КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Жизнь без слов. Проза писателей из Гуанси (fb2)


Настройки текста:



ЖИЗНЬ БЕЗ СЛОВ Проза писателей из Гуанси (антология)

Санкт-Петербург
2018


Издание осуществлено при поддержке Гуансийского университета национальностей

Ответственный редактор и составитель А. А. Родионов


© Авторы, 2018

© Чжан Чжулинь, предисловие, 2018

© Булавкина Ю. Ю., перевод, 2018

© Власова Н. Н., перевод, 2018

© Егоров И. А., перевод, 2018

© Завидовская Е. А., перевод, 2018

© Колпачкова Е. Н., перевод, 2018

© Корнильева Т. И., перевод, 2018

© Маяцкий Д. И., перевод, 2018

© Митькина Е. И., перевод, 2018

© Перлова А. А., перевод, 2018

© Родионов А. А., составление, перевод, 2018

© Родионова О. П., перевод, 2018

© Сомкина Н. А., перевод, 2018

© Издательский Дом «Гиперион», 2018

Меланхоличный юг (Пер. А. А. Родионова)

Область Гуанси находится на юге Китая, еще ближе к экватору от нее расположены Вьетнам и море. Длина прибрежной полосы достигает тысячи четырехсот километров. Площадь Гуанси составляет двести тридцать тысяч квадратных километров, что больше Белоруссии, а население приближается к пятидесяти миллионам человек, что сравнимо с населением Украины. Здесь издавна проживают двенадцать народов, это самый сложный в языковом плане район Китая. Впрочем, здешние писатели обычно пишут на китайском языке. Люди поселились тут в древности. Еще во времена империи Цинь (221–206 гг. до н. э.) центральное правительство учредило в нынешних пределах Гуанси отдельный округ и напрямую подчинило себе эту территорию. Из-за того, что Китай здесь граничит со странами Юго-Восточной Азии и морем, у местных жителей хорошо развит дух соперничества, они отличаются открытостью, миролюбием и терпимостью. Опять же под влиянием субтропиков, теплого и влажного климата, изумрудной растительности, относительно благоприятной обстановки люди здесь несколько расслабленные, в идейном отношении не жесткие, зачастую немного меланхоличные. Произведения писателей как будто тоже окрашены в лазурный и зеленый цвета, подобно морю и флоре.

Нынешние творчески активные прозаики из Гуанси в основном родились в шестидесятые — семидесятые годы. Их детские воспоминания содержат мало приятного, особенно у тех, кто родом из деревни. В те годы китайские крестьяне зачастую недоедали, не имели теплой одежды, переживали тяготы из-за неблагоприятной природной и социальной среды. Память об этом глубоко повлияла на литературное творчество писателей. Самый типичный пример — повесть Дун Си «Жизнь без слов». Это произведение в свое время получило одну из высших литературных наград Китая — премию имени Лу Синя, заслужило много положительных отзывов, на его основе был снят фильм, телесериал, поставлена пьеса и так далее. Повесть по задумке просто удивительна: автор сводит вместе, в одну семью, немого, глухого и слепого и проводит их через разнообразные испытания. Некоторые из трудностей, требующих от них мудрости и способности к выживанию, возникают из-за физических особенностей героев, другие же становятся следствием злого умысла окружающего мира. Если говорить о первых обстоятельствах, то в повести через тонкие сюжетные ходы описываются проблемы в общении между людьми. Что же касается вторых, то в произведении автор показывает, что маргинальные, уязвимые группы населения часто подвергаются социальному давлению. Примером тому служат сцены третирования инвалидов так называемыми нормальными людьми. Изменить такое положение вещей в обществе очень трудно. Так, в повести члены одной семьи, чтобы спастись от людей со злым сердцем, переезжают на другой берег реки, но это, в принципе, не помогает, поскольку их обидчики, словно проникшие в плоть личинки, следуют за ними. В этой семье родился слышащий и способный говорить мальчик с хорошо видящими глазами. После первого же дня учебы в школе он принес оттуда частушку, высмеивающую глухоту и немоту его отца и матери, и затем сам перестал разговаривать. Холод от этой истории пробирает до костей, но все же повесть смягчает и согревает души читателей, растапливает лед в сердцах. Дун Си в своей прозе всегда помещает героев в экстремальные обстоятельства, проверяет условия выживания человечества, и тем самым в исчерпывающей полноте показывает судьбу человека и сущность так называемой человеческой природы.

Схожее внимание к социально незащищенным слоям сельского населения демонстрирует Ли Юэжэ в рассказе «Черный буйволенок». Население Китая огромно, что в определенном смысле полезно для экономического развития страны. Но из-за этого возникает острое противостояние между людьми за землю и ресурсы. Из-за этого длительное время правительство принудительно проводило политику планирования рождаемости, чиновники на всех уровнях получали соответствующие задания, что приводило к конфликтам между представителями власти и народом. В «Черном буйволенке» в форме увлекательного рассказа мелкого сельского чиновника, занимавшегося регулированием рождаемости, изложены перипетии жизни главной героини Лань Юэцзяо. Она уже родила четверых детишек и, похоже, не намеревалась на этом останавливаться. Дома у нее не было ничего, кроме голых стен, из имущества — только две ободранных кровати. Таким образом, приводится распространенное мнение о темноте крестьян: «Чем они беднее, тем больше рожают; чем больше рожают, тем они беднее». У Лань Юэцзяо возникли особые отношения с единственным ценным имуществом в ее доме — черным буйволенком. Благодаря тонкому обыгрыванию многозначности слова «черный» Ли Юэжэ поместил рассказчика в число пострадавших. Старые хитрецы и пройдохи Лао Лань, Лао Лю и Лао Чжан вынудили его, неопытного дурачка, стать злодеем, опустившимся ниже норм традиционной морали. Сами они, не шевельнув и пальцем, воспользовались выгодами от перевыполнения плана по регулированию численности населения и избежали дурной славы за неправедные поступки. Таким образом, в «Черном буйволенке» произошел удивительный поворот: рассказчик сквозь призму самоуничижения достиг цели — самооправдания. Вот только Лань Юэцзяо, как и ее буйволенок, способный лишь охнуть от боли, оказывается принесенной в жертву. Буйволенок стал жертвой выполнения рассказчиком служебного задания, а Лань Юэцзяо становится жертвой самого изложения. Она ведь сама не произнесла ни слова, и нам неоткуда узнать, что она на самом деле чувствовала и думала, даже в передаче ненадежного повествователя. Это произведение показывает безмолвных представителей низов китайского общества: подобно Ван Лаобину из повести Дун Си «Жизнь без слов», эти люди просто не могут ничего высказать.

В схожем ключе написан и рассказ Тао Лицюнь «Материн остров». В произведениях писательницы всегда уделяется внимание радостям и горестям низших социальных слоев, особенно сельских женщин, описываются их терзания и борьба, упорство и жертвенность. При этом автор не превращает своих персонажей из народа в совершенно отчаявшихся горемык, напротив, в трудностях они ищут лучшего, в испытаниях защищают чувство собственного достоинства. Хотя в «Материном острове» мы можем заметить отзвуки романа «Третий берег реки» Жуана Гимарайнса Розы, этот рассказ ближе к китайским сельским реалиям, особенно в освещении женских судеб и переживаний. Мать семейства, привезенная из чужих мест, всю жизнь молчаливо терпела придирки и требования мужа и детей, но однажды сбежала на необитаемый островок, где стала возделывать огород и разводить птиц. В рассказе не проясняются мотивы ее поведения и не описана развязка истории, но при чтении становится очевидным, что героиня стремится обрести личное пространство и больше не желает быть просто придатком к мужу и детям. Рассказчица, от чьего лица ведется повествование, не понимает, почему мать так поступила, и это усиливает одиночество и упрямство молчаливой беглянки.

«Записки о реке Тонянхэ» Хуан Пэйхуа — это цикл миниатюр, связанных с исторической памятью. В трагических и комических сюжетах этих текстов отражены переживания народа, живущего на берегу реки. В основе историй лежат народные легенды о подлинных и вымышленных событиях, под умелым пером писателя прошедшие обработку и превратившиеся в его собственное творчество. Здесь собраны миф о том, как любовь матери и сына тронула Небо, легенда о ратных доблестях правителей прошлого, история о глупости чиновников и сообразительности простонародья, комические эпизоды из деревенской жизни.

На этом фоне повесть Ян Шифана «Взирая на реку» тоже отталкивается от воспоминаний о происходившем на реке, но конфликт ее построен на желании позабыть о прошлом и невозможности это сделать. По мнению главного героя, раз кровные родители бросили его, это означало прекращение взаимных обязательств, полный разрыв связей. Именно поэтому повествование строится вокруг приемных родителей — это среда, в которой рос главный герой, его единственная опора. Конечно, когда к концу повествования в их мир проникают посторонние шумы, герой стремится выяснить их происхождение. При столкновении с настоящими родителями в его цельном внутреннем мире возникает трещина, но одновременно встают на свои места все детали повествования. Главным для него становится тот факт, что когда-то решившиеся бросить младенца родители жили совсем рядом.

Мысль о неразрывности связи города и деревни отражает суть рассказа Чэнь Чжи «Спуститься с гор к светофорам». Друзья детства — юноша Цю Шэн и девушка Чунья — хоть и отдалились друг от друга, но сохранили дружбу и получили то, к чему стремились, — он, поступив в университет, уехал в город, а она осталась в горах любоваться цветами, собирать плоды и дышать свежим воздухом. Однако горы Линшань на их родине благодаря прекрасным видам и чистоте воздуха неожиданно привлекли внимание горожан и привели их к решению развивать местный туризм. И тогда спокойные горы наполнились шумом, через них стали прокладывать дорогу, валить деревья, спугнули птиц, в них принесли чуждые запахи. А горячо любимая Цю Шэном Чунья после поездки в город так изменилась, что юноша перестал ее понимать.

В рассказе Чжу Шаньпо «Последний бой кавалериста» сюжет более значительный: отец рассказчика до девятнадцати лет работал в деревне на поле, затем влился в революцию и участвовал в боях, командовал «отрядом красных казаков» (уже само употребление этого словосочетания показывает, как глубоко влияние советской и российской литературы на современных китайских писателей), потом руководил двумя городами и наконец, лишившись статуса и доброго имени, оказался на двенадцать лет за решеткой. Пораженный раком, он перебирается из городской больницы в родную деревню, чтобы там встретить смерть. Рядом с деревней проложили железную дорогу, шум поездов вынудил односельчан разъехаться, там осталась только его семья. Мать держала старую больную лошадь. Отец стал учить животное, как не бояться поездов. И когда он осознал, что конец близок, ему захотелось проскакать наперегонки с составом. Однако сам он забраться на лошадь не мог, а когда подсаживали, плохо держался в седле, пришлось по его указанию примотать его к спине лошади. И вот таким образом «оседлав» лошадь, он вслед за поездом по скакал в тоннель. В этой символичной сцене проявилась сила духа отца, осознававшего «невозможность желания и все же стремившегося к нему», несмотря на утраченную славу и несбывшиеся мечты. Конечно, с другой стороны, можно сказать, что перед нами бессмысленная и бесплодная предсмертная агония.

Еще одну агонию мы видим в образе Вань Игуана, созданном писателем Фань Ипином, однако в нем нет такого трагизма, скорее, в рассказе воплощен комизм абсурда. Повесть «Необычный допрос» в творчестве этого автора стоит особняком: здесь отсутствуют мужчины и женщины, тонущие в пучине желаний, разгул и разврат. Поскольку начальник управления по контролю за безопасностью на производстве Вань Игуан долгое время брал взятки, узнав, что комиссия по проверке дисциплины допрашивает отдельных чиновников, испугался, что сам он в трудный момент не выдержит давления и на допросе выдаст себя с потрохами. Тогда ему пришла в голову мысль подготовиться к допросу, и он попросил свою жену выступить в роли сотрудника комиссии по проверке дисциплины из прокуратуры и задавать ему разнообразные вопросы. Однако чем дальше шло это представление, тем больший страх испытывал Вань Игуан. Дошло до того, что он инсценировал обстановку допроса… Когда же его действительно арестовали, он обнаружил, что настоящий допрос совсем не такой, каким он его представлял. Разумеется, подобная развязка стала результатом его собственных прегрешений.

В повести Гуан Паня «Исчезновение Дада» также имеется сцена суда, где так называемые судьи из Общества собаководов разбирают дело собаки, обвиняемой в изнасиловании. Хотя обвинение было надуманным, судьи сначала «объели» истицу, затем подзащитных, а под конец съели и саму собаку, тем самым получив от этого дела практическую пользу. На первый взгляд эта история воспринимается как абсурд, но возможны два ее прочтения. Во-первых, повествование можно рассматривать как плод воображения главной героини, которая из-за несчастной любви заболела шизофренией и, как персонаж из рассказа Лу Синя «Записки сумасшедшего», стала параноиком. Конечно, в такой трактовке повесть становится мельче. Другая же интерпретация заключается в том, что доктор Чэнь действительно столкнулась с немыслимым судом над своей собакой, но в ее рассказы никто не верил, и, сочувствуя ее несчастью, окружающие отправили ее на лечение как душевнобольную.

Повесть Ин Чуаня «Нельзя оборачиваться» начинается со сцены ночного кошмара, а в переплетении сна и реальности проявляется подлинный облик человеческой жизни. Хуан Ян рос вместе с Ху Цзиньшуем и постоянно подвергался унижению и насмешкам с его стороны, что не позволяло ему стать настоящим мужчиной. Когда чаша терпения Хуан Яна переполнилась, он стал убийцей, заколов обидчика, и пустился в бега. Скитаясь он постепенно взрослел и наконец превратился в решительного мужчину. Пройдя испытание смертельной опасностью, он осознал, что постоянное стремление убежать от правосудия не станет для него избавлением, он должен посмотреть правде в глаза, вернуться в родные места и избавиться от кошмара, мучившего его всю жизнь. И в этот момент в сюжете происходит крутой перелом: оказывается, что убийство произошло только во сне главного героя, из-за химеры он пятнадцать лет скрывался. При этом реальность была прямо противоположной воображаемому: после бегства Хуан Яна Ху Цзиньшуй женился, родил сына и жил счастливо. Конечно, бегство выковало характер Хуан Яна, ускорило его взросление. И хотя повесть заканчивается несколько обыденным счастливым воссоединением, тонкий сюжетный замысел все же производит на читателей впечатление своей новизной.

Трудности реальной жизни в обществе, а также разочарования персонажей, возникающие из-за невозможности обрести материальные блага и другие объекты желания, также можно назвать важными темами в произведениях писателей из Гуанси. В этом отношении обращает на себя внимание творчество двух авторов, переехавших в Гуанси из других мест. Так, в повести Цзинь Лу «Постель на двоих» девушка Лу Сяобин перебралась на работу в Пекин из маленького городка. По природе она порядочный человек, который столкнулся с жизненным кризисом и даже прокормить сам себя не способен. Она сблизилась с юношей Ван Чэнем, земляком, также приехавшим в Пекин на заработки. В нем девушку привлекают в первую очередь постоянные доходы. Однако накануне свадьбы она отказывает Ван Чэню в близости, чтобы напоследок побыть в одиночестве. Тем самым, идя на компромисс с реальностью, она пытается сохранить хотя бы каплю самоуважения. Другая девушка, Су Цзе, росла вместе с Ван Чэнем в городке Бочэн в одном дворе, где жили семьи шахтеров. Когда шанхайский бизнесмен Сунь Вэйцзин открыл перед ней перспективы сказочной жизни, она сразу же отдала ему свое сердце. Кто же знал, что после свадьбы супруг к ней охладеет, из-за чего она сорвется и решит отомстить? Оборотной стороной роскоши оказывается мелочность.

Повесть Тянь Эра «Новый год в одиночестве» исполнена дерзкой энергии, присущей низшим слоям общества, и при этом автор ярко описывает их безысходность и опустошенность. Произведение получило премию имени Лу Синя и построено на излюбленном сюжете Тянь Эра — полицейский против преступника. Первый из них — пожилой следователь, обладающий большим опытом, настолько зоркий, что мог найти иголку в стоге сена, он защищает справедливость. Второй — грабитель и убийца, живущий на дне общества. По иронии судьбы их жизни удивительным образом переплетаются из-за симпатии к глухонемой парикмахерше Сяо Юй, которая вызывает у них необъяснимые чувства. Жизнь жестоко обошлась с Сяо Юй, ее мечты растаяли как дым, но из-за инвалидности она обрела особую устойчивость: в кромешной тьме она всегда могла увидеть свет. Поэтому в этой наполненной насилием, предательством и борьбой истории читатель увидит протест и узнает о чувствах проигравшего, поймет, как он находит утешение и теплоту в окружающем мраке и холоде.

Великая душа России Ф. М. Достоевский писал о своем выдающемся предшественнике А. С. Пушкине: «Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы». Можно сказать, что и живущие далеко на юге Китая гуансийские прозаики, особенно самые талантливые из них, в своем творчестве ничуть не предаются пустым романтическим мечтаниям и бессмысленным стенаниям из-за личных переживаний. Каждая история, выходящая из-под их пера, описывает мысли и чувства китайского народа, особенно его низших слоев, показывает боль и страдания, отражает надежды и неудачи. Таким образом, меланхолия китайского юга превращается в источник и движущую силу жизни, зовет к борьбе и сопротивлению. Произведения писателей из Гуанси, как и шедевры Пушкина и Достоевского, насыщены национальным колоритом, но при этом обладают универсальностью, поднимающей их над местом и временем действия, воплощают судьбу и дух всего человечества.

Чжан Чжулинь

Дун Си

Жизнь без слов (Пер. О. П. Родионовой)

Ван Лаобин и его глухой сын Ван Цзякуань пропалывали кукурузу на горном склоне. Стебли кукурузы вымахали выше человеческого роста, поэтому, наклоняясь и воюя с сорняками, они теряли друг друга из вида. Когда Ван Лаобин устраивал перекур, он мог лишь слышать, как работает Ван Цзякуань. По звонким и ритмичным ударам тяпки Ван Лаобин понимал, что сын вкалывает как надо.

Заполонившие всё и вся сорняки под натиском острой тяпки Ван Лаобина падали как подкошенные, мыши и другая живность только успевали разбегаться из своих нор на все четыре стороны. Вдруг Ван Лаобин заметил, что к нему ринулось нечто черное. Пока он сообразил, что разворошил осиное гнездо, его голову, лицо и шею уже облепили осы. От боли он повалился на землю, принялся кричать и кататься по кукурузному полю. Переместившись метров на двадцать, он увидел, что осиный рой по-прежнему кружится над его головой, осы преследовали его словно темная туча. Тогда Ван Лаобин принялся звать Ван Цзякуаня. Но тот был глухим, поэтому имени своего не услышал.

Ван Лаобин зачерпнул горсть земли, чтобы предпринять последнюю атаку на ос, но это дало ему передышку лишь на секунду, пока комья земли оказались в воздухе. Едва они шлепнулись вниз, осы опустились следом. Они покрыли глаза, нос и рот Ван Лаобина. Ван Лаобин чувствовал, что еще чуть-чуть и он ослепнет от их укусов. «Цзякуань, скорее на помощь! Цзякуань, твою мать, я сейчас помру!» — кричал Ван Лаобин.

После того как крики Ван Лаобина, подобно волнам, затихли, удары Ван Цзякуаня стали раздаваться все звонче. Прошло достаточно много времени, прежде чем Ван Цзякуань захотел пить. Он отбросил тяпку и пошел в ту сторону, где должен был работать отец. И тут Ван Цзякуань увидел целую прогалину, устланную сломанными стеблями кукурузы, а поверх стеблей лицом к небу лежал его отец Ван Лаобин. Его голову раздуло, словно тыкву, поверхность которой блестела словно зеркало, отражая солнце.

Ван Цзякуань обхватил голову отца и закричал в сторону гор: «Гоуцзы, Шаньян, Лао Хэй!.. Скорее на помощь!» Его крик еще долго витал между двух гор. Некоторые односельчане слышали пронзительный крик Ван Цзякуаня, но, решив, что тот просто подзывает к себе скотину, оставили его безо всякого внимания. Но когда к его крику присоединились рыдания, Лао Хэй почуял неладное и закричал в сторону кукурузного поля: «Цзякуань!.. Что там случилось?» Лао Хэй трижды повторил свой вопрос, но, так и не услышав ответа, продолжил работать. Вдруг Лао Хэй вспомнил, что Цзякуань глухой, и, замерев, прислушался к звукам со стороны поля Ван Цзякуаня. Он уловил смешанные с ветром причитания Ван Цзякуаня: «Мой отец помирает, отец проткнул осиное гнездо, его до смерти искусали осы…»


Ван Цзякуань и Лао Хэй притащили Ван Лаобина домой и позвали к нему лекаря Лю Шуньчана, который занимался традиционной медициной. Лю Шуньчан приказал Ван Цзякуаню стянуть с Ван Лаобина всю одежду. Лежащий на кровати Ван Лаобин напоминал жирного облысевшего хряка. Любопытные со всех сторон обступили его, наблюдая за действиями Лю Шуньчана. Пока Лю Шуньчан наносил лекарство на голову, шею, руки, грудь, пупок, ляжки и другие места на теле Ван Лаобина, зрители неотступно следили за его пальцами. Тут Ван Цзякуань заметил, что когда взгляды собравшихся достигли того места, откуда ноги растут, они стали о чем-то шушукаться, вроде как обсуждая то, что обычно хранят в тайне от чужих глаз. Ван Цзякуаню стало не по себе, словно на кровати лежал не его отец, а он сам. Тогда он взял с изголовья кровати полотенце и накрыл им причинное место отца.

Этот жест Ван Цзякуаня глубоко тронул Лю Шуньчана. Положив руки на тело пострадавшего, он замер и, глядя на собравшихся, захохотал: «Цзякуань смышленый малый, пусть он и не слышит, зато прекрасно понял, что мы говорили про его отца. Ему достаточно ваших глаз и выражений лиц, чтобы догадаться, о чем речь».

Лю Шуньчан протянул Ван Цзякуаню плоскогубцы и дал ему знак развести челюсти Ван Лаобина. Ван Цзякуань сначала взял кусок материи, как следует обмотал инструмент и только после этого осторожно засунул его отцу в рот, разомкнув зубы. Заливая в рот лекарство, Лю Шуньчан нахваливал Цзякуаня за деликатность: «Я вот не догадался обмотать плоскогубцы тряпкой, а он догадался, чтобы не причинить отцу боль. Не будь он глухим, я бы точно взял его к себе в ученики».

Когда лекарь залил целебный отвар, Ван Цзякуань убрал изо рта отца плоскогубцы и громко назвал Лю Шуньчана учителем. Лю Шуньчан на секунду даже оторопел. «Цзякуань, у тебя никак слух прорезался? Оказывается, ты все слышал. Ты правда глухой или притворяешься?» — спросил он. На эти вопросы Ван Цзякуань никак не отреагировал, по-прежнему оставаясь глухим. Тем не менее окружающие покрылись мурашками: им вдруг стало страшно, что Ван Цзякуань слышал все их насмешки.

Спустя десять дней Ван Лаобин почти поправился, однако его глаза совершенно перестали видеть, он стал слепым. Люди со стороны спрашивали его, как же так, имея нормальное зрение, он мог взять и ослепнуть. А он не уставал повторять: «Осы покусали». Поскольку слепым он был не от рождения, его органы слуха и обоняния не были сильно развиты, так что теперь Ван Лаобин оказался ограничен в передвижении, и если бы не его сын Ван Цзякуань, ему и шаг было бы трудно сделать.


У Лао Хэя одна за другой подохли все куры. Сначала Лао Хэй додумался ощипать павшую птицу, он старался так, что перья летали по всему двору. Однако после того как три дня подряд он ел мясо сдохших кур, у него возникло к нему отвращение. Тогда Лао Хэй захоронил оставшуюся падаль на склоне горы. Когда Ван Цзякуань заметил в руках Лао Хэя мертвые тушки, он смекнул, что именно его куры стали распространять чуму. Ван Цзякуань преградил ему дорогу и заявил: «Ах ты бесстыжий, почему никому не рассказал, что у твоих кур чума?» Губы Лао Хэя зашевелились, похоже, он оправдывался, но Ван Цзякуань ничего не слышал.

На следующий день Ван Цзякуань подготовил короб, чтобы нести на продажу своих куриц. Перед тем как он шагнул за порог, Ван Лаобин ухватил его и сказал: «Цзякуань, когда продашь кур, купи мне мыла». Ван Цзякуань догадался, что отец просит его что-то купить, но что именно, он не понял. «Папа, чего тебе купить?» — спросил он. Тогда Ван Лаобин изобразил на своей груди квадратик. «Сигарет?» — спросил Ван Цзякуань. Ван Лаобин замотал головой. «Кухонный тесак?» Ван Лаобин снова замотал головой. Тут он стал водить руками по голове, ушам, лицу, одежде, делая вид, что вроде как натирается, пытаясь подвести Ван Цзякуаня к догадке. Тот на несколько секунд задумался и наконец вскрикнул: «Папа, я понял! Ты хочешь, чтобы я купил тебе полотенце». Ван Лаобин изо всех сил замотал головой и громко сказал: «Да не полотенце, а мыло».

Но Ван Цзякуань, уверенный, что все уразумел, развернулся и направился на выход, и тщетный крик Ван Лаобина повис в воздухе.

Ван Лаобин на ощупь вышел из дома и присел на солнышке. Вскоре он почуял, как от его нагревшейся одежды исходит запах пота, а воздух вокруг был пропитан ароматом свежей травы и вонью коровьих лепешек. Ван Лаобин весь покрылся испариной, казалось, его кожа вот-вот обгорит, по его ощущениям, солнце можно было достать рукой, и этот день тянулся утомительно долго. До ушей Ван Лаобина долетал ярмарочный галдеж, в нем он хотел распознать голос Ван Цзякуаня, но, как он ни напрягался, это ему не удавалось. Тут он услышал, как кто-то из ребятишек распевает народную песенку, причем явно на бегу, поскольку очень скоро эти звуки умолкли.

Мало-помалу ощущение жара отступило, это подсказало Ван Лаобину, что день подходит к концу. Тут он услышал, как к нему приближаются звуки радиоприемника. Они заглушили шаги Ван Цзякуаня, поэтому Ван Лаобин не понял, что Ван Цзякуань вернулся домой.

Ван Цзякуань положил в руки Ван Лаобина полотенце и сто юаней. «Папа, вот полотенце, которое ты просил, и остаток, сто юаней, держи», — сказал он. «А что ты там еще прикупил?» — спросил Ван Лаобин. Ван Цзякуань вынул из-за пазухи радиоприемник, поднес его к уху Ван Лаобина и сказал: «Папа, я тут еще купил маленький приемник, чтобы ты не скучал». — «Ведь ты все равно ничего не слышишь, зачем было его покупать?» — откликнулся Ван Лаобин.

Радиоприемник в руках Ван Лаобина завывал на все лады, нагоняя на него печаль. Он держал в руках полотенце, деньги и приемник, отсутствовало лишь мыло, которое он просил купить. Он подумал: «Я, конечно, проживу и без мыла, но как мог Цзякуань перепутать мыло с полотенцем? Если он не понимает моих жестов, как нам жить дальше? Если бы мать Цзякуаня не умерла, было бы гораздо легче».

Спустя несколько дней Ван Цзякуань присвоил радиоприемник. Он повесил его на шею, включил на всю катушку и пошел по гостям. Куда бы он ни приходил, всюду собаки встречали его неистовым лаем. И даже глубокой ночью односельчане просыпались от того, что слышали голос неутомимого приемника. Раздающиеся из его нутра шутки-прибаутки сопровождались бранью Ван Лаобина: «Ведь ты глухой, даже половины слова не в силах разобрать, зачем включать его на всю громкость? Только впустую батарейки тратишь да отцовские деньги!»

После ужина Ван Цзякуаню больше всего нравилось ходить к Се Сичжу, там он наблюдал за игрой в мацзян. Заметив, что Ван Цзякуань, словно сокровище, прижимает к себе приемник и при этом поглаживает его обеими руками, Се Сичжу спросил: «Ты можешь услышать, что там говорят?» Ван Цзякуань на это ответил: «Слышать не слышу, но на ощупь чувствую». Тогда Се Сичжу удивился: «Странно, ты не слышишь радио, зато разобрал все, что я сказал». Ван Цзякуань вместо ответа лишь захохотал. Хохотнув несколько раз, он сказал: «Меня всегда спрашивают, могу ли я услышать, что там говорят. Ха-ха!»

Постепенно Ван Цзякуань превратился в своего рода магнит. Едва народ переступал порог дома Се Сичжу, как тут же усаживался вокруг Ван Цзякуаня. Однажды по радио передавали юмористический диалог, и Ван Цзякуань, глядя, как все вокруг, широко раскрыв рты, покатываются со смеху, стал смеяться за компанию. Се Сичжу спросил его: «Ты чего смеешься?» Ван Цзякуань непонимающе замотал головой. Тогда Се Сичжу приблизился к нему и изо всех сил заорал ему прямо в ухо: «Ты чего смеешься?» Ван Цзякуань, словно его оглушили, ошарашенно посмотрел на Се Сичжу. Выдержав долгую паузу, он сказал: «Вы смеетесь, я тоже смеюсь». Се Сичжу на это ответил: «Будь я на твоем месте, так вместо того, чтобы просиживать здесь штаны, лучше бы занялся кое-чем поинтереснее». С этими словами Се Сичжу сложил и красноречиво подвигал пальцы в непристойном жесте.

Заметив, что Ван Цзякуань покраснел, Се Сичжу подумал: «Вроде и глухой, а понимает, что такое стыд». Ван Цзякуань сердито поднялся, вышел в непроглядную ночь и с тех пор больше не переступал порога этого дома.

Покинув дом Се Сичжу, Ван Цзякуань почувствовал, что на душе у него стало так противно, словно в ней завелся какой-то червь. Погрузившись в себя, он сделал десяток шагов и вдруг натолкнулся на кого-то. Он почувствовал насыщенный аромат. Хотя удар был не таким уж сильным, человек повалился на землю, словно сноп рисовой соломы. Ван Цзякуань протянул руку, чтобы поднять упавшего, и вдруг разглядел, что это была дочь дядюшки Чжу — Чжу Лин. Ван Цзякуань хотел было пойти дальше, но Чжу Лин преградила ему дорогу.

Ван Цзякуань положил руки на плечи Чжу Лин, она его не оттолкнула. Тогда его руки медленно поползли вверх, пока не коснулись ее теплой гладкой шеи. «Чжу Лин, — произнес Ван Цзякуань, — твоя шея словно шелк». Сказав это, он приник к ее шее и поцеловал. Чжу Лин услышала причмокивания Ван Цзякуаня, который, словно отведав вкуснейшего лакомства, смаковал послевкусие. Чжу Лин про себя подумала: «Никогда еще не слышала таких приятных звуков страсти». Это настолько ее ошеломило, что она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Казалось, еще чуть-чуть, и она упадет. Ван Цзякуань крепко сжал Чжу Лин в объятиях, ощутив на своем лице ее горячее дыхание.

Они напоминали двух упавших в воду людей, которые отчаянно цеплялись друг за друга, погружаясь с головой в омут ночи. В эту темную пору, которая их сблизила, любые звуки казались избыточными. Чжу Лин протянула руку и выключила приемник Ван Цзякуаня, но тот его снова включил. Чжу Лин считала, что приемник был для Ван Цзякуаня не больше чем обычным ящичком, он мог лишь ощутить его вес на шее, но не более. Чжу Лин снова отняла у него приемник, приложила к уху и медленно убавила громкость, и тут же все вокруг погрузилось в невозмутимую тишину. Ван Цзякуаня переполняла неудержимая радость, он расстегивал пуговицы на груди Чжу Лин и говорил: «Ты будешь включать мой приемник, а я — твой».

Одна за другой в деревне погасли все лампы. Ван Цзякуань и Чжу Лин, одурманенные друг другом, заснули прямо в стогу. То, что произошло с Чжу Лин, напоминало сон. До этой ночи родители всегда держали ее под надзором. Мать следила, чтобы дочь была занята нескончаемым рукоделием. Дома она усердно создавала семейную атмосферу, к примеру, просила дочь поджарить тарелку семечек, после чего усаживалась под лампой, щелкала их и собственноручно отправляла в рот Чжу Лин. Мать без устали твердила о том, какие подлые мужчины и как опасно взрослым девушкам ходить в одиночку.

Чжу Лин разбудил окрик отца. Проснувшись, она почувствовала на своей груди мужские руки и со всей силы залепила Ван Цзякуаню пощечину. Тот убрал руки, его щека онемела от боли. Глядя на Чжу Лин, которая, покачивая бедрами, демонстративно отправилась восвояси, он сказал: «Ах ты бессовестная!» Но Чжу Лин уловила в его голосе нотки удовольствия. Про себя она подумала: «Сегодня я устроила бунт, причем пошла не только против родителей, но и против Ван Цзякуаня. Своей пощечиной я ему показала, кто остался победителем».

На следующее утро Ван Цзякуаня, еще сонного, вытащил из постели дядюшка Чжу. Глядя, как он брызжет слюной и потрясает кулаками, Ван Цзякуань сообразил, что тот собирается выместить на нем злобу. Однако он увидел рядом с ним Чжу Лин. Сложив руки на груди, она, подергивая плечами, рыдала в голос. Из ее спутанных волос торчала солома.

«Вчерашнюю ночь Чжу Лин, судя по всему, провела с тобой, — начал дядюшка Чжу. — Если это правда, я, так уж и быть, отдам ее тебе в жены. Раз уж ей приглянулся глухой, я не буду за нее беспокоиться». Чжу Лин подняла голову, заплаканными глазами уставилась на Ван Цзякуаня и сказала: «Говори, говори правду».

Ван Цзякуань догадался, что дядюшка Чжу спрашивает его, переспал ли он с Чжу Лин. Напуганный до смерти, он почувствовал, что ноги задрожали, словно его босиком поставили в снег. И тогда он что было сил затряс головой и стал оправдываться: «Нет, нет…»

Тогда Чжу Лин, точно дрын, вознесла правую руку над своей головой и тяжело опустила ее на левую щеку Ван Цзякуаня. Раздался звонкий, как от разрыва хлопушки, шлепок, и она почувствовала, что ее ладонь онемела. Ван Цзякуань чуть не упал, его повело набок. Прижав руку к горящей огнем щеке, он ощутил, что эта пощечина была раз в десять сильнее, чем вчерашняя. «Похоже, я и правда чем-то обидел Чжу Лин, — подумал он, — над моей головой нависла беда. Но чем я ее обидел? Почему она бьет меня без всякого повода?»

Чжу Лин, закрыв лицо руками, развернулась и, потряхивая распущенными волосами, выбежала вон. Ван Цзякуань зашел в комнату к отцу, Ван Лаобину. «Почему она набросилась на меня?» — спросил он. Но не успел он закончить фразу, как Ван Лаобин тоже отвесил ему пощечину. «К чему было выставлять себя глухим? Что же ты ничего не ответил? Такая хорошая пара тебе нашлась, а ты упустил свое счастье».

Ван Цзякуань заплакал, а когда выплакался, взял нож и выбежал за порог. Он был готов кого-нибудь убить, но ему никто не попадался. Он несся по деревне, срубая ветки деревьев, и собаки с курами разлетались от него в разные стороны. Он был готов порешить сам себя, чтобы только никто другой больше его не тронул. Но, вспомнив, что дома у него слепой отец, он потихоньку умерил шаг.


Теперь по ночам Ван Цзякуань сидел взаперти. Выполняя волю отца, он щепил бамбук, чтобы потом сплести из него подстилку. Ван Лаобин считал, что для мужчин плетение из бамбука — это то же самое, что для женщин вязание или шитье подметок. Если руки будут чем-то заняты, то никаких бед никто не натворит.

Три вечера Ван Цзякуань драл бамбуковое лыко, после чего еще три дня плел из него циновку, которая к концу работы стала приобретать форму. Ван Лаобин, проведя по ней рукой, разочарованно покачал головой. Ван Цзякуань решил, что тому вместо циновки понадобилось сплести корзину, и он тут же успокоил отца, обещая все переделать. Отец в ответ тут же перестал качать головой, а Ван Цзякуань подумал: «Значит, я угадал».

В тот вечер, когда Ван Цзякуань принялся старательно распускать циновку, Ван Лаобин услышал, как кто-то ходит у них по чердаку. Он предположил, что там копошится Цзякуань, и даже окликнул его, но ответа так и не получил. Между тем шум наверху становился все громче. «Не похоже, чтобы там хозяйничал Цзякуань, — подумал Ван Лаобин, — кто тогда дерет лыко в гостиной?» Тем временем Цзякуань распускал бамбуковую подстилку, даже не догадываясь, что на чердаке кто-то есть.

Тогда Ван Лаобин слез с кровати и наощупь направился в гостиную. Тут он упал, споткнувшись о ведро с мочой. Застоявшаяся моча вылилась на пол и измарала его одежду, по комнате распространилась ужасная вонь. Он попробовал встать, но ударился головой обо что-то жесткое и понял, что оказался под кроватью. Ван Лаобин пробовал отползать в разные стороны, но везде натыкался на кровать и набил себе на лбу пять шишек.

Учуяв резкий запах мочи, Ван Цзякуань подумал, что его отец справляет нужду. Но поскольку запах не исчезал, а становился все сильнее, он взял лампу и пошел проведать отца. Зайдя в комнату, он увидел, как отец весь мокрый ползает под кроватью и, открыв рот, показывает рукой наверх.

Ван Цзякуань, прихватив лампу, поднялся на чердак и заметил сломанную дверь. Кроме того, у них пропало больше десяти кусков вяленого мяса. На ветру раскачивалась лишь бамбуковая жердь, на которой они прежде висели. Ван Цзякуань крикнул вниз отцу: «Кто-то своровал мясо».

На пятый день ближе к вечеру во двор к Ван Лаобину со связанными за спиной руками в сопровождении своего отца Лю Шуньчана пришел Лю Тинлян. На шее у него висело два куска закопченного мяса, последние из тех, которые он украл. Лю Шуньчан пнул сына, и тот, повалившись на колени, упал в ноги Ван Лаобину. «Лаобин, — начал Лю Шуньчан, — я вылечил многих людей, но мне так и не удалось излечить от воровства своего сына. Несколько дней подряд он не приходил домой есть. Почуяв неладное, я решил за ним проследить. Оказалось, что в роще на другом склоне горы он с приятелями жарит украденное мясо. Всего их было четверо, они припасли и жаровню, и приправы. За других я не отвечаю, а вот Лю Тинляна связал и привел к тебе, чтобы ты его наказал по своему усмотрению».

Ван Лаобин спросил: «Тинлян, кто там был еще?» — «Гоуцзы, Гуанван и Чэнь Пинцзинь», — откликнулся тот. Руки Ван Лаобина стали ощупывать его сверху вниз, он наткнулся на мясо, а потом и на связанные за спиной руки Лю Тинляна. Он развязал веревку и сказал: «Впредь больше ничего у меня не крадите. Ступай». Лю Тинлян поднялся с земли и пошел прочь. Лю Шуньчан сказал: «Что ж ты так легко его отпустил?» Ван Лаобин ответил: «Шуньчан, я — слепой, Цзякуань — глухой, им меня обокрасть ничего не стоит, это легче легкого, я не могу себе позволить их обидеть».

Лю Шуньчан тяжко вздохнул и сказал: «Тебе нужно срочно что-то менять, нужно женить Цзякуаня. Может, тогда станет полегче». — «Кто же за него пойдет?» — откликнулся Ван Лаобин.

Лю Шуньчан продолжал лечить народ и потихоньку подыскивал невесту для Ван Цзякуаня. Сначала он привел к нему вдову. Та появилась, волоча за собой девчушку лет пяти и держа на руках младенца, которому не исполнилось и года. У вдовы был унылый вид: совсем недавно от болезни умер ее муж, и теперь ей срочно требовалась мужская сила для работы в поле.

У женщины оказалась очень смышленая дочка. Едва увидев Ван Цзякуаня, она упала перед ним на колени, стала отбивать земные поклоны и даже трижды назвала его папой. Лю Шуньчан про себя подумал: «Жаль, что Ван Цзякуань ничего не слышит, а то бы наверняка согласился жениться».

Между тем Ван Цзякуань погладил девочку по голове, поднял с земли и отряхнул ей коленки. Закончив с этим, он вроде как и не знал, куда деть свои руки. Тогда, немного поколебавшись, он подошел к вдове и взял у нее из рук малыша. Тот истошно заорал, Ван Цзякуань раздвинул его ножки и увидел между ними петушок. Он игриво потеребил его средним пальцем и, хихикая, уставился на вдову. Тут из междуножья малыша вырвалась струйка, и он перестал плакать, обдав горячей мочой руку Ван Цзякуаня.

Пока вдова и ее дочь обедали, Ван Цзякуань из остатков бамбука сделал простенькую флейту. Приложив ее к губам, он несколько раз с силой подул в нее, чтобы та заиграла, после чего передал девочке и сказал: «Хорошенько поешь, а потом бери эту игрушку и возвращайся домой, а ко мне больше не приходите».

Лю Шуньчан смотрел, как эта девочка по пути домой, подпрыгивая, забавлялась с флейтой. Вылетавшие из нее грубые, рваные звуки было трудно принять за какой-то мотив, и тем не менее они навевали скорбь. Лю Шуньчан, покачав головой, проговорил: «Бедняга Ван Цзякуань».

После этого Лю Шуньчан приводил к Ван Цзякуаню еще нескольких одиноких женщин, но они казались Ван Цзякуаню или старыми, или страшными. Не найдя среди них той, которая бы тронула его сердце, он люто возненавидел всех претенденток, намеревавшихся связать с ним свою жизнь. Лю Шуньчан как-то пришел к Ван Лаобину и сказал: «Лаобин, он — глухой, а все еще перебирает, кого выбрать. Он так не скоро определится, ты бы ему подсобил». — «Придумай что-нибудь еще», — откликнулся Ван Лаобин.

Когда Лю Шуньчан привел в его дом пятую женщину, солнце клонилось к западу. Эту, из чужих краев, звали Чжан Гуйлань. Чтобы привести ее в дом Ван Лаобина, Лю Шуньчану пришлось провести целый день в пути. И теперь Лю Шуньчан, усевшись под лампой, без конца стряхивал с себя дорожную пыль и жадно пил рисовую бражку, которой его угощал Ван Цзякуань. С каждым выпитым стаканом лицо Лю Шуньчана становилось все краснее, а на шее все больше проступали жилы. «Лаобин, — сказал он, — эта женщина всем хороша, только с левой рукой у нее проблемы, ничего серьезного, просто она у нее не разгибается. Сегодня она останется у вас ночевать».

С тех пор как у них украли мясо, Ван Цзякуань и Ван Лаобин спали на одной кровати. Они делали это для того, чтобы в случае очередного проникновения воров совместно противостоять им. В тот вечер, когда к ним пришла Чжан Гуйлань, Ван Цзякуань по-прежнему лег спать с отцом. Ван Лаобин без конца щипал сына то за ногу, то за руку, намекая, чтобы тот пошел к Чжан Гуйлань. Но Ван Цзякуань словно прирос к своему месту. Наконец, устав от тычков отца, он все-таки слез с кровати.

Но, вместо того чтобы отправиться к Чжан Гуйлань, он взобрался на крышу, повесив на шею приемник, который уже долгое время валялся без дела. Ближе к утру Ван Цзякуань прямо на крыше и уснул, а приемник продолжал работать. Это повторялось три ночи подряд, пока Чжан Гуйлань не сбежала из их дома.


Как-то раз супруги Чжан Фубао и Яо Юйпин, преподававшие в начальной школе, еще не успели встать с кровати, как услышали, что к ним кто-то стучится. Чжан Фубао открыл дверь и увидел на пороге Ван Цзякуаня с двумя ведрами воды на коромысле. Чжан Фубао, протирая глаза и потягиваясь, спросил: «Ты чего стучался?» Ван Цзякуань без приглашения прямиком прошел внутрь и перелил принесенную воду в их домашний глиняный чан. «С этого дня, — сказал он, — обеспечивать вас водой буду я».

Каждое утро Ван Цзякуань в одно и то же время приносил воду в дом Чжан Фубао. Чжан Фубао и Яо Юйпин никак не могли понять его намерений. Притащив воду, Ван Цзякуань вставал за окном класса и наблюдал за ребятами, которые собирались перед уроком, чтобы почитать. Иногда он стоял так до тех пор, пока на начинался урок у Чжан Фубао или Яо Юйпин. «Может, он хочет обучиться грамоте? — думал Чжан Фубао. — Но у него проблемы со слухом, как я буду его учить?»

Чжан Фубао попытался положить конец этим хождениям Ван Цзякуаня, но тот его не слушал. А примерно через полмесяца Ван Цзякуань, таясь, обратился к Яо Юйпин: «Учитель Яо, прошу вас, помогите мне написать письмо Чжу Лин, скажите, что я ее люблю». Яо Юйпин тут же жестами предложила ему, вместо того чтобы выдумывать письмо, проводить его к Чжу Лин и все сказать лично. Но Ван Цзякуань на это сказал: «Я принес вам около пятидесяти ведер воды, напишите пятьдесят иероглифов, чтобы Чжу Лин подумала, что это письмо написал я. Прошу вас, учитель Яо, помогите».

Яо Юйпин взяла ручку с бумагой и написала для Ван Цзякуаня письмо чуть ли не на целый лист. Ван Цзякуань хорошенько, словно драгоценность, спрятал это письмо, чтобы при случае передать его Чжу Лин.

Три дня он носил письмо за пазухой, все не находя подходящего момента вручить его Чжу Лин. В одиночестве Ван Цзякуань осторожно его вытаскивал и рассматривал, словно мог понять, что в нем написано.

На четвертый вечер, когда родители Чжу Лин отправились в гости, Ван Цзякуань через окно передал ей письмо. Чжу Лин, прочитав послание, мало того что улыбнулась Ван Цзякуаню, так еще и высунулась в окно, дав ему знак подождать.

Но едва она собралась к нему выйти, как на пороге появилась ее мать. Ван Цзякуань остался томиться под окном, но единственное, чего он дождался, так это двух старых башмаков от дядюшки Чжу. Они вылетели из окна и приземлились аккурат на голову Ван Цзякуаня.

Яо Юйпин, узнав, что написанное ею любовное письмо не оправдало ожиданий, переложила это дело на своего супруга Чжан Фубао. Но когда Ван Цзякуань передал Чжу Лин новое письмо, никакой улыбки от нее он уже не дождался.

Чжу Лин с самого начала поняла, что писать Ван Цзякуаню помогали другие. Она перебрала в уме всех деревенских, обученных грамоте, но обнаружить конкретного помощника ей не удавалось. Когда же почерк Яо Юйпин поменялся на почерк Чжан Фубао, Чжу Лин и вовсе растерялась. Увидав, что подпись в письме сменилась с Ван Цзякуаня на Чжан Фубао, она не могла понять, было ли это сделано намеренно или случайно. Если новая подпись была верной, то Ван Цзякуаня следовало рассматривать в новом качестве: из поклонника он превращался в обычного письмоносца.


Под окнами Чжу Лин околачивался не только Ван Цзякуань. Среди ее поклонников были Гоуцзы, Лю Тинлян, Лао Хэй, Ян Гуан, а также те, чьи фамилии называть вслух неприлично: кто-то был женат, кто-то состоял на госслужбе. Гоуцзы и его приятели росли вместе с Чжу Лин и вместе с ней ходили в начальную и среднюю школу. Всем им за это время, случайно или нет, уже доводилось гладить ее толстую смоляную косу. Гоуцзы говорил, что поглаживал ее, словно новенький учебник или только что оперившегося цыпленка. Но теперь Чжу Лин остригла волосы, и перед парнями предстала красивая девушка на выданье. Гоуцзы говорил, что мечтает погладить ее по щекам.

В то лето, когда Ван Цзякуань стал оказывать внимание Чжу Лин, Гоуцзы и его сотоварищи осознали свой проигрыш. Они бросали в ее окна камнями и грязью, а на дверях писали непристойности и рисовали похабные картинки. Ван Цзякуань тоже относился к проигравшим, просто он этого не осознавал.

Как-то раз Гоуцзы заметил, что Ван Цзякуань стоит высоко на крыше дома Чжу Лин и под палящим солнцем помогает дядюшке Чжу перекладывать черепицу. Гоуцзы подумал, что дядюшка Чжу просто в очередной раз припахал к работе глухого. Он дал ему знак спуститься с крыши, после чего потащил его к дому Лао Хэя. Переживая, что не успел доложить черепицу, Ван Цзякуань оглядывался назад и просил Гоуцзы его отпустить. Он упирался изо всех сил, но Гоуцзы все-таки притащил его к Лао Хэю.

«Ты все приготовил?» — спросил Гоуцзы Лао Хэя. Тот подтвердил. Тогда Гоуцзы заломил Ван Цзякуаню руки, а Ян Гуан пригнул его голову и окунул в таз с горячей водой, словно курицу, которую собирались ощипать. «Что вы хотите сделать?» — заволновался Ван Цзякуань.

Гоуцзы и Ян Гуан насильно усадили мокрого Ван Цзякуаня на деревянный табурет, и тут же к нему с острой бритвой подошел Лао Хэй. «Мы тебя обреем, — сказал он, — чтобы твоя голова блестела словно лампочка в сто ватт, чтобы дома у Чжу Лин было ослепительно светло». Ван Цзякуань видел, как Гоуцзы с Ян Гуаном смеются и как его волосы клочками отлетают на землю.

Лао Хэй обрил Ван Цзякуаню половину головы и дал знак товарищам, чтобы они отпустили его. Ван Цзякуань потянулся к голове и, нащупав половину оставшихся волос, попросил: «Лао Хэй, обрей меня до конца». Лао Хэй замотал головой. Тогда Ван Цзякуань с этой же просьбой обратился к Гоуцзы. Гоуцзы взял бритву и стал скрести по голове Ван Цзякуаня с такой силой, что было страшно слушать. «Больно», — пожаловался Ван Цзякуань. Тогда Гоуцзы передал бритву Ян Гуану. Ван Цзякуань увидел, как тот, озорно улыбаясь, подходит к нему, собираясь помочь товарищам. Ван Цзякуань испугался, что тот начнет орудовать бритвой так же, как Гоуцзы, а потому соскочил с табурета, вырвал бритву из его рук и убежал домой. Устроившись перед зеркалом, Ван Цзякуань сбрил оставшиеся волосы.

Когда он закончил со всем этим, солнце уже село за гору. Сверкая обритой головой, Ван Цзякуань снова полез на крышу дома дядюшки Чжу, чтобы продолжить работу. Гоуцзы и Ян Гуан, которые проходили мимо, громко закричали: «Эй ты, лампочка[1], уже скоро стемнеет, а ты все работаешь». Ван Цзякуань этого не услышал, зато прекрасно слышал дядюшка Чжу. Он швырнул сверху обломок черепицы, и тот просвистел над головой Гоуцзы, прогоняя его прочь.


Уже далеко за полночь дядюшка Чжу проснулся оттого, что его залило дождевой водой. Та протекла со стороны недоделанной крыши и словно ночной разбойник прокралась в темные комнаты. То, чего так опасался дядюшка Чжу, все-таки свершилось. Он вышел на улицу, поднял голову и уставился на черное, точно закопченное днище сковородки, небо. В тот же миг капли дождя, будто саранча, обрушились на его лицо. С крыши раздался чей-то голос: «Пакеты!» Казалось, что этот тонувший в шелесте дождя голос исходит откуда-то с небес.

Дядюшка Чжу распорядился, чтобы его домочадцы стали собирать пакеты и передавать их стоявшему на крыше. Туда был направлен свет всех фонариков. Прибежавшие по первому зову помощники принесли целую кучу пакетов, и оказавшийся на крыше человек, словно разноцветными заплатами, закрыл ими все дыры.

Этим промокшим до костей спасителем, который остановил потоп, оказался глухой Ван Цзякуань. По чердачной лестнице он спустился вниз, и дядюшка Чжу пригласил его погреться у огня. Вскоре от Ван Цзякуаня пошел пар, казалось, он выходит прямо из его кожных пор.

Среди тех, кто подавал наверх пакеты, Ван Цзякуань узнал Чжан Фубао. Лао Хэй по-свойски погладил Ван Цзякуаня по голове и знаками ему объяснил, что Чжан Фубао спит с Чжу Лин. Ван Цзякуань, не поверив ему, замотал головой.

Народ начал расходиться, только Ван Цзякуань продолжал сидеть у огня, намереваясь полностью высушить одежду. Тут он заметил, что правый глаз Чжу Лин покраснел, словно от слез. Она без конца ему подмигивала, явно подавая какой-то знак. Наконец Чжу Лин встала и вышла за порог. Ван Цзякуань тут же последовал за ней. Он не слышал, что говорила Чжу Лин, но ему казалось, что этот разговор касается его. Между тем Чжу Лин обратилась к матери: «Мама, пока я подавала наверх пакеты, мне в глаза попала соринка, я пойду к Юаньюань, пусть она посмотрит, что там. Да и постель моя намокла, так что сегодня я буду ночевать у нее».

И тут Ван Цзякуань заметил, что за углом дома Чжу Лин кто-то поджидает. Посветив в его сторону фонариком, Ван Цзякуань узнал в этом человеке Чжан Фубао. Вместе эти двое дошли под дождем до коровника и спрятались там. Ван Цзякуань увидел, как в одной руке Чжан Фубао держал фонарик, а другой оттягивал веко правого глаза Чжу Лин и дул ей на глаз. Потом Чжан Фубао почти вплотную прильнул к ее глазу губами, а уже через секунду они и правда коснулись ее. Тут же, словно испустивший дух старик, свет фонаря погас, и Ван Цзякуаня обступила сплошная тьма. Все подмигивания Чжу Лин Ван Цзякуань расценил как приглашение на разговор, а та, оказывается, умышленно разыграла для него весь этот спектакль.

Дождь прошел, небо прояснилось, лысая черепушка Ван Цзякуаня, точно черпак из тыквы, колыхалась под свирепым солнцем. Он возненавидел себя, особенно свои уши. «У других уши как уши, а у меня невесть что», — подумал он. Тогда он схватил острую бритву, высоко занес ее левой рукой над головой и наотмашь отрезал себе правое ухо. «Мои уши только место зря занимают, так лучше их вообще скормить собакам», — решил он.

Наступила осень, с деревьев стали опадать крупные, размером с ладонь, листья. Опускаясь, они хлопали по земле, отчего по всей деревне то и дело раздавались звучные шлепки. Бесчисленные листы-ладошки покрывали собой все вокруг, они не собирались возвращаться назад, новые ладошки отрастут на ветках лишь следующей весной. «Листья хоть и опадают, через год появляются снова, а вот мои отрезанные уши больше не вырастут».

Ван Цзякуань воспылал к листьям такой любовью, что теперь стал с утра пораньше усаживаться под кленом, что рос на околице деревни. Алые листья опадали вокруг него, а он запускал в них руки и, словно курица, копался в них, внимательно наблюдая за движениями пальцев. «Что он там ищет?» — удивился Чжан Фубао.

Чжан Фубао заметил, что в сторону их деревни направляется человек, вскоре он разглядел в нем Ван Гуйлиня из соседней деревни. Подойдя к клену, Ван Гуйлинь спросил у Ван Цзякуаня, что тот ищет. «Ухо», — ответил тот. Ван Гуйлинь в ответ лишь усмехнулся: «Что же ты его ищешь? Твое ухо давно съели собаки, его уже не найдешь».

Когда Ван Гуйлинь снова подходил к деревне, Чжан Фубао, чтобы не быть замеченным, скользнул в придорожную рощу. «Заодно справлю нужду, — подумал он, — а там, может, Ван Цзякуань уже и уйдет». Однако когда Чжан Фубао, подвязывая штаны, вышел из рощи, Ван Цзякуань по-прежнему увлеченно рылся в листьях и, судя по всему, никуда уходить не собирался. «Вот гадкая курица», — чуть слышно ругнулся Чжан Фубао.

Тут Чжан Фубао обернулся в сторону деревни и заметил удаляющийся силуэт Чжу Лин. «Худо дело, — подумал он. — Наверное, когда я тут занимался своими делами, Чжу Лин успела подойти к клену, но, увидав там вместо меня Ван Цзякуаня, развернулась и пошла назад. Если Чжу Лин задержится еще на полчаса, мы не успеем на автобус до города».

Примерно через пять минут Чжан Фубао заметил своего ученика Лю Гофана, который несся со стороны дороги. На миг Лю Гофан остановился под кленом, подобрал три листочка и снова побежал в деревню. Гулкие звуки шагов Лю Гофана резко отдавались в груди Чжан Фубао. От волнения он не находил себе места.

Когда Чжу Лин узнала от Лю Гофана, что под кленом сидит только Ван Цзякуань, она тотчас поменяла свои планы. Сначала у нее была договоренность с Чжан Фубао, что она встретится с ним под кленом в девять часов утра, после чего они вместе поедут в больницу. Но едва она вышла за пределы деревни, как увидела приближающегося Ван Гуйлиня. Она решила, что тот наверняка столкнулся под деревом с Чжан Фубао и теперь, увидев ее, может распустить ненужные слухи. «Будет лучше, если я постараюсь избежать встречи с ним, иначе что он подумает, встретив сначала Чжан Фубао и тут же меня?» Рассудив таким образом, Чжу Лин повернула домой.

Для пущей безопасности Чжу Лин привлекла к своим планам Лю Гофана, который пробегал мимо ее дома. Она попросила его принести ей три листочка с клена, что рос на околице деревни. Лю Гофан, доставив ей три алых листочка, заодно сообщил, что под кленом сидит глухой Ван Цзякуань и что-то там ищет. «Там был кто-нибудь еще?» — уточнила Чжу Лин. Лю Гофан, помотав головой, ответил: «Нет».


Упустив возможность съездить в город, Чжу Лин стала вспыльчивой и тревожной. Ее внимательная мать Ян Фэнчи вдруг приметила, что уже давно не видела, чтобы Чжу Лин стирала свои прокладки. Тогда Ян Фэнчи решила пощупать живот своей дочери. Едва она протянула к ней руку, как тут же, одернутая криком Чжу Лин, отпрянула. Материнские руки первые раскрыли тайну о беременности Чжу Лин.

Каждый день народ видел, как Ван Цзякуань выходит из деревни в поисках своего уха и каждый раз возвращается с пустыми руками. Это длилось с полмесяца, пока люди не обратили внимание, что Ван Цзякуань направляется в деревню, ведя за собой красивую девушку.

На ее правом плече болталась черная кожаная сумка, набитая кисточками всевозможных размеров. Подходя к деревне, Ван Цзякуань снял сумку с ее плеча и перевесил на свое. Девушка приветливо улыбнулась и стала что-то рисовать в воздухе. Ван Цзякуань догадался, что она его благодарит.

На околице один за другим стали собираться зеваки, они появлялись так же неожиданно, как выскакивающие из земли ростки бамбука. Такое внимание к его персоне порадовало Ван Цзякуаня. Но больше всего он был доволен поведением девушки. «Как она догадалась, что я глухой? — задавался вопросом Ван Цзякуань. — Когда я забирал у нее сумку, она вместе со словами благодарности стала говорить со мной жестами. Ведь мы с ней впервые встретились, как она узнала, что я глухой?»

Из доносившихся с улицы разговоров Ван Лаобин понял, что к его дому вместе с какой-то немой девушкой приближается Ван Цзякуань. Вскоре он услышал, как открываются ворота и сквозь этот скрип раздается голос Ван Цзякуаня: «Отец, я привел девушку, которая продает кисти. Она очень красивая, красивее, чем Чжу Лин». Ван Лаобин стал двумя руками искать опору, чтобы встать, но Ван Цзякуань тут же усадил его обратно на табурет. «Из каких ты мест будешь, девушка?» — спросил ее Ван Лаобин, но ответа так и не дождался.

Между тем девушка достала из сумки листок бумаги и потрясла им перед собой. Ван Цзякуань заметил, что его уголки уже пообтрепались и весь он был испещрен иероглифами разной величины. «Отец, глянь, она показывает листок с иероглифами, посмотри, что тут написано?» Тут Ван Цзякуань поднял голову, увидел, что отец никак не реагирует, и только тут вспомнил, что тот слепой. «Жаль, что ты не можешь этого увидеть, — сказал Ван Цзякуань, — ее иероглифы похожи на весенние листочки, прямо загляденье».

Ван Цзякуань помахал в сторону ворот, и появившиеся невесть откуда зеваки со всех сторон повалили во двор. Сквозь нестройный галдеж Ван Лаобин различал женские, мужские, взрослые и детские голоса. Он также услышал, как они читали написанное на листке:

«Меня зовут Цай Юйчжэнь, я занимаюсь продажей кистей. Большие — 5 юаней, маленькие — 2,5 юаня, средние — 3,5 юаня. Сейчас в городах кисточками уже не пишут, там перешли на компьютеры и ручки, поэтому я продаю кисточки в деревнях. Я немая, сделайте одолжение, купите одну-две кисточки для своих деток, буду очень благодарна за помощь».

Кто-то спросил, сама ли она это написала. Она отрицательно помотала головой. Потом девушка стала передавать кисточки деревенским. Но те, глядя на них словно на оружие, медленно попятились назад. Девушка шаг за шагом подступала к ним все ближе. Ван Лаобин услышал, как народ начал расходиться, и про себя подумал: «Словно прибитые мухи, пожужжали и пропали».


Выбрав дом Ван Цзякуаня в качестве опорного пункта, Цай Юйчжэнь стала ходить по ближайшим деревням, предлагая свой товар. Но куда бы она ни приходила, всех сдувало от нее, словно ветром. Ею и ее кисточками интересовались только охочие до слабого пола мужики да некоторые подростки. Мужики в одну руку брали кисточку, а другой начинали поглаживать пылающие щеки Цай Юйчжэнь. При этом на стоявшего рядом Ван Цзякуаня никто не обращал никакого внимания. С ним не считались, ведь он был просто глухим, который увязался за Цай Юйчжэнь будто собачка. Погладив Цай Юйчжэнь, они, словно наевшись и напившись досыта, отходили от нее, так ничего и не купив. Ван Цзякуань про себя размышлял: «Если я не буду ходить вместе с ней, ее не только будут гладить по лицу, но станут хватать за грудь, а то и снасильничают».

Ван Цзякуань сопровождал Цай Юйчжэнь семь дней, за это время они продали десять кисточек. Теперь за пазухой Цай Юйчжэнь лежали мелкие засаленные купюры.

Осеннее солнышко медленно клонилось к горизонту. Ван Цзякуань пропустил Цай Юйчжэнь вперед, а сам вдыхал исходящий от нее аромат. Солнце светило им в спины, его тень наложилась на ее тень. Тут он заметил, что к ее штанам налипли кусочки глины, которые теперь покачивались в такт ее движениям. Это настолько взбудоражило Ван Цзякуаня, что он решил во что бы то ни стало ущипнуть ее за мягкое местечко. «Раз это можно другим, почему нельзя мне?» — подумал он. Размечтавшись, Ван Цзякуань неожиданно услышал отзвуки гонгов и барабанов. Он огляделся по сторонам поля, но никого не заметил. Между тем звуки все нарастали, казалось, они вот-вот разорвут его грудь. Наконец до него дошло, что эти звуки исходили изнутри — то колотилось его сердце.

Ван Цзякуань решительно протянул к Цай Юйчжэнь правую руку, но девушка подскочила и устремилась вперед. «Ты скользкая словно рыбка», — заметил Ван Цзякуань. Девушка стала шагать осмотрительнее и быстрее. Так они и шли перебежками, то и дело похихикивая.

Их пересмешки прервали две собаки, которые, пристроившись у обочины, занимались случкой. Боясь спугнуть животных, они убавили шаг. На Цай Юйчжэнь вдруг обрушилась усталость, ее ноги словно приросли к земле. Она тут же уселась и с вожделением уставилась на собак, а те, словно учителя, никуда не торопясь, преподавали им свой урок. Лучи заката падали на их шерсть, на бескрайних поросших травой откосах царила полная тишь. Собаки, настороженно глядя вперед, слаженно покачивали восемью лапами, отчего лежавшие под ними листья издавали чуть слышное шуршание. Цай Юйчжэнь услыхала необычное всхлипывание собак, ее это очень возбудило. Под эти самые звуки Ван Цзякуань и увлек ее в рощу.

Под телом Цай Юйчжэнь сухие ветки и опавшие прелые листья издавали упоительный аромат, Ван Цзякуаню казалось, что от него можно захмелеть. Ван Цзякуань увидел, что Цай Юйчжэнь открывает рот, словно что-то пытается ему сказать. «Убей меня», — повторяла Цай Юйчжэнь. При этом она испугалась саму себя. «Я научилась разговаривать, — подумала она, — как такое может быть?» А может, эти слова так и не вылетели из ее рта, и это ей всего лишь показалось?

Между тем собаки, закончив свое дело, подобрались поближе. Цай Юйчжэнь увидела, как они равнодушно облизываются. Расположившись недалеко от них, собаки смотрели в их сторону. Словно приободрившись под их взглядами, Ван Цзякуань вдруг осмелел. Тут он заметил, как Цай Юйчжэнь изменилась в лице и из ее глаз струйками потекли слезы.

Этой ночью Ван Цзякуань так и не вернулся домой, и Ван Лаобин понял, что тот остался ночевать с немой девушкой.


Даже до туалета Чжу Лин теперь сопровождала ее мать Ян Фэнчи. Вопрос, от кого забеременела Чжу Лин, поджидал девушку на каждом углу. Голос матери кружился над ее головой, словно рой навязчивых пчел, от которых было не спрятаться, не скрыться. Словно тонкая бамбуковая плеть этот голос стегал ее то по рукам, то по спине, то по ногам. Чжу Лин казалось, что все ее тело превратилось в натянутую струну, что в нем не осталось ни одной клетки, которую можно было бы расслабить.

Чжу Лин боялась говорить и решила, что если будет молчать, словно немая Цай Юйчжэнь, то мать со своими бесконечными вопросами от нее отстанет. Ведь немые не отягощены грузом слов, а потому спокойно плывут по течению.

Между тем Ян Фэнчи, пытаясь вывести дочь на разговор, показывала ей детские вещички. Чжу Лин молчала, а мать начинала причитать: «Внучок — это так прекрасно, как можно даже помышлять об аборте? Я едва погладила твой живот, сразу поняла, где у него носик, ротик, ножки, даже „петушок“ его нащупала. Ты только назови, кто это сделал, и мы сразу заставим его признать отцовство». Ян Фэнчи избрала тактику, прямо противоположную тактике Чжу Лин.

Даже малые дети могли разглядеть, что Чжу Лин беременна. Она не решалась выходить за порог. Как-то раз, когда в школе был перерыв на обед, несколько учеников, проходя мимо ее дома, прильнули к двери и стали через щелку подглядывать за Чжу Лин. Она напомнила им запертого в клетке неуклюжего медведя, который беспокойно бродил туда-сюда, не находя себе места. Наблюдение через щелку за чужой жизнью подарило детям такие острые ощущения, что они забыли про обед и оторвались от двери лишь тогда, когда заметили проходивших мимо Ван Цзякуаня и Цай Юйчжэнь.

Раззадоренные увиденным, школьники решили выкинуть что-нибудь эдакое, поэтому, обступив Ван Цзякуаня, они закричали: «Ван Цзякуань — хулиган, трахнул девку и сбежал!»

Цай Юйчжэнь наблюдала, как дети орали и скакали вокруг Ван Цзякуаня, бросаясь в него грязными словечками, словно камнями или рваными туфлями. А тот лишь улыбался да прыгал, подстраиваясь под их ритм. Поскольку он ничего не слышал, все их унизительные реплики нисколечко его не задевали. Чем сильнее глумились над ним дети, тем сильнее входил в раж Ван Цзякуань, на его лице даже выступили капельки пота. Наконец, потеряв остатки терпения, Цай Юйчжэнь пригрозила детям кулаком. Те отбежали подальше, а Ван Цзякуань отправился вместе с ней домой. Но едва они прошли несколько шагов, как школьники снова их обступили и, дразнясь, закричали: «Цай Юйчжэнь немая, выйдет за глухого и родит ребенка глухонемого».

Цай Юйчжэнь развернулась и побежала за главным зачинщиком, но не успела его догнать, кто-то попал в нее камнем, и она рухнула на дорогу. Камень угодил ей прямо в нос, из него упало несколько капель крови. Ползая по земле, она что-то неистово кричала обидчикам, но изо рта у нее не вылетало ни звука.

Ван Цзякуань подал ей руку и пошутил, что она сует свой нос куда не следует. Цай Юйчжэнь подумала: «Хорошо Ван Цзякуаню, он ничего не слышит, ничто его не ранит, а у меня и душа ноет, и нос разбит».

Под руководством главных зачинщиков ряды желающих подглядывать за Чжу Лин заметно пополнились. Школа находилась в трехстах с лишним метрах от ее дома, поэтому, едва настала перемена, ребята помчались туда. Чжан Фубао попробовал их задержать, но его сбили с ног. В порыве гнева он взял и отчислил четырех заводил, так им и сказал: «Впредь вам запрещается ступать даже на порог школы».

Пришла зима, Чжу Лин вышла из заточения. Она нарядилась во все яркое и теперь выглядела еще более неповоротливой. Прохаживаясь от дома к дому, каждому встречному она сообщала, что выходит замуж. А когда ее спрашивали: «За кого?», отвечала: «За Ван Цзякуаня». Когда кто-то обмолвился, что Ван Цзякуань вроде как живет с Цай Юйчжэнь, она ответила: «Жить вместе не означает быть замужем. Между ними нет любви, поэтому супружеством это называть нельзя».

Многие за глаза судачили, что Чжу Лин потеряла всякий стыд. На ее счастье Ван Цзякуань был глухим, вот она над ним и издевалась, но будь на его месте другой, ей бы не удалось разыграть такой спектакль.

За одну ночь в деревне распустились все персиковые деревья. Кроваво-алые цветы, казалось, даже пахнут, как кровь. Сидевший на пороге Ван Лаобин удивился: «Чую, запахло цветами персика. Что это они так рано распустились? Еще Новый год не отметили, а уже все в цвету».

Фотограф Чжао Кайин, который круглый год подрабатывал в горных районах, подошел к Ван Лаобину и спросил: «Будешь фотографироваться?» — «Судя по голосу, — откликнулся Ван Лаобин, — ты мастер Чжао. Снова к нам пришел. Обычно ты приходишь в нашу деревню как раз за несколько дней до праздника, какая точность. Ты вот спрашиваешь меня, буду ли я фотографироваться, а на кой мне это теперь? Прошлой зимой я тебя еще видел, а этой — уже нет. Так что фотографировать меня дело пустое. Лучше иди фотографируй молодежь: Лао Хэя, Гоуцзы, Чжу Лин. Они каждый год просят сделать по несколько снимков. Мастер Чжао, да ты присаживайся. А то я все болтаю, даже забыл тебя усадить. Мастер Чжао, ты уже пошел? Почему даже не присел?»

Пока Ван Лаобин продолжал говорить с Чжао Кайином, тот уже был далеко. За ним увязалась толпа деревенских детей и нарядно одетых взрослых. Цветы персика распустились словно специально для Чжу Лин. Взяв с собой фотографа, она бродила по персиковой роще, а красные лепестки, словно снег, оседали на ее волосах и одежде. Ее лицо пылало от волнения, его словно подкрасили этими самыми лепестками. «Чжу Лин, замри, — скомандовал Чжао Кайин, — этим аппаратом я даже твой жар сфотографирую». — «Мастер Чжао, — откликнулась она, — раз уж взялся меня фотографировать, так сделай больше тридцати снимков, изведи на меня всю пленку».

Заливистый смех Чжу Лин и ее пунцовые щеки так и запечатлелись на фоне цветущих в тот год персиков, и даже потом, когда деревенские смотрели на персиковые деревья, им вспоминалась Чжу Лин.

Закончив фотографироваться, Чжу Лин заявилась в дом к Ван Цзякуаню. Это было впервые с тех пор, как сильный ливень залил их дом. Чжу Лин выглядела несколько уставшей, едва переступив порог, она пошла и улеглась прямо на кровать Ван Цзякуаня. Она заснула так же запросто, словно была у себя дома. Немного погодя ее храп услышала Цай Юйчжэнь.

