
как медленно зовут к последнему исходу,
как долго нужно жить, чтоб выплакать дотла
и страсть, и никому не нужную свободу…


Лючия

Этим подзаголовком я уже почти все сразу сказал о проституции, разжевки не требуется.

Сказать я хотел об одиноком прошлом.

Прошлое в тебе, о котором нельзя рассказать или можно, но некому, — превращается в неразделимый багаж одиночества,

Очень рано жизнь начинает наполняться таким вот неразделимым одиночеством прошлого. Если живешь трудно, его накапливается столько, что никаких ушей не хватит для отгрузки хоть малой толики; а залежалое одиночество — груз опасный, может свести с ума..

Я родился с непропорционально большими ушами. Мама даже испугалась, они были к тому же слегка свернуты трубочкой, и мама сгоряча вознамерилась подвергнуть их обрезанию, хорошо, что бабушка остановила.

Я знаю теперь, зачем мне такие здоровенные уши. Ну да, чтобы лучше слушать. Чтобы побольше вмещать в себя одиночеств.

Одиночество перемещается из души в душу и через глаза, они у меня тоже вместительные.

Тебе это вполне понятно, мой Друг: одиночество другого, перегруженное в тебя, становится твоим одиночеством — и тоже, накапливаясь, требует передачи кому-то, иначе… Но вываливать такой груз наружу без переработки опасно.

Вот одно из одиночеств прошлого, перемещенных в меня, я его переработал в стихорассказ с изменением неких реалий. Как ни странно, изменения эти и придают истории истинность, рифмы действуют освобождающе…



— Доктор, я не буду вас долго терзать.
Отучите меня ногти кусать…
Я читаю по ночам ваши книжки
каждый раз, как надеваю штанишки.
Вы простите уж, такая работа.
Между вызовами спать неохота.
Я хочу вам откровенно свою жизнь описать.
Отучите меня ногти кусать…
Так рассказ свой начала проститутка
мисс Лючия, по-домашнему Людка,
в юбке супермини, заголяющей ляжки,
с личиком слегка подуставшей неваляшки,
с грациозностью газели, но уже не совсем,
а глазищи так глазели, хоть глотай седуксен…
— Извините, Доктор, выражаюсь неправильно,
у меня на морде отпечаталась окраина.
Люди мы рязанские, а жили в Душанбе.
Дуся, бабушка моя, понимала в судьбе,
молодую за цыганку принимали на базаре,
ну а я в нее, говорят, глазами…
Умирала — мне сказала; Прощай, Людочка,
на могилке ты моей незабудочка.
Езжать тебе далеко, много петь и плясать…»
Я тогда не начала еще ногти кусать —
В том краю я бывал не однажды, мой Друг.
Там видны очертания живых господних рук,
там пустыня с повинной приникает к Памиру
и Коран вспоминает, и молит «Помилуй».
Но Памир непреклонен — семь ветров у виска,
и ледник на ледник смотрит свысока
— Моя мама швея. Вся семья рабочая,
все ходили на завод, кроме Славы-отчима,
офицер он отставной, не вылазил из пивной.
Подросла — стал присматривать за мной,
чуть гульну — показать целку требовал.
А вот целки у меня отродясь не было.
ни кровинки в первый раз…
Слава-отчим, амбал,
меня девочку не трогал, только
шишку вынимал
и дрочил. А мама не знала ничего,
я боялась ей сказать… Слава-отчим
был чмо,
он в Афгане ребятишек расстреливал,
не могла и взглянуть на постель его,
он ужасно, по-звериному был волосат.
Вы меня отучите ногти кусать?..


Справка от фронтовика, от поэта Лившица:
ЧМО =(ч)еловек, (м)орально (о) пустившийся
Термин был в ходу в советской армии и в зоне,
а типаж повсеместен; в Костроме и в Аризоне,
в Тель-Авиве и в Бомбее, среди всяческих
попадается двуногое животное ЧМО.
— Я в тринадцать лет была развита,
и меня залететь угораздило
от Расула, таджика красивого,
он в машине меня изнасиловал.
На базаре продавал баклажаны и укроп,
между делом весь район перегреб.
Я у женщины его, медсестры, ковырялась,
и беременность больше не повторялась…
Он потом опять поймал меня, заставил сосать.
Отучите меня, Доктор, ногти кусать-.
Насчет глаз, Друг мой, я еще замечу.
Я в них только изредка заглядывал, но вечер
заняли они, а прочее в кювет.
Цвет — зелено-черный бархат, окаянный цвет..
— После этого с подружкой мы убежали.
Жили на Казанском в Москве, бомжевали,
было всякое… Алеха, постовой милиционер,
нас на дело направил, сориентировал в цене.
Вы, гврит, девчонки, сиротки вонючие,
кроме гребли, ничему не научены.
А слыхали — есть напиток трахун.
подымает даже мертвому хун?..
Вы, гврит, телки,
не окончили детство еще,
вам положен процент соответствующий,
всякого дерьма нахлебались, а теперь
время вам определиться в приличный бордель
с крышей, с сауной, с (.)бальными танцами.


Опыт надо набирать с иностранцами —

нашим лохам что оттрахать, что поссать.

Отучите меня, доктор, ногти кусать…

Этот ментик нас на фирму «Фиалка» и привел,

сам, конечно, использовал и денежек намел…

У менгиры шишка как столб стоит,

свежий воздух, наверно, способствует.

Но сейчас наш Алеха от эротики далеко

заторчал, на наркотики налег…


Я смотрел на нее. Слушал. Вспоминал.

Вертолетик трясучий, по прозванию «пенал»,

доставлял лекарства на станцию Федченко.

Там уже не сыщешь ни истца, ни ответчика.

Три метеоролога И небо. И Памир.

Это не Эльбрус тебе, не сливочный пломбир,

ветерок такой, что ломает лопасти,

и душе не долететь до соседней пропасти,

там и Космос от губ на расстоянье волоска,

и ледник за ледникам наблюдает свысока…



— На «Фиалке» мадамша взялась за нас люто.
«Нукось будем работать.
Нукось, где же валюта?..
Нукось, нукось-ка, пройдись-ка, Лючия,
попка-сиська-писька,
чтоб у всех все вскочило —
та-ак! — ресниц подбавить,
подмышки побрить…
Тв должна и нравиться,
и у-дов-ле-тво-рить!
Цвет волос любой, кроме русого.
Ну а ногти хватит обкусывать! —
что за бзики у вас, девушки чертовы?
Ты такая у нас двадцать четвертая:
кто задницу царапает, кто волосы дерет,
к психиатру вас, что ли? Он вам жопы ототрет…»
А сама-то бесится без сисек без обеих,
вместо них протезные, квадратные как беби:
вырезали рак. Была, гврят, артистка
MXАТА или БХАТА, в общем, групия риска…


Коли деревце растет,
жди покуда расцветет.
Коли встанешь на дорожку —
то дорожка поведет,
поведет дорожка ножки,
поведет сама,
а уж там и видно будет,
лето ли, зима.
— Все пошло нормально, оклемалась, втянулась.
А подружке Танюшке не свезло: не вернулась
от клиента состоятельного очень одного.
Накануне приснилось, что ложится под него,
а он каменный.
И ночью под разборку попала,
пуль семнадцать на двоих…
Я ее опознавала. Не могла потом ни спать,
ни двух слов связать,
только ногти, только ногти кусать…
Ах, дорожка, рано ль, поздно ль
доведешь до места.
На Памире, мой Друг, снег густой, как тесто.
Там стряслось однажды: вечеркам за чайкам
метеоролог метеоролога убил молотком
за пустяк, ерунду.
Там, ведь как в Антарктиде
люди вжаты друг в друга — не погаснуть обиде,
а попробуй придушить ее — с ума сведет тоска,
и поедет с грохотом крыша с ледника…
— Я с клиентом не люблю разговаривать:
время нечего зря разбазаривать,
делом надо заниматься, а деньги вперед:
полных семьдесят процентов хозяин берет.
Продинамит трепач, а заработать не даст…
Только русский за жись
философствовать горазд,
иностранцы, они деловитее:
даже в самом глубоком подпитии
ты на все ему услуги прейскурант приготовь…
Доктор, да, в моей жизни
случилась любовь…
Он сначала мена вызвал как клиент.
Очень слабый был, почти импотент.
И остался потом — так, котеночек,
а все бы спать ему да спать
с утра до ночи…
Ну богатенький, и что?.. Я не знаю сама,
чем он свел меня дуру с ума…
Вдруг спросил: «Ты как себя чувствуешь?
Ты так смотришь, будто отсутствуешь,
или думаешь, больше тебя не захочу?..
Вот возьми, вперед за целый месяц плачу.
Ты со мной так замечательно справилась,
ты мне вправду очень-очень понравилась,
у меня ведь он такой капризный паразит:
если девушка хорошая, сначала не стоит,
а душа волнуется»…«Не надо волноваться, —
говорю, — не дергайся. Успеешь оторваться.
Я с тобой бесплатно побуду еще» —
и — нечаянно — голову ему на плечо…
Он целует меня в брови: «Зовут мена Валя.
А тебя, моя ласточка, в детстве как звали?»


Я клиентов и круче, и сильнее встречала,
но я только с ним одним как хотела кончала,
я как будто бы в рай с ним плыла
и орала, и маму звала…
И конечно, признаюсь я вам уж,
страшно мне захотелось и замуж,
чтобы трое ребятишек, чтобы пара собак…
А вот этого — никакой…
Он женат был. Жена музыкантша. И дочка.
«Я семью не кину никогда.» Точка.
Разговоров никаких наводящих не вела,
только все мрачнее, мрачнее была,
а нежнее надо было, нежнее,
чтобы чувствовал, что Людка нужнее,
что никто, никто не может
так спинку чесать…
Доктор, вы извините, буду ногти кусать…
Он все требовал, чтоб в поступила учиться.
Мало ли со мной что может случиться,
и тебе не вечно зарабатывать так…»
Ладно — поступила на заочный юрфак.
Не пошло: бессмыслица, дело для уродин.
А в него вселился как будто оборотень…
Тут еще на фирме непруха пошла,
все ему должны, всем он должен, жуть и мгла,
и все чаще от жены приходилось скрываться…
Тут и начал он вчистую на мне отрываться,
бить меня словами беспощадными стал —
все без мата, — матом он бы душу не достал,
понимает ведь, к такому привыкла…
А от этих слов башка раздувалась, как тыква —
 я вам только одно для примера приведу:
«Ты бездарность, неспособная к труду, ты бездарность!..»
Это было для меня не ругательство,
это было предательство.
Стало ясно: Валя мой меня разлюбил,
для него я меньше, чем дебил,
ведь дебил, хоть и глупый как лапоть,
может и пахать, и влюбляться, и трахать,
а бездарность — как гондон в грязной луже,
а бездарный — никому ни на хрен не нужен!..
Как мне дальше жить, я не знаю.
День рождения свой проклинаю.
Я мужчину, оказалось, не умею бросать…
Доктор!.. Отучите меня ногти кусать!..

Ни от чего я ее, конечно, не отучал. Только слушал, этого было достаточно… Сейчас Людмила Андреевна — мать семейства, образцовая жена с дипломом юриста. Ногти кусает редко. Муж помоложе ее, хороший парень, компьютерщик, ничего о прошлом супруги не знает.


поставщики одиночества

С чего начать список пунктов женской успешности? С личной жизни? Хороший муж или несколько таковых за жизнь? Хороший любовник или много хороших и разных?.. Дети — сколько хотелось, здоровые и успешные?.. Работа, карьера — заниматься чем хочется в свое удовольствие, с продвижением, с завоеванием хорошего положения, известности, если надо, власти, если стремишься?.. Денег, само собой?..

Круг хороших друзей, радость общения?..

Что еще? Здоровье забыли, ну как же.

А привлекательность? Вроде бы входит по умолчанию в удавшуюся женскую жизнь, но нет, одно для другого не обязательно: бывают и малопривлекательные особы весьма успешны и в карьере, и в лично-интимной жизни, а привлекательные куда как неудачливы. Привлекательность — свойство самостоятельное, успеха не обеспечивает, но самоценно для многих как удостоверение права на жизнь.

Характер важнее всего. Но успешность карьерная и успешность интимная не могут быть обеспечены одним и тем же характером.

Успешная женщина умеет работать со своим одиночеством как со спортивным снарядом. Основных поставщиков одиночества — эгоизм, разобщенность, соперничество, а потом — время, возраст — умеет делать союзниками, а не врагами. Только любовь и любимость не поддаются ее управлению, только счастье…

Великая артистка, про которую следующий стих, сделала свою одинокую религию себя религией многих: Я с ней не раз беседовал…



По утрам в фиолетовом мраке
ванной комнаты, в скользкой тиши.
ты снимаешь морозную накипь
с обгорелых подмостков души.
Вечер спрячет безвольные плечи
под вуаль воскресительных ласк.
Одиночество слабых не лечит,
но и сильному спуску не даст.
Время стало делиться на капли,
капли капают — капать им лень…
Струйку слез на последнем спектакле,
расшалясь, подарила мигрень.
Этот сон не забудешь ты, прима,
как у дома, у самых дверей,
расползаясь гримасою грима,
рукоплещет толпа фонарей..
Что ж, опять — улыбнуться похмельно,
снять, как кожу, махровый халат,
кап-кап-кап… И в восторге смертельном
пять пощечин влепить в циферблат.

беда и победа: корень один

А вот одна из женских историй, которые я обозначаю для себя «Беда и По-беда». Победа над мраком одиночества, над звериной разобщенностью, победа души, но с открытым уроком беды, который еще надлежит осмыслить…

ВЛ, я Александра П., мне 54 года. Коренная сибирячка. Преподаватель физики. 25 лет мысленно пишу вам письма…

Я родилась у женщины, которой было 40 лет, и она всю жизнь просидела в тюрьме. Ее сослали в Сибирь работать на заводе, там она согрешила с начальником. Узнала, что беременна, когда срок был уже 5 месяцев. Хотела сделать аборт, но испугалась смерти: была больна эпилепсией.

После моего рождения обнаружила некоторые плюсы: можно просить милостыню везде и всегда. Давали. Пьянствовала. Дебоширила. Крала. Била всех. И все ее боялись.

Детство мое — сплошной страх и слезы. Голод физический, эмоциональный, душевный. Когда мне было 6 месяцев, у меня оказался сбит копчик (это было записано в детской карточке, которую я изучала в подростковом возрасте, сидя в очереди к доктору, в детской поликлинике), я не могла сидеть… В 2 с половиной года произошел заворот яичника после избиения (мать лгала, что я прыгнула неловко или кто-то меня пнул из детей…). Была операция, удалили с одной стороны придатки. В 6 лет открылась язва 12-перстной кишки. Обмороки. Дистрофия. Стационары, стационары…

Несколько раз комиссия пыталась лишить мать материнства, но она меня так готовила к изъятию, что люди, приезжавшие по этому делу, уезжали без меня. В 5 лет вместе с матерью я уже участвовала в воровстве чемоданов…

Главная мысль детства: все, что происходит в моей жизни — ошибка. И моя мать — не моя.

Космический холод одиночества…

Один интерес — книги и небо, ночное небо… Но кроме матери, у меня не было никого на свете, и привязанность к ней была колоссальной. Я любила беззубую, блатную, с татуировками, припадочную, безумную, малограмотную, прокуренную, матершинницу, пьяницу — мать. Я заботилась о ней, как только могла, хотя и хотела много раз сбежать от ужаса жизни с ней…

Но куда было бежать ребенку?.. Только в себя, а Все свои тайные размышления я записывала в дневник, который хранила 3 года. Потом мать нашла его. Читала сама, плакала, давала читать соседям… Этот кошмар был остановлен болезнью матери. Она была прооперирована по поводу язвы 12-перстной кишки. После наркоза припадки эпилепсии отступили, но началась астма. Когда мне было 12 лет, мать уже не била, не душила и не вырывала мне волосы. Она сильно болела. Ни до 12 лет, ни после, я так и не узнала, что же это такое — любовь матери к ребенку. Зато я ее любила, и когда соседи мне напоминали о моем несчастливом детстве, я пресекала их. Защищала мать и сама искала оправдания ее тем, что у нее была трудная жизнь.

Я была серьезной девочкой, учеба давалась легко, выигрывала олимпиады по многим предметам… Была и любовь, и глубокая дружба с подружками. Везло с учителями. Везло с соседями. Занималась в балетной студии, легкой атлетикой, баскетболом. Любила вышивать, рисовать, петь (только чтобы никто не слышал…).

В школе мечтала, что моя работа будет связана с космосом. Познание мира был смыслом моей жизни, я не могла ни о чем другом думать, как только о мироздании, о Вселенной…

Но не суждено было осуществить мечту. И денежные трудности не позволили, и мать засобиралась на тот свет…

Я постоянно боролась и с одиночеством, и с чувством неполноценности. Мать всем твердила: Сашка будет несчастной, не сможет иметь детей, какой мужик будет жить с бездетной…

Выскочила замуж в 18 за парня с детством, похожим на мое (ранняя смерть родителей, детский дом, ПТУ, чужой город, где он никому не нужен был). Судьба занесла его на практику в наш город… Получил диплом кузнеца, а я поступила в университет на физфак.

Вскоре умерла моя мать. Я поверила, что мы с мужем, два одиноких человека с тяжелым детством, заживем дружно, будем друг друга беречь, прижмемся друг к дружке, но…

Жизнь в замужестве стала продолжением детства. Муж метался, не знал, чего хочет. Бесконечные побеги от меня и возвращения, измены, пьянство, побои, попытки самоубийства…

Я страстно желала дитя и просила его только помочь мне стать матерью приемыша и быть свободным ото всего… И вот в 26 лет я стала мамой приемной девочки весом 2,4 кг в возрасте 2 дня… Счастье, упоение, чувство полноты и удовлетворения жизни влилось в меня…

Муж остался со мной. Но с дочерью вскоре началось неладное. Я обнаружила, что ребенок не обнимает меня, не хочет никого любить и жалеть — не только меня, но и кошечку или собачку… Не может играть с другими детьми. Вирус воровства, от фантиков до золотых вещей, выявился у нее года в З и не проходил со временем, а усугублялся. Вранье, блуд, лень, неспособность учиться хотя бы на тройки, безразличие ко всем и всему, отсутствие всяких интересов, кроме гулянки… Что это, как с этим жить?.. Я была подавлена, вспоминалась мать то и дело…

Пошла работать в школу учителем физики. Просто урокодателем быть не могла. Кружковая работа, телескопы, фотографии ночного неба… Жила любовью к физике и астрономии и заражала этой любовью учеников. Ребята так увлекаемы, так восприимчивы к поиску истины, к счастливому ощущению единства и бесконечного многообразия мира!..

Но вот поползли недобрые слухи, что я, дескать, колдунья, что воздействую на детей каким-то подозрительным образом, да и глаза блестят, как у шизофренички… Нашли случай для расправы со мной, и пришлось уволиться.

На следующий день все классы, в которых я преподавала, забастовали. Сорвали уроки, написали плакаты «Верните нам Александру Павловну», облили чернилами двери директора…

Через 10 лет местное телевидение сняло фильм об этом случае…

В семье моей тем временем все шло под откос. Муж потерял работу и впал в депрессию. Я оставила педагогику и бросилась делать ему карьеру, 5 лет посвятила становлению его бизнеса.

Для раскрутки пиара нашла поэтов, фотографов, заинтересовала радио и телевидение… После того, как муж понял, что он я восходящая звезда кузнецов Сибири, жизнь наша развивалась по роману Булгакова Собачье сердце… Мое творческое кипучее приложение к карьере мужа сработало против меня. После 27 лет брака он бросил меня, ушел к молодой. Дочь, так и не кончив школу и погрузившись в омут наркотиков, проституции, бандитизма, попала в тюрьму… После развода я решилась взять дочь к себе, надеялась на какой-то шанс найти с ней понимание. Ей было тогда 18, а первый раз она меня ударила в 14… Оскорблять, обворовывать, поднимать руку на меня — все это она уже освоила…

И вот захотела жить дальше без меня, потребовала, чтобы я ей дала деньги на квартиру, продав свою. Тут только я и рассказала ей, что она приемная, чтобы знала, на кого поднимает руку, кого запугивает своими дружками…

Реакция была злобной, наступил полный разрыв. Сейчас ей 27, второй срок тюрьмы…

Не знаю, почему судьба так распорядилась, что не познала я любви ни от матери, ни от мужа, ни от дочери; но нет у меня злобы и претензий к ним. Я их любила, и у меня есть чувство, что я все-таки состоялась как дочь, как жена и как мать. А уж что из этого вышло, то вышло…

В одной книге я нашла характерологическое описание «нелюдей». Под этот типаж, увы, подпадают и мои близкие, особенно дочь. Поняла: инвалидность физическую можно увидеть снаружи, а вот инвалидность психологическую, уродство моральное видят лишь специалисты или такие, как я, после жестоких уроков жизни.

Не осталось у меня близких. Только любовь Бога к себе ощущала и ощущаю… Столько слез, горя, избиений претерпели мое тело и душа, но Бог не позволил погибнуть, а душу укрепил и дал возможность найти, наконец, счастье.

В течение года искала я встречи с родной душой через Интернет, знакомилась, переписывалась… И вот встреча произошла: два года назад, в возрасте 52 лет, я вышла замуж. Муж — американец. Добрый, порядочный человек. Жизнь, удивительно похожая на мою: от рождения в тюрьме и до случая с приемным сыном. Жены издевались над нам, делали огромные кредиты на его имя, доныне рассчитывается… Живем в США, любим и бережем друг друга… Языковой проблемы нет, понимание почти без слов. Мы похожи лицами (прилагаю фото). Даже кровь той же группы и знак Зодиака…

Не буду мутить душу о России и писать, как я ее, матушку мою злую, люблю… Прошу вашей помощи, Владимир Львович, только в одном…

Помощи Александра попросила по части здоровья, и я написал ей, что делать.

А над письмом продолжаю думать,

Девочка, рожденная в тюрьме и воспитанная патологичной преступной матерью, победила одиночество, стала цельной и светлой личностью. Но дитя, воспитанное этой личностью на свободе, в любви, оказалось образом и подобием своей не бывшей морально больной бабушки. Совпадение — или переселение сущности (если не души)?.. Если да — почему?..

Беда разобщенности, засаженная обратно в тюрьму, никуда не делась и ждет понимания…


одно из определений бога
текст из письма

…однажды я заподозрил, что меня не могут любить по-настоящему из-за того, что я с детства не умею быть слабым. Не свойственно..

Да, горько вдруг осознал, что чаще сильных не любят, а ценят. И красивых не столь любят, сколь ценят чувствами: восхищаются, восторгаются, опьяняются — но не любовь это, а желание обладать сверхценностью или монопольно служить ей, что в сути одно…

Сильных уважают, боятся, гордятся ими. Успешным и одареннейшим поклоняются, но сие есть валюта эмоционального рынка, не более.

А вот любят беспримесно — слабых, да, черт дери, просто любят — по-детски слабых! И я, чадолюбец, всегда их просто любил и люблю.

Неправ я?.. Односторонен?..

Принимаю твои возражения, но поверь и мне, знаю: если кто-то шипит, что слабых презирает и ненавидит, то это страх и ненависть к собственной слабости.

