Двухголовая химера (fb2)


Настройки текста:



Хелег Харт Двухголовая химера

Глава 11 Смерть — вечна

Её смех звенит совсем рядом. Вокруг вздымается лес безупречно чистых зеркал, в которых я не отражаюсь, а потому вижу только вложенную саму в себя бесконечность. Где-то среди этих пространств-обманок прячется озорная девчонка, чей голос я слышу, но не могу определить направление, она словно повсюду и нигде.

Я ещё чувствую тепло её руки. Оно исчезает — словно последний выдох, который только что покинул лёгкие.

Мой кулак обрушивается на ближайшее зеркало, и звон заполняет мир. Осколки разлетаются во все стороны, фальшивая беспредельность рушится на глазах. На моих руках проявляются глубокие порезы. Тяжёлые красные капли срываются вниз, на лету превращаясь в воду, которая утекает, утекает, утекает…

Впереди виднеется женский силуэт, и всё вокруг него распадается на части. Горы, леса, моря и солнце оплывают, ломаются, теряют очертания, вселенная, утратившая самую свою суть, гибнет, на глазах превращаясь в гротескное месиво форм и цветов. В этом абсурде, где ничто не в состоянии просуществовать дольше мгновения, одна Она остаётся прежней. Та, что стоит передо мной. Одна Она — яркая, отчётливая, понятная. Родная. Остров осмысленности и покоя посреди океана агонизирующего хаоса.

Она стоит спиной и ждёт, когда я снова её коснусь. Как перед тем, когда мы вместе прыгнули в пропасть, и её рука выскользнула из моей…

Я тянусь вперёд. Её плечи ссутулены, голова опущена — Она давно устала ждать. Нечто странное мерещится мне в её облике, но я тоже слишком устал без неё. Словно нас разделяет целая вечность.

Моя рука касается её пальцев — холодных, как лёд. Она оборачивается.

— Привет, безымянный, — говорит не-Лина. — Вот и ты наконец.

Её взгляд потухший, усталый, но где-то в глубине бесцветных глаз теплится огонёк интереса.

— Кто ты? — спрашиваю я, отпрянув. — Где Лина?

— Зови меня Малика, — шелестит Она с улыбкой. — Ты должен пойти со мной.

— Но я не могу, — отвечаю я, сам не зная почему.

— Ты должен. Если не ты, то другие пойдут. И это будет неправильно.

Её голос тих и приятен, его хочется слушать бесконечно. Но почему же она так холодна?..

И вдруг до меня доходит:

— Я уже видел тебя.

— И ты сбежал. Но пока не поздно — идём. Ты — ошибка, — глаза Малики наполняются сожалением.

— Я не могу пойти с тобой. Меня ждут, — невпопад бормочут мои губы.

Она понимающе улыбается.

— Я всё равно заполучу тебя, так или иначе.

— У меня нет выбора?

— Есть. И ты его сделал, — тяжкий вздох.

Её глаза на мгновение затуманиваются печалью — и снова проясняются.

— До встречи, безымянный, — её губы мимолётно касаются моих, оставив на них обжигающий холод. — Я буду ждать.

И наступает покой.


Мои уши уловили звук, по которому скучали долгое время, но я никак не мог его узнать. Отупение, овладевшее мной, достигло масштабов гениальности. Я мог слышать и дышать, но был настолько этим удивлён, что испугался. Подумал: «Это что, я всё ещё жив?!»

Но потом разум вернулся — рывком, словно с разбегу. Я вдруг осознал, что нахожусь внутри саднящего мешка с костями, побывавшего как минимум в мясорубке. И этот мешок — моё тело. Болели зубы, язык, глаза, а под веки словно песка насыпали. Желудок, скрученный в тугой комок, так и норовил выпрыгнуть наружу или хотя бы вывернуться наизнанку. Учитывая всё это, я скорее воскрес, чем проснулся. Радоваться не хватало сил, но какое же это было блаженство — слышать, как ветер шумит кронами деревьев!

Я попытался приподняться и тут же со стоном упал, потому что мир перед глазами вращался волчком. Всё, что успел захватить мой затуманенный взгляд — ночное небо и отсвет костра, потрескивающего рядом.

— Очнулся? — надо мной нависла тень. — Как себя чувствуешь?

— Как труп, — промямлил я.

— Ты был при смерти. Дважды переставал дышать. Мы еле тебя вытащили.

— Сколько меня не было?..

— Примерно шесть дней. После того, как ты чуть не вскипятил нас вместе с озером, мы ещё долго шли по пещерам.

Только теперь я понял, что надо мной стоит Рэн.

— А Кир?

— Нормально. Тебе досталось больше всех. А мы по незнанию потом ещё и отравились все… Мы с гномом легче перенесли, а тебя это чуть не добило. Тебе бы и сейчас лучше поспать.

Меня затрясло — то ли от холода, то ли от слабости.

— Пить, — только и вымолвил я.

К моим губам поднесли мехи, и внутрь потекла прохладная жидкость. Чистая, свежая вода. Каждый глоток приносил облегчение и тупую боль в животе. Я почувствовал, что теряю сознание.

— Лину… Лину нашли? — пробормотал я, уже проваливаясь в забытьё.

— Спи, — ответил Рэн, словно из другого мира. — Потом поговорим.


Поутру меня разбудили птахи, на разные лады щебечущие и свистящие над головой. По сравнению с прошлым пробуждением стало намного легче. По крайней мере боль уже не замутняла восприятие, а запах жареного мяса, плывущий вокруг, не вызывал приступов тошноты. Я даже смог сесть.

Надо мной нависала крыша шалаша — небольшого, только чтобы защитить от дождя и ветра. Из него открывался чудесный вид: небольшая полянка под сенью раскидистых деревьев, чуть подальше — выпуклый зелёный склон, похожий на живот толстяка-великана, а ещё дальше высилась цепь заснеженных пиков.

На этот раз рядом оказался Кир. Он сидел на чурке у тлеющего кострища и остриём моего меча что-то вырезал из деревяшки. Рэна было не видно.

Я покряхтел — чуть громче, чем требовалось.

— О, ну надо же кто у нас глазки открыл! — Гном тут же бросил своё занятие и подошёл ко мне. — Наотдыхался наконец?

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал я, щурясь спросонья. — Где Рэн?

— Вроде бы пошёл набрать дров и поохотиться. Как самочувствие-то?

— Жить буду. Расскажи лучше, что произошло.

— Хоть поешь сначала, — Кир снял с остывающего костра жареную рыбину, насаженную на палку, и протянул мне. — Вот, налетай. На этот раз не ядовитая.

При виде еды меня настиг рвотный позыв, но вслед за ним дал о себе знать и голод.

Я взял угощение здоровой рукой — вторая была все ещё плотно перетянута повязкой и плохо слушалась.

— Я буду есть, а ты — рассказывать.

— С какого момента?

— Да прямо с того, где мы смылись от той здоровенной химеры.

Кир, хмыкнув, вернулся к вырезанию ложки из сучка и начал рассказывать. Я почти не прерывал, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Выяснилось следующее.

После того, как нас вынесло течением из той затопленной пещеры, поток довольно долго нёс всю нашу компанию по тоннелю без берегов. Моё вяло барахтающееся тело держал на плаву Кир. Ему сильно мешали мои мечи: один я стиснул в руке, а другой, будучи замагниченным с первым, волочился за нами следом по дну. Гном утверждал, что уже намеревался бросить меня, когда тоннель расширился и обмелел — дальше по нему можно было идти, хоть и по пояс в воде. Так наша компания и добралась до притока этой подземной реки, почти пересохшего, но успевшего пробить себе широкий проход в скале. Передохнув, мои спутники решили идти вверх по руслу притока — потому что спускаться уже никому не хотелось.

…В этом месте рассказа из зарослей появился Рэн, с самодельным луком в одной руке и подстреленным длиннолапым зайцем — в другой. Пуэри поприветствовал меня странным движением руки, сел рядом и молча занялся своей добычей. В разговоре, который вёлся на Локуэле, он пока поучаствовать не мог.

Почти день они с Киром шли вверх по притоку. Меня волочили на себе попеременно. Ручей вывел их к большой глубокой луже, где Рэну удалось поймать несколько рыбин. Не разводя огня, добычу разделали и съели — и даже меня накормить не забыли. Спустя полчаса пуэри вывернуло наизнанку, и тот начал на жестах объяснять Киру, что нужно засунуть два пальца в рот: рыба оказалась ядовитой. От этого у меня и начались бред и лихорадка, которые не прекращались ещё пару дней.

Пришлось двигаться дальше на голодный желудок. Склон становился всё круче, а сил оставалось всё меньше. Медленно, но верно охотник и копатель тащили меня по извилистой пещере ещё день, а потом ещё полдня. За это время я дважды пытался умереть, но благодаря знаниям Рэна меня оба раза откачали. Даже Кир удивился моей живучести, сказал: «Таких тяжёлых больных у нас добивать принято, потому что всё равно уже не жильцы». Я тут же горячо поблагодарил его за то, что не добил.

Тем более что второй раз меня спасали уже почти на поверхности, чувствуя свежий воздух. Вода вывела нас в долину, когда солнце уже почти скрылось за горными вершинами. Кое-как наевшись найденной поблизости дикой малиной, мои спутники завалились спать, а наутро донесли меня до этого места и разбили лагерь. На свежей воде и нормальной еде я пошёл на поправку уже на следующий день.

— Так что это за долина, Кир? — спросил я, доставая изо рта рыбьи кости. — Где именно мы находимся?

Гном задумчиво оглядел заснеженные пики.

— Не знаю точно. Где-то в глубине Тингар. Ходили слухи, что где-то на северо-западе от Небесного Пика есть долина, в которую очень трудно попасть. Перевалы закрыты снегом восемь месяцев в году и находятся высоко. Укромная — так она у нас называется. Если это — не она, то вообще не знаю, где мы.

— Люди здесь есть?

— Мы пока не видели. Зато зверья полно, птиц. Буйволы есть, дикие лошади по лугам носятся. Тут можно неплохо устроиться. Долина вытянута с юго-запада на север-восток, на глаз скажу, лиг под десять в длину и в среднем около двух в ширину. Есть где развернуться.

— А куда мы попадём, если двинемся прямо на запад?

— В Чернотопье… — пожал плечами гном и тут же встрепенулся: — Постой! Куда это ты собрался на запад?

Я помолчал, дожёвывая последний кусочек рыбы.

— В Лотор. Лину забрали Меритари, я почти уверен. Надо её вызволить.

Кир даже в лице переменился.

— Сдурел, длинный? Это же Меритари. Не ты ли говорил, что они вас собираются заживо сжечь? Да там ведь война уже небось в самом разгаре! Надо не туда бежать, а оттуда!

Челюсти у меня стиснулись сами собой.

— Не хочешь — не иди. — выдавил я сквозь зубы. — А я Лину бросать не собираюсь.

Гном, уловив непререкаемость тона, замолчал и насупился. Было видно, как ему хочется высказаться на тему моих умственных способностей. Я даже приготовил парочку хлёстких фразочек, чтобы ответить ему, но гном почему-то смолчал.

— Так и знал ведь, — пробормотал он в бороду, ожесточённо пуская свою поделку на стружку. — Ну ведь так и знал…

— О чём вы поспорили? — подал голос ничего не понимающий Рэн.

— Выбираем дальнейшее направление, — буркнул я. — Слушай, как вы вообще общались с Киром без меня?

Пуэри усмехнулся.

— Жестами, рисунками, звуками. Как только не изгалялись. Но ничего, в итоге насобачились немного. Он даже стал учить меня вашему Локуэлу, — и в доказательство этого охотник вскинул руку и радостно выкрикнул на всеобщем: — Жопа!

Я медленно повернулся к Киру. Тот, скорчив донельзя сосредоточеннную мину, делал вид, что занят своей заготовкой и ничего не слышит.

— И что это слово означает, он тебе сказал? — невозмутимо спросил я пуэри.

Гном поспешно вскочил и направился вниз по склону. Рэн, заподозрив неладное, стёр улыбку с лица, но всё же ответил:

— Сказал, что это приветствие у людей.

Я, с трудом сдерживая смех, вздохнул. Сто два года коротышке, сто два года…

— Что-то не так? — пуэри недоумевал всё больше.

— Почти всё так, — кивнул я. — Только это не людское приветствие, а скорее гномское. И чтобы уж совсем правильно было, нужно в конце добавлять: «бородатая». Так уважительнее получается. Запомнишь?

— Жопа бородатая, — тщательно выговорил Рэн на Локуэле. — Да, запомнил.

— А ещё чему-нибудь он тебя научил?

— Могу связать пару слов. У вас странные языковые правила, но их всё равно меньше, чем у нас. Нужно больше практики, и тогда, думаю, за пару неделек уже смогу худо-бедно объясняться.

— Про практику — это точно. С этим мы тебе можем помочь. Например, ты можешь завтра с этим приветствием обратиться к Киру с утра — для закрепления.

— Ага. Так вы определились с направлением?

— Да, — решительно ответил я. — Едем на запад, в столицу Либрии, Лотор. Вызволять Лину.

— Ты уверен, что она там?

— Почти. А что?

Пуэри пожал плечами.

— Мы знаем только, что её встретили, даже не знаем, кто именно. Мало ли куда они могли пойти.

Этим замечанием он попал в десятку. Мои догадки строились по сути ни на чём — мне просто нужно было хоть куда-то двигаться, чтобы оправдаться в собственных глазах. Но если мы пойдём на запад — не получится ли, что мы пойдём не в ту сторону?

— В любом случае, нужно откуда-то начать. Там будет видно, — вот и всё, что я мог ответить.

Рэн только кивнул, подвесил выпотрошенного зайца на ветке, подхватил лук и ушёл вниз по склону.

Оставшись в одиночестве, я первым делом размотал повязку на запястье и оглядел порез. Выглядел он жутко — рану долгое время нечем было промыть, поэтому она начала подгнивать. Видимо, как только мы оказались на воздухе, парни это обнаружили, и им не оставалось ничего, кроме как срезать самые пострадавшие участки плоти, чтобы зараза не пошла дальше. Это меня спасло, но на руку теперь было страшно смотреть, а три пальца из пяти почти не слушались.

К счастью, пока я валялся без сознания, мои энергетические запасы успели изрядно восстановиться. Как раз хватило на заклинание вита-магии. Оно ослабило тело пуще прежнего, но зато руку удалось спасти — пальцы зашевелились и снова могли держать меч.

Пошатываясь, я добрёл до ближайшего дерева и, опёршись на него, окинул взглядом окрестности. Из шалаша этого увидеть было нельзя, но вид из лагеря открывался великолепный.

Слева на склонах гор шевелюрой топорщился хвойный лес. Долина тянулась оттуда и мягким изгибом уходила направо, да так далеко, что окончание её терялось за увиденной мной ранее горной грядой. Вдалеке, в самом широком месте, луга превращали ландшафт в подобие застывших зелёных волн. Между холмами текла речушка, на самой грани видимости между ними виднелся краешек крупного водоёма. Прямо передо мной же раскинулись заросли — невысокие лиственные деревья, перемежающиеся буйным кустарником. Дикий, прекрасный уголок — и, наконец-то, нет стен и потолка.

Только теперь, выбравшись наружу, я осознал, как это трагично — смириться с тем, что никогда больше не увидишь небо. Ведь подумать только: я мог умереть там, внизу, в этой хищной вековой темноте, сломленный и потерянный. И кто бы вспомнил обо мне? Я мог умереть на самом пороге спасения, когда вдалеке уже брезжил дневной свет, но так бы больше его и не увидел. Разве с такой участью можно смириться?

А я смирился. Там, внизу. Стоило лишь сказать: «Ты скоро умрёшь», и я с готовностью согласился.

Маленький, жалкий человечек.

Заблудился в самом себе, словно в трёх соснах.

Хорошо, что Кир с Рэном не смирились. Пока я жалел себя, они искали выход. Пока я готовился к смерти, они хотели жить. Поэтому когда я, сложив лапки, расслабленно умирал, они тащили меня, идиота, на своём горбу. Отчаянный копатель-одиночка и пуэри, предположительно последний в своём роде, рисковали своими жизнями ради моей.

Боги, ну и стыдобища. Хоть бы сквозь землю провалиться, что ли…

Я вздохнул грудью и тут же поморщился от ещё не отступившей до конца боли. Именно эта боль прервала мои досадливые размышления и вернула к реальности.

Между каменных глыб Тингар плыли, цепляясь за склоны боками, неторопливые облака. Свет солнца пронзал их, падал на тянущуюся ему навстречу зелень, сверкал на воде. На водопой к берегу ручья вышло стадо диких коз. Неподалёку, за подлеском, слышалось мычание оленя. Словно одуревшие от счастья, пели птицы.

Жизнь в Укромной долине била ключом, а у меня внутри словно выстрелил гейзер. Нужно было лишь разок смириться со смертью, чтобы понять, как я на самом деле хочу жить. Ведь жил же до этого — чужак, бездомный, беспамятный, которого из жалости приютили добрые люди. И когда эти люди погибли — не лёг помирать. Так что случилось-то? Доконало известие о том, что маму с папой мне никогда не найти?

Мои размышления прервал вернувшийся гном. Он бросил на землю охапку дров и, поглядев на меня исподлобья, буркнул:

— Вот и мертвец наш восстал.

Меня от этой фразы аж передёрнуло, но я промолчал. Это была самая хлёсткая шуточка, которая когда-либо удавалась копателю. В основном потому, что я сам только что думал о том же самом.

— Кир?

— Чего?

— Ты узнал у Оракула, что хотел?

Гном на секунду замер.

— Узнал, узнал, — сказал он, вдруг сменив тон с недовольного на равнодушный.

— И куда ты теперь?

— Куда я — что?

— Пойдёшь. Уговор был только дойти до Оракула и вернуться на поверхность.

Повисла пауза. Копатель взял очередную ветку и начал зачищать её от коры, на сей раз используя единственный оставшийся у него топор.

— Разбегаемся? — не отставал я.

Гном рассмеялся — так нехорошо, что у меня мурашки пошли. Это даже и не смех был, а карканье, которое так же резко оборвалось.

— Ну конечно! — проворчал он в бороду. — А вы ломанётесь на запад и там, в горах, без меня дуба врежете? Нафиг мне такой душевный груз! Не. Всем отсюда выбираться надо, вместе и пойдём.

Меня такой ответ устроил вполне. Решив, что гном не в настроении, я уже поковылял к журчащему неподалёку ручью, чтобы ополоснуться, когда услышал сзади:

— Ты сам-то узнал, что хотел?

— Не то, чтобы прям что хотел, — сказал я, помолчав, — но узнал.

— И как, рад?

— Не видишь, что ли? — усмехнулся я через плечо. — Полные штаны радости. Пойду вытряхну, ходить мешает.

Кир тоже усмехнулся, посмотрев мне вслед каким-то до странного пронзительным взглядом, и снял с заготовки первую стружку.

Не мог же я ему сказать, что мне уже наплевать на то, что там случилось. Что после того, как я очнулся в шалаше, желание копаться в собственном прошлом у меня как отрезало. Подумает ещё, что у меня душевная травма. Всё ведь с точностью до наоборот — я излечился от самой большой в своей жизни глупости, и соображаю теперь так ясно, как никогда в жизни.

Просто я уже не тот Энормис, который когда-то постучался к нему в дверь.


Остаток дня прошёл в сборах. Мои товарищи поначалу сомневались в том, что я смогу куда-то идти, но я выдал им такую ругательную смесь Локуэла с орумфаберским, что они предпочли не спорить. Правильно сделали: вита-магия неплохо меня подлатала, так что я готов был даже пустить в качестве аргумента кулаки — только в отношении гнома, разумеется. Дурак я, что ли, снова драться с пуэри врукопашную? Для этого же магия есть.

Первым делом мы перетряхнули всё снаряжение, которое у нас имелось. Из оружия насчитали только мои мечи, топор гнома и самодельный лук Рэна. Остальное или досталось химере-переростку, или скорпикорам. Гном сохранил свой фамильный шлем со змеиными глазами, но при этом пустил ко дну вещмешок со всем снаряжением, так что с едой, верёвкой и кучей полезных мелочей вроде походного котелка мы попрощались. Парни были худо-бедно одеты, а на мне остались лишь побитые жизнью походные штаны да сапоги: перевязь с ножнами пропала, поясная сумка тоже, даже засапожник успел когда-то выскользнуть — я натурально чувствовал себя голым.

И всё. По итогу мы мало чем отличались от дикарей из Обетованного Края, которые, если верить слухам, щеголяли в одних набедренных повязках и жили в домах из пальмовых листьев. Как ни грустно было это признавать, но в горы в таком виде разве что умирать ходят.

Поэтому вечером, едва солнце скрылось за горной цепью, в нашем лагере собрался совет в составе одного ворчливого гнома, одного невозмутимого пришельца из прошлого и некоего третьего лица, в основном выполняющего функцию переводчика. Первые двое быстро составили список всего, что нам понадобится для перехода. По итогу получилось вот что.

Первая хорошая новость состояла в том, что с водой и едой проблем не было — в долине того и другого имелось в изобилии. Вторая — в том, что Рэн со своим солнечным питанием почти не ел, так что съестного требовалось запасти на четверть меньше. Его раны за прошедшие дни полностью затянулись, он выглядел бодрым и здоровым, в отличие от состояния после драки со скорпикорой. Его выносливость, сила и навыки сильно упрощали жизнь всему отряду — и это была третья хорошая новость. Пуэри мог изготовить тёплую одежду, сумки и кое-какую утварь, но сказал, что на это уйдёт около двух недель. Тут начинались плохие новости.

Стоял последний месяц лета. Никто не знал точно, какой день, но в середине осени все перевалы в Тингар закрывались снегом. У нас оставалось меньше двух месяцев — и это притом, что мы не знали пути через горы. Не знали, сколько понадобится брать припасов. Даже будь у нас в достатке времени, затея всё равно осталась бы смертельно опасной. Все это понимали, но ничего поделать не могли. Либо так, либо мы остаемся жить в долине, а этот вариант, естественно, я отмёл с порога. Осталось одно — пытаться успеть.

Едва придя к этому выводу, мы свернули совет. Нет смысла тратить время на разговоры, когда всё уже решено. Нам предстояло много работы, и для начала следовало выспаться.


На следующий же день мы бросили временный лагерь и спустились в низовья долины в поисках более выгодного места. Мы словно оказались в диком, первозданном мире: здесь не было и намёка на разумных обитателей, зато природа развернулась на всю катушку.

Уже на первой полулиге мы одолели покрытый приятной травкой склон, переплыли небольшую речку, прорубились через заросли ивняка и прошли насквозь настоящий лиственный лес, буквально кишащий живностью и мошкарой. Выйдя по звериной тропе на другую сторону, мы попали на луг с высокой сочной травой, на которой паслись те же козы, которых я заприметил накануне. Рэн тут же, словно только этого и ждал, натянул лук и, почти не целясь, пустил стрелу. Животные бросились врассыпную — все, кроме одного. Пуэри попал козе точно в глаз с пятидести шагов.

Настроение у всех было не очень. Гном дулся из-за утреннего приветствия Рэна. Когда на рассвете рассвирепевший копатель разбудил меня пинком, я понял, что шутка удалась. Тут же объяснил её суть самой пострадавшей стороне, то есть пуэри. Тот лишь добродушно улыбнулся, но по подчёркнутому молчанию я понял, что он не в восторге. С того времени охотник держался крайне осторожно, в разговоре старался обходить острые углы, словно это он был в чём-то виноват, а не мы. Честно говоря, от этого его поведения мне даже стало стыдно, хотя извиняться я и не подумал. Гном же даже после обеда вёл себя резко, был хмур и раздражителен. Стало очевидно, что дело не только в утренней шутке, но если и была другая причина для плохого настроения, то Кир о ней молчал. Я в свою очередь не стал расспрашивать, рассудив, что копатель при надобности сам скажет, в чём дело. Так, общаясь сухо и исключительно по делу, мы проходили до вечера.

Незадолго до того, как солнце закатилось за ближайшую гору, мы нашли новое место для стоянки — под отломившимся каменным языком, который одним концом всё ещё был привален к скале. К этому естественному навесу примыкала удобная для работы полянка. Поблизости тёк ледяной горный ручей и росла дикая малина.

Так как я всё ещё был слаб, большая часть тяжёлой работы пала на плечи моих спутников. Кир взялся за изготовление кольев и стрел для охоты. Рэн снял шкуры с добычи и взялся за их выделку. Я насобирал дров для костра и развёл огонь, а затем занимался готовкой. Лишь когда стемнело и на долину спустился холодный туман, мы все сели у костра.

Но разговор не клеился.

Гном всё не бросал попыток вырезать из дерева приличную ложку. Рэн вил новую тетиву, на которую пошли вытянутые из добычи жилы. Я, инстинктивно потирая уже здоровую руку, смотрел на огонь. Это продолжалось около получаса, прежде чем из меня вылетело задумчивое:

— Состариться бы.

— Чего? — не понял Кир.

— Дожить до старости. Я бы здесь поселился, когда стану старым пердуном.

Гном неторопливо снял длинную стружку. Пуэри чистил очередное волокно.

— Рэн, что скажешь? — я перешел на орумфаберский. — Что будешь делать в старости?

— Вряд ли я успею состариться, — без раздумий отозвался тот.

Я вздохнул.

— Вот и я вряд ли. Кир, а ты? Есть планы на старость?

Гном помолчал.

— Я копатель, — сказал он тихо. — Только два копателя за всю историю дожили до преклонных лет. Первый — потому что потерял обе ноги. Второй — потому что ослеп. Дальше сам думай.

— У меня для вас плохие новости, парни. Похоже, мы все пессимисты.

— Пока ещё живые пессимисты, — поправил меня Кир.

Я пожал плечами и перевёл сказанное Рэну.

— Я не пессимист, — сказал пуэри невозмутимо. — Я просто хорошо считаю.

— Одно и то же, — отмахнулся я. — У чистильщиков есть шутка. Чем отличается оптимист от от пессимиста? Когда химера жрёт пессимиста, он думает: «Ну вот, я так и знал, что этим кончится». А когда химера жрёт оптимиста, тот думает: «Ну вот, хоть от проказы не помру!».

Охотник вежливо улыбнулся. Либо он не понял юмора, либо этот самый юмор ему не понравился. Честно говоря, я и сам не понимал, где здесь смеяться. Всё равно и оптимист, и пессимист умирают.

Я завёл этот разговор как раз потому, что понял: если я буду продолжать жить так, как раньше, старости мне не видать. А я хотел когда-нибудь стать стариком. Этаким весёлым дедом, который десятки лет живёт по одному распорядку. Мне вдруг захотелось из месяца в месяц, из года в год наблюдать, как солнце встаёт на одном и том же месте, и как тень от моего домика по одной и той же тропинке кочует с запада на восток.

Но такими темпами старости мне не видать, как своих ушей. Я тоже хорошо считаю. Это не пессимизм, это арифметика…

Я встряхнулся, прогоняя застоявшиеся мысли. Огляделся. Взгляд мой остановился на пуэри.

— Рэн! А давай-ка поучим тебя Локуэлу?


Потянулись рабочие будни. Мы много ходили, в основном на север: там у долины было самое широкое место. Собирали всё, что могло пригодиться. Нашли пещеру с солёным озером. Кир даже наткнулся на железорудную жилу — но, к сожалению, нам некогда было заниматься металлургией.

Долина буквально изобиловала самыми разными ресурсами. Шкур мы насобирали за первые же два дня, и Рэн потом только и делал, что занимался их выделкой. Чистая вода, спелые ягоды и фрукты, куча свежего мяса — после подземелий для нас это был просто рай на земле. Мутантов здесь не водилось, химер — тоже. Хищники нас благоразумно избегали. К концу недели, когда мы добрались до северного края долины, стало ясно, что люди в ней не только не живут, но никогда и не жили.

На третий день у нас уже были просмолённые мехи для воды и новая верёвка. На четвёртый появились тёплые унты и пара походных сумок. На шестой Рэн закончил меховые плащи — грубые, но надёжные. Днем в долине стояла жара, ночью же воздух охлаждался как в леднике, так что если раньше мы ложились поближе к костру и укрывались всем, чем только можно, то теперь просто заворачивались в плащи и восхваляли рукастого пуэри.

А на седьмой день нам неожиданно повезло.

Дело было после полудня. Мы против обычая пошли на юг, вдоль западных отрогов, чтобы поохотиться и поискать каких-нибудь целебных трав. Накануне лил дождь, а теперь установилась жара — духотища страшная. Пуэри щеголял в одних закатанных штанах, даже обувь снял — чтобы усвоить как можно больше солнечной энергии. Борода Кира промокла от пота, а сам он беспрестанно пыхтел и посылал проклятья на головы всех богов, причастных к созданию «грёбаного солнца». На самом деле на Глубинах было гораздо жарче, но только здесь гном позволил себе вдосталь поворчать и поныть. Мы были не против.

Я, значительно окрепший и уже возобновивший утренние тренировки, замыкал шествие с мечом на плече. Мы пробирались через густой кустарник, который рос вокруг холма. Гном вдруг остановился, огляделся и пошёл в сторону, бросив ёмкое: «отолью». Я догнал Рэна, но уже через полминуты мы услышали звонкое матерное словечко и оглушительный треск: кто-то на полном ходу ломился сквозь подсохшие ветви.

— Кир? — позвал я, вглядываясь в заросли, из которых доносился шум.

Обзор отсутствовал полностью.

— Пошёл на хер! — завопили заросли.

Мы с Рэном удивлённо переглянулись. Шум тем временем сместился ещё дальше в сторону и начал удаляться. Мы бросились следом.

Кир продолжал материться на ходу, так что направление прослеживалось чётко. Кустарник поредел и влился в берёзовую рощицу, а потом вдруг кончился. Мы с пуэри в растерянности остановились.

По роще, петляя вокруг деревьев, в одном сапоге носился гном, а за ним гнался здоровенный взбесившийся вепрь. Весу в этой туше было не меньше дюжины пудов. Там, где он выбежал из кустов, осталась настоящая просека — в одиночку Кир такую проложить бы не смог. Клыки у зверя вымахали с добрый кинжал.

— Да чтоб ты сдох, сала кусок!.. — орал гном.

Я, не зная, что делать, бросился ему наперерез. Рэн изготовил лук. Кабан не успевал развить большую скорость, потому что Кир ловко менял направление бега, но и не отставал. Его сильно заносило на поворотах. Чем гном его так разозлил, я даже представить не мог.

Какое-то время мы втроём — я, Кир и вепрь — оголтело носились по рощице. Я всё никак не мог сообразить, как остановить вепря и не зацепить гнома. Рэну тоже не удавалось толком прицелиться, хотя одну стрелу в бок зверюге он всё же засадил — кабан даже не заметил. Кир, рискуя сбить дыхание, не ослаблял поток ругательств. «Сала кусок» топал и грозно визжал.

В конце концов зверь начал уставать. Он поскользнулся на траве, упал (пуэри тут же всадил в него вторую стрелу, с прежним успехом), пронзительно всхрюкнул и снова кинулся за гномом. Тот, не иначе как по чистой случайности, наконец смог выбежать мне навстречу и пронёсся мимо. Теперь кабанище нёсся прямо на меня. Я тотчас проникся настроением Кира.

Мне в голову не пришло ничего лучше, чем создать перед кабаном плотную энергетическую стену — думал, зверь испугается или хотя бы затормозит. Ничего подобного не случилось. Вепрь как бежал, так и влетел в преграду на полном ходу. Раздался треск, туша кувыркнулась через голову и смачно грохнулась о землю. Этого хватило, чтобы пуэри прицелился и пустил стрелу в уязвимое место — горло. Кабан, и без того ошеломлённый падением, захрипел и беспорядочно задрыгал ногами.

С полминуты мы напряжённо наблюдали за его конвульсиями. Кир стоял, опёршись руками на колени, и пытался восстановить дыхание. Меня почему-то разбирал смех.

— Очень, мать твою, смешно, — осуждающе бросил гном и отправился искать потерянный во время бега сапог.

Кабан затих. Я на всякий случай потыкал в него остриём меча. Зверь был мёртв.

— Огромный-то какой, — сказал я. — И шкура толстая. Кир, ты не мог раньше на него наткнуться?

— Пошёл ты! — отозвался гном из зарослей.

Рэн попросил у меня меч и вырезал из туши стрелы. Кир вернулся и уселся на ближайший пень, вытянув ноги.

Ни я, ни копатель, наверное, так и не заметили бы подвоха, если бы не пуэри. Тот подскочил к нам и начал напряжённо тыкать в Кира пальцем, явно пытаясь подобрать слова на Локуэле.

— Ты чего, парень? — с недоумением спросил копатель. — Перегрелся?

— Сидишь! — выкрикнул Рэн.

— Ну сижу, — не понял гном, — и что?

Зато я понял, что охотник имел в виду.

— Так, борода, ну-ка встань, — скомандовал я, подходя ближе.

Кир вскочил. Мы все воззрились на освободившийся пень.

Он был старым и трухлявым, но только с одной стороны. С другой, сохранившейся получше, пенёк порос мхом, а сбоку лез молодняк. В месте, где сидел Кир, на потемневшем от воды и времени дереве отчётливо прослеживался ровный срез — как от пилы с крупными зубьями.

— Видимо, не такая уж долина необитаемая, — заключил я. — Это дерево спилили. Хоть и очень давно.

— Дерево было высокое, толстое и прямое, — старательно выговорил Рэн. — Такими делают строительство. Надо делать поиск жилья.

— У меня идея получше, — сказал я. — Запусти своё поисковое заклятие на предмет чар. Или металла. Сможешь?

— Так мы скорее всего выйдем к одной из рудных жил, — возразил гном.

— Вот и посмотрим. Не думаю, что за материалом стали бы ходить далеко от стройки. Рэн, давай.

Охотник кивнул. Вокруг нас тут же появились призрачные золотистые пчёлы, которые быстро разлетелись во всех направлениях. Пару минут ничего не происходило, но потом Рэн, следящий глазами за чем-то далёким, указал направление:

— Там. Чары нашёл.

Мы покинули рощу, обошли овраг, прорубились через крапивные заросли и оказались вплотную к отвесной скале. Она напоминала лежащую на боку стиральную доску и явно имела столь же искусственное происхождение. Но я смотрел на неё и не мог понять: зачем кому-то создавать нечто подобное?

— Маскировка, — сказал Кир и пошёл вдоль стены, касаясь её рукой. — Где-то должен быть проход… Ага, да вот же!

Гном движением опытного иллюзиониста исчез в скале. Мы с Рэном переглянулись и пошли следом.

В одной из складок обнаружился проход, настолько хитро спрятанный, что увидеть его можно было, только подойдя вплотную. Он вёл в каменный зигзаг, за которым начиналась прямая, как стрела, тропа, зажатая между отвесных скал. Последние явно никогда не знали резца и зубила, но при этом были настолько ровными, словно над ними корпел десяток камнетёсов. Ближе к середине тропы мы увидели росчерк рудной жилы — одинаковый на обоих стенах.

— Ни хрена себе, — сказал гном, разглядывая это чудо. — Впервые такое вижу.

— Да, — согласился я. — Этот проход не прорубили. Кто-то попросту рассёк скалу надвое и раздвинул её.

Тропинка бежала в гору, но достаточно полого. Через пару минут ходьбы скала кончилась, а мы остановились, пораскрывав рты.

Перед нами раскинулась ещё одна долина, только миниатюрная — размером с маленький городок. Вокруг высились непроходимые склоны, поросшие маленькими деревцами. Похоже, мы нашли единственный вход в этот уголок.

Я говорил, что Укромная долина красива? Пусть так. Но по сравнению с этим местом она была невзрачной унылой глухоманью.

Мы шли и не верили своим глазам. На южной стороне блестел на солнце пруд, одним краем залезший в неглубокий грот. Кристально чистая вода к нему спускалась с гор небольшим каскадным водопадом. Весь юго-западный угол занимал сад. Чего в нём только не было! Раскидистые груши и яблони обвивал плющ. Толстые ползучие лозы сплетались в подобие купола, а по ним карабкался виноград. На ветвях висели крупные кисти ещё не спелых ягод. Вдоль заросших травой тропинок росли аккуратные и будто даже стеснительные кустарники: малина, смородина, крыжовник, ирга. И цветы — десятки видов и оттенков, большие и маленькие — цвели в каждом свободном уголке.

В северной же части потайной области, устало покосившись, стоял ветхий домик. Вокруг него выросли деревья, которых я никогда прежде не видел: гладкие стволы наклонялись к крыше, а тонкие ветви словно обнимали лачугу со всех сторон, защищая от ветра и дождя. Листья, похожие на симметричные многолучевые звёзды, зелёным куполом закрывали окошки от солнца. Неподалёку обнаружилась ещё одна постройка, но в ещё более плачевном состоянии: крыша у неё обвалилась, а дверь прогнила и отпала. Видимо, её некогда использовали как сарай.

Сначала я подумал, что это место создал какой-то гениальный садовник-отшельник. Но уже через минуту я отказался от этой мысли. Хотя сама потайная область явно была искусственной, всё здесь выглядело настолько натурально и гармонично, что даже само понятие красоты природы обретало совершенно новый смысл. Здесь природу не подчиняли, а лишь направляли, осторожно, деликатно — так, что рука разумного существа угадывалась только благодаря наличию построек. Умом я понимал, что само собой такое великолепие возникнуть не могло, но каждая деталь здесь была такой естественной и такой правильной, что оставалось только любоваться. Нет, человеку такое не под силу…

— Странная магия, — сказал Рэн задумчиво. — Но как будто знакомая.

Я прислушался к своим ощущениям и согласился. Фон был едва ощутим, но мне всё же удалось нащупать тонкие энергетические спирали. Они переплетались и вливались одна в другую в очень знакомой манере.

Это был возврат. Крайне редкий положительный возврат. Чтобы получить отрицательный возврат, нужно, например, убить кого-нибудь. Если убить с особой жестокостью, возврат будет сильнее. Здесь же в мир выбрасывалось столько радости и счастья, что энергетические потоки выстроились особым образом и вызвали позитивные изменения в окружающей среде.

Я, бывший чистильщик, впервые видел нечто подобное. И это выглядело дико. Я привык к тому, что возвраты плодят кровожадных мутантов и химер, вызывают болезни и катаклизмы. Дисс рассказывал мне, что теоретически положительные возвраты возможны, но я всегда думал, что это та часть теории, которая никогда не находит пути в реальность. Я привык к тому, что последствия возвратов нужно устранять.

В памяти сами собой всплыли проповеди церковников. Святые отцы утверждали, что чудовища и «казни» — это извержения ада, порождения Бездны, которые тянутся к совершаемому в мире злу. Рай со слов верующих выглядел как очищенное от боли и страданий место, в которое, естественно, могли попасть лишь праведники. Сам Нирион получался промежуточным звеном между адом и раем, чистилищем, в котором души боролись за освобождение от зла. Метафорично, конечно, но суть-то они почти не исказили, не так ли?

А тут выяснилось, что уголок рая можно создать и на земле.

— Пошли зайдём, что ли, — подал голос гном, которого явно заботило совсем другое. — Может, разживёмся чем.

На лице пуэри отразилось отвращение, но он ничего не сказал.

Мы направились к домику. Под ногами жалобно скрипнул дощатый настил, выстланный перед входной дверью. Её ручка была вырезана в виде черепа, но необычного: рот широко открыт, в обеих челюстях по два массивных, чуть загнутых клыка, а прямо посередине лба зияла ромбовидная дыра. Дерево до блеска отшлифовано тысячами прикосновений. Аккуратно толкнув ветхую створку, я шагнул внутрь, за спиной слышалось сосредоточенное сопение гнома.

У домика было всего два маленьких окошка, но в рассохшихся досках имелось предостаточно щелей, так что света внутри хватало. Лучи выделялись отчётливыми полосками из-за пыли и падали на простецкое убранство: грубо сколоченный стол, два стула (третий со сломанной ножкой лежал в углу), полка с посудой, обвалившаяся полка с книгами, маленькое зеркало на стене, тумба… и двухместная кровать с двумя скелетами в полуистлевших одеждах.

— Отец честной! — протянул Кир, выглядывая из-за моего плеча. — Сдаётся мне, они вздремнули на славу.

На плоскую шутку никто не отреагировал. Мы с Рэном заинтересованно разглядывали хозяев дома.

Они лежали в обнимку. Первый скелет точно мужской — невысокого роста, с узкими плечами и широкой челюстью. На нём был чёрный балахон с перламутровыми пуговицами. Слева от него, прислонённый к кровати, стоял массивный посох. Стальное навершие в точности повторяло череп на дверной ручке.

Рядом, положив голову на плечо первого мертвеца, лежал скелетик поменьше и потоньше. Вытянутый череп с небольшими изящными клыками обрамляла волна хорошо сохранившихся чёрных волос. Поверх костей — потемневшее от времени зелёное платье, которое когда-то, несомненно, красотой не уступало виду за окном.

— Кто это? — спросил пуэри, указывая на второй труп.

— Эльфийка, наверное, — пожал плечами гном. — Одного не пойму. Ну ладно человек — умер от старости. Но эльфы-то, вроде как, вечно молодые. От старости умереть не могут. А других причин её смерти я что-то не вижу. Одежда цела, кинжала между косточек нигде не видно…

— Да не всё ли равно, Кир? — вмешался я. — Оставь их в покое. Лучше поищи что-нибудь полезное для похода в горы.

— Уж и полюбопытствовать нельзя, — Кир цокнул языком и направился к полке с посудой.

А я подумал: ну и парочка. Некромант и эльфийка. Первых ненавидят и боятся за их ремесло, а потому почти везде они объявлены вне закона. Их очень мало — может, несколько десятков на весь мир. Вторые почти никогда не покидают Ниолон и никого к себе не пускают, поэтому сведения о них можно почерпнуть в основном из книг. Очень старых книг. А тут — оба сразу, да ещё и вместе! Как после этого не верить, что противоположности притягиваются?

Зато их союз объясняет то, что мы увидели в потайном уголке Укромной долины. Эльфы слывут большими почитателями природы — вдруг именно ниолонская дева создала тот чудесный сад? А некромант, должно быть, выровнял площадку, раздвинул скалу, подвёл воду… Если так, то он был чертовски силён. Колоссально.

Я покопался в шкафу, но там обнаружились лишь два женских платья, сменный балахон некроманта, пара сапог и несколько тряпок неопределённого происхождения. Сбросив всё это на пол, я с нетерпением направился к разбросанным книгам — надеялся выяснить ещё что-нибудь о странной парочке.

Рэн, морщась, полез в тумбу. Пуэри с самого начала не горел желанием идти в дом — и я догадался, почему. Ему, воспитанному в совершенно другом мире совершенно другими существами, претило мародёрство. Мне, честно говоря, тоже, но в условиях выживания я легко переступил через отвращение. Охотнику, видимо, это давалось сложнее.

Меньше всех от нравственных дилемм страдал копатель. Он гремел посудой, изредка прерывая возню, чтобы радостно оповестить нас об очередной полезной находке или чихнуть от пыли. Ему рыться в вещах мертвецов было явно не впервой.

В книжной куче лежали: поваренная книга, свиток с планом дома, руководство по строительству (перевод с Футарка), сборник законов и мудростей раммалан (я понятия не имел кто это такие), сказки народов севера… детский словарь. Последнюю книжицу я тут же бросил Рэну — тот долго вчитывался в название, но в итоге кивнул и убрал томик за пояс. Несколько фолиантов были такими старыми, что без надлежащих условий хранения совсем выцвели и стали нечитабельными. У других развалились переплёты, а страницы ломались и сыпались сквозь пальцы, как пепел. Ни трактата по некромантии, ни личных записей. Одно разочарование.

Слегка приуныв, я обернулся к лежащим на кровати скелетам. Могли бы хоть одну подсказку оставить!

— Я нашёл… — Рэн запнулся, подбирая слово на Локуэле, — нашёл… вот что.

У него на ладони покоился развязанный кошель. В кошеле поблёскивали четыре драгоценных камня. Три синих и один красный. Каждый — словно искра, пойманная в кристалл.

Кир, увидев их, вытаращился, как замёрзший филин.

— Твою… — гном поперхнулся воздухом, закашлялся, и вместо того, чтобы продолжить, кинулся к пуэри.

На пути ему некстати встретился стул. Копатель шумно споткнулся, отломив при этом расшатанную ножку, выпрямился на ходу и схватил один из камней, чтобы посмотреть на свет. Я взял другой и проделал то же самое. Потом послал в камень лёгкий энергетический импульс — и драгоценность мигнула слабой вспышкой.

— Чтоб. Я. Сдох. — выдохнул Кир. — Виртулиты!

— Они самые, — подтвердил я.

Все хотя бы раз в жизни слышали о виртулитах — драгоценных камнях высшего класса, — но из миллиона человек воочию их видели десятки, а владели и вовсе единицы. За этими камнями посылали целые экспедиции, их искали десятками лет, их крали, за них убивали и умирали, выменивали на них души и считали это выгодной сделкой. Один виртулит мог стоить тысячи золотых монет. Несмотря на то, что камни высшего класса притягивали к себе неприятности с исключительной силой, почти каждый желал ими владеть. Дисс много, очень много мне о них рассказывал.

Всё дело в том, что виртулиты, обладая исключительной красотой и отливом, годятся не только для колец и оправ. Например, прочностью они лишь чуть-чуть уступают алмазам, так что запросто режут стекло. Основная же причина дороговизны и востребованности виртулитов заключается в том, что среди драгоценных камней, да и вообще всевозможных материалов, только они могут трансформировать магию. Именно поэтому никто так и не придумал заклинание, которое отыскало бы хоть один виртулит. Их можно добыть только случайно, да ещё и в строго определённых видах руд.

Каждый вид виртулитов действует по-своему. Синие — сапфировые — фокусируют энергию таким образом, что на выходе она замораживает всё, что попадётся на пути. Они, по сути, годятся в основном для боевой и бытовой магии. Красные (рубиновые) очищают энергию и концентрируют её — любые заклинания, пропущенные через эти камни, становятся точнее и мощнее. Жёлтые (топазовые) глотают нестабильную энергию, стабилизируют и рассеивают. Грубо говоря, колдовать рядом с таким камнем невозможно, потому что любое заклинание, кроме сверхмощных, топазовый виртулит сводит на нет.

Со слов Дисса пять из десяти виртулитов — жёлтые, то есть именно они попадаются чаще остальных. Синих три из десяти. Красных полтора-два. Полтора-два — потому что существование четвёртого и пятого видов под вопросом. Во всяком случае, сам Дисс с ними не сталкивался. Говорят, будто есть берилловые виртулиты, которые могут запасать поистине колоссальные объёмы энергии. И ещё якобы бывают жемчужные виртулиты, способные преобразовывать энергию в материю и обратно. Как по мне, если берилловые вполне могут существовать, то жемчужные — уже чистая сказка. Потому что как остановить того, кто властвует над материей и энергией?

Впрочем, это не так уж важно. Намного интереснее, что мы вломились в дом человека, который владел аж четырьмя виртулитами. Если бы этот человек ещё дышал, я бы предпочёл убраться подобру-поздорову. А так…

— Может, лучше их не брать? — засомневался я. — От таких вещиц одни неприятности.

Я сам не верил в то, что говорю.

— Так уж и быть, я возьму их все, — сказал Кир и потянулся за остальными камнями.

Я машинально ударил его по руке. Гном посмотрел на меня исподлобья. Рэн наблюдал за происходящим с выражением лёгкого недоумения на лице.

— Нет уж, — сказал я. — Давай каждый возьмёт себе по одному.

— Тогда чур четвёртый — мне, — нашёлся гном.

— Тебе-то зачем? Ты ведь даже не чародей!

— Зато я, в отличие от тебя, не пытаюсь откинуть копыта раз в неделю. У меня сохраннее будут.

Гномы — славный народ. Если бы не жадность, цены бы им не было. Даже история с Глубинами их ничему не научила, куда уж мне-то соваться?

— Рэн их нашёл, — сказал я примирительно. — Пусть у него останется два.

Этот вариант поставил Кира в тупик. Копатель сжал губы, засопел, на лице у него отчётливо проступила напряжённая работа мысли.

— Тогда мне — красный, — выдавил он сквозь зубы, словно его заставили отдать последние портянки.

Я со вздохом махнул рукой. Кир взял причитающееся ему и, пряча камень в потайной кармашек на внутренней стороне рубахи, досадливо пробормотал:

— Надо было самому в тумбочку лезть… — и, поворачиваясь к двери, добавил уже громче: — Пойду сарай проверю. Может там ещё не всё в труху рассыпалось.

Жалобно скрипнула дверь, щёлкнул от удара высохший косяк. Рэн, посмотрев копателю вслед, невозмутимо вернулся к тумбе. Я ещё раз окинул взглядом домишко.

На глаза мне попался посох, прислонённый к кровати. Его навершие потускнело, но всё ещё могло похвастаться изяществом деталей. Мастер изрядно потрудился над изделием.

Я глянул на посох сквозь Эфир. Как и ожидалось, передо мной была не просто палка, а артефакт, напоённый неспокойной энергией. Некроманты частенько так делали — наделяли свои посохи магическими свойствами, чтобы те служили не только для замера глубины луж. Разумеется, слуги Смерти делали это так, чтобы пользоваться зачарованием мог только сам хозяин. То есть я понимал, что к посоху может быть прикреплена какая-нибудь неявная магическая ловушка.

Осторожно прощупал артефакт — ни намёка на ловушку. Ни намёка даже на хоть какую-то активность. Может, некромант обезвредил посох, чтобы случайно не навредить эльфийке?

«А что, пригодится, — подумал я. — Палка, вроде, крепкая».

И схватился за артефакт, чтобы рассмотреть поближе.

Клянусь, столь глупых ошибок я больше в жизни не совершал.

Череп на навершии вдруг ожил и издал длинный пронзительный вопль. Энергия посоха вырвалась наружу, хлестнула во все стороны — пол заходил ходуном, жалобно задребезжали стёкла. Скелет некроманта резко сел на постели, его пальцы впились фалангами в моё и без того онемевшее предплечье, а в голове у меня прохрустел сухой, безразличный голос:

— Это ты зря.

Пространство затрещало, скомкалось и унеслось прочь, растущая чужая мощь выдернула меня из солнечного мира и швырнула в тёмный, пронизанный тленом слой Эфира, заключив в сложную энергетическую клетку. Краски побледнели, смазались — вместо стен уютного домика вокруг раскинулись серо-чёрные барханы, которые не должны были и не могли существовать в энергетическом пространстве. Так глубоко в Эфир я не заглядывал даже в самых смелых своих исследованиях — потому что боялся взгляда Бездны.

Меня скрутили, обездвижили и заставили смотреть, как из праха, что заменял здесь землю, восстаёт призрак. Он неторопливо обтекал свой костяной остов, словно не мог существовать отдельно, тяжёлая ухмылка не сходила с полупрозрачного лица. Некромант выпрямился, демонстративно хрустнув косточками, и вопросил:

— Что, человече, жадность обуяла?

Я с перепугу кивнул. Призрак говорил на Локуэле с южным акцентом, на новом для меня диалекте. Его черты расплывались, но в них всё же угадывался южанин средних лет, с большим носом, лысиной и глубоко посаженными глазами. Хуже всего был взгляд — подчёркнуто спокойный, словно прячущий за собой безумие.

— Зачем ты пришёл в мой дом? — бросил некромант. — Чтобы обокрасть? Забрать всё, что не пригодится мертвецам?

В его тоне таилась издёвка, которая не сулила мне ничего хорошего. От этого человека — пусть и мёртвого — исходила такая мощь, что заглушить её не мог даже постоянно фонящий Эфир. Некромант мог сделать со мной всё, что угодно, даже распылить на песчинки, и при этом бы даже не вспотел.

— Мне просто стало… любопытно, — выдавил я.

— Неужели? Некоторые люди как сороки, только хуже, — с презрением отозвался призрак. — Птицы всегда чуют безделушки, которые лучше не трогать.

— Меня заинтересовал не посох, а его хозяин.

Некромант скривился и сверкнул глазами.

— Придумай что-нибудь поубедительнее, пока я тебя на тряпки не порвал.

— Мы просто пытаемся выбраться из долины, — сказал я, поняв, что призрак мне всё равно не поверит. — Перевалы…

— А как же вы сюда попали? — перебил некромант. — Через какую щёлку вы просочились, тараканы?

— Из пещер. По высохшему руслу.

— Это на юге что ли?

— Да.

— Так вас, значит, пропустили скорпикоры?

— Скажем, мы проскользнули.

— Ой, врёшь, — с недоверием протянул мертвец. — Не могли вы там «проскользнуть», да ещё и такой компанией. Гном и… Кстати, кто третий? Впрочем, не говори, мне до звезды. А Многощупа-то вы как миновали?

— Если ты о той здоровенной химере на дне моря, то с трудом.

Некромант замолчал, задумавшись. Ветер забвения раздувал серые песчинки под нашими ногами. Я вдруг понял, что нахожусь внутри искусственного мира, запрятанного в глубине Эфира. Точнее не в мире даже, а где-то на его пороге, в монохромном преддверии, в то время как сам мир был скрыт где-то поблизости. Его творец и хозяин пронизывал меня своим псевдоспокойным взглядом, а я по-прежнему не мог пошевелиться. Он мог бы давно прихлопнуть меня, но отчего-то этого не делал.

Я подумал, что это подходящее время, чтобы немного ослабить повисшее в воздухе напряжение.

— Мы уйдём и больше тебя не потревожим, — сказал я как можно твёрже. — Только помоги нам…

— Тебе никто не в состоянии помочь, — сказал некромант сухо. — Даже если я помогу, тебе всё равно скоро конец.

У меня пересохло в горле.

— Почему?

— Потому что ты какой-то неправильный. Жизнь тебе как будто навязана, линии судьбы вообще нет. У тебя просто нет начала, нет родины. Ты везде и всюду лишний.

Призрак замолчал, глядя сквозь меня. Он словно видел нечто такое, чего не видели другие, читал знаки, на которые никто не обращал внимания. Он за минуту узнал обо мне больше, чем я сам узнал за целую жизнь.

Это злило. Это интриговало.

— Расскажи ещё, — прохрипел я.

Некромант скривился, и в глазах его вдруг мелькнула жалость, смешанная с отвращением.

— Слыхал про всемирный событийный поток? Именно в него вплетены все линии судьбы. Его можно увидеть, если много учиться… И по линиям судьбы предсказывать будущее каждого живого существа, каждого камешка у тебя под подошвой. Не точно, конечно, но всё же можно. А у тебя этой линии нет. Ты существуешь вне всемирного потока, отдельно от всех остальных. Это как… А, долго объяснять.

— Я готов слушать.

— Не слишком ли ты обнаглел, человече? — рявкнул некромант, гадливо поджав верхнюю губу. — Заявился в мою усыпальницу, присваиваешь мои вещи, и ещё чего-то требуешь? Я тебе ничего не должен!

— Пожалуйста, — сказал я тихо. — Расскажи.

Я готов был простить этому мертвецу хамство, высокомерие, брезгливость в каждом движении, презрение в каждом слове — всё. Единственное, чего я не смог бы ему простить — молчания. Потому что он уже рассказал больше, чем я смог выжать из хвалёного Оракула.

Мёртвый чародей вздохнул — чтобы ещё раз показать, какое великодушие проявляет к такому ничтожеству, как я.

— Раз ты вне общего потока, вокруг тебя начинает формироваться отдельный поток, неправильный относительно всего остального. Поэтому к тебе липнет всякая событийная шелуха. Не замечал, что с тобой случаются маловероятные вещи? Эта мелочёвка копится, наматывается, как грязь на сапогах. Точнее даже так: она превращает тебя в снежный ком. Чем дальше ты катишься, тем больше становится твой бракованный событийный поток, тем более значительные события ты притягиваешь.

Некромант помолчал, сжав губы.

— Рано или поздно они тебя раздавят, — сказал он. — И с этим ничего не поделаешь.

От последней фразы у меня чуть пар из ушей не пошёл.

— И что же мне теперь, — выдавил я сквозь зубы, — лечь и умереть? Как сделал ты?

Спокойствие вмиг слетело с некроманта, обнажив то, что скрывалось внутри него с самого начала. А скрывался там свирепый безумец с лицом, которое больше походило на уродливую маску дикаря-людоеда.

— Ты возомнил, что знаешь что-то обо мне?! — проревел призрак и тут же перешёл на шипение. — Ты возомнил, что знаешь что-то о смерти? Да ты, клоп жалкий, её даже не нюхал. Любопытно тебе стало, говоришь? Я прожил пятьсот лет, — уронил он так веско, словно уже этим всё должно быть сказано. — Этого более чем достаточно. Думаешь, это для тебя, презренной мухи, моли-однодневки, существует вселенная? Сколько самонадеянности! В этом мире и всех прочих всё построено вовсе не на жизни, а на её отсутствии. Присмотрись: только безжизненное гармонично, уравновешенно и совершенно! С точки зрения вселенной жизнь — это болезнь, простуда, которая всё никак не пройдёт до конца. Когда же вы, тупые мальчишки и девчонки, наконец поймёте, что жизнь — это всего лишь миг, а смерть — вечна? Что куда вы не идёте, сколько смысла не ищите в вашем жалком существовании, его не прибавится. Что сам поиск смысла бессмысленен. Только тупое желание жить не даёт вам всё это осознать, а то давно уже давно все повымирали бы! Именно из-за милосердной глупости всё никак не переведутся искатели истин, борцы за свободу и алкатели абсолютной власти. Тупицы! Перед смертью все — равны, и всё — равно. Это самая первоочередная истина. Самая важная власть — это власть над собственной жизнью. А единственная свобода, за которую стоит бороться — это свобода выбрать свою смерть. Смешно, — некромант улыбнулся отвратительнейшей из улыбок, — но многие считают, что уж они-то хозяева своей судьбы, что это они имеют жизнь! А на самом деле жизнь имеет их, и выбрасывает на помойку, когда заблагорассудится. Сколькие погибают от яда, болезни или стали? Это разве похоже на смерть хозяина своей судьбы? И в конце их ждёт самое главное. — призрак сделал паузу. — Разочарование. Горькое, удушливое — такое, что лучше бы и не жил вовсе. И души их шатаются потом здесь, в Эфире, пока не истончатся и не превратятся в пустые шкурки себя самих. А ещё позже вся эта отупевшая масса возвращается в материальный мир — и вот они, возвраты. Грамотный, надеюсь? Знаешь, что это не злые боженьки химер плодят? Знаешь, значит. Ну вот теперь будешь знать, что это за энергия такая, которая вступает в реакцию с эманациями душ человеческих и создаёт возвраты. Они реагируют между собой, потому что по происхождению однородные… А энергии в каждой душе ой как немало.

Я внимал, не перебивая. Мне было неинтересно всё, что рассказывал некромант, потому что я хотел услышать совсем о другом. Но свою долю разочарования я уже получил. И поэтому слушал. А знание, которое выливал на меня мёртвый слуга смерти, оседало где-то глубоко внутри моего существа — как тяжёлый, мутный студень на дне сосуда. Я не имел никакого желания во всём этом разбираться, но чувствовал, что рано или поздно слова некроманта могут всплыть на поверхность, и тогда их смысл станет простым, прозрачным и предельно ясным. Правда, случится это разве что в случае, если меня, как сосуд, выпьют досуха…

А призрак тем временем продолжал:

— Именно поэтому я потратил не одно столетие на поиск нового способа существования — не быть живым и быть не мёртвым. Потом я собрал всё необходимое и направился сюда. С единственной, кто мне дорога̀. С кем я мог бы прожить столько, сколько захочется. С кем одной только жизни недостаточно. Она хоть и не разделяла моего отношения к смерти, но со мной готова была идти хоть куда. Всё. Это всё, понимаешь? Всё, что нужно. Она бросила Ниолон, я бросил войну, которую вёл, бросил всех, кого знал и пришёл сюда. Ещё в молодости я случайно попал в долину с одной гарпией и сразу присмотрел для себя местечко. Вернувшись, я спрятал все пути сюда, включая подземные реки, создал химеру на дне озера и закольцевал на ней возможные возвраты. Со временем даже воздух перекрыл, создал купол, через который могут пройти только те, кто безвреден — почти десять лет корпел над заклятьем. Мы с Эл’Ленор прожили в этом месте ровно сто лет, как и хотели, а потом умерли с помощью моего посоха. Жизнь у нас была не сахар, но умерли мы счастливыми. Улавливаешь иронию? Окончательное счастье пришло об руку со смертью. А знаешь почему? Потому что здесь нет никого и ничего, только наша с ней любовь, свет созданного мной солнца и сверкание песка.

Призрак помолчал, словно сомневаясь, стоит ли говорить дальше. Будто опасался, что его не поймут. Но всё же сказал:

— Ты верно заметил, я просто лёг и умер. Это, чтоб ты знал, вообще самое правильное, что я сделал в своей жизни.

Некромант злобно и даже с ненавистью смотрел мне в глаза. Сухой ветер мёртвого искусственного мира то и дело доносил обрывки каких-то слов, плача и смеха, но я не был уверен, что мне не мерещится. После рассказанного призраком и не такое могло почудиться.

— А тебе даже лечь и умереть уже не поможет, — мстительно ухмыльнулся мертвец. — Ты насобирал уже столько событийного мусора, что даже если умрёшь, эта гадость столкнётся со всеобщим событийным потоком. Чем больше времени пройдёт, тем большие разрушения вызовет это столкновение. И больше всех достанется тому, кто тебя прикончит. Так что не жди лёгкой смерти, клоп. Подыхать ты будешь в муках.

Я предпочёл пропустить эти злобные предсказания, больше похожие на проклятья, мимо ушей. Призрака это немного расстроило.

— Выметайся из долины, — сказал некромант с какой-то усталой ожесточённостью. — Чем скорее, тем лучше. Бери всё, что тебе нужно и вали отсюда. Только не трогай наши тела и мой посох. Когда с тобой произойдёт очередная случайность, в воронке которых ты уже увяз по самые уши, я хочу, чтобы ты был как можно дальше отсюда.

— С радостью, — отозвался я. — Так как отсюда выйти?

— Под моей подушкой лежит дневник с записями. Там есть карты двух оставшихся проходов и формула магического ключа, чтобы долина тебя выпустила. И, надеюсь, у тебя достанет ума никому не рассказывать про то, что ты здесь видел.

— Достанет. И… спасибо?

— Проваливай, — бросил некромант вместо прощания и просто растворился в ветре.

Через мгновение меня выдернуло из глубин Эфира и швырнуло обратно, на пол старого дома — даже в глазах потемнело, а желудок подкатил к горлу.

Ко мне тут же подскочили обеспокоенные товарищи.

— Эн! Ты где был?! — гном тянул меня, оглушённого, за плечо, пытаясь поставить на ноги. — Вот это фокус с исчезновением!

Я, едва смог сфокусировать взгляд после дикого полёта сквозь Эфир, обернулся к кровати. Некромант лежал в той же позе, в которой мы его нашли. Посох тоже остался нетронутым. Дверь была нараспашку, окна — тоже. Пыль всё ещё стояла столбом.

— Далеко, — запоздало ответил я. — Вы только посох не трогайте.

— Как только ты его коснулся, тут же исчез, — сказал Рэн. — А меня с ног сбило. Магией.

— Мне остатки сарая прямо на голову рухнули! — жаловался Кир. — Шишка видал какая?! Что ты тут такого начудил?

— Нам пора отсюда, — вместо ответа сказал я. — Собирайте всё, что присмотрели, и уходим. По дороге всё расскажу.

Копатель и охотник переглянулись и разошлись по углам — собираться. Я же, переведя дух, снова подошёл кровати. Из-под подушки, у самого изголовья, едва высовывался чёрный уголок. Я осторожно потянул за него, стараясь не потревожить череп некроманта — а ну как он меня снова на разговор утянет? Но обошлось: в руках у меня оказалась тетрадь с чёрной кожаной обложкой.

«Проваливай», — эхом раздалось у меня в голове.

Честно говоря, мне и самому этого очень хотелось. Сколько бы интересного не знал некромант, я отчего-то не хотел всё это услышать. Не произвёл он на меня впечатление человека, которому приносит счастье его знание. Вот я и подумал — а мне что, принесёт?

— Послезавтра нужно выдвигаться.

Мои слова заставили остальных замереть.

— Чего вдруг? — подал голос гном. — Собирались же только через неделю. Перевалы ещё не скоро закроются.

— Нельзя терять времени, — сказал я, думая вовсе не о перевалах. — Сегодня нам повезло. Но повезёт ли через неделю?

Гном в ответ только пожал плечами.

Ему как будто стало всё равно.


Некроманта звали Муалим Иль-Фарах — так было написано в дневнике. Ни я, ни Кир никогда не слышали этого имени, хотя чародей такой силы, живший каких-то пару сотен лет назад, должен был быть очень знаменит. Что ж, должен, да не обязан.

Как он и говорил, в дневнике обнаружилась карта, на которой были отмечены два выхода из долины: на восток и на запад. К счастью, на ней так же были отмечены расставленные ловушки. Нужная нам тропа брала начало в лиге к северу от нашего лагеря и сразу углублялась в горы. Мы выступили, как я и хотел, на рассвете третьего дня после встречи с мёртвым некромантом.

Благодаря Муалиму мы обзавелись недостающим снаряжением. Кир нашёл посуду, швейные принадлежности, моток эльфийской верёвки и пару железных крюков, которые приспособил под кошку. Рэн помимо виртулитов добыл мешки, старый стальной кинжал, несколько свечей, кусок самодельного мыла и даже переносной фонарь. Огонь мы отныне разводили при помощи кремней, на ночлеге стелили на землю одеяла. Я также прихватил белый некромантский балахон — он, конечно, не подошёл по размеру, но выбора-то не было. Всё лучше, чем голышом.

Но самое интересное я почерпнул именно из записей Муалима. Записи в большинстве своём отражали его размышления — примерно в том же ключе, что и его монолог при нашей встрече. Каждое предложение казалось мне жёстким, сухим, безэмоциональным — как в каком-нибудь научном труде, где нет места ничему, кроме изложения фактов. Муалим пытался проникнуть мыслью в природу многих фундаментальных материй и понятий, упорно, скрупулёзно. И каждый раз, когда ему казалось, что он нащупал истину, я чувствовал его разочарование — оно едва не стекало со страниц уродливыми чёрными кляксами. Вселенная медленно, но верно становилась для некроманта слишком скучной.

Однако стоило где-то в строке мелькнуть имени Эл’Ленор, как всё менялось. Жёсткие и в некоторой степени даже мрачные формулировки сменялись теплотой и образностью. Муалим редко позволял себе ласковое слово — но каждое из них относилось к эльфийке. Он мог отклониться от темы и в отдельном абзаце описать какой-нибудь случай, связанный с Эл’Ленор — какой-нибудь пустяк, ничем не выделяющийся из рутины. Однако смысла в этих пустяках я углядел намного больше, чем в сложных многоуровневых рассуждениях, занимающих десятки страниц.

Меня удивил положительный возврат, потому что я не мог представить ситуации, благодаря которой он может возникнуть. А теперь я совершенно точно знал, почему это явление имело место именно в жилище вредного, озлобленного на весь мир некроманта.

Он просто до безумия любил свою женщину. Какой-то болезненной, без конца терзающей душу любовью. Оставаясь с ней, он словно наносил себе увечья, а после ещё желал новых: больнее, страшнее, уродливей. В этом самоистязании он видел смысл своей жизни — и был счастлив, страдая. А Эл’Ленор… Говоря о ней, некромант сразу становился необъективным, поэтому трудно судить, но она вроде бы отвечала ему взаимностью, хоть и не в такой чрезмерной форме. А положительный возврат — просто следствие того, что происходило между этими двумя.

Последняя запись в дневнике отличалась от остальных.

«Я готов. В нужный день, в нужный час. Нам пора уходить».

И дальше только чистота пустых строк.

Получилось, что даже такой неприятный человек, как Муалим Иль-Фарах смог породить нечто прекрасное.

А я? Я ведь тоже могу?

Глава 12 В ледяных стенах

Бесконечный коридор встретил меня равнодушной пустотой. Каждый шаг по гранитному полу отдавался гулким эхом, которое, много раз отразившись от светящихся белых стен, терялось где-то в высоте, не в силах достичь потолка. Несмотря на яркий свет, коридор казался мрачным. Я чувствовал себя зажатым в исполинских белоснежных тисках.

Через равные промежутки, то на одной стене, то на другой висели картины — большие, в человеческий рост. Я долго шёл к первой, хотя казалось, что она совсем близко. Расстояние здесь словно измерялось временем — скорость шага никак не влияла на приближение картины. Лишь поняв это, я замедлился, хотя нетерпение так и толкало меня сорваться на бег.

Спешка здесь не имела ровным счётом никакого смысла. Галерея словно говорила мне: всему свой черёд.

Внутри резной деревянной рамы вместо полотна обнаружилась гигантская витрина, в которой, точно муха в янтаре, замерло пойманное мгновение. В нём Рэн, щурясь, тащил меня на себе из пещеры на дневной свет, а Кир, прикрывая глаза волосатой ручищей, шёл следом. Я был без чувств, смертельно бледен и похож на большую жутковатую куклу — свободная рука бессильно болталась, ноги волочились по земле. От уголка рта к подбородку тянулась засохшая струйка желтоватой слизи.

— Довольно жалкое зрелище, согласись, — сказало Отражение, становясь рядом со мной.

— Трудно спорить.

Двойник помолчал.

— Очень символичная картина. Не замечаешь?

Я не захотел отвечать.

— Тебя чуть живого выносят из тьмы заблуждений к свету прозрения, — продолжило Отражение. — Заблуждений, которые тебя едва не погубили. Всё ещё не видишь? Посмотри на себя. Ты беспомощен, почти уничтожен. Только чужие доброта и совесть сохранили тебе жизнь. А сам ты с готовностью пустил её ко дну.

— Да, да, — не выдержал я. — Ты был прав. Мне не следовало гнаться за прошлым. Но я всё равно должен был совершить эту ошибку, чтобы понять, что это ошибка. Так что не слишком-то задавайся.

Я, не глядя на собеседника, повернулся и пошёл дальше по коридору. Следующая деревянная рама поплыла мне навстречу. Двойник плёлся следом.

— И теперь ты на пути к следующей, — сказал он после долгого молчания.

— Намекаешь, что я зря хочу выручить Лину? — усмехнулся я. — Что мои доброта и совесть — ошибка? То есть меня пусть спасают, а я так же поступать не должен. Чудесный подход. Очень удобный. Следующий шаг какой? Ударить своего спасителя в спину?