Не в силах выносить ее похрапывание, Цай Юйчжэнь растолкала Чжу Лин и стала махать в сторону окна. Чжу Лин подумала, что та выгоняет ее на улицу, мол, катись отсюда. Чжу Лин на это ответила: «Это моя кровать, а ты возвращайся туда, откуда пришла». Слова Чжу Лин нисколечко не напугали Цай Юйчжэнь, она со всего размаха шлепнулась на кровать, которая еще долго раскачивалась и нещадно скрипела. Она думала, что этим невыносимым звуком обратит Чжу Лин в бегство.

В свою очередь Чжу Лин решила одолеть Цай Юйчжэнь словами, ведь та могла лишь слышать, но при этом не разговаривала. Чжу Лин заявила: «Я ношу ребенка Ван Цзякуаня. Я с ним начала спать еще два года назад. Мы не знаем, откуда ты явилась, но жить здесь дальше ты не можешь». Цай Юйчжэнь в ответ встала с кровати и, расплакавшись, выбежала вон. Вскоре Чжу Лин увидела, что Цай Юйчжэнь пихает в комнату Ван Цзякуаня. «Хороший ты человек, Цзякуань, — вдруг сказала Чжу Лин, — тебе прекрасно известно, от кого у меня ребенок, но ты меня никому не выдал. И сегодня я пришла тебе поклониться».

Увидав, что лежавшая в постели Чжу Лин прикоснулась головой к краю кровати, Ван Цзякуань решил, что она хочет остаться у него дома. Чжу Лин никак не ожидала, что в эту самую секунду все ее прекрасные мечты возьмут и лопнут. «Это ребенок Чжан Фубао, зачем ты пришла ко мне? — спросил Ван Цзякуань. — Уходи, а если не уйдешь, я всем расскажу правду». — «Умоляю тебя, никому не говори, особенно моей маме, — тут же откликнулась Чжу Лин. — Я лучше умру, чтобы всем вам жилось спокойнее».

С этими словами Чжу Лин вытащила ноги из-под одеяла и опустила их на пол. Она долго шарила под кроватью, прежде чем нашла свои туфли. Слова Ван Цзякуаня оказали чудодейственное влияние. Чжу Лин попробовала подняться, но, сделав несколько попыток, так и не смогла разогнуть свою тушу. Ван Цзякуань подошел к ней и помог приподняться. Чжу Лин сказала: «Я — глухая, я ничего не слышала, я никого не боюсь».


Между тем Цай Юйчжэнь хорошенько запомнила те слова, что Чжу Лин сказала Ван Цзякуаню, пытаясь замять ситуацию. А сказала она, что лучше умрет, чтобы всем жилось спокойнее.

Цай Юйчжэнь увидела, как Чжу Лин взяла веревку и пошла в персиковую рощу за деревней. На землю опускались сумерки, лишь на вершине горы задержался отблеск вечерней зари. На веревке, которую сжимала в руке Чжу Лин, Цай Юйчжэнь заметила красный отсвет, казалось, что ее разукрасило заходящее солнце или цветы персика. «Еще днем она здесь фотографировалась, а вечером решила здесь же покончить с собой», — подумала Цай Юйчжэнь.

Неожиданно Чжу Лин обернулась и увидела, что за ней идет Цай Юйчжэнь. Чжу Лин подобрала с земли камень и швырнула в Цай Юйчжэнь. «Что ты увязалась за мной, словно собака? Может, хочешь отведать моих какашек?» — накинулась она на Цай Юйчжэнь. Та, услыхав ее брань, отступила и, немного поколебавшись, опрометью побежала домой к Чжу Лин.

Дядюшка Чжу в это время как раз подметал двор, подняв такой столб пыли, что та накрыла его с головой. Цай Юйчжэнь, сомкнув руки вокруг своей шеи, стала показывать ему на комнатную балку. Но дядюшка Чжу ничего не понял и, раздраженный, что ему мешают работать, стал злиться. Грудь Цай Юйчжэнь разрывалась от боли, словно ее безжалостно полоснули чьи-то когти. Она схватила висевшую на стене веревку, обмотала ее вокруг своей шеи, встала на носочки и вытянулась в струнку. «Хочешь повеситься? — спросил ее дядюшка Чжу. — Тогда возвращайся в свой дом и вешайся». С этими словами он огрел ее метелкой по заду и выгнал за ворота.

Через какое-то время Ян Фэнчи пошла искать свою дочь по соседям. Цай Юйчжэнь, слыша ее тревожные крики, не находила себе места. Она показывала ей в сторону персиковой рощи, без конца рисуя в воздухе петлю. Тогда дядюшка Чжу связал все ее неразборчивые жесты воедино и понял, что дело плохо.

Огни факелов, похожие на редкие звезды, рассеялись по задней стороне горного склона, повсюду слышались голоса, выкрикивающие имя Чжу Лин.


На пятый день рано утром Чжан Фубао по заведенному порядку пошел к колодцу возле школы, чтобы набрать воды. Неожиданно его ведро уперлось в какой-то плавающий предмет, а из колодца повеяло странной вонью. Принеся из дома фонарик, он посветил им в колодец и увидел тело Чжу Лин. Чжан Фубао тут же вывернуло наизнанку. Остальные деревенские, не считаясь с трудностями, предпочитали пройти чуть дальше, чтобы набрать воду для хозяйства из маленькой речушки, поэтому колодцем возле школы пользовались только Чжан Фубао с его женой. Прошло уже пять дней, как Чжу Лин бросилась в колодец, и все это время они пили оскверненную воду.

В то утро уроки в школе отменили. Следующие несколько дней Чжан Фубао по-прежнему не мог избавиться от мыслей о трупе. Школьники видели, что на уроках его постоянно тошнит. Жена Чжан Фубао, Яо Юйпин, выблевала почти всю желчь и теперь ослабла так, что у нее не было никаких сил стоять за кафедрой.

Пришла весна, и Чжао Кайин принес в деревню сделанные в прошлом году фотографии. Держа в руках пачку изображений Чжу Лин, он пошел за деньгами к Ян Фэнчи. «Чжу Лин умерла, — сказала та, — если нужны деньги, спрашивай с нее». Получив от ворот поворот, Чжао Кайин приготовился уже бросить фотографии в огонь, но Ван Цзякуань его остановил, сказав, что выкупит все фотографии до единой.


С крыши дома, где жил Ван Цзякуань, стали доноситься странные перекатывающиеся звуки, похожие на порывы ветра или мышиную возню. Эти звуки появлялись в глубокой ночной тишине в одно и то же время, уже несколько дней подряд Цай Юйчжэнь находилась в их плену. Ей очень хотелось взять лестницу и залезть на крышу, чтобы выяснить, что это, но кромешная тьма нагоняла на нее страх.

Днем она забралась на стоявшее за домом персиковое дерево и внимательно осмотрела крышу, однако ничего, кроме серых неровных кусков черепицы да солнечных бликов, там не обнаружила. Убедившись, что крыша пуста, она решила, что больше подобных звуков по ночам не будет. Однако в положенный срок, едва Цай Юйчжэнь провалилась в сон, ее снова пробудили странные звуки. Лежа с открытыми глазами, она дождалась рассвета и, полная решимости разгадать тайну, снова полезла на дерево. Цай Юйчжэнь изучила чуть ли не каждую черепицу, но источника звука так и не нашла. «Может быть, у меня что-то с ушами?» — подумала она.

Между тем эти звуки угнетали и Ван Лаобина. Поначалу он старался к ним привыкнуть. Потеряв сон, он просто усаживался на краю кровати и ночь напролет дымил трубкой да мочился в стоявшее рядом ведро. Но мало-помалу Ван Лаобин стал терять над собой контроль. Эти звуки, словно пила, вонзались в его мозг. «Если я сейчас же не усну, то просто сойду с ума», — подумал он и, собрав всю волю в кулак, улегся в постель. Но уже через несколько минут он снова поднялся и, потянувшись к стоявшему в изголовье светильнику, свалил его на пол. После грохота разбившегося вдребезги светильника на некоторое время установилась полная тишина, но вскоре странный звук вернулся и снова стал изводить Ван Лаобина.

Тогда Ван Лаобин принялся шуметь сам, чтобы прогнать навязчивый звук. Он взял курительную трубку и стал стучать ею о край кровати на манер барабанной колотушки. Он действовал, словно неутомимый дятел, чем добавил неудобств Цай Юйчжэнь, которая точно так же, как и он, не могла уснуть.

Вскоре дятел успокоился: Ван Лаобин сменил тактику и принялся болтать, причем без умолку. Наконец Цай Юйчжэнь услышала, как его бессвязное бормотание затихло, сменившись храпом. Этот звук показался ей сладким, словно аромат вожделенной пищи для оголодавшего.

Однако звуки с крыши никуда не исчезли. Цай Юйчжэнь посветила фонариком в сторону чердака, но, кроме подпорок для черепицы и досок, ничего там не увидела. Тут ей показалось, что с крыши звуки переместились вниз и спрятались в шкафах. Одну за другой она стала открывать дверцы всех шкафов, но так ничего и не нашла. От шорохов пробудился только что уснувший Ван Лаобин. «Тебе жить надоело? Я с таким трудом уснул, а ты меня снова разбудила», — недовольно проворчал он. В это время вдруг наступила удивительная тишина. Цай Юйчжэнь нерешительно топталась на месте, изо всех сил стараясь больше не шуметь.

Тут Цай Юйчжэнь услышала, что Ван Лаобин подзывает ее к себе. «Иди-ка сюда, помоги мне подняться, пойдем вместе поищем, что это за звуки и где они прячутся», — сказал он. Цай Юйчжэнь толкнула Ван Цзякуаня, но тот перевернулся на другой бок и продолжил спать. Тогда она подошла к кровати Ван Лаобина, помогла ему подняться, и они вместе вышли из дома. В ночной тьме гулял сильный ветер.

Постояв перед дверью и хорошенько прислушавшись, они решили, что странные звуки раздавались из-за дома. Они направились в ту сторону и вошли в персиковую рощу, что росла на заднем склоне горы. И тут Цай Юйчжэнь увидела Ян Фэнчи: та стояла на коленях под персиковым деревом и деревянной палочкой била по дну перевернутой фарфоровой чашки, она и издавала эти пронзительные звуки. Луч фонарика был направлен прямо на Ян Фэнчи, но она, ничего не замечая, крепко закрыв глаза и сомкнув губы, продолжала что-то бормотать себе под нос. Цай Юйчжэнь и Ван Лаобин услышали, как Ян Фэнчи проклинает Ван Цзякуаня. Она говорила, что Ван Цзякуань довел до смерти Чжу Лин, и пророчила ему мучительную смерть и гибель всей его семьи.

Цай Юйчжэнь со злобой пнула фарфоровую чашку, и та отлетела на приличное расстояние. Ян Фэнчи, открыв глаза, увидела яркий свет и в испуге чуть ли не на карачках побежала вон из рощи. «Она помешалась, — сказал Ван Лаобин, — мертвых допрашивать бесполезно, вот она и поливает Цзякуаня. От нищеты и голода мы не помрем, а вот во всей этой грязи можем и утонуть. Лучше нам переехать, и как можно дальше».


Ван Цзякуань, поддерживая Ван Лаобина, перешел небольшую речушку и стал карабкаться на противоположный берег. Цай Юйчжэнь, взвалив на плечо мотыгу и лопату, следовала за ними. Напротив их деревни по ту сторону речки находилось кладбище. За исключением праздника Цинмин[2], народ сюда приходил редко. Ван Лаобин пересек реку и, ориентируясь по памяти, направился к могиле своего деда Ван Вэньчжана. Этот отрезок пути дался ему уверенно и легко, словно он и не был слепым. Ван Цзякуань не понимал, зачем Ван Лаобин привел его сюда.

«Отец, что ты собираешься делать?» — спросил Ван Цзякуань. «Мы раскопаем могилу твоего прадеда и устроим здесь новый дом», — откликнулся Ван Лаобин. Цай Юйчжэнь стала изображать Ван Цзякуаню, как копают землю, и тот подумал, что отец решил подправить место погребения прадеда.

Ван Цзякуань подравнял с боков могильный холмик Ван Вэньчжана, выдернул из него сорняки, но Цай Юйчжэнь стала показывать ему мотыгой, что могилу следует разрыть. Ван Цзякуань побелел от страха, увидав, как от мотыги Цай Юйчжэнь отваливаются комки и как в одно мгновение холмик наполовину разрушился. Он с серьезным видом отобрал у Цай Юйчжэнь мотыгу, взял лопату и стал методично приводить могилу в порядок.

Ван Лаобин, который перестал слышать характерные звуки раскопок, обратился к Цай Юйчжэнь:

— Почему перестала работать? Здесь хорошая почва, устроим наше новое жилище прямо здесь. Когда умер мой дед, я уже кое-что смыслил. Я видел, что вместе с дедом закопали две фарфоровые вазы, они старинные и стоят де нег, их надо выкопать. Копай же! Тебе, наверное, Цзякуань не разрешает? Так пусть посмотрит на меня.

С этими словами Ван Лаобин стал изображать, как работать лопатой. Его движения были решительными и твердыми и выглядели как приказ.

— Отец, ты просишь меня раскопать могилу? — догадался Ван Цзякуань. Ван Лаобин утвердительно закивал.

— Зачем? — спросил Ван Цзякуань.

— Копай, — откликнулся Ван Лаобин.

Тогда Цай Юйчжэнь подняла с земли мотыгу и передала ее Ван Цзякуаню. Но, вместо того чтобы взять ее, он присел у воды и уставился на деревню за речкой и на черепичный карниз их дома. Он смотрел, как над каждым жилищем поднимался дымок, отчего утреннее небо подернулось синевой. Кто-то выходил из деревни пасти скотину. Чья-то курица взлетела на крышу дома Лю Шуньчана и теперь горделиво расхаживала то в одну, то в другую сторону.

Ван Цзякуань обернулся и увидел, что у могилы уже отхвачен целый угол, рядом лопата за лопатой ложилась сырая земля. Цай Юйчжэнь напоминала муравья, пристроившегося у огромной хлебной лепешки. Ван Лаобин нащупал лежавшую на земле мотыгу, медленно поднял ее и так же медленно опустил. Мотыга ударилась о булыжник и, отскочив, чуть не оттяпала ему ногу. Ван Цзякуань убедился, что решение раскопать захоронение было принято окончательно и бесповоротно. Тогда он взял у отца мотыгу и, крепко закрыв глаза, вонзил ее в могильный холм. Он делал это против своей воли, поэтому предпочел закрыть глаза. Ему казалось, что если бы отец не ослеп, то не стал бы разрушать это святое место, где они молились и отбивали поклоны.

Они продолжали трудиться полдня, пока холм не сровнялся с землей, но ни гроба, ни костей так и не обнаружили. Ван Цзякуань объявил, что в могиле ничего нет. Это чрезвычайно поразило Ван Лаобина. Он потрогал выкопанную землю, взял в руки комок, приложил к носу и несколько раз его понюхал. «Я своими глазами видел, как хоронили деда, — подумал он, — видел, как в гроб положили две красивейшие вазы, куда же все могло пропасть, причем вместе с телом?»

Близился конец лета. Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь выстроили на противоположном деревне берегу небольшой глинобитный дом из двух комнат. Старый дом они разобрали, а черепицу с крыши перенесли на другую сторону реки. Так что теперь их прежнее жилище стояло под солнцем совершенно беззащитное.

В день переезда Ван Цзякуань выбросил кучу всякого старья. Он разломал старый залитый маслом алтарь, расколол в щепки несколько тяжеленных ящиков. Ко всем этим вещам он испытывал какое-то отвращение. Словно путник, собравшийся в дальнюю дорогу, он решил отправиться налегке, поэтому взял с собой лишь самое необходимое.

Разбираясь с кроватью отца, он обнаружил под ней две изящные фарфоровые вазы. Он собрался их выбросить, но Цай Юйчжэнь его остановила. Протерев вазы полотенцем, она передала их Ван Лаобину. Тот, едва прикоснувшись к вазам, изменился в лице. «Это же они, именно их я искал. Я точно видел, как их положили в гроб деда, откуда они могли взяться?» Те, кто помогал им переезжать, стали объяснять, что эти вазы Ван Цзякуань вытащил из-под кровати. Но Ван Лаобин никак не желал в это поверить.

Выпрямив спину, Ван Лаобин сидел на солнышке, не выпуская вазы из рук, пока мимо него, словно растаскивающие припасы муравьи, сновали люди. Уставившись в сторону опустевшего дома, он смеялся во весь рот, когда слышал рядом чьи-то шаги.

В тот вечер семейство Ван Лаобина окончательно покинуло старое жилище. Когда все помощники разошлись, Ван Цзякуань зажег факел от старого очага, и из глаз его полились слезы. Взяв факел, он пошел впереди, Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь следовали за ним. Ван Лаобин прижимал к себе две фарфоровые вазы, а Цай Юйчжэнь осторожно поддерживала Ван Лаобина.

Перейдя через небольшой деревянный мостик, Ван Лаобин попросил Цай Юйчжэнь остановить Ван Цзякуаня, чтобы все они как следует вымыли в реке ноги. «Хорошенько обмойте ноги, чтобы смыть всю грязь, все злоключения, все, что было в прошлом», — сказал Ван Лаобин, и при свете огня шесть ступней погрузились в воду. Цай Юйчжэнь заметила, с каким остервенением Ван Цзякуань принялся тереть подошвы, казалось, он собирался избавиться от всех мозолей и натоптышей.

Деревенские стояли на порогах своих домов и провожали взглядами эту троицу, пока та переходила через реку. Факел в руках Ван Цзякуаня напоминал блуждающий фосфорический огонь, который безмолвно в одиночестве перемещался на противоположный берег. Церемония переезда завершилась, когда вспыхнул новый очаг. Соседи, прожившие вместе с Ван Лаобином не один десяток лет, наблюдали, как из деревни уходит тот, кто прежде всегда был рядом.


Как-то раз в осенний полдень Лю Шуньчан возвращался с горы с полной корзиной лекарственных трав. Он вывалил их у реки и стал тщательно промывать. Речная водица, словно торопливый путник, просачивалась сквозь его пальцы. По поверхности, покачиваясь, плыли пожелтевшие листья и сухие травинки. Тут его взгляд оторвался от воды и остановился на глинобитных стенах хижины Ван Лаобина.

Он заметил, как семейство Ван Лаобина покрывает крышу черепицей. Когда Ван Лаобин переезжал на другой берег, дом был готов лишь на две трети. Лю Шуньчан еще уговаривал его не спешить и подождать, пока работы будут закончены. Однако Ван Лаобин перебрался на другой берег так торопливо, словно убегал от кредиторов, так что теперь в свободное время они достраивали свое жилище.

Цай Юйчжэнь, расположившись под карнизом, брала черепицу из общей кучи, стоявший на лестнице Ван Лаобин принимал эту черепицу, а Ван Цзякуань ее укладывал. Черепица переходила из рук в руки, пока не оказывалась на самом верху. Эти трое понимали друг друга без слов, они нацелились в будущее и не замечали своей ущербности и слабости. То и дело Ван Цзякуань из переданной наверх черепицы отбраковывал обломанную, некоторые бросал прямо в реку. Лю Шуньчан видел, как над водой летят брызги, сам шум до него не долетал. Это был беззвучный полдень, солнце неспешно перекатывалось по реке. Семейство Ван Лаобина трудилось, непрерывно нагибаясь и поднимая руки, с их стороны не доносилось ни единого звука. При взгляде на них Лю Шуньчану вдруг представилось немое кино, ему показалось, что он словно и сам вдруг потерял слух. Действуя в полной тишине, эти трое напоминали ему обитателей потустороннего мира или нарисованных человечков. Озаренные солнечными лучами, они двигались легко, словно призраки.

Тут Лю Шуньчан увидел, как на макушку Цай Юйчжэнь сверху упал кусок черепицы и раскололся на несколько частей. Девушка обхватила голову руками и, согнувшись, присела на корточки. Лю Шуньчан решил, что у нее наверняка пошла кровь, и крикнул им: «Лаобин, как там голова у Цай Юйчжэнь? Может, мне подойти и приложить лекарство?» Но ответа не последовало, словно Лю Шуньчана никто не услышал.

Ван Цзякуань спустился и, посадив Цай Юйчжэнь на закорки, понес ее к реке, где стал смывать кровь с ее лица. Лю Шуньчан крикнул: «Цай Юйчжэнь, как дела?» Но Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь по-прежнему не откликались. Лю Шуньчан подобрал лежавший у его ног камешек и бросил его в реку. Ван Цзякуань лишь мельком взглянул на брызги и пошел в заросли за лечебной травой. Сорванную траву он как следует пережевал, после чего выплюнул получившуюся кашицу в правую руку и размазал по ране Цай Юйчжэнь.

Цай Юйчжэнь снова взобралась на спину Ван Цзякуаня, и он понес ее назад. Хотя тропинка поднималась наверх, Ван Цзякуань шел, подпрыгивая на ходу, и казался таким счастливым, словно нес свою невесту. В какой-то момент он играючи уронил Цай Юйчжэнь на землю, и та стала колотить его кулачками, желая вырваться и убежать вперед. Но Ван Цзякуань расставил руки, преграждая ей путь. Тогда Цай Юйчжэнь пришлось уцепиться за его плечи и продолжить путь, подпрыгивая вместе с ним.

Сделав несколько шагов, Ван Цзякуань вдруг обернулся и схватил Цай Юйчжэнь в охапку. Та, словно листок бумаги, легко приподнялась над землей и оказалась в объятиях Ван Цзякуаня. Ван Цзякуань внес ее в дом на руках. За ними на ощупь вернулся Ван Лаобин. Лю Шуньчан заметил, как дверь беззвучно закрылась. «Вот и прошел еще один день их жизни, и похоже, они счастливы», — подумал Лю Шуньчан.


Осенний ветер, словно ночной путник, шаркал вдоль берегов реки. Ван Лаобин и Ван Цзякуань уже провалились в глубокий сон. Цай Юйчжэнь услышала снаружи какой-то звук, ей показалось, что ветер сорвал что-то висевшее на стене их дома. Поначалу она не придала этому значения, ведь теперь их покрытый черепицей дом приобрел вполне жилой вид и в нем можно было спать спокойно. Но, переживая, что ветер унесет сохнувшую на улице одежду, она все-таки заставила себя подняться с постели.

Цай Юйчжэнь открыла дверь, ее шею тут же обдуло ветром. Она включила фонарик, и его луч уподобился вытянутой в бесконечность палке, один конец которой упирался в руку Цай Юйчжэнь, а другой — в ночную темень. Держа в руках эту сверкающую палку, она обогнула угол дома и увидела висевшую на бамбуковом шесте одежду. Та никуда не улетела, ветер трепал висящие рукава, словно кто-то с силой тряс чьи-то руки. Решив занести одежду домой, Цай Юйчжэнь зажала фонарик во рту и потянулась к шесту. Но не успела она до него дотронуться, как ее кто-то схватил. Сильные руки перенесли ее через канаву, через две могилы и наконец повалили в стоявший у реки стог сена. В этой сумятице Цай Юйчжэнь выронила фонарик, лампочка разбилась, и оба берега реки погрузились в жуткий мрак.


Кто-то разорвал одежду Цай Юйчжэнь и, словно изголодавшийся по молоку щенок, накинулся на ее грудь. Цай Юйчжэнь хотела закричать, но не могла. От укусов ее соски горели огнем, она запомнила, что у насильника была борода. Он пытался стянуть с нее штаны, но она крепко зажала пояс в руках и каталась по стогу, пытаясь увернуться. Разозлившись, насильник освободил одну руку, нашарил карман и вытащил оттуда нож. Он приставил этот ледяной нож к лицу Цай Юйчжэнь, и та сразу обмякла. Услышав треск ткани, она поняла, что нож прорезал мотню на ее штанах.

Насильник грубо оседлал Цай Юйчжэнь, словно лошадь. И пока она под ним барахталась, ее штаны окончательно порвались. Она поняла, что держаться за них теперь нет смысла, и тогда всеми пальцами вцепилась насильнику в лицо. Цай Юйчжэнь рассчитывала, что на следующий день сможет найти обидчика по царапинам.

Их схватка продолжалась довольно долго, и тут изо рта Цай Юйчжэнь неожиданно вылетели слова: «Я убью тебя». Она бросила их прямо в лицо насильнику. Тот вдруг соскочил с нее и побежал вон. Она лишь слышала его испуганные причитания: «Я встретился с нечистью, разве немые умеют говорить?» Но по голосу Цай Юйчжэнь не смогла определить, кто это был.

Когда она вернулась в дом и зажгла масляный светильник, Ван Цзякуань увидел ее исцарапанную грудь и порванные штаны. Он тут же разбудил отца и принялся объяснять:

— Отец, Цай Юйчжэнь только что изнасиловали. У нее штаны разрезаны ножом и вся одежда порвана.

— Спроси ее, кто это сделал, — откликнулся Ван Лаобин и тут же понял, что Ван Цзякуань все равно ничего не слышит. Тогда он вздохнул и через стенку крикнул: — Цай Юйчжэнь, иди сюда, я тебя поспрашиваю, можешь не бояться, все равно я ничего не вижу.

Цай Юйчжэнь подошла к кровати Ван Лаобина.

— Ты его разглядела? — спросил он.

Цай Юйчжэнь помотала головой.

— Отец, она мотает головой, что это значит? — забеспокоился Ван Цзякуань.

Ван Лаобин продолжил допрашивать Цай Юйчжэнь:

— Разглядеть ты его не разглядела, но, может, оставила на нем какие-нибудь отметины?

Цай Юйчжэнь закивала.

— Отец, она кивнула, — прокомментировал Ван Цзякуань.

— Где ты оставила эти отметины? — спросил Ван Лаобин.

Цай Юйчжэнь двумя руками изобразила царапины на лице, после чего погладила подбородок. Ван Цзякуань все ее жесты передал отцу.

— Ты исцарапала ему лицо и подбородок? — уточнил Ван Лаобин.

Цай Юйчжэнь один раз кивнула и один раз мотнула головой. Ван Цзякуань все это передал отцу.

— Ты поцарапала ему лицо? — переспросил Ван Лаобин.

Цай Юйчжэнь кивнула. Ван Цзякуань передал отцу, что она кивнула.

— Ты поцарапала ему подбородок? — переспросил Ван Лаобин.

Цай Юйчжэнь замотала головой. Ван Цзякуань передал это отцу. Цай Юйчжэнь пыталась объяснить, что у насильника была борода, открыв рот, она пыталась это объяснить, но тщетно. Уже готовая расплакаться, она вдруг увидала, что лицо Ван Лаобина тоже покрывает густая растительность, поэтому потянулась к нему рукой и потрогала за бороду. Ван Цзякуань объяснил отцу ее действия. Тогда Ван Лаобин спросил:

— Юйчжэнь, ты хочешь сказать, что у того человека была борода?

Цай Юйчжэнь кивнула. Ван Цзякуань передал, что она кивнула. Наконец Ван Лаобин сказал:

— Цзякуань меня все равно не слышит, поэтому хоть я и понял твои объяснения, до него это донести не получится и он за тебя отомстить не сможет. Если бы я был зрячим, то даже если бы тот человек убежал на край света, я все равно бы его достал. Несчастное дитя.

Цай Юйчжэнь громко зарыдала. Она заметила, как из невидящих глаз Ван Лаобина потекли две дорожки слез. Они прокладывали себе путь по морщинам на его лице и повисали на бороде.


Будь то днем или ночью, Ван Цзякуань неотступно следил за прохожими. В руке он сжимал палку и замахивался ею на всякого, кто смотрел в сторону их дома. Он подозревал всех мужчин, даже Лю Шуньчана, который каждый день приходил к реке, чтобы помыть собранные травы. Ван Цзякуань относился с неприязнью и сомнением к любому, кто дольше обычного смотрел в сторону их жилища.

Ван Лаобин попросил Цай Юйчжэнь сломать деревянный мостик через речку, но Ван Цзякуань этому воспротивился. Цай Юйчжэнь было приготовилась разрушить переправу, однако тот стал махать палкой, убежденный в том, что голодный котяра обязательно появится на их берегу снова. «Я выжидаю», — объяснил он Цай Юйчжэнь.

Ван Цзякуань терпеливо ждал почти два месяца, пока наконец не дождался возможности отомстить. Однажды он увидел, как кто-то перебежал через мостик и стал на ощупь продвигаться к их дому. Ван Цзякуань не мог разглядеть лица человека, но в ярком свете луны прекрасно увидел, что тот был одет в белую рубаху. Ван Цзякуань трижды ударил палкой в окно, подавая условный знак Цай Юйчжэнь.

Человек в белой рубахе встал перед дверью и, оглядевшись по сторонам, заглянул в щель. Ничего там не увидев, он осторожно приблизился к окну, где находилась спальня Ван Цзякуаня, и, встав на цыпочки, вытянул шею, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. И тут из темноты вылетел Ван Цзякуань. Замахнувшись палкой, Ван Цзякуань со всей силы ударил его по ногам, и тот, словно кузнечик, отскочил от окна и, не успев подняться, повалился на колени. Человек попытался встать и скрыться, но едва он добежал до угла дома, как Ван Цзякуань крикнул: «Отец, бей его!» И тут же из-за угла на голову беглеца обрушилась палка. Обхватив голову руками, он покатился по земле, после чего снова поднялся на ноги, но теперь он держал камень. Однако не успел он прицелиться в Ван Цзякуаня, как из кучи хвороста на него накинулась Цай Юйчжэнь. Она огрела его палкой по руке, и тот, выронив камень, от боли прижал ее к себе.

Общими усилиями эти трое плотно прижали человека к земле, достали фонарик и посветили ему в лицо. «Так это ты, Се Сичжу, — произнес Ван Цзякуань. — Ты больше не играешь в мацзян? Что тебя принесло сюда?» Се Сичжу пошевелил губами, промычав что-то в ответ, но Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь ничего не разобрали.

Цай Юйчжэнь заметила, что растительность на лице Се Сичжу практически отсутствует, никаких шрамов от царапин на нем тоже не было. «Неужели все его раны уже успели затянуться?» — подумала она. Ван Цзякуань спросил: «Это он?» Цай Юйчжэнь замотала головой, давая понять, что она не уверена. Вдруг Ван Цзякуань вытаращил на нее глаза, да так, что казалось, они вот-вот вылезут из орбит. И тогда Цай Юйчжэнь закивала.

Цай Юйчжэнь и Ван Цзякуань перетащили Се Сичжу через реку и выбросили на отмель. Не сводя глаз с Се Сичжу, они стали отступать назад, разбирая мост через реку. Бревна и доски они сбрасывали прямо в воду. Из-за этих булькающих звуков Цай Юйчжэнь казалось, что их окружают утопающие.


С той самой ночи, как Цай Юйчжэнь изнасиловали, Ван Лаобину стало казаться, что он, Цзякуань и Юйчжэнь превратились в единое целое. В его памяти навсегда остался разговор, который состоялся той ночью у его кровати. «Я задавал вопросы, Юйчжэнь кивала или мотала головой, Цзякуань сообщал мне ее реакцию, втроем мы наладили общение между собой. Вот и вчерашней ночью мы общими усилиями одолели Се Сичжу. И пусть Цзякуань не слышит, я не вижу, а Юйчжэнь не разговаривает, мы его все-таки победили. Мы словно превратились в одного здорового человека. Выходит, если мы это одно целое, ударив Ван Цзякуаня, я ударю себя, если поглажу Цай Юйчжэнь, значит поглажу себя… Теперь, когда мост разобран, мы больше не будем общаться с бывшими соседями», — рассуждал Ван Лаобин.


В дни, когда заедала скука, Ван Лаобин садился на пороге дома и пускался в бесконечные фантазии. У него было много всяких мыслей, однако ни одну из них осуществить он не мог. Похоже, ему предстояло провести в размышлениях всю жизнь до конца дней. Как-то раз он сказал Цай Юйчжэнь, что будет доволен, если всегда сможет так же спокойно сидеть у своего дома и никто их больше не побеспокоит.

Из деревенских с ними никто не общался. Ван Цзякуань и Цай Юйчжэнь на другой берег тоже не ходили. Цай Юйчжэнь считала, что, хотя их разделяла лишь небольшая река, душами они были бесконечно далеки друг от друга. «Можно сказать, что мы избавились от них раз и навсегда», — думала она.

Лишь Ван Цзякуань то и дело тосковал по миру людей. Когда наступила летняя пора, он, закатав штанины, переходил реку вброд, чтобы насобирать персиков. Обычно он отправлялся на другой берег поздним вечером, чтобы ни кто его не увидел. Больше всего ему нравилось срывать персики с того самого дерева, у которого фотографировалась Чжу Лин. Ему казалось, что эти плоды самые сладкие.

Примерно через год Цай Юйчжэнь родила резвого мальчугана. Когда новорожденный издал первый заливистый крик, Ван Лаобин не мог усидеть на месте. «Мальчик или девочка?» — спросил он Цай Юйчжэнь. Тогда Цай Юйчжэнь взяла мозолистую руку Ван Лаобина и осторожно положила ее на петушок между ножек малыша. Ван Лаобин щупал эту мягонькую нежнейшую плоть и не мог от нее оторваться, как, бывало, не мог оторваться от своей курительной трубки. «Я должен выбрать для него самое звучное в мире имя», — сказал он.

Целых три дня Ван Лаобин раздумывал над именем для внука. В это время у него пропал всякий аппетит, его словно подменили. Сначала он хотел назвать его Ван Чжэньго или Ван Гоцином, потом ему в голову стали приходить такие имена, как Ван Тянься, Ван Цзэдун и тому подобные, он додумался даже до Ван Баданя[3]. Перебрав кучу вариантов, Ван Лаобин наконец остановился на Ван Шэнли[4]. «У нас появился звонкий потомок, было бы здорово, если бы он мог и слышать хорошо, и видеть, и разговаривать, чтобы в будущем у него не было никаких трудностей, чтобы он во всем одержал победу и завоевал этот мир».

Утром, в полдень или под вечер в погожие дни можно было увидеть, как Ван Лаобин поднимает своего внука Ван Шэнли над головой и выкрикивает в сторону реки его имя. Иной раз малыш начинал поливать его сверху, но деда это отнюдь не смущало; играя с внуком, он весь растворялся в нем. В семье появился раскатистый хохот, который жил своей жизнью.

Между тем Ван Цзякуань не знал о том, что его отец уже подобрал малышу звучное имя. Он общался с ребенком по большей части посредством зрительного восприятия. Для него услышать смех сына было недосягаемой роскошью. Но когда Ван Цзякуань видел растянутый в улыбке ротик, излучающий счастье, он тотчас представлял, что сын издает какие-то звуки. Услышь он эти звуки, он радовался бы так же, как если бы в кармане у него появилась увесистая пачка денег. Поэтому Ван Цзякуань сам выбрал имя для сына и назвал его Ван Юцянь[5]. Ван Лаобин уже много раз запрещал Ван Цзякуаню окликать сына таким именем. Однако Ван Цзякуань не понимал, что от него хотят, он не мог услышать, как произносится имя Ван Шэнли, а потому продолжал называть сына Ван Юцянем.

Ван Шэнли потихоньку подрастал, при этом каждый день его называли двумя разными именами. Он запросто откликался на имя Ван Шэнли, которым его звал Ван Лаобин. Но при этом ему следовало откликаться и на имя Ван Юцянь, когда его звал Ван Цзякуань. Однажды Ван Шэнли спросил Ван Лаобина: «Почему ты называешь меня Ван Шэнли, а отец — Ван Юцянем? Можно подумать, что я — это два человека». — «Просто у тебя два имени, — объяснил дед. — Ван Шэнли и Ван Юцянь оба относятся к тебе». — «Мне не нужны два имени, — отозвался Ван Шэнли, — скажи папе, чтобы он больше не называл меня Ван Юцянем, мне не нравится имя Юцянь». С этими словами Ван Шэнли потряс кулачком в сторону отца и повторил уже ему: «Не зови меня больше Ван Юцянем. Мне не нравится, когда ты меня так называешь». Растерянный Ван Цзякуань, не понимая, что случилось, тут же спросил сына: «Юцянь, ты почему на меня замахиваешься? Ты хочешь ударить своего отца?» Ван Шэнли ринулся на Ван Цзякуаня, стал кусать его за руки и ругаться: «Я же попросил тебя не называть меня Юцянем, а ты все равно зовешь, я тебя закусаю».

Ван Лаобин услышал звук пощечины и понял, что ее отвесил сыну Ван Цзякуань.

— Шэнли, — сказал Ван Лаобин, — твой отец глухой.

— Что значит «глухой»? — спросил Ван Шэнли.

— Это значит, что он не может слышать то, что ты ему говоришь, — пояснил Ван Лаобин.

— А мама, почему она никогда не называет меня по имени? — спросил Ван Шэнли.

— Твоя мама немая, — ответил Ван Лаобин.

— Что значит «немая»?

— Это значит, что она не может говорить, — объяснил Ван Лаобин. — Твоя мама очень хочет с тобой поговорить, но не может.

Тут же Ван Шэнли заметил, как мама что-то нарисовала в воздухе его отцу. Тот кивнул и обратился к Ван Лаобину:

— Отец, Юцяню скоро пора идти в школу.

Тогда Ван Лаобин тяжело вздохнул и сказал:

— Юйчжэнь, сшей для Шэнли школьную сумку, летом отправим его учиться.

Ван Шэнли, словно встревоженный птенец, смотрел на деда, отца и мать, их странные жесты впервые напугали его. Он задрожал всем тельцем и громко расплакался.

Когда пришло лето, радостная Цай Юйчжэнь привела Ван Шэнли в школу. И в первый же день по возвращении домой Ван Лаобин и Цай Юйчжэнь услышали, как мальчик распевает дразнилку: «Цай Юйчжэнь немая, вышла за глухого и родила ребенка глухонемого…» Цай Юйчжэнь показалось, что в ее сердце впились сразу несколько сотен игл. Упав духом, она отвернулась и, словно раненая лошадь, надрывно заголосила. Она не ожидала, что первым, чему научится сын, станет эта дрянная песенка. Уж лучше бы он и вовсе не ходил в школу. Одна и та же мысль крутилась у нее в голове: «Я думала, что все уже давно позади, а оказывается, нет».

Ван Лаобин замахнулся на Ван Шэнли своей трубкой и пять раз ударил мимо, пока наконец не попал по Ван Шэнли.

— Дедушка, — спросил Ван Шэнли, — почему ты меня бьешь?

— Зря мы тебя растили, — отозвался Ван Лаобин, — ты оказался хуже, чем слепой, глухой или немой. Имя Ван Шэнли тебе не подходит, надо было назвать тебя Ван Баданем.

— Сам ты Ван Бадань, — огрызнулся Ван Шэнли.

Тогда Ван Лаобин его спросил:

— Ты знаешь, кто такая Цай Юйчжэнь?

— Не знаю, — отозвался Ван Шэнли.

— Она — твоя мама, а Ван Цзякуань — твой папа.

— Так, значит, эта дразнилка высмеивает меня и нашу семью, — догадался Ван Шэнли. — Дедушка, как мне поступить?

Ван Лаобин приложился к трубке и сказал:

— Это ты решай сам.

С тех пор Ван Шэнли превратился в молчуна и на вид ничем не отличался от своих родственников — слепого, глухого и немой.

Тянь Эр

Новый год в одиночестве (Пер. Т. И. Корнильевой)

Лао Хуан два раза в месяц ходил в парикмахерскую подстригаться и дважды в неделю — бриться. Кожа на лице у него была пористая, как апельсиновая корка, самому бриться было непросто. А так он приходил в парикмахерскую, усаживался в кресло и ожидал, когда острое лезвие ножа начнет мягко скользить по коже, разглаживая все неровности. Красота! Закрыв глаза и слушая звук сбриваемой щетины, он вспоминал, как раньше в деревне косили рис. Открыв глаза, он снова увидел перед собой милое личико немой парикмахерши Сяо Юй. Заметив, что постоянный клиент смотрит на нее, она подняла бровки и что-то пролопотала, как бы спрашивая, не больно ли ему. Лао Хуан широко улыбнулся и взглядом показал, что все в порядке и она может продолжать брить. За эти два года он часто думал, что Небесный владыка, должно быть, гнусный парень, раз он такую красивую женщину с золотыми руками сделал немой.

Тут вошел еще один клиент, выбрал кресло и сел. Немая издала свистящий звук, похожий на электромагнитные волны, пронизывающие воздух. Лао Хуан сделал жест, показывая, чтобы Сяо Юй ускорилась, чтобы не упустить клиента. Немая покачала головой, мол, ничего страшного, и ласково проворковала что-то вошедшему.

Два года назад, когда Лао Хуана перевели сюда, в отделение полиции района Ю’ань города Ганчэн, он по привычке стал присматривать себе приличную парикмахерскую, чтобы продолжить наслаждаться бритьем. Лао Хуану было уже пятьдесят — возраст, когда «познают волю Неба», и, помимо работы, ему требовалось, чтобы чьи-то умелые руки помогали ему брить лицо. Он опробовал многие парикмахерские и в результате остановился на этой, расположенной позади парка горы Бицзяшань. Место, конечно, на отшибе. Впервые там оказавшись, он еще издали заприметил убогую деревянную вывеску, на которой была наклеена надпись: «Парикмахерская. Немая Сяо Юй». Он насторожился: в таком месте открывать парикмахерскую, подумал он, да много ли людей сюда придет? Оказалось, что хозяйка парикмахерской, Сяо Юй, хорошо знала свое дело, и у нее было много постоянных клиентов. Она завоевывала их своей тщательностью и аккуратностью и, сколько бы ни было посетителей, всегда выполняла свою работу на совесть, старательно подстригая и брея каждого точными, выверенными движениями, как гравер, вырезающий иероглифы для печати на каменной заготовке. Пришедших она никогда не старалась во что бы то ни стало удержать, каждый сам решал, оставаться ли ему ждать или уходить.

Сяо Юй обработала лицо Лао Хуана присыпкой, смела состриженные волоски полотенцем, потом взяла его за подбородок и еще раз внимательно осмотрела. Только после этого работа считалась выполненной. Вошедший молодой человек хотел было занять место Лао Хуана, но Сяо Юй губами показала ему, чтобы тот пропустил вперед одного старичка.

Лао Хуан не торопясь спускался с горы и, услышав, как шумит ветер, невольно поднял голову. Уже стемнело. Пыльный вечерний воздух был практически непроглядным и довольно плотным. В некоторых домах на горных склонах зажгли свет. Неподалеку располагался сталеплавильный завод, поэтому воздух здесь был очень пыльным, и ночи из-за этого делались еще гуще. В темноте огоньки на горе светились багрово-красным оттенком.

Беспорядочно расставленную мебель в кабинете гармонично дополняла стойкая вонь полицейских носков. Молодые сотрудники любили поиграть в баскетбол и кабинет использовали вместо раздевалки. Раньше команда их отделения чаще проигрывала, чем выигрывала, но в этом году, с приходом в отделение Сяо Цуя, невысокого парня, умевшего вдохнуть жизнь в игру и выходившего на поле в качестве защитника, победы их команды участились. Теперь молодежь играла в баскетбол с еще большей отдачей. Лао Хуан постоянно смолил в кабинете, иногда он выкуривал по целой пачке: ему казалось, что сигаретный дым перебивал вонь от носков.

В тот день поступил вызов. Сразу несколько машин выехали в Ганчэнскую четвертую среднюю школу ловить правонарушителя. Вообще-то должны были поехать молодые полицейские, но все они ушли играть в баскетбол, и Лао Хуану пришлось отправляться самому. Четвертая школа находилась в поселке рядом с городом. Полицейских не хватало, поэтому этот район приписали к отделению полиции района Ю’ань. Там располагался коксохимический завод, и от этого воздух там был очень сильно загрязнен, а нрав у людей свиреп, и правонарушения совершались довольно часто. В этот раз в полицию обратились несколько молодых преподавателей из четвертой средней школы. Они пожаловались на одного ученика из третьего класса, у которого взыграли гормоны, и он постоянно тискал одноклассниц. Поначалу учителя пытались воздействовать на него разговорами, заставляли писать объяснительные, делали выговоры и даже оставляли под присмотром в школе. Половое созревание у этого ученика наступило довольно рано, а вот умом он еще не вырос, зато с каждой жертвой храбрости все прибавлялось. В тот день после обеда он влез в комнату общежития к одинокой учительнице музыки и принялся тискать дремавшую на кровати женщину. Преподавательница была симпатичная и притом незамужняя. Этот поступок вызвал всеобщее возмущение, и учителя-мужчины сразу вызвали полицию.

Парня поймали легко. Всю дорогу он трясся, как жалкий слюнтяй, но по прибытии в участок вдруг резко переменил тактику и стал заявлять, что он не виноват и его подставили. Он поднял ор: «Где доказательства? Какие у вас есть доказательства?» Очевидно, паренек вырос на гонконгских фильмах, а гонконгские фильмы, вместе с пропагандой секса и насилия, одновременно зарождают в зрителях какое-никакое правовое сознание: они как сумасшедшая нянька, кормящая детей то ложкой сахара, то ложкой дерьма. Но ему было невдомек, что полицейских больше всего раздражают как раз вот такие дешевые фразы из кино. Один из полицейских не сдержался и уже было направился к нему, чтобы проучить, но Лао Хуан остановил его и сказал:

— Сяо Кунь, у тебя что, еще есть силы? Пойдемте-ка сначала поедим.

Пока компания во главе с Лао Хуаном была в столовой, команда молодых полицейских как раз вернулась после баскетбола. Они уже к тому времени поели: после игры на сталеплавильном заводе, где они играли с тамошней второй командой, они остались там на обед, ну и, поднимая тосты, немало выпили. Лао Хуан еще ел, когда услышал звук заезжающих во двор автомобилей, — это полицейские возвращались после игры. Лао Хуан тут же забеспокоился, казалось бы, без особой на то причины, и только вернувшись в кабинет, он понял, почему встревожился.

Но было уже поздно. Подвыпившие полицейские, вернувшись, увидели в камере крепкого, здорового мальца, похожего на первоклассную боксерскую грушу, и у них зачесались кулаки. Парень все кричал, что его несправедливо обвинили, а полицейские стали подтрунивать:

— Да по твоему виду сразу понятно, что ты негодяй, кто же это тебя несправедливо обвиняет?

И тут малец, не подумав, брякнул, что они действуют противозаконно. Полицейские, все еще подшучивая, сказали, мол, много ты понимаешь, парнишка! А пацану эта фраза была на руку: он как будто в темноте нащупал выключатель и включил свет, — и, ухватившись за нее, закатил истерику.

Как раз в это время вошел заместитель начальника отделения майор Лю:

— Что вы тут все хихикаете? — приструнил он молодых полицейских, и те сразу притихли. Пацан посчитал, что его слова возымели действие, и в воцарившейся тишине завопил с еще бо́льшим воодушевлением.

— За несколько десятков лет работы я еще никогда не встречал таких распоясавшихся юнцов, — сквозь зубы про говорил майор Лю. — Если это безобразие сейчас же не прекратится, это может плохо кончиться.

С этими словами он бросил взгляд на двух практикантов, и те сразу его поняли: подошли к пацану и отвесили ему по оплеухе. Один ударил слабо, а второй надеялся, что после окончания обучения его распределят работать в отделение полиции района Ю’ань, и поэтому, не щадя сил, бил наотмашь из стороны в сторону. Практикант бил так, что у него рука заныла и помутнело в глазах, а голова у парня была большая, круглая, и с каждым ударом она все больше напоминала ему упругий баскетбольный мяч. Практикант отрывался от души, так что стоявшие рядом и наблюдавшие за происходящим молодые полицейские стали засучивать рукава. У Сяо Цуя тоже застучало в висках и глаза налились кровью.

Как раз в тот момент, когда у практиканта заканчивались силы и еще несколько ребят готовы были прийти ему на смену, в комнату вошел Лао Хуан. Он громко окликнул:

— Сяо Цуй, Сяо Сюй, Ван Цзиньгуй и Сяо Шу! Срочно выйдите, есть дело!

Молодые полицейские, подчинившись служебной иерархии, безропотно пошли следом за Лао Хуаном. Выйдя из кабинета, они стали подниматься по лестнице. Лао Хуан не проронил ни слова, пока они не добрались до открытой площадки на верхнем этаже. За ним еле плелись молодые полицейские. Лао Хуан, по-прежнему молча, вытащил пачку сигарет и раздал по одной, а потом каждому поднес зажигалку. Молодые полицейские закурили, постояли на воздухе, и у них прояснилось в головах; даже говорить ничего не нужно было, они и так поняли, что хотел сказать Лао Хуан.

В субботу Лао Хуан проснулся, взглянул в зеркало и подумал, что щетина еще недостаточно длинная. Но дел особых не было, и он решил опять сходить в парк Бицзяшань. Подойдя к парикмахерской Сяо Юй, он обнаружил, что дверь заперта. Он немного подождал, но Сяо Юй не появлялась. Лао Хуан зашел в магазинчик неподалеку купить пачку сигарет, а заодно узнать у хозяина, во сколько открывается парикмахерская.

— Эта немая себе на уме, хоть у нее и индивидуальное предприятие, но работает она как госучреждение, с понедельника по пятницу, а в субботу и воскресенье у нее обязательный выходной, — усмехнулся хозяин магазина.

— Ведь в выходные клиентов должно быть больше! И чем только она думает?! — удивился Лао Хуан.

— Да ее не заботят гроши, что ей приносит парикмахерская, — сказал хозяин магазина. — Она хочет зарабатывать большие деньги, чем и занимается.

С этими словами он вскинул руки вверх, жестами изображая бьющий родник. Лао Хуан сразу понял, что этот жест означал «Пивоварню». Так называется находящаяся под запретом, но все равно продолжающая существовать азартная игра, в которой берут тридцать два пронумерованных шарика для пинг-понга, помещают их в жеребьевочный барабан и таким образом дурачат народ, не знакомый с теорией математической статистики. Сколько ни запрещай эту игру, сколько ни устраивай облав, а она все равно возвращается и процветает, прямо как грибок на ногах.

Позвонил Сяо Цуй, пригласил Лао Хуана в ресторан на утку по-пекински. Подойдя к ресторану, он увидел, что часть одного иероглифа на вывеске отвалилась, и вместо «Печеная утка по-пекински» получилось что-то вроде «Е*еная утка по-пекински», но хозяин ресторана не обращал на это внимания. Сяо Цуй пригласил Лао Хуана выпить пива в благодарность за то, что в тот день он удержал его и не позволил распускать руки. У арестованного пацана на следующий день начался бред и поднялась температура, его отвезли в больницу. Жар спал, но бред не отступал. Уж слишком тяжелая у практиканта рука, наверное, он сильно повредил ему голову. Майор Лю настаивал, что пацан изначально был беспросветно тупым, знал только «темно да рассвело» и больше ни на что не способен. Он выписал родителям пацана штраф, и те смогли забрать его домой.

Утка была удачной, у Лао Хуана и Сяо Цуя разыгрался аппетит, они заказали еще и нарезанный клубень лотоса в маринаде. Наевшись, Сяо Цуй сказал:

— Мы с приятелем собираемся съездить в Парчовую пещеру, поехали с нами? Машину мы арендовали.

Про пещеру Сяо Цуй вычитал в одном туристическом журнале. Лао Хуан тоже полистал журнал — фотографии Парчовой пещеры действительно выглядели очень заманчиво — и согласился:

— Раз уж и машина есть, то и я с вами!

На следующий день Сяо Цуй заехал за ним ближе к полудню, и они отправились в путь.

— Это Юй Синьлян, — представил водителя Сяо Цуй. — Раньше мы были соседями, а сейчас он работает на сталепрокатном заводе, изготавливает переводные рычаги. В детстве все пацаны нашей улицы подчинялись Юй Синьляну и вместе с ним устраивали драки с ребятами из других районов. Мы всегда выходили победителями!

Юй Синьлян, улыбаясь, обернулся к Лао Хуану, и Лао Хуан увидел его простоватое лицо и лоб с залысинами. Сяо Цуй объяснил, почему они так припозднились:

— Вчера вечером мы пошли в прокат автомобилей и взяли новенькую машину марки «Чанъань», модель «Улин». У Юй Синьляна права есть, но он редко водит, поэтому, когда парковался у дома, забыл, что там навалена куча битого кирпича, и врезался в нее со всего размаха. В результате разбилась фара и еще в одном месте образовалась большая вмятина. Юй Синьлян тут же отогнал машину на свой завод, там в цеху вмятину выправили.

Лао Хуан невольно стал беспокоиться за своих молодых товарищей:

— Как же вы вернете машину?

— Пустяки, — сказал Юй Синьлян, — мы поедем на сервис, а там такие компьютерные технологии — в миг восстановят лаковое покрытие, побольше пройдутся по месту прогиба, даже черт ничего не заметит!

Лао Хуан увидел в зеркало заднего вида смущение на лице Сяо Цуя. Машину арендовал именно он. А Юй Синьлян не торопился выезжать из города, он направился в район неподалеку от завода и позвал еще нескольких приятелей с собой, сказав Сяо Цую:

— Сяо Цуй, мы все тут голодранцы, а тут такой редкий случай — машину взяли, давай прихватим с собой товарищей!

Сяо Цуй, конечно, согласился, но лицом совсем поник. Сколько занимает дорога до Парчовой пещеры, Сяо Цуй не знал. Юй Синьлян позвонил своему приятелю, и тот неуверенно сказал, что около трех часов пути. Хотя Юй Синьлян и ехал быстро, до Парчовой пещеры они доехали только через пять с половиной часов. Уже почти стемнело. Билеты оказались по двести юаней с носа. Это значительно превосходило ожидания Сяо Цуя. Опять же с ним было еще шестеро человек. Юй Синьлян сказал:

— Ничего страшного, мы с приятелями подождем, а вы с Лао Хуаном идите!

Сяо Цуй и Лао Хуан переглянулись, не зная, как поступить. Пригласить всю компанию — так это больше тысячи юаней. Но и заставлять людей ждать снаружи три часа, пока они осмотрят пещеру, тоже никуда не годилось. Они посоветовались и решили не ходить, а возвращаться в город. Ведь и обратный путь не близкий.

Машину вели по очереди и вернулись только к половине первого. Юй Синьлян испытывал угрызения совести и настаивал на том, чтобы пригласить всех на лапшу с бараниной. Сидеть в душной машине было так же утомительно, как идти пешком, да к тому же за пятичасовую дорогу они успели хорошенько проголодаться. Все согласились с предложением Юй Синьляна и поехали к подножию горы Бицзяшань. Ресторан оказался закрыт. Юй Синьлян постучал по двери, требуя, чтобы хозяин ресторана разжег печь и приготовил им восемь порций лапши с бараниной.

Лао Хуан ел быстро. Эта привычка у него выработалась в семидесятые годы, когда он служил в железнодорожных войсках. Он умял миску лапши вместе с бульоном в два-три приема и вышел на улицу покурить. Ночи в районе горы Бицзяшань темные, звезды еле-еле видно. Вдруг он заметил огонек на вершине горы. По прикидке Лао Хуана, примерно в том месте находилась парикмахерская Сяо Юй. Потом он усмехнулся: как же это может быть Сяо Юй? Сегодня ведь воскресенье, она отдыхает.

Шлак сразу заметил, что Лао Хуан из «резиновых башмаков», хоть и постаревший, но все равно «зеленый башмак». Шантрапа Ганчэна прозвала полицейских «резиновыми башмаками»: офицеров полиции — «желтыми резиновыми башмаками», а рядовых сотрудников полиции — «зелеными башмаками». Возможно, эта кличка осталась от предыдущих поколений: сейчас в полиции носят не резиновые башмаки, а кожаные ботинки, но было время, когда и резиновые башмаки не все могли себе позволить носить. А у полицейских было трудовое страхование, и у каждого — пара внушительного вида резиновых башмаков, в которых можно было в дождь везде ступать, не боясь промочить ноги. Шлак еще по прическе Лао Хуана стал подозревать, чем тот занимается: хотя волосы у него были коротко пострижены, от постоянного ношения фуражки они приобрели особую форму. Конечно, не каждый, кто носит фуражку, «резиновый башмак». Шлак определил это по глазам Лао Хуана. Поначалу казалось, что взгляд у него вялый, не цепкий, но иногда он мельком взглядывал в лицо человека, впиваясь в него зрачками, как лезвием бритвы. В тот раз Шлак как раз зашел в парикмахерскую Сяо Юй и встретил там Лао Хуана. Перед уходом Лао Хуан мельком, как распознающим штрихкод сканером в супермаркете, скользнул взглядом по Шлаку, считывая информацию о нем. Тот взгляд Шлак долго обдумывал и пришел к выводу, что Лао Хуан «резиновый башмак».

Напротив дома, где располагалась парикмахерская немой Сяо Юй, находилось каменное здание старой постройки, на его черепичном водостоке красовалась надпись «1957 год». Штукатурка здания потемнела. Шлак со Шкуркой снимали там квартиру на втором этаже. Шлак сидел у окна и поглядывал, что происходит в парикмахерской немой Сяо Юй. Выражение лица у него было задумчивое. Шкурка сказал:

— Братан, сделай лицо попроще! О чем ты там все думаешь?

Они с Шкуркой сняли эту квартиру в прошлом году. Шлак не собирался сходиться с женщинами, но в парикмахерской напротив все мелькала перед глазами Сяо Юй, и со временем он стал обращать внимание на ее грацию. А потом осознание собственного одиночества ударило ему в голову, как низкосортная водка. И он впервые пошел к ней постричься. Сначала сделал прическу с пробором, затем подстригся «под ежик», а потом и наголо, да еще и побрился и заплатил стоимость четырех стрижек. Сяо Юй была не дура, сразу поняла, что у него на уме.

Он приходил еще несколько раз, и наконец однажды они заперли парикмахерскую и отдались друг другу. Оказалось, что в постели Сяо Юй была очень горяча, она вертелась как рыба, только что пойманная в сети. В перерывах Шлак хотел «поговорить» с Сяо Юй, то есть пообщаться жестами. Сяо Юй не знала жестовый язык, никогда не учила его и жестикулировала по своему усмотрению, а когда встречалось что-то незнакомое, начинала импровизировать. И Шлак в результате что-то улавливал. Сам он был неразговорчив, но общаться с Сяо Юй ему понравилось. Иногда, когда он изобретал способ передать какое-то сложное понятие, ему начинало казаться, что у него очень развито воображение.

Шкурка пинком с грохотом распахнул дверь. Сяо Юй этого не услышала, она ведь была глухонемой. Шкурка тащил на спине плетеный баул и сразу увидел их обоих, абсолютно голых, сидящих на старом, изодранном диване в облаке пыли и перьев. Шлак толкнул Сяо Юй, и только тогда она заметила, что кто-то вошел, и плотно прикрыла свои отнюдь не большие груди одеждой.

— Шкурка, тебя стучаться не учили? — с упреком спросил Шлак.

— Приятель, да у вас так все культурно, тише мышей, как же мне было услышать? Давайте еще раз попробуем! — захихикал Шкурка. Он ловко бросил мешок на землю, закрыл за собой дверь и легонько постучал.

— Ты пока покури, Сяо Юй одеться надо, — крикнул Шлак.

Сяо Юй оделась, но вставать не хотелось, и она взяла полистать какой-то старый журнал об электронике. Шлак показал ей самоизобретенными жестами: мол, ты что, читать умеешь? Иероглифы знаешь? Сяо Юй вытянула губки, взяла ручку и на столе написала иероглифы от одного до десяти, а потом еще старательно вывела свое полное имя: «Юй Синьхуэй». Шлак улыбнулся и подумал, что она, наверное, только эти тринадцать иероглифов и знает. Шлак поднял ее с дивана, указал через дорогу и хлопнул по изящным бедрам, давая понять, что пора возвращаться в парикмахерскую.

Шкурка раскрыл мешок. Внутри лежали две связки медной проволоки, пять стальных шаров для шаровой мельницы и один большой строительный гаечный ключ. Шлак посмотрел на него искоса и ухмыльнулся:

— Братан, да ты просто разнорабочий!

— Еле удалось упереть! Сейчас на заводе проверки идут, воровать трудно.

— Не говори «воровать». Ты «работаешь разно-рабочим». Разве это то же самое, что воровать? Вон, смотри-ка, вон старый гаечный ключ подобрал, или вот кусок мусора, чтобы немного заработать.

Шкурка изменился в лице:

— А, конечно, понимаю, что у тебя от рождения великий талант банки грабить. Но пока что ты ни один банк не ограбил и живешь на мои деньги. Украл ли я, подобрал ли я — какая разница? Я-то не торчу целыми днями дома и не завожу себе подружек.

— Я верну тебе все деньги, которые сейчас трачу. Бомба почти готова.

— Для тебя сварганить самодельную бомбу труднее, чем другим атомное оружие! И не притворяйся, что целыми днями дома сидишь и научными исследованиями занят. Да ты простейшие электросхемы-то понимаешь?

— Да понимаю я. Эта штуковина уже может взорваться, я просто хочу ее еще немного усовершенствовать. Это ведь бомба, в конце концов, а не партию в мацзян сыграть: потом не переиграешь!

Шкурке надоело с ним пререкаться, и он пошел стряпать, бурча себе под нос:

— И готовить я должен. Может, я еще и задницу ему подтирать должен?

Когда стемнело, они сели ужинать.

— Еды много, ты бы немую позвал, вместе бы по ели, — предложил Шкурка.

Шлак вышел на балкон, но парикмахерская была уже закрыта. Шкурка приготовил много блюд, в готовке он разбирался даже получше, чем в воровстве. Он мог бы стать шеф-поваром, Шлак ел и размышлял об этом.

— Братан, а ты не можешь ей позвонить и пригласить ее прийти к нам? На вечер бы мне ее одолжил. — Шкурка выпил две чашки рисового вина, в голове у него помутилось, и ему захотелось женского внимания. — Немая-то вполне себе ничего, у тебя, братан, глаз-то зоркий!

— Тупица, она же еще и глухая, как она телефон услышит? — ответил Шлак на автомате, но потом подумал, что в сказанном есть подвох. — Да как у тебя язык повернулся такое сказать? На первый раз я тебя прощаю, но если еще будешь такое болтать, я тебе задницу надеру!

Шкурка понял, что ляпнул лишнее, но все же огрызнулся:

— Ого, да ты серьезно, что ли? Вот не ожидал! Ты еще скажи, что на ней жениться собрался! — И тут же опустил голову к тарелке с супом. Все равно Шкурка силой не смог бы одолеть Шлака, это он уже по опыту знает. Шкурка, конечно, яростно дерется и раньше никогда не проигрывал, но это было до встречи с Шлаком. А у них в районе такой закон: кто сильнее, за тем и правда.

Одним желтым днем Шлак и Сяо Юй по неосторожности заговорили о прошлом. Это было на втором этаже в выходящей на улицу комнате, которую снимал Шлак. Сяо Юй жестами показала ему, что была замужем и у нее есть двое детей. Шлак спросил, почему она развелась, но тут жесты Сяо Юй стали запутанными, и Шлак так и не понял. Сяо Юй спросила о его прошлом. Шлак подумал немного и жестами показал, что до Сяо Юй у него не было женщин. Сяо Юй, конечно же, не поверила и, взвизгнув, набросилась на него, обнажая зубы и делая вид, что хочет укусить. Это был довольно звонкий визг, но приглушенный. Небо резко, без перехода, потемнело, и вскоре им стали не видны жесты друг друга. Сяо Юй хотела включить свет, но Шлак резко сжал ее в объятиях. Ему не нравилось включать свет, особенно когда он был наедине с женщиной, чтобы в темноте искать губами ее губы: целоваться лучше всего в темноте, это как пить пиво лучше охлажденным.

Напротив, в десяти метрах от парикмахерской, стоял нервно подмигивавший уличный фонарь. Когда-то он работал нормально, но сейчас уже почти не горел. Шлак заметил человека, медленно поднимавшегося по склону. Это заставило Шлака подойти поближе к окну, и он узнал в нем старого «зеленого башмака». «Зеленый башмак» подошел к парикмахерской и увидел, что дверь заперта. Сяо Юй тоже увидела его, узнала старого клиента и уже было собралась спуститься в парикмахерскую подстричь и побрить его, но Шлак удержал ее. Зажимать ей рот не было необходимости, все равно кричать она не может. Человек на улице, похоже, был недоволен, он встал перед парикмахерской и закурил, поглядывая на возвышавшийся рядом фонарь.

Это из-за фонаря он решил, что парикмахерская Сяо Юй открыта, решил Шлак.

Когда «башмак» ушел, Сяо Юй усадила Шлака на скамейку, принесла ножницы и машинку для стрижки. Волосы у Шлака были еще короткими, можно и не стричь, но Сяо Юй хотелось опробовать на нем новую креативную стрижку, которую она увидела то ли в каком-то журнале, то ли еще где — не на клиенте же тренироваться? Теперь, когда Шлак стал ее любовником, она считала, что он должен поддерживать ее в стремлении совершенствоваться, и Шлак, не желая ей перечить, подставил голову: «Стриги как вздумается, только смотри скальп с меня не сними!» Сяо Юй изобразила ему стрижку «крышка унитаза» и была очень довольна результатом.

В тот день Лао Хуан отправился погулять, дошел до подножия горы Бицзяшань и заметил, что возле парикмахерской горит свет. Он повернул в ту сторону, надеясь побриться, но, когда подошел ближе, обнаружил, что это свет от фонаря, а парикмахерская закрыта. Он постоял немного, слушая шелест ветра. В это время позвонил Сяо Цуй и спросил, где он. Услышав, что на горе Бицзяшань, Сяо Цуй с Юй Синьляном подъехали за ним на такси и потащили пить чай.

Бо́льшая часть такси в Ганчэне была марки «Шэнлун Фукан», из-за выгнутого кузова сзади они похожи на пикап, внутри было довольно просторно, но жителям Ганчэна такие автомобили не нравились: «С головой, да без хвоста», — говорили они. Юй Синьлян светился от счастья.

— Юй Синьляну на заводе выдали компенсацию за увольнение, и теперь он работает в такси, вот выехал в ночную смену, — пояснил Сяо Цуй.

— Водить я люблю! — добавил Юй Синьлян. — Еще бы несколько лет на заводе рельсы потягал, и если бы вконец не обнищал, так точно бы свихнулся!

Юй Синьляну не хотелось брать клиентов в тот вечер, он покатал Лао Хуана и Сяо Цуя по заводскому району и хотел завезти в чайную попить чайку.

— Я не буду чай, — сказал Лао Хуан, — от чая не заснешь потом, а у меня возраст, знаешь ли, бессонница. Если хочешь, мы можем у тебя посидеть, выпьем, закусим, славно будет.

Лао Хуан хотел сэкономить деньги Юй Синьляна, тот сразу его понял и согласился. Он жил за горой Бицзяшань на маленьком склоне, в районе под названием Туаньцзао, — там селились семьи рабочих. Одноэтажный дом Юй Синьляна стоял последним в ряду домишек из огнеупорного кирпича. За домом был участочек, где семья без разрешения построила крытый рубероидом сарайчик, от которого исходило зловоние.

У всех рабочих сталепрокатного завода было увлечение — заниматься перепланировкой жилища. Юй Синьлян свой дом полностью перекроил, нарезав на множество мелких каморок. Они прошли через гостиную в комнату Юй Синьляна, чтобы посидеть втроем. Лао Хуан успел прикинуть, что места мало, а людей проживает очень много, все сидят друг у друга на головах.

— А сколько вас человек в семье? — как бы невзначай поинтересовался Лао Хуан.

Юй Синьлян, открывая упаковку с солеными закусками, тяжело вздохнул:

— Нас очень много: я, жена моя, старший брат, мать, ее брат-придурок и еще четыре ребенка.

— Откуда же у вас четыре ребенка? — удивился Лао Хуан.

— У брата двое детей, у меня один и еще ребенок младшей сестры.

— А сестра что, не растит ребенка сама? — спросил Лао Хуан.

— Да потаскуха она, что тут скажешь, — сказал Юй Синьлян, нахмурившись. Ему не хотелось говорить о семейных делах, и Лао Хуану стало неудобно расспрашивать дальше. Они выпили. Лао Хуан, выпив спиртного, забыл, что не надо бы обсуждать эту тему, и продолжил:

— Синьлян, а твой брат что, разведен?

Юй Синьлян тяжело вздохнул:

— Мой брат глухонемой, инвалид, женился, но брак был непрочным, жену не удержал…

Тут он остановился, поднял чашку и чокнулся со всеми. Они пили водку «Больше, чем поллитра» — она так называется, потому как в бутылке шестьсот миллилитров. Сейчас это самая популярная водка в Ганчэне, экономичная и почти не бьет в голову. Лао Хуан с Сяо Цуем не позволили Юй Синьляну напиваться, налили ему пару чашечек, а остальное поделили между собой. Перед уходом Лао Хуан заметил комнату с обшарпанной дверью слева от гостиной. Он указал на нее Юй Синьляну и спросил:

— Это у вас туалет?

— По нужде надо? В другой стороне, а это не туалет.

— Лао Хуан в полумраке гостиной уставился на Юй Синьляна.

— А там кто живет?

— Сестра.

— Так она тоже развелась? — спросил Лао Хуан.

— Развелась, потаскушка. Родила двоих детей, мальчик остался с отцом, а она дочь растит.

— А что, ее нет дома? — продолжал расспрашивать Лао Хуан.

— Не вернулась еще, она иногда возвращается, иногда нет. Ребенка на мать повесила, мать перед ней в долгу.

Лао Хуану стало не по себе: у Юй Синьляна такая большая семья, а работает он один. Из-за нехватки средств они в сарайчике позади дома разводят свиней, и в квартире из-за этого воняет хрюшками, пойлом и навозом. Сейчас, кроме специализированных хозяйств, в городе уже редко кто держит свиней: от них в жаркую погоду в доме не избежать появления комаров, мух и клопов.


То дело в результате обернулось не лучшим образом. Парнишку из четвертой средней отдубасили конкретно. Сяо Цуй невольно восхищался дальновидностью Лао Хуана. Майор Лю специально выбрал того полицейского-практиканта, у него было собственное мнение на этот счет: он повидал немало преступников, и, бросив пару раз взгляд на кучку студентов, сразу видел, кто ему нужен. Он выбирал себе ребят, которые с полуслова понимали, когда надо пускать в ход кулаки. За многолетнюю практику по расследованию преступлений майор Лю усвоил, что самый простой и надежный способ — это физическое воздействие, от пары неожиданных ударов никакой молодец не устоит. Майор часто наставлял новичков: преступников можно заставить говорить только силой. Однако последние пару лет «сверху» все чаще стали приходить документы, запрещающие допрос под пыткой. Официально трудоустроенные полицейские опасались вылететь с работы и потому не распускали руки. И майору Лю оставалось рассчитывать только на практикантов: эти сопляки ни о чем и не думают, кроме как о том, чтобы хорошо себя показать в деле, и очень послушны.

На следующий день после того как они отлупили того пацана, они сообщили родителям, что те могут принести деньги и забрать своего ребенка. Его отец потратил больше десяти тысяч, чтобы вызволить сынка. Он привез его домой, а с ним что-то неладное: то заплачет, то засмеется. Отец ему: «Что с тобой, что с тобой?» А тот только и твердит: «Хочу пись-пись».

Он просился в туалет неделю или две, и в большинстве случаев без повода, чем совершенно измучил своего отца. А как-то наделал в штаны без предупреждения. Тогда терпение отца кончилось, и в тот же день он оставил дома ничего не соображающего сына и, спрятав под мышкой кухонный нож, направился в четвертую среднюю школу. Он хотел отыскать молодых учителей, которые в тот день позвонили в полицию, но те как испарились. К нему вышли заместитель директора, завуч и двое учителей физкультуры. Папаша потребовал компенсации, он сказал, что его сына избили и сделали инвалидом и что школа должна нести за это ответственность. В полиции с него взяли штраф в двенадцать тысяч юаней, и школа должна полностью возместить ему эту сумму. Школа, конечно, своей вины не признавала, но из гуманных побуждений готова была выделить тысячу юаней на лечение. Разница между суммами была слишком велика, и стороны не смогли прийти к общему решению. Тогда папаша выхватил нож и стал им махать направо и налево. Даже физруки, заявлявшие, что занимались ушу, не видали такой ярости и в момент были повержены на землю. У отца мальчишки глаза налились кровью, он принялся кидаться на всех, кто внешне был похож на учителя, и поранил многих людей. Когда приехала полиция, злоумышленник уже выбежал в школьный двор и собирался сесть в машину и скрыться с места преступления. Майор Лю, матерясь, выкрикнул ему, что он слабак, раз нападает на безвинных людей, что его сына избили в полиции, и если бы у него было достаточно смелости, он бы лучше пришел мстить туда. И, пыхтя от ненависти, он повернулся к стоявшему позади Лао Хуану и сказал:

— Тоже мне, сраный молодец против овец нашелся!