Если есть у тебя сила, красота или дарование (тоже сила, еще какая), не торопись верить любви. Как трудно сильному, умному, даровитому и красивому человеку снискать простую человеческую любовь, расскажет тебе жизнь Байрона, жизнь Бетховена, жизнь Цветаевой..

Помни, помни об одиночестве силы и о коварстве слабости!.. Под видом любви может к тебе прильнуть всего лишь оценка твоих достоинств, оценка корыстная, и проверкой любви будет утрата этих достоинств (не дай Бог, конечно…) или дальнейшая их ненадобность.

А вот детская слабость, явная или скрытая (но тем сильней действующая), пробуждает истинную любовь, в которой всегда есть жало жалости. Хоть немножко слабости должно проявиться! — тогда в тебе ощущают живое и появляется вероятность, что и полюбят..

Вот в чем, думаю, секрет: только любовь спасает в Природе беспомощное существо, дает ему доразвиться, дозреть до силы — ведь всякая жизнь поначалу детски беспомощна.

Почему многие взрослые так боятся по-настоящему повзрослеть?

Потому что взрослая сила есть долг любить.

Одиночество силы бывает невыносимо..

Всей слабостью своей веруй в любовь — и | найдешь, и спасешься, и напитаешься.

Дай Бог — благодарно…

Всею силой люби и живи любовью, только не жди ответной. Слабость в нас призывает любовь, сила ищет кого любить. Не находя, превращается в сатанинский яд, разрушает…

Бог — сила, любящая себя в слабости. И все его обращения к нам, всеми языками вселенной — одна просьба, одна всесильно-беспомощная детская просьба о любви.


Просьба о любви — вот на этой строчке, мой Друг, я понял, что так и назову эту книгу, а Одинокий Друг Одиноких — общая шапка для цикла, для ряда, для груды книг, которые еще, Бог даст, напишутся..

Просьба о любви — ты найдешь и дальше эти слова, они взяты из стихотворения за-предельно одинокого гениального человека



благодарность незнанию

Вновь одиночество ночное
остановилось у кровати.
и сердце с мир величиною
не знает, как себя истратить,
разум отрицая,
гулять с голодными ветрами,
и тусклая звезда мерцает
как волчий глаз в оконной раме…
Погибнуть упоительно легко.
Ты рядом спишь. Ты страшно далеко.
Не встретиться. Тоска неутолима.
Ты рядом спишь… А жизни наши мимо
друг друга мчатся, мчатся в никогда,
как дальние ночные поезда…
Я призываю в душу благодарность
за нашу неразгаданную парность,
за то, что можно прямо здесь, сейчас
тебя обнять, не открывая глаз,
чтобы не видеть мрака преисподней…
За необъятность милости господней,
за свет звезды, за свой бессонный дар,
за то, что демон затаил удар…

оборотень

В эти годы, что накрыла мгла,
и живьем уже не протереться,
тихо, тихо ты произвела грабеж сердца.
Взломан завещательный сосуд
Купол лампы, наш зеленый купол — вдрызг.
Крест упавший крысы изгрызут.
Тени крыс…
Нет, ты не хотела. Не хотела,
но в мозгу, разодранном межой,
плавало плазмоидное тело,
не соединимое с душой.
В нижней части нежного лица
зрела тень подземного отца.
Вот он — тот,
который многоопытен в крови,
глух всесильно, как толпа многоплотен,
тот, который небо искривил, оборотень,
первый взгляд которого как снег,
а второй цвета льстивого.
Кто Мадонну-девочку во сне
изнасиловал…

..В стихе про демона-оборотня, наверное, чересчур много тяжеломутной личной нагрузки?.. Да, где личное, там и лишнее, Друг мой.

И все же, поколебавшись, оставил в подборке — ибо схвачена здесь, мне кажется, за какой-то выступ (кончик рога или копыта?..) потаенная общая сила, разрушающая любовь и делающая людей чужими и одинокими.

Отец лжи — он же и разрушитель любви.


аборты, которые делал я


В бытность студентом-медиком
на обязательной практике
под руководством На Босу-Голову,
преподавателя гинекологии,
носившего лысину девственной чистоты,
а на ней шапочку, смахивающую на ботинок
короля Эдуарда (помните? — был король,
только не помню, чей, и вспомню, был ли) —
так вот, под присмотром На-Босу-Голову
я делал аборты.
Во всех прочих случаях,
объяснял нам На-Босу-Голову,
искусственное прерывание жизни
называют убийством,
а самых маленьких можно…
Я их выковыривал
штук по пять, по шесть в сутки,
иногда по десятку…
Уже на второй день я стал виртуозом,
Музыкальные руки, сказал мне На-Босу-Голову,
у тебя музыкальные руки…


В то время я увлекался геральдикой
и поэзией Шелли, любил Пушкина, Рильке,
а они шли,
разноликие, разнопышные, разношерстные,
ложились под мясорубку,
веером раздвигали ляжки.
Потом накидывали простыню…
шелест поникших крыльев.
Я ничего не видел,
кроме…
Я ничего не видел,
кроме..
Я ничего не видел,
но там, и пространстве,
там цель была —
там Человек творился, да, Человек,
подлежавший… да, да… подлежавший.
Сперва вы чувствуете
сопротивление плоти,
отчаянное нежное
сопротивление
плоть не хочет впускать железку,
но вы ее цапаете
востроносым корнцангом,
плоть усмиряется,
вы работаете…
Странно все же,
как целое человечество
умудрилось пройти сквозь такое
тесное естество…
«Ни одного прободения, —
удивлялся На-Босу-Голову, —
ну ты даешь, парень,
ты вундеркинд, ей-богу,
хорошо, что тебя не выковыряли».
После сорокового я это делал
закрыв глаза.
Самое главное —
не переставать слышать звук
работающего инструмента;
хлюп-хлюп,
а потом…
Простите, я все же закончу:
сперва хлюп-хлюп.
а потом скреб-скреб,
вот и все, больше не буду.
«Уже в тазике, уже в тазике, —
приговаривал добрый На-Босу-Голову, утешая хорошеньких, —
у тебя была дочка,
в следующий раз будет пацан,
заделаем пацана…»
Я ничего не слышал,
кроме…
Я ничего не слышал,
но один раз кто-то пискнул,
и я посмотрел
и его увидел:
в теплом красном кишмише
шевелился там
Человек.
Он хотел выразить идею винта
формулой музыкального тяготения.
Его звали
Леонардо
Моцартович
Эйнштейн.


аборт, который я умолял не делать


…Итак — убит.
Ты вырезать хотела
меня из жизни — из души, из тела,
из памяти… Ты сделала сие.
Неважен способ, не веду досье
любовных преступлений — и вестимо,
любовь вполне с убийством совместима,
а выскоблить остатки так легко,
немного боли… Будет молоко
еще проситься в жаждущие губы…
О, солоно!.. Загубленному — рай! (Играй еще, Володюшка… играй…)
Ты слышишь! — плачут ангельские трубы,
о нашем мальчике, о Том
пушистом стебельке огромноглазом
что в ночь тебе явился под крестом..
Как зашумел мой воспаленный разум,
как возмечтал внести Его домой,
где свет горит и молоко так сладко…
Жестокая спокойная догадка:
ты сомневалась-.
Я о коляске, ну я ты — о сроке.
Я — руку на живот, я слышу токи
сердечка — ты в истерику и в пьянь,
как будто там живет чужая дрянь…
Итак — убит…
Когда пустое лоно
исторгнет стоном слизистую суть,
когда нальется новым зовом грудь,
явив собой подобие баллона,
а память вытечет, как выколотый глаз, —
когда в ладу с томлением сердечным
ты заползешь в постель с последним
встречным
и запоет пружинами матрас —
я в стихотворном фирменном конверте
пришлю тебе свидетельство о смерти —
о том, что больше нет на свете нас.

Боль разрыва, боль Любовной потери, рана свежая, кровоточащая или давняя, перешедшая в хроническое воспаление, иной раз с большим количеством душевного гноя — вот самый частый, каждодневно-неоднократный повод обращений ко мне как к психотерапевту.

Боль самая звучная..

Как хорошо, думаю часто, что и я к этому склонен и знаю не только (и не столько) как помогающий, а как обычный претерпевающий.

Обычно удается помочь, если берусь. Но берусь не всегда; если нет явных рисков, лучше дать отболеть самостоятельно, надежнее заживет и душевному развитию поспособствует. Нечего делать в случаях, когда личность бесстержневая, слишком зависимая, когда вопли бушуют, а интеллект не подает признаков жизни.

Бывали и врачебные поражения, и не одно. Не спас от самоубийства на почве ревности жену своего дяди, чудесную женщину… То ли потому, что слишком свой был для нее, то ли молод чересчур и незрел как доктор (это наверняка, мне было всего 24), то ли случай оказался слишком серьезным (с отягощенной наследственностью), и роковым образом не оказалось меня рядом в момент неожиданного обострения…

Очень важно в таком состоянии высказаться вчистую и быть выслушанным с несопливым, можно даже слегка ироничным сочувствием.

Получить подпитку живым ощущением разделенности, подышать воздухом общности

А потом остаться без костылей и научиться ходить. Одиночеству научиться — чтобы в нем не завязнуть и не пропасть.

Чтобы душа окрепла и стала более зрячей.

Сомкни измученные веки,
разгладь излучины бровей.
Я буду жить в библиотеке,
я буду жить в крови твоей.
Пускай приносит кто захочет,
когда придут иные дни,
в твои египетские ночи
свои бенгальские огни.
Оставь, оставь навек, не трогай
оскал замерзшего лица.
Пусть звезды над твоей дорогой
не угасают до конца…

ночной звонок

Воспоминание о случае, когда чуть не полетел снова в пропасть, из которой еле выбрался..



Тогда, тогда
в тот самый миг…
Усталость, как пьяный друг,
приходит на ночлег
и не дает уснуть, и все осталось,
и плачет, и зовет, а человек
отсутствует — вот в этот самый миг
попалась мне одна из фотографий…
(…курносый ракурс, лживый напрямик
парад намеков, конкурс эпитафий.)
Почему-то миг этот я знал,
что ты позвонишь…
Проста… Не вызывал, не колдовал,
но некий бес был чересчур нахрапист
и (телефон…) малютку разорвал
крест-накрест.
— Алло.
— Алло…
Отбой…
Возврат — разврат,
его легко себе позволить,
но как лишиться роскоши утрат?..
Ты помнишь, как друг к другу мы летели
 как была вселенная тесна?
Что ж — отказаться от такой потери
за пошлость дважды виденного сна?
В разломе рук в развале средостения
сгорели мы на газовой плите.
В час петухов — бумаги шелестение
и соль на высыхающей культе…

Была еще другая история, с еще худшей зависимостью, с примесью откровенной чернухи. Помог скромный стишонок (следующий) — вовремя подготовил к решительному повороту с гибельного пути лживых, тянитолкайских, садомазохических отношений.

Писал я его всего лишь как упражнение на дорисовыванье картинки из клочка — строчки как раз вот этой, себе заданной:

…полинялая горсточка неба…

День, помню хорошо, был июльский, паркий, небо туманилось, проглядывали лишь клочки его, с горсточку, цвета действительно какого-то полинялого, цвета одиночества.

(И такое бывало одиночество, и другое…)


полинялая горсточка неба

Наша встреча слепилась нелепо,
как животное тянитолкай.
Полинялая горсточка неба.
Светотени в углу потолка…
Полинялая горсточка неба
и еще два шага…
Теплый дом,
кот приблудный, голодный как демон,
и судьба как погонщик с кнутом —
там, за облаком, глухо и немо
два невидимых солнца пасет…
Полинялая горсточка неба…
В путь скорее,
дорога спасет.


здравствуй

привет от волка

Сонное пойло комфорта и кайфа.
Ветхая ветошь задохшихся душ.
Вечный сквозняк и промокшая майка.
Кожа да кости, да бывший твой муж.
Здравствуй. Ну здравствуй. Какими тропами
вторглась, исторглась?.. Какой мостовой
ныне бредешь?.. Поливаешь ли память
мертвой водою или живой?
Даже и веруя в дивное диво,
скажет себя уважающий волк:
жалость — позор,
утешение — лживо,
боль справедлива,
отчаянье долг.
Здравствуй. Пока еще каплет в простенке
писем моих затихающий дождь,
будешь как девочка на переменке:
в зеркальце глянешь и дальше пойдешь.
Кто-то живет, а кому-то осталось
искры ловить у чужого огня.
Ночь надвигается…
Спи, моя радость,
спи, и да здравствуешь ты без меня.

заклинание на забывание

Друг мой, а сейчас прими, пожалуйста, важный врачебный текст — для тебя, при надобности, и для всех тех, у кого страдание любовной потери (брошенности, обманутости, попрания чувств…) стало навязчивым бременем — уже не столько любовью, сколько незаживающей раной, грозящей гибелью..

Слишком хорошо по себе знаю, как трудно вычеркнуть из памяти источник боли, предмет безумного страдания… Легче собственными руками вынуть пулю из мозга.

Доктор Время, конечно, поможет, помогут и все противозависимостные средства, которые я изыскиваю и описываю в своих книгах и письмах. Но ждать, пока подействуют долговременные меры, подчас так трудно, что..

Вот средство дополнительной скорой помощи, опробованное с успехом на себе, а потом на многих: стихотерапия в сочетании с неким подобием магического ритуала.

Двухчастное стихотворение, выстроенное в соответствии с законами действия подсознания. Объяснять механизмы излишне, расскажу только, как пользоваться.

Сначала просто внимательно прочесть обе части подряд, раз пять — семь. Хорошо бы и сразу точно выучить наизусть. (Уже полегчает.)

Потом первое четверостишие своею рукой переписать на чистый лист бумаги и сверху написать в дательном падеже имя адресата — кому — (имяреку, источнику боли).

Листок сжечь, Пепел выбросить.

А потом повторять только вторую часть,


(Имяреку)

Тебя не было,
нет и не будет
никогда — никогда — никогда,
и душа твое имя забудет
навсегда — навсегда — навсегда.
* * *
Тень уходит — уходит — уходит,
а я нет — ее нет — ее нет,
на свободе — свободе — свободе
только свет — свет — слет,
только свет.

Эта вторая часть намеренно переходит в безличное, безадресное звучание, с противопоставлением тени и света.

Речь идет, конечно, о внутренней тени — тени образа, переживания…

Если эта тень будет еще появляться — сначала будет, конечно, пытаясь снова сгуститься в боль, — вспоминай сразу стихотворение, повторяй его мысленно или вслух, лучше только вторую часть — первая будет сама собой разуметься. И сразу почувствуешь, как тень отходит, бледнеет, как растворяется свободой и светом…

ну вот, можно жить…


единицы измерения

…Эта прекрасная женщина, умница и красавица (ее давно уже нет, но назову только инициалы: В.Ч.) была со мною близка, но не любила меня. Отдалась мне, как сама сказала, «из чувства эстетической справедливости».

До сих пор пытаюсь сообразить, что сие значит. Я был в нее влюблен сперва сумасшедше, как обычно, а потом умиротворенно, чего никогда со мной не бывало. В ответ на мою просьбу о любви она сумела какими-то тонкими душевными движениями безболезненно перевести наши отношения в рамки дружбы.

А любила до меня и продолжала любить другого человека, который ее оставил. Мною с сомнительным успехом лечилась…

Я написал ей много любовных и всяких стихов. Она тоже писала стихи, но не мне.

И вот это родилось как обращение к ней: «любовь измеряется мерой прощения, привязанность — болью прощания…»

Написал, как часто делал и делаю, импульсивно, на какой-то салфетке, отдал…

Через 13 лет, когда В.Ч. уже готовилась уходить из-жизни, зная свой диагноз, она вдруг прочла мне эти стихи наизусть. Не узнал, не вспомнил — спросил. — чьи? — твои?..

«Если бы! — засмеялась. — Твои…»

И не поленилась переписать их мне.

Немного потом дополняя пицундским пейзажем и кое-что менял в разных публикациях. В Интернете и сейчас гуляют по сайтам, ненароком присваиваются, обрастают чьей-то самодеятельной музыкой…



В.Ч.

Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность — болью прощания,
а ненависть силой того отвращения,
с которым мы помним свои обещания.
Я снова бреду по заброшенной улице
на мыс, где прибой по-змеиному молится,
качая права, и пока не расколется,
качать продолжает, рычит, алкоголится,
и пьяные волны мычат и тусуются,
гогочут, ревут, друг на друга бросаются,
как толпы поэтов, не втиснутых в сборники,
не принятых в члены,
а призванных в дворники.
Стихия сегодня гуляет в наморднике,
душа и природа не соприкасаются.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность — болью прощания,
а совесть — всего лишь в себя превращение,
всего лишь с Началом Начал совещание…
А в море житейском с припадками ревности
тебя обгрызают, как рыбы-пираньи,
друзья и заботы — источники нервности —
и все-то ты знаешь заранее,
и жуть возрастает в пропорции к сумме
развеявшихся иллюзий…
Кто был потупее, кто благоразумен,
тот взгляд своевременно сузил.
Но время взрывается. Новый обычай
родится как частное мнение.
Права человека по сущности птичьи,
и суть естества — отклонение,
измена, измена! — проклятье всевышнее
Адаму, я Еве напутствие…
 Свобода для мозга нагрузка излишняя,
она измеряется мерой отсутствия.
А море свои продолжает качания,
толкуя, как старый раввин, изречение,
что страсть измеряется мерой отчаяния
и смерть для нее не имеет значения.
…На пляже не прибрано. Ржавые челюсти,
засохшие кеды, скелеты консервные,
бутылки, газеты четырежды скверные.
Ах, люди, какие вы все-таки нервные,
как много осталось несъеденной прелести,
на взгляд воробья, и как мало беспечности.
Модерные звуки, как платья, распороты,
а старые скромно подкрасили бороды
и прячутся в храме, единственном в городе
музее огарков распроданной вечности.
Лишь музыка помнит,
что жизнь — возвращение
забытого займа, узор Завещания.
Любовь измеряется мерой прощения,
привязанность — болью прощания…

ночная песня

А вдруг получится прозреть
лишь для того, чтобы увидеться,
в глаза друг другу посмотреть,
и помолчать, и не насытиться..
А не получится — пойдем
в далекое темно
и постучимся в тихий дом,
где светится окно.
И дверь откроется, и нас
хозяин встретит так обыденно,
что самый умудренный глаз
не разглядит, что он невидимый.
И мы сгустимся у огня,
и сбудется, точь-в точь:
ты путешествуешь в меня,
а я в тебя ив ночь…

Этот стих родился в метро и был сперва музыкой: ноты я записал на листке (Максим потом аранжировал), а слова пришли позже…



молитва тебе

Дай мне душу,
за тело я буду спокоен.
я не требую клятв, не хочу уговора,
но узнаю доподлинно, я ли достоин,
по заверенной подписи
тайного взора.
О, роди мне ребенка,
чтобы мы не погибли.
Мы дадим ему тонкое
имя из Библии.


молитва живым

Как много на свете
веселой весенней мороки,
и в каждом ростке
повивальная дрожь перепонок.
И тянется к солнцу
набухший бутон, —
как ребенок,
и каждый цветок —
одинокий среди одиноких.
Премного печалей в подспудной глуби
скрывает мирок благодатей.
Примите хрустальную чашу любви
и времени даром не тратьте.
Как быстро уходят под землю
 живые потоки,
как бешено мчится по звездам
судьбы колесница.
И трудно понять,
то ли помнится жизнь,
то ли снится,
стремясь в хоровод
одиноких среди одиноких.
Забвенья не будет, хоть грудь разорви,
не прячьтесь, открыто страдайте.
Несите хрустальную чашу любви,
упасть и разбиться не дайте.
И сроки придут,
и зажгутся волшебные строки,
и сказку опять перескажем
своими словами…
Не знаю, что будет потом,
но сегодня я с вами,
весенний цветок,
одинокий среди одиноких.
Как сладко отдать откровенья свои
растрепанной школьной тетради…
Храните хрустальную чашу любви,
спасите ее Бога ради.


Удержание от небытия

одиночество и творчество



Как тесно под этой кожей,
как много я жизней прожил
за всех, кто не смог,
за всех, кого нет,
за тысячи солнц и мильоны планет…
За что же, шепчу я, Боже,
ты счастье мое умножил,
со мною бы надо строже,
ведь я нарушал обет…
И слышу ответ; не может
никто свою жизнь итожить,
а счастье на луч похоже,
прорвавшийся сквозь портрет…
Уходя не гасите свет.

Пушкин: зачеркнутый профиль

О чем ты? — спросишь, — это Пушкин-то одинок?.. Весельчак Пушкин, всю жизнь окруженный любящими друзьями и прекрасными женщинами?.. Открытая настежь во все стороны душа, Пушкин, умевший найти общий язык и с князем, и с ребенком, и с последним бродягой?.. Переполненный любовью к жизни, всепонимающий Пушкин — и одиночество?..

Да, мой Друг. Безграничное. Видение этого одиночества как под микроскопом, чему сам Пушкин и помогает — его микроскоп! — позволяет мне местами решаться на дерзость: не только прозой о Пушкине говорить.

Стихи докажут все — ах, верить только
в возможность быть любимым,
лишь возможность…
Любому идиоту дано такое, да,
но он не верил, нет, — без стихов
в свою возможность —
не верил, только знал,
как любят по-настоящему.
Он знал, как любит сам — такой любви,
он знал, — ни у кого («…как дай вам Бог…»),
но быть любимым…
Ах, верить только в возможность…

Энергию одиночества судьба вложила в него спозаранку с немеренной щедростью: в том ядре души, которое по природной мысли должны заполнять любовью мама и папа, образовался колодец ледяной пустоты.

Задумчивый смуглый малыш, мулатистый, толстенький, не был любим родителями, не вызывал у них интереса и хуже того: его мучили, его оскорбляли и унижали.

Давно уже я задумал и потихоньку пишу серию избранных психографий — биографий души, и первым, конечно, Пушкина, лучшего российского Одинокого Друга Одиноких на все времена. Он и мой лучший Друг, а как же иначе, — любимейший из любимых, не исключающий никаких других дружб и любовей, но всем потворствующий и способствующий.

Так вот, в психографии Пушкина основополагающий факт, недооцениваемый биографами-пушкинистами — отчуждающая, жестокая родительская холодность, с оттенком даже расовой неприязни, черная дыра взамен их любви, одиночество на корню, изгойство.

«Ну что ж за угрюмый увалень этот мальчуган!.. От Александра не услышишь смеха. Он не бегает. Роняет игрушки. Шляется из комнаты в комнату, лениво таская ноги. Молчаливость и ярко выраженная лень раздражают мать мальчика. Ей бы хотелось ребенка бойкого, смеющегося, живого. Она предпочитает ему сестру Ольгу, которая на два года старше, и предпочтет ему брата Левушку.

Право, из трех детей именно Александр делает ей менее всего чести. Надежда Осиповна испытывает к нему какое-то брезгливое отвращение. Сама удивляется, что произвела на свет такое чучело. Да, собственно говоря, на кого он похож? На дурно выбеленного негра, вот на кого… Она насильственно заставляет его бегать… надувает губы на сына, не разговаривая с ним по целим дням; жалуется Сергею Львовичу, проливая потоки слез.

Тот злится, кричит, отмахивается, требует, чтобы ему больше не досаждали историями про маленького Александра…

..Он при всяком случае потирал ладони одну об другую… терял носовые платки…

Надежда Осиповна завязывала ему ручонки за спину, да так и оставляла на целый день… приказывала пришивать ему платок к курточке, причем велела менять его не чаще двух раз в неделю; и, чтобы унизить сына, заставляла его выйти к гостям, коим и показывала этот пришитый платочек, сопровождая это пространными комментариями.