— В конечном счёте твоя совесть ничего не будет значить, а доброта встанет камнем в горле, когда надо будет принять самое важное решение. Ни то, ни другое не ошибка само по себе. Ошибка возводить их в абсолют.

— И что, — вздохнул я, оборачиваясь, — вытащить девчонку из беды — слишком добрый поступок?

— Нет, — ехидно глядя мне в глаза, ответило Отражение. — Но ты ведь не только добротой при этом руководствуешься, не правда ли?

Я стиснул зубы. Двойник выдержал паузу и взглядом указал на стену — где как раз оказалась очередная витрина.

В ней, словно на выставке, стояла знакомая двухместная кровать. На ней, обнявшись, лежали тела Муалима и Эл’Ленор, а рядом мрачно возвышался посох с черепом. Только здесь, в витрине, всё выглядело ещё более реальным, чем когда мы с Рэном и Киром вторглись в дом некроманта и эльфийки. Здесь вечность и спокойствие буквально витали в воздухе, и кроме них не было больше ничего. Только пыль блестела в тонких солнечных лучах.

— Ты хочешь чего-то подобного, — сказал двойник. — Можешь ничего не говорить, я ведь в твоей голове как у себя дома. Это вторая твоя великая иллюзия. Первая была, что тебе не будет покоя, пока ты не знаешь о себе правды. Вторая — что ты сможешь прожить тихую спокойную жизнь и умереть счастливым. А на данный момент тебе для этого нужна Лина.

От этих слов у меня внутри что-то оборвалось. Забурлила ярость: что этот шут недоделанный опять сочиняет? Хочет вывести меня из себя? Или, как обычно, преподаёт какой-нибудь урок? Да ещё и с такой гнусной рожей, словно всё-то он знает! И почему нельзя просто взять и разбить ему эту самую рожу?

Я даже стиснул кулаки, но сдержался. Отвечать тоже не стал — просто смотрел на двойника, как в самое ненавистное на свете зеркало.

— Не переживай, — сказал он, не отводя взгляда, — я понимаю, что эту ошибку тебе тоже необходимо совершить. Иначе ты не поймёшь.

— Ну до чего же ты умный, — выплюнул я. — Как тебе, наверное, больно смотреть на меня идиота!

— А особого ума тут не надо, — покачал головой двойник. — Нужен только опыт.

Не очень-то поняв, что он имел в виду, я махнул рукой и пошёл дальше по коридору. Быстро, размашисто — забыл, что толку от этого никакого. Отражение, сделав всего два неспешных шажка, снова оказалось рядом со мной.

— Ещё не всё?! — рявкнул я. — Ещё не все советы даны, не все сентенции высказаны? Может, есть ещё какие-нибудь «великие иллюзии», о которых мне непременно нужно узнать?

— Есть ещё одна, — кивнул двойник. — Но для неё пока слишком рано.

— Да говори, чего там. Всегда рад твоим бредням!

— А я — твоим. Вот как славно мы живём!

— Да денься ты уже куда-нибудь! — крикнул я прямо в собственное ухмыляющееся лицо. — Проваливай в Бездну!

— Как скажешь, — сказало Отражение и снова указало взглядом на стену.

Я повернулся и замер — передо мной оказалась пустая витрина. Присмотревшись, я понял, что вижу за стеклом точно такой же коридор со светящимися стенами.

А потом осознал, что не могу пошевелиться.

В коридоре прямо напротив меня висело зеркало. В нём уже не было Отражения. Только я сам, заточённый в одном мгновении, стоял в очередной витрине.


Рэн осторожно ступал по узкому каменному карнизу. Поскользнуться он не боялся, но с ветром здесь, в высокогорьях, шутки были плохи. Если проблема с обледеневшим уступом решалась вбитыми во вторую подошву гвоздиками, то от жестоких порывов можно было уберечься, только плотно вжимаясь в скалу.

С погодой не везло уже пару недель. Сначала, когда маленький отряд покинул Укромную Долину, всё было нормально, но уже на третий день на горы спустился туман. Днём он поднимался, но утром и вечером в этом молоке не было видно ни зги. Потом отряд наконец забрался повыше, и мгла осталась внизу — плотная, как подушка.

Стоило отделаться от первой помехи, как возникла следующая. Через день полил дождь — холодный и долгий, как надвигающаяся осень. Энормис в тот же день подхватил простуду, а Кир поскользнулся и порвал одну из сумок с провизией. Несмотря на болезнь, чародей отказался переждать ненастье, поэтому два полных дня они шли промокшие и замёрзшие. Рэн подумал, что человеку ничего не стоит подхватить здесь воспаление лёгких и умереть, но благоразумно промолчал. А на третий день они поднялись ещё выше в горы, и льющаяся с небес вода сменилась снегом.

С тех пор снегопад то ослабевал, то превращался в метель, то просто валил крупными хлопьями. На полдня прекращался и опять валил. Идти становилось всё труднее, каждый переход выматывал все силы — в основном у Энормиса, разумеется. Гном оказался более выносливым, но зато всё время ныл, чем действовал остальным на нервы. Он жаловался на слякоть, на холод, на осень, на сапоги, да и в целом на жизнь — поводы у него находились без малейшего труда. Рэн старался извлечь из этого пользу, потому что учил язык, в основном вслушиваясь в речь спутников. Но под конец второй недели нытьё Кира допекло даже его.

Это была одна из причин, почему охотник обогнал товарищей и ушёл немного вперёд. Он обернулся, чтобы убедиться, что спутники не свалились с уступа: те маленькими приставными шагами шли вдоль скалы в трёх десятках шагов позади.

— Давайте быстрее! — крикнул Рэн, силясь перекрыть голосом завывания вьюги.

В ответ ему прилетело несколько невнятных гномских ругательств.

Сам пуэри старался просто идти вперёд. Сегодня, вчера, неделю назад — с того самого мгновения, как вместе с Энормисом покинул Источник. Он усилием воли запретил себе думать о чём-либо кроме выживания. Так было проще. Так было не страшно. Рэн решил для себя, что когда-нибудь он обязательно возьмёт себя в руки и примет всё, что случилось с его миром. Но не сейчас. Не сейчас.

И плевать, что он поступает при этом скорее как человек, а не как пуэри.

Тем более что первый же человек, которого охотник встретил, разрушил его представления о людях. Из книг Рэн знал, насколько люди слабы духовно и подвержены страстям. Исторические трактаты, даже написанные самым нейтральным языком, выставляли человечество как непоследовательную, склонную к агрессии и самообману расу. Многие сородичи Рэна, как и он сам, дивились тому, как люди вообще могут существовать, при такой-то любви к войнам. Словом, всякое о людях говорили и писали. То они морально незрелые, то умственно закостеневшие, то жестокие, то наоборот, мягкотелые…

Энормис, на взгляд Рэна, всюду не вписывался. Больше всего охотника удивляло то, с какой непоколебимой уверенностью чародей двигался к своей цели, даже если цель эта была насквозь эфемерной. Этот человек готов был оставить позади всё, что прежде имел, и идти дальше, несмотря ни на что. Словно ему было совсем нечего терять. Но ведь на самом деле было!

Эта напористая безоглядность имела свой шарм. Чародей никому ничего не доказывал и тем самым заставлял себя слушать. У Энормиса была своя, особенная харизма, сквозящая наружу в каждом слове и движении. Странным образом он одновременно сбивал с толку и привлекал нарочитой прямолинейностью и кажущейся простотой.

Впрочем, Рэн не мог поручиться за объективность своих наблюдений. Ведь Эн был первым и пока что единственным человеком, которого пуэри встретил на своём веку.

Охотник переждал очередной порыв ветра и двинулся дальше.

Карта вела их маленький отряд не самыми простыми путями, но им ни разу не пришлось поворачивать назад. Они огибали выпуклые бока гор, поднимались на перевалы, спускались в логи, потом снова взбирались на серпантин — но всегда возвращались к основному направлению. Даже когда кончились деревья, потом кустарники, а потом и бледный мох исчез под снегом, разномастная троица находила ориентиры, обозначенные на карте. Кир часто посылал проклятия на голову того, кто догадался проложить тропу по таким труднопроходимым местам, но делал это скорее из вредности. Все понимали, что удобная тропа может запросто оказаться гибельной, а трудная — единственно возможной.

Снежинки, как туча острых метательных звёздочек, секли лицо. Ветер пронизывал даже тёплую одежду и силой отбирал тепло. Его свист среди каменных глыб иногда звучал совсем как звериный вой. Горы словно волчья стая предупреждали путников: не зевайте. Кто зазевается или отстанет — умрёт.

Впереди, за белой стеной вьюги, мелькнуло нечто большое и тёмное. Приложив ладонь козырьком, Рэн всмотрелся. Там, за небольшим изгибом, тропа расширялась и уходила под каменный язык. Укрытие!

— Эй! — крикнул он, обернувшись к товарищам. — Там…

Резкий толчок по ногам не дал ему договорить. Пуэри тут же вжался в скалу. Энормис что-то крикнул, но слова унёс ветер. Рэн уже собрался двинуться обратно, поближе к спутникам, но гора снова задрожала, едва не сбросив охотника с уступа. Он быстро лёг вдоль скалы, мельком глянув вниз: там были лишь камни и снег. «Только землетрясения сейчас не хватало», — пронеслось в голове пуэри. Его рука лихорадочно шарила по мешку в поисках крюка, которым так удобно цепляться за обледеневшие поверхности, но тот как назло не попадал в ладонь. Если бы Рэн делал это осознанно, то вспомнил бы, что полчаса назад перевесил его на пояс. Однако голова была занята лишь мыслями о том, как удержаться на каменном карнизе в полтора локтя шириной и добраться до укрытия.

— Рэн! … крепче … будет … не … места! — крик человека долетал обрывками.

Пуэри приподнялся, крикнул:

— Что?

Всего на секунду он вышел из надёжного лежачего положения, но этого оказалось достаточно. Очередной толчок, ещё сильнее, ещё резче, просто смёл охотника вниз.

Крюк сам собой упал в руку, мгновенно извернувшись, Рэн вонзил его загнутую часть в край уступа, на котором только что лежал. Ноги сильно ударились о глыбу отвесного склона. В добавок к вою ветра добавился низкий, раскатистый гул — и Рэну показалась, что так горы смеются над ним, торжествуя.

Что-то неразборчивое кричали спутники. Рэн уже ждал следующего, последнего толчка, который окончательно сбросит его в пропасть.

Однако вместо этого на голову ему обрушилась лавина.


Мы с Киром видели, как белая волна поглотила фигурку пуэри, зависшую над пропастью, как эта масса сплошным потоком соскользнула вниз и оставила после себя лишь обледеневший каменный карниз. Я попытался задержать снег магией, но заклинание просто кануло в буране, словно песчинка. Против разбушевавшейся стихии мы были беспомощнее котят.

Гудели, дрожа, горы, ветер выл точно обезумевший, гремели небеса — я никогда так отчётливо не ощущал ярость мира, направленную против меня. Это было страшно, чудовищно, мы с Киром кричали, изо всех сил вцепившись руками друг в друга, ломая ногти, стараясь как можно плотнее вжаться в угол между выступом и отвесной скалой. Сверху валились целые сугробы, снег забивался за шиворот, в глаза, ноздри, рот. Каждая минута растягивалась до часов и дней, переполненных страхом и отчаянием. Казалось, ещё миг — и мы упадём так же, как Рэн. Однако пальцы мои отчего-то не разжимались, мёртвой хваткой вцепившись в плечо Кира и неровность скалы, словно в последнюю соломинку.

Впрочем, это всё, что нам оставалось. Цепляться за жизнь и друг за друга, а ещё кричать, кричать, кричать — потому что так было легче.


Когда буря утихла, мы выбрались, но я не запомнил, как именно. Помню, как полз на четвереньках по заваленному снегом карнизу. Потом как приставными шагами мерил выступ, на который даже стопа не помещалась. Помню молчание гнома, звучащее красноречивее и громче всей его обычной болтовни. А ещё погребённые под снегом скалы — там, куда упал Рэн.

Когда мы остановились на ночлег, уже давно стемнело. Опасный участок тропы закончился: карниз вывел нас сначала на пологий склон, а потом и в ущелье, защищённое от снега выступающей кромкой скалы. Усталость навалилась сильнее обычного, шевелиться не хотелось вовсе. Я еле заставил себя пойти на поиски дров. Почему-то стало стыдно — наверное, потому, что теперь мы вдвоём занимались всеми этими мелочами, которые раньше делились на троих. Как ни в чём не бывало. Словно так всё и задумывалось…

Чахлые кустарники, которые нам удалось найти, прогорели за пару часов. Мы едва успели приготовить горячую похлёбку, просто необходимую для выживания в столь холодных местах. Поужинали — и легли, обессиленные, завернувшись в плащи. Догорающий костёр я понемногу подпитывал магией. Хотел ещё немного посмотреть на пламя.

— Жаль парня, — сказал гном, в чьих глазах тоже отражался огонь.

Он старался произнести это как можно спокойнее, но переиграл. Я промолчал в ответ.

— Думаешь, он живой? — Кир посмотрел на меня с сомнением, почти с вызовом.

Я вздохнул.

— Не знаю.

— Да брось ты! — фыркнул копатель. — С такой высоты, да ещё…

— Он в одиночку убил скорпикору, — перебил я. — Потом, раненый, бежал с нами. Плыл, тащил меня на своём горбу.

— Это ещё ничего не значит, — сухо отозвался гном. — Как бы он выжил при таком падении?

— В его случае всё зависит только от того, насколько он сам хотел выжить. А у него, по-моему, причин жить побольше, чем у нас с тобой.

Рыжий копатель не стал возражать. Отвёл взгляд, вздохнул и отвернулся лицом к каменной глыбе, рядом с которой лежал. На первый взгляд могло показаться, что Кир считает меня наивным дурачком, который надеется на несбыточное. Но меня он не обманул. Гном утверждал, что Рэн погиб, потому что сам надеялся на обратное, но боялся ошибиться. Так Кир самому себе казался сильнее.

И понял я это, потому что думал точно о том же, а с гномом не согласился из чистого противоречия.

Ночь прошла спокойно, не считая собачьего холода и категорического нежелания ему противостоять. Перед сном больше не разговаривали. Впервые на месте стоянки не услышать было ни плоских шуточек гнома, ни его же ворчания, ни старательного бормотания, которыми сопровождались занятия Рэна языком. Только унылое молчание под далёкие завывания ветра.

Наутро выдвинулись дальше, не выспавшиеся и замёрзшие. За ущельем местность изменилась — почти исчезли резкие обрывы, тропа расширилась, склон почти выровнялся, а впереди, в нескольких днях пути, замаячили вершины последней горной цепи, в которой находился указанный на карте проходимый перевал. Постепенно мы вышли на плато, где снова стали попадаться растения и мелкое зверьё. После многодневного блуждания среди голых скал это было даже непривычно.

Нормальный настрой стал возвращаться к нам только через пару дней, когда и я, и гном попросту устали от постоянного молчания, которое изредка прерывалось скупыми фразами вроде «куда дальше?» или «давай передохнём». Снова начались разговоры. И хотя поначалу они были словно разрезаны на лоскуты длинными паузами и угрюмыми взглядами, от них становилось легче.

Вечером третьего дня, после ужина, Кир вдруг сказал:

— Вчера было девятое полнолуние.

Я оторвал глаза от карты, с которой в очередной раз сверялся, и глянул поверх неё. Копатель устало смотрел на огонь.

— Ты это к чему?

Кир вздохнул, закашлялся. Этот кашель донимал его с того дня, как нас осталось двое.

— Мы вышли за кордон ровно в ночь седьмого, — проговорил он, едва приступ закончился. — Прошло два лунных цикла. Меня больше не будут ждать. Для всех я геройски погиб.

Помолчали.

— Но ты ведь жив. Вернёшься потом, расстроишь всех этим фактом, — я улыбнулся, но вышло кисло. Гном вообще не отреагировал на шутку.

— Нет. Пусть лучше так. Пусть думают, что кончилась моя удача. И так два десятка лет ходил и хоть бы что. Копатели столько не живут.

— Не собираешься возвращаться?

— Нет.

Помолчали.

Мне вдруг стало странно от его ответа — ведь он жизнь положил на то, чтобы помочь своему народу справиться с напастью из Глубин. Вывод напрашивался сам собой: Оракул сказал Киру нечто такое, что заставило копателя полностью пересмотреть свои планы. Я очень хотел задать прямой вопрос, но ограничился нейтральным:

— Почему?

Кашлянув, гном бегло глянул на меня, а потом снова уставился на угасающее пламя костра.

— Знаешь, а устал я. Устал бобылём жить. Вот это «я сам», всё время в одиночку — надоело. Ни роду, ни семьи, ни друзей, всё время в работе. А жизнь-то где? Нету жизни, Эн. Одно сплошное самоубийство.

Он замолчал, а я вспомнил, что гномы делают свой выбор только раз в жизни. Любят только единожды. Нет на свете гнома, который бы дважды женился по любви. Отчасти поэтому в их общине женитьба раньше шестидесяти лет для мужчины считается дурным и необдуманным поступком. Все без исключения гномы относятся к делам сердечным более чем серьёзно.

Может быть, именно поэтому Кир не стал мне перечить, когда я решил идти за Линой.

— Была у меня подруга, — начал он, отвечая на мой немой вопрос. — С малых лет дружили, все дела. Делина её зовут. Вот были у тебя друзья детства? А, ну да, извиняй… В общем, помню я её столько же, сколько и себя, а знаю даже лучше, чем она сама себя знает. Знаешь, как дорого такое стоит? Чтобы десятки лет с таким другом душа в душу? Ничего ты не знаешь, бедолага. А я с самой юности знал, что она будет моей женой. Год за годом готовился — думаю, вот исполнится шестьдесят, так я ей сразу гребень подарю[1]. Вообще не думал никогда, что по-другому выйти может. Ох и балбес же…

Он рассказывал спокойно, размеренно, и только последняя фраза хлестнула, как кнут. Гном откашлялся и продолжил:

— А в пятьдесят четыре я поехал с отцом в далёкое путешествие. Отец без одной руки по локоть был, обвалом отдавило. Для тяжёлой работы, понятное дело, не годился. Потому торговал — довольно успешно, кстати. А в тот год ему в добавок приспичило братца повидать, который в Синих Горах живёт. Собрал папаня семейный караван. Я уже с ним ездил пару раз, а вот братцы мои младшие впервые из Тингар уехали — отец взял их вроде как носильщиками, но на самом деле скорее воспитания ради. Мать, конечно, дома осталась, как всегда. Полгода мы до Синих Гор добирались — торговать останавливались в каждом городе. Погостили месяцок у дядюшки, отправились обратно. Доехали до Васета. Не бывал? На западе Дембри городок. И аккурат на следующий день после нашего приезда там погром случился.

У меня по спине пробежал холодок. Я читал о васетской резне, когда по настоянию Дисса изучал историю. В тот год случился неурожай, а купленного в соседних землях не хватало, чтобы прокормить крупный город. Скот исхудал и стал подыхать. Начался голод. Когда люди вышли к дворцу градоправителя с требованием открыть амбары знати, чтобы раздать зерно городским булочникам, их избили. Когда через несколько дней людей собралось больше, на стены дворца выставили лучников — чтобы отстреливать самых непослушных. Когда ещё через день голодные горожане решились на штурм, на подмогу к гвардии градоправителя подоспела конница его отца, на тот момент герцога дембрийского. Для острастки половину из тех, кто выжил на улицах, развешали вдоль стен города. Зачинщиков казнили долго и кроваво.

— Торговать ходил в тот день я, возвращался уже продираясь через толпу и молил Праотца, чтобы не добрались до моих. Наш фургон лежал перевёрнутый и как раз догорал, когда я подоспел. Отец лежал под ним, обгоревший до неузнаваемости. Только по культе да фамильному амулету я его и опознал. Корин, самый младший брат, лежал неподалёку, затоптанный лошадьми. Грости, средний, с перерезанным горлом висел на заборе. Я их еле нашёл, потому что трупов на улицах было по колено навалено, мать их. И каждую минуту только прибавлялось.

Гном умолк, собираясь с мыслями. Я не прерывал молчания.

— Я-то выжил только благодаря случаю… Потому что вовремя смылся, когда баронская дружина разобралась с бунтовщиками и пошла карать всех без разбору. Переждал в каком-то доме, с двумя трясущимися бабами и сворой орущих детишек. На следующий день, плохо помню как, похоронил братьев и отца. Всех троих, в одной могиле. Помню только, что амулет отцовский туда положил. И двинулся домой. Пешком…

Он снова закашлялся — сухим, надтреснутым кашлем, словно в глотке у него засел ржавый гвоздь.

— Прибыл домой только к середине зимы, матери рассказал. Она поседела за несколько ночей, пока рыдала. Через лунный цикл узнавать меня перестала. А ещё через два умерла. От горя. А потом знаешь, что? — Кир усмехнулся, но до того печально, что от смеха в его ужимке осталось только слово. — Я пошёл к Делине. Дома никого не застал — тот стоял как брошенный. Пошёл к соседям. Там-то мне и рассказали, что она выскочила замуж не далее, как осенью, и со всей семьёй уехала далеко на восток. Ничего после себя не оставила. Ни полслова на прощанье не черкнула. Словно и не было меня. Вот так-то, Эн… Вот так-то.

Кир замолк. За всё время рассказа его голос ни разу не дрогнул, из-под набрякших от усталости век не пробилось ни слезинки. Он уже давно оставил себя в прошлом. И смирился.

Ветер завыл в далёких скалах, сетуя на судьбу вечного кочевника, и тем самым бесцеремонно нарушил тишину, воцарившуюся у нашего костра.

— Давно хотел тебя спросить, почему ты стал копателем, — сказал я, глядя на гнома. — Но теперь уже и сам понял.

Ветер снова подхватил свою печальную ноту.


Рэн знал, что друзья сочли его погибшим. Он и сам не сразу поверил, что всё ещё дышит.

Падая в пропасть, он судорожно пытался ухватиться хоть за что-нибудь, но вместо этого лишь бился о проносящуюся мимо скалу. Один из ударов был настолько силён, что чуть не лишил охотника сознания. Поняв, что так ничего не получится, он сгруппировался, подгадал момент и выкинул руку с крюком в направлении стены. Железяку тотчас вырвало из руки, но дело своё она сделала: падение сильно замедлилось, и спустя всего пару секунд Рэн рухнул в сугроб.

Сверху продолжал падать снег, пытаясь похоронить пуэри заживо, но тот уже намертво вцепился в свою удачу. Он грёб конечностями и извивался всем телом до тех пор, пока рука не вырвалась на поверхность. Дальше стало проще. Выбравшись из-под завала, охотник пополз к темнеющему впереди углублению в скале, совсем рядом с хлопком ушёл в сугроб огромный булыжник.

Борьба со снегом забрала все силы. Едва перебирая руками и ногами, Рэн забрался под каменный навес и почти сразу забылся.

Очнулся он в полной темноте. Голова раскалывалась, тело онемело от холода. Боль от ушибов ушла на второй план, а на первый вышла ломота в промёрзших мышцах. Охотник не мог понять, есть ли у него переломы, но знал наверняка, что будь на его месте Энормис, он наверняка погиб бы. Так что в каком-то смысле хорошо, что сорвался именно пуэри, чьё тело намного крепче человеческого. Лишь бы остальных не постигла та же участь…

Рэн думал об этом, пока окоченевшими руками рыл себе путь на свободу. Вся его одежда промокла, кожу жгло, руки и губы тряслись от холода. Усталость выламывала руки, подтачивала волю к жизни. Очень хотелось лечь, свернуться клубком и подремать, но пуэри знал, что если не согреется в ближайшие два часа, то вряд ли проснётся. Чтобы продолжать бороться, Рэн уговаривал себя, бормотал подбадривающие реплики, пытался шутить — делал всё, чтобы не опустить руки.

Позже, когда охотник, измождённый, лежал на спине и вглядывался в ночное небо, он вдруг почувствовал себя новорождённым. Зияющий рядом проход служил главной причиной такой ассоциации — Рэн словно выбрался из утробы, которая сохранила ему жизнь. Всё его прошлое представлялось в тот миг другой, старой жизнью, новая же началась только что, со слабости, холода и боли — точно у младенца, лишившегося тепла материнского тела и вынужденного дышать непривычным, режущим лёгкие воздухом.

Как только страх смерти отступил, жить стало намного проще. Найдя немного дров, охотник первым делом отогрелся и высушил одежду. Потом поспал, чтобы восстановить силы. Проснулся ближе к полудню — с момента падения прошло чуть меньше суток. Рэн не знал, где оказался и куда ему идти, а главное уцелели ли остальные в том катаклизме. Оставалось только надеяться на лучшее — и отправляться на поиски.

Целый день охотник проблуждал по ущелью, в котором оказался. Лишь ближе к вечеру он вышел на более-менее пологий склон, по которому можно было забраться наверх. Карабкаясь по каменным уступам, Рэн даже немного радовался — от таких нагрузок стало жарко.

В горах вязкой субстанцией замерла тишина безветрия, небо всё ещё не освободилось от тяжёлой пелены облаков, непроглядная темнота окружала пуэри со всех сторон, и если бы не магический огонёк, невозможно было бы и шагу ступить до самого рассвета. Ночью Тингар превращались в тёмное, мрачное царство — горы-великаны безмолвно высились рядом, со всех сторон, пряча в высоте снежные короны. Лишь изредка эти древние исполины оглашали близкое небо отдалённым гулом, будто переговариваясь — вяло, полусонно. Их разговоры длились здесь века, тысячелетия. Куда камню спешить?

Как всегда ближе к утру пуэри захотелось есть — запас энергии, собранный днём солнечным питанием, подходил к концу. Он мог остановиться и поспать, но такой роскошью, как лишнее время, не располагал. Несколько раз он запускал поисковое заклятье, но никаких следов своих товарищей так и не нашёл. Оставалось лишь стараться сохранить направление, высчитывать расстояния, он примерно помнил карту и рассчитывал выйти на обозначенную некромантом тропу — там уже догнать друзей будет делом времени.

Об этом Рэн и думал, когда подошёл к очередному уступу. Череда каменных ступеней природного происхождения уводила наверх, где-то рядом находился тот самый хребет, по которому должна была пройти их компания.

Вместо того чтобы схватиться за уступ, его рука вдруг провалилась в скалу. Пуэри тотчас в ужасе отпрянул, но очертания камней уже пришли в движение, словно те разваливались на части.

«Ещё одно землетрясение?!» — успел подумать он, хотя чутьё сразу подсказало — нет, землетрясение не при чём. В лицо ударил ветер — сухой, тёплый, какого не может быть в горах. Мир с шумом провалился куда-то вглубь себя, в полном недоумении пуэри увидел, как появился и исчез его альтер — лишь мелькнули белые провалы глаз.

И только потом охотник понял, что несётся сквозь Эфир, только что проскочив слой со своим энергетическим аватаром. Неведомая сила тащила его всё дальше и дальше, в глубины, которых Рэн никогда не видел. Ему казалось, что он чувствует запах тлена и смерти. Наконец вслед за этой вонью из тьмы вынырнула пепельно-серая пустыня, обдуваемая тем самым ветром, который почувствовал Рэн в начале.

— Ты! — раздался голос за его спиной. — Существо!

Рядом с ним стоял полупрозрачный человек — невысокий, горбоносый, с хозяйским выражением лица и в смутно знакомом балахоне. Через секунду до охотника дошло: ведь это тот самый некромант, с которым говорил Энормис!

— Слушай и не перебивай, — человек приблизился на расстояние вытянутой руки, глядя на Рэна исподлобья. — Я наблюдал за вашей компашкой с тех пор, как вы забрались в мой дом. Твой… спутник меня насторожил.

Что-то мелькнуло во взгляде стеклянных глаз, но пуэри так и не смог понять что — то ли злоба, то ли потаённый страх. Все произошло слишком быстро — несколько секунд назад он был окружён скалами, а сейчас уже дышал спёртым воздухом глубинного слоя Эфира и разговаривал с давно мёртвым некромантом. Ошеломлённый, охотник вслушивался в речь призрака — тот говорил на Локуэле, но с заметным акцентом.

— Таких, как он, быть не должно, — продолжал Муалим, пронзая череп Рэна острым, как игла, взглядом. — Уже тогда я это понял. И решил кое-что разузнать. То, что я выяснил, мне не понравилось.

Некромант замолчал, словно надеясь, что собеседник сам догадается, о чём идёт речь.

Но Рэн понятия не имел, что происходит.

— Чего ты хочешь? — спросил он растерянно.

— Я хочу, чтоб ты его убил, — лязгнул Муалим. — Как только вы покинете горы.

Пуэри словно ударили по голове — он даже отшатнулся.

— Убил?! Не тебе мне говорить…

— Заткнись, — властно прервал его мертвец. — Сопляк. Ты ни черта не понимаешь. Твой дружок — ходячий конец света. Я думал, если прогоню вас подальше, меня не зацепит. Но выяснилось, что если он проживёт достаточно долго, не спасётся никто. Вообще.

Рэн скрестил руки на груди.

— Мы сейчас на срединном эфирном слое, — продолжал некромант, не ослабляя напора. — Я обычно нахожусь ещё глубже. Так вот соль в том, что там ничуть не безопаснее, чем в двух шагах от твоего Энормиса, — имя чародея Муалим выплюнул, как ругательство.

— С чего ты это взял?

— Я уже объяснял ему. Он вам не сказал, да? Неудивительно. Ваш дружок — магнит для событий. Он их притягивает с каждым днём всё сильнее. Через какое-то время всё пространство событий сместит свои оси, а он окажется на их пересечении. Ты понимаешь, чем это грозит всем нам?

Пуэри молчал.

— Так я могу тебе сказать, — лицо некроманта словно превратилось в маску. — Любое его действие, любой шаг, будет влиять на вселенную с многократным эффектом. Сказал слово — где-то рухнули горы. Поковырялся в зубах — испарился океан. А что будет, если он слетит с катушек? Рано или поздно всё это закончится самой последней из всех возможных катастроф.

— Чушь. Это вообще возможно?

— Дело не в том, возможно ли это, дело в том, что невозможен он. Его не должно быть. По всем законам, по всем правилам. Из-за этого вселенная сходит с ума, потому что он своим существованием создаёт парадокс, нарушающий её стабильность. И этот процесс только набирает обороты, причём в геометрической прогрессии. Такую угрозу нельзя игнорировать. — Муалим замолчал на какое-то время и, подумав, добавил: — Каким бы замечательным человеком он не казался.

Охотник не знал перевода некоторых слов, но общий смысл, как ему казалось, уловил. На первый взгляд сказанное казалось полным бредом. Но после того, что они узнали у Источника, если задуматься…

— Чего же ты сам его не убьёшь? — анима пуэри перешла к синему цвету.

Признак страха.

— Если убить его в Эфире, все слои перемешаются, и меня сотрёт в порошок. А убить его в Нирионе я не могу, потому что сам уже мёртв.

— То есть если он умрёт там, здесь ничего не случится, — подытожил Рэн. — Минуту назад ты сказал совсем другое.

Муалим злобно взглянул на него, да так, что у пуэри дрогнули колени.

— Ничего не случится, если его убить СЕЙЧАС. А не когда вокруг него станет вращаться вся вселенная. По горам ему идти ещё несколько дней. Если он умрёт у последнего хребта, ваш мир отделается локальным катаклизмом, который произойдёт по большей части в Чернотопье. Практически бескровно.

Рэн вообще не понимал, почему всерьёз обсуждает убийство с некромантом, совершившим самоубийство. Он вдруг понял, на что рассчитывал мертвец: на то, что пуэри испугается и из трусости согласится на предательство друга.

— Чушь, — сказал охотник, смелея. — Бред.

Эта фраза стала последней каплей, перевесившей чашу терпения некроманта. Тот вскинулся и рывком приблизился к самому лицу пуэри: в его глазах ничего не было. Только хищная пустота.

— Да плевать мне, веришь ты или нет, — голос мертвеца превратился в хрип, словно его связки сгнили в одно мгновение. — Если ты не убьёшь его, я самолично найду тебя и прихлопну, усёк? Уж от твоей-то смерти ни от кого не убудет. Всё, свободен!

Невидимая сила ударила охотнику в грудь, вышибив из лёгких воздух, пустыня исчезла, эфирные слои замельтешили, сменяя друг друга…

Спустя несколько секунд пуэри уже стоял на четвереньках на прежнем месте возле каменного уступа и тяжело дышал. Его подташнивало. Отчасти от слишком быстрого полёта сквозь энергетическое пространство, отчасти от того, что он услышал. Рэн не верил Муалиму, но допускал, что тот может быть прав. Энормис и впрямь связан с парадоксом — иначе как объяснить то, что у него нет родителей? Некромант много чего говорил, и не всё пуэри понял, но… Да если всё это правда, неужели убийство — единственный выход?

«Вечно люди ищут самые простые пути, — с отвращением подумал он, поднимаясь на ноги. — И если для всеобщего блага нужно солгать — солгут. Если нужно убить — убьют. У них всё всегда просто. Самое паршивое, что именно поэтому их враги постепенно исчезают с лица земли, а человечество живёт и процветает».

Охотник влез на очередной уступ, но в последний момент нога соскользнула, и Рэн грохнулся обратно. Потирая ушибленное плечо, пуэри с чувством выругался — и с удивлением обнаружил, что стало чуточку легче. Тогда он набрал побольше воздуха и заорал, вложив в крик столько злости, сколько мог. Под ногу попал камешек, в следующий миг он получил такого пинка, что со свистом канул где-то в темноте.

— Я, что ли, должен охранять твоё спокойствие?! — крикнул пуэри в никуда. — Так, некромант? Да пошёл ты!

Эхо его голоса угасло среди гор. Вместе с тем на душе полегчало, а в голове прояснилось. Рэн даже подумал, что, возможно, стоит остановиться на ночлег и отдохнуть.

Но уже через пару мгновений мир вокруг него снова сломался.

— Что, опять?! — только и выкрикнул он, наблюдая, как мимо проносится альтер.

Снова запестрил энергетическим многоцветием Эфир. Первой мыслью охотника было: «Он всё-таки решил меня убить». Но срединный слой, куда затянула его воля некроманта, пронёсся мимо точно так же, как и все остальные.

Пуэри тащило всё дальше и дальше, сквозь невообразимые полупространства. То ли обломки, то ли зародыши миров появлялись и исчезали, с глухим хрустом рассыпались на части пробиваемые энергетические преграды, вращаясь в своём защитном коконе, Рэн ворвался в сплошной свет, потом вдруг оказался в темноте, в которой стремительными росчерками мелькали искры. Но со временем всё осталось позади, даже темнота: пуэри остановился перед плёнкой, очень похожей на стену, потому что позади неё не было уже ничего.

И сквозь эту плёнку ему навстречу шагнула знакомая фигура. Увидев её, Рэн едва не лишился дара речи.

— Энормис? — просипел он, не веря своим глазам.

На лицо чародея вползла змеистая улыбка, которой пуэри никогда не замечал за товарищем.

— Почти, — ответил знакомый голос незнакомой интонацией.

«Нет, это не он», — понял Рэн. Чародей никогда не говорил так спокойно.

— Тогда кто ты?

— Можно сказать, я его брат-близнец, — человек не сводил глаз с охотника. — Но знакомиться нам не обязательно. Лучше даже не стоит.

Совершенно сбитый с толку, Рэн предпочёл промолчать.

— Я хотел тебе сказать, чтобы ты не переживал из-за этого чернокнижника, — проговорил псевдо-Энормис вкрадчиво. — Он никогда не осмелится воплотить свои угрозы. Ты же не убьёшь друга из-за чьих-то наущений?

Пуэри помотал головой. Получилось не слишком уверенно, но собеседнику хватило и этого.

— Вот и славно, — двойник Эна просиял. — Мне чисто случайно повезло услышать ваш с Муалимом разговор. Он думает, что знает достаточно, но это не так. Самого главного он не может знать.

— Но то, что он сказал… вероятно?

— Я этого не допущу, — человек легко махнул рукой, словно речь шла о простуде. — Не надо Энормису погибать. Я бы тебя даже попросил подстраховать его в меру сил. Догоняй своих друзей скорее, они не так уж далеко ушли.

Пуэри открыл рот, чтобы задать вопрос, но не-Энормис его перебил:

— Сейчас ты идёшь неправильно. Быстрее будет пройти на север, обойти северо-восточный пик, а там, на склоне, есть подъём на тропку, выходящую на плато, на которое завтра выйдут Энормис и Кир. Ты не заблудишься. И, кстати, не надо ничего говорить моему «братцу». А то он может тебя не так понять, — человек озорно подмигнул.

— Кто ты все-таки такой?

Незнакомец к тому времени уже повернулся, чтобы уйти, но вопрос заставил его замереть на месте.

— Не надо, Рэн, — попросил он, глянув через плечо. — Не надо.

И человек шагнул в вязкую преграду, а пуэри уже в который раз пролетел насквозь все слои Эфира, очутившись на злосчастной площадке у подножья горы.


— Как же меня достала эта холодина. Поскорей бы уже спуститься с ледышек на нормальную землю. Чтоб до зимы успеть погреться да пожрать нормальной еды… У меня морда уже тоще эльфьей стала!

— Кир! Не ной.

— Чёртова высота и чёртов разреженный воздух! Я, кажется, воспаление подхватил! Хочется уже подышать, а не одышкой давиться!

— Не ной!

— «Не ной»! Да у меня зад к порткам примёрз ещё три дня тому назад!

— А я говорил тебе не ложиться в той пещере!

— Зато я на ветру нос не морозил!

— Зато я теперь не ною!

Редкие снежинки падали нам под ноги, к своим сёстрам, которые улеглись пушистым слоем в полторы пяди толщиной. Ветерок лишь слегка направлял их полёт, смещая чуть западнее. А затем этот безмятежный покров с хрустом проседал под весом четырёх ног, оставляющих после себя на мягкой поверхности раны-следы.

Кир обернулся, оглядел окрестности, ткнул в горизонт:

— Тот хребет мы прошли позавчера?

— Да.

— А вон тот, получается, последний?

Я сверился с картой.

— Получается, так.

— День пути. Полтора от силы. Эх, скоро погреемся…

— Ещё немного и темнеть начнёт. Надо бы уже начинать готовиться к ночлегу.

— Надо так надо. Чего встал тогда?

Ночевать на заваленном снегом плато — то ещё удовольствие. Сначала приходится расчищать снег. Затем строить из него же стены — и хорошо, если сугроб достаточно твёрдый, чтобы нарезать его блоками. Затем сверху на манер тента натягивается ткань, под углом к земле, чтобы не продавило снегопадом. Стены должны быть достаточно высокими, чтобы костёр, который разжигается внутри, не прожёг крышу, и достаточно прочными, чтобы выдержать ветер. Не будь у меня Дара, нам пришлось бы очень туго.

В тот день ветра не было. Пока мы возводили временное жилище, редкие снежинки стали не такими уж редкими, а когда я развёл огонь в остатках дров, с неба валило уже по-крупному. Стало тихо, словно белая пелена поглощала не только звуки, но и весь мир. Кир смотрел на громадные белые хлопья, которым больше подходило слово «снежина» или «снежинище», с ненавистью во взгляде.

— Если так пойдёт, к утру снега выпадет ещё на две пяди, — сказал он. — Чем больше тут, тем больше на склонах. Чем больше на склонах, тем раньше закроются перевалы. А там уже так просто не раскопаешь…

— По темноте идти тоже нельзя. Тем более в такой снегопад.

— Да знаю я. Придётся выкладываться днём.

Помолчав, Кир вздохнул и зашёл под тент, к костру. Я сел напротив него, решив ещё раз перечитать дневник Муалима.

Мне стало очень интересно, каким именно образом некромант обустроил своё «неживое» существование. Если отбросить мораль и подоплёку, само его изобретение тянуло на звание гениального. Я не знал подобных примеров и сильно сомневался, что они вообще были. А мне бы такое умение, пожалуй, пригодилось. Именно поэтому я снова и снова возвращался к записям мертвеца в поисках хоть какой-нибудь подсказки.

Но Муалим, похоже, потому и отдал мне дневник, что в нём ничего важного не было. Это очень меня огорчало, но я не сдавался, всерьёз намереваясь зачитать старые страницы до дыр.

— Эн? — позвал гном.

— М? — отозвался я, не отрывая взгляда от неровных строчек.

— Что ты будешь делать, когда найдёшь девчонку?

Я задумался на секунду.

— Там видно будет.

— То есть у тебя нет никакого плана? — удивился Кир.

Каким-то странным был его голос — словно гном надеялся на другой ответ. Я поднял глаза. Он смотрел на меня беспомощным взглядом, который я расценил, как очередную попытку указать мне на мою глупость.

— Есть план больше её не терять.

Копатель промолчал, а я снова погрузился в чтение.

— И ты не знаешь, куда направишься, — после долгой паузы заключил гном.

— В чём дело, Кир? — не выдержал я. — У тебя опять засвербело? Я же говорил, что никого не заставляю со мной идти!

— Да ни в чём, — насупился копатель. — Забудь.

И тут это случилось.

Под тент влетела призрачная пчела, золотистым росчерком описала два круга над нашими головами, зависла ненадолго и просто растворилась в воздухе, оставив после себя едва заметную, медленно оседающую пыльцу.

Мы с гномом уставились на неё, как на божественное явление.

— Мне не почудилось? — наконец выдавил Кир. — Это же…

— Рэн, — моё лицо расплылось в улыбке. — А что я тебе говорил, борода?


Ночью меня разбудил низкий нарастающий гул, и совершенно неясно с какой стороны — будто со всех сразу. Поднявшись, я увидел Кира, сидящего в темноте возле входа в наше укрытие, смотрящего на снег, неизменно валящийся с неба тяжёлыми хлопьями.

— Ты чего? — спросил я, продирая глаза.

— Не спится, — копатель даже не повернул головы. — Слышишь?

Шум понемногу стихал.

— Конечно, слышу.

— Это сошла лавина. Молись, чтобы это случилось не на перевале.


Следующий день прошёл в ожидании. Около трёх часов после полудня закончился снегопад, а ещё через час — о чудо! — выглянуло солнце. Сугробы теперь доходили мне до пояса, а гному — до груди. Поднялся ветерок, заставивший тканевую крышу хлопать незакреплёнными краями. Похолодало.

Только перед самым закатом со стороны северо-восточных пиков появилась фигурка, с трудом продирающаяся сквозь снег. Мы с Киром с нетерпением ждали снаружи.

Он выглядел неважно, был бледен, странно помят, небрит, на шее виднелись следы чьих-то когтей, уже заросшие, но все ещё набухшие кровью. И, тем не менее, подходя ближе, он улыбался нам.

— А я-то и вправду думал, что ты расшибся в лепёшку, парень, — сказал гном, прежде чем заключить Рэна в жёсткие объятия.

— Как ты выжил? — спросил я, когда настала моя очередь похлопать охотника по плечу.

Тот странно посмотрел на меня, задержав взгляд на лице, и его анима на секунду мигнула синим.

— Дайте мне отдышаться, и я всё расскажу.

Немного позже, когда мы вскипятили для него немного воды и укутали в мех, чтобы согреть, он поведал о падении и о том, как ему удалось схорониться в каменной нише. Мы с Киром то и дело удивлённо переглядывались.

— Ну и везунчик! — вставил гном. — Нет, я бы там точно сдох. Но тебе-то как повезло!

— Не уверен, — сказал Рэн задумчиво.

Он отхлебнул кипятка из единственной оставшейся у нас кружки и кашлянул, уставившись на поднимающийся пар. Мы не торопили с рассказом — уже почти стемнело, выдвигаться было поздно.

— Крюк после падения я так и не нашёл, — продолжил пуэри после паузы. — Должно быть, в том же выступе и остался. В общем, больше всего я боялся, что заблужусь. Карта осталась у тебя, у меня не было копии. Пришлось почти сразу использовать поисковое плетение, чтобы держаться направления. К вечеру третьего дня вышел на возвышенность, но был уже далеко к югу от вас. Вернее, я предполагал так. Той же ночью пришлось отбиваться от каких-то зверей, мохнатых, похожих на больших людей. Они напали вчетвером, да так неожиданно, что я едва успел отскочить. Вот, наградили, — он указал на шею. — Но больше они меня догнать не смогли.

— Мы тут беспокоились, что он убился, бедолага, а у него там оказывается лучше, чем у нас было! — воскликнул Кир, впрочем, без зависти.

— Не знаю, как было у вас, но я особо не напрягался. Идти, правда, пришлось больше и быстрее. Поэтому дрова я выбросил, не ругайтесь. Мясо почти всё сохранил.

— Это ты молодец, — кивнул гном.

— Ещё день я плутал по горам, пытаясь определить, как попасть обратно на нашу тропу. Ничего не получалось. К вечеру решил идти строго на запад в надежде хотя бы не отстать. Шёл и днём, и ночью. Утром оказалось, что тропа, по которой я шёл, забрала к северу. Ну, думаю, теперь правильно пойду. Но тропа сначала ухнула вниз, а потом пошла по ущелью на восток. Пришлось вернуться, искать ещё пути. В одном месте мне удалось залезть на возвышенность, с которой я перепрыгнул на другую… Поскакал, в общем, пару часов, нашёл ещё тропу. По ней шёл до ночи и снова запустил заклятье. Тогда вас и отыскал.

— … и меня чуть кондрашка не хватила из-за этого, — пробурчал Кир.

Я засмеялся и глянул на Рэна: тот даже не улыбнулся. Он всё ещё смотрел на пар, выходящий из кружки.

— Какой-то ты не радостный, — заметил я.

Пуэри встрепенулся, словно очнувшись, бегло посмотрел на меня и отмахнулся:

— Посмотрю на тебя после недельного марш-броска, — он одним махом осушил остывшую воду и начал устраиваться на своём плаще. — Надо поспать. А то за всю неделю и десяти часов не поспал…

Рэн лёг, как всегда, в позе эмбриона, но на этот раз спиной к нам. Его ответ показался мне грубым — и я не обратил бы на это внимания, если бы говорил с Киром. Рэн же всегда был очень тактичным и внимательным, он никогда не огрызался и не хамил. А тут его словно… подменили.

Я посмотрел на Кира в надежде, что он тоже заметил странность в поведении пуэри, но тот уже тоже укладывался носом к стенке — словно так и надо. И плевать, что он продрых почти до полудня, а стемнело каких-то полчаса назад.

Всё это было настолько странно, что я насторожился. Происходило что-то неладное, но я не мог понять, где именно зарыта собака. Одно я знал точно: без причины никто так не меняется в одночасье.

Но добиваться от друзей правды означало сделать ситуацию совсем неуправляемой. Поэтому я промолчал и, снова открыв дневник некроманта, тоже лёг.

Спиной к остальным.


— Едрическая сила! — сплюнул Кир, глядя на заваленную снегом расщелину.

У меня просилось словцо покрепче, но я смолчал. Рэн только горестно вздохнул.

Ночью мы ещё несколько раз слышали отдалённый гул сходящей лавины, но он шёл с другой стороны, так что лично я изо всех сил надеялся, что нужный перевал ещё открыт.

Надежды рухнули, едва показалась вторая гора перевала. Мы поняли, что опоздали, но всё же приблизились на максимально возможное расстояние. Пока высота сугробов позволяла гному видеть горы.

Я мысленно прикинул, сколько времени у нас займёт путешествие к соседнему перевалу. Судя по карте, он находился в тридцати вёрстах к северу. В условиях поиска дороги под толстенными сугробами, у нас ушло бы от пяти дней до пары недель.

Не вариант.

— Что будем делать? — озвучил общий вопрос пуэри.

Я в ответ только устало фыркнул, гном вообще никак не прореагировал. Повисло мрачное молчание.

— Может, это не тот перевал? — с надеждой вопросил Кир.

Не знаю, на какой ответ он надеялся. Этого, наверное, он и сам не знал.

— Раз предложений нет, предложу первым, — сказал охотник, игнорируя вопрос гнома. — Попробуем пробраться через снег.

Кир посмотрел на пуэри, как на безнадёжного осла, и молча отвернулся. Поэтому обязанность срезать эту идею взял на себя я.

— Там не пройти, не используя магию. А если её использовать, то на протяжении всего пути. Это долго, даже мне сил не хватит. Кроме того, нас может завалить ещё одной лавиной.

— Но у нас ведь есть виртулиты. Если то, что ты рассказал о них, правда, то они сильно упростят нам путь. Сколько надо пройти под снегом? Лигу? Две? Думаю, не больше. Снег успел уплотниться, поэтому если мы проплавим небольшой тоннель, свод не должен обвалиться. Но на всякий случай стоит его закреплять. Если покажешь, как, это могу делать я, с помощью синего виртулита. Ну так как?

Мы с Киром переглянулись. Гном явно не доверял плану, но не имел вменяемых альтернатив, поэтому ждал моего слова. Я в свою очередь видел ряд загвоздок. Первая из них — мне не доводилось пользоваться виртулитами, все мои знания о них ограничивались сугубо теорией. Вторая — Рэн не только не пользовался виртулитами, но и не знал нужных заклинаний. Чтобы разобраться самому и научить Рэна, требовалось время.

Но время у нас теперь как раз было.

— Не всё так просто, как ты говоришь, — сказал я. — Но можно попробовать. Всё равно других вариантов нет.

— Разберёмся, — махнул рукой пуэри, извлекая на свет виртулиты. — Так как, говоришь, надо воздействовать на камень?


Как я и предполагал, на деле всё вышло куда сложнее, чем на словах. Однако, как и сказал Рэн, мы всё же разобрались.

Пару часов мне потребовалось, чтобы разобраться с преломлением энергии в виртулитах. Поначалу я взял в руки синий камень и после первого же плетения чуть не отморозил себе пальцы. Потом я догадался закрепить драгоценность на деревяшке, и дело пошло в гору. Энергия прекрасно преломлялась и фокусировалась, я вливал в камень совсем немного сил, а на выходе получал усиленное в несколько раз заклинание. Экономия и впрямь оказалась весьма ощутимой.

Разобравшись с виртулитами, я взялся за обучение Рэна. До глубокой темноты мы с ним отрабатывали одно и то же заклинание, пока я не удостоверился, что пуэри может воссоздавать плетение мгновенно с нужной точностью. Оказалось, азами магии Рэн владел вполне неплохо, так что мне оставалось только вложить в его голову нужные формулы и энергетические узоры. Он освоил замораживающее заклятие за несколько часов — куда быстрее, чем я в своё время. И всё же от меня не укрылось, что охотник не очень-то любит прибегать к магии. Он точно мог бы быть чародеем, и не таким уж слабым, но отчего-то не хотел.

Видимо, у него были на то причины.

— Годится, — сказал я, когда Рэн наморозил очередную пробную колонну.

Гном подошёл к ледышке, стукнул по ней пару раз топориком, хмыкнул. Судя по всему, он тоже остался доволен.

Пуэри подкинул виртулит в руке и посмотрел на небо, усеянное звёздами.

— Предлагаю отдохнуть и выдвигаться. Всё равно под снегом не будет дневного света.

— Поддерживаю, — кивнул я. — Восстанавливай силы и пойдём. Они тебе понадобятся все без остатка.

Кир посмотрел на нас обоих, явно желая возмутиться, но вовремя понял, что он всё равно уже в меньшинстве.

— Давайте поедим перед этим, что ли, — пробормотал он. — Раз уж вы всё решили.

Мы сели в круг на расчищенной от снега площадке. Костёр в этот раз был полностью магический — дров не осталось. Я тратил силы, но иначе нам пришлось бы грызть замёрзшее мясо. Радовало лишь, что благодаря красному виртулиту я тратил их меньше обычного.

Мои спутники всё ещё вели себя странно — отрешённо и довольно-таки уныло. Пока готовилась похлёбка, никто и слова не сказал. Словно воды в рот набрали. Я всё ждал, пока кто-нибудь заговорит, но не дождался. Пришлось самому заводить беседу.

— Рэн, а почему ты перестал заниматься магией?

Пуэри поморщился и нехотя ответил:

— Это не моя стихия.

— Судя по тому, как быстро ты разучил заклинание, ещё как твоя.

— Если я к чему-то способен, это ещё не значит, что у меня к этому душа лежит.

Охотник явно не хотел говорить на эту тему, но я решил не отступать и посмотреть, что будет.

— Верно, — я невозмутимо помешивал варево в котелке. — Потому-то я и спрашиваю. Твоя вторая половина, если можно так сказать, живёт в Эфире. Магия в самой твоей природе. А ты не хочешь её изучать?

— Я знаю достаточно, — отрезал пуэри.

Кир переводил настороженный взгляд с меня на охотника и обратно.

— Недостаточно, чтобы уберечься от падения со скалы, — уронил я. — Мы думали, ты погиб в том ущелье.

Рэн посмотрел на меня так колюче, что я подумал — вот оно! Сейчас он сорвётся и выдаст себя, и станет наконец понятно, почему он так странно себя ведёт.

Но я ошибся. Пуэри прикрыл глаза, глубоко вздохнул, а потом ответил — совершенно спокойно и даже дружелюбно:

— Я не люблю прибегать к магии, потому что считаю её отклонением от естественного порядка. Любое заклинание, сплетённое чародеем — это… — Рэн замялся, подбирая слова, — использование энергии мира не по прямому назначению. Она здесь не для нас, эта энергия. Мы просто берём её взаймы, тем самым выбивая потоки из равновесия. Это не приводит ни к чему хорошему. Я ответил на твой вопрос?

— Да. Но насчёт дестабилизации потоков не совсем согласен. Даже самый сильный чародей не сможет всерьёз пошатнуть энергетическую систему мира. Даже сотня самых сильных чародеев не смогут. Я бы не стал из-за этого лишать себя преимуществ, которые дарует владение магией.

— Ты бы не стал, — пожал плечами пуэри, — а я стал.

Я задумчиво поковырял ложкой плавающий в бульоне кусок мяса. Ужин был уже почти готов.

— И ты будешь делать так даже ценой своей жизни? Или наших с Киром?

Пуэри снова вздохнул.

— Нет, я буду использовать все доступные ресурсы, чтобы никто не пострадал. Но… дай и мне ложку. Если я поем, силы восстановятся быстрее. Спасибо… Так вот, я, конечно, не буду впадать в крайности. Но я так же помню, что среди пуэри тоже были чародеи. Очень сильные, очень умелые. И вся их магия ничуть не помогла спасти мою расу от истребления.

Кир прихлебнул из ложки и поперхнулся. Какое-то время тишину нарушал только его кашель. Когда гном прочистил горло и вернулся к еде, я сказал, словно в пустоту, даже не глядя на Рэна:

— Зато они спасли тебя.

Охотник только хмыкнул. Над стоянкой снова воцарилось молчание.

Небо над нами искрилось звёздами, такими близкими, что казалось — крикни, и они, не удержавшись, осыплются на землю. Нир среди них смотрелся гигантом, он неспешно и самоуверенно шествовал по небосклону, словно пастух, ведущий отару. В его голубоватом свете всё казалось обледеневшим: и снег, и горы, и сам морозный воздух будто полнился холодным сиянием далёкой планеты. Только наш тусклый костёр привносил немного тепла в эту совершенную безжизненную картину.

Мне тоже не терпелось покинуть Тингар. Я слишком устал от них, сначала блуждая по подземельям, потом наоборот, по поверхности. Раньше мне не доводилось скучать по ландшафту, но теперь душа просила плоских, как стол, равнин и полей, густых лиственных лесов и тёплых ночей. Ещё я вспомнил Квисленд — и тоска, уже давно утихшая, снова защемила где-то под рёбрами. Я вдруг осознал, что как бы я ни старался, куда бы ни шёл, но так хорошо, как там, мне уже нигде не будет. Может, будет хорошо иначе, но не так.

Банально, но — правда. Ничто не будет как раньше.

— Ну что, начнём? — подал голос пуэри, когда даже мне стало очевидно, что все мы просто сидим и тянем время. Затея всё же была рискованной.

— Да, поехали уже, — пробормотал гном, поднимаясь. — Как говаривают у нас под Небесным Пиком, раньше встал — не зря устал.

Прежде чем начать, пришлось расчищать снег, и немало. Мы закопались так, что сугроб возвышался даже надо мной, и только тогда он стал достаточно плотным, чтобы не осыпаться нам на головы.

Держа деревяшку с закреплённым на ней красным виртулитом на манер жезла, я направил поток энергии через камень. Тот зажегся, как маленькая звезда, и почти сразу снег напротив нас начал таять. Я старался направлять тепло так, чтобы выплавить круглый тоннель высотой в два аршина — тесновато, но слишком высокий проход мог сразу же обрушиться.

— Работает хреновина, — кашлянул сзади гном. — Добавь-ка жару, дружище, а то мы так до весны будем пробираться.

Я усилил подпитку заклинания. Камень полыхнул ещё ярче, озаряя всё вокруг мягким оранжевым светом. Тоннель теперь углублялся в разы быстрее, снег пока держался, но Рэн всё же начал укреплять стены и потолок льдом. Понизу побежала вода.

— Святые черти, теперь ноги ещё больше промокнут, — проворчал Кир, но на него никто не обратил внимания.

Убедившись, что потолок держится, мы шагнули в арку тоннеля. Кир сразу же сосредоточенно засопел. Я немного завидовал ему — он один помещался в проходе в полный рост. У меня ноги от ползания на корточках загудели довольно быстро.

Так мы продвигались около полутора часов. Сначала у меня не получалось делать тоннель ровным — то ширина стен гуляла, то направление — но в итоге я приноровился. Мы прошли не так уж много, но достаточно, чтобы оказаться в кромешной темноте, разгоняемой лишь двумя светящимися виртулитами. Обувь и впрямь быстро промокла — вода стекала по склону прямо нам под ноги. Пару раз на пути нам попадались преграды в виде скрытых под снегом глыб камня, и приходилось их обходить. Хорошо, что с нами был гном — без него я бы быстро потерял правильное направление.

— Стой, — скомандовал я, когда не осталось сил терпеть ломоту в ногах. — Надо передохнуть.

— Что, не хватает силёнок? — спросил гном, сбрасывая с плеч мешок.

Рэн быстро намораживал над нашими головами купол, подперев его четырьмя колоннами.

— Пока хватает. Но если я буду выжимать из себя всё до капли, восстанавливать силы придётся дольше.

— Так-то оно так, — протянул копатель. — Но нам бы проскочить побыстрее. Чтобы, знаешь, не помереть под обвалом.

— Прижми задницу уже, — отмахнулся я и зажёг люмик. — Я знаю, что делаю.

В тоннеле оказалось намного теплее, чем на поверхности — воздух нагревался от моего заклинания, а покрытый ледяной коркой снег не давал теплу уходить. Правда, от этого же становилось душновато.

Я оглянулся, прикидывая, сколько мы прошли. Выходило, что чуть больше версты. Неплохо, конечно, но кто знает, сколько ещё идти? Силы-то не бесконечные…

— Рэн, у тебя как с силами?

— Хватает пока. Я придумал как экономить.

Я покивал, глядя на его работу. Действительно, он не промораживал всю поверхность «стен» и «потолка», а лишь создавал ледяные арки, соединяя их между собой перемычками. Экономично и эффективно.

На отдых ушло около двух часов. Чтобы восстановиться быстрее, я попытался медитировать, но ничего не вышло. Медитировать в духоте и темноте, когда ноги насквозь промокли, оказалось мне не по силам. Это бесило. Почему? Потому что гном был прав. Каждая секунда — точно монетка, утекающая в карман смерти. Нужно успеть как можно больше, пока эта шулерша не обобрала нас до нитки.

Поэтому я не стал дожидаться, пока силы восстановятся полностью, а поднял остальных и продолжил прокладывать путь наружу.

Во второй заход я плюнул на всё и начал передвигаться на четвереньках. Промочил не только сапоги, но и штаны, зато стало удобнее. Дважды мы упирались в скалу. Один раз спустились в яму, из которой потом еле выбрались. Но свод тоннеля, к счастью, не рухнул ни разу.

На следующем привале мои спутники легли спать, а мне всё же удалось погрузиться в медитацию — у меня и выхода особого не было, силы-то почти кончились. На краю сознания крутилась смутная мысль, непонятная, тревожная: из-за неё я никак не мог до конца расслабиться. Казалось, это холод уже проник в самую мою голову и парализовал там каждый нерв.

Но оказалось, что лучше так, чем совсем без медитации.


— Эн! Эн, твою мать! Очнись! — шёпотом вопил Кир, тормоша меня за плечо.

Я никак не мог понять, чего же он от меня хочет, ведь я просил не беспокоить.

— М?

— Да выйди ты из своего транса и послушай, чёрт тебя дери! Слышишь?!

Пришлось прислушаться, хотя такой уж необходимости в этом не было. Вибрация от приглушённого низкого гула ощущалась кожей.

Остатки спокойствия и безмятежности слетели с меня в один миг.

Рэн уже замораживал весь снег, до которого мог дотянуться. Я вскочил и принялся ему помогать, совершенно забыв, что так резко после медитации нагружаться нельзя.

— Да остановитесь вы! Нас же раздавит этими ледышками! — так же шёпотом прокричал гном.

Его глаза были круглее, чем у совы.

Дрожь земли усилилась.

— Прямо на нас катится, — скрипнул зубами копатель.

Мы с Рэном испуганно переглянулись. Гул перерастал в грохот.

— Что будем делать? — подал голос пуэри.

— Молиться!

Рука гнома судорожно стискивала рукоять топорика. Вряд ли он осознавал, что делает. Все трое напряжённо смотрели на потолок тоннеля.

— Сколько над нами снега?

— Сажени две, не меньше. И сейчас ещё прибавится!

Грохотало всё громче. Мы ждали удара, но не знали, чего от него ждать. Поэтому, когда лавина всё-таки обрушилась на толщу снега, мы сначала дружно припали к земле, а потом уже поняли, что свод выдержал. Ледяная корка только покрылась паутиной трещинок, которая, впрочем, разрасталась.

— Если обвалится… — начал гном, но громкий хруст прервал его, это под снег ушла та секция тоннеля, из которой мы пришли и больше не укрепляли.

Мы с Рэном снова бросились укреплять стены и потолок, жертвуя при этом свободным пространством, которого осталось не так уж много. Воздух с поверхности больше не поступал. Грохот стихал, словно отдаляясь, продолжал трещать лёд, а я подумал: ну сколько ещё? Сколько раз я ещё попаду в такую западню? Мои игры со смертью слишком уж затянулись. Всё выживаю и выживаю, а не живу. Это уже какая-то рутина, а не выживание…

Заклинание, которое я пропускал через сапфировый виртулит, вдруг сорвалось. Я просто выдохся — напрочь, досуха. Если сразу после медитации начать расходовать энергию, она закончится намного быстрее, чем обычно, а я так увлёкся выживанием, что забыл об этом. Продолжать означало убить себя.

Тогда я почти ползком метнулся к завалу, который перекрыл нам путь назад. Осмотрел, ощупал — не пробиться.

Рэн ещё какое-то время укреплял стены и тоже иссяк. Мы остались в ледяной тюрьме, в тоннеле длиной в шесть саженей, без магии и, соответственно, без света. Оставалось только слушать, как стихает вдали шум лавины.

И снова пришла мысль: как же надоело. Всё время изо всех сил, всё время где-то между жизнью и смертью. Неужели я больше ни на что не годен? Разве нет во всём этом огромном мире тихого уголка для меня, где не придется рвать жилы, чтобы протянуть ещё денёк? Наверное, стоит поискать. Только найду Лину. Только выберусь сначала из этой снежной могилы…

— Всё, закончилось, — прохрипел гном. — Не сидите как два болвана! Если не хотите задохнуться, пробивайте путь наверх. Воздуха у нас на пару часов, не больше.

Никто и не пошевелился.

— Это единственный выход, — согласился я, обдумав его предложение. — Я выжат. Сейчас только дыхание переведу…

— Если пробьём лёд, может быть обвал, — возразил Рэн.

— Ты глухой, что ли? — вздохнул Кир. — У нас воздуха нет!

Он поднялся и прошаркал куда-то в сторону. Несколько секунд мы слышали его сопение, а потом раздалось осторожное постукивание по льду.

— Долби под углом к поверхности, — посоветовал пуэри.

— Слушай, гениальный старатель, — ехидно отозвался Кир, — не мог бы ты свет своей мудрости превратить в свет более прозаичный? Если бы я хоть шиш видел, смог бы последовать твоему совету!

— Не могу, — понуро ответил охотник. — Могу только искры высекать. Огнивом.

— Хоть что-то, — вздохнул гном. — Давай, ползи сюда.

Рэн переместился поближе к Киру и для пробы пару раз ударил кресалам о кремень.

— Ни черта не видно, — резюмировал гном.

— Нужно разжечь огонь. А у нас ни трута, ни дров.

— К тому же с огнём воздух выгорит быстрее. Если не успеем — задохнёмся.

— Короче, теоретики! Я рублю или нет?

Повисла тишина. Никто не хотел полагаться на удачу — слишком уж она была переменчива с нами. В итоге заговорил Рэн:

— У нас есть жезл и деревянная посуда. В качестве трута я могу использовать мех с плаща. У нас будет немного света, но прорубаться придётся быстро.

Ледяная тюрьма снова заполнилась молчанием.

— Давайте уже попытаемся, — сказал Кир. — Всё равно времени у нас нет.

Пуэри достал деревянные ложки и отобрал у меня импровизированный жезл, с которого я снял виртулит. Пока он маялся с огнём, я подполз поближе, приготовившись выгребать руками снег. О том, что этот снег может просто не поместиться в нашем ледяном карцере, я старался не думать.

Едва на конце иссохшей деревяшки затеплился огонёк, Кир спросил нас:

— Готовы? — и, дождавшись решительных кивков, с размаху всадил топор в лёд.


— У-у-ух, ну и приключеньице! — выдохнул гном, едва вытянул Рэна из сугроба.

Мы втроём ничком лежали на недавно сошедшей лавине и радовались солнцу, встающему где-то за восточными пиками. Никого даже не беспокоил холод и промокшая одежда, потому что даже отсюда вдали виднелась погружённая в утреннюю мглу равнина. Всех нас интересовала только она.

— Это Куивиен? — спросил я непонятно зачем. Эта равнина просто не могла быть ничем иным.

Рэн тяжело дышал — он дольше всех пробыл под снегом, когда сугроб всё-таки обрушился на нас в самом конце. Кир оглядел цепь гор, с которых мы уже начали спускаться, идя под снегом.

— Да. Если точнее — Чёрные Топи. Некромант был прав.

— Надеюсь, не во всём, — пробормотал пуэри, но мне было так лень думать, что я даже не обратил на него внимания.

— Сначала были горы, — вздохнул я, — теперь болота.

— А обойти их нельзя?

— Не один месяц будем обходить, — проворчал Кир. — Хотя и по ним идти, не зная троп, тоже так себе затея.

— С этим как раз я могу помочь, — сказал Рэн.

Мы с Киром синхронно посмотрели на него.

— Изучал выживание в разных местностях, — пояснил охотник. — Как раз вместо уроков по чародейскому ремеслу. Хотя в мои времена здесь никаких болот не было, я умею находить дорогу в топях.

— Вот и славно, — пробубнил гном и откинулся на спину, закрыв глаза.

Я вглядывался в горизонт и думал: Лина ведь сейчас где-то там. Если отбросить мои предположения, основанные на сплошных догадках, она может быть где угодно. И всё же меня так и тянуло вперёд, словно магнитом. Как будто часть меня точно знала, куда идти.

Она тянула меня всё дальше и дальше, через болота, через расстояния и само время, к моменту, в котором… С этим я пока не до конца разобрался. Только чувствовал, что должен двигаться, и тогда обязательно к чему-нибудь приду. Это чувство было новым, но приятным. Словно у меня появилась цель — далёкая и неопределённая, но с ней переносить бесконечное выживание стало легче.

И хорошо. Потому что там, под лавиной, мне уже начинало казаться, что силы мои на исходе.

Глава 13 Бесконечная агония

Гэтсон Бардо сидел в приёмной архимага и обильно потел. Он то и дело косился на дверь, в которую ему предстояло войти, и руки его сами собой крепче стискивали посох. Отполированное дерево уже скользило от влаги, так что Волшебник, сам того не замечая, вытирал ладони о парадный красный балахон.

С самого утра он не находил себе места. Его бесило всё: недостаточно расторопный служка, слишком тёплое вино за обедом, узоры на драпировках в приёмной и вот эта секретарша, которая бесконечно полирует ногти, с утра до вечера, изо дня в день — ими уже можно бумагу резать, наверное! Девица не обращала на Гэтсона ровным счётом никакого внимания, словно того вообще не существовало. Действительно, чего ей волноваться, она ведь сидит по ту сторону стола…

Бардо многое бы отдал, чтобы не встречаться с её начальством. В прошлый раз, примерно полгода назад, архимаг прилюдно сломал ноги двум чародеям, завалившим важные переговоры. Ещё рассказывали, что он запустил огнешаром в магичку, которая перебила его в разговоре. Еле выжила бедняжка. А уж про то, как нынешний глава Меритари разбирался с бунтовщиками, и вспоминать страшно. Вот уж кому не стоит на зуб попадать…

Но вот ведь беда — по архимагу невозможно было определить, когда у него плохое настроение. Он даже наказывал с совершенно невозмутимым лицом.

Гэтсона вызвали на ковёр, и он знал за что. Чего он не знал, так это как архимаг отреагирует на его отчёт. Выйдет ли Бардо из этой двери, или его вынесут? Неопределённость буквально сводила чародея с ума.

Секретарша вдруг подняла голову, внимая беззвучному приказу, и тут же пропела нежным голоском:

— Гэтсон Бардо! Господин Фельедер ждёт вас!

От такой нежности желудок Волшебника подкатил к горлу. Отчаянно пытаясь унять дрожь в руках, Бардо поднялся и направился к двери. Прежде чем повернуть ручку, он на всякий случай помянул всех богов, которых знал, и попросил ниспослать ему удачи. Или хотя бы сил пережить этот день.

Архимаг стоял к нему спиной и смотрел в окно. В кабинете царил полумрак, из-за тёмного дерева мебели и чёрных стен комната казалась ещё мрачнее, несмотря даже на яркие осветительные искры, дрейфующие под потолком.

Он так и не занял кабинет предыдущего архимага, подумал Гэтсон. Остался в своём. Зато полностью поменял планировку этажа, сделав из старого кабинета свою приёмную. А ведь Литесса была его наставницей…

— Пока меня не было, вы умудрились пустить все дела на самотёк, — сказал архимаг, ни к кому конкретно не обращаясь. — Неужели нужно постоянно прибегать к насилию, чтобы чародеи ордена сохраняли стимул думать и шевелиться?