Когда злоумышленник был пойман, майор Лю велел местным дружинникам провести его по улицам вокруг четвертой средней школы и коксохимического завода: здешние молодчики уж больно любят задираться да скандалить, так чтоб им неповадно было. Да и надо было показать, что в полиции не только в баскетбол играть умеют.

Впоследствии, когда в вышестоящих инстанциях расследовали дело об избиении ученика из Ганчэнской четвертой средней, майор Лю, естественно, повесил всех собак на практикантов. Лао Хуан видел, как те рыдали навзрыд, и хотя ему было их жаль, он знал, что такие типы, которые тупо подчиняются тому, кто старше, не повзрослеют, пока шишек себя не набьют. В этот раз ситуация была очень серьезной, спустить дело на тормозах было невозможно. Тот из них, кто бил сильнее, зря потратил годы на обучение в полицейском училище.

Сяо Цуй с Лао Хуаном шли по улице и весело болтали, когда услышали гудок автомобиля позади себя. В этом был весь Юй Синьлян: стоило ему только приметить Сяо Цуя с Лао Хуаном, так он бросал все свои дела и вызывался их подвозить. Несмотря на то что жил он довольно стесненно, он не слишком-то зацикливался на работе и любил проводить время с друзьями. К тем, кого он признавал другом, он относился с безусловным расположением. Пару раз он встречал Лао Хуана на улице одного и предлагал подвезти до дому. Лао Хуану было очень неудобно, ведь они были не очень хорошо знакомы, но Юй Синьлян сказал, что давно хотел, чтобы у него был такой друг, как Лао Хуан. В этот раз Юй Синьлян усадил к себе в машину Лао Хуана и Сяо Цуя и спросил:

— Куда поедем?

— Да в «Е*еную утку», — наобум ответил Сяо Цуй.

Юй Синьлян тоже знал, что на вывеске того ресторана отвалилась часть иероглифа и получилось такое странное название. Придя в заведение, они втроем дождались столика и уселись пить пиво. Лао Хуан напомнил Юй Синьляну:

— Синьлян, ты на пиво-то не налегай, тебе еще везти нас!

Но Юй Синьлян отмахнулся:

— Да ничего страшного, пиво — это не алкоголь, так, напиток, — и сделал большой глоток.

Они говорили о том о сем, и речь зашла о семейных делах Юй Синьляна. В гостях у Юй Синьляна ему было неудобно расспрашивать подробно, но после визита Лао Хуана подтачивало любопытство. А когда Юй Синьляну хотелось поболтать, его было не остановить. У него была нелегкая жизнь, и все переживания, копившиеся в душе, ему хотелось излить кому-то, иначе делалось очень трудно. Сначала заговорили о нем самом.

— А что я? Мне о себе и рассказать нечего, кроме как что жизнь у меня заковыристая. По молодости, еще лет десять назад, ввязывался в драки, не думая о последствиях, крушил, что под руку попадется, но сейчас уже так не делаю, потому как и за решетку попадал, и потом ущерб возмещать приходится. А у меня денег нет. Брату моему кололи стрептомицин, и от этого он оглох на оба уха. Младшая сестра тоже оглохла от этого чертова стрептомицина.

— Так раз брат от этого лекарства потерял слух, зачем же его было колоть и сестре?

Юй Синьлян сделал большой глоток.

— Это моя мать виновата, она женщина недалекого ума, вот и натворила дел. Хорошо хоть я в детстве не болел и мне никогда уколов не делали, иначе бы у нас вся семейка глухонемых была, — горько усмехнулся Юй Синьлян и продолжил про сестру: — А она умная, умнее, чем я, только вот оглохла. Отцу девочка была обузой, и когда она потеряла слух, он не стал отдавать ее в специальную школу, где она могла бы выучиться языку жестов, денег пожалел. За это она его ненавидит. Подростком она пошла к одному парикмахеру учиться, ну а потом… а потом он ее снасильничал и еще обвинил в том, что это она его соблазнила. А она-то мычит, ничего толком сказать не может. Ну, потом родился ребенок, беленький такой, умер при родах. И к чему я все это только рассказываю? Не будем больше об этом.

— Да-да, не будем, — поддакнул Лао Хуан. Он внезапно вспомнил Сяо Юй из парикмахерской за горой Бицзяшань. Но Сяо Юй и Юй Синьлян совершенно не похожи друг на друга. Если уж они брат и сестра, так у одного из них точно произошла генная мутация.

Не будем, не будем, а почему бы и не поговорить? Юй Синьлян сам не удержался и продолжил рассказ:

— А потом она вышла замуж. Мужик любил развлекаться на стороне и таскал у нее деньги. Раньше ее парикмахерская располагалась в районе Туаньцзао. Ремесло она свое знает, характер хороший — к ней народ с утра до вечера потоком шел. А муж ейный брал деньги, которые она приносила, и тратил их на женщин. Однажды одна шлюха к нам в дом заявилась, стала права качать, я ее за дверь выставил. Она поняла, что со мной шутки плохи, и убежала. Я считал, что должен защищать сестру — в конце концов, я ж ей старший брат, а она глухонемая. Я и муженьку ее несколько раз всыпал, а он под этим предлогом и развелся с ней. Она меня за это ненавидит. А я-то тут при чем? Раз ей так нужен мужик, так нашла бы себе кого понадежнее! Она умная, конечно, но обидчивая из-за инвалидности, поэтому любит придираться к мелочам.

— Так это не твоя ли сестра открыла парикмахерскую на горе Бицзяшань? — воспользовался паузой Лао Хуан.

— Так вы знакомы? — просиял Юй Синьлян.

— Бреет мастерски!

— Значит, моя сестра! — заулыбался Юй Синьлян. — Она красивая, не то что я, с рожей как кочан.

— Не садись сегодня за руль, иди-ка ты домой отдохни, — сказал Лао Хуан.

— Да ладно, ничего страшного. — Юй Синьлян зачерпнул пригоршню орешков и заказал еще по бутылке пива. Они выпили по кружке. Глаза Юй Синьляна увлажнились. Лао Хуану оставалось только напоминать самому себе поменьше пить, чтобы потом помочь ему отогнать машину.

Юй Синьлян обратился к Лао Хуану:

— Сяо Цуй говорит, что ты разведен. Так ты сейчас один?

У Лао Хуана задергалось веко. Он почувствовал, что этот балда собирается спьяну молоть всякую чепуху, и попытался сменить тему разговора.

— Э-э, ты мне зубы не заговаривай, — сказал Юй Синьлян, — ты умный, сразу все смекнул. Я знаю, ты хороший, надежный человек. А моя сестра хоть и глуха на оба уха, но молодая, заботливая. Если ты к ней будешь хорошо относиться, и она к тебе всем сердцем прикипит.

— Синьлян, я вот что тебе скажу: твои шутки далеко зашли. Ты знаешь, сколько мне лет? У меня дочь в следующем году замуж выходит. — Лао Хуан напустил на себя серьезный вид. — Ты с пивом перебрал, вот и несешь ерунду.

— Да какая же это ерунда! — возмутился Юй Синьлян.

— Синьлян, — вмешался Сяо Цуй, — ты и вправду уже накрякался, вот и несешь… неизвестно что.

Юй Синьлян был нетрезв, но все прекрасно соображал. Он вытаращился на Лао Хуана, сидевшего с каменным лицом, и тут же отреагировал:

— Как это — неизвестно что? Напросился к вам в компанию, е*еной уткой объелся, вот и несу по**ень!

У Шлака последнее время была очень насыщенная личная жизнь, и планы по созданию бомбы он пока оставил, переключившись на изучение языка жестов с немым Лао Гао. Лао Гао продавал самокрученые сигареты. Шлаку нравились у него сигареты с табаком «Берли», очень крепкие, так мало-помалу они и познакомились. Лао Гао был грамотным. Шлак показывал ему в словарике «Синьхуа» какое-нибудь слово, а Лао Гао тут же показывал ему, как это изображается на жестовом языке. Образность жестового языка делала его легким для запоминания, и Шлаку казалось, что с его помощью можно более точно передать смысл слов. Вернувшись от Лао Гао, он тут же обучал Сяо Юй новым жестам, и она охотно училась, ведь выдуманные ею жесты были ограниченны. Например, когда Сяо Юй пальцем указывала на Шлака, он понимал, что она обращается к нему. Ну а как сказать поласковее «дорогой», например? Если не учить жестовый язык, так и затруднишься сказать. Шлак научил Сяо Юй двум жестам, как передать это значение. Первый способ такой: обе руки надо сжать в кулаки, вытянуть большие пальцы, поставить руки вместе и провести кругом. Второй способ такой: вытянуть правую руку вперед и погладить большой палец левой руки с внешней стороны. У Сяо Юй была своя трактовка, ей казалось, что второй способ уж слишком двусмысленный: больше похож не на слово «дорогой», а на намек заняться любовью. И Сяо Юй предпочитала использовать первый жест: большой палец, в ее понимании, означал человека, два больших пальца — возлюбленных, а когда возлюбленные встречаются, то, понятное дело, голова идет кругом — вот и образность!

На сталепрокатном заводе был свой телеканал. Раз в два дня показывали десятиминутные новости, а в остальное время крутили сериалы и старые фильмы. Репертуар телеканала был ограничен, и один и тот же фильм ставили по многу раз. Память у Сяо Юй была очень хорошей, каким бы замысловатым ни был сюжет, она запоминала все подробности с первого раза, и когда они смотрели повтор, Сяо Юй спешила описать Шлаку, что будет в следующей сцене. Больше всего ей нравилось смотреть, как в старых гонконгских боевиках нелепо умирают герои. Когда она хотела изобразить, что кто-то кого-то убьет, она подставляла ладонь ребром к своему горлу, как если бы это был нож, и закатывала глаза. Шлак от Лао Гао научился стандартному жесту для слова «убивать», он выглядел так: указательный палец левой руки вытянуть вперед, а правой рукой сделать жест, как будто спускаешь курок. Сяо Юй это жест не нравился, и она предпочитала использовать свой. Она перенимала жесты, которым ее учил Шлак, выборочно. Шлаку все больше нравилась эта глухая девушка. В ней была какая-то загадка, увлекавшая его все сильнее и сильнее. Ему часто казалось немыслимым, что он, знавший многих женщин, сейчас сходит с ума от глухонемой.

Сяо Юй время от времени использовала голову Шлака в качестве тренировочного поля, выстригая ему всевозможные прически по образцам из потрепанных журналов. Каждый раз при встрече она проверяла, насколько отросли волосы Шлака, и если считала, что достаточно, усаживала его на скамейку и принималась творить. В тот день показывали иностранный фильм «Последний из могикан». После просмотра Сяо Юй внимательно изучила голову Шлака. Его волосы были длиной всего несколько сантиметров, по идее, недостаточно длинные, чтобы делать прическу из фильма. Но Сяо Юй не терпелось попробовать. Сделать стрижку было просто: побрить налысо, оставив полоску волос сверху шириной в три пальца. В скором времени прическа была готова, она обнажила один шрам слева и два справа — следы старых разборок. «Хорошо еще хоть сверху немного оставила, иначе бы открылся красноватый след от шва», — думал Шлак. Но Сяо Юй прическа не понравилась, она решила довести начатое до конца и сбрила оставшиеся волосы.

Шлак протянул Сяо Юй пятьдесят юаней и велел купить головной убор и темные очки. Сяо Юй спустилась в магазин у подножия горы и купила не фуражку, а кепку с длинным козырьком. Очки она приобрела в ларьке на улице, с очень сильным затемнением, можно в любое время надеть их, и будет темно, как ночью.

Когда Шкурка зашел в комнату, Шлак как раз примерял головной убор.

— Не сопреешь в кепке-то? — спросил Шкурка.

Шлак промолчал. Шкурка заметил темные очки. В путешествие Шлак не собирался. Тут его озарило:

— Шлак, что, бомба готова? Можно приступать?

Шлак снял кепку и показал свою лысую голову.

— Опять обрили, башка мерзнет, греюсь.

Шкурка искоса разочарованно посмотрел на него.

— Что ты все тянешь? Если передумал, так и скажи! Что, я должен до скончания века ждать, как дура — замужества?

Шлаку было нечего возразить. Иногда он вспоминал, как у него зародилась мысль обвязать себя взрывчаткой и пойти грабить банк, как эта мысль вызревала и как он решил ее осуществить. Поначалу это были не более чем разговоры за бутылкой. Но Шкурка воспринял их серьезно, вызвался быть помощником и все спрашивал, когда они начнут. Шлаку было неудобно говорить, что это он наболтал по пьяни. Несколько раз он уходил от ответа, но со временем план по захвату банка вырисовывался все четче и четче, и от пустых разговоров они перешли к конкретным действиям. Шлаку казалось, что его, как пружину, завели. Конечно, это сделал не Шкурка, но тогда кто же? Узколобый Шкурка не раз его спрашивал:

— Ты что, просто так трещал, напугать хотел? Драться- то ты умеешь, но не каждый, кто кулаками машет, готов рисковать жизнью.

Шлак упрямился, когда Шкурка начинал ставить под сомнение его способности, он твердо стоял на своем:

— Взрывчатое вещество еще не готово. Тут нужны некоторые специальные знания. Или, может, ты изготовишь, а я посмотрю? Когда ты сделаешь, тогда мы и приступим.

Шкурка ничего на это не отвечал. Он хотя и досадовал, что Шлак медлит, но сам в жизни не смог бы изготовить ничего сильнее хлопушки.

В скором времени бомба была готова. Хотя еще оставалось несколько технических моментов, ограбление было уже вопросом времени. Шлак это хорошо понимал.

Однажды рано утром Сяо Юй сама пришла к нему. После занятия любовью она сказала, что ей надо будет уехать на несколько дней. Ее сын, оставшийся после развода с мужем, заболел, требовались деньги. У нее сейчас денег не много, должна будет все отвезти. Она сама хотела побыть с сыном несколько дней, поухаживать за ним, ведь это ее кровиночка, развод тут ничего не меняет.

В последующие дни заведение Сяо Юй действительно было закрыто. Шлак все сидел у окна и смотрел на парикмахерскую через дорогу. Ему очень хотелось иметь достаточно средств, чтобы помочь Сяо Юй. Деньги, конечно, не главное, но зачастую именно они могут решить многие вопросы. Шлак вырос на приключенческих романах с единоборствами, и, начитавшись их, решил, что кто хорошо дерется, тот и более-менее богат и может свободно колесить по свету, соря деньгами направо и налево. И только сейчас, когда он стал взрослым, он понял, что все совсем не так.

Шкурка опять приволок домой целый мешок барахла. Он развязал веревку, и на пол со звоном покатились разные мелкие предметы и несколько пустых бутылок из-под пива. Шлак хотел сначала съязвить на это счет, но не смог ничего сказать, на душе у него сделалось тяжело.

— Как продвигается работа над бомбой? — Шкурка кинул ему книгу из серии «Самоучитель для молодежи», изданную в начале семидесятых годов — учебное пособие по обороне для низовых организаций народного ополчения. На обложке стояла печать: «Для распространения среди молодежных групп из выпускников школ, отправляющихся в деревню».

— Полистай, может, пригодится, — сказал Шкурка. — Посмотри, там есть картинка бомбы в разрезе. Бомбу вообще можно разрезать?

— Братан, да это для наглядности нарисовали. Где ты ее отрыл? Она бесполезна. Можно двадцать раз посмотреть «Минную войну»[6], все равно не поймешь, как делать мины.

Он вертел в руках эту старую книжицу, и на душе у него делалось еще мрачнее. Ему очень хотелось схватить Шкурку за ухо и прокричать: «Человечество уже шагнуло в двадцать первый век, в любом деле надо разбираться в науке, в технологии. Даже для изготовления самодельной бомбы нужен высокий технический уровень». Но разве ж мог Шкурка это понять, раз в один мешок грузил и пустые бутылки, и мечту разбогатеть? В результате Шлак осознал одну вещь: если у них с Сяо Юй когда-нибудь родится ребенок, обязательно надо, чтобы он хорошо учился.

Шкурка сел, открыл пачку сигарет «Дацяньмэнь», затянулся и сказал:

— Шлак, а не обязательно делать бомбу, мы можем начать с малого. — Дым от сигареты был очень густой и выходил из Шкурки наружу вместе со словами. Он продол жил: — Можно ведь еще чем-то заняться, не обязательно банк грабить. Например, тащить кабель с железной дороги, среза́ть внешние блоки кондиционеров или на товарной станции тырить цинковые бруски. Хотя много и не напромышляешь, но по крайней мере безопасно.

Шлак нахмурился. Он никогда не думал заниматься такой ерундой, да и сейчас это его не очень заинтересовало. Шкурка продолжал:

— Или можно заняться таксистами. У этих ребят всегда по тысяче юаней на руках водится. Нож к горлу приставишь, так они все и отдадут как миленькие. Ли Мусин и Сяо Фан этим пробавляются.

Это Шлаку показалось более надежным. Да и не мог он постоянно говорить Шкурке «нет», Шкурка бы решил, что он трус.

— Братан, а ты водить-то умеешь? — спросил Шлак.

— Умею, только права не получил.

— Дурак, ты на ворованной тачке собираешься с правами кататься? Давай готовиться.

Приняв решение, Шлак подошел к окну и посмотрел на послеполуденное небо. Ему очень хотелось увидеть Сяо Юй. Парикмахерская была заперта. Стал накрапывать дождь.


Преступление было совершено на участке между районом Ю’ань и промышленной зоной Дадин. От четырехполосной трассы в сторону отходила узкая улочка, шедшая вдоль ручья. Параллельно этой улочке на расстоянии километра находилась речная отмель. Труп выбросило на отмель. Когда положение тела очертили, находиться на месте преступления стало еще тягостнее. Мигалки не выключали. В подобные утренние часы воздух делался особенно густым. Машина, в которой ехал Лао Хуан, по дороге забарахлила, и он прибыл минут на десять позже остальных. Подойдя, он увидел заплаканные глаза Сяо Цуя. Как бы мужчина ни вытирал слезы, следы все равно видны, не то что у женщин.

— Что произошло? — спросил Лао Хуан, подходя. Вопрос Лао Хуана вызвал новую волну эмоций у Сяо Цуя, его глаза вновь увлажнились, и он ничего не ответил. Лао Хуан подошел поближе. Тело лежало в той же позе, в какой было найдено. Выражение на лице и конечности застыли в странном положении. Лао Хуан почувствовал, с какой обидой умирал этот человек. Лицо покойника казалось знакомым, но после смерти лица могут исказиться до неузнаваемости. Лао Хуан подошел еще ближе и узнал в умершем Юй Синьляна.

Экспертиза на месте преступления проводилась согласно установленному порядку. Специалисты осматривали территорию, тщательно отыскивая отпечатки пальцев, следы, вещественные доказательства и тому подобное. Лао Хуан почувствовал себя лишним и отошел поближе к воде, сел на гальку и нащупал в кармане сигареты. В глаза бил мерцающий свет сигнала полицейской машины. Из зарослей кустарника на отмели поднимался и тут же исчезал туман. Лао Хуан зажег сигарету. Он окинул взглядом место и подозвал ближайшего полицейского сделать фотографии. «Этого будет недостаточно», — подумал он про себя.

— И принеси еще гипсовый порошок, надо будет отлить форму, около тела в мягкой земле остался отпечаток ноги, — добавил он.

В расследовании Лао Хуан редко делился своими суждениями, но когда он что-то поручал, молодые полицейские сразу выполняли его задание. В исследовании отпечатков ног он слыл мастером. Его за это ценили и именно поэтому перевели в нынешнее отделение полиции.

Затем Лао Хуан обнаружил в кустах два окурка и захватил их с собой. Полоска гравия на берегу была как будто специально предназначена для отдыха. Он подумал, что если бы след от задницы представлял какую-нибудь ценность, надо было бы и его запечатлеть. Он мог бы с уверенностью заявить, что преступник там сидел: оставив тело, он подошел к реке смыть следы крови, и, утомившись, сел на гальку покурить. Преступники часто после убийства чувствуют сильную усталость. Река была довольно широкой, но мелкой, иначе тело не прибило бы к отмели.

Пока Лао Хуан делал гипсовую форму, его окружила группа молодых полицейских. Поначалу, когда начинают отливать формы, не всегда понятно, на что надо обращать внимание, и раз уж такой мастер, как Лао Хуан, лично показывал технологию, следует смотреть во все глаза. Лао Хуан уложил ленту из армированной сетки по краю следа и очистил его от соринок. В местах, где след пропечатался не очень четко, нужно было работать особенно аккуратно, и это мог сделать только опытный профессионал. Лао Хуан начал медленно вливать разведенный гипс. Стоявшие поодаль молодые полицейские вытянули шеи, напряженно следя за происходящим. Лао Хуан видел боковым зрением их восторг, и ему было приятно. Своевременно высказанное восхищение твоей работой все же может привести в прекрасное рабочее состояние.

На совещании, организованном на месте преступления, первым выступил майор Лю. Он возглавлял практически все важные уголовные расследования. Его методы были устаревшими, он проводил масштабные расследования, не жалея ни материальных, ни человеческих ресурсов, но всегда добивался результата. После установления личности погибшего майор Лю определил, что это было убийство с целью угона автомобиля. В прошлом году часто возбуждались дела по угону и грабежу машин, за которыми наверняка стоит шайка преступников. Городское управление полиции уже утвердило общий стратегический план по раскрытию этих дел, согласно ему сейчас шла стадия сбора улик и уточнения информации. Сети расставлены, ждали только сигнала к началу действий. Логично, что майор Лю отнес это преступление к делам рук шайки угонщиков автомашин. Кроме того, бандиты чаще всего крали такси, потому что эта марка автомобилей была очень распространена, стоила недорого, и преступники могли распродавать автомобиль на запчасти. За несколько лет бандиты создали бизнес по продаже запчастей, но им все было мало, они хотели переходить к продаже оптом, большими партиями.

До сих пор в делах об угоне и ограблении машин не было убийств. А поскольку майор Лю причислил это дело к остальным, появлялось основание говорить о том, что шайка грабителей перешла к более серьезным преступлениям. Это означало, что городское отделение полиции должно внести соответствующие изменения в общий план, выделить больше полицейских сил и увеличить интенсивность расследований. Майор Лю убедительно изложил свои доводы. Говоря, он по привычке сжимал и разжимал пластиковую бутылку из-под питьевой воды, отчего она то сдувалась, то опять вбирала воздух, издавая резкий хрустящий звук.

Иногда Лао Хуану хотелось обсудить с майором Лю вопрос о целесообразности расходов, затрачиваемых на расследования преступлений, но он прикусывал язык. Он знал, что у майора Лю голова забита практическими вопросами, и ему в жизни не понять такое словосочетание, как «целесообразность расходов, затрачиваемых на расследования преступлений»: хорош тот кот, который ловит мышей. А если в погоне за мышью он перевернет шкаф с посудой, то это не его проблемы, а хозяина.

Совещание устроили прямо на гальке. Земля была леденющей, холод проникал до самых костей. Лао Хуан поднялся и высказал свою точку зрения:

— Считаю преждевременным причислять данное происшествие к делам об угоне машин.

Майор Лю молча перевел взгляд на Лао Хуана.

— Налицо явные отличия этого дела от тех, где орудовала банда преступников. Прежде всего, никого не убивали, самое большее — оглушали водителя тупым предметом, чтобы тот отключился и было удобнее угнать машину. У той преступной группировки никогда не возникало повода для убийства. А в этом случае убийца орудовал острым предметом, одним ударом прикончил человека.

Молодые полицейские слушали очень внимательно. Майор Лю обвел присутствующих взглядом, поджал губы, опять сдавил пластиковую бутылку, но в ней уже не было воздуха и она не издала звука.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

Лао Хуан ухмыльнулся, как будто ожидая, что майор Лю задаст этот вопрос. Он достал только что изготовленную гипсовую форму, поставил ее посредине и, указывая на верхнюю часть, сказал:

— Это отпечатки подошв. Используя обычную процедуру, едва ли можно достоверно судить о росте преступника. На отпечатках, собранных на месте преступления, виден рисунок двух типов: геометрический и волнообразный. Размер обуви довольно большой, и в соответствии со стандартной процедурой следует предположить, что оба преступника были ростом выше ста восьмидесяти сантиметров. Местные же все по большей части невысокие, двое людей ростом по сто восемьдесят с лишним сантиметров редко встречаются. Даже исходя из этого факта, следует признать, что налицо явное отличие этого дела от других. Однако, судя по характеру следов, обнаруженных за зарослями, — Лао Хуан указал пальцем на кустарник, — становится очевидным, что длина шага не соответствует росту. Это служит доказательством того, что преступники намеренно надели обувь большего размера, чтобы сбить с толку уголовный розыск. Поэтому стандартная процедура вычисления роста в данном случае неприменима. — Лао Хуан поднял гипсовые формы и продолжил: — Оба преступника, вероятно, молодые мужчины старше тридцати лет, следы обладают типичными характеристиками этой возрастной категории: на них видны заметные царапины, щербинки и выбоинки. Следует отметить, что обычно передняя часть отпечатка относительно глубокая, здесь же на нос ботинка, по всей видимости, не оказывалось никакого давления, и он приподнимался, что не соответствует стандарту. Это еще раз доказывает, что преступники носили обувь большего размера, носы ботинок наполнили чем-то мягким, что привело к их неплотному соприкосновению с поверхностью земли.

— Ну и что с того? — вставил майор Лю.

Лао Хуан открутил крышку бутылки, медленно сделал несколько глотков воды и продолжал:

— Очевидно, что ходить в обуви большего размера, да и еще надевать ее, идя на преступление, неудобно. Члены шайки, занимающиеся грабежом машин, уже совершили множество преступлений, и даже если бы им захотелось запутать следы и помешать расследованию, они бы не ста ли устраивать маскарад с обувью, усложняя себе жизнь. Надо полагать, что оба преступника в этом деле неопытны, поэтому уделили маскировке столько внимания, они слишком старались все предусмотреть. Исходя из вышесказанного, я полагаю, что можно совершенно точно разделить этот дело и дела о грабеже машин.

— Не стоит быть столь категоричным! — Лицо майора Лю вытянулось, отчего он стал похож на карася, выпускающего пузыри воды. — Считаю вполне возможным придерживаться двух версий: временно причислить это дело к серии случаев об угоне машин, и, получив поддержку городского управления, провести широкомасштабное расследование. Данное дело имеет частные отличия, мы назначим ответственное лицо для проверки. — Майор Лю уже много лет был на руководящей должности и сейчас решил использовать не допускающий возражений тон.

Лао Хуан ничего не ответил. Ему не хотелось провоцировать майора Лю.

Покидая место происшествия, Лао Хуан позвал Сяо Цуя и еще двух молодых полицейских поехать вместе. Они отстали от других машин и ехали медленно, надеясь по пути обнаружить новые улики. Привычка Лао Хуана, выработанная за многие годы: после изучения места преступления еще раз проехать по соседним улицам и навести справки — неоднократно приносила свои результаты. Да и к тому же весь день он напрягал мозги на месте преступления, и сейчас, катаясь по улицам и посматривая вокруг, он расслаблялся. Трава на обочине почти везде спутана, а отдельные участки прилизаны ветром, как волосы, покрытые лаком. Кое-где зелень начинала жухнуть. Вдруг Лао Хуан велел водителю остановиться. Он выпрыгнул из машины и пошел к черному пятну в нескольких десятках метров от дороги.

— Что там? — спросил Сяо Цуй.

— Пока не знаю, хочу посмотреть, — ответил Лао Хуан. Он шел не быстро, но и не медленно, а когда вернулся, в руках у него была кепка из тех, какие носит молодежь, — черная, с большим козырьком, с внутренней стороны приклеена этикетка фирмы «Мэйтэбан».

— Кепка, — сказал Сяо Цуй. Он взял ее посмотреть. Обычная кепка. Лао Хуан спросил:

— Ну да, кепка. Посмотри, в ней нет ничего примечательного?

Сяо Цуй напрягся. Ему очень хотелось выпалить тот же ответ, что был в голове у Лао Хуана. Он долго вертел ее в руках, но так и не смог найти никакой зацепки.

— Ты слишком глубоко копаешь, — сказал Лао Хуан, — ты проще смотри, а если и это не сработает, сними свою фуражку и сравни.

Сяо Цуй так и сделал. Но только что толку сравнивать фуражку с этой кепкой? Лао Хуану больше не хотелось его мучить, он усмехнулся и произнес, указывая на край с внутренней стороны:

— Смотри сюда. Видишь, тут еще нет следа от жирных волос? Значит, носили ее совсем недолго.

— А как можно точно узнать, что ее оставил преступник?

— Сразу видно, что эта кепка брендовая, стоит несколько десятков юаней. Предполагаю, что ее сдуло ветром. Если это не злоумышленник, который спешил совершить преступление, то что могло помешать человеку остановиться и поднять ее?

До Сяо Цуя постепенно начало доходить.

— Так все произошло на этом отрезке пути, и первое место происшествия здесь? — Сяо Цуй посмотрел вдоль трассы. Серая поверхность дороги напоминала дохлую змею.

Лао Хуан ничего не ответил. Он надел кепку и учуял исходивший от нее тонкий запах присыпки. Сейчас уже редко кто из парикмахеров после стрижки обрабатывает голову клиента присыпкой.


В районе Туаньцзао панихиды всегда справляли очень шумно. В этом обшарпанном отдаленном местечке, тем не менее, живет очень много людей. Лао Хуан и Сяо Цуй купили по траурному венку. Людей с завода и хороших знакомых Юй Синьляна пришло очень много, расставили столы с картами и мацзяном. Лао Хуан отыскал стул и уселся в уголке. За соседним столом, где резались в карты, одному из игроков позвонили, и он подозвал Лао Хуана:

— Братец, сыграешь пару партий вместо меня?

Лао Хуан кивнул и протиснулся к столу. Играли в «Сортир», проигравший платил пять цзяо. Игроки за столом были полные дилетанты. Лао Хуану было скучно, он выигрывал и постоянно отвлекался.

Часов в девять вечера он увидел Сяо Юй. Говорили, что домашние искали ее днем, обошли всю гору Бицзяшань, но так и не нашли. И вот она пришла сама, в скромной строгой одежде, с заплаканными, опухшими глазами. Подойдя к портрету Юй Синьляна, она зарыдала. Звук ее плача был низкий, пугающий. Многие оторвались от своих занятий и посмотрели на Сяо Юй. Она упала на землю, и родственники кинулись ее поднимать. Лао Хуан склонился над картами. Выплакавшись, Сяо Юй медленно пошла в его сторону и села на стул, на котором только что сидел Лао Хуан. Он взглянул на нее, она долго всматривалась в него и наконец узнала в нем старого клиента. Она утерла слезы, через силу улыбнулась и тут же опять зарыдала.

В два часа ночи в поминальный зал зашел молодой человек с рыбьими глазами и прямиком направился к Сяо Юй. Она спала, уткнувшись себе в колени. Молодой человек ее разбудил и жестами показал, чтобы она вышла поговорить. Лао Хуан машинально окинул его взглядом, в том числе и ботинки. Это уже была профессиональная привычка: когда он смотрел на кого-то, его взгляд всегда фиксировал обувь человека. Бетонная поверхность пола была очень твердой, к тому же его недавно подмели и пыли не было, поэтому следов не осталось. Лао Хуан продолжил игру, время от времени косясь на дверь. Сяо Юй вышла следом за «рыбьим глазом», и оба пропали из виду. Ганчэнские ночи были непроглядно темны.

В тот вечер Шлак был в совершенном смятении. Он раскаивался, что убил человека, причем и денег-то не добыл, к тому же убитый оказался братом Сяо Юй. Он негодовал: как же так? Такой большой город, и надо же, вот совпадение! В тот день он посмотрел на физиономию таксиста, но совершенно не подумал, что он может быть как-то связан с немой Сяо Юй. Вечером того дня он подошел к месту, где стоял гроб, и велел Шкурке позвать Сяо Юй. Когда она вышла, он повел ее вглубь переулка. Шкурка тактично исчез. Шлак снял кепку, почесал голову и жестами спросил у Сяо Юй, что произошло. Сяо Юй, заливаясь слезами, сказала, что убили ее брата.

Шлак совершенно точно знал, что Юй Синьляну действительно перерезали глотку. Сяо Юй плакала не переставая. Она плотно сжала веки, но слезы продолжали течь. В бледном свете фонаря ее глаза были похожи на две мокнущие раны. Шлак вытер ей лицо, вынул из кармана несколько банкнот, вложил их ей в ладонь и сказал: «Не плачь, у тебя есть я». Сяо Юй с усилием улыбнулась и попыталась сдержать слезы. Шлака еще больше задела ее улыбка. Он схватил ее, оттащил от света и крепко поцеловал. Когда он вытолкнул ее язык из своего рта, в нем уже бурлило страстное желание. Он взял такси до дома в Бицзяшань и затащил ее в свою съемную квартиру. Страстно обнимая ее, он почувствовал, как тело Сяо Юй становится влажным и липким. Шлак не включал свет, так как знал, что лицо у нее сейчас было крайне печальным, это поставило бы его в неловкое положение и он не сумел бы справиться с эмоциями.

Во время продолжительного любовного акта Шлак слышал треск хлопушек вдали. Возможно, в таком большом городе, как Ганчэн, в это же время проводились другие траурные церемонии, и эти хлопушки пускали не для Юй Синьляна.


Майора Лю временно направили в городское управление полиции, чтобы он возглавил дела об угонах и грабежах автомашин. Расследование шло интенсивно, сбор доказательств продолжался, выражаясь канцелярским языком, «были достигнуты промежуточные результаты». Несколько основных дел были взяты под контроль. На совещании в городском управлении майор Лю обозначил свою точку зрения. Он считал, что необходимо сначала расставить сети и не стремиться разом поймать всех преступников, а нанести удар по ключевым центрам, после этого подвести итоги и уже на втором этапе отлавливать мелких сошек по отдельности. В городском управлении поддержали позицию майора Лю, но сеть получалась очень широкой, следовало привлечь дружественные полицейские отделения из соседних провинций для совместных действий, так как первый этап надо было отработать тщательно и основательно.

Последнее время майор Лю ни с кем не виделся, практически все время занимался рабочими делами на выезде. Иногда он приходил в отделение в модном гражданском штатском костюме с лакированным кожаным портфелем под мышкой, совсем как бизнесмен из Гуандуна. Нескольких полицейских он взял себе в помощники, и они ездили вместе с майором Лю по делам. Остальные же, ведя свои дела, ходили к Лао Хуану за советами. Было видно, что он пользуется авторитетом у коллег, но он старался не брать инициативу на себя. Когда спрашивали его мнение, он говорил:

— Делайте, как считаете нужным. У каждого свои методы, братцы, у телеги своя дорога, у коня своя. Я посмотрю, так у вас идей больше, чем у меня, будет!

Лао Хуан обратил все свое внимание на найденную кепку. Особенно не распространяясь, он поручил троим полицейским заниматься этим делом. Майор Лю постоянно отсутствовал, и Лао Хуан получил свободу действий. Сяо Цуй и другие молодые полицейские считали, что заниматься поисками преступников по такой крошечной зацепке — пустое дело. Что можно найти по кепке, найденной на обочине? Ганчэн, конечно, город небольшой, но людей в нем больше миллиона, город поделен на несколько районов, а кепка самая заурядная, искать убийцу по ней — все равно что искать иголку в стоге сена. Более того, еще неизвестно, имеет ли кепка какое-то отношение к преступлению. Лао Хуан странно усмехался, говоря:

— Погодите, еще рано судить. Трудное или легкое дело — критериев нет. В одних делах оказывается, что все гораздо труднее, чем предполагаешь, а в других — наоборот.

Занявшись кепкой вплотную, молодые полицейские поняли, насколько ошибочным было их начальное суждение. Установив, что это оригинальная кепка фирмы «Мэйтэбан», можно было сразу исключить все оптовые рынки, мелкие магазинчики и придорожные лотки. В Ганчэне находилось пять специализированных магазинов фирмы «Мэйтэбан». По статистике магазина, данная кепка была основной моделью, поступившей в продажу в прошлом году. Всего в Ганчэн было привезено сто семьдесят четыре экземпляра. Товарные чеки и квитанции имеются на пятьдесят одну штуку (тут пришлось объяснить хозяину магазина, что идет расследование преступления, и к Управлению по промышленности и торговле это не имеет никакого отношения, только тогда хозяин согласился предоставить чеки). Сяо Цуй собирался по чекам найти этих пятьдесят одного покупателя и сначала проверить их, но Лао Хуан сказал, что тех пятьдесят одного человека надо оставить в покое и проверить оставшихся сто двадцать три. Хозяин магазина и продавцы по памяти описывали полицейским тех, кто покупал такие головные уборы. Собирать сведения получалось мелкими партиями, что козий помет: в один раз вспомнят парочку, в другой — еще одного-двух. На этом этапе полицейским пришлось тренировать свое терпение, они неоднократно обходили пять магазинов и получали все новую информацию. Сяо Цуй заносил описание каждого покупателя в компьютер.

Расследование о том, кому принадлежала кепка, так и не сдвинулось с мертвой точки, а городское управление решило в ближайшее время устроить облаву на угонщиков автомобилей. Были мобилизованы все подразделения полиции. Майор Лю уже вернулся в свое отделение, сменив костюм бизнесмена обратно на полицейскую форму. Лао Хуану ничего не оставалось, как отложить дело о кепке и подключиться к общему заданию.

Перед началом совместной операции все задействованные сотрудники правоохранительных органов собрались в зале заседаний городского управления полиции. Обстановка напоминала ограбление в столовой самообслуживания. Пришедшие получили по две этикетки с номером, на которых надо было написать свое имя, и одну из них прилепить к антенне телефона. Далее несколько серьезного вида девушек-полицейских синхронно прошли по рядам с поддонами из нержавеющей стали, куда все должны были положить свои мобильники. Лао Хуан с грохотом опустил в поддон и свой телефон. Сяо Цуй впервые увидел, каким телефоном пользуется Лао Хуан. Это был «Нокиа 5110», модель пятилетней давности, огромный и похожий на молоток. Когда он опустил в поддон свой аппарат, казалось, рука держащей поддон девушки немного опустилась. Полицейские, клавшие телефоны после него, не могли сдержать усмешку, глядя на мобильник Лао Хуана: уж слишком он выделялся среди остальных.

В день операции Лао Хуан никак не мог собраться с силами, а в Сяо Цуе, наоборот, энергия била ключом, так как на установочном совещании ему подняли боевой дух. Хотя операция сама по себе была довольно скучной: надо было задержать преступников и разыскать автомобили — все равно что дома картошку чистить. Группа Лао Хуана и Сяо Цуя была ответственна за задержание преступника по фамилии Цюань в номере спа-центра на втором этаже отеля «Хуанцзинь Сибу». Выбив дверь из армированного пластика и ворвавшись в помещение, они увидели распаренного и урчащего от удовольствия парня, сидевшего в кадке, в каких в деревнях закалывают свиней, и девицу, делавшую ему массаж. Увидев людей с пистолетами, Цюань не дрогнул ни одним мускулом, как человек, видавший виды. Когда Сяо Цуй приблизился к нему, Цюань вдруг зарыдал в голос. Сяо Цуй с отвращением сплюнул в сторону и подумал: «Ну что за невезуха, готовился-готовился полдня, а тут такой соплежуй».

Другой группе полицейских, которую направили на старый склад завода азотных удобрений, довелось увидеть более интересную картину: открыв ворота, они обнаружили аккуратные стопки мешков с химическими удобрениями, уложенные в десять с лишним чжанов[7] шириной и четыре-пять чжанов высотой. Но стоило им разобрать первый ряд, как внутри оказались сложенные штабелями автомобили. Это были ворованные или списанные машины. Репутация у той банды преступников была не очень: они слегка ремонтировали списанные автомобили, перекрашивали и сбывали на черном рынке как подержанные, зарабатывая на разнице. Лао Хуана волновал только один вопрос: есть ли там машина Юй Синьляна. Но в тот раз ее не нашли. В последующие месяцы городское управление полиции отыскало еще сорок списанных автомобилей, проданных в соседние провинции. Машины Юй Синьляна «Линъян» с номером 3042 среди них тоже не было.

Устроили собрание, чтобы отметить успехи. К майору Лю проявляли в тот день особое внимание, перед ним стояли микрофоны всех размеров, прямо как стопка дров. Майор говорил так много, что стал даже заговариваться. Вечером майор Лю поволок всех в караоке-бар. Лао Хуан с Сяо Цуем ехали следом за машиной майора и опять приехали к отелю «Хуанцзинь Сибу». В холле туда-сюда без толку слонялись, как зомби, множество девушек. Сразу стало понятно, что они торгуют собой. Сяо Цую показалось это нелепым: почему они оказались именно здесь? Сяо Цуй бросил несколько взглядов на Лао Хуана, желая узнать, что он думает по этому поводу, но Лао Хуан, казалось, не замечал выражения лица Сяо Цуя. Когда у него в руках оказался микрофон, он запел арию «Сколько же горя, слышны голоса соотечественников, обиженных на дорогах»[8]. Это была ария на два голоса, но кто ж из молодых мог подпевать? Лао Хуан спел за двоих — и за Ли Юйхэ, и за точильщика ножей. Лао Хуан заметил недоумение Сяо Цуя, но не мог же он ему сказать, что майор Лю получает долю с этого отеля. Без участия полиции такого размаха сутенерский бизнес не продержался бы и дня. Конечно, это все по слухам, не точно. И хотя об этом ему рассказал его хороший приятель, и вряд ли он стал бы болтать что попало, Лао Хуан, как старый полицейский, предпочитал верить доказательствам.

Поскольку во время этой операции машину Юй Синьляна не обнаружили, Лао Хуан предложил выделить этот случай из общего расследования и вести дело отдельно. И конечно, руководить им он будет самостоятельно. Он взял к себе нескольких людей, которых уже давно присмотрел.

Вскоре из магазина «Мэйтэбан» в районе Туаньцзао Сяо Цуй получил информацию о том, что эту модель кепки покупала одна глухонемая женщина. Продавщица, только что вернувшаяся из отпуска, очень хорошо ее запомнила. Если бы обычный человек покупал такую мелочь, как кепку, она вряд ли запомнила бы это событие так отчетливо, или могла бы спутать, за трусами приходил человек или за кепкой. А тут немая пришла за мужской кепкой — продавщица обратила на это внимание. Женщина сначала жестами показала, что хочет получить скидку, и продавщица с трудом смогла до нее донести, что в их магазине скидок не делают, здесь не рынок. Продавщица думала, что раз немая не получила скидку, то и покупки не будет, но она все же приобрела кепку. Сяо Цуй фиксировал приметы немой, и продавщица добавила, что время от времени эта женщина проходит мимо их магазина.

Сяо Цуй показал свои записи Лао Хуану:

— Вам никого это не напоминает? — спросил он.

— Сяо Юй, — моментально отреагировал Лао Хуан. Сяо Цуй кивнул. Лао Хуан нахмурился:

— Так что, она купила кепку своему брату? Неужели она была на Юй Синьляне? Он ведь не имел привычки носить головной убор.

— Может быть и так, — ответил Сяо Цуй. — Юй Синьлян пошел в таксисты, а таксисты целыми днями на улице, любят носить кепки с козырьком. Вот Сяо Юй и решила сделать ему подарок, все сходится.

Сяо Цую пришлось проторчать несколько дней у магазина «Мэйтэбан», чтобы убедиться, что это именно та глухонемая. И вот в один дождливый день после полудня продавщица похлопала его по плечу: «Она, это она». Он посмотрел, куда указывали, и действительно увидел Сяо Юй. Вернувшись в отделение, он решил, что кепку как улику надо считать бесполезной: понятно же, что Сяо Юй купила ее в подарок брату, поэтому кепка слетела с головы Юй Синьляна. Однако Лао Хуан считал, что не стоит пока тревожить Сяо Юй, а лучше понаблюдать за ней, посмотреть, с кем она обычно общается.

На следующий день Сяо Цуй по распоряжению Лао Хуана пошел на гору Бицзяшань, чтобы от парикмахерской, как исходной точки, понаблюдать за обстановкой. Через дорогу напротив стоял черный обшарпанный дом в пять этажей. Сяо Цуй забрался на плоскую крышу здания, устроил себе наблюдательный пункт в кладовке, крытой рубероидом, и стал наблюдать за происходящим внизу. Сяо Цую казалось, что жизнь у Сяо Юй проще некуда: каждый день открывает парикмахерскую, закрывает парикмахерскую, иногда вечером идет играть в «Пивоварню». Денег, которые она зарабатывает за два дня, хватает только на то, чтобы купить пять-шесть фишек. В заведении Сяо Юй обычно смотрела, как играют другие. Однажды она поставила на нечетное число, и ее сумма умножилась в тридцать два раза. На следующий день она парикмахерскую не открывала, целый день провела за игрой, пока не спустила все деньги.


На четвертый день Сяо Цуй увидел, что Сяо Юй перевезла целую груду вещей в парикмахерскую. Создавалось впечатление, что она собирается поселиться в собственной лавке и больше не станет возвращаться домой. Сяо Цуй был убежден, что Сяо Юй не имеет никакого отношения к делу, поэтому он спустился, пришел к ней в салон и поинтересовался, не может ли он чем-нибудь помочь. Сяо Юй узнала Сяо Цуя, она помнила, что он был другом ее брата, работает в полиции. Она свалила вещи кучей и не стала разбирать, на лице ее застыло подавленное выражение. Сяо Цуй достал кепку и показал ей, у Сяо Юй тут же брызнули слезы из глаз. Можно было не спрашивать, и так понятно, что эту вещь она подарила своему брату. Сяо Юй хотела оставить ее себе на память, но Сяо Цуй отрицательно покачал головой.

Улика не оправдала ожиданий, и многих охватило уныние. На нее было затрачено немало времени, и вот какой результат.

— Как же раньше мы не предположили, что это кепка покойника? — не сдержался Сяо Гуй.

Лао Хуан ничего не ответил. Он самокритично думал, что, может, он понимает только в отпечатках следов, а для того, чтобы разбираться в головных уборах, надо обладать другим мышлением?

Вечером того дня Лао Хуан сидел дома: телевизор ему смотреть не хотелось, прочитанное не лезло в голову. Он вертел в руках ту кепку и вдруг обнаружил маленькое, еле заметное круглое пятнышко крови слева на внешней стороне, от которого ткань затвердела. Кепка была черной, и крохотное пятнышко было практически незаметно. Лао Хуан тут же отнес кепку на проверку в лабораторию городского управления полиции, чтобы сравнить с образцами крови Юй Синьляна. Он сомневался, можно ли по такому маленькому следу провести лабораторный анализ, но его заверили, что запросто. Результаты подтвердили, что это действительно кровь Юй Синьляна. Лао Хуан был еще больше озадачен. Аутопсия показала, что жертве разбили нос, а другая рана была нанесена ножом справа в шею.

Если это кровь Юй Синьляна, думал Лао Хуан, то как она оказалась на его собственной шапке? Пятнышко круглое, очевидно, что кровь брызнула, а не была смазана. У шапки есть козырек, и если бы кровь брызнула в то место, капле пришлось бы описать в воздухе дугу. Даже Бэкхем, который ногами на пианино может играть, вряд ли смог бы так пнуть мяч.


В тот день Шлак открыл входную дверь и собирался спуститься, когда увидел поднимавшегося наверх человека. Было видно, что он не местный жилец, он шел по лестнице, задирая голову. Когда человек проходил мимо Шлака, Шлак схаркнул в мусорное ведро, стоявшее в углу у двери, и зашел обратно в квартиру. Он сразу понял, что это был «зеленый башмак»: его левый карман штанов оттопыривался, там было оружие, телефон же он держал в руке. Шлак подошел к окну, выходящему на парикмахерскую, и посветил зеркальцем. Сяо Юй заметила сигнал, подошла к двери, и Шлак жестами показал ей, чтобы она не приходила, что он сам зайдет к ней вечером.

Вечером, когда Сяо Юй отправилась в игровое заведение, «зеленый башмак», естественно, пошел следом. Шлак еще больше утвердился во мнении, что «зеленый башмак» высматривает его. Сяо Юй вышла из игровой, «башмак» — за ней. В районе одиннадцати «башмак» посмотрел на часы и отстал от Сяо Юй, свернув на другую дорогу. Шлак велел Шкурке стоять на стреме, а сам потащил Сяо Юй в съемную квартиру, где они опять предались страсти. Прыть Сяо Юй распаляла чувства Шлака, ему нравилось испытывать опустошенность после секса. После он включил свет, усадил ее в кресло и объяснил, что должен будет уехать на какое-то время.

Сяо Юй очень расстроилась. Она почувствовала, что в этот раз Шлак уезжает надолго. Если бы он уехал на пару дней, она бы ничего не сказала, хотя раньше расставания и на пару дней было достаточно, чтобы сердце ее начинало разрываться на куски. В ее мире не было звуков, он был исключительно пуст и безмолвен. И ей не хотелось разлучаться ни на день с этим мужчиной. После знакомства с ним она часто видела во сне, что он вдруг исчезает, как дым. Она беспомощно хваталась за воздух, пытаясь удержать его, но дым просачивался сквозь ее пальцы.

Сяо Юй жестами встревоженно попросила его сказать ей правду: вернется ли он? Шлак не нашел, что ответить, он и сам этого не знал. На его руках была смерть человека, как можно точно сказать, вернется ли он? Он сказал, что в этот раз уедет надолго, но обязательно вернется. У Сяо Юй внутри все оборвалось. Она прильнула к нему, на глазах выступили слезы, послышались сдавленные всхлипы. Он обнимал ее бесконечное число раз, но в этот раз он почувствовал, что все ее тело стало липким, как тесто из клейкого риса. Ему нравилось, что она не сдерживает своих чувств, не скрывает своей привязанности. Она нигде не училась, поэтому, естественно, отличалась от большинства женщин. Шлак долго-долго обнимал ее. Она жестами спросила, когда же он вернется, пусть назовет точную дату. Он подумал, закурил сигарету. Потом он зажал в кулак пальцы левой руки, оттопырив большой: этот жест мог многое означать, но Шлак поднес сигарету к большому пальцу, легонько прикоснулся к нему и резко раскрыл пальцы левой руки, и Сяо Юй сразу его поняла. Шлак хотел изобразить хлопушки. Сяо Юй сжала одну руку в кулак и обхватила его другой рукой: на языке жестов это означает «праздник весны», то есть Новый год. Шлак знал, что она поняла, и, легонько улыбаясь, кивнул. Она улыбнулась сквозь слезы в ответ. Он продолжал объяснять жестами, чтобы к тому дню она украсила парикмахерскую, повесила парные надписи и фонарики и подготовила хлопушки. И он обязательно приедет к тому времени, даже поклялся, что если он не приедет, то… Он раскрыл ладонь и ребром провел себе по шее. Сяо Юй опустила его руку и кивнула, показывая, что верит ему.

В тот же вечер Шлак и Шкурка уехали в относительно далеко расположенный район Юйтянь.


В деревне Шуйдан к востоку от района Дадин находился малоприметный искусственный водоем, небольшой по площади, десять с небольшим му[9], но очень глубокий. В начале осени там утонул один рыбак, но тело не всплыло. Его родственники заплатили управляющему водохранилища, чтобы спустили воду и отыскали тело. В день, когда осушали пруд, в деревне царило оживление, как на Новый год. И стар и млад — все собрались посмотреть. Сколько они жили в деревне, воду из водоема ни разу не спускали. К тому же на дне должен находиться труп. Жителям деревни хотелось посмотреть, насколько сильно он был попорчен рыбами. Воду стали откачивать, илистое дно постепенно обнажалось и тут же высыхало под лучами солнца, приобретая серо-белый оттенок. Вскоре показалось и тело, головой вниз, ногами наверх, напоминающее какое-то подводное растение. Уровень воды понизился, и ноги отяжелели и опустились. Люди хотели разглядеть его получше, но тут их внимание привлекла другая вещь.

Автомобиль с табло «Такси».

Это странно, говорили люди, ведь ясно, что он утонул на рыбалке, так неужели он влетел в пруд на машине? Тогда он должен был бы находиться в салоне. Секретарь партийной ячейки деревни был человеком высокосознательным, он счел, что здесь имеет место преступление и надо вызвать полицию. Но он не мог вспомнить номер и спросил у старосты деревни: сто десять или сто девятнадцать? Староста тоже не был уверен и сказал, что можно по любому номеру звонить, они там все работают сообща.

В этот раз Лао Хуан ехал впереди всех и первым прибыл к водоему. Он тут же стал хлопотать, огораживая место полицейской лентой, и только через довольно долгое время спустился на дно пруда, утопая по пояс в иле. Он подошел к автомобилю и протер номерной знак — 3042, номер Юй Синьляна.

Выбравшийся из водоема Лао Хуан весь был в грязи, верхняя половина тела черная, нижняя — желтая, рукава тоже все в иле.

— Скорее идите в машину, снимите одежду и вытритесь, — сказал Сяо Цуй.

— Ничего страшного, — улыбнулся Лао Хуан, — грязевые ванны полезны для здоровья.

Он встал рядом с машиной и окинул взглядом водоем. Лао Хуан заметил, что деревенские следят за ним и все как один улыбаются, взглянул на свое отражение в автомобильном стекле и увидел, что его одежда четко делится на два цвета, как желатиновая капсула для лекарства. Он досадовал, что собралось так много народу. Почва вокруг пруда мягкая, если бы людей было мало, место бы хорошо сохранилось, и, пройдя вдоль берега, можно было бы обнаружить следы от колес. А по отпечаткам протекторов, кто знает, может, можно было бы найти и еще что-то важное. Но пришло так много людей, вытоптали все вокруг пруда, что там могло остаться?

В деревне Лао Хуан пригласил старосту, секретаря партийной ячейки и управляющего водохранилища в деревенский ресторанчик, чтобы задать им еще несколько вопросов.

— Многие ли из неместных могли знать об этом водохранилище?

— Водохранилища есть в каждой деревне, — ответил староста, — и наше ничем не отличается от других.

— А многие ли приходят сюда на рыбалку? — спросил он управляющего водохранилища.

— Мы в основном занимаемся разведением рыбы. Место на отшибе, дорогу сюда трудно найти, порыбачить приходят только из окрестных деревень.

— И никто не видел, как машина заехала в деревню?

— У нас в деревне автомобили бывают редко, — сказал секретарь ячейки. — Эта машина, видимо, ночью приехала, иначе ее кто-нибудь бы заметил.

Принесли кушанья. Они взялись за палочки для еды и обнаружили, что Лао Хуан не задает больше вопросов, и им стало неловко: как же так, Лао Хуан заказал целый стол снеди, а они отделались всего парой ответов взамен?

— Товарищ Хуан, не будет ли у вас еще вопросов? — спросил управляющий водохранилища.

Лао Хуан подумал и поинтересовался:

— А почему ночью никто не стережет водохранилище?

— Дело вот в чем, — ответил управляющий, — мы совсем недавно вывели мальков и выпустили их в пруд, сейчас ничего не поймаешь, мальки проплывают сквозь ячейки в сети.

— А кто знает, что вы запустили мальков и пруд ночью не охраняется?

— Деревенские знают, те, кто часто приходит рыбачить, тоже знают.

Старосте деревни тоже хотелось помочь следствию, он попросил задать и ему несколько вопросов, но Лао Хуан сказал, что уже достаточно, и поднял чашку за их здоровье.

Лао Хуан и Сяо Цуй затребовали материалы по мужчинам в возрасте от двадцати до пятидесяти лет, проживающим в деревне Шуйдан и еще семи окрестных деревнях. В этих восьми населенных пунктах таких мужчин оказалось меньше двух тысяч. Если бы несколько месяцев назад Сяо Цую дали такой объем работы, он бы был им раздавлен, но дело с кепкой закалило его, и сейчас проверка данных двух тысяч человек уже не казалась ему трудной задачей. Сяо Цуй, Сяо Чжу и Сяо Гуй тщательно изучили материалы за три дня, сразу отсеяли девятьсот тридцать человек и принялись за вторичный отсев, — ушла еще половина. Осталось около четырехсот сорока имен, и они принесли эти материалы Лао Хуану на просмотр.

Лао Хуан планировал справиться с работой за пять дней, но уже на второй день утром он открыл очередную папку и увидел фотографию мужчины с глазами навыкате. Его как током ударило. Он отчетливо помнил, что видел этого рыбьеглазого на поминках Юй Синьляна, он еще позвал Сяо Юй выйти. Его звали Пи Вэньхай, тридцать два года, разведен, сидел за воровство. Лао Хуан вдруг подумал о Сяо Юй. Неужели из-за того, что она инвалид, он считал ее чище других? И какое отношение она имеет к убийству? Мысли Лао Хуана хаотично метались, но в глубине души он почувствовал боль.

Лао Хуан тысячу раз поднимался на гору Бицзяшань и каждый раз с наслаждением предвкушал, как Сяо Юй мягко и нежно будет брить ему лицо. Но в этот раз шаги его были тяжелы. Осень уже подходила к концу, на дороге пустынно. Парикмахерская была закрыта. Лао Хуан немного потоптался и собрался уходить, но тут из задней комнатки вышла Сяо Юй и окликнула его. Она открыла парикмахерскую и включила свет. Лао Хуан вспомнил слова Сяо Цуя о том, что она перевезла свои пожитки сюда. Во время бритья Лао Хуан против обыкновения сидел с открытыми глазами и разглядывал ее печальное лицо. Похоже, она только что плакала, веки припухли. Закончив работу, она закрыла парикмахерскую. Сейчас она каждый день ходила в специальную школу, занималась с преподавателем языком жестов. Она всегда сожалела, что не знала этого языка, давно хотела его выучить, но все откладывала то из-за одного, то из-за другого. И вот наконец решилась.

По воскресеньям Сяо Юй обычно не работала в парикмахерской, а ходила на урок по языку жестов. Лао Хуан и Сяо Цуй хотели устроить наблюдательный пункт в доме напротив заведения, пусть даже за деньги. В прошлый раз Сяо Цуй устроил пункт в кладовке на крыше, но результата он не получил. Они увидели на столбе объявление об сдаче квартиры на втором этаже в здании как раз напротив парикмахерской — лучше места и не придумаешь. Лао Хуан велел Сяо Цую позвонить хозяину, чтобы посмотреть квартиру. Владелец жилья оказался лысым мужчиной средних лет. Он открыл дверь. Внутри еще не убирали после предыдущих съемщиков, их вещи в беспорядке валялись на полу.

— До вас здесь тоже снимали двое мужчин, — сказал хозяин. — Стоимость невысокая, всего каких-то сто двадцать юаней, платить можно помесячно. Но те двое задерживали оплату, а потом вообще смылись. Не повезло с ними.

Лао Хуан разговор не поддержал, а сразу подошел к окошку, которое выходило на улицу. Парикмахерскую было видно прекрасно.

— Ну и хорошо, что они съехали, — продолжал владелец. — Я человек приличный, а с этим сбродом общаться — себе дороже. Вот кто они, эти двое? Сняли мою квартиру, подцепили немую хозяйку парикмахерской и каждый день с ней здесь забавлялись! Эта немая-то — отъявленная шлюха, лучше держаться от нее подальше.

— Что? — У Лао Хуана загорелись глаза, он обернулся на хозяина квартиры. Хозяин повторил сказанное, ногой сгребая валявшийся на полу мусор. Лао Хуан понял, что снимать квартиру уже нет необходимости, он предъявил свое удостоверение и показал фотографию Пи Вэньхая.

— Это он? — спросил Лао Хуан.

Хозяин пригляделся и закивал.

— А второй как выглядит? — продолжал Лао Хуан.

Владелец квартиры призадумался:

— Каждый раз этот приходил, деньги приносил, а второго я толком и не видел.

— Толком и не видел или вообще не видел?

— Никогда не видел.

— А откуда ты знаешь, что тут двое жило?

— Так этот говорил, — ответил хозяин, указывая на фотографию Пи Вэньхая. — Сказал, что его брат тоже тут живет, что у него характер скверный, и велел без особой необходимости к ним не заглядывать. Он обещал сам мне в конце месяца передавать деньги в руки.

— Так и кто из них с парикмахершей сошелся?

— Ну, этого я не знаю, — закачал головой хозяин.

Лао Хуан тут же обыскал обе комнаты. Но Шлак был человеком предусмотрительным и, конечно, не оставил никаких вещественных доказательств. Только вот порядок они не соблюдали и в квартире давно не прибирались. Лао Хуану удалось в пыли на полу разглядеть несколько отпечатков следов: размер обуви довольно большой, судя по отпечаткам, ботинки новые, совпадают с отпечатками на отмели. Рост Пи Вэньхая не больше метра семидесяти, и даже если у него была акромегалия[10], ему не требовалось носить обувь такого размера.

Немая Сяо Юй за это время очень изменилась. Подучив язык жестов, она стала излучать уверенность образованной женщины и даже принялась подрабатывать в других парикмахерских, делая модные стрижки. Теперь с ее лица не сходила печаль. Лао Хуан понял, что Сяо Юй влюбилась и в настоящее время не видится с тем мужчиной, вот и загрустила. Он помнил, как Юй Синьлян рассказывал, что Сяо Юй всегда нужен рядом мужик. Это объяснение немного вульгарно, но ведь на самом деле из-за своего физического недуга она гораздо более остро чувствовала одиночество и ей требовалось больше утешения. Лао Хуан придумал хитрость, как разузнать у Сяо Юй о ситуации. Он позвонил приятелю, знавшему язык жестов, и сговорился пойти вместе к Сяо Юй побриться. После бритья они не торопились уходить, остались поболтать о том о сем. Других клиентов в парикмахерской не было, и Сяо Юй обрадовалась возможности пообщаться, к тому же на языке жестов. Она только что выучила новые обозначения слов, и ей не терпелось поскорее их применить. Однако, начав пользоваться стандартными жестами, она уже не так свободно объяснялась, как раньше, стараясь правильно жестикулировать и при этом артикулировать. Фамилия того приятеля была Фу. Раньше он работал учителем в спецшколе и очень хорошо понимал затруднения Сяо Юй. Когда Сяо Юй приноровилась, Лао Фу спросил, как ему велел Лао Хуан, не потому ли она так грустна, что рассталась с мужчиной. Глаза Сяо Юй заблестели, и она изо всех сил закивала, соглашаясь. После того как Шлак ушел, ей так трудно встретить кого-нибудь, кто бы ее понимал. Лао Фу подсказал, что она могла бы повесить его фотографию на стену, каждый день смотреть на нее, и ей становилось бы легче. Сяо Юй еще не проходила слово «фотография». Тогда Лао Фу сделал прямоугольную рамку из больших и указательных пальцев и покачал ее из стороны в сторону, но Сяо Юй не поняла, о чем он говорит. Лао Фу осенило: он взял со столика зеркало, погляделся в него, а потом пальцем указал на него, тогда Сяо Юй поняла. Но у нее не было изображения того мужчины. Идея ей понравилась, и она нахмурилась. Лао Фу уже заранее придумал, что сказать дальше. Он сообщил, что у него есть знакомый, который делает фотографии, надо только представить себе человека, и он сможет сделать снимок по воспоминанию. Сяо Юй вытаращила глаза, очевидно, не веря. Лао Фу поклялся, что это правда, и он даже может привести с собой того приятеля, при условии, что Сяо Юй его бесплатно подстрижет. Сяо Юй весело засмеялась и сказала, что это даже сделкой назвать нельзя и что тот человек сама доброта.

Через день Лао Фу привел к Сяо Юй из городского управления полиции специалиста по составлению фотороботов. Лао Хуан тоже поехал, захватив с собой ноутбук с установленной на нем нужной программой. По дороге туда на сердце у него было тяжело. Как же просто обмануть Сяо Юй, как же ей не хватает инстинкта самосохранения, более того, она еще открыто подставляется каждому, кто хочет одурачить ее. А раз так, то стоит ли пользоваться ее доверчивостью? Но о некоторых вещах нельзя позволять себе думать слишком много. Он полицейский, знает, что такое дела об убийствах, знает, насколько это серьезно. В тот день было ветрено. Машина подъехала на самую вершину горы. Они вышли. Было видно, как ветер закручивается спиралями, оставляя на земле полоскообразные следы. Зайдя в парикмахерскую, они заметили, что Сяо Юй специально к их приходу накрасилась и прибрала в заведении: начисто подмела пол от волосков и щетины и поставила букет из пестрых полевых цветов на стол.

Лао У, специалист по составлению фотороботов, открыл ноутбук, и Лао Фу стал задавать вопросы на языке жестов. Начали с общих черт, потом перешли к мелким деталям. По мнению Сяо Юй, Лао Хуан немного напоминал Шлака. Она притянула его ближе к себе и стала активно жестикулировать. У Лао У опыта было предостаточно: сначала он рисовал портреты от руки, потом на прозрачной пленке. А теперь, с появлением компьютеров, стало гораздо удобнее, мельчайшие детали облика можно было менять бесконечное количество раз. У Сяо Юй, как уже говорилось, была хорошая память, и она сразу видела, какая деталь лучше подходила. Внешность Шлака прочно врезалась ей в память, и программа выдала очень реалистичный его портрет. Пока собирали изображение, Лао Хуан видел, как на лице девушки разглаживались морщинки и иногда появлялась легкая улыбка.

Лао Хуан и Шлак были похожи только овалом лица, этим сходство и ограничивалось, поэтому его помощь понадобилась только в начале составления портрета, и потом его присутствие уже не было необходимо. Он вышел из парикмахерской и, закурив сигарету, неспешным шагом отправился прогуляться. Темнело, ветер крепчал. Он убеждал себя, что ему нечего стыдиться, что это его работа. Сяо Юй ведь нравится этот мужчина, думал он, так, может, Юй Синьлян был против него или даже угрожал ему. Вот и мотив для убийства вырисовывался.

Вдруг из парикмахерской донесся сдавленный звук — это был визг Сяо Юй, она и визжала приглушенно. Лао Хуан понял, что фоторобот готов. По мнению Сяо Юй, этот портрет был точным изображением Шлака.


Провели еще одну спецоперацию. Каждый год городское управление организовывало несколько крупных спецопераций, чтобы держать в тонусе незаконопослушных граждан и продемонстрировать свою полную боеспособность. В этот раз мероприятие было направлено, помимо традиционной борьбы с порнографией, азартными играми и проституцией, еще и на борьбу с грабителями, ставшими главной проблемой этого года. Все полицейские действовали сплоченно, без разбивки по районным отделениям. Группа, которую возглавлял Лао Хуан, была вынуждена на время оторваться от своих ежедневных дел. Сяо Цуй очень расстраивался, что приходится делать паузу в расследовании, и не скрывал досады. Лао Хуан расплывался в улыбке:

— Подожди, подожди! Вот будут тебя называть «старина Цуй», тогда ты поймешь, что иногда обстоятельства невозможно изменить, а если их невозможно изменить, то и переживать из-за этого не стоит.

Лао Хуан сделал много копий фотографии Пи Вэньхая и портрета второго подозреваемого и как раз хотел попросить у городского управления, воспользовавшись случаем, поискать этих двоих по всему городу.

— С другой стороны, надо пользоваться возможностью, — говорил Лао Хуан Сяо Цую. Лао Хуан обладал умением приспособиться к ситуации и продолжать пробивать свои идеи.

Лао Хуана и Сяо Цуя направили в район Тяньюй, находившийся вдалеке от сталепрокатного завода, там располагались элитные жилые комплексы. В ночь надо было идти в патруль. Они оставили машину у края дороги и пошли по улицам района Тяньюй, разговаривая и не забывая внимательно рассматривать прохожих. У Лао Хуана были нависшие веки и немного запавшие глазные яблоки, отчего казалось, что он не выспался. Сяо Цуй уже долго с ним работал и знал, что это только видимость. Глаз у Лао Хуана цепкий, было бы, наверное, преувеличением сказать, что он как мифическое зеркало, отражающее реальное обличье нечистой силы, но детали подмечал не хуже микроскопа. Они обошли много улиц, и Сяо Цуй спросил:

— Ну как, никого, похожего на бандита, не видно?

— Не видно, — покачал головой Лао Хуан. — Бандитов видно, только когда они бандитствуют.

Через какое-то время они вернулись к машине и получили по рации приказ срочно выдвигаться к «Гранд-отелю Юйчэн» отлавливать проституток и их клиентов. В этом вопросе никогда не было однозначного решения, в основном действовали по принципу «если не стучат, то мы и не ловим». Если же поступил донос, а никого не поймали, то потом полицию могли обвинить в преступном бездействии. Неизвестно, как быть, поэтому лучше устроить облаву. Сяо Цуй очень воодушевился, ему казалось это гораздо более захватывающим, чем высматривать грабителей.

В ловле проституток нет никакой интриги, все вполне предсказуемо. Ногой выбивают входную дверь, заходят внутрь, стреляют холостым, начинается паника, визг. Затем группа полицейских вышибает двери маленьких, похожих на мышиные норки, отдельных комнаток, и пары больших белых копошащихся крыс тут же перестают пыхтеть и начинают трястись от испуга. Сяо Цуй, послушный ребенок и прилежный ученик, воспитывался на принципах «пяти ценностей и четырех достоинств»[11]. Только он один знал, какая грязь скрывается у него где-то в глубине, и тут, на облаве притона, как раз можно было на законных основаниях и безнаказанно снять напряжение. Он быстрее остальных, со спринтерской скоростью врывался в комнатки. Результат был неплохим. Полицейские выводили мужчин и женщин в зал и делили на две группы. Они садились на корточки, каждый к своей стене, как будто коллективно присели по большому.

Донос написала женщина, проживающая в соседнем от отеля доме. Она заметила, что ее сын-подросток постоянно лежит на балконе и смотрит в ту сторону. Ну и она тоже посмотрела. Оказалось, что окна во многих комнатках не зашторивались, и там такое творилось — просто кино для ее сына. Она опасалась, как бы это не оказало на него негативного влияния. Она и менеджеру отеля говорила, чтобы занавески задергивали, но некоторые из клиентов эксгибиционисты, им не нравилось закрывать шторы, тут менеджер ничего не мог поделать. Стоимость жилья росла на глазах, и женщина не могла позволить себе переехать в другое место, как мать Мэн-цзы[12], ей оставалось только набрать номер полиции и донести на отель.


Майор Лю быстро прибыл на место и сразу направился прямо к Лао Хуану:

— Ошибка, ошибка! Это мой знакомый держит!

Лао Хуан лениво посмотрел на майора Лю:

— Да?

Он знал, как надо поступить дальше, — проявить милосердие и всех отпустить. Не было необходимости в таком несущественном вопросе противостоять майору Лю. Майор Лю был одет в гражданское, под мышкой держал кожаный портфель. Вскоре стало понятно, что ситуация будет улажена. Майор Лю выдохнул и бросил косой взгляд на группу женщин слева. Как раз в этот момент одна из девушек подняла голову, внимательно посмотрела на майора Лю и крикнула:

— Полиция, этот старый хрыч постоянно ко мне ходит, я его узнала, узнала!

Шум в зале вдруг затих. Все хорошо расслышали ее слова, но не могли поверить своим ушам.

Девушка увидела, что все полицейские уставились на нее, и пробормотала:

— У него на заднице слева шрам от раскаленных щипцов в форме знака «равно».

Майор Лю посинел и подскочил к девушке. Лао Хуан даже не успел его остановить, как майор с ожесточением пнул девушку к стене. Она хотела крикнуть, но на несколько секунд у нее сжалось горло и перехватило дыхание. В этот момент Лао Хуан сумел остановить майора Лю. Майор уже занес ногу, выбирая, куда пнуть девушку, уголки его рта скривились, и он прорычал:

— Ах ты шлюха драная, да ты знаешь, кто я такой?

Девушка уже пришла в себя, она бросилась на майора и укусила его. Майор хотел ударить ее еще раз, но Лао Хуан был довольно силен и крепко сжимал его руки. Сяо Цуй давно уже стоял рядом, но, обнаружив, что Лао Хуан и сам справляется, не вмешивался. «Хорошо поработали. Тянули-тянули, и вытянули целую гору репок, да и еще и хрен в придачу», — думал он.

Не прошло и пары дней, как майора выпустили, как будто ничего не произошло. Отель, правда, сохранить не удалось, его «закрыли на реорганизацию». Лао Хуан опять был с Сяо Цуем в ночном патруле и обратил внимание, что Сяо Цуй какой-то вялый, как из рассола вынутый.

— Ты такой молодой, чего тебе бояться? Майор Лю ничего с тобой не сделает, — пытался успокоить его Лао Хуан.