Бедный ребенок краснел со стыда, как рак, понурив голову.»[2]

Представь, Друг мой, малютку Пушкина со связанными за спиной руками, с пришитым к куртке платком. Представь малыша Пушкина, на глазах которого мать хлещет сестренку по щекам, требует просить прощения; сестренка кричит «Лучше повешусь!» — и Пушкин хватает гвоздь и пытается вбить его в стену. «Что ты делаешь?!» — орет мать, «Моя сестра хочет повеситься, вот я и готовлю для нее гвоздь», — объясняет маленький Пушкин; видно, он уже знает, как вешаются.

Такое не проходит бесследно и для обычного среднего человечка. А это было дитя с безмерной чувствительностью и бездонной памятью — ребенок, переживания которого множились на бесконечность.

О страданиях гения должен знать каждый — не чтобы его пожалеть, а чтобы понять себя, и не только себя.

Родители и взрослого Пушкина не опознают. Они стыдились сперва некрасивого маленького недотепы, потом беспутного повесы, крамольника, игрока, вечно безденежного. Ну стишки пишет, кому-то они нравятся…

Они не были чудовищами. Они были обыкновенными неплохими людьми. Заурядными Суетными. Тоже страдающими и безумно одинокими, каждый по-своему. Не умели помочь ни себе, ни друг другу, ни своим детям. О гениальности сына их Александра, как и о гениальности вообще — ни малейшего представления.

Все как у всех — того лишь и хотели взаимо-одинокие родители Пушкина: быть как все — в применении к обществу, к коему причислялись и которое называлось, в насмешку будто-бы, высшим светом. Какой там свет. Темень, мгла человеческая. (И книга — не в свет выходит, а во мрак ночи летит…)

Медлительный, печальный, но быстроглазый малыш уже знал душою свою судьбу.

Может быть, ранняя рана отверженности и задумана была свыше для особой заряженности… Сам он об этом помалкивал. Благодарная память обращалась к чудесной няне и к доброй бабушке — к счастью, не было безысходности в детском том одиночестве, было к кому прильнуть. А главное, был у себя он сам, открытый всему и вся, взявший в друзья целый мир.

Были книги… (Помнишь, Друг мой, что Пушкин сразу сказал, узнав, что рана смертельна?.. Обращаясь к книгам: «Прощайте, друзья».)



Нечаянная клякса на строке
обогатилась бюстом. Вышла дама
при бакенбардах, в черном парике
и с первородным яблоком Адама,
известным под названием «кадык».
Небрежные штрихи и завитушки.
(«…и назовет меня всяк сущий в ней язык…»)
Автопортрет писал художник Пушкин.

Как я люблю его почерк, его летучие рисунки и виньетки, совершенно живые. Как послушна ему рука! Сколько абсолютного зрения в каждой линии! И сколько одиночества в череде самоизображений.



Сенатская площадь.
Кресты на полу.
Пять виселиц тощих
и профиль в углу.
А тот, с завитками,
совсем не такой.
Душа облаками,
а мысли рекой.


Рука чертила
долговые суммы,
носы тупые,
сморщенные лбы,
кокарды, пистолет.,
Но эти думы
не совмещались
с линией судьбы.


На площади пусто.
Потухший алтарь.
Горящие люстры.
Танцующий царь,
Потребует крови,
как встарь, красота.
Зачеркнутый профиль
и пена у рта…

Пунктир одиночества: связанные ручонки мальчика — казнь друзей-декабристов (пять виселиц — их, профиль в углу — собственный), ожесточенная затравленность предфинального времени..

Одиночество обычно и похоже ка неправильный пунктир подземной реки: то наружу, то в нети, вглубь… А поэзия — пиршество одиночества и поединок с ним.

Сколь страстно Пушкин любил творческое уединение, столь жестоко страдал от душевного одиночества.

Не только поэзией, но и жизнью старался его побеждать. Фатально, убойно несчастливый в любви, в дружбе был счастлив многажды, всецветно и на века.

В мировой поэзии хватает певцов дружбы, начиная с Гомера; но большей части из них лучше удавалось восхваление дружбы, чем сама дружба. Пушкин к этому большинству не относится. Поэта с таким лучевым даром — дружить, с такой религией дружбы в России, а может, и в целом мире больше не сыщется. Сколько стихов, обращенных к друзьям разных лет!.. В них и вакхическое упоение юных сходок, и озорные эпиграммы, и грезы любви, и печальные элегии, и размышления, и благословения на жизнь, и клятвы сердечной верности:

…где б ни был я: в огне ли смертной битвы,
При мирных ли брегах родимого ручья,
Святому братству верен я!
Кому исповедаться, душу открыть, кроме друга?. Можно даже не ближайшему, важно лишь, чтобы доверие было. И готовность понять, и способность чувствовать…

В послании Горчакову, другу не близкому, но слушателю достойному, наиболее обнаженно звучит мотив одиночества — тоска и предзнание рокового пути:

Вся жизнь моя — печальный мрак ненастья.
Две-три весны, младенцем, может быть,
Я счастлив был, не понимая счастья.
Я знал любовь, но не знавал надежды,
Страдал один, в безмолвии любил..
Душа полна невольной, грустной думой;
Мне кажется, на жизненном пиру
Один с тоской явлюсь я, гость угрюмый.
Явлюсь на час — и одинок умру.

Но заканчивается эта ламентация не минором саможаления, а миноро-мажором мужественного принятия судьбы:

Но что?.. Стыжусь? Нет, ропот — униженье
Нет, праведно богов определенье!
Ужель лишь мне не ведать ясных дней?
Нет! и в слезах сокрыто наслажденье.
И в жизни сей мне будет утешенье:
Мой скромный дар и счастие друзей.

Как бы опомнившись, осознает вдруг, что не он единственный одиноко страдает; что и в страдании радость есть,

Ему в это время было всего 18 лет, но он уже все предвидел… Уже знал, как палач-время и палачиха-судьба разлучают друзей, и оплакал невозвратное цветение дружб в «Элегии.»

Все те же вы, но время уж не то же:
Уже не вы душе всего дороже.
Уж я не тот..
О дружество! Предай меня забвенью:
В безмолвии покорствую судьбам.
Оставь меня сердечному мученью.
Оставь меня пустыням и слезам.

Сбылось как выпросил-напророчил, но не совсем: сердечному мученью, пустыням и слезам дружество его оставило сполна, — как и каждого оставляет со своим роком наедине, не иначе — но забвенью не предало.

…Еще канва одиночества, самая глубинная: отношения с Верой — именно с заглавной буквы Пушкин написал это слово в те же 18 лет в большой стихотворной исповеди «Безверие», редко включаемой в его сборники.

В стихе этом с пронзительной, потрясающей силой описываются мучения «…того, кто с первых лет Безумно погасил отрадный сердцу свет…» — это, конечно, сам Пушкин, и он взывает к состраданию, умоляет о душевной помощи тех верующих(?), «…которые с язвительным упреком, Считая мрачное безверие пороком», отворачиваются от него:

Смирите гордости жестокой исступленье:
Имеет он права на ваше снисхожденье,
На слезы жалости; внемлите брата стон.
Несчастный не злодей, собою страждет он.
Кто в мире усладит души его мученья?

Вчитываешься в эти строки — и действительно слеза подступает. Жестокой гордости исступленье с одной стороны — и брата стон — с другой, брата, который собою страждет… Вот она, всечеловеческая болезнь эгоцентрической разобщенности, вот оно, одиночество.

Чего стоит вера — и вера ли это?! — которая, собою гордясь, жестоко глуха к боли блуждающей одинокой души, боли поиска?..

Взгляните — бродит он с увядшею душой,
Своей ужасною томимый пустотой…
Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:
Ум ищет божества, я сердце не находит
Настигнет ли его глухих Судеб удар,
Отъемлется ли вдруг минутный счастья дар,
В любви ли, в дружестве обнимет он измену
И их почувствует обманчивую цену;
Лишенный всех опор отпадший веры сын
Уж видит с ужасом, что в свете он один,
И мощная рука к нему с дарами мира
Не простирается из-за пределов мира…

Дух захватывает от вселенского объема и глубины этих строк. Все прозрел — и для себя наперед, и для всех на все времена.

Атомарно точные, ядерно взрывающиеся слова: глухих Судеб удар — да, глухих как камни, как люди… Отпадший веры сын — именно: безверный человек — сын, потерявший мать, а скорей, ею отвергнутый, брошенный… Обнимет он измену — обнимет! — и видит с ужасом, что в свете он один..

Одиночество — это безверие, безверие — это одиночество — вот о чем крик в стихе, и это касается всех и каждого, «Ум ищет божества, а сердце не находит» — формула смятенного расщепления духа, верная и в обратном чтении: сердце ищет, а ум не находит или находит не то, на что указывают указчики…

Если вера — лишь бегство от ужаса одиночества, то это самообман, наркотик Если же вера обретается в поиске высшей цельности — она же и честность духа, она же искренность истинная — в поиске равноправия и единства ума и сердца — то это подвиг.

Как далеко смотрит юноша Пушкин! — вот вдруг, вроде бы от себя отвлекшись, наводит прожектор на последний рубеж земной жизни:

Когда, холодной тьмой объемля грозно нас,
Завесу вечности колеблет смертный час..
(Мурашки по спине от строк этих…)

…Тогда, беседуя с отвязанной душой,
О Вера, ты стоишь у двери гробовой.
Ты ночь могильную ей тихо освещаешь
И ободренную с Надеждой оптускаешь…
Но, други! пережить ужаснее друзей!
Лишь Вера в тишине отрадою своей
Живит унывший дух и сердца ожиданье.
«Настанет», — говорит, — «назначено свиданье!»
А он (слепой мудрец!), при гробе стонет он,
С усладой бытия несчастный разлучен,
Надежды сладкого не внемлет он привета…

Да, у дверн гробовой душа уже становится — должна стать отвязанной — опять абсолютное попадание словом в суть, выстрел в яблочко. А безверный человек есть слепой мудрец, ну как еще точней можно сказать?..

И это он сказал не о ком-то, а о себе. Жаждет прозрения. Идет в церковь, входит вместе с толпою в храм, но:

Там умножает лишь тоску души своей.
При пышном торжестве старинных алтарей.
При гласе пастыря, при сладком хоров пенье,
Тревожится его безверия мученье
Он бога тайного нигде, нигде не зрит,
С померкшею душой святыне предстоит.
Холодный ко всему и чуждый умиленью,
С досадой тихому внимает он моленью,
«Счастливцы! — мыслит он, — почто не можно мне.
Забыв о разуме и немощном и строгом,
С одной лишь верою повергнуться пред богом!»

Ведь вот оно, чудо Божье живое — ну как мог так гениально сказать о разуме — и немощном в и строгом, восемнадцатилетний юнец?! — как прознал, что дары мира душевного приходят из-за пределов мира вещественного?..

Что такое 18 лет для времени нынешнего?.. Возраст пацанов, призывников, сопляков…

«Безверие» — психографический автопортрет Пушкина и на тот момент, и гораздо дальше, как раз до мига, когда душа стала отвязанной…

Немыслимо, как мало он прожил и как много успел. Сколько постиг и провидел.

Из мировых гениев ближе всего к нему, конечно же, Моцарт. Та же безмерная интенсивность жизни и творчества (прожил всего 34 года!), та же космическая скорость развития и дальнолетность, та же волшебная легкость и бездонная глубина; то же преизобилие игры, озорства, проказничества, даже хулиганства местами (ручки-то связаны бывали целыми днями — у одного тряпицей, у другого игрою на инструменте, а он кричал. — «Ненавижу музыку!») — и нуль самолюбования и позерства.

Такой же естественный, близкий, родной, свой — и непостижимый, невероятный. Такой же всепроникновенный и беспреградный, мгновенно вживающийся в любую сущность и воспроизводящий ее с беспредельною глубиной и совершенной точностью.

Пушкин чувствовал с Моцартом органическое родство. Может быть, именно поэтому в «Моцарте и Сальери» образ Моцарта кажется сравнительно поверхностным — в контраст колоссально мощной нутряной исповеди Сальери. Только природный моцартианец способен так вжиться в свою противоположность и полней выразить, чем себя….

Моцартианцы — особая порода в человечестве: гениальность, сгущенная до жгучего чистого вещества, пунетир вечного детства… За редкими исключениями (Чаплин) краткоживущие светочи. Солнечный Рафаэль и лунный Шопен, как и Моцарт и Пушкин, успели совершить невозможное, а сколько еще могли бы…



Спроси, кто в этой жизни состоялся?..
Кто уложился в отведенный срок
и, уходя, настолько здесь остался,
насколько мог?..
Один Христос. Еще, пожалуй, Будда
и Моисей». Быть может, Магомет.
А глянь вокруг — их не было как будто,
ни Бога, ни души — как будто нет.
Спроси у завсегдатаев небесных,
завидно ли в чернильной ворожбе
известным стать для многих неизвестных
все в той же неизвестности себе?..
Владелец бакенбардов, ногтеносец
и топмодели собственник и раб
имел ответ на эдакий вопросец.
но я его озвучивать не рад.


Под листом пятистопного ямба
с преисподней его стороны
шелестит аладдинова лампа,
пифагоровы сохнут шатаны.
Между тем, Исполнитель Решений
поспешает, косою звеня,
расписать золоченый ошейник
вензелями последнего дня.
Все готово: диплом рогоносца,
гороскоп и блондин роковой.
Но посмотрим, авось пронесется
бледный конь над другой головой…

Конец его жизни подобен воронке — медленно сперва, потом все быстрее, быстрее, бешенее, как смерч…

Воронка одиночества, безжалостного, удушающего душевного одиночества закрутила Пушкина и унесла.

Биографы исследили, кажется, уже каждый микрон тех событий, измусолили каждый волосок. Сколько версий и толкований — и затравили его, подстроили, спровоцировали враги, и сам виноват, напросился, смерти искал, и никто не виновен, лишь злобный рок…

Все равно за семью печатями. — что таилось внутри, что знал, что подозревал, что терпел, на что уповал — всецело никому не поведал и поведать не мог. Многим лишь понемногу, царю в том числе, да что толку.

Ясновидица предсказала: смерть примешь от белого человека и его белой лошади…

Последний год вобрал в связку все гордиевы узлы неразрешимых противоречий его бытия.

Так спрут собирает в комок свои щупальца перед броском на жертву…

Финансовое фиаско, безденежье и долги. Невозможность работать без вдохновения ради денег. Невозможность вдохновения без покоя и свободы душевной. Невозможность свободы и покоя в петле угрожающей нищеты, в тисках кастовых понятий и прочих зависимостей, в клоаке интриг и сплетен, в душном домашнем мирке, полном недопонимания и недомолвок, атакуемом бесами предательства, змеями измен — изнутри и снаружи.

«Я человек публичный, а это хуже, чем публичная женщина».

Падение популярности, сужение читательской аудитории, которой его вершинность не по мозгам. Ядовито-тупое злопыхательство критики: Пушкин скучен стал, повторяется, исчерпался, нового нам не скажет.

Продолжающаяся насильственно-инфантильная зависимость от царя и главного полицая страны Бенкендорфа. Государь, без соизволения коего даже на дачу свою поехать не можно, у Пушкина под ревнивым подозрением, подогреваемым злыми сплетнями, на предмет отношений его с Натали, а требуется кесарю неустанно спасибо талдычить, иначе каюк.

Глубокий срыв психики по холерическому типу, накаты зловещей мрачности, вспышки гнева по делу и не по делу, вызовы на дуэль не тех, кого следовало бы, беспомощные попытки изображать хладнокровие в свете — с провалами в безобразное и смехотворное бешенство. Сколько сгустилось в эти месяцы ледяного равнодушия, сколько подлости, сколько жестокости на одного гения.

Вот он хоронит мать, исповедавшуюся в нелюбви и умолявшую уже при смерти о прощении. Он простил.

Вот умолкает 19 октября 1836 года, душимый слезами, не в силах продолжить чтение стихов на последнем годичном собрании лицеистов. Жить оставалось на тот день чуть больше трех месяцев.

Вот красавица Натали и красавец-блондин Дантес, гарцующие, породистые, физически созданные друг для друга, изнывают от взаимовлечения, не получающего исхода. Рукопожатия в танце, нежные взгляды, не более, но…

Прирожденный гаремщик, жаркий полигам, коим Пушкин был, неспособен к верности в одномерном ее понимании — изменял Натали с сестрой ее даже — не одноверенно многоверен — да, верен всем своим женщинам, верен каждой по-своему. А ревность безмерна; не допускает не только измены, но даже и тени возможности… Ревнует одну как всех вместе взятых. Моральной справедливости тут никакой, разумеется, просто так есть природно — природа же и воздаст сторицей.

Вот Пушкин, бледно-коричнево-желтый от переполнения смесью черного адреналина и желчи, дергающийся, скалящийся, трясущийся, измученный маленький обезьянчик, жалкий уродец в сравнении со своей прекрасной примадонной-женой и великолепным белокурым жеребцом, нагло ее охаживающим.

Пускай даже и не было телесно совсем ничего, допустим, даже ни поцелуя торопливой украдкой, — но все равно естество женское дрогнуло, была вспышка, сама призналась, чего же боле?.. И чем помочь себе, если не пулей?..

Верности требовать можно только телесножитейской, и это мрак, потому что души в такой верности — нет.

А о любви можно только просить, да не выпросишь. Разве только у неба…

Другой некрасавец, коротыш Лермонтов, шедший следом с явным намерением воспроизвести образец в байроническом стиле, вскричал картинно: «Погиб Поэт — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!.. Не вынесла душа Поэта Позора мелочных обид, Восстал он против мнений света. Один, как прежде, и убит!»

Несогласовка — невольник чести не мог восстать против мнений света и не восстал: подчинился, подстреленно лег под них.

А что один, как прежде, — вот в этом правда, сквозная. Один — с ручками, связанными за спиной, с платком, пришитым к груди..

Ты наказал обидчиков прощеньем,
вот мука вечная. Убийце возместил
кусок свинца отменным обращеньем,
а пуговицу Бог ему спустил,
и ты простил, простил за всех, и хлынул
беспечный свет, и Даль стоит в пыли
над книгами, как будто пулю вынул,
и лошадь белая с головкой Натали…


голос памятника



Я был приговорен
судом земли и неба
к вращенью шестерен
на колеснице Феба.
Кипенье сладких сил
и бешенство, и нежность
мне демон приносил
в награду за прилежность.
На склонах тех вершин,
где дух мой отдыхает,
не ржет железный джинн
и кровь не высыхает.
А здесь, внизу — плывет
толпа как одалиска…
Душа моя живет
и далеко, и близко.
Но Божьему суду
противен вечный гений.
Я, как и вы, уйду
в туманы поколений.
Господь, умилосердь:
пусть чернь меня не судит.
Моя вторая смерть
пусть незаметной будет.
Не отуманю глаз,
наследства не оставлю.
С моим уходом вас
неслышимо поздравлю.

молния Моцарт

Довелось мне как-то, сидя у окна, часа два созерцать фантастический небесный спектакль. Душной ночью это было, на юге. Не спалось никому: вся крохотная наша съемная квартиренка беззвучно содрогалась, тряслась, билась в судорожном светоприпадке…

Нет, не землетрясение это было, а неботрясение. Гроза бушевала — но не над нами, а над горами, в отдалении, горы не допускали до нас воюющие полчища туч, удерживали и гром где-то там, при себе, давая возможность в тишине насладиться потрясающим зрелищем беспрерывно сверкавших молний.

Сверкавших — не то слово!

Это было великопобоище, сражение небесных гигантов, битва богов. Молнии самые разнообразные, от точечных вспышек до колоссальных, в полнеба, огненных канатов, толстенных, как пожарные шланги. Некоторые успевали повисеть, задержаться секунды на две, словно предоставляя себя съемке, — и можно было явственно различать древовидно-ветвистые формы одних, стремительно-роскошные росчерки других — вот такими, наверное, небесное начальство подписывает указы о казни целых цивилизаций — и зверовато-человеко-образные очертания третьих — словно мощным рентгеном просвечивались сразу все потроха, нервы и сосуды пространства, до мельчайшего капилляра…

Тогда мне и подумалось, что гений есть молния, проходящая сквозь человечество.

Молния Истины.

В Смысловой Вселенной накапливаются разноименные смысловые заряды. Там им становится невыносимо тесно, зарядам Истины, и они устремляются вниз, в темную толщу нашу — им больше некуда деться…

Им там нечего делать, в небе — к чему могут себя применить в межсобойных просторных играх непристроенные сгустки свободного Знания? — и чем заняться неувядаемой, но невостребованной Красоте?.

Здесь, среди нас, Смыслы ищут и находят Проводников своих, чтобы оплодотворять собой дикие невозделанные миры тьмы и хаоса.

Да и как иначе — и для чего же нам, спрашивается, столько незадействованных мозгов, Творвщий смыслопоток идет к нам Сверху, из надизмерений, но постоянство его не есть ровное осыпание крупинок песочных часов, а мерцающее аритмичное пульсобиение молниеподобных разрядов.

У гения мозга не больше, чем у любого. Все то же на вид серое вещество. Единственное отличие, проводимость.

Так совпало само собой, что строчки эти пишутся в дни всемирного празднования 250-летия Моцарта. Вот уж кто, наверное, потешается над своим юбилеем: это мне-то столько? — и как же я должен выглядеть?..

Ему нисколько, ему сколько угодно. Его всевозрастность обозначилась очень рано.

Среди Одиноких Друзей Одиноких он не самый сильный, не самый мудрый — но самый проникновенный, самый чудесный, самый утешительный, самый человечный и самый близкий. Ближе просто не может быть.

И по космической глубине, скрытой в волшебной прозрачной легкости, ему равных нет.

Недаром человек, больше всех любивший и лучше всех знавший его в России, первый советский наркоминдел Чичерин сравнивал Моцарта с Леонардо. В музыке — да!

И вот почему, как научно доказано, он и самый целебный из композиторов, и самый лучший для детей.



Как долго ждал неторопливый Бах,
чтоб молоко обсохло на губах.
А мальчику был нужен покровитель
покроя нежного,
по крови — все равно,
вино души, светлейшее вино —
и он нашел…
И я тебя увидел…
Печали свет, и смех, и первый снег,
и взгляд нетайный…
Первый человек,
из рая изгнанный,
виновный лишь в любви…
Как слабо все!
Но ты благослови…


Моцарт с двухлетнего возраста стал первым моим любимым композитором — сперва влегкую: нежным очарованием скрипичных концертов, бодрой энергией «Турецкого рондо» (в 5 исполнении Марии Юдиной, впрочем, и эта светлая ажурная пьеска наполнялась демоническим неистовством!..), до-мажорной сонатой, с ее милой беззаботной игривостью, скрывающей бездонную грусть одинокого ребенка…

А потом симфонии — сначала, конечно, сороковая, хитовая; потом фортепианные концерты, потом трио, квартеты, потом оперы, Месса, Реквием…

Потом оказалось, что от него можно свободно, легко и далеко уходить, даже будто бы забывать, и также легко и радостно возвращаться — как к настоящему Другу.