У него был глухой сипловатый голос, словно глава красного ордена всё время болел. И говорил он соответствующе: тихо, спокойно, будто бы устало. Многие обманывались этой видимостью спокойствия, но сейчас Гэтсон явственно ощутил, насколько плохи его дела, и судорожно сглотнул.

Ничего хорошего такое вступление не предвещало.

— Я думал, на тебя можно положиться, Гэтсон, ты ведь не задумываясь встал на мою сторону, — Архимаг повернулся к нему лицом и сел в кресло.

Высокий лоб, маленький нос и неровные, невротически искривлённые губы. Тёмные с проседью волосы до плеч. Глубоко посаженные глаза неопределённого цвета. Даже улыбаясь, Вернон Фельедер оставался отталкивающим человеком. А улыбался он крайне редко.

Гэтсон молчал. Ждал разрешения говорить.

— Я слушаю твои объяснения, Бардо, — безразличие в голосе Архимага достигло угрожающих масштабов.

Волшебник вздрогнул. У него, конечно, был заготовлен отчёт, но слова отчего-то застревали в горле. Хотелось сразу начать со своих заслуг, но для этого сначала требовалось объяснить провал. От страха Гэтсон впал в ступор. Он разевал рот, как рыба, и оставался так же нем.

— Начнём с твоего поручения, — сверкнул глазами верховный маг, теряя терпение. — Повтори формулировку.

— Установить связь с агентом в Тиртене. Собрать информацию о поставщике. Проследить за выполнением сделки.

— А теперь излагай что случилось. Кратко.

Волшебник перевёл дух.

— Я выехал из Башни одиннадцатого апреля…

— Кратко, — оборвал его архимаг.

— … двадцать девятого мая я прибыл на пограничную заставу на дороге между Катунгом и Тиртеном. Четыре… нет, пять дней ожидал Жеверра, в соответствии с инструкцией. Помимо меня в городке находились ещё три адепта, которых я не знал лично. Второго июня после полудня я вышел на очередную проверку и случайно наткнулся на пару беженцев — женщину и парня, пересекающих заставу. Мне они показались подозрительными. Я на всякий случай осмотрел их через Эфир и опознал в них двух не орденских чародеев. Один был около девятой ступени, вторая около второй. Должно быть, ученица. Слепок ауры чародея совпал со слепком, снятым в Квисленде.

Архимаг прожигал Волшебника взглядом исподлобья. Этот взгляд мешал думать и заставлял ещё сильнее потеть. Чтобы не сбиться с мысли, Гэтсон докладывал, глядя в окно.

— Я незамедлительно поднял тревогу. Завязалась драка. Я собирался взять их живьём и применил «Огненный Нир», но ренегат… ему удалось каким-то образом связать моё заклинание. Я такого прежде не видел. Он не мог больше колдовать, но и мне не давал. Я понадеялся на солдат и остальных меритаритов, но эти кретины… — Гэтсон запнулся. — Ренегат дрался как демон. Он в одиночку уложил десяток солдат. Два адепта погибли, не успев включиться в потасовку. Тупицы…

Архимаг не выдержал и рывком поднялся с кресла.

— Легко называть тупицами мертвецов, — он говорил, словно вколачивал гвозди в гроб Гэтсона. — Это не они упустили ренегатов, Бардо. Ты упустил. Ты единственный был выше ренегата по ступеням. Те пареньки в любом случае не справились бы с учеником квислендского изгоя, не тот уровень. Но ты-то Волшебник! У тебя одиннадцатая ступень, Бардо! Так кто из вас тупица?

На секунду лицо Фельедера исказила гримаса злобы, но она тут же исчезла, уступив место обычной холодной невозмутимости. Только взгляд его по-прежнему обжигал.

— Не люблю неудачников, — архимаг вздохнул. — Говори, Бардо. Говори, а то мне начинает казаться, что я в тебе ошибся. Пока что от тебя больше вреда, чем пользы.

После этих слов Гэтсон понял, что хуже уже всё равно не будет, и выпалил:

— Я попытался задержать его магией крови. Но в ответ он применил её же. Судя по всему, этот отступник — опытный некромант, потому что его заклинание получило очень мощную подпитку. Настолько сильную, что на какой-то миг его сила превысила мою.

Выговорив это, Гэтсон даже прикрыл глаза. Магия крови лежала под одним из запретов, за нарушение которых даже не судили толком. При достаточных доказательствах сразу отправляли на костёр.

Однако Архимаг медлил с ответом, словно задумавшись.

— Любопытно, — наконец сказал он. — Где оставшийся в живых адепт?

— Простите?

— Ты говорил о трёх адептах. Двое убиты, где третий?

— Он не участвовал в схватке и во всей этой суматохе вовсе пропал. Больше его никто не видел.

— Найти, — бросил верховный маг. — Если я буду доступен, приведёте ко мне. Если нет — допросить и сжечь. Есть ещё что сказать?

От волнения Волшебник забылся и затараторил:

— Мы выслали погоню сразу же, как справились с огнём. Их следы пропали на тракте. Следующим туром прибыл Жеверр. Я передал ему все необходимые полномочия и снабдил деталями миссии, а сам бросился на поиски сбежавшего ренегата. Я привлекал все доступные силы…

— Иными словами ты отправил Жеверра выполнять своё поручение, а сам, в поисках славы и поощрения, сломя голову помчался за учеником квислендского изгоя. Как там его, Энормис? Ты понимаешь, что это двойной провал, Бардо?

Волшебник понял, что висит на волоске, а потому торопился рассказать историю до конца.

— Несколько дней не было никаких подвижек, но вскоре я наткнулся на этого парня, Мацхи. Адепт-новичок, сидел на посту у врат Кантахара. Его почти полностью лишили Дара. Остались жалкие крохи. Однако я сумел нащупать след, который соединял Мацхи с тем, кто его чуть не очистил. След был слабый, в Эфире его не найти, если не искать специально…

— Я понял, не хвались. Ты сумел взять эфирный след. Это и вправду впечатляет, но пока недостаточно, чтобы тебя реабилитировать.

— След привёл нас сначала в Кантахар, а потом и к Небесному Пику. Наш соглядатай сообщил, что странная парочка людей наняла известного копателя, Кира Рыжего, и ушла на Глубины. Это точно были наши ренегаты. Никто не знает, зачем им это понадобилось.

— И туда-то ты решил не лезть, — архимаг снова опустился в кресло. — Трезвое решение. Дальше.

— Вы как всегда правы, господин. Я решили подождать и взять их тёпленькими, когда вернутся. Мы ждали больше месяца. Потом след показал, что они возвращаются, но уже другим путём. Девятого августа мы взяли их на поверхности и отправили в Башню. Ни Энормиса, ни гнома с ними не было. Судя по тому, что нам удалось узнать у одной из пленниц, они разделились, и совершенно неясно, где ренегат может быть. Возможно, мёртв.

— Секретность соблюдена?

— Да, господин, — поспешно кивнул Волшебник. — Все свидетели устранены. Среди пленных…

— Я знаю, Бардо, мне уже доложили. Чуть позже я сам наведаюсь к ним в каземат, — Архимаг потёр лоб. — Что ж, тебе повезло, что Жеверр справился с твоим поручением, и Орден получил всё, что требовалось. И всё же я разочарован. Твои амбиции тебя погубят, так и знай. Мой тебе совет — впредь следуй инструкциям более чётко. Потому что если ты ещё раз так облажаешься, я спущу с тебя шкуру. Буквально. А теперь пошёл вон.

Гэтсон, не веря своему счастью, тут же шагнул к выходу. Уже стоя в проёме, он вспомнил о правилах приличия, повернулся и дёргано поклонился. Дверь закрылась за Волшебником с тихим щелчком.

Архимаг устало вздохнул ему вслед и прикрыл глаза.

«Этот лизоблюд никогда не достигнет высот, — подумал Вернон. — У него отсутствует хребет. Всё, на что его хватит — быть преданным псом с цепкой пастью».

Конечно, ученик Дисса не по зубам таким, как Бардо. Это точно он, больше некому. Только со знаниями легендарного квислендского изгоя можно провернуть фокус с блокировкой заклятия. А то, что этому Энормису удалось с помощью магии крови порвать связки многократно сильнейшего плетения, говорит вовсе не о таланте некроманта. Это говорит о том, что у него очень сильная кровь. Ох, неспроста это всё…

— Вернон.

В распахнувшихся глазах архимага на мгновение полыхнула злость — кто посмел так нагло вторгаться в его кабинет? Но при виде гостя взгляд Вернона снова потух. То есть стал цепким и колючим, как всегда.

Возле одного из стеллажей стоял человек в тёмно-серой рубахе, того же цвета штанах и мягких остроносых туфлях, которых просто не носили в Нирионе. Одежда сидела на госте как влитая, странным образом подчёркивая его заурядную внешность: средний рост, короткие светлые волосы и незапоминающееся, будто затёртое лицо. Мимо него было бы очень легко пройти, не заметив, на улице — если бы он ходил по улице.

Гость, засунув руки в карманы, оглядывал кабинет Вернона. Он держался свободно, но не по-хозяйски, отстранённо, но не задумчиво. Это было обычное его состояние. Архимагу он вообще иногда напоминал каменную статую.

— Удачная цветовая схема, — наконец сказал гость. — Вполне в твоём духе.

О безразличие этого голоса можно было уши отморозить.

— Очень ценю твоё одобрение, — процедил архимаг.

Гость повернулся к нему лицом, и глава Меритари непроизвольно вздрогнул. Должен был уже привыкнуть к этому взгляду, но всё равно, каждый раз как в первый раз…

— Огрызаться — так весело, — сказал пришелец. — Продолжай.

В глазах этогочеловека не было зрачков, только белые радужки с чёрными прожилками. Их взгляд всегда был пустым — не то как у слепца, не то как у пресловутой статуи. Сперва архимагу казалось, что это не глаза даже, а подделка, как полированные мраморные шарики, которые вставляют в пустые глазницы ослеплённых. Но потом он однажды увидел, как эти буркалы наливаются кровью. Жуткое зрелище. Отвратительное. Даже для Вернона.

Именно поэтому архимаг послушно замолчал. Он боялся, и нисколько себя в этом не упрекал. Людей с такими глазами можно и нужно бояться. Это правильно и хорошо для здоровья. И дело, конечно, вовсе не в цвете.

— Я дал тебе власть над Орденом не из щедрости, — сказал после паузы гость. — Это не подарок. Это заём, который ты должен отработать. Когда-нибудь ты, возможно, сможешь говорить со мной на равных, если выслужишься перед хозяином. Когда-нибудь очень не скоро. А сейчас ты всего лишь инструмент, Вернон. Знай своё место.

— Я — полезный инструмент, — архимаг криво улыбнулся. — Ты сам это говорил.

Пришелец пожал плечами.

— Так я же сказал — продолжай. Посмотрим, чем это закончится.

Архимаг поджал губы.

— Так я и думал, — хмыкнул гость. — Вообще-то я здесь по делу. Поэтому если ты закончил кривляться, давай поговорим о по-настоящему важном.

— О чём например?

В кабинете воцарилось молчание. Пришелец стоял лицом к окну, заложив руки за спину, и смотрел, как всегда, в пустоту. Он будто бы не услышал вопрос Вернона, но и сам не продолжал разговор. Словно на какое-то время этого человека не стало в комнате — даром, что тело его осталось здесь. Архимага эта привычка всегда доводила до белого каления, но нарушать раздумья пришельца он не смел.

— Слышал, наша милая Леди объявилась, — изрёк гость, вдоволь намолчавшись.

Вернон презрительно усмехнулся.

— Да. Она в моём каземате.

— Я подозревал, что она не погибла при нашей прошлой встрече. У таких старых ведьм, как она, всегда есть план отхода.

— Ничего. У меня есть пара мыслей на её счёт.

— Убьёшь?

— Для начала постараюсь извлечь пользу из живой.

Гость посмотрел на архимага — как на стеклянного.

— Убей её, Вернон. Она — враг. Мне она не угрожает, но тебя она в порошок сотрёт. Не будь дураком.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, не преувеличиваю. Не забывай, она сильнее тебя. Не совершай ошибку, не недооценивай женщину в гневе.

— Сначала она кое-что мне расскажет, — упрямо ответил архимаг. — Ты знаешь, что я умею держать ситуацию под контролем.

Пришелец помолчал.

— До сей поры ты неплохо себя показывал, — согласился он. — Но если ты потеряешь контроль, я не приду тебе на помощь. Так и знай, — он снова отвернулся к окну. — Как продвигается поиск эссенций?

— Продвигается. Скоро добуду третью.

— Посвящал кого-нибудь в наше дело?

— Нет. Не было необходимости. Даже совет Ордена не в курсе.

— Хорошо. Чем меньше трупов, тем проще сохранить нашу миссию в секрете. Я так понимаю, новая эссенция тоже уже извлечена?

— Да.

— Если найдёшь протоэлементаля, дай знать. Всё равно самому тебе с ним не справиться.

Пришелец подумал и добавил:

— Всему твоему Ордену не справиться.

— Всенепременно, — отозвался Вернон через паузу.

Этот человек неспешно прошествовал к двери, но вдруг остановился, а ещё через мгновение он уже снова стоял лицом к лицу с Верноном — просто исчез в одном месте и возник в другом. Архимаг, с трудом сдержав проклятие, невольно вжался в кресло.

— Ты меня своими мгновенными перемещениями в заику превратишь, — прошипел он.

— Слышал, твои псы столкнулись с учеником Дисса, — игнорируя реплику Вернона, сказал пришелец.

— Да, почти наверняка это был он.

— Стало быть, ему удалось уцелеть при уничтожении Квисленда?

— Скорее всего, его не было тогда в замке.

— Это плохо. Он может стать неприятной помехой.

— Каким образом? — архимаг изобразил удивление.

— Окажется не в то время и не в том месте, например, — в ледяной тон гостя примешалась толика ехидства. — Это не мои перспективы зависят от успеха нашей миссии, а твои. На твоём месте я бы постарался исключить малейший риск неудачи. Найди его. Прежде чем его сожгут в холодном пламени, я хочу его видеть. Это понятно?

— Да, — выдавил сквозь зубы Вернон. — Хотя не пойму, зачем тебе этот отщепенец. Не проще прикончить его и сбросить в канаву?

— Приведи его ко мне, — с нажимом повторил пришелец. — А потом делай что хочешь.

— Понял.

Этот человек снова повернулся к окну и произнёс почти неслышно:

— Хорошо.

Архимаг понял, что разговор окончен, поэтому поспешил окликнуть своего господина:

— Грогган?

Тот лишь слегка качнул головой в знак того, что слушает. Вернон, изобразив любопытство, небрежно спросил:

— Это ты разнёс Квисленд?

Грогган повернулся, и пустой взгляд на мгновение разверз в воображении архимага ледяную бездну, которая таилась внутри пришельца. По мыслям Вернона пошло онемение, плавно спускающееся всё глубже — туда, где сжалась в испуге его душа. Это было очень страшно — смотреть в глаза тому, кто мановением пальца может обратить тебя в пыль, но архимаг изо всех сил старался не отвести взгляд.

А потом Грогган ушёл. Без шума, без вспышек — как всегда, словно его и не было. Вернон с облегчением вздохнул и закрыл глаза.

Каждая встреча с этим человеком будто медленно его убивала, но архимаг знал, на что шёл. Он знал, что когда-нибудь привыкнет, перестанет замирать, как кролик перед удавом. А однажды он тоже посмотрит на этого человека сверху вниз.

Нужно только запастись терпением.


— Да сколько же это будет продолжаться?

Под ногами мерзко хлюпало. Сырость пробиралась под одежду, вызывая озноб.

— Сначала холод и снег, а теперь эта вонь и мерзкая жижа! Когда уже будет нормальная кровать?

Сгущающиеся сумерки постепенно поглощали окружающий пейзаж, скрывая в тумане редкие деревца и островки растительности, торчащие из грязной воды. Где-то неподалёку кричала одинокая выпь. Укоротившийся осенний день умирал, давая жизнь набирающей силу ночи.

— Знал же, ничего хорошего не будет. Сидел бы дома, так нет же, попёрся с вами!

— Всё, привал, — скомандовал я, игнорируя привычное нытьё гнома.

Мы вышли на очередной островок земли, заросший чахлым багульником и болотным миртом. Чтобы устроить стоянку, пришлось расчистить немного места. От всеобъемлющей сырости даже сушняк горел очень неохотно, но всё же это было лучше, чем в горах. На огонь почти сразу попала лысуха, убитая Рэном после обеда.

— Я так понимаю, это ещё не болото, — высказался я за ужином.

— Да, судя по всему, основные топи впереди, — отозвался Рэн. — Местность понижается, воды становится всё больше.

Гном только закатил глаза и закинул в рот кусок утки.

— Ты уверен, что мы найдём дорогу? — я поднял глаза на пуэри.

— Могу гарантировать, что не утонем, если никто не будет лезть впереди меня. Поблуждать придётся, конечно, как без этого… Сколько, говоришь, лиг до западного края болота?

— Не меньше сорока.

— Большое… За месяц, думаю, выберемся. Если повезёт — меньше.

— Если повезёт? — не вытерпел Кир. — Повезёт?!

— С едой особых проблем быть не должно, — продолжал пуэри. — Многие виды птиц остаются до самых снегов. Кроме того, есть несколько видов ягод, которые вполне съедобны. Может, наткнёмся на лося, если они здесь водятся. Вот с питьевой водой могут быть проблемы.

— Насчёт этого не переживайте, — кивнул я. Немного поигравшись с нужным заклинанием, можно создать очищающее.

— Не нравится мне здесь, — с кислой миной проворчал Кир.

— Это мы уже давно поняли, — невозмутимо отозвался Рэн.

— Нет, я не о том, — отмахнулся гном. — Здесь тянет чем-то не тем. Бородой чую, огребём мы здесь.

— С чего ты взял? — удивился пуэри.

— Интуиция подсказала! — огрызнулся в ответ копатель.

— Кто подсказал?

Я удивлённо взглянул на охотника. Вид у него был недоумевающий. Похоже, он действительно не понимал, о чем речь.

Однако я прекрасно понимал, о чём говорил гном. Ко мне тоже приходила беспричинная тревога — почти каждый раз, когда мы выдвигались с привала. Но слишком уж эта тревога была ненавязчивой, так что я просто от неё отмахивался. А между тем мерещилось не мне одному.

— Ты, наверное, ещё не знаешь это слово, — предположил я.

— Да нет, я, похоже, схватил его смысловую нагрузку, — задумчиво проговорил Рэн.

— Но?..

— Но, боюсь, пуэри не могут похвастаться наличием чутья или интуиции.

— В смысле? — опешил я.

— Я слышал и читал о том, что наши далёкие предки могли предчувствовать некоторые… события. Это какой-то древний биологический механизм, неразрывно связанный с выживанием. Но мой народ совершенствовался десятки тысяч лет, необходимость в выживании отпала у нас давным-давно. Так что и эти предчувствия… исчезли. Пуэри не руководствуются наитием, потому что его у нас не бывает, — Рэн пожал плечами. — Видимо, у остальных рас это не так.

— У остальных рас ещё много чего не так, — со вздохом согласился я.

А про себя добавил: «к сожалению».

— Не знаю, — поразмыслив, с сомнением протянул гном. — Я без своей чуйки давно бы на корм глубинным тварям пошёл. И сейчас она мне подсказывает, что лучше бы нам поскорее из этого болота свалить.

— Тут я твою чуйку полностью поддерживаю, — вздохнул я. — Нам некогда особо блуждать.

Кир с Рэном переглянулись, и охотник спросил осторожно:

— Думаешь, она в беде?

Все понимали, что он имеет в виду Лину. Мои спутники будто приняли негласное правило не говорить о ней, словно это была какая-то больная тема. Все знали, что мы идём на поиски моей ученицы, но у каждого, видимо, имелось мнение, которое он оставлял при себе. Это бы раздражало меня, не скажи я с самого начала, что никого не держу. А так они просто вели себя как чудаки — ну чего, спрашивается, изображать тактичность там, где это не требуется?

Но на этот раз пуэри, видимо, просто не выдержал.

— Сам знаешь, — ответил я. — Надейся на лучшее, готовься к худшему.

— В худшем случае она уже мертва, — брякнул Кир и, обожжённый взглядом Рэна, пожал плечами: — Что? Он сам это понимает.

— Да, понимаю, — согласился я, глядя в потухающий костёр. — Но на лучшее всё равно надеюсь. И исхожу из того, что она жива.

На этом разговор закончился. А потом мы легли спать, и мне снова приснился сон, в котором я слышал смех Лины среди леса зеркал. Он снился мне почти каждую ночь, в разных вариациях, но каждый раз всё заканчивалось тем, что я бежал к Лине, стоящей ко мне спиной, брал за руку, и это снова оказывалась не она. Кто угодно, только не она. Будто разум мой насмехался над наивностью души, дразнил её, щёлкал по носу — смотри, какая ты глупая! А душа только металась в беспокойстве, не обращая внимания на издевательства. Она и в самом деле глупая, что ж теперь поделаешь? И сон повторялся, каждый раз словно впервые.

Наутро я ощущал себя словно блаженный нищий. Без Лины мне было плохо, я переживал за её судьбу и вообще всё время находился в напряжении. Но само наличие этого напряжения говорило о том, что у меня есть кое-что за душой. Сколько бы трудностей и тягот мне не выпало, в какой бы грязи или холоде я не просыпался, существовало нечто, отодвигающее всё остальное на второй план. И это нечто было не где-то, а у меня внутри.

А что будет, когда Лина найдётся, я старался не думать.


Мы день за днём пробирались вглубь болот. К счастью, без особых приключений. Как и предсказывал Рэн, воды становилось всё больше, и теперь нам редко удавалось высушить обувь — идти порой приходилось по колено в болотной жиже. Растительность редела, живность мельчала, мы оказались в вотчине мхов и мошкары, которая тучами звенела вокруг нас на протяжении всего пути. Хуже всего было то, что эти мелкие кровососы зверели день ото дня — ведь их время уходило вместе с остатками летнего тепла.

Я уже побаивался угробить здоровье в этом путешествии — сначала постоянный холод и ветер в горах, а теперь промозглость и грязь в болотах. В таких условиях даже безупречно здоровый человек может обзавестись целым букетом хронических болезней. Правда, у нас была профилактика: Рэн при каждом удобном случае собирал целебные травы и коренья, а потом заставлял нас пить горькие отвары. Я не знал, насколько они эффективны, но очень надеялся, что давлюсь этой гадостью не зря.

Больше недели минуло с тех пор, как мы вошли в Чернотопье. Идти становилось всё сложнее — и вовсе не из-за зловонной жижи или колючек. На каждом привале наваливалась усталость, которая накапливалась даже несмотря на отдых. Каждый день приходилось прикладывать больше усилий, чем в предыдущий — чтобы встать, чтобы шагать, чтобы говорить. То ли походная рутина нас доконала, то ли ещё что, но настроение у нашей компании основательно подпортилось. Разговоры не клеились. Даже постоянное нытьё гнома, иногда поднимающее настроение, приелось и превратилось в фон. Это было странно. Обычно первым уставал я: у Кира была его гномья выносливость, а у Рэна — более совершенное во всех отношениях тело и многолетние тренировки. Но в последние пару дней усталость подкосила даже моих друзей. Словно треклятое болото вытягивало из нас душевные силы.

— Сколько мы прошли? — остановившись, спросил я.

Рэн опустился на болотную кочку и с прищуром огляделся. По сравнению со мной он выглядел неплохо, но по большому счёту на него жалко было смотреть. Мы вообще смотрелись как компания унылых бродяг, ночующих в выгребной яме. Впрочем, пейзаж к этому очень располагал.

— Кто знает, — сказал пуэри, вытягивая натруженные ноги. — Я бы сказал, что около десяти лиг. Но путь был извилистым, так что по прямой намного меньше.

— Не думал, что когда-нибудь скажу это, но жду не дождусь, когда уже начнутся людские селения, — пробурчал гном, развязывая охапку хвороста.

Сумерки уже начали скрадывать очертания топей, поэтому мы остановились на ближайшем островке твёрдой земли на ночлег.

— Не уверен, что там будет намного лучше, — отозвался я, ударяя кресалом по кремню.

Подсохший мох начал тлеть, и я быстро набросил сверху пару хворостин.

— По крайней мере, не так сыро, — пожал плечами Рэн. — Ну и там всяко интереснее, чем здесь.

Я поднял на него взгляд.

— Хочешь поближе познакомиться с человечеством?

— Конечно. Я же читал о нём только в манускриптах.

Усмешка сорвалась с моих губ помимо воли.

— И что же там было написано?

— Много чего. Пуэри изучали людей исключительно со стороны. В разрезе нашего понимания мироустройства вы выглядите… чудиками. Впрочем, это должно быть взаимно.

— Так и есть. Но ты можешь сказать точнее, что о нас писали?

— Например? М-м, дай подумать. Что в вас сильно животное начало. Что у вас очень сильны стадные инстинкты, но очень слабо общевидовое сознание. Что в одном мире, населённом людьми, из-за разрозненности и разобщённости могут встречаться десятки и даже сотни разных культур, которые восходят к одним и тем же истокам. Ну и много ещё чего, не вижу смысла перечислять дальше. Всё равно это всего лишь книги. Одно дело читать о вас, и совсем другое — увидеть воочию.

Кир хрюкнул в бороду, но воздержался от комментариев. А я смотрел на Рэна и не мог понять: он что, правда совсем не понимает, что такое люди?

— А ты не боишься разочароваться? — осторожно спросил я.

— Да брось! — улыбнулся пуэри. — Я наслышан о людских странностях. Вы среди других рас как тролль в посудной лавке — воплощение хаоса. От людей нужно ожидать чего угодно, это ясно, как день.

— Так-то оно так, — я с сомнением почесал в затылке. — Но одно дело быть наслышанным, и совсем другое — столкнуться воочию. Ты бы лучше не недооценивал наше умение разочаровывать. К этому у нас большой талант.

— Как-то это непатриотично звучит из твоих уст, — вздохнул охотник. — И всё же я думаю… Эй, что там?

Он вглядывался правее моего левого плеча. Мы с Киром как по команде обернулись и довольно долго вглядывались в темноту, но так ничего и не увидели.

— Где?

— Как будто тень какая-то промелькнула.

— Да птица небось, — копатель махнул рукой. У него это получилось настолько небрежно и буднично, что мы с Рэном тоже успокоились и отвернулись.

Однако когда позади меня раздался отчётливый всплеск, все трое вскочили на ноги и вооружились.

— Не слишком-то похоже на птицу, — встревожился охотник.

— Может, большая птица? — с заметной долей сомнения продолжил гном.

— Не-е-ет, — протянул я. — Шлёпнуло будто веслом. Широким таким веслом.

Мы напряжённо вглядывались во мрак. Как назло к вечеру небо затянуло, так что темнота стояла, хоть глаз выколи, и даже Рэн не мог ничего разглядеть. А я всё думал: что за болотная живность может издавать такой звук? И в голову никто не приходил.

Со стороны топей, чуть левее места, откуда был всплеск, раздался стрёкот. Естественно, совсем не похожий на трескотню насекомых. Слишком уж хищный.

— Что за чертовщина? — гном покрепче стиснул в руках топор.

Видимо, он сказал это слишком громко, потому что в ответ ему прозвучал приглушенный рык и тот же стрёкот — с запада, юга, востока. Мы тут же встали спина к спине, выпучив глаза в темноту, которая в один миг угрожающе нависла над нами.

— Их много, — сказал Рэн. — И они поняли, что их заметили.

Знакомое чувство тревоги всплыло откуда-то с глубин сознания, только на этот раз прихватило с собой изрядную долю страха. От него даже шевелиться стало труднее.

— Они нас окружили, — выдавил я сквозь зубы.

Почему-то на меня накатила злость.

— Ну и что будем делать? — спросил гном.

— Поглядим, что за твари.


Рэн вглядывался в темноту. Если бы хоть что-то шевельнулось в ней, он бы тотчас это заметил, но даже его зрение ничего не могло различить. На слух выходило, что врагов не меньше пяти, но сколько ещё их прячется неподалёку? Был бы свет костра чуть ярче!

Едва он подумал об этом, как темноту вспорола ослепительная вспышка. В спину ударил жар, и пуэри в испуге отпрыгнул, обернулся: их маленький костёр ударил в небо ревущим огненным столпом.

— Да вашу ж мать! — рявкнул гном, поскользнувшийся от неожиданности. — Что за херня?!

— Зато теперь их видно, — процедил человек сквозь зубы.

Пуэри резко обернулся и столкнулись взглядами с монстром. Весь в толстой чешуе, похожий на крокодила с чрезвычайно развитыми конечностями, мутант стоял на самой границе видимости. Широкие и длинные стопы, руки снаряжены острыми костяными наростами и перепонками, туловище согнуто, образуя горб, из которого торчат заострённые шипы. Глубоко посаженные маленькие глаза, массивные надбровные дуги, вместо носа — вытянутое отверстие чуть пониже глазниц, пасть широкая, челюсть не смыкается до конца из-за нескольких мощных клыков. В уголках пасти трепетал широкий язык, который и издавал тот самый стрёкот.

— Ну и уродина! — Кир перекинул топор в другую руку. — Ну и как, образина, драться что ли будем?

— Это вряд ли, — бросил Энормис.

Хищник внимательно смотрел на самого высокого двуногого в отряде, изредка порыкивая и беспрестанно стрекоча. Чародей отвечал ему взаимностью, глядя исподлобья. Рэн видел, как другие мутанты двигаются по самой границе света, обступая маленький отряд со всех сторон. Их было не меньше дюжины.

— Мне кажется намерения у них самые серьёзные, — сказал охотник. — Будьте готовы…

Он не успел договорить, потому что Энормис шагнул навстречу хищнику и сам вдруг вспыхнул, как факел, языки пламени, объявшие его со всех сторон, были ярко-фиолетовыми.

— А ну-ка свалили отсюда! — рявкнул чародей не своим голосом.

Даже у Рэна сердце ёкнуло от страха от этого выкрика. Монстр же вздрогнул, напружинился, рыкнул. Решительности в нём явно поубавилось, мутант постоял немного в нерешительности, попятился и растворился в темноте. Другие тени, словно нехотя, тоже постепенно исчезли, стрёкот отдалился. Едва стихли последние шлепки плоских лап, Энормис снова стал человеком, а костёр вернулся к прежней яркости. Болото снова погрузилось во мрак.

В этой полутьме чародей не спеша вернулся на своё место и сел, как ни в чём не бывало. Воздух парализовала тишина, нарушаемая только треском догорающих дров.

— Здорово ты их испугал, конечно, — сказал гном подчёркнуто нейтральным тоном. — Но нас-то мог бы и предупредить.

— «Сейчас буду пугать»? — спросил Энормис, жуя мясо. — Главное, что сработало.

— Да уж, сработало. Был миг, когда я сам тебе чуть череп не раскроил с перепугу!

Человек только пожал плечами. Кир постоял немного и вернулся на своё место, продолжив уже спокойнее:

— Это уже тревожит, знаешь ли. Ты пришёл ко мне с просьбой отвести тебя на Глубины. Знаешь, насколько это странно? Потом ты в одиночку валишь тролля и каким-то чудом выживаешь со смертельными ранами. Говоришь с Тенью. Протаскиваешь нас через залы. Вытворяешь всякое. И всё это время с такими замашками, будто… — гном запнулся, подбирая слова.

— Будто я не человек? — спросил Энормис с вызовом.

Копатель засопел, но промолчал.

— Ты даже половины не знаешь, — бросил чародей. — Я и есть не человек, Кир. Не смотри, что я на него похож.

— И кто ты тогда?

— А не знаю! — всплеснул руками Энормис, и голос его дрогнул. — Ты думаешь, меня самого всё это не тревожит? Думаешь, оно мне нравится — быть чёрт знает кем? Однажды я уснул, будучи чародеем девятой ступени, а проснулся уже одиннадцатой. А ещё я говорю на любом языке — хочешь, пожелаю тебе доброго вечера на древнегарадском? И это всё ерунда по сравнению с тем, что я узнал у Оракула. У меня нет родителей, Кир! Их нет, и никогда не было! Как мне прикажешь себя чувствовать? Нормально?

Гном молчал.

— Я сам себя иногда боюсь, — продолжил чародей уже спокойнее. — И это не такой страх, как «Ох, да что же я творю?». Это страх «Да что же я такое?», и он намного хуже, потому что ответа на этот вопрос у меня нет. Я с ним живу все эти годы, приятель. Мне даже себя нечем успокоить, не то, что тебя.

Гном молчал.

— Мне иногда кажется, что это всё — сон, и что я скоро проснусь в своей нормальной, обычной жизни, в которой у меня нет совершенно никаких странностей. Мне очень хочется, чтобы это оказалось правдой. Вот только это не сон. Нет у меня никакой другой жизни, где всё хорошо и понятно. Мне кажется, лучше с этим смириться уже. И смириться с тем, что я не человек. Уж скорее я химера. И теперь у нас два варианта. Либо ты, как и я, с этим смиришься, либо лучше нам разбежаться.

Гном молчал. Рэн тоже молчал — чувствовал, что разговор Энормису крайне неприятен, что эти слова зрели внутри него уже давно, а он всё надеялся, что ему не придётся их произносить. И теперь чародей, несмотря на показное спокойствие, сидел как на иголках. Кир же то ли этого не замечал, то ли умышленно игнорировал.

Повисло неловкое молчание. Пуэри выждал немного и решил вмешаться.

— А мне не важно, как ты хочешь себя называть, — сказал он. — Ярлык можно приклеить любой. Если обращать на них слишком много внимания, правды в этом мире не найти. Меня вполне устраивает то, какой ты без словесной шелухи.

Энормис вздохнул, не поднимая головы. По его изменившейся позе стало понятно, что утешение Рэна вышло слабым, но всё же действенным. Он будто бы даже расслабился.

— Да меня в целом тоже устраивает, — подал голос Кир. — Просто я всё никак не привыкну к этим безумным выходкам.

Насчёт безумств у пуэри тоже было своё мнение, но он решил его не озвучивать — как и то, что сказали ему в горах Муалим и не-Энормис. Рэн терпеть не мог тайн и недомолвок, но ради всеобщего спокойствия одну готов был хранить.

— Зато подействовало, — хмыкнул охотник и, желая подвести черту под этой темой, завёл новую: — Как думаете, что это за существа?

— Мутанты, — пожал плечами человек. — Я про таких не слышал.

— Да уж. На обычных зверей не похожи, — согласился гном.

— Ведут себя, как стая волков. Сегодня я их отогнал, но не похоже, что они сильно испугались. Их было не так уж много, завтра они могут вернуться большим числом, и тогда красочными иллюзиями мы уже не отделаемся.

— Думаешь, вернутся?

— Мы вошли в их владения, — вставил Рэн. — Если они хищники, то чужаков терпеть не будут.

— И каков план?

— А что тут придумаешь? — всплеснул руками чародей. — Пойдём дальше, не поворачивать же в самом деле назад. Вдруг обойдётся?

— А если не обойдётся, ты нас предупредишь, прежде чем херачить своей магией? — не унимался Кир.

— Предупрежу, предупрежу. Давайте уже спать ложитесь, я первый подежурю. Мутанты могут объявиться в любую минуту.


Вопреки опасениям отряда, твари не напали ни на следующий день, ни через один. Они только ходили где-то поблизости ещё три дня, стрекотали из густого тумана и подступающих сумерек, но не появлялись на виду, словно выжидая.

Троица упорно шла дальше, но напряжение росло. Рэн всё чаще озирался по сторонам, гном за его спиной всё цветистее ругался сквозь зубы, а в глазах человека то и дело мелькал мрачный огонёк. Их будто сопровождали, на расстоянии, но ни на минуту не давая забыть о том, что где-то неподалёку притаился хищник, который может напасть когда угодно.

Три полных дня маленький отряд готовился к нападению. Как назло болота окутал туман, в котором даже на сотню аршинов редко что было видно. Холодало, временами моросил дождь, не дававший одежде высохнуть. Три полных дня длилось молчаливое, напряжённое шествие, пока к концу третьих суток Рэн не заметил, что вода пошла на убыль.

— Земля уже не такая мягкая, — сообщил он товарищам перед ночлегом. — Мы поднимаемся.

— Неужто болота кончаются?

— Нет, — покачал головой охотник. — Больше похоже на то, что впереди возвышенность.

— Большая?

— Не знаю.

— Странно, — сказал Энормис. — Возвышенность среди топей.

— Но нам это на руку, — возразил гном. — Если мы взберёмся на холм, обороняться будет хоть как проще.

— Если только на холме не их гнездо.

— Да с чего ты взял? Это же явно болотники какие-то.

— Это-то и настораживает. Они не нападают, только ведут нас. А впереди возвышенность. Если я не ошибся в подсчётах, мы сейчас примерно посередине Чернотопья, какие тут могут быть холмы?

— О, — отозвался гном. — Хм…

Именно в этот момент над болотами разнеслось приглушённое рычание. Сначала одного существа, потом нескольких. И всё оттуда, откуда пришёл отряд.

Все тут же оказались на ногах.

— Началось, — чётко выговорил Энормис. — Собираем манатки.

Нападения ждали долго, поэтому дважды повторять не пришлось. Пока в шесть рук спешно сворачивали лагерь, Кир обернулся и с удивлением воскликнул:

— Мне кажется, или они только с одной стороны?

Рэн прислушался.

— Кажется, да, — он затянул завязки на своём мешке. — Придётся взбираться на холм!

— Давайте, бегом! — крикнул чародей и первым сорвался с места.

— Стой! — окрикнул его охотник. — В трясину же угодишь.

Но он зря волновался. Земля почти сразу приобрела наклон, и чем дальше они бежали, тем твёрже становилась почва под ногами. Склон уводил на север, беглецы, не сговариваясь, повернули, чтобы бежать чётко наверх. Преследователи рычали позади, оставаясь под прикрытием темноты и тумана, но и не отставали. А Рэн подумал: «Почему? Они ведь запросто могли бы нас догнать…» И его тут же осенило.

— Они просто гонят нас! — крикнул он. — Гонят наверх!

— Просто боятся напасть в открытую! И боятся того, что наверху! — Эн на бегу зажёг люмик.

— Там что-то есть! — Кир указал вперёд.

Там из-за полосы тумана выглядывало нечто высокое и правильное. Слишком правильное.

— Да это же стена! — изумился гном, когда они подбежали поближе. — Сожри меня Бездна, крепостная стена! В центре топей!

Камень растрескался и замшел, кладка покосилась и местами осыпалась, но для беглецов стена всё ещё оставалась неприступной, возвышаясь на два с лишним человеческих роста.

Сзади раздался рык, и все трое оглянулись. В трёх саженях за спиной Кира, бежавшего последним, стоял болотный монстр, уже готовый к прыжку и скалящий свою уродливую пасть. Он оттолкнулся от земли, и без сомнения покрыл бы всё расстояние, если бы не заклинание Энормиса: тугая воздушная волна обрушилась на мутанта и ударила его о землю, да так сильно, что он отскочил от неё точно мяч.

Но этого оказалось недостаточно, чтобы свалить чудовище. Болотник, разрывая землю когтистыми лапами, перевернулся и попытался встать.

— До чего живучие, твари! — сердито прокричал копатель. — И как тихо передвигаются!

— Давайте за мной! — чародей бросился вдоль стены. — Если это крепость, то где-то есть ворота!

Они снова бежали. Теперь рык хищников раздавался не только сзади, но и справа, так что единственным спасением могла стать только брешь в стене. Положение ухудшалось с каждой секундой, но через полминуты все поняли, что может быть намного хуже.

Люмик вдруг вырвал из темноты массивную внешнюю башню с несколькими бойницами. Она выступала из стены как обломанный каменный клык, обойдя её, отряд остановился.

— А вот и ворота, — сказал, точно сплюнул, человек.

За первой башней высилась вторая, а между ними действительно обнаружились каменные ворота. Вот только они были закрыты и давно вросли в землю, а вокруг валялось множество костей. Человеческих.

Кир первым вышел из оцепенения и толкнул ворота.

— А, Бездна! Они заперты с той стороны! Бежим дальше!

— Поздно, — бросил Энормис. — Слушайте.

Рычание раздавалось со всех сторон. На самой границе тьмы и тумана мелькали тёмные фигуры мутантов, подходящих всё ближе и ближе. Судя по всему, они подбирали момент для стремительной атаки.

— Но здесь мы тоже не пройдём! — гном яростно пнул створки. Те даже не шелохнулись. — Возьми да перенеси нас на ту сторону, тут же недалеко совсем!

— Это вряд ли, — покачал головой чародей. — В эту крепость, к сожалению, можно попасть только через ворота.

— Почему?

Вместо ответа Энормис подобрал с земли косточку и бросил через стену. Та взлетела намного выше стены, но отскочила, встретившись с невидимой преградой. Человек молча развёл руками.

Рэн и сам чувствовал, что замок этот скрывает в себе нечто недоброе — от него тянуло магией, которую пуэри не мог назвать иначе, как тошнотворной. А ещё здесь чувствовался страх, который будто въелся в сам камень. Страх и смерть.

— Ну и какие наши варианты? — сварливо выкрикнул гном.

— Наш единственный вариант — драться.

— Не совсем, — сказал охотник, подбежав к одной из башен. — Здесь трещина, довольно широкая.

Через секунду Кир и Энормис стояли рядом с ним. Именно в этом месте в башню, похоже, угодил тяжёлый снаряд: он сломал кладку и вдавил несколько блоков внутрь. В темноте внизу явно было какое-то помещение.

— Ничего не выйдет, — заключил гном. — Здесь слишком узко, я просто не пролезу.

— Я тоже, — сказал Эн. — Тут протиснешься только ты, Рэн.

Болотники рычали всё ближе. Кир от души выругался.

— Рэн, лезь! — чародей перехватил меч поудобнее. — Найди выход во внутренний двор, открой ворота. Мы тут справимся. Давай, пошёл!

Не тратя больше времени на слова, он отбежал к воротам и взмахнул руками, между башен тотчас вспыхнула бледно-голубая стена магического щита. Мутанты, отрезанные от добычи, застрекотали и начали бросаться на преграду точно безумные.

Прежде чем отвернуться, пуэри успел увидеть, как Кир и Энормис, изготовив оружие, встали плечом к плечу против бешеной стаи.


Пролезть в небольшое искривлённое отверстие даже худому и гибкому Рэну оказалось сложно. Ободрав бока, охотник протолкнул себя внутрь, но не успел сгруппироваться и рухнул в темноту, сильно ударившись головой. На миг оглохнув и ослепнув от боли, пуэри схватился за ушиб и попытался встать.

Сначала из кровавого тумана вынырнула рука, испачканная в крови. Затем вспыхнула трещина в стене — по ту сторону шёл бой. И, наконец, пришёл холод.

Рэн стоял по колено в ледяной воде. Темнота подземелья, словно нехотя, рассеивалась, хотя лучше от этого не становилось — перед глазами всё плыло. Ноги, запинаясь о воду, передвинулись — шлюп, шлип, шлёп. Дурнота. В ней плескалось помещение — тесное, с низким потолком и пузатыми стенами. Среди замшелых каменных блоков торчали железные кольца, на которых висели ржавые остатки цепей. В дальней стене темнел проём. Ноги сами собой понесли охотника к нему.

Голова гудела, точно металлический котёл, по которому колотили молотами десять кузнецов сразу. Обоняние обжигала вонь, которую Рэн не мог распознать. В мозгу металась ошалелая мысль о том, что нужно идти, но куда? Пуэри не мог вспомнить. Поэтому шёл наугад.

Подземелье казалось бесконечным — или же у охотника просто отказало чувство времени. Света от анимы не хватало, чтобы ясно различать окружение, так что пуэри перемещался от силуэта к силуэту. Чёрное пятно в углу оказалось горой полусгнивших доспехов. То, что Рэн принял за занавеску, вдруг жалобно скрипнуло от его прикосновения и обвалилось — это была проржавевшая решётка. Под ноги то и дело попадалось что-то твёрдое, из-за чего охотник пару раз едва не упал, но при этом и не подумал наклониться и посмотреть, что это. Просто не сообразил.

Каким-то чудом пуэри вышел в коридор, где через равные промежутки из стены торчали держатели для факелов — разумеется, пустые. Потом был круглый зал с множеством камер, отгороженных решётками. Вокруг не было ни души, но охотник всё отчётливее ощущал чьё-то присутствие, даже сквозь туман в раскалывающейся голове. Рэн дёргано озирался, вертелся из стороны в сторону, но видел лишь темноту, которая комьями сгущалась поодаль. А потом он забрёл в комнату с каменным столбом посередине, и вдруг ощутил, как в голове проясняется.

На столбе был распят мертвец. Руки и ноги прикованы стальными обручами, каждая по отдельности. На шее — массивный железный обруч. В темноте тело казалось совсем свежим, но стоило Рэну зажечь крошечный люмик, как оно обратилось в мумию. Кожа высохла, посерела, облепила кости, вокруг рта покойника засохла белёсая слизь, нос провалился, запястья и щиколотки совсем почернели от соприкосновения с ржавым металлом. В дырах на щеках проглядывали кривые жёлтые зубы. На шее у трупа висел какой-то кулон. Рэн, постепенно приходя в себя, наклонился поближе, чтобы рассмотреть безделушку.

И тут мертвец закричал. Громко, пронзительно, истошно — как живой человек, с которого по меньшей мере сдирают кожу. Его вопль точно ножом разрезал завесу в голове пуэри, разнёсся по подземелью, вкрутился в уши, а Рэн даже не мог их зажать. Он только пятился, вытаращившись на мученика, тот бешено рвался и извивался в путах, которые, несмотря на все его усилия, не поддавались ни на гран.

В этом вопле слышались слова, которых Рэн не знал, и мучения, которых он не ведал. На миг охотнику даже показалось, что так звучит вечность, переполненная болью — настолько душераздирающе звенел крик. И чем дальше, тем меньше он напоминал человеческий.

Сердце зашлось в барабанной дроби. Кожа покрылась ледяными мурашками. На миг проскочила мысль: «мне снится кошмар». Рэн даже зажмурился, надеясь не то сморгнуть увиденное, не то проснуться.

Но когда его глаза снова открылись, стало ещё хуже.

Вокруг стояли мертвецы. Десятки мертвецов. Как и распятый, они сохранили мало человеческого — разве что форму. И все они смотрели на столб, на котором извивался их собрат.

От неожиданности пуэри вскрикнул и снова попытался прогнать наваждение, но напрасно. Его крик словно вывел толпу из оцепенения: человеческие голоса начали выстреливать из высохших глоток один за другим — вопли боли, истеричный смех, плач, рычание. Вкупе с криком распятого эти звуки так резали уши, что пуэри зажал их руками. Рэну хотелось убежать, но кадавры — язык бы не повернулся назвать их людьми — стояли слишком плотно, без малейшего просвета. Больше того — толпа пришла в движение.

Сначала охотник подумал, что всё это иллюзия, но после первого же толчка в бок понял, что всё совсем не так. И только тогда сорвался с места.

Его хватали за руки, ноги, плечи, в него врезались всем туловищем и хрипели прямо в уши, но пуэри остервенело пробивался прочь из этой толчеи. На первый взгляд вялые и неуклюжие, кадавры порой начинали двигаться с пугающей быстротой. Они нападали не только на Рэна, но и друг на друга: валились в воду, били наотмашь, впивались беззубыми ртами в кожу, но тела их были словно заговорённые — они высохли и почернели, но никак не распадались в прах.

Чьи-то пальцы ухватили Рэна за лодыжку, он потерял равновесие и упал, из воды прямо ему в лицо скалился проломленный череп. Орущая толпа тотчас обрушилась сверху, придавила, ткнула носом в груду костей. Руки упёрлись в пол, толкнули его — без толку, слишком тяжело. Рот распахнулся, выпуская в воду панический крик, который пузырями скользил по лицу наверх, туда, куда охотник не мог выбраться. Нет, он не понимал, что лишает себя последнего воздуха. Вместо дурноты в его голову неистово стучалось безумие, а в глаза с любопытством заглянула сама Смерть.

За несколько мгновений до того, как пуэри втянул в лёгкие воду, что-то щёлкнуло у него в уме — и альтер, сминая пространство, вырвался из Эфира. Он в два счёта раскидал тела, что мешали Рэну подняться, через миг охотник уже стоял на четвереньках и дышал через кашель. Сделав своё дело, двойник тут же исчез. Пуэри, не теряя времени, снова побежал.

Толпа поредела, бежать стало проще, но легче от этого не становилось. Охотник понятия не имел, куда бежит, превратившись в чистый рефлекс. Если бы он начал думать, то непременно сошёл бы с ума. Он увидел, как один из мертвецов с жутким криком бился головой о стену — смачно, с оттягом — и при каждом ударе череп с хрустом проминался, а потом снова восстанавливал форму. Словно плети хлестали срывающиеся голоса, а громче всех где-то позади исходил воплями распятый.

Рэн метался среди искорёженных временем не-трупов в ужасе — от того, что оказался в желудке огромного каменного монстра, который переваривал не тела своих жертв, но их души. Казалось, ещё немного, и разум охотника сотрётся, исчезнет, оставив после себя лишь неумирающую телесную оболочку. Тогда последний в мире пуэри останется здесь, в пропитанной мучениями и страхом темноте… навечно.

Каким-то чудом ноги вынесли Рэна на лестницу. Навстречу ему вышел солдат в полном доспехе, с копьём — и прежде, чем пуэри успел хоть что-то предпринять, прошёл сквозь него. Чувство от этого возникло такое, словно в охотника ударила молния, а призрак его даже не заметил. Он просто дошёл до последней ступеньки и исчез.

Рэн сломя голову бросился дальше. Анима налилась чистой синевой и жгла горло, альтер в Эфире бесновался — от висящей в воздухе магии было трудно дышать. А может, это замок хотел задушить последнего из живых?

Одолев два пролёта, пуэри ввалился в комнату, где прямо на потолочном крюке висел, раскачиваясь, скелет. Каким-то образом он не только не рассыпался, но и вообще не умер — он щёлкал челюстью, дёргал фалангами верёвку и дрыгал ногами, точно вытанцовывая нечто дьявольское под стук собственных костей. В отличие от остальных несчастных, он будто бы понял, что Рэн ещё живой, а потому при виде него забился ещё сильнее, замахал руками. Однако верёвка, обхватившая его шейные позвонки, словно была из гибкой стали — сколько бы времени не прошло, она ничуть не истлела.

Вжимаясь в стену, охотник двинулся вдоль неё. Силы его были на исходе — за вызов альтера в чужой для него материальный мир пуэри буквально расплачивался своим здоровьем. Скелет выгибался дугой, клацал челюстями и пытался дотянуться до охотника, но не мог. Вдруг потянуло свежим воздухом, Рэн быстро огляделся, и, обнаружив дверной проём, кинулся туда.

В соседней комнате за столом сидела ещё одна мумия, бьющая себя в грудь кинжалом, охотник на неё почти не посмотрел. Он увидел выход на улицу.

Едва над головой между башней и стеной мелькнуло чёрное небо, ноги пуэри подкосились. Он упал прямо в подворотне, в густую мокрую траву, которая за бесчисленные годы вскрыла и искорёжила древнюю брусчатку.

Какое-то время Рэн просто лежал и наслаждался дождём, не в силах ни о чём думать. Потом он словно случайно вспомнил о друзьях, которые прямо сейчас ожидали его подмоги, и с трудом поднялся. Впереди виднелся проход во двор. С полным ощущением, что худшее позади, охотник направился туда.

Но стоило пройти несколько шагов, как кошмар заиграл новыми красками.


— В сторону! — крикнул я, бросая очередную ледяную глыбу.

Кир проворно отскочил, и снаряд, пролетев мимо него, смёл двух мутантов, зашедших копателю за спину. Почти сразу пришлось и самому прыгать в сторону, чтобы избежать встречи с когтями другого хищника. Гном тут же подоспел, с рёвом рубанул врага по шее, топорище не выдержало такого испытания и сломалось. Несмотря на это, удар возымел действие — монстр повалился наземь со сломанным хребтом.

Это была уже третья атака, которую мы отбили. Щит мне пришлось убрать, потому что на него уходило слишком много сил — намного больше шансов у нас оставалось в рукопашной с применением магии, чем просто в рукопашной.

Я бросил Киру свой второй меч. Тот ловко поймал оружие и, снова становясь в стойку, выкрикнул:

— У меня три!

— Пять, — сказал я, держась за бок, в который совсем недавно угодил костяной шип ныне мёртвого мутанта.

Стая, хоть и уменьшившаяся в размерах, даже не думала отступать. Монстры, стрекоча, ходили по краю светового круга и снова выбирали момент для атаки. Их оставалось не меньше двух десятков. Если бы не ливень, я бы просто забросал их огнешарами, но влажность сводила эффективность огненной магии на нет, так что экономить силы не получалось.

— Опять собираются, — Кир сплюнул. — Где уже там Рэн? А то меня, кажись, на всех не хватит!

— Что-то с ними не то, — сказал я, восстанавливая дыхание. — Атакуют как безумные. Для них это явно не просто охота.

— Да что ты говоришь! — копатель вытер лицо рукавом. — А я-то думал, что мы им настолько понравились, что они просто не могут нас отпустить!

Хищники снова подбирались всё ближе. Сначала они набросились гурьбой, но быстро сообразили, что так я просто раскидаю их магией. В третий раз они уже нападали поодиночке, стараясь окружить и зайти за спину. Мои ушибленные рёбра говорили в пользу того, что новая тактика работала лучше.

— Если так пойдёт, они нас просто возьмут измором, — я следил за приближающимися тварями. — Надеюсь, у Рэна там дела идут лучше.

— Не ной только, — отрезал Кир. — Отобьёмся. А если нет, то всё равно славно подрались. Я вон даже последний топор сломал…

— Ну-ну, давай без предсмертной храбрости. В этот раз попробуем встать чётко между башен. Когда поближе подойдут, я попробую их оглушить звуковым взрывом. Увидишь, что падаю — падай тоже. И уши зажимай.

— Мы сами-то этот взрыв переживём?

— Не знаю, но у меня больше идей нет. К тому же, у нас преимущество.

— Какое это?

— Мы знаем, что будет взрыв, а они — нет.

Гном на это только фыркнул.

— Всё равно нам конец, если Рэн не откроет ворота, — пробормотал я себе под нос.

Шестеро мутантов отделились от стаи и ровным полукругом пошли на нас, не переставая рычать.

Хочу на год назад, вдруг подумал я. Надоели приключения. Вот бы как тогда: спокойная, размеренная жизнь в замке, захотел — на прогулку уехал, захотел — спать завалился, не боишься никого и ничего, ешь вдоволь, одет и обут. Не то что сейчас.

Языки болотников затрепетали в знакомой манере — над холмом взвился хищный стрёкот. Когти всё сильнее цепляли грунт, оставляя глубокие борозды, в которые тотчас натекала вода. Движения монстров были подчёркнуто неспешными, почти ленивыми, но в глазах их горела нетерпеливая злоба. Я переводил взгляд с одного мутанта на другого и прикидывал, кто из них попытается разорвать мне глотку первым.

Сзади раздался глухой стук.

Мы с Киром переглянулись.

— Рэн? — крикнул гном через плечо. — Это ты?

Ответа не последовало, вместо этого протяжно заскрипела одна из створок. Мы с Киром, не сговариваясь, попятились. Хищники остановились и сверлили нас взглядами из глубины черепов.

Да они же не собираются нападать, осенило меня. Вот почему они гнали нас, а не окружили. Они тоже боялись. А почему? Да потому что я запугал их ещё при первой встрече. Переборщил. Наверное, они решили, что мы слишком опасны, чтобы шастать по их территории — поэтому стремились прогнать любой ценой.

Створка за нашими спинами дрогнула от удара. Потом ещё раз. Сдвинуть с места вросшую каменную плиту — та ещё задачка. А вросла она давно и прочно. Явно не пару столетий назад. Наверное, как раз тогда, когда случился этот дикий магический катаклизм, фон которого ощущается в Эфире до сих пор.

Постепенно ворота стали сдавать. Створка сначала сдвигалась рывками, поднимая перед собой землю, потом поползла плавнее. С другой стороны до нас донёсся крик Рэна, упирающегося изо всех сил. Вскоре образовалась щель, достаточная для того, чтобы просунуть в неё руку, и в ней показался толстый железный лом — пуэри пытался открыть ворота при помощи рычага, но тот оказался слишком ржавым и согнулся. Мы с Киром плюнули на мутантов, схватились за открывающуюся створку и, упираясь ногами в другую, потянули что было мочи. Воротина подалась, мы быстро протиснулись внутрь. На обратной стороне створки обнаружилось кольцо, потянув за которое мы вновь закрыли ворота, и тут же сползли на землю в изнеможении.

Стрёкот с другой стороны стены стихал.

— Я уж думал, ты пропал, — отдуваясь, сказал Кир.

А я вдруг почувствовал, что мне в замке очень не нравится. Не нравится настолько, что я бы предпочёл остаться наедине со стаей мутантов.

Магия этого места будто забиралась под кожу и ползала там сотнями жирных червей.

— Пойдёмте отсюда скорее, — сказал бледный, как полотно, Рэн. — Ни секунды здесь не хочу находиться.

— А в чём дело? — спросил гном, который не мог чувствовать того, что чувствовали носители Дара.

Пуэри только мотнул головой и, пошатываясь, пошёл вглубь замка. Мы с копателем переглянулись и пошли следом. Возле ближайшего угла Рэн остановился, чтобы подождать нас.

И тогда мы увидели.

В древних стенах сражались и умирали люди. Они выглядели как живые: можно было разглядеть каждую родинку на лице, каждую каплю крови, услышать каждый крик и предсмертный хрип. На лицах людей читались настоящие эмоции.

Но трава под ними не проминалась.

— Это призраки, — сказал, словно выплюнул, Рэн. — Они не видят нас. Можно пройти, — и пошёл в самую гущу сражения.

— Бездна, — выдохнул гном и, стиснув зубы, двинулся следом.

Замок оказался большим настолько, что вмещал в себя полноценный жилой район. Мы шли на запад, пытаясь сохранить направление в многочисленных поворотах. Камень местами так пропитался копотью, что даже многие века не смогли стереть эту черноту. Некоторые дома лежали в руинах, другие стояли разрушенные только наполовину. И всюду, всюду мелькали призраки.

Они делились на две группы: первые — в красных доспехах, вторые — в разномастной одежде, порой вообще не имеющей отношения к защите. Дрались они так, словно завтрашнего дня больше не существовало, а остался только сегодняшний бой. Да и не бой даже, а бойня: здесь не было атакующих и защищающихся. Были только истребляющие и истребляемые. А жертвами в итоге оказались все.

Сражение, закончившись, начиналось снова. Убитые исчезали и появлялись на прежнем месте, чтобы снова быть убитыми. Смерть здесь перешла в новое качество, из мига растянувшись на целую вечность. Настоящие тела погибших давно рассыпались прахом, а души их умирали снова и снова, но никак не могли умереть до конца. Феноменальный, чудовищный по своим масштабам возврат удерживал их между прошлым и будущим, обрекая на вечные муки. От боли и ужаса здесь кричал сам воздух — и мне казалось, что я дышу чистой смертью.

Следовало поскорее пробежать тот участок. Незачем нам было озираться и приглядываться к происходящему — среди нас не было наивных детей, каждый и так знал, насколько ужасной может быть война. Но мы всё же смотрели. Не могли не смотреть. Разлитая повсюду Ненависть властвовала в замке безраздельно, заполняла собой каждую трещинку, лезла в уши, глаза, нос и лишала воли, заставляя смотреть на себя, паршивую уродину, и трепетать.

Двое солдат, попавших в окружение, спиной к спине отбивались от десятка врагов. Их судьба не вызывала сомнений, но они всё равно сражались до последнего. И вот, один из них пропустил удар, другой, и упал под ноги товарищу, который даже не заметил этого в пылу сражения. Воин в красном доспехе, прикончивший первого солдата, просто воткнул в спину второму окровавленный до рукояти гладиус.

Мы шли дальше.

Вдоль одной из стен нападающие выстроили сдавшихся, поставив их на колени. Офицер в шлеме с высоким плюмажем переходил от одного пленника к другому. Он медленно, будто даже с наслаждением вскрывал глотки побеждённым и смотрел на бьющие из ран алые ключи. Обречённые не выдерживали, вскакивали и бросались на своих убийц. Их валили наземь и рубили на части, точно туши на бойне.

Дальше, на одной из улиц, через открытые двери одного из домов мы видели, как солдат насилует женщину, перегнув её через стол. Сзади к нему подскочил мальчик лет тринадцати и воткнул кухонный нож насильнику в хребет. Тот упал замертво. Парнишка подскочил к матери и попытался поднять её, чтобы увести. Женщина рыдала и не реагировала на сына. Уже через несколько секунд в дом вломились другие убийцы. Матери они распороли живот. Мальчишке вогнали его же нож под подбородок.

Я оглянулся на Рэна. На его лице застыла не гадливость даже, а какая-то смесь отвращения с отчаянием. Это меня взбесило. Конечно, снобизм более совершенной расы! Что он знает о людях, кроме прочитанного в книжках? Что он вообще знает о страданиях человеческой души? В их идеальном мире небось даже заноза в пальце считалась за тяжкую рану…

Но сказал ли я пуэри хоть слово? Конечно, нет. Его презрение к людям жгло меня не хуже калёного железа, но это не значит, что я сам их не презирал. А ещё я стыдился. Очень удобно было в тот момент думать — я всё же не человек. У меня нет родителей, нет судьбы — точно не человек. Я не имею отношения к расе, учинившей всё это. У меня нет ничего общего с теми, кто из века в век проливает океаны крови и слёз. Но почему же тогда так сильно, жгуче, до одури стыдно?

Несколько солдат в красном бросали схваченных в замке стариков, женщин и раненых в глубокую яму. Рядом стоял худой, осунувшийся человек в балахоне и отстранённо наблюдал за тем, как кричат и молят о пощаде люди, как они пытаются выбраться, хватаясь за края ямы, а солдаты, хохоча, отрубают им руки. Когда убийцы бросили в яму последнего из пленных, худой человек взмахнул руками — и её затопил жидкий огонь. Вопли сгорающих заживо утонули в рёве пламени.

По переулку, прижимая к себе младенца, бежала пожилая женщина. Навстречу ей случайно вышел опьянённый кровью солдат с мечом наперевес. С полминуты он развлекался, загоняя несчастную в угол. Её мольбы его нисколько не трогали — только сильнее раззадоривали. Поэтому, когда охота наскучила мяснику, он отрубил женщине голову, а ребёнка растоптал каблуками сапог.

Сцена очищается, актёры возвращаются на исходную, и сцена повторяется, а потом ещё раз, и ещё, и опять — словно какой-то кукловод-извращенец не мог насмотреться на дело рук своих, а потому заставлял кукол играть одно и то же до бесконечности.

— Чудовища, — проговорил Рэн не своим голосом. — Твари.

Мы видели ещё очень многое в ту ночь. Сначала это лишало нас сна, потом просто снилось. Потом забылось — как пережитый кошмар. Но забыть совсем ни у кого не получилось. В мозгу навсегда засела ночь, призрачный огонь, что пожирал давно сгоревшие крыши, и капли дождя, пролетающие сквозь людей, которые никак не могли умереть.

Когда впереди замаячили ворота, мне показалось, что прошла вечность. А ещё казалось, что вечность назад с другой стороны замка вошёл другой Энормис. Тот, кто вошёл, остался здесь. А выйду уже я. Носитель отпечатка бесконечной агонии.

У ворот кипел бой — пока ещё организованный, не превратившийся в побоище. Мы прошли прямо сквозь битву — словно сквозь грозовую тучу. Только в самом конце, уже покидая замок, я заметил, что створки не сломаны, а распахнуты настежь. Нападающих просто впустили. Им позволили это.

— Почему, — скорее сказал, чем спросил Рэн.

Этот вопрос задавался никому в частности и не требовал пояснений. Пуэри просто не понимал, как это возможно. Не понимал и отвергал всем существом.

За стенами никто из нас и не подумал остановиться — мы, не сговариваясь, пошли дальше на запад, снова спустились в болота и шли до тех пор, пока холм со злополучным замком не остался далеко позади, а усталость не начала вытравливать из ума увиденное. Когда мы остановились, до рассвета оставалось не так уж долго, но все трое как подкошенные повалились на землю. Костра не разжигали. И несмотря на то, что сил не осталось ни первых, ни последних, ни один так и не смог заснуть.

На ноги поднялись примерно через час после рассвета, и пошли дальше, лишь слегка перекусив остатками ужина.

— Но как же так получилось, — нарушил долгое молчание гном, — что они все?.. Почему они… вот так?

Я, помолчав, всё же решил ответить:

— У обитателей замка, похоже, был сильный чародей защитник. И у него было кое-что припасено на самый крайний случай. Как только поражение стало неминуемо, он запустил могучее заклинание, с которым не справился. Или не завершил. Может, его убили в процессе. А заклятие закольцевалось и начало видоизменяться. Оно впитало в себя всё произошедшее внутри стен. И убило всех. А потом, много позже, заклинание расплелось и начались возвраты… Которые и по сей день не кончились.

Рэн слушал отрешённо. Его, видимо, совершенно не интересовали объяснения. Достаточно было и увиденного собственными глазами.

Глава 14 Добро пожаловать

Вокруг клубился такой туман, что я не мог разглядеть и пальцев на вытянутой руке. Тишина и темнота укутывали меня, а из-за сырости казалось, что я нахожусь в затхлом склепе, в который никто не заходил веками, и застывший в вязкий студень воздух никак не хотел протискиваться в лёгкие, недовольно свистя в дыхательных путях.

— Я знаю, что ты здесь. Выходи уже, — сказал я в туман.

Отражение вышагнуло из белёсой завесы и остановилось, вперившись в меня тяжёлым взглядом. Его лицо выражало какую-то странную скорбь, чего никак нельзя было ожидать от этого вечно ухмыляющегося и гримасничающего лица. Моего лица.

— Ты сегодня не в настроении? — усмехнулся я, категорически сбитый с толку его поведением.

Двойник медленно вздохнул, не отводя взгляда. И снова промолчал.

— Ты пришёл, чтобы молчать? — спросил я резче. И вроде бы, ну вовсе не нуждался я в его привычных уже насмешках и поучениях, но сейчас мне стало сильно не по себе от их отсутствия.

Второй я наконец отвёл взгляд и двинулся вокруг меня настоящего, разгоняя мглу неспешными движениями. Под нашими ногами обнаружились небольшие холмики явно искусственного происхождения, рядом, закутанный в туман, сидел, прислонившись к большому валуну, скелет с запрокинутым назад черепом. Будто неведомый человек привалился к камню, чтобы отдохнуть, да так и задремал, и умер во сне, лишь бы никогда больше не просыпаться.

— Где мы? — я снова подал голос, правда, уже не рассчитывая на ответ, но Отражение вдруг ответило:

— В ещё одной реальности. Альтернативной.

— Что на этот раз?

Наверное, мой вопрос прозвучал чересчур нервно, потому что двойник вскинул на меня печальный взгляд и махнул рукой:

— Да не переживай ты так. Просто одна из возможностей.

Настало моё время молчать. Пусть сам говорит.

— Ты задумывался, почему тебе так нужно вернуть Лину? — словно прочтя мои мысли, спросило Отражение.

Я кашлянул, припоминая собственные размышления по этому поводу.

— Много раз.

— И как выводы?

Я не захотел отвечать, заподозрив очередную издёвку.

— Да брось, — двойник со скучающим видом повёл рукой, оставляя в тумане узкую дорожку из заледеневших капель. — Давай варианты. Подумаем вместе.

Меня все ещё терзали сомнения, стоит ли отвечать на столь очевидную провокацию, но я все же сдался:

— Хотя бы потому, что нельзя её просто бросить после того, как я сам втянул её в авантюру.

— Кодекс чести? — вяло улыбнулось Отражение. — Хорошо, но этого явно недостаточно. Ты прекрасно понимаешь, что обоим гибнуть ни к чему. Давай следующий вариант.

Я вздохнул.

— Потому что я к ней неравнодушен, — это скорее прозвучало как вопрос, несмотря на то, что я пытался придать фразе утвердительную интонацию.

— Любовь? Уже ближе. Развивай мысль в этом направлении.

Не понимая, к чему он ведёт, я снова не стал отвечать. Видя, что я не могу дать вразумительного объяснения, Отражение ответило само:

— Привязанность. Страх потери. Это инстинкт. Всё остальное — чувства, мораль — просто верёвочки, за которые тянет подсознание. Это всего лишь твоя человеческая природа. Человек ведь — существо социальное.

— И чего в этом плохого? — не понял я.

— В чем, в природе? — двойник задрал голову, и с неба тут же не спеша полетели хлопья снега. — В социальности? Хотелось бы тебе напомнить о том, к чему иногда приводит человеческая природа, но… В данном случае — ничего. Категорически плохого — ничего. Но нужно с чего-то начинать борьбу.

— Чего? — не понял я. — Какую борьбу?

— Со своей природой.

— И бросить всех, кто мне дорог? — обалдел я.

— Не бросить, — помотал головой двойник. — Я не предлагаю тебе отказываться от твоих ценностей, коими в том числе являются честь и добросовестность. Просто ты должен понимать.

— Что именно?

Отражение снова уставилось на меня печальным взглядом.

— Ты всех потеряешь.

Его глаза сверлили мой зрачок, а я от негодования даже забыл, как выдыхать, не то, что говорить.

— Рано или поздно они все уйдут. Все, кто тебе дорог. Малой ли, большой ли кровью, но ты потеряешь их, просто потому что не сможешь удерживать вечно. По твоей воле, по их, по чьей-то ещё — не важно. Они перестанут быть рядом и больше никогда не вернутся.

Я смотрел исподлобья, пытаясь сопротивляться его словам, но в итоге лишь сильнее ощущал, как тяжелеет голова и опускаются плечи. Противоречить не хотелось. Не имело смысла.

Отражение, видя моё смятение, продолжало вкрадчиво говорить, стараясь растолковать мне свою мысль:

— Ты идёшь за ней, потому что нашёл в ней лекарство. Она — твоя панацея. А придумал ты это потому, что почувствовал рядом с ней облегчение и по наивности решил, что это навсегда. Но на самом деле это тоже временно, как и всё на свете. Так что если ты лишишься её сейчас, получишь боль. Если спустя время — разочарование. Сам решай, что из этого хуже.