Последнее время одетые в штатское Лао Хуан и Сяо Цуй ежедневно, еще до наступления сумерек, прочесывали улицы и переулки старого района в Юйтянь. Медленно совершая обход, Лао Хуан покуривал сигарету. У дороги был общественный туалет, и Сяо Цую приспичило. Сяо Цуй спросил, если ли у Лао Хуана салфетки, Лао Хуан вывернул карманы и отдал ему все, что можно было использовать вместо туалетной бумаги, кроме денег, и, указав на перекресток, сказал:

— Я тебя там буду ждать.

На перекрестке стояла лавочка, где старичок-хозяин беспорядочно свалил на прилавок товары. В магазинчике Лао Хуан вспомнил, что у его дочери сегодня день рождения, и решил ей позвонить по стоявшему там телефонному аппарату. Дочь трубку не брала, но счетчик работал без сбоев. Лао Хуану ничего не оставалось, как заплатить восемь цзяо. Он только достал мобильник и собирался набрать номер, как заметил в глубине закоулка мужчину с характерными рыбьими глазами навыкате. Лао Хуану хватило беглого взгляда, чтобы узнать его. И только сейчас он обнаружил, что в кармане нет оружия, — обычно Лао Хуан всегда ходил с пистолетом, но ему никогда не выпадал случай им воспользоваться, и сегодня утром он поленился взять его с собой. Лао Хуан пошел навстречу Пи Вэньхаю. Тот был высоким и хорошо сложенным, такого скрутить голыми руками непросто. У Лао Хуана не оставалось времени на размышления, он сжал в руке свой старенький, неубиваемый телефон «Нокиа». Краска на оригинальном корпусе давно облупилась, и недавно он купил новый корпус из нержавеющей стали за тридцать юаней. Рыбьеглазый приближался, но, похоже, он ничего не подозревал, шел себе, насвистывая. Лао Хуан так и не набрал номер, но деловито что-то говорил в трубку.

Когда они поравнялись, Лао Хуан вдруг резко остановился и крикнул:

— Пи Вэньхай!

Мужчина вздрогнул и обернулся. Тогда Лао Хуан вдруг стукнул его по голове телефоном — единственным в тот момент предметом, что у него был при себе тверже кулака, а кулаки надо было поберечь. Он хотел попасть в особую точку, чтобы Пи Вэньхай потерял сознание, но возраст все же не щадит людей, и Лао Хуан промахнулся на несколько сантиметров. Он тут же собрался и ударил еще раз, на этот раз торцом телефона, достаточно сильно, и Пи Вэньхай со вздохом упал на землю.

Сяо Цуй поспешил на шум и еще издали крикнул Лао Хуану:

— Опять с кем-то подрались?

Лао Хуан обернулся и, улыбаясь, сказал:

— Да ты посмотри, посмотри, кто это у нас тут лежит!

Сяо Цуй узнал рыбьеглазого. Телефон Лао Хуана, выполнив свой долг, с честью развалился на части, металлическая панель отлетела, и внутренности телефона подпрыгивали на земле. Лао Хуан не спешил скручивать и сажать в машину Шкурку, он взял у Сяо Цуя мобильный и позвонил на пульт распорядиться, чтобы направили людей оцепить и хорошенько прошерстить этот квартал. Он надеялся, что за иголкой и нитка вытянется, и получится повязать обоих злоумышленников. Шкурка, обмякнув, лежал на земле. Лао Хуан похлопал его по щекам и, показывая на портрет Шлака, стал задавать вопросы, но Шкурка посмотрел на него и опять упал без чувств, добиться от него ничего не получилось.

Лао Хуан велел Сяо Цую продолжить допрашивать Пи Вэньхая, а сам поднял голову и огляделся. Вокруг стояли сплошь двух-трехэтажные частные домишки, облицованные белой плиткой, на их фоне четко выделялись беспорядочно расставленные столбы и спутанные провода. Подкрепление из отдела приехало быстро. Лао Хуан тотчас отдал распоряжения, раздал изображения Шлака и велел проверить каждый двор. Полицейские хорошо запомнили внешность Шлака, появись он в поле зрения, они бы его сразу повязали по рукам и ногам. Несколько раз прочесали квартал, но Шлака так и не нашли. Уже стемнело, когда Шкурку запихнули в машину. Он лежал, развалившись, на заднем сиденье, отделенном от передних сидений решеткой из нержавеющей стали. Лао Хуан смотрел, как переулки один за другим выплевывали его понурых коллег, и понимал, что сегодня Шлака поймать не удастся. Лао Хуан обернулся и искоса посмотрел на задержанного: на лице Шкурки читалась усмешка.


У Шлака так и не выходило дособирать бомбу, зато макет бомбы был готов и выглядел устрашающе, как будто мог подорвать целый дом. В целях экономии Шлак и Шкурка сняли одну квартиру в районе Юйчэн на двоих. Шкурка все искоса поглядывал на металлическую конструкцию на столе и постоянно спрашивал:

— Братан, а эта хрень точно не сдетонирует?

— Да гарантирую, хоть и осталось всего ничего, чтобы ее доделать, сейчас она безопасна! Можешь хоть сигаретой ее поджигать, не взорвется, — смеялся Шлак.

Шкурка на время выдыхал с облегчением, но по ночам его постоянно мучали кошмары и спалось ему плохо.

Однажды утром Шкурка проснулся с предложением:

— Братан, а почему бы тебе не поехать в пригород? Снял бы деревенский домик, юаней за сто можно снять одноэтажный с тремя комнатами, перед домиком дворик, за домиком садик, сидел бы там опыты свои со взрывчаткой проводил, никто бы тебя не трогал.

Шлак поднял голову:

— Тебе чё, страшно?

— Страшно, — признался Шкурка. — Спать спокойно не могу.

Шлак посмотрел на Шкурку. За последние дни глаза у него покраснели, стали больше выдаваться наружу, а под глазами появились черные полукружия. Шлак как раз намеревался сменить место жительства. Их съемная комната была тесной, освещение — недостаточным, ему плохо там работалось. А в пригородах много пустующих домишек. Деревенские семьями уезжали на заработки и оставляли свои дома родне для присмотра, можно задешево снять. Он снял домик и перевез бомбу туда. Детонационной системой Шлак все еще не был доволен, пара деталей ускользала от его понимания. Но он не собирался останавливаться на достигнутом.

В тот день Шлак потрудился на славу в пригородном домишке и поспешил на электричку до района Юйтянь. Когда он завернул в переулок, уже стемнело. В нос ему ударил запах протухшей рыбы. Вонь стояла по всей улочке. Шлак напрягся. Ему показалось, что это дурной знак. Он тотчас развернулся и пошел обратно. Когда он дошел до проспекта, мимо него, завывая, пронеслась кавалькада полицейских автомобилей, некоторые с включенными мигалками на крышах. Он моментально почувствовал, что Шкурка прокололся и его везут сейчас в одной из машин.

Шлак пришел в себя и только тут сообразил, что все их деньги остались у Шкурки. Он у Шлака был вместо экономки: и проблем меньше, и самому спокойнее. Но сейчас Шлак проклинал себя за это решение. Он вытащил все наличные из карманов, пересчитал несколько раз — не набиралось и десяти юаней! Шлак вернулся в пригород, переночевал там, а на следующее утро упаковал недоделанную бомбу в клетчатый баул, в другой запихнул свое барахло, связал ручки сумок вместе и перебросил через плечо наподобие перекидной походной сумки. Он решил, что ему нельзя больше оставаться в этом доме. Шкурка хоть и не был в курсе, какой именно дом снял Шлак, но знал, что примерно в этом районе. И возможно, они смогут заставить его заговорить.

Оказавшись опять в городе, Шлак очень захотел повидаться с Сяо Юй. Он уже и не помнил, сколько времени не видел свою милую немую. Когда он думал о ней, в его сердце одна за другой поднимались волны нежности. Шлак сел в автобус седьмого маршрута. Билет стоил один юань. Кондуктор велела ему купить еще один билет, чтобы оплатить провоз сумок. Шлаку пришлось поскандалить, но в результате юань удалось сэкономить. «Если бы только на взрывчатке был проводок, — думал он, возмущенно оглядывая пассажиров автобуса, — сейчас же бы и привел ее в действие. Что только за долбаная жизнь пошла, никакой человечности!» И только вспомнив о Сяо Юй, он немного успокоился. Выйдя у горы Бицзяшань, он приставил ладонь козырьком ко лбу и пригляделся: парикмахерская была закрыта.

Мелочи, которая оставалась у Шлака, хватило, понятное дело, ненадолго. Он пил воду и питался одними булочками на пару́, но на утро третьего дня деньги кончились. В карманах гулял ветер, и Шлак совсем приуныл. Он даже подумал, что если кто-нибудь захочет купить у него бомбу, можно было бы выручить за нее несколько сотен юаней.

Приближался полдень, когда Шлак забрел в район Дунтай. Раньше ему там не приходилось бывать, и в незнакомом месте он чувствовал себя в безопасности. Шлак издали услышал звуки оркестра на открытии какого-то супермаркета и пошел в ту сторону. Народ хлынул в новый магазин, и Шлака занесло этим потоком через арочный вход, напоминавший раскрытую пасть, внутрь. Вдруг ему припомнились слова Шкурки, что при открытии супермаркета на рекламных акциях можно попробовать много новых продуктов, а если набраться наглости, то можно и полноценно пообедать. Шлак уж было собирался подняться по эскалатору, как подошел охранник и преградил ему путь:

— Оставьте ваши сумки в камере хранения.

Шлак пошел к шкафчикам, но ячейки были маловаты, и он никак не мог впихнуть в них баулы. Подошел охранник, хотел помочь утрамбовать сумки, но у него тоже не получилось.

— Тогда оставьте в углу, я пригляжу.

Шлак не согласился, повесил сумки через плечо и собрался уходить. Охранник насторожился, похлопал по одной и нащупал недоделанную бомбу.

— Что у вас там?

— Да ничего особенного, бомба, только и всего, — качая головой и улыбаясь, ответил Шлак.

Молодой охранник даже не успел испугаться, как Шлак уже повалил его на пол. Он вытащил два проводка из сумки, один обмотал вокруг большого пальца левой руки, другой — вокруг среднего пальца. Затем поднял охранника, крепко зажав его под мышкой правой руки в качестве заложника. В супермаркете тут же поднялся переполох, народ повалил на улицу. Шлак с удивлением смотрел на этот людской отток, и ему не верилось, что его причиной стал он сам. Когда народ схлынул, на полу остались разбросанные товары, в том числе и продукты. Шлак старался не опускать глаза вниз, так как при виде съестного у него начинало урчать в животе. Он решил, что пора действовать, иначе, если он еще пропустит несколько приемов пищи, у него и сил совсем не останется.

Поначалу неожиданное происшествие в супермаркете не привлекло внимания Лао Хуана. Тот парень с бритым до блеска черепом захватил заложника и торговался с окружившими его полицейскими. Одним из выдвинутых им условий было освобождение арестованного на днях Шкурки. Но полицейские не могли понять, о ком идет речь. В тот день Лао Хуан по-прежнему патрулировал улицы и переулки района Юйтянь. Когда он услышал о происшествии в районе Дунтай, у него возникло смутное предчувствие. Лао Хуан позвонил знакомому, и тот ему сказал, что преступник хочет обменять заложника на какого-то Шкурку. Услышав это имя, Лао Хуан тут же оживился.

— Что там такое? — спросил Сяо Цуй. Он заметил, как в глазах Лао Хуана блеснула искорка.

— Шкурка — это и есть Пи Вэньхай, припоминаешь такого?

— Ни слова больше, в машину!

Войдя в зал супермаркета, Лао Хуан наконец увидел его. Шлак тоже сразу заметил Лао Хуана: он почувствовал его энергетику, как только тот переступил порог магазина. Перед ним полукругом стояли «зеленые башмаки», он скользнул по ним взглядом и последним увидел только что вошедшего «старого башмака». Шлак гневным взглядом велел молодому полицейскому, заслонявшему Лао Хуана, подвинуться. Он хотел говорить только с Лао Хуаном.

— Я тебя узнал, ты ходишь к Сяо Юй на Бицзяшань бриться.

— Я тоже тебя узнал, — ответил Лао Хуан.

— Отпусти моего братана. Ты знаешь, о ком я говорю.

— Конечно, знаю, Пи Вэньхая я и замёл.

— Так это, мать твою, ты сделал! — со злобой прошипел Шлак.

Лао Хуан не ответил, продолжая смотреть на него отсутствующим взглядом. Ему надо было бы уставиться на Шлака, и тогда у них бы началось зрительное противостояние — Шлак был готов к такому развитию событий, надо было бы взглядом побороть этого «старого башмака», иначе самому скоро пришел бы конец, крышка. Но Лао Хуан казался каким-то несобранным, отвлеченным, и взгляд его был направлен вообще не пойми куда.

— Приятель, а сколько твоя бомба весит? — внезапно бросил Лао Хуан.

— Я ее на весах не взвешивал, — оторопел Шлак.

— Сколько взрывчатого вещества, сколько стали ушло на оболочку, неужели ты не в курсе? — рассмеялся Лао Хуан.

Шлак не сразу сообразил, что ответить:

— Вот взорвется, так и узнаешь!

Охранник опять затрясся. Шлак подумал, что если этот щенок так и будет дрожать, то он и сам скоро к нему присоединится, а этого допускать нельзя.

— Не трепыхайся, мать твою, понял? — прикрикнул он.

Охранник ничего не мог поделать. Ситуация дошла до той точки, когда ему уже не хотелось перечить этому лысому мужику, но тело отказывалось подчиняться и тряслось не переставая.

Лао Хуан огляделся. Ни к чему было такому количеству полицейских находиться в зале. Он кивнул нескольким молодым полицейским, чтобы они подежурили снаружи, те поняли его без слов и вышли. Лао Хуан нащупал в кармане пачку сигарет, закурил сам и стал кидать сигареты другим полицейским, чтобы подымить вместе. У пары полицейских свело руки, и они не поймали сигареты.

Охранник перестал дрожать. Он трясся так долго, что от напряжения уже больше не мог шелохнуться. Но Шлак все прикрикивал:

— Не трепыхайся, ублюдок!

И только потом он сообразил, что это у него начало мелко подрагивать под коленками. Он поднял голову и увидел насмешку на лице «старого башмака»: он откровенно глумился над ним, зажав в желтых зубах сигарету. Шлаку это не понравилось, и он строго скомандовал:

— Шаг назад! Не думай, что я не заметил, как ты приблизился.

— Тебя бес морочит, я на этом месте и стоял.

Шлак был немного сбит с толку: может, ему привиделось? «Этот „старый башмак“ что, и впрямь стоял так близко?» — проговорил он про себя. И тут же отчетливо увидел, как Лао Хуан сделал еще один шаг вперед. Шлак моргнул. «Да нет же, мне не показалось, этот „старый башмак“…»

Лао Хуан заметил, как у лысого помутнело в глазах. Он бессознательно поднял левую руку, и Лао Хуан заметил, что красный проводок был обмотан вокруг большого пальца левой руки, а зеленый — вокруг среднего пальца. Было видно, что он подготовился не тщательно, провода смотаны неаккуратно, и к тому же концы проводов были зачищены плохо и проволоки было почти не видно из изоляции. Это придало Лао Хуану уверенности, он вдруг резко бросился вперед, видя перед собой только левую руку лысого. Лао Хуан с силой сжал его кисть и услышал хруст. Рука у Шлака была плотная, сильная, сдавить ее было непросто.

Просчет Шлака заключался в том, что он недооценил скорость «старого башмака» и его хватку. Своими прокуренными зубами Лао Хуан ввел его в заблуждение. Шлаку казалось, что кроме головы остальные органы Лао Хуана уже стали покрываться ржавчиной. Он думал, что Лао Хуан раскроет свой похожий на черную пещеру рот и начнет читать ему нотации о том, как надо себя вести, и о том, что если он признает свою вину, наказание будет не таким суровым. И вдруг этот, не поймешь, старый или не старый, дедок наносит опережающий удар, да еще с какой скоростью! Шлак почувствовал, что «башмак» крепко держит его за руки. Размышлять уже было некогда, он изо всех сил пытался соединить концы проводков, собираясь одним хлопком оборвать жизнь себе и этому чертову «башмаку», превратившись в пыль.

Силы у «башмака» было много, сухие руки словно отлиты из чугуна. В ту секунду Лао Хуана от страха прошиб холодный пот. Он ясно почувствовал, что хватка у лысого мощнее. Хорошо еще, что часть энергии Шлак затрачивал на то, чтобы удерживать охранника, да и вид у него был обессиленный.

Остальные полицейские все еще стояли с наполовину сгоревшими сигаретами в руках. Никто из них не ожидал, что этот специалист по отпечаткам следов Лао Хуан из Ю’аньского отделения полиции окажется пободрее, чем молодые, и он их обставит прямо у них на глазах. Все произошло слишком быстро, совсем не как учат на занятиях по угрозыску! Полицейские побросали окурки и направили пистолеты на блестящую лысину Шлака.

Шлака привезли в городское управление и отвели в комнату для допросов. Он был настолько изможден, что не скоро смог открыть глаза и сфокусироваться взглядом на стене. Стена комнаты для допросов оригинальностью не отличалась, как и везде, на ней были написаны иероглифы: «Проявляем великодушие по отношению к тем, кто осознал свою вину, и строго наказываем тех, кто не признает своей вины». Лао Хуан уж было приготовился приступить, но Шлак его опередил:

— Меня казнят?

Лао Хуан не хотел его обманывать.

— Сам знаешь. На тебе человеческая жизнь.

Шлак понял, что «старый башмак» человек прямой. Только у прямых людей бывает такой жестокий взгляд.

Шлак признался в убийстве Юй Синьляна за время, необходимое на выкуривание сигареты. Это удивило Лао Хуана. Сознаться в убийстве! Он был готов потратить на лысого несколько суток, чтобы тщательно все проанализировать и выудить подробности.

— Зачем вы его убили?

— Да мы не хотели убивать. Поначалу я и таксистов грабить не собирался. Эти водилы только с виду богачи, а по сути тоже голь перекатная. Но банк шарахнуть у меня возможности не было, с таксистами проще.

Шлак затянулся сигаретой и приостановился. Он посмотрел на «старого башмака», и ему вдруг припомнилось, как они впервые встретились в парикмахерской у Сяо Юй и как он сразу почувствовал угрозу. Редко кто мог внушить Шлаку такое чувство.

— Вечером того дня, — продолжал Шлак, — мы решили поехать в Дадин. Никто из таксёров не останавливался. И правильно делали. Если бы я сидел за баранкой и увидел двоих мужчин, которым среди ночи надо ехать в такую даль, я бы тоже не затормозил… Все от нищеты, скажу по правде… Я уж чуть было не пошел собирать макулатуру да пустые бутылки, но самолюбие не позволило. И в этой бедности я сошелся с одной женщиной, а ей нужны были деньги… Ты ее тоже знаешь.

Лао Хуан промолчал, ему было непонятно, зачем отвечать так подробно. Он видал убийц и раньше, логика у них часто была нарушена, они говорили, перескакивая с одного на другое.

— Мы и не думали, что наткнемся на того черта, — продолжал Шлак. — Водители все настороже, в тот вечер у нас со Шкуркой и особых надежд-то не было, стояли на перекрестке, курили. Думали, докурим, спать пойдем. Тут один на «Линъяне» с номером тридцать сорок два подкатывает, спрашивает, не в Дадин ли мы едем, говорит, за пятьдесят юаней он нас без счетчика подбросит. Я смотрю, у него в кабине решетки нет[13], видно, новичок, дома, наверное, деньги нужны, вот он и ухватился за халтурку. Ну, раз он сам подъехал, мы к нему и сели. У меня и в мыслях не было, что они с Сяо Юй брат и сестра, не похожи совсем. Раз родня, могли бы побольше сходства иметь. Это ведь не шутки, в конце концов.

Шлак попросил еще одну сигарету и закурил.

— На полдороги я ему говорю: «Гони бабло, тогда ничего с тобой не сделаю». А этот подумал, что я шутки шучу, мать его, говорит, не взял с собой. Он все считал, что мы с ним бодягу травим, а я таких, с придурью, переношу. Ну, я ему и врезал кулаком слева. Нос сломал, кровь брызнула, он только тогда уяснил, что я не шучу. Он дал по тормозам, хотел меня ударить. Хоть он и крупный, да видно, что по- настоящему драться-то не умеет. Термосом меня пытался огреть, но я увернулся и башкой стекло машины разбил. Я ему отвесил пару ударов, и он понял, что ему меня не одолеть. В коробочке, куда он деньги складывал, я нашел около трехсот юаней. Велел ехать дальше до Дадина. А он по пути все просил, чтобы мы ему немного денег оставили. Я еще терзался: если бы у него тысяча была, я б ему, может, сотку и оставил. Но у него всего-то было чуть больше двухсот юаней, мне и так невыгодно…

— Так зачем было его убивать, вы же деньги уже получили?

— Так я и не хотел убивать его, бороду себе приклеил специально, чтобы этого делать не пришлось. Мы уже довольно много проехали, и тут я заметил, что кепки нет, наверное, в окно вылетела. А у меня на голове несколько шрамов да на лбу красная круглая родинка. Меня и назвали-то Цзоу Гуаньинь, что значит «правительственная печать», — когда я на свет появился, батя мой решил, что я чиновником стану. Но он не задумывался, что сам-то он обычный крестьянин, навоз по полям раскидывает, с чего мне чиновником становиться? На некоторых участках дороги фонари яркие, светло, как днем, таксист наверняка увидел мои отметины. Если бы у меня волосы были — еще куда ни шло, но я как нарочно только голову побрил, да еще и кепку потерял. У меня тогда мысли спутались, решил, что лучше свидетелей не оставлять. Сказал ему притормозить. Ножом по горлу полоснул, он тут же и умер. Шкурка тут ни при чем, это я его убил.

— А потом?

— У таксиста кепка была похожая, я ее взял — один в один как у меня. Я обрадовался, надел ее. Сяо Юй, когда меня побрила, потом мне ту кепку купила. Если бы я ее потерял, она б ругаться стала.

Так вот оно как. Лао Хуан мысленно строил предположения: наверное, купила кепку Шлаку, ей она понравилась, и она купила вторую своему брату. Купить любовнику и брату одинаковые кепки — может, это была тайная задумка Сяо Юй? Вдруг он очень четко вспомнил лицо Сяо Юй, ее полный надежды взгляд.

— И где та кепка? — спросил Лао Хуан.

— На веревке сушится, еще не снял.

— А зачем постирал?

— Ее ведь покойник носил, как вспомню, так не по себе делается. Когда одежду стирал, заодно и кепку постирал.

После допроса Лао Хуан вышел. Шлак окликнул его. Этот грубый парень вдруг нежно спросил:

— Брат, а до Нового года еще сколько осталось?

Лао Хуан посчитал на пальцах и ответил:

— Больше двух месяцев. Думаешь, как Новый год отмечать? Не беспокойся, судебный процесс долго длится, этот год в тюрьме встретишь.

Шлак стал серьезным:

— Брат, можешь мне помочь?

Лао Хуан помедлил и произнес:

— Ты сначала скажи, в чем дело.

— Я обещал Сяо Юй, что вместе с ней встречу Новый год. Но я понимаю, что у меня не получится. Но я, мать его, обещал. Можешь в тот день купить что-нибудь, что там женщины любят, и вместо меня навестить ее? Прямо к ней в парикмахерскую. Она немного наивная, если меня не увидит в тот день, может и с ума сойти.

Лао Хуан посмотрел на Шлака и долго не знал, что сказать. Потом ответил:

— Там разберемся.

Сотрудники отдела технической экспертизы потом говорили, что внутренности бомбы изготовлены очень точно, профессионально, но провод детонатора не закреплен, так что она была незаряженная, только детей смешить, и даже если бы Лао Хуан не сжал руки Шлаку, бомба бы не взорвалась. Но начальство возражало, говоря, что ведь никому не было известно, что бомба неактивная. Лао Хуану было немного обидно: раз уж совершил героический поступок, хотелось бы, чтобы ситуация действительно представляла реальную опасность.

В деле Юй Синьляна была поставлена точка, и Лао Хуан мог немного отдохнуть. Но в Бицзяшань он не появлялся. Если надо было подстричься или побриться, он ходил в другую парикмахерскую, где тоже неплохо работали. Он боялся встретиться с Сяо Юй.

В конце декабря поступил донос от одного старичка на человека, изготовлявшего поддельные документы. На вопрос, что это за документы, старичок сказал, что довольно странные и у него есть образец, и достал из пакетика красную корочку. Лао Хуан взял посмотреть. На обложке было несколько иероглифов, тисненных золотом. Верхняя строчка была написана по дуге маленькими узкими иероглифами: «Комиссия по вопросам помилования. Государственный Совет КНР». Под ними большими иероглифами в столбик было написано: «Удостоверение о помиловании».

Что за брехня? Лао Хуан был озадачен. Это даже поддельным документом назвать нельзя, таких просто не бывает. Он открыл, внутри было огромное количество ошибок. Старичок сказал, что купил вчера за тысячу восемьсот восемьдесят юаней. Продавец сказал, что это удостоверение типа «Б», по нему якобы облегчают наказание за крупные преступления и освобождают от мелких. Есть еще удостоверение типа «А» — за две тысячи восемьсот восемьдесят юаней, оно освобождает даже от смертной казни. Старик утром купил это удостоверение и сразу же отправился в городскую тюрьму в надежде вызволить сына, которому надо было сидеть еще два года. А с этим удостоверением «Б» получалось, что он выкупает сына всего за три юаня в день, очень даже выгодно. Но в тюрьме ему сказали, что удостоверение недействительно, да еще и посадили старичка в машину и отвезли в отделение полиции района Ю’ань, чтобы возбудить против него дело. Полиция немедленно начала действовать. У старичка память была некрепкая, кружили около часа, прежде чем нашли нужное место. Лао Хуан и еще двое полицейских, переодетых в штатское, зашли в подъезд и постучали в дверь. Изнутри мужчина с южным акцентом спросил:

— Кто?

— Мы по знакомству, есть дело, — ответил Лао Хуан.

Мужчина распахнул дверь и с широкой улыбкой сказал:

— Прошу, проходите!

Лао Хуана так и подмывало сказать ему, что раз уж он действует от имени такого органа, как Государственный совет КНР, то следует держать лицо и вести себя более официально.

Сотрудники полиции решили посмотреть на этот спектакль и зашли. Хотели сначала послушать разглагольствования этого мошенника, а уж потом задержать.

Неожиданно Лао Хуан увидел свою знакомую, немую Сяо Юй, сидевшую на табуретке рядом с кроватью и размахивавшую руками перед какой-то женщиной. Сяо Юй заметила Лао Хуана, занервничала и что-то прожестикулировала. Все в комнате поняли, что Сяо Юй сказала, что это из полиции. Троим в штатском оставалось только подавить желание посмотреть спектакль и начать немедленно действовать, надев наручники на троих мошенников — двух мужчин и женщину.

Всех находившихся в комнате привезли в отделение. Но вскоре Лао Хуан вывел Сяо Юй и отпустил. Из штанов Сяо Юй торчала пачка денег. Карман был неглубоким, и Лао Хуан не удержался и велел ей спрятать банкноты получше. До Нового года оставался месяц, карманники на улицах активизировались. Сяо Юй запихнула деньги по глубже и, с ненавистью посмотрев на Лао Хуана, ушла.

Лао Хуан застыл на месте. Было холодно, но он не торопился заходить обратно. Он подумал, что Сяо Юй все-таки умная, многое понимает. Вот сейчас, например, когда мошенница обрабатывала ее, Сяо Юй не верила ей — на лице ее не было радости. Но, судя по всему, она была готова выбросить несколько тысяч юаней, чтобы купить это никчемное удостоверение «А». О чем она думала? В этот момент Лао Хуан вспомнил слова Шлака. Новый год не за горами, и Лао Хуану стало не по себе.

Спустя несколько дней майора Лю перевели в другое отделение полиции в главном городе провинции. Перед отъездом он пригласил коллег в ресторан. Лао Хуану идти не хотелось, но отказаться было неудобно. Майора Лю как будто подменили: он с такой искренностью приглашал на ужин по случаю своего перевода, что людям было трудно придумать повод для отказа. В тот вечер, как и следовало ожидать, выпили немало. Лао Хуан впервые видел, чтобы майор Лю набрался, как уличная шпана. Он с серьезным лицом подходил чокаться к каждому со словами: «Извиняй, брат, если что не так!» От выпитого алкоголя люди открываются с других сторон. Майор Лю уже и так попросил у всех прощения, но этого ему было мало. Он встал в центре зала и объявил:

— Сегодняшнего ужина мало. Завтра как раз выходной, я организую транспорт, поедем куда-нибудь, оторвемся по полной!

Куда ехать, майор Лю еще не придумал. Сохранив остатки здравого смысла, он понимал, что звать коллег на эротический массаж не стоит. Повисла пауза. Вдруг кто-то сказал:

— А поехали в Парчовую пещеру?! Слышал, что, по оценке двадцати с лишним экспертов по пещерам, это лучшая пещера в Китае.

Майор Лю глазами поискал, кто это сказал, но не нашел.

— Специалисты по пещерам? Они что, еще профессиональнее меня? А далеко эта пещера?

— Часа четыре, — ответил этот кто-то.

— Отлично, поедем туда! Завтра я приглашаю всех в Пещеру богов!

— Майор Лю, в Парчовую пещеру, — поправил голос.

— Да не все ли равно, — отмахнулся майор, — пещера и пещера.

Поначалу никто не принял его слова всерьез, посчитали, что это он спьяну. Но на следующее утро майор велел всех обзвонить и сказать, чтобы прибыли по тревоге.

У входа в полицейский участок стоял роскошный автобус. Лао Хуан и Сяо Цуй сели рядом. Настроение у обоих было подавленным. Они переглянулись несколько раз, и разговор неизбежно зашел о Юй Синьляне. В прошлый раз, когда они собрались поехать в Парчовую пещеру, Юй Синьлян позвал с собой еще приятелей и все испортил. Казалось, это произошло совсем недавно. Путешествие не задалось. Сконфуженное лицо Юй Синьляна отчетливо стояло перед глазами. В этот раз они поехали по недавно открывшемуся шоссе, и дорога заняла чуть ли не вполовину меньше времени: всего через три с половиной часа автобус был у Парчовой пещеры. Во время осмотра у Лао Хуана и Сяо Цуя совсем пропало настроение. Гидом была та же девушка, что и в прошлый раз. Майор, напротив, был в приподнятом настроении и потом потащил всех в какой-то уезд еще дальше попробовать тамошнее блюдо — суп со свиным сердцем и легкими. Можно было вернуться раньше, но поедание супа затянулось на несколько часов, и в город приехали к ночи. Все проголодались и хотели отыскать ресторанчик, чтобы съесть по плошке лапши. Наконец нашли какое-то еще открытое заведение. Майор Лю и Лао Хуан сидели друг напротив друга, у каждого было по большой миске лапши с тушеной говядиной в соевом соусе. Вечером приходит аппетит. Майор Лю попробовал лапшу, вдруг сказал, что ему надо отлучиться в туалет, и вышел. Уличные фонари не горели, серебристо-серая поверхность автобуса немного отсвечивала. Искать туалет времени не было, и он зашел за автобус справить нужду.

Поднялся сильный ветер, завывавший, как дикий зверь. Лао Хуан услышал какой-то стон снаружи, но не придал ему значения. В вое ветра всякое может послышаться. Лао Хуан уже и бульон допил, а майор Лю все не возвращался. Он поднял голову — все заканчивали есть. Зимним вечером ничто так не согревает и не насыщает, как миска говяжьего бульона.

— А где майор Лю? — спросил Лао Хуан.

Только тогда все заметили, что кого-то не хватает. Лао Хуан собственными ушами слышал, что майор пошел в туалет. Так что он там, провалился, что ли?

Лао Хуан вышел из ресторана и громко кликнул майора. Он звал несколько раз, но ответа не было. У Лао Хуана застучало в висках, он почувствовал, что что-то произошло. Он обошел автобус и увидел, что майор Лю лежит на земле будто пьяный, но из груди у него торчит рукоятка ножа. Лао Хуан испугался. Он быстро сообразил, что надо оградить место преступления, и не стал сразу звать остальных. Он осторожно подошел ближе, проверил дыхание майора и определил, что он уже мертв.

Естественно, расследовать происшествие поручили Лао Хуану. Появилось дело, и времени стало совсем мало. Месяц перед Новым годом он трудился не покладая рук. Звонила дочь напомнить, что новогодняя ночь совсем близко. Единственная дочь Лао Хуана жила в другом городе. Может, она уже и замуж вышла? Лао Хуан не мог сказать точно. Дочь сказала, что в этом году опять не сможет приехать на Новый год, у нее работа. Лао Хуан почувствовал облегчение. За эти годы он понял, что за те несколько дней, на которые дочь приезжает к нему, их отношения лучше не становятся, а когда она уезжает, он только начинает больше о ней беспокоиться.

Утром тридцать первого Лао Хуан вспомнил о просьбе Шлака. Вообще-то он давно сделал себе пометку на перекидном календаре: вечером пойти к Сяо Юй в Бицзяшань. По дороге он не мог придумать, что бы такое купить, чтобы порадовать Сяо Юй, и приобрел целую кучу фейерверков — беззвучных, выстреливавших высоко и рассыпающихся красивыми искрами. В девять часов уже наступила непроглядная тьма. Он медленно поднимался в гору Бицзяшань. Некоторым детишкам не терпелось запустить салют, и временами отдельные всполохи фейерверков взлетали и тотчас же исчезали в ночном небе. Чем выше в гору, тем меньше домов, и тем безлюднее становилось вокруг. Какие-то из фонарей светили, какие-то нет, время от времени горевшие фонари потухали. Он шел как можно медленнее, оттягивая момент встречи с Сяо Юй. Ветер становился все сильнее. Лао Хуан поднял воротник куртки. И тут он стал сомневаться, хватит ли у него смелости войти в парикмахерскую к Сяо Юй и встретить Новый год вместе с ней. И как она на это отреагирует? Он даже почувствовал ненависть к Шлаку за то, что тот поручил ему такое дело. Подойдя ближе, он понял, что у Шлака с Сяо Юй была железная договоренность: Сяо Юй действительно была у себя, она украсила свою убогую лавочку целой гирляндой покачивавшихся на ветру фонариков. На вершине горы было темно, дул сильный ветер, и увидеть парикмахерскую, всю увешенную фонариками, стало неожиданностью.

До салона Сяо Юй было метров сто. Лао Хуан остановился и прислонился к столбу, растирая озябшие руки. Он пригляделся: было видно плохо, людей уж тем более не разглядеть. Он с трудом зажег сигарету: ветер был слишком сильным. Лао Хуан сам не знал, сколько еще простоит у этого столба и сможет ли в конце концов зайти в эту излучающую тепло и свет парикмахерскую. Отвлекшись, он вспомнил дело, которое сейчас вел. Ему казалось, что его будет просто распутать. Место преступления хорошо сохранилось, были найдены четкие отпечатки ботинок. Но убийство ускользало от его понимания, прошел уже месяц, а никаких подвижек не было. Майор Лю при жизни завел огромное количество связей, и после его смерти подозреваемых было очень много: схватишься за одну ниточку, а вытягивается целый клубок других, и вычислить убийцу никак не получалось.

Этим зимним вечером Лао Хуан вдруг почувствовал себя постаревшим и уставшим. Он курил, стоя на ветру, сигарета сгорела очень быстро. Лао Хуан стал терять веру в раскрытие этого дела. Он, опытный полицейский, редко падал духом. Он посмотрел на освещенную фонариками парикмахерскую, а потом перевел взгляд выше и уставился в небо. По темному небосводу беззвучно полз белый огонек. Эта картина сделала понятие «время» в голове Лао Хуана конкретным, осязаемым. В голове опять всплыло дело майора. Лао Хуан понимал, что существует много преступлений, которые так и не были раскрыты. И что фраза «небесные сети необъятны, но ничто из них не сможет ускользнуть»[14] — не более чем отражение людских ожиданий. Конечно, «ничто не сможет ускользнуть» похоже на простое будущее время в английском языке — «сейчас не ускользнет и в будущем вряд ли ускользнет». Но Лао Хуан в профессии уже давно, он знал, что полагаться на волю времени опрометчиво: точка не поставлена, значит, остается многоточие. Потому как у времени нет границ и никогда не будет.

2006 год

Фань Ипин

Необычный допрос (Пер. Е. И. Митькиной)

Вань Игуан, как обычно, досмотрел провинциальные новости и выключил телевизор. Он прошел в кабинет и с трудом опустился на скамейку из палисандрового дерева. Это была самая простая скамья, на которую обычно клали ноги, а сейчас на нее опустилась толстая задница. Перед Вань Игуаном стоял стол со столешницей шириной один метр, длиной — два и толщиной восемь цуней[15], а еще дальше от него располагался огромный стул. И столешница, и стул были выполнены из вьетнамского желтого палисандра. Поэтому можно сказать, что по сравнению с ними скамейка из обычного палисандра выглядела чем-то второсортным. Сейчас он сознательно сел на нее, потому что сегодня он по-прежнему был допрашиваемым.

Вскоре вошел допрашивающий и уселся на стул из желтого палисандра. Эта женщина с нанесенной на лицо маской из морских водорослей походила на призрак и испугала Вань Игуана, хотя он и понимал, что это его жена.

— Может, ты сначала смоешь маску, а потом уже зайдешь? — спросил он ее. — Ужас какой.

— Я ее недавно нанесла, она еще не полностью впиталась. Да и ты слишком разволновался. Посмотрим, испугаешься ли ты, если я в таком виде буду тебя допрашивать, все ли расскажешь? Вчера, когда у меня было обычное лицо, ты ничего не сказал.

Вань Игуан в душе согласился с тем, что в ее словах есть логика и даже мудрость. Допрос, действительно, должен вестись по нарастающей и становиться жестче, нельзя обращать все в шутку, как будто это просто детская забава.

Допрос начался вчера. Его жена изображала или, можно сказать, взяла на себя функцию члена провинциальной комиссии по проверке дисциплины, допрашивала Вань Игуана и изучала его дело. Он даже представил, что уже стал объектом так называемого «двойного указания»[16], и теперь в кабинете — назначенном месте — его проверяют, ответит ли он на вопросы в назначенное время.

Очевидно, ни он сам, ни его жена не вжились в роль. Жена вела себя слишком вольно и беспечно — лузгала семечки и ела суп из ласточкиных гнезд, при этом внезапно спрашивала: «Сколько ты за эти годы с него взял денег?» или вдруг говорила: «А у сына в Америке сейчас восемь утра». Из-за такого ее несерьезного поведения Вань Игуан тоже не мог по-настоящему разволноваться. Он никак не мог погрузиться в ситуацию предполагаемого разбирательства в духе «двойных указаний», у него не получалось представить себя подследственным. Как бы то ни было, жена все равно выглядела ужасно вульгарной, но при этом богатой и роскошной женщиной. И то, что она, с ее пошлым вкусом, изображала чиновника из комиссии по проверке дисциплины и допрашивала хитрого и дальновидного мужчину, на самом деле выглядело смехотворно. В такой ситуации только идиот признается в получении взятки и ответит на другие вопросы, связанные с коррупцией.

Но жена была единственной, кто подходил на роль следователя из комиссии по проверке дисциплины. Ему нужно было, чтобы она допросила его, допросила со всей строгостью, как настоящий член комиссии или как прокурор, посостязалась с ним в мужестве и мудрости, помогла проверить психологическую закалку, способность приспосабливаться к новым условиям и стойкость. И если вдруг его действительно вызовут для «двойных указаний» или прямо в прокуратуру, он был бы уже подготовленным «стреляным воробьем», роботом-трансформером.

Накануне вечером после неудачного допроса супруги легли спать, и Вань Игуан обеспокоенно спросил супругу, ожидавшую от него «уплаты налогов»[17]:

— Товарищ Ли Мэйфэнь, могу я выдвинуть требование?

— Какое требование?

— Когда будешь меня допрашивать, сделай так, чтоб я разволновался, чтобы мне стало страшно. Когда ты меня только что допрашивала, я ничего такого не испытывал.

Жена недоуменно спросила:

— Зачем тебе волноваться и бояться?

— Если я разволнуюсь, испугаюсь, то могу проболтаться, выдать себя с головой и честно все рассказать.

Жена все еще недоумевала:

— Разве не лучше не рассказывать честно? Нам ведь как раз нужно, чтобы ты не говорил честно.

— Если я здесь разволнуюсь, испугаюсь и все честно расскажу, то ничего страшного. Потому что это лишь предварительный допрос, учения, как учения по противовоздушной обороне, противопожарные учения и учения на случай землетрясения. И если когда-нибудь меня вызовут для «двойных указаний» или в прокуратуру, я смогу не волноваться и не бояться, и тогда не надо будет рассказывать все по-честному. Это называется «предупрежден — значит вооружен», так можно предотвратить беду. Ты понимаешь?

Жена осмыслила услышанное и произнесла:

— Понимаю.

Глядя на мужа, равнодушного к ее ожиданиям, она была вынуждена действиями напомнить ему о своих желаниях. Однако он по-прежнему оставался безучастным, и тогда она сказала:

— Сейчас ведь ты должен удовлетворить мой запрос?

Вань Игуан посмотрел на свою жену, постаревшую, похожую на пожелтевшую жемчужину, но свирепую, как волк или тигр. Его сердце застучало от страха, тело затряслось в ознобе, выступил холодный пот:

— Хорошо бы завтра, когда ты будешь меня допрашивать, я так же разволновался и испугался.

Сегодня жена действительно выглядела устрашающе. Вань Игуан взглянул на нее и больше не осмеливался поднять глаза. Он низко опустил голову, словно собирался признать вину.

— Готов? — спросила жена.

— Угу.

— Тогда я начинаю допрос. — Она прочистила горло, а потом, глядя на толстощекого мужа, внезапно хлопнула рукой по столу и вскочила: — Вань Игуан! У тебя наверняка еще есть деньги, о которых я не знаю, где ты их спрятал?

Вань Игуан поднял голову и топнул ногой:

— Да кто ж так спрашивает? Никто так не спрашивает!

— А я хочу и спрашиваю! Я подозреваю, что ты прячешь от меня деньги!

Вань Игуану пришлось взглянуть на жену:

— Товарищ Ли Мэйфэнь, ты должна запомнить, что сейчас ты — член комиссии по проверке дисциплины или даже прокурор. Задавай вопросы как профессионал, хорошо?

Выслушав замечание мужа, жена изменила свое поведение и образ мыслей, все обдумала и произнесла:

— Вань Игуан, сначала я разъясню вам политику нашей партии: великодушие по отношению к тем, кто признал свою вину, и суровое наказание тех, кто вину не признает. И теперь я задам вопрос, а вы должны честно и откровенно ответить.

— Хорошо, спрашивайте.

— Как нам стало известно, с того момента, как вы получили должность начальника управления по контролю за безопасностью на производстве в городе Наньхэ, за неполные четыре года вы, не зная меры, брали взятки от владельцев рудника, компании по постройке железнодорожных мостов, фирмы по производству фейерверков и хлопушек. Если не учитывать взятки вещами, а только наличными, то, по грубым подсчетам, сумма составит примерно тридцать пять миллионов юаней. Правильно?

— Неправда! Я бескорыстно и неподкупно служу обществу, я абсолютно чист и никогда не нарушал закон за взятку и не занимался коррупцией.

— Вань Игуан, у меня есть доказательства моих слов. Мне прекрасно известен источник этих тридцати пяти миллионов. Бизнесменов, которые передавали вам деньги, много, я лишь выбрала наиболее крупных. Сян Бэйфан из корпорации «Рудник Лунчан» несколько раз давал вам взятки. Миллионов восемь же было? Тан Лэй из компании «Бэньтэн», занимающейся постройкой железнодорожных мостов, вы еще называете друг друга братьями, дал как минимум шесть миллионов, так? Только ваша жена получила от него три миллиона. Вэй Дуннин из плавильного завода Наньси — пять миллионов, они тоже пошли вашей жене напрямую. Это уже девятнадцать миллионов. А еще добавить к этому взятки от бизнесменов разных уровней на Новый год и другие праздники — больше десяти миллионов. Вот в целом и выходит как минимум тридцать пять миллионов. Из них двадцать уже переведены за границу, а конкретнее — в США. А еще пятнадцать хранятся в газовом баллоне под деревянным полом в спальне в герметично закрытом пакете. Все верно?

Вань Игуан слушал, дрожа всем телом, и к концу речи сжался в комок, словно его раздели догола. Информация была четкая и конкретная, точно и совершенно достоверно назывались по порядку дававшие ему взятки люди и суммы, некоторые сведения он и сам помнил не так подробно.

— Вань Игуан, не отпирайся! Это бесполезно. Чистосердечное признание — вот твой единственный выход!

Вань Игуан плюхнулся на колени и начал биться головой об пол:

— Я буду честен! Я признаю! Я, Вань Игуан, виноват перед партией, партия меня взрастила, доверила важный пост, а я не оправдал ожиданий. Я сейчас же верну эти тридцать пять миллионов, прошу проявить ко мне снисходительность, указать мне путь к спасению!

Сначала его коленопреклоненная просьба вызвала у супруги смех, но потом она начала его бранить:

— Вань Игуан, ну ты и тряпка! Сразу сдал оружие и капитулировал. Если ты признаешься, то за эти тридцать пять миллионов лишишься головы, ты хоть это понимаешь?

Вань Игуан поднял голову и посмотрел на черное из-за нанесенной маски лицо бранившей его жены:

— Я и правда принял тебя за члена комиссии по проверке дисциплины или за прокурора!

— Тогда тем более нельзя признаваться, идиот!

— Но ты же точно перечислила всех взяткодателей и суммы!

— Это потому что я — твоя жена! И я знаю, что ты столько получил. И сейчас я тебя допрашиваю, естественно, я все верно говорю.

— Но что если комиссия или прокуратура тоже все тщательно расследует и узнает, сколько я получил?

— Все равно можно отпираться!

— Как?

— Говорить, что ни от кого денег не брал!

— А если кто-то меня выдаст и даст показания против меня?

— Ну и что? А ты говори, что они возводят на тебя поклеп.

— Но ведь я и правда брал у них деньги!

— Я тогда задам тебе вопрос, — сказала жена. — Когда тебе давали деньги, их переводили на счет? Ведь нет? Тебе напрямую давали наличные, и свидетелей при этом не было же? И никто ведь не снимал скрытой камерой? Ничего этого не было, так чего ты боишься? Зачем паникуешь?

— А ведь и правда. — Вань Игуан успокоился и снова уселся на скамейку. — Все-таки моя супруга более спокойна и невозмутима.

— Ага, невозмутима, как же! Ты только что признался, перепугал и разозлил меня. Если ты потеряешь голову, то и мне тогда конец. Бедный наш сын!

— Двадцать миллионов в США, сыну хватит, — ответил Вань Игуан.

Тут супруга вскрикнула, словно наткнулась на какую-то сложную проблему. Она смотрела на мужа, как на мудреца или Чжугэ Ляна[18].

— Лао Вань[19], даже если никто не даст показаний, а ты сам не признаешься, то если они вдруг узнают про эти тридцать пять миллионов, сразу поймут, что они превышают наши легальные доходы, и обвинят нас во владении имуществом неизвестного происхождения. Что же делать?

Вань Игуан ломал голову, ломал, но так и не придумал, как выпутаться. Жена предложила:

— Я скажу, что это — прибыль от игры на бирже, хорошо?

— Игра на бирже? — Вань Игуан холодно рассмеялся. — Сейчас по всему миру лидируют «медведи»[20], девяносто девять процентов держателей акций теряют деньги, и только ты получаешь прибыль? К тому же официальным лицам запрещено играть на бирже, и их родственникам тоже. Так что говорить, что играешь на бирже, — нельзя.

— Что же делать?

Вань Игуан покачал головой:

— Можно только сказать, что заняли у моих братьев. Это выход на случай, когда нет выхода.

— Но откуда у твоих братьев деньги, чтобы одолжить тебе? Чем они занимаются? Один — рыбак на Хуншуйхэ[21], другой разводит овец. Раньше они к тебе приходили занимать на рыбоводство и овцеводство, а ты им не давал.

— Не я не давал, а ты не разрешала давать.

— В общем, ты обидел своих братьев, разве у тебя есть еще братья?

Вань Игуан глубоко задумался, а потом произнес:

— Настоящих друзей у меня один-два — например, Сян Бэйфан и Тан Лэй.

— А мне кажется, что самые ненадежные, — это именно Сян Бэйфан и Тан Лэй. При малейшем «дуновении ветра и колыхании травы» они точно первыми тебя сдадут.

— С чего ты взяла?

— Да потому что они умные и верткие, как обезьяны, и двуличные, как улыбающийся тигр!

Видя, что супруга говорит прямо, Вань Игуан сказал:

— И что же делать? Я же больше всего денег взял именно у них — у Сян Бэйфана и Тан Лэя.

Жена заскрежетала зубами:

— Отдай им обратно.

Вань Игуан остолбенел от изумления:

— Ты с ума сошла?

— Нет.

— А тебе не жалко?

— Даже если жалко, придется смириться. Сохранить свободу — это второстепенно, на первом месте — сохранить жизнь!


Ближе к вечеру Вань Игуан увидел у пагоды Дуншань знакомый внедорожник «БМВ», который остановился перед ним словно преданный пес. Вань показал ему, чтобы тот встал рядом с его машиной.

Посмеиваясь, Сян Бэйфан вылез из машины, он, семеня, шел ему навстречу и с теплотой в голосе кричал:

— Приветствую, брат Вань!

Однако Вань Игуан чрезвычайно холодно сказал ему:

— Открой багажник! — И, увидев, что друг медлит, повторил: — Открой!

Затем Вань Игуан открыл багажник своего автомобиля, достал оттуда раздутый, с выступающими углами мешок, и переложил в машину Сян Бэйфана.

Тот, словно подозревая в этом какую-то махинацию, проворно остановил Вань Игуана:

— Брат, ты что это делаешь?

— Возвращаю все деньги, которые ты мне дарил.

— Брат, это что, шутка?

— Я не шучу.

Сян Бэйфан потряс пластиковым пакетом с четырьмя ручками:

— А это тогда что такое?

— Возвращаю тебе, вот что такое.

Тут Сян Бэйфана осенило:

— Брат, это же ты меня испытываешь, правда?

— Можешь так думать, но я это не имел в виду.

— Брат, но так делать нехорошо. — Сян Бэйфан притворился, будто сердится. — Неловко тебе об этом говорить, но я никаких денег тебе не давал.

— Что?

— Денег я тебе не дарил. Никогда!

Вань Игуан тоже потряс пакетом:

— А это тогда что?

— Я дарил только вяленое мясо и цзунцзы[22].

— Хорошо, тогда я сейчас возвращаю тебе вяленое мясо и цзунцзы.

— А я и мясо, и цзунцзы тебе не дарил! — Сян Бэйфан отпустил руку Вань Игуана и поскорее захлопнул багажник. — Брат, у вас еще ко мне какое-то дело? Если нет, то я поехал.

Вань Игуан остолбенел. Машина Сян Бэйфана скрылась из виду в мгновение ока, а он все стоял у пагоды с мешком так и не отданных денег в руках, действительно похожим на мешок с вяленым мясом.

— Будда, ты сам все видел, можешь подтвердить! Деньги я вернул, это Сян Бэйфан от них отказался, — пробормотал Вань Игуан, обратившись лицом к пагоде.


Вань Игуан и Тан Лэй ловили рыбу на берегу озера Наньху. Они были крайне сосредоточены, вот только клев не шел, словно рыбы были гораздо умнее двух мужчин на берегу. Рядом с каждым из них стояло ведро, накрытое крышкой. Вань Игуан спокойно сказал:

— Тан Лэй, когда будешь уходить, не забудь взять мое ведро.

— Старший брат Вань, я не буду брать ваше ведро. И не только не заберу, я еще и новое вам подготовил, чтобы отблагодарить.

— Это не благодарность, а вред, ты это понимаешь?

— Брат Вань, клянусь, я никогда не сделаю ничего, что могло бы обидеть вас! Будьте спокойны, совершенно спокойны!

— Да я беспокоюсь не из-за тебя, а из-за прокуратуры и комиссии по проверке дисциплины. Если все выплывет наружу, то они от меня уже не отстанут.

— Про наши дела знает лишь Небо, земля, вы да я. Если вы никому не скажете, то и я, хоть убей, никому не скажу. Откуда же тогда комиссия и прокуратура узнает?

Вань Игуан пристально посмотрел на Тан Лэя:

— Ты правда не выдашь, если они будут бить тебя до смерти?

От взгляда Вань Игуана Тан Лэй покраснел, вздернул подбородок и произнес:

— Брат Вань, если вы мне не верите, то я готов прыгнуть в озеро, чтобы вам доказать! Вот сейчас и прыгну! — Он поднялся. — Верите или нет? Если нет, то я прыгаю!

Вань Игуан, увидев его решимость и непреклонность, удержал его:

— Хорошо, брат, садись. Давай ловить рыбу.

Тан Лэй сел, как герой, смывший с себя подозрение в предательстве. Теперь, сбросив это тяжкое бремя, он продолжил уже спокойно ловить рыбу. Однако клёва по-прежнему не было. Тогда Вань Игуан сказал:

— Давай так. Заключим сделку: если я первым поймаю рыбу, то ты заберешь мое ведро. А если рыба сначала ухватит твой крючок, то ты можешь ничего не брать, я принуждать не буду, хорошо?

— Но если я первый выловлю, то мое ведро все-таки станет вашим! — сказал Тан Лэй.

— Договорились!

Только он договорил, как удочка Тан Лэя дернулась. Тот поспешно ухватился за нее и начал сматывать леску. Вскоре показался красный карп, которого Тан Лэй потихоньку подтянул к себе. Он взял его обеими руками, словно зажженный факел, и, ликуя, поцеловал:

— Какой ты молодец!

Глядя на удалявшегося с пустыми руками победителя Тан Лэя, а потом на два наполненных деньгами ведра, Вань Игуан чувствовал тяжесть на сердце и неловкость. Ведь он хотел вернуть деньги, а теперь не только не вернул, но еще и получил новое ведро денег. Эта ситуация напоминала дом с протекавшей крышей, на который обрушился проливной дождь, зарядивший на всю ночь. Или человека, который собрался уговаривать других отказаться от наркотиков, а в итоге не только не преуспел в этом, но и сам на них подсел. В полном унынии он начал собирать удочку и тут обнаружил, что на крючке не было наживки! Это он сам забыл? Или наживка была, но ее аккуратно съели хитрые рыбы?

— Рыбы, вы меня слышите? Это не я не хочу быть честным чиновником, я очень хочу! Это вы мне не дали такого шанса, это Тан Лэй мне не дал такого шанса! Почему же так сложно быть честным чиновником?

На горестные вздохи Вань Игуана никто не ответил, поверхность озера оставалась чистой и безмятежной, как зеркало.


Деревянный пол в доме был взломан, а газовый баллон распилен на две части. На первый взгляд могло показаться, что квартиру ограбили или что в ней провели обыск борцы с коррупцией. К счастью, Вань Игуан и его жена знали, в чем дело, они спокойно и невозмутимо взирали на этот хаос.

Засучив рукава, Вань Игуан взялся за починку поврежденного пола и баллона. Задача была для него легкой, ведь когда-то он работал сварщиком, да и плотницкие работы были ему не внове. К тому же жена ему активно помогала. Довольно быстро они вернули деньги, которые не удалось отдать, на прежнее место и хорошенько замаскировали. А новые поступления они спрятали в надежном, как им обоим казалось, месте. В пакет они положили и разные по толщине «красные конвертики»[23] от подчиненных, подаренные на Новый год. Пересчитывать было лень, и они их даже не открыли, так спрятали. Когда дело было сделано, они улеглись на пол, муж смотрел в потолок, а жена — на мужа.

— Игуан, когда я выходила за тебя, ты был всего лишь начальником технического отдела электросварочного цеха на горно-металлургическом комбинате Наньхэ. Ты же не предполагал, что займешь должность начальника управления? — спросила жена, ее глаза были полны радости и восхищения.

— Это говорит о том, что ты приносишь процветание и успех! — равнодушно отозвался муж.

— Ну, это-то естественно! Поэтому в наших деньгах половина — моя.

— Жизнь непредсказуема, сложно представить, что будет дальше. Кто может гарантировать, что это богатство останется нашим?

— Главное, чтобы с нами все было в порядке, тогда и деньги будут нашими. Есть человек, есть и деньги.

— Неверно. Есть деньги, нет денег, а человека может и не быть. Если вот эти деньги найдут, то меня точно не будет!

— Я тоже знаю, что эти деньги таят в себе опасность. Разве не я сказала тебе вернуть часть? Но что сделать, если никак не вернуть? Скажи, когда ты возвращал деньги Сян Бэйфану и Тан Лэю, почему они отказались их брать?

— Потому что я все еще занимаю свою должность, и им еще придется обращаться ко мне с просьбами.

— Ну а если ты в какой-то день не будешь занимать эту должность?

— Зависит от того, при каких обстоятельствах я перестану ее занимать. Из-за того, что возраст подошел, или из-за того, что комиссия по проверке дисциплины и прокуратура сделают так, что я не буду занимать свою должность, несмотря на мою молодость — это две различных ситуации.

— Ну, тогда тебе надо придумать способ, как перестать занимать свою должность, только когда возраст подойдет. Давай продолжим допрос! — И она первой поднялась с пола.

— На сегодня хватит, я устал, — сказал муж и только тогда посмотрел на нее.

— Пусть ты и устал, все равно надо провести допрос! Сейчас ты устаешь, чтобы потом не уставать, ради второй половины жизни… Чтобы у нас была вторая половина жизни.

Без долгих разговоров жена потащила мужа за собой.


Глава группы надзора за дисциплиной государственного управления по контролю за безопасностью на производстве и заведующий канцелярией почтительно стояли перед Вань Игуаном, ожидая указаний.

Вань Игуан легонько подтолкнул лежавшие на столе несколько десятков красных конвертов разной толщины поближе к своим подчиненным. Эти конверты погрузили обоих сотрудников в оцепенение.

— Эти красные конверты — этого года, но есть несколько с прошлого года, часть — от мелких учреждений, их всучили мне, воспользовавшись моей неподготовленностью, — пояснил Вань Игуан. — От кого они, я не помню и не собираюсь выяснять. Кадры надо сохранять по возможности. А вот конверты я не могу оставить, вы их заберите, подсчитайте, запишите и отдайте в казну.

После этого глава группы надзора за дисциплиной и заведующий канцелярией при Вань Игуане пересчитали содержимое конвертов. Вань, словно опасаясь смотреть на конверты и деньги, махнул рукой, чтобы все отошли в сторонку, а сам продолжал читать газету. Развернутая газета была своего рода щитом, почти полностью закрывавшим державшего ее человека. На самом деле он не читал ее, а был поглощен своими мыслями, и периодически его взор уходил в сторону на лежавшие недалеко красные конверты, которые скоро перестанут ему принадлежать.


Вчера вечером ключевой темой допроса стали ежегодные денежные подношения подчиненных. Если их брать по одному, то суммы получались небольшие — от тысячи до десяти тысяч, но если сложить все вместе, то, как говорится, «из множества подпушек шубу сшить можно»: в нескольких сотнях конвертов наберется в сумме больше миллиона. Каждый конверт — это скрытая гроза. Ведь если подумать, среди подаривших конверты нескольких сотен людей наверняка найдутся восемь или десять, с которыми однажды случится беда. С кем именно — неизвестно, но тот, с кем это произойдет, точно даст показания о том, что делал подарки начальнику Вань Игуану. Отлично, начнем с этих маленьких конвертов, пробьем брешь и посмотрим, что они смогут сделать.

Вань Игуан снова взломал деревянный пол, достал красные конверты, рассортировал их по толщине и размерам, выбрал двадцать-тридцать, собираясь отдать их на следующий день. Супруга пребывала в сомнениях. Вань Игуан произнес:

— Я разберусь с этими конвертами в соответствии с теорией вероятности. Среди сотен давших их мне людей, допустим, десять попадут в беду. Сейчас не знаю, кто из них. Кто и сколько мне дарил, я тоже не помню. Суммы в конвертах не превышают десяти тысяч, пяти тысяч, двух тысяч. Хорошо, из тех конвертов, где десять тысяч, я верну лишь несколько, где пять тысяч — верну чуть больше, а из тех, где две тысячи — еще больше. Почему именно так? Конвертов по десять тысяч мало, поэтому я и отдам их немного. По пять тысяч — чуть больше, я и отдам чуть больше. Больше всего — по две тысячи, вот их и отдам больше всего. Если какой-нибудь Чжан скажет, что давал мне десять тысяч — а вот они, учтены! И если другой кто-то, например Ли, будет утверждать, что давал мне пять тысяч — вот и они, тоже учтены! Чжао и Ма скажут, что давали по две тысячи — вот они! Я все отдал, все вернул в казну, в общественное пользование. В канцелярии и группе надзора за дисциплиной об этом сделаны соответствующие записи. Не верите — проверьте.

Жена его выслушала и, от избытка чувств, обняла мужа, чмокнула в лоб и принялась нахваливать его ум.


Красные конверты вскрыли и подсчитали. Всего их было двадцать восемь. Из них три — по десять тысяч, десять — по пять тысяч и пятнадцать — по две тысячи. Всего в двадцати восьми конвертах лежало сто десять тысяч юаней.

Вань Игуан проникновенно произнес, обращаясь к смотревшим на него с благоговением подчиненным:

— Между небом и землей — весы, гиря на нем — это народ, коромысло весов держит на другой чаше всю страну, а руководитель — точка отсчета для равновесия.

Глава группы надзора за дисциплиной и заведующий канцелярией вышли из кабинета Вань Игуана, словно ученики, только что получившие наставление от учителя, очень ценный урок. Они шли по коридору и обсуждали руководителя:

— Сознательность начальника Ваня намного выше, чем у нас! Выше, намного выше! — подняв большой палец, произнес глава группы надзора за дисциплиной.

— Мне кажется, — сказал начальник канцелярии, — этим поступком начальник Вань как будто дал нам пощечину.

— Почему ты так думаешь?

— Не буду от тебя скрывать, среди этих конвертов был один от меня.

— На сколько тысяч?

Начальник канцелярии поднял раскрытую ладонь:

— Пять тысяч, а ты? Сколько ты дарил?

Глава группы надзора за дисциплиной взглянул на него и ничего не ответил.

— Ты не дарил? Ты посмел не дарить?

Глава группы надзора кивнул в ответ.

Начальник канцелярии посмотрел на осторожного коллегу и внезапно дал сам себе пощечину, словно что-то осознал:

— Вот я трепло, не держу рот на замке, как ты.

Глава группы надзора за дисциплиной похлопал его по плечу:

— Я глуховат, не слышал ничего из того, что ты сказал.

Только после этого начальник канцелярии успокоился.


Линь Хунъянь очень не хотела, чтобы Вань Игуан уходил домой, ведь ей сегодня исполнилось двадцать четыре.

А Вань Игуан в любом случае должен был вернуться домой, потому что дома ждала жена.

В любовном гнездышке, приобретенном Вань Игуаном для Линь Хунъянь, они в первый раз серьезно поругались.

Линь Хунъянь сказала:

— Если ты сегодня не останешься со мной, то я покончу с собой тебе назло!

— Как ты собираешься это сделать?

Девушка схватила нож для разрезания тортов и сделала движение, как будто режет вены:

— Вот так!

Затем подошла к окну, отдернула занавеску и сделала вид, что бросается в окно:

— Или вот так!

Потом она взглянула на люстру, сходила на кухню за веревкой, встала на стол, перекинула веревку через люстру, закрепила и сделала петлю, в которую просунула голову:

— И вот так еще можно!

Вань Игуан спокойно наблюдал за этой демонстрацией трех способов самоубийства, а затем холодно произнес:

— Твои варианты ужасно банальные, можешь что-нибудь новое придумать? Можешь использовать воображение?

Разгневанная Линь Хунъянь перелезла со стола прямо на плечи Вань Игуана и схватила его за волосы:

— Сволочь! И как мне умереть? Говори!

— Давай я пойду домой подумаю, как надумаю, сразу тебе сообщу.

— Сегодня мой день рождения, почему ты так стремишься уйти? Раньше, в обычные дни, прогоняла — ты не уходил. А в последнее время ты приходишь ко мне лишь раз в три-четыре дня, штаны надел — и смылся. В чем все-таки дело?

— Не могу сказать. Просто не могу сказать.

— Пока не скажешь, даже и не думай уходить!

Вань Игуан понял, что она настроена решительно, никакие уговоры не действуют, и стал умолять ее слезть с него, после чего произнес:

— Каждый вечер жена допрашивает меня, для этого мне и надо вернуться, понятно?

— Почему жена тебя допрашивает?

— Потому что я виноват.

— Я знаю, что ты виноват, и преступление твое велико. Но жена — не прокурор и не судья, почему она тебя допрашивает? На каком основании?

— А вот это секрет, дорогая. — Вань Игуан смягчился. — Сейчас пока не могу тебе рассказать. Одним словом, допрос, который она проводит, важен, очень важен. Это касается моего будущего и моей судьбы, и твоего будущего и твоей судьбы. Это все, что я могу сейчас рассказать.

Во время его речи затрезвонил телефон. Звонила жена, Ли Мэйфэнь.

Из трубки раздался ее голос:

— Вань Игуан, уже поздно, почему ты еще не дома? Пришло время допроса, ты что, собираешься отлынивать?

— У меня важный прием.

— Какой прием может быть важнее допроса? Важнее твоей жизни? Ты еще собираешься остаться в живых? Сохранить жизнь?

Вань Игуан поспешно произнес:

— Хорошо, я уже иду, прямо сейчас.

Так как Линь Хунъянь заставила Вань Игуана использовать громкую связь, она услышала его диалог с женой. Хотя разговор и показался ей странным, она больше не выглядела такой сердитой, как раньше.

— Ты все сама слышала, это вопрос жизни и смерти. Отпусти меня, — произнес Вань Игуан. — Давай обнимемся.

Линь Хунъянь надула губы и прильнула к нему, не в силах расстаться. Внезапно она укусила Вань Игуана в шею сзади.

Он вскрикнул от боли и оттолкнул Линь Хунъянь.

— Это на память о моем дне рождения, — сказала она.

Вань Игуан подошел к трюмо и обнаружил багряно-красный глубокий след от зубов на загривке, на уровне нижней челюсти.

— Ну и как я это объясню? Отвечай!

— А ты скажи, что тебя крыса укусила. Огромная крыса из шахты. Ты же отвечаешь за безопасность на производстве. Сегодня ходил в шахту с инспекцией, и в заброшенной шахте тебя укусила крыса. Можно считать, что это проблема с техникой безопасности, производственная травма.

Вань Игуан опешил, а потом внезапно рассмеялся:

— Даже если я идиот, ты думаешь, что моя жена тоже идиотка? Нет, она совсем не глупа.


Стоило Вань Игуану войти, как жена обнаружила укус на его шее, потому что лекарственная мазь была белой и нанесена толстым слоем, да еще специфически пахла, ударяя в нос, и от нее слезились глаза.

Ли Мэйфэнь спросила:

— Что у тебя с шеей?

— Сегодня четыре часа, не двигаясь, слушал доклад руководства, шея ужасно затекла, — непринужденно соврал Вань Игуан, поскольку свои слова он продумал заранее.

— Это что за руководитель заставил тебя так заслушаться?

— Естественно, высокое начальство, и говорили опять о борьбе с коррупцией.

Ли Мэйфэнь посмотрела на надорвавшегося на работе мужа и сжалилась над ним:

— Тогда сегодня допроса не будет. Пойди помойся и отдыхай.

— Будет допрос. Обязательно! Сегодня я буду допрашивать тебя! Давай.

Они заняли свои места.

— Вань Игуан надел форму прокурора и уселся с серьезным видом. Он взглянул на знакомое до невозможности лицо и произнес:

— Фамилия и имя?

— Ли Мэйфэнь.

— Пол?

— Женский.

— Возраст?

— Сорок пять.

— Как зовут мужа?

— Вань Игуан.

— Вы знаете, зачем вас сюда вызвали?

Ли Мэйфэнь осмотрелась по сторонам, досконально знакомая обстановка поставила ее в тупик.

— Сюда, в управление по борьбе с коррупцией при прокуратуре, — с нажимом произнес Вань Игуан.

Ли Мэйфэнь моргнула, успокоилась и ответила:

— Не знаю.

— Ваш муж, Вань Игуан, в настоящий момент находится на допросе по поводу получения взяток в особо крупном размере. Вы — его супруга, пожалуйста, расскажите нам все, что вам известно о взятках, которые брал ваш муж, — с прокурорской интонацией спросил о самом себе Вань Игуан.

— Я ничего не знаю, — сказала Ли Мэйфэнь. Она ясно понимала, что даже если бы знала, говорить об этом нельзя.

— Ли Мэйфэнь, согласно показаниям взяткодателей Такого-то и Такого-то, вы также брали взятки. Это правда?

Жена непринужденно улыбнулась:

— Такой-то и Такой-то — это кто именно? Зачем они могли давать мне взятки? Я — простая женщина.

— Это раньше вы были простой женщиной, но перестали быть ею с тех пор, как ваш муж стал начальником управления по контролю за безопасностью на производстве. К тому же мы прекрасно осведомлены о том, что вы брали взятки, и не призываем вас к ответу только потому, что хотим дать вам шанс признаться самой и смягчить наказание. Вы же в курсе про политику великодушия к тем, кто сознался, и строгого наказания тех, кто не признает свою вину?

Ли Мэйфэнь хранила молчание, словно крепилась изо всех сил и вела внутреннюю борьбу. Затем произнесла:

— Я признаюсь.

Вань Игуан в душе напрягся.

— Я ни у кого не брала взятки. Вот мое признание.

Вань Игуан выдохнул. Он хотел рассмеяться, но сдержался и тут же придал лицу суровое выражение:

— Ли Мэйфэнь, мы сейчас должны рассказать вам, что ваш муж, Вань Игуан, полностью сознался в совершении преступления, в том, что он вместе с вами брал взятки. Отпираться бессмысленно.

— Тогда я вам тоже сейчас скажу. — Ли Мэйфэнь выпрямила спину. — Во-первых, я верю своему мужу. Во-вторых, я верю, что муж верит мне. В-третьих, мы никогда не выдадим друг друга!

Вань Игуан взволнованно хлопнул рукой по столу:

— Отлично! — Он вскочил, обошел стол и обнял беззаветно преданную ему жену. — Если бы ты родилась на несколько десятков лет раньше и попала бы в Чжацзэдун[24], то точно была бы сестрицей Цзян[25]!

Ли Мэйфэнь, которую муж редко так обнимал, чувствовала волнение и определенную неловкость. Она смущенно оттолкнула Вань Игуана со словами:

— Нет, я не могу сделать то, что обидит мужа!

— Но я и есть твой муж.

Ли Мэйфэнь указала на его прокурорский наряд:

— Тогда сними форму, а то люди подумают, что у меня появился любовник.

Заплатив «налог», вымотанный Вань Игуан заснул, но почти сразу жена вытащила его из кровати и заставила пойти в кабинет, переделанный под комнату для допросов.

Полуголый Вань Игуан дрожал от холода и попросил жену позволить ему надеть одежду.

Ли Мэйфэнь взяла круглое зеркало и показала ему след от укуса, который больше не скрывала мазь. Она сурово спросила:

— Что это?

Вань Игуан понял, что укус отчетливо виден, он не знал, как реагировать, поэтому предпочел промолчать.

— Говори! Говори, тогда дам одежду.

Вань Игуан совсем замерз, но рта не раскрыл.

— Молчишь? Ну, тогда я скажу. Я тебя разоблачила! — Ли Мэйфэнь вне себя от гнева отшвырнула зеркало, а затем зажала пальцами кусок кожи на шее Вань Игуана. Эта часть кожи теперь выглядела, словно рот с зажатым в нем куском пищи, след зубов выпирал сверху. — Это же следы зубов, так? Человеческих, так? Женских, так?

Вопросы сыпались на Вань Игуана один за другим, как автоматная очередь, он не мог вставить ни слова, и хотя ему было больно, холодно и у него дергалось лицо от паники, тем не менее он лишь шумно дышал.