Потом стало ясно, что он вселенски неичерпаем, что никакого количества жизней не хватит, чтобы устать его узнавать, открывать им миры и миры, открывать людей и себя…

Пока под небом будет страдать хоть одно одинокое человеческое существо, Моцарт будет востребован.

Молния Моцарт будет пронзать нашу тьму еще столько времени, сколько потребуется, чтобы человек, не перестав быть человеком, стал Богом — да и потом он жить с нами будет, в том Царстве, которое пока только внутри…

О, кто же знает,
зачем жизни наши
переплетаются, как лианы,
зачем бог любви превращает нас
в пьяных детей?
Тьма зубами скрежещет;
очисти себя от скверны!
А свет смеется; лети! — лети!
Художник свободный,
доверься кисти —
конца не бывает,
но есть поворот пути,
и дан выбор частице всякой:
залечь незряче
в глину глухой разлуки,
в окаменелый сон, —
или взорваться, вспыхнуть
в волне горячей —
Моцарт спасен!

единица и дроби

Император: — Музыка неплоха, но мне кажется, в ней чересчур много нот.

Моцарт: — Нот ровно столько, сколько нужно, Ваше Величество.

Да не заподозрят, будто посредственности кто-либо отказывает в священном праве на бытность. Если кто и отказывается быть собой в своем качестве, то это сама посредственность.

Ей больно, ей стыдно, ей завидно, она не желает себя признавать такою как есть, она притязает на несравненно большее… Вот уж напрасно. Кормилица, мать-земля, всех и всего начало и продолжение, и уж точно всему конец…

— Слишком много нот, Моцарт

Зачем столько нот?..

Посредственностью именую все, что не гениально, без переходных, сравнительных и обнадеживающих степеней, вроде «талантливости». Либо гений — либо посредственность, ничего более. Природа одна, и едина Истина Только Гений ее выражает без искажений. Талант — абитуриент; а гений уже сдал экзамены.

Гений может дозреть, если он есть. Но до гения нельзя дорасти: не бывает почти гениев, как не бывает почти лошадей, Чистое качество, абсолютное однообразие в абсолюте своеобразия. Посредственность же неистово многолика: по оттенкам и степеням, по количествам, по тому, насколько и как вкраплены в нее частицы Божественного Совершенства, в отдельности таковым не являющиеся, как искры не суть пламя, хоть иногда и возжигают пожары…



Посредственность невероятно жизнеспособна. У нее есть и ум, и воля, и хитрость, и проницательность, и неистощимая жажда пробиться, утвердиться, достигнуть,

У гения нет ничего, кроме себя, он беспомощен, а у посредственности есть все — все, кроме гениальности… Посредственность управляет миром, царствует — это вполне очевидно, ибо посредственность делает это, конечно, посредственно: самоутверждаясь, не достигает..

Адская мощь заключена в неисчерпаемости этих дробей, всем стадом стремящихся к недосягаемому пределу — Единственной Единице

— Зачем столько нот», Моцарт?

— Для музыки, Баше Величество.


Маяковский пришел в себя

С гениальными поэтами в России беда: либо убивают их, либо самоубиваются, либо всячески помогают себя убить, либо живут прозябаючи, иссыхают, либо спиваются, либо настигает с государством скандал, изгоняют…

Имеются и более или менее спокойные исключения (Ахматова), но уж больно похожа беда эта на правило — и уж точно, тенденция есть, как любил говаривать один мой пациент-алкоголик в ответ на вопрос, не в запое ли он.

Тенденция есть: к несовместимости запредельных требований творческого самоосуществления — и тесных пределов личного пространства и времени, житейской конкретности с ее зависимостями и гипнозами.

Тенденция есть: к драке между творящей душой и кормящей личностью в одном теле, драке с частым летальным исходом.

Тенденция — к цельности, достигаемой если не жизнью, то смертью.

Никогда я не верил, что Маяковский убил себя из-за женщины или что его кто-то затравил, состроив ложное самоубийство.

В школе мы заучивали наизусть его стихи о совпаспорте и другие вымученные совизмы; в меньшей доступности оставалась лирика, мощная и прекрасная, как он сам.

Атлет, артист, рыцарь, гений, красавец-супермен и ребенок с детскими страхами, хрупкий как льдинка… Убил себя, потому что прозрел. Увидел, куда занесло. Понял, что служит лжи, себя потерял — наихудшее одиночество — и захотел собой стать, прийти в себя.

В его положении это был единственный способ. Человек такой крупноты иначе не мог. Этот выстрел был просьбой о любви,



Двенадцать лет этот человек топтал поэта в себе. На тринадцатый — поэт встал и человека убил.

(М. Цветаева)

…наступал на горло собственной песне…

(В.Маяковский)


Мои милые,
опять заставляю вас
удивляться.
Не хочу быть ни первым,
ни двадцать четвертым,
ни светить не желаю больше,
ни совокупляться.
Отойдите, пожалуйста.
Дайте мне побыть мертвым.
Как счастлив я.
Наконец-то освободился.
Наконец не играю никакой роли.
Я желаю вам лишь того,
чего не добился:
без страха жить,
умереть — без боли.
…Он был металл чрезмерно ковкий —
любивиший Лиличку поэт
Владим Владимыч Маяковский,
употребивший пистолет.
Он был под дьявольским гипнозом.
Он женщину ласкал, как скрипку.
И вдруг однажды утром рано
встал, удивившись небесам
и — одарив себя вопросом —
свою великую ошибку,
как подобает великанам,
увидел и исправил сам.
Нельзя топтать в себе поэта.
Придется отвечать за это.
Поэт растоптанный поет,
пока последний хрящ не треснет.
Не наступай на горло песне.
Не надо. Встанет и убьет.


Вагнер: посредственное бессмертие

Сидит человек в поезде около открытого окна, вынимает бананы из сумки, один за другим очищает от кожуры, солит и выбрасывает в окно. Его спрашивают: «Что вы делаете, зачем солите и выбрасываете бананы?» — «Не люблю соленые бананы», — отвечает человек с миной отвращения и продолжает свое занятие.

Нелюбовь моя к Вагнеру имеет примерно такой же характер. Не люблю, а слушаю завороженно. Не перевариваю, а внимаю. Интересуюсь каждым штришком жизни и характера этого омерзительно прекрасного композитора и отвратно великого человека.

Вот уж кто был одинок по-черному. Трудоголик, себялюб и завистник, типический сальерист. Но какая могучая воля, какой звериный гипноз и дьявольская изощренность, какое торжество холодного замысла политика-режиссера в области самых горячих чувств!

Образец того, как высоко может подняться умеренное дарование, помноженное на неукротимую целеустремленность и железный характер. Притом ипохондрик, брюзга, истеричный позер. Музыкальный гуру всех тек, кто, присаливая комплекс неполноценности манией величия, выбрасывает его в окно вечности.



Кровавобархатистый Вагнер
полет валькирий завершил
и вспышкой ослепил, как магний,
и распластал, и задушил…
О, сколько жертв у этой страсти —
искусством мир сводить с ума.
Холодным хищным взглядом мастер
свои обводит закрома…
Возможно ль, если ты не гений
и некому тебя лечить,
из инобытных измерений
благословенье получить?
Каким гипнозом, чьею волей
возжечь духовное сырье?
Каким букетом алкоголей
убить бесплодие свое?..
Бетховен ясно состоялся,
ему с болезнью повезло,
но Бах?.. Но Моцарт? — он боялся
небесных сил, его трясло…
А хитроумному Сальери
Бог дал, да черти унесли.
Что ж остается?.. В ад поверить
и вырвать рай ис-под земли…
Вся суть сумятицы концертной —
миг красоты… и все… и мрак.
И вновь посредственность бессмертна,
и вечен мировой дурак.
Валторны разорвали хаос,
заставив небо покраснеть,
и показалась, усмехаясь,
посасывая лапу, смерть.
Воркует Ницше, как невеста,
ползет и Гитлер кожу треть…
Что натворили вы, маэстро?
Ведь вам теперь не умереть…

Моцарт + Сальери = пркфв

Так подписывался композитор Сергей Прокофьев, — одними согласными, и в этом его характер и стиль жизни: сухой, четкий, деловой, энергичный, логично-технологичный, сугубо мужской- В музыке с первослушания то же самое все угловато и жестко, индустриально-точно, резко и круто, ничего лишнего.

Но это только фасад, броня. Внутри — Моцарт. Да, был он типичнейшим вундером-моцартианцем: в пять лет уже сочинял пьесы, годные для исполнения в больших аудиториях, в девять писал оперы. Был блистательным пианистом, Продуцировал музыку как завод. Говаривали, что музыкант в нем съел человека. А что съели в гениальном музыканте время, судьба и отечество, было ведомо только ему самому.

Со младых ногтей фартило во всем, начиная с содержимого черепной коробки. Череда побед привила самоуверенность и веселый цинизм. «Ненавижу киснуть» — кредо на жизнь: бодрость допрежь всего.

Любил машины и путешествия, любил деньги, женщин, любил коньки и велосипед, любил шахматы. В дневнике рассказывает, как обыграл однажды самого Капабланку (шахматный Моцарт все же, наверное, не всерьез с ним играл), а потом два гения решили вместе развлечься другим способом и пошли в бордель.

Превыше всего ценил время, любовно и виртуозно обращался с ним и в жизни, и в партитурах. Гремел на Западе как русский музыкофутурист, потом от него там устали, надоело и ему быть широко известным в узких кругах, решил ринуться на просторы родины, стать советским. Это было самоубийство, но он об этом не знал, он возвращался, чтобы продолжить победное шествие, и не мог предугадать, как его обломают.

Можешь ли представить себе. Друг мой, Моцарта, целеустремленно и мастеровито, со знанием дела переквалифицировавшегося в Сальери? Под заказ мог омузыкалить хоть Библию, хоть «Капитал», хоть отчет партбюро — и делал сие! Представляешь ли, как грандиозно могла звучать написанная ПРКФВ к 20-летию октябрьской революции кантата для двух хоров и четырех оркестров на слова Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина?.. Написал!

Испугались, запретили исполнять. Ничего, проехали. На 60-летие Сталина сочинил другую кантату; заздравную — прозвучала с триумфом, премии потом давали сквозь зубы — и все равно замордовали, задавили, прибили: объявили вместе с Шостаковичем антинародным. Жену отправили на девять лет в лагеря. Скиснуть себе не дал, но треснула психосоматика: заболел астмой, резко сократившей его дни.

Пытаюсь его рисовать, как обычно, по памяти (видел фото и пару кадров в кино). Под лысым черепом лицо яйцеголовогого нобелевца-суперинтеллектуальный, чувственный, саркастичный, закрытый.

К концу жизни вчистую выполнил моцартианскую норму: болезнь, нищета, загнанность, полное душевное одиночество и почти полное бытовое. Ростропович собирал деньги, чтобы его кормить.

А умереть угораздило в один день с великой посредственностью — Иосифом Сталиным. Кучка друзей не могла отыскать ни цветка на свежую могилу настоящего гения..

Стихотворение, которое ты сейчас прочтешь, было мною написано в бытность студентом под впечатлением от только что услышанной музыки Прокофьева — попытка передать музыку образами и звучаньем стиха. Через несколько лет перечел и положил слой добавочный, в ином ритме,

Нет грусти. Хруст костей. Кадят реторты.
Кавалергарды громоздят гробы
на грудь горбунья. Грумы-септаккорды
стремглав промчались на призыв трубы.
Черт играет я преферанс с римским папой.
Бородатый рыцарь Брамс машет шляпой.
Игра остра. Магистр-Администратор,
затраты страсти сократив, срастил
гротеск и пастораль, и страх кастратов
с неистовством насильников скрестил.
Власть не ведает стыда. Блуд на блюде.
Ваше счастье, господа, вы нелюди.
Тромб в партитуре. Дротики и копья
пронзают мозг, и некуда упасть,
и драит хвост дракон, и шлет Прокофьев
ему бемоль в разинутую пасть.
Приближается финал.
Жизнь захлопнув, как пенал,
роковой маэстро
дарит смерти место —
кровь свою лакать.
Но не лгать.
Не лгать.

антракт

пьедестал

пьеска-ужастик в одной акте, основанная на факте

Действующие лица:

Классик Икс

Пьедестал Классика Икс

Читатель «М»


Классик Икс бредет по бульвару
явно не с пылу с жару,
чувствуется, подустал.
Пьедестала под ним нет,
 отсутствует Пьедестал.
Классик Икс по бульвару бредет
и думает о салате.
И вдруг навстречу ему Читатель,
а если точно. Читатель М,
что означает Массовый,
то бишь кассовый.
— Ба! — Что вижу! Это вы, почтенный Классик!
— Я. Увы.
— А где же Пьедестал, позвольте спросить?
— Не ведаю. Увольте.
— Кого уволить? Это как-с?..
— Пишите письма. Шлите факс.
Сообщите электронной почтой:
уволен классик Икс за то,
что махнул рукой, такой-сякой,
и тем нарушил мой покой.
— Почтенный Классик, вас достали,
я понял. Это все детали,
все суета и славы дым…
Я представлял вас молодым…
Почтенный Классик, извините,
вот ручечка… Вот здесь — черкните.
(Подает самописку и подставляет лоб,
автограф на нем бич поставлен чтоб.)
Вот здесь? На лбу? Черкнуть? — Зачем?
Поскольку и Читатель «ЭМ»,
я этой частью тела ем.
Прошу вас, приложите лапку.
На лбу ношу я также шапку.
При нашей подписи на нем
соседи скажут: «М» — умен.
А вам не боязно ли стало
пешком ходить без Пьедестала?..
Вас могут люди не узнать.
Вас могут жулики догнать,
ограбить. Подложить наркотик.
Пощупать ножиком животик.
— Вы знаете, мой Пьедестал
вчера держать меня устал
и погулять пошел. Опомнясь,
пошел и я. Забрел в Макдоналдс
хлебнуть чайку, а денег нет.
Здесь, говорят, вам не буфет
благотворительного фонда
для престарелого бомонда.
Ну, я им врезал афоризм:
«Х-х-хлебал я ваш капитализм!»
— И я о том же: не пристало
вам чай хлебать без Пьедестала.
Вам могут ногу отдавить.
Вас могут вдруг остановить
и документы предъявить потребовать.
— Но я же Икс.
— А где написано? Из книг-с,
пардон не вытекает твердо,
что это лично ваша морда.
— А чья?.. Бр-р… Что за моветон.
Простите, сударь, вы о ком?..
Естественно, моих героев
со мною путают порою.
Я курица, а не яйцо.
Вполне реальное лицо.
— Насчет яиц оно конешно.
Могли бы торговать успешно —
есть бренд, есть имя, так сказать.
Но с Пьедестала не слезать,
ни в жисть!.. Будь ты хоть Икс, хоть Игрек,
для нас все это фигли-мигли,
а Пьедестал — твой паспорт, блин,
а Пьедестал — твой господин.
Какая цепь! Какой прожектор!..
Я сам — налоговый инспектор,
таких крутых не стану брать,
а на героев мне насрать.
— Тьфу, что за пошлость вы сказали.
Я не торгую на базаре. Я книги вечные пишу.
Гудбай.
— Минуточку, прошу!..
Не дуй губу, мой Классик добрый.
Вот тут, на лбу — черкни автограф
мне и начальству моему.
Двенадцать ксероксов сниму,
заделаю себе рекламу.
— Не подаю автограф хаму
— Ну ладно, Классик, не серчай.
Вот пара долларов на чай.
— Не принимаю чаевые.
— Да что же мы такие злые,
а, Классик?.. Перышком скрипя,
случайно вышел из себя?..
Ну, что уставился, как кобра?..
Будь человеком, дай автограф.
— Не дам! Пшел вон! Достал! Достал!
Мой Пьедестал!.. Мой Пьедестал!..
Классик Икс прочь бросается, на Пьедестал свой натыкается, влезть на него пытается, но не получается: Пьедестал икает, шатается, имея притом потасканный вид, и голосам пьяно-пушкинским говорит:

— Я п-памятник с-себе… Эй ты, нерукотворный,
в натуре, отвали. Ты, что ли, голубой?


— Голубчик, Пьедестал! Какой пассаж позорный!
Скорей скажи мне, что с тобой?..
— Вс-се а норме. Вс-се хххоккей…
— Ты пьян, ты пьян, я вижу!..
Куда ты заходил? Кой черт тебя понес?
Ведь ты — мой Пьедестал!
А ты, болван бесстыжий,
сбежал, как гоголевский нос!..
— Мужик, не наезззж-ай. Я з-знать тебя не знаю.
Я Гоголя видал в малиновом гробу.
Ужасно широка страна моя родная.
Я классик Икс. Я всех гребу…
— Злодей! Я понял все! Пока я пробавлялся
без денег, без еды, в безвестности, в глуши —
ты именем моим великим прикрывался!..
ТЫ ВОР МОЕЙ ДУШИ!

Пьедестал вдруг шататься перестает и лапу Классику подает — это, правда, не лапа, а цепь, и говорит не в ту как бы степь:

— Душа не стоит ни гроша.
А чтобы жить красиво
и жизнь любимым украшать,
нужна деньга и ксива.
Читатель «М» тупее пня.
Реакция — на имя.
Кому ты нужен без меня
с твореньями твоими?
Ты сам все сделал, чтобы я
с тобой отождествился.
Теперь ты собственность моя,
но ты от рук отбился.
Не делай страшные глаза
и не читай морали.
Давай обратно полезай — все,
хватит поиграли,
Я мертвый под тобой стою,
и ты не догадался,
что из любви Я СОСТОЮ,
которой не дождался…
- —
Понял или нет?.. Из любви, о которой просили
и которой не дождались одинокие души,
все те, кто возвел тебя на Пьедестал…
Ужасные лицемеры вы, классики, честолюбцы
дикие, эгоцентрики… Так и быть должно, иначе в классики не пробьешься?..
Но уж и плати, голубчик, по счету, и Пьедесталу
своему честно служи…
Классик Икс деру дал,
но не тут-то было:
хватает его Пьедестал
и со страшной силой
затаскивает на себя.
Классик Икс, вращая глазами, хрипя,
словно подвергаясь наркозу,
соответствующую своему имени
принимает позу.
конец факта, а заодно и антракта


весть и вещь: стихотерапия как факт природы

В одном из пришедших ко мне писем содержался довольно общий вопрос в любопытной формулировке «Как выйти из состояния изнасилованности жизнью?»

Подумал и ответил; стихи читать. Потом еще подумал и добавил: стихи читать (!) и писать (?).

Знак восклицания означает, что читать стоит стихи преимущественно поэтичные, а среди таких — преимущественно гениальные.

Знак же вопроса разрешает стихов не писать, но если очень хочется, то можно.

Давать читать свои стихи тоже не обязательно, а если очень хочется, можно показать их психиатру, он все поймет. Может посоветовать поменять наркоманию на стихоманию.

Ах, лишь бы только не чересчур повредилась электропроводка… «Болящий дух врачует песнопенье», — сказал поэт и прав был глубоко, но только не в отношении соседей за стенкой: если болящий дух песнопением лечишь ты, то у соседей дух начинает болеть вместо твоего, и они могут начать плохо себя вести.

Слово стихотерапия сотворил я давно, звучит почти как психотерапия, оно так и есть.

Знаешь, Друг мой, сколько народу стихами лечится?.. Немеренно больше, чем лечащихся таблетками. Преимущество стиха перед таблеткой огромно: таблетки глотающий — одинок, а стихи читающий — приобщен.

Исторически стихотерапия восходит к голосовой магии и первозвучной религии, к эаклинанию и молитве — и дальше вглубь, к древнему жизнеречию, к крику и лепету, из коих явились и музыка, и литература, и врачебное слово во всех его видах…

Издревле заговаривали боли и кровотечения, недуги и язвы телесные и душевные, раны любовные и судьбовные… Заговаривали, запевали, зачитывали, заборматывали, заголашивали… (Но, заметить прошу, — не забалтывали!)

Дело требовало целенаправленности — строящегося настроя. Сегодня это можно назвать поскучней; программированием.

Речь, выстраивающая себя по задаче, оказывает энергоинформационное или, как я говорю, инфергическое воздействие — в душу и в тело проникает, в живое и в неживое даже…

Обратимся к наговору народному от любой напасти, с любой замашкой (особенно же приворотные, на любовь) — сразу станет понятно: поэзия здесь родилась и дальше живет…

Вот заговорчик простенький совсем и смешной — от легкого воспаления век, ячменя:

Ячмень, ячмень,
вот тебе кукиш —
чего захочешь,
того себе купишь,
Купи себе топорок,
руби себя поперек!
Прелесть, правда?.. Нужно только не забывать трижды на ячмень поплевать и три кукиша ему показать, он и лопнет то ли от злости, то ли от смеха, да и ведь неважно от чего, главное проходит, проверено.

А вот смотри, Друг мой, еще какая потряска:

Как во граде Лухорье летел змей по поморью, царица им прельщалася, от тоски по царю убивалася, с ним со змеем сопрягалася, белизна ее умалялася, сердце ее тосковалося, одному утешению предавалася — как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя, змей, не боюся, Господу Богу поклонюся, во узилища заключуся Как мертвому из земли не встать, так тебе ко мне не летать, утробы моей не распаляти, сердцу моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь, железным замком запираюся, тыном каменным ограждаюся, ключевой водой прохлаждаюся, пеленой Божьей матери покрываюся, аминь.

Это заклинание от ходячих покойников и супротив прочей нечисти, распаляющей утробы и смущающей души женские. Отлично работает: покойников, по крайней мере, отгоняет надежно, больше не пристают.

Ну и еще вот — присушка любовная девичья деревенская. Положив вдоль печки дрова:

Как топлю я печку без поперечки.
так бы сваты за мной, рабой Божьей (имярек).
шли не поперечили со всех сторон четырех.
Печь — матка, огонь — батька,
дым — брателко.
Выйди, дымок, из трубочки,
разойдись, дымок,
на все четыре стороны,
по всем городам, по всем теремам,
по всем четырем сторонам.
Не вались, дымок, ни на землю, ни на воду,
ни на темный лес, а иди до небес,
а пади, мой дымок, моему суженому
на белу грудь, на ретивое сердце,
на кровь горячую,
положи моему суженому-ряженому
тоску на сердце, золотую любовь обо мне,
да не мог бы он ни едой заедать,
ни вином запивать,
в бане паром не запаривать,
говором не заговаривать,
гульбой не загуливать, работой не зарабатывать,
ни каблуком затопывать, ни дверьми захлопывать.
День бы ходил — на уме держал,
ночь бы спал да во сне видал, на руку клал,
другой обнимал, к сердцу прижимал, в уста целовал,
своей называл, сватов засылал.
Будьте, слова мои, крепки и лепки,
отныне и до века, на многие лета, аминь,

И это проверено — присушка хорошая, сила ее приворотная крепко действует, особенно когда в ясный погожий день дым из печки столбом стоит, высоко подымается…

А что действует-то, меж прочим?

Без дураков: весть действует.

Весть о событии, должном быть, о каком-то духовном, а за ним и вещественном изменении.

Вера действует — в то, что подействует весть. Весть и вера — друг дружку питают — до неба вырастают! — И вещи выстраивают!

Влияние на события, оказываемое вестью и верой, и есть колдовство или магия.

Магия переводит сообщение в действие, информацию — в энергию, весть — в вещь, Разрушительное действие — значит, магия «черная», созидательное — магия «белая».