— Если бы всё было так, ни один человек никогда не был бы счастлив.

— Ты прав, — кивнул двойник. — Счастье на свете, конечно, есть. Не все страдают, не все разочаровываются. Не для всех связь с другим человеком означает заведомую трагедию. Но в твоём случае это именно так.

Он замолк ненадолго, наслаждаясь падающими на его лицо снежинками. Я не прерывал паузы.

— Для тебя Лина — великий источник силы. Ты готов идти за ней хоть на край света. Но там, где великая сила, всегда и великая слабость. Отбери у мудреца ум, у силача силу, и что от них останется?

Туман стал плавно рассеиваться, открывая бесконечное поле небольших холмиков, краешки которых я увидел в начале сна. Отражение плавно таяло вместе с завесой и говорило, не переставая глядеть мне в глаза:

— Чем сильнее ты сопротивляешься потере, тем обширнее она окажется в итоге. И даже если твоих сил хватит на подвиг, он будет лишён смысла. Ты только понапрасну взвалишь на себя ношу героизма. Так что иди, иди за Линой. Это правильный поступок, и однажды тебе лично придётся иметь дело с его возвратом. Главное, помни, что когда-нибудь ты всё равно всех потеряешь. И тогда…

Он истаял, не договорив, и забрал с собой туман, что висел над нами и давил на плечи. Дышать стало легче, но открывшаяся картина заставила меня замереть.

Тяжёлая серая хмарь вместо небес, угрюмо нависающая над бессчётными холмиками одинаковой формы и размеров. Сначала я не мог понять, что они мне напоминают, но потом вдруг осознал, что эти горки бурой земли идеально соответствуют размерам человеческого тела.

Три из них, самые ближайшие, были ухожены, подровнены и украшены — не чета остальным. На одной в изголовье лежал заржавевший шлем со змеиными глазами, во вторую был воткнут красивый стилет со стёртой рукоятью. Третья — усажена неувядающими цветами, самыми разными, и оставалось только гадать, каких усилий стоило принести и заставить их расти в этой мрачной неродящей пустыне.

Прямо напротив них сидел, прислонившись к огромному камню, будто сильно устал, скелет, а в ногах у него лежали небрежно завёрнутые в полуистлевшую ткань мечи со знакомыми замками на рукоятях.

В полной тишине.

Ноги сами собой подкосились, и я рухнул на колени, не в силах справиться с внезапно навалившейся слабостью. Точно простреленный, я стал заваливаться набок, но всего за мгновение до соприкосновения с землёй проснулся, обливаясь холодным по̀том, в промозглых болотах Чернотопья.


— Ну, слава Великой Тверди! Хоть распогодилось.

— Ага. И дичи больше стало.

— Вот-вот! Понятно теперь, почему её раньше не было.

Ноги утопали во мху, который, в свою очередь, утопал в воде. Мошкара с назойливым жужжанием лезла в уши, нос, да и вообще везде, куда только могла залезть, что сначала нервировало, потом бесило, а в итоге перестало волновать. Осеннее солнышко, хоть и подрастерявшее жар, в этот день палило так, словно собиралось высушить нас вместе с активно парящим болотом.

После ночи в болотном замке минуло шесть дней. Как только воды вокруг стало меньше, а туман рассеялся, мы немного оправились от увиденного. Разве что Рэн стал чаще хмуриться и уходить в себя, но это как раз ничуть меня не удивляло. Удивило бы, если б он был весел и беззаботен, как Кир. С гнома-то всё как с гуся вода, а вот пуэри — существо значительно более тонко организованное.

— Местность повышается, — сказал Рэн как бы между прочим. — Думаю, завтра-послезавтра болота кончатся.

— Слава Богам!

— Кир, из твоих уст это звучит как богохульство.

Гном только хмыкнул, нисколько не смутившись.

Я усмехнулся. Следить за языком наш копатель не умел и не хотел. Это даже немного настораживало, ведь если бы он брякнул нечто подобное на людях, неприятностей мы бы огребли по самое не хочу. Ну не любят почему-то люди, когда смеются над их богами…

Я верил, что гному хватит ума вовремя заткнуться, но на всякий случай сказал под видом шутки:

— Значит, когда доберёмся до людей, разговаривать придётся мне.

— Да на здоровье, — отмахнулся Кир. — Я и так не пылал желанием. А нашего друга из прошлого подведёт акцент. Это если он прикроет вот эту штуку, — он указал на аниму.

Рэн задумчиво наклонил голову, словно пытаясь увидеть сияющее пятно между ключиц.

— А он прав, — сказал я, поразмыслив. — Тебе придётся каким-то образом прятать её. Чтобы поменьше выделяться.

— Можно закрыть платком, — сказал Рэн. — Только где его взять?

— Раздобудем где-нибудь, — махнул рукой гном. — Доберёмся до ближайшей деревни, какой-нибудь старушке дров наколем, и будет тебе платок. А до того времени лучше никому на глаза не показывайся. Очень уж ты… приметный.

— На северянина похож, — добавил я, склонив голову набок.

— Маловат для северянина, — поморщился Кир. — И смугловат.

— И что? — не понял Рэн.

— Как, что? Не будешь же ты каждому представляться: здрасьте, я Рэн, последний из пуэри, прибыл к вам через портал прямиком из далёкого прошлого! Легенда нужна. Чтобы не травмировать шаткую людскую психику.

— Ты о своей психике лучше беспокойся, борода. Но легенда и правда нужна.

— Будешь как настоящий шпион — замаскированный и глубоко внедрённый в ряды противника, — сказал Кир Рэну полушёпотом и для убедительности судорожно покивал.

— С глазами только что делать? Не бывает у людей таких глаз.

— Да ну! За серые вполне сойдут. К свету главное пореже поворачиваться. А так… Ну, пожалуй, можно сказать, что мать-северянка согрешила с кантернцем.

— А акцент?

— Да, акцент не северный… Он вообще непонятно на что похож. Может, эльфийский?

— Очень смешно. Ты когда-нибудь видел живого эльфа?

— Нет. Но драконов тоже никто не видел, однако рыцари ваши их ищут из года в год, чтобы убить. Ладно, эльфийский не подходит, конечно. Слишком экзотично…

Рэн молча переводил взгляд то на меня, то на гнома, наблюдая за тем, как мы приспосабливаем к нему словесный грим, и наконец не выдержал:

— Так, стойте! Вы хотите, чтобы я всем лгал?

Мы, одновременно замолчав, даже остановились, чтобы посмотреть на него как на идиота.

— Не просто хотим, но и настоятельно рекомендуем, — подчеркнул я. — От этого напрямую зависит твоё выживание. И наше, между прочим.

— Знаешь, как люди любят жечь всех подряд на кострах? — добавил Кир. — Чуть что, сразу тычут пальцем: «колдун!», или там: «еретик!» Повод у них найти вообще не проблема. А тебе с твоей историей можно даже к гадалке не ходить. Ещё ладно, если дурачком сочтут, а то ведь можно и у столба позагорать…

— Это не шутка, — подтвердил я. — Лучше соврать, чем привлечь к себе ненужное внимание. Да и меня, вообще-то, ищут Меритари. Этой своре лучше не попадаться. Если засветимся…

— Ладно, я понял, — раздражённо отмахнулся Рэн. — Как скажете.

Даже не глядя на нас, пуэри пошёл дальше. Мы с Киром ещё раз переглянулись. Гном пожал плечами и тоже двинулся вперёд. Я вздохнул им вслед.

Мне почему-то казалось, что дальше настроение пуэри будет только ухудшаться.


Вечером следующего дня, когда мы зашли в изрядно пожелтевший лес, широкой дугой огибающий последние озерца, Рэн вдруг остановился и указал пальцем на север:

— Смотрите. Что это?

Уже подступали сумерки, свет дня пошёл на убыль, поэтому я далеко не сразу разглядел замшелые камни старого строения.

— Руины, — пожал плечами я. — Похоже на развалины дозорной башни. Насколько я знаю, некогда здесь было порядочно селений, а в паре десятков лиг к северу жили орки, пока их не выбили оттуда бравые северяне. Наверное, тут был пост.

— Мне показалось, я видел там огонь.

Я внимательно посмотрел на остатки стен ещё раз, но не увидел ни единого блика.

— Скорее всего, действительно показалось.

Пуэри настороженно посмотрел в ту сторону, но не стал спорить.

В эту ночь я спал хорошо и крепко. Должно быть, потому, что лежал на сухом, от настоящего костра веяло настоящим теплом, а нос щекотал приятный запах зелени, а не вонь болотной воды. Все выспались, кроме Рэна, который вызвался дежурить первым. Когда мы с Киром проснулись, оказалось, что он так и не сомкнул глаз. В ответ на наши недоуменные взгляды пуэри сообщил, что совсем не хотел спать.

Позавтракав, мы отправились на поиски тропы, которая вывела бы нас к какому-нибудь селению — требовалось пополнить запасы еды и добыть нормальную одежду.

Вообще, если бы кто-то взглянул на нашу компанию со стороны, то непременно сказал бы, что по нам плачет балаган — настолько пёстро она выглядела. Рыжебородый гном со странным шлемом на голове. Высокий человек в старом балахоне явно не по размеру, с двумя мечами в самодельных ножнах. И в довершение картины неведомый персонаж с самодельным же луком, с виду похожий на обычного парня, но со светящимся пятном между ключиц. При этом вся троица с различными шкурами, мешками, сшитыми из звериных внутренностей, грязная и помятая. Цирк, да и только.

Мы довольно быстро набрели на просеку, которая, в свою очередь, влилась в сельскую дорогу со свежими колеями. Судя по всему, мы вышли поблизости крупной деревни. Телеги, оставившие такие глубокие борозды в земле, были нагружены чем-то тяжёлым, из чего я сделал вывод, что где-то неподалёку находилась деляна, в которой селяне заготавливали дрова на зиму. Лес уже активно желтел, но листвы опало пока немного.

— Как-то тихо здесь, — сказал Рэн, оглядываясь по сторонам.

— О чём это ты, дружище?

— Птицы. Их нет.

Его тон заставил меня насторожиться. Действительно, был слышен лишь лёгкий шелест высыхающей листвы да отдалённые постукивания дятла.

— Не нравится мне всё это, — сказал пуэри, и тревога ещё отчётливее отразилась на его лице.

— Да ладно тебе! Это же отшиб цивилизации, что тут может случиться? — беспечно махнул рукой Кир и повернулся, чтобы поправить лямку сумки.

Это его и спасло.

Гном не успел произнести больше ни слова, потому что в грудь его ударила стрела. Копателя развернуло, и от мгновенной смерти его спасло только то, что стрелок перенервничал, поторопился с выстрелом и не взял упреждение. Если бы Кир не сделал это случайное движение, снаряд угодил бы прямо в сердце.

Мы с Рэном моментально оказались на земле. Рядом просвистела ещё стрела, но предназначалась она точно не мне. За густыми кустарниками, растущими вдоль дороги, раздался многоголосый вопль и отовсюду стали появляться бородатые рожи с дембрийскими саблями наголо.

— Не трогать длинного! — раздался крик откуда-то сзади.

— Рэн! — крикнул я, вскакивая, и приготовил к бою мечи. Но пуэри уже был на ногах, сжимая в одной руке взятый в доме некроманта нож, а в другой уже знакомый по бою со скорпикорой теневой щит. Один из нападавших навёл на него заряженный арбалет.

Мне удалось вовремя отследить траекторию болта, чтобы подставить под него клинок, снаряд лязгнул и отскочил. У наших ног Кир поливал зловредного стрелка отборнейшими проклятиями, а землю — кровью. Я скрипнул зубами и затравленно огляделся: нападающие взяли нас в кольцо, но приближаться не торопились. Хорошая новость состояла в том, что стрелять они больше не собирались. Плохая — в том, что их оказалось около двух десятков, хорошо вооружённых решительных головорезов, а где-то за их спинами я чувствовал двух чародеев, которых по необъяснимой причине не заметил раньше.

— Сдавайся, Энормис! Тогда я обещаю сохранить твоим друзьям жизнь! — сказал высокий косоротый мужичок в потёртой одежде, выходя вперёд. Один из магов. Девятая ступень.

— Завали едальник, дерьмохлёб пучеглазый! — орал Кир, плюясь кровью. — Подойди-ка сюда, я тебе так жизнь сохраню!

Но подняться, несмотря на браваду, он не пытался. Рэн встал со мной спиной к спине. Я едва слышно шепнул ему:

— Есть идеи?

— Есть.

Интересно, какие, подумал я, но не стал уточнять. Вместо этого я опустил оружие, неспешно шагнул к адепту и спросил, прищурившись:

— Ты кто такой вообще?

Тот злобно раздул ноздри и гаркнул в ответ:

— Стоять! В твоём положении не задают вопросы!

Я усмехнулся, нарочито небрежно вскинув бровь, притворяясь спокойным, хотя на самом деле внутри все так и клокотало.

— Ты назвал моё имя, а я твоего что-то не расслышал. Как же я буду сдаваться незнакомому дяденьке?

— Заткнись! Ещё слово, и я прикажу сделать из вас чучела! Бросай оружие!

— Эн! — завопил Кир, который наконец поднялся на четвереньки. — Чего ты с ним треплешься?! Мочи его!

— И правда, — сказал я и с места прыгнул к меритариту. Никто не ожидал этого, все решили, что в таком окружении у нас нет шансов, а потому я не рискну драться. Вопреки их уверенности мой кулак с размаху врезался в челюсть чересчур нервного тупицы, надолго отправив того на землю.

Это стало сигналом к атаке. На меня ринулись со всех сторон, один напоролся животом на вовремя подставленный меч и заверещал, остальные попытались навалиться сверху, но я вовремя отскочил, парировав удар сбоку. Их оказалось слишком много, чтобы отбежать на безопасное расстояние, поэтому пришлось запустить круговое заклинание, которое разбросало нападавших мощным порывом ветра. Я воспользовался передышкой, чтобы оглядеться.

Рэн держал позицию рядом с раненым Киром. Гном изо всех сил пытался встать и помочь, но какая-то сволочь воткнула ему клинок в бедро, поэтому копатель только харкал кровью и ругался, зажимая раны. Не сказать, чтобы пуэри чувствовал себя неудобно, отбиваясь от шестерых противников, но надолго ли это?

Двое молодцев подошли слишком близко и упали с разрубленными коленями. Третий заскочил мне за спину, намереваясь, видимо, оглушить ударом по голове, но не успел увернуться от пинка, поэтому временно оставил меня товарищам, снова выстраивающим кольцо. Не дожидаясь, пока оно замкнётся, я собрался напасть первым, но ноги внезапно увязли в земле. Пришлось быстро плести контрзаклинание, теряя драгоценные мгновения.

— Рэн! — завопил я, едва вязкая земля согласилась меня отпустить. — Давай уже!!! — на меня напали двое, одного удалось оттолкнуть, второму рассечь сонную артерию. — Хватит с ними нянчиться!

Один из наёмников всё же зацепил мою голень низким ударом, и я взвыл, снова раскидывая врагов магической волной. Сразу же, почти не думая, взял пример с нападавшего чародея и сплёл заклинание, не дающее наёмникам вновь подняться. Затем ощутил направленное в меня плетение и рефлекторно выставил щит.

Огнешар взорвался, натолкнувшись на препятствие. Тех головорезов, что оказались поблизости, раскидало, а некоторым даже поотрывало руки-ноги. Воздух наполнялся криками раненых.

— А как же взять живым?! — крикнул я, но тут же отразил следующее заклинание, которое должно было пробить меня ледяным копьём. Я не видел атакующего, поэтому не мог ответить, едва успевая отбивать сыплющиеся магические удары. Заклинания летели с разных точек, но явно сплетались одним и тем же чародеем. Чтобы успевать отражать их, пришлось рассеять своё, державшее врагов на земле.

И вдруг атаки прекратились. Я снова обернулся к друзьям — и остолбенел.

Гном лежал уже без сознания. Пуэри стоял неподвижно, вонзив ногти в ладони, а вокруг метался его тёмный двойник, которого я видел каждый раз, когда смотрел на охотника сквозь Эфир.

С этим существом определённо не стоило связываться. Он пробивал собой пространство, вырастал как из-под земли рядом с очередным противником и рвал, ломал, бил — насмерть, без всякой жалости. Кровь так и хлестала из открытых ран. Воинственные крики быстро сменились воплями ужаса: головорезы поняли, что драться с этой молнией в обличье человека нет смысла, и бросились врассыпную. Но никого из них это не спасло.

Одного за другим тень настигла и убила. Последний упал со сломанным хребтом — и только тогда убийца исчез, а Рэн как подкошенный рухнул рядом с гномом.

Такой быстрой и эффективной расправы мне прежде не доводилось видеть, поэтому потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Но задумываться об увиденном было некогда.

Я бросился к друзьям. Изорвав одежду одного из убитых, начал перевязывать раны Кира. Рэн сидел рядом с остекленевшим взглядом и дышал надсадно, будто через силу. Неподалёку в корчах умирали немногочисленные раненые. Их хрипы и крики неприятно отдавались где-то у задней стенки черепа, но я даже не посмотрел в их сторону. Воняло вскрытыми потрохами и кровью.

Пуэри вдруг начал трясти головой.

— Ты как? В порядке? — спросил я его, не отвлекаясь от перевязки.

— Нет, — сказал он неожиданно низким голосом.

— Зацепили?

Я создал исцеляющее плетение, чтобы остановить кровь и срастить хотя бы часть повреждений гнома.

— Нет, — в том же тоне ответил пуэри.

Он смотрел на трупы.

Я зло усмехнулся, но сдержал рвущиеся наружу откровения. Оставил их при себе.

«Нельзя смотреть на трупы, оставленные тобой. Первое правило убийцы. Если ты не совсем бесчувственный, сниться будут. Даже если вот такие вот сволочи. А уж такому, как пуэри, точно нельзя на них смотреть…»

Позади испуганно взвыли. Я обернулся: это был чародей, которого я уложил в самом начале. Теперь он пришёл в себя и отчаянно пытался сплести что-нибудь защитное, но получалось у него не очень.

Зря он очухался.

— Присмотри за Киром, — сказал я охотнику и, припадая на раненую ногу, направился к последнему оставшемуся в живых ублюдку.


Охотник изо всех сил боролся с навалившейся слабостью. Сказать, что он чувствовал себя гадко, означало безобразнейшим образом соврать. Не так он представлял себе первую встречу с людьми. Ему казалось, что он где-то свернул не туда, допустил ошибку, и поэтому всё покатилось в Бездну. Словно он оказался в тупиковой ветви истории, в которой всё пошло не по плану.

Кир лежал неподвижно, но выглядел он уже лучше, чем несколько минут назад. Энормис создал какое-то сложное целительское плетение, которое охотник не мог бы воспроизвести при всем желании — не хватило бы сил. Рэн смотрел в спину удаляющемуся чародею и чувствовал, что сейчас случится что-то нехорошее. Возможно даже хуже бойни, которую охотник сам только что устроил.

Не чувствуя под собой ног и спотыкаясь на каждом шагу, он побрел следом.

Когда он догнал Энормиса, тот уже сидел верхом на последнем из нападавших, заломив руки пленника за спину. Последний, несмотря на явную боль, всё ещё пытался освободиться. Правда, Рэн не дал бы и волоска за то, что ему это удастся.

— Давай-давай, попробуй поколдовать. Я тебя заблокировал, — в голосе Энормиса лязгала сталь. — Теперь мои вопросы уместны? А, тварь? — он перехватил кисти пленника одной рукой, а второй схватил несчастного за волосы и с силой грохнул лицом о землю. — Кто такой? Отвечай!

— Я из Ордена, баран! — выкрикнул скрученный маг, брызгая слюной. Из его носа сочилась кровь.

— Ну да, как же я не догадался. Только в Меритари так дерьмово учат Искусству.

— Ты ответишь! Отпусти меня, верзила безмозглый! Орден всё равно тебя зажарит, рано или поздно!

— Уверен? — рыкнул Энормис. — Ты не забыл часом, кто сейчас пыль глотает? Угрожать он вздумал. Ты хоть понимаешь, что если гном умрёт, я твои кишки по всей полянке развешу, как гирлянды?

— Да пошел ты!.. — крикнул в ответ пленник.

Эну это явно не понравилось. Он, недолго думая, схватил меритарита за палец и дёрнул. Раздался противный хруст и вопль боли. Рэн от этого звука даже дёрнулся. Палец теперь торчал под совершенно неестественным углом, а на лице Энормиса не отразилось и тени эмоции.

— Не тот ответ. Говори, как нас нашли?

— Ничего не скажу, козёл!

Ещё один сломанный палец и крик.

— А ты не самый сообразительный, да? Попробуй ещё разок. У тебя осталось восемь попыток.

— Мы наблюдали за болотом! — сдался человек. — Там в глубине… замок. Там куча нестабильной энергии… Поэтому на краю болот у нас пост, в старой сторожевой башне.

— Так, уже лучше. Дальше.

— Вчера мы неожиданно увидели вас троих. Вы не прятались, поэтому тебя без труда опознали по ориентировке. Искали только тебя и гнома, но третий был нам незнаком и выглядел странно, поэтому мы решили не рисковать и стянуть побольше сил. Устроить засаду. Когда вы свернули к югу, мы сразу поняли, что вы пройдёте здесь.

— Почему сначала хотели взять меня живьем, а потом передумали? Какой был приказ?

— За живого давали вдвое больше, дурень! Мы знали, что с тобой будут проблемы, но… — пленник осёкся. Он так и не понял, что именно случилось.

— Почему ждали только меня и гнома?

Пленник вдруг закрыл рот и засопел. Он, видимо, понял, что сболтнул лишнего, и теперь лихорадочно придумывал ответ. Но Энормис уже ухватился за ниточку.

— Не вздумай врать мне, — выдавил он сквозь зубы, дёрнув орденского мага за руки, — не то твои попытки начнут сокращаться с удвоенной скоростью. Отвечай, почему не ждали девушку?

Рэну всё больше становилось не по себе от происходящего. Он узнавал друга с новой стороны. Крайне неприятной.

Несмотря на явную зыбкость, угроза подействовала.

— Потому что её давно сцапали вместе с Литессой!

— Что?

Энормис явно растерялся. Казалось, на секунду он даже забыл о своей злости, но потом в его глазах мелькнула такая ярость, что молодого пуэри передёрнуло.

— Где Лина? — прошипел разъярённый чародей.

— Она давно в Башне! — поспешно ответил скрученный маг, чувствуя, что висит на волоске.

— Так, дружочек, — тихим, невероятно убедительным голосом проговорил Энормис. — Сейчас ты мне расскажешь все, что знаешь о ней, иначе…

— Иначе что? — неожиданно осмелел пленник. Рэн тут же подумал, что бедолага от страха тронулся умом. Убьёшь меня?! Я не боюсь смерти, понял? Вот так! Можешь убить меня, я тебе ни слова не скажу!..

— Все так говорят, — прервал его Энормис. — Но это враньё. А в твоём исполнении оно звучит особенно жалко. Но если хочешь, упирайся. Вынуди меня тебя пытать. Поверь, мне долго не надоест. Сломанные пальцы тебе покажутся соринкой в глазу по сравнению с тем, что ты выдержишь перед тем как умереть. А когда ты сдохнешь, я вытащу твою душонку с того света, засуну её в любой из этих трупов и спрошу ещё раз. Раз плюнуть. Так что усвой, да поскорее: мои друзья для меня очень важны, а на тебя — плевать. Чуешь, к чему клоню?

Скрученный меритарит взвыл и задёргался, но ещё один сломанный палец быстро угомонил его.

— А-а-а, ладно!!! Забери тебя Бездна, ладно! Я слышал, что Гэтсон схватил где-то под Небесным Пиком Литессу, которую все считали мертвее ходяка. А с ней была спутница ученика квислендского изгоя. Тебя, то есть!

— Как их выследили?

— Понятия не имею! Меня там не было! Но ему, должно быть, сильно повезло, потому что иначе Стальная Леди его в порошок бы растёрла!

— Ладно, пока верю. Дальше.

— А что дальше? Он взял их обоих в охапку и тропой доставил в Башню. Девчонку точно держат для того, чтобы выйти на тебя. А с Леди Фиораной у Архимага старые счёты, — несмотря на дикую боль, пленник усмехнулся.

— Что ещё?

— Ничего, больше ничего не знаю! Чем хочешь поклянусь! Я торчу на этом посту уже полгода, до меня долетают лишь обрывки слухов! Слушай, — орденский чародей взволнованно облизнул губы, — ты же не всерьёз всё это говорил, правда? Ты же не убьёшь меня?

Энормис молчал.

— Слушай, ну не надо, будь человеком! — голос несчастного сломался, казалось, он вот-вот зарыдает. — Оставь меня здесь! Я уберусь и больше никогда не встану у тебя на пути, клянусь! У меня дочке полтора годика! Меня же теперь поджарят в Ордене, если узнают, что я тебе всё выболтал, так что я туда не сунусь, тебя не сдам!

— Это вряд ли, — сухо ответил чародей.

— Почему? — растерялся пленник.

— Буду человеком, — сказал Энормис и отпустил руки бедолаги, а через секунду одним коротким движением сломал ему шею.

Меритарит умер, даже не успев понять, что происходит. Его голова безвольно упала на землю, а лицо, под неестественным углом повёрнутое в сторону, удивлённо смотрело куда-то в недосягаемые дали.

Рэн стоял, как громом поражённый. Ему вдруг вспомнился разговор с Муалимом — и теперь тезисы некроманта уже не казались охотнику преувеличением. Глядя, как Энормис буднично поднялся и направился к Киру после совершённой казни, Рэн понял, как сильно заблуждался относительно чародея. А ведь с недавних пор только на этом человеке держалась вся вера пуэри в человечество.

— Ты его убил, — больше для себя, чем для кого-то ещё, произнёс охотник.

— Я знаю, — Энормис выглядел усталым, но сосредоточенным.

— Точнее, казнил. Безоружного.

— Он бы нас сдал, Рэн. Не задумываясь. Будь уверен.

— И это причина ломать ему шею? — пуэри закипал. — Что за дикость?

Энормис вскинул голову и встретился взглядом с охотником. На лицо его медленно вползла змеистая усмешка.

— А я по-твоему кто? Рыцарь, чья честь дороже жизни?

— Я надеялся, что ты — человек, у которого есть хотя бы представление о морали!

— Да ты же сам только что напластал их больше десятка! На куски порвал, вон лежат, вон и вон! Я видел, как твой альтер оторвал башку одному из убегающих. В чём разница-то?

Рэну стало дурно от накатившей злости. Он и в самом деле не заметил, когда противники начали разбегаться, потому что слишком сосредоточился на поддержании альтера. Он просто не мог одновременно и следить за обстановкой, и удерживать энергетического двойника в материальном мире…

— Разница в том, что то было в драке! — пуэри сорвался на крик. — Я защищал себя, тебя и Кира!

— Так и я защищал. Такие уж способы защиты от людей.

Энормис всё ещё ухмылялся, хоть и не так гадко. Охотник даже понял его мысль, но уже просто не мог остановиться.

— Да чушь всё это, — выплюнул он. — Вам просто нравится быть дикарями. Такая уж ваша расовая традиция, видимо. Режете друг друга, бьёте в спину, истребляете — женщины ещё нарожают, не вымрем! Зачем вести себя цивилизованно, если можно просто делать всё, что вздумается, правда? Почему бы не решить проблему самым простым способом? Свернуть ей шею!

Энормис молчал, глядя пуэри в глаза.

— Я думал, что мой мир погиб потому, что был слишком несовершенен, — в голосе Рэна звенела обида. — И что я вижу здесь? Кровожадную беспощадность, возведённую в абсолют! Вижу возвраты, которых вообще как явления не существовало при нас! Что было в том замке, Эн? Ты можешь мне с рациональной точки зрения объяснить то, что мы там видели? Я тебе скажу, что там было. Одна сторона свернула шею другой! Для этого, что ли, ваши боги уничтожили мою расу? Мой дом? Моих родных?

Энормис больше не улыбался. Его взгляд будто налился свинцом, а губы сжались — словно сдерживая рвущиеся наружу слова.

— Да не молчи же ты! — крикнул пуэри человечеству, сжатому сейчас в одном лице. — Объясни мне, во имя всего святого, как это получилось? Как на место пуэри пришли люди? Почему вы лучше нас, кто так решил? А? Это не мы напали на вас! Мы не вторгались в чужие миры, не выжигали их дотла, не устраивали геноцид! Никогда! Так почему твоя раса сломала шею моей?! Ради чего, Эн?! Ради того, чтобы вам было где без конца убивать друг друга?

Ответа не последовало. Ветер шумел в кронах деревьев и срывал с них листву. Стонал, умирая, последний из раненых наёмников. Рэн слышал своё шумное дыхание, чувствовал грохочущее в груди сердце и думал, что его, наверное, слишком занесло. Сказанного не воротишь, но пуэри и не сожалел, что выговорился. Он искренне желал получить ответы на свои вопросы — чтобы снова обрести почву под ногами.

— Можешь ты сказать, ради чего жить последнему на свете пуэри? — спросил охотник тихо, растерянно оглядывая залитую кровью просеку. — Во что ему верить… здесь?

Энормис снова молчал, но Рэн видел — тот понял. Это было написано у чародея на лице. У него явно было что сказать, и на каждый из заданных вопросов имелся ответ. Но почему-то вместо того, чтобы ответить, человек подошёл, хлопнул охотника по плечу и сказал:

— Добро пожаловать в мир людей.

А потом вернулся к Киру и начал менять ему повязки.


Я мог обнадёжить Рэна, сказать, что всё не так, как кажется на первый взгляд. Но всё было именно так. Оправдания привели бы лишь к новым разочарованиям. Поэтому я попросил пуэри соорудить носилки для Кира, а сам, давя в себе отвращение, обошёл всех наёмников. Добил умирающих. Собрал кошельки.

Повезло, что головорезы взяли плату авансом — сумма набралась приличная. У второго чародея, не того, кому я свернул шею, обнаружился кожаный подсумок с лекарственными травами. Я сразу же обработал ими раны копателя. А потом мы ушли, бросив трупы на поживу птицам.

В других обстоятельствах я ни за что не поступил бы так — ведь после этой резни из-за нас где-то появится злобная химера или случится ещё какой возврат. Но только наивный думает, что всегда сможет поступать хорошо. Выбор между хорошим и плохим поступком даётся не всякий раз. Порой перед тобой есть только грязь разного цвета, и в какую-то из них хоть как придётся вляпаться. В конечном итоге жизнь никого не оставляет чистеньким.

Рэн, который не хотел этого принимать, не разговаривал со мной и сторонился. Иногда на его лице застывала гримаса омерзения, которую он сам, кажется, не замечал. Я не лез к нему, понимая, что нарыв, который беспокоил пуэри с момента нашей встречи, наконец вскрылся. Конечно, трудно было не понять его чувств. Если бы не засада, Рэн бы так и носил в себе эту отчаянную безнадёжность, отравляющую его каждый божий день изнутри. Да и какой смысл теребить душевные раны, обнажая их перед другими? Всё равно ничего от этого не изменится. Но я всё-таки надеялся, что когда-нибудь злость и бессилие отпустят охотника. Время ведь не только убивает. Иногда оно всё-таки лечит.

Мы сошли с дороги, забирающей всё больше к югу, и свернули в лес. Так я надеялся сбить Орден со следа — пусть думают, что мы собираемся смыться куда-нибудь в Кан-Терн. Нам это только на руку. После допроса меритарита я лишь укрепился в мысли, что нам прямая дорога в Лотор. Правда, как именно попасть в самый укреплённый город королевства, резиденцию Ордена, я не представлял. Пока.

Кир очнулся через день, и первым делом съел двойную порцию обеда. Пока я рассказывал ему, как мы выбрались, Рэн отрешённо ковырялся палкой в костре. В той части повествования, где альтер пуэри перебил всех оставшихся врагов, гном сказал: «Брешешь». Но потом, видя, что я не шучу, так пристально посмотрел на Рэна, что тот встал и ушёл. В тот же день копатель сказал, что может идти сам, но вечером мы всё равно остановились намного раньше обычного, потому что он буквально валился с ног.

Ещё через пару дней пути по глуши нам попался небольшой городок под названием Жатовник. Появляться там всем вместе было равносильно самоубийству, поэтому следующим утром мы заслали туда Рэна, повязав ему на шею кусок ткани на манер шарфа. Я отдал ему все деньги, несколько раз повторив список того, что нужно купить. Жатовник не имел даже намёка на стены и отличался от большого села лишь наличием ратуши да кое-каких городских служб. Незаметно проникнуть в него смог бы и огр.

Пуэри проходил там весь день, чем заставил нас немало понервничать. Когда же он вернулся, на наши вопросы ответил, пожав плечами:

— Я заходил в церковь. Пообщался с людьми.

Я от бешенства чуть язык себе не откусил.

— Немного?! Тебе же было сказано, как можно меньше разговоров! Что, холодно стало, на костёр захотел?!

— Не переживай, — отмахнулся охотник. — Я общался с крестьянами. Многие из них показались мне вполне милыми… людьми. Приятно было для разнообразия встретить и таких.

Мне оставалось только вздохнуть, а шпильку пропустить мимо ушей. Совсем не хотелось возобновлять разговор на тему «с волками жить — по-волчьи выть».

Рэну удалось достать больше половины списка. Теперь у нас появилась нормальная одежда и обувь, пара старых кинжалов, настоящий охотничий лук с колчаном стрел, баночка целебной мази от местного знахаря, вещевые мешки, съестные припасы и ещё кое-какие мелочи вроде оселка и кривой иглы. Лошадей он брать не рискнул, и я его вполне понимал.

— Все говорят о войне, — рассказал пуэри.

— Что говорят?

— Жалуются, в основном. На цены, на лихие времена. На власть. Только мне толком так и не удалось понять, о какой войне идёт речь.

— Либрия с Прибрежьем сцепились, — сказал я. — Но подробности мне и самому хотелось бы узнать.

Как следует отдохнув, наш маленький отряд направился дальше через леса и равнины, где зелень высыхала и желтела день ото дня. Становилось холоднее, но теперь холод не казался нам препятствием — после путешествия по обледеневшим, занесённым снегом горам и промозглым болотам, без нормальной одежды и снаряжения, это казалось сущими пустяками. Начался октябрь, через месяц-полтора в этих местах уже должен был выпасть снег, но к этому времени, как я надеялся, мы уже будем в столице.

Двигались быстро, но осторожно, старательно обходя крупные селения и посты чуть ли не за версту. Благодаря лекарствам и моей магии Кир быстро оправился от ран, и через неделю уже не испытывал неудобства при ходьбе. Рэн немного отошёл после происшествия на лесной дороге, но держался холоднее, чем раньше. Из-за этого атмосфера в отряде установилась не очень дружественная, но зато спокойная и собранная. Я был этим более чем доволен.

Дни проносились один за другим, не оставляя после себя ничего. Мы глубоко продвинулись в либрийские земли, погони за нами не наблюдалось и не ощущалось. Осторожность не мешала нам время от времени останавливаться на постоялых дворах — таких захолустных, что порой мы были единственными постояльцами за неделю. Топчаны в них были жёсткие, иногда с клопами, а ужины заурядные, но даже гном ни разу не пожаловался. В одной из деревень нам встретился бродячий торговец. Благодаря этой встрече Рэн обзавёлся нейратской кожаной накидкой с меховым подбоем, которая закрывала шею и плечи. С ней пуэри мог спокойно показываться на глаза людям, не опасаясь ввести их в ступор сиянием анимы.

Я мысленно искал способ проникнуть в Лотор. Чем ближе мы подбирались к столице, тем отчаяннее и немыслимей становились варианты. Дело осложнялось тем, что никто из нас не был там, и никто даже примерно не мог сказать, как именно город расположен и охраняется. Кир разводил руками и говорил: «там видно будет». И как не прискорбно, он был прав. Единственным выходом оставалось сориентироваться на месте.

Точнее, так я думал до одного чудесного дня, избавившего меня от этой проблемы.


Заросший многонедельной бородой мужчина в жёсткой путевой одежде задумчиво курил трубку. Дым плотными облаками поднимался к низкому потолку и там рассеивался, прогоняемый сквозняком. Угасающего дня не хватало, чтобы осветить комнату через окно, поэтому на столе горела старая масляная лампа. Её тоже не хватало, и угольки в трубке при каждой затяжке бросали тусклое зарево на лицо мужчины, отражаясь в его полуприкрытых глазах. На колченогом столике перед ним стояла тарелка с остатками ужина, деревянная кружка и полупустой кувшин с вином. Сосуд прижимал собой грубую карту, самой примечательной частью которой был жирный крестик, нарисованный угольным карандашом. Рядом лежали другие бумаги. Одна из них красовалась большой синей печатью с эмблемой тонкой работы: на ней сокол, развернув крылья, как бы прикрывал собой летящую ласточку.

В Либрии эта печать открывала без малого любые двери, развязывала любые языки. Но чаще всего предъявлять её не требовалось. Те, кто носил этот знак, и без него умели добиваться своего.

Комнату человек с трубкой выбрал себе под стать: не самую большую, не самую тёплую, но и не самую плохую — словом, непримечательную. Не потому, что не хватало денег. Служба обязывала. Да и когда каждую ночь ночуешь под новой крышей, отвыкаешь обращать внимание на убранство. Эти комнаты, как и лица встречных людей, затираются и исчезают из памяти, стоит только отвернуться.

Дым стал горчить, и человек вздохнул. Вытряс трубку, поднялся, подошёл к окну.

Сгущались сумерки. Тракт опустел, лишь на востоке виднелось несколько пеших фигурок. На западе, даром что обзор открывался удачнее, не было ни души.

— Все бегут в столицу, — посетовал мужчина окну. — А меня куда отправили? В глушь, куда даже кобольды умирать не ходят.

И, помолчав немного, добавил:

— И что им там засвербело?

Он снова вздохнул и уже собирался уйти, как вдруг его намётанный глаз уловил какую-то несуразицу. Дело было в компании, которая приближалась к корчме с востока.

«Первый, низкорослый и широкоплечий — наверняка гном, — размышлял мужчина. — Второй повыше и похлипче, белобрысый, одет как северянин, но слишком мелкий для него. Третий высокий, крупный, темноволосый — тоже не северянин, хотя похож. А в свёртке за спиной у него оружие, как пить дать. Вот так компашка».

Заинтригованный, мужчина снова набил трубку и закурил. Троица шла быстро, будто спешила преодолеть открытое место, хотя на дороге кроме них никто так и не появился. Гном размахивал руками, словно что-то втолковывая приятелям. Белобрысый то и дело запускал руку под меховой нашейник, и неудивительно — было ещё слишком тепло для такой одежды. Высокий шагал уверенно, но не расхлябано, как гном, путник будто скупился на движения, и эта черта хорошо была знакома человеку у окна. Прежде он знавал кое-кого с точно такой походкой.

Внезапная догадка заставила наблюдателя буквально прилипнуть к стеклу щекой, но он тут же себя одёрнул. Высокий подошёл к калитке, открыл её пропустил вперёд спутников и на мгновение повернулся лицом к привратному фонарю. Всего на мгновение, но человеку у окна хватило и его.

— Быть не может!

Выроненная трубка покатилась по полу, разбрасывая пепел и угольки. Грохот от её падения, казалось, разнёсся на сотни вёрст. Мужчина потрясённо проследил за тем, как троица скрылась из виду в стороне входа в корчму, и бросился к двери. На середине дороги остановился, чертыхнулся, вернулся за трубкой, вытряс её, затоптал тлеющие остатки табака и только потом выскочил в коридор.

Комнаты постояльцев находились в крыле, а единственный ничем не освещённый коридор упирался прямо в главный зал, куда вот-вот должны были войти трое путников. Человек с трубкой быстро и бесшумно скользнул туда, но не успел: входная дверь зала уже открылась. Пришлось отпрянуть и нырнуть в первую попавшуюся дверь. По счастью, эта комната оказалась главной кладовкой, которая как раз имела одну общую стену с главным помещением.

Выглянув из-за угла, мужчина увидел, как троица подошла к стойке трактирщика. Высокий достал несколько монет из кошелька и вполголоса заговорил с хозяином. Тот выслушал, несколько раз кивнул и достал из-под стойки ключ. Всё это время худощавый внимательно оглядывал немногочисленных посетителей, а гном бросал томные взгляды на бочку с элем, висящую на стене за стойкой.

Забрав ключ, высокий направился к лестнице, ведущей на второй этаж крыла. Наблюдатель тут же спрятался за косяком, опасаясь быть замеченным. Пошарив по карманам куртки, он извлёк маленькое зеркальце и выставил его так, чтобы видеть верхний край лестничного пролёта. Путники поднимались всего в паре саженей от притаившегося в темноте мужчины, поэтому он без труда разобрал несколько слов:

— Эн, я задержусь тут, — говорил, судя по всему, худощавый.

Наблюдатель сглотнул. Ему снова захотелось курить.

— Зачем?

— Хочу понаблюдать за людьми, — усмехнулся худой и передал свой мешок спутникам.

— Смотри не напейся, — буркнул гном, и они с высоким скрылись наверху.

Человек с трубкой убрал зеркало и, выждав минуту, выглянул в зал. Худощавый сидел к нему вполоборота, и служанка как раз поставила перед ним кружку и кувшин. Худой не торопясь налил себе тёмной жидкости и отпил.

Стараясь держаться в тени, бородатый мужчина направился в свою комнату. Там он быстро собрал вещи и поставил их у двери. Проверил засапожный нож, повесил на пояс ножны с кинжалом. Задумчиво посмотрев на меч, он оставил его рядом с вещевым мешком.

— Ну и дела, — пробормотал он и снова вышел из комнаты.

В коридоре он наткнулся на служанку: она запирала кладовку, в которой воину только что довелось прятаться. Выглянув из темноты, он удостоверился в том, что худощавый никуда не ушёл, и, дождавшись, пока уйдёт служанка, подошёл к двери кладовки. Оглянулся — коридор был пуст. Сунув нож в изрядно разношенную щель между дверью косяком, человек осторожно отжал щеколду простого пружинного замка и скользнул внутрь.

Пришлось прождать около часа, прежде чем худощавый поднялся из-за стола и направился наверх. Терпеливый наблюдатель тихо покинул укрытие, прикрыв за собой дверь. Главный зал уже пустовал, лишь за стойкой тихо посапывал хозяин корчмы. Бесшумно взбежав по лестнице, воин успел заметить, как в дальнем конце коридора закрылась дверь. Он тихонько прокрался к ней и застыл в нерешительности.

Он все ещё не придумал, как поступить, поэтому для начала попытался заглянуть в замочную скважину. Там было темно. «Сразу лёг спать», — подумал мужчина и легонько толкнул дверь. Последняя тут же отворилась, но больше ничего воин предпринять не успел.

Кто-то дал ему подсечку со спины и так сильно толкнул, что наблюдатель кубарем влетел внутрь, распластавшись на полу. Хлопнула дверь.

— Стой! — успел крикнуть он, но чья-то сильная рука тут же схватила его за шкирку и швырнула назад, к двери, опрокинув на спину.

Над воином тут же нависла крупная фигура высокого. Одной рукой верзила прижал незваного гостя к полу, а другую, объятую ярким синим пламенем, угрожающе занёс над ним так, чтобы ярко осветить его лицо и запугать одновременно.

— Эн! Остановись! — крикнул воин, испуганно глядя в глаза своему давнему знакомому.

Лицо чародея сначала имело решительно-ожесточённый вид, но стоило ему заметить, кого он столь бесцеремонным способом схватил, как угрожающее выражение сменилось растерянностью, а потом и безмерным удивлением.


— Арджин?!

У меня чуть глаза не выпали.

— Это ты?!

— Я! Ты, может, отпустишь меня уже? — сдавленно проговорил разведчик.

Я поспешно погасил заклинание, одним рывком поставил приятеля на ноги и тут же едва не раздавил его в объятиях. К вящему моему удивлению он был тёплым и совсем не походил на восставший труп. Впрочем, какой труп? Если учесть, что его должно было уничтожить вместе с Квислендом, от него даже пепла бы не осталось! А раз он здесь, то…

— Кто-нибудь ещё выжил? — чересчур резко спросил я, встряхнув приятеля за плечи.

Радость с лица Арджина тут же исчезла. Он отстранился и молча покачал головой.

— Тогда как ты выбрался?

Разведчик вздохнул и, хлопнув меня по плечу, сказал:

— Давай-ка присядем.

Мы зажгли лампу. Я представил старому другу новых двух и попросил Кира принести вина.

— Мы думали, нас нашёл соглядатай Меритари, — сказал я. — Прости уж, что помяли.

— Да, засада получилась чудненькая, — протянул Арджин, потирая ушибленный локоть. — Что меня выдало?

— Рэн заметил тебя внизу и подал нам знак, чтобы дожидались здесь.

Разведчик покосился на пуэри и обронил уважительно:

— Глазастый.

Табуретов в комнате оказалось всего два, поэтому мы подвинули стол к кровати. Гном вернулся с двумя кувшинами вина и кружками. По первой выпили молча. Я с нетерпением поедал Арджина глазами: с одной стороны мне до сих пор до конца не верилось, что он жив и сидит передо мной, а с другой очень хотелось услышать историю, которую он всё никак не начинал. Остальные тактично молчали.

Наконец разведчик криво усмехнулся и сказал, глядя на меня:

— В последний раз я тебя видел, когда ты кривой выходил из трактира.

— Я кривой? — возмутился я. — Это тебя там в дугу сворачивало!

— Ну, конечно. Ты хоть до Глубокого Ручья-то доехал?

— Конечно. А тебя, небось, спасло то, что ты заночевал под кустом?

Улыбка сошла с лица Арджина.

— Нет, я как раз добрался до постели. У меня намечался свободный денёк, если помнишь. Я собирался выспаться и со спокойной душой поболеть с похмелья.

— Потому мы и засиделись до полного окривения.

— Да… в общем, не дали мне поспать. Чуть свет пришла Аглая, растолкала меня и сказала, что Старый Маг требует меня к себе. Я кое-как расправил лицо на черепе и с жуткой головной болью явился в его кабинет. Старик, как всегда, словно и не ложился, но в то утро с ним явно было что-то не то. Он нервничал, ходил из угла в угол и на ходу лепил какую-то магическую фигуру. Меня заметил не сразу, а когда заметил, сделал вид, что всё нормально. «Мне нужно кое-что доставить в столицу», — говорит, — «дело особой важности, поэтому поедешь именно ты и прямо сейчас».

— Что это было?

— Конверт. Внутри, вроде бы, было письмо.

— Письмо? — усомнился я. — Это такое обычное, бумажное? Ты уверен?

— Я тоже удивился, — пожал плечами Арджин и раскурил трубку. — За пятнадцать лет не припомню ни одного письма от него.

— Если ему нужно было с кем-то связаться, он делал это через Эфир.

— Именно. Но в тот раз он вручил мне конверт и запечатал его сургучом. Печать, все дела. Я не вскрывал, сам понимаешь. Не моего ума дело. Но поверь, там внутри было что-то лёгкое и гибкое. Шуршащее.

— И что дальше?

— Он велел отправляться как можно скорее и настаивал на том, чтобы ни одна душа не знала об этом задании. Ты меня знаешь, я ему лишних вопросов никогда не задавал. Сказано — сделано. Попил кваску на дорожку, прыгнул в седло и помчал в Лотор.

Разведчик остановился, чтобы затянуться, выпустил облако дыма.

— Я успел ускакать вёрст на сто, — сказал он через паузу, — поэтому отдалённый грохот с похмелья принял за раннюю весеннюю грозу. А потом, вечером, когда уже на ночлег остановился, меня догнал гонец на чуть живой кобыле. От него-то я и узнал, что Квисленд вместе со всеми его обитателями растёрли в порошок.

Над столом повисло молчание. Я собирался с мыслями, разведчик курил, мои спутники ждали продолжения рассказа.

— Я сразу смекнул, что теперь-то за меня точно возьмутся Меритари. — продолжил Арджин. — Пока жив был Дисс, мы все были как у Явора за пазухой, но без него…

— У него было слишком много секретов, — кивнул я, глядя в свою наполовину пустую кружку. — Те же Меритари ни перед чем бы не остановились, чтобы завладеть ими. Так что все, кто был в окружении Старого Мага, обзавелись мишенями на спине. Я в том числе.

— Я понятия не имел, где ты был тогда и выжил ли вообще, — покачал головой разведчик. — Поэтому не стал терять времени. Нужно было доставить это треклятое письмо и обеспечить себе новую защиту.

— Ты вернулся к Соколам? — догадался я.

Мой приятель кивнул:

— Из всех дерьмовых перспектив, которые у меня тогда были, эта воняла меньше всех. Я примерно представлял, что со мной сделают Меритари, попади я к ним, и точно знал, что Соколы со мной такого делать не станут. Боялся только, что из-за какого-нибудь подковёрного гамбита меня выдадут Ордену. Но обошлось. Командор по-прежнему хранит верность королю и только королю.

— И как тебя встретили Соколы?

— С распростёртыми. Не в лучшем смысле, разумеется. Все ведь понимали, кто я такой и где был последние пятнадцать лет. Пару недель меня держали взаперти и подробно допрашивали обо всём, что случилось со мной после того, как я ушёл в отставку. Тёмная комната без окон, яркий фонарь, все дела. Я понимал, что если хочу обзавестись новой протекцией, нужно расставлять приоритеты. Да и в целом выбор был такой: либо выложить всё Соколам, либо Меритари. Сам понимаешь, что я выбрал.

Арджин опрокинул в себя остатки вина из кружки. Я тотчас подлил ему ещё.

— А про письмо? Тоже сказал?

— Отбрехался, — разведчик поморщился. — Сказал, что выжил по чистой случайности. Последняя воля старика как-никак…Надо было выполнить. Да и вообще, где можно было без риска о чём-то умолчать — я умалчивал. Хотя многое пришлось рассказать. Такова была стратегия. Я знал, что между Соколами и Меритари давно дружбы нет. На том и сыграл: сказал, что раз мой контракт с Квислендом, так сказать, завершился, решил вернуться в ряды королевской тайной службы. Соскучился, все дела.

— И тебя приняли?

— Не сразу. С месяц проверяли то, что я им наговорил. Приглядывались. Но в итоге здравый смысл взял верх. Ведь заполучив меня, Соколы могли в очередной раз утереть нос Ордену. Я был слишком ценным приобретением, чтобы просто так мной разбрасываться. Взяли обратно, хотя к важным делам и по сей день не подпускают.

— А что с письмом-то? — не выдержал Кир. — Для кого оно было?

— Этого мне узнать так и не удалось, — Арджин с досадой поджал губы. — Я сделал всё, как велел Дисс. По прибытии в город оставил знак связному, на следующий день в полдень пришёл на базар и встал рядом с лавкой ткачихи. Ко мне подошла старуха, точно как сказал Старый Маг. Я передал ей конверт. Та проверила, что его не вскрывали и, кряхтя, направилась сквозь толпу. Я попытался за ней проследить, но потерял уже через десяток шагов. Кто бы ни был получатель, на него работают настоящие мастера.

Мне рассказ разведчика тоже ни о чём не говорил. Просто ещё одна таинственная история, коими Дисс был окружён, сколько я его помню.

— Меритари, конечно, всё-таки добрались до меня, — продолжил Арджин с усмешкой, — но поздно. Однажды ко мне заявился их адепт — здоровый такой детина с лучным запашком изо рта — и попытался припереть к стенке. Я, не будь дурак, тут же показал бумаги о восстановлении в должности и намекнул, что если к обеду не появлюсь, вопросы будут именно к Ордену. Тот попсиховал и ретировался. А на следующий день меня вызвал к себе командор и сказал, что к нему пришли люди в красных халатах и потребовали моей выдачи. Они сочинили занимательную историю, в которой я выглядел как угроза какой-то страшной магической тайны Ордена.

Услышав это, я посмеялся. Такие выходки были вполне в духе Меритари. Иногда создавалось впечатление, что в Башне все сплошь скользкие, как угри.

— В общем, послал их командор подальше вместе с их пописульками, — кивнул Арджин. — А мне говорит: если вдруг станешь угрозой для их магических тайн, я тебя к награде представлю. Только со мной ими, говорит, поделись. Я говорю — да не вопрос, командор. На том покушения со стороны Ордена и закончились.

— Рано или поздно они всё равно до тебя доберутся.

— Когда-нибудь, но пока им меня не видать, как собственных ушей. Тайная служба короля — это тебе не кружок по вышиванию. С Соколами даже такие ушлые типы как Меритари вынуждены считаться.

— Ты ловко выкрутился, спору нет. Но тут-то ты что забыл?

Арджин выпустил колечко дыма, осушил кружку и проговорил, давя отрыжку:

— Задание.

— Секретное?

— Разумеется. Я разведчик или почему? Ладно, ладно, расслабь лицо, я расскажу. Птичка напела, что Меритари что-то затеяли. Что-то крупное. Сами они, конечно, прикидываются дурачками, но движения уж больно странные совершают. Архимаг то исчезает, то снова появляется, дела Ордена ведёт их внутренний совет старейшин-пердунов. Да и вообще с момента смены архимага там полная неразбериха творится. Я тебе много чего могу рассказать интересного про то, что Соколам удалось узнать, но об этом не сейчас… Так вот, какая-то неприятность постигла Орден на востоке страны, недалеко от Чёрных Топей. Кто-то вроде как накрошил там орденских адептов вперемешку с наёмниками. Целую толпу. Причём Меритари не закричали на весь мир о столь вопиющем преступлении, а попытались всё замять. Вот меня и отправили разузнать, что к чему. Расследование, официальные бумаги, все дела.

Мы с Киром и Рэном бегло переглянулись, но чуткий разведчик, даже будучи под мухой, сразу заподозрил неладное.

— Так, вам что-то известно?

Я опрокинул в себя кружку и ответил:

— Конечно, известно. Мы и накрошили.

Арджин изо всех сил скрывал рвущееся наружу удивление. Рэн сидел с каменным лицом.

— Кто — мы?

— Ну… — я обвёл рукой участников побоища. — Мы.

— Втроём?

— Вдвоём, строго говоря, — гном кашлянул. — К моему великому сожалению.

Разведчик перевёл взгляд на меня. В нём так потрясающе сочетались смятение и озабоченность, что мне стало весело.

— Поведаешь, почему?

— Долгая история, — отмахнулся я.

— Я уже никуда не тороплюсь, — сказал разведчик, пожав плечами.

Пришлось рассказывать с самого начала, а именно с того момента, когда мы с Арджином выкатились из квислендского трактира. История, затянулась за полночь, но все трое моих друзей внимательно слушали. На месте, где мы начали спуск к Глубинам, к рассказу присоединился Кир. Арджин большую часть времени вздыхал, привычно сдерживая эмоции, но нет-нет да в ужасе прикладывал руку к лицу. Кое-что вовсе оказалось сложновато для его понимания. Не думаю, что он до конца понял, откуда взялся Рэн.

— То есть сейчас вы ломитесь в столицу, я правильно понял? — спросил Арджин, когда я произнёс финальное «и вот мы здесь».

Наша троица угрюмо кивнула.

— Сейчас? — переспросил разведчик.

Видимо, на этот раз он надеялся на другой ответ. Но получил точно такой же, что и раньше.

Сокол откинулся на спинку стула, и какое-то время молчал, докуривая трубку. Остальные сосредоточенно пили, и каждый думал о своём. Наконец Арджин выбил трубку и снова спросил, без особой надежды в голосе:

— Отговаривать бесполезно?

Я помотал головой.

Арджин вздохнул, поставил локти на стол, упёрся лбом в ладони и какое-то время сидел так, о чём-то раздумывая.

— Расклад, прямо скажем, удивительно дерьмовый, — изрёк он, поднимая голову. — Вы сейчас как кабанчики на королевской охоте. Если не пристрелят, так собаками разорвут. Друзей у вас там нет, а врагов — навалом. Из-за войны сейчас все на нервах. Стража реагирует на любого подозрительного хмыря, на любого человека в капюшоне. Соколы рыщут без устали, про Меритари и не говорю. Так что вам проще пойти об стенку убиться, чем соваться в столицу.

— Расскажи чего нового, — проворчал Кир.

— Но так как ты упёртый, как баран, — продолжил Арджин, глядя на меня, — кое-что можно сделать. Один друг у тебя там всё-таки есть, и это я. В город я вас проведу, жильём обеспечу. Будем надеяться, что мы провернём все дела и уйдём быстрее, чем нас найдут.

— То есть ты хочешь с нами? — уточнил я.

— Ну, моё задание, считай, выполнено. Из того, что ты рассказал, я смогу состряпать прекрасный отчёт. Командор очень рад будет узнать, что есть на свете люди, которым Меритари не нравятся больше, чем ему самому.

Я вздохнул.

— Дружище, я тебе очень признателен за порыв, но ты только-только добился относительной безопасности для себя. А со мной про всё это можешь сразу забыть. Так что…

— Так что захлопни-ка рот и пошевели мозгами, — прервал меня Арджин. — «Относительная безопасность» — это, считай, не безопасность вовсе. Это тростинка, которая рано или поздно порвётся. Короне на меня плевать на самом деле, а к Соколам меня взяли, как я уже сказал, только потому что я ценное приобретение. На самом деле моя шея в петле, и как только я стану неудобен, из-под меня вышибут табуретку. Хорошо ещё, если я успею заблаговременно слинять. А если нет? Вот то-то же. Нет никакой безопасности. А раз её нет, то зачем горбатиться на тех, кто может меня в любое время отправить в застенки? Я уж лучше буду рисковать головой за то, что сам считаю правильным.

Он замолк и вылил остатки вина себе в кружку.

— Не поспоришь, — сказал я. — Ну, раз уж ты считаешь наше дело правым, я тебе только рад.

— Любое дело правое, если оно против этих орденских ублюдков, — отчеканил разведчик. — Они мне ещё за Дисса не ответили. Прекрасная у меня жизнь была, Эн. Там, в замке. От Соколов ушёл из-за всей этой политической грязи, не по душе она мне. Только при Старом Маге я получил всё, что хотел. Даже больше. А эти скоты взяли и…

Арджин не закончил и только махнул рукой.

Я не стал разубеждать его в том, что в уничтожении Квисленда виновен Орден. Во-первых, вероятно, Меритари и впрямь были причастны. Во-вторых, и это более важно, мне позарез нужны были союзники. Всё-таки когда кажется, что весь мир против тебя, когда прячешься от всех и вся по захолустьям, хочется видеть, что хотя бы кто-то в тебя верит.

Да и совесть становится на удивление гибкой.


На следующее утро наш увеличившийся отряд спешно покинул место ночёвки. Мы хотели, чтобы уход наш остался незамеченным, поэтому встали затемно и рассвет встречали уже в дороге.

Большинство сумок свалили на спину лошади Арджина, поэтому идти стало легче. Холодный осенний воздух бодрил, заставляя теплее кутаться в одежду. Никто из нас, конечно же, не выспался, поэтому сейчас все кроме пуэри зевали во весь рот.

Разведчик почти сразу после отбытия тихо поинтересовался у меня, что не так с Рэном. Я, в очередной раз удивившись внимательности приятеля, вкратце объяснил ему ситуацию, так как вчера не углублялся в детали.

Арджин не делал страшное лицо, не задавал глупых вопросов и не переспрашивал. Всё-таки пятнадцать лет прослужил Диссу — это вам не тут, что там. С таким опытом если вам рассказывают про божественные вмешательства, порталы и застывшее время, вы это воспринимаете, как должное. В Квисленде даже прислуга знала, что такое множественность миров, а уж разведчик, будучи человеком сообразительным, даже немного разбирался в теории магии.

— Ты уверен, что ему можно доверять? — спросил он, дослушав до конца. — Парень, считай, из другого мира. Кто знает, что у него в голове?

— Если я всё верно понял, он скорее даст себя убить, чем предаст, — успокоил я приятеля.

— Я это вижу несколько иначе, — выгнул шею Арджин. — Похоже, пока ему просто удобно следовать за тобой.

— Значит, когда станет неудобно, он уйдёт, — отрезал я. — Хватит, дружище. Имей хоть немного веры.

Разведчик задумчиво помолчал и пожал плечами.

— Как скажешь.

Ближе к полудню нам навстречу попался небольшой отряд дружинников местного князька. Я уже хотел скрыться в лесу, пока не заметили, но Арджин остановил меня, хитро подмигнув. Конные дружинники быстро окружили нас, недобро разглядывая из открытых шлемов. Их старшой выехал вперёд, задал обычные вопросы про «кто такие?» и «куда путь держите?». Я изо всех сил сдерживался, чтобы не схватиться за оружие. Кир, очевидно, тоже. Арджин неспешно открыл цилиндрический футляр и извлёк оттуда бумагу с печатью Соколов. Старшой впился глазами в пергамент, но, убедившись в подлинности документа, махнул своим молодцам, и дружинники сразу потеряли к нам интерес.

— А с тобой удобно, — сказал я, глядя вслед удаляющейся кавалькаде.

— Это патруль, — сказал Сокол, пряча бумаги обратно в тубус. — Из-за войны стало больше разбойников. А так как войско короны оттянуто на юг, здесь порядок поддерживают местные. Ну и из них так себе охранители, сам понимаешь. Всё равно грабят вовсю.

— Разве по закону военного времени разбой не карается виселицей?

— А толку? Голодающему виселица не страшна. Потанцевать на конце верёвки минутку — это тебе не подыхать неделями от голода. Виселица хороша только тем, что сокращает количество ртов.

Мы двинулись дальше.

— Как, кстати, война идёт?

— Таны недавно захватили Керист, и теперь потрёпанная восточная армия пытается отбросить их назад за Виеру.

— Вот как? Стало быть, всё серьёзно?

— А вы что, ничего не знаете? — разведчик удивлённо обернулся.

— Мы несколько месяцев по горам да по долам шаримся, — буркнул гном. — Откуда нам было новости узнавать?

— Первые бои начались ещё в последний месяц лета. Кто-то вырезал лагерь либрийских дозорных у самой границы с Прибрежьем. После этого и понеслось. Восточная армия, стоявшая наготове, перешла Виеру и заняла Чистое Поле. Не без крови, конечно. Да и ненадолго. Западные таны прислали подкрепления пострадавшим соседям. Наши покатились назад, к границе. Уже в конце первого месяца осени шли бои за Керист, а в начале второго месяца наши отступили, чтобы объединиться с маддонским гарнизоном. Таны попытались закрепить успех и продвинуться дальше, но крепко завязли в боях с егерским полком, который плотно засел в лесах. Так что таны укрепились в Керисте.

Я с тревогой вспомнил об Алонсо. Как бы мой кантернский друг не попал в немилость одной из армий. Хотя, зная его, логичнее было бы предположить, что он вывез всё имущество на следующий же день после нашей последней встречи. Хоть в тот же Кан-Терн.

— Что на восточной границе?

— Король купил преданность нейратских наёмников. «Саблезубые», «Реннские мечи», «Мантикоры», кто-то там ещё, не помню. Получилось больше двух тысяч солдат. Их поставили недалеко от Закатных Врат. Дембрийские бароны, конечно, попробовали их на зуб, но северяне задали им хорошую трёпку, и те утихомирились.

— И после этого, наверное, отправились в сторону Кан-Терна.

— Чёрта с два. Кан заключил союз с янгварами.

— Даже так? — я снова удивился. — Чем же он их купил?

— Понятия не имею, но сомневаться в мудрости нынешнего Кана бы не стал. Он очень талантливый дипломат и политик. Так что и Прибрежью, и Либрии, и Дембри не осталось ничего, кроме как скрипеть зубами и смотреть, как Кан-Терн продолжает торговать и с первыми, и со вторыми, и с третьими.

Я вздохнул, подумав, что это война долго не продлится. Скорее всего, даже враждующие стороны останутся при своём. Так, подерутся, поубивают друг друга и успокоятся на какое-то время. А всё ради чего? Ради того же, ради чего и всегда.


Несколько дней мы шли по дороге, а затем пришлось снова уходить в леса. Начались густонаселённые края, в которых велик был шанс натолкнуться на сильного чародея. От него чудо-бумаги Арджина, понятное дело, не помогли бы. Так что мы продвигались в основном просёлочными дорогами, которые с приходом осени хоть и опустели, но вели более длинными путями.

Так закончился второй месяц осени и наступил третий, который местные не называли иначе как «предзимник». Впрочем, заслуженно. В Квисленде — на южном краю королевства — в это время года обычно было ещё тепло, а вот здесь, на севере, холод уже кусался, и не только по ночам. Листва облетела, зелёными остались только ельники. Над лугами одиноко возвышались зароды, слегка оплывшие от последних в этом году дождей, и дожидались переправки к деревенским сараям. Убранные поля покрывала бледная щетина стерни. Погода почти всё время стояла сырая, туманная, серое небо нависало над душой, словно обозлившись на всех на свете. По ночам землю то и дело сковывали заморозки. Надо ли говорить, что всё это нисколько не способствовало хорошему настроению?

В один из дней мы остановились в холмах, за которыми, по словам Арджина, в нескольких часах ходьбы текла Пая — первый крупный приток Виеры. До столицы оставалось несколько дней, от силы неделя пути. Тот факт, что меня там поджидают Меритари, беспокоил и успокаивал одновременно. Беспокоил, потому что я собирался выступить против целого Ордена. Успокаивал, потому что пока меня не поймали, Лина оставалась ценной заложницей. Всё сводилось к одному из двух: либо я сумею извернуться и вытащить её, либо мы оба погибнем.

То ли из-за погоды, то ли из-за усталости к вечеру у меня разболелась голова. Рэн ушёл на поиски ручья или озерца, чтобы пополнить запасы воды. Кир собирал сушняк для костра. Арджин взялся за готовку ужина. Каждый нашёл себе работу, а я, вконец обнаглев, завалился на походное одеяло. Надеялся прогнать мигрень.

Молчаливая возня товарищей убаюкивала не хуже колыбельной, но пульсирующая боль в висках не давала уснуть. Какое-то время я морщился и скрипел зубами. Потом, намаявшись, наплевал на всё и попытался прогнать боль целительским заклинанием. Эффект от него получился никакой. Тогда я решил запустить усыпляющее плетение, но вовремя вспомнил, что самого себя им усыпить нельзя.

«Да чтоб тебя… — мысленно сплюнул я. — Чародей, ученик Мага! Даже головную боль унять не в состоянии».

А потом до меня дошло, что боль может быть и мнимая.

Раз магия не помогала, оставалось ещё одно средство — медитация. Я лёг поудобнее и, чтобы отвлечься от боли, начал бормотать обычную мантру: «Кромешный мрак ведёт на свет». Сначала текст, как всегда, вязал язык, спотыкался об зубы, скользил щекоткой по губам, но недолго. Вскоре слова и их суть разделились, первые, точно шелуха, осыпались и обратились в бессмысленную череду звуков, тогда как вторая вознеслась и засияла тёплой звездой, парящей в мягкой темноте. Я стал этим мраком и этим светом, поэтому боль, которой негде было больше гнездиться, постепенно ушла.

Как обычно, покой меня слишком расслабил, и медитация перешла в дрёму. Это было неправильно, поскольку цель медитации состояла совсем не в том, чтобы нагнать сон, а чтобы очистить разум во имя чистейшей концентрации. Но мне было всё равно. К тому же совсем уснуть мне так и не удалось: едва сосредоточение рассеялось, в голове снова заметались мысли, одна бредовее другой.

Сначала мне пригрезился усердный стук молотка о наковальню. Приоткрыв один глаз, я убедился, что никакого молотка нет и в помине, а стучит ложка, которой Арджин помешивал варево в котелке. Запахло табаком. Повернувшись набок и сунув ладони под мышки, я подумал, что разведчик, должно быть, решил сварить табачный суп. Язык почти сразу вспомнил табачную горечь, и я поморщился. Табачный суп — это же невкусно. Это даже есть нельзя. Так зачем он его варит?

Окончательно потеряв стройность мыслей, я задумался о том, что повара, готовящие подобные супы, наверное, долго не живут. С таким же успехом можно поджарить полено или сварить кашу из топора. Интересно, каково на вкус жареное полено?

В нос попал новый запах, и я тут же сомкнул глаза, опасаясь увидеть торчащую из котелка аппетитную деревяшку. Однако оказалось, что это Кир подкинул в костёр дров, а потянуло всего-навсего смолой. Смола — это уже лучше. Это уже съедобнее.

Гном бросил рядом свой мешок, и я проснулся. Есть всё-таки хочется. Иначе зачем мне думать о жареных поленьях и кашах из топора? И вообще, с чего я взял, что в котелке — табак?

Я сел и потёр лицо руками, сгоняя дрёму.

— Эн! — окликнул меня пуэри.

Я промычал сквозь ладони нечто невнятное, чего даже сам не понял.

— Тебе нужно взглянуть, — добавил Рэн, подойдя ближе.

— Ты же за водой пошёл. Не нашёл ручья? — мне очень не хотелось подниматься и куда-то идти.

— Нашёл.

— Так в чём дело?

— Сам увидишь.

Тягостно вздохнув, я перевалился на четвереньки, встал и потянулся.

— Ну, веди, показывай.

— Сильно не задерживайтесь, ужин почти готов, — буркнул Арджин, когда мы уже уходили.

Сумерки уже перешли в ту фазу, когда кажутся ночью, но ещё ей не стали. Споткнувшись о торчащий из земли корень, я засветил люмик. Рэн вёл меня в обход одного из холмов и в свете явно не нуждался: под его ногами даже сушняк не хрустел.

Спустившись в сырой лог, мы перепрыгнули поваленное дерево, снова взобрались на склон и пошагали на запад, вдоль очередного вала.

— Вот, смотри.

Мы остановились у ручья, некогда стекавшего с большого пологого холма. Теперь вместо воды по руслу лениво текла чёрная жижа, чуть загустевшая от холода. На поверхности тут и там вспухали и лопались пузыри, обдавая нас непередаваемой вонью — точно все бездомные кошки Либрии сдохли в одном месте.

— Ну и дрянь, — поморщился я, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть всё получше.

Травы рядом с «ручьём» не было. Ни старой, ни свежей. Даже деревья, которые когда-то подкопались корнями к руслу, погибли и начали трухляветь.

— Это не природное, — уверенно заявил Рэн. — Я чувствую. Это какая-то скверна.

— Ну, отрава-то точно, — я подобрал с земли ветку. — И зачем ты меня сюда притащил?

— Ты разбираешься в магии лучше меня, — пожал плечами пуэри. — Вот и скажи мне, что это.

Я ковырнул поверхность жидкости, разглядывая её на свету. За веточкой потянулось нечто похожее на соплю, только тёмное, как патока.