— Когда мы тут миловались, я почувствовала, что что-то не так. Если шея затекла, разве сюда надо было нанести лечебную мазь? На эти две акупунктурные точки? Это вообще акупунктурные точки? Это просто нижняя челюсть! А зачем наносить на нижнюю челюсть мазь? Тут я призадумалась. Когда ты заснул, я стерла мазь и посмотрела, а там — следы зубов! Откуда они? Ты сам себя укусил? А смог бы? А если тебя укусил кто-то другой, то почему? Кто осмелился бы?

— Дорогая, успокойся, послушай, что я скажу. — Вань Игуан немного пришел в себя, пулеметная очередь вопросов жены как будто дала ему время для раздумий и реагирования. — Это не следы зубов.

— Тогда что это, если не следы зубов?

— Я ставил банки[26]. Это след от банок. У меня же болел этот шейный позвонок? Правда, было очень больно. Я пошел делать массаж. Изначально собирался просто на сеанс массажа, но мастер предложил поставить банки. Он сказал, что позвонок разболелся из-за холода, а банки как раз согревают. И я согласился. А когда он ставил первую банку, то своим неловким движением обжег мне это место, там появился волдырь, огромный волдырь. Мастер больше не посмел ставить банки, да я и не дал бы. А потом волдырь начал жутко чесаться, я его и рукой тер, и ногтями скреб, в итоге расковырял, и остался такой вот отпечаток.

Ли Мэйфэнь выслушала оправдания мужа, потом посмотрела на так называемый отпечаток. Не до конца поверив его словам, она тем не менее отпустила его кожу, зажатую пальцами:

— Ты же говорил, что у тебя важный прием? Откуда же взялось время на массаж?

Вань Игуан понял, что сомнения жены уже увели ее в сторону от истинного положения дел, и почувствовал себя спокойно, нарочно огляделся по сторонам, будто их кто-то мог послушать, придвинул лицо к уху жены, да еще и рукой прикрыл, и тихо сказал:

— На самом деле, я сопровождал начальство на массаж. Важного начальника. Когда он закончил доклад, у него тоже затекла шея. И я отвез его на массаж. Обычный массаж[27].

— Разве массаж может считаться приемом? Да еще и важным приемом.

— Даже когда просто угощаешь руководителя чаем, если это важный руководитель, это считается важным приемом. Понимаешь?

Ли Мэйфэнь совершенно другим взглядом посмотрела на мужа. Это был виноватый, полный угрызений совести взгляд. Она поспешила сбросить с себя халат и накинуть его на плечи Вань Игуана, который уже даже не мог дрожать от холода.

Вань Игуан в женском красном с цветочным узором халате напоминал увернувшегося от пуль окровавленного белого медведя.

— Линь Хунъянь, посерьезнее, пожалуйста, — сказал Вань Игуан, обращаясь к громко смеявшейся любовнице. Он пальцами оттянул на груди форму прокурора. — Сейчас я — прокурор Вань.

Линь Хунъянь все еще хохотала, впечатление от ее смеха было сопоставимо с эффектом от миниатюр Гао Сюминь[28], но ее голос и улыбка не уступали Сунь Ли[29]. Сунь Ли была любимой кинозвездой Вань Игуана. Ни перед чем не останавливаясь, он стал ухаживать за Линь Хунъянь именно из-за ее сходства с Сунь Ли. «Ни перед чем не останавливаясь» — имеются в виду огромные суммы денег; он перепробовал все способы, добиваясь ее. По ее подсчетам, за эти два года он потратил на нее минимум десять миллионов. За эти деньги можно было в Дунгуане[30] переспать пять тысяч раз с проститутками, а если не в Дунгуане, то и того больше. Экономически это было очень невыгодно, но удовлетворение его тщеславия и уровень качества ее услуг стоили того. Угольная шахта за десять миллионов или бриллиант за ту же сумму — это смотря что тебе надо. Вань Игуану нужен был бриллиант. А драгоценным камнем была Линь Хунъянь. Внешне она походила на Сунь Ли, даже голос был похож. Заполучив Линь Хунъянь, он как будто заполучил свою богиню. И сейчас он не мог потерять ни свой бриллиант, ни свою жизнь, поэтому ему надо было допросить и ее.

— Ты в таком виде, толстощекий и с огромными ушами, совсем не похож на прокурора. Разве прокуроры бывают с такими щеками? Не только в Компартии таких нет, боюсь, и в партии Гоминьдан[31] нет.

— Это потому что у тебя волос длинный, а ум короткий. Нет или есть, неважно, представь, что есть. Сейчас я — прокурор из прокуратуры провинции Вань Игуан и, согласно закону, провожу допрос, поэтому прошу тебя подыграть.

Глядя на по-прежнему строгое и серьезное лицо Вань Игуана, Линь Хунъянь с трудом сдержала смех, успокоилась и сказала:

— Допрашивай!

После необходимых наставлений и стандартных вопросов Вань Игуан приступил к официальному допросу:

— Линь Хунъянь, в каких отношениях вы состоите с Вань Игуаном?

Линь Хунъянь не раздумывала ни секунды:

— Ни в каких. Я его не знаю.

Вань Игуан выложил перед ней стопки их совместных фотографий из отпусков, проведенных в Китае и за рубежом:

— Посмотрите внимательно, на фотографиях разве не вы с Вань Игуаном?

Линь Хунъянь тут же созналась:

— Я его любовница.

— Дура! Вот ты осмелела! — заорал Вань Игуан. — Как ты смеешь так говорить? Если ты так скажешь, мне конец! Ты меня любишь вообще или нет?

— Люблю.

— Любишь и при этом выдаешь?

— А что мне говорить? Вот же фотографии! — Лицо Линь Хунъянь выражало обиду.

— Ты скажи… Скажи… — Вань Игуан тоже не знал, что делать, он поскреб голову. — Как же сказать? Это же эротические фотографии!

— Я скажу, что это фотомонтаж! Я тебя не знаю, и никаких отношений у нас нет.

— Но экспертиза покажет, что фото не обработаны.

— Неважно, я буду говорить, что тебя не знаю.

— Ну куда это годится? Ты думаешь, прокурор — как твои родители? Которые верят всему, что скажет доченька? — Вань Игуан встал и медленно прошелся по комнате. — Остается только одно.

— Что?

— Надо уничтожить все фотографии. Абсолютно все.

Он собрал все снимки со стола и начал их рвать один за другим. Линь Хунъянь смотрела, как их совместные фотографии превращаются в обрывки, и на ее глазах заблестели слезы.

Наконец и Вань Игуан почувствовал ее грусть:

— Почему ты плачешь?

Линь Хунъянь зарыдала в голос.

Вань Игуан сказал, успокаивая ее:

— Сокровище мое, не плачь. Я делаю это от безысходности. Это все ради тебя, ради меня, ради всех. В прошлом, в переломный момент, когда подпольщики узнавали, что их выдал предатель, первое, что они делали, — уничтожали важные документы, чтобы те не попали в руки врага.

Линь Хунъянь подняла голову и пристально посмотрела на Вань Игуана:

— Это кто тебя выдал? Сейчас. Кто предатель? Я?

— Я не о тебе говорю. Как ты можешь быть предателем? Ты — человек, которому я больше всех доверяю, самый мой любимый человек. Ты — Цуйпин из сериала «Под прикрытием»[32]! Она-то не была агентом-предателем, но это не значит, что рядом не было такого человека. Вспомни, был в сериале «Под прикрытием» агент-предатель? Скажи?

— Твоя жена — вот кто агент-предатель. Если тебе кого и надо опасаться, так это ее.

Вань Игуан махнул рукой:

— Жена уже прошла испытание, выдержала его, все в порядке.

— Ты допрашивал меня так же, как и ее?

— Вы — два самых важных в моей жизни человека.

Вань Игуан провел рукой по волосам Линь Хунъянь.

Она посмотрела на лицемерного Вань Игуана, приводящего для подкрепления своих слов все возможные доводы, и невольно улыбнулась:

— Это ты сейчас как прокурор говоришь?

Вань Игуан тут же сорвал с себя китель и заключил ее в объятия:

— Сейчас я — счастливый мужчина, самый главный в твоей жизни. Так ведь?

Линь Хунъянь ответила:

— Разве может быть по-другому?


Судя по всему, сегодня домашний допрос сильно видоизменился, усовершенствовался или проходил с удвоенной силой.

Ли Мэйфэнь по-прежнему не могла забыть об отпечатках зубов на шее мужа, все пыталась узнать происхождение следов, хотя они уже зажили и исчезли.

Но в руках у жены была фотография отпечатка, которую она сделала тайком в ту ночь. А самым ужасным было заключение ДНК-экспертизы, взятой с этого следа. Тем вечером, когда Ли Мэйфэнь смазывала ранки лекарством, она воспользовалась моментом и сохранила ватную палочку. Фотографию и ватную палочку она отдала своей лучшей подруге Люй Минь, работавшей врачом в больнице.

Люй Минь, используя свои профессиональные знания и преимущества, которые давало служебное положение, провела ДНК-экспертизу палочки, проанализировала ее и фотографии и пришла к следующим выводам. Во-первых, раны на фотографии точно не были из-за банок, это след от зубов человека. Во-вторых, на ватной палочке ДНК двух человек, один принадлежит мужчине, другой — женщине. Рассказав подруге о результатах, Люй Минь произнесла:

— Мэйфэнь, если хочешь защитить мужа, лучше не распространяйся об этом, не дай ему лишиться своей репутации и положения. Если стремишься сохранить семью, не думай о разводе и не болтай. В отчаянии и собака может броситься на стену, а мужчины, на самом деле, как та собака. В общем, не надо раздувать скандал, чуть-чуть покричи и довольно.

Ли Мэйфэнь выслушала доводы подруги:

— Мы с Вань Игуаном женаты уже двадцать лет, связаны одной нитью, не разорвать. Но проучить его, имеющего наглость завести любовницу, необходимо. У меня есть чувство меры.

А сейчас Ли Мэйфэнь разложила перед мужем фотографии и анализ ДНК и пересказала слова специалиста, а потом произнесла:

— Совершенно очевидно, что между нами встала другая женщина. Извини за выражение, но у тебя появилась интрижка на стороне, ты содержишь любовницу. Кто она?

Вань Игуан уверенно произнес, не глядя на строгую свою жену:

— Ты сейчас в каком статусе допрашиваешь меня?

— А как ты думаешь, в каком статусе я должна тебя допрашивать? Как жена? Или как прокурор?

— Если как жена, то ты втайне фотографировала мужа, тайком взяла ДНК мужа, подозревала его, придумала какую-то соперницу, это как понимать? Что ты имела в виду? Я тебя фотографировал тайком? Следил за тобой? Может быть, брал ДНК у сына, чтобы проверить, мой ли он сын? Ты зачем так сделала? Хочешь расколоть нашу семью? Или наша семья уже расколота?

Ли Мэйфэнь была обескуражена его встречными вопросами и тем, как он парировал ее обвинения:

— А если как прокурор?

— Эти фотографии и анализ ДНК не заслуживают опровержения. Я скажу, что это ты меня укусила, жена моя! Я скажу, что это раны, полученные во время ссоры или во время любовных игр, раны, полученные в браке и любви. А что касается отчета о ДНК… этот отчет… У прокурора других дел нету, кроме как заниматься этими выеденного яйца не стоящими семейными конфликтами? Это не преступление! Прокурор раскрывает преступления, чтобы наказать нарушителей закона. Для нас главное — это расследование взяточничества и коррупции. Ты должна именно с этих позиций допрашивать меня. Да?

Попытка Вань Игуана сместить акценты допроса, казалось, удалась. Жена села на место следователя и даже надела форму.

— Все экономические вопросы мы прорабатывали много раз, о чем еще спрашивать?

— Надо закрепить. Закрепить результат, — сказал Вань Игуан. — Давай так: будь со мной пожестче.

— Как именно?

Вань Игуан не ответил на вопрос, вместо этого сходил в спальню и гостиную и притащил оттуда две электропечи, у которых они грелись зимой, разместил одну перед, а другую за стулом допрашиваемого и вставил вилку шнура в розетку. Затем отключил кондиционер и сел на свое место.

Глядя на мужа, греющегося у обогревателей, жена терялась в догадках:

— Ты что делаешь? Совсем с ума сошел — летом включать обогреватели!

Печки, каждая на тысячу ватт, работали в полную силу, словно на гриле поджаривая толстого Вань Игуана. Он начал потеть, увлажнилась вся поверхность его огромного тела. Капли стекали со лба, как водопад, Вань Игуан не успевал его вытирать. Он поторопил жену:

— Спрашивай же!

— Вань Игуан, насколько нам известно, ваш сын эмигрировал в США, значит, вы — так называемый «голый чиновник»[33]. Вы уже перевели за рубеж огромные суммы. Это так?

— Это не так. Мой сын всего лишь учится в Америке и получает полную стипендию. Отучившись, он вернется на родину, чтобы послужить на благо своей страны. Примерами для него служат Цянь Сюэсэнь[34] и Ли Сыгуан[35]. Моя жена проживает в Китае и является простой госслужащей. У меня нет имущества за рубежом. Поэтому меня нельзя назвать «голым чиновником». Более того, я — честный чиновник.

— Согласно материалам, переданным нам комиссией по проверке дисциплины, трое ваших подчиненных нарушили партийную дисциплину, и на них было наложено административное и дисциплинарное взыскание. Они сознались в том, что дарили вам денежные подарки, десять тысяч, пять тысяч и две тысячи юаней. Позвольте спросить, было такое?

— Было.

— И как вы можете говорить, что вы — честный чиновник?

— Все полученный мной денежные подарки я сдал в группу по проверке дисциплины нашего управления — перевел на счет «Неподкупность», вы можете проверить.

— Использовали ли вы общественные деньги не по назначению?

— Нет.

— Тратили ли вы много денег на рестораны и выпивку?

— Нет.

— Использовали ли вы служебный автомобиль сверх нормы? Использовали ли вы его для личных целей?

— Нет.

Вань Игуан бесперебойно повторял «Нет», пот тек с него ручьями, в горле пересохло.

— Я хочу пить, — произнес он.

Ли Мэйфэнь пошла за водой.

— Добавь соли! — крикнул ей вдогонку Вань Игуан.

Жена принесла ему соленую воду, он выпил ее глоток за глотком с выражением страдания на лице. Казалось, что вода эта стала у него комом в горле, как у человека, который не болен, но принял лекарство, или же как у того, кто, не умея пить, сильно напился.

— Продолжай допрос, — хрипло сказал Вань Игуан.

На любые последующие вопросы Ли Мэйфэнь он твердил лишь одну фразу: «Не знаю».

Два часа Ли Мэйфэнь допрашивала его, а он отвечал лишь «Нет» или «Не знаю». Она сама устала и похвалила мужа:

— Неплохо, даже хорошо держишься. На этом сегодня закончим. Давай спать.

Вань Игуан приподнялся со скамьи, но снова сел:

— Нет, я не буду спать! Нельзя спать!

— Ты не устал?

— Устал, не устал — это уже не вопрос, — ответил Вань Игуан.

— Если ты не устал, я — устала. — Жена широко и протяжно зевнула. — Я иду спать.

Вань Игуан остановил ее:

— Ты не можешь идти спать.

— Это почему?

— Если ты заснешь, что же мне тогда делать?

Ли Мэйфэнь изумленно уставилась на мужа:

— Ты, если хочешь, можешь не спать, а я буду. Прям как будто это в первый раз.

Вань Игуан перехватил уже направившуюся к выходу жену и усадил обратно на место прокурора:

— Ты сейчас — член комитета по проверке дисциплины, а я — объект «двойного указания». Поэтому я не буду спать, и ты не можешь.

— Член комиссии по проверке дисциплины не может пойти спать?

— Если ты уйдешь, то допрашиваемый останется тут один и так распереживается, что выбросится из окна, что тогда делать? Член комиссии по проверке дисциплины должен вести себя ответственно.

— Если человек оторвался от народа и совершил самоубийство во избежание наказания, то какую ответственность должен нести член комиссии?

Вань Игуан облизал пересохшие губы:

— В данном случае имеет место отсутствие строгого контроля за допрашиваемым — поэтому наказание за пренебрежение служебными обязанностями все равно придется нести. Если человек не признает своей вины и вдруг ни с того ни с сего погибнет, как ты думаешь, родственники обратятся в суд? Если бы со мной такое случилось, ты бы пожаловалась?

— Пожаловалась бы. Но я правда очень хочу спать.

— Можешь больше не допрашивать меня, но спать нельзя. Мы с тобой не можем спать. Ты должна меня караулить.

— Давай я тебя свяжу, и все.

— Связывать не признавшего вину человека — это ошибочное деяние.

— И допрашивать не надо, и спать нельзя, что же ты хочешь?! Выжидать, кто больше устанет? — Жена опять перестала что-либо понимать.

— Верно! — произнес Вань Игуан. — Нормальную войну вести нельзя, значит, будем воевать за то, кто больше устанет. Не признаешься? Тогда не дам тебе спать, посмотрим, кто устанет первым. Ты сникла? Хочешь спать? Тогда давай сознавайся, признай вину! Признаешься, сознаешься — сразу дам тебе выспаться!

— Разве людей так допрашивают?

— Лучше заранее подготовиться. Сама подумай: в жаркий день ставишь рядом со мной электропечки, чтобы я умирал от жары, но я не признал вину, не так ли? Дала мне соленую воду, от которой еще больше хочется пить, и тут я не сознался, не так ли? Так вот, если сейчас не давать мне спать, чтобы я умирал от усталости, как думаешь, я признаюсь?

Тут жена поняла:

— Тогда давай попробуем.

Супруги начали эту борьбу на измор. Они сели напротив и сначала уставились друг на друга. Печки по-прежнему были включены рядом с Вань Игуаном, казалось, они скоро высушат его полностью, потому что пот уже не лился. Хотелось пить, но можно было пить соленую воду, только соленую воду. А жена принесла вентилятор, направила его только на себя и пила кофе. Это было несправедливо, но положение допрашивающего и допрашиваемого изначально неравное. Разве не отличается отношение к чиновникам из департаментов или из отделов? К бригадиру и наемнику-мигранту?

Хотя условия были неравные, допрашивающая все-таки отнеслась к нему по-человечески, она больше не сидела с суровым лицом, не говорила о законе и не рассуждала о великих истинах. Она решила сыграть на человеческих чувствах, заговорив с допрашиваемым о семье, о жизни.

— Товарищ Вань Игуан, я сейчас по-прежнему называю вас товарищем. — После кофе она взбодрилась. — Посмотрите: вы из простого сварщика постепенно, без блата, опираясь на собственные усилия и старания, выучились и доросли до начальника государственного управления по контролю за безопасностью на производстве. Это действительно нелегко. Насколько мне известно, вы родом из бедной семьи, сын крестьянина, оба ваших брата — и старший, и младший — до сих пор крестьяне. Ваши родители еще живы, сколько им сейчас лет?

— Отцу восемьдесят семь, матери — восемьдесят пять.

Вань Игуан был как в тумане, он уже полностью вжился в ситуацию, создаваемую Ли Мэйфэнь.

— Как у них здоровье?

— Хорошее, отец даже помогает старшему брату разводить рыбу, а мама — младшему пасти овец. Поначалу братья не хотели позволять им работать, но родители настаивали, потому что, если не работать, начнутся болезни.

— Родители в добром здравии, — это счастье для детей. Мои родители уже умерли, раньше жизнь была тяжелая, и хотелось им как-то помочь, но не имелось такой возможности, а сейчас жизнь наладилась, а родителей уже нет, так что вы счастливее меня.

— Счастливее или нет — это смотря с какой стороны подойти.

— А что вы понимаете под счастьем?

— Тут надо смотреть на ожидания человека. Если ожидания завышенные, их невозможно удовлетворить, и человек никогда не будет счастлив. А если ожидания невысокие, их легко удовлетворить и даже можно превзойти, и тогда человек точно будет чувствовать себя счастливым. Поэтому счастье — это удовлетворение ожиданий. Именно это и есть счастье.

— А вы счастливы?

Вань Игуан помолчал, словно погрузившись в воспоминания о прожитых годах, и ответил:

— Я был счастлив.

— Когда?

— Когда был рабочим на горно-металлургическом комбинате. В то время я был таким искренним и простым, хотел лишь быть передовиком производства, внести свой вклад в общее дело. А еще хотел жениться на девушке, которая не была бы родом из деревни, и все. Поэтому я изо всех сил работал и учился, был полон неисчерпаемого энтузиазма. Передовиком производства я стал, в жены взял дочь директора завода, и вот тогда я чувствовал себя совершенно счастливым и великим.

— А сейчас? Вы чувствуете себя несчастным?

Вань Игуан вздохнул:

— Это сложный вопрос. Иногда чувствую себя счастливым, а иногда — нет.

— А в чем счастье? И что вы имеете в виду под несчастьем?

— Не знаю. В общем, вопрос сложный. Эти два чувства смутны, приходят быстро и также быстро уходят, ни ухватить, ни удержать, — уклончиво ответил Вань Игуан. Его веки начали закрываться.

Ли Мэйфэнь увидела, что муж собирается уснуть:

— Эй, не спи!

Вань Игуан уже отключился, прямо сидя, и даже захрапел.

— Товарищ Вань Игуан! Вы не можете спать, мы же договорились, что вы не будете спать!

Ответом был лишь храп Вань Игуана. Ли Мэйфэнь пришлось подойти и потрясти его, но это было бесполезно. И тут она моментально придумала способ — сдавила его нос пальцами. Вань Игуан не мог дышать и проснулся.

— Если хочешь поспать, то сознавайся! Сознайся и спи дальше! — строго сказала Ли Мэйфэнь. Судя по всему, она решила отказаться от изображения теплых чувств.

— Не сознаюсь. Не сознаюсь, и все!

— Ты не сознаешься, хотя не спишь? Вот если бы тут была пыточная «тигровая скамья»[36] и я бы тебя на нее посадила, тогда бы мы посмотрели, сознаешься ты или нет!

— Это принуждение к показаниям посредством пыток, думаю, вы не посмеете.

Ли Мэйфэнь взглянула на часы на стене:

— Сейчас уже два часа ночи. Я не верю, что ты продержишься до утра. Давай договоримся: если ты заснешь, значит, сознался.

Вань Игуан поднял голову и выпятил грудь:

— Упорство — это победа! Продержусь до утра — значит, одержу победу!

Вань Игуан выкрикнул лозунг и взбодрился, словно ему вкололи тонизирующее средство.

Он и правда продержался до утра, не заснул и не признал свою вину.

Ли Мэйфэнь произнесла:

— Я преклоняюсь перед тобой, Вань Игуан. Но я-то знаю, что ты врешь, вот только поделать ничего не могу.

Вань Игуан довольно сказал:

— Искусственный допрос на меня не действует. Это кустарный способ. Если только не использовать высокие технологии.

Ли Мэйфэнь услышала его слова, и ее глаза сверкнули, словно она вспомнила о чем-то.


Вань Игуан обратился к Линь Хунъянь со всей серьезностью:

— Хунъянь, мы с тобой не сможем видеться какое-то время. Сегодня — наша последняя встреча.

— Да? — легко ответила Линь Хунъянь, продолжая играть в игру на мобильном телефоне, как будто слова Вань Игуана для нее были не важны.

Вань Игуан отобрал у нее телефон:

— Я серьезно говорю.

— В прошлый раз ты говорил, что хочешь со мной расстаться, а что в результате? Лишь до третьего этажа успел спуститься, не выдержал и вернулся.

Она протянула руку за своим мобильником.

Вань Игуан, естественно, не собирался возвращать ей телефон, он взял ее за плечи и развернул к себе лицом:

— Посмотри мне в глаза.

Линь Хунъянь увидела его тяжелый, страдающий взгляд:

— Что случилось?

— Жена меня подозревает. Даже не подозревает, а уже обнаружила, что у меня есть любовница. Все из-за укуса в твой день рождения.

— Я не специально, чтобы твоя жена обнаружила, — искренне ответила Линь Хунъянь, — это от любви и от ненависти.

— Я знаю. Жена сейчас следит за мной. Сегодня я оставил машину у Дома народных собраний, затем сел в автобус номер шесть до улицы Чаоянлу, а там взял мототакси и приехал сюда. Правда же, это напоминает, как подпольщики избавляются от преследования спецагентов? Просто ужас.

Линь Хунъянь помолчала, держа за руки Вань Игуана, и спросила, глядя ему в глаза, словно пытаясь понять, говорит ли он правду:

— «Какое-то время» — это долго?

— Два-три месяца, возможно, еще дольше, — вздохнул Вань Игуан, глядя на потолок. — В последнее время ходит много слухов о делах, связанных с коррупцией, в Чунцине произошел скандал с главой одного из районов Лэй Чжэнфу[37]. — Его взгляд переместился на Линь Хунъянь. — Ты видела?

Линь Хунъянь была сообразительной девушкой, тут же оттолкнула его руки и, гневно глядя на него, произнесла:

— Ты что хочешь сказать? Что ты — Лэй Чжэнфу, а я — Чжао Хунся[38], так? Оказывается, ты боишься не того, что тебя выдаст жена, ты боишься, что на тебя донесу я! Что я наврежу тебе, буду шантажировать, так? Так или нет?!

Вань Игуан нерешительно ответил:

— Нет.

— Наши с тобой фотографии, эротические фотографии, ты же сам и уничтожил, чего же ты боишься? — Она оглядела комнату. — Эта квартира записана на мое имя, но куплена на твои деньги. Если ты чувствуешь, что это небезопасно, продай ее! Я уеду на родину, сменю имя или уйду в монастырь и стану монашкой. А ты спокойно занимай свою чиновничью должность!

— Я боюсь не тебя, я боюсь партии и закона. Сейчас ведь взят курс на «строгое внутрипартийное управление и управление страной в соответствии с законом», быть чиновником все труднее и труднее. В нынешней ситуации таким, как я, можно спрятаться на какое-то время, но нельзя же скрываться всю жизнь.

— Ты ведь сейчас все время дома репетируешь допрос. И не только там, а даже со мной. Так чего же ты боишься?

— При любой подготовке всегда возможен промах, — сказал Вань Игуан. — Не стоит бояться тысячи предсказанных случаев, следует опасаться одного непредвиденного. В моем имени первые два иероглифа как раз и значат «непредвиденный случай». Как ты думаешь, счастье или нет то, что родители дали мне такое имя? К добру или нет? Эх, если счастье — то пронесет, а если беда — не спрячешься. Превращать несчастье в удачу — в руках человека, но вот решить, возможно ли это, может только Небо!

Линь Хунъянь вздохнула, глядя на любовника, в душе ее поднялась волна любви и сочувствия. Она легонько оттолкнула его:

— Иди домой, ступай пораньше. Если надо не видеться, значит, не будем, я смогу вытерпеть, я все смогу вытерпеть.

В этот момент в ее глазах засверкали слезы.

Естественно, они поцеловались на прощанье.

Уходя, Вань Игуан самоуверенно произнес:

— Мы еще увидимся!


В один из дней совершенно новый тип допроса ошарашил Вань Игуана.

Его жена Ли Мэйфэнь принесла детектор лжи.

Вань Игуан вошел в кабинет, переделанный под допросную, и обнаружил в нем новый прибор, напоминавший медицинский. И жена была одета не в прокурорскую форму, а в белый халат. Вань Игуану показалось, что он попал в процедурный кабинет больницы.

— Дорогая, почему вдруг сегодня ты решила измерить мне давление и сделать электрокардиограмму? Откуда ты знаешь, что у меня в последнее время высокое давление, и я чувствую себя истощенным и духовно, и физически? — Поначалу он даже обрадовался приятному сюрпризу.

Ли Мэйфэнь произнесла:

— Ты посмотри хорошенько, приглядись повнимательнее. Это — детектор лжи! А я — специалист по работе с ним.

Вань Игуан опешил.

— Ты же сам говорил, что домашние способы на тебя не действуют. Сегодня я буду тебя допрашивать с помощью детектора лжи. Посмотрим, как ты справишься с высокими технологиями. — Ли Мэйфэнь погладила полиграф, как верного и дорогого пса. — Я изучила материалы, точность показаний этого прибора составляет девяносто девять про центов. Если человек солжет, прибор это распознает. К тому же я больше десяти дней изучала, как им пользоваться, и даже провела эксперимент со своей подругой, все точно, правда точно!

Остолбеневший Вань Игуан произнес, запинаясь:

— Ты откуда… Где достала такую штуку?

— Пусть тебя это не волнует, у меня есть свои каналы. — Она снова погладила прибор, как собаку. — Американское производство. Можешь смело доверять ему.

Вань Игуан немного знал английский, он прочитал инструкцию на английском и примерно понял, как он работает, тем более что текст был продублирован на китайский. Он взволнованно и удивленно взглянул на жену:

— Ты уверена, что надо его использовать для допроса?

— Уверена. Если ты пройдешь этот тест, значит, ты уже закалился, превратился в трансформера. И тогда не только провинциальные прокуратура и комиссия по проверке дисциплины, но и Центральная комиссия по проверке дисциплины, и Генри Ли[39] из Америки не только не поймут, что ты — коррупционер, но, может, даже убедятся, что ты — неподкупный чиновник!

Вань Игуан стиснул зубы:

— Тогда я принимаю вызов. — Он сел, сделал вдох-выдох, обрел обычное душевное состояние. — Давай!

Ли Мэйфэнь начала манипуляции с прибором. Сначала, как было сказано в инструкции, она установила пластины электродов на груди, руках и пальцах Вань Игуана, надела на него специальные манжеты и зажимы. Затем она проверила кабель, соединявший электроды, манжеты, зажимы и основной электронный аппарат, после чего включила его.

На мониторе сразу же отобразилась информация о давлении Вань Игуана и его электрокардиограмма.

— Сейчас у вас нормальные пульс и давление, — сказала Ли Мэйфэнь.

— Естественно, — отозвался Вань Игуан, он казался даже довольным.

— Сейчас я задам вам десять вопросов, вам следует отвечать только «да» или «нет». Понятно?

— Понятно.

— Тогда начнем. — Ли Мэйфэнь смотрела не на Вань Игуана, а на монитор. — Вас зовут Вань Игуан?

— Да.

— Во время работы начальником управления по контролю за безопасностью на производстве получали ли вы взятки?

— Нет.

— Ваш сын, Вань Сяои, учится в Америке. Он получает полную стипендию?

— Да.

— Весь ваш доход легальный?

— Да.

— У вас имеется недвижимость в количестве больше двадцати квартир?

— Нет.

— Вы хороший человек?

— Да.

— Вы верите в коммунизм?

— Да.

— Вы счастливы?

— Да. Нет.

— Можно говорить только «да» или «нет».

— Да.

— Вы любите жену?

— Да.

— У вас есть любовница?

— Нет.

Десять вопросов были заданы, и ответы получены. Ли Мэйфэнь молча застыла, уставившись на цифры, высветившиеся на мониторе.

Вань Игуан сгорал от нетерпения и подошел поближе:

— Ну как?

Внезапно Ли Мэйфэнь сурово произнесла:

— Сядь!

Вань Игуан послушно вернулся на свое место. С волнением он смотрел на жену, словно собака, опасающаяся, что хозяин ее бросит.

— Вань Игуан, я сейчас скажу тебе результаты, — холодно, с кажущимся спокойствием сказала Ли Мэйфэнь. — Я задала тебе десять вопросов, и только на один ты ответил правду. Остальные девять ответов были ложью.

— А какой ответ был правдой? О, я знаю! Второй с конца — «Вы любите жену?», я ответил «да».

У него была быстрая реакция.

— Я спросила: «Вас зовут Вань Игуан?», и ты ответил «Да». Вань Игуан! Только этот ответ не был ложью!

Вань Игуан лишился дара речи. Словно истец или ответчик, который в душе все понимает, но никак не может смириться с приговором, он поднялся и запротестовал:

— Это… это… это… это неправда! Как это возможно? Это ошибка! Все сфабриковано и неверно!

— Вань Игуан, этот прибор не может лгать. Это же детектор лжи! Высокие технологии!

— У детектора лжи точность всего девяносто девять процентов, так? Ведь есть же еще один процент? И вот мой тест как раз и входит в этот один процент!

— Вань Игуан, а я еще думала, ты любишь меня. Кто бы мог подумать, что не только не испытываешь ко мне чувств, но еще и любовницу завел! — Ли Мэйфэнь не отреагировала на его вопрос о точности детектора лжи. — На самом деле я и сама понимала, что у тебя наверняка есть пассия, просто не хотела верить.

Ее глаза налились слезами, в них не было ненависти, лишь одна печаль.

Перед лицом прямолинейного и точного прибора, перед лицом горюющей жены Вань Игуан перестал бессмысленно отпираться. Он всего лишь хотел спасти — свою семью, собственную карьеру и жизнь.

Он плюхнулся перед женой на колени и ударил себя по лицу:

— Дорогая, я ошибся! У меня была любовница, но я уже порвал с ней! Полностью разорвал отношения. Обещаю, больше никогда не сделаю ничего, что обидело бы тебя. Гарантирую, буду предан нашему браку, буду любить нашу семью. Самое главное сейчас, дорогая, чтобы комиссия по проверке дисциплины и прокуратура ничего не нашли и чтобы не было суда. Обычного допроса я не боюсь, сейчас мне трудно справиться с вот этим аппаратом — детектором лжи. Давай вместе подумаем, как его обойти! Дорогая!

Увидев его раскаяние и выслушав жалобные мольбы, Ли Мэйфэнь смягчилась:

— Я не знаю, сам подумай.

— Давай попробуем еще раз? — предложил Вань Игуан. — Задавай одинаковые вопросы, много раз. Если один раз не получится, то попробуй еще один раз, десять раз, сто раз, тысячу раз, я не верю, что не смогу победить его!

— Это — бесчувственный аппарат, а не твоя жена.

— «Солнце вокруг озарило восток, на западе — снова дождь. Ты говоришь, непогожий день, — а день куда как погож!»[40] Разве не говорят, что ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой?

Ли Мэйфэнь смотрела, как ее бедолага-муж просит прощения, ищет спасительный выход, и думала: разве она сама не такая же бедолага? Они — товарищи по несчастью. Лучше уж действовать, чем предаваться бесплодным размышлениям. Ли Мэйфэнь снова подключила детектор и начала повторять:

— Вас зовут Вань Игуан?..


И вдруг случилось то, чего Вань больше всего хотел избежать и чего больше всего боялся.

На цинковой шахте «Лалан» произошла авария.

Получив сообщение, Вань Игуан сразу же помчался на шахту, находившуюся среди высоких гор за сто километров от Наньхэ. Естественно, он знал, что это было дочернее предприятие корпорации «Рудник Лунчан», юридическим лицом которого и председателем правления являлся Сян Бэйфан — человек, дававший ему больше всего взяток. Поэтому он на полпути позвонил Сян Бэйфану:

— Бэйфан, как там сейчас обстановка?

Из трубки раздался голос Сян Бэйфана:

— Брат Вань, я еще в Макао[41], в этот раз фортуна отвернулась.

— На шахте «Лалан» авария, а ты не собираешься возвращаться? Как ты можешь продолжать играть?

— Эта авария не первая, такое часто случается. Мой генеральный директор уже отправился туда, чтобы все решить.

— В этот раз все по-другому! Речь идет о жизни и смерти. Давай немедленно возвращайся!

Сначала причиной аварии назвали протечку воды, а она произошла из-за нарушения границ площади, разрешенной для добычи. Работы проводились под выработанным пространством, где скопилась вода. В результате проходчики пробили брешь в стене, разделявшей их шахту и выработанное пространство, что привело к аварии с ущербом в особо крупном размере. Под «особо крупным размером» имеются в виду человеческие жертвы от трех человек и более. Первым делом Вань Игуан, прибыв на место происшествия, поинтересовался у генерального директора корпорации «Рудник Лунчан» Хэ Бо:

— Сколько погибло человек?

Тот ответил:

— На настоящий момент нашли тела семерых, в шахте остались тридцать шесть человек, про которых ничего не известно.

Вань Игуан не осмелился проявить небрежность в этом деле и через провинциальное правительство сообщил о происшествии в Госсовет.

Руководители правительства провинции и государственного управления по контролю за безопасностью на производстве через семь часов прибыли на шахту «Лалан». Выслушав отчет, главный начальник выразил мнение: данная авария произошла из-за отказа владельцев шахты выполнить приказ соответствующих органов об остановке производства, на шахте проводились незаконные работы, добыча велась с нарушением разрешенных границ. Иными словами, халатность привела к серьезной аварии. Ответственные лица, начальник шахты, гендиректор, председатель правления — всех следовало арестовать, а потом провести расследование и узнать, кто их прикрывает. Расследование довести до конца, не допуская никаких поблажек!

У сидевшего на собрании Вань Игуана волосы встали дыбом. Он украдкой отправил Сян Бэйфану смс-сообщение: «Не приезжай!» Тот отозвался: «Брат Вань, я уже в пути, через полчаса буду на шахте». Вань Игуан отправил еще одно смс: «Уезжай! Чем дальше, тем лучше!»

Прошел день. Сян Бэйфан так и не появился, Вань Игуан вздохнул с облегчением. Он решил, что Сян Бэйфан ударился в бега и сейчас уже далеко.

На самом деле Сян Бэйфан не успел уехать далеко, он еще был в Наньхэ. Поначалу, услышав приказ Вань Игуана уезжать, он не захотел его слушаться, да и кто смог бы отказаться от миллиардного состояния и отправиться налегке в далекие края? А самое главное — он верил, что Вань Игуан сможет его прикрыть. И решил скрыться, только когда по телевизору услышал новость, что его объявили в розыск, но было уже поздно.

В аэропорту, на вокзале, на пропускных пунктах на шоссе — везде был вывешен приказ об аресте с фотографией Сян Бэйфана. За него обещали вознаграждение в сто тысяч юаней.

Оказавшись в безвыходном положении, Сян Бэйфан вспомнил об одном человеке, об одном укрытии.

Он постучал в дверь Линь Хунъянь.

Она была знакома с Сян Бэйфаном, но все равно изумилась:

— Директор Сян, откуда вы узнали, где я живу?

— Сестра, я сам выбирал эту квартиру в качестве подарка, естественно, я знаю, где она находится.

Линь Хунъянь произнесла:

— Неважно, кто ее дарил, вы сейчас не должны находиться здесь. Вам лучше уйти. Я знаю о ваших проблемах. Видела по телевизору.

— Но мне некуда идти, сестра, — сказал Сян Бэйфан. — Я не могу уехать из города и домой вернуться не могу. Боюсь селиться в гостиницу, и по телефону мне нельзя позвонить. Только у вас я могу спрятаться, укрыться на время, а когда все стихнет, я уйду.

— Вань Игуан знает, что вы здесь?

Сян Бэйфан покачал головой:

— Брат Вань сказал мне уехать, он, наверное, думает, что я уже сбежал.

— Ну, тогда вы тем более не можете тут остаться. Ваш брат Вань меня убьет, а вы больше не сможете быть друзьями.

— Пожалуйста, поверьте мне, сестра. Я хоть и развратник, но у меня есть принципы, есть границы. А именно — женщин своих друзей ни в коем случае не трогать!

— Если вы — друг брата Ваня, то уходите, не надо впутывать его. И не нужно оставаться у меня тут. Вознаграждение в сто тысяч юаней мне не требуется, так что будем считать, что вы здесь не появлялись.

Сян Бэйфан, увидев, что она твердо намерена его выгнать, вспылил:

— Милая Линь, не надо доводить дело до крайности. Ты понимаешь, что произойдет, если я сейчас выйду на улицу? Там полно полицейских, как только я выйду, меня точно сразу схватят. И знаешь, какие будут последствия? Меня спросят о том, кто меня прикрывает. А кто меня прикрывает? Вань Игуан. В каких мы с ним отношениях? У нас с ним альянс, как у США с Японией. Если Япония будет воевать, а Америка не прикроет, то она точно потерпит поражение. Если Вань Игуан не защитит меня, не сможет спасти меня, я сяду в тюрьму или даже лишусь головы. Но перед этим может так случиться, что я утащу еще одного человека за собой — того, кто должен был прикрывать мою спину. Ты — женщина Вань Игуана, само собой разумеется, ты должна помочь мне спрятаться. И, кроме того, — тут он показал пальцем на комнату, — эту квартиру я подарил Вань Игуану, а он — тебе. Всю отделку квартиры, мебель — это все покупал я. В целом я потратил на эту квартиру более трех миллионов. И что, мне нельзя тут пожить какое-то время, скажем, дней десять?

Выслушав жесткие и разумные доводы Сян Бэйфана, Линь Хунъянь решила, что упорствовать и опасно, и негуманно:

— Ладно, оставайтесь.

Она устроила Сян Бэйфана, вошла в спальню, закрыла дверь и окна и позвонила Вань Игуану:

— Игуан, приезжай скорее! Сян Бэйфан у меня, поселился и не уезжает.

Вань Игуан в этот момент уже находился в Наньхэ в своем кабинете. Он был поражен в самое сердце, словно услышал трагическое известие. В ярости он бросился к Линь Хунъянь.

Но на полпути Вань Игуан остановился, потом вбежал в общественный туалет, поразмышлял там какое-то время, и лишь оставшись в одиночестве, набрал номер Линь Хунъянь:

— Хунъянь, я не приду. Не могу прийти. Раз уж Сян Бэйфан у тебя, пусть поживет какое-то время. Сейчас ситуация такая — нам надо разработать запасной план, чтобы Сян Бэйфан, когда его схватят, не выдал меня. Давай ты вместо меня, нет, вместо прокуратуры допросишь его. Проведешь жесткий допрос, и посмотрим, выдержит ли он? Не выдаст ли меня?

В последующие два дня Вань Игуан в специально снятом для этой цели номере гостиницы управлял действиями Линь Хунъянь. Он дал ей указание допрашивать Сян Бэйфана, включив электропечку, давать ему только соленую воду, не позволять спать.

Результат был удовлетворительный: Сян Бэйфан признал свою вину, но ни слова не сказал про Вань Игуана.

Однако Вань Игуан все-таки не был абсолютно спокоен. Он позвонил Линь Хунъянь:

— Последний прием — используй против него свои женские чары. Посмотрим, как он справится.

Линь Хунъянь возмутилась:

— Вань Игуан, ну ты подлец! Ты меня за кого принимаешь? За шлюху? Хоть я и на содержании у тебя, но я не шлюха! Ты даже свою женщину согласен отдать, подлец ты или нет, как думаешь?

Вань Игуан опроверг ее обвинения:

— Я не считаю тебя шлюхой. Проститутки для Сян Бэйфана — не что-то редкое и необычное. И я не хочу, чтобы ты доводила дело до конца, просто притворись, что соблазняешь его. Посмотри, не в этом ли его слабость. Может ли он держать себя в руках с красивой девушкой? Если дотронется до тебя — сразу прекращай. Как только проявит слабость, мгновенно его останови. Помни: прекращай, как только дотронется.

Линь Хунъянь все равно не соглашалась:

— Да кто сейчас проводит допросы с помощью соблазнения? Только по телевизору агенты Гоминьдана таким образом допрашивают коммунистов.

— Я просто хочу со всех сторон испытать силу воли Сян Бэйфана, посмотреть, насколько сильна его решимость, надежен ли он…

В этот момент Линь Хунъянь повесила трубку.


Тем же вечером Линь Хунъянь пошла в ванную и специально не закрыла дверь, оставив небольшую щель. Журчание воды и пар непрерывно прорывались наружу, достигли гостиной и окутали Сян Бэйфана. Он подошел к двери ванной, чтобы ее прикрыть, но не удержался и заглянул внутрь. От увиденного в нем разгорелась похоть, выжигающая глаза. Обнаженное тело Линь Хунъянь напоминало нежный побег бамбука, очищенный от листьев, оно привлекало, соблазняло. Словно бык, он ринулся вперед, схватил Линь Хунъянь в объятия и начал целовать этот бамбуковый росток. Так как он не произнес ни слова, а в ванной комнате стоял густой пар, девушка сделала вид, что приняла его за Вань Игуана:

— Игуан, почему ты пришел только сейчас?

Сян Бэйфан подумал, что она ошиблась, и решил использовать это себе на пользу: все так же молча он продолжал целовать Линь Хунъянь. Она, делая вид, что отталкивает его, смущенно произнесла:

— Сян Бэйфан снаружи, нехорошо, если он увидит.

Сян Бэйфан продолжал делать свое дело.

— Игуан, ты слышишь меня? Вань Игуан! — громко сказала Линь Хунъянь.

Сян Бэйфан смело обнимал ее, трогал, он подумал, что если возбудит ее так, что она окажется на верху блаженства, то можно будет и раскрыть, кто он на самом деле. Просто поставить ее перед свершившимся фактом, когда, как говорится, из сырого риса уже будет сварена каша. Ей просто придется принять произошедшее. Женщины же часто так делают? К тому же ни телом, ни членом Вань Игуан не был лучше Сян Бэйфана. На сколько Вань Игуан старше? Сейчас он умоляет меня, боится меня. И если он хочет сохранить нынешнее положение и жизнь, ему надо за это чем-то расплатиться — например, отдать свою женщину.

Линь Хунъянь поняла, что не может позволить Сян Бэйфану продолжать, иначе это уже будет не часть плана, а ее моральные ценности и добропорядочность окажутся под вопросом, она предаст Вань Игуана:

— Сян Бэйфан, я знаю, что это ты, — спокойно и хладнокровно сказала она. — Отпусти меня.

Сян Бэйфан остолбенел, перестал ее трогать, но не отпустил, словно не мог остановиться.

— Покончим на этом. Если сейчас меня отпустишь, я ничего не скажу Вань Игуану, будем считать, что ничего не было.

Сян Бэйфан по-прежнему удерживал ее, не желая останавливаться.

— Сян Бэйфан, произнеси «сестра», и ты останешься настоящим мужчиной.

Сян Бэйфан поскрежетал зубами и наконец вытолкнул из себя слова:

— Сестра, прости!

Он медленно разжал объятия, а затем покинул ванную, обхватив голову руками.

Линь Хунъянь оделась, привела себя в порядок и вышла в гостиную. Она чинно уселась на диван на некотором расстоянии от Сян Бэйфана, который слушал телевизор, опустив голову. Оба молчали, как два министра иностранных дел, которым после разрешения противоречий требовалось время на то, чтобы восстановить хорошие отношения.

— Сестра, можно задать один вопрос? — внезапно спросил Сян Бэйфан.

Задавай.

— Почему… почему ты не закрыла дверь, когда мылась?

— Привычка. Я же обычно живу одна. А сегодня забыла, что ты тут сейчас.

— А вчера? И несколько дней назад? Почему ты закрывала дверь?

— Потому что вчера и несколько дней назад я не забывала.

— И еще один вопрос, сестра.

— Говори.

— Ты ведь точно знала, что это не Вань Игуан, а я, Сян Бэйфан, так почему ты позволила мне делать то, что я не должен был делать? И почему тогда не разрешила мне продолжить делать то, что я тем более не должен был делать?

— На самом деле, это два вопроса, но на оба я отвечу одной фразой: потому что вы, мужчины, все — скоты.

Позднее, разговаривая по телефону с Вань Игуаном, она еще раз повторила фразу про то, что «все мужчины — скоты».

Вань Игуан сразу все понял:

— Вот же сволочь этот Сян Бэйфан! — ругался он. — До какой стадии ты позволила ему дойти? Дотронулся и все? Да?

— Что сейчас-то делать? Выгнать его? Или позволить остаться здесь?

— Когда он вечером заснет, закрой дверь в спальню и запри на замок.

— И без твоих напоминаний уже заперлась.

— Пусть поживет еще пару дней. А я придумаю способ, как его выпроводить.

Прошло два дня. Вань Игуан позвонил Линь Хунъянь:

— Хунъянь, передай трубку Сян Бэйфану, мне нужно ему кое-что сказать.

Линь Хунъянь прошла из спальни в гостиную и протянула трубку Сян Бэйфану:

— Это Вань Игуан, хочет поговорить с тобой.

Сян Бэйфан с опаской ответил:

— Брат Вань!

— Бэйфан, эти несколько дней тебе пришлось терпеть неудобства. Хорошо ли заботится о тебе сестра?

Теплота в голосе Вань Игуана смягчила сердце Сян Бэйфана, он даже чуть не заплакал. Он посмотрел вслед повернувшейся, чтобы уйти в свою комнату, Линь Хунъянь и специально громко произнес:

— Хорошо, очень хорошо! Сестра — прекрасный человек!

— Ладно, ближе к делу. Вопрос вот в чем. Сейчас ты ведь не можешь уехать ни воздушным, ни наземным путем? За эти дни я приготовил все, чтобы отправить тебя по воде. Прямо сегодня вечером. В девять часов, пока народу везде еще много, выходи и отправляйся на причал в рыбацком порту на улице Цзянбинь. Там тебя будет ждать один человек. Я скажу Линь Хунъянь, чтобы она дала тебе бейсболку, наденешь ее, когда будешь выходить.

Сян Бэйфан был тронут до слез.


Ровно в девять вечера Сян Бэйфан пришел на причал в рыбацком порту. Его встретил лысый коротышка, который отвел его к моторной лодке.

На лодке находился другой коротышка — с ежиком на голове. Он сказал, чтобы Сян Бэйфан сел в центр лодки. Лысый отвязал веревку, сел в лодку и оттолкнул ее шестом от берега.

Лодка потихоньку удалялась от берега. Лысый и Ежик сидели с двух концов, а Сян Бэйфан — между ними посередине. Под ним было что-то твердое, и он чувствовал, что заднице как-то особенно холодно, и спина мерзнет. Сян Бэйфан потрогал, а потом присмотрелся — это был огромный камень. Он очень удивился — зачем в лодке камень? Для чего? А потом посмотрел на своих провожатых — с каменными лицами, но с глазами, в которых он увидел смерть. И тут он догадался, для чего нужен камень, — чтобы утопить его тело после убийства. И, воспользовавшись тем, что лодка еще была не слишком далеко от берега, он прыгнул в воду и поплыл к причалу.

Лысый и Ежик развернули лодку и помчались за ним. Лысый, сидевший на носу, безостановочно лупил бамбуковым шестом по плывущему Сян Бэйфану, но все время чуть-чуть, но промахивался, никак не мог попасть по голове.

То, что Сян Бэйфан каждую неделю по восемь часов занимался плаванием, спасло ему жизнь. Он первым добрался до берега, выбрался из воды и помчался прочь изо всех сил.

Лысый и Ежик следовали за ним по пятам. Промокший до нитки Сян Бэйфан, как сумасшедший, мчался туда, где был свет. Бежать на свет — это то, что отличает нормального человека от сумасшедшего. Он выскочил на проспект Цзянбинь, здесь повсюду царило оживленное веселье, ездили машины, но никто не обращал внимания на одного беглеца и двух преследующих его кровожадных людей.

Сян Бэйфан вспомнил, что полицейский участок недалеко, и помчался в то самое место, от которого собирался сбежать.

В двух метрах от ворот полицейского участка Сян Бэйфан остановился, обернулся и посмотрел на своих преследователей. Они больше не бежали за ним, а стояли метрах в трех от него.

Тяжело дыша, он махнул рукой, подзывая к себе этих людей, собиравшихся убить его:

— Идите сюда! Подходите!

Лысый с Ежиком понимали, что он пытается завлечь их в ловушку, не приближались, но и не удалялись. Их противостояние напоминало схватку человека и собаки.

— Вас нанял Вань Игуан, эта скотина, чтобы убить меня? — прорычал Сян Бэйфан. — Имел я всех его родственников до восьмого колена! Сколько денег я ему отдал, раскормил гада, а он нанял людей убить меня! Да я, мать вашу, пойду с повинной, лучше уж сдамся, но зато проживу какое-то время!

Дежуривший на воротах охранник услышал шум, вышел и крикнул:

— Чего разорались? Не знаете, что ли, что это полицейский участок?

Сян Бэйфан обернулся и подошел к охраннику:

— Я — Сян Бэйфан, председатель правления корпорации «Рудник Лунчан», я пришел с повинной.

Охранник взглянул на Сян Бэйфана и произнес:

— Вы ошиблись, здесь юг, а не север[42].

— Меня хотят убить, сами посмотрите! — Он повернулся и потянул охранника за собой.

Но Лысого и Ежика уже и след простыл.

Ничего не поделать. Охранник покачал головой и собрался вернуться в дежурное помещение, но Сян Бэйфан удержал его.

Охранник наклонился, чтобы выдернуть руку и оттолкнуть Сян Бэйфана.

Тому ничего не оставалось, как изо всех сил ударить охранника кулаком.


Вань Игуана забрали люди из прокуратуры во время небольшого перерыва в докладе. Он вышел из туалета, только застегнул молнию на штанах и собирался помыть руки, как рядом оказались два прокурора, показали свои удостоверения и взяли его в тиски.

Сотрудники госуправления по контролю за безопасностью на производстве ждали, когда их начальник вернется и закончит читать свой доклад, но его все не было. В конце концов к ним вышел заместитель начальника. Сияя от радости, он объявил:

— Сегодняшний доклад был чрезвычайно успешным, очень впечатляющим. На этом все. Собрание окончено!


Комната для допросов в прокуратуре сильно отличалась от домашней. Об этом Вань Игуан не подумал. Когда он уселся на стул, первое, на что он обратил внимание, — обстановка. Здесь все было слишком примитивное, убогое: всего один стол, три протертых стула и старый компьютер.

Но какое это имело значение? Вань Игуану было наплевать на обстановку. Он был давно готов, закалил несокрушимую волю.

Двое полицейских, допрашивавших Вань Игуана, были приветливы: мужчина предложил сигарету, а девушка налила воды.

Вань Игуан отпил глоток:

— У этой воды неправильный вкус.

Полицейский покрутил в руках свою чашку:

— Но мы с вами пьем одну и ту же воду.

— Почему вы не дали мне соленую воду?

Девушка-полицейский слегка опешила, потом ее лицо снова смягчилось, словно она поняла, что имел в виду Вань Игуан:

— Вы что, думаете, мы вас сейчас будем пытать на «тигровой скамье»? Но ведь вы как раз и есть «тигр»[43].

— Я не тигр! — произнес Вань Игуан.

— Вы лжете, — отозвался полицейский.

— Если вы полагаете, что я вру, принесите детектор лжи, посмотрим тогда, лгу я или нет.

Девушка-полицейский сказала:

— А зачем нам использовать детектор лжи? Нам без надобности.

— Если вы не используете детектор лжи, то не надо голословно обвинять меня во лжи.

Мужчина-полицейский достал карту памяти, показал ее и произнес:

— Нам и этого достаточно.

Он вставил карту в компьютер, а затем мышкой кликнул на видеопроигрыватель.

На экране, развернутом в сторону Вань Игуана, появилось видео, как Сян Бэйфан дает ему взятки.

Каждый факт и каждая сумма записаны были на видео со звуком и производили сильное впечатление.

После окончания видео Вань Игуан сказал:

— Протестую, это фальшивка!

Полицейский отозвался:

— Это было записано лично Сян Бэйфаном. Каждый раз, когда он приносил вам взятку, он использовал портативную скрытую камеру, — тут он достал очки, — а конкретно — шпионскую камеру в очках, — он указал на очки, — вот тут сама камера, вот сюда вставляется карта памяти, а вот здесь — разъем для зарядки. Вы видели Сян Бэйфана в этих очках?

— Вот же ублюдок! Когда он приходил в этих очках, я думал, что он просто прикидывается интеллигентом, а он — настоящий волк в очках!

Вань Игуан был подавлен.


Год спустя Вань Игуан и Сян Бэйфан встретились в тюрьме города Наньхэ. Они предполагали, что действительно могут встретиться в главной тюрьме города с лучшими методами охраны и прекрасной инфраструктурой. Мысленно они представляли, что встреча эта произойдет случайно в туалете. При встрече недруга глаза загорятся гневом, Вань Игуан засунет голову Сян Бэйфана в унитаз, а тот будет яростно пинать Ваня по нижней части тела. Один хотел отомстить за предательство, другой — за попытку убийства. В общем, они дрались бы до крови, не на жизнь, а на смерть.

Но реальная встреча произошла неожиданно для обоих. Они столкнулись на баскетбольной площадке. Был государственный праздник — День образования КНР, в тюрьме проводились праздничные мероприятия, среди которых был баскетбольный матч. Шла борьба за первое и второе место, сражались «бессрочная» и «срочная» команды. «Бессрочная» команда состояла из людей, приговоренных к пожизненному заключению, а «срочная», естественно, из тех, у кого срок определен. Вань Игуан был защитником у «бессрочной» команды, а Сян Бэйфан — нападающим у «срочников».

Вань Игуан и Сян Бэйфан увидели друг друга, когда команды построились и вышли на поле. Они не поздоровались и, когда команды обменивались рукопожатиями, руки друг другу не подали.

Во время матча им неизбежно приходилось сталкиваться. Один — защитник, другой — нападающий, один забивает, другой отбивает. Время от времени их тела соприкасались, сталкивались, конечно, были и нарушения правил, но технические нарушения.

Для Вань Игуана и Сян Бэйфана победа и поражение были уже не важны, главным было то, что они отбросили былую неприязнь и стали относиться друг к другу доброжелательно.

И действительно, когда матч закончился, они пожали друг другу руки. Кто был первым — неважно, главной была возможность перекинуться парой слов.

Вытирая пот, они сидели на баскетбольной скамье.

— А ты похудел, — сказал Сян Бэйфан Вань Игуану.

— Я стал здоровее, чем раньше.

Сян Бэйфан обвел взглядом тюрьму:

— Эта тюрьма все-таки неплохая, новая, хорошо оснащенная и многофункциональная, если бы еще был бассейн — вообще идеально было бы.

— Когда строилась эта тюрьма, я ее проверял. Подрядчик давал деньги, но я не взял. И несмотря на это все равно признал ее лучшей. А вот сейчас думаю — откуда я мог знать, что однажды попаду сюда? Если так рассудить, то я дальновидный, у меня есть дар предвидения.

Договорив, Вань Игуан рассмеялся.

Сян Бэйфан тоже не выдержал и улыбнулся.

В этот момент мимо них прошла группа начальников с проверкой, все были бодры и энергичны, на их лицах играли улыбки, они быстро ходили туда-сюда.

Вань Игуан произнес:

— Если бы ты не донес на меня, не дал показания против меня, я сейчас был бы среди них.

— Кто ж тебя просил нанимать людей, чтобы меня убить? Ты проявил бесчеловечность, и мне пришлось поступить бесчестно.

Вань Игуан вздохнул:

— Сейчас уже поздно раскаиваться. Где же в этом мире продают лекарство от раскаяния?

— Брат Вань, да даже если бы продавали, мы бы купить не смогли. Мы все проиграли, все ушло на возмещение убытков.

Увидев, что Сян Бэйфан упал духом, Вань Игуан почувствовал, что не должен показывать ему свое пораженческое настроение и отчаяние, нужно проявить уверенность и дать надежду:

— Бэйфан, мы были друзьями в прошлом, а сейчас соседи по тюрьме, товарищи по мячу, баскетбольному мячу. Давай вместе приложим усилия к исправлению, начнем новую жизнь, хорошо?

И два воняющих потом мужика дали друг другу «пять» и закричали: «Ееее!»


В тот же день в женской тюрьме Ли Мэйфэнь познакомилась с Линь Хунъянь. Они встретились в первый раз, но казалось, что уже давно были знакомы.

Дело было так: в женской тюрьме тоже проводили праздничные мероприятия, и сюда тоже пришли руководители с инспекцией. Главным пунктом, кульминацией празднований был вечер художественной самодеятельности.

Умевшая петь и танцевать Линь Хунъянь стала главным действующим лицом выступления: она вела концерт, пела соло, руководила танцами, была ослепительна, словно звезда.

Ли Мэйфэнь была гримером на этом вечере. Делая макияж Линь Хунъянь, она сначала не была уверена, что эта молодая красавица — любовница мужа, это было лишь предчувствие. Когда та вышла на сцену, Ли Мэйфэнь спросила ее подругу:

— Как эта девушка сюда попала?

— Укрывала беглого преступника и вместе с любовником планировала убийство человека.

— А она тебе не говорила, ее любовника зовут не Вань Игуан?

Подруга ответила вопросом на вопрос:

— А ты откуда знаешь?

Когда Линь Хунъянь закончила выступление и пришла за кулисы, Ли Мэйфэнь сама подошла к ней и прямо сказала:

— Линь Хунъянь, я — Ли Мэйфэнь, жена Вань Игуана. Здравствуй!

Линь Хунъянь замерла в изумлении, а потом отозвалась:

— Много о вас слышала, приятно познакомиться!

Две ненавидевшие друг друга женщины поприветствовали друг друга.

— Мне дали десять лет, а тебе? — спросила Ли Мэйфэнь.

— Тоже десять лет, — ответила Линь Хунъянь.

— Но ты моложе меня. Когда ты выйдешь, тебе будет всего тридцать с небольшим, а мне — за пятьдесят.

— Вы — старшая сестра, а я — младшая.

— Да, а как еще? Давай отныне называть друг друга сестрами?

— Сестра Ли, вы ненавидите меня?

— Когда-то ненавидела.

— А я вам завидовала.

— Завидовала мне? Я ведь старая и некрасивая, а ты — молодая, симпатичная, это я должна тебе завидовать.

— Зато у вас были имя и статус, а у меня нет.

Ли Мэйфэнь взяла Линь Хунъянь за руку и с теплотой в голосе произнесла:

— Сестра, сестричка, имя и статус — это всего лишь имя и статус, а вот что важнее всего — чтоб тебя любили.

В этот момент Линь Хунъянь опять позвали на сцену.

Она собралась уходить и напоследок сказала Ли Мэйфэнь:

— Сестра Ли, если была любовь, то оно того стоило. — Она приготовилась петь для зрителей, но перед этим произнесла: — Уважаемые руководители! Приветствуем вас в нашей женской тюрьме. Благодарим, что навестили нас, преступниц, вставших на путь исправления. Сейчас я спою для вас песню народа сани «Далекий гость, прошу, останься!»

Плоды на дереве ждут, что их сорвут,
Ждут, что их сорвут.
Далекий гость, прошу, останься!
Ждут, что их срежут,
Что их срежут,
Далекий гость, прошу, останься!
Девушки ведут стадо белых овец,
Идут на закате, хотят вернуться
Хотят вернуться.
Далекий гость, прошу, останься!
В песне поется про богатый урожай,
В песне поется про процветающую родину.
Ради счастья мы должны петь в свое удовольствие.
В песне поется про богатый урожай,
В песне поется про процветающую родину.
Ради счастья мы должны петь в свое удовольствие.

Звонкие и красивые звуки этой песни пересекли границы тюрьмы и взметнулись высоко в небо…

Ин Чуань

Нельзя оборачиваться (Пер. Н. Н. Власовой)

1

Ху Цзиньшуй стремительно скатился с кровати на пол. В его массивном теле зияли девять ножевых ран, из-за чего он напоминал нефтепровод, в котором образовались утечки. Мелкие капли крови с силой брызнули фонтанчиками на пожелтевшую москитную сетку, сухую циновку, темный потолок и бледное лицо Хуан Яна. Хуан Ян сжимал в руках нож, с которого стекала кровь. Звук, с которым вязкие капли падали на пол, напомнил ему стук дождя, шедшего всю ночь, когда на рассвете последние несколько капелек ударяются о зеленовато-серую черепицу.

Вскоре из Ху Цзиньшуя вытекла вся кровь, тело постепенно опало. Нужно было еще кое-что доделать. Хуан Ян снова занес нож, в этот раз с трудом, — руку, казалось, пришлось вытаскивать из липкого теста. Когда рука поддалась, Хуан Ян резко ее опустил и отрубил Ху Цзиньшую мужское достоинство. Хуан Ян взвесил его в ладони — даже пары лянов[44] не будет — и подкинул вверх, сделал несколько взмахов ножом и разрубил причиндалы Ху Цзиньшуя на мелкие кусочки, которые закружились в воздухе, как лепестки цветов.

Оказывается, превратить живехонького человека в молчаливый труп так легко. Из горла Хуан Яна вырвался неприятный смешок, напоминавший карканье старой вороны в горах. Хуан Яна этот звук напугал, но удержаться от смешка не получилось, и возникло ощущение, будто бы хохотнул какой-то другой человек, спрятавшийся внутри его тела. На фоне этого смеха ночь показалась еще более безмолвной. Хуан Ян выскочил за дверь и нырнул в прохладные сумерки. Мир снаружи окутал белесый туман. Капельки воды разъедали тело, проникали в поры, действовали как снотворное. Внезапно веки Хуан Яна налились такой тяжестью, что их невозможно было разомкнуть, походка стала нетвердой, он не различал предметы вокруг. Наконец ноги обмякли, и Хуан Ян рухнул на землю.

Этот сон не мог продлиться долго. Когда Хуан Ян пробудился, вокруг сгустилась тьма. Он распрямился, оцепенело просидел три минуты. Содеянное им промелькнуло перед глазами, как электрическая вспышка, снова все ожило, стало даже ярче. Хуан Ян поднес руку к носу: между пальцами чутко, словно дождевой червь, прятался запах свежей крови. Хуан Ян задрожал всем телом, да так, что поднял облачко пыли под ногами. Он вскочил и помчался прочь под стрекот сверчков в ночи. Нужно было найти реку, только вода сумеет смыть с него пугающий запах крови и успокоить взбудораженную душу.

Он не мог определить, как далеко убежал, когда перед глазами возникла речка, которая, спрятавшись среди лесных зарослей, с журчанием несла свои воды с запада на восток. Хуан Ян даже не стал проверять, глубоко там или мелко, а просто прыгнул. Ледяная вода накрыла его с головой. Хуан Ян широко открыл рот, и туда тут же набились водоросли, вонючие и скользкие. Рыбки слизали грязь с его ног, вода вымыла кровь из пор. Хуан Ян медленно всплыл на поверхность, светло-желтый лунный свет погладил его тощее тело, а кожа стала такой же чистой и мягкой, как у младенца. Свежий ветер обдувал лицо, ночь была очень тихой, она тоже уснула, и в этой дреме Хуан Ян ощущал себя так, словно бы ничего и не произошло и он ничего-то не натворил.

Но это невозможно. Нож уже вонзился в тело, кровь уже вытекла наружу. Ничего назад не воротишь, и река несет свои воды только вперед. Хуан Ян подумал, что теперь ему придется бежать, бежать, не оборачиваясь.

В предрассветных золотистых лучах Хуан Ян увидел шоссе, которое тянулось вдоль берега, повторяя изгибы реки.

2

— Братец, ты куда едешь?

— В Хуапин.

— Подвези меня.

— Отец, куда направляешься?

— В Цзычжулинь.

— Подбрось меня.

— Дядя, ты куда путь держишь?

— В Бахэчжэнь.

— А где это?

— Ой, далеко, триста километров отсюда.

— Мне чем дальше, тем лучше. Слушай, я сяду в кузов, подкинь меня, ладно?

Дорога дальняя, с попутчиком веселее. Шофер покивал и разрешил Хуан Яну запрыгнуть в грузовик. Хуан Ян вскарабкался в пустой кузов, уселся, уткнулся лбом в колени и, обхватив голову руками, уснул. Он ехал уже месяц не останавливаясь, сменил множество видов транспорта, включая грузовики, рейсовые автобусы, тракторы, и даже проехал на телеге, запряженной волом. Колеса вращались, клубилась желтая пыль, и Хуан Ян уезжал от родного Поюэ все дальше и дальше. Сейчас Поюэ казался призрачным краем, как пустующая новостройка-многоэтажка. В его городке текла река, полноводная в любое время года, и пусть даже по обе стороны улочек росли нежно-зеленые манговые деревья, летом усыпанные оранжевыми плодами, аромат которых разливался на сотню ли. Пусть даже от красоты здешних мест у приезжих перехватывало дух от восторга, все равно Поюэ — призрак, словно окутанный мелкой изморосью, не дававшей воспоминаниям Хуан Яна приблизиться к нему.

Когда Хуан Ян бодрствовал, он чаще всего думал о своей матери Лю Ланьсян. В его воображении мать всегда делала одно и то же: сидела, сгорбившись, в темной комнате и утирала слезы. Он думал: как матери не плакать? Стропила в доме скоро древоточцы в труху превратят, денег нет на новые, цементный завод, на котором она пахала всю жизнь, обанкротился, а тут еще и сын стал убийцей. Лю Ланьсян, кроме как вытирать слезы, больше особо ничего и не делала.

Время от времени Хуан Ян думал и про Ху Цзиньшуя. Тот представал перед ним как живой: красноватое лицо, усеянное прыщами, грубый голос. Ху Цзиньшуй размахивал руками, шлепал губами, будто читал кому-то нотации. Давно ему пора было сдохнуть. Хуан Ян ни капли не жалел, что убил Ху Цзиньшуя. Стоило вспомнить, как он свел счеты с Ху Цзиньшуем, и его охватывал неописуемый восторг. Хуан Яну казалось, что этот поступок стал своеобразной инициацией, самым значимым событием за все двадцать лет его жизни.


Ху Цзиньшуй и Хуан Ян были погодками, хотя по их внешности и не скажешь. Ху Цзиньшуй выше Хуан Яна на полголовы, стоило ему вступить в пору возмужания, как на подбородке выросла борода, густая, как дикая трава в поле. Он не упускал ни единой возможности оголиться, например, во время игры в баскетбол Ху Цзиньшуй сразу же скидывал на площадке рубашку, демонстрируя темные продолговатые мышцы. Чтобы привлечь еще больше взглядов, он частенько неправильно перехватывал подачу, неуклюже и бессмысленно разыгрывал с соперником спорный мяч, в итоге судья останавливал игру и заставлял их начать заново. На площадке Ху Цзиньшуй ощущал, что все девушки испепеляют его взглядами, и эта пылкость сконцентрирована на его развитых грудных мышцах и крепком брюшном прессе. Разумеется, можно по отдельным признакам составить общую картину, и девушек, которые думали о нем, было еще больше, чем тех, кто смотрел. Ничто не доставляло Ху Цзиньшую большего удовольствия, ему было плевать, выиграет он в итоге или проиграет.

То, чем гордился Ху Цзиньшуй, для Хуан Яна стало причиной для самобичевания. Все местные хором твердили, что Хуан Ян похож на мать. В народе мальчик, похожий на мать, считается подающим большие надежды. Однако женственность облика Хуан Яна была слишком очевидной: белая нежная кожа, алые губы, узкие плечи. Самое ужасное — когда пришла пора появиться бороде, у Хуан Яна ни одной волосинки не выросло, даже не проклюнулось. Глядя на поросль на подбородках товарищей, Хуан Ян заволновался. Он услышал, что если почаще проводить по коже бритвой, борода начнет расти. Он украл у матери из корзинки десять юаней, купил бритвенный станок и упаковку лезвий и скоблил лицо до тех пор, пока лезвия не тупились и не ломались. Кожа воспалилась, но борода так и не подумала вырасти.

Ху Цзиньшуй заявил, что у Хуан Яна волосы не растут не только на лице, но и пониже, и когда он говорил об отсутствии волос, его лицо кривилось в злой усмешке. Сказано это было перед всем классом, и некоторые одноклассники возразили, мол, не видел, так и нечего напраслину возводить. Ху Цзиньшуй воодушевился и поманил Хуан Яна рукой. Хуан Ян напрягся и отступил на пару шагов, но Ху Цзиньшуй выпучил глаза и хмыкнул. Такое впечатление, что это властное хмыканье потянуло Хуан Яна, и он, понурив голову, подошел к Ху Цзиньшую, а тот одним ловким движением сдернул с Хуан Яна брюки, обнажив промежность. Поскольку Хуан Ян никогда не носил трусов, теперь его «петушок» подрагивал, и действительно, в паху не было ни одной волосинки. Хохот одноклассников накатывал волнами. Ху Цзиньшуй похлопал Хуан Яна по плечу, словно бы похвалил за то, что они совместными усилиями выполнили какое-то выдающееся задание. «Хуан Ян, ничего страшного, главное, что достоинство отросло, а так мы и без группы прикрытия всех отымеем», — пошутил Ху Цзиньшуй.

Это был не первый раз, когда Ху Цзиньшуй сдергивал с него штаны, и Хуан Ян понимал, что не последний, — это уже стало для него забавой. Когда наконец это кончится? Разве что когда Ху Цзиньшуй сдохнет, подумалось Хуан Яну.