В таком понимании магия — дело хотя и таинственное, но совершенно обычное: это, собственно, и есть жизнь. Всякое зачатие, всякое зарождение жизни есть действо магическое: весть — информация, память генов — переходит в энергию развития и овеществляется.

Подобно энергии потенциальной и кинетической, жизнь бывает в двух состояниях: пассивно хранящемся (память) — и в текущем, горящем, стремящемся, передающемся (жизнедеятельность, активность, развитие).

Для перевода из одного в другое потребно некое влияние, и мы это влияние наблюдаем каждую весну при пробуждении Природы от зимней спячки. Память снова превращается в жизнь, весть — в ожившие жизнь, весть, проходя через некое промежуточное, уже пробужденное, но еще не движущееся состояние.

(Можно сравнить это, скажем, и с зажиганием, включающим мотор автомобиля,)

Инфергия (информация, становящаяся энергией) — слово, мною предложенное для обозначения активированной, действующей, живой информации.

Природа переполнена инфергией, она есть инфергический универсум,

Не вдаваясь в подробности научного свойства, скажу лишь, что по опыту человечества, включая и мою личную малость, инфергия может работать через любое посредство, через любую весть и любую вещь.

Высоко инфергичны и гениальные произведения искусства — любого — и многие воды и камни, и некоторые из чудотворных икон… Колдун, маг, чародей, шаман — работает на инфергии, сгущает ее, помещая в любой носитель, начиная с себя самого.

Инфергия может влиться и в строчку, и в звучащее слово, и в танец, и в музыку, и в картину… Орфей, действовавший своею игрою на все живое. — образ не просто мифический, человек этот жил и творил взаправдашние чудеса-, люди, ему подобные, гениальные неудачники-победители (заканчивающие, как правило, жизни трагическим поражением, но побеждающие потом, в целом), являются постоянно, и в их g числе Пифагор, Будда, Иисус Христос…

Как ни относиться к евангельскому непорочному зачатию (обыкновенное зачатие, спросим, почему же порочно?..), некая возможность такого рождения, думаю, существует: она заключена в инфергической закваске всей жизни в целом, в природном магизме жизни.


Ну вот. Друг мой, теперь поговорим и о стихотерапии как частном случае инфергического превращения вести в жизнь (слово «вещь» тут уже как-то не хочется..).

Через посредство веры дело свое делают и стихи, иначе никак.

То, что называют стихами и что называют прозой, не было для меня никогда чем-то совсем разным, отдельным. Как речь и пение, проза и стих единородны своими непременными составляющими: ритмом и интонациями

Эти составляющие гипнотичны. Случается, берусь за письмо приятелю — и вдруг выходит стихом, а стих — совсем о другом… Видишь, вот и сейчас ненароком(?) сритмировалось и срифмовалось — включилось исподволь стиховное состояние, двинулся самогипноз…

Всякая речь, хочет она того или нет, есть музыкоречь или речемузыка. Всякая мысль — мыслемузыка. Речевая музыкальность растет, когда слово стремится к полноте выразительности, когда мысль ищет совершенной высказанности, полномерного воплощения.

Октябрь уж наступил, уж роща отряжает
Последние листы с нагих своих ветвей..
Если попробовать перевести эти абсолютно совершенные пушкинские строки в прозу, получится что-то вроде: «Уже наступил октябрь, в роще с голых ветвей падают последние листья…»

И все. Обычное описание обычного события, не лишенное, может быть, кое-какого намека на поэтичность, поскольку речь идет о природе. Только едва угадывается какая-то скрытая возможность — и ритма, и некоторой живописности с долей грусти…

Как литературная, так и врачебная практика свидетельствуют, что любое высказывание (даже 2+2=4), любое сочетание слов и любое слово содержит в себе неосуществленную свободу — возможность быть сказанным так или эдак, в таком повороте или в ином… И в любом высказывании или слове пристальное внимание эту свободу уловит и придаст ей значение.

Убеждать не надо: Пушкин сказал так, что лучше не скажешь. Дерзнем же, рискуя оказаться кощунствующими кретинами, чуть-чуть внюхаться в состав его колдовства.

Вот два повторяющихся, подтверждающихся, взаимоусиливающихся наречия «уж» — уж наступил, уж роща… Прозе эти «уж» не нужны, даже и без одного можно вполне обойтись.

А в стихе повторные «уж» создают тихий, таинственный, перехватывающий дыхание ритмико-звуковой эффект — шорох и шелест листьев — да еще и, за гранью понимания, запах, чуть прелый запах опавшей листвы…

Сырость стынущего осеннего воздуха… Беззвучную нить полета того листа, блекло-багрового, который будет самым последним…

Волшебник, волшебник Пушкин!.. Магически сопряг два глагола: наступил… отряхает…

Так расположены эти два простых слова, так слажены в строчках, так выпукло выявлены, что образуют гулкий аккорд, передающий тенисто-прозрачные закоулки между стволами и голыми ветками — создают живость внутреннего пространства этой вот рощи…

И вот уж видна она, роща, видна и слышна, и мы в ней находимся, в ней живем и дышим — и ощущаем октябрь и осень…

Разве придет на ум, что на самом деле никакая роща листов никаких отряжать не может, что листья падают с веток сами с помощью ветра; что роща вообще не может что-либо делать, поскольку не есть отдельное существо, а лишь группа деревьев…

Пушкин! — тайную свободу
Пели мы вослед тебе…
Это Александр Блок ему вслед пропел…

Да, поэзия происходит именно из тайной свободы, которая всегда есть и в речи, и в нас с тобою, мой Друг. Поэзия возвещает и осуществляет эту свободу, добывая ее то из прикровенных колодцев души, то из дождевой капли или снежинки, то прямо ис-под носа, из домашнего барахла, из мусорного ведра.

Один закон, однако же, непреложен: свобода оплачивается. Оплачивается ответственностью. Извлекается не иначе как через добровольно принимаемые ограничения — соблюдение правил, точность, строгую дисциплину.

Все Можно — только через Нельзя. И все это — во времени, в изменении и развитии.


Так вот, стихотерапия.

Две великих человеческих возможности осуществляются через нее: возможность выхода из одиночества — и возможность освобождения души. Поговорим сейчас чуть-чуть о второй (о первой и ради нее — вся наша книга).

Вряд ли кто усомнится, что к так называемой правде жизни поэзия относится гораздо свободней, чем проза, причем не столько количественно, сколько качественно свободней. Для иллюстрации можно взять любую живую поэтическую строфу, что и сделаю сейчас, листанув наугад Мандельштама:

О, как же я хочу,
Не чуемый никем.
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем. (..)
Попал сразу! Какому прозаику понадобится, не будучи чуемым никем, лететь туда, где его совсем нет — и притом со скоростью света?

Зачем?.. Уж не клиникой ли попахивает? — поинтересуется хладноумный любитель реалистической прозы. И будет прав — таки попахивает. Перевод поэтического высказывания «обратно в прозу» (не очень хорошая ассоциация возникает с едой, съедаемой один раз, а потом еще..) в данном случае даст примерно вот какой результат: «Я очень хочу, чтобы мой запах никто не чувствовал, а я бы в это время летел со скоростью света в космическое пространство, и чтобы меня там не был….»

М-да… Ну-с, что скажем с точки зрения психиатрической? Шизофрения, вестимо, нормальный такой бредок с разорванностью мышления и спутанностью сознания. Возможно, на фоне галлюцинаций…

Теперь слушаем музыкальным слухом.

Сразу слышны созвучия:

хо-чу, — не чу… лучу…

Ухо сразу чует, а мозг чувствует состояние передаваемое словом леЧУ — с двойным звукосмыслом — и еще приглушенные словоаккорды, диезобемольные…

лететь — вослед; где нет — совсем

Что имеем в результате на уровне непосредственного ощущения?

Вот что; невесомость, стремительный космический лет, беспреградность и беспредельность, внутреннее освобождение (у меня лично даже чисто физическое, на уровне дыхания — кашель простудный унялся и заложенный нос задышал свободнее).

Ну и, конечно же, расширение сознания — через массаж воображения, который нам невзначай проводит поэт, понуждая представить себя вместе с ним какими-то бестелесными лучевыми сущностями.

Все это чувствуешь и испытываешь лишь при одном условии: чтение совершенно неспешное, вживающееся, медитативное, а главное, искреннее чтение — с открытой душой, с полным наивом, с вероготовностью.

Когда так читаешь больших поэтов, много чего находишь не только для пользы души, но и тела, ей-богу! — у меня от некоторых стихов Пушкина даже живот часто переставал болеть в пору, когда мучила язва…

Вот что такое использование возможности освобождения души. Друг мой!

Главный врачебный секрет тут в том, что поэзия есть высказывание, преодолевающее свою ограниченность. Берет мир изначально целостно — и тем стягивает в себя уйму его дополнительных вероятностей, одна строчка или метафора может сфокусировать в себе огромнейшую инфергию…

Стихописание есть молитва об освобождении души. И как прямая — кратчайшее расстояние между точками, так поэзия — кратчайшее расстояние между душами.

Только знать важно, что это расстояние прямой линией не является.

Поэзия поднимает нас над действительностью — близит к Истине, оцельняет наше разорванное на лоскутки частных правд, нормированно-шизофреническое сознание. И вот поэтому, удержавшись от профессионального искушения обозвать прозу тяжелым словом «болезнь», я все же сказал бы: поэзия, именно поэзия есть здоровье души, и ничто иное.

Открылся дальний план…
Приди, роман,
сядь за столом моим,
здесь можно подышать
(я отойду, чтоб делу не мешать,
прикрою дверь как можно тише),
ваять ручку или что там пишет,
слегка помедлить,
поглядеть в окно…
(..уже дрожат поджилки,
но
еще помедлить и
помолодеть при этом…)
Стесняться нечего — помолодеть,
опять в окно, хмелея,
поглядеть
и закраснеться, как брусника летом…
Дурного здесь не вижу я
и не мешаю,
а ты склонись, пиши…
Я разрешаю
себе уснуть,
не дольше воробья
живу сегодня, но зато свободен,
а ты работай…
В общем, Бог с тобой,
роман, коль ты ему угоден,
твори, что хочешь, со своей судьбой
(а вдруг, допустим,
в третьем классе
ты влюбишься в кого-нибудь?).
Я отправляюсь восвояси,
а ты живи,
а ты здесь будь…
До сей поры я еще не доисследовал до желаемой ясности таинственный гипноз печатного слова. Могу определенно сказать лишь, что он действует, как и любой другой гипноз или наркотик, не на всех, не на каждого, а только на тех, кто к этому расположен.

Самые восприимчивые — книгогипнотики, книгосомнамбулы — наделены некоторыми особыми чертами характера и интеллекта: у них высоковозбудимое воображение, они склонны к сопереживанию и внутреннему диалогу, при чтении зримо оживляется мимика и жестикуляция…

Сам тоже принадлежу к этой читательской породе и по себе знаю, что увлекательная книга способна изменить не только мое душевное состояние, но и физическое самочувствие, прилить силы, унять боль…

Очень важно, что книга — вещь небольшая, уютная, тихая, что ее можно взять в руки, что она не глазеет на тебя в упор, носом не шмыгает, не разевает пасть, не кусается…

Если, держа книгу в руках, ты говоришь ей свое первое «да», если не отбрасываешь с обложки, с первых строк и страниц, ты уже с ней на особой связи, как говорят гипнологи, на РАПОРТЕ — уже начинаешь разогреваться…

И вот уже книга держит тебя, держит легко, цепко, сладко, словно в объятьях любви, — и дальше все больше «да», все горячее..

Читая, не отдаешь себе отчета, веришь ли автору или только тексту — творение и творец сливаются в тебе воедино, ты и не замечаешь, как гипнотизируешь себя, уплываешь в сон…

Узнали?.. Это почерк ржавый мой
спешит, как кот загульный, к вам домой —
следите ли, как, правила нарушив,
моя душа целует ваши души?..
В России многие поэты доказали, что «проза поэтов — лучшая проза». Пушкин, Лермонтов, Цветаева — уже этих имен довольно, а еще Мандельштам, Андрей Белый.

Но вот обратного, что стихи лучших прозаиков — лучшие, доказать не удалось никому.

Кроме Бунина, чьи стихи равноценны его прозе, никто из великих мастеров слова российского, включая Набокова, не дотягивается в стихе до себя, даже и до пояса своего редко кто достигает. Да и можно ли представить себе Льва Толстого, кропающего рифмишки?.. А Гоголя, хотя он и назвал «Мертвые души» поэмой?..

Такой эстетический перевес поэтов в прозе не то ли показывает, что усиление дисциплины слова (ведь стих — речь повышенно дисциплинированная, подчиненная, как военный человек, строгому уставу и форме) дает дополнительную свободу и силу мысли?..

Поэзия, прости Господи, должна быть глуповатой,
а проза требует мыслей и мыслей…
Как, как?.. Глуповатой?.. Не пошутил ли, прости Господи, умнейший муж России? Где у него там скрывается эта самая глуповатость?..

Умные люди порой кажутся придурковатыми, Пушкин тоже, бывало, такое впечатление производил. Но если поэт — дурак, то стихам это, по моим наблюдениям, не помогает.


миросостояние красоты

Не поднимайся — небо глаз не выше.
Коснуться хочешь? — выйди из-под крыши.
Видишь ли эти распростертые дали, эти леса на взгорьях, дива, открытые взору?.

Пойди, приблизься, войди в лес — ничего не увидишь, кроме темных сучьев и дремучих кореньев: исхлестают, изранят, заблудишься и проклянешь… Поделом.

Не подходи к Чуду. Оставайся там, где застигнут. И не хватай руками..

В красоте главное — расстояние, шепнул мне однажды Подподушечный Голос. Дистанцию соблюдай, и останется при тебе миросостояние красоты.

Ага, согласился я, засыпая, а потам вдруг глаза внутрь открылись, и я спросил: как, разве только расстояние?. А сторона, с какой смотришь, ракурс?.. Глаза, которыми смотришь?. Уши, которыми слушаешь?.. А душа?.. Ну разумеется, — отвечал Подподушечный, — разумеется… Ты ведь и сам хорошо помнишь, доктор, какими глазами смотрел на женщину у себя в постели, какими — на гинекологической практике, когда..

Как не помнить. Ни разу, правда, это не была та же самая женщина. Зато роды спокойно мог принимать и у той же…

Роды — дело другое, — сказал Голос. Врачебное дело свято, и вся грязь врачебная есть чистота, если сам чист внутри…

С этого расстояния и хочу начать разговор о Женщине-Чуде, о Ее миросостоянии…


молния Цветаева: суть и путь


Долго не понимал, почему мне страшно ее перечитывать, хотя кого еще перечитывать, как не Марину Цветаеву?.. Я и делаю это, бросаясь в книгу как в океан из окна — перечитываю и не могу оторваться — вот именно потому и страшно, что, дотронувшись, не оторвешься, запредельная сила, попробуй-ка оторваться от высоковольтного оголенного провода, остаться в прежнем сознании и без боли…

К вам всем — что мне,
ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?! —
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
Строфа знаменитая до затасканности, однако, смею думать, еще не дочитанная.

Попытаемся дочитать-ся…

Спрашивается, почему Цветаева веры требует, а о любви просит, лишь просит?

На веру, очевидно, чувствует себя право имеющей. На основании искренности, ибо другого основания быть не может. Искренности довольно, чтобы требовать веры, искренность и есть требование души верить ей.

Но требовать веры не значит еще — получить. Скорее наоборот — откровенный нажим у многих вызывает обоснованное недоверие и сопротивление- требуешь?.. — А ты докажи, что не врешь. Мало, что искренен, а может, ты заблуждаешься или слишком самоуверен, а может, ты псих с искренним бредом?!

О любви же Марина Цветаева только просит. Просит, наверное, потому что на любовь права не чувствует?.. Или даже и знает, что не бывает такого права, не может быть?.. Знает, конечно.

Любовь — милость, любовь — дар.

Не по заслуге дарится, не по волевому решению разума, а по произволу души.

Просить о любви, как знаем, тоже не значит хоть сколько-нибудь увеличить вероятность ее получить, скорее наоборот — закроется душа, забронируется. Потому что и просьба — тоже какой-то нажим, некое принуждение чувств.

В житейско-психологической плоскости — прошу выделить это слово вниманием, Друг мой, — просить кого-либо о любви также нелепо и безнадежно, если не смехотворно, как требовать от кого-то веры.

А Цветаева просит о любви и требует веры не от кого-то, а ото всех! — не различая чужих и своих! Не бредово ли?..

Не напоминает ли нам чересчур в открытую, даже гротескно, всех на свете манипуляторов, всех вымогателей веры и охотников за любовью, психонасильников, психохищников мелких и крупных, имя им легион?..

Нужно просто читать Цветаеву, чтобы ответить: не бред, вовсе нет. Совершенно естественное поведение существа исключительного. Не насилие, не нажим ничуть. Молния, просто молния — в жизнь размером, разряд энергии одиночества — непрерывный, неистовый, испепеляющий, встреча земли и неба, взаимно наэлектризованных донельзя, в теле прекрасной женщины, в мозгу гения.

Теперь вспомним: строки эти написала двадцатилетняя, зеленоглазая… Нет, лучше нее самой портрет ее не напишешь:

Застынет все, что пело и боролось.
Сияло и рвалось:
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все — как будто бы под небом
И не было меня’
Изменчивой, как дети, в каждой мине
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
— Меня, такой живой и настоящей.
На ласковой земле!
С юности она была в себя нарциссически влюблена, но как влюблена! — какое высшее качество самовлюбленности! — какая дивная музыка. Она любила себя, как художник любит свой холст, как птица любит летать, как душа любит тело, как Бог душу..

И вот чем заканчивает просьбу о любви:

— Послушайте! — Еще меня любите
За то, что я умру
Что тут можно добавить?

Что объяснять?

Все сказано окончательно и запредельно, все освещено молнией, все пронзено.

Любите за то, что умру… Это же ведь за каждого просьба. И за тебя, Друг мой, и за меня.

И отзывается на эту просьбу не ум, не мозг даже, а сразу дыхание и сердечная мышца.

Смысл одиночества гения — в том, чтобы спасать собою другие одиночества.

Чтобы улавливать и вбирать тонущие во тьме разрозненные лучики блуждающих душ — и сгущать в жгучие жизненосные молнии.

Чтобы просить за каждого о любви.

Выклянчить любовь невозможно, и даже любви, задарма с небес на потребу кинутой — хватит на жизнь, но на смерть не хватит…

И все равно не просить о любви — нельзя, не молить — нельзя, потому что только в мольбе, в просьбе о любви душа и живет полной жизнью.

Просьбы же о любви с доходчивой красотой, с победительной убедительностью не сложит никто, кроме тех, которые «рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв»…

…«Ни в чем не знавшей меры», — сказала она о себе… Ни в чем сдерживанья, скорее. «С этой безмерностью в мире мер» — ни в чем компромисса, уступки страху, ни в чем потесненья свободы чувства и мысли, дара и духа, требовательности к дару и духу.

Житейской, арифметической, плоскостной меры, Цветаева, конечно, не знала — можно ли от молнии ожидать меры?..

А как художник и знала меру, и блюла — свою меру, в своем мире, всемерном — ни слова случайного, ни в чем перебора или недобора — все точно выверено;

Ищи себе доверчивых подруг.
Не выправивших чуда на число.
Я знаю, что Венера — дело рук.
Ремесленник — и знаю ремесло.
И вот так же математически выверенно, как по Шекспиру — законы драматургического искусства, — по стихам и по жизни Цветаевой можно изучать законы детективного жанра по имени «одиночество».

Проследить все повадки хищного зверя-убийцы, дьявола Одиночия… Рассмотреть радугу творческого одиночества, многоцветье, брызжущее из ослепительной молнии…

Начать можно с конца, — с одинокого самоубийства в захолустном городишке Елабуга — в начале войны, 31 августа 1941 года.

Повесилась. Написала перед тем страшный прощальный стих — проклятие сплющенной, разобщенной, разбитой, обессмысленной жизни. Много, впрочем, таких стихов у нее.

А незадолго до того — записку в Литфонд с просьбой принять на работу судомойкой.

Муж и дочь в это время были арестованы, юный сын, с которым не сладились отношения, после ссоры убежал. (Вскоре погиб на фронте.)

Собратья по перу, друзья и возлюбленные — кто умер, кого убила война, кого сгубил молох сталинщины (Мандельштам…), кто холодно отчуждался, рассчитанно отстранился..

Таких видим и среди тех, кем она восторгалась, кого любила, кого и мы любим, чтим и читаем… Работал, видно, инстинкт самосохранения — с нею небезопасно было общаться: захватнически открыта, бешено искренна, беспощадно щедра, всепожирающе влюбчива, неукротима, неистова как штормовое море…

От ставился, в борениях между влечением, страхом и совестью, Борис Пастернак. Все понимал… Написал ей в стихе потом, через год после: «в твоем уходе / Упрек невысказанный? есть». Его единственного среди современников, по-русски писавших, Марина считала себе «равномощным». Был у них краткий взрывной роман, потом долгая переписка через границу. Полвека спустя мы читали письма Цветаевой Пастернаку на жалких самиздатских листочках Огненное дыханье любви, песнь одинокой тоски, пушечные выстрелы мощной мысли.,

Перед войной ознобно влюбилась в молодого восходящего корифея Арсения Тарковского; в ответ — восхищенная почтительность, благоговение и… нулевая взаимность.

Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница
С творческо-психологическим антиподом, Ахматовой, развело разочарование, пришедшее в зрелости после молодой захлебывающейся влюбленности предреволюционных годов. Вспышка была, разумеется, только со стороны сверхщедрой, раскаленной Марины; царица Ахматова на своем внутреннем троне оставалась величественно-теплохладной.


Александр Блок написал однажды: «Только влюбленный имеет право на звание человека».

Ежели так, то Марина Цветаева имеет полное право на звание сверхчеловека, и равного ей, пожалуй, не сыскать в целом мире.

Она была влюблена постоянно и беспрерывно, она влюблялась одновременно, последовательно, разностильно и разноуровнево, влюблялась душой, телом, дыханием, мыслями, сердцем, глазами, руками, стихами, губами, снами, шагами, смертью…

Влюблялась так или иначе, или еще иначе, или совсем иначе отнюдь не в первого встречного, нет — но в каждого, кто ей хоть чем-нибудь мог понравиться, прийтись по душе (или телу, она их не разделяла), а главное, захватить творческое воображение — чем угодно, независимо от пола, возраста, внешности, интеллекта и чего угодно еще — не имело даже значения, жив ли человек или давно умер — важно лишь было, чтобы этого человека она приняла — и…

И — любовь, не знающая предела, и — уже вся молнийная мощь была тут как тут, вся взрывная энергия невероятного, небывалого, неизбывного одиночества.

В одном письме спрашивает у адресата, верней, сама у себя: «…можно ли любить всех — трагически? Ведь Дон-Жуан смешон… Или… трагедия вселюбия — исключительное преимущество женщин? (Знаю по себе.)»

Трагедия вселюбия — еще одно определение одиночества, высшего одиночества… Прочитав это, вспомнил слова Александра Меня: «Бог любит каждого больше всех». Воистину, только Богу такое под силу. Но вот и Марине тоже..

Участи быть ее разноуровневыми возлюбленными, кроме людей, уже названных, не избежали: Пушкин, Сергей Эфрон (муж), Наполеон, Ростан, Блок, Волконский, Сонечка Голлидэй, Маяковский, актер Завадский, поэт Антокольский… Ничтожная часть огромного списка, но хватит, и так понятно.