— А пойти вверх по течению не пробовал? — вяло съязвил я. — Понятно же, что это какой-то возврат.

— Понятно, — согласился охотник. — Но ты ведь понимаешь этот мир лучше меня. Вот я и надеялся уловить немного циничной мудрости, которую ты порой изливаешь.

Я глянул ему в глаза, но сарказм, сквозивший в словах пуэри, так и не нарушил спокойствия его лица. Мне оставалось только вздохнуть и первым пойти вверх по склону. На земле виднелись следы — охотник уже ходил туда и нашёл источник заразы. Теперь он хотел посмотреть на мою реакцию. Или что-то доказать.

— Когда начались возвраты? — спросил Рэн.

— Первое упоминание появилось незадолго до Великого Нашествия. Девять тысячелетий тому назад.

— И как думаешь, каким образом открытый мир вдруг оказался замкнутым?

— Без понятия.

— Но ты же понимаешь, что миры не замыкаются сами по себе. Они либо формируются в энергетически замкнутом пространстве, либо нет. Развёрнутые энергетические поля не сворачиваются в кольцо просто так. Кто-то сделал это, Эн.

— Дисс говорил что-то такое, — сказал я, не желая углубляться в тему.

— Отец рассказывал мне, — продолжил Рэн, игнорируя мой тон, — что в теории такое возможно, но это противоестественно. Как вот эта скверна. Он говорил, что при должных знаниях кто-то очень могущественный сможет закрыть мир. Потоки внутри него замкнутся, и он окажется отрезанным от вселенской энергетической сети. Только эффект от этого будет такой же, как если пересадить здоровое дерево в крохотную металлическую коробку. Мир станет неправильным, изменится сам принцип его существования. Нормальный жизненный цикл сам собой прервётся, уступая место постепенному разложению. Мир будет загнивать изнутри, а потом его останки тоже начнут перегнивать. И так до бесконечности. Как по мне такая судьба намного хуже смерти, но… Есть версии, кто и зачем замкнул Нирион?

— Не знаю, Рэн. Но точно могу сказать, что это был не я. На что бы ты не намекал, мне вся эта ситуация с возвратами нравится не больше твоего. Поверь.

Чем выше мы поднимались, тем шире становился поток вязкой жижи. Местами она скапливалась пузырящимися лужами, и дышать рядом с ними становилось уж совсем невозможно. По пути я также заметил несколько трупиков белок и мышей. Они влезли в отраву и не успели уйти от неё даже на десяток саженей.

Рэн ступал за мной тихо и безмолвно. Я чувствовал подступающий голод, но вонь напрочь убивала аппетит. Я надеялся, что смогу поесть после этой прогулки, но поведение пуэри говорило в пользу обратного. А у меня не было даже сил сердиться на него. Была только какая-то болезненная, свинцовая усталость.

Так, в молчании, мы и вышли к источнику скверны.

До вершины холма оставалось с полсотни шагов, и именно здесь нашёл выход ручеёк, который раньше спускался вниз по склону. Теперь же поперёк русла разлеглась здоровенная химера, напоминающая жабу с брюхом на спине. Весу в туше было явно больше сотни пудов. Из туловища росли и упирались в землю когтистые лапы, и на каждой из них имелось разное количество пальцев. Широкий лентообразный язык с хлюпаньем слизывал воду, текущую из-под земли, и отправлял в беззубую пасть. Округлый живот покрывала сетка крупных пор, через которые мутант шумно дышал и потел той самой чёрной слизью, утекающей прочь.

В ней в самом деле не было ничего естественного.

При нашем приближении тварь забеспокоилась, заворочалась, скребанула пару раз когтями землю, но трапезу так и не прервала. Чтобы вскочить и броситься на нас, не могло быть и речи: судя по объеденным растениям, химера не уходила от своей лежанки дальше пяти саженей. Вряд ли она могла хотя бы стоять.

Рэн по-прежнему молчал, явно ожидая моих действий.

— Да уж, гадость, — сплюнул я, обходя тварь на почтительном расстоянии. — Отожралась-то как!

Чудище всхрапнуло и переставило лапы.

— Отойди, моралист, — сказал я Рэну и сам отступил подальше. — Сейчас почищу тут…

В бытность мою чистильщиком магией пользоваться не получалось — потому что работал не один, а простым смертным про мой Дар знать не полагалось. Тем не менее, Дисс научил меня особому плетению, как раз для таких случаев: не самому простому, но работающему только с плотью мутантов.

Хорошо, что теперь меня не сдерживало присутствие посторонних.

Химера вспыхнула, как огромный факел. Зелёное магическое пламя набросилось на неё так же, как обычный огонь набрасывается на сухостой. От боли чудовище захрипело, да так низко, что задрожала земля. Вся туша дёрнулась и сумела отпрыгнуть на полсажени в сторону, но ей это никак не помогло. Над большой пастью открылось ещё две поменьше, и химера заверещала в три голоса — но в них не было естественного страха смерти. Только боль и безумие.

— Надеюсь, эта мерзость не успела попасть в реку или какой-нибудь водоём, — сказал Рэн, глядя на агонию чудища.

— Скорее всего скопилась на дне лога. Тут всё-таки холмы.

Тварь дёргалась из последних сил, но лапы у неё уже сгорели, так что перемещаться она больше не могла. Вопль со временем тоже утих, слышалось лишь шипение сгорающей плоти. А спустя несколько минут на поляне и вовсе остался только толстый слой золы, которую тут же начал подхватывать ветерок.

Я, пошатнувшись, развернулся и побрёл обратно к лагерю. Сил на химеру ушло немало, но слабость навалилась не из-за этого. Просто я подумал про себя, что Рэн прав: Нирион разваливается изнутри, гниёт в собственном соку. Это происходит уже девять тысяч лет, и будет продолжаться ещё невесть сколько. И всё по чьей-то непостижимой воле.

В ночной тесноте мы спустились с холма, снова пошли вдоль гряды, миновали памятное поваленное дерево, и снова пошли в горку. Рэн молчал, очевидно сказав всё, что хотел. Впрочем, слова уже и не требовались. Он задал вопрос, на который у меня не было ответа.

Кто бы ни замкнул Нирион, призвать его к ответу всё равно не удастся. А значит незачем гадать, почему неведомый гигант поступил именно так. Может, Церковь права, и в этом был великий божественный замысел. Может, людские боги замкнули мир, чтобы научить паству нести ответственность за свои поступки. Ведь если бы все знали, откуда берутся возвраты, возможно, кто-то вёл бы себя осторожнее. А может, в замыкании не было никакого смысла, и всё это огромная катастрофическая случайность. Какая разница? Нам не осталось ничего, кроме как смириться с тем, что получилось.

Даже если некто могущественный решил перевоспитать человечество, он жестоко просчитался. Вместо того чтобы одуматься, люди просто… приспособились. Научились жить бок о бок с плодами своей деятельности. Привыкли жить в страхе перед катаклизмами, списали на волю божию детей, которые из-за возвратов рождаются мёртвыми или изувеченными. Перестали обращать внимание на болезни, становящиеся всё тяжелее, всё убийственнее с каждым годом. Привыкли соседствовать с чудовищами, мутирующими, жрущими всё вокруг, отравляющими воду, почву и воздух, с выродками, которые давно стали опаснее самого человека, и которым не хватает лишь разума, чтобы истребить другую разумную жизнь навсегда.

А ведь это лишь вопрос времени. Потому что Рэн прав — мы все здесь гниём заживо, и можно винить в этом того, кто замкнул мир, но сами мы виноваты не меньше. Потому что теперь, когда — не если, а когда! — эти противные самой природе твари поумнеют и переймут несовершенное человеческое мышление, в Нирионе развернётся небывалая бойня. Из каждой пещеры, из-под каждой коряги полезут химеры и покатятся сплошной массой на человеческие города. Элементали, окончательно обезумев, утопят все корабли, обрушат смерчи на заселённые берега, горы превратятся в действующие вулканы, поливая цветущую землю раскалённой лавой. Из Глубин под Тингар хлынет неиссякаемый поток тварей, а во главе их будет грузно переваливаться созданный некромантом Многощуп, который пожрёт прекрасную Укромную долину. Замок Чернотопья распахнёт свои ворота и поглотит Нирион, превращая его в подобие себя, где погибающие люди будут вызывать новые и новые возвраты, замыкая свою смерть в кольцо, и будут гибнуть снова и снова, и уже некому будет остановить эту бесконечную агонию. Останется лишь расплавить весь мир, чтобы он, не дайте Боги, не заразил своей гнилью другие…

Кто бы ни замкнул мир, он обрёк его на гибель, потому что человечество, как выяснилось, не в состоянии спасти свой дом. Оно не в состоянии даже спасти самое себя. Так что, возможно, просчитался не тот, кто замкнул Нирион, а тот, кто создал человека — самое приспосабливающееся существо, неспособное измениться.

У костра нас встретил только Арджин — Кир уже поужинал и завалился спать. Разведчик курил трубку и смотрел в костёр.

— Налетайте, — сказал он, кивнув на дымящийся котелок. — Где были-то?

Рэн молча прошёл к своему месту и лёг, повернувшись лицом к темноте.

— Химера, — отмахнулся я, падая на своё одеяло. — Есть что-то не хочется. Дружище, ложись спать. Я первый подежурю.

Сокол внимательно на меня посмотрел и, вытрясая трубку, сказал:

— Всю ночь не сиди. Завтра переходить Виеру.

— Не вброд же.

— Будешь клевать носом — спихну с парома.

Я улыбнулся и, глядя, как приятель устраивается в лежачем положении, сказал, будто самому себе:

— Договорились.

Глава 15 В полымя

— За такое его точно казнят, — констатировал я после нескольких минут размышлений. — За измену и разглашение государственной тайны.

— Если поймают, — кивнул Кир, лежащий рядом. — Хотя меня больше беспокоит охрана.

— Какая охрана?

— Вот и я о том же! А твой приятель сказал, что она есть!

— Рэн, видишь что-нибудь?

Пуэри приподнялся на локтях и внимательно огляделся.

Мы залегли в двух вёрстах к северу от Лотора, посреди полуголого леса. Холмы мешали хорошему обзору, а подниматься на высоту было слишком рискованно. Пришлось притаиться прямо в куче листвы под раскидистым деревом, вокруг которого возвышались каменные глыбы, добытые дождями из-под земли.

— Всё тихо. Как будто нет никого.

— Может, всё-таки сняли охрану? — предположил я, цепляясь взглядом за каждую мелочь в пейзаже.

— Если охрану сняли, значит прохода больше нет, гений, — проворчал Кир. — Никто не оставит тайный ход в столицу без присмотра, особенно во время войны.

— Арджин сказал, что охранники здесь из Соколов, — сказал Рэн. — Подозреваю, они просто очень хорошо спрятались.

— Как думаете, среди Соколов есть чародеи? — спросил я.

— А что? — насторожился Кир.

Вместо ответа я встал в полный рост и уверенно пошагал туда, где, по словам Арджина, находился вход в тайный тоннель. Рэн, который понял мою задумку, тут же направился следом. Гном только испуганно икнул — видимо, решил, что мы рехнулись, но шум поднимать не стал.

Выйдя на полянку, окружённую несколькими каменюками, мы остановились, чтобы оглядеться. Если здесь и впрямь был какой-то проход, то ничто об этом не говорило. Совершенно ничем не примечательная глушь.

— Вон они, — охотник указал на восток.

Там, в небольшой ложбинке на склоне холма виднелась землянка с окошками для наблюдения за окрестностями. Оттуда, где мы лежали раньше, это место не просматривалось, так что вряд ли наблюдатели нас заметили. А теперь было уже поздно — нас троих надёжно укрывал созданный мной «покров».

В землянке явно кто-то был.

— Значит, ход не завалили, — сказал я и сделал знак Киру, чтобы присоединялся.

— По башке бы тебе настучать за такие выходки, — прошипел гном, подойдя ближе. — А если бы тут ловушки были, м?

— Это вряд ли. Ловушки скорее будут в самом проходе.

— И что, эти ребятки нас совсем не видят?

— Пока действует заклинание, им будет интересно смотреть только в другую сторону. Но лучше всё-таки не наглеть. Давай спрячемся вон за тем камнем.

— А я сильно обнаглею, если пошарю тут на предмет входа в тоннель? — спросил Кир. — Лучше спрятаться внутри.

Я думал ровно секунду.

— Пошарь. Я подержу заклинание. Рэн, пойдём.

Мы с пуэри укрылись в указанном мной месте, а гном остался на полянке. Он бродил туда-сюда, то притопывая ногой, то припадая к земле чуть ли не всем телом. В общем, применял своё обычное гномское шаманство, которое я вообще не понимал, как работает.

— Полдень уже миновал, — заметил пуэри, глядя на небо, — а его всё нет.

— Арджин сказал, что будет здесь, значит будет. Не нагнетай.

— Он сказал, что проходил по этому тоннелю только раз, причём почти двадцать лет назад. Многое могло поменяться за это время. Нам нужен запасной план.

— А я тебе говорю — не нагнетай! Если здесь пройти не получится, тогда и будем думать над альтернативой.

Охотник только пожал плечами.

— Я нашёл, — тихо сказал Кир, присоединяясь к нам. — Там железное кольцо торчит прямо из земли. Под ней — люк, но он не открывается. Видимо, заперт изнутри.

— Значит, ждём Арджина, — подвёл итог я. — Если у него…

Договорить я не успел, потому что неподалёку раздался скрип ржавых петель. Мы дружно высунулись из-за своего укрытия.

Пласт земли на противоположном краю полянки поднялся на пару ладоней. Под ним из темноты отчётливо вырисовывалось бородатое лицо моего давнего приятеля.

— Эй! — громким шёпотом позвал Арджин, пока не заметивший нас. — Вы тут?

Кир звонко клацнул языком, привлекая внимание разведчика.

— С охраной разобрались? — тем же тоном спросил сокол.

— Всё путём, — отозвался я. — А у тебя как?

— Давайте бегом сюда!

Мы трусцой перебежали к люку. Сразу под крышкой брала начало узкая лесенка, которая уходила в глубину на пару саженей. Мы один за другим спустились по ней. Арджин вернулся и снова запер люк, а потом подобрал брошенный на пол тоннеля факел и поманил нас за собой. На нём был грузный доспех и зелёная форма, которую я раньше не видел.

Коридор напоминал штольню — такой же прямой, низкий и грубый. Через равные промежутки потолок подпирали деревянные балки, лежащие на деревянных же столбах. Освещения здесь не только не имелось, но и вообще не было предусмотрено. Всюду висела паутина и пахло сыростью.

— Что сделали с охранниками? — спросил Арджин, не оборачиваясь.

— Ничего, я отвёл им глаза. У тебя как всё прошло?

— На той стороне тоннеля склад, его охраняет обычная стража. Я велел ребятам погулять часок.

— Сверкнул бумажками?

— Лучше. Я оделся офицером, — разведчик сверкнул улыбкой через плечо. — Так на них наехал, что они были рады смениться пораньше. Так, тут осторожно, — он указал на натянутую над полом леску. — Ловушка.

Мы перешагнули препятствие и с опаской посмотрели на несколько брёвен, подвешенных под потолком.

— И много тут таких тайных ходов? — спросил Рэн.

— В столице — шесть. Один ведёт из дворца, и даже я не знаю, где у него второй конец. Сугубо для королевской семьи, все дела. Остальные в разных частях города. Два выходят из внутренней части, где сплошь богатеи живут. Один из района ремесленников. Ещё один из храмовой площади. А по этому мы придём в Благолепье.

— Благолепье?

— Трущобы, — коротко пояснил Арджин.

Идти по тоннелю пришлось долго. Один участок подтопило: пришлось идти по колено в воде. Коридор забирал то влево, то вправо, но в целом сохранял направление. Ещё несколько раз мы обходили ловушки, то перепрыгивая их, то ступая вдоль стенки. Я вслух поразился тому, что Арджин спустя столько лет помнит расположение всех капканов. Тот с видом полного превосходства усмехнулся, а гном возмущённо цокнул языком и сказал:

— Да тут перед каждой ловушкой камень лежит в одном и том же месте. Тоже мне безупречная память.

Улыбка разведчика тут же увяла. Гном, конечно, оказался прав.

В конце концов тоннель вывел нас к массивной стальной двери, сейчас распахнутой настежь.

— Из-за неё и задержался, — сказал сокол. — Новый замок поставили. Пока вскрывал, изматерился весь. Руки уже не те.

Сразу за проёмом находилась глухая комната с очень высоким потолком. Часть стен была такой ветхой, что кладка мало чем отличалась от скалы. Другие секции, напротив, выглядели достаточно новыми. Я догадался, что мы оказались в катакомбах, оставшихся, видимо, ещё со времён Трон-Гарада. Ненужные ответвления заложили, оставив только путь наверх: туда вела верёвочная лестница.

Две сажени вдоль стены, ещё три — по круглой трубе, похожей на колодец, и мы оказались в тёмном сухом помещении, заваленном ящиками и мешками. Арджин тут же добыл из стоящей рядом коробки накидки с капюшонами и бросил нам.

— Надевайте, — прошептал он. — И держитесь позади меня.

Мы повиновались. Разведчик тем временем прокрался к двери и уже собирался её открыть, когда она вдруг распахнулась, и в темноту склада хлынул дневной свет. По ту сторону стоял донельзя удивлённый стражник в таком же доспехе, что и Арджин. На миг все замерли от неожиданности.

Разведчик сбросил оцепенение первым. Он враз оказался рядом с охранником и ударил тому точно в кадык. Мужик захрипел и схватился за горло. Арджин схватил его за шкирку, втащил в проём, повалил и взял бедолагу в удушающий захват. Я тем временем метнулся к двери: за ней оказалось лишь помещение со столом, стулом и двумя шкафами.

— Никого, — сказал я тихо.

Арджин кивнул и коротким движением сломал охраннику шею.

От едва слышного хруста позвонков у меня вдруг заложило уши. Словно оглушённый, я перевёл взгляд на Рэна. Тот смотрел на обмякшее тело стражника так, будто на его глазах снова рушился мир, и снова пуэри не мог с этим ничего поделать. Потом он посмотрел на меня и сказал, не сдерживая злости:

— Это тоже защита от людей?

Я очень хотел что-нибудь ответить, но в голову лезла только банальщина. Оправдания, насмешки и фразы, которым самое то звучать свысока. Если бы я сказал хоть что-то из этого, меня бы стошнило. Поэтому я промолчал.

— Говорил же тебе, не возвращайся сегодня, — сказал разведчик с досадой, переворачивая труп. — Зараза! Кир, помоги, что ли…

Они оттащили тело к колодцу и сбросили его вниз. Тупой стук, донёсшийся снизу, наводил на мысли о падении мешка с мукой, но никак не того, что минуту назад было человеком. Затем Арджин закрыл колодец валявшимися поблизости досками и ветошью.

— Пойдёмте, — сказал разведчик хмуро. — Если задержимся здесь, трупов может стать больше.

Он первым покинул склад. Рэн прошёл мимо меня молча, он выглядел расстроенным, но не настолько, как в прошлый раз. Зато я почему-то чувствовал себя ужасно. Просто-таки отвратительно. Десятки убийств, совершённых ранее, меня не сильно тронули, а теперь одна смерть выбила из колеи. И ведь даже не я убил этого стражника. Так какого же огра мне стало так погано?

Я смутно чувствовал, что ответ на поверхности, но не стоит мне извлекать его на свет. Потому что от него станет ещё хуже.

Следуя этому предчувствию, я подхватил свой мешок и вышел из склада вслед за Киром.

Столица встретила нас пасмурным осенним днём.


Рэн устало опустился в кресло и с удовольствием вытянул ноги. Комната, которую нашёл им Арджин, казалась тесной и мрачной из-за единственного окна на северную сторону, которое к тому же почти всегда держалось занавешенным. В ней не было ничего, что придавало бы ей хоть какой-то характер: невзрачная мебель стояла вдоль голых стен, на столе стояла масляная лампа, а в сундуке обнаружилось топливо для неё да несколько свечей. И всё. Из-за серости и пустоты помещение казалось мёртвым.

Впрочем, временное жильё не так уж угнетало пуэри — после того, что он повидал. Когда они втроём пробирались по дремучим захолустьям, он удивлялся, как люди могут жить в такой грязи и изоляции. Там не было грамотности, а о культуре и говорить не приходилось. Рэн точно знал, что не смог бы так жить — запертым в собственной ограниченности, глядящим на мир сквозь замочную скважину обывательского кругозора. Он видел и слышал слишком много прекрасного, чтобы отказаться от всего этого. Разве можно так жить — видя в небе лишь небо? А люди — жили…

Однако, попав в столицу, Рэн удивился ещё больше. Благолепье оказалось грязнее, чем самый захудалый хутор в три двора — и намного. Притом чем дольше пуэри наблюдал за жителями трущоб, тем сильнее ему казалось, что грязь эта берётся прямиком из самих людских душ. Словно люди не могли или не хотели навести порядок у себя в головах и вместо этого превращали окружающий мир в подобие мира внутреннего. На какое-то время в пуэри даже проснулась брезгливость: он испугался, что может и сам замараться обо всё это «благолепие».

Но потом Рэн вспомнил, что застрял здесь. Что он — не сторонний наблюдатель, а самый что ни на есть участник происходящего. Что отныне вся эта грязь и ограниченность — его мир, и лучше бы ему поскорее с этим смириться. Никому нет дела до последнего пуэри и его богатого духовного багажа — и к лучшему. Нет ничего хорошего в том, чтобы стать объектом пристального внимания человечества. Один Творец знает, во что тебя может превратить это внимание…

После осознания этого факта на душе чуть-чуть полегчало. Вместе с тем и окружающий мрак немного рассеялся — Рэн стал замечать и хорошее, даже в таком месте, как Благолепье. Он понял: здесь, в человечестве, можно жить. Оставалось только придумать способ, как не потерять при этом себя.

Охотник вздохнул и откинул голову на спинку. Взгляд его упал на занавеску. Отодвинув её, Рэн посмотрел вниз, туда, где в лучах яркого, но уже не тёплого солнца сновали люди, оставляя на выпавшем вчера снегу неровные цепочки следов.

«Прятаться у всех на виду, — подумал пуэри. — Чтобы выжить, мне придётся в совершенстве овладеть этим навыком».

Такая перспектива, разумеется, нисколько не прельщала свободолюбивого пуэри, но разве кто-то спрашивал его мнения? Рэн уже научился гнать от себя неприятные мысли: если бы не научился, уже давно отказался бы от надежды. А мысли эти в основном касались будущего. Выходило, что пуэри шёл изо дня в день вслепую, но для него это был единственный способ жить дальше.

Чтобы расслабиться и отвлечься, Рэн закрывал глаза и вспоминал свою жизнь до вторжения людских богов. Память услужливо распахивала перед ним умиротворяющие картины прежнего мира, по которым пуэри проходил точно по сказочным тропинкам, в такие моменты он попросту отбрасывал настоящее и будущее, чтобы искренне порадоваться прошлому. К тому же, это помогало засыпать.

На этот раз удалось лишь задремать — было ещё светло, да и кресло удобностью приближалось к колченогой расшатанной табуретке. А разбудил Рэна щелчок отпираемого замка.

В комнату вошли Энормис и Арджин, один мрачнее другого.

Их обоих было не узнать. Ради маскировки Эн, как и разведчик, отпустил бороду, от чего состарился внешне на добрую дюжину лет. Чтобы немного скрасть рост, чародей одевался паломником, которых в столице было полно из-за храмов со святыми мощами. Они носили длинные балахоны с капюшонами, что, разумеется, тоже играло незваным гостям на руку. Правда, именно паломников пристальнее всего разглядывала стража, но кто из них знал Энормиса в лицо?

Арджин притворялся работником красильной мастерской, и как оказалось, это было его постоянное прикрытие. За ту неделю, что компания провела в столице, Рэн ни разу не видел сокола в чистой одежде: всё какие-то старые фартуки да робы, измазанные в краске. Кроме того, разведчик отлично прикидывался дурачком, в один миг превращаясь из хитрого разведчика в недалёкого жителя трущоб. В образе у него менялись не только речь и повадки, но и будто бы даже цвет глаз.

Кир, чтобы не отставать от остальных, нанялся в строители и теперь что ни день пропадал на площади Святого Иеремея, где его сородичи возводили новую капеллу. Рыжая борода слишком выделялась, так что Арджин добыл для гнома чёрную краску, которая легко смывалась мылом. Хоть копателю и не нравились ежедневные подкрашивания, перспектива лишиться головы ему нравилась ещё меньше, так что он смирился с наименьшим злом.

И только Рэн всю неделю маялся от скуки. Во-первых, кто-то должен был стеречь комнату и поглядывать в окна. Во-вторых, появляться в самом людском из всех городов со светящимся пятном между ключиц и серебряными глазами было слишком рискованно. Даже днём. Даже в нашейнике. Поэтому пуэри оказался надолго предоставлен самому себе и с нетерпением ждал новостей от друзей.

По выражению лица Энормиса он понял, что на этот раз новости не очень хорошие. Чародей скинул балахон, оставил у двери посох. Арджин сел за стол, взял из тарелки сухарь и, хмыкнув, захрустел им.

— Незамеченными проскочить не получится, — Энормис завалился на свою кровать и закрыл глаза предплечьем. — Даже к дверям не подойти.

Рэн потёр лицо, прогоняя сонливость. Мысленно прикинул: Энормис уже шестой день наблюдал за Башней Меритари, отираясь то с одного угла, то с другого. Настроение у него портилось с каждым днём, но только сегодня он, наконец, признал очевидное.

— Что мы в итоге имеем, — сказал Арджин, глядя в пустоту перед собой и продолжая грызть сухари. — Обзор вокруг Башни идеальный. Народу вокруг неё ходит немного. Охрана почти на каждом углу. Я говорил, туда так просто не пролезть.

— А слуги?

— Живут прямо в Башне. Я выследил одного до рынка и там с ним как бы невзначай поговорил. Парень оказался разговорчивый, но по итогу я понял, что изнутри нам никто помогать не станет. Никакого запасного входа в Башню тоже нет, только главный. Там все крупные грузы проверяются магией.

Рэн задумался. Он никогда не продумывал проникновения в стан врага, но изо всех сил напрягал воображение. Если бы понадобилось спасти из Башни кого-то из семьи, как бы он поступил?

— А если использовать отвлекающий манёвр?

— Какой?

— Не знаю, я в этом не силён. Но идея в том, чтобы кто-то посторонний отвлёк внимание охраны, пока остальные проскользнут внутрь.

Арджин помотал головой.

— Башня огромная, а у нас ни планов, ни представления, где искать Лину. Да и там ли она — тоже вопрос…

— Она там, — уверенно сказал Энормис, не меняя позы. — Я чувствую, что она там.

— Как скажешь, — буркнул разведчик и снова повернулся к Рэну. — Я могу придумать сценарий, по которому твой план удастся. Для этого нам понадобятся: подробные планы Башни, информация о точном местонахождении Лины, расписание караулов, карта магических часовых — они там есть, я знаю — потом ещё нужен способ обойти этих часовых… Ничего не забыл? Ах, да! Ещё нужен человек, который согласится добровольно сунуться в Башню и устроить там сцену. На подготовку такой операции уйдут месяцы, если не годы, Рэн. Уж скорее мы проколемся на какой-нибудь ерунде и нас всех повяжут.

Пуэри только с досадой развёл руками — мол, больше идей нет.

— Мы можем пойти подменышами, — вдруг сказал Энормис, глядя в потолок.

Охотник и сокол переглянулись.

— Поясни, — проговорил разведчик.

— Ты сам говорил, что слуги выходят в город. Нам нужно перехватить их, стать ими и вернуться в Башню вместо них.

— Всё ещё мало деталей, дружище.

Энормис резко сел, потёр колени и начал жестикулировать, словно раскладывал нечто по полочкам:

— Слуги выходят за покупками. Мы их быстро перехватываем и тащим в укромное местечко. Берём у них по образцу плоти, с помощью чего я изготовливаю нужные зелья. Это займёт с полчаса, так что времени на ошибки у нас не будет. Пока я готовлю зелья, вы выбиваете из ребят максимум полезной информации. Затем пьём зелья и, грубо говоря, превращаемся в копии этих слуг. Идём к Башне.

— Продолжай, — потребовал Арджин через паузу.

— Зелья действуют не так, как мороки, так что магические проверки ничего не дадут. Если будем вести себя правильно, нас не раскусят. Там уже надо будет плясать от того, что нам скажут слуги. Либо идти туда, где Лина, либо туда, где знают, где Лина. В любом случае, быстренько её вызволяем. Главное при этом не поднять тревогу.

— А выйти как? — спросил Рэн. — Если слуги выйдут второй раз за день, это не будет подозрительно?

— Конечно, будет! — одновременно сказали Энормис и Арджин. Чародей жестом велел не перебивать и продолжил: — Это самое интересное. Кира провести туда в любом случае не получится, зелье просто не сможет превратить его в человека. Так что идём втроём. Я изготовлю три зелья для того, чтобы войти в Башню, и возьму с собой ингредиентов на ещё четыре, чтобы выйти оттуда.

— Дважды за день пить зелья? — поморщился сокол.

— Та ещё отрава, но мы выдержим. Как у слуг у нас будет доступ к кухне. Найдём четырёх чародеев поглупее и проделаем с ними то же, что и со слугами, разве что без расспросов. Магов придётся глушить сразу, чтобы не подняли тревогу. Спрячем их в какой-нибудь глухой кладовке. Я изготовлю четыре зелья, и с ними уже пойдём за Линой. Как только она окажется с нами, «переодеваемся» в чародеев и выходим. Им точно на выходе вопросов не задают. Когда в Башне разберутся, что произошло, мы будем уже за тридевять земель.

В комнате повисла тишина, нарушаемая разве что скрежетом извилин.

— Нагло, — подытожил Арджин. — Так нагло, что может и сработать. Пока что в этом плане много пробелов, но они, вроде, заполняемы. Придётся много импровизировать… Не знаю, Эн, не знаю.

— Это лучшее, что у нас есть, — чародей склонил голову набок. — И подготовки потребует значительно меньше. Уложимся самое большее в неделю. Рецепт зелья я уже знаю, нужно будет только предварительно проверить, как оно подействует на Рэна. Мне кажется, так же, как и на нас.

Пуэри не успел ничего возразить, потому что в дверь постучали. Троица мгновенно повернулась на звук.

— Ужин вам в комнату принести или вниз спуститесь? — приглушённый голос молодой служанки.

Чародей повернулся к Рэну и прошептал:

— Ты заказал?

Пуэри кивнул и громко ответил:

— В комнату, любезная!

За дверью послышались удаляющиеся шаги.

— Где носит нашего гнома? — спросил Арджин, подходя к окну. — Вечереет уже.

— Он обрадуется, что его с собой не берём, — пробурчал Энормис.

— Да, повезло ему, — ещё тише сказал сокол — так, чтобы чародей не услышал.

Словно почувствовав, что говорят о нём, в коридоре затопал гном. Рэн легко различал шаги каждого из спутников: у Энормиса — твёрдые и уверенные, у Кира — частые и пришаркивающие, у Арджина — мягкие, едва слышные. Так что если бы к комнате подошёл кто-то посторонний, пуэри узнал бы об этом первым.

После особого четырёхкратного стука Кир вошёл в комнату и осмотрелся.

— О, все уже тут. У меня ничего нового, — сообщил он и повалился на свой матрас.

— Как строительство?

— Полным ходом. Оказывается, маги принципиально не нанимают гномов для работ в Башне. Хотя у них там ремонт. Привозят каких-то бабоподобных назирских зодчих, а чернорабочих набирают из столичных ремесленников. Расисты, чтоб их предкам век в гробах вращаться.

За дверью послышалась возня. Разведчик открыл дверь и принял из рук служанки большой поднос, уставленный тарелками с гороховым супом и кружками с элем. В неглубокой плошке было налито варенье. Рядом лежала большая круглая булка.

Рэн расплатился со служанкой. Остальные принялись за еду.

— Это ещё что такое? — Кир достал из-под своей тарелки сложенный вдвое листок бумаги.

Арджин встрепенулся:

— Прочти-ка!

Кир развернул записку и какое-то время читал, после чего удивлённо поднял брови:

— Бредятина какая-то. Это тебе, наверное. Тут про краску.

Энормис взял из рук гнома листок и прочёл вслух:

— «Запрошенная вами краска на складе имеется. Кошениль в необходимом количестве отсутствует, можем предоставить только три четверти, оливковая „ремесленная“ в количестве семнадцати четвертей, зелёная в количестве одной четверти, требуется разбавить, охра около семи четвертей. Индиго около одиннадцати четвертей, но уже загустевшая, употребить в покраску в течение одного дня. Зав. складом Куница».

Сокол вдруг поднялся и задумчиво прошёлся по комнате из угла в угол.

— Ты чего? — Кир посмотрел на него как на припадочного.

— Это какой-то шифр, — пояснил Энормис. — Что тут сказано, дружище?

— Не спеши меня благодарить, но будь к этому готов, — сказал Арджин, вернувшись за стол. — Куница — это мой старый друг, бывший офицер Соколов. Сейчас у него свой отряд чистильщиков. Я сегодня оставил ему шифрованное сообщение у секретаря, спросил, знает ли он как проникнуть в Башню. А это, — он ткнул в записку, — утвердительный ответ и приглашение на встречу.

— Где и когда? — быстро спросил чародей.

— Ремесленная улица, семнадцатый дом, подвал. Сегодня за час до полуночи Куница будет ждать нас там. Прежде, чем войти, нужно семь раз ударить в дверь. Но тут говорится, что ответа на мой вопрос у него нет, но есть кое-что похожее.

— Ему можно доверять?

— Ему — можно. Он разошёлся с Соколами, на дух не переносит Меритари. Да и не в курсе он, зачем мне эти знания.

— Надо идти, — сказал Энормис, пристально оглядывая друзей. — Предварительно придумав, что мы ему скажем.

— Куница — очень прозорливый человек. Дока в своём деле. Ему лучше врать как можно меньше.

— Тогда говорить будешь ты.


В назначенный час мы стояли через дорогу от указанного адреса. Кира оставили дома, чтобы не создавать толпы и не привлекать лишнего внимания. Я хотел оставить и Рэна тоже, но тот заявил, что вдоволь насиделся без дела. Мои увещевания не возымели эффекта. Пришлось уступить.

На улице уже давно стемнело. Окна домов давали очень мало света, а фонари зажигались через один в целях экономии. Все лавки закрылись, дневная толчея рассосалась как не бывало. Мало кто осмеливался ходить по городу в столь поздний час. Люди просто разбредались по домам: припозднившиеся рабочие, пьяницы, уличные девки — все спешили скорее оказаться за надёжными стенами, будь то собственный дом, ночлежка или бордель. Лихой народ исподволь высматривал, за чей бы счёт поживиться перед сном. И все, все без исключения горожане старались держаться на свету.

Даже хорошо вооружённые стражники, группками по двое-трое завершающие вечерний обход, старались лишний раз не останавливаться. Сейчас их можно было не опасаться — солдаты редко смотрели на шатающихся по улицам людей. Их взгляды привлекали пустые подворотни и переулки, которые с наступлением темноты становились опаснее толпы головорезов. Уж кто-кто, а эти ребята знали, что после заката не стоит бродить по улицам, поэтому спешили поскорее пробежать зону патруля, дабы не нарваться на лишние проблемы. Почему?

Потому что существовал так называемый список «без вести пропавших», который вела городская канцелярия. Люди там оседали в виде строк: «вышел оттуда-то и тогда-то, о пропаже заявил такой-то». Каждый житель столицы боялся оказаться в этом списке, и всё же тот пополнялся каждое утро. В хороший день одним именем. В плохой — десятками. Этих «пропавших» давно никто не искал: все знали, что в городе хватает тварей, которые не прочь полакомиться человечиной.

Днём они редко объявляются — молодые химеры не очень-то любят свет — но вот ночью вылазят в поисках пропитания. В огромном городе за день накапливается достаточно возвратной энергии, чтобы породить десяток-другой таких тварей. А уж места для житья им здесь и вовсе сколько угодно: канализация, древние катакомбы, на которых стоит город, грязные тёмные подвалы — любое из этих мест запросто может превратиться в гнездовище.

На химер то и дело объявляли облавы, созывали народ в дружины, но поутру стража всё равно находила чьи-нибудь останки. Если человеческие, верхнее имя из списка «без вести пропавших» вычёркивалось. Если имена в списке кончались, то останки заносили в другой список, «неопознанных жертв». Вот такая вот борьба с возвратами в славной столице Либрии.

Химере всё равно, что жрать — растения, животных, людей — лишь бы живое. Благодаря этому, как ни странно, они помимо очевидного вреда приносили и пользу — сомнительную, конечно, но всё же. Например, в Лоторе не было бездомных. Ни людей, ни животных. Даже крысы множились медленнее обычного. На улицах по ночам тоже царило относительное спокойствие. Погибали самые глупые либо самые невезучие — чем не естественный отбор? А иногда, когда наплыв тварей становился слишком сильным, горожане сплочались против общей беды. Их эгоизм временно притухал, массовое сознание одерживало верх, и количество возвратов значительно уменьшалось. Жаль только, что всё это было временно. Стоило горожанам ощутить себя в относительной безопасности, как они снова начинали творить, что хотят — и выродки возвращались.

Впрочем, Лотор не единственный город с подобными проблемами. Просто он самый большой и, как следствие, самый энергетически загаженный. Поэтому именно здесь процветают службы Чистильщиков. Число профессиональных борцов с чудовищами в столице достигало полутора сотен. Для сравнения: в их керистской квартире, где я некогда работал, даже двадцати бойцов не набиралось. Там просто больше не требовалось. Да и, насколько я мог представить, приключений у тамошних чистильщиков было намного меньше, чем у здешних. Даже в бытность свою чистильщиком я частенько слышал что-то типа: «в столице вывели новую формулу горючей жидкости от химер» или «изобрели трёхчелюстной капкан».

Исходя из того же опыта могу сказать, работа чистильщиков — самая неблагодарная работа, независимо от места. Хотя бы потому что им в самый же первый день рассказывают, что такое возвраты и откуда они берутся. Даже если новобранец пришёл лишь благодаря налёту героизма, покрывающего профессию борца с выродками, после осознания истины любой энтузиазм, любое рвение из них вылетает навсегда. Они быстро понимают: чистильщик — это тот же уборщик отхожих ям. Разница лишь в смертельной опасности и том, что отходы нематериальные. Грязная работёнка, которую кто-то должен делать. И если ты не охотник на возвратных тварей, то ты их добыча. Вот почему чистильщики чаще погибают на работе, чем уходят со службы. У них и семей-то зачастую нет, потому что семьянин не так смел и безрассуден, как холостяк. А без смелости и куража охотник на химер, как ни странно, долго не протянет.

Платят им неплохо — особенно частные клиенты — но много ли можно потратить из могилы? Это если она ещё будет, могила. Так что чистильщикам нет дела до богатств. Они живут сегодняшним днём. Это для них единственный способ существования, ведь трудно строить планы, не зная, переживёшь ли ты очередной день — как на одной сплошной бесконечной войне. А раз ты не загадываешь наперёд, то вряд ли тебе доведётся увидеть свет в конце тоннеля. Те, кто думает иначе — наивные, мечтательные — быстро гибнут. Выживают или бесстрашные, или бесчувственные. Иногда одно и вовсе подразумевает другое.

К добру или к худу, нам как раз предстояло встретиться с одним из таких людей.

На часовой башне ещё не пробили одиннадцать раз, так что мы ждали на скамейке под фонарём. На ремесленной улице почти каждый дом имел свою вывеску: мастера сами торговали тем, что производили. Над семнадцатым домом висела выцветшая покосившаяся табличка без надписи. Арджин пояснил, что там раньше было написано «склад», но вот что там хранилось, вряд ли кому-то удавалось выяснить.

— Лет двадцать назад здесь была квартира Соколов, — сказал он, — но её прикрыли ещё при мне. Надпись закрасили, а внутри посадили тугоухого старика, который толком не мог ответить ни на один вопрос. Дед давно помер, а здание оказалось заброшенным. Куница, наверное, выкупил его — место-то хорошее, удобное.

На башне ударили в колокол.

— Пора, — сказал разведчик и вытряс недокуренную трубку.

Наша троица поднялась и нырнула в переулок, обходя дом с тыльной стороны. Тут обнаружились дверцы подвала, со временем вросшие в землю, но по-прежнему запертые на замок.

— Нам точно сюда? — засомневался Рэн, оглядываясь по сторонам.

— Сюда, сюда, — Арджин извлёк из потайного кармана набор отмычек. — Куница знает, что замок — не проблема.

Взломав простенький механизм, он дёрнул на себя створки. Под ними оказалась лестница, круто уходящая под здание. В самом низу обнаружилась ещё одна дверь — добротная, обитая железом, явно новая.

— Тишина, — шикнул сокол и стукнул семь раз через равные промежутки времени.

Спустя несколько долгих мгновений дверь дрогнула, послышался щелчок ключа, лязг засова, ударившегося об ограничитель, а потом всё снова стихло. Разведчик уверенно толкнул дверь.

Небольшая комнатка. В середине — стол и два пустующих стула, над ними фонарь столь же яркий, сколь плотны тени у стен. Идеальное место для засады.

Мы вошли и остановились, оглядываясь. Всего за пару секунд воздух загустел от напряжения, но потом справа, из темноты, раздался чуть охрипший голос:

— Кхе-кхе, дружище, тебя не узнать.

Я тотчас обернулся: из тени, едва заметно улыбаясь, вышел невысокий человек, крепкий, с густой шевелюрой и пышными усами. Если бы не рост и отсутствие бороды, его вполне можно было принять за гнома. Подбородок мужчины украшал длинный тонкий шрам.

Арджин, завидев незнакомца, шагнул ему навстречу, и они с чувством пожали друг другу предплечья.

— Приму за комплимент, — сокол занял один из стульев. Куница сел напротив, смерив нас с Рэном подозрительным взглядом. Я ответил ему тем же.

— Ты постарел, — сказал Арджин, чуть улыбнувшись.

— Кхе, да и ты не первой свежести. Теперь, небось, не можешь уже свинью пополам разрубить? — на лице чистильщика улыбались только глаза.

Разведчик усмехнулся и только махнул рукой.

Я встал там же, где прежде стоял Куница, и прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. Рэн принял точно такую же позу у двери.

— Рад, что ты дожил до этого дня, — сказал чистильщик, глядя на Арджина. — Ну и создал же ты себе ситуацию, кхе-кхе.

— Ты, как всегда, обо всём в курсе.

— Знание — не наказание. Так что вам понадобилось в Башне?

Мы с Арджином переглянулись, я кивнул.

— Нужно кое-кого там навестить, — тон сокола стал деловым. — В казематах.

— Кхе… То есть вы хотите избавить кого-то от излишнего гостеприимства Ордена. Так? Ну, тогда я смогу тебе помочь, наверное. А по старой дружбе даже подробности выспрашивать не стану — так оно всем лучше будет. В общем, своих людей в Башне у меня нет. Но есть один, кхм, сомнительный способ проникнуть туда. Если рисковать не боитесь, конечно. Как-то так.

Бывший сокол замолчал, выжидательно переводя взгляд с Арджина на меня и обратно. Он уже сообразил, кто здесь принимает решения.

— Мы внимательно слушаем, — сказал я.

— Значит так, — Куница сцепил пальцы в замок. — Магики глубоко вкопались в землю под своей башней. У них там настоящие, кхм, лабиринты, многоярусные. В прошлом году мои ребята проводили чистку в Верхнем Городе, спустились в канализацию, чтобы разорить гнездо трупоедов. Почти всех перебили, вожак сбежал. Они преследовали его до самых катакомб. Спустились туда саженей на двадцать вниз, загнали тварь в тупик и там порешили. Давай возвращаться, а тут раз — коридорчик, чистенький такой, да ещё и упирается в запертую магическим замком дверь. Как раз где-то под Башней. Огляделись ребятки хорошенько, нашли много интересного. Похоже, наши балахонистые друзья нет-нет да спускаются в катакомбы, ловят обитающих там выродков и волокут к себе. Зачем не знаю, но догадываюсь. Мои ребятки, не будь дураки, взяли и путь до этой странной двери вешками обозначили. Правда, с прошлого года так глубоко никто из наших не ходил — уж больно много работы было на улицах. Но вешки, думаю, никуда не делись. Вот, кхе, как-то так.

Мы втроём снова переглянулись.

— Нам это подходит, — ответил за всех Рэн.

Куница посмотрел на него чуть внимательнее, чем обычно, и изрёк:

— Какой-то он странный у вас.

— Он издалека, — махнул рукой Арджин.

— Как скажешь, — пожал плечами чистильщик. — Что я, значит, имею вам предложить. Организовать новую чистку в Верхнем Городе — не проблема. Богатеи, кхе, хоть и без удовольствия, но платят нам за спокойные ночи. На это уйдёт дня три-четыре. Снаряжу пяток людей. Вас сколько будет?

— Четверо.

— Итого, девять. Как говаривал покойный командор, толпа народу. Кхм… Ничего. Форму и снаряжение выдам.

— Отлично.

— Доведут вас до той двери. Дальше сами. Ждать тоже никто не будет. Про вешки вам расскажут, это не тайна королевского клозета. Если в Башне всё нормально пройдёт, по ним выйдете. Как-то так. Подходит?

Я мысленно сравнил этот план с собственным. Моя задумка хоть и вышла изящной, по сравнению с планом Куницы она выглядела бесшабашной до беспомощности. Нам предлагали просто войти, забрать Лину и выйти. Всё, что нужно — пробиться через выродков в катакомбах, взломать магический замок и не поднять тревогу в Башне. Ну разве не подарок?

— А достать три красных балахона получится? — уточнил я.

— Хоть десять. Так как?

— Вполне.

— На том и порешим, — сказал Куница, вставая со стула. — Записку с информацией пришлю так же, туда же. Вы меня не видели, я вас не знаю.

— Само собой.

Чистильщик открыл было рот, чтобы ещё раз сказать своё «как-то так», но осёкся и только махнул рукой.

— Счастливо, дружище, — Арджин на прощание хлопнул его по плечу. — И спасибо за понимание.

— Да не за что, не за что, — пробормотал Куница, выходя в маленькую неприметную дверцу, которую я прежде не заметил. — Как будто я что-то особенное сделал, кхе-кхе…

Едва мы снова оказались на улице, разведчик закрыл дверцы подвала и снова запер на замок.

— Спасибо, — сказал я, глядя Арджину в глаза.

Тот кивнул и сказал:

— Согласись, два зелья за день — это был бы перебор.

— За неимением лучшего я бы на это пошёл, ты же знаешь.

— Знаю, знаю…

Возвращались мы через пустые переулки, прислушиваясь к каждому шороху. Молчали. Все обдумывали новый план, я прикидывал, что потребуется взять с собой и где всё это достать, воображал возможные ситуации, готовил козыри на тот или иной случай. В уме всё складывалось неплохо, перспективы обнадёживали, так что я воспрянул духом и целиком погрузился в мысленную работу.

Опомнился только у входа в ночлежку. Окно нашей комнаты, выходящее на лицевую сторону здания, едва заметно светилось — Кир ждал нашего возвращения. Все остальные постояльцы будто бы спали, время подходило к полуночи, и на нашей улице воцарилась тишина, нарушаемая лишь редкими вскриками ночных птиц. С неба медленно опускались редкие снежинки.

Мы поднялись на второй этаж. Кир открыл дверь ещё до того, как я успел постучать.

— Ну, как? — нетерпеливо выпалил он.

Я в ответ лишь усмехнулся.

— Вижу, успешно, — осклабился гном. — Ну, задери вас черти, рассказывайте!

Пока Арджин пересказывал наш разговор с Куницей, я выпотрошил свою сумку и задумчиво уставился на её содержимое, разложенное на столе. «Докупать придётся прилично». Рэн отошёл к окну, через щель в занавесках наблюдая за усиливающимся снегопадом. Разведчик закончил рассказ и закурил трубку, расположившись в единственном кресле. Кир задумчиво теребил крашеную бороду.

— Значит, канализация, — наконец констатировал гном. — Я почему-то даже не сомневался, что нам опять придётся лезть в дерьмо. У нас по-другому не бывает.

— Таков наш удел, — задумчиво отозвался я.

— Кадар! — гном возвёл очи горе. — Прости меня, если по прибытии в Тор я буду слишком сильно вонять! Так сложился мой нелегкий земной путь!

Арджин, услыхав такой поворот темы, поперхнулся дымом. Я ещё раз усмехнулся, сортируя имеющийся инвентарь.

И только моё настроение поднялось, а в голове сложился вполне детальный план действий, как всё полетело в Бездну.

Рэн отпрыгнул от окна, на ходу прошептав на орумфаберском:

— Проклятье!

От этого сердце моё сразу же ухнуло вниз.

— Что стряслось?

Пуэри ткнул пальцем в занавески:

— Проблемы.

Я одним скачком оказался рядом с ним и осторожно выглянул на улицу.

Там, смыкая кольцо вокруг нашей ночлежки, медленно приближалась цепь одетых в красное фигур.

— Твою мать! — вскрикнул я, повторяя движение Рэна. — Меритари!

Копатель разразился тирадой, сплошь состоящей из гномских ругательств. Сокол бросился к окну.

— У нас несколько минут, — я спешно собирал сумку. — Они только готовятся, но скоро пойдут в атаку. Выйти нам уже не дадут. Хотя…

Я замер, не донеся руку до стола. Мой разум в невероятных темпах просчитывал дальнейшие действия. Как там говорят — кто не рискует, тот рискует ещё больше?

Мои друзья тоже собирались, так быстро, как только могли. Слушал меня, похоже, только Рэн. Он и спросил, не дождавшись окончания фразы:

— Что «хотя»?

Вместо ответа я снова бросился к окну, на этот раз глядя в другую сторону, вдоль стены нашего здания. Там, совсем близко, торчал угол одноэтажной постройки.

— Кир, дай свой виртулит! — выпалил я.

У Арджина глаза на лоб полезли, он потрясённо пробормотал: «у вас есть виртулиты?!», а Кир настороженно спросил:

— Зачем это?

— Давай! — рявкнул я, теряя терпение. — Нет времени объяснять!

Копатель полез в потайной карман. Он недобро на меня смотрел и бормотал что-то про возврат, но я плевать хотел. Как только красный камень перекочевал ко мне в ладонь, я добавил к нему свой, синий виртулит, и замер, морщась от мысли о том, что собираюсь сделать.

— Чего это ты удумал? — всё больше тревожился гном.

Собравшись с духом, я выхватил нож и аккуратно надрезал ладонь рядом с большим пальцем — сначала на одной руке, потом на другой. Не обращая внимания на боль, затолкал под кожу оба камня. Тут же наложил витамагическое заклинание: порезы затянулись, не оставив даже шрамов. Бугорки в основании больших пальцев были едва заметны — если не знать, что там виртулиты, их можно было принять за сходящие мозоли.

Спутники, замерев, наблюдали за действом. Рэн — в замешательстве, Арджин — в ужасе, Кир — в гневе.

— Совсем рехнулся?! — прошипел гном. — Ты что творишь?

— Слушайте внимательно, дважды повторять и разжёвывать некогда, — зачастил я. — Сейчас вы возьмёте все наши вещи. Рэн, держи мои клинки. Не потеряй их, — пуэри хмуро кивнул. — Мы разделимся. Я отвлеку Меритари, а вы…

— Точно рехнулся! Тебя же…

— Заткнись и слушай! — заорал я, прерывая копателя. Наверное, я был страшен, потому что он тотчас послушался. — Я отвлеку их, а вы уйдёте по крышам. Меня они будут брать живьём, это точно. За вами гнаться вряд ли станут, для них главное — я. Будете действовать по плану Куницы. Виртулиты — это козырь в моём рукаве, с ними я смогу выбраться. Не перебивать! Сомневаться в моих словах нельзя, понятно? Не сейчас. Если я не выберусь за эти три дня, вам придётся вытаскивать нас обоих. Только постарайтесь не опаздывать — меня там пытать будут скорее всего. Всё ясно?

— Нет, — отозвался Рэн. — Как мы попадём на соседнюю крышу, не привлекая внимания?

— Пошли, — скомандовал я.

Коридор пустовал. Меритари должны были вот-вот появиться, поэтому я бегом направился к противоположному от входа концу коридора. Там, к счастью, имелось окно. Я сильно толкнул раму, выламывая наружную задвижку, и в открытую створку увидел крышу другого дома.

— Как только начнётся представление, выпрыгнете отсюда и скроетесь. Арджин, поведёшь ты. Найдите укрытие понадёжнее этого.

— Найдём — кивнул разведчик. — Но ты уверен, что всё сложится именно так?

— Одной уверенности мало. Я просто сделаю так, чтобы план удался, и при этом не умру. Другого исхода быть не может. Всё, удачи, — и я в последний раз оглянул друзей.

На их лицах читалась мрачная решимость.

— Это тебе удачи, — неожиданно спокойно сказал гном.

Развернувшись, я пошагал к выходу.

«Об этой ночи горожане будут помнить до-о-олго».


Адепт седьмой ступени торопливо поднимался по лестнице. Именно ему выпала сомнительная честь наблюдать за коридором, поэтому он сильно нервничал — меритариту вовсе не улыбалось оказаться на острие атаки. Особенно после рассказов о пограничном отряде, поголовно истреблённом этим треклятым квислендским изгоем…

Не успев подняться до конца, адепт увидел, как на него надвигается долговязая фигура, и тут же вскинул перед собой магический щит со словами:

— Именем Ордена приказываю тебе сдаться! Мы повсюду, тебе уже не уйти!

Фигура даже не дёрнулась — изгой шёл на адепта как ни в чём не бывало.

— Стоять! Или я атакую! — уже намного менее уверенно выкрикнул меритарит.

— А ну с дороги, щегол. Или я тебя размажу.

Адепт начал сплетать магическую ловчую сеть, но не успел: в грудь ему ударила твёрдая, как латный кулак, волна. Воздух со свистом вылетел из лёгких, затрещали рёбра, меритарита отшвырнуло вместе со щитом, словно тростинку. Мгновение спустя незадачливый чародей со всего маху ударился о стену — и потерял сознание.

На первом этаже стояли ещё двое: смелые, жадные до драки близнецы в красном. Они услышали сначала грохот, а затем тяжёлые шаги, заставляющие хлипкую лестницу стонать. Взгляды их были прикованы к выходу из лестничного пролёта. Тёмный силуэт вылетел оттуда быстро, но братья оказались быстрее: они скольцевали силу для оглушающего заклинания и попали им точно в цель. У их ног распласталось тело — ушедший вверх по лестнице адепт седьмой ступени.

Вдруг у пролёта мелькнула тень, и братья снова ударили, но заклятие ушло в стену. Не понимая, куда целиться, братья начали озираться в полутёмном зале, они так и не заметили, как тень зашла им в спину. Их головы со стуком столкнулись, а сознания одновременно погасли.

Четвертый маг, опытный охотник на ведьм и инквизитор, как раз стоял перед дверью в ночлежку и собирался войти, когда его смело с ног мощным взрывом. Чародей отлетел на противоположную сторону улицы и даже не успел вступить в бой, оставшись лежать под сорванной с петель дверью.

Воздух на грязной Малюжной улочке тотчас затрещал от возводимых магических щитов, а поверх этого шума раздался властный голос главного ловца ведьм и колдунов:

— Приготовились!

Из облака дыма, окутавшего дверной проём ночлежки, вышагнула высокая фигура — ученик квислендского изгоя собственной персоной. В его руках горел демонический фиолетовый огонь.

— Ну что, это всё?! — крикнул колдун, и пламя с его пальцев потекло на брусчатку, оплавляя её. — Дилетанты! Криворукие неумехи!

Он вышел уже почти на середину улицы, когда на него обрушилась слаженная атака сил Ордена. Магия Меритари устремилась к отступнику ливнем зелёных игл, стремясь дотянуться до кожи, глаз, чтобы обездвижить, смести сопротивление — но без толку. Квислендский изгой вскинул руку, мгновенно соткав вязкий туманный купол, и в этом куполе заклинание Ордена засело, как стрела в дереве.

«Он что, неуязвим?» — в испуге подумал один из адептов при виде столь уверенного отпора.

А отступник уже второй рукой раскручивал перед собой огненную воронку. Вокруг него на десяток шагов было пусто — отчего-то никто не спешил вступать с ним в рукопашную.

— Убожества! — проорал чародей и забросил огненную воронку в туман.

Когда тот взорвался, зелёные иглы хлестнули во все стороны: бились стёкла, крошился камень, несколько адептов повалилось наземь, не успев защититься — их поразило собственное парализующее заклятие.

И вдруг отступник упал на одно колено, а из носа у него брызнула кровь. Увидев слабину врага, меритариты воспрянули духом, но изгой, случайно показав свою уязвимость, вовсе взбесился. Он вытер нос рукавом, сплюнул под ноги красным и взревел, точно сотня демонов. От этого крика не только маги Ордена, но и оказавшиеся неподалёку горожане вжали голову в плечи. Отступник же, отражая одиночные атаки, на глазах обрастал чешуёй и увеличивался в размерах, из его плеч выросла ещё одна голова, а руки и ноги обратились в мощные лапы с длинными острыми когтями.

Не веря своим глазам, адепты Ордена атаковали снова и снова — парализующими, оглушающими, усыпляющими плетениями, но призрачный щит отступника отражал их все. Спустя всего несколько секунд посреди улицы стояло чудовище высотой с трёхэтажный дом, всё покрытое толстой чешуёй, хвостатое, двухголовое, каждая из голов носила по костистой короне, а в широких безгубых пастях поблескивали плотные ряды игл-зубов. Эта неправильная, небывалая химера вдохнула полной грудью и обрушила на щиты атакующих два ярких пламенных потока прямо из зевов.

Грязная трущобная улица превратилась в поле битвы. И тем эта битва была хуже других, что в ней столкнулись не столько люди, сколько магические силы. Слепая мощь, которую так щедро разбрасывали сражающиеся, крошила стёкла, рамы, ограды и хрупкие постройки. Особо сильные удары корёжили даже брусчатку. На самой обычной улице города кипел небывалый магический бой, и всё живое — даже прячущиеся в темноте химеры — спешило убраться оттуда подобру-поздорову.

Спустя пару минут магического хаоса в щит чудовища ударил очередной луч света, призрачное поле вдруг вытянулось и исчезло. Следующий удар подхватил и проволок его по дороге, ударив в деревянный угол ближайшего дома. Отступник попытался встать, но его тут же ударило новой силовой волной. Изгой совсем по-человечески вскрикнул и после нового удара об стену обмяк. В довершение его фигуру окутало плотное сизое облако — и всё тут же стихло.

Уцелевшие маги Ордена переводили дух, внимательно наблюдая за рассеивающимся усыпляющим облаком. Самые смелые подошли ближе, чтобы осветить поверженного врага. Тот снова выглядел как человек, хоть и значительно хуже прежнего: лицо разбито, правая рука вывернута под неестественным углом, волосы сильно обгорели. Да и одежда теперь больше напоминала лохмотья.

Над телом склонился пожилой Волшебник с рябым лицом.

— Живой ещё, — резюмировал он. — Давайте в Башню его, да побыстрее. Жеверр, головой отвечаешь за доставку. И следи, чтобы не сдох. Если что, сдохнешь следом. Подельничков его нашли?

— Ищут, — ответил другой чародей, с крючковатым носом и холёной бородкой. — Советник, могу я доложить о поимке колдуна Архимагу?

Названный советником усмехнулся, стрельнув глазом в подчинённого, и покачал головой.

— Нет, Бардо, у тебя шанс уже был. Ты его прошляпил. Я поймал эту тварюгу, я и доложу. Ты лучше займись-ка поиском беглецов. Как найдёшь — на второй ярус их. Если найдёшь, конечно…

Худощавый Бардо отчётливо скрипнул зубами, но пререкаться не посмел и удалился выполнять приказ. Советник посмотрел ему вслед, а потом снова перевёл взгляд на добычу.

— Наконец-то с квислендским шабашем разобрались. Знать бы ещё, зачем они замок разнесли…


Голоса. Не знаю, слышал я их, или мой воспалённый разум их выдумал. Мир слился в мутную кляксу, а голоса гудели, заставляя эту муть дрожать, и мешали сосредоточиться на чём бы то ни было.

Было трудно дышать, хотелось пить, но ни один мускул не повиновался. Даже веки то открывались, то закрывались сами по себе. О том, чтобы подняться не было и речи — я не чувствовал тела, а боль словно заняла всё сущее, разбрызгалась по воздуху, по холодному твёрдому полу, на котором я лежал, по запахам, звукам и даже по свету, иногда обжигавшему глаза. Порой сознание возвращалось ко мне: я ощущал гнилостный запах и слышал равномерный стук, доносящийся откуда-то неподалёку. Потом всё смазывалось и снова растворялось во тьме.

То и дело перед глазами всплывали образы то Лины, то Дисса, то некроманта Муалима, державшего в руках наточенный до блеска серп. Временами всё заполнялось светом, и мне становилось так дурно, что даже вездесущая боль куда-то проваливалась вместе с остальными чувствами, и приходила блаженная не-жизнь.

Когда же я начал приходить в себя, но ещё не успел нырнуть в новый океан боли, появилась Она. Словно из ниоткуда приблизилась, коснулась моего лба ледяной рукой — и я ненадолго снова обрёл способность мыслить.

— Здравствуй, безымянный.

— Здравствуй, Малика.

— Мы встретились снова, — девушка в сером платье улыбалась мне.

— Как ты и говорила, — проговорил я. — Я всё ещё не могу пойти с тобой.

— Для этого трудно найти время, — Малика заглянула мне в глаза с нежностью, словно лучшему своему любовнику. — Но рано или поздно оно найдётся.

— То есть?

— Ты сам придёшь, когда настанет пора.

— Тогда зачем ты здесь? — растерялся я.

— Чтобы ты не забывал обо мне, — снова улыбнулась девушка и тряхнула волосами.

— Кто ты? — спросил я в недоумении, но Малика лишь весело, мелодично засмеялась и растворилась в мутнеющем зеркале уходящего видения.


Меня разбудила правая рука, которую простреливало болью от каждого вдоха. Эта боль казалась знакомой, привычной, и именно она сообщила мне, что я жив, а не барахтаюсь остаточной энергией в верхних слоях Эфира.

Окружающие холод и сырость также говорили в пользу того, что моё выступление на сцене жизни ещё не окончено — по крайней мере, пока. Руки были стянуты за спиной, тело затекло от долгого лежания в одной позе. Больших трудов мне стоило повернуться так, чтобы кровь снова разошлась по конечностям. Ещё больше усилий потребовалось, чтобы не закричать от боли в правом плече. Словно сустав напрочь раскрошился — такие примерно были ощущения.

Как только онемение чуть отступило, я сел, простонав сквозь зубы ругательство. Лицо опухло так, что один глаз заплыл и не видел вовсе. Язык прошёлся по губам — разбиты, но зубы на месте. Первый же глубокий вдох известил меня о сломанном нижнем ребре, а может и двух. Ноги — по какой-то нелепой случайности, не иначе — остались целы.

Разумеется, меня бросили в каземат. Два шага в длину и полтора в ширину — шкаф, а не камера. Потолок лишь немногим выше моего роста. Три грубых стены и прочная стальная решётка, сквозь которую руку-то до конца не высунешь. Снаружи — коридор, откуда на меня падал свет тусклого магического огонька. Решёток наподобие моей в этом коридоре было много — я не мог разглядеть, где он кончается.

«Вот скоты, — подумал я с досадой. — Бросили как обычную шваль. Даже особой камеры не удостоили».

Не успел я как следует отойти от онемения, как меня начал бить озноб. И неудивительно, потому что раздели меня до самых портков, а подземелье никто и не думал отапливать. Вывихнутое плечо — а после осмотра я не сомневался, что это был именно вывих — напротив, горело. Хотелось сделать уже хоть что-нибудь, лишь бы согреться и избавиться от боли.

После боя, а точнее концерта, который я устроил для Меритари, сил у меня не оставалось даже на люмик. Теперь же я чувствовал, что какое-то количество энергии вернулось ко мне — значит, прошло немало времени. Я тут же попытался сплести обезболивающее заклинание, но ничего не вышло. Зато стену, к которой я прислонился, озарила тусклая вспышка.

«Понятно. Кандалы с жёлтым виртулитом».

С третьей попытки мне удалось встать. О колдовстве можно было забыть — камень глотал всю нестабильную энергию вокруг себя. Оставалось согреваться традиционными способами.

Я хотел попрыгать на месте, но при первом же прыжке ударился головой о потолок. Плечу это тоже не понравилось, от двойной вспышки боли я зашипел и вернулся в сидячее положение.

В камере напротив послышалось шевеление. Сначала я подумал, что там копошатся крысы, но потом услышал кашель.

«Значит, я тут не один. Если повезёт, этот заключённый видел, как меня бросили сюда».

— Эй, дружище! — позвал я негромко. — Живой?

Ответом мне была тихая ругань на незнакомом, но понятном языке.

— Тебя за что сюда? — я продолжал настаивать на диалоге.

В камере снова закашлялись, завозились, и к решётке прислонилось худое лицо молодого парня с тёмными глазами и рыхлым носом. Я разглядывал лицо, лицо разглядывало меня. Что-то в нём было не так, но мне некогда было в этом разбираться.

— Не твоё дело, — вымолвил парень на чистом Локуэле и с интересом спросил: — А ты что, отступник что ли?

— Он самый. Как узнал?

— Ну, у меня обычные кандалы, — он позвенел цепями, — а у тебя с виртулитом. Значит, маг.

— Верно, — выдохнул я и поморщился. — Давно меня притащили?

— Не знаю. Солнца отсюда не видно. Давненько, может, сутки.

— Где мы?

Парень усмехнулся, и в глазах его мелькнул странный огонёк:

— В казематах, сам что, не видишь? Под Башней Меритари.

— Отлично, — сказал я. — Это я по адресу.

Мой собеседник ничуть не удивился такому повороту и ещё раз усмехнулся. Он вообще пребывал в подозрительно хорошем настроении. И чем больше я на него смотрел, тем больше настораживался от его вида. Уж слишком чистый и непобитый. Даже подбородок гладко выбрит.

«Неужто Меритари бросили сюда своего, чтобы вытянуть из меня какую-нибудь информацию? Ну что ж, пусть попробуют».

— Да ты не переживай, ты тут ненадолго, — сказал парень. — В этих камерах дольше недели не сидят. Обычно три-четыре дня — и на костёр.

— Откуда знаешь?

— Застал твоего предшественника.

— А сам-то давно сидишь?

— Не шибко.

— Не очень-то ты обеспокоен, — заметил я.

Узник вздохнул и отстранился от решётки, скрывшись из виду.

— А меня они не смогут убить.

— Почему это? В огне не горишь?

— Угу. И в воде не тону. Я бессмертный.

Я засмеялся его шутке и зашипел, потому что снова прихватило бок.

— В отличие от тебя, — добавил мой невидимый собеседник. — Тебя тут боятся. Слышал, ты устроил им хорошую трёпку. Так что тебя наверняка скоро прикончат. Вон, послушай, уже кто-то идёт.

В коридоре раздались шаги. Быстрые, уверенные, чёткие. Хозяйские.

Я вздохнул и прикрыл глаз. Истощение давало о себе знать — захотелось спать.

Посетитель остановился перед моей решеткой и замер. Никто меня не окликал, не открывал замок и вообще ничего не происходило. Заинтригованный, я снова открыл глаз.

В коридоре стоял невысокий человек в балахоне из хорошего материала, с непропорционально большой головой, высоким лбом и маленьким носом. Я с некоторым трудом, но узнал его — это был Вернон Фельедер, бывший ученик Литессы Фиораны, нынешний архимаг Ордена. До этого мне удалось увидеть его лишь один раз, но эта физиономия хорошо мне запомнилась.

Немало удивившись посещению такой важной персоны, я приготовился к чему-то необычному.

Всё оказалось ещё необычнее.

Увидев, что я в сознании, Архимаг задал только один вопрос:

— Где Дисс? — тихий, чуть осипший голос.

— Погиб, — ответил я.

Архимаг никак не отреагировал. Он постоял несколько секунд, словно пытаясь понять, вру ли я, а потом развернулся и ушёл. Вряд ли он смог прочесть по месиву, в которое его прихвостни превратили моё лицо, хоть какие-то эмоции.

Я хмыкнул архимагу вслед. Не знаю, зачем — наверное, чтобы хоть как-то его уязвить. Но он, по всей видимости, не услышал — эхо его шагов вскоре стихло. Мне оставалось только повернуться поудобнее и надеяться, что усталость окажется сильнее боли и холода.

Тело просило отдыха, мысли стали обрываться — резерв сил, пущенный в ход после пробуждения, исчерпался. Я несколько минут подбирал позу, в которой травмы бы не чувствовались так сильно, и наконец нашёл её: вжавшись в угол, склонив голову на грудь. Как только мои глаза закрылись, всё на свете сразу перестало быть важным.


Очнулся снова в промозглом полумраке, и снова без малейшего представления, сколько часов провёл в забытьи. Усталость, свалившая меня, никуда не делась, а только ослабила хватку — на время, чтобы дать мне возможность ещё раз полюбоваться на свою клетку.

Подржавевшие железные пруты словно насмехались надо мной: для меня, чародея и тренированного воина, они — смешная преграда, но не теперь. Магические кандалы и травмы превратили меня в самого обычного узника, жалкого в своей беспомощности. От этого сохранять присутствие духа становилось всё сложнее. Очень хотелось увидеть солнечный свет, хотя бы ненадолго. Главным желанием было уже не столько выбраться, сколько просто согреться и вправить плечо. Страх и отчаяние точно стервятники вились над моей головой, выжидали, когда я дам слабину, чтобы накинуться и добить. Но пока ещё я был им не по зубам — уверенность, что так глупо я не умру, не покидала меня ни на мгновение.

И чтобы уж вовсе не давать мрачным мыслям шанса, я решил отвлечь себя действием.

— Эй, — позвал я.

— Что? — раздался голос из темноты соседней камеры.

— Как думаешь, насколько мы глубоко под землёй?

— Тебя не это должно сейчас беспокоить.

— А что же?

— То, как ты собираешься осуществлять свой план.

— А у меня есть план? — усмехнулся я.

— Ну, как-то же ты собираешься выбираться из камеры, искать девчонку и вместе с ней сматываться отсюда.