Ху Цзиньшуй разболтал всем еще один секрет: у Хуан Яна одно яичко большое, а второе маленькое. Это правда так. В четырнадцать лет у Хуан Яна воспалилось яичко. Лю Ланьсян отвела его в местный санитарный пункт к врачу. Там работала Пи Ушуан, которая совмещала должность врача и начальника санитарного пункта, а еще она была мамой Ху Цзиньшуя. Если бы тогда Хуан Яну покололи две недели пенициллин, то с воспалением справились бы, однако у Лю Ланьсян не было денег. Лю Ланьсян сидела в кабинете Пи Ушуан и умоляла: «Сделайте сыну противовоспалительные уколы, я потом принесу деньги». Вообще-то Пи Ушуан с Лю Ланьсян открыто не враждовала, однако поговаривали, что ее мужа, главу поселкового народного комитета Ху Даго, с Лю Ланьсян связывают какие-то непонятные взаимоотношения. Но разве же Пи Ушуан не знала, что за фрукт ее супруг?! Она не осмеливалась скандалить с Ху Даго, зато давно таила ненависть к Лю Ланьсян. Пи Ушуан заявила:

— Мы государственное учреждение, а не частная лавочка, в кредит не обслуживаем! Как это у такого взрослого парня вдруг да заболело срамное место?! Небось занимался чем-то постыдным. Тогда и поделом!

Лю Ланьсян и в обычных ситуациях не слишком умела красиво говорить, а тут, услышав язвительное замечание Пи Ушуан, и вовсе стушевалась, рассердилась и потащила сына за руку прочь из санитарного пункта. Без противовоспалительных уколов Хуан Ян кричал от боли, зажимая руками пах, а у матери от его криков сердце разрывалось. Лю Ланьсян говорила: «Я бы лучше умерла, чтоб только не слышать твоих криков, я уже достаточно пожила».

Мать весь день талдычила, что хочет умереть, и до того прониклась этой идеей, что посреди ночи откинула одеяло Хуан Яна и заявила:

— Сынок, а давай вместе отправимся к папке?

Глаза Лю Ланьсян блестели, как два блуждающих огонька. Хуан Ян испугался и сжался в комочек:

— Мам, я не хочу умирать, я не хочу умирать…

Лю Ланьсян сказала:

— Не бойся, там, думаю, неплохо, раз уж твой папка ушел и не вернулся, бросил нас с тобой.

Хуан Ян испугался еще больше, он соскочил с кровати и плюхнулся на колени перед матерью:

— Я не хочу умирать и не хочу, чтобы ты умерла.

Лю Ланьсян оцепенела, потом вздохнула, потрепала сына по макушке и спокойно вернулась в свою постель.

Хуан Ян лежал в кровати и боялся уснуть, он тайком следил за матерью в страхе, что она не оставила мысли отправиться вслед за мужем. В тот момент Хуан Ян особенно скучал по своему отцу Хуан Цао. Если бы он не умер, они жили бы иначе. Во время сильного пожара в гроте Бай-няо в Поюэ всех кадровых работников отправили тушить пламя. Хуан Цао был всего лишь дворником при поселковом комитете, но тоже увязался с остальными. Пожар распространялся по ветру, и тут вдруг ветер резко поменял направление, и Хуан Цао, оказавшийся среди кустов и стогов полевой травы, сгорел заживо. Когда Хуан Цао удалось вытащить из огня, он уже полностью обуглился. Лю Ланьсян рыдала, обнимая то, что осталось от мужа, и только несколько дней спустя разжала руки и позволила родственникам заняться похоронами. Хуан Яну было всего восемь. Ему на голову намотали белую траурную повязку, и мальчик громко ревел, разевая рот, в котором отсутствовали передние молочные резцы.

Хуан Цао не был устроен на работу официально, поэтому поселковый комитет выплатил за его смерть символическое пособие. Лю Ланьсян же считала, что муж пожертвовал собой во благо страны и для всеобщей пользы, поэтому снова и снова обращалась к председателю поселкового комитета с просьбой решить вопрос о пенсии. Председатель поселкового комитета слыл большим мастером по соблазнению женщин, а Лю Ланьсян в его глазах была легкой добычей. Увидев, что она еще и довольно-таки симпатичная, Ху Даго уложил ее прямо в кабинете, а потом, даже рук не помыв, выписал бумагу о выплате ей от поселкового комитета ежемесячного пособия по потере кормильца в сумме двадцать девять юаней. Но Лю Ланьсян предписывалось получать его подпись, только после этого ей выдавали деньги. Каждый месяц Лю Ланьсян с этой бумагой шла в поселковый комитет, а потом сидела на заднем дворе на пороге дома и снова и снова нашептывала, обращаясь к солнцу: «Чтоб ты, Ху Даго, без потомства остался…»

3

Хуан Ян выпрыгнул из машины, и колени у него подогнулись. Он подвернул штанины и обнаружил, что на ступнях вздулись волдыри. Он скинул промокшие кроссовки: на подошвах образовался толстый слой белесой отмершей кожи. Это от долгого сидения в машине, результат того, что ноги не касаются земли. Лицо Хуан Яна стало еще пухлее, чем раньше, и это опять же результат недосыпа и недоедания. Хуан Ян шлепнулся на землю, растер подошвы, потянул шею и осмотрелся. Здесь не было гор, местные жители общались на каком-то птичьем наречии и передвигались очень быстро. Что это за место? Хуан Ян подумал: раз уж я не знаю, где оказался, полиция тем более не догадается, где я.

При этой мысли Хуан Ян замедлил шаг, ему не хотелось никуда торопиться. Он купил карту, нашел на ней родной городок и обвел кружком. Кружок олицетворял Поюэ. Хуан Яну все равно, куда идти, лишь бы держаться подальше от него.

Хуан Ян стал подрабатывать чернорабочим: иногда носильщиком на вокзале, иногда грузчиком на пассажирской станции. Ему нравилось трудиться в этих местах — можно было заработать деньги и сразу же исчезнуть. Когда приходили наниматели, Хуан Ян протискивался в первые ряды таких же, как он, чернорабочих, без конца подпрыгивал на месте и кричал что есть мочи: «Меня наймите! Меня!» Однако работодатели не спешили нанимать Хуан Яна, они выбирали из толпы высоких, мускулистых парней. Но Хуан Яну хватало и того, что упускали другие. В работе Хуан Ян не щадил сил. Если приходилось пахать под палящим солнцем, то остальные прикрывали голову шапками, а Хуан Ян шапку не надевал, а частенько еще и раздевался до пояса. Он надеялся, что под солнцем лицо загорит, а белые телеса превратятся в покрытые темной кожей мышцы. Сначала было тяжело, обгоревшая кожа слезала пластами, но новая была такой же белой, как и раньше. Однако перед его упорством кожа сдалась, не захотела больше мучиться и постепенно потемнела.

Обычно Хуан Ян водился с другими местными разнорабочими. Они жили в незаконно сооруженных бараках на окраине города по двадцать человек. Ночью здесь воняло по́том, немытыми ногами, раздавался громкий храп, в бараке становилось очень жарко. Хуан Яну даже сны перестали сниться. Зато в таких местах было безопасно, поскольку всех жильцов объединяло одно желание — заработать. Никто не допытывался, откуда ты и как тебя зовут.

Несколько раз ему попадался старик по имени Чжун Бо. Во время перерыва он частенько угощал Хуан Яна сигаретами. Хуан Ян закуривал, делал две-три затяжки, во рту тут же скапливался тяжелый сигаретный вкус. Хотя Хуан Ян и не понимал, в чем суть курения, он упорно учился. Чжун Бо нравилось говорить с ним о житейской мудрости. Основными темами были: не надо открывать бабам свое сердце, не надо завидовать городским, не надо думать, что ты особенный, и так далее. Хуан Яна наиболее интересовала тема «не надо думать, что ты особенный», созвучная нынешней его ситуации. Чжун Бо рассказывал: «Когда я был молод, проходил как-то раз мимо пруда, где выращивали рыбу, и некоторые рыбки то и дело выпрыгивали из воды. Так я и возомнил, что я необычный. А когда я поднимался в горы, меня обдувал свежий ветерок, и я еще больше утвердился в собственной незаурядности, решил, что бог смотрит на меня как на избранного, и мне предстоят великие дела. Глазом не успел моргнуть, как минуло несколько десятков лет, и только тут я обнаружил, что в моей жизни не произошло ничего из ряда вон выходящего, и я с головы до пят простой смертный».

Хуан Ян верил сказанному Чжун Бо и его мировосприятию, но его мучили сомнения, и он спросил у Чжун Бо:

— А если какой-то человек совершил убийство, у него еще есть возможность стать простым смертным?

Чжун Бо без лишних раздумий отрезал:

— Нет! Как может убийца стать простым смертным? Пусть даже у него заурядная внешность, но вот душа не такая, как у обычного человека…

Когда Чжун Бо произносил эти слова, он выглядел как тот, кто постиг суть жизни. Однако увидев, что приближается очередной работодатель, он тут же выкинул сигарету и со скоростью, какой и молодые позавидуют, рванул вперед. Хуан Яну жалко было выбрасывать сигарету, он сделал еще пару затяжек, а Чжун Бо уже ушел за работодателем. Хуан Ян подумал, что надо не просто полюбить эти грубые сигареты, но и стать таким, как Чжун Бо.

Время от времени Хуан Ян роскошествовал и позволял себе ночь пожить в гостинице, ведь там можно было принять горячую ванну, выстирать одежду и сладко выспаться. Тогда-то ему снова, как по расписанию, снился тот самый сон: лезвие блестит холодным блеском, раз удар, два удар, три… всего девять… Нож порхает как бабочка. Ху Цзиньшуй быстро скатывается с кровати, в его массивном теле пламенеют девять ножевых ран…

Когда ему приснился этот сон в первый раз, Хуан Ян пробудился в холодном поту. Он не понимал, почему произошедшее без каких-либо изменений разыгрывается во сне. Он достал нож, спрятанный под подушкой, и внимательно рассмотрел: клинок был белоснежным, а ближе к ручке тянулась маленькая бороздка, в которую набилась какая-то грязь. Хуан Ян считал, что эта грязь — кровь и душа Ху Цзиньшуя. На нож налипла душа Ху Цзиньшуя, а еще той ночью его душа выскользнула и проникла прямо в мозг Хуан Яна. По его спине побежал холодок, он помчался на мост, чтобы выкинуть нож. Мост был высоким, стоило только разжать руку, и нож упал бы в бездонную реку. Хуан Ян, глядя на желтую поверхность воды, начал разжимать пальцы по одному, но в последний момент передумал, протянул вторую руку, поймал нож в воздухе, прямо за лезвие, оно вошло в кожу, и кровь вскоре залила ладонь. Хуан Ян сказал: «Ху Цзиньшуй, ты и впрямь спрятался внутри, да еще цапнул меня. Я тебя не стану выкидывать, а то один мотаюсь по свету, избавлюсь от тебя, кто ж мне компанию составит?» С тех пор Хуан Ян не боялся снов, которые появлялись из ножа.

Ему очень часто снился этот сон, и Хуан Ян перестал считать его сновидением, а стал воспринимать как кинофильм. На каждом новом показе Хуан Ян обнаруживал детали, которых раньше не замечал. Например, однажды он услышал, как Ху Цзиньшуй выкрикнул его имя, а в другой раз он рассмотрел, что в момент последнего удара нога Ху Цзиньшуя дернулась с такой силой, что большой палец пробил дыру в циновке.

На какое-то время Хуан Ян задержался в городе, который можно назвать железнодорожным узлом. Через него проходило много составов, курсирующих с севера на юг и обратно. Хуан Ян с легкостью зарабатывал деньги и не торопился уезжать. Однажды вокруг доски объявлений на вокзале собралась целая толпа народу, и любопытствующие продолжали стекаться со всех сторон. Работавшие вместе с Хуан Яном грузчики, невзирая на гнев работодателя, побросали свои ноши и тоже побежали поглазеть на объявление. Хуан Ян не справился с любопытством и помчался следом за другими. Стоило пробиться в толпу, как он услышал, как кто-то говорил: мол, паренек на вид такой культурный, так и не скажешь, что убийца. Кто-то зачитал содержание объявления: полиция разыскивает преступника, обещана награда в сто тысяч. Толпа зацокала языками и стала напирать сильнее, как будто тот, кто сорвет бумажку, и получит сто тысяч. Стоящий перед Хуан Яном грузчик заявил: «Ежели этот убийца объявится среди нас, так я его мигом опознаю!»

Хотя Хуан Ян еще не видел объявления, он уже почувствовал, что дело плохо. Сердце екнуло, икры напряглись, потом ноги стали как ватные, и напиравшая вперед толпа буквально выдавила его наружу. Все пытались оказаться поближе, и только Хуан Ян пятился в противоположном направлении. По площади пронесся порыв ветра, а может, и не было никакого ветра, просто выбравшемуся из толпы Хуан Яну так показалось. Он подумал: беда все равно пришла, бегал-бегал он, а смертоносная бумажка нагнала его, словно у нее выросли ноги.

Хуан Яну казалось, что он движется не спеша, не привлекая к себе внимания. На самом же деле шаги становились все шире и шире, он размахивал руками и практически мчался. Миновав подземный туннель, Хуан Ян вышел на товарные пути. К этому моменту он уже хорошо знал здешние места. Слава богу, на путях как раз стоял грузовой поезд, готовый к отправлению. Хуан Ян уцепился за поручни и вскарабкался в вагон. Поезд вскоре тронулся, Хуан Ян поднялся с кучи холщовых мешков, валявшихся в вагоне, и уставился на пейзаж за окном, пытаясь сохранить воспоминания об этом городе, как-никак он провел тут какое-то время. Жизнь, вынуждавшая Хуан Яна все время перескакивать с места на место, подобно стрекозе, скользящей по водной глади, научила его особенно ценить ощущение, что что-то тебе знакомо.

Товарный состав ехал два дня. Хуан Ян тайком выходил ночью на полустанках, чтобы раздобыть воды, а так почти ничего и не ел. Когда поезд доехал до пункта назначения, он уже ослаб и если бы не опирался на мешки, то давно не смог бы удержаться на ногах. В животе было пусто, но слух не притупился, и Хуан Ян услышал, как к поезду приближается большая группа людей, судя по громкому топоту в отдалении, таких же грузчиков, как он. Хуан Ян воспользовался случаем, смешался с толпой и покинул станцию.

Это была маленькая станция, пассажиров мало, и уж тем более отсутствовала доска объявлений, но тем не менее Хуан Ян увидел на столбе крохотное объявленьице размером в одну шестнадцатую листа, которое легкомысленно приветствовало его. Хуан Ян опознал в бумажке тот самый ордер на арест, у которого выросли ноги, и подумал, что в этот раз от судьбы не уйдешь, может, его и на предыдущем месте уже опознали, и теперь полиция здесь устроила засаду. Неужели придется запрыгивать в очередной товарняк? Но голод и слабость, от которых сжималось нутро, заставили отказаться от этой идеи. Он решил: наемся, а там будь что будет, пусть даже придется взойти на плаху, делать нечего. В торговой палатке неподалеку от злосчастного ордера на арест Хуан Ян купил три пампушки и два яйца, отваренных в чае с приправами. Он внимательно изучал лицо торговца, но тот на него не смотрел, взгляд его был обращен куда-то вдаль в поиске потенциальных клиентов. Хуан Ян подумал, что если найдет здесь какого-нибудь доброго человека, то договорится с ним, чтобы получить награду, а потом они поделят деньги пополам. Вот было бы здорово! Свою долю он отправил бы матери, чтобы ей хватило на безбедную старость. Вот только где искать такого человека? Внутри себя Хуан Ян громко кричал.

Мелкие кусочки пампушек и вареных яиц проскальзывали в пищевод Хуан Яна. Пока Хуан Ян ел, он обнаружил, что никто из прохожих на него не смотрит. Неужто этим людям не нужны сто тысяч юаней?! Ордер на арест висел такой же одинокий, как сам Хуан Ян. В груди Хуан Яна поднялась волна храбрости. Он решил подойти посмотреть, как он на нем выглядит. Хуан Ян очень редко фотографировался, как он помнил, всего дважды. В первый раз он в семь лет с родителями отправился в местное фотоателье сделать семейный снимок. На следующий год отца не стало, а фотография осталась висеть в центре гостиной. Второй раз, который он смог припомнить, — выпускная фотография в школе, Ху Цзиньшуй одолжил тогда в доме культуры фотоаппарат, делал вид, что наводит фокус, и долго-долго расставлял одноклассников. Наконец он взвел затвор, пулей подскочил к Хуан Яну и положил руку ему на плечо. Раздался щелчок, Хуан Ян с Ху Цзиньшуем обнимались, как братья. Если подумать, этот снимок выглядел бы сейчас забавно. Как показалось Хуан Яну, вероятность, что на ордере на арест именно он, довольно велика, потому что это единственная его взрослая фотография.

Хуан Ян подошел к объявлению, помимо воли считая шаги. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Через восемь шагов он мог уже четко рассмотреть все, что было написано в объявлении. На фото был не он, а паренек, похожий на студента, с виду интеллигентный и красивый, вот уж точно ни капельки не похож на разыскиваемого преступника.

Хуан Ян нащупал за пазухой кошелек, еще довольно пухлый. Вечером он снял одноместный номер в гостинице. Хуан Ян принимал ванну и, намыливая ляжки, остолбенел. В том месте, которое было изначально гладким-прегладким, ладонь больше не проскальзывала беспрепятственно, ей что-то мешало. Хуан Ян смыл с ног белую мыльную пену, присмотрелся при тусклом свете и увидел, что, начиная с лодыжек и до самого верха, на его теле вырос черный пушок, напоминающий свежую весеннюю зелень. Это уже не прежние бледные тощие ножки-палочки: пока Хуан Ян был в бегах, они раздались вширь и окрепли, стали плодородной почвой для молодой поросли, как в степи. Ах, степь, прекрасная степь, которую стоило бы воспевать! Хуан Ян дотронулся мыльными руками до глаз — больно, просто ужасно! Он вытянул шею, закричал: «Мама, мамочка!» и натер глаза до слез.

Проснувшись на следующий день, Хуан Ян принял решение: нужно пойти на станцию и выбрать какой-нибудь рейсовый автобус. Неважно, куда этот автобус его отвезет, но следует устроиться на новом месте и нормально там жить.

4

Хуан Ян купил билет на ночной автобус: по словам кассира, ночку поспать — и приедешь в Саньцзянкоу. Хуан Ян раньше уже слышал об этом месте, где соединяются три реки, да еще и выход к морю имеется. Народ там разводит рыбу и креветок, зарабатывает деньги и живет в достатке.

Хуан Ян сел в автобус самым первым и занял верхнюю полку в последнем ряду. Он специально выбрал это место, чтобы не привлекать внимания окружающих. Сев в автобус, он сразу закрыл глаза, уже научившись отдыхать в пути. Пассажир справа появился к самому отправлению, плюхнулся рядом с Хуан Яном, и тому в спину ударила волна чужого тепла. Но попутчик обладал и физической оболочкой: на Хуан Яна тут же пахнуло жареным во фритюре соевым творогом, жареным мясом и моченым редисом, раздалось чавканье и причмокивание. Хуан Ян на ужин съел только миску лапши, и от дразнящих ароматов в душе все смешалось, а тело непроизвольно дернулось. Это едва заметное движение тут же уловил попутчик позади него, и вдруг раздался звонкий женский голос:

— Не спите? Хотите поесть?

Хуан Ян все еще размышлял, к нему ли обращены эти слова, а чья-то рука уже постучала по спине. Хуан Ян развернулся и сел. На него, смеясь, смотрела девушка, которая совала ему что-то съестное в рот. Хуан Ян мотал головой и отмахивался, мол, спасибо, не надо, а девушка, воспользовавшись моментом, когда он открыл рот, ловко запихнула ему туда шашлычок со словами:

Если вы не будете, то мне одной как-то неудобно.

Когда жареное до хруста мясо оказалось во рту, у Хуан Яна обильно выделилась слюна, и он уже не смог совладать с собой и вонзил в мясо зубы. Девушка озорно рассмеялась и сама стала есть с еще большим воодушевлением. Она взяла жареный соевый творог на бамбуковой шпажке и запихнула в рот целиком, из уголка губ потекло масло, и острый язычок время от времени облизывал губы по кругу, собирая его.

Девушка представилась:

— Меня зовут Хэ Тянь.

Лежа рядом с девушкой, плечо к плечу, бедро к бедру, Хуан Ян испытывал чудесные ощущения, его тело расслабилось, и нервы тоже, и он назвал соседке свое настоящее имя.

— А меня Хуан Ян.

Ему нравилось смотреть, как эта девушка ест. Она ела, как Минмэй. Чем сейчас занята Минмэй, так любившая всякие вкусности? Ху Цзиньшуй-то помер, она наверняка переживает. Когда между парнем и девушкой такие отношения, даже самая равнодушная и то не сможет остаться безразличной. А что в этом Ху Цзиньшуе было такого хорошего?! Почему он понравился Минмэй? Если бы не это, может, Ху Цзиньшуй и прожил бы еще пару лет.


В выпускном классе все были заняты повторением пройденного. Хуан Ян давно уже знал, что Минмэй не поступит. Ее мозг не создан для учебы. Нет, она очень умная, вот только ее ум заточен под другое — под наряды и еду. Она умела красивым шелковым платком или вязаным шарфом так подвязать свои иссиня-черные волосы, что казалась еще красивее. Кончики платка реяли в воздухе, бередя сердца парней. А еще Минмэй очень любила поесть. Она частенько залезала в чужой огород и воровала тыквы, потом прокаливала на огне семена и лакомилась, а из очищенной от кожуры мякоти сушила цукаты.

Кроме того, Минмэй умела среди дикорастущих растений отыскивать съедобные. Например, попался им один куст, ветки которого сплошь поросли длинным желтым пухом, выглядел он пугающе. Но Минмэй велела Хуан Яну нарвать огромный пучок. Маленьким ножичком она соскребла кору с покрытых пухом веток, потом кинула нежную зелень в кипящую воду, сварила и оставила на ночь, а на следующий день масса в кастрюльке превратилась в прозрачный зеленоватый суп. Минмэй налила полную миску, суп был очень вкусным, сладким, с кислинкой. Хуан Ян волновался:

— Минмэй, ты раньше такое когда-нибудь пробовала?

— Неа.

Тогда откуда знаешь, что это съедобно?

— Я думаю, что съедобное, если боишься отравиться — не ешь. Помру, так одна.

Услышав ее слова, Хуан Ян начал хлебать суп наперегонки с девушкой, приговаривая:

— Ты пока не ешь! Если через полчаса все будет нормально, тогда попробуешь.

Минмэй улыбнулась:

— Ты так боишься, что я помру?

Хуан Ян и Минмэй были соседями, их дома отделяла лишь невысокая стена, и в свободное время они болтали прямо поверх нее. Минмэй частенько подбивала Хуан Яна помочь ей стащить что-нибудь съестное, а потом перекидывала через стену, положив в мешочек. Хуан Ян мечтал, что позже они с Минмэй поженятся, и тогда он первым делом снесет эту стену.

Предвидя, что Минмэй не сможет сдать государственные экзамены, Хуан Ян тоже разленился, хотя сердце и болело при мысли, что матери придется платить за учебу. Но бороться с ленью не получалось, и в итоге все вышло, как Хуан Ян и загадал: он провалился. Услышав эту новость, мама Минмэй очень обрадовалась, сказала: «В следующем году будешь повторять с нашей Минмэй».

Лю Ланьсян сказала Хуан Яну:

— Ну, раз не повезло с учебой, значит, и не будешь учиться. Найди себе работу!

Лю Ланьсян опросила родных и друзей. Откликнулся из уездного центра один из дальних родственников по материнской линии: прислал сообщение, что столовая при недавно открывшейся гостинице набирает работников. Лю Ланьсян решила, что в столовой работать неплохо, по крайней мере, голодать не будешь. Она начала собирать сына в дорогу. Хуан Ян тайком проскользнул к низкой стене и позвал Минмэй. Она как раз по ту сторону грызла сырые огурцы, но в это время года невозможно было найти нормальные свежие овощи, и девушка жевала безо всякого энтузиазма. Хуан Ян сказал:

— Слушай, Минмэй, в уездном центре набирают работников, поедешь?

Услыхав, что речь про столовую, она перестала хрустеть огурцами. В тот вечер дома у Минмэй разразился настоящий скандал: Минмэй хотела поехать в город, а ее мама надеялась, что она будет старательно заниматься и еще раз попробует поступить в вуз. Мать не могла переспорить Минмэй и прибежала с упреками к Лю Ланьсян:

— Пусть я лишь учительница без высшего образования, что ж теперь, и дочке училищем ограничиться? Чего только она с вашим Хуан Яном связалась?!

Лю Ланьсян вернулась в дом, настучала сыну по голове, обвинила, что он сует нос не в свое дело и Минмэй не его поля ягода. Хуан Ян ни чуточки не расстроился, наоборот, он не сомневался, что они с Минмэй вскоре будут вместе.

Но в тот день они уехали втроем: третьим лишним был Ху Цзиньшуй, которому проболталась Минмэй. Ху Цзиньшуй тоже никуда не поступил, но отец Ху Даго пристроил его в поселковый комитет проверять счетчики воды и электроизмерительные приборы. Ху Цзиньшуй не испытывал к работе интереса, и стоило Минмэй поманить, как он тут же засобирался.

Утром Хуан Ян крикнул из своего двора:

— Минмэй, ты готова?

А с той стороны раздался голос Ху Цзиньшуя:

— Хуан Ян, я еды в дорогу взял на троих, так что давай уже, пошевеливайся!

Радостному Хуан Яну показалось, будто кто-то влепил ему пощечину, он покраснел и оцепенел, задыхаясь. Лю Ланьсян поставила чемодан на землю, ткнула сына пальцем в лоб со словами:

— Подумай, ты зачем делаешь, чтоб другим было лучше?!

Лю Ланьсян беспокоили деньги, а Хуан Ян-то думал совсем о другом. Не говоря ни слова, Хуан Ян вернулся в дом, забрался на чердак, открыл сундук, набитый старой отцовской одеждой, достал нож и сунул за пояс. Этот нож привез из Синьцзяна друг отца, и когда отец ходил в компании товарищей на охоту, он всякий раз брал его с собой. Хуан Ян проникся к этому ножу уважением, и в его душе созрела мысль прихватить его в дорогу.

В столовую нанимали сотрудников на разные должности: и на мытье овощей, и на мытье посуды, и на готовку. После того как Ху Цзиньшуй разбил несколько тарелок, его поставили разжигать печь в котельной. А Хуан Ян по нравился шеф-повару, он назначил его своим помощником. Быть помощником шеф-повара — престижная работа, так можно дослужиться и до шеф-повара. Но больше всего повезло Минмэй: благодаря красивой внешности ее взяли в официантки.

Администрация гостиницы собрала новых работников, чтобы рассказать о правилах внутреннего распорядка. Сотрудники были одеты в новенькую белую форму из полиэстера одинакового размера. Поскольку Ху Цзиньшуй был высоким и крупным, форма сидела на нем как влитая, а на Хуан Яне болталась мешком, полы висели чуть ли не до коленок, штанины пришлось несколько раз подвернуть, отчего брюки казались короче, а тело словно бы тянуло к земле. Ответственные за обучение сотрудники еще не пришли, Ху Цзиньшую не сиделось на месте, он поделился новостями:

— Позавчера я ходил в парикмахерскую помыть голову, так у парикмахерши были такие ручки мягкие, волосы стали шелковистые и ароматные. Я ей двенадцать юаней заплатил. А вчера около двенадцати увидел самую знаменитую артистку из уездного художественного ансамбля Ван Маньли, тайком пробрался во второй корпус…

Кроме Хуан Яна, всем нравилось слушать треп Ху Цзиньшуя, а Минмэй еще и спросила:

— А ты туда ходил только голову мыть?

— Ну разумеется. Меня эти девушки не интересуют. Да и нет ни одной даже вполовину такой же красивой, как ты.

Минмэй не сводила глаз с Ху Цзиньшуя, словно наслаждаясь тем, как он держался на людях. Хуан Ян не выдержал и заметил:

— Ты разве не говорил, что эта девица возмущалась, что у тебя вся голова в печной золе, и согласилась помыть волосы только за дополнительную плату?

Ху Цзиньшуй замолчал. Сначала он с изумлением глянул на Хуан Яна, а потом его по лицу скользнула улыбка, после чего он медленной походкой приблизился к Хуан Яну и сказал:

— У меня вся башка в золе, она и впрямь не захотела мне мыть волосы. Хуан Ян, я ничем тебя не лучше, зато уж точно сильнее.

С этими словами Ху Цзиньшуй сдернул с него штаны. И без того болтавшиеся на талии, они тут же упали на пол и легли кучей. Ху Цзиньшуй громко хохотнул. Все присутствующие уставились Хуан Яну «туда». Хуан Ян не смотрел на Ху Цзиньшуя и на остальных тоже, он заглянул в глаза только одному человеку — Минмэй, во взгляде которой застыл вопрос. Именно о таком взгляде говорят «убийственный».

Хуан Ян помогал повару Баю, тот считал его трудолюбивым и старательным и заботился о нем: если оставалось что-то вкусное, то Бай давал Хуан Яну с собой. Особенно Хуан Яну нравилась свиная рулька, соленые куриные лапы и жареный во фритюре арахис. Он заворачивал их в промасленную бумагу и приберегал для Минмэй. Минмэй чрезвычайно радовалась всем этим лакомствам, прямо при Хуан Яне хватала жирную рульку и начинала жевать. Хуан Яну даже больше нравилось смотреть, как Минмэй ест, чем есть самому. Минмэй приговаривала:

— Вот бы каждый день такой вкуснотищей питаться…

Хуан Ян отвечал:

— Я научусь всем хитростям и буду тебе каждый день готовить.

— Да толку-то в хитростях? Я ведь готовлю не хуже тебя.

Хуан Ян не нашелся, что ответить. На самом деле Минмэй была права, дома он рульку, может, пару раз ел.

Ху Цзиньшуй работал в котельной, вставать приходилось спозаранку, а ложиться поздно, поэтому другие работники не хотели жить с ним в одной комнате, так что он поселился с Хуан Яном. Ху Цзиньшую нравилось говорить о женщинах. Поскольку гостиница была подведомственной, здесь часто останавливались начальники, а потому с ними появлялись и красивые женщины. Однажды Ху Цзиньшуй заговорил с Хуан Яном не о других женщинах, а о Минмэй:

— Опасаюсь, Хуан Ян, мы тут долго не задержимся. Минмэй такая распутная, боюсь, я ее обрюхачу, а тогда придется возвращаться домой.

Хуан Ян холодно фыркнул:

— Ху Цзиньшуй, про других женщин бреши сколько хочешь, а вот Минмэй оскорблять не смей.

Ху Цзиньшуй не рассердился, а положил руку на плечо Хуан Яну со словами:

— Хуан Ян, я вижу, ты на Минмэй глаз положил, но эта девица обжора и распутница. Тебе к ней не подъехать.

Хуан Яну показалось, что Ху Цзиньшуй говорит об отрицательных сторонах Минмэй так, как говорят о супругах. Он спрыгнул с кровати, принялся размахивать руками:

— Ну-ка заткни пасть, а не то я тебе наваляю!

Хуан Ян впервые произнес такие грубые слова. Ху Цзиньшуй повел себя молодцом, только отмахнулся:

— Не хочешь — не верь, твое дело! Завтра у меня вечерняя смена, и Минмэй наверняка ко мне припрется. Не веришь — приходи сам посмотри.

На следующий вечер Хуан Ян никак не мог уснуть, он тайком вылез из кровати и пошел в кочегарку. Дверь в помещение была плотно закрыта. Хуан Ян заглянул внутрь и обвел взглядом котельную, однако там никого не оказалось. Хуан Ян с облегчением выдохнул и пошел прочь, но когда он проходил мимо кухни, до него донесся еле слышный смех. Хуан Ян застыл как вкопанный. Да, там смеялась какая-то женщина. Чтобы защитить кухню от крыс, все окна были наглухо запаяны, для доступа свежего воздуха открывалось лишь одно окошко над плитой. Хуан Ян медленно вскарабкался, лезть пришлось высоко. Отсюда ему было видно все, как на ладони. Ху Цзиньшуй и Минмэй лежали на полу, точнее сказать, на доске. Повар Бай раскатывал тесто на доске величиной со створку двери, и сейчас эта доска служила им кроватью. Оба были обнажены. Ху Цзиньшуй лежал снизу, а в самом низу живота были разложены украденные из буфета орешки и сухая редька. Минмэй сидела на нем сверху и слизывала лакомства, словно собачонка, двигаясь сверху вниз.

В тот вечер опустился сильный туман, и по дороге к себе Хуан Ян вымок с головы до пят. Он улегся на кровать и почувствовал, как ледяное тело потихоньку начало гореть огнем, стало так жарко, что заболела голова. Он встал попить водички, открыл тумбочку и нащупал тот самый нож. Тогда он подумал: «Надо убить Ху Цзиньшуя, иначе я сам сгорю дотла».

Глубокой ночью Ху Цзиньшуй вернулся в комнату и вскоре захрапел. Этот храп ранил Хуан Яна в самое сердце. Он прятал нож за пазухой, и лезвие уже нагрелось о его тело. Хуан Ян окликнул Ху Цзиньшуя, но тот не отозвался. Тогда Хуан Ян медленно встал и подошел к его кровати. Ху Цзиньшуй безмятежно спал и даже не подозревал, что над ним завис нож. Нож опустился стремительно, но только после третьего удара Ху Цзиньшуй завопил от боли. Увы, было уже поздно. Хуан Ян продолжал наносить удары, а кровь извергалась мельчайшими капельками, словно туман…


Кто это плачет? Плач становился все громче и громче, и этот звук разбудил Хуан Яна. В автобусе сгустилась кромешная тьма, у Хуан Яна ушло полминуты, чтобы глаза привыкли к темноте, и наконец он увидел, что полка рядом пустует, Хэ Тянь там не было. Плач доносился с нижней полки. В автобусе все ведут себя странно. Можно кричать до изнеможения и хрипеть: все будут спать мертвецким сном, а автобус продолжит равнодушно двигаться вперед по шоссе, окутанному тусклым лунным светом.

Плачущая девушка боролась из последних сил, но на каждую ее попытку вырваться отвечали пощечиной. Хуан Ян перевесился через край полки, глянул вниз и перепугался так, что сердце зашлось. Какой-то низкорослый толстяк обеими руками прижимал ноги Хэ Тянь, а его тощий напарник наносил ей удары и безудержно щупал. Коротышка заметил голову Хуан Яна, фыркнул и сказал:

— Дурень, если смерть не страшна, то смотри — скоро вдосталь насмотришься!

Хуан Ян втянул голову и лег на спину, тяжело дыша, но через некоторое время дыхание постепенно успокоилось. Внезапно ему в голову пришла мысль: разве стоит чего-то еще бояться в этом мире? Как говорится, за убийство надо заплатить жизнью, так что ему еще повезло дотянуть до сегодняшнего дня. Истина вроде как простая, но его озарило только сейчас. Хуан Ян спрыгнул с верхней полки и приказал хулиганам:

— Ну-ка быстро отпустите ее!

Хуан Ян был недоволен звуком собственного голоса, слишком он получился слабым, недостаточно грозным и суровым. Толстый коротышка хмыкнул:

— Ну, держись, ща и до тебя очередь дой…

Но не успел он окончить фразу, как Хуан Ян нанес удар первым. Он вытащил из-за пазухи нож и приставил толстяку к горлу, с силой надавив. Коротышка вскрикнул от боли, не отваживаясь дернуться. Тощий, увидев, что приятель в беде, с неохотой поднялся и направился на выручку. Но Хуан Ян ждал этого, поэтому резко нанес ему два удара ножом в бедро. Худой плюхнулся на колени, причитая: «Ой, мамочки!» Хуан Ян снова приставил нож к шее толстяка и сказал:

— Если у тебя нет мяса на костях, и ты не боишься ударов лезвием, тогда давай-ка, опробуй мой нож!

Эту фразу Хуан Ян выпалил без запинки, с куда большим энтузиазмом. От подобного напора оба хулигана застыли на месте.

Увидев происходящее, Хэ Тянь вытерла слезы и оправила одежду. Хуан Ян крикнул водителю, чтобы тот остановил автобус и открыл двери. Водитель резко нажал на тормоза, и автобус затормозил. Хуан Ян пнул лежавшего ничком тощего и спросил:

— Из автобуса сможешь вылезти?

Тощий оперся об пол и попытался подняться. Хуан Ян толкнул толстяка:

— Помоги ему!

Толстяк высвободился от ножа Хуан Яна и побежал на выручку другу, а потом они наперегонки протиснулись в двери и выскочили из автобуса.

Когда двери закрылись и автобус снова отправился в путь, пассажиры словно в ту же минуту проснулись и принялись наперебой обсуждать случившееся. Одни говорили, что на этой дороге подобное часто происходит, и сегодняшнее происшествие незнамо какое по счету, другие считали, что надо бы ехать в полицию, а третьи заявляли, что стоило бы этих двух хулиганов пырнуть еще пару раз ножом по жизненно важным органам…

Хэ Тянь и Хуан Ян не участвовали в обсуждении, они вернулись и тихонько легли на свои полки. Хэ Тянь еще не до конца оправилась от пережитого ужаса. Она обеими руками крепко схватила Хуан Яна за предплечье и сказала:

— Если бы не ты, то даже думать боюсь, что было бы. А сегодня я узнала, что есть мужчины, которые не страшатся смерти.

В темноте лицо Хуан Яна покраснело.

Хэ Тянь продолжила:

— Я последние годы провела на чужбине на заработках, вот уж не думала, что когда поеду домой на Праздник середины осени[45], со мной по дороге такое случится.

Хуан Ян переспросил:

— А что, скоро Праздник середины осени? Я столько лет его не справлял, уже даже вкус «лунных пряников» забыл.

— Тогда поехали ко мне на праздник, чтобы у меня была возможность тебя отблагодарить! Я живу в Саньцзянкоу на острове Сеян. Там красиво, родители у меня очень гостеприимные…

Хуан Ян принял приглашение Хэ Тянь, и не только потому, что девушка просила от чистого сердца. Он очень сильно соскучился по дому, и теперь уже чужие места заменили ему родину. Родители Хэ Тянь были добропорядочными рыбаками; увидев, что дочка привезла домой гостя, они тут же вышли в море, наловили рыбы и креветок и накрыли полный стол еды. Узнав, что Хуан Ян хочет найти работу в Саньцзянкоу, старики посоветовали обратиться к Хэ Хаю, дяде Хэ Тянь, — тот владел фермой по разведению креветок и как раз искал себе управляющего. В глубине души старики лелеяли надежду: вроде как дочке очень нравится этот парень, может, она ради него останется дома, а не поедет за тридевять земель за сладкой жизнью, заниматься не пойми чем?

Хуан Ян до этого никогда не видел моря и обомлел при виде бескрайней водной стихии. Ему показалось, что море смоет все его тревоги. На островке жило чуть больше десяти семей. Морской бриз, вода, солнце и тишина — всего этого с избытком, даже если прибавится один человек, то и ему хватит вдоволь. Хуан Ян почти без колебаний согласился работать на ферме по разведению креветок.

Хэ Хай повез Хуан Яна показывать ферму. Испытующе посмотрев на Хуан Яна, он решил, что парень интеллигентный и симпатичный, подходящая пара его племяннице.

С западного края алела отмель. Хэ Хай показал на четыре-пять только что построенных искусственных прудов для разведения креветок:

— Креветки довольно капризные существа, некоторые люди разбогатели, разводя их, другие же разорились. Хуан Ян, когда в пруд запустят мальков, тебя ждет тяжелая работа: не только кормить малышей, но и трижды в день измерять температуру воды, а один раз в день — показатель кислотности. Дел полно!

Хэ Хай рядом с фермой построил кирпичный домик, внутри все было уже готово, стояли кровать, шкаф и плита. Хэ Хай объявил Хуан Яну:

— Теперь это твой дом. Одному здесь жить довольно уныло, когда соскучишься по нам, в любой момент можешь приезжать на остров, только нужно срочно научиться грести на лодке, без этого никак.

Когда Хэ Хай уехал, вокруг воцарилась тишина, только ветер шуршал листьями кокосовых пальм. Хуан Ян представил, что этот уголок теперь принадлежит только ему одному. Он сбросил туфли и сначала просто пошел по песчаной отмели, а потом побежал, все быстрее и быстрее, крича:

— У меня появился дом! Снова появился дом! Ху Цзиньшуй, я тебя прикончил, как же у меня опять появился дом?!

Хуан Ян пробежал пару ли[46], от мелкого песка подошвы ног горели огнем, горло охрипло. На песчаной отмели он лег на спину и уставился в голубое небо. Какое прекрасное место! Если бы он мог перевезти сюда маму, было бы еще лучше. Хуан Ян вспомнил историю из «Речных заводей», когда Ли Куй нес на спине свою мать. Ли Куй обосновался в стане разбойников и вскоре наведался домой, чтобы забрать свою матушку и жить с ней счастливо в горах, но на полпути старуху съели тигры. Хуан Ян грустил из-за Ли Куя и из-за себя самого. Когда он сможет увидеть маму? Это вообще случится?

Наступила ночь. Морской бриз был влажным и теплым, он залетал в окно и облизывал лоб Хуан Яна. В очаге мерцали угли. Хуан Ян закутался в одеяло, на противоположной стене мельтешила, как на киноэкране, его громоздкая тень, словно умирающий человек бился в агонии. Хуан Ян вытащил нож из-под подушки, и его ослепил холодный блеск лезвия. Он сполз с кровати, встал на цыпочки, на ощупь пробрался к соседней кровати и наносил удары в мощное тело Ху Цзиньшуя. Один, второй, третий… Ху Цзиньшуй повернул голову, застонал, потом скатился на пол, а в его теле зияли девять ножевых ран…

Это была первая ночь Хуан Яна в маленьком домике, а в его мозгу снова крутилась та кинопленка. Детали и цвета казались такими яркими, что Хуан Ян не мог оторваться. Утреннее солнце только-только показалось над морской гладью, как с острова на лодке приплыла Хэ Тянь, привезла горячую рисовую кашу и утиные яйца. Стук в дверь рывком выдернул Хуан Яна из сна. Хуан Ян открыл, глаза его превратились в узкие щелочки. Хэ Тянь поинтересовалась:

— Обжился? Хорошие сны снились?

Хуан Ян постучал по лбу.

— Сны? Да, приснилось кое-что… Увидел во сне одного старого друга.

Губы Хэ Тянь изогнулись в улыбке, девушка проскользнула мимо Хуан Яна в дом вместе с корзинкой и поставила кашу и яйца на стол. Она-то думала, что Хуан Яну приснилась она.

После праздников Хэ Тянь и впрямь не изъявила желания ехать обратно в город на заработки. Она старательно навещала Хуан Яна и по собственной инициативе взяла на себя обязанность доставлять ему рис и овощи. Если в этот момент Хуан Ян кормил креветок, то девушка забирала у него половину корма и, следуя за ним по пятам, понемногу бросала корм в пруд.

Однажды вечером отец Хэ Тянь поймал осьминога весом в сорок, а то и сорок пять килограммов. Он сказал жене:

— Слушай, завтра с утра пораньше отвези-ка этого красавчика в ресторан морских деликатесов. Там такие в цене.

Отец Хэ Тянь не успел ни с кем договориться, как дочка уже отрезала несколько щупалец со словами:

— Отвезу, чтоб Хуан Ян пожарил, а то этот сухопутный небось и осьминогов-то не пробовал.

Потерявший пару конечностей осьминог извивался в сетке. Родители переглянулись, дочка поймала их взгляд и рассердилась:

— Что за мелочность?! Это ведь всего лишь осьминог! Через пару дней пойду в море и выловлю еще что-нибудь повкуснее.

Старики рассмеялись:

— Дочка, а наши убытки ты сможешь возместить? Даже если тебя продать, и то денег не хватит.

Хэ Тянь ничего не стала слушать, схватила корзину и убежала.

Когда Хуан Ян увидел, что с противоположного берега плывет Хэ Тянь, он уже успел съесть нехитрый ужин собственного приготовления и собирался с фонарем наперевес пойти проверить креветок. Темнело быстрее, чем раньше, над морем поднялся ветер, прогноз погоды обещал грозу. Фигурка Хэ Тянь в лодке покачивалась, словно цветок лотоса во время бури, а Хуан Ян стоял на берегу, и его сердце покачивалось в такт.

Лодка причалила. Хэ Тянь бросила весла, подняла корзинку и сообщила:

— Я тебе принесла кое-что вкусненькое.

Хуан Ян протянул руку, Хэ Тянь сошла на берег и все так же, не выпуская его ладонь, вошла в дом и присела перед очагом. Хуан Ян сказал:

— Не стоило беспокоиться, я уже поужинал.

Хэ Тянь открыла заслонку, достала из корзинки осьминога, нанизала на вертел и сунула в печь со словами:

— Такого ты еще не пробовал. Если и впрямь не захочешь, то сама все съем.

Когда мясо осьминога начало издавать ароматы, Хэ Тянь добавила специй, еще немного пожарила, и мясо стало золотистым и зашкворчало. Девушка сосредоточилась на готовке, красные отблески падали на лицо. Хуан Ян стоял рядом, замерев. Запах жареного осьминога, яркий огонь и девушка, полная любви. Хуан Ян засомневался: разве такая жизнь может принадлежать ему? Разве может вести такую прекрасную жизнь человек, спасающийся от правосудия?!

Осьминог был готов. Хэ Тянь подцепила палочками кусок и поднесла ко рту Хуан Яна, он хотел взять его рукой, но Хэ Тянь велела:

— Рот открой! Я тебя покормлю. Не надо пачкать руки!

Хуан Ян послушно открыл рот. Вкус мяса не был ни на что похож.

— И правда очень вкусно!

— Ну разве я бы стала приносить тебе что-то невкусное?!

Хэ Тянь еще угостила Хуан Яна. Видя, с каким аппетитом он поглощает осьминога, девушка не выдержала и сунула себе в рот кусочек, прожевала и воскликнула:

— Ух ты, ну и вкуснотища!

Вид довольной Хэ Тянь отвлек Хуан Яна, и перед глазами выпрыгнул, словно перебегающий поле дикий кролик, образ Минмэй. Хуан Ян брякнул:

— Сяо[47] Тянь, ты мне очень напомнила кое-кого.

— Девушку?

Хуан Ян промолчал. Хэ Тянь переменилась в лице, бросила вертел, встала и вышла.

Когда Хуан Ян бросился вдогонку, Хэ Тянь уже успела уйти по пляжу довольно далеко. Море разбушевалось, волна набегала на волну, на их верхушках собиралась белая пена, брызги разлетались далеко. Брюки Хэ Тянь намокли до коленей. Хуан Ян окликнул ее:

— Сяо Тянь, ветер сильный, тебе нужно поскорее возвращаться.

Хэ Тянь остановилась, подрагивающие плечи подсказали Хуан Яну, что ей больно, она плачет. Хуан Ян только-только стряхнул с себя негу. Он обидел ее, а он ей нравится, и она ему очень нравится, вот только нельзя втягивать в это Хэ Тянь. Хуан Ян встал позади девушки и сказал:

— Хэ Тянь, ты меня не поняла. Дело не в том, что ты мне несимпатична. Просто я тебе не подхожу.

— Ну скажи, чем это ты мне не подходишь?!

Хуан Ян хотел рассказать, что он беглый преступник, убийца, который сегодня здесь, а завтра неизвестно еще, где окажется. Он с горькой усмешкой спросил:

— Хочешь услышать правду?

Хэ Тянь покивала.

— Неужели ты не обращала внимания, что я не такой, как другие парни? У меня даже усы не растут, ни единой волосинки на лице, а ты видела таких мужиков?

Хуан Ян не считал сказанное враньем, он ведь приводил ей факты. Плечи Хэ Тянь перестали подрагивать. Девушка развернулась и стукнула его кулаком в грудь.

— А кто говорит, что если без усов, так сразу не мужик? Ты меня обидел, а теперь специально говоришь, что мы не пара, а сам думаешь о другой.

— Я говорю правду, парень без усов за парня не считается…

Небо несколько раз озарили молнии, осветив сгустившиеся над морем тучи. Хуан Ян потащил Хэ Тянь к лодке, приговаривая:

— Скорее возвращайся домой, скоро грянет буря.

Хэ Тянь не хотела уезжать.

— Я же выросла на море, какой только погоды ни видала! А это просто ерунда.

Хуан Ян затолкал Хэ Тянь в лодку, а когда она уехала, он сбегал в дом за фонарем и пошел проверить креветок. Еще на подходе к пруду Хуан Ян почуял неладное. Издалека доносилось странное шебуршание. Хуан Ян подбежал к пруду и едва не обмер от ужаса, увидев, что на мутной поверхности пруда колыхалось белесое облако. Это были подыхающие креветки, трепыхавшиеся из последних сил. Хуан Ян рухнул прямо на берегу пруда. Всю ночь под проливным дождем он вылавливал из воды креветок, но удалось спасти только пару тазов, и те едва дышали. Хуан Ян не воспользовался подаренным зонтом и не стал надевать плащ, он стоял по пояс в воде, без конца перебирая креветок. Передохли, все передохли, как же так?! Он ведь своими руками выпустил мальков в пруд, смотрел, как они потихоньку растут и толстеют, еще месяц, и креветки попали бы на рынок, но этот план так и не стал реальностью.

Хэ Хай отнесся к произошедшему спокойнее, чем Хуан Ян. Приплыв с острова, он не стал спасать креветок: опыт подсказывал, что в этом нет смысла, и сейчас самое важное — выяснить причину гибели.

Вероятно, отравление, под подозрение попал новый корм.

Хуан Ян сказал:

— Но ведь корм продал техник из уездной управы, разве может он быть плохим?!

— Ну, в последнее время на нескольких фермах креветок кормили этим кормом. Завтра послушаем, что скажут.

Оказалось, что проблема и впрямь в корме: больше десятка ферм по разведению креветок, которые пользовались им же, одна за другой столкнулись с аналогичной ситуацией. Владельцы ферм обратились с жалобой в уездную управу, на что им ответили, что тот техник куда-то пропал, только когда его найдут, можно будет разобраться. Все разошлись по домам в ожидании новостей.

Они ждали довольно долго, но никаких известий так и не поступило. Хэ Хай через знакомого в уездной управе узнал, что техника зовут Чжан Цзюньхуа, он и впрямь уже давно не появлялся на рабочем месте, даже родные не знают, куда он делся. Хэ Хай сказал, дескать, Чжан Цзюньхуа наверняка прознал, откуда ветер дует, и залег на дно, надо найти его, тогда уездной управе не удастся увильнуть от ответственности.

Под солнцем пруд начал тухнуть и завонял. Хуан Ян каждый день сидел на берегу, словно у него нарушилось обоняние, и не сводил взгляда с воды, будто если он не перестанет смотреть, из пруда повыпрыгивают креветки. Хэ Тянь не могла выдержать этот смрад и держалась на расстоянии, разговаривала с Хуан Яном, стоя под навесом:

— Этот бессовестный техник всем нам навредил. Тот участок земли, на котором дядя собирался построить новый дом, сохранить не удастся. Сейчас он его заложил, чтобы взять ссуду на разведение креветок. Хуже всех пришлось семье Цуй с восточной околицы. У них сын попал в аварию, они хотели на деньги с продажи креветок сделать ему операцию, а теперь рассчитывать не на что.

На следующий день Хэ Тянь не нашла Хуан Яна. На столе лежала записка: «Поеду проветрюсь, вернусь через несколько дней». Хэ Тянь подумала, что Хуан Ян из-за трагедии с креветками убивался, пусть и правда развеется.

Хуан Ян же отправился в уездный центр и несколько дней просидел в засаде у дома техника Чжан Цзюньхуа. Но того и след простыл, видимо, он действительно сбежал куда-то и залег на дно. Хуан Ян узнал, что младшая сестра Чжан Цзюньхуа замужем за начальником уездного полицейского участка, и тот наверняка в курсе, где он находится.

Начальник полицейского участка Чэн Шу не пошел домой на обед, а съел чашку рисовой лапши перед входом в участок. Он хотел отправиться в оздоровительный центр по соседству на массаж. За год с небольшим у него вошло в привычку раз в два-три дня ходить на массаж, чтобы расслабиться.

Он вошел в оздоровительный центр, переоделся в свободную пижаму, улегся на кушетку и собрался спать. Обычно стоило мастеру позаниматься им минут десять, как Чэн Шу проваливался в сон. В этот раз он спал очень сладко, а когда проснулся, из уголка рта свисала длинная ниточка слюны. Чэн Шу вытер рот, посмотрел на часы: как раз пора было на работу. Чэн Шу похвалил массажиста, вернее массажистку, маленькую хрупкую девушку:

— Неплохо мнешь. Какой у тебя номер? В следующий раз снова к тебе запишусь.

— Тридцать восьмой.

Чэн Шу сполз с кушетки и пошел переодеваться, но перед шкафчиком только что размятая и распрямившаяся спина внезапно одеревенела. Кто-то сорвал замок с дверцы, и теперь он болтался без дела. Чэн Шу рывком открыл дверцу. Одежда была на месте, он переворошил ее, черный портфель тоже никуда не делся. Пропала лишь одна вещь — пистолет. Раньше, слушая истории про то, что кто-то потерял пистолет, Чэн Шу всегда считал героев подобных происшествий придурками. Вот уж не думал, что и с ним приключится нечто подобное. Чэн Шу не мог выкинуть из головы одну фразу: «Конец моей карьере начальника участка».

Чэн Шу спрашивал Тридцать восьмую раз десять:

— Ты когда меня мяла, никто не заходил?

Тридцать восьмая повторяла одни и те же показания:

— Я делала вам массаж, начиная с головы, а когда дошла до поясницы, то в кабинет вошел какой-то паренек, сказал, что меня ждут на почте напротив. Я увидела, что вы уснули, и тайком сбегала, вот только никого из друзей на почте не оказалось. Я немножко подождала и вернулась. А вы что потеряли?

Чэн Шу, задыхаясь от ярости, заорал:

— Потерял кошелек!

Тридцать восьмая напряглась:

— Так вы сегодня не заплатите?

Чэн Шу ударил кулаком по столу.

— Платить? Да я тебя сейчас вообще закрою!

Тридцать восьмая перепугалась, повалилась на кушетку и разревелась. Мастера из соседних кабинетов услышали плач девушки и сгрудились у двери, в их глазах застыл немой вопрос. Чэн Шу увидел, что дело принимает все более неприятный оборот, схватил портфель и вышел из массажного салона. Вернувшись в свой кабинет, он заперся изнутри и принялся курить одну сигарету за другой, размышляя, нужно ли немедленно доложить о случившемся руководству и что потом будет, ведь это тупик: и доложить нельзя, и скрыть не получится.

Внезапно телефон на столе зазвонил, и Чэн Шу вздрогнул от страха. Сначала он не хотел брать трубку, но аппарат продолжал трезвонить, словно звонящий знал, что Чэн Шу сидит рядом.

Первая же фраза невидимого собеседника остудила пыл Чэн Шу.

— Твой пистолет у меня.

Чэн Шу пришел в себя и, понизив голос, спросил:

— Ты кто? Зачем украл мой пистолет?

— Мне от тебя ничего не надо, я тебе навредить не хочу, только есть одна просьба.

Чэн Шу осторожно поинтересовался:

— Какая?

— Ты должен быть в курсе, где прячется старший брат твоей жены по имени Чжан Цзюньхуа. Его сейчас многие ищут, чтобы свести счеты. Выдашь мне — получишь обратно пистолет.

— Но я не знаю, где он прячется.

— Я с тобой не торгуюсь. Если в течение трех дней Чжан Цзюньхуа не поймают, я пистолет в море выкину.

У Чэн Шу перехватило дух.

— Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь?

— Не хочешь — не верь, твое дело.

На самом деле Чэн Шу знал, где прячется брат жены. Как только возникла проблема с поддельным кормом, из управы предупредили и велели Чжан Цзюньхуа убираться подобру-поздорову, но он успел перед побегом позвонить мужу сестры. Чэн Шу поступился родственными связями и конвоировал Чжан Цзюньхуа обратно — эта новость потрясла весь уезд. У Чэн Шу не было ни минуты покоя, жена ругалась без остановки, он тогда хлебнул горя, ведь настоящему мужчине не положено распространяться о своих невзгодах, как говорится, выбитые зубы лучше проглотить. Он все взвесил: по сравнению с утратой пистолета ситуация с братом жены вообще тьфу, самое страшное — придется убытки возместить, а вот если он пистолет потерял с концами, тут не только с карьерой проститься можно, но и с жизнью, если дело раздуют. Но с кем поделиться?

Звонивший Чэн Шу сдержал слово и подкинул пистолет через окно на стол в его кабинете.


Когда пистолет вернулся к нему в руки, Чэн Шу успокоился, вновь стал привычно властным и сообразительным. Позор, что его обокрали. Чэн Шу размышлял об этом деле и, скрежеща зубами, поклялся, что найдет вора.

Чэн Шу еще раз все обдумал и, основываясь на своем сыщицком опыте, рассудил, что вор должен быть связан с фермами по разведению креветок. Хотя звонивший и изменил голос, все равно слышно, что он не местный.

Чэн Шу несколько раз объехал остров. Выплаты компенсаций сдвинулись с мертвой точки, и в большинстве ферм начали очищать пруды, чтобы выпустить новую партию мальков. При виде Чэн Шу все работники ферм вели себя крайне вежливо и подходили благодарить. Никого подозрительного Чэн Шу не обнаружил.

Позже Чэн Шу столкнулся с Хуан Яном. Первые два раза Хуан Ян просто отсиживался в доме. Поскольку на месте был хозяин фермы Хэ Хай, ему не нужно было выходить к полицейскому, однако сегодня Хэ Хай поехал за мальками, и Хуан Ян остался на ферме один. При виде Чэн Шу он покивал и продолжил измерять уровень соли в морской воде. Чэн Шу, заложив руки за спину, встал рядом, долгое время терпеливо смотрел, а потом уточнил:

— Хэ Хая нет?

— Он поехал покупать мальков.

— Что-то я первые два раза тебя вроде не видел. Судя по говору, ты не местный.

— Да, я приезжий, дядя Хэ нанял меня присматривать за фермой.

Чэн Шу продолжил:

— Некоторое время назад случился мор креветок, знаешь, кто понес самые большие убытки?

— Да у всех убытки были ого-го. Но дело не в эпидемии, а в некачественном корме, всем хотелось сбросить в море человека, который продал фальсификат.

Чэн Шу покивал.

— Вот оно, оказывается, что…


С того самого дня, как он украл у Чэн Шу пистолет, Хуан Ян понимал, что вскоре придется проститься с островом. Беглому убийце общаться с начальником полицейского участка очень рискованно, возможно, досье на него уже лежит среди прочих документов. Стоит покопаться, и станет ясно, что он не просто вор, похитивший пистолет, но и убийца.

Это была его последняя ночь в маленьком домике. Хотелось не тратить драгоценное время на сон, а насладиться местным воздухом, вдохнуть островной ветер. По пруду для выращивания креветок шла легкая рябь, мальков уже запустили. Хэ Хай говорил:

— В прошлый раз, можно сказать, за деньги купили опыт, во второй раз обязательно получим большую прибыль.

Хэ Тянь заметила:

— Дядя, когда наши креветки попадут на рынок, ты мне еще скажешь спасибо. Если бы не я, где бы ты нашел такого ответственного работника?

Дядя в ответ рассмеялся:

— Если сможешь выйти замуж, то эту партию креветок подарю тебе в качестве приданого…

Хуан Ян долго-долго шел вдоль берега. На горизонте небо постепенно посветлело, какая-то морская птица слетела со скалы, сделала круг над морской гладью и повернула обратно. Пора было уезжать, а на том берегу Хэ Тянь все еще пребывала в царстве грез. Хуан Ян словно увидел, как Хэ Тянь работает веслами, ее фигурка под дождем покачивалась, как цветок лотоса…

Уезжая, Хуан Ян взял с собой только нож, который спрятал за пазуху, да маленький узелок с одеждой. Хуан Ян думал, что по дороге никого не встретит: сейчас не время для рыбалки, так что рыбакам нет смысла так рано вставать. В результате Хуан Ян столкнулся вовсе не с ранними пташками, а с припозднившимся забулдыгой. Пьяница был местным, напился в соседней деревне, а теперь возвращался домой. Он узнал Хуан Яна и, ткнув ему пальцем в лицо, захихикал:

— Это тебя так морской бриз состарил или солнце? — Пьяница потер свой подбородок и прибавил: — Еще более косматая, чем у меня. Эх, молодое поколение дышит в спину.

Он засмеялся, обдав Хуан Яна перегаром. Хуан Ян нахмурился, не понимая, о чем толкует этот алкаш. Неужто он лицо не отмыл? Он потер лицо, и рука обо что-то зацепилась. Хуан Ян медленно ощупал щеки и подбородок и только сейчас понял, что означало движение пьянчуги. Борода и усы, копившие силы двадцать лет, проклюнулись за одну ночь, жесткие, словно войлок. Хуан Ян ухватился за волосок и с силой рванул черный волос длиной в сантиметр, потом второй, третий. Хуан Ян вытащил несколько волосинок подряд, было так больно, что в уголках глаз выступили слезы.

5

Все знали, что Чжан Гань — хозяин шестой шахты, и уж подавно знали, что рестораном «Чуньи» в районе рудника заправляет его любовница Сун Чуньи. Поговаривали, что деньги на это дал Чжан Гань, а вывеска лишь для отвода глаз.

В ресторане иногда готовили вкусно, иногда так себе, но недостатка в клиентах не было, поскольку шахтерам, подолгу не имевшим возможности съездить домой, больше некуда было идти со своими тайными желаниями. Лучше всего здесь продавался алкоголь. На кухне работал повар, а Сун Чуньи собственноручно разносила посетителям еду и наливала выпивку. По слухам, поначалу Сун Чуньи собиралась нанять на эту работу какую-нибудь девчонку, но беспокоилась, что если в ресторане появится другая красотка, то Чжан Гань поддастся на соблазн, а потому делала все сама.

Каждый раз, когда Хуан Ян открывал стеклянную дверь заведения и видел за прилавком Сун Чуньи, ему казалось, будто там висит Луна. У Сун Чуньи было гладкое белоснежное лицо овальной формы, длинная тонкая шея и лилейные руки с заостренными пальчиками. При виде Хуан Яна Сун Чуньи вставала и здоровалась, улыбалась ему охотнее, чем другим, и от этой улыбки снова всходила Луна. Хуан Ян в такие моменты стыдился себя, казалось, что под этой Луной он выглядит еще неопрятнее и неотесаннее. Он прожил здесь уже пять лет, осталась ли на его теле еще хоть одна пора, не забитая угольной пылью? Даже самые тонкие линии на ладонях почернели. Вдобавок он курил и употреблял крепкие спиртные напитки, и дурные привычки безжалостно ослабляли мышцы. При мысли об этом Хуан Ян, входя в «Чуньи», опускал голову и горбился. На шахте у него не было друзей, он часто приходил в ресторан один, выбирал столик в углу, заказывал пару блюд, выпивал чайник рисового вина, думал о своем и слушал чужую праздную болтовню.

Сегодня, в канун китайского Нового года, никого из гостей не было. Хуан Ян толкнул дверь и по привычке уселся за стол в углу. Сун Чуньи вышла из кухни с тарелкой и сказала:

— А, это ты! Как обычно?

Хуан Ян кивнул. Сун Чуньи достала из буфета плошку и приборы и налила в чайник рисовое вино из большого чана.

Пятый раз Хуан Ян встречал Новый год здесь. На праздники шахтеры разъезжались по домам, на шахте оставались только они с Сун Чуньи. Хуан Яну некуда было ехать. Сун Чуньи тоже не с кем было встретить Новый год, поскольку Чжан Гань проводил этот день с женой и детьми, а ей оставалось лишь ждать на шахте. В итоге двое неприкаянных встречали праздник в ресторане «Чуньи», так и познакомились. Сун Чуньи готовила на них двоих, они ели и болтали.

Сун Чуньи вышла из кухни, неся в одной руке блюдо тушеной свинины, а в другой — тарелку курицы, жаренной с перцем, и поставила угощение на стол, после чего сдернула с пояса фартук и сказала:

— Готово. Разливай!

Хуан Ян наполнил бокалы до краев, поднял свой и произнес:

— Сестрица Чуньи, пусть в новом году все получится, что ты задумала!

Сун Чуньи улыбнулась и залпом осушила свой бокал. Какое еще пожелание могло сравниться с этим? Что хочешь, то и получаешь, больше и сказать нечего.

Сун Чуньи снова разлила вино и произнесла тост:

— А я тебе желаю найти девушку по сердцу и обзавестись семьей.

Хуан Ян с улыбкой выпил и сказал:

— Сестрица, ты ведь эти слова уже пять лет говоришь.

Сун Чуньи нахмурилась:

— А ведь верно! Пять лет незаметно промелькнули. И хотелось бы не стареть, да не выйдет.

— А кто сказал, что ты стареешь? Мне кажется, ты и не меняешься.

— Хватит обо мне. Тебе-то самому уже тридцать, ты не сердись, что я тут лишнее болтаю, но ведь говорят, что в тридцать пора встать на ноги. Давай я тебе подыщу невесту, а?

— Мне и одному неплохо.

— Что ж хорошего? Это как у меня тут: обычно царит оживление, а когда все по домам, остается только одиночество, ты и сам видишь.

— Сестрица, не злись на мои слова. Ты почему не бросишь Чжан Ганя? Почему не найдешь себе пару и не заживешь счастливо?

Хуан Ян и другие работники шахты недолюбливали Чжан Ганя; каждый раз, видя его тощее лицо, Хуан Ян ощущал, что у этого человека холодное жестокое сердце.

Сун Чуньи ответила:

— Да я ж с ним с двадцати, уже десять с лишним лет. Были и любовь, и ненависть, но я уже упустила свое время замуж выскочить, да и лень мне было про это думать.

С этими словами она снова налила им с Хуан Яном вина до краев и поднесла бокал Хуан Яну:

— Пей! Выпей побольше! Будешь спать хорошо, а во сне ни о чем не думаешь.

Глаза ее заблестели, и Хуан Ян понял, что она снова напилась до такого состояния, что начнет сейчас петь пронзительным голосом. Пела она непонятную Хуан Яну народную песенку, превращаясь при этом в маленькую девочку, которая плыла по волнам и бежала по лесам, а лицо ее светилось от счастья. Ощущение полета Сун Чуньи испытывала, только когда пила и отдалялась от реальности, погружаясь в фантазии. В такие моменты Хуан Ян просто тихонько смотрел и слушал; он жалел, что не может проникнуть в ее мир, витать в облаках с ней и уж тем более не может продлить для нее этот момент.

Они все выпили и все доели. Сун Чуньи уснула прямо за столом. Хуан Ян взял маленькое покрывало, накинул ей на плечи, погасил свет в ресторане и тихонько закрыл за собой дверь.

От ресторана до дома Хуан Яна идти минут десять. Ноги мягко ступали по земле. Он выпил немало, глаза то и дело норовили закрыться, а тело кренилось. Хуан Ян держался только силой воли, остальные инстинкты уже вышли из-под контроля. Ему давно уже нравилось это изменчивое состояние: прошлое и настоящее — все в его власти, хочет — плачет, хочет — смеется. Сегодня он размышлял над сказанным Сун Чуньи. Ему тридцать, уже тридцать. Не нужно ему напоминать, уж он как никто хорошо это помнит. События десятилетней давности явственно стояли перед глазами, словно все случилось вчера, но убегал безвозвратно не только он, но и время.

Хуан Ян толкнул дверь общежития, ощупью нашел кровать и плюхнулся на нее. Кровать была холодной, а его тело горячим. Он знал, что сегодня ему непременно приснится тот сон. Последние годы фильм, в котором он расправляется с Ху Цзиньшуем, он видел все реже. Время от времени снились сны о родном городе, связанные с Ху Цзиньшуем, например, что он не умер, а жив, по утрам чистит зубы и умывается, едет на работу на велосипеде, а после работы у уличного торговца покупает два куска мяса… От таких сновидений на душе у Хуан Яна становилось намного радостнее, и в непроглядном мраке шахты становилось светлее, поскольку он чувствовал, что тот Ху Цзиньшуй, припеваючи живущий в Поюэ, заменил его.

Сегодня сон приснился действительно странный. Будто бы Ху Цзиньшуй и Минмэй женятся. Ху Цзиньшуй одет в черный костюм европейского покроя, а Минмэй — в красное платье. Они стоят по обе стороны от ворот и приветствуют гостей, но оба выглядят не слишком-то свежими, на их лицах застыло смущение, какое бывает у взрослых людей. Неудивительно, что им неловко, им ведь уже тоже по тридцать. Хуан Ян удивлен: почему они только сейчас сподобились пожениться? Хотя он немного озадачен, сон продолжает развиваться свои чередом. Гостей приглашают в дом и рассаживают. Все собравшиеся, кроме одного, охвачены радостным волнением, им не терпится приступить к праздничной трапезе. Только Лю Ланьсян молча сидит за самым дальним столиком, не сводя глаз с молодых. Выражение лица сложно определить: оно было то рассеянным, то разгневанным. Хуан Ян ясно видел седые волосы матери, вентилятор раздувал их так, что пряди почти касались ладони сына, однако когда он протягивал руку, то хватал лишь ледяной ночной воздух.

Хуан Ян проснулся. На самом деле он не хотел пробуждаться, поскольку его связь с родными местами поддерживали лишь эти сны.

Пятый Новый год тихонько завершился, но принес с собой отнюдь не тихую весну. После праздников Чжан Гань вернулся на шахту, но не один, а с какой-то девицей, сказал, что это его двоюродная сестра Ло Шу. Хотя личико Ло Шу ничего не выражало, она была молода и прелестна. Чжан Гань велел Сун Чуньи устроить Ло Шу в ресторан, и та взяла девушку официанткой. Ло Шу поработала пару недель и внезапно отказалась. Чжан Гань тут же прискакал в ресторан обсудить все с Сун Чуньи, попросил поставить Ло Шу на кассу. Сун Чуньи возмутилась: с чего вдруг? Чжан Гань объяснил: мол, работа официантки тяжелая и неприличная, девушке не к лицу. Сун Чуньи задохнулась от негодования:

— Чжан Гань, я все время сама еду в ресторане разносила, что-то ни разу не слышала, чтоб ты говорил, что это неприличная работа. Ты о ней печешься, на кассу вон решил поставить, а я что буду делать?

— Сама решай.

И ушел, хлопнув дверью.

У Сун Чуньи закружилась голова, она ощутила, что сердце в груди разбилось на мелкие осколки, которые невозможно уже собрать воедино. Все эти годы она и сама понимала свое место, но не хотела рвать с Чжан Ганем, стремилась сохранить хоть каплю самоуважения, однако сегодня Чжан Гань не дал ей такой возможности. Сун Чуньи сидела в пустом зале ресторана. Она провела рукой по столешнице до края красного квадратного стола. Столы и стулья она привезла по одному издалека, скатерти сама подшила на швейной машинке, и посуда на кухонной плите была ее руками натерта до блеска. Все эти годы Сун Чуньи считала ресторан своим домом и оберегала в ожидании одного-единственного человека. Раз уж она его не дождется, то к чему ей ресторан?

Сун Чуньи собрала бухгалтерские книги и пришла в офис Чжан Ганя, сунула ему под нос и сказала, что хочет отдать всю документацию заведения. Чжан Гань глянул искоса и спросил:

— А у тебя какие планы?

— Сначала уеду отсюда, а потом уж буду планировать.

— Не надо устраивать сцен! Неужто я совсем бесчувственный?!

Сун Чуньи не успела ответить, как в дверях офиса появилась Ло Шу. Девушка, и глазом не моргнув, вошла, подвинула стул и уселась напротив Чжан Ганя и Сун Чуньи. Сун Чуньи посмотрела на ее красивое бесстрастное лицо, и сердце ее сжалось. Она повернулась и вышла, а Ло Шу схватила бухгалтерские книги со словами:

— Дай-ка посмотреть, сколько она за эти годы заработала!


Чжан Гань уже оделся и застегивал пуговицы, когда Ло Шу перекатилась к краю кровати, протянула руку и обняла Чжан Ганя за талию со словами:

— Не пущу.

Чжан Гань буркнул:

— Я столько дней не ездил на шахту, что-то у меня левый глаз все время дергается, сам не знаю почему. Племянники мои только и делают, что вино хлещут, если им отдать управление шахтой, то на сердце всегда будет неспокойно.

— Давай я тебе помогу.

Чжан Гань взял портфель, лежавший у подушки:

— Для начала с рестораном разберись. Я слыхал, что посетителей все меньше и меньше.