С живыми, как ясно уже, круто не везло.

Рильке заочно поклонялась как превосходящему существу, божеству, писала послания, полные жгучей агрессивной любви, умоляла о личной встрече. Гениальный Рильке благодарственно отвечая, слал стихи, восхищался, но встретиться не захотел.

Наверное, тоже не то чтобы испугался, но отшатнулся от ее безудержности: она ведь и впрямь могла сразу, с порога — броситься и всю душу мгновенно взорвать и выжечь дотла — молния! — молния ураганная!..

А Одинокий Друг Одиноких Рильке в это время уже смертельно болел. Вскорости умер.

Марина разразилась вослед стихами, рыдающими, взывающими, потрясающими…

Один ОДО оплакал другого так горестно, горячо, высоко, так пронзительно-нежно, что плач этот стал плачем всех одиноких по веем одиноким, вечным вселенским плачем…

Через полвека еще один великий ОДО — Иосиф Бродский написал об этом цветаевском стихотворении огромный трактатище, где, разбирая по поэтическим винтикам и гаечкам каждую строчку, замечает, среди прочего, что Цветаева в поэзии (и в жизни, разумеется) — отщепенец, что сыграло в ее биографии «едва ли не большую роль, чем гражданская война».

А главным в этом стихе считает «стремление удержать человека от небытия».

Вот она, суть. И диагноз… Да! — И не только в этом стихе — во всех.

Удержать от небытия, от которого давно уж едва удерживалась сама…

Жизнь есть отдых от небытия, сказал некто.

Набегали меж тем, нависали, сгущались разминования и разлуки, скитания и бездомность, отвержения и предательства…


..Вот открыл наугад (и по ней, и по Пушкину иногда гадаю открываньем страницы вслепую):

Новый год я встретила одна.
Я, богатая, была бедна,
Я, крылатая, была проклятой.
Где-то было много-много сжатых
Рук — и много старого вина.
А крылатая была — проклятой!
А единая была — одна!
Как луна — одна, в глазу окна.
31 декабря 1917


Очевидно, по дате судя, так оно и было: одна Новый год встречала. Падать, конкретно почему, стоит ли?.. Потому что крылата, потому что едина-единственна — достаточные причины.

Двадцать пять лет ей тогда было всего лишь, и все оставшиеся еще почти столько же она останется вот такой же богато-бедной, едино-одной, крылато-проклятой.

…Еще наугад — через 16 лет, знаменитое:

..Мне совершенно все равно —
Где совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом. и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.
Мне все равно, каких среди
Лиц — ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличие чувств (…)
Где унижаться — мне едино.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично — на каком
непонимаемым быть встречным!
В эмиграции это: запредельная ностальгия, но и не только она, а уже колея судьбы, определившаяся характером, призванием, саморазвитием и всем ходом событий внешних и внутренних… Конечный тупик, однако, еще не достигнут: энергия одиночества еще ищет, на кого обратиться, и в зрелом, сильном, матерински- врачебном обличье озвучивается вот так

Наконец-то встретила
Надобного — мне:
У кого-то смертная
Надоба — во мне.
Что для ока — радуга.
Злаку — чернозем —
Человеку — надоба
Человека — в нем
Мне дождя и радуги
И руки — нужней
Человека надоба
Рук — в руке моей.
Это — шире Ладоги
И горы верней —
Человека надоба
Ран — в руке моей. (…)

Точнейшее определение неодиночества.

По ее жизни, — недолгого и с расплатой втридорога новым одиночеством. Прежним..


Можно ли причислить Марину Цветаеву к моцартианцам? — Без колебаний: да! — (не сальерианка уж точно) — только не с моментальным, сразу-в-готовость творческим проявлением, а с метаморфозным развитием: из небесного мотылька детских лет в райскую бабочку юных, потом в обжигающую жар-птицу-женщину, потом в неистовую орлицу, парящую в недосягаемых высях и с телескопической зоркостью видящую каждую былинку бытия — там, внизу, на любимой земле, потом — в демонокрылую человекобогиню…

(Все мои попытки выразить ее суть и путь словами — при всем том, как она это сделала сама своим творчеством, жизнью и смертью, — жалки. Настаиваю лишь на стремлении к искренности и оправдываю некоторой, быть может, небеспалетостью с врачебно-психологической точки зрения.)

И другие моцартианцы, и сам Моцарт, и Пушкин, при всей их врожденной зрелости, претерпевали множественные преображения, повороты и взрывы развития, меняли облики, улетали вверх с космическим ускорением, оставляя неизменным одно: молнийность, озон, свежесть, живой дух,

В отличие от Курчавого Друга — Пушкина — детство и юность Марины прошли в душевной теплице, почти в раю.

Любящие и любимые, умные, мягкие, заботливые, ласковые родители. Ни нужды в доме, ни излишеств, ни стеснения, ни распущенности. Веселые игры и выдумки на загородном приволье, домашний театр, вся элита творческая в гостях, братство в доме всех муз, умов, культур, языков, царство книг.

Любимая и любящая младшая сестра Ася, Анастасия — подруга созвучная, верная, понимающая. равная не одаренностью, но выделкою души, силой и высотой личности.

С Анастасией Ивановной Цветаевой я встречался не раз, уже в преклонных ее годах, возле девяноста. Старухой назвать было нельзя: стройная, подвижная, легкая, величественно-стремительная Прекрасное иконописное лицо, живые пронзительные глаза, мелодичный голос, чеканная речь, пылкая мысль…

Боже мой, думалось, ведь запросто рядом — рука к руке, могла бы сидеть, достигнув великих плодоносных годов, и гениальная Марина, очень похожая — на два года старше была только… Здоровьем не уступала, а статью еще прямей была — «стальная выправка хребта»!..

Прошла бы только тогда сквозь время — сжав зубы, уши заткнув, занавесив глаза — ту слабужскую одиночью звериную пасть прошла бы, не зацепилась бы за торчащий клык, оборвалась бы веревка (как у меня в мой затменный час — Бог или ангел-хранитель спас…), решилась бы перетерпеть, перемаяться в одиноком отчаянье еще десяток-другой годков — в шестидесятые уже можно было как-то дышать — хватило бы здравого эгоизма себя приберечь для славообильной старости в окружении молодых поклонников, как удалось стиховной императрице Ахматовой. Впала бы в летаргию, после смерти Брежнева разбудили бы, вином отпоили бы, привели бы Асю…

Сестры-девочки были дружны и близки. Судьба размозжила узлы их житейских связей, разбросала пути, но не разобщила сути, не смогла растоптать сокровенные узы детского дружества. Отношения Марины и Аси — образчик того, как, при всей разделяющей их бездне, родны и единосущны гений и здоровая, способная, одухотворенная обыкновенность.

(Я не случайно выбрал здесь это, оценочно не отягощенное слово взамен для многих обидной «посредственности»…)

Анастасия Цветаева много лет просидела в сталинских лагерях. Выжила, выдюжила, состоялась. Укрепилась религией, строгой церковностью. Стала духовной жрицей небольшой, но культурно весьма значимой ячейки московской интеллигенции конца XX века. Автор добротной прозы.

…Нет, никакой закалки одиночеством как навязанным извне жизнеусловием не прослеживается у юной Марины, — легко дышать было, всем бы в таком воздухе начинать житье…

Но тем и хуже, тем коварнее и жесточе оказалось то, что ждало ее за горизонтом судьбы что предзнала еще в счастливые двадцать:

О, летящие в ночь поезда,
Уносящие сон на вокзале..
Впрочем, знаю я, что и тогда
Не узнали б вы — если б знали —
Почему мои речи резки
В вечном дыме моей папиросы, —
Сколько темной и грозной тоски
В голове моей светловолосой.
У зеленоглазой красавицы, переполненной хлещущей через край женственной жизненностью, одиночество жило в душевной глуби, было ее внутриутробным близнецом, росло как ядерный гриб: изнутри — вовне, навстречу грохочущим грозовым тучам рока…

Я прерву здесь очерк о трагическом одиночестве Марины Цветаевой, едва только прикоснувшись к бездонной тайне; но в окрепшей надежде, что ты, мой Друг, прильнешь к ней вплотную. Для этого достаточно просто взять с полки книгу — окно в океан — и погрузиться.

Уверен: погружение это прибавит твоей жизни любви просьба будет услышана,

Так испокон: в Начале — Слово…
А овцы — врозь, без пастухов…
Как зверь рождал один другого,
стихи рождались от стихов.
Ветвями царственных династий
цвели великие в веках,
а прочие, мышиной масти,
ловили вшей на чердаках.
Увы, Творец! — Твою дотошность
не в силах мир уразуметь.
Наивность производит пошлость,
а пошлость производит смерть.
А жизнь такая психопатка,
так у нее живот болит,
такая бешеная матка,
что вовсе ей не до элит.
Во все века сопротивлялись
отцы смешенью хромосом.
Во все века совокуплялись
земля и небо, явь неон.
Аристократа кормит быдло,
и в наущение богам
нектар метафор, как повидло,
толпа размажет по губам.
И вспышки звездных одиночеств,
и серости несметный сброд
развеет ветер вечной ночи
и снова и Слово соберет.

Дитя мое человечество

Нельзя отложить заботу о великом и вечном на то время, когда будет достигнута для всех возможность удовлетворения элементарных нужд- Иначе будет поздно.

В.И. Вернадский

Эй, Вселенная, одиноки ли мы?




Я не очень обрадовался. Друг мой, когда узнал, что все люди — родственники. Я это и раньше знал. И вот генетики вычислили, что генные дорожки всех человеков, живущих ныне, скрещиваются в одной точке прошлого. Все мы происходим от одной пары прародителей: некий Адам и некая Ева действительно дали начало всей этой разноцветной, разноликой, разноязыкой, разночувствующей и разномыслящей породе, переполняющей планету Земля.

Ничего удивительного. И собаки, тоже очень разные, происходят от общей пары собачьих предков (впрочем, с подмесами, то ли раньше, то ли поздней, кто от шакалов, кто от волков…), и лошади, и куры, и кошки. Почему я не очень обрадовался?..

Потому что родство биологическое не обязательно обусловливает родство истинное, душевное, знаю это и по некоторым из своих родственников, вовсе не дальних.

Наборы наследственных задатков при передаче из поколения в поколение не просто копируются, а тасуются, как колоды карт, то открываясь, то уходя как бы в подполье. Общие предки Адам и Ева (если библейскую версию понимать не буквально), тоже имели предков, каждый своих, и кто знает, что за существа спрятались в нас втихомолку, какие задатки примешались и прикрылись другими…

У некоторых детей проявляется врожденная склонность кусаться. У других этого не наблюдается. Кусачие дети обычно короткошеие, с небольшими глазками и широкими челюстями, зубастенькие, мордашки слегка зверячьи… А у некоторого процента цивилизованных взрослых, совсем небольшого, к счастью, вылезает откуда-то склонность к людоедству. Ну очень хочется им кушать почему-то именно человечинку, вкусно им, удержаться не в силах. Строят на этом целые жизненные стратегии.

Я видел нескольких маньяков-людоедов, изучил даже однажды целое семейство. Внимательно вглядывался в физиономии и телеса. Ничего особенного. Не красавцы и не уроды. Что-то неприятное, животно-жестокое в рожах имеется, да, но ведь такого сколько угодно встретишь и среди прочей почтенной публики.

Какие у людоедов гены срабатывают, какие отсутствуют, важно выяснить.

Еще важней выяснить, что работает в нас, мой Друг: почему мы не людоеды и так ли это.

Есть только один путь выхода из смертного одиночества: путь непрерывной мысли. Ведет этот путь — мириадами разных дорог и тропинок — к постижению Единого Бытия — Целого.

В этом Целом и твоя жизнь, как нота в музыке. А может, и песня, и концерт, и симфония…

Главное — чтобы не фальшивая.

Осмысливай себя в Целом, в потоке и развитии жизни. Целое бесконечно превышает протяженность твоего отдельного существования, но ты в Нем не нуль, не ничтожество — ты Ему подобен и равен настолько, насколько можешь постичь. Соедини с Целым свои чувства и помыслы. изучай Его и живи ради Него, потому что вне Целого ни твоя, ни чья-либо жизнь попросту не имеет смысла, как не имеет смысла отдельный волосок шерсти или один зуб.

Из писем Мамонта Мамонтенку


под нашим единственным солнцем
письмо другу Ба-Сину после посещения границы большого соседнего государства



Именно тогда — помнишь ли.
в дни заката империи,
когда перед взором моим
простиралась возвышенная
и светлая чистота
уголовной ответственности,
а наш друг Юз и Ко
матерился на каждом шагу
как говорящая лошадь,
именно тогда — помнишь, как горевал ты,
что не китаец,
потому что у них
численное преимущество,
больше всех на планете китайцев.


Зачем нужен я на этой земле,
сокрушался ты,
зачем мы с тобою нужны на свете,
ведь человечество в основном китайцы,
а мы с тобою Ни То и Ни Се —
полтора еврея,
точней, полтора и три четверти с половиной.


Именно тогда — помнишь? —
я тебя уговаривал,
что китайцы — еще не все,
что и не всякий китаец — китаец,
что и сред и китайцев
настоящих китайцев раз-два и обчелся.


Каждый китайцем обязан быть,
ты говорил
мы китайцами быть должны,
потому что все наши потомки
китайцами станут,
да-да, все равно китайцами,
пожелтее, позеленее,
побелей, почерней, посиней,
но китайцами,
это вычислено компьютерами.


Ну, компьютеры — это еще не все,
упирался я,
компьютеры знают лишь то,
что уже известно,
и потому ошибаются.
Было время, когда китайцы
китайцами не были,
и настанет, когда
китайцами быть перестанут,
(ведь даже евреи
когда-нибудь станут
не слишком евреями, есть надежда),
таков общий круговорот
под нашим единственным солнцем.


Ну, спросил ты, а когда солнце
солнцем быть перестанет
и станет…
Кем кем? — переспросил я,
и ты поправился,
ты сначала оговорился.
Тогда, сказал я,
именно тогда другой разговор.


Китайцев очень люблю. Ничего страшного, никого не кушают (пока), люди как люди. Они же не виноваты, что их так много.

Если Бог всех нас пасст (не может ведь быть Бога отдельного для нас и для них), значит. Богу зачем-то нужно так много китайцев


мое отечество человечество

Мы рождены, чтобы жить вместе.

Экзюпери


Да, чтобы вместе жить.

А умирать — порознь. Так жизнь устроена.

«Умри ты сегодня, а я завтра», — из эпохи в эпоху долдонит один одиночка другому.

Надеясь, что за сегодня или за какой-то кусочек завтра удастся прихалявить бессмертие.

Разновременность уходов рождает в человеках безумную надежду на личную отдельную вечность. Эта ложная вечность — египетские пирамиды ее воплощают — вогнала в одиночество и сожрала неисчислимые мириады душ.

Вечность может быть только всеобщей и безраздельной, для всех единой, как едина атмосфера и мировой океан, как едино Солнце.

Что такое Человечество?..

Кто мы, откуда мы и куда идем?..

Тех, кто отмахивается от этих вопросов в пользу решения личных проблем, корпоративных, клановых, национальных интересов, в пользу, короче, какой-либо ограниченности, — мне от души жаль, мой Друг.

Во временной перспективе такие люди никаких проблем не решат, только угробятся.

Заниматься собой — естественно, заниматься только собой — самоубийственно.

Здоровый и зрячий разум не может не раздвигать свое поле зрения — и с неизбежностью дозревает до состояния, когда всечеловеческие вопросы из отвлеченных, скользящих мимо души, становятся лично значимыми.

Все решается только в Целом.

Не только смысл жизни, но и сама возможность жить, физическая возможность зависит от понимания — что такое Человечество — и решения. — каким ему быть. Человечество — это отечество, в котором мы все живем и друг от друга зависим: наш общий дом, который мы строим своим отношением к себе и друг другу. Только из всечеловеческого «МЫ» могут прийти ответы на главные личные вопросы, твои и мои: «кто я? — куда идти, куда жить? — зачем я»? Если ответов нет, если не слышно и вопрошающих — то кругом джунгли, и мы в них — одинокие звери, потерявшие звание зверей, а иного не заслужившие

Я есмь — не знающий последствий
слепорожденный инструмент,
машина безымянных бедствий,
фантом бессовестных легенд.
Поступок, бешеная птица,
Слова, отравленная снедь…
Нельзя, нельзя остановиться,
а пробудиться —»то смерть,
Я есмь — сознание. Как только
уразумею, что творю,
взлечу в хохочущих осколках
и в адском пламени сгорю.
Я есмь — огонь вселенской муки,
пожар последнего стыда.
Мои обугленные руки
построят ваши города…

искренность = откровенность?

Не лгать можно. Быть искренним — невозможность физическая.

Пушкин


Однажды и мне удалось искренне признаться себе, что я не могу быть искренним.

Не могу даже с самим собой. Тем паче — на сцене общения, в присутствии или возможном присутствии других — в дневнике или в книге — не получается. Кажется — все, расковался, вышел из панциря, вырвался в себя — ооо!..

Оказывается, истерика. После отлежки написанного с отвращением видишь позу, мелкие подтасовки А подлее всего скрытность путем откровенности: чем шире распахиваешься, тем глубже прячешься…



Искренне и корова мычит, заметил я как-то и теперь подчеркну, что особенность лирического дара коровы состоит в его невостребованности. Ни целью, ни средством для чего-либо не может быть искренность. Есть либо нет. Чистое бытие. А неискренность — другое имя одиночества, чрезвычайный и полномочный посол смерти в душе. С искренностью разбирался долго — слово-то какое чудесное, искристо-огненное, озонистое, кто же его придумал, какой гений?!. И вот к чему пришел на сегодня.

Отличил перво-наперво искренность от откровенности. До чрезвычайности важно.

Откровенность вовсе не есть искренность, хотя может быть ее знаком. Сообщить миру, что ты обкакался, можно вполне откровенно, а вот искренне ли это будет — еще вопрос.

Искренность разумеет не только правду: как ее видишь, чувствуешь, понимаешь.

Искренность разумеет еще и отношение к этой правде — отношение искреннее, то есть: отсутствие поползновений как-либо воспользоваться, употребить.

Искренность по определению не должна стремиться воздействовать. Сообщая правду, искренность оставляет другому свободу отношения к этой правде — полное право пользования по своему усмотрению.

Искренен ребенок, который о чем-то рассказывает или что-то придумывает, веря в это. или ничего не говорит, потому что неохота или боится. Искренен невольный крик боли.

Искренен результат добросовестного научного исследования, хотя может быть и ошибочным, Искренен, потому что не лжет.

А вот когда, например, пациент рассказывает доктору подробности своих физиологических отправлений, то это лишь откровенность.

Исповедь одними и теми же словами может быть и искренней, и неискренней — в зависимости от того, кому адресована и с какой целью.

Искренность не привязана к своему результату. Молчать, как и говорить, можно и искренне, и неискренне

Похоже, под «искренностью» Пушкин имел в виду все-таки откровенность. А всем, что написал, и всей жизнью своей как раз доказал физическую невозможность неискренности, по крайней мере для себя самого.

К чему клоню, сейчас проясню.


как образуются черные дыры

Самая большая тоска моей жизни: тоска по доверию. Так ли и у тебя, мой Друг?..

Доверие есть — светло: все возможно. Доверия нет — мрак, пусть и райские кущи.

Доверия нет — черное одиночество,

По причине сей и приходится не любить области жизни, связанные с формализованными отношениями. Не люблю государство. Не люблю суд, милицию, армию. Не люблю учреждения, куда входят по пропускам. Не люблю рынок, бизнес и налоговые инспекции. Не люблю входить в самолет — всякий раз ты на подозрении как возможный террорист, и тебя со знанием дела и сознанием правоты шмонают, могут и в задницу залезть. А летать люблю очень.

Не люблю в брак вступать, а любить люблю…


Письмо тигра из зоопарка ежику на волю

— А зубную щетку с собой брать?

— Тебе она больше не понадобится.



Дорогой любимый Еж,
как я рад, что ты живешь
и веселые иголки
не кладешь на полки.
Я же, Тигра, не пропал,
только шкуру потрепал,
помер, облизнулся,
малость шизанулся,
образумился, воскрес и на дерево полез.
Вот, гляжу с верхушки:
кризис, жуть и мрак.
Бухает из пушки
в дурака дурак.
Хочет уничтожить,
разорвать в куски.
Боже! Отчего же
все не по-людски?
Мой дорогой любимый Ежик,
пришли, пожалуйста, мне ножик,
порезать мясо на рагу —
разгрызть его я не могу…
Пришли, пожалуйста, расческу,
зубную щетку, папироску,
часы, могильный, тьфу,
мобильный телефон и видеомагнитофон…
Ты спросишь. Ежик, в чем же дело?
Цивилизация заела,
пора на воле погулять,
у нас с тобой союз могучий:
я полосатый, ты колючий,
но зубы надобно вставлять…


Документы терпеть не могу, ненавижу всяческие паспорта, серпастые, молоткастые, орластые и мордастые ксивы, тошнит от них. Это же ведь удостоверения недоверия — свидетельства, что ты есть ничто, мнимость, фикция, нуль. Что родись, что помри — не верят тебе, нет тебя, не было и не будет. Верят только бумажкам со штампами, верят только заверенному недоверию — не тебе!.. На недоверие у меня жуткий нюх и почти патологическая аллергия, шерсть на загривке встает. Ну вы, сволочи, хочется орать, ну почему вы не доверяете мне, чем я ваше недоверие заслужил?!

Ничем, — скромно улыбаясь, отвечает мне симпатичный застенчивый парнишка-милиционер, доверчивый и внушаемый, как ребенок, физия наивная как чисто вымытая тарелка. Ничем, — говорит милая девушка-контролерша, равнодушная и несчастная, мечтающая, чтобы ее обманули, только красиво и незаметно, на всю жизнь и на белом мерседесе.

Недоверие, объясняют мне славные ребята, это просто работа наша такая, уж вы извините. Лично вас мы не знаем и можем, конечно, предположить, что вы не взорветесь вместе со своим чемоданом (откройте, пожалуйста, вот этот замочек, вот это выньте… теперь это…), можем даже принять за возможное, что вы существуете, но понимаете, должностная обязанность… Ширинку можете застегнуть..

Логично: не доверяют тебе кругом — твоего же доверия требуют. Выманивают, выуживают, охотятся за твоим доверием как за дичью. Еще бы! — Доверие есть прямой путь в твой карман, в душу и в прочее, подлежащее употреблению.



Мы овцы, бараны, бараны мы, овцы,
ведомы, влекомы — такие таковцы,
такая судьба — пастухи нас пасут,
из каждой травинки растет страшный суд…
Да здравствует стрижка,
и слава стригущим,
и мясо, и шкуру твою стерегущим,
пусть знает собака, твой череп грызя,
что быть одиноким привыкнуть нельзя…
Бараны мы, овцы мы, овцы, бараны,
равнины и горы, проекты и планы,
а завтра зарежут… не все ли равно,
когда впереди золотое руно…
Стишок про овцебаранов я написал еще при совковой цензуре и нигде, конечно, не мог опубликовать. Попытался разок-другой в книги всунуть, как якобы художественную иллюстрацию каких-то гипнотических штучек — куда там, бдительная редакторша перышком чик-чирик и пальчиком строго: ни-ни!..