Мне сразу стало не до смеха. Первой мыслью было: «Это меритарит, и он меня провоцирует». Но потом здравый смысл подсказал — нет, будь он подосланным меритаритом, он не стал бы так нагло выдавать себя. Однако если это не провокация Ордена, то встаёт вопрос — откуда мой товарищ по несчастью знает о Лине?

— Ты кто такой? — спросил я, разом растеряв всю вежливость.

— Я же говорил. Я — Бессмертный, — ответил парень из темноты.

— И что это значит?

— Значит, что я не могу умереть.

«Понятно, прямыми вопросами от него правды не добиться, — подумал я. — Нужно действовать иначе».

— Если ты не чародей, какого лешего ты делаешь в камере смертников?

— Это я тоже говорил. Не твоё дело, — парень усмехнулся. — Не переживай, я тебе скорее друг, чем враг.

— Где только не встретишь друзей, однако.

— Что тут скажешь — жизнь умеет удивлять!

По сравнению с прошлым разговором этот тип намного больше хамил, и потому нравился мне всё меньше. Я что, проспал что-то важное?

— Так, — твёрдо сказал я. — Выкладывай, откуда меня знаешь. Хватит юлить.

— Не сейчас.

— Сейчас!

— К тебе сейчас придут, так что не сейчас.

— Чего?! — не понял я, но уже через пару мгновений увидел перед своей камерой нового человека.

Он словно соткался из воздуха — мгновенно, без каких-либо признаков эфирного перехода.

— Вы, Меритари, совсем охренели уже! — с перепугу ляпнул я. — Стучаться надо!

Человек словно меня не услышал. Вопреки моему предположению он не носил красного — вся его одежда была серая и не отличалась изысканностью, хоть и выглядела опрятно. Причислить незнакомца к Ордену было нельзя хотя бы потому, что в нём не было присущего меритаритам лоска и заносчивости. На первый взгляд этот человек вообще не производил никакого впечатления. Он был обычен с ног до головы, не выделялся ни ростом, ни одеждой, ни позой. Но потом я разглядел его глаза — беззрачковые буркалы — и от одного их вида меня взяла оторопь.

В первые же мгновения я понял — случай подкинул мне очень интересную встречу.

Белоглазый разглядывал меня, я — его. Внутри зашевелилось что-то нехорошее. Чутьё подсказывало, что передо мной человек, который сам себя создал. Он знал, кем хочет стать, и стал им в точности — ведь недаром вся эта серая одежда, заурядная внешность и потусторонний взгляд. Эта способность к тотальному самоконтролю пугала, хоть и была всего лишь моим домыслом. Но на этом заканчивались даже домыслы — больше я не смог прочесть по своему визави ничего. Судя по пристальному взгляду, незнакомец что-то обо мне знал — и я терпеливо ждал от него действий, любых, чтобы эта странная встреча стала хоть чуть-чуть понятнее.

Однако прежде, чем он заговорил, прошла целая вечность молчания.

— Так вот ты какой, ученик Мага, — бесцветно сказал он. — Переживать, видимо, не стоило.

— Уж какой есть, — отозвался я как можно равнодушнее. — А ты-то кто такой?

Белоглазый не ответил. Ему, похоже, было наплевать, отвечу я, не отвечу или прямо сейчас скопычусь. Такое хамство я терпеть не собирался, так что продолжил беседу словно бы с самим собой:

— Никто не называл моего учителя Магом. Нет, он, конечно, им и был, но ни одна чародейская душонка его почему-то так не называла. Всё больше «изгоем» или «ренегатом», или «колдуном». Хотя никто его ниоткуда не изгонял. Да и никогда он не был в стане Ордена, чтобы зваться ренегатом… Но это ведь не главное, правда? Главное — дать врагу обидную кличку. А Орден ведёт такую политику, что все, кто к нему не присоединяется — враг. И раз уж прогнуть Мага под себя они не смогли, так хоть полили грязью — лаяли на него с безопасного расстояния обидными кличками… Вот только плевать он хотел, как его называют. И правильно. Пускай себе пёс брешет, раз на большее смелости не хватает.

— Я был с ним знаком, — уронил человек в сером, не сводя с меня застывшего взгляда. — Недолго. Действительно, прозвища его мало волновали.

— Что-то сомневаюсь, что вы были добрыми приятелями.

— Нет, не были. Он был камнем, а я — сапогом. И у меня хватило смелости убрать его с дороги.

Я вскипел буквально за секунду.

— Это ты сравнял Квисленд? — прорычал я, через боль дёрнувшись вперёд.

— Пришлось, — пожал плечами белоглазый.

Борясь с желанием вскочить и хотя бы плюнуть в его равнодушное лицо, я выдавил сквозь зубы:

— Зачем?

— Даже если бы я захотел ответить, — человек в сером, кажется, впервые за разговор моргнул, — тебе этого не понять. Я существую в иной реальности, мои действия и побуждения лежат в иных плоскостях. Силы, с которыми я имею дело, не укладываются в человеческое понимание мира. Твой учитель не захотел встать на мою сторону, а занял противоположную. Я смёл его. Это всё, что тебе нужно знать.

— Это было глупо с твоей стороны.

На лице белоглазого появилась полуулыбка — неискренняя, будто вынужденная.

— Это просто бравада, Энормис, и ты выглядишь жалко, угрожая мне. С уходом Дисса все карты легли ко мне в руки. Я предполагал, что ты, как его ученик, тоже можешь доставить неприятности, но ошибся. Ты ничего не знаешь. Учитель не доверил тебе главного знания, ключевого для понимания ситуации. И, как я вижу, сил у тебя тоже катастрофически недостаёт для полноценного сопротивления. И никогда не будет доставать.

Я молчал. Человек в сером, сделав паузу, добавил:

— Ты уже сдался. Покорно пришёл в расставленную для тебя ловушку. С тобой даже играть неинтересно. Твой учитель был крупной фигурой, поэтому я попытался склонить его на свою сторону. А ты даже не пешка. И мне, конечно, не враг.

Я мерзко улыбнулся и буквально почувствовал, что выгляжу сейчас в точности как Отражение, только побитое.

— Интересно, зачем ты тогда вообще тратишь на меня время, — усмехнулся я. — Отводишь душу? Хочешь меня сломить?

— Ты и так сломлен, — безразлично ответил белоглазый. — А что до траты времени, то я считаю этот разговор продуктивным. Я прояснил для себя кое-что. И раз ненависти к тебе я не испытываю, то просто объясняю, почему не имеет смысла ненавидеть меня. Ты никогда ничего не сможешь с этим поделать.

— Сколько гонора, — усмехнулся я и наклонился к решётке, насколько позволяла боль в боку. — Лучше убей меня сейчас, чтобы наверняка. Потому что иначе я до тебя доберусь. Так или иначе, рано или поздно. Плевать мне, кем ты меня считаешь, хоть пешкой, хоть пустым местом. Мне есть, за что с тебя спросить, и ты уж поверь, я достаточно целеустремлённый, чтобы вынуть из тебя душу.

— Как скажешь, — вздохнул белоглазый. — Если хочешь тратить на это свои последние часы, ненавидь, угрожай, строй планы мести. Но учти, что у всего Ордена давно руки чесались до тебя добраться. Так что теперь они отведут душу, а потом избавятся от тебя. Так что если хочется — злись на меня. С меня не убудет.

— Я не умру, — сказал я с вызовом.

— И почему же?

— Я бессмертный.

Не знаю, что сподвигло меня повторить слова сидящего в камере напротив паренька. Это было очень глупо, по-детски, и не тянуло даже на адекватный ответ. Наверное, это во мне заговорила безысходность, от моего плачевного положения, от зыбкости шанса на спасение и от того, что мои предыдущие слова не возымели эффекта.

Вот только лицо моего врага вдруг перестало быть равнодушным. Готов поклясться, что всего на секунду, но я увидел в его жутких глазах испуг. И это было лучшее, что я видел за последние месяцы.

Натянутая улыбка снова скривила губы человека в сером, и он, покачав головой, сказал:

— Как несерьёзно. Я даже не ожидал. Браво.

— При следующей встрече удивлю тебя ещё больше, обещаю, — сообщил я с учтивой улыбкой.

Белоглазый улыбнулся ещё чуть шире, кивнул и исчез, как не бывало.

В камере напротив раздался тихий смешок.

— Круто ты с ним, — сказал парень. — Я бы на его месте испугался.

— Заткнись, — бросил я.

— Так держать.

Я не стал отвечать. Мне нужно было хорошенько обдумать всё случившееся.

Начиная с того, кто вообще этот белоглазый и откуда взялся. Кто такой Бессмертный. Откуда он знал, что человек в сером заявится через несколько мгновений у самой моей камеры. Почему белоглазый испугался его имени, хотя тот сидел прямо за его спиной. Он что, не знал, кого держат в подвластных ему казематах? А вот ещё интересный момент: архимаг спрашивал меня о Диссе, в то время как его хозяин (кем ещё он может быть?) заявил, что это он уничтожил Квисленд. Как это вышло?

Всё это никак не срасталось у меня в голове. Была только гора вопросов, под которой меня погребло. Как ни грустно, человек в сером оказался прав — у меня действительно недоставало информации. Зато одно я теперь знал точно: что белоглазый — мой враг, и я не смогу спокойно жить, пока не выполню данное ему обещание. Ох уж он мне ответит…

«Это всё лирика, — прервал я себя. — Можно ломать голову над необъяснимым, а можно заняться чем-то более полезным. Например, придумать план побега. Пора бы уже. Если белоглазый не соврал, времени у меня осталось не так уж много. Кир, Рэн и Арджин, судя по всему, успешно скрылись. Это значит, что они войдут в катакомбы примерно через двое суток. Хорошо, если палачи не явятся за мной раньше. Чего бы этакого придумать…»

Я погрузился в решение этой задачи и бился над ней несколько часов, пока усталость снова не подмяла меня под себя. Увы, ничего из того, что я придумал, не гарантировало успеха даже близко.

Наверное, именно поэтому забытье накрыло меня бархатной чернотой, в которой я словно бы задыхался, а над самым ухом звучал спокойный голос белоглазого, который произносил непрерывно, точно мантру:

«Ты уже сломлен».


Проснулся я от того, что Бессмертный в своей камере тихо пел какую-то песню. Слов было не слышно, улавливался лишь рваный, живой ритм, совсем не сочетавшийся с атмосферой казематов.

Я сел, стараясь сосредоточиться на том, что знаю об этом месте. Как ни странно, ужасный сон принёс мне если не отдых, то некую ясность в голове — мысли уже не так зависели от боли и меньше путались.

Итак, за всё время пребывания в камере я не слышал других узников, кроме себя и соседа. Если учесть, что Бессмертный оказался в камере непонятно как, то меня, скорее всего, попросту изолировали в этом крыле темницы. Спертый воздух нёс в себе сладковатый запах разложения, словно в одной из камер гнил труп. В отдалении иногда слышалась возня и крысиный писк. Выходило, что где-то неподалёку есть жилое помещение или склад.

Дальше, к моей боеспособности. Опухоль на лице уменьшилась, заплывший глаз чуть приоткрылся. Плечо по-прежнему болело, но вправить его самостоятельно я не мог. Браслеты с топазовым виртулитом перехватывали предплечья и держали крепко, так что протащить руки вперёд не представлялось возможным. Это очень бесило, поскольку за двое суток со стянутыми за спиной руками я почти перестал их чувствовать. Размять их как следует не представлялось возможным, и онемение в случае чего могло помешать мне драться.

Перспектива складывалась не очень, но кое-какие придумки у меня всё же имелись. Я вертел их так и эдак, стараясь использовать максимум из того, что имел. Так прошло несколько часов.

Дрожать от холода уже вошло в привычку. Очень хотелось есть, а ещё больше — пить, но никто не собирался переводить пищу на смертников, поэтому оставалось лишь облизывать пересохшие губы, слушая, как за одной из стен капает вода. Временами эти приглушённые всплески буквально сводили с ума, я пытался отвлечься, но мучимое жаждой тело не позволяло мыслям уходить в другое русло. В казематах было достаточно влажно, чтобы на холодных стенах оседали мутные капли, я попытался слизать их высохшим языком, но напиться, понятное дело, не смог.

Бессмертный большинство времени сидел тихо, не шевелясь, лишь изредка до меня доносились позвякивания цепей и вздохи, иногда он что-то бормотал или напевал. Он больше не пытался заговорить со мной и вообще вроде бы забыл о моем присутствии. Это сбивало меня с толку, ведь он наверняка знал меня, знал мои планы и вообще был не так прост, как мне показалось вначале. Чёрт знает почему, но мне стало казаться, будто он играет в моей жизни важную роль, а я по какому-то досадному упущению узнал об этом только сейчас.

Время не то летело, не то ползло со скоростью улитки. Меня не отпускала мысль, что моя девочка совсем рядом, сидит в этой проклятой темнице уже не первый месяц, а я по-прежнему её не вызволил. Где-то в городе мои друзья готовились к обещанной Куницей чистке, чтобы вытянуть меня из мной же выкопанной ямы. Не раз я задумывался и о том, что не стоило мне вовлекать их во всё это, ведь они ради меня рисковали собственными жизнями. Они давно могли бы разойтись кто куда: Кир — в подгорные чертоги, Арджин — продолжить службу, а Рэн — уйти странствовать, искать выживших соплеменников. Но несмотря на это они собирались — наверное — сунуться за мной в казематы Меритари. И, говоря откровенно, без их помощи у меня практически не было шансов.

Я ворочался так и эдак в своей крохотной камере, чтобы разогнать кровь по жилам. По телу бродила предательская слабость, но я всё же поприседал и даже попробовал выбить решетку ногой, только куда там! Даже в лучшей форме мне не удалось бы вывернуть эти толстенные прутья из каменной кладки. Тут требовался хороший таран. Другое дело, если замок откроют…

Я как раз сел на пол после весьма болезненной разминки, когда в коридоре раздались шаги и на стенах заплясали отблески магического огонька. Сначала я подумал, что это, наверное, пришли за Бессмертным (его время как раз должно было подходить к концу), но вскоре убедился, что посетитель снова явился по мою душу.

Перед решёткой остановился невысокий сгорбленный человечек с жиденькой бородёнкой, сморщенным лицом, но богато одетый, его сопровождал верзила явно бандитской наружности, со шрамом на шее и глубоко посаженными глазами. Над головой у богатого порхал тусклый люмик. Тюремщик (я понял это по связке ключей, оттягивающей его пояс) держал в руках металлическую миску и смотрел на богатого, изредка кидая в мою сторону недружелюбные взгляды.

Сгорбленный маг кивнул, глядя на меня, и верзила просунул миску с похлёбкой в щель между полом и решеткой.

Я внимательно посмотрел на тарелку с едой, неимоверным усилием воли задавив в себе желание немедленно накинуться на пищу, и поднял взгляд на чародея.

— Ешьте, не стесняйтесь, — вежливо сказал Меритари и сделал знак тюремщику, чтобы тот оставил нас. Тот отвесил неловкий поклон и удалился.

Видя, что пленник не желает притрагиваться к угощению, чародей (имеющий ранг Волшебника, судя по нашивке) потерянно скользнул взглядом вниз и заговорил, нервно перебирая в руках чётки:

— Собственно, я имею честь говорить от лица Совета Ордена. Сегодня вечером будет решаться вопрос о возможности привлечения тебя как консультанта по вопросам блокирующих плетений… Эм-м-м… И, собственно… от этого, как ты понимаешь, будет зависеть твоя дальнейшая судьба… Вот. Отсюда, собственно, возникает вопрос… готов ли ты пойти навстречу такому предложению, если тебе будет обещана жизнь?

Чародей волновался. Не от страха и не от нетерпения — так волнуются люди, которые борются за свою идею. Привлечь меня как консультанта, видимо, его инициатива, но Совету она вряд ли по душе. Понятно, почему. Изгой — он и есть изгой, и содержать такого в Башне значит рисковать. Но каким-то образом этому меритариту удалось убедить остальных дать мне шанс. Если он и впрямь руководствовался желанием учиться, то это весьма похвально.

Впрочем, меня мало беспокоили его мотивы. Я наблюдал за порхающим над его головой огоньком и прикидывал расстояние. Выходило около двух саженей. Он пользовался магией в двух саженях от меня, а топазовый виртулит в моих оковах не поглощал её. Вот это действительно полезное знание.

Вместо ответа я на коленях подполз к решетке и, наплевав на стоящего передо мной члена Совета Меритари, ткнулся лицом в миску. Раз он явился с подобной просьбой, можно не опасаться — еда не отравлена.

Суп уже остыл, но показался мне в тот момент и без того очень вкусным и сытным. Если вы никогда не пробовали есть совсем без рук, могу вас уверить — это очень неудобно, но после двухсуточной голодовки неудобства чудесным образом испаряются. Не переставая чавкать и хлюпать, как свинья в корыте, я поднял глаза. Люмик всё ещё светился. А ведь осталось около полутора саженей, не больше.

Чародей молчал и прятал глаза, ожидая, пока я доем. Покончив с похлебкой, я откинулся назад и пнул миску пяткой. Та с жалобным звоном вылетела обратно в коридор.

— Вы хотите, чтобы я научил вас, — констатировал я.

— Да-да! — оживился Волшебник. — Я внимательно ознакомился с отчётами адептов, которым довелось вступить с тобой в магическое противостояние. И… эм-м-м… это впечатляет. Твои знания могли бы пригодиться нам. Собственно, это многое бы для нас упростило.

— И насколько это удлинит мою жизнь?

— Это и будет решаться сегодня на совете, — чародей развёл руками. — Собственно, от тебя сейчас требуется только согласие на сотрудничество. Если Совет решит, что ты будешь полезен, тебя переведут в другое… эм-м-м… помещение, намного более удобное. Если будет принято противоположное решение, из тебя попытаются вытянуть нужные знания раскалёнными клещами. Я понимаю, что это не лучший выход, так что хотел бы этого избежать и найти… хм-м… другие варианты.

Он старался быть деликатным и в то же время говорил открыто. Я же про себя думал, что ничего у него не выйдет. Он наивный учёный. Такие не плетут интриги и не грезят властью. Возможно, он — один из немногих, кто старается вернуть былое величие людской магии, какой она была во времена Трон-Гарада, руководствуясь не тщеславием, не жаждой могущества, а чем-то другим. Чем-то бо̀льшим. Это мне в нём нравилось, но у него не было шансов. Его голос утонет на совете среди более практичных голосов. Тех, которые за раскалённые клещи.

Так что мне не оставалось ничего, кроме как сказать ему правду.

— Если бы вы хотели учиться, — сказал я, — вы бы не вылавливали тех, кого называете отступниками, и не сжигали бы их в холодном пламени. Вы не истребляли бы некромантов и самоучек, опираясь на закостенелую «правильность» вашей магии. Вам не нужны знания, вам нужна власть. Поэтому вы допустили деградацию Дара и нисколько не беспокоитесь, видя, как магия хиреет, и год от года становится всё примитивнее и практичнее. Слишком сильно ваш Орден был занят подковёрными играми. В погоне за властью вы превратили высокое Искусство в фарс, в костыль, и используете великий Дар только как грубый инструмент. А самое печальное, что вам кажется, будто всё так и должно быть. Так что нет тут никаких вариантов. Мне нечему вас учить.

Советник терпеливо выслушал мою речь, по ходу становясь всё грустнее. На него жалко было смотреть — этот человек не привык упираться или давать сдачи. Скорее всего, он и в бою-то ни разу не участвовал. А возразить ему, видимо, было нечего.

На этот раз мои слова попали точно в цель, а я представил вдруг, как над ними смеялся бы любой другой Меритари, более приземлённый и практичный. Они думают, что мои знания сделают их магию ещё разрушительнее, ждут, что я вручу им более прочный и тяжёлый мелкоскоп, чтобы им можно было не только походя забивать гвозди, но ещё и колоть дрова. Им и в голову не приходит, что предназначение магии заключается вовсе не в том, чтобы пользоваться ей как грубой силой.

Потоптавшись ещё какое-то время, советник ушёл.

«Наверное, он рассчитывал, что я захочу купить себе жизнь любой ценой. Что ж, надеюсь, мой отказ наведёт его на какие-нибудь полезные мысли».

— Любой другой на твоём месте ухватился бы за эту соломинку, — сказал Бессмертный из темноты.

— Значит я — не любой другой, — ответил я, поднимаясь на колени.

Встреча с чародеем наполнила меня жаждой действия. Теперь я ясно понял, что нужно делать.

Я подполз к решётке и внимательно её осмотрел. Прутья толстые, плотно сплавлены, не погнутся и не сломаются. Дверные петли снаружи. Сверху решётка упирается в балку — не поддеть.

— Потому-то я и здесь, — сказал парень, странно вздохнув.

Занятый другим делом, я не уловил ни малейшей логической связи между его нахождением в камере смертника и моём отказе советнику. Переспрашивать не стал — слишком увлёкся изучением коридора.

Полторы сажени в ширину, сажень в высоту. Каменный пол, каменные стены, каменный потолок. Освещён слабо. Сухой.

— Я бы согласился, хотя бы чтоб потянуть время, — продолжал мой сосед по камере. — К завтрашнему дню твои друзья могут и не успеть.

Я застыл на месте. Он и про это знает. Да какого же?..

— Я понял, — сказал я, ногами измеряя расстояние от решётки до противоположной стены. — Ты — моя галлюцинация, поэтому всё про меня знаешь.

Улыбающееся лицо Бессмертного появилось на свету:

— Такое твоё объяснение происходящего?

— Больше никакое не подходит, если только ты не читаешь мои мысли.

— Увы, ты ошибаешься в обоих случаях. Всё намного сложнее.

— Так просвети меня наконец, — сказал я, упираясь ногой в стену и прикидывая силу толчка.

Зря они не связали мне ноги. Большая ошибка.

Узник помолчал какое-то время, а потом устало ответил:

— Ладно. Раз ты уже готовишься к побегу, думаю, я могу тебе рассказать. Всё равно бежать придётся вместе.

— Неужели?

Я вернулся к решётке и принялся за осмотр замка. Массивный, открывается большим ключом. Под ним — столь же прочный засов.

— Без меня у тебя ничего не выйдет, — усмехнулся парень. — Так вот. Существует Сила, заинтересованная в том, чтобы ты выжил. Я… э-э-э… служу ей. И на этот раз меня отправили сюда, дабы помочь тебе выбраться. Это рискованно, не скрою, но ты всё равно сейчас не поймёшь, чем рискует мой господин.

— Что же твой господин не воспрепятствовал моему пленению?

— Ты всё равно бы сюда попал. Ты же спасаешь девчонку.

Я хмыкнул и пожал здоровым плечом. Действительно, не поспоришь. Откуда вот только они всё это знают?

— Я так понял, Меритари и не подозревают, что ты тут сидишь, — высказал я одну из догадок.

— Тут ты прав.

— Это означает, что они вообще как сила для тебя угрозы не представляют. Зачем же ты кандалы нацепил?

Бессмертный снова улыбнулся:

— Хотел познакомиться в независимой обстановке. Но зря ты думаешь, что они не способны мне помешать. Убить-то они меня не могут, но вот задержать — вполне. Если наш побег не удастся, я снова окажусь здесь, только уже действительно в качестве узника. Вечного, надо полагать, — добавил он с сожалением.

Изучив всё, что хотел, я уселся на своё привычное уже место.

— Не нужна мне ничья помощь. Ещё в долгу у кого-то непонятного останусь. Нет, сиди лучше тут, я сам.

Разумеется, я ни на волосок ему не поверил.

Бессмертный пристально смотрел на меня.

— Зря ты не воспринимаешь всерьёз мои слова. Но ничего, скоро передумаешь.

Сказав это, узник снова скрылся в темноте, звякнув цепями.


Кульминация моего пребывания в застенках Ордена близилась, нервы были натянуты точно струны на лютне, но мне всё же удалось немного подремать. Снилась какая-то муть, совершенно не запомнившаяся. Все мои мысли занимал просчёт возможных вариантов, цепочек действий и тому подобное. Поэтому первым делом после пробуждения я ещё раз всё отрепетировал.

Похлёбка, которой меня столь щедро угостил учёный меритарит, однозначно пошла впрок — силы немного восстановились, жажда мучила уже не так сильно, да и есть не так уж хотелось. Бок перестал болеть — должно быть, отёк спал. «Ну, теперь повоюем», — подумал я со вздохом.

Бессмертный молчал и вообще не издавал ни звука. Не знай я о его присутствии, подумал бы, что вокруг никого нет.

— Эй, — позвал я, чтобы убедиться.

— Что?

— Анекдот расскажи, что ли.

Бессмертный от души захохотал, и эхо его голоса разлетелось по всему коридору.

— Вся жизнь — сплошной анекдот, — изрёк он, появившись на свету. — Кому как не тебе это знать.

— Ага, — я сел и поморщился от боли в плече. — Животики надорвёшь.

— А что, нет? — искренне удивился Бессмертный. — Тебе вот, здоровенному детине, восемь лет от роду. Ты бьёшься головой о потолок, в то время как твой жизненный опыт пешком под стол ходит. Не смешно, что ли? Тогда слушай дальше! Ты считаешь, что раз никогда не был ребёнком, то у тебя не было детства. Тебя аж корёжит от того, что тебя никогда не кормили кашей с ложечки и не ставили в угол. Ты чувствуешь себя ущербным без этих воспоминаний, тебе без этого плохо. Ох, как много людей захотели бы с тобой поспорить! Но дело не в этом. До тебя не доходит, что детство может быть не только если ты маленький. Хочешь кое-что по-настоящему смешное? Ты ещё не вышел до конца из этой чудной фазы!

Я посмотрел на Бессмертного и рассеянно подумал, что Отражение всё-таки нашло способ выбраться из моих снов. Оно вылезло оттуда и вселилось в плюгавого паренька. Уж больно манера умничать знакомая.

— Сейчас описаюсь для достоверности, — вяло отозвался я.

— Вот именно, — кивнул узник. — Хохмить и кривляться — это ведь так по-взрослому.

— К чему ты клонишь? — я начал терять терпение.

— Да ни к чему, — паренёк пожал плечами. — Ты просил анекдот — вот он. Думаешь, что не было детства — а оно было, но не такое, как представлялось. Тебе посчастливилось избежать всех самых унизительных его составляющих. Не пришлось учиться ходить, говорить, контролировать испражнения. Всё потому, что твоё тело родилось взрослым — большинство необходимых навыков уже сидели в нём, а те, которых недоставало, выработались очень быстро. Ну, знаешь, потому что ты родился не с желеобразным мозгом, как обычный младенец, а с полностью развитым мыслительным механизмом.

— Бросаю всё и начинаю радоваться.

— Начинай, начинай. Это ещё не всё, — усмехнулся Бессмертный. — Твоё тело родилось взрослым, но вот разум… Он формировался с нуля. Правда, совсем иначе, чем у обычных людей. Представь себе ситуацию с переселением. Обычному человеку нужно сначала построить дом на новом месте, чтобы он смог нормально жить. У тебя же с самого начала имелось решающее преимущество. Тебе не пришлось тратить время на строительство, потому что ты въехал в уже готовое жилище. Оставалось только привести его в порядок, обустроить по своему вкусу. Поэтому твоё младенчество закончилось в считанные дни. Ещё пару недель формировались психика и характер. Затем началась фаза социализации — и вот она длилась долго, по твоим меркам. Она, наверное, до сих пор длится в какой-то мере…

Чем дальше, тем больше смехотворная версия с воплотившимся Отражением наполнялась смыслом. О существовании Бессмертного не подозревал никто, кроме меня. Он знал обо мне такое, что по-хорошему должен знать только я сам. Словно он жил у меня в голове. И при этом он вряд ли был галлюцинацией — иначе зачем ему прятаться в темноте от каждого моего посетителя? Существовало только одно фундаментальное различие между Отражением и Бессмертным. Первый всегда заставлял меня самого доходить до нужного вывода, а второй преподносил информацию готовой, на блюдечке. Или обретение тела помогло двойнику избавиться от каких-то запретов?

Так или иначе, рассуждения соседа меня здорово раздражали — такие логичные, неспешные, с привкусом непреложной истины. Мне отчаянно хотелось противоречить треклятому незнакомцу, который возомнил, что знает меня лучше меня самого. К сожалению, я пока не видел опоры, на которой мог бы выстроить контраргументы. Но и молчать в тряпочку тоже больше не мог.

— Так что же я, по-твоему, ребёнок? — спросил я, скептически подняв брови.

— Подросток, — совершенно серьёзно ответил Бессмертный. — Ты ищешь своё место в мире, противопоставляя себя ему.

— Чушь, — фыркнул я. — Это не я противопоставляю себя миру, это те, кто вертят этим миром, противопоставляют меня ему. А сам мир мне не враг. Ему просто всё равно.

— Ой ли?

— Хорошо, ему не всё равно. Если бы мир был единым живым существом, я мог бы так сказать. Но на деле мир — это просто совокупность не связанных между собой частностей. Считать, что ему всё равно, это всё равно что обвинять воду в том, что она не камень. Скажем так: какая-то часть мира меня ненавидит, какая-то терпит. Ну и самой большой части действительно всё равно.

— …и вот оно, противопоставление, о котором я говорил, — вклинился Бессмертный. — Деля мир на части, ты не включаешь себя ни в одну из них. — Он выдержал паузу. — Подумай над этим на досуге. А сейчас приготовься. За тобой идут.

Он, разумеется, оказался прав — буквально через несколько мгновений в коридоре раздались отдалённые шаги. Я тут же подобрался, в последний раз прогоняя в голове план действий.

Как говаривал мой приятель Алонсо, кан или пропал. Если я не сумею сбежать сейчас, больше шанса у меня не будет. Именно этого момента я дожидался с тех самых пор, как расстался с друзьями в ночлежке. Настало время действовать.

Их оказалось трое. Уже знакомый тюремщик, за ним — охранник ростом выше даже меня и бородатый субъект в красном балахоне. Волшебник. Я внимательно изучал их, прикидывая, как справиться со всеми тремя.

«Не успеваю. Проклятье, никак не успеваю!»

— Встать! — рявкнул тюремщик, останавливаясь перед замком. — Лицом к той стене!

Я послушно выполнил приказ — медленно, корчась от воображаемой боли. Сам в это время старательно изгонял из головы все лишние мысли, всё волнение, оставляя только цель: выбраться.

Вдох. Выдох.

Я становлюсь спиной к решётке. Голова пуста, сердце бьётся ровно. Энормиса нет. Его боли, эмоций, стремлений — тоже. Нет сломанных рёбер и вывихнутого плеча. Есть только холодный расчёт и готовое к броску тело.

Время замедляется. Позвякивает связка ключей, пока главный из них движется к замочной скважине. Тихо скрипит подржавевший металл, щёлкает пружина: раз, второй, третий. Шелест и звон вынимаемого ключа. Приглушённый кашель одного из конвоиров. Тихий стук — тюремщик взялся за засов. Шорох скольжения… Удар щеколды о металлический упор.

Камера отперта.

Не дожидаясь, пока решетка откроется, я упираюсь ногой в стену и изо всех сил отталкиваюсь от неё. Мгновение полёта. Удар лопатками в металлические прутья. Плечо взрывается болью, но воля тут же комкает её и отбрасывает на периферию восприятия. Сзади, сметённый распахнувшейся решёткой, с громким всхлипом падает тюремщик. Не теряя ни мгновения, я бросаюсь вплотную к чародею — и заклинание, которое он успел сплести, проглатывает виртулит в кандалах. Глаза меритарита расширяются от страха, и я бью головой ему в переносицу. Волшебник валится на пол. Я пытаюсь зацепить ногой охранника…

Охранник оказался проворнее. С быстротой, которой я не ожидал от человека его габаритов, он заскочил мне за спину и взял мою шею в удушающий захват, при этом надавив на вывих. От боли зрение и слух на какое-то время отказали, крик застрял в сдавленном горле. Чтобы хоть что-то сделать, я попытался лягнуть его, но не попал. Попробовал перебросить через себя — снова неудача.

Я дёргался и извивался, но верзила вцепился в меня поистине стальной хваткой, ожидая, пока мои силы иссякнут. Перед глазами поплыли цветные пятна, сопротивляться становилось всё труднее, но приходилось бороться, потому что иначе — смерть. Мышцу на одной ноге свело судорогой от напряжения — сказалось долгое лежание в камере. Но боли я уже толком не ощущал. Сознание помутнело и…

Я упал на пол, а сверху повалился обмякший охранник. Голова загудела от удара и хлынувшей в неё крови. Хрипя и жадно хватая воздух, я сбросил с себя неподъёмную тушу, перевернулся на спину. Надо мной склонился Бессмертный с дубинкой тюремщика в руках.

— Неплохо для галлюцинации, а? — спросил он, поднимая меня на ноги.

На полу лежало три недвижимых тела. Чародея удалось вырубить мне, остальных, видимо, оприходовал Бессмертный. Его камера стояла открытая нараспашку.

— Ты вообще был заперт?.. — прокашлял я. — Не мог раньше меня выпустить?

— Мог, — руки парня шарили по карманам поверженных конвоиров. — Но, знаешь ли, чем меньше я вмешиваюсь, тем лучше… Так, ключа от кандалов нет. Зато есть шило.

— И что? — не понял я.

— Повернись.

Я повернулся. Покопавшись какое-то время в оковах, Бессмертный сказал:

— Может быть больно, — и сильно ударил чем-то тяжёлым по моим рукам. Раздался звон. Я зашипел.

— Всё, — на его ладони лежал добытый из кандалов виртулит. Парень отошёл от меня подальше. — Колдуй.

Дважды просить не пришлось. Я уже запустил плетение и почувствовал, как разогретые оковы становятся мягкими. Несколько мгновений — и я с облегчением потёр освобождённые предплечья. Правда, длилось это облегчение недолго.

Снова зашипев от боли, я рявкнул своему бывшему соседу:

— Вправь мне плечо!

Не говоря ни слова, тот схватился за мою руку и ловко дёрнул. Я думал, что от боли снова упаду, но только пошатнулся и зарычал сквозь стиснутые зубы. Мышцы страшно гудели, вернувшись в ставшее непривычным положение. Отвратительное ощущение, доложу я вам. Но рука стала повиноваться намного лучше, так что жаловаться не приходилось.

— Как говорится, надо рвать когти, — задорно сказал парень, поглядывая вдоль коридора. Он пребывал в состоянии странного веселья, словно не сбегал из камеры смертников, а играл в салочки.

Поморщившись от нехорошего предчувствия, я кивнул.

Тюремщика и охранника, предварительно позаимствовав их одежду, мы заперли в камере Бессмертного, мага я затащил в свою камеру, вбив ему в глотку жёлтый виртулит. Потом я разрезал ладони, извлёк оттуда собственные камни и закрепил их на отобранной у сообщника дубинке, чтобы не получить ожогов. Форы у нас появилось достаточно — пока моих конвоиров не хватятся.

А потом навстречу нам понеслись коридоры подземелья Башни. Крыло смертников упиралось в ещё более широкий проход, ветвящийся на другие секции. Оттуда иногда доносились стоны и крики: в казематах сидело порядочно народу. Мы не сворачивали. Чтобы найти Лину, мне требовалось заглянуть в записи тюремщиков — бестолковая беготня по подземельям могла отнять слишком много драгоценного времени.

По пути нам не встретилось ни одного охранника: видимо, выход был только один, и все они сидели там.

— Кажется, нам сюда, — сказал Бессмертный, задержавшись у широкой железной двери.

— С чего ты взял?

— Там кто-то хохочет. Вряд ли это заключённые.

Секунду спустя плетение, пропущенное через синий виртулит, буквально вынесло массивную дверь вместе с косяком. Камни усиливали заклинания, так что сил уходило немного. К счастью, за двое или даже трое суток они успели восстановиться почти наполовину.

Едва грохот от падения двери стих, Бессмертный скользнул в помещение вперед меня и тут же скрылся из виду. Я шагнул следом, краем уха уловив сухой щелчок. Почти сразу пришлось отступать — из-за колонны на меня с рёвом бросился толстый тюремщик с булавой. Утихомирив неповоротливого мужика быстрым ударом, я нашёл взглядом второго охранника: тот как раз направил на меня арбалет. Прыжок в сторону, бросок ледяного шипа.

Незадачливого стрелка пригвоздило к стене, убив на месте. Арбалет оказался разряженным, а болт, ещё недавно покоившийся в его ложе, к большому моему неудовольствию торчал из груди лежащего в углу Бессмертного.

Чертыхнувшись, я подбежал к пареньку, несколько минут назад спасшему мою шкуру. Болт торчал чуть слева от центра грудины: скользнув по кости, он нырнул между пятым и шестым ребром и разорвал сердце. Глядя на рану и думая о том, что проклятущий охранник оказался на удивление метким, я совершенно не обратил внимания на лицо бывшего соседа по камере.

— Чего ты уставился? — недоуменно крикнул Бессмертный, чем навсегда разрушил мои представления о человеческой анатомии. — Вытащи болт!

С непривычки я шарахнулся в сторону. Когда видишь на теле раны, не совместимые с жизнью, поневоле предполагаешь, что видишь мертвеца. Этот юноша, как оказалось, нисколько не шутил насчет своего бессмертия, но одно дело, когда человек говорит тебе, что его нельзя убить, и совсем другое, когда предполагаемый труп начинает указывать тебе, что делать.

— Чтоб ты провалился!.. — вскрикнул я. — Да не может этого быть!

— Потом будешь удивляться! — перебил меня парень с болтом в сердце. — Вытаскивай! У меня самого не получится!

На язык просились самые отборные ругательства, какие мне только приходилось слышать, но я промолчал и одним движением вырвал зазубренный наконечник из его груди. На нем не оказалось ни единого пятнышка крови, а рана моментально затянулась.

— Ты — нежить?!

— Сам ты нежить! — обиделся Бессмертный, схватив мою руку и приложив пальцы к шее. — Пульс чувствуешь?

Я чувствовал.

— Но…

— Потом! — прервал он меня, поднимаясь на ноги, как ни в чём не бывало. — Ищи записи!

Спохватившись, я вскочил и постарался выкинуть из головы не лезущий ни в какие рамки случай воскрешения. Когда-нибудь потом, если доживу, я буду рассказывать эту байку всем и каждому, но сейчас не до удивления. Сейчас нужно быть бесчувственным големом, который следует плану.

Мы перерыли всю комнату, но кроме тряпья, сухарей и бочонка прокисшего вина, тщательно запрятанного в груде барахла, так ничего и не нашли.

— Здесь их нет, — констатировал мой спутник.

— Попробуем по-другому.

Толстый тюремщик всё ещё лежал ничком без сознания. Схватившись за воротник фуфайки, я приподнял его и отвесил звонкую оплеуху. Увы, она не возымела эффекта. Тряхнув толстяка посильнее, я ударил по другой щеке, больно отбив ладонь. Тот заворочался и приоткрыл мутные глаза, совершенно не сознавая, где находится.

— Где Лина? — крикнул я ему в лицо.

— Кто? — не понял охранник. Его взгляд блуждал по моему лицу и никак не мог сфокусироваться.

— Перефразируй, — подсказал Бессмертный.

— Девушка, спутница ренегата из Квисленда, где она?

— А… В карц-цере, — с трудом выдавил охранник, видимо вообразив, что общается с одним из своих. — На втором ярусе.

— Отлично, — удар в челюсть снова отправил толстяка в объятия сна.

— Держи! — Бессмертный бросил мне найденный в комнате старый меч дембрийской ковки. Сам он вооружился арбалетом, который пару минут назад едва не прошил его насквозь. Я задержал взгляд на парне — вид у того был совершенно невозмутимый. «Ну и выдержка!» — удивился я про себя.

Из каморки имелся ещё один выход. Пройдя через дверь, мы прошли сырой замшелый коридор и попали на винтовую лестницу, которая против солнца вкручивалась в каменное основание Башни. Напротив входа красовалась табличка с цифрой «5».

— Глубоко они меня засадили, сволочи, — пробормотал я, бросаясь вверх по ступеням.

Не слишком крутая лестница сделала шесть полных витков, прежде чем число на стене уменьшилось до двойки. Ни секунды не колеблясь, я толкнул дверь напротив неё. Там оказался пустой коридор, упирающийся в ещё одну дверь — очевидно, тоже каморку тюремщиков. Перестраховки ради я скатал в руках клубок сжатого тумана и, на мгновение приоткрыв дверь, забросил его внутрь. По ту сторону послышался испуганный вдох, звон разбиваемой посуды и стук падающего тела. «Угадал», — подумал я и распахнул дверь, прижав рукав к носу, чтобы не надышаться созданным мной же усыпляющим газом.

На полу, в черепках разбитого кувшина, распростёрся бесчувственный адепт. Перешагнув через тело, мы с Бессмертным поспешили дальше, чтобы поскорее покинуть задымленную комнату, и вышли в следующий коридор.

— Стоять! — раздалось справа, слева тотчас сухо щёлкнул арбалет.

Незамеченный мной охранник медленно завалился набок, держась за торчащее из груди древко.

— Внимательнее, — сказал мой спутник, укладывая в ложе следующий болт.

Он казался хилым и тощим, одежда плотного тюремщика висела на нём мешком, парню стоило большого труда снова дотянуть тетиву до спускового механизма. «Казалось бы, соплёй перешибить можно, — подумал я, заглядывая в попадающиеся по пути ответвления секций. — Однако же на поверку его даже болт в упор не берёт. Странный, странный субъект».

Я дал себе мысленный зарок обязательно разгадать эту загадку, как только появится свободное время.

За одним из поворотов, сидя на стульчике подле большой стальной двери, скучал ещё один дежурный адепт. Он заметил нас, но не предпринял никаких попыток остановить — принял за охранников. Новичок, подумал я, уверенно подходя к молодцу в балахоне Меритари. Он даже не услышал крика убитого нами охранника.

— Где спутница ренегата из Квисленда? — резко спросил я.

Меритари подозрительно оглядывал нашу парочку и, судя по всему, мучительно вспоминал, видел ли нас раньше.

И вдруг из-за охраняемой им двери раздался знакомый голос, приглушённый слоем стали:

— Эн?

Едва услышав её, я потерял к сбитому с толку чародею всяческий интерес.

— Лина!

— Я здесь! — крикнула девушка и затарабанила в дверь со своей стороны.

Только сейчас до адепта дошло, кого он видит перед собой. Расширившимися от испуга глазами он вперился в меня и попытался что-то сплести, но предусмотрительно поставленная мной блокировка разорвала связки его заклинания. Бессмертный был уже тут как тут: он с разбегу повалил чародея на пол, и между ними завязалась борьба.

Полагая, что парень справится и сам, я прислонил рубиновый виртулит к замку и стал нагревать его.

Возня за моей спиной прекратилась.

— Блин, — разочарованно сказал Бессмертный, склонившись над поверженным адептом. Под ним медленно расползалась лужа крови, вытекающая из разбитой головы несчастного. — Убил-таки.

Размякший металл подался. Я просто выдавил его внутрь вместе с замком и с нетерпением дёрнул не запертую более дверь на себя.

Из карцера, словно птица из клетки, выпорхнула моя девочка, она прыгнула, обвила шею руками и повисла на мне, в одно мгновение стерев из реальности абсолютно всё — даже само время.

Исчезли подземелья Ордена и их протухший воздух. Забылись недели и месяцы блужданий по горам, болотам и лесам. Испарились как не бывало сомнения и тревоги. Имело значение лишь то, что Лина жива, здорова и в моих руках, а я — в её. Как преданный пёс, который прошёл сотню лиг за своей хозяйкой и был вознаграждён сполна её лаской. Как дурачок, который верил в чудо, и тем самым сделал невозможное возможным. Как безнадёжный больной, который вместо того, чтобы умереть, внезапно исцелился — таким я чувствовал себя в те мгновения, когда вдыхал запах её волос. Именно он сказал мне: это не подделка из набившего оскомину сна, не обман коварного воображения, а та самая, которую я искал и жаждал, кажется, тысячи лет, и всё-таки нашёл.

А потом беспощадное время напомнило о себе деликатным покашливанием Бессмертного, и я тут же вернулся с небес на землю — так быстро, что ощутил почти физическую боль от удара о жестокую реальность.

— Я знала, что ты придёшь! — прошептала Лина. — Я тебя чувствовала. Мне говорили всякое, но я чувствовала…

— И я тебя чувствовал, — выдавил я вместе с комком, забившим горло.

— Ну, нашли время, — проворчал Бессмертный. — Давайте шевелиться, а то сейчас дочувствуетесь!

Как ни прискорбно, но он был прав. Вслед за облегчением пришёл животный страх: я представил, что будет, если мы не сумеем вырваться. Эта мысль скользнула по моему сознанию, точно едкий яд, и я тут же постарался выкинуть её из головы.

— Надо бежать, — сказал я, нехотя отстраняя девушку от себя. — У нас…

Только теперь мне удалось рассмотреть Лину получше. Её было не узнать. Она словно повзрослела: лицо, сейчас перемазанное грязью, вытянулось, черты утончились, глаза с момента нашей последней встречи будто обесцветились, стали светло-серыми, их взгляд удручающе посерьёзнел, с губ совершенно исчезла детская пухлость, нос слегка заострился. Я с недоумением разглядывал изящные изгибы бровей и тонкий подбородок. Она сильно изменилась, настолько сильно, что под нынешней внешностью с трудом угадывалась весёлая девчонка, с которой мы преодолели путь от Квисленда до Тингар, но в то же время это была она, Лина, без всяких сомнений. Просто… другая.

— … очень мало времени, — закончил я, немного смешавшись.

Глубокие как сама Бездна светло-серые глаза качнулись вверх-вниз. Тонкая рука схватила мою. Лина всё поняла без слов.

— Пошли.

Уже втроём мы бросились обратно. Мы с Линой впереди, следом — Бессмертный, снова безоблачно улыбающийся. Я остановился под магическим светильником и ещё раз бегло оглядел девушку, притворившись, будто оглядываюсь вокруг. Одежда на ней износилась и заросла грязью, руки покрылись синяками и ссадинами, на сломанных ногтях запеклась кровь. Увидев сходящий синяк на левой скуле, я со злостью скрипнул зубами. «Вы мне за всё ответите, скоты».

Уже перед самой задымлённой каморкой, в которой по-прежнему лежал спящий адепт, Лина дернула меня за руку:

— Эн! Подожди.

— Что такое?

— Мы должны забрать с собой ещё кое-кого.

— Кого?

— Литессу. Это…

— Кого?! — опешил я.

— Я тебе потом всё объясню, обещаю! — взмолилась девчонка. — Просто поверь мне, пожалуйста!

— На кой она нам? Нет, мне не жалко, но сейчас у нас должна быть очень веская причина, чтобы задержаться здесь хоть на миг!

— Она есть! — выпалила Лина, и я без промедления ей поверил.

— Хорошо, где она?

— На самом нижнем ярусе.

Я на секунду замер, размышляя.

— Возможно это даже по пути. Мы можем ей доверять?

— Конечно, она на нашей стороне! Это её человек помог нам на той пограничной заставе! Помнишь?

Я вспомнил свои сомнения насчёт правдоподобности нашего прорыва и понял. Четвертый адепт, который так себя и не проявил. Не иначе, её сторонник. Вот только с чего бы вдруг такая доброта?

— Жду не дождусь детальных объяснений, — проворчал я. — Ладно, бегом!

Мы вернулись на лестницу и побежали вниз, оставляя позади виток за витком. Ярусов оказалось ни много ни мало девять. Последние два встраивались уже в катакомбы: камень стен местами покрывала чёрная плесень, которая к тому же отвратительно пахла. Магические светильники, коими в достатке были оснащены подземелья, здесь заканчивались, и мне пришлось зажигать люмик. «Выход в катакомбы должен быть где-то здесь», — подумал я с возрастающей надеждой.

Лестница плавно перешла в закруглённый коридор с высоким потолком, который зигзагами и узкими переходами уводил нас всё глубже в древние катакомбы. В отличие от похожих друг на друга верхних ярусов, здесь был самый настоящий лабиринт с кольцами и тупиками. Иногда на стенах начинали мелькать отсветы огней — приходилось тушить люмик и красться. По какой-то причине Меритари не использовали здесь магическое освещение, а развешивали факелы.

Пару раз мы натыкались на простых охранников, сидящих возле двери, но каждый раз за ней оказывалось то хранилище, то рабочие комнаты, уставленные склянками и различными магическими приспособлениями. Однажды попалась комната с клетками, в которых сидели разномастные химеры, тут же стоял разделочный стол, растяжка, похожая на дыбу и верстак с инструментами.

«Да, наивно было бы полагать, что Орден не попытается извлечь пользу из возвратов, — подумал я с омерзением. — Вместо того, чтобы бороться с выродками, они их изучают. Хотят, видимо, подчинить. Совсем из ума выжили!»

— Кажется, мы пришли, — прошептал Бессмертный, когда перед нами в очередной раз замаячил свет.

Я даже не сомневался, что этот парень с самого начала знал, где держат бывшую архимагессу. Он вообще чувствовал себя в подземельях как дома, но вмешиваться предпочитал только в решающих ситуациях. Пока это шло на пользу делу, я ничего не имел против. Поэтому и прислушался к его словам.

В коридоре тихо переговаривались два адепта, которые, к счастью, не заметили мелькнувший за ближайшим углом свет. Я не стал убивать их, потому что всё ещё искренне надеялся, что наверху Меритари пока не подняли тревогу. Даже не поняв, что произошло, парочка уснула, повалившись друг на друга прямо перед дверью.

Подойдя ближе, я понял, насколько боится Орден свою бывшую главу. На сплошной стальной створке помимо мощного засова и двух механических замков имелся ещё и магический, превращающий дверь в единое целое со стеной. Её просто нельзя было открыть силой, не обрушив потолок на собственную голову.

— Ничего себе. Придётся повозиться, — пробормотал я.

Лина нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, не решаясь встревать, а Бессмертный со скучающим видом оттаскивал в сторону тела адептов, один из которых начал громко храпеть. Усилием воли я заставил себя не отвлекаться и посмотрел на магический узел сквозь Эфир.

Как и любой магический замок, этот открывался секретной последовательностью движений. Ошибёшься — плетение поднимет тревогу. Открыть дверь после этого сможет только тот, кто замок поставил. И чем искуснее чародей, тем меньше шансов расплести его заклинание.

Этот был сработан на славу. Но, как и любой замок, он имел изъяны.

— Отойдите за угол. На всякий случай, — сказал я.

От замка к стенам тянулись магические нити, которые отвечали за цельность всей конструкции. В основании каждой из них я прикрепил по одному собственному плетению — чтобы они поглотили отдачу, когда нити лопнут. Если бы не умение плести эфирные заглушки, я провозился бы с замком неделю, а так всего-то и нужно было, что чуть-чуть доработать чужое творение.

Закончив работу, я мысленно помолился Великому Искусству и от души врезал по стене сжавшимся в тугой комок воздухом.

Магический замок взвыл так, что завибрировали стены, нити щёлкнули по моим плетениям, и вся эта конструкция схлопнулась, растворившись без следа. Я переглянулся с выглядывающими из-за угла спутниками.

Тревога поднята. Время пошло на секунды.

Механические замки я сломал так же, как и предыдущие — расплавил. Дверь распахнулась от пинка, и первым туда влетел мой люмик, а следом ворвался и я сам.

Голубоватые лучи выхватили из темноты обширное полупустое помещение камеры. В углу слева располагался пыточный стол с ремнями, под ним стояло ведро с помоями. Справа от входа темнела пустая оружейная стойка. По углам валялся мусор и какое-то тряпьё. Все острые предметы Меритари предусмотрительно держали в другом месте.

Прямо напротив двери, пригвожденная кандалами к стене, висела нагая женщина, избитая, истерзанная, грязная и, очевидно, без сознания. Лина, выглянув из-за моего плеча, крикнула:

— Мама! — и бросилась к Литессе.

А я встал как громом поражённый. «Мама?!» И тут же, словно в доказательство, память подсунула мне слова Тени Глубин: «… и женщина, похожая на вашу». Она была не просто похожа, а по-родственному. Тень сказал мне об этом уже давно, а я только сейчас допёр!

Бессмертный встал в сторонке и теперь от души веселился, разглядывая моё обомлевшее лицо.

— Ты и об этом знал? — бросил я чуть резче, чем хотелось.

— Конечно, — ничуть не смутился тот.

На этот раз я не сдержался и как следует выругался. Ну и новости! Лина — дочь бывшей главы Ордена, которую ещё недавно считали мертвее ходяка! Это что за сюжеты сказок восточных народов?

Этот день преподнёс мне больше удивлений, чем все предыдущие годы. И, как назло, у меня совершенно не было времени как следует удивиться.

— Бездна меня сожри, — выдохнул я и кинулся помогать девчонке.

Ничто в Литессе больше не напоминало хищную архимагессу Ордена, которую мне однажды удалось увидеть в Квисленде несколько лет назад. Сейчас перед нами была просто заключённая — без имени, без статуса, обречённая до конца своих дней на пытки и унижения. «Вот так и обращается с людьми уплывающая из рук Власть, — подумал я злорадно, — и они в большинстве своём об этом знают. Но всё равно к ней стремятся. Надеются, видимо, что от них-то не уплывёт…»

Лина подняла голову женщины — та не отреагировала. Я хотел было расплавить оковы, но моё заклинание поглотил желтый виртулит, вплавленный в железную полосу за спиной узницы.

— Нам пора сматываться, друзья, — сказал Бессмертный, оглядываясь через плечо. — Мы устроили переполох, и, кажется, сюда спешат хозяева сего курятника.

— Сам знаю, — сказал я и несколькими ударами рукояти меча разбил крепления оков, стараясь вместе с ними не сломать женщине руки. Литесса повалилась в объятия подоспевшей Лины.

Я бросил взгляд на виртулит и, решив, что лишним не будет, выбил его из ложа. Тот упал мне в ладонь, неожиданно тяжёлый и коварно поблёскивающий. Лина на удивление резво тащила свою мать к выходу — и я поспешил следом, надеясь найти выход в катакомбы раньше, чем за нами придут Меритари.

Но не успел.

Оба выхода из коридора перекрыли чародеи, только что подоспевшие на сигнал тревоги. Среди них я разглядел и адептов, и Волшебников — красных балахонов оказалось больше десятка. В меня прилетело несколько обездвиживающих заклятий, но зажатый в ладони камень поглотил их без остатка. Я решил сыграть на этом и замер.

— Стоять! — рявкнул один из магов, выходя вперед. — На этот раз ты от меня не уйдёшь. Вы там! Сложите оружие, не то поджаритесь!

После этих слов я его узнал. Тот самый Волшебник, от которого мы по счастливой случайности улизнули на пограничной заставе. Зубы сами собой сжались до хруста.

В коридоре повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием запыхавшихся магов.

— Кхм… ну так мы бежим или как? — деликатно осведомился Бессмертный, стоя за моей спиной с взведённым арбалетом.

— Извини, — я смотрел в глаза Волшебнику, — в этот раз я поддаваться не буду.

— Не страшно, — заявил тот в ответ.

— Как скажешь, — сказал я и швырнул ему в лицо топазовый виртулит, моментально создавая ледяной щит за своей спиной.

Виртулит ярко вспыхнул в полёте, проглатывая всю направленную в меня магию, в щит тут же врезалось несколько заклинаний от тех чародеев, что стояли с противоположной стороны. Не теряя ни секунды, я ударил по ним воздушной волной, усилив заклинание рубиновым камнем. К счастью, мне удалось опередить их всех: пятеро меритаритов взмыли в воздух и с размаху впечатались в стену.

— Бегом! — рявкнул я Лине и Бессмертному, но они уже и без того спешили к куче изломанных от удара тел, волоча на себе бесчувственную Литессу. Если бы только чародейка пришла в себя, насколько всё стало бы проще!

Меритари с другой стороны, наконец, разобрались с виртулитом, отбросив его подальше, и принялись расстреливать нас, кто во что горазд, я прикрылся щитом, расходуя последние силы. Едва мы забежали за угол, щит сломался — меня выпило досуха. В стену за нашими спинами тут же врезался огнешар. Тех чародеев, которые выжили после моей волны, теперь гарантированно разорвало в клочья.

Взрывом нас опрокинуло на пол, но, к счастью, никого не покалечило, поэтому, вскочив, я схватил оказавшуюся не такой уж легкой Литессу и забросил себе на плечо, а мои спутники побежали к следующему повороту. Лина нырнула за него первой, я, наступая ей на пятки, вбежал следом, нечаянно стукнув её мамашу бедром об угол. Бессмертный задержался. Оглянувшись, я увидел, как он нажимает на спусковой крючок арбалета, пуская болт в преследователей, а через секунду его сметает с ног чудовищным взрывом и бросает в проломившуюся стену. В нас полетела каменная крошка, старый потолок отозвался на удар грохотом и начал обваливаться. Я побежал, опасаясь, что нас зацепит обвалом, а за спиной всё гремело и выло, и что-то кричали оставшиеся по ту сторону Меритари. Повороты сменялись поворотами, мы с Линой бежали, не разбирая дороги и направления, оставляя позади камень коридоров, погоню и Бессмертного, заваленного обломками обвалившегося потолка.

На пути появилась развилка, мы, не сговариваясь, побежали налево, и я тут же споткнулся, ощутив внезапную слабость. Лина подхватила Литессу, неожиданно легко подняв её с пола. Девушка что-то сказала мне, но я не расслышал, проваливаясь в туман и сквозь него видя острый обломок камня, торчащий в левом боку. Меча при мне уже не оказалось: убегая, я не заметил, как потерял его. Вытащив поразивший меня осколок и зажав рану, я, ничего не видя, побежал на голос Лины, потом вдруг врезался в неё, и на секунду мои глаза поймали фокус.

Впереди стоял силуэт, который вскинул руки в пассе, а потом из его груди появился наконечник стрелы, украшая красный балахон тёмным пятном. Истощённый, я опёрся о стену, сполз по ней, в беспамятстве цепляясь за безвольную руку Литессы, и почти сразу потерял сознание.

Глава 16 Новая правда

Картина выглядела знакомо, но я никак не мог вспомнить, где её видел. Она казалось такой невероятной и вместе с тем такой настоящей, что парадоксальностью своей вызывала головную боль. И всё же я не мог оторвать от неё глаз.

Я словно оказался в самом центре звёздного неба — как тогда, у Оракула, только на сей раз под ногами не оказалось даже крохотной каменной площадки. В голове, откуда ни возьмись, всплыло слово: космос. Вот что я видел и тогда, и сейчас. Но у Оракула космическая бесконечность казалась пустой и холодной, а здесь напротив, густой, насыщенной, живой. Звёзды больше не были разбросанными по чёрному полотну белыми точками — они скапливались в громадные туманности, кружились, меняя цвет и яркость, вспыхивали и гасли, сменяя друг друга в бесконечном движении. И снова слова: орбита, сверхновая, галактика, астероид, квазар — они приходили будто из ниоткуда, я просто смотрел на играющую светом вселенную, а названия её составляющих сами приходили в голову. Это было как… вспоминать. Вспоминать то, чего никогда не знал.

Я не знал, но вспоминал, что именно здесь, в этом самом месте, всё началось. И, спрашивается, что — всё? Я изо всех сил напрягал память, но внутри себя ответа найти не мог. Зато увидел: тут и там панорама стала искажаться. Словно по мириадам сотканных из разноцветного пламени светил пробегали волны. Со временем искажения усиливались, в конце концов вызывая надломы в самом пространстве, которые на мгновение вспыхивали и затем постепенно гасли. Всё, что попадало в них, погибало: звёзды взрывались, планеты сгорали или же крошились, астероидные пояса размётывало, как пыль. А зловещих изломов становилось всё больше.

— Вот ты где, — раздался голос Отражения совсем рядом.

— Я помню это, — сказал я.

— Нет. Это не ты помнишь, — я обернулся на голос и увидел привычную ухмылку на его лице.

— Кто же тогда?

— Я. Это — мои воспоминания.

Мы замолчали, наблюдая за чередой беспорядочных вспышек. Происходящее завораживало и не давало сосредоточиться на разговоре.

— Тогда почему я их вижу?

— Ты встретил Бессмертного, — вздохнул двойник. — Это его появление вызвало просачивание моих воспоминаний в твои.

На язык просился вопрос — каким образом? — но вместо этого я почему-то сказал другое:

— Значит он — не ты.

— Спорный вопрос. Он в той же мере я, в какой и ты.

— Мы же с тобой одно целое, — сказал я, поразмыслив. — Как у нас могут быть разные воспоминания?

Отражение почему-то невесело усмехнулось и ответило:

— Подумай сам. Как поймёшь — значит, созрел.

— Для чего?

Двойник не ответил.

Из разрывов в пространстве стали вырываться облачка светящегося вещества, однако через мгновение пролом закрывался, а свечение гасло.

— Кто он такой, этот Бессмертный? А главное — кому служит?

— О! — воскликнул мой собеседник. — Я не стану тебе говорить. Будь уверен, ты с ним ещё встретишься, — на этих словах в его улыбке мелькнуло что-то особенное, чего мне не удалось понять, — пусть он сам скажет.

Мне было жутко интересно, что значат все его слова, но при этом полностью отсутствовало желание задавать вопросы и выслушивать ответы. Голова не хотела принимать эти знания. Может, оно и к лучшему — нет ничего хорошего в том, чтобы узнать всё и сразу. Вселенная, которая заглядывала мне прямо в глаза, всем своим видом говорила: всему своё время.

— Ладно, — сказал я и решил спросить о том, что меня сейчас по-настоящему интересовало. — Что происходит?

Несмотря на расплывчатость вопроса, двойник отлично понял, что я имел в виду. Наверное, попросту залез в мои мысли.

— Это? — он указал на один из гаснущих разломов. — Просто так не объяснишь. Зависит от того, кто задаёт вопрос. Один решил бы, что это — конец всего. Другой сказал бы, что это трагедия. Третий ничего бы не сказал, потому что для него это — норма.

— А для тебя?

— Меня это не касается. Теперь.

Я обернулся и прочёл на его лице отрешённую скорбь. Это были первые его эмоции, в истинность которых я поверил. Это и вправду были его воспоминания, яркие, самые яркие из всех.

В глубине космоса полыхнули вспышки — одна, вторая, третья. Каждая из них затмила даже самые яркие из звёзд, вселенная будто на несколько мгновений утонула в свете, но не обычном: он проходил сквозь всё и вся, не оставляя никаких следов. А потом волнения в пространстве пошли на убыль.

— А свою ненаглядную девчонку ты всё-таки вызволил.

— Говорил же, что не брошу её.

— Говорил, говорил. Выживи только теперь, — сказал он и замолчал.

Судя по всему, в этот раз двойник не был настроен донимать меня. Это удивляло и настораживало. У него в загашнике всегда имелась тема для поучений, всегда находилось, к чему придраться, даже когда я действовал более осмотрительно. Сейчас-то ему сам Явор велел до меня докопаться. Так чего же он тушуется?

— Не смотри на меня так, — сказало Отражение в ответ на мой недоумённый взгляд. — Я уже тебе говорил, что ты простуженный на всю голову?

— Да ты мне ни на минуту не даёшь об этом забыть.

— Мне надоело это повторять.

— Серьёзно?

— Нет. Но с тобой это всё равно не работает. Ты упрям, как целое стадо баранов, — двойник махнул рукой.

Мы замолчали, возвращаясь к любованию видом. Разломы в нём возникали всё реже, а потом и вовсе исчезли. Космос, хоть и изрядно пострадал, возвращался к норме. Я вглядывался в его необъятное многоцветие и, сам того не замечая, искал мирок, который стал мне домом. Разумеется, у меня не было ни шанса — ведь это всё равно что отыскать нужную пылинку во время песчаной бури. Пылинку, для который ты сам — пылинка… Да, настолько мы малы — появляемся и исчезаем в вечности, а та, небось, и не замечает.

Впрочем, так ли это? Ведь всё большое состоит из малого, и никак иначе. Из отдельных людей складывается человечество, из отдельных звёзд — галактика, а из мгновений — вечность. Мелочами нельзя пренебрегать, потому что, по сути, существуют только они. И ничто, даже самая крохотная пылинка, не исчезает бесследно.

Малое, большое, живое, мёртвое — всё участвует в бесконечном круговороте. Мы рождаемся не из ничего, мы — плоть от плоти мира. Мы растём, продолжая вкушать его плоть, а затем умираем и сами становимся его пищей. Невозможно выделить себя из Всеобщего Процесса, из Великого Сущего, потому что мы начинаемся с него, живём в нём и растворяемся в нём, когда приходит наш час. Это ли не бессмертие? Не наше как живых существ, конечно, но того, из чего мы состоим. Бессмертное вещество, которое течёт во времени, преобразуется, принимая бессчётное число форм — вот он, космос. Вот они — мы.

Отражение молчало, а меня не покидало дурацкое чувство, что в том-то и заключается сегодняшний урок. Что, если менторство двойника вышло на новый уровень, и теперь ему вовсе не надо открывать рта, чтобы заразить мою голову своими мыслями? Как если бы он наконец подобрал ключи к моему разуму. Но — хоть и странно, конечно, — тогда это не имело для меня никакого значения.

Ведь то, о чём я думал, было не ново. Все эти истины были давно постигнуты, переварены, записаны сотнями других людей. Чтобы не утратить это знание, они облекали свои идеи в десятки разных учений, религий, научных трудов. Благодаря им, если всмотреться, можно обнаружить, что всё вокруг нас пропитано этими фундаментальными истинами. Что вся информация, необходимая для понимания природы бессмертия, уже лежит перед нашим носом. Проблема только в том, что каждый должен разуть глаза и дойти до этого понимания сам, иначе никак, иначе будет только извращение чужих пониманий…

Пока я размышлял, космос вокруг нас с Отражением продолжал своё бесконечное путешествие внутрь себя самого. Мириадами искорок двигались сквозь пустоту небесные тела, в глубинах туманностей вспыхивали сверхновые, переливались линзами пятна абсолютной черноты. Вселенная оправилась от таинственного катаклизма, и всё в ней вернулось на круги своя.

— Какая же она… — я запнулся на выдохе, не в силах подобрать слово.

К счастью, двойник и в этот раз прекрасно меня понял, и тем же тоном отозвался:

— Да.

Мы висели так ещё долго — я совершенно утратил чувство времени. В какой-то момент мысли просто понесли меня прочь, сквозь переполненную смыслом вселенскую пустошь, в поисках границ необъятной громады космоса. Но, конечно же, достичь их мне так и не удалось — воспоминание, подходя к концу, померкло, и я погрузился в обычный сон.


— Надеюсь, нас не окружат, пока мы тут прохлаждаемся, — сказал Арджин.

— За нами нет погони, — возразил твёрдый женский голос, который прежде мне не приходилось слышать.

— С чего ты так уверена? — проворчал Кир. — Твои Херитари едва не прибили вас в казематах! Они знают, куда мы ушли, дверь-то обратно не запечатали!

— Они сбились со следа. Не обсуждается, — резко ответила женщина, и гном тут же осёкся. — По праву сильного я смогла замести следы, — сказала она уже спокойнее. — Никто в Ордене не способен почувствовать мою магию. Да и подозреваю, что они не будут особо увлекаться погоней.

— С чего бы это?

— Это бесполезно, — вклинился Рэн. — Литесса в состоянии спрятаться от всех, кто слабее её, и там это понимают. Они не найдут нас до тех пор, пока не привлекут не менее сильного союзника.

— И он у них есть, к сожалению, — тихо сказала Литесса, но её прервала Лина:

— Ребята, Эн очнулся!

На самом деле я уже слушал их какое-то время, мне просто надоело притворяться спящим. Кроме того, правый бок саднил и жутко чесался, поэтому первым же движением я запустил пятерню под повязку, но никакой раны там не обнаружил. Открыл глаза, недоумённо оглядел себя, не обращая внимания на сбежавшихся друзей. На коже не было ничего даже приблизительно напоминающего рубцы, чего уж говорить о ране от осколка.

— Живой? Как себя чувствуешь? — озвучил общие вопросы Кир, на лбу которого пылал красный след от чего-то круглого.

Пока лежал, я уже успел пересчитать голоса и успокоиться. Все были живы, а значит мой дерзкий план удался. Пусть и с некоторыми оговорками. Бывает же!

— Хорошо чувствую, — отозвался я, пальцем тыкая в место, где перед потерей сознания видел рану. — Чья работа?

— Моя.

Сгрудившиеся вокруг меня друзья немного расступились. За их спинами я увидел сидящую в кресле Литессу, которая смотрела на меня с толикой уважения и вместе с тем немного свысока. Она снова неузнаваемо изменилась — в чистой, приличной одежде, с заплетенными в косу серебристыми волосами и чистым, целым лицом. Незнающий человек не дал бы ей на вид больше тридцати пяти. Разумеется, ошибся бы при этом лет на сто. Если не на сто пятьдесят. Однако, глядя на эту властную, красивую женщину, я не мог не признать, что они с Линой и впрямь похожи. Даже голосами — разными были только интонации.

— Спасибо, — сказал я, но прозвучало это слово отнюдь не как благодарность.

Чародейка проигнорировала мой тон и сдержанно кивнула.

— Где мы?

— На постоялом дворе, — ответил Арджин. — В дне пути к северу от Лотора.

— Как выбрались? Ничего не помню после ранения…

Оказалось, Рэн, Кир и Арджин нашли нас как раз в тот момент, когда я свалился без сознания. Куница сдержал слово: чистильщики проводили их до двери в подземелья Башни и удалились. Рэну удалось справиться с магическим замком, даже не подняв тревоги, чему я немало удивился. Мне это как раз-таки не удалось…

Троица вошла во владения Меритари и спустя каких-то пятнадцать минут наткнулись на нас — Рэн застрелил единственного оказавшегося на пути адепта из лука. Взяв меня и Литессу на закорки, они бросились обратно, в катакомбы, где пришлось немало подраться с выродками. Из-за спешки на середине пути мои друзья потеряли ориентиры и заблудились, но тут ко всеобщей радости очнулась Литесса. Быстро разобравшись в происходящем, она взяла на себя командование. Спорить с ней оказалось бессмысленно, да и незачем. «Пуляла своей магией направо и налево! К нам больше и подойти-то не смогли!» — выпучив глаза, рассказал Кир. «Однако та химера таки до тебя добралась», — с усмешкой заметил разведчик, и гном насупился. Они вышли к подземной реке, в которую сливались нечистоты из канализации, и Рэн тут же заявил, что по ней можно выйти на воздух. Он не ошибся, но у самого выхода они проглядели сидящую на потолке химеру, которая, прежде чем её испепелила решительная Литесса, от души хлестнула идущего впереди Кира щупальцем, оставив на его лбу след от присоски.