— Эти чумазые шахтеришки… Я повысила цены, а они возмутились. Не бери в голову, скоро все наладится. Если не ко мне, то куда им пойти?!

Пока Чжан Гань ехал в шахту, у него без конца трезвонил мобильник. И правда кое-что случилось: произошел обвал. Когда Чжан Гань добрался до входа в шахту, его обступили горняки и наперебой принялись рассказывать о случившемся. Кто-то говорил, что произошел взрыв, другие утверждали, что грунт размыло из-за ливневых дождей… Говорили-говорили, но так и не нашли объяснения. Чжан Гань понимал, что в шахте остались люди.

— Сколько человек сегодня спустились в шахту?

Его племянник полистал журнал и ответил:

— Вроде восемь.

— Что значит «вроде»? Почему точной цифры нет?! Разве перед спуском не нужно регистрироваться?

— Они спускались не одновременно, а группами. Те, кто приехал пораньше, успели спуститься, а когда подоспела вторая партия, как раз все и случилось.

Чжан Гань нахмурился, но ничего не говорил.

Прибыли местная полиция и спасатели, расселись, но ничего не предпринимали, ожидая, когда Чжан Гань и сотрудники шахты прояснят ситуацию. Племянники Чжан Ганя, то и дело поглядывая на дядю, рассматривали на плане направление коридоров под землей. Никто не обратил внимания, когда какой-то чумазый парень выбрался из шахты, словно из ада. Он сделал пару шагов и рухнул на землю. Спасатели подскочили к нему, чтобы помочь подняться, уложили на носилки и напоили водой. Чжан Гань словно увидел источник спасения. Его глаза загорелись, он поспешил к носилкам и принялся допытываться:

— Что там внизу?

Парень сел, потом задергался и снова упал.

Чжан Гань взял полотенце и собственноручно вытер лицо парню:

— Не торопись! Отдохни немного.

Кто-то позвал спасенного по имени:

— Хуан Ян! Хуан Ян!

Когда с его лица стерли угольную пыль, показалась густая щетина. Борода была визитной карточкой этого шахтера. Многие тут же воскликнули:

— Это Хуан Ян!

Хотя Чжан Ганю не терпелось узнать подробности, пришлось ждать, когда Хуан Ян придет в себя. На пути к спасению Хуан Ян израсходовал все силы, да и страху натерпелся, так что смог говорить только после того, как отдохнул полчаса. Неподалеку от входа еще четверо, все живы, просто не могут найти выход. Новость воодушевила собравшихся, и все наперебой обсуждали, как побыстрее вытащить горняков наверх.

Командир отряда спасателей допросил Хуан Яна, как случился обвал в шахте. Хуан Ян рассказал:

— Я почувствовал, как под ногами земля заходила ходуном, инстинктивно бросился к выходу, что конкретно произошло, не знаю, но несколько шахтеров остались внизу, нужно спуститься и вывести их наружу.

Спасатели по-прежнему ничего не предпринимали: никто мог гарантировать, что обвал не произойдет снова, так что лучше подождать. Хуан Ян воскликнул:

— Нельзя ждать! Коридор начал заполняться водой!

Все смотрели на Чжан Ганя. У того в душе был настоящий сумбур. Там, внизу, несколько живых еще шахтеров; если не предпринять ничего, то не факт, что их спасут, но если что-то пойдет не так, еще пара человек могут лишиться жизни. Увидев, что Чжан Гань медлит, Хуан Ян резко встал с носилок и вызвался спуститься:

— Скорее приготовьте мне фонарь и веревку.

Шахтеры, знавшие его, спросили:

— Хуан Ян, тут целая куча людей, ты-то куда? Ты уже спасен.

— Я знаю, что там и как. Понимаю все сложности.

Выражение лица Чжан Ганя смягчилось, он с надеждой смотрел на Хуан Яна; разумеется, он хотел, чтобы Хуан Ян спустился; как-никак он заведует шахтой, если спасут еще хоть кого-то, то и его вина станет чуточку меньше. Про себя он думал именно так, но вслух сказал:

— А физически ты выдержишь?

Хуан Ян покивал. Чжан Гань похлопал его по плечу, а потом повернулся к своим племянникам:

— Учитесь! Я вас кормлю и крышу над головой обеспечиваю, а в критический момент от вас толку нет.

Когда все было готово, Хуан Ян обратился к Чжан Ганю:

— Хозяин, я рискну спуститься и вызволить ребят, но у меня есть одно условие. Вернусь я или нет, обещай выполнить мою просьбу.

Чжан Гань воодушевился:

— Говори, что за дело?

— Верни ресторан Сун Чуньи. Она столько лет в нем трудилась и заслуживает этого.

Чжан Гань скривился: он-то думал, что Хуан Ян захочет денег, и не мог представить, что парень попросит за Сун Чуньи. Но он выдавил улыбку и сказал:

— Перед лицом всех собравшихся заявляю, что раз сегодня Хуан Ян рискует и спускается в шахту искать моих ребят, я его просьбу всенепременно выполню.

Через четыре часа Хуан Ян вывел пятерых — даже на одного больше, чем рассчитывал.

Чжан Гань выполнил обещание и отдал ресторан Сун Чуньи. Она вернулась и снова обосновалась там. Выбрав день, она пораньше закрыла заведение, наготовила вкусной еды и пригласила Хуан Яна отпраздновать.

Сун Чуньи поставила на стол большие рюмки:

— Сегодня напьемся допьяна, как в Новый год. Давай каждый выпьет по три рюмки, будем говорить на любую тему.

— Да, сегодня особенно хочу выпить, три рюмки так три рюмки.

Они выпили по несколько рюмок, в горле и в груди загорелся огонь, оба не могли и слова вымолвить, палочки стремительно порхали, подцепляя куски с тарелок, Хуан Ян и Сун Чуньи соревновались, кто кого перепьет. Но после яростной атаки пришлось немного отдохнуть, и тогда они сидели рядом и хихикали, показывая друг другу на нос.

— Хуан Ян, я тебя еще толком не поблагодарила. Спасибо, что вернул мне ресторан. Но если бы я была рядом с той шахтой, то ни за что не позволила бы тебе спуститься вниз, рисковать своей жизнью ради Чжан Ганя.

— А я это и не ради него сделал, а ради ребят в шахте. У всех жены, дети, старые родители, это я одиночка. Я смог их спасти, теперь до конца жизни буду радоваться.

— А мне ты тоже рад помочь?

— Я надеялся тебя порадовать. Мне кажется, ресторан должен принадлежать тебе, ты столько сил в него вложила.

— На самом деле мои чувства к Чжан Ганю давно умерли, и этот ресторан теперь не так уж важен.

Вино уже подействовало на Сун Чуньи, голова налилась тяжестью и готова была упасть на скрещенные руки. Она продолжила:

— Я думала-думала, но так и не смогла придумать, куда мне податься, хотя любое место лучше, чем это. — Сун Чуньи махнула рукой. — Хочу уехать с шахты, далеко-далеко…

Белая шея женщины покачивалась перед глазами Хуан Яна, ему хотелось протянуть руку и дотронуться, но рука не поднималась. Чем он может помочь Сун Чуньи? Оставить ее рядом с собой или отпустить далеко-далеко? Хуан Ян налил себе еще и залпом выпил. Пока что веселья спиртное не принесло, и он опрокинул еще одну рюмку.

Сун Чуньи подперла рукой подбородок и смотрела на Хуан Яна: этот парень казался ей все более мужественным. Пять лет назад, когда молодой человек только-только приехал на шахту, он был слабым и худым, но после нескольких лет работы он превратился в настоящего мужчину, не было никого более мужественного и грозного. Каждый раз, когда он надевал тонкую рубашку, при порывах ветра рубашка прилегала к телу, очерчивая мускулы. Черная щетина на щеках всегда блестела. Сун Чуньи обратила внимание, что иногда Хуан Ян приходил в ресторан побритым, а несколько часов спустя уходил уже со щетиной. Откуда же приехал такой пышущий силой парень?! Такой чудесный и один-одинешенек, словно прекрасный самородок, спрятанный от людских глаз в толще руды. Во взгляде Сун Чуньи светился интерес. Ослепительная луна, казалось, висевшая совсем близко, озарила глаза Хуан Яна. Он обратил внимание, что сегодня луна не казалась холодной, как раньше, а стала раскаленным диском, и языки пламени подрагивали в такт ударам его сердца.

Они смотрели друг на друга очень долго. Внезапно с лампы прямо в рюмку упал мотылек, Сун Чуньи встрепенулась и вылила содержимое со словами:

— Так много мотыльков. К дождю…

Сердце Хуан Яна тревожно забилось. В последнее время дождь не переставал.

— Лучше я пораньше вернусь домой…

С этими словами он неуклюже поднялся. Когда Сун Чуньи услышала, что Хуан Ян собрался уходить, на нее нахлынула печаль, в носу защипало. Она оперлась о стол и вскочила:

— Я тебя провожу.

Сун Чуньи пошатывалась, будто вот-вот упадет, и Хуан Ян протянул руку, чтобы ее поддержать. Рука Хуан Яна легла на талию молодой женщины, она подалась вперед. Хуан Ян вдруг увидел, что в глазах Сун Чуньи застыли слезы, и с удивлением сказал:

— Сестрица, ты…

Сун Чуньи оттолкнула Хуан Яна:

— Иди, иди быстрее. Не буду тебя провожать.

Хуан Ян не сдержался и обеими руками обхватил Сун Чуньи за талию… Как так получилось, что они вышли из-за стола, держась за руки, прильнув к губам друг друга и крепко обнявшись, они и сами не знали…

Мотыльки кружили под лампой над опустевшим столом, бились крылышками о лампу, падали и снова взлетали, стремились на свет…

Хуан Ян признался:

— Ты моя первая женщина. Тридцать лет прожил, а впервые познал женщину. Ты мне очень нравишься, и уже давно…

Сун Чуньи прижала его к себе:

Я знала, что ты ко мне хорошо относишься… Если ты не гнушаешься моим возрастом, то я хочу остаток жизни провести с тобой.

— Я десять лет не был дома, а сейчас мне показалось, будто я вернулся туда. Ох, это ощущение сродни полету в небе, в облаках…

Любимая женщина лежала у него на плече, и Хуан Ян, повинуясь какому-то импульсу, рассказал как на духу все, что скрывал десять лет. Какие секреты могут быть между влюбленными? Отныне он с легким сердцем будет вести нормальную жизнь. Хуан Ян сказал, что его родной городок называется Поюэ, а убитого им парня звали Ху Цзиньшуй… Он поведал ей о родных местах, о матери и о девушке, в которую был влюблен, и о преступлении, которое совершил. Он говорил и говорил, тело расслабилось, и он потихоньку поднимался в облака…

Его разбудил стук дождя за окном. Он перевернулся и потрогал матрас рядом с собой. Матрас был холодным. Хуан Ян закрыл глаза и полежал еще тридцать секунд, пытаясь понять, что не так, а потом резко сел. В комнате сгустилась кромешная тьма. Сун Чуньи рядом не было, и ее одежды рядом с постелью тоже. Хуан Ян нигде не обнаружил ее следов, словно ее смыло ливнем. Куда она могла деться в такую ненастную погоду? Может быть… И тут Хуан Ян припомнил свой самый безумный вчерашний поступок. Он признался, что убил человека. Она в ужасе сбежала или решила сообщить в полицию? Это ведь женщина, слабая женщина, которой нужна спокойная жизнь и опора в лице мужчины.

Хуан Ян стоял под дождем, вспышка молнии осветила его влажные от слез глаза, и он припомнил слова старика, сказанные много лет назад: убийца ни при каких обстоятельствах не сможет стать простым смертным.

6

Хуан Ян не смог забыть тот ливень, как не смог забыть и о том, как десять с лишним лет назад превратил полное жизни тело в безмолвный труп. Он поделился всем, что мучало, с женщиной, а потом тревоги вернулись, очень быстро вернулись, и даже в душу пробрался ледяной холодок. С тех пор всякий раз, когда начинался дождь, у Хуан Яна закладывало нос, наливалась тяжестью и болела голова, он начинал кашлять.

Сбежав с шахты, Хуан Ян отправился на юг и в одном крупном городе устроился бетонщиком. Поскольку он был трудолюбивым и неконфликтным, подрядчик захотел повысить его до прораба, но Хуан Ян отказался, сказал, что самому работать легче, чем присматривать, как другие работают. Прораб потом много раз за столом пересказывал эти слова как застольную шутку.

Шесть лет Хуан Ян мешал бетон, опустив голову, но процесс казался ему увлекательным, как школьные опыты по физике: нужно было в цемент добавить для прочности песок, залить водой, а потом перемешать, как мешают еду при готовке, вот только поварешка побольше и кастрюля тоже.

Однажды на стройке появился новенький паренек по имени Лу Мин, которого поставили в пару к Хуан Яну. Он, в отличие от Хуан Яна, особым рвением не отличался, постоянно отвлекался: то воды перельет, то лопату на ногу уронит. Лу Мин сказал Хуан Яну, что собирается проработать годик, ему в следующем году стукнет двадцать, а эта работа бесперспективна.

Хуан Ян поинтересовался:

— А чем хочешь заниматься?

Лу Мин обвел стройплощадку взглядом, увидел лежавшего в теньке Чэня Седьмого и кивнул в его сторону:

— Братец Хуан Ян, видишь Чэня? Что хочет, то и делает. Плохое настроение — обругает тебя, но и в хорошем расположении духа похвалы не дождешься. Ходит только туда-сюда, заложив руки за спину, а денег зарабатывает немало.

Лу Мин рассерженно сетовал на судьбу. Над его пухлыми губами виднелся мягкий пушок. Совсем еще ребенок, вздохнул про себя Хуан Ян, а вслух подбодрил паренька:

— Тогда работай усерднее, и станешь прорабом!

— А что толку? Все прорабы здесь — родственники подрядчика.

— А есть у подрядчика родственники кирпичи класть, стены красить да молотком махать? Если хочешь, чтоб тебе доверили ответственную работу, так сначала научись честно трудиться.

Лу Мин был не согласен, лопата в его руках затряслась, цемент полетел во все стороны.

Когда до Нового года оставалось шесть месяцев, Лу Мин объявил, что в этом году непременно поедет домой, отвезет матери заработанные деньги.

— Думаю, в следующем году надстроим еще один этаж, и тогда наш дом будет самым высоким в деревне.

Увы, Лу Мину не довелось стать прорабом, да и домой на праздники он не вернулся. Накануне Нового года все радостно рванули на вокзал за билетами, а на стройплощадке произошла трагедия. У одного из рабочих поднялась температура, его отвезли в больницу, но спустя пару дней он скончался.

Когда новость разнеслась по стройплощадке, все поняли, что что-то тут нечисто. Им объявили, что на работу выходить не надо, можно отдохнуть в ожидании распоряжений. Некоторые решили пойти пошататься по городу, но оказалось, что на входе выставили охрану. Тут один из рабочих принес неприятное известие:

— Братцы, нас изолировали, два дня назад парень умер от инфекционной болезни. Говорят, очень тяжелой, и она вообще не лечится, а заразиться можно от капельки слюны.

Рабочие по многу раз дезинфицировали туалеты и комнаты в общежитии, трижды в день измеряли температуру и принимали лекарства.

Хуан Ян и Лу Мин оба знали умершего, поскольку он отвечал за питание и стоял на раздаче. Лу Мин размышлял о том, контактировал ли он с тем парнем, и аж позеленел от ужаса:

— Я точно заразился. Каждый день, когда он раскладывал еду, я наклонялся поближе и просил положить добавку. Если можно заразиться от капельки слюны, то я проглотил целую тонну таких капелек.

Хуан Ян заметил, что у Лу Мина на сердце неспокойно, и сказал:

— Слушай, этой болезнью заразиться потруднее, чем в лотерею выиграть главный приз. Ты когда-нибудь играл в лотерею?

— Играл. Много раз покупал билеты, но ни разу ничего не выпадало. Даже мелкого приза в пять юаней и того не доставалось.

— Вот именно! А шансов заразиться еще меньше. Раз ты и самый крошечный приз не выиграл, сможешь сорвать куш? У нас на стройке несколько сотен рабочих. Даже у Ли Цзиня, который жил с тем парнем в одной комнате, и то все в порядке, с тобой-то что случится?

Увы, утешение сработало ненадолго, поскольку рабочих стали одного за другим отвозить в больницу с высокой температурой, в их числе был и Ли Цзинь. В тот день Хуан Ян сделал несколько кругов по опустевшей стройплощадке. Внезапно мозг заволокло туманом, влажным и густым. Хуан Ян на ощупь добрался до комнаты и рухнул в кровать, он стал задыхаться, на лбу выступила испарина. Он измерил температуру: тридцать девять. Все внутри похолодело. Хуан Ян понял, что «выиграл» главный приз, с трудом выбрался из кровати и поплелся сообщить охране.

Вскоре его доставили в больницу, но он больше тревожился о состоянии Лу Мина. Они много времени проводили вместе, раз уж Хуан Ян заразился, то и Лу Мину этой участи не избежать.

Самочувствие стремительно ухудшалось, температура не спадала, Хуан Ян то приходил в сознание, то впадал в забытье. Приходя в себя, он лежал спокойно, размышляя о том, как бегал от правосудия по всей стране десять с лишним лет. Столько раз оказывался на грани жизни и смерти, отвоевал эти годы, жаль только, превратился в духа без роду и племени. Но, впадая в забытье, Хуан Ян возвращался в Поюэ, на остров Сеян, на шахту, во все те места, где побывал, видел всех, кого хотел повидать…

Каждый день он лежал, уставившись на белые стены и белый потолок, и не двигался. Ему начало казаться, что его глазные яблоки окрасились в белый, но, как ни странно, со временем вроде как становилось легче. Однажды врач подошел к кровати Хуан Яна и объявил, что кризис миновал и его выписывают. Хуан Ян изумился: столько народу померло, а я живу себе? Он задал вопрос врачу, на что тот ответил:

— Я специально изучил ваш случай. Раньше вы часто простужались и даже воспалением легких болели, иммунитет очень сильный, полагаю, в этом все дело.

Хуан Ян подумал, что тот ливень много лет назад, после которого он начал болеть, оказывается, спас ему жизнь. Однако он не обрадовался тому, что шел на поправку, а маялся на больничной койке и думал: человек умирает, и словно бы тухнет лампа, прошлые дела разрешаются в один миг; он не умер, значит, прошлые дела не доведены до конца.

Тоску Хуан Яна врач расценил как беспокойство о будущем. Многие выздоровевшие по возвращении из больницы сталкивались с дискриминацией, лишались работы и друзей, а заодно и чувства собственного достоинства. Доктора хором утешали Хуан Яна.

Только после выписки Хуан Ян узнал, что на их стройплощадке заразилось более тридцати рабочих, среди них и Лу Мин.

Хуан Ян помчался к главврачу с вопросом, есть ли у него иммунитет от этой болезни.

— Да, второй раз не заболеете, — терпеливо заверил его главврач.

— Можно я тогда останусь здесь работать санитаром? Я все умею: и чистоту навести, и постельное белье по стирать.

Главврач не ожидал, что Хуан Ян обратится с подобной просьбой, и принялся отговаривать его:

— Вы с таким трудом поправились. Родные наверняка обрадуются, вам нужно вернуться домой.

— Несколько моих коллег все еще болеют, некоторые, может быть, выживут, а других, возможно, больше и не увижу, хочу хоть что-то для них сделать.

Хотя главврач не до конца верил, что простой рабочий может быть таким сознательным, рук в больнице не хватало, поэтому, после того как Хуан Ян подписал договор о том, что не предъявит больнице претензий, главврач отправил его дезинфицировать и убирать палаты.

Хуан Ян увидел и Лу Мина, вот только уже неживого. Он своими руками завернул тело паренька в простыню. Субтильность тельца буквально кричала, что перед ним еще совсем ребенок. Перед кремацией тела Лу Мина Хуан Ян снял с себя толстую марлевую повязку и сказал:

— Лу Мин, я плохой человек, убийца…

Он никак не мог взять в толк, отчего умер ни в чем не повинный мальчишка, которому бы еще жить да жить, а он заслуживает смерти, но все еще тут.

Хуан Ян добросовестно выполнял свои обязанности: он воображал, что ведет бой с невидимыми врагами-вирусами, и не оставлял им ни единого шанса на выживание. Можно было помыть пол дезинфицирующим раствором — он мыл трижды. Белье полагалось замачивать по часу — он замачивал на три… Он мог работать, не спать, не есть, и сам себя воображал суперменом. В конце концов его выдал цвет лица. Окружающие спрашивали:

— Хуан Ян, на тебя страшно смотреть, ты чего так похудел?

За полгода с эпидемией удалось справиться. Хуан Ян отличился на работе, поэтому руководство больницы в знак благодарности предложило ему постоянное место. Хуан Яну нравилось трудиться в больнице, он согласен был бы и на временную работу, но, увы, мечте не суждено было сбыться. Во время борьбы с эпидемией больница прославилась, и в нее постоянно наведывались журналисты, чтобы взять интервью у врачей и санитаров и выдать серию трогательных репортажей. И вот однажды кто-то проговорился: мол, есть у нас тут совершенно особенный парень, поначалу наш пациент, который после выздоровления остался здесь и сражался плечом к плечу с докторами. У журналистов заблестели глаза, они бросились на поиски героя, который мог стать сенсацией, и Хуан Яну пришлось покинуть больницу.

Он оказался на вокзале, как много лет назад, пребывал в растерянности и не знал, куда податься. Хуан Ян сел на скамейку, разомлел и задумался. И сегодняшним прохладным утром на него обратил внимание один человек. Незнакомец наблюдал за Хуан Яном час и в итоге решил, что это его клиент. Он подсел к Хуан Яну и придвинулся к нему вплотную, после чего, не глядя на Хуан Яна, буркнул:

— Братец, как я погляжу, у тебя настроение не ахти, не хочешь взбодриться?

Хуан Ян не отвечал, он думал о своем. Странный тип повернул голову:

— Я фуфло не продаю, останешься доволен.

Внезапно взгляды Хуан Яна и незнакомца пересеклись, и он в глазах этого человека увидел нечто таинственное и мрачное. В мозгу вспыхнуло одно-единственное слово, которое испугало Хуан Яна. Он вскочил и побежал туда, где толпились люди. Лицо незнакомца выражало недоумение.

Хуан Ян сновал в толпе довольно долго, увидев, что тот парень не преследует его, мало-помалу успокоился. «Меня приняли за наркомана, неужели я на него похож?» Полный сомнений Хуан Ян пошел в туалет и незнамо сколько времени глядел в зеркало. Он рассматривал себя внимательно. В зеркале отражался худой смуглый парень, лицо которого наполовину заросло темной щетиной. Под глазами образовались большие мешки, отчего глаза превратились в два маленьких зернышка. Он вытянул шею, мышцы на шее ходили ходуном, словно бы в судорогах. Тело Хуан Яна обмякло, он сказал своему отражению:

— Ты разве ж похож на человека? Черти и те краше.

Он вышел, купил в кассе билет. Не было никаких сомнений и внутренней борьбы. Хуан Ян отправился в родные места. Он думал: «Пришла пора вернуться домой, я бегал ценой здоровья матери пятнадцать лет, надо вернуться, чтобы повидаться с ней, пусть даже перед ней предстанет изнуренный сын, но все равно он вернулся…»

7

Ноги Хуан Яна снова ступили на мостовую Поюэ. Сколько бы дорог он ни преодолел, сколько бы лет ни прятался, а когда решил вернуться домой и родной край возник перед глазами, Хуан Ян почувствовал, что не стоило ему так далеко убегать.

Поюэ перестал быть призраком, все было так, как и в воспоминаниях Хуан Яна. Речка так же неторопливо текла по центру городка, а по обочинам как раз в это время плодоносили манговые деревья, кренясь под тяжестью плодов, и аромат разливался во все стороны. Мимо Хуан Яна шло множество людей. Его речь, манеры, внешность — все родом отсюда, и сейчас он всецело растворился в окружающей действительности, как капелька дождя, упавшая на речную гладь. Хуан Ян наслаждался этим чувством, прошел весь городок с востока на запад, надеясь, что кто-нибудь окликнет его по имени, позовет: «Хуан Ян, Хуан Ян», — и тогда его душа вернется обратно.

Ступни на самом деле лучше всего хранят воспоминания. Ноги сами несли его в сторону дома, безо всяких намеков. И вот перед ним показался дом, с которым пришлось так надолго проститься. Но ворота не поросли быльем, стены не рухнули, створки ворот казались новыми, на них были наклеены изображения богов-хранителей[48]. Сердце Хуан Яна зашлось от радости: дом в порядке, значит, и мама жива.

Перед воротами играли двое ребятишек, мальчик и девочка. Внезапно девочка дала мальчику пощечину своей совсем крошечной ручкой, но удар получился звонким. Мальчик, судя по виду, был чуть постарше, но он не сопротивлялся, лишь обиженно потер щеку и проворчал:

— Папа говорил, нельзя уступать женщинам, а не то всю жизнь головы поднять не сможешь.

Девочка заплела косички, надула губки и заявила:

— Не уступишь мне, тогда я с тобой играть не буду!

Мальчик был пухлый, с толстыми щечками. Слова девочки его напугали, по глазам стало видно, что он пытается решить, передумать или нет.

Хуан Ян улыбнулся, наклонился и сказал девочке:

— Малышка, это ведь твой друг, надо уметь договариваться, зачем же драться?

Девочка мотнула косичками:

— Я его бью только потому, что он мой друг, а бабушка говорит, что его семья с нашей семьей враги.

— Враги?

Такое тяжелое слово. Может быть, он знает родителей этих детей?

Хуан Ян спросил:

— А как твоих папу с мамой звать?

Мальчик ответил:

— Папу зовут Ху Цзиньшуй, а маму Минмэй.

У Хуан Яна зашумело в ушах, иногда такое в последнее время случалось. Он, наверное, ослышался. Девочка ждала, когда Хуан Ян спросит ее, но тот не мог издать ни звука. Тогда она сама подошла и сообщила:

— А моего папу зовут Хуан Ян, а маму — Сун Чуньи.

Хуан Ян уставился в черные глаза девочки и подумал, что попал в какое-то чудовищное место, вовсе не в Поюэ, а мир, населенный бесами.

Тут из-за ворот раздался женский голос:

— Хуан Хуа, хватит играть, иди домой иероглифы писать!

Взгляд Хуан Яна метнулся к воротам. Он не осмеливался поверить, что голос тоже принадлежит черту, и хотел взглянуть на этого черта. Он постучал, и девочка сообщила:

— Это мой дом. — Она с силой стукнула по воротам и закричала: — Мам! Тут к тебе какой-то дядя! Открывай скорее!

Сун Чуньи открыла ворота, зажмурилась от яркого солнца, а когда ее глаза привыкли к свету, она оказалась совсем близко от гостя. Он стоял рядом. Поскольку Хуан Ян был выше Сун Чуньи примерно на голову, его губы уткнулись ей в лоб, а ее губы коснулись его носа. Лицо Сун Чуньи было таким же белоснежным и прекрасным, как раньше, оно сохраняло невозмутимое выражение. Сун Чуньи произнесла:

— Все, как я и думала! Хуан Ян, я знала, что ты вернешься и вот так вот предстанешь передо мной.

Хуан Ян твердил себе, что это не может быть правдой. Или ему снится сон, или он умер. Но это самый лучший финал, пусть его душа вернется в родные края и воссоединится с родными. Хуан Ян крепко обнял Сун Чуньи, словно так потерянные годы не могли просочиться между ними.

Дети стояли у ворот и смотрели на взрослых. Девочке не нравилось, что мама целуется с незнакомым дяденькой. Она обняла Сун Чуньи за ногу:

— Мам, на ручки хочу!

Сун Чуньи взяла девочку на руки.

— Это твоя дочка. Зовут Хуан Хуа.

Хуан Ян неуклюже взял у Сун Чуньи и переспросил:

— Моя дочка? У меня есть ребенок? — Хуан Ян чмокнул ее в щечку: — Я твой папа.

Хуан Хуа маленькими ручонками оттолкнула его лицо.

— Фу!

Хуан Ян рассмеялся:

— Хуан Хуа, а где твоя бабушка?

— Пошла в гости в карты играть.

Хуан Ян поставил девочку на землю:

— Сбегай, приведи бабушку, хорошо?

Хуан Хуа покивала и убежала. Мальчик помчался следом, смешно перебирая толстыми ножками, как утенок.

Сун Чуньи сказала:

— Это сын Ху Цзиньшуя. Зовут Ху Дэ. Старше нашей Хуан Хуа на два года.

Хуан Ян глухо застонал. Ноги подогнулись, и он схватил за руку Сун Чуньи:

— У меня и Ху Цзиньшуя дети? А как же та лютая ненависть? Если он захочет ударить меня ножом девять раз, сколько времени ты меня будешь ждать? Сколько раз человек может умереть? А если бы я вернулся и не нашел тебя, как тогда быть? Ху Цзиньшуй всю прошлую жизнь мне покоя не давал, неужто и в этой жизни…

Ладонь Хуан Яна была мокрой и липкой. Они с Сун Чуньи рука об руку вошли в дом, Хуан Ян без конца шлепал губами, как рыба, и капельки слюны, словно дождь, летели в лицо Сун Чуньи. Шесть лет назад она в первый же день после приезда в Поюэ плакала по Хуан Яну, поскольку увидела Ху Цзиньшуя, Минмэй и их ребенка. Бедный Хуан Ян скитается на чужбине, а ему всего лишь приснилось, что он убил человека. Так странно… Насколько же тот сон должен быть реальным, если Хуан Ян так и не смог пробудиться. Столько вечеров при мысли, что Хуан Ян пребывает в неведении и вообще неизвестно где, на сердце становилось тяжело. Реальность была для Хуан Яна слишком жестокой, однако от сна всегда приходится пробуждаться.

Сун Чуньи сказала:

— Хуан Ян! Послушай, что я скажу. Я ждала тебя в Поюэ шесть лет. Шесть лет назад в тот самый вечер я выслушала твою историю. Я знала, что ты решил быть со мной. Когда ты уснул, я не могла дождаться, побежала к Чжан Ганю и сказала, что мне ресторан не нужен и я хочу уехать вместе с тобой. Но когда я вернулась, тебя не было. Потом выяснилось, что я беременна, я поехала в Поюэ и ждала тебя. Наконец дождалась. Ты должен верить своим глазам, они не врут. Это твой дом, ты вернулся. Ты ведь только что чувствовал жар моего тела? Я живая Сун Чуньи, а ты Хуан Ян из плоти и крови.

Хуан Ян быстро заморгал:

— Чуньи, тебе наверняка сложно было меня ждать все эти годы. Давай вместе пойдем к Ху Цзиньшую и попросим забыть все прошлые обиды… — Тут Хуан Ян прыснул со смеху: — На самом деле Ху Цзиньшуй меня и не узнает, он-то думал, что у меня усы не появятся, а ты глянь, что наросло…

Сун Чуньи не выдержала и перебила:

— Хуан Ян, ты никого не убивал. Ху Цзиньшуй живет себе припеваючи. Они тебя с Минмэй искали, сказали, что однажды вечером ты просто испарился и больше не возвращался. Твоя мать так и считала Ху Цзиньшуя своим врагом, думала, что он что-то тебе сделал. Пятнадцать лет назад тебе лишь приснился сон про убийство. Это был лишь сон…

Хуан Ян с силой оттолкнул Сун Чуньи, его лицо побледнело, градом покатился пот.

— Гадкая ты женщина, зачем ты мне рассказываешь все эти сказки?! Я пятнадцать лет назад действительно убил человека, а сейчас мне снится сон. Да! Именно так!

Руки Хуан Яна дрожали, ушло немало времени, чтобы вытащить нож из-за пазухи. Острое лезвие все еще блестело серебром, как снег. Хуан Ян с гордостью сказал:

— Видишь? Пятнадцать лет назад я этим самым ножом заколол Ху Цзиньшуя. Нанес ему девять ударов. Я помню это очень четко…

Хуан Ян осекся, увидев Лю Ланьсян. Мать появилась в дверях, держа за руку Хуан Хуа. Ее седые волосы развевались по ветру, совсем как во сне Хуан Яна…

Лю Ланьсян протянула руки и закричала:

— Сыноче-е-ек!..

Цзинь Лу

Постель на двоих (Пер. Н. А. Сомкиной)

1

Ван Чэнь и Су Цзе дружили с самого детства и вместе выросли в Угольном дворе[49] города Бочэн. Ван Чэнь был младше Су Цзе на три года.

Когда Ван Чэнь пошел в младшую группу детского сада, Су Цзе уже ходила в старшую. В то время их семьи жили по соседству, через стену друг от друга. Каждый день Су Цзе водила Ван Чэня в садик и обратно. Эта маленькая барышня воспринимала сию обязанность как важное, ответственное дело, и время от времени брала Ван Чэня за руку. Ван Чэню нравилось ходить за ней маленьким хвостиком. Когда приходилось преодолевать канавки и ямы, Су Цзе, опасаясь, что Ван Чэнь не сможет самостоятельно их перешагнуть, кое-как брала его в охапку, гулко топая, переставляла ногу через препятствие и почти всегда падала, после чего они оба катились, сплетясь в клубок. Дети, впрочем, считали это невообразимым весельем. Поднявшись, они охлопывали одежду и штанишки, только лишь затем, чтобы в следующий раз вновь неизменно упасть.

Друг за другом они поступили в младшую школу Цзыди. Когда они учились в начальных классах, шахта выделила спонсорскую помощь средней школе, и Су Цзе с Ван Чэнем вновь стали однокашниками. Когда пришло время поступать в университет, они остались товарищами по учебе. Едва поступив в Бочэнский технологический институт, Ван Чэнь попал на провинциальный студенческий фестиваль искусств. Он даже поверить не мог, что девушка, танцевавшая на сцене, — это Су Цзе, настолько потрясающе и непостижимо переменилась она с годами. Когда он вновь столкнулся с Су Цзе во дворе, его сердце вдруг заколотилось по непонятной причине. Волосы, которые Су Цзе с детства собирала в конский хвост, теперь рассыпались по плечам мягкими колечками. Когда дул ветер, пряди трепетали, словно струны арфы.

В свой день рождения Ван Чэнь пригласил Су Цзе на праздничный банкет. Ван Чэнь налегал на педали велосипеда, а Су Цзе, приподняв ноги, сидела поперек багажника у него за спиной. Всю дорогу Ван Чэнь упивался звучанием ее смеха. В летних сумерках высоченные березы тихо шелестели на ветру. По прибытии в ресторан Су Цзе обнаружила, что среди присутствующих она единственная девушка. В один миг на Ван Чэня обратились понимающие взгляды. Чокаясь с ним, гости произносили тост: «Братишка, поднимаем бокал за вас двоих». Су Цзе смеялась, непринужденно поднимала бокал и одним глотком осушала его.

В тот вечер Су Цзе и Ван Чэн долго сидели в садике у дома. Ван Чэнь наконец осознал, что Су Цзе нравится ему уже очень давно, настолько давно, что даже он сам не может точно сказать как долго. Только сейчас он по-настоящему это ощутил. Су Цзе отвечала со смехом, однако слова ее не пришлись ему по вкусу. Потому что Су Цзе сказала, что всегда считала его младшим братом. У Ван Чэня возникло чувство, что им пренебрегли. Он распластался на маленьком столике, уронив лицо в сложенные руки.

— Но мне всегда казалось, что я тоже тебе нравлюсь, — сказал он, подняв голову спустя некоторое время.

— Почему? — спросила Су Цзе.

— Разве мы не из тех, у кого детская дружба превращается в любовь?

Су Цзе расхохоталась и долго не могла успокоиться. Она протянула руку и игриво растрепала волосы Ван Чэня, как будто это шерстка котика или щенка.

— И откуда у тебя взялось столько непристойных мыслишек?

Чем больше она смеялась над ним, тем больше в нем росло ощущение, что нужно сделать хоть что-нибудь. Он медленно придвинулся к ней поближе, крепко сжал ее руку и притянул к себе, не давая уклониться. Его губы запечатали поцелуй на ее лице.

Су Цзе засомневалась, что ей делать дальше. Аромат цветов и трав, который принес вечерний ветер, вскружил ей голову. От тела Ван Чэня исходил такой мощный самцовый запах мужских гормонов, а ведь еще совсем недавно она высмеивала его за то, что он пахнет молоком. Су Цзе ощутила его мужскую решительность и напористость, и в момент замешательства язык ее сам собой выскользнул ему навстречу. Вот так она и научила Ван Чэня целоваться.

Нельзя сказать, что Су Цзе не питала к Ван Чэню ни капельки чувства, но за годы, что они росли бок о бок, ощущение новизны и таинственности, волнения от переживаний несколько притупились. Она вспомнила их ссору в начальной школе, когда она водрузила Ван Чэня на бетонный постамент, на котором играли в пинг-понг, и уселась на него верхом, чтобы как следует проучить. Кажется, все из-за того, что днем раньше Ван Чэнь, готовясь к урокам у нее дома, спрятал ее коробку с карандашами. Толпа подростков обступила их, подзуживая и крича: «Скорее смотрите, Су Цзе и Ван Чэнь „сношаются“!» На шахте это слово употребляли чаще, чем кричали иностранцам: «Хэллоу!», это было излюбленное словечко мужчин от мала до велика. Подростки довольно быстро раструбили об этом событии на всю округу и даже останавливали Ван Чэня или Су Цзе по дороге на учебу или домой, допытываясь, сношался ли он или она. У четвероклассницы Су Цзе были довольно смутные представления о значении этого слова, и она с рдеющим лицом отвечала, что нет. У первоклассника Ван Чэня же оно вызывало крайнее возбуждение. Ван Чэнь быстро разузнал все без наставников, попутно влившись в шайку этих подростков, и разглядел, что Су Цзе больше не такая глиста, как раньше. Даже сказал ей, подстрекаемый приятелями: «Хочу тебя сношать».

От этих воспоминаний Су Цзе стало невесело, ей не хотелось мириться с такой судьбой.

Отец Ван Чэня был диспетчером на угольной шахте, мать — заводским врачом; после ухода на пенсию она открыла собственный медпункт, так что семья имела неплохой доход. У Ван Чэня были старшие брат и сестра, а он самый младший в семье. Су Цзе казалось, что он привязан к родителям, что из него выпестовали ленивого, самодовольного баловня. Немало парней на шахтах не шли учиться и после окончания средней или даже начальной школы принимали эстафету у отца и уходили работать на шахту. Ван Чэнь целыми днями проводил с ними и точно так же жил, плывя по течению и не имея никаких амбиций. И как же такой человек будет способен обустроить собственную жизнь? Су Цзе, проработавшая к тому времени уже год, познавшая изменчивость, взлеты и падения взрослого мира, ясно понимала, что Ван Чэнь совершенно не тот человек, который ей нужен.

2

Фирма Су Цзе приняла новый проект. Из Шанхая приехал представитель заказчика, Сунь Вэйцзин, мужчина тридцати пяти — тридцати шести лет, тощий телом, изящный речью и с деловой хваткой. Когда-то он преподавал в университете экономику. Возможно, его не удовлетворяли теории о богатстве и почете, и он начал воплощать свои знания на практике. Сопровождая его в инспекцию, генеральный директор взял с собой Су Цзе. Хотя Сунь Вэйцзин повидал немало красивых женщин, при появлении Су Цзе глаза его загорелись. Взгляд девушки показался ему пленительным, а характер прямым и честным, что радикально отличало ее от шанхайских женщин, которые прятали хитрый, изворотливый ум за маской мягкости и преданности.

Накануне возвращения Сунь Вэйцзина в Шанхай Су Цзе сопровождала его в походе за сувенирами. В торговом центре на витрине с товарами класса «люкс» они увидели хрустальный шар, внутри которого находилась маленькая полянка с домиком, словно из сказки братьев Гримм. Сунь Вэйцзину он показался очень милым, он задержался на какое-то время, вертя его в руках. На следующий день по прибытии в аэропорт Су Цзе украдкой сунула ему в руки коробочку. Открыв ее, он увидел вчерашний хрустальный шар. Пораженный, он спросил Су Цзе, зачем она дарит ему это.

— Увидела, что тебе понравилось, вот и подарила, — ответила Су Цзе.

Сунь Вэйцзин не слишком поверил, что все на самом деле так просто, и переводил исполненный подозрения взгляд с хрустального шара на лицо Су Цзе и обратно.

Нельзя сказать, что у Су Цзе вовсе не было скрытых намерений. Появление Сунь Вэйцзина в Бочэне дало ей возможность увидеть мужчину совершенно нового типа, а также поглядеть на образ жизни более высокого уровня. Когда генеральный директор случайно упомянул, что Сунь Вэйцзин одинок, сердце ее учащенно забилось, и в нем родились какие-то неведанные ранее мечты. Она страстно надеялась, что в ее жизни произойдут какие-то перемены, но рядом с Сунь Вэйцзином чувствовала себя неполноценной. Как девушка, выросшая в Бочэне, могла бы привлечь взгляд того, кого столько лет искушал Шанхай? С Ван Чэнем Су Цзе придавала лицу строгое выражение, но, обращаясь к Сунь Вэйцзину, неизбежно выглядела дурой. Когда Сунь Вэйцзину пришла пора возвращаться в Шанхай, Су Цзе ничего не могла поделать и беспомощно наблюдала, как дверь в новую жизнь медленно закрывается у нее перед носом. Она никак не смогла просчитать, не знала, как покорить этого зрелого мужчину из Шанхая. Когда придумывать не осталось больше сил, Су Цзе решила, что значит, такова ее судьба. С тех пор она упала духом.

— Спасибо за огромный рабочий опыт, который ты мне передал, — произнесла она, подняв глаза навстречу взгляду Сунь Вэйцзина. — Считай, что это на память.

Вернувшись в Шанхай, Сунь Вэйцзин продолжал звонить ей. Время от времени он поигрывал хрустальным шаром и будто вновь слышал звонкий голос Су Цзе, сказавшей: «Мне кажется, что Шанхай похож на этот хрустальный шар». Сунь Вэйцзин вспомнил, что в тот момент он сперва не понял ее слов и переспросил, что она имеет в виду. «Вечная сказка», — смеясь, ответила Су Цзе. «Днем Шанхай совершенно обычное место, — ответил тогда Сунь Вэйцзин. — Этот сказочный свет появляется только изредка, ночью». Теперь не поняла уже Су Цзе и призналась, что его речи столь возвышенны и глубоки, что над скрытым смыслом многих слов ей нужно, успокоившись, поразмышлять. «Хочешь поехать в Шанхай?» — спросил Сунь Вэйцзин. «Конечно, хочу! — наигранно воскликнула Су Цзе. — Но с моими ничтожными талантами, если я и попаду на шанхайскую набережную, буду там Золушкой, которая никогда не посмеет поднять головы».

Су Цзе произнесла это с веселым лицом. Возможность переехать в Шанхай правда казалась ей чем-то недостижимым, так что она могла без обиняков озвучить эту мысль, а озвучив — сразу забыть, это ведь не было чем-то серьезным. Впоследствии в телефонных разговорах он больше не слышал от Су Цзе ни слова о Шанхае, она рассказывала ему лишь о проблемах на работе и обсуждала с ним кое-какие идеи. Однажды она пожаловалась, что к ней пристает генеральный директор. Сунь Вэйцзин отчетливо слышал, как голос Су Цзе на другом конце провода дрожит от гнева, возможно, она даже, разуваясь, швырнула туфли, каждая из которых ударилась о стену с глухим стуком. Но девушка не плакала, она сказала, что у него ничего не вышло и что она сама потребовала перевести ее с офисной работы на инспекцию строительной площадки. Такой поступок показался Сунь Вэйцзину неожиданным, но при этом исполненным силы духа. Однако он все-таки беспокоился: ведь такая работа требует много энергии, справится ли она с ней? В этот момент в голосе Су Цзе зазвучали слезы от обиды на несправедливость.

— А что же мне делать? Сегодня утром меня ударило стальным прутом по голове, на мне была каска, но все равно ужасно больно.

Сунь Вэйцзин слышал, что она изо всех сил пытается обуздать эмоции, но ее горло словно чем-то сдавило. Его взгляд упал на хрустальный шар, лежавший возле телефона, и он неожиданно для себя самого выпалил:

— Приезжай в Шанхай, я помогу тебе найти работу. Здесь ты сможешь преуспеть быстрее, чем могла бы в Бочэне.

Эти слова изумили не только Су Цзе на другом конце провода, но и самого Сунь Вэйцзина. Пока девушка потрясенно молчала, он вынужден был быстренько заглянуть вглубь себя. Эта мысль и правда все время сидела у него в голове, но он все никак не мог решиться ее озвучить. Слишком много времени проведя на рынке, он волей-неволей делал отношения между мужчиной и женщиной частью расчета. Пару раз у него были отношения, полные взаимных интриг, с несколькими женщинами он просто спал. Нужно сказать, что спал не задаром, они стоили ему кучу денег. Сунь Вэйцзин сокрушался, что деловому человеку и правда никогда не постичь женщин, поэтому так называемые дела сердечные набили ему оскомину. Встретив Су Цзе, он ощутил давно забытое дыхание свежести, похожее на лежащий перед ним хрустальный шар, чистый и прозрачный. Сунь Вэйцзин не мог не проявить бережное отношение к этой девушке, ему казалось, что оставить ее в Бочэне, городе с сильно загрязненным воздухом, будет пустой растратой красоты, словно бросить жемчужину во мрак или надеть парадное платье среди ночи. По привычке он машинально вновь произвел расчет. Интересуясь, хочет ли Су Цзе приехать в Шанхай, он на самом деле испытывал ее. Вцепись она сию же секунду в эту возможность, он счел бы ее девушкой того же сорта, как тех, которые, переспав с ним, пытались найти возможность как можно больше из него вытянуть. Когда Су Цзе не отнеслась к предложению серьезно, он втайне вздохнул с облегчением. С каждым ее телефонным звонком его чувства неизбежно становились все более деликатными и сложными: он страстно жаждал, что Су Цзе выкажет интерес к Шанхаю, и вместе с тем боялся, что она действительно об этом заговорит… Сунь Вэйцзин сам себе казался коварным наблюдателем, но что поделать, это школа жизни. Общение с Су Цзе раз за разом приносило ему чувство легкого разочарования, но вместе с тем в глубине души он чувствовал все большее облегчение. Оно и придало импульс чувству.

Голос Су Цзе пропал так надолго, что Сунь Вэйцзин несколько раз крикнул в трубку: «Алло! Алло! Су Цзе, ты меня слышишь?»

— Я не для того, чтобы в Шанхай уехать! — произнесла она наконец. — Я просто… просто хотела рассказать тебе о своей обиде, а как рассказала, сразу и полегчало, я правда не затем, что хочу ехать в Шанхай, я не хочу доставлять тебе хлопоты… Ай, не нужно было тебе все это говорить, это мои личные дела.

Слова лились сумбурным потоком, и Сунь Вэйцзин не прислушивался к ним, а неуклонно настаивал на том, чтобы забрать ее в Шанхай. Его готовность помочь Су Цзе отчасти объяснялась его желанием развивать с ней отношения. Но Сунь Вэйцзин не хотел, чтобы вышло вульгарно. Он решил разок побыть хорошим человеком и сделать все надлежащим образом. Раньше, совершая любой поступок, он взвешивал возможную прибыль и убыток, теперь же этот принцип вытеснила несвойственная ему рыцарская отвага.

Последующие несколько раз теперь уже Сунь Вэйцзин звонил Су Цзе. Он торопил ее побыстрее прислать резюме. При его посредничестве быстро нашлась фирма, изъявившая желание взять Су Цзе на работу. Она тут же отправилась в Шанхай. Стороны договорились и официально подписали договор.

В те дни, что Су Цзе провела в Шанхае, Сунь Вэйцзин везде сопровождал ее. Рост его был чуть больше метра семидесяти, Су Цзе на высоких каблуках слегка возвышалась над ним, а потому заметила на его голове первые признаки облысения. А нужен ли он, высокий рост, думала она. Ван Чэнь вот высоченный, да что толку с этой дубины под метр восемьдесят. Каждый раз, когда они брали такси, Сунь Вэйцзин открывал перед Су Цзе дверцу машины, страховал рукой ее голову, положив ладонь на дверную раму; когда она усаживалась, захлопывал за ней дверцу, обходил машину и садился с другой стороны. Су Цзе это немного трогало, немного возбуждало, а еще она втайне была крайне довольна тем, что за ней кто-то ухаживает. Когда они ходили в ресторан, Сунь Вэйцзин всегда спрашивал ее мнение и заказывал блюда по ее вкусу… На самом деле это были элементарные правила вежливости, которую проявляет мужчина к женщине, но когда Су Цзе еще выпадала возможность насладиться таким обращением! Это был Шанхай, а не Бочэн; это был Сунь Вэйцзин, а не бочэнские мужчины вроде ее отца, брата и Ван Чэня. Они различались, как различаются высококачественный и низкосортный уголь. Множество мельчайших деталей нанизывались одна за другой, складываясь в облик необыкновенно благородного, чуткого, приветливого и милого Сунь Вэйцзина. Часть мыслей Су Цзе изначально занимал пестрый, праздничный городской пейзаж Шанхая, но, продолжая общаться с Сунь Вэйцзином, все свои мысли она в конце концов полностью посвятила ему. Большой Шанхай, внезапно оказавшийся прямо перед ней, сконцентрировался в персоне Сунь Вэйцзина. Этот большой Шанхай был для нее непостижим и даже повергал в благоговейный трепет, но когда она видела в Сунь Вэйцзине шрамы настоящего знания об этом городе, его опытность, пришедшую с долгой работой, что в его костлявом теле как будто скрыта сила в тысячу цзюней[50], в Су Цзе рождалось ощущение, что теперь у нее есть тот, кто укрепляет ее дух и оказывает поддержку, и снова глядела в его глаза, и ее душа невольно переполнялась нежностью, доверием, восхищением, которые постепенно превратились в окончательную и бесповоротную любовь.

Встречаясь взглядом с Су Цзе, Сунь Вэйцзин испытывал воодушевление, он хотел именно такого эффекта. При всем его социальном опыте, Сунь Вэйцзин с первого взгляда разглядел бы, будь у Су Цзе какие-то замыслы в отношении него. Но у нее и впрямь не было никакого расчета. Она оставалась совершенно самой собой. Они быстро прояснили отношения. Су Цзе отработала на фирме несколько месяцев, а затем Сунь Вэйцзин с помощью брата-наставника[51] из университета, который работал начальником комитета образования, устроил ее в среднюю школу учительницей. Он беспокоился, что она слишком много времени проведет на работе с женщинами из офиса и заразится от них идеями, что каждое дело должно быть сопряжено с материальной выгодой.


Су Цзе вернулась в Бочэн увольняться, собираясь через несколько дней помчаться назад в Шанхай. Она рассказала об этом Ван Чэню, утаив, впрочем, часть про Сунь Вэйцзина. Ван Чэнь выслушал ее с открытым ртом и спросил:

— Ты в Шанхай, а мне что же делать?

Это показалось Су Цзе смешным.

— Что должен, то и делай. При чем тут я?

— Я думал на тебе жениться, как институт окончу, — сообщил Ван Чэнь.

Су Цзе усмехнулась, подумав: «Вот бестолочь, неужели ты хотел, чтобы мы с тобой всю жизнь проторчали в этой дыре, Бочэне, как две лягушки на дне колодца?» Эта мысль невольно окрасила ее голос презрением.

— С чего ты взял, что я за тебя пойду? Ты умеешь зарабатывать так же мастерски, как и тратить? Ты много знаешь о мире вокруг тебя?

Ван Чэнь задохнулся от возмущения так, что не мог произнести ни слова, и только спустя время выдавил:

— Ты должна дать мне шанс повзрослеть, нельзя меня сравнивать с теми, кто уже вышел в люди.

«Мне — ждать тебя? — подумала Су Цзе. — Пока я дождусь, поезд уже уйдет, да еще и поди узнай, какой из тебя овощ вырастет». Ей совершенно не хотелось что-то ему обещать. В сравнении со счастьем, которое прямо сейчас ожидало ее в Шанхае, вопрос, что из двух выбрать, совершенно не требовал напряженных размышлений.

А Ван Чэнь приходил к ней каждый день. Он несколько раздражал ее, но прогонять его было неловко. Кто знает, когда они снова смогут увидеться после ее отъезда? Она наслаждалась ухаживаниями Ван Чэня и потому никогда решительно не отвергала его. При мысли о многолетней безусловной верности Ван Чэня ей становилось немножечко стыдно. Существование Ван Чэня, впрочем, никогда не мешало ей встречаться с другими парнями.

Вечером того дня Су Цзе должна была присматривать за домом брата, так как он с семьей уехал на курорт. Дом брата также находился недалеко от шахты, на расстоянии примерно семисот-восьмисот метров. Выходя от себя, в дверях она столкнулась с Ван Чэнем, который как раз пришел за ней. Су Цзе взяла его с собой. Они сидели на диване в гостиной, смотрели телевизор и болтали. Торшер очерчивал полукруг блеклого света в углу и на полу, оставив этих двоих за его пределами. Казалось, что если приглушить свет торшера, то комната погрузится в полную темноту. Кое-какие штуки все время подстрекали мысли Ван Чэня, он бросал на Су Цзе взгляд за взглядом, еле заметно дрожа всем телом.

На шахте было свое кабельное телевидение, где часто крутили гонконгское кино. В этот вечер сперва показали романтический фильм с Чоу Юнь-Фатом и Сильвией Чан «Все об А Лонге»[52]. А Лонг погиб в страшном пожаре на автодроме, так и не сведя ослепленного любовью взгляда с героини Сильвии Чан. Су Цзе загрустила, опечалилась и ощутила даже чувство разочарованной пустоты. Ее отравил яд этой мелодрамы.

Они по очереди сходили в туалет, выпили воды. Пробило уже десять часов, и Су Цзе велела Ван Чэню идти. Ван Чэнь уходить не хотел и попросил разрешения поглядеть на нее еще немного. В душе Су Цзе всколыхнулась неясная боль, она будто превратилась в героиню этой мелодрамы. Теперь она не просто не хотела, чтобы Ван Чэнь ушел, она задумалась, не уговорить ли его остаться. Они снова сели.

Они пропустили начальные титры нового фильма, но появление на экране Вероники Ип[53] мгновенно прояснило ситуацию. Однако ни один из них не издал ни звука, несмотря на всю ее сексапильность. Они будто соревновались в абстрактном созерцании, поддерживали обычный разговор и даже оценивали телесные богатства Вероники свободно, отстраненно и раскованно. Однако Су Цзе уже заметила, что на спортивных штанах Ван Чэня восстал маленький шатер. Она впала в замешательство, и в этом чувстве смешались тревога о собственном благополучии, а еще невыразимая, но страстная надежда. Кое-что в ее собственном теле налилось и набухло, она прилагала все усилия, но не могла совладать с собой.

Вероника Ип наконец-то разделась. Ее нагота стала сигнальной ракетой, которая с пронзительным свистом улетела в небо, где ослепительно рассыпалась сверкающими искрами. Су Цзе негромко сухо кашлянула и потянулась за пультом управления, изогнувшись не самым естественным образом. Пульт лежал на столике у того конца дивана, где сидел Ван Чэнь. Су Цзе могла добраться до него тремя путями. Во-первых, могла встать и подойти к нему. Во-вторых, могла попросить Ван Чэня передать его. В-третьих, могла потянуться через Ван Чэня всем телом и рукой, проделав упражнение на растяжку. Су Цзе хотела воспользоваться первым или вторым, но моторика не подчинилась приказу мозга — задница приподнялась, а туловище простерлось за пультом. Рука уже нащупала его, как тело оказалось в капкане рук Ван Чэня. Он перевернул ее, словно книгу, с задней стороны обложки на лицевую сторону.

Шорохи в телевизоре были громкими и ясными, а самое важное — трехмерными, окружающими их, словно они сами в какой-то момент очутились внутри фильма. Дикое, неукротимое блужданье рук Ван Чэня словно крутым кипятком обдало Су Цзе; постанывая, она из последних сил попыталась сопротивляться. Сплетясь телами, они соскользнули на ковер. Ван Чэнь в несколько рывков снял одежду, его дыхание все учащалось. Су Цзе быстро раскрыла глаза и мельком увидела меж его могучих грудных мышц густые волосы, ничуть не уступавшие поросли иностранцев. Ее тело стало податливым, хоть держалась она отчужденно, на самом деле потребность внутри уже назрела.

Ван Чэнь победоносно вошел в нее, но оказалось вдруг, что он не знает, что делать дальше. План был нарушен по всем пунктам. Предполагалось действовать по шаблону, почерпнутому из видео, книг или пересказанному приятелями. Предполагалось также, что все это не бог весть какое дело. Он задрал голову и посмотрел на экран, но та парочка уже закончила сношаться и теперь глядела друг на друга чувственными взглядами. Он застыл, думая, не спросить ли совета у Су Цзе.

Су Цзе разволновалась. Несмотря на то что она прекрасно знала, что делать дальше, как же можно было об этом говорить? И если сказать, не превратится ли ее сопротивление в комедию? В ней поднялась досада на то, что Ван Чэнь такой тупой. Когда стало ясно, что Ван Чэнь в ее теле как в тупике, она не выдержала и сказала:

— Давай быстрее.

Услышав ее слова, Ван Чэнь засомневался, имеет она в виду быстрее двигаться или быстрее заканчивать, и поспешно согласился:

— Ладно, я быстренько.

Однако когда он начал двигаться, его хватило всего на пару раз. Он хотел было бросить все силы на стремительный рывок к финишу, но и тот был ему не по зубам, и то самое место в нижней части тела неуправляемо съежилось. Ван Чэнь не смел взглянуть на Су Цзе, ему только и оставалось, спрятав лицо, лежать на ней ничком, словно умоляя о милости. Он надеялся, что в этот момент она поцелует его, тепло подбодрит. Вместо этого Су Цзе легонько оперлась о него руками, приподнялась, и он сиротливо остался сушиться снаружи.

Ван Чэнь собрался было полежать, прижавшись к спине Су Цзе, но она встала и, не одеваясь, как была, сверкая нагим телом, отправилась прямиком в ванную. Она включила душ, с напором хлынула водяная струя. Су Цзе подняла лицо ей навстречу, ощущая растущую тяжесть на сердце: она не любила Ван Чэня, но занималась с ним любовью. В ней родилось чувство вины, непонятно, перед собой или перед Ван Чэнем.

Когда Су Цзе вышла из ванной, прикрыв грудь полотенцем, Ван Чэнь уже оделся. Он смотрел, как Су Цзе, повернувшись к нему спиной, надевает кружевной лифчик, трусики, потом платье, а затем сказал:

— Как окончу институт, тоже поеду в Шанхай.

Су Цзе несколько опешила и даже взглянула на него. В тени, очерчиваемой светом торшера, его лицо казалось очень серьезным. Су Цзе подошла к нему, погладила по голове и сказала:

— Найди себе девушку и приезжай ко мне в Шанхай на медовый месяц.

Совершенно неожиданно она почувствовала, что ничего ему не должна, ее угрызения совести как рукой сняло, напротив, ощутила легкость во всем теле, словно сбросила какое-то бремя.

3

Окончив университет, Ван Чэнь отправился не в Шанхай, а в Пекин. Задействовав кое-какие связи семьи и потратив немало денег, он смог получить пекинскую прописку. Благодаря этому и снова через какие-то связи он смог попасть в фирму телекоммуникационного оборудования, директор которой был родом из Гонконга.

Ван Чэнь начал с должности агента по продажам в отделе маркетинга. Каждое утро он, аккуратно уложив волосы гелем, надев костюм, повязав галстук и подхватив портфель, сновал по абсолютно холодному, продуваемому кондиционерами офисному зданию и в промежутках между абсолютно гонконгским «Хай!» и изобретенным Фу Бяо[54] соединенным в четыре слога «Окей!», бесконечно переключая линии и отвечая на звонки клиентов. Это давало ему в некотором роде ощущение беловоротничковой элиты, несмотря на то, что носки и трусы он не менял, наверное, по три-четыре дня. Он даже сблизился с одной довольно влиятельной персоной, бравшей его с собой на игру в гольф. В Бочэне тоже было поле для гольфа, но куда уж тому полю — здесь был целый ряд автоматов по подаче мячей, а впереди на тридцать метров простиралось искусственное озеро. Если выбитый мяч приземлялся на воду, работники садились в маленькие лодочки и добывали его оттуда рыболовецкой сетью.

Один из приятелей по имени Ван Дун справлял день рождения и пригласил всех в караоке, где они пели до двух ночи, после чего отправились в гостиницу, где сняли номер, чтобы поиграть в мацзян[55]. Ван Чэнь, несколько дней подряд бегавший по делам, уже не мог всего этого выдержать и тихонько спал в сторонке. Когда он довольно глубоко провалился в сон, кто-то растормошил его. Разлепив веки, Ван Чэнь подпрыгнул от испуга. Прямо перед ним находилась густо раскрашенная барышня с такой пышной высокой грудью, что маечка на бретельках едва не трещала под ее напором. Его взгляд непроизвольно остановился на двух полуобнаженных холмиках, а девушка гордо выпятила свою наливную грудь, упершись ею в Ван Чэнев подбородок.

Ван Чэнь быстро оглянулся, скатился с другого конца кровати и пересел на диван. Столик для мацзяна еще стоял, но Ван Дун и компания куда-то пропали.

— Ты кто? — спросил Ван Чэнь, массируя виски.

— Разве не ты меня позвал? — спросила барышня.

В голове Ван Чэня все никак не прояснялось, и он не понимал, что происходит.

Девушка, вероятно, страдала синдромом гиперактивности, потому что, сидя на кровати, не переставая крутила бедрами и выгибалась в пояснице.

— У нас повременная оплата, и уже двадцать минут прошло.

С этими словами она уселась Ван Чэню на колени.

В грудь Ван Чэня в прямом смысле уперлись ее два пышных холмика, потерлись о него раз, другой, и определенные части его тела вздулись туго-претуго, как шар аэростата. Девушка почувствовала это и с профессиональной соблазнительной улыбкой потянулась рукой к пуговицам на его брюках.

Воздух был спертый, плотный и горячий, как будто в котле переварили кашу, а Ван Чэнь — как пролетающая мимо мушка, которая изо всех сил старается преодолеть жаркий пар, клубящийся над котлом. Соблазн довел его желание до предела, он подхватил девушку на руки и бросил на кровать.

Она перевернулась, потянувшись к лампе у изголовья кровати. Ван Чэнь увидел, что поры на ее спине грубые и большие, перемежающиеся угрями, забитые грязным салом, как свиная кожа, из которой выдернули щетину. А еще как у шахтерских жен из его детских воспоминаний, которые каждое утро появлялись с заплывшими глазами, всклокоченными волосами, грязными лицами, опухшими от совокуплений ночь напролет, и брели за ворота выливать ночные горшки. Ван Чэню тотчас стало дурно, он потянулся следом и вновь зажег только что погашенный светильник.

— Уходи, мне не нужно.

Девушка изумилась, подняла запястье и посмотрела на часы.

— Давай я тебе на десять минут продлю.

Она-то думала, Ван Чэнь опасается, что ему не хватит времени и из-за этого процесс не доставит ему удовольствия. И ей совершенно не хотелось, чтобы сто юаней, которые заприметил ее глаз и которые должны были упасть ей в руку, вот так просто упорхнули.

Ван Чэнь, не задумываясь, достал из кармана брюк кошелек, выудил из него сто юаней и сунул девушке в руку со словами:

— Тебе ведь деньги нужны? Возьми и можешь идти.

Девушка сунула деньги в голенище ковбойских сапог и больше не приставала к нему. Однако в ней вдруг словно проснулся неподдельный интерес к его крепкому телу.

— Почему не стал? — не удержавшись, спросила она, ткнув пальчиком в кубики на его прессе.

— У меня живот внезапно заболел, — ответил Ван Чэнь. — Настроение пропало.

Девушка глянула на мотню его брюк, повеселела и без обиняков заявила:

— Хорошо, в следующий раз тебе скидку сделаю, полцены.

Ван Чэнь запер дверь, погасил лампы и принялся мастурбировать. В пучинах его памяти мелькнуло лицо Су Цзе, ее белоснежная, чистая спина, покрытая бусинками влаги.

Закончив, он отправился в туалет, набрал горсть воды и плеснул в лицо. Взглянув в зеркало, он обнаружил, что телесное возбуждение волнами захлестнуло лицо и осело на нем прыщами.

Вечером следующего дня та же компания собралась посидеть в баре. Завидев Ван Чэня, все странно захихикали. Затем каждый сказал: «Ой-ой, у меня живот болит». Поначалу Ван Чэнь даже удивился, почему желудочный приступ случился со всеми в один и тот же день. У барной стойки сидела девушка, и народ стал подстрекать Ван Дуна, чтобы тот ее склеил.

— У меня живот болит, — нахмурившись, сказал Ван Дун. — Настроение пропало.

Ван Чэнь внезапно понял. Он пихнул каждого кулаком со словами:

— Друзья мы или нет? Как же можно было мне такую ловушку подстроить?

Все дружно расхохотались.

— Да мы опасались, что ты совсем плох стал со своим воздержанием.

Они никогда не видели, чтоб он появился где-нибудь с девушкой.

Действительно, по приезде в Пекин Ван Чэнь даже женской руки не касался, хотя на дворе стояла эпоха, когда в любом месте в любое время люди занимались сексом, не нуждаясь для того ни в каком основании.

— Да кому с вами тягаться? — сказал Ван Чэнь. — Все тут такие племенные жеребцы. — Помолчав, он полушутя добавил: — Да и вкус у вашей шайки неважный, хоть бы мне за пятьсот юаней нашли, а эту дряннушку за сто сами берите.

В их компании все приехали кто откуда, но выходили в свет и спали обычно только с девушками из Пекина. Если не затевалось ничего серьезного, то все и относились соответственно: перепихнулись и разбежались. А если всерьез, то и подход был иной. Связь с пекинской девушкой имела свой символизм: как будто, поимев ее, они поимели весь Пекин, как будто везде и повсюду в нем справили большую и малую нужду. Даже «цыпочек» они делили на категории: те, что за пятьсот, были «местные цыпочки», а те, что за сто, бегают следом за поездом, — «куры гриль», их пруд пруди.

4

Все это время Ван Чэнь жил в университетском общежитии для холостых сотрудников. После длинных каникул в честь Праздника весны[56] университет велел всем пришлецам съехать в течение трех дней.

Ван Чэня выгнали. От совершенной безысходности он со всеми вещами подался в публичную баню, где днем предоставляли людям ванну, а ночью — ночлег. На протяжении целого месяца Ван Чэнь с пылающим лицом приходил в офис, оставляя за собой шлейф из осевшего за ночь на теле запаха водяного пара, испарины, немытых ног и мыла. Проходившие мимо коллеги зажимали носы и спрашивали, какой марки у него одеколон.

В конце концов он нашел квартиру. Хозяевами были пожилые супруги, собравшиеся вернуться в родные края. Когда пришел второй срок платить за аренду, хозяин квартиры прислал за деньгами своего родственника.

Открыв дверь, Ван Чэнь был поражен.

— Лу Сяобин, ты откуда здесь?

Та, что стояла за дверью, просияла, обомлела немного и засмеялась:

— Это и в самом деле ты, Ван Чэнь!


Услышав по телефону, как двоюродный брат матери назвал своего квартиранта Ван Чэнем, у Лу Сяобин мелькнула лишь мысль, что его зовут точно так же, как ее бывшего одноклассника. Она совершенно не ожидала, что это и правда окажется один и тот же человек. Тезок и однофамильцев пруд пруди, надо же было случиться именно такому удачному совпадению!

Лу Сяобин на самом деле ужасно не хотела помогать дяде и быть у него на побегушках. Она четыре года отучилась в Академии художеств и по окончании осталась в Пекине, скиталась, бралась за любые заказы и снимала квартиру с несколькими подругами-художницами. Когда дядя собрался возвращаться на родину, она сперва подумала, что свою квартиру он отдаст ей. Конечно, не за просто так, Лу Сяобин понимала, что ей непременно придется платить аренду, однако ожидала, что родственнице он сделает хоть какую-то скидку. Дядя спросил, сколько она сможет платить. Лу Сяобин честно ответила, что пятьсот юаней. Его пожилая жена как раз штопала на кровати носки и в этот момент, возможно, укололась, отчего со свистом втянула воздух, затем подняла на мужа поверх очков свой дальнозоркий взгляд и сообщила:

— А Ваны наверху, кажется, за тысячу сдают.

Лу Сяобин больше не проронила ни слова.

И вот дядя позвонил ей и попросил забрать арендную плату за этот месяц. Лу Сяобин всю дорогу была удручена, размышляя, что это за чертово поручение: сперва возьми деньги, а потом еще иди на почту отправляй им. Она жила в районе Цюсяньцяо, откуда до Циличжуана[57] нужно было добираться через весь Пекин, с востока на запад. Кто оплатит расходы на дорогу? Лу Сяобин по натуре не была мелочным человеком, она искренне считала, что это дядя мелочится, и только потому не могла смириться. Бабушка, когда была жива, рассказывала, что дядю в раннем детстве отправили в их семью, чтобы он вырос в Пекине. Останься он в деревне, давно бы умер от голода вместе со своими братьями. До Освобождения[58] дедушка с бабушкой учились в университете, а в пятидесятых годах, на волне строительства приграничных районов, переехали в Бочэн. Бабушка никогда не забывала, что выросла у стен Императорского города[59], она с самого детства прививала Лу Сяобин мысль, что непременно нужно поступить в университет в Пекине. Лу Сяобин в итоге действительно поехала учиться в Пекин. Когда поезд прибыл на железнодорожный вокзал, она еще чувствовала внутри себя кипучую энергию, словно вернулась, чтобы все сокрушить на своем пути. Но Пекин — все-таки Пекин. Очень быстро он заставил ее почувствовать себя ничтожной. Когда наступал сезон песчаных бурь, в плену вихря, наполненного грубыми, твердыми, шлифующими кожу частичками, Лу Сяобин казалось, что она даже не такая же крупинка, а просто невидимая глазу частица пыли.

Ван Чэнь пригласил ее войти, хотел предложить воды, но в комнате была только его собственная большая заварочная кружка. Ему стало неловко, он тотчас сгреб в мусорный пакет раскиданные по столу упаковку лапши быстрого приготовления, газеты и окурки, после чего выкинул все это за дверь. Только усевшись, он заметил на подушке двое трусов, непонятно, чистых или грязных. Ван Чэнь быстро глянул на Лу Сяобин, приподнялся, с непринужденным видом снял со спинки стула костюм и набросил сверху, чтобы прикрыть их.

Лу Сяобин притворилась, что не видела, и даже отвернулась в другую сторону. Она бывала в этой комнате раньше несколько раз. Судя по всему, Ван Чэнь, въехав, ничего в ней не поменял. Даже кровать осталась та самая, принадлежавшая пожилым супругам, — деревянная, с подломившимися ножками, вместо которых подставили четыре кирпича. Не иначе как от долгого времени цвет кирпичей был скрыт под толстым, с проплешинами, слоем пыли.

Встреча двух одиноких людей в таком большом Пекине была необычайно радостным совпадением, какое бывает одно на десять тысяч. Повинуясь этой радостной атмосфере, Ван Чэнь пригласил ее в ресторан, и они вместе отправились ужинать.

Ван Чэнь хотел проводить Лу Сяобин. Она не разрешила, объяснив, что живет слишком далеко, и путь туда и обратно затянется до глубокой ночи. Ван Чэнь не настаивал, напутствовал, чтобы Лу Сяобин была осторожна и, как вернется, обязательно бы ему позвонила.

Вечером во время новостей раздался звонок от Лу Сяобин.

— Еще чуть-чуть и я уже сам хотел звонить, — сказал Ван Чэнь. — Уже жалеть начал, что не пошел тебя провожать.

Сердце Лу Сяобин забилось чаще. Она знала, что нельзя принимать эти слова всерьез, но лицо тем не менее чуть-чуть запылало. Она вдруг вспомнила, что Ван Чэнь прекрасно играет в баскетбол, и во время курсовых соревнований он был звездой, множество студенток подбадривающе кричали ему и хлопали в ладоши. Она сама испытывала особенное чувство к Ван Чэню. Давний-предавний секрет неожиданно вновь напомнил о себе, Лу Сяобин зарделась от смущения и радости одновременно.