Нынешние овцебаряны чуть меньше боятся, зато больше отчаиваются и озверевают. Пастухи те же. Место рухнувшей идеолжи занимает откровенная наглость и простое кидалово.

Молчание, снова и снова
присяга на верность тебе,
а слово, а честное слово
застыло, как кровь на губе.
А Слово является свыше
и жалит, и жжет, и кипит…
Но тот, кто сказал, не услышан,
а тот, кто услышан, убит.
И тем намекается тонко,
что истиной щей не хлебать,
что вечно господство подонков,
что им нас топтать и клепать,
а кто не дает — оклеветан,
а кто не оболган — забыт,
и спрятан за Новым Заветом
Евангельский Следопыт…
Положение с доверием-недоверием в нашей жизни напоминает сахарную смерть — диабет.

Чем больше лжи, тем меньше доверия. А чем меньше доверия, тем больше лжи нужно, чтобы доверие вычерпать. Цепная реакция: ложь — недоверие — ложь — недоверие — ложь — и т. д. может идти быстрей или медленней, но ведет к одному: к смерти любви, к смерти отношений, к смерти души.

К отчуждению и вражде, ведущим и к смерти физической, смерти тотальной. Когда недоверие превышает роковой уровень — именно: более 37 % сообщений на единицу жизни недостоверны — человек резко утрачивает человечность, душевно мутирует, и мы оказываемся не в зверином даже, а в нежитейном, бредовом мире, в кошмаре, где невозможно общение, только война без правил. Мир необратимо убывающего доверия, мир лжизни (термин Георгия Гачева) приходит к самоубийству духовному, а затем и физическому. Может быть, именно из таких миров, в их конечном счете, и образуются антимиры, черные дыры…

Ложь должна быть грандиозной, поучал Гитлер, — не мелочиться, шарахать по мозгам. Но и лопается грандиозная ложь с грохотом и ускоренно, как и произошло с ложью гитлеровской. Практичней смешение правды и лжи, правдоподобие, правдоложие — заметил еще Макиавелли; к этому и пришли на Западе, а после грохнувшегося совка доперли и наши.

Как жить, себя спрашиваю, и зачем жить, когда жизнь пронизывают щупальца недоверия?

Как и зачем жить, когда недоверие составляет основу жизни человечества на земном шаре, жизни твоей страны, социума, от которого зависишь по рукам и ногам — и мало ему этого, чудовищу недоверия, всего мало!

Недоверие и в семью залезает легко, любовь придушивает одной левой, из детей делает одиноких невротиков, преступников и уродов.

Не счесть, сколько наблюдаю — и как психотерапевт, и как просто живущий — дел, отношений, дружб, любовей, семей, жизней, погибающих дьявольской смертью — утратой доверия.

…Как жить в мире недоверия? Ответ: как на войне. Зачем жить в мире недоверия?

Ответ: чтобы победить.

Так весело иногда, о мой Друг,
так весело иногда До и После
перегороженной свалки,
которую называют жизнью.
Бесы скачут передо мной
и бесятся,
жутко бесятся, потому что
впустую все у них получается
и смешно.
В глаза мне лезут напрасно —
в упор не вижу.
Вопят в уши зря — вплотную не слышу.
Удары наносят безрезультатно —
я принимаю их,
как зеркало принимает тьму:
нечего отражать.
О, как душа моя бесит бесов!
Я им сочувствую,
но ничем помочь не могу,
просто знаю их,
просто знаю.
Так весело иногда, о мой Друг,
иногда так весело… До и После…
Да, это война, Друг мой. Против насильника, против хищника и людоеда во всех обличиях,

Против лжизни. За возможность доверия. За выживание души. За большее, чем выживание.

Мне вечерами нынче неохота
настраивать струну на злобу дня.
Пусть в продуктовой лавке патриота
посуда перебьется без меня.
Пускай со сладострастием микроба
деньгастый жлоб живет сейчас и здесь.
Жлобу лафа, жлоба лобзает злоба,
и он умрет — всегда, везде и весь.
А мне бы что с деньгами, что без денег
свести вничью со временем игру.
Я над собой трудящийся бездельник,
по сей причине весь я не умру.
Ген подлости ревет и торжествует,
на Вечность и Бессмертие плюя,
поскольку таковых не существует!
«умри сегодня ты, а завтра я».
Ему, однако, что-то обещают
невидимые струны бытия
и прозорливой солью угощают:
посмотрим, завтра очередь твоя…
Дозволь мне, Боже, взгляд сосредоточив,
любить сегодня, завтра и вчера,
и зажигать свечу на праздник ночи,
и доживать с надеждой до утра.

куда делся простой народ

Люблю помогать шахтерам, швеям, литейщикам, слесарям, бабушкам исчезающего деревенского образца. Интеллигенты, аристократы духа встречались всегда среди всех сословий. Но вот сословий-то уже почти не осталось.

Так называемый простой народ не был простым никогда. Не было человека, не загруженного историей и не искривленного современностью. Были охотники, земледельцы, ремесленники, мужики и дворяне, образованные и необразованные, но не было бескультурных.

Необразованные несли из века в век свою почвенную культуру. Это были местные люди.

Глобализация перетапливает их в повсеместных. Время стремительно погребает остатки почвенности — их накрывают и поглощают общечеловеческие реалии.

Сегодня «простым человеком» мы можем считать разве что ребенка до года. Далее перед нами уже человек современный и сложный.

Во множественном числе человек этот образует массу не помнящих родства, не имеющих ни сословных, ни профессиональных, ни духовных традиций людей, все более повсеместных по культуре, все более местных по интересам и все более одиноких. Все мы теперь — всемирное профаньё, с некоей долей принадлежности к своему времени и пространству.

И внук крестьянина, и потомок царского рода имеют ныне равную вероятность осесть в категорию тех, за кем русская литература с прошлого века закрепила наименование обывателя.

Обыватель практически одинаков в Китае, в России, в Дании, в Танзании, в Сирии… Он занят собой: своими нуждами, своими проблемами. Как и в прошлые века, мечется между духовностью и звериностью, рождает и свет, и тьму… И одинок, все более одинок.

Два ящика, радио и телевизор, довершают уничтожение природного люда с самобытной культурой и интеллектом, не поврежденным общеобразовательным пойлом.

Третий ящик, интернетный компьютер, — уже Человек Человечества. С ним каждый обыватель — клетка Единого Мозга, входящая в огромное число связей и общностей.

Планетарный Мозг… С его призрачной действительностью мы еще не успели соотнести свою смертную плоть и бессмертную душу.

Теперь космоорганизм по имени Человечество выживет или нет в зависимости от того, сможет ли Общий Мозг собрать нас воедино, развив каждого и придав высшее назначение.

И себе Человечество должно придать высшее назначение, поняв Смысл Вселенной.

Если есть Высший Вселенский Разум, то мы его часть и должны быть с ним заодно, другого выбора на жизнь у нас просто нет. Если же выяснится, что смысла у Вселенной нет никакого, что Вселенского Разума не существует — круговороты энергоматерии, ничего больше, а жизнь и ум самозарождаются из естественных заготовок, как облака — если мы одиноки — что ж, значит, на нашу долю и выпало сотворить Смысл, и Вселенский Разум может начаться с нас. Значит, лишь мы за все отвечаем.

Но я верю и почти знаю, что мы не одиноки


они здесь бывают… или живут?

Пора, давно уже пора было рассказать.

Я увидел Их, я увидел. Не буду называть ни инопланетянами, ни пришельцами, ни НЛО, будут звать просто Они.

Повезло: увидел, к счастью, не я один.

Сын Максим, не расположенный к экзальтации, может подтвердить все. (Кроме самого первого мига, пока успел оглянуться..)

Летом 1983 года мы вместе отдыхали в Армении, на озере Севан. Максу было тогда 14, ростом был уже повыше меня.

Вечерами обычно выходили на берег озера. Костерок жгли, картошку пекли, беседовали.

Вот и в этот раз сидели у самой воды. Зарю проводили; небо над нами начало по-южному быстро темнеть; на дальнем берегу круто вздымались уплотненные очертания гор…

В миг, когда Они появились, я сидел лицом к воде, возле гаснущего костра, а Максим стоял по другую сторону костра, к озеру спиной, подцеплял палкой испекшуюся картофелину. С огромной скоростью это произошло, но помню все как сейчас.

В самый-самый первый миг, даже не миг, а волосок мига метнулась молниеносная тень от воды издали — к небу, и тут же — с неба, с угла около 45 градусов, — ослепительные, невероятной яркости вспышки, совершенно беззвучные, одна за другой, за секунду штук пять или шесть…

В ошеломленном мозгу, помню, мелькнуло: «война?» — кричу Максу: «Смотри! Оглянись!» — оглядывается…

Пока он успел повернуться, импульсные вспышки уже прекратились, а в том месте неба, где они были, образовалось быстро расширяющееся световое кольцо, в центре которого мы увидели стремительно удаляющееся вверх конусообразное красновато-желтое тело с двумя небольшими линиевидными хвостами по обоим бокам…

За следующие секунды три, максимум пять, летящий конус этот превратился в тающую в небесной глуби точку — и все… Исчез.

Световое кольцо меж тем, замедляя свой разбег, расширилось уже почти на полнеба и, изрядно побледнев, как бы зависло. Кроме него, мы увидели теперь в небе, несколько в стороне от вспышечного центра, мягко светящееся сиренево-серебристое облако. Постепенно размываясь в очертаниях, бледнея и растворяясь в темноте неба, красивое облако это провисело еще минут 15…

Вот и все, что мы видели. Онемели, не знали, что думать. Про картошку забыли. Пошли домой пришибленные… Спали оба тяжко, видели каледоскопические цветные кошмары. Проснулись: Максим с температурой и болью в животе, я — со странной болью пониже… Промучились дня полтора еще.

Из обитателей маленького приозерного поселка, где мы жили, на озере в этот вечер не был никто и, естественно, ничего не видел.

Но друзья из Тбилиси сообщили нам чуть позднее, что именно в этот вечер, в это самое время оттуда, из Тбилиси, несколько человек успели заметить большое НЛО вдалеке, быстро ушедшее в космическое пространство…

Все последующие расспросы мои, все консультации с научно-, технически- и военнокомпетентными людьми привели к пониманию, что это не мог быть снаряд, ракета или что-либо еще, сотворенное и запущенное в небо людскими руками. Ни спутник, ни зонд, ни лазер какой-нибудь, ни прожектор…

Зато все признаки совпадают с теми, которые описывают многие наблюдатели внезапных выпрыгов больших НЛО из глубоководных пространств: огромная скорость, полная беззвучность, более или менее длительный физический и физиологический следовой эффект…

То, что мы видели, — единичный факт, встающий в обширный ряд сходных; из глубоких вод из океанов, случается, взмывают в космос «летающие тарелки», и нередко бывает, что это не тарелки по форме, а как раз цилиндроидные или конусообразные тела, наподобие нами увиденного. Севан хоть и не океан, но вода очень глубокая, серьезная и загадочная — горное море, так его люди местные величают…

Итак, наш вывод-гипотеза: это был некий космический снаряд, пущенный Ими с Земли в Космос. И если так, то значит. Они здесь бывают или даже имеют постоянные места обитания, укрытия, базы. Были ли в конусоиде, который увидели мы с Максимом, Они сами или только Их корабль, аппарат — неведомо. То наиболее здравое и достоверное, что я успел доныне узнать о Них из свидетельств других, из уфологических фактов, собранных, в частности, Владимиром Ажажа, говорит о том, что Они бывают очень разными; но среди Них есть своего рода элита; существа технически гениальные, любознательные, в высшей степени деликатные и бережные — такие, какими и надлежит поскорей стать нам самим.

Поведение этих существ безупречно укладывается в логику Высшего Разума, исследующего нашу планету; все делается исключительно дальновидно, хотя, может быть, с Их точки зрения и небезошибочно.

Они (или точней: высшие из них..) стараются не нарушить здешнюю жизнь. Уклоняются от контактов с хозяевами планеты. Еще бы не уклоняться, хозяева-то еще те… Темные, жестокие аборигены, не научившиеся мирно общаться между собой, полные неукрощенных животных страстей и бредовых предрассудков.

При этом технически уже довольно продвинутые, опасно продвинутые — переразвито-недоразвитые, гениально-дебильные существа, владеющие ядерным оружием, умеющие запускать ракеты, но еще не обретшие навыка, основного для жизни разумной: воспринимать себя как Другого, а Другого как себя. Не имеющие единой иерархии ценностей и сколько- нибудь внятной вселенской стратегии.

Вступать с такими аборигенами в общение для высокоразумных этичных существ рискованно, да и самих аборигенов может сгубить — начнут, например, сдуру стрелять, как уже и бывало, — придется отвечать, усмирять. Иной вид жизни может оказаться биофизически разрушительным, одни вирусы чего стоят…

А изучать нас надо, следить надо… Совсем не показываясь, знаков не оставляя. Им это делать, как видно, не удается. Возможно, Они этого и хотят — быть пока вопросом для нас..

Еще раз повторю, что все эти рассуждения — гипотетические; но в свете того, что мы с сыном воочию видели и испытали, — как представляется нам, достаточно обоснованные.

До сих пор перед глазами моими эти ослепительные беззвучные вспышки и конус, стремительно уходящий в Космос…


вечерний вундеркинд

Искусники элиты и богемы
ко мне приходят как торговцы в храм,
неся свои расхристанные гены
и детский срам.
Все на виду: и судорога страха,
и стыд, как лихорадка на губе,
и горько-сладкая, как пережженный сахар,
любовь к себе,
и злоба змейская под маской лицедея.
(О, комплиментов ядовитый мед…)
От зависти лысея и седея,
душа гниет…
Идут лечиться духомафиози
(из тех, кому приспичило позлей),
и духопроститутки — те, что в позе
учителей
доводят клиентуру до оргазма.
Глаза у них молитвенно-пусты,
а речь проникновенно безобразна.
Поджав хвосты,
сползаются щенята-вундеркинды
облаять власть, проблемки обсудить,
излиться всласть…
Решился хоть один бы
себя забыть —
все расцвело бы с божеской подачи,
заколосился бы духовный хлеб,
но моцарты сегодня души прячут
в могильный склеп,
и хоть мозги тончайшего помола
и гениально варит котелок,
потусторонний мир другого пола —
их потолок.

Вот одни из высоколобых одиночек, лечившихся у меня. Я ему отчасти помог, но от нутряного фатального одиночества не уберег.

Н.Н., бывший вундер и повар но хобби
(ему удавались котлеты и борщ),
ко мне приходил избавляться от фобий,
он лифта боялся и всяческих порч.
Судьба поступила с ним, в общем, не строже,
чем с преобладающим большинством:
жена надоела, любовницей брошен,
 наука не кормит, проекты — на слом.
Был вежлив, подтянут и сух, как японец.
С поддержкой моей (гонорар — бутерброд)
от страхов избавился и от бессонниц,
а дальше наметился поворот.
И.Н., биохимик, великий маэстро
кислот нуклеиновых эт сетера,
науку забросив, крестился и вместо
газеты молитву читает с утра.
А вкусно пожить?.. В дополнение к нимбу —
расходы на женщин, детей и собак.
Маэстро с приятелем делает фирму
и свой небольшой, но устойчивый банк.
«Когда вещество торжествует над смыслом, —
толкует маэстро, котлету жуя, —
тогда и в соленом, и в сладком, и в кислом
единая горечь, и нет ни фуя.
Вот путь наш — стяжание духа святаго:
сперва попостись, а потом поговей.
Говядина есть несомненное благо,
но главное, благоговей..»
С котлетой покончив, и этим поступком
баланс обеспечив аминокислот,
маэстро к знакомым идет проституткам,
молитвы читает и псалмы поет.
А далее, выполнив все процедуры,
обряд завершив под изрядной балдой,
советует грешницам: дуры вы, дуры,
лечитесь от спида святою водой!
Тот вечер, когда он ушел,
был Вечером Века.
В нем гибла библиотека
открытий, которых еще не сделали.
Жить вкусно, жить обеспеченно,
жить честно, жить праведно,
Жить творчески, жить осмысленно —
уравнение не решалось.
Внезапно — цианистый калий…
Оставил записку:
Ребята, я понял, как жите,
но поздно. Простите. Задачу поставил.
Потомки, надеюсь, сумеют решить.

куда делся пролетарий всех стран

Спросим первого встречного; что для тебя важней — выживание человечества или твое собственное? — всечеловеческие проблемы или твои личные?..

Своя рубашка, конечно же. А вот понять, что своя рубашка (сына или внука..) может теперь зависеть и оттого, как себя чувствует австралиец, индус или эскимос, — это уж извините.

Самосознание человечества едва просыпается. Попыточно и обрывочно, далеко от действительности — точь-в-точь как первые попытки ребенка понять, что он такое

Маленький человек планеты Земля пока что не расположен воспринимать Большую Реальность Всепланетного Человечества.

Опустив многие причины, назову лишь одну: очевидное, видимое бессилие. Ну хорошо, допустим, я за все переживаю, все понимаю, знаю, что нужно делать, чтобы спасти и облагодетельствовать всех — толку-то что?.. Что дальше? На что я могу повлиять? Что изменить?

Я и у себя-то дома, в ближайшем моем мирке не могу управлять событиями, все происходит помимо меня, согласия моего не спрашивая.

Человек разобщенного мира бессилен что-либо сделать и для своего малого отечества, и для Человечества, от которых зависит как пассажир от самолета, которым не он управляет.

И человек безучастно отстраняется, а пилоты-политики дерутся в кабине…

Разобщенность, апатия и разобщенность….

Поиск силы соединения — двигатель всех малых и великих движений истории.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — главным из этих четырех магических слов было, конечно, не «пролетарии» (пролетарии это птицы такие, они пролетают — сказал мне один мальчик). Главным было «соединяйтесь», опьяняюще-понятное соединяйтесь, собравшее под знамена далеко не одних пролетариев, которых было не так много, как хотелось их непролетариям-идеологам и вождям.

Соединяйтесь! — взывали иудейские пророки и христианские провозвестники. Соединяйтесь! — кто только не призывал…

Сколько в истории было уже частных заявок на Всечеловечность, сколько их ныне действует, сколько предвидится?. А сколько завоевателей пыталось объединить мир силой оружия?

Все это были, говоря словами Тейяра де Шардена, пробные нащупывания — вылазки Бесчеловечности, еще не обретшей реальной опоры или обретшей ложные.

В поползновениях объединить людей сочеталась религиозно-идейная экспансия, военная и экономическая. Но ни Слово, ни Меч, ни Золото не могли противостоять силам разобщения, а напротив, на них в основном и работали.

Марксизм, подменивший Всечеловека пролетариатом, — только один из бредов в общеисторическом сумасшедшем доме; один из взвизгов ребенка Истины, выплескиваемого с каждой очередной грязной водой деспотии, подделывающейся под всечеловеческий идеал, так влекущий к себе чистую веру…

Предшествующие и свое поколения я назвал бы, без разжижения красок, поколениями банкротов всечеловеческого идеала.

Одна из наших с тобой задач. Друг мой, — без предвзятостей уяснить, что в этом идеале было искренним заблуждением или бредом, что злостной брехней, а что — зерном истины.

Всматриваясь в лабиринты наших блужданий, все ясней вижу, сколько в нас было и есть — будет и дальше?! — неосознанной слепоты, сколько непроработанности душевной и умственной. Как закономерно в этих потемках происходит попрание душ, с каким обеспеченным постоянством благородный порыв оседлывается корыстью, с каким смаком пустодушный подлец использует наивного энтузиаста. Хищник жиреет на пустырях сознания.

Совсем маленькой уже стала наша планетная коммуналочка, уже пукнуть нельзя, чтобы до каждого не донеслось. Всечеловечество уже есть — от него некуда деться, оно теперь наша жизненная среда на множестве уровней, от экономики до Интернета, от генов до языков.

Но Всечеловечества еще нет на решающем уровне — в самочувствии человека, в его мышлении и в отношениях между людьми.

Нет его — потому, что самотождеством человека, его чувством «мы» владеют маленькие временные общежития — не Дом, а каморки.

Человека крадут у Человечества его частные представительства — семьи, кланы, партии, государства, нации, религии, идеологии, футбольные клубы… Что угодно, только не Целое, не единственная настоящая Общность, которую все эти малые общи так хищно и так безнадежно жаждут собой подменить..

Воистину, враги Человека — его домашние.


норма сочувствия

..Освежим слово?..

Сочувствие — чувство вместе, совместное чувство — антагонист одиночества

Да, конечно! Когда сочувствие есть, особенно взаимное, в обе стороны — одиночества нет, одиночество уничтожается. От сочувствия до любви рукой подать… И все одинокие, как ни брыкались бы, ни отрицали эту потребность, всегда ищут сочувствия — чтобы чувствовал кто-нибудь вместе, как я…

А боятся больше всего сочувствия ложного, лицемерного, показного. Страшнейшее одиночество — когда лгут твоим чувствам.

В своем исследовании Страны Одиночества пытаюсь понять и то, откуда проистекают жестокость, садизм.

Долгие наблюдения над человеческим в животных и над звериным в людях привели к выводу, что мы, человеки, всем скопом взятые, являем собой выставку-продажу всех душевных задатков, когда-либо сотворенных Природой. Среди нас живут и скрытые (часто плохо скрытые!) змеи, и пауки, и крокодилы, и ящерицы, и рыбы, и раки, и всякие птицы, и Бог знает еще кто, не говоря уж о кошках, псах, лошадях, зайцах и прочих млекопитающих. Обезьяны тоже, конечно, имеются, но не факт, что все мы им родня.

Некоторые соответствия грубо-прозрачны.

У 10–12 процентов самок млекопитающих отсутствует родительский инстинкт, вместо любви к детенышам — равнодушие, а случается и агрессия, и каннибализм.

У людей примерно та же пропорция, но открыто проявляется из-за социальных табу лишь в минимальной степени. Тем не менее недомать или антимать, если выпала такая детенышу, как правило, находит возможность кинуть дитя или как-либо испортить ему жизнь.

Инстинкт убийства мышей распределяется между кошками неравномерно. У некоторых жестко наследствен, у большинства зависит в примерно равной мере и от наследственности, и от обучения, у третьих отсутствует.

Наилучшее распределение любого родового качества: гибкая середина с бахромой крайностей. В той же пропорции, с тем же веером интенсивностей распределяется охотничий инстинкт меж людьми.

Природа старается быть ко всему готовой, а текущая жизнь выбирает возможности.

Какие-то зачатки садизма у многих есть — способность, возможность испытывать удовольствие от мук другого существа. Наряду со способностью сочувствия и даже в какой-то двойственной связи с ней…

У опасно вооруженных хищников вид сохраняет себя приспособлениями, похожими на сочувствие; волк подставляет победившему сопернику самые уязвимые места, и тот, вместо того чтобы убить, мочится на поверженного. Побежденный кот падает на спину и истошно орет, вызывая рефлекторную остановку карающей десницы противника..

Разъяренного человека так не остановить.

Дети часто предаются мучительству. Терзают муху… Пауку-косиножке оторвали ножки и пустили по дорожке… Сожгли усы кошке..

Издеваются над толстым, нескладным, бьют слабого, тихого, робкого, травят несхожего лицом, цветом кожи, фамилией…

Подойдем, посмотрим внимательно.