Дальше пошло лучше. Река вывела их в лог на севере от столицы. По нему отряд вышел на дорогу, где леди Фиорана в прах разнесла патруль совершенно ни в чём не виноватых дозорных. На отвоёванных конях мои спутники припустили по тракту, остановившись только на следующий вечер на постоялом дворе, где мы и пребывали по сей час. Над моей раной Литесса поколдовала ещё в логе. Этим я весьма впечатлился. За неполные сутки исцелить такое ранение — это выдающийся целительский навык. Не зря, видимо, её сделали архимагессой, не зря…

Пока товарищи наперебой рассказывали о наших приключениях, я умял обед и переоделся в свежую, купленную тут же, одежду. Рэн вернул мне завёрнутые в дрок мечи. Лина молчаливо наблюдала за мной, с нежностью улыбаясь. Литесса отстранённо смотрела в одну точку, о чём-то задумавшись.

— Так, — сказал я, едва Кир закончил последнюю фразу, — с этим всё ясно. Спасибо, парни, без вас пропали бы. Теперь твоя очередь.

Литесса очнулась от раздумий и встретила глазами мой взгляд.

На какое-то время в комнате повисла напряжённая тишина, прерываемая только потрескиванием камина.

— Лилиана, будь добра, принеси чаю, — сказала бывшая архимагесса, обращаясь к дочери. — Разговор будет долгим.

Лина молча вышла из комнаты, наверное, самой дорогой в корчме. «Её решение, не иначе, — подумал я, глядя в бледно-зелёные глаза Литессы. — Скромности от таких не жди. Она привыкла всем управлять железной рукой, и теперь наверняка будет пытаться подмять нас под себя. Посмотрим, чего она стоит».

— Полагаю, начать нужно с самого начала, — не отводя взгляда, спокойно сказала Стальная Леди. — А именно с моего знакомства с квислендским магом.

Все расселись по своим местам и приготовились слушать. Убедившись, что её не перебивают, чародейка продолжила:

— Итак, двадцать три года назад, когда я стала архимагессой, настал мой черёд как-то решать вопрос с могущественным колдуном, обитающем в замке на юге страны. Он был главной головной болью всех архимагов Ордена, начиная с самого основания Меритари. Как острый камень в башмаке. Могу я задать вопрос? — вдруг прервалась она.

— Если только один, — ответил я. — Чтобы разговор уж слишком не затягивался.

— Сколько ему лет? Было. Просто праздное любопытство.

Я усмехнулся. Разумеется, они голову сломали по поводу того, кто такой Дисс. Живёт в Нирионе с незапамятных времен, но ничуть не изменился. Впрочем, теперь Старый Маг погиб, и уже не было смысла скрывать.

— Мне сказал, что больше шестнадцати тысяч, по счету Нириона, — после этих слов все слушатели выпучили глаза, и лишь во взгляде Стальной Леди вспыхнул огонёк интереса. — Но не думаю, что он сам знал, сколько. В одном Нирионе он прожил семьдесят веков. Я ответил на вопрос? Тогда продолжай.

Литесса точно не отказалась бы развить эту тему, но сдержалась. Моё откровенное хамство она будто бы не заметила.

В комнату вернулась Лина с пузатым чайником в руках, наполнила две кружки, подала их нам с Литессой и села ко мне на колени. Я приобнял её за талию, девушка положила руку мне на плечо — и нам обоим тотчас стало тепло и спокойно.

Литесса посмотрела на дочь, потом прожгла меня взглядом, но от комментариев воздержалась. Я отхлебнул из кружки, продолжая нахально смотреть ей в глаза. Любопытно было, надолго ли хватит выдержки этой ведьме. Но с каждой минутой я всё отчётливее понимал, что добрые отношения с нами ей важнее собственной гордости.

— Я рассчитывала, что уж мне-то удастся либо присоединить его к Ордену, либо уничтожить, — вздохнула Архимагесса. — Изгнать, на худой конец. Но не тут-то было. Он не вёлся ни на какие уловки, будто знал о них заранее. Избегал ловушек, как дипломатических, так и банальных засад. Сильно меня этим бесил. После пяти лет бесплодных попыток решить дело хитростью я не выдержала и попыталась сделать это силой. Мы осадили замок и выдвинули жёсткий ультиматум — или сдаётесь, или мы вас… В общем, это была далеко не первая попытка захватить замок, не знаю, на что я надеялась. Ответом нам стала контратака смехотворно малочисленного гарнизона. Простых людей, в которых отсутствовала даже самая крохотная искра Дара. Некоторые из них были даже не вооружены. Несмотря на это, их не брали ни заклинания наших чародеев, ни мечи наёмников. Мы несли потери, но не смогли убить ни одного врага. Такой магии я не видела больше нигде, ни до, ни после. Тогда я поняла, что Дисс знает нечто такое, что сводит на нет наше численное и ресурсное превосходство. Оставалось только отступить, чтобы поискать другую тактику. Но отшельник, не убирая «войск» с поля боя, вышел вперёд и потребовал переговоров с лидером. То есть со мной.

Я не выдержал и улыбнулся. В этом был весь Дисс — алогичный, чудаковатый, странный. С очень специфичным чувством юмора. Ведь он мог просто обрушить на атакующих небеса, но вместо этого выгнал против чародеев и вооружённых до зубов солдат обычных крестьян. Шутник, чтоб его.

— Я приняла вызов. Мы встретились на середине поля. Хорошо помню тот разговор: Дисс первым делом вежливо поздоровался и спросил, хорошо ли мне сегодня спалось. А спалось мне действительно плохо, я в больших муках родила на прошлой неделе. Забеременеть оказалось невероятно сложной задачей… Конечно, я ему не ответила. Спросила, чего он хочет. Он сказал: «мира». Я сказала, не будет никакого мира, пока на либрийских землях живёт никому неподконтрольный чародей. Он легко улыбнулся и сказал, что в таком случае ему придётся выдвинуть встречный ультиматум. Или мы оставляем его в покое, или он сотрёт Орден с лица земли.

Я хохотнул. Литесса улыбнулась уголками губ и продолжила:

— Проделав такой сложный фокус во время боя, он не выглядел даже чуть-чуть уставшим. Я была в смятении. Нет, я не боялась его, но и не видела ни одного способа его одолеть.

— Если бы он хотел, то захватил бы весь мир. Для него это стало бы забавным развлечением, — сказал я, и Архимагесса кивнула.

— К такому выводу я и пришла. Он не хотел власти над миром и не посягал на неё. В то же время сделать с ним хоть что-то не представлялось возможным. Поэтому я приняла единственное логичное решение, которое оставалось. Заключить с ним союз. Хотя бы на словах. Знаешь, почему Орден тебя боится? Потому что если бы Дисс раскрыл тебе свои тайны, вас таких «неподконтрольных» стало бы уже двое. Но он этого, видимо, так и не сделал. А жаль. Возможно, сейчас мы не оказались бы в такой поганой ситуации.

— В какой это?

— До этого ещё дойдём. То, что Дисс владеет какой-то тайной, стало для меня очевидным, но выудить из него этот секрет не стоило и пытаться. Я стала копать под него и максимально осторожно шпионить. Безуспешно. Ничто не ускользало от его взгляда, ни одно самое простое заклинаньице не оставалось незамеченным. Ещё через несколько лет я плюнула на все попытки, отложив разгадку этой головоломки в долгий ящик.

Я задумчиво покусал щёку изнутри.

Туманные намёки белоглазого обретали плоть. Дисс обладал колоссальной властью, и не просто потому, что был Магом. Несмотря на происхождение Магов силы их не безграничны. А он тем временем действительно был способен подчинить себе всё, до чего мог дотянуться, но я не придавал этому значения, привыкнув к такому положению вещей. Где-то внутри поселилось очень нехорошее предчувствие. Такое, словно скоро узнаешь, что тебя водили за нос.

— И, чтобы быть до конца откровенной, была ещё одна причина, — продолжила Литесса, и черты её лица окаменели, а голос, напротив, обрёл больше интонаций. — Напали на дом, где жила моя дочь. О её существовании вообще никто не должен был подозревать, я приложила столько усилий, стольким пожертвовала, чтобы спрятать её… Но охранявшего её человека убили, а сама Лина пропала. Это меня подкосило, стало не до Квисленда. Я бросила всех, кому могла доверять, на поиски…

— И при этом Лина понятия не имела, кто её мать, — перебил я. — За девять лет ты ни разу не показалась ей на глаза, а потом бросилась искать? Хороша мамаша!

Прозвучало это достаточно жестоко. Это было не моё дело, но я хотел, чтобы Литесса понимала, кем я её считаю. Коварной, бесчувственной ведьмой, которой она и являлась.

Рука Лины успокаивающе легла мне на грудь.

— Это уже в прошлом, — сказала девушка. — Между нами нет обид.

По её тону я понял, что обиды как раз есть, но говорить о них никто не будет. Мол, кто былое помянет, тому и глаз вон.

Однако лицо Литессы исказила мука пополам с яростью. Мои слова её ранили, а ровный голос Лины — добил. Я даже не поверил своим глазам, когда увидел это беспомощное выражение на властном, точёном лице архимагессы. Либо она мастерски притворялась, либо не притворялась вовсе.

— Такова была цена, — ледяным тоном обронила чародейка. — Девять лет у неё было детство, которого не было бы вовсе рядом со мной. Я пошла на это только ради её благополучия, — Литесса перевела взгляд на Лину, и в голосе её зазвучала мольба. — Я не переставала искать все эти годы, Лилиана. Перерыла всю Либрию, а потом взялась и за окрестности. У меня руки опускались, как только я представляла, что…

Голос Стальной Леди дрогнул, и она осеклась. Прикрыла глаза, вздохнула. Когда её веки поднялись, эмоции снова исчезли, а их место заняли прежние уверенность и твёрдость.

— Я сама себя обманула. Укрыла дочь от всех заклинаний, которые только могла вообразить, сделала всё, чтобы через меня мои враги не смогли выйти на неё. И мне это удалось. Поэтому и сама не смогла ничего сделать, кроме как рыть землю носом. Но сейчас не об этом.

Литесса отхлебнула из кружки, отставила её и продолжила:

— Два с лишним года назад начали приключаться странности, которые заставили меня вернуться к тайнам Дисса. Орден обладает прибором, который тонкой магической сеткой опутывает Нирион. Мелочь не улавливается, но самые крупные магические всплески прибор отслеживает и регистрирует. В один прекрасный день я посмотрела в записи и ужаснулась. Две мощных вспышки за неделю, в очень отдалённых друг от друга точках. Причём характер их очень напоминал использованную Диссом силу. К тому времени отношения между нами наладились и стали больше походить на сотрудничество. В тот же вечер я отправила ему шифрованное послание с вопросом — не проводит ли он каких-нибудь испытаний? Мол, мы заметили кое-какие странности и обеспокоились. На столь откровенный вопрос он не мог не отреагировать. Ответ пришёл сразу же — «нет, ни к чему такому я непричастен. Где вы их заметили?» Я ответила: там-то и там-то. Через несколько часов пришёл ещё один ответ: «отправляюсь туда, всё разузнаю и сообщу». И он пропал на несколько месяцев.

Я припомнил одно из долгих отсутствий Старого Мага в замке и подумал, что рассказ Литессы выглядит очень правдоподобным. Время совпадает. Факты совпадают. Она раскрывает тайны своего Ордена — например, этот таинственный прибор. На это у неё должны быть действительно веские причины. А если учесть, как она старается давить в себе гордыню, можно сделать вывод, что у неё всё очень плохо. Точнее, она в ужасе.

— В это же время внезапно пропал Вернон, в то время уже ставший моим заместителем. Он объявился ближе к зиме, и на вопрос, где он был, ответил, что улаживал дела на юге. Я сразу поняла — это ложь. И тем это удивительнее, что прежде он мне не лгал. Он стал подозрительным, нервным, на вопросы отвечал неохотно. У меня был вариант потребовать ответа напрямую, но я решила действовать тоньше и сделала вид, что не придала странностям никакого значения. Как оказалось, не зря. В середине прошлой зимы мне удалось его выследить — уехав от Башни на значительное расстояние, он разговаривал через магическое окно с человеком в сером.

При упоминании белоглазого я вздрогнул. От Литессы это движение не укрылось, но она не стала заострять на этом внимание.

— Суть разговора мне уловить не удалось, да и слышимость была так себе. Одно стало очевидно — Вернон ведёт какие-то дела на стороне, и всё это было как-то связано с Диссом. Я решила проявить осторожность и продолжила наблюдать. Странностей становилось всё больше. Дисс, едва вернувшись, прислал магическую записку: «Что-то затевается. Выяснить почти ничего не удалось. Возможно, нам потребуется объединить силы. Держите в курсе». Я удивилась — ему, всемогущему, потребуется моя помощь? Каких же масштабов тогда катастрофа?

— Я думал, Меритари со своей жаждой тотального контроля в курсе всего происходящего в мире, — сказал я.

— Я тоже так думала. Но оказалось, что в Нирионе есть куда более могущественные силы, нежели Красный Орден. Весной они пришли ко мне. Вернон и тот самый человек, с которым он разговаривал. Я не успела ни приготовиться к этой встрече, ни предотвратить её.

— Ты знаешь, кто этот человек? — перебил её я.

— О, теперь знаю. Этот разговор мне запомнился до мелочей.


Архимагесса находилась в своём кабинете, изучала магическую карту, которую составил аналитический отдел с учётом последних событий. Не успела она просмотреть и половину, как в дверь постучали.

— Войдите, — бросила она, не отрывая взгляда от схемы.

Чуть слышно щёлкнул пружинный замок, и раздался голос ученика:

— Литесса.

Стальная Леди подняла глаза и увидела, что кроме Вернона в комнате стоит ещё один человек — тот самый, которого она видела пару месяцев назад в магическом окне. Только на сей раз его пустой взгляд был направлен на неё. Он пробирал до костей. Одного присутствия человека в сером хватало, чтобы понять: сейчас произойдёт нечто решающее.

Но виду Литесса, конечно, не подала.

— Это ещё кто? — спросила она холодно. — Почему ты тащишь в мой кабинет посторонних, Вернон?

— Пожалуйста, выслушай его, — заместитель поднял руки в примирительном жесте. — Это очень важно.

Леди Фиорана надменно подняла бровь и перевела взгляд на посетителя.

— Ну что ж, меня зовут Грогган, — человек говорил будто нехотя, равнодушно глядя по сторонам. — Я здесь только потому, что Вернон за вас поручился. Он считает, что вы можете помочь в нашем деле.

— Каком ещё деле? — Литесса пожирала взглядом своего зама. Тот сжал губы, но глаз не отвёл.

— Мне нужен этот мир, — ответил Грогган так, словно говорил о покупке башмаков. — И я его получу в любом случае.

— Да ну? — деланно удивилась архимагесса, медленно поднимаясь с кресла.

— Только давайте не будем терять время попусту, — с еле уловимой, но оттого чрезвычайно убедительной просьбой в голосе продолжил человек в сером. — Я в курсе вашего характера. Не нужно мне его демонстрировать. Пропустим все возмущения, гнев и угрозы, они всё равно ничего не стоят. Кроме слов вам мне противопоставить нечего. Если не верите — убедитесь сами, я не закрываюсь.

Литесса и без того уже увидела сквозь Эфир, что этот голем в обличии человека колоссально силён. Она бы даже не поверила, что такие бывают, если бы он не стоял перед ней, нахально тыча в лицо своей мощью. Нет, он не был богом, но архимагессу превосходил во много раз.

И всё же она не была бы собой, если бы молча проглотила угрозу.

— И ты думаешь, что я тебя боюсь? — бросила она, закипая. — Кто ты вообще такой?

— Солдат на службе самой могущественной силы во Вселенной, — ответил Грогган, не моргнув глазом. — А вы — кто?

В голосе его не было бахвальства или бравады. Он просто озвучивал известный ему факт, и не более. Литесса уже приготовила новую колкость в ответ, но Грогган её опередил:

— Хватит, леди Фиорана. Не расстраивайте Вернона, он так в вас верит. Я могу раздавить вас одним ногтем, как блоху, — сказал он и посмотрел так, что даже непрошибаемой Стальной Леди стало дурно. — Лучше сядьте и послушайте.

Литесса молча вернулась в кресло.

— Благодарю, — бесцветным голосом обронил человек в сером. — Я понимаю вас. Бояться перемен не стыдно. Они ведь как лавина, которая сметает привычный уклад. Может даже показаться, что ваш мир рушится, но на самом деле он просто… преобразуется. И тот, кто бежит от перемен, сам себя лишает возможности эволюционировать. Понимаете, к чему я клоню?

Архимагесса смотрела на незваного гостя исподлобья.

— По глазам вижу, что понимаете, — сказал Грогган, неспешно прохаживаясь по её кабинету. — Я — часть той силы, что несёт перемены. И людям, даже таким как вы, неподвластна. Как наступление новой эры. Как прогресс. И выбор здесь очень простой: или подстроиться, или кануть в прошлом. Вернон оказался достаточно умным, чтобы это понять. Он — способный ученик, и я надеюсь, что его учитель окажется не глупее.

— И терпеливее, — процедила Литесса — Слишком длинное у тебя вступление.

— Я его как раз завершил. Слышали о протоэлементах?

В голове архимагессы поднялся настоящий вихрь мыслей, вращающийся вокруг единственного вопроса — как выйти из ситуации? Любой сценарий, рождавшийся в уме чародейки, заканчивался не в её пользу. Однако Литесса не сдавалась и понимала, что пока человек в сером говорит, у неё есть время подготовиться.

Поэтому вопрос Гроггана она проигнорировала.

— Нет? Хорошо, восполню этот пробел в ваших знаниях, — сказал Грогган, снова устремляя взгляд на оформление кабинета. — Как и большинство миров второго типа, ваш Нирион основан на нескольких протоэлементах. Именно они являются родителями материи, коей мир заполнен. Это — своего рода эссенции. Вам они должны быть известны как «первоначала». Звучит знакомо? Вместе с так называемым Средоточием протоэлементы участвовали в акте творения мира, после чего в нём и остались, обзаведясь разумными оболочками. Это самые первые элементали, самые чистые, если можно так выразиться. Судя по Эфиру, в Нирионе их должно быть шесть. Средоточие я уже нашёл, но оно, к сожалению, оккупировано горсткой людишек, во главе которых стоит весьма хитрый чародей по имени Дисс. Первое, что мне нужно — избавиться от этого надоеды, потому как сотрудничать он не намерен. Второе — найти все протоэлементы. Тут мне очень пригодились бы связи вашего Ордена. И, в общем-то, мне всё равно, кто будет стоять в его главе.

— Что будет, когда всё необходимое окажется в ваших руках? — стараясь не терять самообладания, спросила Литесса.

— Все, кто мне в этом помогал, получат награду. Хозяин скупиться не станет, обещаю. Кто знает, может, особо выделившихся он даже приблизит к себе.

— Нет, что будет с миром?

— Он перейдёт во владение хозяина. Как он им распорядится — не могу знать.

Литесса не могла даже предположить, насколько всё сказанное правда. Но только на последних словах чутьё встрепенулось и шепнуло — это ложь. Всё он прекрасно знает. Просто говорить об этом ему невыгодно.

Как бы то ни было, архимагесса уже точно знала, на какой стороне находится.

— Стало быть, выбора действительно нет, — сказала она.

— Да, — Грогган смотрел на неё с ленивым равнодушием. — Если вы не станете мне помогать, Вернон станет. Правда ведь, Вернон?

Ученик Литессы, до сей поры стоявший тихо, с холодной решимостью кивнул. В его взгляде не осталось и следа былого тепла и уважения, словно он разом перечеркнул всё, что объединяло его с наставницей. На миг архимагесса даже засомневалась — он ли это? Но потом усилием воли заставила себя поверить: он, конечно, он. Вшивый предатель. Ведь он знал её, а потому понял: Литесса не станет помогать порабощать мир, на который и сама имела далеко идущие планы.

«Чем же тебя соблазнили, Вернон? — подумала чародейка, медленно поднимаясь со своего места. — Иллюзией власти? Думаешь, тебя и впрямь ждёт награда, которую обещает этот… пришелец? Он посадит тебя на моё место, точно цепного пса, а как только станешь не нужен — смахнёт, как былинку. Ты же всегда был умницей, так что же теперь случилось? Или просто надеешься протянуть подольше? Жалкий трус!»

Архимагесса закипала от гнева. И этому человеку она доверяла больше остальных?

— Никогда, — сказала она, упёршись кулаками в стол и глядя на Гроггана исподлобья, — никогда вы не увидите меня на своей стороне. Лучше я сдохну, лучше разорвите меня на кусочки, но никогда перед вами двумя я на колени не встану. Отбираете у меня то, во что я вложила всю свою жизнь, и ещё требуете повиновения? Да мочилась я на такие предложения!

Под конец она сорвалась на крик, но человека в сером это нисколько не смутило. Он повернулся к Вернону и невозмутимо обронил:

— Как я и говорил, пустая трата времени. Отныне будем поступать по-моему.

Вернон шумно выдохнул и с редким для себя напором в голосе бросил:

— Значит, я в ней ошибся.

Грогган снова повернулся к Литессе, и она поняла, что тот сейчас атакует. Чародейка уже приготовилась защищаться, собираясь продать свою жизнь как можно дороже. Но Вернон опередил их обоих.

Его заклинание шипованной плетью обвилось вокруг вспыхнувшего щита архимагессы, и закрутилось, заелозило, словно стремясь распилить защитный кокон на кусочки. Будучи сильнее на ступень, Стальная Леди без труда отразила эту атаку, окружив себя непроницаемым тёмно-лиловым куполом. Предатель тут же атаковал снова, ещё более сильным плетением, вложив в него все доступные силы, щит Литессы затрещал, но не прогнулся, и тут поверх грохота и треска магии раздался спокойный голос Гроггана:

— Давай-ка я тебе помогу.

Напор чужой магии сразу же усилился настолько, что у Литессы потемнело в глазах. Щит продержался ещё пару мгновений и лопнул, перенасыщенное энергией пространство натянулось, ударило в грудь, и…


— И что потом?

— Потом я очнулась на берегу безымянной речушки за сотню вёрст к югу от столицы. Не знаю, что за плетение использовал Фельедер. Видимо, просто не рассчитал силу. Вместо того, чтобы расплющить, заклинание протащило меня по какой-то старой эфирной тропе.

— Странноватый он выбрал способ от тебя избавиться, — сказал я с сомнением.

— Этот предатель, — Литесса поджала губы, — заранее знал, что в одиночку со мной не справится. Он знал, что этот Грогган вмешается и против них обоих мне уже не устоять. Но он всё равно атаковал первым, чтобы доказать преданность новому господину. Отрезал себе все пути к отступлению. Теперь у него просто нет выбора, кроме как уничтожить меня, потому что я собираюсь поступить с ним намного хуже.

— Ладно, что было дальше? — я оторвал архимагессу от мыслей о мести.

— Дальше… Меня сочли погибшей, а сладкая парочка преспокойно завершила переворот в Башне. Многих, кто оказался достаточно смел, чтобы высказаться против нового архимага, казнили на месте. Правда, большинство вовремя сообразило, откуда дует ветер и поддержало Вернона. В конце концов, он — второй после меня по силе. А при поддержке такого человека, как Грогган, ни о каком соперничестве и речи нет. Мне стоило огромного труда найти оставшихся в живых людей, в верности которых не приходилось сомневаться. Их оказалось трое. Всего трое! Они втайне примкнули ко мне, но соваться в Башню в таком смехотворном количестве, пока за спиной Вернона стоит Грогган… Глупее некуда. Пришлось притаиться в тенях. Я решила, что Дисс сможет мне помочь, но через какую-то неделю после того разговора узнала, что Квисленд превратился в кратер. Мои последние надежды рухнули. Я даже не сомневалась, что за уничтожением замка стоит Грогган, и единственный, кто способен был ему противостоять, мёртв.

Я нахмурился. Мне до сих пор не верилось, что Дисс дал застать себя врасплох. Это выглядело так же невероятно, как если бы вместо солнца утром взошёл второй Нир. Старый Маг всегда заглядывал на много ходов вперёд. Тут же получалось, что он знал о грозящей опасности. И ничего не сделал? Ну нет, уж скорее я чего-то не знаю. Не может же быть так, что Грогган во всём оказался умнее Мага. Если так, то надежды у нас просто нет.

Мне вдруг стало нехорошо — голова закружилась, желудок сжался в спазме, но уже через пару секунд всё прошло как не бывало. Я, недолго думая, списал это на последствия ранения.

Пока размышлял и приходил в себя, я не заметил, как потерял нить рассказа.

— …за несколько месяцев мне удалось кое-что разузнать о том, что говорил Грогган и о нём самом, — продолжала Литесса, отхлебывая подогретого магией чая. — Он не лгал — в мире действительно есть протоэлементы и Средоточие. Множество древних сказаний различных народов напрямую говорит о шести светочах, богах или началах, которые, сойдясь, породили твердь, воду и воздух. Я никогда не пренебрегала подобным фольклором, но только сейчас истинная основа этих легенд обрела для меня смысл. Мне даже удалось вычислить местонахождение Средоточия.

— Где он? — спросил Рэн, доселе стоявший молча.

— Почти уверена, что на Одиноком Вулкане, — ответила Литесса. — Я знала, что поиск эссенций идёт полным ходом. Но мой человек в Ордене сказал, что, несмотря на перемены, ни о каких протоэлементах никто и словом не обмолвился.

— Сомневаюсь, что они стали бы это афишировать, — вставил я. — Гроггану незачем посвящать в свои замыслы ещё кого-то. Ему достаточно архимага, что стоит у власти.

— Так и есть, — кивнула Стальная Леди. — Лишь под самое лето ко мне просочилась информация о череде странных сделок, о которых никто ничего не знал. Фельедер скупал какие-то артефакты, нисколько не торгуясь. Оказалось, половину Первых элементалей уничтожили ещё до распада Трон-Гарада, а их протоэлементы кочевали по миру, переходя из рук в руки, хотя никто из владельцев понятия не имел, что за вещь к нему угодила. И вот теперь Вернон, владеющий тайной их предназначения, собрал эссенции у себя.

— Сколько ему удалось собрать? — спросил я.

— Чтобы вычислить это, у меня ушло пару месяцев. В руках Вернона — точнее, Гроггана — Земля, Вода, Воздух и Свет. Готовые эссенции найти труда не составило — их странности бросались в глаза. А вот с поиском оставшихся Первых у Фельедера возникли трудности. Они обитают в потайных уголках мира, никто не видит их тысячелетиями. Первым ему попался водный протоэлементаль, и тот случайно. Теперь предатель ищет оболочки эссенций Тьмы и Огня. К счастью, пока безуспешно.

— А что Средоточие?

— О, с ним отдельная история, — сказала Литесса, мрачно усмехнувшись. — Именно из-за него Нирион стал замкнутым миром.

— Вот как? — удивился я.

— Да. Точнее, не только из-за него. Ты ведь знаешь, когда начались первые возвраты?

— Перед самым развалом Трон-Гарада, — ответил я, и тут же стал понимать. Литесса, подтверждая мою догадку, продолжила рассказ:

— За пару веков до этого развала имперцы задались целью исследовать все берега, которые омывает Дальнее море. Ведь Южное море — внутреннее, как и Бирюзовое, и пересекая любое из них, их эмиссары видели тот же континент. Но Дальнее море — это часть огромного океана. Так что первым делом разведчики направились на юг.

— А откуда ты, госпожа моя, всё это разузнала-то? — встрял Кир. — Столько тысячелетий уже прошло!

— Я навестила одного очень скрупулёзного коллекционера и пристрастно с ним поговорила. У него в закромах оказалось столько вещей времён Империи, что у тебя, уважаемый гном, борода бы отвалилась от удивления. Всё, что я сейчас рассказываю, мне удалось почерпнуть именно в его библиотеке.

— Документы пережили девять тысячелетий? — усомнился я.

— Лучше, — Литесса улыбнулась одними губами. — Резные таблички. Снятые с какого-то незавершённого памятника. Плюс сопоставление с некоторыми историческими трудами, не очень часто встречающимися. Так вот — исследователи направились на юг. Спустя какое-то время — продолжительное — один из кораблей попал в шторм и разбился. Обломки и выживших вынесло на небольшой остров с горой посередине. Той же ночью оказалось, что это не гора вовсе, а вулкан, который начал извергаться. Выжившие в панике попрятались в пещерах, коими там изрыта вся твердь. По этим пещерам они и вышли к Средоточию. Спустя несколько месяцев на острове уже был выстроен имперский аванпост.

— Быстро, — удивился Арджин.

— Видимо, поняли, что наткнулись на нечто очень важное. Они явно изучали Средоточие, но об этом никаких сведений, увы, не сохранилось. Я знаю только, что в итоге имперцы нашли несколько Первых элементалей и вырвали из них эссенции. Корабль с последней из них прибыл на Одинокий Вулкан незадолго до начала гражданской войны. После этого и началось. В итоге мир замкнут, Империя истекает кровавым гноем и разваливается на части, а в болотах, горах и лесах начинают появляться выродки.

— Хочешь сказать, развал империи — дело рук горстки имперцев?

У меня снова помутнело в голове, и снова ненадолго. Я прислушался было к своим ощущениям, но Литесса меня отвлекла.

— От невежества все беды человеческие, — развела руками она. — Люди решили воспользоваться, возможно, могущественнейшим в мире артефактом, но совершенно не знали, как с ним обращаться.

— С тобой невозможно спорить, — сказал я, отпив из своей кружки.

— В любом случае, других вариантов нет. Узнав, что наделали, люди, видимо, страшно перепугались. Возвращаться на материк стало опасно. Поэтому они остались там, устроились как смогли, и с тех пор сидели тихо, надеясь, что о них никто не вспомнит. И про них и вправду забыли. Во время гражданской войны не то, что не до далёких аванпостов — день бы пережить, и то хорошо.

«Да уж, — подумал я. — Если смотреть на историю распада империи в таком разрезе, то в ней нет ничего странного. В тот день весь мир буквально сошёл с ума, потому что его замкнули. Сама природа начала перестраиваться. Взбесившиеся энергетические потоки посеяли хаос в человеческих умах. А на империю, которая в то время напоминала бочку с гремучим порошком, это подействовало как брошенный сверху факел. Вот она и взорвалась».

— На этом мои познания о Средоточии и протоэлементах заканчиваются, — вздохнула Литесса. — Знаю только, что Дисс давным-давно завладел Средоточием. Скорее всего, именно благодаря этому с магом ничего не могли поделать многие поколения меритаритов. А теперь на Одиноком Вулкане новый хозяин. И если твой учитель больше защищал артефакт, чем пользовался им, то Грогган явно преследует совершенно иные цели.

Я мрачно кивнул. Стальная Леди рассказала много нового интересного и не очень. Но я верил, что она и впрямь рассказала всё, что знала. Или почти всё. Со временем все её недомолвки всё равно выплывут, потому что я с неё глаз не спущу. Но пока, как говорится, враг моего врага…

— Хорошо, — сказал я. — Теперь расскажи, что ты делала в Глубинах.

Литесса с готовностью кивнула и сказала:

— Это тоже важная тема, потому что касается дальнейших моих планов. Они звучат просто. Во-первых, вышвырнуть пришельца прочь из нашего мира. Желательно, предварительно заставив его сожрать собственные потроха. Во-вторых, прибить предателя Фельедера. В его случае поедание собственных потрохов обязательный пункт. Это не обсуждается.

— Замысел, прямо скажем, обширный. Только как он тебя привёл на Глубины?

— Я пыталась по мере сил противодействовать Вернону. Но сил моих хватало только на то, чтобы наблюдать за его успехами. Ни людей, ни ресурсов у меня не было. О противостоянии как таковом даже речи не шло. И вот однажды, словно подарок без повода, на меня свалилась удача. Один из верных мне людей сообщил, что помог прорваться через границу ренегату, которого не раз видели в Квисленде, да ещё в компании с девчонкой, похожей на меня! Тут-то я и вспомнила донесения о парне, которого Дисс пригрел в замке несколько лет назад, — глаза Литессы чуть улыбнулись. — После нескольких месяцев неудач я вцепилась в эту весть, как в последнюю соломинку. Мне нужно было срочно вас найти. Вот только вы ускользнули с той заставы очень шустро, поэтому я потеряла след, как и Орден. Этот болван Гэтсон Бардо переполошил все окрестности, перекрыл все дороги, но, к счастью, вас так и не нашёл. Я начала следить за ним, благо он не мог этого заметить.

— Мне до сих пор очень интересно, как они снова вас нашли, — сказал я, глянув на Лину.

— У меня есть ответ на этот вопрос, — кивнула Литесса. — Проходя к кантахарским Вратам, вы что-то сделали с постовым чародеем. Из него высосали почти весь Дар, и за всю мою жизнь такое произошло, пожалуй, впервые. Но факт есть факт. Единственной проблемой стало то, что между тем пареньком и Лилианой образовалась особая эфирная связь — ведь кусочек его Дара застрял в её ауре. Через него, мальчика по имени Мацхи, Бардо и выяснил, что вы ушли на Глубины. Но…

— Постой, — напрягшись, перебил я. — Если они нашли Лину через этого парня, то что мешает им повторить это сейчас?

— В казематах у меня было достаточно времени подумать над этим. Находясь неподалёку, я могу экранировать частицы Дара Мацхи, делая Лили невидимой для поисковых заклятий Ордена.

— Прекрасно, — выдохнул я. — Но тебе придётся научить меня этому трюку. На всякий случай.

Леди Фиорана подозрительно дёрнула бровью и без особого восторга ответила:

— Хорошо. При первой же возможности.

— Что было дальше я и сам могу додумать, — сказал я. — Поправляй, если где-то ошибусь. Меритари не стали рисковать и решили подождать нас наверху. Ты в свою очередь решила, что это твой шанс добраться до нас раньше них, пусть и рискованный. Увы, на Глубинах мы разминулись с твоим отрядом, а потом и друг друга потеряли из виду. Ты же потеряла много сил, поэтому решила возвращаться — и тут наткнулась на Лину. Или даже не так — ты попросту переняла поисковое заклинание у меритаритов и с его помощью нашла её. Вот только Орден вас выследил, а отбиться тебе не хватило сил.

— Почти так. Когда один из сопровождающих нас копателей погиб, второй наотрез отказался идти дальше. Ни уговоры, ни подкуп, ни запугивание не помогли. Пришлось повернуть назад. На Лили мы натолкнулись совершенно случайно, когда я уже на это не рассчитывала. А Гэтсон просто застал меня врасплох, встретив совершенно не там, где я ожидала его увидеть. Дальше, думаю, рассказывать нет смысла.

Она была права. Картинка у меня в голове сложилась. Хоть и не полностью.

— Я тебе верю, — сказал я, нарушая затянувшееся молчание. — Но не доверяю. От того, что мы с тобой спасли друг другу жизни, ничего не меняется. Как и от того, что ты поделилась со мной полезной информацией, которую, кстати, ещё надо проверить. Тем не менее, я ничего не имею против вынужденного временного союза. Если ты ответишь на ещё один вопрос.

— Какой?

— Я понимаю, почему они не тронули Лину. Она была нужна им, чтобы выловить меня. Но ты-то почему осталась в живых?

Литесса немигающе посмотрела мне в глаза и пожала плечами.

— Не знаю. Как вариант, Вернон планировал принудить меня к сотрудничеству, используя дочь в качестве заложницы. Да и в оковах с жёлтым виртулитом я не больше, чем просто женщина. Может, Вернону показалось мало предательства, и он захотел сгноить меня в подземелье. Меня много раз допрашивали и даже пытали, но как-то без фанатизма. Я ничего им не сказала. Один раз передо мной вроде бы стоял Грогган, но я не уверена, что мне не привиделось. Теперь Фельедер наверняка получит от него по шапке за мой побег, — архимагесса злорадно усмехнулась.

Не могу сказать, что её ответ полностью меня удовлетворил. То, насколько удачно завершился мой самоубийственный план, вообще вызывало лёгкое недоумение — мне удалось не только вытащить Лину, но и освободить самую опасную заключённую Ордена. Я печёнкой чуял подвох, но понятия не имел, где именно он притаился. И Литесса тут вроде бы была не при чём.

— И что теперь? — пробормотал я себе под нос, задумавшись, но чародейка меня услышала.

— Теперь мы с тобой главная угроза для их предприятия. Нас будут стараться убить все, потому что Грогган захапал всю возможную власть: Орден, людей с Одинокого Вулкана, среди которых тоже есть сильные чародеи, вплоть до стражи. Ориентировки на нас троих наверняка висят на каждом углу.

— Если учесть могущество Гроггана, мы не то, чтобы способны сильно ему помешать, — заметил я. — Видела, что осталось от Квисленда?

— Видела, — Литесса поморщилась от досады. — Но если мы объединимся, у Гроггана появится повод для беспокойства. Два чародея восемнадцатой ступени — всё равно не один…

Вопрос «а кто второй?» застрял у меня в горле.

Эти помутнения, донимающие меня с самого пробуждения. Так бывает после асессионного рывка — когда силовой порог увеличивается, а организм ещё не привык к приросту энергии. Обычно всё ограничивается лёгкими головокружениями, но тут случай особый…

Я проверил себя специальным плетением и, поражённый, нервно сглотнул. Восемнадцатая ступень.

«Каких-то двое суток назад я был в самом начале двенадцатой, а теперь сразу на восемнадцатой. Причём, судя по всему, Литесса не знает о том, как я вырос. Значит, это случилось… когда?»

«И ведь не в первый раз уже, — перебил я сам себя. — Тогда, после прорыва на заставе, рывок продвинул меня на полторы ступени. А теперь на все семь. Так вообще бывает?»

«Нет, так не бывает, — пришло понимание. — Это не нормально».

Я закрыл глаза и откинулся назад, чтобы не показать остальным своего смятения. Не хватало только поднимать панику, когда все более-менее почувствовали себя в безопасности.

«Единожды — странность, дважды — закономерность. Рост моей силы зависит не только от времени, но и ещё от чего-то. Это симптом, но вот только какой болезни? И болезни ли? Может…»

Я открыл глаза и оглядел друзей. Пока мы с Литессой разговаривали, они по очереди вставали, уходили, приходили, перебрасывались короткими фразами вполголоса и создавали еле заметный фон, но теперь все как один смотрели на меня. Арджин и Кир — задумчиво, Лина — с молчаливым удивлением, Рэн — подозрительно.

— Заседание окончено, — возвестил я, поднимаясь на ноги. По телу бродила слабость, но ничего не болело. — Неплохо бы поужинать.

Все тут же зашевелились. Арджин с Киром, обмениваясь колкостями, направились на маленькую кухоньку, что примыкала к главной комнате. Литесса подозвала Лину, и они тоже о чём-то заговорили. Рэн устроился в кресле с книгой и уткнулся в неё, попутно выковыривая кинжалом грязь из-под ногтей. Я же, окинув взглядом их всех, подумал, что такой идиллической картины не видел уже давно. Чтобы не нарушать её своей тревогой, я тихонько выскользнул за дверь — захотелось подышать свежим воздухом и спокойно поразмыслить над всем, что принёс этот день.

Холодный, уже совсем зимний вечер встретил меня голубоватым светом Нира и точками звёзд, тонущих в непроницаемо-чёрном океане неба. Под сапогами скрипнул недавно выпавший снег, от хлопка двери с карниза сорвалась сосулька, которая разбилась вдребезги о сложенную у двери поленницу. Лёгкий ветерок порывом забрался за шиворот. Я плотнее укутался в накинутую шубу, пряча пальцы в складках — морозец, хоть и несильный, ощутимо кусал лицо и руки.

Оказалось, я вышел через заднюю дверь, поэтому перед собой увидел лишь несколько хозяйственных построек и за ними неровную полосу леса, что сплошным ковром покрывала холмы. С западной стороны небо всё ещё не потемнело до конца, поэтому мне удалось разглядеть вдали силуэты вершин Синих гор.

Здесь было тихо и спокойно. Буквально на миг я смог представить, что нет в моей жизни никаких Орденов, Грогганов, мытарства и бесконечного бегства, а есть тихая размеренная жизнь в глубинке, где ровным счётом ничего не происходит. И от этой мысли даже в груди защемило — так захотелось, чтобы выдумка оказалась правдой, а правда — выдумкой, которая родилась от скуки.

Я не торопясь обошёл корчму и вышел на обширный двор, который вполне мог претендовать на звание площади. С одной его стороны притулилась искусственная берёзовая рощица, где стояло несколько скамей, я уселся на одну из них, даже не потрудившись очистить сиденье от снега.

Кроме рощи двор по периметру обступали конюшня, сам постоялый двор, его боковое крыло, внушительных размеров склад и ещё какое-то строение, назначение которого мне так и не удалось опознать. С восточной стороны к площади вела дорога, вливающаяся в тракт. Судя по всему, летом здесь разворачивался настоящий рынок, а на постоялом дворе нередко останавливались важные персоны — иначе зачем в захолустной корчме такие удобства? Но сейчас площадь пустовала, за исключением пары телег да простенького экипажа. На улице, несмотря на не такой уж поздний час, не было ни души. Кто-то пел и хохотал в общей зале, откуда из окон лился ровный свет. Кто-то до сих пор возился и переговаривался в конюшне. Но снаружи сидел только я.

Именно поэтому я резко обернулся, когда услышал за спиной скрип снега.

— Это я, — сказал Рэн и сел рядом.

Пуэри оделся куда легче, чем я, но холод его будто бы не трогал. Сквозь тёплый нейратский нашейник едва заметно просвечивала желтоватыми отблесками анима — теперь заметить её представлялось возможным лишь в темноте.

— Восемнадцатая ступень, значит, — без вступления сказал он, разглядывая стоящий перед нами экипаж.

Я хмуро кивнул.

— Откуда такая бешеная асессия? Дай-ка посчитаю, — пуэри замолчал на несколько секунд. — Твоя сила увеличилась минимум в семьсот двадцать девять раз. За сутки. — Рэн перевел взгляд на меня и сделал многозначительную паузу. — Ничего не хочешь мне сказать?

— Очень хотел бы. Сам не знаю, как это объяснить, — ответил я, соображая, как бы повыгоднее сменить тему.

— Да как же тут объяснишь? — продолжал пуэри, усмехнувшись. — Так же просто не бывает. По всем законам так быть не должно.

— Знаешь, — мне вдруг стало смешно, — с тех пор, как мы с тобой встретились, и ты истолковал мне реакцию Оракула, нас такое уже удивлять не должно. Чего с меня взять, если я даже появился на свет непонятно как?

— Это да, — согласился охотник. — Но ты что, просто закроешь глаза на это невероятное изменение?

— А что ещё мне прикажешь с этим делать? У меня версий нет. А у тебя?

Пуэри вздохнул, отвернулся и долго смотрел в звёздное небо. Я последовал его примеру. Спустя пару минут он снова заговорил:

— Какое-то событие, произошедшее за последние сутки, спровоцировало тысячекратную асессию. Надо понять, какое.

«Ты ещё не знаешь, что это не первый случай, — подумал я, решив пока не раскрывать своих догадок. — И что тогда тоже случилось нечто, заставившее меня прыгнуть выше головы».

— Когда-нибудь всё разъяснится, — изрёк я, сам поразившись туманности фразы.

— У меня для тебя есть новости, — сказал пуэри, и я понял, что речь сейчас пойдёт о чём-то совершенно ином.

— Надеюсь, не плохие.

— Тут как посмотреть, — уклончиво отозвался Рэн, блуждая взглядом перед собой.

— Не томи уже, — вздохнул я.

— Ты часом не знаешь, кто отец Лины?

Моя голова сама по себе повернулась в его сторону.

— До сегодняшнего дня думал, что это тот человек, которого упомянула Литесса. Но, судя по её же словам, он просто был приставлен к девочке в качестве охранника.

— Тут ты, скорее всего, прав, — охотник поморщился. — Но настоящего отца Литесса мне так и не назвала.

— Ты спрашивал? — я удивился.

— Да, — пуэри опустил глаза. — Я наблюдаю за Линой с момента нашей встречи. Сначала я не мог понять, что меня настораживает, но когда понял, молчать уже не смог. Спросил. Литесса только посмотрела на меня и сквозь зубы выдавила: «Не твоё дело». Мне показалось, эта тема ей вообще неприятна. Тогда я спросил: «Он хотя бы человек?». Вместо ответа на меня посмотрели, как на идиота.

— Не пойму, к чему ты клонишь? — спросил я, начиная закипать. — Ты можешь мне нормальным языком сказать, что не так с Линой?

— Ты не заметил, что ли? — удивился Рэн. — Она же наполовину пуэри!

— Чего? — теперь я посмотрел на охотника как на идиота. — Нет, исключено. Прости, друг, я знаю, что ты хотел бы в это верить, но пуэри тут не при чём.

— Да ну?

— Она обычная девчонка с Даром, — сказал я с нажимом. — И была ей с момента нашей встречи.

— Обычная дочь архимагессы Ордена, — усмехнулся охотник. — Да ты просто посмотри на неё! Цвет глаз. Необычная для человека сила. Даже в чертах лица есть что-то нечеловеческое! Может она и казалась тебе обычной, но теперь-то разуй глаза!

— Да обычная она, — повторил я менее уверенно, перебирая воспоминания о Лине начиная с самой встречи. — Была. Пока мы не попали в тот храм. Кстати! — меня осенило. — Может ты мне объяснишь, что там произошло?

Пришлось подробно рассказать ему о событиях той ночи, когда Лина обзавелась пятном на ауре, а я — головной болью, с ним связанной. Рэн слушал не перебивая, но лицо его то мрачнело, то бледнело, то выражало радость, и я отчётливо видел, что ему есть, что сказать.

— Тогда всё понятно, — бросил он, стоило мне закончить. — Хорошие новости, очень хорошие.

Он едва не прыгал на месте от нетерпения. Никогда не видел его таким.

— Ну и?!

— Это был не храм, — сказал он, безуспешно пытаясь задавить лезущую на лицо улыбку. — То, что ты описал, очень похоже на усыпальницу, построенную моим народом.

— Поясни, — поторопил я, плотнее кутаясь в шубу.

— Наши храмы строились не на земле, а на самых высоких из воздушных островов, потому что там мы ощущали себя ближе к Творцу. Усыпальницы, напротив, строились как можно ближе к поверхности земли или даже под ней — потому что там спокойнее душам, отдыхающим после жизни в теле.

— Э-э-э… извини… «после жизни в теле»?

— Для вас это звучит странно, я знаю, — кивнул Рэн. — Каждый орумфаберец готовился к смерти заранее. Нам хватало прожитых лет, поэтому, когда телу наставало время умирать, пуэри спускался в усыпальницу, ложился на алтарь, где Говорящий-С-Душами извлекал его душу и погружал в сон. Тело после этого сжигали, а души оставались в блаженной неге на сотни и тысячи лет.

— И зачем это?

— Затем, что будучи правильно извлечённой, душа способна жить и дальше, пусть не в теле, пусть в постоянных грёзах, но жить, и вполне счастливо. Это такое… посмертие, если я правильно подобрал слово. С возможностью вернуться к жизни.

— Даже так?

— Душа могла проснуться и захотеть вернуться в тело — например, чтобы завершить какое-то дело. Для таких «беспокойных» создавали гомункулов в полный рост, которые могли существовать до нескольких месяцев. Этого хватало с головой — однажды вкусившая неги душа всегда стремилась в неё вернуться. Иногда душа просыпалась просто чтобы узнать последние новости…

— Ладно, это всё очень интересно, — перебил я, — но причём тут Лина?

Рэн ненадолго задумался.

— Я думаю, некрот расшифровал ту часть записей, которая описывала ритуалы перемещения душ. Скорее всего, не полностью. Он планировал переместить душу из одного тела в другое, но у него всё равно бы ничего не вышло. Эти два процесса — извлечение души и её вселение — просто нельзя производить одновременно. Так что, прервав его заклятье, ты спас от смерти душу Лины и его разум тоже. Но он успел разомкнуть её ауру — и, наверное, туда успела просочиться одна из спящих душ пуэри. Нет, я ничего не утверждаю, не думай. Я не знаток в этой области. Но Лина точно меняется под влиянием того случая в усыпальнице. Судя по тому, что её тело перестраивается, а душа осталась в неприкосновенности, дыру в её ауре залатала магия алтаря, в котором и хранятся души пуэри.

— И что это значит для неё? — встревожился я.

— Скорее всего, ничего страшного, — пожал плечами охотник. — Но, опять же, я не знаток. Из того, что я успел увидеть, пока изменения исключительно полезные. Не удивлюсь, если Лина проживёт пару-тройку лишних веков. Ведь она, по сути, гибрид человека и пуэри, причём полученный не скрещиванием, а сращиванием.

— И получается, что она и впрямь наполовину пуэри, — закончил я его мысль, крепко задумавшись.

Версия Рэна выглядела пугающе убедительной. Она объяснила все странности, которые я замечал, но не мог увязать между собой. Изменения в Лине не были вызваны банальным взрослением. Просто природа пуэри, видимо, оказалась сильнее человеческой, и тело стало перестраиваться. Хотя анимы, например, у неё по-прежнему нет, как и альтера. Но надолго ли?

— Знаешь, что, — сказал я, сделав для себя необходимые выводы. — Помалкивай пока об этом. Не говори никому о том, что мы сейчас с тобой выяснили. Особенно Лине и Литессе — этим двоим вообще ни слова.

— Хорошо, — кивнул Рэн. — Но у меня тоже есть к тебе просьба.

— Конечно. Какая?

— Пообещай, что приведёшь меня в ту усыпальницу.

Глядя в его глаза, я понимал, зачем ему это и почему он просит этого так настойчиво — хотя никогда ничего не просил. И потому у меня даже не возникло сомнений по поводу ответа.

— Обещаю, ты туда попадёшь.

— Спасибо, — сдержанно сказал охотник, но я почувствовал, как огромный камень падает с его бесконечно одинокой души, которая, если я выполню обещание, станет не столь одинока.

И я всерьёз намеревался его выполнить.

Потому что никто во всей вселенной не должен быть так одинок.


Вернувшись с улицы, мы застали друзей за поглощением ужина, в котором особое место занимал кувшин с вином. Судя по подобревшим лицам Арджина и Кира, они начали ещё за готовкой, кружка Лины опустела лишь наполовину. Голоса звучали оживлённо, звонко и перемежались искренним смехом. Шутки и взаимные шпильки сыпались как из ведра. Несмотря на то, что компания подобралась пёстрая, она чудесно проводила время.

— Где вы ходите? — добродушно прогудел гном, завидев меня и Рэна. — Всё уже остыло!

Арджин поймал мой взгляд и, приблизившись, заговорщически спросил:

— Вина?

Я с готовностью кивнул.

Ужин и вправду оказался еле тёплым, но от того не менее вкусным. Я умял полновесную порцию и запил её кисловатым, но терпким напитком. На душе тотчас полегчало.

Кир, раскрасневшись и уже едва заметно шепелявя, принялся рассказывать одну из многочисленных историй, приключившихся с ним во времена юности. Лина смеялась. Арджин приправлял рассказ комментариями, так как слышал его уже не впервые, не забывая при этом всех спаивать. Рэн разжёг камин, и вскоре по комнате под уютное потрескивание дров поплыли тепло и лёгкий запах смолы.

Я собрался было спросить, куда подевалась Литесса, но она опередила меня, вернувшись из своей комнаты — оказалось, в нашем распоряжении их целых три, а не одна, как я подумал вначале. Архимагесса опустилась в одно из кресел у камина и настойчиво посмотрела на меня, явно требуя приватного разговора.

— Нужно решить, что мы будем делать дальше, — сказала она, когда я сел рядом. Рэн присоединился к нам, прихватив с собой кружку.

— Прямо сейчас? — спросил я нехотя.

От сытости и тепла меня так разморило, что о важном и серьёзном даже думать не хотелось. Разум после многонедельного напряжения плюнул на всё и самовольно устроил себе выходной.

— Да, сейчас.

— Я согласен с Литессой, — вставил пуэри. — Чем скорее, тем лучше.

— Мы не можем хотя бы раз перенести головную боль на завтра? — я схватился за последнюю соломинку. — Давайте отдохнём, на свежую голову думаться будет лучше.

— Мальчик, — вкрадчиво произнесла Стальная Леди, сверля меня взглядом, — у нас нет такой роскоши, как «завтра». Если ты думаешь, что с побегом из Башни всё закончилось, то у меня для тебя плохие новости.

— Хватит уже плохих новостей, — перебил я, чувствуя, как портится настроение. — Их уже было предостаточно. Знаешь, скольких усилий мне стоил этот побег? Не знаю, как вам с Киром, — я повернулся к Рэну, — а мне приключений хватило выше крыши. Один раз меня уже занесло, и я сполна расхлебал последствия. Всё, больше такого не будет. В Бездну эти изыскания, в Бездну риск. Я устал. Я хочу залечь на дно, именно сейчас, когда всё более или менее устаканилось. Хочу спокойствия и безопасности для Лины, в конце концов. Мне и так до конца жизни перед ней извиняться за те месяцы, которые она по моей милости провела в темнице.

— Ты решил всё бросить? — Литесса подняла бровь. — Сейчас, когда мы наконец можем действовать?

— Это не моя война, — сказал я, глядя в огонь. — Тебе нужна твоя власть в Ордене, но мне она до свечки. То, что мне нужно, у меня уже есть. И сейчас я собираюсь сосредоточиться на том, чтобы всё это не потерять. Я могу спрятаться так, что меня не найдут и считаю, что так и следует поступить.

Литесса поджала губы и на какое-то время замолчала. Рэн тоже не торопился влезать, хотя я видел, что ему не по душе моя позиция.

«Чего они от меня ждут? — подумал я раздражённо. — Что я отправлюсь спасать мир? Ввяжусь в войну с Грогганом? Думается мне, пока я белоглазому не мешаю, ему и дела до меня нет. Пусть себе захватывает власть — мне-то что в этом? Нет, я очень хочу призвать его к ответу за смерть Дисса, но вряд ли месть, особенно в данном случае, можно назвать взвешенным поступком. А для меня настало время поступать взвешенно. Если это значит отказаться от кровной вражды ради безопасности близких, то так тому и быть. Точно, решено! Отныне я — пацифист. Драться буду только за своё. За Лину, за Кира, за Арджина, Рэна — буду, но за эфемерные понятия, такие как мир во всём мире — увольте. Это, во-первых, утопия, а во-вторых — оголтелое геройство. Я уже вдоволь погеройствовал. Пора бы и повзрослеть».

— Твой учитель был принципиальным человеком, — процедила Литесса. — За это я его уважала. Надеялась, что хотя бы характером ученик ему не уступит. А вместо этого получила несусветного глупца. Возможно, ещё и труса вдобавок. Который оправдывает свою трусость соображениями осторожности. Смотреть тошно.

С этими словами она встала и направилась в свою комнату.

— И плевать, — пробормотал я ей в спину.

Я ждал, что Рэн тоже что-нибудь скажет, но тот лишь отхлебнул из кружки и пошёл к остальным. Этим он мне всегда нравился — говорил только по необходимости. Именно поэтому его слова всегда весили больше, чем оскорбления и угрозы всевозможных Литесс.

Я протянул руки к огню, стараясь как можно скорее выбросить из головы этот разговор. Да, было у меня некое тревожное чувство — оно звенело чуть слышно над ухом, как надоедливый комар, но на этот раз я решил его игнорировать. Наверное, хоть раз в жизни нужно себе позволить проснуться утром без малейшего плана действий в голове.

Я вернулся к столу под взрыв смеха — Кир отмочил очередную шутку. Судя по всему, он сегодня был в ударе. Хотя, возможно, дело было в том, что гном опустошил уже полтора кувшина и на самом деле не пытался казаться смешным, но коварное вино не оставило ему выбора. С ног его такая доза не свалила, но язык развязала как следует.

Я сел рядом с Линой, она встретила меня улыбкой и сразу прижалась ко мне, положив голову на плечо. Я обнял её и к своему величайшему удивлению осознал, что именно об этом всегда мечтал.

Не так уж много мне, оказывается, требовалось для счастья. Уютное жилище, весёлые голоса друзей и тепло той, ради которой всё. И даже не важно, где, как, надолго ли — главное, что это есть, именно так, именно сейчас. Я неспешно попивал вино, постепенно хмелея, вдыхал запах волос Лины, вполуха слушал россказни гнома и старался до мельчайших подробностей запомнить происходящее, вобрать его в себя, присвоить навечно, чтобы никто и никогда не смог отнять у меня это воспоминание.

— Это ещё что! Как-то раз по пути в Нанторакку, — Кир перескочил к новой истории, ворочая основательно заплетающимся языком, — мы остановились в одном городке. Стоит он в землях кочевников, но на хорошем отшибе. Даже не знаю, можно ли это городом назвать, как по мне — просто огромная деревня. Так…

Гном прервался, чтобы опрокинуть в себя очередную порцию вина. Кружка оказалась пустой. Тогда он схватился за кувшин и присосался было к нему, но и тот показал дно. С выражением почти детской обиды на лице копатель уставился на пустой сосуд и, кажется, весь мир для него перестал существовать. На выручку пришёл Арджин, который движением опытного фокусника извлёк откуда-то ещё один кувшинчик и поставил его у Кира перед носом. Гном в момент оживился и влил в себя несколько глотков, после чего продолжил:

— Так вот, приехали затемно и сразу спать. Толком даже по сторонам не глядели. А утром, такие все отдохнувшие и в хорошем настроении, выходим мы пополнить запасы провизии. Громли, товарищ мой, успел только открыть дверь и сделать шаг. Всего один шаг! И тут — хрясь! Матерясь, падает он спиной в вот такенную лужу. Поскользнувшись на дерьме. Прямо перед дверью! Перед самым входом! Мы с парнями, естественно, начинаем ржать. Я смотрю на Громли, он пытается встать, и тут мимо пробегает стадо домашних свиней. Похрюкивают, повизгивают, довольные такие. А грязнющие! Один боровчик, видно, сильно спешил по своим поросячьим делам, да в спешке не заметил Громли. Тот только поднялся — и тут же снова в луже, только теперь лицом. Чтобы было понятно: лужа эта воняла так, словно вышла из мочевого пузыря главного дерьмодемона, а потом все твари Глубин ещё неделю в неё пердели. Клянусь бородой, словечки, которыми Громли покрыл потом этих свиней, даже мне ни разу в голову не приходили! Мы с приятелями его поднимаем сквозь смех, осторожно так, чтобы самим в навозе не изгваздаться, и все вместе идём дальше. Но с каждым шагом нам становилось всё больше не до смеха. Поняли — что-то не то творится в этом городишке. Везде грязь, вонь, сапоги скользят и разъезжаются, того и гляди сам в эту супесь навернёшься. Свиньи на каждом шагу, а людей что-то не видно. Кто-то из наших говорит: «Может, это свинячий посёлок?». Ему отвечают, мол, а дома они тоже для себя сами выстроили? Да и трактирщик, хоть и неприятный тип, а вроде без пятачка. В общем, похмыкали, почесали в затылках, пошли дальше. А когда дошли до поворота, встали, как вкопанные. Вот представьте: городок этот стоит в центре долины меж двух высоких гряд. В центре городка стоит церковь кочевников, ну, знаете, которая ещё как-то там по-другому называется. Перед ней — площадь, саженей сорок в поперечнике. В центре этой площади — вонючая лужа. А в самой середине этой лужи лежит, аки пуп земли, невообразимых размеров свин.

Арджин, который до этого лишь тихо посмеивался, заржал в голос. Мы с Линой напротив, тряслись от смеха почти беззвучно. Даже Рэн широко улыбался — интонации гнома, помноженные на его заплетающийся язык, невозможно было слушать невозмутимо.

— Я вам горами клянусь, если его забить — пир на сто человек закатить хватит! — для пущей убедительности копатель принялся размахивать руками. — Он и лежал там поди только потому, что ходить уже не мог! Представляете? В самой серёдке городка! Вот вам смешно, а у нас тогда глаза на лоб полезли. Мы ведь ещё подошли посмотреть! Глазеем стоим, а эта животина на нас ноль внимания. Громли зашёл к нему в лужу — чего ему терять, коли весь уже в дерьме — и отвесил архисвину душевного такого пинка. Хряк только морду чуть приподнял и так посмотрел на него — мол, дурак, что ли? Честное слово, так и было! Видали вы когда-нибудь таких наглых свиней? Вот и мы не видали. А знаете, что выяснилось, когда мы всё-таки выловили на улице одного местного мальчишку? Оказывается, в их городе свинья — священное животное, — гном со страшным видом поднял палец, — а потому пятачковым разрешается ходить везде, где им только заблагорассудится и делать всё, что придет в их священные головы. Вот где законы! Вот где торжество здравого смысла! Понятное дело, хрюшки в таких условиях вконец обнаглели и всё, что могли, загадили. И столько там этой вони и дерьма, что не удивлюсь, если у тех селян в головах вместо мозгов тоже перегной. Представляете, как они живут? Я вот так представляю: выходишь из дому с утра — валишься в грязь, разбавленную мочой, обнимаешь лежащую рядом свиноматку с выводком поросят, и спрашиваешь — кушать хочешь, маленькая моя? А она даже рыла в твою сторону не повернёт, потому что знает, что всё равно накормишь. И ты кормишь, а потом работать спокойненько идёшь. А если ей в голову взбредёт у тебя на крылечке понежиться, то вечером ты в дом полезешь через окно, потому что нельзя святую свинодушеньку беспокоить!

— Зато мясо не переводится, — просмеявшись, сказал Арджин.

— В том-то и дело, что не едят они свинину! — возопил Кир, схватившись за голову. — У них там целый культ на этой почве! Мол, свинья очень близка к человеку, а братьев своих есть нельзя. Они у них своей смертью помирают! Если, конечно, зверьё лесное не задерёт или приезжие втихушку не уведут. А за покушение или паче того убийство свиньи там знаешь какие штрафы? Да за человека так не везде наказывают! Прикинь — ты поросю на хвост случайно наступил, а тебя в петлю за это!

— Друг, — заметил я, — это ты уже загнул.

— Ну вера у людей такая, — пожал плечами Рэн, то ли решив занять нейтральную сторону, то ли просто подтрунивая над гномом. — Ну да, она немного… странная… но вера же.

— Странная?! — Кир выглядел потрясённым до глубины души. — Сранная! Святые черти, да они бы ещё комаров священными сделали! Они же сами там как свиньи живут!

Сказав это, гном вдруг осёкся, и в глазах его мелькнул огонёк понимания.

— Так может у них там со свиньями и правда… — проговорил он значительно тише, — ну это… общие корни?

Придя к каким-то умозаключениям, гном замолчал и надолго присосался к кувшину. Мы с Линой смеялись, стараясь не упасть под стол. Рэн поперхнулся вином и пытался бороться с напавшей на него икотой, но из-за смеха получалось у него так себе. Арджин вытирал выступившие слезы, второй рукой держась за соседний стул.

В другой день я бы даже слушать эти россказни не стал, не то, что веселиться. Но сегодня мне — и не только мне — требовалась разрядка, требовалась позарез, поэтому мы смеялись. Не из-за смешной истории, а потому, что нам это было нужно, как воздух.

Мы сидели ещё долго, и, кажется, успели прикончить всё, что Арджин купил у хозяина. Кир куда-то пропал, я даже не заметил, когда именно. Рэн и Арджин, обнявшись, пели какую-то песню, и совершенно непонятно, откуда пуэри знал слова, если даже я их не знал. Мы о чём-то говорили с Линой, о какой-то ерунде, которую я тут же забывал. Помню только её голос, звучащий слаще любой музыки, и как касался щекой её щеки.

Потом один из голосов перестал петь. Оказалось, что Арджин более не в силах бороться с усталостью и откровенно клюёт носом в тарелку. Пуэри, который раскачивал их обоих в такт рифмам, заметил потерю товарища далеко не сразу и пропел ещё два куплета, пока мотающаяся голова сокола не смела со стола пустой кувшин. Рэн осоловевшим взглядом осмотрел черепки, потом потормошил за плечо Арджина, тот не отозвался. «Пора бы нам по койкам», — пробормотал охотник со вздохом. Мы с Линой переглянулись и согласились. Пока он тянул спящего товарища к кушетке, мы пожелали ему спокойной ночи и направились в последнюю свободную комнату.

Однако стоило нам лишь открыть дверь, как нас едва не смёл с ног знаменитый гномский храп. Кир лежал как упал: в одежде, поперёк двуспальной кровати, со свешенными вниз ногами.

Лина подошла к нему и аккуратно потрясла его за плечо.

— Кир, просыпайся…

— Вставай, косматая морда, — я добродушно пошлёпал Кира по щекам. — Ты спишь не здесь.

Не знаю, чья техника пробуждения подействовала, но гном, всхрапнув в последний раз, разлепил краснючие глаза:

— А? Кто?..

— Вставай, говорю, твоя кушетка в другой комнате, — повторил я, зажигая масляную лампу.

Наш доблестный копатель застонал и перевернулся на бок, явно намереваясь снова заснуть.

— Хоть разок… — пробубнил он. — На нормальной кровати…

— Там нормальная кровать, топай давай.

— Можно я лучше тут, с краешка…

— Нельзя, — ответил я. — Свалишься.

Гном промычал нечто нечленораздельное голосом, полным безнадежности, но всё же сполз с кровати и, прихватив покрывало, двинулся в сторону двери.

— Кир, — позвал я.

— М?

— Топор забери, — я кивнул на прислоненное к прикроватной тумбочке оружие.

Гном в очередной раз чертыхнулся, вернулся за своим драгоценным топором, с которым предпочитал вообще не расставаться, и с шумным сопением закрыл за собой дверь, оставив нас с Линой наедине.

Девушка тотчас повалилась на постель и, закрыв глаза, проговорила:

— Не хочу шевелиться.

Я улыбнулся, сев на край кровати.

— Понимаю. Но если ты не подвинешься, я не смогу лечь рядом.

Лина тотчас подвинулась, и мы улеглись: я — полусидя на подушках, она — положив голову мне на грудь.

— Даже не верится, — прошептала девушка. — Мы снова вместе. Знаешь, что? Я даже рада, что всё так сложилось.

— Несмотря на то, что тебя три месяца держали в заточении? — удивился я. — Тебе нравится, когда тебя избивают?

— Да со мной, вообще-то, хорошо обращались, — с легким недоумением сказала Лина. — На удивление.

— Я видел синяк у тебя на лице… — попытался возразить я, но Лина меня прервала:

— Это потому, что я пыталась бежать. Причём не в первый раз. После каждой попытки двое суток сидела в том карцере. В последний раз меня вообще даже в комнату не успели вернуть. Я напала на адепта и чуть его не покалечила. Вот он и не выдержал. Так его после этого куда-то отослали, приставили другого. А вообще меня и пальцем лишний раз не трогали.

— Действительно, на удивление, — сказал я, проведя пальцами по её руке. — Судя по всему, ты под приятным впечатлением от своего нахождения в Башне.

— Ну, чушь-то не мели. Были дни, когда я думала, что ты не придёшь — тогда я всё на свете проклинала. Но могло быть и хуже. Должно было быть хуже.

Мы задумчиво помолчали. Я чувствовал подвох, но просто не хотел его искать. Мне хотелось наслаждаться Линой, её присутствием и каждой её маленькой деталью, и это всё, что мне было нужно в тот вечер.

— Зато ты наконец сообразил, что к чему, — Лина подняла голову и, наткнувшись на мой непонимающий взгляд, добавила: — Перестал держать дистанцию.

— Да уж, было время поразмыслить, — улыбнулся я и обнял её крепче.

— Если бы я не угодила в плен, мы бы до сих пор только за ручки держались. Да, мыслитель?

— Я тебе говорил, что ты маленькая стерва?

— А зачем? Я это и сама знаю. Не за это ли ты меня любишь?

Я вздохнул, не ответив, и Лина злорадно хихикнула. На какое-то время воцарилось молчание, и полную тишину нарушало лишь подвывание ветра за окном.

— Как-то всё перепуталось, — сказала Лина изменившимся голосом. — Я ведь была обычным ребёнком. Жила с отцом. Потом его убили, и я стала бродягой. Потом научилась воровать. Потом проявился Дар, и моя жизнь уже стала походить непонятно на что. Потом появился ты, и всё опять перевернулось. Я стала ученицей чародея. А теперь выясняется, что отец мне вовсе не отец, а моя мать — тоже чародейка. Причём больше чародейка, чем мать… Даже не сказала мне, кто настоящий отец. И всё это накапливается, накручивается, как какой-то клубок, который уже не распутать. Да и многовато было перемен. Они даже по большей части хорошие, но я перестаю что-либо понимать в этой жизни.

— Не думай об этом. Всё к лучшему, — сказал я и крепко обнял прижавшуюся ко мне растерянную девочку, в которую вдруг превратилась Лина.

«Я буду обо всём этом думать, — пронеслось у меня в голове. — А у тебя больше не должно быть причин для печали. Ты больше не останешься одна, и всё, что нам преподнесёт жизнь, мы вынесем вместе. Это отныне моя главная цель. И я как никогда намерен её достигнуть».

— С ума сойти, — сказала Лина, будто сама не верила в то, что говорит. — Ты ради меня сдался Меритари. В саму Бездну нырнул, вытащил нас обоих.

— А как иначе, — ответил я то, что крутилось у меня в голове долгие месяцы. — Я ведь без тебя дышать не могу.

Лина резко поднялась и села на меня сверху, положив ладони на мои щеки, её губы улыбались.

— Всё ты можешь, глупый.

Мои руки скользнули под её рубашку и прошлись по спине. Чуть улыбнувшись, я тихо возмутился:

— А я-то надеялся на нечто взаимное в ответ.

— Мне нужно ещё над этим поразмыслить, — девушка хихикнула, дразнясь.

Мои пальцы, как раз спустившиеся к её бокам, ущипнули кожу.

— Мерзавка.

— Ай! — Лина напружинилась и ударила меня ладошкой по груди, а потом засмеялась. — Ещё какая!

Не в силах терпеть больше ни секунды, я притянул её к себе. Девушка изогнулась и с готовностью прильнула ко мне. Её губы были мягкие и нежные, на миг мне показалось, что меня целует богиня — настолько чистое и прекрасное внутри меня взорвалось чувство. Затем она немного отстранилась, наклонилась и прошептала мне на ухо:

— Ты теперь навсегда со мной.

Я был всеми руками за.