Ночь была темна, их голоса невольно стали тише, а оттого темп речи замедлился, а тон смягчился. Обычная фраза, казалось, приобретала ласковый, чувственный тон. Этот телефонный звонок был не только для Ван Чэня, но и для Лу Сяобин первым после приезда в Пекин, когда они глубокой ночью разговаривали с человеком противоположного пола. В их душах родилось крошечное чувство, как будто где-то в теле начали робко оживать омертвевшие было щупальца.

Лу Сяобин пребывала в радости несколько дней, и в то же время на сердце было неспокойно. Она все время ждала звонка от Ван Чэня. Много раз она находила в телефоне его номер, но в конце концов не осмеливалась нажать на кнопку вызова. Лу Сяобин долго смотрела на цифры, и вдруг мобильник зазвонил сам. На экране высветился тот самый номер, который только что полностью захватил ее мысли. То ли от возбуждения, то ли от волнения рука ее, взявшая телефон, немного задрожала. В командировку в Пекин приехал их одноклассник Фан Хаомин, и Ван Чэнь позвал ее встретиться с ним. Лу Сяобин, едва сдерживая радость и воодушевление, согласилась.

Когда она домчалась до места встречи, Ван Чэнь и Фан Хаомин уже были в ресторане. Они сидели у окна, Лу Сяобин увидела их с противоположной стороны дороги, когда выходила из такси.

Лу Сяобин надела нежно-желтую трикотажную кофточку с рукавами-фонариками, отороченную внизу двумя тесемками, которые завязывались по бокам бантиками. Кофточка, хоть и свободная, тем не менее гораздо больше облегающей одежды подчеркивала ее грациозную талию. Светло-голубые джинсы повторяли форму ног, очерчивали попку Лу Сяобин красивым полукругом, а ножки делали еще более длинными и тонкими. Она изящной походкой зашагала по тротуару, и ее розовая сумочка-конверт игриво покачивалась в такт ходьбе. Лучи майского солнца сделали ее похожей на только раскрывшийся нарцисс, так что глаз было не отвести.

Многие на улице провожали ее взглядами. Лу Сяобин чувствовала себя неловко оттого, что на нее смотрят, и опустила густые черные ресницы.

Ван Чэнь уставился на нее как дурак. Он никогда не думал, что она настолько прекрасна. Просто красивой назвать ее было недостаточно, а все из-за характера, особого характера. Когда они виделись в прошлый раз, на ней, кажется, была черная футболка и штаны из тех огромных и безразмерных, да еще и заляпанные краской. Все вместе создавало впечатление, что она одета в мешок. С первого взгляда было видно, что девушка занимается рисованием. Ван Чэнь засомневался, не обознался ли он.

— Это правда Лу Сяобин? — спросил он Фан Хаомина, но ответа не услышал. Обернувшись, он увидел, что Фан Хаомин тоже уставился на нее во все глаза.

Фан Хаомин очухался только после окрика, сделал глоток чая и сказал:

— Помнишь Лю Мэй, самая красивая в группе была, еще не поступила, а уже ранехонько замуж вышла за хозяина шахты? Тоже красавица, да с Лу Сяобин ей не сравниться, простушка, сразу видно по ней — баба! А погляди, какая Лу Сяобин свежая и сочная. Большой город прямо-таки лепит людей.

Эти слова Ван Чэню почему-то было очень приятно слышать.

Встреча втроем вышла чрезвычайно радостной. Они вспоминали веселые случаи и небылицы школьных лет. Фан Хаомин был, пожалуй, самым разговорчивым, охи и восклицания лились из него одно за другим, не иначе как настоящая пекинская водка эргэтоу[60] давала о себе знать. Вот и сейчас он снова глотнул водки, уставился в тарелку и сообщил, что на него произвел самое глубокое впечатление платочек в волосах Лу Сяобин. Другие школьницы вытирали платочком пот и сопли, самое большее — накрывали им голову от солнца, когда возвращались после занятий домой. Лу Сяобин каким-то образом додумалась надевать его на свой конский хвостик, сложив в виде огромного цветка георгина, и он издалека привлекал внимание. Платочек часто менялся в тон одежды: если она надевала зеленый, то платочек повязывала светло-желтый, если белый, то платочек голубой. Во всей школе лишь она одна носила его так — необыкновенно оригинально, подчеркивая индивидуальность, не так, как все; платочек мгновенно выделял ее из толпы. Потом появились те, кто перенял моду, но то были всего лишь жалкие подражатели.

Фан Хаомин до сих пор не смог понять, как Лу Сяобин превратила носовой платочек в цветок. В те годы, чтобы рассмотреть его поближе, он частенько шел прямо у нее за спиной. Он сломал всю голову над тайной мастерства девичьих рук, но так ничего и не понял. Лу Сяобин нравилась ему, но он не смел за ней ухаживать. Ее отец рано умер, и она всегда держалась особняком, возвышенная и нелюдимая.

Фан Хаомин изверг пьяную отрыжку и немедленно спросил девушку:

— Ты помнишь, как получила письмо? Без подписи, где тебя звали прийти в такое-то время в такое-то место, и внизу подписано «тот, кому ты нравишься»?

Лу Сяобин вспомнила, что тогда действительно получала подобное письмо. В ее памяти сохранилось, что письмо было написано хорошо, с чувством. Но в конце концов она все равно на встречу не пошла.

Внезапно в беседу встрял Ван Чэнь, попросив Фан Хаомина помочь ему отвезти домой в Бочэн кое-какие вещи.

Фан Хаомин скосил глаза на Ван Чэня и засмеялся, а затем, обернувшись к Лу Сяобин, изрек:

— Смотри, смотри, Ван Чэнь-то заволновался, а? А знаешь, почему заволновался? Знаешь? Наверняка не знаешь. Это ведь он тогда помогал мне то любовное письмо писать, хе-хе…

Лу Сяобин с изумлением уставилась на Ван Чэня. Тот решил не встречаться с ней взглядом и набросился на Фан Хаомина:

— Да ты перепил, зачем говоришь все это?

Фан Хаомин надул щеки и, подстрекаемый хмелем, заявил:

— Из всех в нашем классе только из вас двоих толк вышел, только вы в Пекин перебрались. А еще вы двое толковые ребята, объединились бы, вместе бы жили, вот бы было хорошо! — И тут же пихнул Ван Чэня кулаком со словами: — Парень, будь я в Пекине, да были б у меня твои проблемы?

Он хотел похлопать Лу Сяобин по плечу и даже протянул для этого руку, но ее перехватил Ван Чэнь, и потому плечо барышни осталось не похлопанным.

— Лу Сяобин, ты посмотри, — выговорил Фан Хаомин заплетающимся языком, — не дает никому свое добро.

Ван Чэнь и Лу Сяобин переглянулись и внезапно оба засмущались.

5

Круг общения Лу Сяобин был очень мал. Там и сям набралось бы лишь несколько друзей-художников. Обычно все они занимались где-то в городе своими подработками, день у них менялся местами с ночью, а потому виделись довольно редко. Даже если говорить, что они приехали скитаться по Пекину ради искусства, все одно сперва нужно было прокормить себя и обеспечить крышу над головой. После встречи с Ван Чэнем Лу Сяобин уже пятый день кряду стояла перед мольбертом в полном молчании. Она быстро поняла, что заметно уступает Ван Чэню в скорости речи, владении современной лексикой, точной образности в выражении чувств, а уж в социальном опыте и вовсе осталась где-то далеко позади. На самом деле эти обрывки сплетен Ван Чэнь сам подхватил на разных встречах, а затем «перепродал» ей, но они привнесли немного свежего воздуха в то замкнутое, душное пространство, в котором она томилась уже долгое время. Апатия, в которую Лу Сяобин повергла жизнь, сменилась душевным подъемом.

После того застолья они время от времени встречались. Казалось, все было ясно: у обоих зрело чувство друг к другу. Так прогревают машину перед тем, как тронуться в путь, или повышается температура воды перед кипением. Однако Ван Чэнь все еще несколько сомневался и в глубине души был немного смущен эдакой неожиданной милостью. Останься они в Бочэне, у них не было бы ни малейшего шанса быть вместе. Как и говорил Фан Хаомин, мысли были, да храбрости нет. Нынешние обстоятельства все-таки несколько отличались от положения дел в Бочэне. Держа в рукаве пекинскую прописку, Ван Чэнь в какой-то степени обрел внутреннюю уверенность в себе, почуял почву под ногами. Источник этого был, вероятно, скрыт настолько глубоко, что даже он сам не мог его осознать. Однажды, лежа в постели, он подумал о том, что, узнай одноклассники из Бочэна, что они с Лу Сяобин стали парой, какое изумление появилось бы на их лицах. В этот момент он воодушевленно и в то же время словно подбадривая себя, хотел было произнести мысленно, но внезапно вышло вслух:

— Твою же мать, чего только ни добьешься!

В мгновение ока уже и лето было на исходе.

Однажды субботним вечером Ван Чэню позвонила Су Цзе. Он время от времени общался с ней, но из-за таившегося в глубине души воспоминания о поражении слова всегда выходили холодными. После двух-трех таких созвонов Су Цзе однажды серьезно сказала ему:

— Ван Чэнь, мне кажется, что друзья из нас получатся лучшие, чем супруги. Ведь мужем и женой можно быть и недолго, а друзья — это на всю жизнь. Я все время думаю о том, что мы с тобой росли и больше десяти лет были вместе, правда, часто думаю. Я не хочу терять такого друга, как ты, как подумаю, что ты превратишься в чужого, мне сразу становится так тяжело.

Су Цзе не кривила душой. В то время она как раз готовилась к свадьбе. Когда у женщин наступает такое время, неважно, сколь бы счастлива она ни была, ей вместе с тем всегда немножко больно. Одного за другим мысленно перебрав всех парней, что у нее были, Су Цзе поняла, что труднее всего забыть ей именно Ван Чэня, которого и парнем-то считать нельзя. Вероятно, из-за того, что Ван Чэнь столько лет был предан ей, его нынешняя холодность только лишний раз свидетельствовала о том, что чувство к ней все еще живет в его сердце. В душе Су Цзе проснулась женская гордость, которую, к сожалению, нельзя было достать и ею похвалиться.

Когда на экране высветился давно не появлявшийся номер, дыхание Ван Чэня участилось, и он дал аппарату позвонить чуть дольше, прежде чем ответил на звонок.

Су Цзе поздоровалась, произнесла пару дежурных фраз, а потом сообщила, что выходит замуж.

Ван Чэнь молчал.

— Ван Чэнь, — позвала Су Цзе, — ты слышал, что я сказала? Ван Чэнь?

Ван Чэнь неожиданно рассмеялся:

— Поздравляю тебя, если не сейчас, в двадцать семь, то потом уже точно никогда не выйдешь.

Таких слов Су Цзе не ожидала.

— Я знаю, что тебе тяжело… — начала было она.

— Тяжело? С какой стати мне тяжело? Я и обрадоваться-то не успел.

Рот его чеканил слова, но на душе лежала невыразимая тоска и обида. Су Цзе на другом конце провода произнесла: «Мы же все-таки друзья», и эти слова неожиданно со всей силы ударили его в грудь. Разве она не строит свое счастье на его боли? Твою мать, если я дам тебе такую возможность, то буду просто кретином! Как раз в этот момент Су Цзе задала ему еще один вопрос:

— У тебя появилась девушка?

И Ван Чэнь, пользуясь случаем, ответил:

— Есть.

— Правда? — Голос Су Цзе будто сжался.

— Окончила художественную академию, рисует, — сообщил Ван Чэнь.

Его тон был свободен и непринужден, даже несколько небрежен, но в самой его глубине Су Цзе учуяла самодовольство.

Им нечего было больше сказать друг другу. У каждого была теперь своя гавань, а дружба стала похожа на жвачку, которую слишком долго жевали и которая слишком надолго задержалась во рту. Возможно, у Су Цзе еще оставалась капелька симпатии, но Ван Чэнь сказал: «До свидания».

Радость радостью, но она продлилась всего один миг. Ван Чэнь был угнетен. Он оделся и вышел на улицу, чтобы найти какой-нибудь бар и посидеть там немного. Внезапно в квартире зазвонил мобильный телефон, он услышал, но поленился вернуться, чтобы взять его.

Звонила Лу Сяобин. После седьмого или восьмого гудка она сбросила вызов, решив, что Ван Чэнь, наверное, в туалете, не слышал звонка и потом сам ей перезвонит. И стала терпеливо ждать. Спустя полчаса никаких вестей не по ступило. Она позвонила вновь, и вновь он не взял трубку. Позвонила еще раз — и по-прежнему не услышала ответа.

Лу Сяобин запаниковала. Она пулей вылетела из подъезда, выскочила на проезжую часть перед такси и домчалась на нем до дома Ван Чэня. По дороге она непрерывно набирала его номер. Стоя под дверью, она услышала, как мобильник в квартире исходит на звонки. Свет горел, что же с Ван Чэнем?

Лу Сяобин быстро потянула носом, но запаха газа не услышала. В таком случае, не заболел ли вдруг Ван Чэнь, не лежит ли там в луже крови? Девушка нервничала и паниковала. Она описала круг, поднявшись наверх и спустившись вниз, обнаружила, что позади здания, почти вплотную к нему, пристроен соседний дом. Ван Чэнь жил на втором этаже, балкон которого, опираясь на одноэтажный дом, становился сквозным проходом в многоэтажку. Лу Сяобин поколебалась немного, остановила выходившего из дома мужчину, который собрался выносить мусор, и, указывая на подоконник квартиры Ван Чэня, сказала, что ее муж лежит внутри без сознания, не будет ли он так любезен влезть в квартиру и помочь ей открыть дверь.

— У тебя ключей нет? — спросил мужчина.

Лу Сяобин ответила, что забыла взять. Мужчина с сомнением оглядел ее с ног до головы. Ее неуверенный, краснеюще-бледнеющий вид не мог не вселить в него подозрение, что она хочет поймать мужа на измене. Мужчины никогда не делают таких глупостей. Он отмахнулся и торопливо прошел вперед. Лу Сяобин побежала следом, умоляя одолжить ей лестницу, табурет и тот сойдет! Мужчина еще проворнее задал стрекача.

У Лу Сяобин не осталось ни выхода, ни храбрости. Дойдя до главного входа в жилой комплекс, она стала расхаживать вдоль поребрика, возвышавшегося над дорогой на несколько цуней[61], во все глаза глядя на снующих туда-сюда прохожих. В душе ее клокотали эмоции, словно кипящее молоко, со свистом рвущееся из кастрюли.

Вдалеке показался человек. Лу Сяобин приподнялась на цыпочках, изо всех сил с надеждой вглядываясь в него. Это был Ван Чэнь, на сей раз действительно он. Лу Сяобин, всхлипывая, подлетела к нему. Подлетела в прямом смысле слова. Вероятно, в обуревавшем смятении чувств она забыла, что стоит на краю тротуара. Ее правая нога, сделав шаг вперед, внезапно провалилась вниз, все тело рывком ушло вперед, и Лу Сяобин рухнула коленями на асфальт. Не в состоянии беспокоиться сразу о многом, она вскочила и, прихрамывая, бросилась к Ван Чэню. Она всю ночь переживала и караулила, мятясь душой и трепеща телом, а потому бросилась Ван Чэню на грудь и заплакала в голос.

Поддерживая ее, Ван Чэнь вернулся домой. При виде ее разбитых ладоней и колен, да еще и двенадцати пропущенных звонков, сердце его заныло. Несколько часов назад он ощутил себя ненужным, а сейчас Лу Сяобин крепко-накрепко обхватила его руками, и тепло ее тела, словно донорская кровь, струя за струей вливалось в его собственное. Охваченный чувством внезапного обретения утраченного, которое испытал сегодня каждый из них, Ван Чэнь, обнимая Лу Сяобин, улегся на кровать. Устав от рыданий и ожидания, она притихла в его объятиях; ее густые ресницы слиплись от слез. Ван Чэнь же, с одной стороны, был растроган, отчего в нем проснулось желание, а с другой стороны, словно бросая вызов Су Цзе, целовал Лу Сяобин и расстегивал пуговицы на ее одежде. Лу Сяобин капельку поломалась для порядка, но вскоре закрыла глаза и доверилась его рукам и даже, помогая ему, высвободилась из рукавов.

Ван Чэнь почувствовал, что она необыкновенно тугая, и его продвижение вперед напоминало поход ледокола. Когда он наконец сломал этот барьер и ворвался в пещеру, Лу Сяобин вскрикнула. Ван Чэнь почувствовал внизу горячую струйку, опустил голову и глянул. Затем поднял голову и робко спросил:

— Ты что, первый раз?

После мгновения самой пронзительной боли Лу Сяобин постепенно успокаивалась, глубоко и часто дыша. Словно завершив какое-то великое дело, она с облегчением сообщила ему:

— Я ждала этого дня.

От этих слов Ван Чэнь посерьезнел лицом. Если в этот момент он никак не озвучит свое отношение, то поведет себя не очень хорошо. Сказать по чести, он чувствовал себя несколько захмелевшим, словно случайно выиграл в лотерею двадцать миллионов, но в замешательстве никак не мог уместить такое счастье у себя в голове.


В университете девушки в шутку прозвали Лу Сяобин «вратарем» за то, что она исправно защищала свои «ворота» от посягательства «мячей». За ней все время бегал братец-наставник, он много раз намекал ей, что семья у него непростая и может помочь ей остаться в Пекине после выпуска. Лу Сяобин прекрасно знала, что, стоит ей только захотеть, он тут же поможет ей сорвать ярлык «вратаря». Однако она медлила и никак не могла решиться. Было бы куда лучше, если бы братец-наставник ни на что не намекал, иначе получалось, что она ляжет с ним в постель за возможность остаться в Пекине. Лу Сяобин казалось, что, еще не познав любви, она уже хлебнула унижений. В следующий раз при встрече с братцем-наставником она напустила на себя холодный и неприступный вид.

Девушки из общежития имели сексуальный опыт, и за болтовней разговор часто касался этой темы. Лу Сяобин была нормально развитой молодой девушкой, а потому беседы на эту тему неизбежно напоминали ей о собственных потребностях. Часто посреди ночи она ощущала, как тело охватывает странное чувство, и утром просыпалась крайне изможденная, опустошенная неизвестной силой. Лу Сяобин разглядывала в зеркале свои прелестные черты и слегка падала духом.

Случайная встреча с братцем-наставником после выпуска заставила ее собрать мужество в кулак и прийти к решению, что она удовлетворит все его требования, если таковые будут. Действительно, однажды вечером братец-наставник пригласил ее выпить кофе, а затем предложил пойти посидеть у него. Лу Сяобин, как девушка-воин, идущая на поле битвы, с презреньем глядя в лицо смерти, вернулась вслед за ним в одноместное общежитие при художественной академии. В комнате стояла только односпальная кровать, при этом простыня и накидка на подушку выглядели так, как будто их не стирали столетиями. Стиснув зубы, Лу Сяобин уселась на нее. Дверь в комнату была приоткрыта, а за стенкой располагался туалет, куда братец-наставник ушел мочиться, о чем совершенно недвусмысленно давало понять журчание мочи. Ее зловонные пары, клубясь и извиваясь, заползли девушке в ноздри. Вернувшись в комнату, братец-наставник уселся рядом, прильнув к ней, положил руку на плечо, а другой потянулся погладить по лицу. Лу Сяобин подняла руку, остановив его ладонь прямо у себя перед носом, и сказала:

— Ты руки не вымыл.

Студент остолбенел.

— Я не слышала, чтобы кран включился, — пояснила она. — Значит, ты не вымыл руки.

Студент замялся, убрал руку за спину и потер ее там, но когда собрался протянуть ее вновь, Лу Сяобин передернула плечами, вскочила и зашагала к двери. Обернувшись на пороге, она взглянула на него напоследок с выражением крайней брезгливости и вымолвила:

— Как же можно рук-то не мыть?

После чего открыла дверь и удалилась.

Лу Сяобин с самого раннего детства росла во Дворе культуры[62] Бочэна. Отец был художником, мало известным при жизни, а его отец, ее дед, в пятидесятых годах преподавал в чжэцзянской художественной академии под руководством Пань Тяньшоу[63]. Три поколения семьи Лу занимались классической китайской живописью, однако Лу Сяобин изменила этой традиции и писала маслом, что можно посчитать попыткой влиться в мировое сообщество. Мать работала редактором литературного журнала «Бочэн вэньсюэ». Лу Сяобин нельзя было назвать писаной красавицей, она была тихой белой вороной во дворе, полном резвящихся, как ласточки, и щебечущих, как иволги, артисток. Не было в ней громкой вульгарности бесконечного притворства, не было гулящего легкомысленного мещанства. Такого рода манеры были въевшейся в костный мозг высокой нравственностью, которую в их семье передавали из поколения в поколение, самый минимум воспитания, необходимый для классического облика Двора культуры. Высоконравственные люди все же несколько старомодны и заняты самолюбованием. Любовные истории во Дворе культуры были неотъемлемой его частью, как воздух, которым дышали жители. Несколько знавших толк в веселье девчонок, собираясь вместе, частенько пересказывали услышанное от взрослых, чтобы заполнить прорехи своих представлений о жизни. Конечно, их тон был сдержан, слова осторожны, а восклицание «Не может быть!» выражало, насколько трудно им представить и принять подобное. Самый вопиющий перебор случился в тот раз, когда одна из участниц разговора всего-то употребила слово «шлюха». У стоявших рядом округлились глаза, немного от возбуждения, немного от смущения. Это слово было словно заготовлено именно для них, оно висело над их головами: раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, на кого выпадет, той и выступать. Это слово можно было произнести только однажды, а повторить лишь мысленно, про себя. Оно было слишком фривольным, даже вульгарным. Совсем не похоже на те слова, которые разрешалось произносить девушкам их возраста. И уж тем более не похоже на слова, которые можно произносить таким девушкам, как Лу Сяобин. Даже если та, которая тогда сказала «шлюха», в итоге сама превратилась в шлюху. А вот Лу Сяобин считала, что «шлюхой» стать очень вкусно, и в этом слове совсем нет дурного лисьего духа, напротив, его аромат опьянял, в нем по очереди звучали «Пуазон», «Диор», «Элизабет Арден», «Клиник», оно было словно одно большое пестрое созвездие духов. Одежда и шляпка тоже излучали красоту во все стороны. Как раз это и было похоже на лисий мех, окутавший все тело. После приезда в Пекин в ее маленьком круге общения никому не было ни до кого дела, личная жизнь людей превратилась в место туристического паломничества, изрисованное надписями «Здесь был имярек». В то время как все больше людей безоглядно наслаждались лишь удовлетворением плоти и призывали к гедонии, на Лу Сяобин по-прежнему действовали ограничения, наложенные ощущением превосходства над окружающими. Это создало безвыходную, патовую ситуацию: физиологические потребности гнали ее бежать и делать то, что доставляет удовольствие, однако прочно укоренившаяся в ней высокая нравственность велела стоять по стойке «смирно» и не смотреть куда не следует. Внутренняя борьба все больше изнуряла Лу Сяобин, с той случайной встречи с братцем-наставником она отчаялась и отказалась от мысли идти ва-банк.

Ныне Лу Сяобин была полностью удовлетворена. Она чувствовала во всей себе, внутри и снаружи, неведомое ранее облегчение, словно ее наконец выпустили из заточения в тайной темной комнате на солнечный свет. В ее сердце буйно расцвела любовь.

Ван Чэнь, отведя душу, был еще более доволен. Ему казалось, что жизнь справедлива к нему. Он обдумывал фразу, которую любил постоянно повторять его друг, твердивший о свадьбе, но сам при этом холостой, несмотря на обилие женщин вокруг: «Жена должна быть девственницей, а любовница — шлюхой». Ван Чэнь мысленно рассмеялся. Он еще не обдумал эти слова как следует, но с радостью прикидывал: сколько мужчин сейчас женится на девственницах? Невинна ли Су Цзе, можно узнать, сравнив ее с Лу Сяобин. Ван Чэнь не мог сдержаться и про себя высмеивал мужа Су Цзе: разве ж он, Ван Чэнь, не переспал с его молодой женой, и кто знает, кто переспал с ней до него? В животе Ван Чэня закопошилось самодовольство, но его негоже было выказывать перед Лу Сяобин; тогда он погладил живот, и самодовольство выползло из него длинной струйкой вместе с выдохнутым сигаретным дымом. Какое же наслаждение! Наверное, это и называют внешней компенсацией внутренней потери.


Лу Сяобин захотела новую кровать — кровать, которая принадлежала бы им двоим.

В мебельном магазине она внимательно осмотрела одну за другой. Ее сосредоточенный, ответственный вид насмешил Ван Чэня.

— Возьмем ту, которая прочная, — сказал он.

Лу Сяобин бросила на него смеющийся взгляд и указала на кровать перед ней:

— Вот та, именно та.

Эта кровать была по-настоящему огромной, наверное, два на два метра, ровнехонько квадратной формы. Кроватная рама была бледно-желтого цвета, с роскошной отделкой в европейском стиле. Изголовье кровати вздымалось высокой полукруглой аркой со сложной декоративной отделкой, с инкрустированными позолоченными боками, похожая на огромный свод в прекрасных дворцовых покоях. Углы кровати опирались на выточенные плавными линиями могучие львиные лапы, крепко вцепившиеся в пол. Кровать была солидная, грандиозная, похожая на величественное изваяние, в сравнении с нею стоявшие рядом кровати в японском стиле, устланные циновками, выглядели до невозможности уныло. Лу Сяобин понравилось беспредельно фантастическое ощущение, которое оставлял барочный стиль, переменчивые линии которого были полны чувственной динамики. В воображении Лу Сяобин именно на такой кровати должны были лежать сплетенные в страстных объятиях любовники.

Ван Чэнь подошел следом, потряс изголовье и изножье, убедился, что она на самом деле крепкая и вполне может сравниться с кроватями из шпал, на которых в шахтерских семьях спали по десять-двадцать лет. В те годы до́ма у шахтеров могло не быть чего угодно, но только не такой кровати. Никто не хотел обычные деревянные, нужна была шпальная. Шпалы сваливали на пол так прочно и основательно, так что как ни вертись на ней — не развалится, сто лет проспи — не просядет! Шахтеры говорили, что такая кровать выдержит сношение. В доме Ван Чэня раньше тоже была такая, на ней спали его родители. Когда он среди ночи вставал в туалет, старшие дети подзуживали его подползти к двери в комнату родителей и подслушать. Добычей ему часто становился какой-то приглушенный звук, производимый то ли ударами тела о тело, то ли тела о кровать. Эта шпальная кровать и словечко «сношаться» стали для Ван Чэня первым сексуальным просвещением.

Хотя Ван Чэнь и Лу Сяобин придерживались разных взглядов, цели у них совпадали — они оба хотели эту кровать.

Договорились, что мебель доставят домой после обеда. Пользуясь временем до ее прибытия, Ван Чэнь и Лу Сяобин быстро освободили комнату, а затем разделили обязанности. Один пошел нанимать мастеров побелить стены, вторая отправилась покупать занавески. Вместе с занавесками Лу Сяобин прихватила и ковер. С наступлением вечера кровать была поставлена, занавески натянуты, ковер постелен, повсюду в художественном беспорядке разбросали декоративные маты, и комната радикально преобразилась.

Закончив все это, Лу Сяобин немедленно потащила Ван Чэня обратно к себе. Она собрала одежду, барахло, принадлежности для рисования, а еще свою драгоценную мини-колонку, и в тот же вечер переехала жить к нему. Лежа на кровати и вдыхая аромат дерева, она произнесла:

— Счастье приходит так внезапно, что не предотвратить.

6

Когда Ван Чэнь вернулся домой с работы, Лу Сяобин, по обыкновению, мыла на кухне овощи. Ван Чэнь бросил сумку и даже разуваться не стал, подошел к ней, обнял и начал страстно целовать. Ее губы были мягкими, нижняя чуть полнее; казалось, что сосешь свежую спелую клубнику. Ван Чэнь все не мог нацеловаться, стоило ему отпустить Лу Сяобин, он тут же жалел об этом и сразу вновь заключал ее в объятия. Его поцелуи постепенно становились все напористее, настолько, что она с усилием пыталась высвободиться из его рук. Он же намеренно не ослаблял хватку, ему нравилось смотреть, как она бьется в его руках, это давало ему своеобразное ощущение превосходства и необузданности. Это была мужская сила, мужской поступок. Лу Сяобин, пыхтя в его объятиях, кричала: «Ай-яй-яй!», все больше не давая ему целовать ее. Ну хорошо, тогда он наклонился, подхватил ее на руки и внес в спальню. По его венам бежала не кровь, а ревущие языки пламени. Ему непременно нужно было сперва сделать это, только тогда появлялись мысли о еде, и весь вечер спокойно шел своим порядком. Лу Сяобин развела мокрые руки и беспрестанно напоминала ему:

— Кран не выключили!

— Мой кран только-только открылся, — ответил Ван Чэнь.

Энтузиазм в половой жизни и высвобожденная вследствие этого мощнейшая энергия поражали самого Ван Чэня. Раньше он считал себя довольно сдержанным, иначе как бы он смог вытерпеть несколько лет холостой жизни? Говорил так, а на деле был весьма удовлетворен своими силами. Он даже начал высмеивать Ван Дуна: какой же он секс-супермен, раз он, Ван Чэнь, смог побить его рекорд — пять раз за ночь?


Лу Сяобин наконец-то продала свою первую работу; ее подпись на холсте означала, что это в полном смысле ее собственное произведение. Она была беспредельно счастлива, и во время звонка Ван Чэню голос ее подпрыгивал, словно маленький мячик. Она позвала его ужинать и сообщила, что угощает, чтобы отпраздновать такое событие.

Ван Чэнь специально выбрал колоритный западный ресторан, заказал шампанское, а еще букет роз, который велел специально доставить из цветочного магазина в ресторан. Цветы привезли в середине трапезы, такие насыщенно-красные, что привлекли восхищенные взгляды окружающих, и водрузили перед Лу Сяобин. Она была потрясена, но взгляд ее расцвел радостью.

Ван Чэнь и Лу Сяобин чокнулись.

— Поздравляю тебя, великий художник, — сказал он.

Лу Сяобин улыбнулась, не разжимая губ.

— Ты думаешь, художником так легко стать?

— Тебе заплатили за картину, — серьезно сказал Ван Чэнь. — Кто же ты, если не художник?

— Когда мои картины будут продаваться за восемьдесят — сто тысяч, тогда и будешь превозносить меня как художника, — улыбнулась она.

Ван Чэнь только сейчас додумался спросить, за сколько она в итоге продала картину. Лу Сяобин показала ему пятерню.

— Пятьдесят тысяч? — поколебавшись, уточнил он.

Лу Сяобин помотала головой.

Выражение лица Ван Чэня смягчилось, и он уже более уверенным тоном предположил:

— Пять тысяч?

Лу Сяобин продолжала показывать пять пальцев.

— Пять сотен? — упал духом Ван Чэнь.

— А ты думал, за сколько могла бы? — спросила она.

Ван Чэнь поцокал языком.

— Как раз на джинсы «Ли» хватит.

Эти слова тяжестью легли на сердце Лу Сяобин, и она надолго обиделась. Опустив голову, она нанизывала на вилку кусочки репчатого лука в тарелке и слушала, как Ван Чэнь помогает ей вести счет.

— Ты же не можешь рисовать по две картины в день, шестьдесят в месяц тридцать тысяч будет?

Это и рассердило, и насмешило Лу Сяобин.

— В творчестве нужно выражать чувства, — пояснила она. — Думаешь, это так же просто, как на ксероксе печатать?

— На самом деле чувства, не чувства — это все второстепенно, — заявил Ван Чэнь. — Ключевой момент в том, что тебе нужно присмотреть какого-нибудь большого художника, хорошенько к нему подмазаться, подольститься, чтобы он костьми лег, помогая тебе, вот как я: вцепился в большого клиента и не печалюсь о годовом доходе!

Рассуждения Ван Чэня шли от самого сердца, он искренне хотел собственным опытом научить Лу Сяобин прокладывать себе дорогу в жизни.

— Тут принцип такой же, как у любовницы при толстосуме: неважно, вращаешься ты в кругах искусства или в деловых, в любых кругах важнее всего — связи.

Эти слова шли вразрез с представлениями Лу Сяобин. Как же можно такой, как она, пробиваться наверх, настолько не выбирая средств? Разве это не мещанство? Оскорбленная подобным пренебрежением, она собралась озвучить доводы против, но тут Ван Чэнь глянул на часы и сообщил, что ему срочно нужно домой, чтобы успеть на матч турнира Бундеслиги.

Лу Сяобин собиралась заплатить, но Ван Чэнь опередил ее и выхватил счет. Отобрав банкноты, которые она достала из кошелька, он сунул их ей обратно в руку со словами: «Оставь и потрать на себя». Как будто ни во что не ставил эти небольшие деньги! А у Ван Чэня болела за нее душа: было бы жестоко позволить ей растратить эти несколько сотен юаней на один ужин. Конечно, он еще и чуть-чуть порисовался. Какой же ты мужик, если не раскошелишься в такой момент? Ван Чэнь попросил официанта выписать квитанцию, чтобы можно было списать ужин на представительские расходы. Снова позерство. Держа в руках вернувшиеся к ней деньги, Лу Сяобин уже была в глубине души чрезвычайно расстроена, услышав же, как Ван Чэнь просит квитанцию, совсем упала духом. Покидая ресторан, она была совсем не так счастлива, как входя в него. Весь ее задор словно вышел волна за волной, и осталось лишь совсем немного духа, ровно на то, чтобы не испустить его. Букет роз Лу Сяобин теперь несла словно по необходимости, цветы превратились в своего рода формальный ритуал. Умом и глазами она понимала, что у нее в руках цветы, но будь в них зажата подушка, она не ощутила бы большой разницы.


Су Цзе ворочалась на кровати уже пятый или шестой час, но не могла заснуть ни на минуту. Сунь Вэйцзин уехал в командировку, и она осталась в пустом доме одна, как мышь, тревожно шурша. Знакомая обстановка нисколько не успокаивала ее, напротив, у нее было чувство, словно толпа людей разного роста высмеивала ее одиночество и жгучую обиду. Это были те несколько дней месяца, когда женщине больше всего необходимо умиротвориться мужчиной, естественные физиологические реакции довели ее не то чтобы до горения неуемной похоти, но все же до совершенного изнеможения. Пружинный матрас от компании «Симмонс», венчавший их кровать, вздыбился мертвыми складками, и Су Цзе словно сверху наблюдала за тем, как волна за волной приливают ее томления и уныние, как подступает прибой, который никак не усмирить. Медные трубы в изголовье и изножье кровати, надраенные до ослепительного блеска почасовыми работницами, искрились и переливались золотом, высмеивая Су Цзе, словно кривое зеркало. А еще, как дорогая клетка, заточили желания Су Цзе в глубинах ее тела.

Если бы Сунь Вэйцзин в этот момент лежал в постели рядом с ней, то Су Цзе, конечно же, не волновалась бы так. Она изо всех сил подавляла бы желание и хранила невозмутимый вид, несмотря на бушеванье страшных валов и яростных волн внутри. Она бы с улыбкой пожелала ему спокойной ночи и повернулась на бок. Но как бы она смогла уснуть? Когда лежавший рядом начинал храпеть, она открывала глаза, уже не притворяясь спящей. Впрочем, все равно ничего не было видно. Бархатная гардина, закрывавшая окно до самого пола, и слой рулонных жалюзи за ней стали преградой для праздничных огней ночного Шанхая. В спальне было темно, как в колодце. Вздохи Су Цзе напоминали камень, вечно падающий на его дно. Пульсация в глубинах ее тела, словно барабанный бой, звучала с глубокой ночи до раннего утра.

На следующий день невыспавшаяся Су Цзе, естественно, отправилась на работу с черными кругами под глазами. По дороге она подумала, что Ван Сяо, сидящая за столом напротив, наверняка опять растянет рот в ухмылке до ушей и заговорщическим голосом спросит: «Поди опять всю ночь не спали с муженьком, а?»

Это была шанхайская дама, перевалившая за тридцать, внешне очень похожая на молодую Ван Даньфэн[64], только, к сожалению, со слишком круглым лицом, которое сильно простило ее. Когда Су Цзе только переехала, Ван Сяо гостеприимно показала ей каждый уголок Шанхая. В качестве своего рода ответной благодарности Су Цзе пару раз привела ее к себе в гости. После Сунь Вэйцзин больше не разрешал ей приглашать Ван Сяо и велел поменьше с ней общаться. Он назвал Ван Сяо женщиной с аллеи[65]. Су Цзе читала повести Чжан Айлин и смутно понимала, что примерно означают эти «женщины с аллеи», поэтому послушалась его и постепенно отдалилась от Ван Сяо.

Ван Сяо же частенько прилюдно хвалила Су Цзе. Подойдя к ее столу, она упиралась в его край своей наливной задницей, упирала руки в боки, и в комнате раздавался ее высокий, тонкий и звонкий голос:

— Вот уж правда, и красивой родилась, и счастливой! Иначе разве твой муж бросил бы шанхайских девушек, одну тебя отыскал, да еще и сумел тебя сюда перевести? Даже прописку справил, вот уж действительно твоя удача, его счастье. — А после этого шквала комплиментов всегда с грустью и беспокойством спрашивала: — А в Бочэне-то поди сажа везде, загрязнено, наверное, очень? Там поди индекс качества воздуха[66] целый год на тройке, да?

Поначалу Су Цзе на первые похвалы отвечала: «Да что ты, что ты», а на последние вопросы отвечала: «Над этим работают, работают». Однако, слушая все больше, постепенно осмыслила привкус этих слов, поняла, что та высмеивает ее за то, что Су Цзе одним лишь личиком сумела заарканить шанхайского мужика, да и мужик не из видных, иначе стал бы только из-за личика выгребать ее из той угольной кучи?

Как только Су Цзе вошла в кабинет, она заметила, как взгляд Ван Сяо проворно скользит по ее лицу и телу, словно пытается выведать какой-то секрет. На душе было муторно, и в тот момент по-настоящему захотелось устроить скандал. Но вот уверенности не осталось ни капли, поэтому она собралась с духом, прошла к своему месту и села.

Женщина, столкнувшаяся с безразличием мужа, похожа на сдувающийся баллон, который завершает свой век мягким и бесформенным, безропотно и бессловесно позволяя попирать себя ногами. Не то что женщина, обожаемая мужем, которая стоит высоко над всеми. Уколи ее даже легонько — с громким хлопком взорвется и опалит тебя гневом за милую душу.

Су Цзе стало горько, ведь Сунь Вэйцзин уже полгода не был с ней ласков.

Она подозревала, что он завел интрижку, предполагала, что у него физиологические проблемы, — в любом случае должна была быть причина, чтобы она могла найти, на что выплеснуть несправедливую обиду, переполнявшую ее грудь.

Однако нет. Сунь Вэйцзину просто перестало быть интересно заниматься с ней любовью. Он обнимал ее, прижимал к себе, целовал, но, как стрекоза, задевающая поверхность воды, одним проявлением тепла расходовал все его запасы. Даже если она надевала соблазнительное нижнее белье и ходила перед ним туда-сюда, даже если намеренно выходила из душа нагой, его взгляд был пустым, и в нем не появлялось ни малейшего желания.

Су Цзе ощущала беспредельный стыд, ей было больно смотреть на собственное белоснежное тело.

Очевидно, что он был чем-то глубоко разочарован, однако упорно сохранял совершенно отстраненный, безразличный вид. Су Цзе не смела ничего сказать, не смела спрашивать. После первого раза Сунь Вэйцзин скатился с ее тела и беззаботно обронил: «Думал, что я у тебя первый».

Из глаз Су Цзе покатились слезы. Она сама не могла понять своих ощущений. Размышляя о будущей жизни, она преисполнилась решимости стать послушной, примерной женой. В то время она никак не могла предположить, что эта мысль вдруг, словно пророчество, перечеркнет ее брак, которому не исполнилось и года…

7

Глазом не успели моргнуть, как наступил Праздник весны. Ван Чэнь и Лу Сяобин вместе вернулись в Бочэн.

Поезд мчался по бескрайней равнине. Когда в вагоне погасили свет, остался лишь стук колес в ушах. Ван Чэнь не мог заснуть. Ногам и рукам было неимоверно тесно на слишком узкой полке. Была и еще одна причина: он уже отвык спать в одиночестве. Прежде стоило ему протянуть руку, как она натыкалась на теплое мягкое тело Лу Сяобин. Ван Чэнь отвернулся лицом к стене, чтобы уснуть, полагаясь на знакомые по воспоминаниям ощущения. Он думал, думал и внезапно захотел заняться сексом. Это было прямо-таки поразительно. Ван Чэнь оглянулся, посмотрел на ту, что спала на противоположной полке, и всполошился, словно эта идея могла выдать его с головой.

Ван Чэнь больше не мог лежать на месте. Он осторожно слез на пол. Глубоко спавшая Лу Сяобин дышала ровно и спокойно. Ван Чэнь подоткнул ей одеялко, свесившееся на пол, и отправился в тамбур покурить. За окном была непроглядная чернота, так что ни зги не видно. Глядя на свое отражение в оконном стекле, Ван Чэнь думал о нерадостных вещах, а именно о том, что в его интимной жизни возникла проблема. В Интернете он нашел источник, в котором сообщалось, что молодые супружеские пары старше двадцати лет занимаются сексом три-четыре раза в неделю, старше тридцати — дважды в неделю, а у тех, кому за пятьдесят, это число сокращается до одного раза. Ван Чэнь подумал: «У моего двадцатилетнего тела сексуальная жизнь пятидесятилетнего». Пока он был одинок, можно было мастурбировать, сейчас же, когда рядом лежала совершенно реальная женщина, это внезапно обернулось еще большей несправедливостью: он не только не получил нормальной, регулярной половой жизни, но утратил даже возможность самоудовлетворяться! В нем назревало возмущение, досада, как будто ему что-то задолжали, а выражать обиду лицом было все-таки неловко.


Это была недельная поездка в Шицзячжуан[67]. Он терпел и не мастурбировал, копил силы до возвращения в Пекин. Не заниматься сексом было тяжелее, чем мяса не есть!

Домой он вернулся уже вечером. Ван Чэнь оголодал как волк, но голод сидел не в животе. Он обнял Лу Сяобин и принялся беспорядочно целовать на одном дыхании. Та заговорила с ним, однако даже не попытался поддержать разговор и всем телом неистово толкнул ее на кровать, даже покрывало снять не успел.

Это было похоже на то, как наконец-то изливаешь сдерживаемую много дней мочу. Вопреки ожиданиям, Ван Чэнь чувствовал себя прекрасно. Недолгая разлука рождает больше страсти, чем свадьба, — какие же, мать их, верные слова! Он получил удовлетворение, но так устал, что повалился навзничь, встать и поесть и то не было сил, и постепенно погружался в туман.

Откуда-то издалека раздался голос:

— Ван Чэнь, ты меня любишь?

Ван Чэнь широко раскрыл глаза, решив, что ему приснилось. Он с усилием вгляделся в источник света у изголовья кровати, пока неясное световое пятно перед ним не обрело четкую форму электрической лампочки, пришел в себя и повернул голову, чтобы посмотреть на Лу Сяобин. Выражение ее лица было не очень красивым. Он внезапно вспомнил, что купил ей солнцезащитные очки фирмы «Ray Ban», но забыл ей отдать. Он на цыпочках спустился с кровати, нашел в дорожной сумке очки и поспешно вручил Лу Сяобин. Однако та не выказала той радости, которую он себе представлял, даже не примерила, глянула на них мельком и отложила в сторону.

— Ван Чэнь, — сказала Лу Сяобин, — иногда мне кажется, что тебе от меня нужен только секс.

Ван Чэнь остолбенел, лицо его было исполнено недоумения: он не понимал, о чем она.

Сказать, что Лу Сяобин не «хотела» во время его отсутствия, было бы явной ложью. «Хотела» она страшно, «хотела» даже во сне и, проснувшись, долго не могла прийти в себя, а потом украдкой хихикала над собой, прикрыв лицо одеялом. В темноте ее лицо тут же покраснело, загорелось, как большая печеная лепешка. Однако, будучи все же интеллигентным человеком, даже потребности такого рода она заключала в рамки высококультурной благопристойности. К несчастью для Лу Сяобин, ей было совершенно негде излить нежность, накопившуюся к этому моменту. Красное вино не было выпито, диск с фильмом «Ценой любви» дошел только до интерлюдии, рассказ о тоске в разлуке еще даже не был начат, взгляды еще не встретились, в ее теле еще даже не пробудился отклик, а Ван Чэнь уже радостно скатился с нее. Его поглощенность самим собой обесценила и лишила смысла копившиеся в ней всю неделю нежность и горячее желание, что оказалось за мили и километры от той картинки, которую она воображала себе бессчетное количество раз. Она съежилась на уголке кровати с лицом, на котором смешались боль от невыносимости бытия и разочарование.

Когда Ван Чэнь увидел ее лицо, его выражение удивило и одновременно рассердило его. «Неужели тебе, Лу Сяобин, не было хорошо?» — подумал он про себя. Но, выскажи он вслух эти слова искреннего удивления, прозвучало бы так, словно он принудил ее к близости.

— Так и должно быть! — сказал он. — Если мы поженимся, это и есть супружеская жизнь, супружеская ответственность и супружеский долг. Когда иностранцы женятся, они должны вписать в брачный контракт и нотариально заверить, сколько раз в неделю будут заниматься любовью. А если это условие не выполняют, то другая сторона может подать в суд, чтобы расстаться с ним или с ней.

От таких слов в груди Лу Сяобин немедленно поднялся протест. Как он может измерять чувство вульгарным стандартом «сколько раз в неделю», подумала она. Она вспомнила, как в детстве наблюдала за дедушкой и бабушкой, сидевшими на балконе и беседовавшими с чашками зеленого чая в руках; или один из них дремал, а другой негромко читал вслух какое-нибудь изящное эссе. Лу Сяобин любовалась безмятежными сценами их совместной жизни. Пронизавшая их духовная красота, красота любви долгое время вдохновляла Лу Сяобин. Когда бабушка умерла после долгой болезни, не прошло и трех дней, как дедушка ушел вслед за ней, и это довольно сильно потрясло Лу Сяобин. Сравнивая увиденное со своими нынешними обстоятельствами, она чувствовала, что ей кое-чего недостает. Она снова и снова размышляла над этим и пришла к выводу, что Ван Чэнь слишком потворствует своим физиологическим желаниям, а заодно и ее тянет за собой, опуская до животного уровня. Эстетика исчезла, осталось только стремление к удовольствию. А как только все свелось к его удовлетворению, исчезла даже самая элементарная форма красоты.

В этот момент Ван Чэнь заявил:

— Если я не буду заниматься с тобой любовью, ты останешься со мной? Вот и наоборот то же самое. Есть любовь — ею занимаешься, а как занялся — так еще больше полюбил. Если переложить на философию, то это как раз таки взаимодействие формы и содержания.

Ван Чэнь был очень доволен, что смог применить в этой ситуации ту капельку поверхностного знания, которое получил, посещая открытые лекции в университете. Как будто точильный камень к острию ножа приложил. Увидев, что Лу Сяобин онемела и слова вымолвить не может, он великодушно обнял ее и сказал с видом величия, снисходительного к ошибкам менее просвещенных:

— Ну все, перестань всякую чепуху придумывать.

Лу Сяобин строптиво извивалась в его объятиях, стремясь продолжить разговор.

— Если со мной вдруг случится паралич или… в общем, если я больше не смогу жить половой жизнью, то ты, получается, больше не захочешь быть со мной?

— Как можно! — воскликнул Ван Чэнь. — Ведь между нами есть и любовь.

Он сказал это так небрежно, так, походя, что вызвал еще большее отторжение в повергнутой в хаос душе Лу Сяобин, которая с боем вырвалась из его объятий и заявила:

— Довольно, я тебе совсем не верю.

Ван Чэнь призадумался.

— И то верно: у всех есть физиологические потребности, кто же сможет любить по-настоящему платонически?

От этих слов Лу Сяобин стало дурно, как будто ее и правда разбил паралич, а Ван Чэнь уже бросил ее и ушел. Ее лицо стремительно темнело.

Ван Чэнь не обратил внимания на ее реакцию, напротив, он еще раз тяжело вздохнул:

— Но скажи тогда, с чего так много молодых женщин хотели быть с Пикассо в его восемьдесят лет?

Ван Чэнь не знал, какие картины писал Пикассо, а захлебывающийся от восторга рассказ о радостях брака восьмидесятилетнего Пикассо с прекрасной молодой женщиной выдал, вычитав о нем в популярном журнале. Обдумывая это, он пришел к заключению, что здоровье у иностранцев отменное: уж и зубы все выпали, а половая мощь еще хоть куда. И тут же пошутил:

— Посмотри на нас, нормально развитые, не мутанты, с классными телами, вкусно питаемся, так зачем нам морочиться об этом? Этот вид спорта укрепляет мышцы и кости, активизирует кровообращение и разгоняет кровь, его нужно сделать первым в списке дисциплин национальной оздоровительной программы!

Лу Сяобин выплеснула на Ван Чэня все свои тайные любовные чаяния, порывы и эстетические фантазии о сексе. Однако, как ей казалось, все, что было нужно Ван Чэню, ограничивалось изматывающей, требующей схождения семи потов разрядкой. В самых глубинах ее души родилось крошечное разочарование. Она впервые испытала такого рода чувство по отношению к Ван Чэню, это несколько испугало ее.

Испытывая эмоциональные затруднения, Лу Сяобин, если только сама не желала их преодолеть, становилась пассивной и инертной как в своем отношении к происходящему, так и в выражении этого отношения. Совсем как гимнастика между уроками, не делать которую было нельзя, но можно было делать спустя рукава: раз-два-три-четыре, два-два-три-четыре, досчитали до восемь-два-три-четыре, кое-как помахала руками, побрыкала ногами — и отделалась.

Но и Ван Чэнь вовсе не был дураком, как же он мог не видеть ее равнодушия? На самом деле он просто не мог его понять. Ему казалось, что ее испортило дурное искусство, и это чрезмерно сложно для понимания нормальному человеку. Будь все хоть сто тысяч раз хорошо, но ежели в койке капризы начнутся, то и вся жизнь следом к черту пойдет.


Поезд запаздывал, в Бочэн они прибыли после восьми вечера. Вся семья Ван Чэня пришла их встречать. Целый день шел снег, да так до сих пор и не перестал, сугробов навалило уже по щиколотку. Вокзал располагался на западной окраине Бочэна, рядом с шахтой, а дом Лу Сяобин был на востоке. Ван Чэнь беспокоился, что она поедет одна, и настоял на том, чтобы проводить ее. Однако его мать совсем не хотела расставаться с сыном сразу после встречи, а потому предложила:

— И ты не провожай, пусть едет к нам домой переночевать.

По ее указанию Ван Чэню постелили в гостиной, а Лу Сяобин отправилась спать в его комнату. Ван Чэнь словно в шутку сказал матери:

— Да ладно, всего-то одна ночь, как-нибудь и у меня приноровимся.

Мать Ван Чэня поняла, что они в Пекине точно были вместе, склонилась поближе к его уху и сказала:

— Ты смотри у меня, осторожней, а вдруг у вас вразлад пойдет и она станет тебя этим делом шантажировать?

— Да мы же по взаимному согласию, — сказал Ван Чэнь, — неужели дойдет до такого?

— Ай! — воскликнула мать. — Дурень, ты в моих словах не сомневайся: она сперва в слезы, потом скандалить, а потом вешаться начнет, что тогда делать будешь? Все-таки держи дистанцию, если вдруг и правда случится что — сможешь отвязаться и легко отделаться. Разве мало было таких случаев на шахте?

Ночью у Лу Сяобин прихватило живот, и она постоянно бегала в туалет. Услышав шум, мать Ван Чэня набросила одежду и вышла дать ей лекарство, проследила, чтобы та выпила, после чего дала пару наставлений и вернулась к себе. Спальни находились одна напротив другой. Мать Ван Чэня приоткрыла свою дверь совсем немного и бочком зашла в образовавшуюся щель. Лу Сяобин в тот момент как раз шла за ней, глянула мельком и ощутила, что что-то не так. Улегшись и тщательно обдумав увиденное, она поняла, что двуспальная кровать в комнате родителей каким-то образом превратилась в две односпальные.

На следующий день дверь в спальню пожилых супругов была открыта нараспашку, но кровать снова превратилась в двуспальную. Пользуясь тем, что родители Ван Чэня отправились за продуктами, Лу Сяобин, снедаемая любопытством, зашла внутрь. Приподняв покрывало, она увидела, что двуспальная кровать на самом деле составлена из двух одноместных. Койки были поставлены на колесики, что облегчало их перемещение. Лу Сяобин подняла покрывало повыше и увидела два разных комплекта постельных принадлежностей.

Лу Сяобин застлала покрывало и притащила Ван Чэня.

— У вас в семье есть секрет, которого ты, наверное, и не знаешь, — сообщила она.

— Какой такой секрет? — спросил Ван Чэнь, оглядываясь.

Лу Сяобин приподняла покрывало, словно поднимала завесу тайны, и замерла в ожидании его реакции. Ван Чэнь поморгал под порывом воздуха, который нагнало поднятое покрывало, но ничуть не изменился в лице и недовольно спросил:

— И это все?

Лу Сяобин посмотрела на кровать, потом на Ван Чэня, и растерялась: неужели поведение родителей не кажется ему странным? Уж лучше открыто спать раздельно, зачем понадобилось в прятки играть? Она не могла не спросить, почему так происходит.

— Да как хотят, так и спят, — ответил Ван Чэнь. — Что ты волнуешься на пустом месте?

Закинув кровать покрывалом, он утащил девушку из комнаты. В дверях Лу Сяобин вновь оглянулась.


Такси остановилось на противоположной стороне дороги у Двора культуры. В старомодных решетчатых воротах была открыта лишь калитка, чтобы мог пройти человек; с одной стороны глинобитной стены висела деревянная вывеска, где черными буквами на белом фоне сплошь было перечислено: Ассоциация работников литературы и искусства Бочэна, попечители литературных школ Бочэна, центр массовой культуры Бочэна, песенно-танцевальный ансамбль Бочэна, труппа пекинской оперы Бочэна, труппа современной драмы Бочэна… Мокшая под дождем неведомо сколько лет, белая подложка доски растрескалась, обнажив деревянное нутро. Доска тоже пострадала от непогоды, утратила изначальный древесный цвет и превратилась в черную труху, сливаясь с черной надписью, так что в буквах появлялись лишние черточки. За те несколько минут, что Ван Чэнь и Лу Сяобин выходили из такси и выгружали багаж, друг за другом подъехали «Блюберд» и «БМВ» и подхватили вышедших со двора молоденьких девочек, похожих на актрис. В голове Ван Чэня тут же ожили слухи о Дворе культуры. На самом деле все они сводились к тому, что это место свободной любви, и как не по-современному красивых женщин увозят и привозят обратно самые разные автомобили: военного ведомства с белыми номерными знаками, правительственные — со знаками, полными нулей, машины частных предприятий с черными, частные автомобили классом от «хонды» и выше, на которых разъезжали начальники различных рангов.

В то мгновение, когда его нога ступила за железную калитку, Ван Чэнь неожиданно стал сам не свой от волнения. Раньше они с товарищами с шахты приходили посидеть у цоколя возле этого входа, пообсуждать достоинства увозимых женщин, прищелкивая языками, смотрели на мужчин в этих автомобилях, завидуя им и не в силах смириться. Мысль промелькнула, и Ван Чэнь тут же одернул себя, он ведь уже пекинец. Он замедлил шаг, растянув уголки глаз, оглядел двор, внутренне, однако же, волнуясь и желая рассмотреть все как следует. Он вспомнил также, что и любопытство, и мечты об этом месте начались у него в свое время именно с Лу Сяобин. Высокая нравственность, возвышавшая ее над всеми, как журавля над курами, порождала смертельную ревность у одноклассниц.

Но, по сути, мог ли этот двор чем-либо отличаться от других? Наоборот, он был старый и полуразрушенный, с домов во многих местах осыпалась штукатурка, в одноэтажном здании для репетиций прогнила крыша и отсутствовала половина боковых ворот; вокруг стояла тишина, словно это место уже испустило последний вздох. Несколько женщин средних лет, некогда красивых, а ныне раздавшихся в талии, прошли мимо, шлепая полунадетыми матерчатыми туфлями, с картофелем, капустой и свиной кожей в руках. Обшарпанный вид двора, который словно начали разрушать для возведения нового, но новый строить так и не стали, делал его похожим на увядшую обольстительницу. Ван Чэня захлестнула волна грусти, а следом другая волна — удовольствия, словно от вымещенной злобы.

Лу Сяобин открыла дверь своими ключами. Ее мать как раз работала над рукописью и крайне удивилась внезапному появлению дочери, да еще и в компании мужчины. Она совершенно не ожидала ее возвращения. Однако женщина быстро справилась со своим изумлением, выдавив на лицо неестественное радушие. Лу Сяобин также поприветствовала мать с принужденной улыбкой.

Мать Лу Сяобин разговаривала интеллигентно, но словно чувствовала себя неважно, потому как голос был совсем слабым и тихим. Она пригласила Ван Чэня остаться на ужин. Материнские чувства не позволили ей удержаться от расспросов за столом. Лу Сяобин увлеклась едой и, не поднимая головы от тарелки, только слушала беседу Ван Чэня и матери, избегая ее взгляда, лишь иногда парой слов помогая ему ответить, но не обращаясь при этом к самой матери. Если бы за столом перестал звучать голос Ван Чэня, вышла бы настоящая сцена из немого фильма.

Напряженность между матерью и дочерью сохранялась уже давно. Когда они жили вместе, то держались каждая сама по себе, атмосфера в доме царила холодная. С появлением третьего они обе умышленно скрывали это. Скрывали с трудом и не очень успешно, время от времени то тут, то там выглядывали торчащие уши их секрета, вслед за чем они пытались замаскировать тайну получше. От этого мысли становились еще более странными и гротескными, а слова и действия — гротескными и странными вслед за мыслями.

В глазах Ван Чэня, впрочем, это было всего лишь проявлением вежливости друг к другу. Он решил, что отношения в семьях интеллигентов именно такие, что даже когда передаешь за столом приборы, нужно сказать «спасибо». Семья Лу Сяобин подтвердила верность его представлений об интеллигентной семье. Возле стен на полу были сложены книги, не поместившиеся в книжный шкаф, старомодная мебель поблекла и была заново покрыта лаком в облупившихся местах, слои разной глубины выглядели как заплатки; техника была старой, люминесцентная лампа светила тускло-претускло, однако не могла скрыть глянца его кожаной куртки от Мишеля Рене[68]. А в глянце этом, словно в зеркале, отражалась честная бедность и даже нищета этого дома.

В доме Лу Сяобин Ван Чэню было невыносимо тяжко, как если бы его связали по рукам и ногам. После двух визитов он больше не приходил. Жадные взгляды, которые он некогда бросал на Двор культуры, все те невысказанные притязания и стремление к лучшей жизни бесследно исчезли после того, как он там побывал. Прежнее чувство, что он выгадал, заполучив Лу Сяобин, сейчас, напротив, превратилось в ощущение, что это она на нем поживилась.

8

Лу Сяобин постепенно поняла, в чем проблема между родителями Ван Чэня. Что бы ни говорила мать, отец, была тому причина или нет, говорил противоположное, как будто вся радость его жизни состояла в том, чтобы противостоять матери Ван Чэня, будто он и рот-то завел специально для того, чтобы унижать и саркастически поддевать ее, даже если он в открытую нес чепуху, даже если делал ей назло в ущерб себе. Например, когда температура была минус двадцать и термометр показывал это со всей очевидностью, мать Ван Чэня вздыхала: «Ох и холодно же!», а отец наперекор заявлял: «Ой, да чушь собачья, холодно». И чтобы доказать, насколько собачья эта чушь, нарочно шел выносить мусор без шерстяных подштанников, в результате промерзал так, что кончик носа становился ярко-алым. Тем не менее он прохаживался перед матерью Ван Чэня, твердя, что у нее с головой совсем беда, холод от жары не отличает, и не только с головой беда, но и со всем остальным телом тоже. Отец вел себя так независимо ни от каких обстоятельств. Однажды они всей семьей отправились по магазинам, мать Ван Чэня присмотрела ватник в традиционном стиле, серо-стальной с золотистым круглым узором. Когда она его примерила, все сошлись во мнении, что красиво, и только ее муж, стоявший в сторонке, тяжко-тяжко вздохнул и махнул рукой со словами:

— Это же молодежь носит, а тебе куда, на годы свои не смотришь.

Он вздыхал, качая головой, очевидно вкладывая в свои слова насмешку, однако специально напустил на себя сочувствующий вид, словно всеми силами старался удержать ее от неправильного, неправильней просто некуда, решения, и выглядело действительно так, будто он желает матери Ван Чэня добра. Но сказал он это при продавщице, чтобы специально осрамить мать Ван Чэня перед людьми.

Вернувшись с прогулки, Лу Сяобин вошла в комнату вслед за Ван Чэнем. Закрыв дверь, она начала высказывать свое возмущение.

— Почему твой папа обращается с твоей мамой, как враг? — спросила она.

— Да они всю жизнь так разговаривают, — ответил Ван Чэнь.

Лу Сяобин вообразить не могла, что супруги могут дойти до подобного, и страшно испугалась. Подперев рукой подбородок, она с досадой глядела на лужу, которая собралась на полу в центре комнаты.

— Как же они живут супружеской жизнью? — несколько взволнованно спросила она спустя какое-то время.

Ван Чэнь, привалившись к изголовью кровати, возился с MP3-плеером, а потому не придал вопросу значения и с отсутствующим видом отмахнулся:

— Да живут как жили.

— Не понимаю, — вздохнула Лу Сяобин. — Правда не понимаю.

— Что тут непонятного, они же муж и жена.

Ван Чэнь никогда не думал об этом, да и не интересовался. Он сел и позвал Лу Сяобин вместе посмотреть телевизор.

Лу Сяобин не шевельнулась. Безразличие Ван Чэня к браку собственных родителей несколько сердило ее.

— Почему они не разводятся? — спросила она. Ее слова звучали так, словно она одобряла такую идею.

Ван Чэнь, собиравшийся открыть дверь, отдернул руку и постучал Лу Сяобин по голове со словами:

— Есть кто дома?

Лу Сяобин схватила его руку и сказала с серьезным видом:

— Этот брак кажется тебе бессмысленным? Никто никого не любит, какой смысл так упрямо оставаться вместе?

Ван Чэнь, однако же, вовсе так не считал. Куча семей на шахте именно так и живет. Если в какой-то семье мужик не может с бабой в кровати справиться — вот тогда это бессмысленно.

— Неужели ты не видишь, что между ними конфликт? — нахмурившись, спросила Лу Сяобин.

— Коли в кровать ложатся, какой такой конфликт может быть? — неодобрительно ответил Ван Чэнь. Его внезапно осенило: — Будь у них конфликт, разве ж насношали бы они нас с братом и сестрой?

Такие высказывания были очень неуважительными, но казались ему прекрасным аргументом.

Все это крайне омрачило настроение Лу Сяобин. В ней вдруг зародилась мысль о том, как она сама будет жить в браке с Ван Чэнем. В это время его мать велела им сходить в лавочку возле двора и купить соевого соуса.

По дороге назад им навстречу попалась девушка в оранжевом пальто, из-под которого виднелась черная зимняя юбка. Надо сказать, такие цвета сочетались довольно гармонично. Вот только пальто было бесконечно длинным, закрывало голени, а зимняя юбка была длиной до лодыжек, да к тому же расклешенная в форме рыбьего хвоста, подол юбки волочился вслед за пурпурными кожаными сапожками с металлической застежкой-молнией. Выглядело так, словно девушка тащит гору выдранных бараньих кишок, а еще на колыхающуюся медузу. Волосы были завиты большими волнами, но, будучи густыми и жесткими, не изящно ниспадали на плечи, а торчали во все стороны, придавая ей рассерженный вид. Девушка оказалась знакомой Ван Чэня и поздоровалась с ним. Когда она открыла рот, они услышали вульгарный, тяжелый бочэнский говор, под тяжестью которого даже брюки могли позорно свалиться вниз, и никакой ремень не удержит. Ван Чэнь ответил ей, его выговор, однако, значительно отличался от девушкиного. Он мог бы увеличить дистанцию между ними еще больше, его пекинское произношение уже совпадало с местным процентов на восемьдесят. Он подсознательно решил пройти по краю: с одной стороны, показал их общность, а с другой — обозначил расстояние. Впрочем, между ними вовсе не было конфликта, напротив, они общались вполне миролюбиво. Девушка испытывала почти слепое благоговение перед ним, и от этого впечатление, что Ван Чэнь, несмотря на то что стал пекинцем, проявлял по отношению к ним земляческое внимание, только усиливалось. Девушка прибавила радушия и растянула губы в усмешке, демонстрируя два ряда ослепительно белых виниров, таких белых, что аж страшно. В тот момент, когда она поворачивалась к Лу Сяобин, эта преувеличенная сердечность, естественно, ослабевала. Однако такого ничем не мотивированного энтузиазма было более чем достаточно. Лу Сяобин сдержанно поджала губы и кивнула: «Здравствуй». Всего одно слово, но как оно отличалось от того, что говорил Ван Чэнь! Непринужденно, но при этом аккуратно, цельно и естественно, а не распущенно или вычурно. Было едва заметно, как глаза девушки замерцали, и в них появилось кое-что, что она очень старалась скрыть. Неброская одежда Лу Сяобин, ее теплая улыбка и мягкий, но вместе с тем обладающий какой-то силой взгляд оказал непонятное давление на привычную самоуверенность девушки. Она хотела бросить вызов, но сама же невольно пыталась от него уклониться, ее интонация, взгляд и движения неизбежно приобрели гиперболический размах, а ее агрессивный напор сам собой постепенно сошел на нет. Вот так тихо, с непонятной улыбкой говорила, не стремясь произвести впечатление, Лу Сяобин. Девушка провела ладонью по волосам, словно хотела смахнуть что-то, что давило ей на макушку, внезапно прервала разговор и попрощалась с ними. Ее удаляющаяся спина всем видом показывала, что она только что сбросила какое-то бремя.

Глянув вслед девушке еще раз, Ван Чэнь будто что-то про себя обдумывал, затем с силой прижал к себе Лу Сяобин и с преувеличенной похвалой в голосе провозгласил:

— А все ж моя женушка лучше всех!

Эти слова не слишком обрадовали Лу Сяобин, но она все-таки засмеялась, положила на Ван Чэня локти и ответила:

— Не женушкай, давай без пошлостей, а?

Когда они почти дошли до входа в здание, с боковой дорожки вдруг подбежал и втиснулся между ними какой-то парень. Он зарядил в грудь Ван Чэня кулаком и громко заорал:

— Твою же мать, чувак, ты вернулся!

Лу Сяобин страшно испугалась, решив, что человек решил подраться с ним. Только она хотела выступить вперед, чтобы защитить его, как Ван Чэнь тоже заорал:

— Лю Сань?!

Лу Сяобин, обняв бутылку из-под соуса, стоя в сторонке, смотрела, как эти двое радуются. Лю Сань скользнул по ней взглядом, кончики его бровей цинично приподнялись.

— Твоя? — спросил он.

Спросил как будто между делом, как о пустяке. Голос Ван Чэня стал немного неестественным.

— Да, моя девушка.

Наверное, он прекрасно знал, какую реакцию это вызовет у Лю Саня. Тот смерил его взглядом, нарочно отступил на шаг, вдохнул так, словно у него болят зубы, и сказал:

— Да ты, твою мать, пекинцем заделался!

Слышать такое было не слишком приятно. Ван Чэнь шагнул вперед, протянул руку и сдавил локтем шею Лю Саня, а второй рукой сгреб живот Лю Саня и детским, притворно-сердитым голосом прохныкал:

— Твою мать!

Теперь Лю Сань пришел в хорошее настроение и, показав большим пальцем на Лу Сяобин, еще раз с нажимом уточнил:

— Жена твоя, да?

Ван Чэнь мог только ответить:

— Да, жена.

Лу Сяобин была и смущена, и рассержена, она словно угодила в лапы торговца живым товаром, сердито развернулась и ушла.

Лю Сань презрительно скривил рот.

— В Пекине поди нашел, с характером. — И тут же доспросил: — А Су Цзе ты видел? Она вернулась. — И, не дожидаясь ответа, как и раньше, вздохнул: — Еще краше, чем была, вся такая иностранная, сразу видно, мать ее, шанхайского человека, да еще и на шанхайском диалекте с нами поздоровалась.

Лю Сань хотел выучить пару фраз, но обнаружил, что не знает, как подступиться к звукам, ему никак не давалась эта мелодика с мягкими тонами и интонациями, напротив, ему будто глотку залепило сахарной ватой. Он хохотнул и глянул на Ван Чэня с явным намеком:

— В этот раз, однако, тебе придется потрудиться.

Они перебросились еще парой фраз, поручкались и считай что попрощались. Образ Су Цзе промелькнул в мыслях Ван Чэня, но он не успел толком обдумать его и побежал догонять Лу Сяобин, а настигнув, схватил за плечо. Внутренне негодуя, она дернулась, стряхнув его руку, вытянула шею, как строптивый гусь, и пошагала дальше, не глядя на него.

Ван Чэнь тоже вскипел от возмущения. Лу Сяобин сделала из него совершенное посмешище, вот так запросто развернувшись и уйдя. Он с силой вцепился в нее, остановил и спросил, подавляя ярость:

— Чего это ты так разбежалась?

Лу Сяобин отбросила его руку и решительно остановилась.

— Сколько вульгарной грязи ты только что наговорил! Мне со стороны и то было за тебя стыдно!

— Это мой братан, мы с детства вместе выросли! — ответил Ван Чэнь, и голос его поневоле стал выше.

Подумав о том, как ему в Пекине целыми днями приходилось прикидываться дурачком, он закипел гневом.

Лу Сяобин, раздраженная, отвернулась от Ван Чэня, не желая больше смотреть ему в глаза. Толстые высокие трубы вдалеке фыркали черным дымом. Стоило подуть северному ветру, черный дым простирался в их сторону, оказавшись еще и непереносимо вонючим. Прежде прекрасный вид, открывавшийся перед ними, оказался полностью замазан густыми черными пятнами. Душу Лу Сяобин будто так же залило грязью, и это было невыносимо.

Она стояла в растерянности, как вкопанная, с мрачным лицом.

Скажи Ван Чэнь сейчас что-нибудь ласковое и утешающее, инцидент был бы исчерпан. Да вот только у него самого на сердце кошки скребли. Неизвестно почему он подумал о ее нищей семье и про себя презрительно усмехнулся: «Лу Сяобин, а тебе разве есть чем гордиться?» Однако он все-таки наступил себе на горло и предпринял еще одну попытку: протянул руки, пытаясь обнять ее за плечи, но Лу Сяобин снова оттолкнула их.

На миг Ван Чэнь словно окаменел, меж бровей собралась свирепая складка. Он со звериной злобой уставился на нее, одновременно боковым зрением окинув окрестности, сгреб всей пятерней запястье девушки, подтащил ее прямо к самому носу и, скрежеща зубами, сказал:

— Я тебе достоинство сохранил, давай-ка не гляди тут свысока.

Искаженное лицо и тон испугали Лу Сяобин. При виде его гримасы сердце ее задрожало от незаслуженной обиды. Ван Чэнь сжал ее запястье, словно плоскогубцы. Возможно из-за того, что он передавил кровеносные сосуды, рука распухла и покраснела. От Лу Сяобин с ее характером можно было добиться большего пряником, нежели кнутом. Чем свирепее становился Ван Чэнь, тем сильнее был ее протест, тем больше она не желала сдаваться, а потому свободной рукой изо всех сил принялась разжимать хватку Ван Чэня. От боли из глаз ее хлынули слезы, но ни звука не прорвалось сквозь стиснутые зубы.

«Бряк!» Сосуд для соуса выскользнул из объятий Лу Сяобин на землю и разлетелся на мелкие осколки, а соевый соус растекся под ногами, как лужа черной крови. Испуганные, они посмотрели вниз и медленно отпустили руки друг друга.

Лу Сяобин развернулась и ушла, ушла быстро. Она направлялась не в сторону дома Ван Чэня, а к выходу со двора. Не счищенные с дороги остатки снежных хлопьев превратились в дорожки наледи, скользкие и ранящие ноги. Она поскользнулась, качнулась назад и чуть было не упала. Удержав равновесие, тыльной стороной рук с ожесточением вытерла слезы.

В этот раз Ван Чэнь не пошел за ней. Он не сводил взгляда с постепенно уменьшающегося силуэта Лу