Мучат по-разному, из разных побуждений.

Этот еще не научился чувствовать, не представляет, что другому существу может быть больно — еще не срабатывает эмоциональное эхо, недоразвито… Бессознательно полагает, что чувствует только он один, а все остальное как бы и не живое. Младенец тычет пальчиком в глаз матери — любопытно!..

А этот вот чувствует. У этого — наслаждение муками жертвы! — корчами — криками! — наслаждение властью мучать и убивать!

Внимательно смотрим: маленький палач вершит возмездие, он мстит мухе за то, что его унизили; сегодня муха — это отец, спьяну давший оплеуху, а завтра мухой будет мальчишка-очкарик из соседнего подъезда..

Такая мстительно-возместительная жестокость легко обобщается, переносится с одного существа на другое и часто имеет ксенофобское продолжение.

Есть и гаденыши, далее гады, мучающие просто ради физического удовольствия, сладострастия, кайфа. Палачи по призванию, садисты врожденные. Такое устройство, сигналы чужого ада подаются на рай, на свой.

Примерно два-три на сотню народа. Женщины в равной доле с мужчинами.

Маленькие дурачки пошли вместе с гаденышем на чердак и повесили на проволоке кота, ласкового, пушистого, кот долго бился, потом затих; дурачкам было и жалко, и интересно, а главное, стыдно друг перед другом и перед гаденышем показать дрожь. А потом разбежались, и всем, кроме гаденыша, стало муторно и захотелось быстрее забыть.

Один дурачок и вправду забыл и готов снова идти с гаденышем, другой не может забыть, но хорохорится и назло себе совершает новые жестокости, чтобы совсем задушить эхо, из которого происходит совесть.

А третий, едва добежав домой, дает себе клятву: никогда больше, спешит обратно, чтобы скорей снять кота. Но кот уже мертв, и он хоронит его и рыдает, а потом подбирает и выхаживает всех доходяг-животяг, кормит их защищает, никогда не охотится

Есть и те, кого уже изначально никакими силами к мучительству не склонить, Кто они?.. Почему готовы отдать все, тут же пожертвовать собой, чтобы оградить от мучений другое существо, слабое и беспомощное, даже не человека — щенка, цыпленка?..

Почему для них наслаждение — кормить, защищать беспомощных, кто приохотил?

Этого — добрый человек. А этого — никто, сам. Антисадист. Мстить не станет даже за смертельную обиду, хотя не трус и умеет драться. Приведет противника в состояние беспомощности и остановится, не добьет, — напротив, поднимет, и часто на свою голову..

Ничто и никто не поможет продвинуться к добру лишь существу, в котором единолично властвует зверь начисто лишенный способности сочувствия или с извращением этой способности на обратный знак.

Два-три из ста?..


жалость к червякам: это болезнь?

В ответ на одну из интернет-рассылок про одиночество получил такое письмо.

В.Л, по-моему, часто словом «одиночество» называют любую душевную или даже физическую боль. Любые душевные травмы и трудности переживаем как «меня не любят и никогда не полюбят»… Детски относим любой негатив в своей жизни, который беспомощны изменить, на счет того, что нам не хватает понимающих и любящих людей, божественных всемогущих родителей… Да, одиночество вызывает боль, в боль — одиночество!..

У меня же всю жизнь какой-то перевертыш этого одиночества боли: чувство вины перед одинокими, которых судьба обделила.

Вокруг меня их великое множество, и для общения они безошибочно выбирают в толпе именно меня… Рентгеновские аппараты у них в голове, что ли?..

Ничего особенного обычно не просят (ну денег чуть), просто общаются. Отбирают время и душевные силы, не более.

Но никак нельзя назвать этот отбор приятным: часто охватывает неодолимое отвращение — люди это обычно гнилые.

Не все несчастные противны, конечно, нет, но некоторые уж очень! — особенно грязные шлюхи и алкаши. После общения с ними ощущение, словно грязи наглоталась или наелась тухлятины, и как будто высосали тебя…

Они, допустим, не виноваты, что им так плохо, так одиноко, что они такие мерзкие…

Но и НЕ Я виновата, что им плохо и одиноко,

НЕ Я сделала их несчастными.

Откуда же во мне это чувство вины?.. Почему я ощущаю долг быть милосердной и возиться с отбросами общества, на которых никто и смотреть не хочет?..

Без меня мучаются они, с ними — мучаюсь я! Ничего не имею против вонючих пьяниц-бомжей, как не имею ничего против червяков, но ненавижу, когда они подходят ко мне близко. А отказать в общении не могу: жалею, сердце разрывается, боль от жалости невыносима. Боюсь таких человекочервяков больше, чем бандитов: у них надо мной страшная власть.

Стоит какому-нибудь такому сделать глаза брошенного котенка, и все — мне конец, я полностью перехожу в его распоряжение, подставляюсь и размякаю…

А ведь при заразительной жалости к себе у всех у них — махровое равнодушие ко мне и к моим страданиям. Никому и в голову не приходит, что мне может быть неприятно или некогда… И нуль благодарности, полный нуль!

Неуправляемая жалостливость поглотила мою личность и губит жизнь.

Долго встречалась с отвратным типом, который жить без меня не мог… Дружу с невезучими, без царя в голове, втягивающими меня в свои идиотские истории…

А рядом живут люди сильные, успешные, привлекательные, с которыми я хочу общаться, которые нравятся мне и которым нравлюсь я.

Но словно какая-то невидимая сила отводит от них мою душу и направляет в сторону отвратных несчастненьких.

Если же пытаюсь общаться с теми, кто мне симпатичен, внутри крик: «На кого тратишь время, когда вокруг столько нуждающихся?.. Не имеешь права жить в свое удовольствие, пока на земле хоть один несчастный остался, пока в Африке дети голодают!..»

Какая-то чушь. Самонасилие. Или болезнь?..

Не могу ни в какой литературе найти внятных сведений по этому поводу. «Вы никому ничего не должны»… Да знаю, что не должна, но чувствую по-другому!

Что делать с этим? Алена.


Ответ.

Алена, я подписался бы подо многими строками вашего письма. Я тоже не могу получать удовольствие от жизни во всей возможной полноте, зная, сколько на земле несчастий, а забывать об этом не получается. Тоже знаю, что никому ничего не должен (в том числе и себе), а чувствую по-другому.

В чем только не подозревал себя: в тщеславии, в нарциссическом желании играть роль благодетеля, вершителя судеб, замбога, в лицемерии, в трусости, в конформизме, в ханжестве, в мазохизме, в нездоровой зависимости от своего занятия… Все это, наверное, есть, понемногу или помногу, но исчерпывающего объяснения: почему знаю, что никому не должен, а чувствую, что должен, и делаю, — не дает.

Можете возразить: вы-то как раз должны заниматься обиженными судьбой, слабыми и несчастными со всеми их мерзостями и неблагодарностью, это ваша обязанность, врачебный долг, клятву Гиппократа давали.

Так-то оно так, долг, но в границах разума, не стану их обрисовывать, скучно — в границах, которые сумасшедшая, наглая, подлая жизнь нарушает и с глазами брошенного котенка творит беспредел, хорошо вам знакомый.

Никто не обязан утешать дураков и благотворительствовать паразитам-халявщикам. Никто ни по какой клятве не должен поить кровью своей души душесосов-вампиров, которые ни на что, кроме процветания своего вампиризма, питание это не употребляют.

Мы отдаем себя всего более потому, что к этому расположены, потому что такие — из племени доноров. Великий древний инстинкт, выпавший по генам, что-то вроде программы, вставленной в жесткий диск души.

«Мирами правит жалость», — сказал поэт. Воистину так жалость жизни сильной и развитой к жизни слабой, беспомощной — духовный стержень существования, на нем держится все.

Жизнь устроена противовесно: на всякий закон есть противозакон, на всякий принцип — противопринцип. Жалость есть противозакон закону выживания сильнейших, казалось бы, единоправно властвующему во Вселенной.

Нет, не единоправно! — Потому что всякая сила начинается со слабости и кончается ею же.

Потому что и слабейшие, и мерзейшие нужны Жизни-в-целом.

Ваше замечание, что любая боль пробуждает чувство одиночества, абсолютно верно.

И позывные одиночества, позывные боли, исходящие от любого живого существа, с некоей обеспеченной вероятностью находят живой приемник, настроенный на эту волну.

Мы с вами и есть такие приемники.

«Спокойная совесть — изобретение дьявола», — сказал Альберт Швейцер. Да, и толкает пользоваться этим изобретением как раз неосмысленное чувство вины и неуправляемая инстинктивная жалостливость!..

В отдаче душевного тепла, времени, сил, дарования и всего остального должно быть как можно меньше неосознанной зависимости с ее автоматизмом вины и как можно больше понимания и свободы. Тогда жалость освободится от темной виноватости, тогда обретет соразмерность и с сердцем, и с разумом, и станет свобод- g но дарящим себя состраданием.

не уходи Дарящий
не уходи продлись
приникни еще
приникни
Озаривший не уходи
свет твой пронзает
а тьма обнимает
смыкает веки
не уходи
приникни
приникни

возлюби дальнего

Ты не знаешь, что ты Всечеловек, что завтра ты станешь Всечеловечеством, а оно тобою?

Узнай: твой потомок — может быть, уже внук или даже дочь или сын — будет иметь другой цвет кожи, другой разрез глаз — и другие чувства, другой язык, другое мышление.

Ты еще одиночка среди толпы одиночек?

Всечеловечество тобою еще не принято?

Принято?..

Но оно-то тебя пока что не приняло.

Не осознало ни тебя, ни себя.

Ты говоришь на своем языке, а оно на своих, несть им числа. Единого языка у людей нет — и не потому, что это невозможно, а потому, что люди этого пока не хотят: не понимают нужды.

Неужто постигнет нас участь Содома и Гоморры или строителей вавилонской башни?..

Неужто не поймем, что заповедь «возлюби ближнего» читается как «возлюби дальнего»?

(Нагорная проповедь Христа сразу взмахнула до «возлюби врага» — невыполнимая пока на земле, несовместимая с сегодняшним человеком, космическая сверхзадача — просьба о любви самого Бога…)

Если даже Всечеловек — всего лишь утопия, если люди на деле способны лишь к недоверчивому временному сосуществованию, если обречены отчуждаться и разбегаться, как галактики, гонимые космическими ветрами, — идеал Братства и Божеской Любви будет жить как благодарная память о трагически бесполезных усилиях лучших из предков, как завещание тем Иным, которые придут после нас..

Родитель-Творец смотрит на свое незаконченное творение… Чадо выскакивает из колыбельки, пачкается, грязнит все вокруг, болеет, бредит, орет вовсе не благим матом… Знает три слова: «пусти», «покажи» и «дай»…

— и каждый раз на закате вдали
проплывают горящие корабли,
и под божьим
лучистобезжалостным оком
дрожат паруса полыхающих окон…
А наверху Господин Океан,
беспробудно огромен,
торжественно пьян,
с собою самим завершая сражение,
устраивает облакам всесожжение,
и силы последние напрягли
судьбы горящие корабли…
Окстись! — это просто дома как наш,
и в каждом свой пьяненький экипаж
под божьим лучистобезжалостным оком
 спастись надеется ненароком…

Дитя мое, — шепчет беззвучно Родитель — я тебе все объясню, все доверю, но наберись терпения… У тебя развиты мышцы, и даже слишком, того гляди шею свернешь — но ум еще не готов, глаза и уши не дооткрылись…

Ты поймешь меня, когда ясно увидишь себя. А чтобы скорее и не так больно — прошу верь мне, верь мне, а не своим домыслам обо мне… Ты еще не можешь меня понять и увидеть, поэтому и прошу просто верь и люби меня, — хоть и не понимаешь, — прощу тебя о любви..


седьмая фуга
рисунки на шуме жизни


Мое знание пессимистично, моя вера оптимистична.

Альберт Швейцер


Приснилось, что я рисую,
рисую себя на шуме,
на шуме… Провел косую
прямую — и вышел в джунгли.
На тропку глухую вышел
и двигаюсь дальше, дальше,
а шум за спиною дышит,
и плачет шакал, и кашель
пантеры, и смех гиены
рисуют меня,
пришельца,
и шелест
змеи…
Мгновенный
озноб.
На поляне Швейцер.
Узнал его сразу,
раньше,
чем вспомнил,
что сплю,
а вспомнив,
забыл…
(Если кто-то нянчит
заблудшие души скромных
земных докторов, он должен
был сон мой прервать на этом.)


..Узнал по внезапной дрожи
и разнице с тем портретом,
который забыл — а руки
такие же, по-крестьянски
мосластые, ткали звуки,
рисующие в пространстве
узор тишины…
— Подайте, прошу вас, скальпель…
Все, поздно… Стоять напрасно
не стоит, у вас не Альпы
швейцарские, здесь опасно,
пойдемте. Вы мне приснились,
я ждал, но вы опоздали.
(Стемнело).

Вы изменились,
вы тоже кого-то ждали?..
Не надо, не отвечайте,
я понял. Во сне вольготней
молчать.
(Мы пошли).

Зачатье мое было в день субботний,
когда Господь отдыхает.
Обилие винограда
в тот год залило грехами
Эльзас мой. Природа рада
и солнцу, я тьме, но люди
чудовищ ночных боятся
и выгоду ищут в чуде.
А я так любил
смеяться сызмальства, что чуть из школы
не выгнали, и рубаху
порвал, и купался голым…
Таким и приснился Баху,
он спал неудобной позе…
Пока меня не позвали,
я жил, как и вы, в гипнозе,
с заклеенными глазами.
А здесь зажигаю лампу
и вижу — вижу сквозь стены
слепые зрачки сомнамбул,
забытых детей Вселенной,
израненных, друг на друга
рычащих, веселых, страшных…
Пойдемте, Седьмая фуга
излечит от рукопашных…
Я равен любому зверю
и знанье мое убого,
но, скальпель вонзая, верю
что я заменяю Бога, —
иначе нельзя иначе
рука задрожит т дьявол
меня мясником назначит,
и кровь из аорты — на пол…
Стоп-кадр. Две осы прогрызли
две надписи на мольберте:


О, истина — это жестоко,
мы вынуть его не осмелились…
Скрывайте, прошу вас, жалость,
она порождает ненависть.
Безумие смертью лечится,
когда сожжена личина…
Дитя мое, человечество,
неужели неизлечимо?

Что может означать такой поворот жизни?.. Человеку за тридцать, эльзасец, живет в сытой Европе, известный миру ученый, профессор теологии и философии, к тому же прекрасный музыкант-органист и музыковед-баховед преуспевает и процветает, вполне обеспечен, здоров, жизнерадостен, счастлив..

И вдруг идет учиться на врача. С самых азов. Анатомия, физиология. Клиника, хирургия…

А дальше сам себя отправляет работать доктором в Центральную Африку, в Ламбарене, в жарко-сырую джунглевую глухомань, к чернокожим аборигенам, которых косили тропические болезни, нищета и невежество. Они не знали иной помощи, кроме как от своих колдунов, и Швейцера почитали за колдуна приезжего, белого, сильного и доброго.

С нуля строит госпиталь. Оборудует, оснащает, расширяет масштаб, улучшает качество помощи. Врачует и оперирует, лечит людей и зверей. Привлекает и обучает сотрудников. Беспрерывно учится сам. Рабочий день — двадцать часов. Ночами пишет. Не забывает о музыке — играет на завезенном пианино, вчитывается в любимые баховские партитуры…

Средства на госпитальное строительство и лекарства собирает концертными гастролями по Европе — играет на органе, играет чудесно,

Нравственный гений. Немного их: доктор Гааз, мать Тереза, Ганди, Экзюпери, Корчак, Сахаров. Швейцер в этом ряду — мыслитель-практик, соединитель Вечности и Человечности.

Особое счастье, Друг мой, прикоснуться к его жизни — в толк взять, что Всечеловек на земле возможен, Всечеловек — да, это Он!

Читая Швейцера и о Швейцере, словно дышишь озоном, расправляется грудь.

Вот чье одиночество я назвал бы Белым с большой буквы. Одиночество благодатное, одаривающее светом больные одинокие жизни. Одиночество богатыря духа, атлета, неподъемную ношу несущего…

Все ладно в нем было, все целесообразно. Конституция стайера жизненной дистанции: крепко сколоченный крупноносый усатый дядька, с годами превратившийся в кряжистого, загорелого, сурово-веселого деда. Густая всклокоченная шевелюра, долго седевшая. По шевелюре этой одна девушка спутала его с Эйнштейном, тоже Альбертом, попросила вместо Эйнштейна автограф дать, и Швейцер не отказал, воспользовался случаем пошутить.

Два великих Альберта дружили; виделись редко, зато метко, вместе музицировали, один на скрипке, другой на клавишах.

Один дал миру формулу физической относительности, другой — формулу этического абсолюта: уважение к жизни.

(Точный перевод немецкого Ehrfurcht должен быть словом, переходным между благоговейным поклонением святыне и уважением, скажем, к учителю или родителю…)

Мощные нежные руки музыканта, рабочего и врача. Под кустистыми бровями глубокие светлые пронзительные глаза, похожие на глаза Льва Толстого, но покрупней. (Толстого любил и чтил, считал своим жизнеучителем.)

Удивительно сознавать, что я младший его коллега и современник: в 1961 году доктор Швейцер еще работал, а я уже начинал..

Обитель Швейцера — хорошее место для отдыха в путешествии по Стране Одиночества; здесь, Друг мой, и сделаем временную остановку. Что надобно на привале? Согреться и закусить. Отдохнуть. Слегка выпить тоже не грех.

Счастье движется по кругу
пенной чашей. Не поймать,
только молча принимать
и дарить друг другу…
Пей! — Не все ли нам равно,
чье вино нас опьяняет,
кто цветок в пути роняет,
 кто растит зерно?
Счастье движется по кругу,
прямиком его не взять,
торопись же оказать
тайную услугу…
И придет из чьих-то рук
в миг, когда не ждешь-не чаешь,
 благодарственная чаша,
и сомкнется круг.

Когда вечером на привале нисходит ночь, хорошо, если небо над головой звездное. Даже если одна лишь звездочка промерцается сквозь пелену облаков, уже хорошо. А если завеса плотная, хорошо вспомнить, что звезды есть и что солнце — одна из них, ближайшая к нам.

Стихотворение-эпилог посвящаю другу, с которым мы часто вместе смотрели в ночное небо. Люди мы разные, а инициалы одинаковые, бывает…

В.Л.

Вселенная горит.
Агония огня
рождает сонмы солнц
и бешенство небес.
Я думал: ну и что ж,
решают без меня,
я тихий вскрик во мгле,
я пепел, я исчез…
Сородичи рычат и гадят на цветы,
кругом утробный гул и обезьяний смех.
Кому какая блажь, что сгинем я и ты?
На чем испечь пирог соединенья всех,
когда и у святых нет власти над собой?
 Непостижима жизнь,
неумолима смерть,
а искру над костром,
что мы зовем судьбой,
нельзя ни уловить,
ни даже рассмотреть…
Все так — ты говорил — и я ползу как тля,
не ведая куда, среди паучьих гнезд…
Но чересчур глупа красавица Земля,
чтоб я поверить мог
в незаселенность звезд.
Мы в мире не одни.
Бессмысленно гадать,
чей глаз глядит сквозь мрак
на наш ночной содом,
но если видит он —
не может не страдать,
не может не любить,
не мучиться стыдом…
Вселенная горит. В агонии огня
смеются сонмы солнц, и каждое кричит,
что не окончен мир, что мы ему родня,
и чей-то капилляр
тобой кровоточит…
Врачующий мой Друг,
не вспомнить, сколько раз
в отчаянье, в тоске, в крысиной беготне
ты бельма удалял с моих потухших глаз
лишь бедствием своим и мыслью обо мне.
А я опять тупел, и гас, и снова лгал
тебе, что я живу, себе — что смысла нет…
А ты, едва дыша, ты звезды зажигал
над головой моей, ты возвращал мне свет
и умирал опять…
Огарки двух свечей
сливали свой огонь и превращали в звук…
И кто-то Третий — там, за далями ночей,
настраивал струну, не отнимая рук…
Мы в мире не одни.
Вселенная плывет
сквозь мрак и пустоту…
и как ни назови,
нас Кто-то угадал…
Вселенная живет,
Вселенная летит
со скоростью любви.
* * *

Страница издателя
Владимир Леви

в серии «Азбука здравомыслиЯ»

издательства «Метафора» вышли книги

• ПРИРУЧЕНИЕ СТРАХА

Тем, кому надоело бояться: самоучитель уверенности. Техники устранения страха.

• ТРАВМАТОЛОГИЯ ЛЮБВИ

Лечебник любовных травм.

• ВАГОН УДАЧИ

Начала фортунологии: как подписать договор со своей судьбой

• СЕМЕЙНЫЕ ВОЙНЫ

Как сохранять любовь и взаимопонимание в семье. Как разрешать противоречия и конфликты.

• БЛИЖЕ К ТЕЛУ

семьдесят приглашений в хорошее самочувствие

Самоучитель душевного и телесного здоровья, тонуса и жизнестойкости. Практическое ядро — тонопластика, оригинальная система доктора Леви.

• АЗБУКА ЗДРАВОМЫСЛИЯ

подарочное издание, пять книг в одной:

«Приручение страха», «Вагон удачи», «Травматология любви», «Семейные войны», «Ближе к телу»

• ЛЕКАРСТВО ОТ ЛЕНИ

Как одолеть лень? Ответ: поладить с собой. Не насилием, а умом. Тридцать три проверенных лекарства от лени детей и взрослых. Тонус, собранность, воля — прямо со страниц книги.


Владимир Леви

в серии «Конкретная психология» вышли книги

• КУДА ЖИТЬ?

Связка ключей к освобождению от всевозможных зависимостей: алкогольной, любовной, табачной, пищевой, оценочной, игровой… К настоящей свободе — внутренней. К смыслу жизни. Энциклопедия отвычек и полезных привычек.

• НОВЫЙ НЕСТАНДАРТНЫЙ РЕБЕНОК ИЛИ КАК ВОСПИТЫВАТЬ РОДИТЕЛЕЙ

Как уберечь, как вывести ка жизненную дорогу?. Как помочь стать счастливым?.. Вы узнаете, как дети делаются хорошими, несмотря на воспитание, и как вырасти вместе с ребенком.

• ИСКУССТВО БЫТЬ ДРУГИМ

Как научиться чувствовать человека, воспринимать таким, каков есть, постигать его внутренний мир и предвидеть поведение. завоевать доверие и любовь. Как обрести уверенность, стать победителем в жизни.

• НАЕМНЫЙ БОГ

Не только о гипнозе. Книга раскрывает тайны воздействия человека на человека, природу внушения и гипноза, психологию веры, зависимости и власти.

• ОШИБКИ ЗДОРОВЬЯ

О том, как ошибки души и тела исправлять и предупреждать. Книга о вкусной и здоровой жизни.

* * *



Примечания

1

Этот абзац и далее намеренно совпадают в большей степени с текстом из книги "Нестандартный ребенок", но с важными новыми вкраплениями.

(обратно)

2

Из книги Анри Труайя «Александр Пушкин» М. (Эксмо, 2004)

(обратно)

Оглавление

  • Вселенная одиночества
  • Одиночество и детство
  • Молекулы одиночества
  • Солнечный удар
  • Удержание от небытия
  • Дитя мое человечество
  • *** Примечания ***