Больше мы ни о чём не говорили — нас ждало занятие куда важнее и приятнее. И это не было похоже на обычную страсть, которая приходит и уходит, как наваждение. На нас спустилось больше, чем счастье, больше, чем неутолённое желание. Я не знал до той ночи, что человеку может быть настолько хорошо, что он попросту не сумеет вместить в себя достигнутое блаженство. Мы лишились разума, потерялись друг в друге, перемешались, как две жидкости, влитые в общий сосуд, перестали существовать по отдельности. У нас всё стало общим, и чувство это стало всеобъемлющим.

Мы — единое целое. Это — предел. Желать большего невозможно и незачем. Нас двое, и мы — одно.


Хотя на следующее утро всё снова стало как прежде, кое-что всё же изменилось. И мир из-за этого казался совсем другим.

Я проснулся, ощущая тепло её тела, согревающее лучше всякого одеяла. От него даже стало жарко, но я не смел шелохнуться, не желая прерывать это непривычное ощущение родства, которое не мог раньше вообразить при всей своей фантазии.

За окном давно рассвело, ясное зимнее утро заканчивалось, и робкое солнце краешком уже заглядывало в окно соседней комнаты, бросив яркую полосу света под дверь. День обещал быть чудесным.

Однако, как бы ни хотелось растянуть некоторые моменты до бесконечности, время всё же неуклонно двигает мир вперёд шажками-секундами, и остановить его, увы, не в силах никто.

Я осторожно поднялся, стараясь не потревожить спящую Лину и оделся. Однако бесшумно выскользнуть мне всё же не удалось.

— Что, уже пора? — пролепетала девушка, блаженно потягиваясь.

— Ты лежи, — я с улыбкой подошёл к двери. — Я сейчас принесу завтрак.

— Удачная мысль, — Лина тоже улыбнулась и снова закрыла глаза.

Я уже взялся было за ручку, но тут же замер. Услышал нарастающий гул, который быстро вылился в мощный грохот — от него задребезжали оконные стёкла.

Лина резко села на кровати, распахнув глаза. Я бросил быстрый взгляд на окно, но за ним всё так же светило солнце. Потом раздался ещё один взрыв, куда сильнее предыдущего — от него не только стёкла, но и стены заходили ходуном.

Тревога заполнила меня за одно мгновение.

— Будь здесь, — бросил я и выбежал в общую комнату, где спали мои друзья.

Однако на местах никого не оказалось — все давно поднялись и куда-то подевались. Постоялый двор тем временем продолжал вздрагивать, до меня донеслись приглушённые крики, и среди них мне послышался вопль Арджина.

Схватив клинки, я рванулся к двери и едва не столкнулся с Киром, выскочившим мне навстречу:

— Эн, скорее! На нас напали!

— Кто? — крикнул я, бросаясь за ним туда, откуда доносились взрывы и рёв огня.

— Понятия не имею, они не назвались! Сразу стали пулять магией! Литесса пока их сдерживает, но сказала, что надолго её не хватит!

Как следует выругавшись в адрес злобной твари-судьбы, я выбежал вслед за гномом в общий зал. Здесь в ужасе жались по углам перепуганные постояльцы: кто-то с перепугу залез под стол, плакал ребёнок, за стойкой громко молилась пухлая женщина. За окнами, сопровождаемые самыми разными звуками, мелькали разноцветные магические вспышки.

— Проклятье! — взревел я, понимая, что бой идет не на жизнь, а на смерть.

Присутствующие испугались ещё больше, но мне стало не до них. Я отшвырнул с дороги попавшегося на пути аристократа и бросился к двери.

И только выйдя наружу, я осознал всю тяжесть положения.

Конюшни больше не существовало. Всюду валялись горящие обломки и куски мяса, что ещё недавно стояли в стойлах и жевали корм. Прямо у двери лежал мертвец — судя по всему, кто-то из гостей. За повозкой, стоящей посередине площади, сидел, зажимая рану в боку, Арджин, а рядом с ним неистово вращала магические экраны Литесса, которая отражала, разбивала, отклоняла многочисленные сыплющиеся на неё атаки.

Противники по широкой дуге обступили площадь, их оказалось много, больше двух десятков, и все они носили красные балахоны.

Отбивая летящие в мою сторону заклинания и стараясь не задерживаться на одном месте, я перебежками добрался до друзей. Арджин сильно побледнел и еле шевелился, но вполне внятно ругался сквозь зубы, и я решил, что его жизнь пока вне опасности. Подскочив к Литессе, я принял на себя часть ударов и прокричал сквозь рёв разбушевавшихся стихий:

— Это Меритари?

— Нет! — крикнула Литесса, подтверждая мои предположения. — Это другие прихвостни Гроггана!

— Бездна! Где Рэн?

— Он на том углу!

Я бросил взгляд в указанном направлении и увидел одного из врагов, который схватился с пуэри в магическом поединке. Охотник изо всех сил пытался не пропустить ни одной атаки, но дела его явно были плохи.

«Нужно дать охотнику зайти им в спину! — подумал я. — Уж я-то знаю, какие разрушения он может посеять, если ему не будет мешать магия».

Отразив ещё несколько атак, я выбрал время и выстрелил ледяным шипом в мешающего ему мага, но мой снаряд разлетелся на полпути, натолкнувшись на магический щит.

Посылая проклятья на головы чересчур продуманных врагов, я начал озираться, и мой взгляд тут же упал на заряженный арбалет, выпавший из повозки. Едва я схватил его, над головой в очередной раз громыхнул взрыв, заставив меня инстинктивно прижаться к земле.

— У меня кончаются силы! — яростно крикнула Литесса, но я не обратил внимания, сосредоточившись на выстреле.

Не было никакой уверенности в том, что болт сумеет преодолеть магическую преграду, но других вариантов не осталось.

Щёлк! Тетива выбросила болт, и тот, успешно пролетев через всю площадь, впился чародею в плечо. Рэну хватило пары мгновений, чтобы подскочить и добить раненого врага.

Однако мой план всё равно провалился. Нападающие заметили смерть товарища и сосредоточили огонь на образовавшейся бреши. Пуэри не осталось ничего, кроме как бежать в нашу сторону, прямо за его спиной в стену здания врезались магические снаряды самых разных стихий. Рэну удалось — он добежал до нас за считанные секунды, и на подходе я прикрыл его тёмным щитом.

— Рвать их мать! — прохрипел Кир, перебежавший от двери.

Согнав нас в одну кучу, атакующие отчего-то ослабили напор, и я уже понадеялся — может, силы стали заканчиваться? Но нет: взглянув через Эфир, я увидел, что они готовят какое-то сверхмощное заклинание, наподобие того, что в щепки разнесло конюшню.

— Хотят покончить с нами одним ударом!

— Кольцо! — крикнула Литесса, и мы вместе создали самый мощный щит, который только могли.

— Держитесь! — рявкнул я и зажмурился в ожидании атаки.

Но в этот момент в моей голове пронеслось нечто, заставившее меня снова открыть глаза. Что-то было не так. Что-то…


Пуэри, стоявший позади всех, ощутил мощный толчок в спину и осознал, что летит. Оглушённый, он упал за опрокинутой повозкой и только потом понял, что прямо за ними взорвалось здание. С трудом воспринимая происходящее, Рэн наблюдал за падающими с неба головнями, которые сыпались на превратившийся в огненный столб постоялый двор. От тех, кто находился внутри, остались лишь воспоминания.

И лишь спустя несколько секунд сквозь писк в ушах прорезался грохот.

Энормис, едва придя в себя и узрев ту же картину, издал такой вопль, что пуэри захотел провалиться сквозь землю — настолько страшным и полным боли оказался этот не то хрип, не то вой. Один только этот крик, проникая в уши, обдирал душу до крови. Человек кричал так долго, насколько хватило дыхания, а потом в бессилии хватил по стылой земле кулаком и снова завыл — надрывно, сквозь зубы, другой рукой судорожно стискивая рукоять бесполезного меча.

Но погоревать ему, конечно, не дали.

Рядом просвистел ещё один магический снаряд, и чародей во мгновение ока переменился в лице. Выражение муки и отчаяния сменилось гневом, да таким, что человека стало не узнать. Глядя на него, пуэри понял, что сейчас произойдёт нечто такое, чего ему лучше не видеть — и не ошибся.

Презрев опасность, а скорее просто забыв о ней, Энормис вышел из-за повозки и воздух вокруг него затрещал — то ли от магии, то ли от ярости. Рэн хотел было остановить обезумевшего от горя человека, но лишь взглянув на него пристальнее понял, что остановить его сейчас не смогла бы даже смерть. Поэтому всё, что осталось охотнику — это идти следом за другом и пытаться прикрыть его спину.

Нападающие послали в выскочившего на открытое пространство человека несколько снарядов, но воспаленный мозг Энормиса, видимо, стал работать иначе — он разбивал заклятия, когда те не успели преодолеть даже половину пути.

Атака распалила чародея ещё больше: он снова заревел, и в этот раз в его голосе уже отчётливо прорезалось нечто нечеловеческое. Энормис полоснул себя по запястью, выпуская на волю непроницаемо-чёрный огонь из собственных жил, а в следующее мгновение атаковал сам.

Что это было за заклинание, Рэн не знал и знать не хотел. Над полем боя сгустилась тьма, набухающая, точно грозовая туча, но вместо капель в ней стали появляться воющие трещины, из которых прямо на линию атакующих полезли жуткие на вид твари — безглазые, безносые, с одним только круглым ртом в полголовы. Вряд ли хоть кто-то из живущих мог сказать, из каких глубины Эфира они явились.

Люди в красном попытались было отбиваться, но куда там! Шесть голодных демонов глотали направленные в них заклинания, как конфетки, а подойдя вплотную, устроили резню. Они рвали людей на части, жадно ловили брызги крови, откусывали руки и головы, но как только жертва умирала, сразу теряли к ней интерес. Их интересовали только живые.

И даже этого Энормису показалось мало, потому что он, перетянув разрезанную руку лоскутом одежды, сам присоединился к бойне. Рэн, не в силах оставаться в стороне, вонзил ногти в ладони и вызвал альтера, который быстрой тенью метнулся в дерущуюся толпу, чтобы помочь победить чародеев в красном.

Оставшиеся нападающие, даже несмотря на такую страшную атаку, сумели отпрянуть и перегруппироваться, и обнажили клинки. Им удалось убить двух чудовищ, прежде чем до них добрался главный, жаждущий мести монстр, который ещё пару минут назад был человеком.

На пару с альтером Рэна он врубился в кучку теперь уже защищающихся чародеев. Когда их осталось четверо, они дрогнули и побросали оружие.

Двое с криками бросились прочь. Их быстро догнали и заживо обглодали демоны.

Один упал на колени и начал причитать на непонятном языке.

Последний остался на ногах, но высоко поднял руки — решил сдаться.

Пуэри отозвал альтера, так как не хотел убивать безоружных. Но Энормису было плевать. Он так и не остановился до тех пор, пока не истребил врагов всех до единого, с особой яростью втаптывая тела убитых в землю.

Лишь когда голова последнего мага, с уродливо разинутым ртом и выкаченными из орбит глазами, упала к его ногам, Энормис опустил руки и выронил меч. Оставшиеся демоны обступили его, обнюхали, но отчего-то не тронули — ушли обратно в Эфир. Чародея сильно качнуло из стороны в сторону, и он упал бы прямо среди им же нарубленных тел, если бы не подоспевший пуэри, который подхватил и аккуратно уложил человека на окровавленный снег.

Бой закончился всеобщим поражением.

Рэн не видел лица, но чувствовал, как крупной дрожью колотит его друга, и изо всех сил боролся с потрясением. У него в ушах до сих пор стоял тот вопль, который испустил Энормис, когда понял, что Лина погибла во взрыве. И то, что было позже, этот самоубийственный прорыв — пуэри пытался поставить себя на место друга и не мог. Не мог себе представить такого отчаяния.

А ведь он думал, что нет ничего хуже, чем то, что пережил последний оставшийся в живых пуэри. Что ничто не может быть страшнее, чем утрата целого мира. Но теперь смотрел на своего друга и сомневался: а вдруг может? Конечно, трудно сравнивать, ведь люди и пуэри устроены по-разному, и реакции у них в корне отличаются, но этот крик… Рэн понимал его. Это концентрированная боль, которая затапливает разум, перехлёстывает через все края. Да, Рэн понимал. Просто не способен был испытать такое. А Энормис — мог. И для пуэри этот факт сделал непостижимую человеческую природу чуточку понятнее.

Позади раздался чей-то голос, и Рэн далеко не сразу понял, что говорил Кир.

— Что? — ошеломлённо переспросил он, оборачиваясь к гному.

— Живой, говорю? — тихо повторил копатель, кивая на Энормиса.

Рэн снова опустил голову и собирался что-то ответить, как вдруг ощутил, что человек перестал трястись.

Эн шумно вздохнул. Замер на несколько секунд. Опёрся здоровой рукой о землю, поднялся, хоть и с явным трудом. Выпрямился.

Человек молча оглядел товарищей, как показалось Рэну — вполне осмысленным взглядом. Лицо его побледнело, кровь из рассечённого лба плавно стекала к подбородку, нос тоже был перебит, — но всё это ничто по сравнению с тем, что изменилось в его глазах. Они словно… опустели? Нет, глупое и неподходящее слово. Они выстыли. Как что-то неживое.

Чародей сделал несколько шагов и пошатнулся, Кир подскочил к нему, чтобы поддержать, но тот оттолкнул гнома, твёрдо намереваясь идти самостоятельно. В его неверной походке, тем не менее, сквозила мрачная решимость и непреклонность. «Он как будто идёт на войну, — подумал Рэн, плетясь вслед за ним. — Бесконечную войну для одного человека».

Они вернулись к повозке, возле которой по-прежнему истекал кровью Арджин, и Литесса, непробиваемая Литесса, целеустремлённая и жёсткая, рыдала, ткнувшись лицом в рукав.

— Встань. — потребовал Энормис, остановившись прямо перед расклеившейся архимагессой.

Литесса подняла голову и прошипела, прожигая человека взглядом:

— Пошёл прочь! Ты, выродок! — она перешла на крик. — Видел, к чему ты её привёл? Так ты обеспечил её безопасность? Моя единственная дочь погибла, а всё из-за тебя, мразь!

Вместо ответа Энормис нагнулся и дал женщине звонкую пощёчину.

— Встань. — повторил он, не изменив тона.

Это подействовало. Чародейка прерывисто вздохнула ещё пару раз, взяла себя в руки и поднялась.

— У тебя остались силы? — холодно спросил человек.

Литесса, уткнувшись лицом в ладони, сначала хотела отрицательно помотать головой, но в итоге кивнула.

— Помоги Арджину. Я пуст.

Архимагесса склонилась над потерявшим сознание разведчиком, чтобы наложить исцеляющие чары, а Энормис повернулся к Рэну и Киру:

— Соберите всё, что может пригодиться в пути. Нужно выдвигаться.

— Куда ты собрался? Бежать? — спросила Литесса злобно.

Но Эн только отвернулся, оглядывая на поле боя. Он молчал долго, пуэри даже подумал, что тот уже не ответит. Лишь спустя несколько минут чародей сказал:

— Бегство только что утратило всякий смысл.

И добавил, так тихо, что расслышал, наверное, только пуэри:

— Всё утратило.

Глава 17 Дело каждого

Прежде чем уйти, он несколько раз обошёл то, что осталось от постоялого двора в слепой надежде найти следы Лины, которая успела выбежать перед взрывом. Но нашёл лишь её опалённый кинжал, который выбросило в один из сугробов.

Остальные в это время собирали припасы — они обнаружились в уцелевшем здании. Брали всё, что посчитали нужным. Кроме них пятерых на всём постоялом дворе не выжил никто.

Отряду удалось уйти раньше, чем на шум сбежались дружины и адепты Меритари. Для Рэна стало новостью, что участвовал в атаке не Орден — осматривая тела убитых людей в красном, Литесса опознала в них жителей Одинокого Вулкана. Она ткнула в вышитую на их одежде эмблему — равносторонний многогранник, вписанный в правильный треугольник, который в свою очередь вписан в круг — и назвала её геминмоном. Мол, этот символ на протяжении веков появлялся то тут, то там, но впервые упоминание о нём появилось именно в повествовании о заселении Одинокого Вулкана. Энормис молча выслушал её и долго смотрел на символ, не шевелясь, а потом сказал:

— Замечательно, — и ушёл, не оборачиваясь.

А Рэн, глядя на него, подумал — как же всё теперь изменится. Даже спустя часы после трагедии он ощущал, что всё стало по-другому, и как раньше уже никогда не будет. Потому что Энормис, связующее звено их пёстрой компании, в одночасье стал другим человеком. Ещё вчера он хотел спокойной жизни в глуши, а теперь устремился к Одинокому Вулкану, чтобы вести войну, которая на самом деле была ему не нужна.

Откуда чародей взял силы двигаться дальше, да ещё и вести за собой остальных, пуэри мог только догадываться. За несколько дней, что они шли, а потом, раздобыв лошадей, скакали на север, Энормис практически не открывал рта. Даже Литесса, поначалу разбитая, со временем оправилась, немного воспрянула духом и стала включаться в беседы. Но — не Эн. Его всё перестало интересовать. Он не откликался даже когда к нему обращались напрямую, словно не слышал, а если отвечал на вопросы, то не оборачиваясь и всегда односложно. То, что вело его вперёд — месть ли, безысходность ли — не разжигало в нём жажды достижения цели. Несмотря на внешнюю твёрдость и непоколебимость, какая-то его часть перегорела, сломалась, и не нужно было долго размышлять, чтобы понять, какая именно.

Рана Арджина оказалась куда серьёзнее той, что получил Энормис, поэтому пришлось проводить лечебные сеансы на каждой стоянке в течение четырёх дней. Однако в итоге сокол полностью поправился.

На пятые сутки путников настигла метель, спрятавшая в молоке далёкие пики восточного хребта, и не прекращалась три дня к ряду. Тракт изрядно опустел к декабрю и местами оброс снежными наносами высотой с гнома. Приходилось пробираться через них, теряя время, потому что сойти с дороги означало и вовсе увязнуть в сугробах.

Лишь спустя восемь дней после побоища они свернули в безымянную деревню, чтобы пополнить припасы и как следует отогреться. Литесса сплела очень стойкий морок, скрывший их отряд под видом пятёрки нейратских наёмников, так что они больше не опасались быть узнанными и остановились в лишь чудом не закрывшейся на зиму корчмушке. В ней оказалось всего три съёмных комнаты, из которых пустовала только одна. Хозяин опасливо косился на хмурую вооружённую компанию и явно боялся неприятностей, а потому заискивающе лепетал что-то про гнилые полы и мышей, пытаясь оправдаться, но его никто не слушал — всё лучше, чем ночёвка на улице.

В комнате пахло плесенью, гулял по низу сквозняк, и лежачих мест для пяти человек в ней, конечно же, не было, поэтому Энормис, Кир и Рэн улеглись на вытребованных у хозяина топчанах, которые заняли почти весь пол. Сразу после небогатого ужина все легли по местам. Быстрый сон пришёл только к Киру, остальные лежали молча, и каждый думал о своём.

— Может, не стоит сразу идти на Одинокий Вулкан? — сказала вдруг Литесса. — Если мы встретим там Гроггана, нам всё равно с ним не справиться.

— А что ты предлагаешь? — отозвался Рэн, который тоже не единожды задавался озвученным чародейкой вопросом.

— Остановиться и поискать другие пути. Может, нам удастся нащупать способ помешать ему, не ввязываясь в драку.

— Так или иначе, это приведёт нас к встрече с ним, — вдруг сказал Энормис. Пуэри видел, как лунный свет из окна отражается в его глазах, глядящих в пустоту.

— Вы не задумывались, как ему удалось найти нас? — подал голос Арджин.

— Скорее всего, случайно, — отозвалась Стальная Леди. — Иначе вслед за первым отрядом прибыл бы второй. Нет такого заклятья, что опутало бы собой весь мир.

— Я бы не был так уверен, — возразил Рэн.

— Будь у него такое заклинание, он уже нашёл бы и собрал все протоэлементы.

— Чушь, — бросил чародей равнодушно. — Эссенции в принципе нельзя найти с помощью магии. По отношению к ним вся материя Нириона вторична. И энергия — тоже. Заклятье для поиска протоэлементов должно быть основано на их же составляющей, что само по себе является абсурдом.

— Как же он их ищет? — спросил Арджин.

— По старинке, — ответила за Эна Литесса. — С помощью соглядатаев, которые скрупулёзно собирают слухи и мифы, а потом складывают картинку воедино. Те эссенции, что плавали на поверхности, он уже нашёл. Значит, на поиски остальных Первых, спрятавшихся намного лучше, у него уйдёт намного больше времени.

— Это нам на руку, — сказал пуэри. — Может, имеет смысл начать поиски протоэлементов?

— И надеяться, что нам повезёт больше, чем ему со всеми его ресурсами? — фыркнула Литесса. — Пальцем в небо, Рэн. Шансы ничтожны.

— Меня смущает то, что, по словам Гроггана, протоэлементов шесть, — задумчиво пробормотал Эн, — а не семь.

— Намекаешь на эссенцию Материи? — спросил охотник, заинтересовавшись.

— Именно.

В комнате надолго повисла задумчивая тишина. Она настолько затянулась, что к тому времени, как Литесса снова заговорила, Арджин успел провалиться в сон, о чём поведал его равномерный сап.

— Раз уж ты заговорил, — сказала женщина неподвижно лежащему чародею, — ответь на мой первый вопрос. Зачем мы сейчас идём на Одинокий Вулкан?

Ученик Мага лежал неподвижно, немигающим взглядом вперившись в потолок. Рэн думал, что он опять промолчит, но ошибся.

— Хочу посмотреть на Средоточие. Всё вокруг него крутится, не зря же Грогган его захватил чуть ли не первым делом.

— И ты готов с ним встретиться?

— С Грогганом? Конечно. Я его убью, — Энормис сказал это так, словно эта мысль не возбуждала в нём ни малейшего интереса. — Или умру, пытаясь.

— Самоубийством ты миру не поможешь, — тихо вздохнула Литесса.

На несколько секунд снова повисла тишина.

— Она тебе снится? — вдруг спросил чародей.

Архимагесса вздрогнула.

— Да.

— А мне — нет, — бесцветным голосом продолжил Энормис. — Я лишён её даже во сне. Говорят, когда тебе снится умерший близкий, ты просыпаешься с болью. Потому что во сне он жив, и возвращаться в реальность, где его уже нет, невыносимо. Но когда тебе даже по ту сторону сна не увидеть любимого человека, то ты словно не просыпаешься вовсе. Бесконечный кошмар. Я — всё время в кошмаре, от которого не избавиться. Потому что её не вернуть. Никогда. Замечала весь ужас этого слова? Никогда. Из-за него всё на свете становится таким зыбким. Умножь это «никогда» на бесконечный кошмар. По-твоему, это жизнь? Для тебя — может быть. А для меня нет. Для меня это остаточное тепло, свечной огарок. Тень жизни. Так что ни о каком самоубийстве тут даже речи быть не может.

И человек повернулся лицом к стене, показывая, что разговор окончен.


— Долбаная кляча, — ворчал Кир. — Весь зад смозолил! Не могу я ездить верхом на такой огромной зверюге. Ноги до стремян не достают! И ни в одной деревне, как назло, ни одного пони!

— Можешь пойти пешком, — бросила Литесса. Она ещё не успела привыкнуть к гномскому нытью, а потому раздражалась всякий раз, когда копатель принимался жаловаться на жизнь.

— И мы уже почти месяц ползём через эти сугробы, — продолжал Кир, не обращая внимания на грубость. — Чёртов воздух становится всё холоднее и холоднее, а мы топаем всё дальше на север. Скоро превратимся в сосульки! И почему наш грёбаный поход не выпал на лето?

— Потому что он выпал на зиму.

— Теплее от ваших слов не становится, дамочка. Ты сама-то будто не мёрзнешь?

— Меня намного больше беспокоит сумасшедший, которому взбрело в голову захватить наш мир, чем какой-то холод, — отрезала женщина.

— Почему ты решила, что он хочет его захватить? — подал голос Рэн, до сего момента лишь прислушивавшийся к разговору от скуки.

— Подумай сам. Для чего ещё может понадобиться Средоточие вкупе со всеми эссенциями?

— Много вариантов. Но…

— Но самый вероятный — получить неограниченную власть над всей материей Нириона, — оборвала охотника Литесса. — Мы уже много раз говорили об этом, Рэн. Он — человек, хоть и необычный. Ему нужна власть.

— А его хозяин, скорее всего, не человек, — задумчиво вставил Энормис.

Пуэри замолчал — не хотел снова ввязываться в спор с архимагессой.

С тех пор как они начали общаться, каждый их разговор неизменно заканчивался дебатами. Оказалось, их взгляды на судьбу человечества и устройство человеческой души почти диаметрально противоположны. Литессу посвятили в тайну происхождения Рэна, хоть и довольно поверхностно, но чародейка вовсе не собиралась сдавать позиции перед чужаком, будь его раса хоть вдесятеро древнее.

Рэн видел в людях хорошее, искал пути их развития, Литесса твёрдо стояла на мнении, что если бы человечество хотело развиваться, то не прозябало бы в грязи и пороках. Каждый спор заканчивался одинаково: оба оставались при своём мнении, но обоим этого было явно недостаточно. Самое интересное, что в её словах Рэн неизменно видел логику и здравый смысл, но каждый раз она будто упускала нечто важное, ключевое. Очевидно, с её стороны всё выглядело так же, но в отличии от пуэри женщина не стеснялась высмеивать доводы оппонента, точно тот был неразумным ребёнком.

Слушая эти насмешки, пуэри не понимал, зачем она спорит и пытается что-то доказать, если её истина настолько очевидна. Больше ни с кем из отряда подобных противоречий у чародейки не возникало, хотя и Кир, и Арджин порой соглашались с Рэном. Однако стоило лишь пуэри поднять общечеловеческую тему, как архимагесса тут же пикировала на его высказывания точно соколица на мышь. Такое поведение ставило охотника в тупик — и он решил лишний раз не связываться.

Погрузившись в размышления, пуэри перестал следить за дорогой. Из задумчивости его вывел голос Кира:

— Эн, чего стоим?

Подняв голову, Рэн увидел, что человек и вправду остановил коня — а за ним выстроился весь отряд. Тракт прямо перед ними забирал к востоку, широкой лентой вытянувшись на покрытой снегом равнине, но существовал и другой путь: дорога, уже не такая широкая и обкатанная, уходила на северо-запад и терялась в недалёком ельнике.

Чародей, постояв минуту, уверенно повернул коня налево.

— Эй, я думал, мы едем по тракту! — выкрикнул Кир и подстегнул скакуна, чтобы догнать Энормиса.

Жеребец перешёл на рысь и копатель, чертыхаясь, в очередной раз вылетел из седла. Арджин, видя, как отчаянно Кир цепляется за поводья, малодушно хихикнул. Рэн глянул на разведчика неодобрительно и спешился, чтобы помочь гному снова взобраться на коня.

— Тракт ведёт в Нейрат, — сказал чародей, обернувшись. — Нам в другую сторону.

— Это понятно, — сказала Литесса. — Но разве не разумнее пойти в обход? Если идти напрямик, нам придётся насквозь пройти всё Острохолмье. Это большой риск.

— Не разумнее, — отрезал чародей.

— Почему, чёрт тебя дери? — кряхтя, пробасил Кир. — Прошли бы до Нейрата, потом на север, а потом вдоль Перемычки! Так всяко меньше проблем!

— Потеряем от месяца до двух. Лишнего времени на путешествия у нас нет.

— А лишние головы есть? — желчно отозвался гном, снова устраиваясь в седле. — Ты не забыл, что Острохолмье — это вотчина отродий? Моготов, огров, троллей и прочей нечисти, которая очень любит вырывать всё, что торчит из туловища!

— Это вряд ли, — сказал Эн и его поднятая рука вспыхнула синим пламенем. — Вдвоём с Литессой мы с ними справимся. Даже если их будут тысячи.

— Друг, их там миллионы!

— Ну, все сразу не кинутся, — возразила Стальная Леди, согласившись с чародеем. — Можем проскочить.

— А можем и нет! Я слыхал, моготы преспокойно жрут своё потомство, чего уж говорить о человечине! А нам топать через их владения больше месяца! — стоял на своём гном.

— Всех всё равно не съедят, — вставил Арджин.

— С чего это?

— А твоей бородой подавятся, до нас и не дойдут.

— Если тебя это немного успокоит, то там намного теплее, чем в Нейрате, — сказала Литесса. — Дыхание океана несёт тёплый воздух. Кроме того, уж где-где, а там нас вряд ли найдут. А вот в Нейрате есть все шансы попасться на глаза соглядатаям из Одинокого Вулкана или Ордена.

Крыть стало нечем, поэтому копатель пробормотал:

— Откуда тебе знать, может, их там нет.

Литесса пожала плечами — мол, надейся.

Отряд свернул с тракта и продолжил путь.

— Арджин, — снова заговорил Эн, когда стало ясно, что с маршрутом определились. — Эта дорога ведёт в Энтолф. Чтобы попасть в Острохолмье, нам придётся пройти это княжество насквозь. Правильно я понимаю?

— Да, — ответил разведчик. — И если тебя интересует мое мнение, то это даже хорошо. Княжество маленькое и дружелюбное ко всем, кроме отродий. Ну, ещё кантернцев там недолюбливают. У энтолфян профессиональная армия и ресурсов для торговли хватает. Либрия предпочитает поддерживать хорошие отношения с северянами — они же как щит от набегов отродий для всего Куивиена. Энтолфская казна не пустеет. Так что перед походом сможем запастись там всем необходимым. Правда, в последнее время там наблюдаются беспорядки.

— Из-за Сарколы? — уточнила Литесса.

— Угу, — кивнул Арджин. — Для тех, кто не в курсе, это такой религиозный фанатик. Он неведомым образом поднял в стране престиж Церкви до таких высот, что его влияние давно превысило влияние князя. Люд его едва ли не боготворит, называет новым мессией и почти поголовно посещает храмы. Нам доносили, что на его проповеди народ стекается даже из других городов, и он иногда общается с Богами прямо во время них.

— Правда, либрийскому верховному духовенству его рвение не по душе, — добавила Архимагесса. — Год назад я встречалась с Прокуратором[2], и уже тогда этот старикашка упоминал о контрах с Сарколой. Саркола задумал основать новое государство, правителями которого станут сами Боги. Такие прогрессивные взгляды настораживают церковников по всему миру, если не сказать — пугают.

— Да, с ними там надо держать ухо востро, — сказал Арджин. — Княже прохлопал угрозу и теперь расплачивается. Поначалу они с Сарколой дружили, но когда тот родил свою гениальную идею «единых правителей на земле и небесах», пить святую воду стало уже поздно. Все попытки прекратить деятельность взбалмошного фанатика заканчивались бунтами, многие военачальники сами попали под влияние Сарколы, так что владыке пришлось угомониться и сесть на попу ровно, чтобы его окончательно не свергли. И когда это произойдет — лишь вопрос времени.

— Людские боги — правители государства? — наконец не вытерпел Рэн, который слушал с возрастающим возмущением. — Что за бред?

— Многие бы с тобой согласились, — ответила ему Литесса. — Но народ в это верит, а против народной веры не попрёшь.

— Да как в это вообще можно верить? — Рэн чувствовал, что в нем говорит злость, но не мог не высказаться. — Даже если опустить тот факт, что ваши боги заполучили своё могущество через обман и гекатомбы, как можно ставить их во главе государств? Им нет дела до мирской суеты! Их беспокоят только души, которыми они распоряжаются после смерти, а политику они ведут свою, не имеющую ничего общего с земной. Это значит, что вместо богов на земле править будет всё равно человек, только не в короне, а в рясе!

— Даже если так, — вдруг сказал Эн тихо. — Люди хотят, чтобы ими управляли. Если дать им полную свободу, они не будут знать, что с ней делать. Так что один или другой будет во главе — разница лишь в условиях, но не в сути.

Пуэри скрипнул зубами и замолчал. Хотелось возразить, но это привело бы к очередному бесплодному спору. Рэн знал, Рэн видел, что всё может быть иначе, лучше, чем здесь. И это знание не давало ему покоя.


Прошло ещё несколько дней, прежде чем отряд добрался до первого энтолфского городка под названием Слейг. По сравнению с либрийскими городами он выглядел очень необычно.

Рэн с интересом разглядывал большие бревенчатые дома с фигурными коньками на массивных крышах, большими окнами и резными наличниками. Шириной обычная энтолфская улица могла поспорить с двумя лоторскими, и, шагая по ним, пуэри совершенно не чувствовал давления, которое создавали плотно расставленные многоэтажные дома в либрийской столице.

Создавалось впечатление, будто путники попали в страну великанов, хотя северяне были ненамного выше своих южных соседей. Светловолосые, белокожие, эти люди больше улыбались, причём как друг другу, так и приезжим. Рэн смотрел на них и явственно ощущал, как тает ледяная стена отчуждённости между ним и этим народом, любой представитель которого мог запросто подойти и заговорить с совершенно незнакомым человеком. Северяне, как понял охотник, обладали завидной широтой души и не привыкли мелочиться — достаточно лишь посмотреть на их дома, в каждом из которых без особого стеснения могла бы разместиться дюжина человек.

«Казалось бы, два соседствующих государства, а какая разница в людях, — удивился Рэн про себя. — Если начать сравнивать, она может оказаться больше, чем между некоторыми расами».

Стоило им миновать окраину, как охотник тут же вспомнил рассказ Арджина — перед отрядом, посреди огромной площади, во всей своей красе предстала городская церковь. Построили её недавно: стены были выложены белым с зелёными вкраплениями камнем, начищенные до блеска позолоченные шпили бросали острые тени на тщательно расчищенную площадь, а к главному входу вёл живой коридор, образованный равномерно рассаженными молодыми ёлочками. Даже среди заснеженных улиц это здание казалось светлым сердцем городка, одним своим видом вселяло туманную надежду, и, наверное, именно поэтому вокруг него толклось так много людей.

Невольно залюбовавшийся пуэри не заметил, как отстал от остальных, и его окликнул Кир:

— Рэн! Идёшь или так и будешь глазеть?

Очнувшись, охотник бросил последний взгляд на храм и поспешил догнать товарищей.

Гостиница обнаружилась на соседней улице. Двухэтажное здание с высокими потолками и толстыми стенами вполне можно было назвать чертогом, настолько огромным оно казалось снаружи.

Переступая порог, Рэн ожидал и здесь найти нечто совершенно новое, но его глазам предстал такой же главный зал, каких он повидал достаточно, разве что более просторный и светлый. День подходил к концу, утратившее силу светило под острым углом проникало внутрь через широкие окна и готовилось к обычному вечернему ритуалу — закату. Его красноватые лучи озаряли длинные массивные столы и крепкие стулья, ложились на добротный дощатый пол косыми фигурами и играли отражениями от стеклянной посуды, отбрасывающей многочисленные зайчики на стены и потолок.

Людей внутри оказалось немного. В одном из углов пристроилась четвёрка мужчин в простой одежде, поверх которой были повязаны рабочие фартуки, трое из них за неторопливой трапезой переговаривались вполголоса и изредка посмеивались, четвертый же сосредоточенно перебирал струны лютни, оглашая зал негромкой, но глубокой мелодией. Рядом, ближе к большому очагу, сидели ещё двое, одетые побогаче — пожилой статный северянин расслабленно облокотился на перекинутую через спинку стула шубу и о чём-то беседовал с одетым в наёмничью меховую куртку черноволосым здоровяком, с аппетитом уплетающим жареную утку. Ещё два стола занимали постояльцы, пришедшие к раннему ужину, проходя мимо, Рэн распознал в одном из них кантернского купца, в другом — нейратского вельможу, с гордостью носящего звездообразный орден, прицепленный к камзолу на его груди.

Пуэри подошёл к стойке в тот момент, когда Литесса принимала из рук скуластого добродушного хозяина ключ с выгравированной цифрой «9», а остальные собрались идти в комнату.

— Я задержусь, — сказал он и отдал свой мешок Арджину. — Посижу тут пока.

Никто ничего не ответил — все уже привыкли к этой странности охотника. Почти каждый раз, когда отряд останавливался на ночлег в какой-нибудь корчме, Рэн оставался в главном зале или столовой, задерживаясь там порой допоздна. Пуэри и сам не мог объяснить, что тянуло его туда, но отчего-то испытывал глубочайшее удовлетворение, тихо сидя за столиком и не спеша попивая какой-нибудь напиток в общем зале. Он находил особое удовольствие в стороннем наблюдении за людьми, закончившими дневные дела и расслабляющимися кто во что горазд. Ну и, конечно же, ему всегда было интересно послушать разговоры.

Вот и сейчас, заказав себе пинту горячего глинтвейна, ставшего для него одним из приятнейших открытий, Рэн сел за стол по соседству с парой у камина, намереваясь почерпнуть что-нибудь новое о северном народе.

Поначалу он плохо понимал, о чём говорит пожилой аристократ — произношение северян тоже отличалось от либрийского, они сильнее акали и вытягивали рычащие звуки — но постепенно приноровился.

— Ты достаточно странствовал, Бенж, но Энтолф сейчас — не лучшее место для поиска работы, — полуприкрыв глаза, говорил северянин. — Здесь настали смутные времена, сынок. В любой день может начаться гражданская война. Твой отец просил меня помочь тебе, и я помогаю советом. Уезжай, поищи другое место. Наймись в либрийскую армию, или езжай на восток отсюда и вступи в дружину любого из герцогств. Там всегда нужны смельчаки, не боящиеся схватиться с орками. Всё лучше, чем здесь.

— Я не боюсь войны, — глухим голосом отозвался черноволосый воин. Его акцент оказался для пуэри незнакомым. — Я на ней зарабатываю.

— Это другое, — поморщился аристократ. — Гражданская война — это не просто война, сынок. Это хуже.

— Господин Эдноу, я наёмник. Любая война — это столкновение оружия, звон стали. На любой войне убивают. Тут никакой разницы. А где сражение — там пригодятся наёмники.

— Ты не понимаешь. Это здесь, на востоке, пока тихо и спокойно. А в западной провинции уже случился крупный мятеж. Её и так потрепали отродья во время последнего набега, а потом ещё вышло столкновение сарколитов с дружинами знати. Закончилось крупным кровопролитием. Думаешь, это просто война? На обычной войне солдаты сражаются с солдатами, военачальники соревнуются в хитрости и находчивости с военачальниками противника. А здесь гибнут в основном совсем даже не воины. Это не сражение, это — резня.

— А из-за чего там так вышло? — будто бы заинтересовавшись, спросил Бенж.

— Грязная история, — вздохнул Эдноу, небрежно поправляя рукава кафтана. — После того, как отродий отбросили, князь издал указ о сокращении молитвенных часов, чтобы ускорить восстановление провинции, так как ущерб был нанесён немалый. Сарколиты вышли на площадь перед ратушей с мирным протестом. Всё должно было пройти тихо, но там объявился один человек… В общем, он вскочил на возвышение и принялся вещать: князь использует свою власть, да в людях хотят подавить веру, да такими темпами скоро начнут закрывать церкви, и так далее. Ему удалось взвинтить толпу до такой степени, что люд похватал что попалось под руку и направился в сторону дворца. Страже, понятное дело, пришлось защищаться. В итоге погибла сотня с лишним человек. Пока людей успокоили, пока выяснили в чём дело, того подстрекальщика и след простыл. Все его видели, все слышали, а кто такой — никто не знает.

— Смердит изменой, — заметил Бенж.

— Даже ты, чужестранец, это понимаешь, — кивнул аристократ. — Сохранять нейтралитет становится невозможно. Лагеря сформированы, противостояние началось уже открытое. У Сарколы поддержка народа, у князя — всей Святой Церкви в лице Прокуратора.

— Как его не прирезали до сих пор, Сарколу этого, — хмыкнул наемник, явно несведущий в политических интригах.

— Что ты, он пользуется такой народной любовью, что упади с его головы хоть волос, тут же начнется восстание, — терпеливо пояснил Эдноу. — Саркола очень талантливый оратор и с лёгкостью заражает своим фанатизмом сердца людей. Когда он проповедует, ему невозможно не верить, потому что действительно создается впечатление, будто его устами глаголет сам Явор. По крайней мере, я так слышал. Не зря его окрестили Мессией Слышащим. Попомни моё слово, войны уже не избежать. Тут скоро станет жарко, начнут бить и правых, и виноватых. Это как стихия, затаиться и пересидеть не получится. Так что уезжай, пока не поздно, сынок. Денег тебе здесь не заработать.

— А вы сами-то, господин Эдноу, как собираетесь пережидать? — спросил наемник, сощурив глаз.

— Через три дня я с семьёй отбываю в Нейрат, — опустил голову северянин. — Не желаю ввязываться в кровопролитие.

— Не поддержите князя? — ухмыльнулся нахальный воитель. — Глупо. Это же вроде как тоже измена.

— Знаешь, сынок, многие считают честью до последнего вздоха сражаться за корону, — спокойно ответил пожилой мужчина. — Но свою страну я люблю больше, чем её правителя. Я не желаю видеть, как мою родину трясёт в лихорадке. Не желаю воочию наблюдать, как она исходит кровавым по̀том междоусобицы. И уж тем более не хочу в этой усобице участвовать. Я лучше убегу, пусть меня называют трусом, но я не подниму руки на ни в чём не повинных наивных людей. На это моего ума хватает.

— Хорошее оправдание, — ощерился Бенж, впрочем, без особой уверенности.

— Независимо от того, трус я или нет, положение вещей не меняется, — пожал плечами Эдноу. — По крайней мере, на моих руках не будет ни чьей крови.

Мужчины замолчали, а Рэн, допивая остывший глинтвейн, вдруг подумал, что поторопился с выводами о благоразумии энтолфян. Благополучие княжества оказалось иллюзорным. Даже несмотря на объединяющую угрозу со стороны кишащего отродьями Острохолмья, эти люди умудрялись крутить интриги и устраивать драки за влияние и власть, раскачивая и без того шаткое положение страны.

«Безумие, — говорил его внутренний голос. — Тебе никогда не понять этого, Рэн. И хорошо, потому что ты не хочешь быть как они — ослепнуть от жадности и не понимать разрушительности собственных действий. Натравливать друг на друга людей, которые и так живут по соседству с чудовищем, выжидающим, жаждущим их крови. Неужели не очевидно, что если они начнут бить друг друга, то не победит никто из них?»

«Проклятье, — раздался другой голос, голос истинного пуэри. — Я начинаю думать, как они. Я стал забывать, что нельзя исходить из принципа наименьшего зла. Действительно, с кем поведёшься… Если бы только люди владели знаниями Орумфабер, если бы они имели понятие о высшем социальном равенстве…»

«Они не были бы людьми, — закончил первый. — Наши законы работают только для нас, не лезь со своим уставом в чужой монастырь. Теперь это — их мир, и они сами должны решать свои проблемы. Вся твоя мудрость не для них, принять систему твоих ценностей они не смогут. Именно это Литесса и пыталась тебе объяснить столько раз. Так стоит ли сожалеть, если сделать ты всё равно ничего не сможешь?»

«Мне омерзительно смотреть, как бездарно они гробят себя, — отказываясь внимать, заговорил второй. — Все эти войны, я не вижу в них никакого смысла. Да, не в моих силах изменить человека, но и смириться с этой не-жизнью, с этим прозябанием, не имеющим конца, я тоже не могу».

«Тебе придётся, — с нажимом ответил первый. — Рано или поздно ты устанешь страдать от собственной высокоморальности, которой нет места в нынешних реалиях. Мир пуэри превратился в воспоминания, и последняя его частичка угаснет вместе с тобой. Теперь твой мир — это люди. И тебе придётся научиться принимать их такими, какие они есть».

«Это неправильно. Если они — мой мир, я не должен допустить их самоуничтожения».

«Когда ты превратишься в одного из них, это не будет казаться тебе неправильным».

В бессилии сжав кулаки, Рэн встал из-за стола и, не обращая внимания на удивлённые взгляды присутствующих, стремительно направился в комнату, где его ожидали друзья.

«Значит, я буду стараться сохранить свою природу до последнего. Я не должен и не хочу становиться человеком, потому что я — пуэри, был им и должен им быть. Без этого я никто и ничего не стою».

С этими мыслями он повалился на отведённую ему кровать и закрыл глаза, надеясь провалиться в сон без сновидений, но всё случилось ровным счётом наоборот. С этого дня его часто мучил один и тот же кошмар, в котором он смотрел на своё отражение в огромном зеркале и больше не видел сияния под подбородком, только ослабшее тело, кровоточащее незаживающими ранами, и вместо того, чтобы бороться с отчаянием, Рэн начинал беспомощно плакать.


— Здесь нужно глядеть в оба, — сказал Рэн, когда в заснеженной дали показались стены большого города.

— В смысле? — Арджин обернулся к охотнику. — Ты о чём?

— Я слышал, тут назревает гражданская война.

— Очень похоже на то, — согласилась Литесса. — Пару дней назад я проходила мимо компании, которая о чём-то оживлённо спорила. Но стоило мне приблизиться, как они тут же замолчали. И такое, как я потом заметила, сплошь и рядом. Народ шепчется по углам, не доверяет незнакомцам, хотя для северян такое поведение не характерно.

— Ну вот, если где-то появляется кипящий котёл, то мы в него обязательно угодим! — проворчал Кир. — Чтобы мы да прошли мимо неприятностей? Да когда ж такое было?

— Нам всё равно придётся заехать в столицу, — не оборачиваясь, сказал Энормис. — Пополнить припасы дальше будет негде.

— Энтолф — последний город перед Острохолмьем, — подтвердил разведчик. — На нём фактически держится защита всей провинции, поэтому дальше на запад никто не селится. И здесь-то нет гарантии, что кого-то за стенами успеет защитить гарнизон, а уж там и вовсе не на что надеяться.

Этот день, как и предыдущий, выдался пасмурным. Потеплело настолько, что снег начал подтаивать, отчего дорогу немного развезло. Порывистый ветер поднимал полы одежды и бил в лицо, но ничего не мог поделать со светло-серой пеленой, тяжело нависающей над равниной. Это хмурое полотно угнетало, давило на плечи, путники то и дело поднимали головы в ожидании снегопада, но снежинки отчего-то не торопились спускаться, лишь давая понять движущимся внизу двуногим, что они здесь, наблюдают и ждут подходящего момента.

Пейзаж вокруг разворачивался такой же невесёлый: весь пригород был частично разрушен, частично сожжён, поломанные остовы строений уродливо торчали из земли, навевая мысли о пустоте и разорении. В воздухе витал уже едва ощутимый запах гари, в одном месте недалеко от дороги Рэн увидел большую яму, в которой темнела смрадно пахнущая куча обгоревших тел. Судя по остаткам конечностей и форме костей, это были не люди, но от этого картина не становилась радостнее.

Кое-какие дома уже начали восстанавливать, тут и там лежали стройматериалы, светлыми пятнами виднелись угловатые срубы из тщательно очищенных брёвен, рядом возвышалась новая мельница, к которой ещё не успели приладить лопасти, всюду лежали кувалды, пилы, молотки, но не было видно ни души, несмотря на самый разгар рабочего дня. Будто люди в спешке покинули стройку, побросав инструменты.

— Странно, — сказал Кир, тоже обративший внимание на это обстоятельство. — Где же все?

— Что-то произошло, — отозвалась Литесса, пристально глядя на приближающиеся ворота столицы, пустующие и настежь распахнутые. — Или происходит прямо сейчас.

— Лишь бы не драка, — вздохнул Арджин.

Трёхсаженная каменная стена выстреливала в небо тонкими обзорными башенками, через каждые пятьдесят саженей наружу выступали массивные бастионы с многочисленными бойницами, прячущие за собой круглые башни, на крышах которых из-под деревянных навесов выглядывали наконечники снарядов тяжёлых баллист. Острый глаз пуэри уловил несколько внушительных котлов, проглядывающих между каменными зубцами стен.

— Этот город настоящая крепость, — сказал он, подумав, что никогда раньше не видел столь внушительных укреплений.

— Да, штурмовать его — та еще задачка, — уважительно заметил гном. — Правда, я бы еще ров выкопал поглубже да пошире. В летнее время он бы особенно пригодился.

Решётка каменного барбакана тоже оказалась поднятой, охрана отсутствовала, пустовал и привратный дворик — сейчас в город без труда мог войти кто угодно. Учитывая близость границы с Острохолмьем этот факт настораживал и вселял нехорошее предчувствие.

Однако лишь ступив на мостовую Энтолфа, путники окончательно уверились в том, что пришли не вовремя.

В отдалении явственно слышался гул большой толпы, эхом разносящийся по улицам. Стоило отряду проехать сотню саженей, как людей вокруг стало много, будто все жители вышли из своих домов одновременно. Одни в нерешительности сбивались в кучки, другие осторожно шли по направлению к центру, третьи бежали туда со всех ног. Всюду слышались испуганные или недоумевающие выкрики, матери звали детей, мужчины окрикивали друг друга, другие о чём-то горячо спорили — разобраться в происходящем при таком гомоне было невозможно. Иными словами, в городе царил самый настоящий хаос.

Стражники и солдаты гарнизона вместо того, чтобы пытаться сохранить порядок, в большинстве своём просто наблюдали за происходящим, некоторые неуверенно переминались с ноги на ногу, стискивая в руках древки копий и алебард, и, казалось, находились в полной растерянности.

Энормис попытался вывести отряд в переулки, но толпа настолько сгустилась, что прорваться через неё стало возможно разве что с боем. Из-за давки тут и там возникали драки, от непонимания происходящего атмосфера накалялась всё больше, народ был на взводе, чтобы не провоцировать конфликтов, путникам пришлось так же, как и горожанам сбиться в плотную кучку и двигаться в общем направлении.

— Ведите себя как они, — спешившись, сказал Энормис. — Если морок рассыплется, мы станем слишком заметными, и тогда проблем не избежать. Так что лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Тогда он, возможно, выдержит.

Живая река уносила их по изогнутому руслу улицы, словно угодивший в бурный поток листик, не давая ни единой возможности пристать к берегу. От такого скопления людей, большинству из которых он доходил лишь до плеча, Рэну стало дурно. Чтобы хоть как-то отвлечься он сосредоточился на движении, изо всех сил стараясь не наступить кому-нибудь на ногу и не обращать внимания на частые тычки локтями. Но удавалось не всегда. Атмосфера брала своё, стадный инстинкт, хоть и значительно слабее, чем у людей, медленно, но верно толкал охотника к панике. Никогда прежде молодому пуэри не приходилось с таким упорством бороться с собой, чтобы не сорваться и не надавать тумаков одному из многочисленных грубиянов, что толкались рядом.

— Да что здесь происходит, чёрт возьми? — ворчал Кир, которому из-за роста было хуже остальных.

Но ему никто не ответил. Чаще всего из людских уст звучало потрясённое: «да чтоб мне провалиться!», или «неужто и правда?..», но понять из-за чего весь сыр-бор никому из отряда не удавалось.

Лишь спустя полчаса поток вынес их на огромную площадь, в центре которой стояла многосаженная статуя какого-то неведомого существа. Лишь приглядевшись, Рэн понял, что это воздевший в небо меч человек, обвитый крупночешуйчатой змеёй и положивший свободную руку на загривок скалящемуся волку.

Но взгляды людей были прикованы не к исполину, а к крохотной фигурке, стоящей на пьедестале у его ног. Человек, явно не северянин, в одежде церковника, невысокий, лысый, произносил речь, самозабвенно жестикулируя и не жалея голоса. И народ, сходящийся отовсюду, слушал его с открытыми ртами.

— Я повторяю снова, — говорил церковник, и голос его разносился по площади, перекрывая встревоженный ропот передних и гул стоящих в отдалении. — Люди Энтолфа! Не дайте себя обмануть! Человек, именующий себя Сарколой, пользуется вашей добротой! Вашей преданностью Богам! Вашими открытыми душами! Он говорит, что слышит Богов. Но кто подтвердит его слова, кроме него самого? Кто подтвердит, что то, что он выдает за божественную волю, не его собственная воля? Достойны ли вообще человеческие уши Их гласа? Вот здесь, — он вытянул перед собой толстую книгу в белой обложке, — в священной книге, записанной нашими далёкими предками, проверенной тысячелетиями истовой веры, есть сказание о Многострадальном. Вы все с ним знакомы! Тот человек, лишь вынеся все испытания, что ниспосланы были ему Ими, удостоился чести слышать Их глас. И что же с ним стало? Лишь несколько Их слов лишили его разума!

По толпе прокатился ропот. Кто-то возмущался, не желая верить оратору, кто-то, напротив, соглашался, но все до единого продолжали слушать.

— Можно ли верить человеку, называющему себя Мессией? — продолжал церковник, уверенно прохаживаясь по пьедесталу. — Что он совершил, чтобы заслужить это звание, кроме его собственных речей? Да, он строит церкви. Но церкви эти, как и раньше, строятся на пожертвования добрых прихожан! На ваши деньги! Он хочет, чтобы мы неустанно молились, и тогда, говорит он, Боги будут к нам более благосклонны. Но что сказано в священной книге? «На Богов надейся, да сам не плошай». Не зря сказаны эти слова! Разве плохо мы жили до его появления? Разве не было у нас крова, разве не шел в ловушки зверь? Разве не родили поля? А если мы перестанем работать и станем лишь молиться, не решат ли Боги, что мы обленились? Вот что я скажу вам, добрые люди. Если пренебрегать тем, чему нас учит священная книга, и делать, как нам вздумается, к чему это нас приведет? Это — прямая дорога к ереси.

И снова люди зашептались. Человек, стоящий на возвышении, однозначно сумел завладеть умами слушателей. Рэн ясно понимал простоту такой манипуляции, но не мог не признать, что оратор делает это уверенно и искусно.

— А ведь это ещё не самое страшное, — понизив голос, человек остановился, и толпа замерла вместе с ним. — Саркола хочет, чтобы Боги правили на земле, оставив царствие небесное. Сама эта мысль вызывает в моей душе праведный гнев! Захотят ли они, Высшие, Святые, опуститься до уровня людей? Они никогда не пойдут на такое, ведь они Боги! Так кого Саркола хочет посадить на трон? Раз он говорит, что слышит их голоса, ответ один — самого себя!

Церковник и не подозревал, что почти слово в слово повторяет недавнее высказывание Рэна. Но, тем не менее, между ними существовала огромная разница, — и охотник это понимал. Пуэри руководствовался высшими понятиями, до которых человечество ещё не доросло. Человек же говорил это лишь для того, чтобы перетянуть людей на свою сторону и вряд ли представлял, насколько глубоки на самом деле его слова.

— Это самая настоящая ересь! — в ярости выкрикнул человек в сутане, и люд снова замер, на этот раз в испуге. — И он, Саркола, ввергает в эту ересь вас, добрые люди! Мало того, что ему самому гореть в аду, так он ещё и остальных хочет утянуть за собой! Разве для того нам дана душа, чтобы после смерти кипеть в адских котлах? Нет!

Теперь собравшиеся уже не роптали. Даже самые убеждённые сарколиты больше не выражали недовольства, а большинство и вовсе сопровождало каждый новый возглас церковника одобрительным гулом. Рэн, оглянувшись, увидел на лицах окружающих северян ожесточённость и злобу, злобу обманутого человека, свято верившего и преданного тем, кому верил. И тогда охотнику стало по-настоящему страшно.

— Простого человека нельзя винить в том, что он поверил лживым словам хитреца, — примирительно сказал церковник на пьедестале. — Речи всех еретиков выглядят правдивыми и убедительными, и выявить их помогает лишь священная книга. А Саркола хитер как сам Лукавый! Он не останавливается ни перед чем, чтобы заставить вас следовать за ним! Ведь всего неделя прошла с тех пор, как закончился траур по погибшим на дворцовой площади. Вы все помните тот день! Брат шел на брата, сын на отца, и кровь их всех приняла земля. Но подумайте, люди, кому было выгодно нападение на дворец? А я знаю, кому, — оратор сделал эффектную паузу. — Чтобы взойти на трон, нужно избавиться от того, кто на нём сидит. Вот почему Саркола подговорил одного из своих прихвостней подзудить народ — потому что хотел убить вашего князя!

Толпа взорвалась. Негодование, копившееся на протяжении всей речи, выплеснулось в едином крике, в воздух взлетели кулаки, сжимающие кинжалы, топоры, вилы, всё, что попалось под руку, внутренне немея от ужаса, Рэн и сам не заметил, как тоже закричал, а церковник заговорил снова, мощным голосом перекрывая крики взбешённых людей:

— Десятки ни в чём не повинных людей пали жертвой одного безумца! Это ваши соседи, мужья, братья! Лишь один взалкавший власти богомерзкий еретик виной кровопролитию! И если его не остановить, это будет повторяться снова и снова! Почему простой народ должен платить кровавую дань этому убийце? Вы видите, насколько далеко он зашел в своем обмане? И где он сейчас? Почему не покажется, почему не источает обычную ложь в своё оправдание? Потому что он дрожит пред вашим праведным гневом, спрятавшись за стенами собора, как и всякий подлый лжец! Но еретик должен получить своё! Так как нужно с ним поступить, люди?

— На костёр его!!! — взревела толпа и нестройным порядком хлынула в сторону, на одну из широких центральных улиц.

Сзади стали напирать, и отряду снова пришлось двигаться вместе со всеми, лошади испуганно храпели и вырывались, шарахаясь от рассвирепевших горожан, в беспамятстве бегущих вершить суд над обманувшим их негодяем.

Только сейчас пуэри обратил внимание на тех, кто бежал с ним бок о бок и снова ужаснулся: пекари, сжимающие в руках ухваты, в перепачканной мукой одежде, кожевники с искривлёнными скорняцкими ножами, плотники с молотками и топорами — все смешались в единую кровожадную стаю, жаждущую расплаты, обезумевшую, не способную остановиться. Людские лица мелькали перед глазами охотника, словно образы из кошмара: злобные оскалы сменялись панически раскрытыми глазами, заплаканные детские личики прятались в волосах женщин, особенно горячая молодёжь отталкивала в стороны стариков, неспособных выдержать такой давки, а потому падающих под ноги остальным. Кого-то успевали поднять, кого-то просто растаптывали, даже не заметив — люди в тот момент больше не были разумными существами, они превратились в неудержимое стихийное бедствие, разрушительное и безжалостное.

В горячке Рэн даже не заметил, как они преодолели длинный проспект и оказались на ещё одной площади, над которой острыми фигурными шпилями возвышался белокаменный собор. К всеобщему гвалту здесь добавился ещё один набор звуков — где-то за спинами стоящих впереди северян началась драка. И, судя по звону железа и воплям раненых, непростая.

Чтобы хоть что-то видеть, пуэри решил рискнуть и залез в седло, разом оказавшись выше всех окружающих. Он обнаружил, что вместе с товарищами находится почти в самом центре толчеи. С каждой из сторон виднелось столько светловолосых голов, что стало ясно — просто так отсюда не выбраться.

Стычка разгорелась в воротах железной ограды, коей был окружён собор. Среди обороняющихся было два десятка церковной стражи да полста монахов — лишь капля по сравнению с морем атаковавших собор горожан — но ворота оказались не слишком широкими, а потому защитникам пока удавалось удерживать разъярённую толпу в створках, хотя та постепенно вдавливала их внутрь. Защищать святое место вышли, похоже, все его обитатели, вплоть до самых молодых послушников, и всерьёз намеревались стоять до последнего, но вновь оглядевшись, пуэри решил про себя, что у них нет никаких шансов.

Падали горожане, попавшие под удар длинных алебард, один за другим умирали монахи, не защищенные доспехами, а потому уязвимые для незамысловатого оружия нападающих, да и стражи, стоило им подпустить толпу достаточно близко, исчезали в ней, где их ждала ещё более незавидная участь, чем быстрая смерть от удара в сердце…

«А в чём разница? — ошарашенно думал Рэн, глядя на побоище. — Неужели никому не приходит в голову, что воевать за мир — это бессмыслица?».

Он оглянулся: Энормис был единственным из них, кому рост позволял видеть происходящее, но оно словно его не интересовало: взгляд, несмотря на накалённую обстановку, спокойный, даже отсутствующий, движения холодные, точные — он просто ждал, когда всё закончится.

— Остановитесь! — раздался голос, резко выделяющийся на фоне остальных.

В дверях собора стоял северянин в скромной сутане, с пронзительным взглядом из-под густых бровей, тонким носом, не сочетающимся с массивным подбородком, крепкий, высокий, чем-то неуловимо отличающийся от других своих соотечественников.

— Хватит крови! — крикнул ещё раз Саркола, и драка тут же прекратилась.

Народ поутих, сверля злобными взглядами бывшего своего Мессию, и готов был вот-вот броситься на него и разорвать на куски.

Не мешкая, но и не торопясь, спокойным, уверенным шагом он сошёл с крыльца, отстраняя оставшихся в живых защитников плавными движениями и, сложив молитвенно руки у груди, остановился перед строем пришедших по его душу горожан.

— Вот он, демон, извращающий добрые души! — крикнул откуда-то сзади церковник, ещё недавно произносивший речь у подножия статуи. — Покайся в грехах своих! Проси прощения у Богов за свои чёрные помыслы и дела, и тогда смерть твоя будет милосердной!

— Я не стану каяться в том, что почитаю святым, — твёрдо ответил Саркола, не поднимая головы. — И не отрекусь от своей веры. Моя вера — это все, что у меня есть!

— Он не хочет каяться! — выкрикнул церковник, взобравшийся на какие-то ящики, и народ тут же злобно заворчал. «Еретик!», «Будь ты проклят!» — кричали люди, но стоящий пред ними северянин даже не шелохнулся.

— Готовьте костёр! — гаркнул недавний оратор, а теперь обвинитель и судия в одном лице.

Снова поднялся гам, рядом с Рэном, откуда ни возьмись, появились городские стражники, расталкивающие людей, чтобы освободить место, несколько горожан уже тащили вязанки хвороста и дрова.

К Сарколе тут же подскочили ещё двое стражников, бесцеремонно заломили тому руки и повели к расчищенной для костра площадке, другие их сослуживцы сторонили людей, давая дорогу позорной процессии.

Что-то обвинительное кричал позади разошедшийся церковник, но Рэн больше не слушал его, наблюдая за человеком, ведомым сквозь толпу людей, ещё недавно бывших его паствой. На него со всех сторон сыпались проклятия и оскорбления, летели камни, секущие лицо, но тот не издавал ни звука, смиренно терпя унижение.

К тому времени, как Сарколу вывели из толпы, для сожжения уже всё было готово — столб установлен, хворост разложен, верёвки приготовлены. Пуэри оказался возле самого края расчищенной площадки, а потому увидел кровь, стекающую по лицу согбенного северянина — один из камней угодил тому в лоб. Едва его привязали, церковник начал перечислять все его прегрешения, список оказался таким длинным, что экзекуция затянулась ещё на десять минут. После каждого нового пункта толпа взрывалась новым криком, полным злобы и ненависти.

— Предайте его очистительному огню! — крикнул наконец церковник.

Из толпы вышли два стражника с факелами и прошли по кругу, поджигая сухой хворост.

Саркола стоял к Рэну вполоборота, охотник прекрасно видел выражение его лица: тот никак не реагировал на занимающееся у его ног пламя. Лишь выпрямился, насколько ему позволяли верёвки, твёрдым взглядом смотрел в небеса — должно быть, мысленно молился, — и не обращал внимания на мирных горожан, так легко превратившихся в толпу кровожадных линчевателей.

Между тем огонь добрался уже до его ног.

— Взывай к Богам, еретик! Докажи, что они на твоей стороне, пусть они спасут тебя от смерти! — издевался церковник со своего возвышения.

Мощный порыв ветра внезапно обрушился на заполненную людьми площадь и едва не погасил разгорающееся пламя, народ ахнул от неожиданности и испуганно зароптал, но огонь тотчас же принялся за пищу с удвоенным аппетитом. Толпа поутихла, поглощённая зрелищем — не каждый день Мессий жгут на кострах!

Сутана на теле Сарколы загорелась и зачадила, священник конвульсивно задёргался, но по-прежнему не издавал ни звука. Люди, не понимая, почему еретик не кричит и не молит о пощаде, недоуменно переглядывались и переговаривались, кто-то крикнул жалобно: «Хватит!», но на него тут же зашипели, чтобы тот молчал.

По площади стал распространяться запах паленой плоти, фигура Сарколы загорелась уже полностью, конвульсии становились всё сильнее и сильнее, но тщательно вымоченные верёвки всё ещё держали его в огненной ловушке.

— Яви нам чудо, еретик! — крикнул церковник. — Докажи свою избранность!

Но Саркола продолжал молчать, хотя разум его уже должен был погаснуть от невыносимой пытки, и Рэн не понимал — как ему это удаётся?

И тут верёвка, связывающая его кисти, наконец перегорела. Горящий священник вдруг замер, перестав дёргаться. Выпрямился.

На площади тотчас воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском пламени и далёким завыванием ветра.

Объятая пламенем рука поднялась и ровно, без дрожи, словно на ежедневной утренней службе, сложилась в жесте благословения.

На большее Сарколы не хватило: его тело обмякло и повисло на путах уже без движения, а сверху, тая на лету, повалились задержавшиеся хлопья снега.

Оглушённый Рэн с недоумением наблюдал, как передний ряд людей, словно сговорившись, валится на колени, склонив головы, а остальные потрясённо молчат, глядя на безжизненное тело Мессии. Они видели сожжения и знали, что это такое, и как меняется человек в последние минуты перед неотвратимой смертью. И потому понимали, что на этот раз сожгли невиновного.

«Он явил-таки чудо. — думал охотник, не в силах даже моргнуть. — Всё как просили».

Кто-то взял его за плечо, это оказался Эн, как и прежде невозмутимый. Чародей едва заметно мотнул головой, показывая, что пора уходить.

Пуэри, опомнившись, бросил последний взгляд на костёр. «Словно почётные похороны умершей легенды», — подумал он, теперь не испытывая к собравшимся ничего, кроме жалости.

А потом он развернулся и пошёл вслед за осторожно пробирающимися сквозь толпу друзьями, навсегда запомнив картину с костром, исходящим неестественно белым дымом, который извивался и закручивался к небу, унося с собой душу энтолфского Мессии.


Им пришлось заночевать в столице, потому что до самого вечера не работала ни одна лавка с необходимыми им товарами.

Люди неторопливо расходились по домам в состоянии лёгкого ошеломления — это отчётливо читалось по лицам. Из уст в уста передавался рассказ о произошедшем на соборной площади, приобретая всё новые и новые детали, одни говорили об этом неохотно, другие, напротив, пересказывали взахлёб. Пропустившие экзекуцию жадно ловили каждое слово рассказчиков, а потом спешили домой, чтобы поведать о сожжении Сарколы своим семьям.

Повествование видоизменялось с ужасающей скоростью — уже к вечеру Рэн, сидя в общем зале, слышал, как примостившийся в углу бард сочиняет балладу о небесном посланнике, а за соседним столом один из мужчин рассказывал посетителям, что видел, как за спиной священника в момент смерти возникли огромные крылья, наподобие тех, что бывают у серафимов. Его рассказ не тянул на правдоподобный даже с натяжкой, но отчего-то ни один из слушателей не прерывал завравшегося зеваку. Его слушали внимательно, и, казалось, верили каждому слову.

Потому что хотели верить.

К охотнику подсели Арджин и Литесса, принеся с собой по кружке глинтвейна — любовь пуэри к этому напитку оказалась заразной.

— Теперь здесь на какое-то время станет спокойно, — сказал разведчик, отхлебнув из кружки.

— Думаешь? — вяло отозвался Рэн, на самом деле задумавшись о своём.

— Да. Воевать-то больше некому. Божественное царство на земле строить уже не станут.

— Мне кажется, народ не очень-то доволен, что лишился любимчика, — возразил Рэн, но в ответ ему Архимагесса лишь махнула рукой.

— Это ерунда. Церковь сделает из Сарколы мученика, и все будут довольны. Он и сам себя им сделал на площади. Никто не посмеет винить в его смерти церковников, потому что фактически горожане сами затащили его на костёр. Найдут какого-нибудь козла отпущения, может быть даже того епископа, что так горячо обличал Сарколу, и сожгут его на том же месте. У него-то вряд ли хватит выдержки вести себя с таким же достоинством. Будет кривляться и орать, как все остальные. Так что народ успокоится.

— И при этом Прокуратор своего добился, — кивнул Арджин и достал кисет, намереваясь закурить. — Саркола-то мёртв. Да и князь в накладе не остался. Ну и что, что напали на дворец? Делов-то, траур объявить. Ради сохранения трона и не на такое глаза закрывают.

— Не удивлюсь, если это нападение было спровоцировано с его согласия в том числе, — сказала Литесса, задумчиво теребя локон. — Они с Прокуратором разыграли отличную партию. Нападение на дворец, скорее всего, было просто подготовкой к сегодняшнему дню. Спровоцировали народ, чтобы выставить князя пострадавшей стороной, пустили несколько особенно мерзких слухов о Сарколе, чтобы подготовить почву. Сегодняшнее происшествие, насколько я слышала, началось с отказа Сарколы дискутировать с либрийскими епископами о правдивости своих теорий. Чем не повод подвергнуть сомнениям все его слова?

— Ага, ага, ты заметила, как всё гладко прошло? — подхватил Арджин, у которого картинка сложилась только сейчас. — Людей никто не разгонял, не успокаивал, епископу позволили произнести такую разогревающую речь и даже напасть на собор. Куда, спрашивается, смотрела стража с гарнизоном?

— В сторону, — коротко ответила Стальная Леди и снова пригубила глинтвейн. — Разумеется, князь был в курсе о затевающемся погроме. Да и что там погром, он бы не глядя согласился разрушить собор до основания, лишь бы убрали этого зарвавшегося священника. Поэтому едва Саркола решил сдаться, в дело вступила стража, чтобы не дайте Боги чего не сорвалось. И, как говорят кантернцы, опаньки! Угрозы нет. Правда, вышла накладочка — перед смертью Саркола-таки успел вернуть себе людскую веру, хотя бы частично. Но это уже дело второе. Главное, на трон больше никто, кроме княжеской династии, не претендует, гениальные идеи типа Божественного Царства не будоражат людские умы, а с виноватыми разобраться намного проще, чем с народной верой.

— Твой цинизм убивает меня, — сказал Рэн, невесело улыбнувшись.

— Поживи с моё, — Литесса пожала плечами.

— А сколько тебе лет, кстати? — спросил пуэри, и тут же поймал на себе настороженный взгляд разведчика.

— Нетактичный вопрос, Рэн.

— Да ничего, — равнодушно отозвалась Литесса. — Я своего возраста не стесняюсь. Мне двести тридцать два.

Арджин поперхнулся